Михайловский Александр Борисович

Маркова Юлия Викторовна

Чаша гнева

Александр Михайловский, Юлия Маркова Год 1918, Чаша гнева

Часть 61

Семьсот восемьдесят второй день в мире Содома. Полдень. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Силы.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

Окончательного наполнения энергией каналов в восемнадцатый год мы ждали шесть дней. Не мгновенно (как хотелось бы, потому что слова Димы-Колдуна о возможности попасть в мир Великой Отечественной Войны к шапочному разбору напрягали), но и не так долго, чтобы от нетерпения сгрызть ногти на руках до локтей. Единственное, что нам оставалось, это следить за Фракийско-Константинопольской операцией русско-болгарских сил, развивающейся с неумолимостью снежной лавины. К исходу одиннадцатого ноября вторая армия генерала Горбатовского с ожесточенными боями взяла Кыркларели, отбросив противника в сторону города Бабаэски. Одновременно с этим первая и вторая болгарские армии под объединенным командованием генерала Радко-Дмитриева форсировали Марицу и, преодолевая отчаянное сопротивление противника, овладели населенным пунктом Узункенпрю, обозначив вторую сторону малых клещей, а девятая армия генерала Лечицкого, продвинувшись до ближних подступов к Эдирне, огнем тяжелых осадных орудий принялась разносить город в щебень. При этом пятая армия генерала Плеве, испытывавшая наименьшее сопротивление, пехотой продвинулась до Текирдага, а конный корпус генерала Келлера выдвинулся еще дальше и перерезал железную дорогу Эдирне-Константинополь в районе города Чёркезкей. А вот это уже односторонние большие клещи... Вот так: Артанский князь взирает на все, засунув руки в карманы, а его протеже воюют так, что любо-дорого смотреть. Еще неделя - и все тут будет кончено.

И вот наступил тот день, когда Дима-Колдун сообщил, что мир восемнадцатого года созрел для прощупывания. Открыв первое просмотровое окно в Петроград того мира, мы увидели зимний пейзаж: присыпанные снегом крыши домов, заваленные сугробами замусоренные улицы, тлеющие на перекрестках костры, вокруг которых, притопывая, греются вооруженные неряшливые люди, частью в штатском, частью в солдатском и матросском обмундировании. От обыкновенных бандитов их отличают только красные повязки на рукавах или такие же банты, приколотые в петлицах. Ну чисто сцена из старого советского телефильма «Рожденная революцией». Для полного антуража не хватает только гопников, пристающих к хорошо одетой дамочке, или каких-нибудь бандюков, вламывающихся в богатый особняк с целью его экспроприации. Самодельные «милиционеры» с винтовками в таком случае и ухом не ведут, ведь у главаря банды всегда есть какой-нибудь самодельный мандат, да и силы обычно неравны.

- Зима - это интересно, - сказал я. - Вряд ли это декабрь, ибо нам была обещана первая половина года. Скорее всего, январь, февраль или март.

- Март тоже вряд ли, Сергей Сергеевич, - напуская на себя солидность, баском произнес Профессор. - Я читал, что весна в восемнадцатом году была ранняя, а тут - никаких признаков капели или подтаивания сугробов.

- Молодец, Профессор, - похвалил я, - пять за наблюдательность. Но диапазон январь-февраль - это слишком неточно, чтобы планировать хоть какую-то деятельность. Нужна конкретная дата.

- Нужно брать языка, - безапелляционно заявила Кобра. - Иначе никак. И не босяка, а какого-нибудь прилично одетого господина, хорошо ориентирующегося в том, какая сейчас дата по юлианскому, а какая по григорианскому календарю. Не исключено, что момент такой, что нам придется немедленно хватать ноги в руки и гнаться за убегающим временем, а мы тут стоим и разговоры разговариваем.

- И что потом? - спросила Птица. - Мы вернем этого человека в творящийся в его мире революционный хаос? По сравнению с тем, что мы видим, даже наши бандитские «девяностые» кажутся благоуханными райскими кущами. По крайней мере, уголовный розыск тогда никто не отменял, и беспредел удерживался хоть в каких-то рамках.

- Беспредел продлился гораздо дольше «девяностых», - сказал я, - да и в семнадцатом году сыскную полицию отменили отнюдь не большевики, а Временное правительство. И оно же вместе с политическими заключенными выпустило из мест заключения всех уголовников. Присев на Россию, аки голуби на памятник Петру Великому, эти «люди с хорошими лицами» тут же постарались загадить все, что находится в пределах их досягаемости. Всей своей сущностью Защитника Земли Русской я ощущаю исходящий от того мира смертный ужас и торжество самого необузданного и гнусного насилия. Прежде я желал избежать этого задания, но теперь вижу, что с моей стороны это была слабость духа. Моя задача - загнать всю эту хтонь обратно в Ад, чтобы не было ее больше среди людей. И еще я понимаю, что в новом мире у меня совершенно не будет времени на сантименты, а потому придется бить наотмашь изо всей силы как по безумным углубителям революции, так по их оппонентам из числа белых генералов, национальных сепаратистов и иностранных интервентов, к какому бы блоку стран они ни принадлежали. Еще я хочу призвать к ответу людей, которые за год до текущих событий схватились за власть, вырвав ее из рук ослабевшего царя, но не смогли принести измученной стране ничего, кроме окончательного разорения и развоплощения. Но эта деятельность пойдет у меня в попутном режиме, поскольку ничего в текущем раскладе эти люди изменить уже не в состоянии. Они свое дело уже сделали. Dixi! Да будет так!

Прогремел небесный гром, своей печатью скрепляя мою программу. Просмотровое окно тем временем продолжало медленно и печально скользить вдоль улицы, заглядывая в каждую темную подворотню. И вдруг боец Матильда крикнула, указывая в темноту провала:

- Смотрите, Сергей Сергеевич! Там женщину грабят!

И точно. В одной из подворотен три типа босяцко-уголовного вида прижали к стене хорошо одетую дамочку (явно из недавней чистой публики) и проводили над ней процесс экспроприации. Пока один направлял на жертву браунинг, другой зажимал ей рот, а третий, расстегнув пальтишко, шарил руками на теле. Ну вот и гопники нарисовались, куда же без них... Кобра, она у нас такая - отреагировала на это безобразие почти мгновенно.

- Погоди, Батя, я сейчас! - выкрикнула она и, выхватив из ножен «Дочь Хаоса», превратила просмотровое окно в полноценный портал, после чего ринулась наводить справедливость в своем стиле.

Как тогда с Ильичом в мире русско-японской войны, я и сказать ничего не успел, а все было уже кончено. Первой, срубленная по локоть, куда-то в сторону улетела рука с браунингом. Второй выпад - и острие махайры на ладонь входит в левый глаз того типа, что зажимал жертве рот. Поворот лезвия - и голова бандита с кровавыми брызгами лопается, будто переспевший арбуз. Третий субъект, оценив размеры и устрашающий вид орудия возмездия, а также быстроту расправы, собрался было уносить ноги, но его настиг рубящий удар от плеча до пояса, разделивший тело на две асимметричных половины. И, наконец, последний взмах «Дочери Хаоса» лишил головы того типа, что, вопя от боли, с ужасом взирал на обрубок своей правой руки. Безвольно оседающее тело и фонтан крови, бьющий из перерубленной шеи... Когда Кобра и «Дочь Хаоса» решают задачу «убить всех за пятнадцать секунд», зрелище получается малоаппетитное и далекое от чистого гуманизма. Покойные ескувиторы Юстиниана дружно кивают в сторонке.

- Класс!!! - восторженно выдохнула боец Матильда. - Вот это я понимаю женская солидарность!

Не убирая меч в ножны, Кобра схватила остолбеневшую жертву ограбления за шиворот и втолкнула ее к нам, шагнув следом. И вот уже портал снова превратился в просмотровое окно, отделяющее нас от того мира, и мы имеем возможность наблюдать, как в злосчастную подворотню заглядывают трое «милиционеров» и видят тот кровавый разгром, что оставила после себя неистовая Темная Звезда. Три разделанных как на бойне трупа и никаких следов того, кто это мог бы сделать. Не привыкли там еще люди к таким зрелищам... поэтому один из этих троих сразу начинает блевать, утирая рот рукавом штатского пальтишка. Впрочем, двое других (возможно, бывшие фронтовики) взирают на все довольно равнодушно. Видели они в похожем виде и своих и чужих, и даже, может быть, в кровавом безумии и классовой ненависти поднимали на штыки собственных офицеров.

Перевожу взгляд на Кобру, в руке которой все еще зажата «Дочь Хаоса», и вижу, что на лезвии нет ни следа крови. Такое впечатление, что чернобронзовая маньячка выпила все до капли, да еще и облизнулась. Последний раз Кобра так неистовствовала во время штурма султанского дворца в Константинополе шестнадцатого века, и вот теперь ее ятаган-махайра выглядит как алкаш, который долго был в завязке, и вдруг, по случаю, пропустил стопарик «беленькой»: настроение великолепное и улыбка до ушей. При этом мой архангел взирает на все со сдержанным одобрением; он бы и сам, наводя справедливость, был бы не прочь учинить нечто подобное, но ему не положено по должности. Законы Порядка в таких случаях довольно строги: сначала должно быть следствие, потом суд и только потом - приведение в исполнение вынесенного приговора. А тут все сразу в одном экономичном флаконе.

- Ну, вот вам, товарищи, и человек, которому можно задавать животрепещущие вопросы, - сказала Кобра, отпустив воротник спасенной жертвы и вкладывая меч в ножны. - Мы ее подобрали, теперь требуется приютить, покормить и обогреть.

При ближайшем рассмотрении под ярким светом второпях спасенная Коброй жертва революционного уличного гоп-стопа показалась мне скорее юной барышней, чем взрослой дамой. Сама худенькая, носик остренький, волос светлый, одета в пальто из хорошего черного сукна, с каракулевым воротником. Очевидно, в комплект входили каракулевая шапка-пирожок и такая же муфта, но в процессе недавнего злоключения они нечаянно потерялись, и возвращаться в ту злосчастную подворотню у меня нет никакого желания. Также у меня нет никакого желания ругать Кобру за это поспешное проявление женской солидарности, благодаря которому выводить этот мир из русла Основного Потока нам теперь придется прямо в Петрограде.

Тем временем несчастная, буквально за шиворот выдернутая из своей действительности и представленная пред светлые очи Господнего Посланца (то есть мои), растерянно оглядывалась по сторонам. Только что она была в грязной, заплеванной и загаженной подворотне, а на улицах вокруг громоздились сугробы с протоптанными через них тропками (ибо дворников в столице бывшей Российской империи отменили вместе с городовыми). И вдруг, бам-тарарам, банальное уличное ограбление, совмещенное с попыткой изнасилования (в такие ситуации барышня еще не попадала, но была о них наслышана) оборачивается появлением из ниоткуда неистовой фурии-мстительницы, вооруженной почему-то старинным мечом. И та первым делом в несколько ударов расправляется с грабителями, а потом вталкивает жертву нападения в кабинет к какому-то важному начальнику. А тут все обставлено красивой и дорогой мебелью, горит яркий свет, тепло и даже жарко, что хочется скинуть пальтишко. А самое главное, хорошо одетые люди, мужчины и женщины, смотрят на нее с неподдельным интересом - мол, кто вы такая, сударыня, и чего от вас ждать?

- Господа... кто вы такие, и где я? - наконец растерянно произнесла несчастная жертва революционного беспредела. - Я... я не пойму, как это я вдруг оказалась здесь, среди вас?

- Вы, милочка, - сказала Кобра, - сейчас находитесь в самом натуральном Тридесятом царстве, а вон тот серьезный донельзя мужчина с мечом на боку - владетель этого места, самовластный князь Великой Артании Сергей Сергеевич Серегин, также носящий титулы Защитника Земли Русской и Божьего Бича. А теперь, будьте добры, назовите нам свою фамилию, имя и отчество, социальное и семейное положение, возраст, а также скажите, какая в вашем мире в данный момент идет дата по Григорианскому календарю...

Несчастная девица несколько раз недоверчиво перевела взгляд с меня на Кобру и обратно, потом ущипнула себя за руку и не без колебаний ответила:

- Меня зовут Людмила Марковна Востринцева, я потомственная дворянка восемнадцати лет от роду, не замужем. Ну, сударыня, я не понимаю вашего последнего вопроса. Я знаю, что такое Григорианский календарь, но что такое дата в моем мире?

- Ну как вы не понимаете, Людмила, - сказала Анастасия, - ваш мир - это тот, в котором вы родились, он один-единственный среди всех сущих миров во всем Мироздании, созданном Всемогущим Творцом. Именно оттуда мы выдернули вас сюда, в Тридесятое царство, чтобы спасти от бандитов и поговорить. Пусть даже этот вопрос кажется вам странным, просто назовите нам число, месяц и год.

- Ну хорошо, господа, - со вздохом произнесла Людмила Востринцева, взмахнув светлыми ресницами, - и в самом деле, какая малость... Сегодня двадцать седьмое декабря тысяча девятьсот семнадцатого года от Рождества Христова по Юлианскому календарю, принятому в бывшей Российской Империи, или девятое января тысяча девятьсот восемнадцатого года по Григорианскому календарю. - Она обвела нас беспокойно-пытливым взглядом. - И вот теперь, когда я вам это сказала, вы вернете меня туда, откуда забрали?

- В ваш мир я бы не вернула даже дикое животное, - угрюмо сказала Кобра. - От него воняет предчувствием смерти, как от бойни. Так что это исключено. Не так ли, Батя?

- Именно так, - подтвердил я. - Несмотря на то, что Людмила Востринцева оказалась у нас случайно, она наша гостья с открытым листом - до тех пор, пока мы не исправим ситуацию в ее родном мире. Dixi! Птица и Анастасия, возьмите эту девицу и приютите ее в своем женском колхозе. Теперь, когда первичный портал уже открыт, ваше дальнейшее присутствие здесь уже не требуется. Дальше мы сами.

- Идемте, Людмила, - сказала Птица. - Не вы первая такая несчастная, попавшая в жернова истории, и не вы последняя. В миру, среди людей, меня зовут Анна Сергеевна Струмилина, и я тут работаю главной защитницей всех малых, сирых и слабых.

- Да, ничего не бойтесь, - подтвердила Анастасия. - Нет человека добрее, чем Анна Сергеевна, и к вам она тоже отнесется со всевозможным участием и вниманием.

Когда Птица и Анастасия вывели беспомощно озирающуюся по сторонам барышню Людмилу, я спросил:

- Итак, товарищи, кто хочет высказаться о сути сложившейся ситуации - как в плане того, что теперь, после неожиданной эскапады Кобры, мы будем вынуждены начинать свою деятельность с Петрограда, так и по поводу общего положения дел?

- Позвольте мне, товарищ Серегин, высказать свое мнение, - произнес Коба. - Оказавшись у вас в Тридесятом царстве, я внимательно изучил этапы развития революции в России как до того, как большевики взяли власть, так и позже. Я выявил ошибки товарища Ленина и товарища Сталина, а также установил те последствия, какие они имели в краткосрочной, среднесрочной и долгосрочной перспективе. Могу сказать, что на девятое января восемнадцатого года по новому стилю товарищ Сталин еще не успел совершить ни одной ошибки, а просчеты товарища Ленина пока не стали необратимыми. Немцы еще не успели признать Украинскую Центральную Раду в качестве государства, месье Троцкий уже петушится вовсю, но еще не успел по-крупному наломать дров, открыть перед немцами фронт, распустить армию и заключить похабнейший Брестский мир... Начинать нужно с товарища Ленина, который сейчас, конечно, признанный лидер революции, но не хозяин даже в ЦК партии, где верховодят Бухарин, Зиновьев, Каменев, Троцкий, Свердлов и другие подобные кадры. Местный товарищ Сталин со своими сторонниками сейчас находятся в меньшинстве, а потому они вынужденно ушли в глухую оборону. Сейчас в партии сильны не те, кто думает о неизбежном построении социализма, а те, кто намерены разрушить до основания остатки старого мира, а потом еще и попрыгать на костях и руинах.

- Товагищ Коба совершенно прав, - заявил Ильич, вложив большие пальцы руки за проймы жилета. - Вставить сейчас мозги местному товарищу Ленину на место - задача архинужная и архиваж-ная и ее я возьму на себя. Чай мы с Володей не чужие люди. А вопрос с неправильным большинством в ЦК партии товарищ Серегин сможет решить своими любимыми методами, с корнем отрывая от бренных тел дурные головы.

- Ну что же, - сказал я, - если для пользы дела потребуется отрывать дурные головы, будем их отрывать дурные головы. Если надо будет вразумить товарища Ленина, будем вразумлять товарища Ленина. Если понадобится вправить мозги Вильгельму Второму, чтобы он оставил Советскую Россию в покое, то мы справимся и с этой задачей. Воевать с местной Германской империей вместо русской армии я не собираюсь, но несколько локальных акций устрашения мне вполне по силам. Но сейчас, чтобы развязать себе руки, важнее всего выбить этот мир из Основного Потока. Я думаю, что встречи двух товарищей Лениных будет для этого совершенно недостаточно. У кого есть по этому поводу соображения?

- Проще всего сейчас было бы грохнуть товарища Троцкого, - с солдатской прямотой заявила Кобра, - но эта гнусь сейчас в Бресте, так что туда лучше являться всей мощью, а не только одним штурмоносцем или, скажем, «Каракуртом»...

«В Бресте расположен штаб германского Восточного фронта, - сообщила мне энергооболочка, -под эгидой которого и проводятся переговоры делегаций Советской России и стран Четверного Союза. Курирует это мероприятие начальник штаба главнокомандующего Восточным фронтом принца Леопольда Баварского генерал Максимиллиан Гофман, большой специалист по России и русским, а также ярый русофоб».

- Погоди, Кобра, - сказал я, - ты сейчас выдала просто гениальную мысль. У нас сейчас, помимо штурмоносца, боеготовы три «Святогора», один «Каракурт» и четыре эскадрона «Шершней». Этого вполне хватит, чтобы явиться в Брест и положить там всех мордами в грязь. Но начинать все же лучше со встречи с местным товарищем Лениным. Если это выбьет мир восемнадцатого года из Основного Потока, то хорошо, а если нет, то после операции в Бресте уже ничего не будет прежним. И никого и ничего мне при этом не будет жалко, кроме русского народа.

9 января 1918 года (27 декабря 1917 года). Поздний вечер. Петроград, Смольный, кабинет В.И. Ленина.

Товарищ Ленин в тишине своего кабинета работал над документами. Караулу у двери был отдан приказ никого не впускать, пусть даже это будет товарищ Свердлов или товарищ Коба^1. В самом кабинете стоял полумрак, горела лишь настольная лампа под абажуром, освещая бумаги на письменном столе, а тишину нарушал только скрип пера. В настоящий момент товарищ Ленин вел тяжелую и изнурительную борьбу с товарищами по собственной партии, которых обуяло какое-то шапкозаки-дательское безумие. Некоторые из них были готовы вести «революционную» войну против стран Четверного Союза, даже если ее ценой станет ликвидация только что установившейся советской власти.

Сам Ленин был уверен, что в измученной затяжной войной и истощенной идеальной блокадой Германии вот-вот вспыхнет революция, надо только немного подождать и, поступившись малым, сохранить главное. Всеобщий мир «без аннексий и контрибуций», обещанный народу соответствующим декретом, уже приказал долго жить, ибо на него не согласились державы Антанты. Теперь речь шла о сепаратном мире, который надо было заключить как можно скорее, ибо огромная и неуправляемая старая армия находилась на последнем издыхании, разбегаясь с фронта толпами дезертиров. К тому же немаловажную роль играл тот фактор, что солдат требовалось распустить по домам еще до начала весенних полевых работ. Черный передел земли в деревне шел полным ходом, и мужики в шинелях, сидящие в окопах, опасались, что вернутся по домам только к тому моменту, когда все самое интересное уже закончится.

«Мир, мир, мир, - писал Ленин, - Советской России нужен немедленный мир, пусть даже ценой тяжелых и унизительных уступок».

И вдруг в его кабинете вдруг повело миррой и ладаном, как будто поп навонял тут своим кадилом, а потом удивительно знакомый голос произнес:

- Ну что, Володя, тяжела оказалась шапка Мономаха?

Ленин поднял глаза и увидел... себя самого, склонившегося над столом в знакомой позе с большими пальцами, заложенными за проймы жилета. Только этот второй Ленин был весь какой-то свежий, гладкий, румяный и, можно даже сказать, хрустящий новизной. Обычный человек, увидав подобное явление, начинает креститься, поминать нечистую силу, бормотать молитвы, плеваться в свое отражение и орать: «Чур меня!». Но хозяин этого кабинета не верил ни в Бога, ни в черта, ни в прочую нечистую силу, а потому просто не знал, что делать в подобной ситуации. Случись такое го-дом-полутора позже, когда здоровье вождя мирового пролетариата уже было сильно ослаблено - и к нему по экстренному вызову мог бы прибыть гражданин Кондрат с оркестром и траурным катафалком. Но обошлось, только неприятно екнуло в грудях. Будучи по натуре отчаянным трусом, избегающим всяких острых ситуаций, в подобные моменты Володя Ульянов чувствовал себя крайне неуверенно.

- Товарищ, вы кто? - только и смог спросить он у странного видения.

- Я - это ты, - ответил его визави, - но только из другого мира, отстающего от твоего чуть больше, чем на три года. Джордано Бруно ведь не просто так рассуждал о множественности миров, за что католическая церковь и спалила его на костре. Есть твой мир, мой мир, и множество других, лежащих в колее Основного Потока, выше и ниже их по течению времени, а также боковые миры, возникшие под влиянием стороннего вмешательства. Миры в Основном Потоке повторяют друг друга в мельчайших подробностях, так что при перемещении между ними может возникнуть иллюзия путешествия во времени. Но на самом деле это не так. Если любой из таких миров получит пинок в бок, то он вылетит из колеи и начнет двигаться в будущее по целине, прокладывая за собой путь последующим мирам.

- Допустим, - успокаиваясь, произнес местный Ленин. - Принято считать, что Джордано Бруно сожгли за то, что он выдвинул идею о существовании жизни на других планетах, но вполне может быть и так. Но ты-то как смог прийти из своего мира сюда ко мне, неужели просто не в том месте свернул за угол?

Его гость пожал плечами и ответил:

- Пошел, понимаешь, в горы погулять по Госницовой Гале^2 в самый канун империалистической войны, и оказался приглашен в гости к товарищу Серегину, преинтереснейшему человеку, что может ходить между мирами как через двери из комнаты в комнату. Человек, доставивший мне это предложение, при встрече предъявил мне партийный билет члена Коммунистической Партии из одного будущего мира. И заманил он меня к себе, предложив воспользоваться библиотекой своего начальника, полной еще ненаписанных книг...

- Постой, но как же книги могут быть ненаписанными? - спросил хозяин кабинета у своего двойника. - Ведь это такая же ересь, как и сухая вода.

- Ничего ты не понимаешь, Володя, - вздохнул тот. - Эти книги не написаны в моем или твоем мире, а вот где-то в далеких верхних мирах не только написаны, но и сами поделались седой историей. Как тебе, к примеру, такое?

И с этими словами странный пришелец водрузил на стол толстую книгу в темно-серой матерчатой обложке, на которой золотом было вытеснено: «История Коммунистической Партии Советского Союза». Хозяин кабинета и не заметил, откуда она взялась, ведь только что в руках у гостя ничего не было, да и никакого баула или саквояжа при нем не имелось. Действительно, чудеса в решете... А ларчик просто открывался: в определенный момент Дима-Колдун через мини-портал сунул том прямо в руку Ильичу из четырнадцатого года: раз, и готово.

Машинально открыв обложку, хозяин кабинета с изумлением уставился на титульный лист. В эпиграфе - большевистский лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь». Издание пятое, дополненное, год печати - 1976-й. Перелистнув страницу, вождь мирового пролетариата начал читать предисловие: «Коммунистическая партия Советского Союза, основанная и выпестованная великим Лениным, прошла исторический путь, равного которому не знает никакая другая политическая партия в мире. Это путь героической борьбы, тяжелых испытаний и всемирно-исторических побед рабочего класса, побед социализма и коммунизма...»

Дальше товарищ Ульянов-Ленин из восемнадцатого года минут тридцать лихорадочно листал невозможную книгу, убеждаясь в реальности ее существования, а попутно и в реальности своего брата-близнеца из четырнадцатого года. Окончательно утвердившись в этом мнении, он поднял голову и хриплым каркающим голосом спросил у своего визави:

- Так, значит, у нас все-таки получилось?

- Получилось, Володя, - хмыкнул тот, - но совсем не то, что хотелось бы. Пока мы боролись против проклятого режима царя Николашки, наша партия была коллективом единомышленников, стремившихся к низвержению самодержавия. Но как только эта цель была достигнута, среди товарищей в ЦК началось брожение. Но еще сильнее эта биомасса забурлила после того, как большевики взяли власть. Сколько у нас членов ЦК, столько и мнений по поводу того, какую политику следует проводить в дальнейшем. Никакого коллектива единомышленников у тебя сейчас нет, а имеется самый настоящий серпентарий, в котором каждая гадюка тянет одеяло на себя. Правый уклон, левый уклон, рабочая оппозиция, сторонники Иудушки Троцкого, сторонники товарища Кобы, а кроме них, есть еще и разные приспособленцы, колеблющиеся в такт с генеральной линией партии. И даже внутри фракций по разным второстепенным вопросам нет единства. А бывает ведь и так, что для текущего момента этот вопрос только кажется второстепенным, а лет через пять-десять вдруг окажется, что через него решается, быть или не быть первому в мире и на ближайшие тридцать лет единственному государству рабочих и крестьян.

- Значит, именно так, и никак иначе... - вздохнул хозяин кабинета, - единственная на ближайшие тридцать лет. А мы тут надеемся на Мировую революцию по Марксу и Энгельсу, которая, как утверждает теория коммунистического движения, должна произойти именно в Европе...

- Маркс с Энгельсом, - сказал его гость, - щедро накидали нам не проверенных жизнью гипотез, которые выдали за коммунистическую теорию, и большинство из них при попытке применения на практике оказались насквозь ложными. Стратегически наша цель верна, ибо коммунизм есть высшая форма существования человеческого общества, а вот в тактике, пытаясь действовать в соответствии с непроверенной теорией, мы совершаем одну ошибку за другой. По опыту будущих миров получается, что революции в Европе возможны только буржуазные или же националистические, но это совсем не то «счастье», к которому стоит стремиться. Напротив, социалистическая революция в России, да еще в Китае - это вполне закономерные явления, ибо только русских и китайцев имеет смысл агитировать за справедливость, а европейские народы все воспринимают с точки зрения выгоды или невыгоды. И это не единственная фундаментальная ошибка наших классиков, которые были непревзойденными экономистами, но ни черта не разбирались в человеческих мотивах к действию, а мы уже, в свою очередь, полагались на их суждения. Наивность в политике, Володя, хуже воровства, поэтому нам нужна всеобъемлющая социальная теория, а не то, что за нее выдает так называемый чистый марксизм. Мы непременно должны выяснить, что заставляет массы людей сниматься с места предыдущего жительства и отправляться за горизонт в поисках новых земель и лучшей жизни, принимать те или иные идеи или, вцепившись в землю предков, до последней капли крови сражаться за свои идеалы. Когда товарищ Серегин натыкал меня носом в эти вопросы, я был ошарашен не меньше, чем ты сейчас.

- Это из его библиотеки ты взял эту архилюбопытную книгу? - спросил вождь мирового пролетариата. - И твое появление здесь, как я понимаю, тоже не обошлось без участия этого человека. И вообще кто он такой, этот товарищ Серегин, что смог с легкостью сбить тебя с прежнего пути?

- Товарищ Серегин - это вещь в себе, - вздохнул Ильич из четырнадцатого года. - Володя, ты не поверишь, он одновременно настоящий - можно сказать, истинный - большевик, полностью разделяющий наши стратегические цели и задачи, и в то же время самовластный князь Великой Ар-тании, полководец и паладин Доброго Боженьки, носящий титулы Защитника Земли Русской и Божьего Бича.

- Но так не бывает! - Хозяин кабинета в волнении вскочил со своего стула. - Самодержавный монарх, да еще и паладин Боженьки никак не может быть настоящим большевиком!

- Ох, и дикий ты еще, Володя! - вздохнул его гость. - Настоящим большевиком товарищ Серегин был всегда, а самовластным монархом стал в силу, так сказать, производственной необходимости, и исключительно по воле народа артан, который он спас от уничтожения злобными захватчиками, а потому тот призвал его себе в князья. Ну кто еще, как не настоящий большевик, мог сказать своим людям: «Я - это вы, а вы - это я, и я убью любого, кто скажет, что мы не равны друг другу, а потому вместе мы сила, перед которой не устоит ничто». Вот где истинный коллектив единомышленников, сознательно разделяющий цели и задачи своего предводителя на каждом этапе его боевого пути. Кроме того, товарищ Серегин не делит людей по национальным, религиозным и классовым сортам. Для него существуют только его «Верные», составляющие с ним одно целое, хорошие люди, нуждающиеся во вразумлении и защите от всяческих несчастий, а также разные негодяи, которых он, в силу полномочий Бича Божьего, вбивает в прах, чтобы не было их нигде и никак.

- И что же он хочет от нас, этот ваш товарищ Серегин? - с некоторым раздражением спросил председатель Советского правительства.

Его визави хмыкнул и ответил:

- Товарищ Серегин - защитник русской земли и русского народа, а еще немного сербов и болгар, но в данном случае это почти не играет роли, потому что сейчас речь идет о том, что творится на территории бывшей Российской империи. Твое правительство только усугубило хаос, учиненный в стране камарильей князя Львова и главноуговаривающего месье Керенского, и это приводит его в ярость. Он совсем не против Советской власти, а даже, наоборот, но для него категорически неприемлемы предоставление самостоятельности национальным окраинам, разрушение в государстве всего и вся до основания, разжигание гражданской войны и повальные репрессии против представителей так называемых эксплуататорских классов. Судить этих людей можно, причем официальным открытым судом, только в том случае, если они совершали какие-нибудь преступления против народа при прежнем царском режиме. Подумай, Володя, ведь на кону твоя голова, а не моя.

- Голова? - с нескрываемым ужасом переспросил хозяин кабинета.

- Да, голова, - подтвердил его гость. - В случае проявления упрямства лучшее, что тебя ждет -это остаток жизни под пальмой на острове в доисторическом тропическом раю, в компании Наденьки или кого-нибудь еще женского пола. Товарищ Серегин убивает только на поле боя и казнит по суду лишь самых отъявленных мерзавцев, проливших реки крови. Но ты еще ничего не успел, только вошел во власть, что облегчит твою участь. И радуйся, что тобой не занялась товарищ Кобра, ведь этой особе, посвященной Хаосу, а не Порядку, как товарищ Серегин, смахнуть с плеч голову негодяю проще, чем выпить стакан воды. Чик - и труп. Сам наблюдал несколько часов назад, как она, не задумываясь, разделалась своим мечом с тремя люмпен-пролетариями, вздумавшими в подворотне, как у вас говорят, «экспроприировать» хорошо одетую барышню из бывших. Убить всех за пятнадцать секунд в четыре взмаха меча - это надо уметь. Но если ты пойдешь с ним на сотрудничество, то будет тебе вся возможная помощь и содействие в защите социалистического отечества и советской власти, а также идеальное здоровье, чтобы ты смог дожить до развитого социализма и потрогать его собственными руками. Тем более что и наступит он тогда раньше, а не к столетию нашего с тобой рождения...

Минут пять местный Ильич молчал, переваривая полученную информацию, потом спросил:

- А что происходит у вас там в четырнадцатом году? Об этом ты мне пока ничего еще не рассказал. Империалистическая война и все такое?

- У нас все замечательно, - хмыкнул его собеседник. - С империалистической войной товарищ Серегин управился всего за три месяца. Из состава Антанты и из войны Россия благополучно вышла уже к концу октября, при этом обложив Германию контрибуцией за беспокойство, а также обкорнав Австро-Венгрию на Галицию, Буковину и Словакию. Рука у Артанского князя, как я уже говорил, тяжелая, полномочия от самого Боженьки безграничные, поэтому и воевали русские генералы как положено по науке, а не как похощет левая нога. При этом Бич Божий так запугал царя Николашку, что тот сделался послушный как паинька и теперь сам готов отречься от престола. Но ты, Володя, даже не представляешь, кто сменит его в карауле у трона...

- Не представляю и представлять не хочу! - отрезал хозяин кабинета. - Все Романовы мазаны одной и той же субстанцией, и это совсем не повидло.

- Как оказалось, далеко не все, - ответил ему Ильич из четырнадцатого года и хитро прищурился, в то время как другой Ильич смотрел на него сосредоточенно-хмуро. - Это Николаша - явление уникальное, а все прочие члены этого семейства, с коими я свел знакомство в Тридесятом царстве у господина Серегина, оказались людьми вполне приличными. При этом наследницу и соправитель-ницу нынешнего царя великую княжну Ольгу Николаевну товарищ Серегин и товарищ Кобра полностью и без остатка распропагандировали в нашу большевистскую веру. И даже, более того, эта девица без ума втюрилась в товарища Кобу, назначила его себе в мужья, и теперь на престол они взойдут вдвоем, как императрица и ее князь-консорт. Как говорит сам товарищ Серегин, царизм и большевизм, смешанные в пропорции пятьдесят на пятьдесят, это явление уникальное. Такого еще никто не делал. Но за свой мир ты можешь не беспокоиться. Тут время Романовых ушло безвозвратно, и все усилия товарища Серегина будут нацелены на укрепление Советской власти - разумеется, в том ее изводе, что соответствует его представлениям о прекрасном.

- Ну хорошо, - буркнул председатель Совнаркома, - а теперь, будь добр, скажи, каковы эти представления, а то, быть может, я предпочту коротать свое век под пальмой, а не содействовать тому, что будет прямо противоречить моим убеждениям.

- Ой, Володя! - всплеснул руками его гость. - Уж мне-то мог бы не свистеть про свои убеждения, потому что я знаю, что ты с легкостью меняешь их при всякой перемене окружающей обстановки. О том же говорит полное собрание наших с тобой сочинений в пятьдесят восемь томов, которое я имел честь лицезреть в библиотеке товарища Серегина. Сколько было политических моментов, столько же там и мнений. Так что давай, быстренько меняй свои убеждения, в той части, в какой они не соответствуют убеждениям товарища Серегина, и вперед, к светлому будущему.

- Хорошо, - кивнул хозяин кабинета, немного успокоившись, - допустим, что так оно и есть. А теперь скажи, каковы принципы товарища Серегина и какими возможностями он располагает, помимо способности ходить между мирами как из комнаты в комнату?

- Возможности у товарища Серегина самые серьезные, - сказал его визави, - двести тысяч пешего войска, прекрасно мотивированного, обученного, вооруженного и экипированного, конный корпус в двенадцать тысяч всадников панцирной кавалерии, танковый полк из конца двадцатого века и космический линкор планетарного подавления из далекого-предалекого будущего с боевыми летательными аппаратами на борту. Последнее - это такой кошмар, с которым ни одной державе твоего мира лучше не встречаться. В порошок сотрет... причем домишки бедняков, а также фабрики и заводы будут стоять целехонькими, а вот дворцы помещиков и капиталистов обратятся в пылающие руины. А обо всем прочем тебе лучше разговаривать с самим товарищем Серегиным и его прямой противоположностью товарищем Коброй, которые также являются членами Центрального Комитета нашей партии большевиков. И еще я хочу тебе сказать, что товарищ Серегин никогда не обещает того, что не может исполнить, и всегда выполняет то, что пообещал. Ну что, Володя, ты согласен принять у себя этих двоих и провести с ними предварительные переговоры о том, что надо сделать, чтобы укрепить Советскую власть и при этом полностью избежать Гражданской войны, ибо такой исход революционных событий для товарища Серегина абсолютно неприемлем? Он сам сказал, что любого, кто пойдет этим путем, ему не жалко - головы будет отрывать и на кол сажать недрогнувшей рукой.

Дослушав до конца, председатель Совнаркома судорожно кивнул, и его гость, полуобернувшись куда-то в темноту за своей спиной, сказал:

- Заходите, товарищи. Товарищ Ленин согласен вступить с вами в переговоры о будущем сотрудничестве.

Тьма за его спиной колыхнулась, снова пахнуло миррой и ладаном, и оттуда в круг света вступили двое. От их вида по спине хозяина кабинета пробежал неприятный холодок. И дело было даже не в военной форме несколько непривычной расцветки (хотя и несомненно русского образца), и не в погонах штабс-капитана у мужчины и старшего унтера у женщины, хотя одетых таким образом людей Володя Ульянов не любил и боялся, ибо ассоциировались они у него с верными псами царского режима. Нет, эти двое представляли тут Силу, получившую свыше право карать и миловать любого, кто причинит вред их любимой России, о чем говорили зависшие над их головами нимбы: бело-голубой у мужчины и багровый у женщины, а также ощущение исходящей от них двоих воли и решимости. А за последние два месяца, с момента прихода к власти, навредил товарищ Ульянов-Ленин предостаточно. И если раньше у него имелась подспудная мысль позвать на помощь и прекратить это вторжение самым решительным образом, то теперь он ее полностью отверг, ибо это грозило катастрофическими последствиями, в первую очередь для него самого. При виде женщины у него даже появилось неприятное ощущение холодка поперек шеи. Такая действительно срубит голову, даже глазом не моргнув. Поэтому он напустил на себя деловой вид и сказал:

- Здравствуйте, товарищи! Вас мне уже представили, да и вы меня прекрасно знаете, так что без лишних преамбул давайте приступим к делу. Я вас слушаю.

- Здравствуйте товарищ Ленин, - ответил Артанский князь. - В первую очередь я скажу, что Советская Россия должна быть диктатурой трудящихся, а не одного только пролетариата, сохранившись как единое и неделимое государство всеобщей справедливости, а русский великодержавный шовинизм необходимо не искоренять, а преобразовать в общесоветский патриотизм. Для нас неприемлемо предоставление окраинным народам права на самоопределение, так как созданные таким образом государства не будут иметь в своей основе ничего социалистического, а превратятся в этнократические диктатуры, люто враждебные первому в мире государству рабочих и крестьян. На просторах бывшей Российской империи только русский народ несет в себе качества, делающие его пригодными для будущего социалистического строительства. Никаких других вариантов для успешного решения этого вопроса не имеется, о чем говорит многотрудный и кровавый опыт двадцатого века.

- Но, товарищ Серегин, - забывшись, воскликнул председатель Совнаркома, - а как же Мировая революция, о неизбежности которой писал товарищ Маркс?

- Товарищ Маркс, - ответил Защитник Земли Русской, - понаписал много такого, что либо неисполнимо на практике, либо исполнимо, но прямо вредно для строящегося прямо сейчас социалистического государства. Воспринимайте Мировую Революцию как поэтапный процесс. Сейчас вы захватили стратегический плацдарм, и теперь вам требуется его укрепить и накопить силы для рывка в Европу примерно через четверть века, когда противоречия между империалистическими державами снова дойдут до точки кипения, что вызовет еще одну Мировую Войну за номером два. Минуя процессы разрушения всего и вся до основания, гражданской войны, красного и белого террора, вам следует перейти к социалистическому строительству, ликвидации безграмотности, электрификации и индустриализации всей территории бывшей Российской империи. И за это же время, равное жизни одного поколения, из разноязыкой и разноплеменной массы бывших подданных русского царя будет необходимо выковать новую историческую общность «советский народ», имеющую в основе русский этнокультурный код. Если у нас с вами все получится, то светлое будущее всего человечества станет неизбежным, как наступление рассвета после долгой ночи, а если мы не справимся с поставленной задачей, то созданное вами государство рабочих и крестьян просуществует весьма ограниченное время и рухнет из-за совершенных вами ошибок на начальных этапах партийного и государственного строительства, после чего мир окажется отброшен к порогу такого кошмара, о котором вам пока лучше не знать. Как у председателя Советского правительства и главного идеолога партии большевиков, у вас сейчас хватает и своих забот, помимо размышлений о сущности постмодернизма и концепции «конца истории». В силу этих соображений, а также имеющихся у меня полномочий, действовать в вашу поддержку я буду без ограничения в приложении сил и средств. Это я вам обещаю.

Хозяин кабинета думал недолго. Самое главное, нежданный и весьма страшный гость не требовал ликвидации советской власти и реставрации монархии, а все остальное было не страшно. Придется, конечно, расстаться с некоторыми товарищами, для которых территория бывшей Российской империи - не ценный актив и стратегический плацдарм, требующий всемерного укрепления, а охапка хвороста для немедленного розжига Мировой революции. Но и прежде при перемене политического курса вождь мирового пролетариата без всякого сожаления избавлялся от былых соратников, утративших политическую актуальность, а потому ставших уже ненужными.

- Ну хорошо, товарищ Серегин, я согласен на ваше предложение сотрудничества, - сказал председатель Совнаркома. - Должен сказать, что сейчас для нас важнейшей из задач является скорейший, надежный и прочный мир с Центральными державами, ибо старая армия разложена до крайнего предела, а новой у нас еще нет, ибо значительное количество наших товарищей отстаивают концепцию вооруженного народа.

Артанский князь нахмурился и ответил:

- Вооруженный народ, не имеющий соответствующего уровня сознательной дисциплины, сразу же превратится в скопище больших и малых банд, ибо в каждом селе и городском квартале появится свой стихийный батька-атаман. Но этот вопрос мы будем решать на следующем этапе, а сейчас вы совершенно верно сказали, что Советской России немедленно необходим правильный мир с Германией и ее союзниками. Завтра утром я людно и оружно явлюсь в Брест и проведу там с представителями четырех держав переговоры с позиции силы в своей манере «Визит Каменного Гостя». Только для этой операции мне желателен мандат на русском и немецком языках, чтобы и противная сторона, и советская делегация понимали, что в этом деле я представляю не только самого себя да своего Патрона, коим является Творец Всего Сущего, но еще и председателя Совнаркома товарища Владимира Ульянова-Ленина.

Ни слова не говоря, хозяин кабинета взял со стола лист бумаги, макнул в чернильницу перо и начертал следующие слова:

«Податель сего, тов. Серегин Сергей Сергеевич, действует с моего ведома и по поручению и облечен всеми необходимыми полномочиями для ведения переговоров по заключению постоянного мира с Центральными державами. В.И. Ульянов-Ленин. 27.12.1917.». И ниже - то же самое по-немецки, с указанием даты по Григорианскому календарю.

Закончив писать, председатель Совнаркома присыпал бумагу песочком и, когда все лишние чернила впитались, передал готовый мандат Артанскому князю.

- Ну что же, - сказал тот, прочитав бумагу, - начало положено. Сейчас мы все уходим, так что, товарищ Ленин, желаю вам всего наилучшего. Все дальнейшие разговоры потом, после того как мы поможем вам заключить мир с Германией и другими державами. Не обещаю, что это будет особо быстро и легко, потому что покладистыми эти господа становятся только после того, как их собьют с ног и хорошенько отпинают сапогами по ребрам.

- Пинать разных негодяев по ребрам товарищ Серегин любит и умеет, - добавил Ильич из четырнадцатого года. - Так что, Володя, больше оптимизма. Все теперь у тебя будет хорошо. Пока-пока, до новых встреч. Ибо один товарищ Ленин - хорошо, а двое - еще лучше. Нам еще с тобой всеобщую теорию социальных последовательностей разрабатывать, да так, чтобы она безошибочно объясняла все явления от первобытнообщинного строя до развитого коммунизма. Без этого нам и в самом деле смерть, как в будущем скажет наш с тобой лучший ученик товарищ Коба.

И вот товарищ Ленин снова остался в своем кабинете один. Отодвинув в сторону все прежние бумаги, он раскрыл историю своей партии и погрузился в чтение, конспектируя наиболее интересные места.

10 января 1918 года (28 декабря 1917 года). 10:15. Брест-Литовск, Крепость, Белый дворец (он же бывшее офицерское казино).

Утро десятого января в Брест-Литовске началось как обычно. Делегации высоких договаривающихся сторон прибыли в зал заседаний к десяти часам, и туда же подтянулась делегация украинской Центральной Рады, у которой сегодня намечался дебют. Казалось, ничто не предвещало ничего особенного, но не успел никто еще даже раскрыть рот, как за стенами здания раздался странный свистящий звук и началась беспорядочная спорадическая винтовочная трескотня, в которую почти сразу вплелись звуки, похожие на то, будто кто-то часто-часто рвал басовую струну на гитаре.

Присутствующие, не исключая советскую делегацию, кинулись к окнам - и узрели фантасмагорическую картину. Низко над крышами казарм скользили будто облизанные толстобрюхие аппараты с малюсенькими крылышками, непонятно каким способом держащиеся в воздухе, а из маленьких башенок в их носовой части вырывались дымные с огоньком трассы (мелкокалиберные магнитоимпульсные пушки). И там, куда эти трассы прилетали, все живое и неживое разметывалось в прах. И таких аппаратов, устроивших над Брестской крепостью свою адскую карусель, было как бы ни два десятка. Любая попытка сопротивления - одиночный винтовочный выстрел или, не дай Бог, выставленный в окно пулемет - вызывала с их стороны самую яростную реакцию.

К обороне против внезапного нападения с воздуха штаб Восточного фронта германской армии не был подготовлен абсолютно, так что любители выскочить из казарм и пострелять по неожиданному явлению или открыть огонь, просто распахнув окно, закончились довольно быстро. Но еще до окончательного подавления сопротивления гарнизона в небе над крепостью появились три огромных клиновидных аппарата, каждый размером с дирижабли «цеппелин». Стремительно снизившись (боевое десантирование) они неожиданно мягко опустились на землю: два на плац, перед зданием инженерного управления, и еще один - позади Белого дворца на берег реки Мухавец.

И едва эти летающие устройства утвердились на земле, из распахнувшихся в широкой части корпуса десантных ворот густо побежали обвешанные оружием солдаты в зимней маскировочной форме никому не известного образца. На выпуклый глаз военных специалистов, которых на переговорах было вполне нормальное количество со всех сторон, каждый такой цеппелиноподобный аппарат высадил в крепости никак не менее полка, в то время как функционирование штаба Восточного фронта обеспечивало не более пары батальонов - в основном тыловики, служащие по хозяйственной части, и связисты. Возможность внезапного нападения в ста восьмидесяти километрах от линии фронта германским командованием просто не рассматривалась.

Тем временем одна группа высадившихся солдат неизвестной армии направилась к кольцевой казарме слева от Белого дворца, другие побежали к Трехарочным воротам, третьи бросились к зданию инженерного управления, где, собственно, и располагался штаб принца Леопольда Баварского. А совсем небольшая компания пришельцев, не более роты, одетая в несколько иную форму (беленые полушубки вместо фуфаек) направилась к Белому дворцу, где проходили переговоры. И в рядах этой команды шагал человек, державший в руке ярко сияющий обнаженный меч архангела Михаила. Операция «Каменный гость» приближалась к своей кульминации.

Тогда же и там же. Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

На это дело меня сопровождают люди из разведбатальона капитана Коломийцева. Для них слова «Брестский мир» тоже не пустой звук, отчего они полны такой же ледяной ярости, как и я сам. Разъярен и архангел внутри меня, находящийся сейчас в состоянии полной алертности, так что призрачные нимб, крылья и корзно сияют ярким бело-голубым светом. Он чувствует впереди Большое Зло, а потому готов вершить суд и приводить приговор в исполнение. Впрочем, мои люди не обращают на это внимания, так как привыкли к подобным манифестациям. Рядом со мной, в ногу, шагает Кобра. Ее ярость горяча, как расплавленная лава вулкана, но Дочь Хаоса покоится в ножнах, ибо не стоит одновременно выпускать на свободу противоборствующие силы Мироздания, потому что в таком случае в этом месте не выживут даже тараканы. Впрочем, я чувствую, что и Темной Звезде тут тоже найдется на ком отвести свою огненную душу.

Большая двухстворчатая дверь в зал, где проходили переговоры, распахнулась как от пинка великана. Жалобно звякнул сломанный замок. Ну и пусть. Все должны знать, что бессмысленно пытаться запираться, когда Бич Божий идет вершить свой суд. Побелевшие лица, выпученные глаза, мервенно блестят стеклышки пенсне на мордах Троцкого и еще одного германского генерала...

«Генерал-майор Макс Гофман, - в ответ на немой вопрос шепчет мне энергооболочка, - начальник штаба Восточного фронта, неплохо владеет русским языком и вообще считается в Германии специалистом по «русскому вопросу». Здесь является куратором переговоров со стороны германского Генштаба и на корню рубит любую инициативу германских дипломатов пойти навстречу советской делегации. Месье Троцкий в своих воспоминаниях писал, что, фигурально говоря, этот солдафон поставил свой сапог на стол переговоров. И в самом деле, это воинственный бабуин, русофоб и антикоммунист, не понимающий, что играет с огнем. В апреле восемнадцатого года он предлагал кайзеру разорвать Брестский мир и начать наступление вглубь России, дабы свергнуть большевиков и привести к власти прогерманское правительство, а уже после войны, в середине двадцатых годов, строил планы совместного вторжения на территорию СССР армий Германии, Франции и Великобритании. Но ни в том, ни в другом случае не преуспел, и помер накануне Великой Депрессии».

«Ну что же, посмотрим, как пойдут дела после того, как на столе переговоров встал уже мой солдатский сапог», - подумал я и сказал вслух на тевтонском варианте немецкого языка: - Господа, прошу всех вас не волноваться и оставаться на своих местах. Бегать от меня бессмысленно, и если кому из вас и суждено сегодня закончить свой земной путь, то лучше сделать это с достоинством, не оглашая окрестности истошными воплями и проклятиями.

Ответом мне была немая сцена, как будто Дима-Колдун поразил эту публику заклинанием стаси-са. Но нет: представительный мужчина в штатском, с короткими «английскими» усами на внушающем доверие лице раньше других пришел в себя и, стараясь сохранять достоинство, с некоторой восточной цветистостью произнес, стараясь выбирать слова:

- О, могущественный незнакомец, мы видим, что вам подчиняются силы, невозможные для обычных людей, эти боевые летательные аппараты и вообще ваш внешний вид, напоминающий Божьего архангела, приводит всех нас в смущение... Поэтому не нужно нам грозить, а вместо того представьтесь, пожалуйста, по всем правилам и объявите о цели своего визита...

«Рихард фон Кюльман, - затараторила энергооболочка, - статс-секретарь, то есть министр, иностранных дел Германской империи. Глава немецкой делегации на этих переговорах. Сторонник заключения полноценного мира с Советской Россией, установления с ней равноправных торгово-экономических отношений и переноса всей тяжести войны на Западный фронт. Но все усилия этого человека разбивались о баранье упрямство и жадность германских генералов, которые в конце концов добились его отставки».

- Герр Кюльман, - ответил я, - меня зовут Серегин Сергей Сергеевич, мои должности - Специальный Исполнительный Агент Творца Всего Сущего, Адепт Порядка, Защитник Земли Русской и Бич Божий, мой ранг в небесной иерархии - младший архангел, а еще я ношу титул самовластного князя Великой Артании, и хоть мое титульное владение расположено в одном из миров конца шестого века христианской эры, оно так же реально, как и Германская империя, которой правит ваш любимый кайзер. Впрочем, сюда к вам я прибыл не как монарх, путешествующий инкогнито и с эскортом, а по служебной надобности. Господь Всемогущий поручил мне исправить неустройства этого мира и направить его на истинный путь, и один из ключей к решению этой задачи находится именно здесь, в городе Брест-Литовске, на мирных переговорах между советской делегацией и представителями стран Четверного Союза. Вот, прочтите. Надеюсь, вам знаком почерк правителя Советской России господина Ульянова-Ленина?

С этими словами я извлек из нагрудного кармана мандат, выданный мне главой советского правительства, и развернул его так, чтобы собеседник мог прочесть его из моих рук. Рихард фон Кюль-ман не без колебаний подошел ко мне, склонив голову, внимательно изучил текст и, выпрямившись, громко сказал:

- Да, господа, так и есть, - подтвердил он, - это полноценный карт-бланш, выданный главой правительства Советов господину Серегину на ведение переговоров о заключении постоянного мира с Центральными Державами. Дата - вчерашняя. А предыдущая делегация, возглавляемая господином Троцким, как я понимаю, от переговоров отстраняется и превращается в сторонних наблюдателей.

- Я протестую! - покраснев, заорал Троцкий, поняв, что все прекрасное для него только что закончилось раз и навсегда.

- Кобра, - сквозь зубы сказал я по-русски, - вразуми этого человека, но только не насмерть. Товарищ Бергман в Башне Терпения ждет не дождется его для душеспасительной беседы.

Разминая пальцы рук, Кобра подошла к Демону Революции почти вплотную и неожиданно для всех с правой ноги от всей души пробила ему пенальти прямо в промежность. Лейба Бронштейн (ибо таково его истинное имя) с диким воем согнулся пополам и присел на корточки.

- Не удивляйтесь, господа, - вздохнул я. - Человек, призывающий к самому необузданному революционному насилию, не должен протестовать и возмущаться, когда насилие применяется в отношении него самого. Как сказал Христос: «Какою мерою мерите, такою отмерено будет вам». И касается это не одного господина Троцкого: среди вас есть и еще персонажи, по ком плачет хорошо намыленная веревка, потому что те измараны в крови невинных жертв от пят до самой макушки. Да-да, господин Мехмед Талаат-паша, не смотрите на меня круглыми выпученными глазами, как баран на мясника. Полтора миллиона убиенных армян, в том числе стариков, женщин и детей взывают к отмщению, и моих полномочий Специального Исполнительного Агента и младшего архангела достаточно для того, чтобы приговорить вас к смертной казни через повешение. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит и будет приведен в исполнение немедленно. Dixi!

Я повернулся к капитану Коломийцеву и сказал:

- Герр гауптман, во дворе крепости я видел превосходную новую виселицу: приходя на чужую землю, германцы не мыслят своего существования без этого сооружения. Возьмите приговоренного, свяжите ему за спиной руки и сделайте с ним все, что положено в таком случае. Кстати, чтобы два раза не ходить, прихватите с собой делегацию Украинской Центральной Рады и присовокупите этих последователей Мазепы к Талаат-паше. Места на виселице как раз хватит для восьми обормотов. А будут сопротивляться, разрешаю пристрелить их прямо здесь как собак.

Тут же мои люди, сняв оружие с предохранителей, решительно направились в сторону приговоренных, и после небольшой суеты, а также мольб о помиловании взяли их под конвой и вывели вон. Оказать сопротивление попытался только Талаат-паша, который носил при себе небольшой пистолет, но Артемида (куда же без нее) разок шмальнула в него из «Федорова», первым же выстрелом разбив людоеду плечевой сустав, после чего рядовые бойцы завернули члену турецкого правящего триумвирата за спину здоровую руку и присоединили к умоляющим о пощаде хохлам. В аду их всех заждались, смола в котлах стынет.

- Господин Серегин, - обеспокоенно произнес Рихард фон Кюльман, когда Талаат-пашу и всех прочих смертников выволокли за дверь, - а не слишком ли это жестоко вешать гражданских людей, которые всего лишь выступали за независимость своей страны?

И больше никто из присутствующих не вступился за будущих покойников. Индифферентен остался даже генерал Гофман. Наверное, потому, что был впечатлен способом и скоростью расправы над вздумавшим вякать Троцким, и подозревал, что любой демарш с его стороны закончится примерно тем же образом.

- Нет, не слишком, герр Кюльман, - ответил я. - Украинский народ является частью великого русского народа, и любых уродов, посмевших утверждать обратное, я буду бить смертным боем, чтобы не было их нигде и никак. И те деятели, что остались заседать в городе Киеве, тоже не избегнут той же злой участи - всех определю в братские могилы, ибо это диктуют мои обязанности Защитника Земли Русской. Кроме того, как уроженцу будущих времен за сто лет тому вперед, мне известно, что деятельность этих господ неизбежно выльется в жестокую гражданскую войну с многочисленными жертвами среди мирного населения. В первую очередь, для того, чтобы удержать свою призрачную власть, самоназначенцы из Центральной Рады призовут себе на помощь германские войска, тем самым превратившись в пособников иностранных оккупантов. И за это я тоже обязан карать по высшей ставке. Надеюсь, я достаточно внятно объяснил свою позицию по национальному вопросу и территориальной целостности Советской России, возникшей на территории бывшей Российской империи?

- А как же право наций на самоопределение, господин Серегин? - из рядов советской делегации вякнул вызывающий у меня подспудную антипатию широкомордый тип с черной клиновидной бородой.

«Иоффе Адольф Абрамович, - сообщила энергооболочка, - видный гусский геволюционег, второй сын симферопольского купца-миллионера, по-нашему олигарха, Абрама Яковлевича Иоффе, который являлся владельцем всех почтовых и транспортных средств в Крыму, имел собственный дом в Москве, звание потомственного почётного гражданина и считался любимым евреем министра Витте. В революционном движении коренной “межрайонец”, сиречь троцкист, с Лейбой Бронштейном сотрудничал с 1908 года и вместе с ним в 1917 году перешел к большевикам. Участник “левой оппозиции”. Но почетного звания “враг народа” не получил, поскольку помер до того, как Сталин окончательно запинал Троцкого из оппозиции в эмиграцию. Зато дочь от первого брака и вторая супруга чалились в лагерях по двадцать лет, а сына девятнадцатого года рождения в тридцать седьмом и вовсе оформили по первой категории».

Да уж, анамнез! Не зря этот тип не понравился мне с первого взгляда. И дело даже не в еврейском происхождении, а в том, что с Троцким хорошие люди сотрудничать не будут, как и с Березовским и с Коломойским. Такому прямая дорога сначала на допрос к Бригитте Бергман, а потом - коротать остаток дней на остров под пальму. Посылать такого в Аквилонию для перевоспитания просто бессмысленно, ибо по самой своей сути этот человек неисправим. Там ему просто отрубят голову, на чем дело и кончится. Но оформить господина Иоффе по первой категории могу и я сам. Или все же не могу? Вон Талаат-пашу, кровавого палача армянского народа, я отправил на виселицу не моргнув глазом, и с Троцким со временем будет то же самое, а поступить подобным образом с этим кадром мне кажется невместным. А все потому, что у меня нет сведений, что он был причастен к разжиганию Гражданской войны и организации массовых репрессий против русских людей. Для таких нужен какой-нибудь уединенный островок в середине океана, куда можно будет сваливать подобные человеческие отходы, в то время как члены их семей пойдут по аквилонскому Пути Искупления. Ну да ладно, потом разберусь, а сейчас надо отвечать - не столько этому закоренелому троцкисту, сколько всем прочим, напряженно ожидающим моих слов. Кстати, после того, как вывели хохляцкую делегацию и Талаат-пашу, а Демон Революции получил от Кобры ногой в пах и перестал трындеть, мой архангел тоже немного успокоился. Теперь, когда меня не захлестывают волны ледяной ярости, я могу рассуждать и говорить спокойно.

- Это право отнюдь не абсолютно, - сказал я по-русски, а энергооболочка принялась давать синхронный немецкий перевод, - и должно быть сопряжено с возможностью самостоятельного существования и ответственного поведения. Например, если дать независимость Польше, то панам будет мало территорий бывшего русского Царства Польского и австрийского королевства Галиции и Лодо-мерии. Их загребущие руки потянутся на восток - к Гродненской и Волынской губерниям России, на север - к Восточной Пруссии и Данцигу, на запад - к германской Силезии. А если ничего не переменится, то через тридцать лет западная граница Польши пройдет по Одеру и Нейсе. При этом к своим гражданам немецкой, белорусской и украинской национальности польские власти будут относиться с таким оскорбительным пренебрежением, что это очень быстро вызовет в искусственно организованной стране дикое межнациональное напряжение. Кроме того, имея ко всем своим соседям территориальные претензии, союзников Варшава будет искать во Франции, Великобритании и Североамериканских Соединенных Штатах. Если предоставить независимость хохлам, то будет то же самое, только претендовать власти в Киеве будут на Львов, Одессу, Крым, Донбасс, Кубань и даже Белгород, а основным пострадавшим от их гонора окажется русский народ. На встрече с товарищем Лениным мы договорились, что в пределах границ бывшей Российской империи Советская Россия будет единым и неделимым государством, провозгласившим диктатуру всех трудящихся слоев населения, а не одного только пролетариата. Исключение можно сделать только для польских территорий, которые по итогам войны отойдут в зону влияния Германской империи. Наши немецкие партнеры по нынешним переговорам могут делать с этими землями что хотят, включать в территорию Рейха, или превращать их в подобие колонии, именуемой Генерал-губернаторством. Только им не стоит провозглашать независимость этой территории, потому что тогда они сами создадут себе проблемы...

- Но ЦК нашей партии никогда не утвердит такую ересь! - заорал забывшийся Адольф Иоффе.

- Члены вашего ЦК тоже смертны, и, более того, смертны внезапно, - снова разозлившись, ответил я. - Впрочем, большую часть вашей камарильи мне даже не придется убивать. Будет достаточно, если остаток своей жизни вы проведете на доисторическом тропическом острове посреди океана, голые и босые, с минимальным набором инструментов. Как я уже говорил, люди, провозгласившие необходимость неограниченного насилия, не должны обижаться и возмущаться, если такое же насилие применят в отношении их самих. И это еще гуманно. Лет через двадцать в Советской России таких, как вы, по тем же основаниям будут выводить в расход тысячами. Пятнадцать минут на рассмотрение дела «тройкой», а потом - пошел мордой к стенке. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

- А я аплодирую господину Серегину, - с заметным акцентом сказал человек кавказской внешности. - Едва увидев палача моего народа, он тут же не задумываясь отправил того на виселицу, несмотря на то, что называет себя защитником русского, а не армянского народа.

«Ваган Сукиасович Тер-Григорян, он же Ваан Терьян, - доложила энергооболочка, - армянский общественный деятель и поэт, можно сказать, крупнейшее явление в местной армянской литературе. Член партии большевиков, в состав советской делегации включен на правах консультанта по кавказскому вопросу. К сожалению, этот человек болен туберкулезом, и жить ему осталось не более двух лет».

- Товарищ Ваан Терьян, - ответил я, - уничтожения людоедов вроде этого Талаат-паши требует именно человеческая часть моей личности, и именно в силу этих качеств Всемогущий Господь сделал меня своим Специальным Исполнительным Агентом. А до должности Бича Божьего, Адепта Порядка и чина младшего архангела я дослужился уже потом, потому что защищал слабых и сирых, беспощадно истребляя злых. Впрочем, об этом говорить сейчас не место и не время. Трагедия армянского народа еще не окончена. Если такие как господин Троцкий и господин Иоффе преуспеют в своем начинании разрушить все и вся, то тогда Кавказский фронт рухнет, и озверевшие турки ворвутся уже в русскую Армению. И снова будут горе, слезы и смерти тех, кому еще жить и жить.

Что характерно, несмотря на немецкий перевод энергооболочки, турецкая делегация после этих слов скромно промолчала, не стала отрицать и оправдываться. А это само по себе признание вины. Зато Ваан Терьян удивленно спросил:

- Но как же турки смогут ворваться в Армению, если мы, то есть вы, заключите с ними мирный договор?

- Вы наивны, как и всякий настоящий поэт, - ответил я. - Если Кавказская армия прекратит свое существование, то и мирный договор с турками окажется бесполезен, потому что они его нарушат, как только посчитают это выгодным. Такие это люди. Удержать от подобного поведения их может только страх возмездия, и то не всегда. Бывают случаи, когда алчность и жажда кровопролития затмевают в них все разумное. Вылезет перед разгоряченной толпой какой-нибудь сумасшедший мулла или интеллигент-атеист (что, собственно, без разницы) и заорет: «Все зло от армян, греков, болгар, режь их!».

- А что вы, господин Серегин, скажете за еврейские погромы в Российской империи, Союз Михаила Архангела и все такое? - вякнул Троцкий, придя в себя после внушения Кобры.

- Мерзость это, Лейба Давидович, - ответил я, - и вызвана она конкуренцией еврейской и национальной буржуазии, подстрекавшей эти погромы, которые удивительным образом не затрагивали самую богатую часть вашего народа - купцов-миллионщиков, зерноторговцев, скотопромышленников и сахарозаводчиков. При этом ни вашему папеньке, ни папеньке господина Иоффе никакие погромы не помешали поделаться богатейшими людьми Российской империи. Впрочем, происходили эти погромы в основном на национальных окраинах, а власти худо-бедно пытались их пресечь. Но если бы у вас получилось предоставить этим территориям самостоятельность, как вы сегодня намеревались сделать в отношении Украины, то это явление вспыхнуло бы там с новой силой, и его жертвы исчислялись бы не десятками, а сотнями тысяч ваших соплеменников. Однако и это ничто по сравнению с двадцати миллионами жертв Гражданской войны, красного и белого террора, голода и всеобщей разрухи, которые я тут сейчас пытаюсь предотвратить. Но худшее для всего человечества заключается в том, что ваша бурная деятельность в Советской России совершенно затмила остальному миру социальные причины Октябрьской революции и создала впечатление, что в катастрофе, постигшей величайшую страну мира, виновно исключительно мировое еврейство, в бурном экстазе слившееся с мировым большевизмом. Господин Иоффе даже не подозревает, как омерзительно звучит его имя для уха всякого нормального человека будущих времен. Бегает сейчас по Западному фронту империалистической войны контуженный и травленный газами урожденный австриец ефрейтор Адольф Гитлер, по гражданской профессии непризнанный художник. Сейчас он никто и ничто, но через пятнадцать лет этот человек придет к власти в потерпевшей поражение и униженной Германии, провозгласив себя фюрером немецкого народа. Возглавляемая им национал-социалистическая партия объявит своей целью полное уничтожение всех евреев сначала в Германии, а потом и во всем мире, а вместе с ними и других расово неполноценных народов, не относящихся к нордической расе. В результате случится еще одна мировая война, чьи жертвы затмят количество погибших во всех предшествующих военных конфликтах человечества. Немецких евреев и гражданское население временно оккупированных стран германские фашисты будут убивать в промышленных масштабах на настоящих фабриках смерти, а тела жертв станут использовать в хозяйственных целях. И прекратить все это безобразие сможет только русский солдат. Оправившись от поражений начально периода войны, вызванных внезапностью вражеского нападения, в тяжелейших сражениях он сломает германскую военную машину, ворвется в разрушенный дотла Берлин и ликвидирует государство современных технизированных варваров-людоедов. И виновны в этой трагедии будете вы, господин Бронштейн, а также ваши единомышленники, которые решили, что раз уж революционная волна вынесла вас на самый верх, то следует превратить Россию в некое подобие древнего Хазарского каганата. Теперь, когда вас поведут на эшафот или отправят в пожизненную ссылку (но это вряд ли, уж очень вы с Яковом Свердловым грешны), постарайтесь принять эту участь с достоинством, ибо заслужили ее в полной мере.

Месье Троцкий хотел было заорать страшным голосом, и уже раскрыл для этого пасть, но Кобра щелкнула пальцами, и у Демона Революции вдруг выключился звук. Рот открывается - и тишина: ну чисто вытащенная из воды рыба-чёрт.

- Вот так, Лейба Давидович, - сказала наша огненная истребительница драконов, - Батя сказал на плаху, значит, пойдешь на плаху как миленький! И орать тут бесполезно. Разговаривать и договариваться с вашей публикой никто не собирается, ибо не проистекает от вас ничего полезного, а одно лишь зло.

И в этот же момент каким-то шестым чувством, я ощутил толчок, вроде того, что бывает, когда железнодорожный вагон проходит по стрелкам. В силу того, что мы уже успели тут натворить, включая переговоры с Ильичом, этот мир, преодолев инерцию, покинул Основную Последовательность и обрел самостоятельное существование. Портал в мир Содома открылся легко и просто, и сразу же бойцы капитана Коломийцева начали заталкивать туда членов советской делегации, оставив на месте только товарища Ваан Терьяна, контр-адмирала Альфатера и генерал-майора Самойло. И все. Остальные либо с гнильцой, либо вообще прогнили насквозь.

И на это же действо с ужасом смотрели члены германской, австрийской, болгарской и турецкой делегации. Одно дело - высадка десанта с футуристически выглядящих летательных аппаратов: зрелище фантастическое, и в то же время не отклоняющееся от низменного материализма, и совсем другая история - распахнувшийся портал между мирами. Тут зима, из серых туч падает редкий снежок, а там, по другую сторону проема - знойная страна, загадочный город в дальневосточном стиле и мои остроухие голорукие и голоногие воительницы в форме одежды «тропическое мини», подхватывающие подследственных и волокущие их в Башню Терпения.

- Господин Серегин, а что это такое было? - ошарашенно произнес Рихард фон Кюльман, когда портал закрылся.

- Это межмировой портал, господин статс-секретарь по иностранным делам, одна нога здесь, а другая уже там, - ответил я. - Таким образом, я и мои люди перемещаемся между различными мирами. То, что вы сейчас видели, это Тридесятое царство, наша главная база и штаб-квартира, мир, зарытый глубоко в толще минувших времен. Но это все лирика, а после того, как лишние люди оказались удалены прочь, нам пора переходить к конкретике переговоров о мире.

- Судя по тому, с какой помпой вы тут появились, господин Серегин, - скептически хмыкнув, сказал высокий худой человек в штатском с удивительно светлыми глазами, - ваше предложение может показаться нам неприемлемым.

«Граф Оттокар Чернин фон унд цу Худениц, министр иностранных дел Австро-Венгерской империи, - доложила энергооболочка. - Потомственный аристократ богемско-немецкого происхождения, кадровый дипломат и фанатичный поклонник австрийского абсолютизма, в прошлом один из протеже твоего приятеля Франца Фердинанда. Назначен на должность императором Карлом Первым после его восхождения на престолы Австрии, Венгрии, Чехии и Хорватии. В настоящий момент основной заботой этого человека является такой дурацкий предмет, как сохранение целостности империи Габсбургов, для чего он желает скорейшего выхода Австро-Венгрии из войны даже в ущерб отношениям с Германией».

- Неприемлемым мое предложение, герр Чернин, может только показаться, а на самом деле все совсем не так, - ответил я. - Надежный мир необходим не только Советской России, но и Германской империи, главная задача которой - не проиграть войну Антанте...

- Что вы имеете в виду, господин Серегин, когда говорите, что нашей целью должна быть не победа, а всего лишь ничья? - заносчиво вскинув голову, спросил Генерал Гофман. - Германская армия могуча и непременно одолеет всех врагов.

- После присоединения к Антанте Североамериканских Соединенных Штатов у вас не осталось ни одного шанса на победу, ибо расклад сил совсем не в вашу пользу, - отрезал я. - Германии нечем парировать свежие американские дивизии, которые в данный момент одна за другой прибывают из-за океана. Кроме того, американские банкиры щедро финансируют военные расходы своих союзников, а американские заводы изготавливают огромное количество оружия, боеприпасов и снаряжения. Пройдет не более полугода, и соотношение сил на Западном фронте составит шесть с половиной миллионов солдат у Антанты, из которых два миллиона будут американцами, против трех с половиной миллионов немцев. При этом в артиллерии противник будет превосходить вас в три раза, в авиации - в десять раз, в танках - раз в двадцать или даже в тридцать. Сейчас я просто не могу вспомнить, сколько сотен или даже тысяч стальных коробок успеют выпустить к концу войны французские, британские и американские заводы, при том, что у вас панцеркампфвагены - это штучные изделия. При равных потерях с обеих сторон соотношение сил для вас будет становиться только хуже. Это вам не с русскими дивизиями воевать, хронически недовооруженными даже обыкновенными винтовками и испытывающими дефицит всего и вся - от артиллерийских орудий до снарядов, патронов и медикаментов. На Западном фронте вас будут давить промышленной мощью как бык черепаху, и это при том, что ваши собственные заводы испытывают нехватку сырья, а население банально голодает.

- Вот собачье дерьмо! - воскликнул бравый генерал, разом позабывший о своем былом апломбе. - И как же в таких условиях мы сможем хотя бы свести войну вничью?

- Есть такой рецепт, - уклончиво сказал я, - и почетный мир, по которому к территории Германской империи отойдут лишь польские территории, является его частью. Вторым компонентом успеха может стать разработанный господином Кюльманом план «Микст», за исключением германского контроля над русскими железными дорогами. Причина недееспособности транспортных магистралей -не техническая, а организационная, и этой задачей я займусь сразу, как только будет решен вопрос с мирным договором. Чисто военные аспекты своего плана я начну излагать вам не раньше, чем полностью будет прекращена вражда между Германской империей и немецкие войска в полном составе сядут в эшелоны и направятся на Западный фронт.

- А почему вы говорите только о Германии и совсем не упоминаете Австро-Венгрию? - с обидой спросил Оттокар фон Чернин.

- А потому что вы, дорогой граф, представляете здесь государство, которое непременно распадется по итогам войны, вне зависимости от исхода борьбы на Западном фронте, - ответил я. - Нитки, соединявшие ваше лоскутное одеяло, истерлись и истлели в прах, поэтому, едва отгремят пушки, последует парад суверенитетов. Первой австро-венгерскую унию разорвет Будапешт - и не грохотом выстрелов вооруженного восстания, а тихим шелестом парламентской резолюции. Следующим, уже от Большой Венгрии, отвалится Аграм, устремившись на соединение с Сербией, и последней унию с Австрией расторгнет Прага, после чего немецкие депутаты рейхсрата Цислейтании примут резолюцию о низвержении императора Карла и присоединении к Германской империи. Вы и глазом моргнуть не успеете, как все будет кончено, потому что немцы хотят жить в Германии, чехи в Чехии, венгры в Венгрии, а хорваты в Хорватии или, на худой конец, в Югославии.

- Ну что же, господин Серегин, программа у вас весьма интересная, - сказал Рихард фон Кюль-ман. - Но только я боюсь, что наш любимый кайзер, а также окружающие его генералы на нее не согласятся. Им хочется всего сразу и даром, а потому они и слышать не захотят о таких условиях мира.

- Ну что же, тогда мне придется убедить вашего любимого кайзера не валять дурака, - сказал я, улыбнувшись как можно более зловеще. - Ведь внезапно смертными могут оказаться не только члены большевистского Центрального Комитета, но и некоторые ваши генералы. Времени у меня для решения вашей проблемы немного, так что, убеждая вашего кайзера принять мой план, действовать мне придется значительно жестче, чем сегодня. Не жалко мне в этом мире никого и ничего, за исключением русского, сербского, болгарского и немного немецкого народа, ибо немцы-тевтоны, что находятся у меня на службе, желают родине своих предков счастья и процветания, а я всегда прислушиваюсь к мнению своих людей. Давайте сделаем так. На время проведения переговоров с позиции силы я занимаю территорию Брест-Литовской крепости под свою временную штаб-квартиру и сразу предупреждаю, что любые попытки переброски войск в этом направлении приведут к ударам возмездия, после которых люди, отдавшие такие приказы, просто прекратят свое существование. Далее, пока дипломаты будут телеграфировать в свои столицы мои условия мира и получать закономерные отказы, я соберу военных специалистов со всех делегаций и поручу товарищу Кобре показать им места дислокации моих сил. Должны же вы знать, что сегодня я применил только ничтожно малую часть своих возможностей. Ну а потом, когда эти предварительные действия будут выполнены, я начну принуждать вашего кайзера к самому правильному поведению. Уж поверьте, это я умею.

- Но все же, господин Серегин, скажите, зачем вам стремиться к тому, чтобы Германия хотя бы свела войну на Западном фронте вничью? - спросил статс-секретарь иностранных дел.

- Нам Антанта тоже не друг, и не союзник, а лютый враг, - сказал я. - Одно дело, если вы заставите англичан, французов и американцев бросить карты, и совсем другое, если потерпите поражение, а у противника при этом останутся нерастраченные людские ресурсы и некоторый запас сил для продолжения боевых действий. Интервенция в Советскую Россию с их стороны в таком случае становится неизбежной, а лично мне этого не надо. Кроме того, если Германия проиграет, то там сразу начнутся народные бунты, ваш кайзер отречется от престола и сбежит в Голландию, из всех щелей повылезают местные подобия господина Троцкого, что приведет к таким негативным последствиям, о которых вам сейчас лучше не знать. Одним словом, революция в Германии тоже не в моих интересах, так как ничего хорошего из этого не получится. К социализму немцы, как и другие европейские народы, приспособлены не больше, чем медведь к игре на гитаре. Монархия с лицом человеколюбивого кайзера Вильгельма подходит вам гораздо больше. Надеюсь, господа, я достаточно внятно объяснил свою позицию?

- Так, значит, вы считаете, что большевики в России - это надолго? - спросил граф Чернин.

- Большевики в России - это навсегда, и не надо этого пугаться, - ответил я. - В ближайшее время эта власть изменится, и очень значительно, так как я уже начал выбивать из господина Ульянова-Ленина всю ту дурь, которой он набрался у Маркса и Энгельса. И еще немного информации к размышлению. Месье Троцкий, которого я нейтрализовал у вас на глазах, не только являлся одним из лидеров большевистской партии, но и представлял в ней американских банкиров еврейского происхождения Шиффов, Кунов и Леебов. Господин Свердлов, о котором вы тоже, наверное, наслышаны, связан с французскими Ротшильдами. Есть в руководстве большевистской партии и проводники британского влияния. Все те личности, которые сейчас громко кричат о революционной войне с Германией, на самом деле стараются в интересах Антанты. Могу вам обещать, что со всей этой публикой будет то же самое, что и с господином Троцким. Они исчезнут из этого мира, и вы о них больше не услышите, а возглавлять Советскую Россию будут люди, руководствующиеся исключительно интересами великого русского народа.

- Мы бы хотели, что большевистское правительство России прекратило разлагающую агитацию и пропаганду, нацеленную на германские войска, - буркнул генерал Гофман. - Пусть они прекратят призывать к свержению и убийству нашего любимого кайзера, а иначе никакое соглашение между нами не может быть возможно.

- Пункт о взаимном невмешательстве во внутренние дела будет включен в мирный договор, -ответил я, - и все, кто пожелает его нарушить, вылетят во тьму внешнюю. Я за этим прослежу. Господин Троцкий и ему подобные убеждали нынешнего советского вождя в неизбежности скорого наступления Мировой революции, но я уже объяснил господину Ульянову-Ленину, что эти надежды тщетны. Советская Россия должна заниматься своими собственными делами, которых у нее накопилось больше чем достаточно, и не лезть с поучениями к соседям. Лет через двадцать жизнь сама по-

кажет, чья система была более успешна, и вот тогда можно будет вернуться к этому вопросу снова.

- А если мы не будем подписывать с вами никакого соглашения, а просто попытаемся ликвидировать большевизм как явление? - надувшись будто индюк, заявил генерал Гофман.

- В таком случае, мой дорогой Макс, готовьтесь к земле, - усмехнулся я. - Дубина у меня в руках тяжелая, полномочия неограниченные, и никого мне не будет жалко, кроме несчастных народов, страдающих под властью откровенных придурков. Бить я в таком случае буду прямо по головам власть имущих, стараясь не задевать простолюдинов. Мировая Революция в Европе возможна только в том случае, если кто-то разнесет там все вдребезги, а потом поставит на развалины свой подкованный сапог красной кожи, объясняя местному населению, как жить и во что верить. Если вы будете вести себя безответственно, то я, так уж и быть, возьму на себя этот труд. Только в таком случае не обижайтесь, ибо пощады не будет никому из виновных. Не хотите по-хорошему, будет вам по-пло-хому.

Видимо, по ходу объяснения «политики партии» из меня опять в полный рост вылез архангел, потому члены делегаций уставились на меня с откровенным страхом.

- Герр Гофман, - сухо произнес статс-секретарь Кюльман, - вместо того, чтобы делать безответственные заявления, вы бы лучше приготовились отправиться вместе с человеком господина Серегина проинспектировать его наличные войска. Очень глупо задирать силу, пределов могущества которой мы себе пока не представляем. К тому же, насколько я понимаю, действовать эти войска будут не на фронте, как обычные армии, а прямо в нашем глубоком тылу. Штаб Восточного фронта был захвачен ими в течение четверти часа, и то же самое может случиться с королевским дворцом Сан-Суси в Потсдаме или любым другим местом.

- Вы все правильно понимаете, герр Кюльман, - сказал я, - а потому пора прекращать пустые разговоры и заняться делом. Военные пусть обнюхивают дубину, которой их будут гвоздить в случае неправильного поведения, а вы, как статс-секретарь Германской империи, должны составить два документа для вашего любимого кайзера. Во-первых, краткую телеграмму, которую можно будет отправить обычным путем, во-вторых, подробный отчет, который я сегодня ночью положу прямо на письменный стол Вильгельма Фридриховича. Но перед тем, как вы займетесь составлением последнего документа, мы с вами возьмем с собой графа Чернина и сходим в Петроград к господину Ульянову-Ленину, чтобы вы могли припасть к первоисточнику и напрямую утрясти черновик мирного договора с вождем советского государства. Безопасность и неприкосновенность вам обоим при этом я гарантирую.

- И что, это так просто? - усомнился граф Чернин. - Раз - и у господина Ульянова-Ленина?

- Да, это так просто, - сказал я. - Раз - и там. Дальнейшее будет зависеть уже от вас.

- Э-э, господин Серегин, - из рядов болгарской делегации на вполне понятном русском языке сказал господин в штатском, смахивающий на отставного военного, - вы назвали себя, в числе прочего, защитником болгарского народа, но о Болгарии сегодня вами не было сказано ни слова.

«Христо Георгиев Попов, - прокомментировала энергооболочка, - экс-министр болгарского правительства и подполковник болгарской армии в отставке. Не у дел с шестнадцатого года. Ветеран русско-турецкой войны 1877-78 годов, в числе первых выпускников окончил военное училище в Софии, а затем и Николаевскую военную академию в Санкт-Петербурге. Участник сербо-болгарской войны 1885 года и подавления бунта пророссийски настроенных офицеров, свергнувших князя Александра Баттенберга. На эти переговоры направлен по принципу “возьми, о Боже, что нам негоже”, ибо непосредственно с русскими войсками болгарская армия нигде не соприкасается».

- Господин Попов, - назидательным тоном произнес я, - болгарский народ и правящая сейчас им камарилья царя Фердинанда - это совсем не одно и то же. Развязывание двух братоубийственных сербо-болгарских войн - это тягчайшее преступление, которое я, как Специальный Исполнительный Агент Творца Всего Сущего и защитник русских, сербов и болгар, не могу оставить без самого сурового наказания. И не надейтесь на союз с Германией. Кайзер Вильгельм - человек здравомыслящий, поэтому после небольшого вразумления он сделает так, как я хочу, а вашему царю пришло время молиться и каяться, ибо конец его близок. Впрочем, я совсем не против того, чтобы Болгария сохранила за собой обе Добруджи, Южную и Северную, а также Македонию, но только там, где жители считают себя болгарами, а не сербами. Поэтому если Фердинанд передаст престол своему сыну Борису, к которому у меня нет никаких претензий, а сам сбежит в Кобург, то я не буду за ним гоняться. Пусть живет. Устроит вас такой ответ?

- Такой ответ меня вполне устраивает, тем более что вы не намереваетесь менять династию, -ответил глава болгарской делегации, опустив глаза. - Цари приходят и уходят, а Болгария остается. Если царь Фердинанд не захочет добровольно покидать трон, то наше Национальное собрание может само его абдиктировать и выслать в Кобург, провозгласив новым царем Бориса Третьего.

- А как вы намерены поступить с Османской империей, господин Серегин? - по-немецки спросил толстый мужчина в форме турецкого генерала. - Ваш приговор, вынесенный главе нашей делегации, и его мгновенное исполнение наводят меня на мысль, что с нами вы намерены воевать на полное истребление.

«Генерал Ахмед Иззет-паша, - прокомментировала энергооболочка, - экс-начальник генштаба, в четырнадцатом году бывший противником вступления Турции в Мировую войну, экс-командующий второй армией и возможный будущий великий визирь Оттоманской Порты. Не замешан ни в каких зверствах и мерзостях. К людям, подобным покойному Мехмед Талаат-паше, относится со здоровой брезгливостью».

- К вашей Османской империи, - сказал я, - у меня не предложение о мире, а ультиматум. Сначала умрут непосредственные виновники геноцида армян Энвер-паша и Джемаль-паша, а потом я поставлю вас перед выбором. Или вы заключаете мирный договор с Советской Россией на моих условиях, после чего направляете войска с Кавказа на Месопотамский и Палестинский фронты, или я своими силами провожу Константинопольскую десантную операцию и затем провозглашаю зону Черноморских Проливов своим личным эксклавом. И точно так же я поступлю в том случае, если вы вздумаете капитулировать перед Антантой. Доступ британского и французского флота в Черное море должен быть исключен. Но в Стамбул сейчас всего этого сообщать пока не надо. Время для этого еще не наступило. Сначала вы вместе с остальными военными специалистами совершите вояж по моим владениям, поймете, что я не блефую, и только потом сможете принимать решение, что сообщать и кому.

- Хорошо, господин Серегин, - ответил Ахмед Иззет-паша, - я принимаю ваш план.

Последним, кого мне пришлось уговаривать как девицу на выданье, был товарищ Ваан Терьян. Ну никак человек не хотел отправляться в Тридесятое царство для медицинского обследования и лечения от чахотки. Пришлось пригрозить, что после визита к товарищу Ленину я привезу ему письменное распоряжение главы советского государства пройти полный курс лечения, и только тогда тот согласился.

Рихард фон Кюльман потом спросил, стоил ли этот человек таких тщательных уговоров, на что я ответил:

- Хороших дипломатов вроде вас, господин фон Кюльман, достаточно много, и дело может сделать не один, так другой. Зато каждый поэт уникален, и относиться к нему следует с величайшей бережливостью, тем более что для моих медиков чахотка не проблема. Вылечат на раз-два, и будет господин Ваан Терьян как новенький.

Семьсот восемьдесят третий день в мире Содома. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Силы.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

В гости к товарищу Ленину мы с господами дипломатами пошли через мой кабинет в Тридесятом царстве. Нужно же было показать, что мое главное владение - не декорация и не партизанский отряд под елкой, а вполне солидное место. И это полностью удалось. Строгие интерьеры штаба, обстановка служебного кабинета, приспособленного к совещаниям с большим количеством людей -все это убедило моих партнеров, что все более чем серьезно.

- Вот здесь мы, в случае необходимости, без лишней помпы, не оповещая об этом общественность, сможем организовать встречу на высшем уровне, - сказал я. - Проблема только в том, что для императора Карла заключение мира будет означать прощание с властью. Это так же однозначно, как и то, что вода мокрая, а огонь обжигает.

- И что, - спросил граф Чернин, - этого никак нельзя избежать?

- Никак! - ответил я. - Во всех известных мне мирах после смерти императора Франца-Иосифа Австро-Венгерская империя необратимо распадалась естественным путем, безотносительно к тому, кто наследовал старику - Франц Фердинанд или Карл. Власть может быть властью только в том случае, если нижестоящие - элиты и народ - подчиняются ей добровольно. Если добровольности нет, то либо наступает тирания, если у властителя есть вооруженная сила для принуждения, либо наступает распад, если такой силы нет. Главный деструктивный элемент в системе - это венгры, точнее, их элиты, которые ни под каким соусом не желают оставаться в составе вашей Империи. А вслед за ними прочь побегут и все остальные.

- А почему вы об этом заговорили? - спросил Рихард фон Кюльман.

- Когда я закончу тут со всеми делами и получу следующее задание от своего Патрона, то этот мир должен быть полностью стабилен, - ответил я. - Но какая может быть стабильность после распада Австро-Венгерской империи и выделении из нее нескольких новообразованных государств? Сразу во власть полезут люди, которые будут заявлять, что прежние внутриимперские границы были прочерчены неправильно, и опираться они будут, как и в случае с Польшей, на Францию, Великобританию и САСШ. Право наций на самоопределение во всей его красе. Суетится сейчас на территории бывшей Российской империи такой персонаж, как профессор Ян Масарик из Праги. Он сколотил из военнопленных чешской и словацкой национальности, желающих повоевать за освобождение своей земли от австро-венгерского ига, аж две дивизии, причем находятся эти части под французским, а не русским командованием. В масштабах мировой войны это ничто, а вот как основа для установления личной власти в новорожденной стране - очень серьезно. При этом в Венгрии, где социальная пружина взведена до упора, может случиться повторение Октябрьских событий в России, а хорваты, ополоумевшие от счастья независимого существования, кинутся в объятия к Белграду. А там тоже сидят далеко не ангелы, а, скорее, кровожадные придурки, желающие превратить маленькое Сербское королевство в великую Югославянскую империю на Балканах.

- Но вы же назвали себя, в числе прочего, защитником сербов, и вдруг прямо называете сербских политиков кровожадными придурками? - удивился граф Чернин.

- Сербский народ, страдающий и разделенный - это совсем не то же самое, что белградские беспочвенные мечтатели, - парировал я. - Народ я буду защищать, а умствующих интеллигентов, не понимающих, где граница между возможным и невозможным, стану колотить палкой по голове. Иначе дело закончится плохо.

- Но народ - это же быдло, не способное ни к чему, кроме тяжелого физического труда, - отмахнулся австрийский министр иностранных дел.

- Те, что так думают, - разозлился я, - должны готовиться к повторению октябрьских событий в России. Народ - это почва, которая только кажется грязью, но на самом деле только на ней произрастают цветы и плоды, а если она вдруг исчезнет, то вы полетите в бездну - туда, где только вечный мрак и скрежет зубовный. Впрочем, сейчас не время читать вам нотации, просто запомните, что остановить распад бывшей Российской империи я могу, ибо вся ее территория, где слабее, где сильнее, пронизана ощущением национального единства, а вот в вашем государстве такого ощущения нет, и каждая нация сама за себя. Будь у вас на престоле харизматичный монарх, это стремление с моей помощью еще можно было бы спустить на тормозах, но, насколько мне известно, последний из Габсбургов в критической ситуации сложит лапки и поплывет по течению.

- Вы считаете, что сразу после завершения войны с Антантой нас ждет еще одна война, только на этот раз между частями Австро-Венгрии? - спросил Рихард фон Кюльман.

- Этого исключать нельзя, как и того, что Венгрии все же полыхнет социальный протест, который выльется в революцию по советскому типу, - ответил я. - Сейчас наша с вами цель - подписать трехсторонний мирный договор, устраивающий все стороны, и мы это сделаем. Но что произойдет после того, когда одна из стран, подписавших этот документ, даже не сменит форму правления, а попросту прекратит свое существование?

- Кажется, я вас понял, господин Серегин, и должен признать, что ваши опасения небезосновательны, - сказал статс-секретарь германского МИДа. - Но насколько я понимаю, у вас по этому вопросу уже имеется какой-то свой план.

- Скорее, это не план, а предварительные соображения, - хмыкнул я. - Во-первых, главными подписантами мирного договора должны стать Советская Россия и Германская империя, а все остальные члены Четверного союза могут присоединяться к нему через подписание дополнительных протоколов, в силу чего их исчезновение с политической карты мира не аннулирует все соглашение в целом. Во-вторых, еще один дополнительный протокол, на этот раз секретный, поделит территорию Австро-Венгрии на зоны ответственности России и Германии с того момента, как Будапешт разорвет австро-венгерскую унию, не раньше и не позже. Если мы этого не сделаем, то на территорию разрушившегося государства Габсбургов неизбежно влезет Антанта, а если распада Австро-Венгрии не случится, то это документ останется ничего не значащей бумажкой.

- Вы считаете, что Германия сама не справится с задачей наведения порядка на этой территории? - с некоторым недовольством спросил Рихард фон Кюльман.

- После окончания тяжелой войны на истощение ресурсы у вас будут весьма ограниченными, -ответил я. - Да и зачем вам нищие Словакия и Трансильвания и до крайности обнищавшая Венгрия? Далеко и невкусно. Жирные куски в виде изрядно онемеченной Богемии и чисто немецкой Австрии, непосредственно примыкающие к вашей территории, это совсем другое дело. И милейшего графа Чернина тогда никто не погонит палками из родного дома...

- Ну что же, господин Серегин, - кивнул статс-секретарь германского МИДа, - в этом есть рациональное зерно. Но что вы предлагаете сделать с Хорватией?

- В случае присоединения к Сербии, освобождаясь от этого альянса, Хорватия будет готова показать миру пример самого бесчеловечного зверства, - сказал я. - И в то же время там не примут ни русской, ни немецкой власти. Единственное, что приходит мне в голову, это отрезать все территории, населенные сербами, а потом дать хорватам короля - такого же доброго католика, как они сами, и в то же время вменяемого человека, который не станет лепить из этой нации пуп земли.

- Мне очень горько слышать, как тут делят территорию государства, которому я служил всю свою жизнь, - вздохнул граф Чернин. - И в то же время я уже понял, что иного пути нет. Если делить нас доведется Антанте, то, мстя за все, она натворит такого, что все взвоют от ужаса.

- Ну что же, - сказал я, - если мы достигли предварительной договоренности между собой, то можно отправляться к господину Ульянову-Ленину и заканчивать работу над проектом мирного соглашения. И имейте в виду, господа, что Советская Россия - это не временное сиюминутное явление, а неизбежная реальность, данная вам в ощущениях, наглядный пример того, что бывает, когда к народу относятся как к бессловесному стаду. Ответственное поведение должно иметь место не только во внешней политике, но и внутри своей страны, а над этим вам еще работать и работать.

10 января 1918 года (28 декабря 1917 года). Около полудня. Петроград, Смольный, кабинет В.И. Ленина.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

Когда я раскрыл просмотровое окно в кабинет советского вождя, то обнаружил там пребезобраз-ную сцену. Скандалили товарищ Коба и товарищ Свердлов, а товарищ Ленин был индифферентен и обтекал. И темой разногласий, вызвавших этот гай-гуй, был отнюдь не Брестский мир, ибо у местного Ильича по поводу наших договоренностей вода в попе держалась: сначала готовый результат, а потом - оповещение о нем товарищей по партии. Нет. Наезд на будущего Отца Народов был вызван телеграммой: «Перестаньте играть в государство», которую тот отправил участникам Харьковского съезда Советов, учредившим Украинскую Советскую Республику. Харьковские пингвины (те же самые самостийщики, только в красной революционной упаковке) обиделись и нажаловались старшим товарищам, после чего Кобу позвали к товарищу Ленину «на ковер». Вовремя я, однако, зашел... На ловца, как говорится, и зверь бежит. Но сначала нужно немного подготовиться. Мысленная команда, небольшая пауза - и вот в мой кабинет входит вооруженное до зубов отделение первопризывных амазонок, и вместе с ними товарищ Бергман.

- Не беспокойтесь, господа, - сказал я фон Кюльману и фон Чернину, - все эти люди пришли сюда не за вами, а по душу вон того чернявого типа в очках, что сейчас размахивает руками, брызжет слюной и сыплет грязными ругательствами.

- А кто это? - спросил статс-секретарь германского МИДа.

- Это Яков Свердлов, - ответил я, - один из четырех высших руководителей большевистской партии и после устранения господина Троцкого - одно из самых больших препятствий для исполнения наших планов. Это просто замечательно, что он тут так удачно оказался, не надо будет бегать за этим персонажем по всему Петрограду.

- Вы его... того? - спросил граф Чернин, проведя себя пальцем по горлу.

- Далеко не сразу, - ответил я. - Сначала этим персонажем займется начальник моей службы безопасности полковник Бригитта Бергман, которая выжмет из него все подробности сотрудничества компрадорской части руководства большевистской партии со странами Антанты. Молодому советскому государству такое обременение не нужно ни в малейшей степени.

- Вы сделали женщину полковником? - с изумлением в голосе спросил Рихард фон Кюльман, глядя на нашу Снежную Королеву.

- Полковником министерства государственной безопасности в запасе госпожа Бергман была еще до того, как присоединилась к моей армии, - парировал я. - Только тогда ей было уже шестьдесят восемь лет, и ее жизненный путь подходил к концу. Но для меня такие мелочи не препятствие. Установив, что госпожа Бергман подходит мне в качестве подчиненной, и, самое главное, я сам подхожу ей в качестве начальника, я отдал своим специалистам по этой части распоряжение, чтобы ей построили новое молодое и абсолютно здоровое тело. Мне ничего не жалко для тех людей, что поступают ко мне на службу и справляют ее верой и правдой.

- Вы, господин Серегин, способны даровать человеку новое молодое тело? - со смесью восхищения и ужаса спросил Рихард фон Кюльман.

- У меня есть правило предоставлять такую возможность только тем, кто поступил ко мне на службу или является моим союзником и другом, - ответил я. - Сразу скажу, что эту услугу невозможно получить за деньги, вне зависимости от предложенной суммы. Так у меня дела не делаются. Но давайте поговорим об этом позже, так как сейчас уже пора действовать. Вы пока подождете здесь, а я быстро разберусь с неожиданно возникшим делом, после чего мы переговорим с господином Ульяновым-Лениным.

Оставив господ дипломатов размышлять над моими словами, я решительно распахнул портал и шагнул внутрь ленинского кабинета, поприветствовав присутствующих нейтральными словами:

-Добрый день, товарищи...

- Добрый день, товарищ Серегин, - ответил хозяин кабинета. - А у нас тут, как видите, дискуссия...

- Да не дискуссия это, товарищ Ленин, а базарный скандал, - хмыкнул я. - Товарищ Коба все сделал правильно, а товарищ Свердлов наезжает на него из соображений, весьма далеких от укреп-пения Советской власти и перспективы построения социализма.

- Да кто ты такой, чтобы давать нам советы?! - будто ужаленный в зад, взвился Свердлов. -Старорежимный офицеришка-золотопогонник!

- Товарища Серегина, - вздохнул Ленин, - порекомендовал нам очень серьезный и надежный человек... я сам, только из мира четырнадцатого года. Там товарищ Серегин оказал партии большевиков весьма значительную материальную и организационную помощь, за что был кооптирован товарищами в члены нашего ЦК. И офицерский мундир с погонами им в этом не воспрепятствовал, ибо не мешает товарищу Серегину быть настоящим большевиком.

Свердлов хотел было выкрикнуть что-то протестующее, но я щелкнул пальцами, и ленинский кабинет озарил Истинный Свет. Это заклинание - одно из тех, что доступно мне как Адепту Порядка, и оно не только ослабляет порождения Зла, но и высвечивает прямую ложь, уловки и недомолвки.

- Скажи мне, Яков Михайлович, - тоном беспрекословного приказа произнес я, - как поживает брат твой Зяма, в миру Зиновий Пешков, капитан французской армии, проходящий сейчас службу во Втором Бюро, сиречь военной разведке? Давно ли ты получал от него весточку с ценными указаниями его начальства о том, что нужно как можно скорее разделить Советскую Россию на множество мельчайших республик и автономных областей, а потом разжечь в ней Гражданскую войну, чтобы брат пошел на брата, а сын на отца? Ибо только так это и делается: сначала полено делят на тончайшие лучинки и только потом подносят к их вороху горящую спичку.

Свердлов раскрыл рот, да так и застыл. Правды он сказать не мог, а правдоподобно солгать при Истинном Свете невозможно. Глаза товарища Ленина прищурились, он, фирменным жестом заложив пальцы за проймы жилета, привстал со своего стула, чтобы разразиться гневной тирадой. И тут из-за моей спины выступила товарищ Бергман.

- Все это так, - произнесла она. - Одной рукой дергая за ниточки господина Свердлова, другой французы приводят в движение ваши контрреволюционные силы, опирающееся на многочисленное и активное франкмасонское лобби. Генералы Рузский, Алексеев, Корнилов и иные уже давно служили не России, а своему тайному начальству, ибо беспрекословное подчинение вышестоящим - главная обязанность масона. Самому фигуранту после падения в России Советской власти была обещана эмиграция под чужим именем во Францию и остаток жизни, проведенный на собственной вилле. Но все это морок, ибо после того, как мавр сделал свое дело, он становится никому не интересен. Поступили бы с ним так же, как и с Великим князем Кириллом Владимировичем, которому франкмасонские заговорщики, будущие члены Временного правительства, обещали, что он взойдет на трон как революционный император Кирилл Первый. Как только последний император подписал отречение, все обещания были забыты, и Россия стала Республикой. Верить таким людям, как французы и британцы, это значит не только себя не уважать, но и ставить на кон собственную голову.

- Подтверждаю все сказанное товарищем Бергман, - сказал я. - Мне тут подсказывают, что в тридцать пятом году сотрудники ВЧК-ОГПУ вскрыли личный сейф товарища Свердлова, после его смерти провалявшийся на складе шестнадцать лет. И там не обнаружилось ничего, кроме ста тысяч рублей в царских золотых монетах, кучи золотых украшений с драгоценными каменьями, а также вороха подлинных иностранных паспортов, выписанных на самые разные имена и фамилии...

- Пог-годите, товагищ Сегегин! - воскликнул Ленин, от волнения картавя больше обычного. -Это нужно пговегить! Товагищ Коба, возьмите кого-нибудь в когидоге и пгинесите сюда сейф товаги-ща Свегдлова! Вскгыв его, мы узнаем, кому нам следует вегить - товагищу Сегегину или товагищу Свегдлову!

Товарищ Коба поручение вождя выполнил быстро, тем более что и кабинет Свердлова располагался по соседству с кабинетом Ленина. Не прошло и пяти минут, как четверо мужиков в солдатских шинелях и папахах, пыхтя, втащили в дверь массивный сейф и с тяжелым стуком поставили его на пол. Сделав свое дело, добровольные грузчики скользнули по нам с товарищем Бергман равнодушными взглядами и вышли. Люди в военной форме в Смольном - самое обычное дело, а вот погон и всего прочего они просто не увидели, ибо этого не позволило заклинание маскировки.

- Ну-с, товагищ Свегдлов! - сказал Ильич, когда посторонние очистили помещение. - Давайте же сюда ключ! Быстрее, быстрее! Если товагищ Срегин сказал неправду, то это в ваших же интересах, а если все совсем наоборот, то я вам не завидую. Плакало ваше пгедседательство во ВЦИК, и не только.

Бригитта Бергман посмотрела на клиента пристальным взглядом, и тот, как завороженный, медленно-медленно вытащил из бокового кармана кожанки большой ключ. Помимо ключа, к сейфу требовался еще и четырехзначный код, набираемый дисками в верхней части дверцы, но, видимо, его наша начальница службы безопасности считала прямо из памяти клиента. Щелк-щелк-щелк-щелк, два поворота ключа - и вот тяжелая дверца почти бесшумно открывается... А там, как говорилось в одной комедии, все, что нажито непосильным трудом. Нижнее отделение набито цилиндриками, обернутыми в синюю упаковочную бумагу. Энергооболочка шепчет, что каждый цилиндрик -это сто золотых десятирублевок, то есть тысяча царских рублей. На глаз в этом сейфе сто тысяч вполне может быть. Но товарищу Бергман этого мало, она достает один цилиндрик, разрывает бумажную упаковку и высыпает на стол товарищу Ленину пригоршню блестящих золотых кружочков с портретами последнего русского царя. В среднем отделении сейфа находятся побрякушки россыпью, уже никому не интересные, потому что с ними и так все ясно, а в верхнем отделении лежат бланки паспортов, которые наша начальница службы безопасности ворохом кидает поверх золотых монет...

Глаза у Ленина становятся какими-то совершенно круглыми и взбешенными. Он с отвращением роется в паспортах, дрожащими руками открывая то один, то другой. Тем временем, пока все внимание присутствующих обращено на содержимое сейфа, Свердлов старается незаметно расстегнуть кобуру, висящую на поясном ремне. И я, и товарищ Бергман заметили это телодвижение, но не подали и вида. Пусть пан Свердлов сам вскроет свою сучность до конца и без остатка. Вот Ильич резким движением отбрасывает от себя паспорта, отчего некоторые из них падают на пол, и поднимает ненавидящий взгляд на Свердлова.

- Ну ты и гнида! - только и успевает сказать он, прежде чем тот выхватил пистолет и направил его в голову вождю революции.

Расстояние метра полтора, промахнуться невозможно. Щелк! Осечка. Ленин от испуга на грани обморока. Свердлов вручную передергивает затвор и давит на спуск еще раз. Опять осечка. Третья попытка выстрела - в ненавистного Кобу, и с тем же результатом. Четвертый выстрел в Бригитту Бергман - и опять осечка... А пятый уже в меня, и с тем же результатом.

- Эй, придурок, - сказал я, - из своей хлопушки в моем присутствии ты можешь только застрелиться, если хватит храбрости. У тебя остался один патрон, решайся.

Да уж, Яша Свердлов - это далеко не Михайло Голицын: застрелиться в безвыходной ситуации не смог, а я его и не принуждал, как болгарского царя Фердинанда в прошлом для меня мире. А может быть, дело в том, что царские сатрапы уже не раз арестовывали этого человека, но он неизменно бежал из ссылки и снова брался за свое. Привычка, как говорится, вторая натура. Или он надеялся оправдаться перед товарищами по партии, среди которых было множество его сторонников?

Уже подняв пистолет к голове, Свердлов вдруг отбросил его и поднял руки, показывая, что сдается. И только тут я обратил внимание на то, что Ильичу, кажется, сделалось хреновато от всех сегодняшних переживаний, и сейчас он едва стоит, опираясь рукой на стол. Если сам гражданин Кондрат к нему еще не пришел, то кто-то из его меньших родственничков сейчас явно ошивается поблизости.

- Лилия, - сказал я в пространство, - ты мне нужна!

Хлоп! - И мелкая божественность уже тут как тут: стоит на сейфе в своем докторском прикиде, как тот же Ленин на броневике. У Кобы, да у Свердлова челюсти так и отвисли, а вот Ильич на это явление не прореагировал никак. Не до того.

- Я тут, папочка! - заявила маленькая проказница. - Кого тут нужно вылечить и от чего?

- Местному товарищу Ленину вдруг стало плохо, а от чего его лечить, разберешься сама, - ответил я.

- Опять ты, папочка, нахулиганил, - сказала Лилия, легко спрыгивая с сейфа на пол и подходя к Ильичу. - Нельзя было поаккуратнее?

- Я тут ни при чем, - начал оправдываться я, - это все вон тот тип, что направил на товарища Ленина оружие, а я только сделал так, чтобы он не смог выстрелить...

- Все равно, ты мог бы сразу скрутить этого гада в бараний рог и вывернуть наизнанку, - упрямо произнесла мелкая божественность. - Ведь ты же умеешь...

- Виноват, товарищ Лилия, - ответил я. - Исправлюсь. Больше не повторится.

- Ну ладно, посмотрим, что там стряслось, - кивнула наша маленькая лекарка. - Товарищ Коба, помогите мне усадить товарища Ленина на стул. Вот так. Аккуратней, аккуратней... Все, а теперь отойдите в сторону... здесь я власть, то есть врач.

Встав за спиной у вождя мировой революции, она принялась массировать ему голову, уделяя особое внимание вискам.

- Товарищи, быть может, стоит послать за настоящим доктором? - обеспокоенно спросил Коба.

- Товарищ Лилия - лучший врач во всех подлунных мирах, - вздохнул я. - Даже если обратиться к медикам цивилизации пятого уровня, то они будут бессильны без своей диагностической и лечебной аппаратуры. А моя приемная дочь - в одном лице и опытный врач, и лучшая медицинская аппаратура. И не смотрите, что она выглядит как двенадцатилетняя девочка, на самом деле под такой невинной личиной скрывается античная олимпийская богиня, которой уже больше тысячи лет. И все это время она практиковалась во врачевании, так как имеет к нему талант. Кстати, смотрите, товарищу Ленину уже явно лучше.

И действительно: щеки вождя мировой революции из желтых сделались розовыми, а по лицу расплылось выражение блаженного наслаждения. Прикрыв глаза, он явно получал удовольствие от Лилиного массажа, как кот, которому чешут за ушами.

- Сейчас не случилось ничего особенно страшного, - сказала Лилия вполголоса. - Просто небольшой спазм сосудов, который я смогла снять своими обычными методами, даже не прибегая к чему-то экстраординарному. Но товарищу Ленину требуется как можно скорее пройти у меня полное обследование в Тридесятом царстве и получить предписанное лечение, а иначе недалеко до беды.

После этих слов Ильич широко открыл глаза и вздохнул.

- Пожалуй, товарищ Лилия, я снова бодр и полон сил, - заявил он. - Спасибо вам за своевременно оказанную помощь. Это было архиинтересное знакомство.

- Это еще не все, товарищ Ленин, - сказала Лилия, доставая прямо из воздуха высокий стакан с искрящейся водой Фонтана. - В качестве завершения лечебного сеанса прямо сейчас выпейте эту живую воду.

- Живую воду? - переспросил вождь мирового пролетариата. - А разве это не сказка?

- В каждой сказке есть лишь доля сказки, - ответила Лилия. - Вы только попробуйте, и тогда поймете, что это лучший напиток в вашей жизни.

Ленин начал с маленького глоточка, потом сделал несколько крупных глотков, а остаток стакана осушил уже залпом.

- И в самом деле, - сказал он, отдавая Лилии стакан, который тут же растаял в воздухе, -это не вода, а какая-то амброзия. Теперь энергия меня просто переполняет, а мысли ясные, будто из хрусталя.

- На самом деле амброзия на Олимпе в последнее время стала уже не та, - сморщила носик Лилия. - Кислятина. Наверное, экономят - Геба на одном, а Ганимед на другом. А вот Дух Фонтана за качество своей Живой Воды отвечает. Я каждый день буду присылать вам по одному стакану такой воды, и тогда сил у вас хватит на все первоочередные дела с моим приемным отцом Серегиным. А потом оставите за себя товарища Кобу, и добро пожаловать ко мне на обследование. А сейчас позвольте откланяться - свое дело я уже сделала.

Лилия, умница, не стала сразу говорить местному Ильичу, что ему придется оставить пост председателя Совнаркома и сосредоточиться на теоретической работе. Вино власти уже ударило этому человеку в голову, и теперь отучить его от этого хмельного чувства будет непросто. И уж точно это разговор не стоит затевать между делами.

- Итак, товарищи, - сказал Ленин, когда Лилия исчезла в неизвестном направлении, - в первую очередь нам требуется решить, что делать с товарищем Свердловым, который нам теперь больше не товарищ. Все, укатали сивку крутые горки. Ну а потом, мы хотели бы знать, чего такого архиважного хотел сказать нам товарищ Серегин, когда пришел сюда по одному делу, а наткнулся на другое.

- Там, - потыкал я за спину, туда, где должен был располагаться портал, - встречи с вами дожидаются министр иностранных дел Германской империи Рихард фон Кюльман и министр иностранных дел Австро-Венгерской империи Оттокар фон Чернин. Мы с ними пришли к некоему рамочному взаимопониманию о том, каким должен быть мирный договор, взаимоприемлемый и для Советской России, и для стран Четверного союза, и теперь вы вместе с ними должны изложить это понимание на бумаге, чтобы было понятно, что, кому и сколько вешать в граммах. Кайзер Вильгельм пока против, но я умею убеждать, а потому пройдет совсем немного времени, и он тоже будет двумя руками «за».

Яков Свердлов хотел было протестующе заорать, но товарищ Бергман щелкнула пальцами, и его от пяток до макушки охватил паралич. Тем временем Ленин помотал головой, будто прогоняя наваждение, и сказал:

- Быстро, однако, товарищ Серегин. И как же это у вас получилось?

- А просто, - сказал я, махнув рукой, - высадил в Брест-Литовске бригаду генерал-майора Тучкова, поставил всю германскую камарилью в позу пьющего оленя, когда зад находится выше головы и только потом начал вести дипломатические переговоры. Но только сперва я приказал своим людям вздернуть на весьма, кстати, подвернувшейся виселице главу турецкой делегации Талаат-пашу, по совместительству кровавого палача армянского народа, а также всю ту компанию, что прибыла договариваться с немцами от лица Украинской Центральной Рады. Мазепам - собачья смерть. По счастью, месье Троцкий не успел признать независимость их буржуазного недоправительства, поэтому все прошло как нельзя лучше. Германцы такое серьезное отношение к делу понимают лучше всего.

- А что же товарищ Троцкий? - спросил Коба. - Ни за что не поверю, что он не возражал против такой прогрессивной программы...

- Ваша красивая ненужность попробовала было потрындеть, - ответил я, - но получила от товарища Кобры ногой по колокольчикам и сняла свои возражения, а я объяснил господам дипломатам, что человек, призывающий к неограниченному насилию, не должен возмущаться, когда такое насилие применяется к нему самому. И все всё сразу поняли. Одним словом, всю ту делегацию я отправил под следствие как врагов советской власти, ибо своей целью господин Бронштейн и компания ставили не заключение мира со странами Четверного союза, а принуждение Германии к нарушению перемирия и началу общего наступления вглубь советской территории. А вам это надо?

- Нет, - ответил Ленин, - такого нам не надо. Но все же, товарищ Серегин, не слишком ли вы круто?

- Отнюдь, - ответил я. - Ведь месье Троцкий - такой же, как и только что нейтрализованный господин Свердлов, только связан не с французскими Ротшильдами, а с их американскими конкурентами Кунами, Леебами и Шиффами. И цель их - сделать так, чтобы Россия из войны вышла, но германские дивизии с Западного фронта оттягивать продолжала. Ну я и объяснил Рихарду фон Кюль-ману, что Западный фронт - это вопрос жизни и смерти Германской империи, в то время как на востоке ей лучше устанавливать с Советской Россией полноценные отношения и налаживать торговлю, а не пытаться грабить местное население. С грабителями русский человек привык рассчитываться действиями партизанских отрядов, как во времена Дениса Давыдова, да и я, в случае отказа германской стороны от моей прогрессивной программы, начну изо всех сил лупить дубиной по головам власть имущих, стараясь не задевать немецкий пролетариат. Несколько отрезанных генеральских голов, брошенных на стол германскому кайзеру, сделают того гораздо сговорчивее по поводу моих условий. И вот сейчас, когда военспецы из состава всех делегаций обнюхивают ту монтировку, которой я буду лупцевать их в случае упрямства, я привел сюда главных дипломатов Германии и Австро-Венгрии. Теперь вы все вместе должны превратить наши предварительные договоренности в проект мирного договора между Россией и Германией, к которому прочие страны будут присоединяться при помощи отдельных протоколов, ибо не все они просуществуют хотя бы до конца этого года. Также я договорился о составлении секретного протокола, который в случае распада Австро-Венгрии на составные элементы будет делить ее территорию на зоны влияния Германии и Советской России...

Выслушав мою речь, Коба и Ленин обалдело переглянулись.

- Вот теперь, - сказал Ильич, - я воистину убедился, что вы, товарищ Серегин, и в самом деле Бич Божий, получивший указание своего начальства всячески поддержать Советскую Россию...

- А я, - сказал будущий Отец Народов, - поверил в то, что товарищ Серегин - настоящий большевик. Действовать таким образом, без оглядки на условности, имея в виду только поставленную цель, способен только наш человек.

- А я и есть ваш человек, товарищ Коба, уроженец основанного вами с товарищем Лениным советского государства, еще существовавшего в конце двадцатого века, - ответил я. - Потом это государство пало, пораженное внутренними проблемами в правящей партии, но память о нем осталась жива, по крайней мере, в моем и следующем за ним поколении.

- Как так пало, товарищ Серегин?! - возмутился вождь мирового пролетариата. - Вы нам об этом ничего не рассказывали, да и в той книге, которую вы передали, о таком ничего написано не было.

- Эта книга была издана, когда СССР находился на вершине своей славы, только что миновав зенит, - парировал я. - У власти находилось поколение под руководством великого товарища Сталина, выигравшее Великую Отечественную Войну, и тогда казалось, что ничего не предвещает беды. Но годы этих людей были уже сочтены, а на смену им шли мелкие, как тараканы, сплошные Зиновьевы и Троцкие, сожравшие изнутри великую страну всего за пятнадцать лет. Вся та мерзость, что организовала буржуазный переворот в свою пользу и уничтожила коммунистическую идею, вылезла как раз из недр Коммунистической партии Советского Союза и сопутствующих ей организаций вроде Ленинского комсомола. Занимаясь построением парии и государства нового типа, тщательнее, товарищи вожди, относитесь к своей работе, ибо то, что вы сейчас сварганите, будущие поколения станут принимать внутрь себя, а не приложат к заднице вроде пластыря. Но сейчас говорить об этом еще не время. Вы, товарищ Ленин, очень точно уловили важность текущего момента. Сначала - мир с Германией, причем такой, который не оттолкнет от нас все здоровые силы общества, и только потом - все остальное, которое от вас тоже никуда не денется.

- Действительно, - кивнул Ленин, - мир с Германией и в самом стоит для нас на первом месте, а об остальном можно поговорить и потом. Сейчас надо только решить, что делать с бывшим товарищем Свердловым, который решил поставить себя над интересами партии и народа, а потом можно и разговаривать с господами дипломатами.

- Я могу пока взять этого поца к себе и присоединить его к Троцкому и компании, тем более, что это явления одного калибра, - сказал я. - Потом надо будет найти товарища Дзержинского и посвятить его в сии тайны. Он у вас председатель ВЧК, ему в этом деле и карты в руки. Товарищ Бергман тоже советский человек, хоть и немецкой национальности, является прямой наследницей дел Железного Феликса, так что я думаю, что они вполне смогут организовать совместное расследование антисоветской и антипартийной деятельности некоторых ваших бывших товарищей.

В ответ на это Коба хитро улыбнулся в роскошные усищи, ибо люто ненавидел как Троцкого, так и Свердлова, а Ильич потер руки и воскликнул:

- Ну что же, товарищ Серегин, совместная следственная комиссия - это лучшее, что можно придумать в такой ситуации. И вообще, мелькнула у меня мысль об объединенной партии большевиков всех доступных вам миров, которая под руководством двух товарищей Лениных протянет свою железную руку в будущее через толщу лет для того, чтобы исправлять уклоны и извращения наших далеких потомков. Описанную вами ситуацию с разложением коммунистической партии и реставрацией капитализма лично я считаю неприемлемой и требующей самого решительного исправления. И никого мне при этом не будет жалко, товарищи - никого, даже если прежде эти люди были нашими самыми преданными соратниками.

- А вот эта мысль, товарищ Ленин, воистину стоит дорогого, - сказал я, - но об этом потом. Сейчас требуется провести переговоры с господами фон Кюльманом и фон Черниным. Однако должен сказать, что в настоящий момент ваш кабинет для этого подходит плохо. Сейчас сюда нужно вызывать людей, которые опишут изъятые у господина Свердлова ценности для передачи их в казну партии. Думаю, что этим должен заняться товарищ Коба, в будущем известный как знатный бессребреник, а вас я приглашаю в свой кабинет в Тридесятом царстве, где для ведения переговоров имеются все необходимые условия. Должен сказать, что проход между мирами все это время будет оставаться открытым, так что товарищ Коба, когда закончит тут со всеми делами, сможет к нам присоединиться.

- А почему бы и нет, товарищ Серегин! - снова потер руки вождь мирового пролетариата. -Посмотрим, как вы там у себя живете, и вообще... А, вы товарищ Коба, и в самом деле, когда закончите, присоединяйтесь к нам. Дело, кажется, намечается архиинтересное и архизанимательное...

Семьсот восемьдесят третий день в мире Содома. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Силы.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

Когда мы с Ильичом шагнули в мой кабинет, а следом Бригитта Бергман ввела туда едва переставляющего ноги Якова Свердлова, господа министры иностранных дел Германии и Австро-Венгрии о чем-то тихо переговаривались между собой. Увидев наши персоны, Рихард фон Кюльман отвлекся от этого увлекательного занятия и с некоторым неудовольствием сказал:

- И долго же вы занимались своими делами, господин Серегин!

- Зато безвозвратно устранено одно из самых крупных препятствий для заключения справедливого и взаимоприемлемого мира, - парировал я, - и теперь вы с господином Ульяновым-Лениным можете сесть и составить так необходимый нам проект соглашения.

- И кто этот документ будет подписывать с советской стороны? - спросил Оттокар фон Чер-нин. - Вы или господин Ульянов?

- Я лишь посредник и гарант исполнения этого соглашения, - ответил я. - Поэтому проект документа подпишут товарищ Ленин и Рихард фон Кюльман, а кайзер Вильгельм его контрассигнует, когда я сподвигну его на это дело. Вам же, как представителю Австро-Венгрии, останется только присоединиться к готовому соглашению через отдельный протокол, как и следует из наших предварительных договоренностей. А сейчас, господа, прошу к столу.

Еще раз изложив свое кредо и выложив на стол карту с самым точным начертанием западной границы Советской России, я оставил высокие договаривающиеся стороны наедине со стопками писчей бумаги и одноразовыми шариковыми ручками (в свое время притаренными нами с югорос-ского контейнеровоза) и отошел в сторону; дальше товарищ Ленин должен был справиться сам, председатель Совнаркома он или нет. Кстати, эти ручки сами по себе вызвали величайшее удивление.

- Что это, товарищ Серегин? - спросил Ильич, вертя в пальцах пишущую пластиковую палочку.

- Это ручка, не нуждающаяся в чернилах и чернильнице, - сказал я. - Просто берете и пишите без всяких дополнительных манипуляций, и уже через несколько секунд написанное перестает размазываться пальцем. В вашем мире до такого еще примерно лет пятьдесят-шестьдесят, но время летит быстро. Не успеете моргнуть глазом, и будущее уже наступило. Есть и более продвинутые методы составления документов, но вам троим они совсем непривычны. Так что не отвлекайтесь от дела, берите ручки и пишите, не обращая внимания на новизну. К хорошему привыкают быстро.

Примерно через час, когда работа у Ильича была в разгаре, через портал в мой кабинет зашел Коба. Увидев, что его старший товарищ и учитель занят делом, будущий Отец Народов остановился в нерешительности, вроде как оставшись не удел.

- Товарищ Серегин, - наконец спросил он у меня, - у вас тут можно курить?

- Здесь нет, - ответил я, - но мы можем пройти на балкон, и там вы сможете подымить в свое удовольствие. Я, видите ли, тут тоже сейчас не нужен. Поставив перед переговорщиками граничные условия, я сунул руки в карманы и отошел в сторону. Со всем прочим, пока в должность не вступит новый нарком иностранных дел товарищ Чичерин, со всеми такими делами товарищ Ленин должен справляться сам.

- А я и не знал, что вы можете назначать нам наркомов, - недовольно проворчал Коба.

- В прошлом моего мира, - сухо сказал я, - когда месье Троцкий изгадил мирный процесс с Германской империей, получив условия хуже худших, на посту наркома иностранных дел его сменил как раз товарищ Чичерин. Думаю, что и на этот раз товарищ Ленин примет такое решение, тем более что ни о какой изоляции Советской России с западного направления речи идти не будет.

- Тогда понятно, - сказал Коба, доставая из кармана... нет, не трубку, а смятую пачку папирос.

Некоторое время он курил, внимательно осматривая окрестности, потом сказал:

- Красиво у вас тут, и пахнет как в храме, только не узнаю этого места. Это, наверное, Индия?

Ну вот, Сосо тоже поначалу принял Тридесятое царство за Индию. Впрочем, ошибиться тут легко.

- Нет, товарищ Коба, - покачал я головой, - это не Индия, а другой мир. Совсем другой, не похожий на обычные миры Основной Последовательности, соответствующие тому или ному периоду человеческой истории. Долина, которую вы видите, называется Тридесятым царством, а за ее пределами лежит субконтинент, который мы называем Проклятым миром Содома. Именно сюда всемогущий Господь сослал закосневших в своем грехе обитателей Содома и Гоморры в надежде на то, что тут, в изоляции от общества, они исправятся...

- Но ведь в Библии сказано, что Содом и Гоморра были уничтожены огнем с неба, - задумчиво произнес будущий Отец Народов. - Или вам известно больше, чем иным прочим?

Я пожал плечами и ответил:

- Там у нас, в будущем, когда начали производить археологические раскопки на месте расположения двух этих городов, не обнаружили никаких развалин. Земля была будто срезана на три метра вглубь. А потом, когда моя команда пошла по мирам, то потеряшки нашлись здесь. При этом они не только не изжили свои грехи, но еще их и усугубили. Вот вам первый урок: чтобы исправить человека, недостаточно поместить его в очень трудные условия, необходимо его каждодневное воспитание опытными и чистосердечными наставниками, чтобы по его завершению бывший грешник имел возможность возвращения в круг обычных людей. Впрочем, по большей части это опыт совсем дру-того мира, куда ушли как раз не грешники, а праведники, ставшие такими воспитателями для первобытного местного населения.

- И все же я чувствую, что вы мне что-то недоговариваете, - сказал Коба. - Связано у вас с этим местом что-то такое... особенное.

- Местные колдуны-содомиты для своих нужд вывели особую породу людей... - сказал я. - Да, Коба, именно колдуны. Этот мир оказался насквозь пропитан магией, а, значит, быстро появились и колдуны. Злой человек обращает во зло все, что дается ему в руки, и содомиты не стали исключением. Так вот, они вывели особую породу людей, состоящую исключительно из женщин, чтобы те воевали за них, работали на них, обслуживали их и даже служили бы им едой, находясь при этом под заклинанием Принуждения.

- Но это же мерзость! - воскликнул начинающий товарищ Сталин.

- Да, мерзость, и в этом с вами будет согласен любой нормальный человек, - спокойно сказал я. - Когда мы пришлю сюда с зачатком своей армии, то местные властители бросили на нас свои подневольные орды, но получилось у них... нехорошо. Сначала мы уничтожили колдовское принуждение заклинанием Нейтрализации, после чего сражение закончилось, даже не начавшись. А потом я сказал этим униженным и оскорбленным женщинам, что клянусь убить любого, кто скажет, что они все вместе и по отдельности не равны мне, а я не равен им. Я сказал, что клянусь убить любого, кто попробует причинить им даже малейшее зло, потому что они - это я, а я - это они. Я сказал, что вместе мы сила, а по отдельности мы ничто. Я сказал, что клянусь в верности им, и спросил, готовы ли они поклясться в ответ своей верностью мне и нашему общему дело борьбы со злом, в чем бы оно ни заключалось. И мы поклялись друг другу встречной страшной клятвой, а Господь скрепил ее своей печатью. Так родилось наше воинское Единство. И хоть сейчас в нашей организации бойцовые остроухие отнюдь не в большинстве, все равно всех новых членов принимают через обряд страшной встречной клятвы. И все они действительно часть меня, а я часть их. И потому распропагандировать мои войска ни у кого не получится, ибо служебная иерархия «начальники-подчиненные» у меня имеется, а классово-сословные различия отсутствуют напрочь. И я сам, и последний рядовой боец запасного батальона, только недавно принесший встречную клятву - все мы находимся в одном достоинстве.

- Спасибо за информацию, товарищ Серегин, - сказал Коба, снова улыбаясь в пышные усы. -Мы не будем пытаться распропагандировать ваших людей, потому что, как я уже говорил, вы поступаете как истинный большевик: не боитесь трудностей, всегда идете напролом, и к тому же, как выяснилось сейчас, не делите своих людей на бар и быдло. Но позвольте задать вам один вопрос?

- Спрашивайте, товарищ Коба, - ответил я.

- Скажите, а почему вы завели этот разговор со мной, не самым влиятельным членом ЦК нашей партии? - спросил будущий Отец Народов.

- А вы что, еще сами не догадались? - вздохнул я. - Вы - единственный и неповторимый товарищ Сталин, наследник и продолжатель дела товарища Ленина, поднявший советское государство на недосягаемую прежде высоту одной из двух сущих на планете мировых сверхдержав. И другого такого человека в обозримом пространстве и времени я просто не вижу. И пусть через сорок лет после вашей смерти все рухнуло в грязь, ваша вина в этом самая минимальная. Причиной катастрофы стал способ комплектования руководящего ядра вашей партии, куда товарищ Ленин, помимо проверенных бойцов, начал тащить разный мусор вроде Зиновьева, Каменева, Свердлова, Троцкого, Бухарина и иных прочих, имя которым легион. Вы пытались бороться с этим доступными вам способами, но вместо одного пустоголового демагога в руководстве партии оказывался другой, ибо это была самовосстанавливающаяся структура. Вот так борьба с контрреволюцией превратилась у вас во внутрипартийную борьбу за власть. Ну а когда вы умерли, эта публика, чрезвычайно размножившись, просто пожрала советский проект изнутри. Тут у меня, товарищ Коба, вы сможете обогатиться опытом иных миров, где я или мои коллеги решали аналогичные задачи, и я надеюсь, что это пойдет на пользу и вам, и Советской России.

- Хорошо, товарищ Серегин, - кивнул Коба, глядя как остроухие, проходящие внизу по своим делам, отдают нам честь и шлют улыбки. - Если позволят другие дела, я постараюсь изучить ваше общество, ибо женщины там, внизу, выглядят настолько бесхитростно счастливыми, что мне это кажется невероятным. А ведь вы в любой момент можете послать их в жестокое сражение... Есть в этом какой-то секрет.

- Секрета никакого нет, - ответил я. - Они были даже меньше, чем ничто, а я дал им свою братскую любовь и чувство собственного достоинства. Освободив трудящихся от сковывающих их цепей и вырвав народные массы из тьмы невежества, вы обретете в их рядах такую же простую и чистую любовь. А разные придурки потом назовут это культом личности. Царя Николая свергли не народные массы, а министры и генералы из его ближайшего окружения, так же и некоторые ваши соратнички будут завидовать вам, ненавидеть и бояться, а после того, как вы умрете, постараются измазать все ваши дела дерьмом. По-другому эта обезьянья порода не умеет. Но это не приговор. В рядах моей организации есть люди, чьей родиной является искусственный мир, где Советская Россия и партия большевиков живы и процветают и в начале двадцать первого века. И ни один товарищ Хрущев не поднимется там выше колхозного пастуха, а товарищ Брежнев - выше секретаря областной, по-вашему губернской, партийной организации. О том, что это за люди, вам еще предстоит узнать. Я надеюсь, что вы сумеете перенять знание о том, как нужно строить первое в мире государство рабочих и крестьян, чтобы оно простояло века, а не всего лишь семьдесят лет. И время у вас для этого найдется. Я договорюсь с товарищем Лениным, чтобы он направил вас к нам в Тридесятое царство в кратковременную командировку по обмену опытом. Вам наше знание будет даже нужнее, чем двум другим воплощениям товарища Сталина, что уже находятся у меня в гостях...

После последних слов будущему Отцу Народов изменило его хваленое самообладание. Он уставился на меня непонимающим взглядом и спросил:

- Каких таких воплощений, товарищ Серегин?

- Самого младшего вашего брата, Сосо, мы встретили в мире Русско-Японской войны, - ответил я. - Поломав на куски военную машину микадо, мы первым делом провели рокировку на троне Российской империи, заменив беспомощного царя Николая на его брата Михаила...

- А был ли в этом смысл? - перебил меня Коба. - Ведь один царь ничуть не лучше другого царя. Все они мазаны одним помещичье-капиталистическим миром и думают только о себе, а не о нуждах простого народа.

- Вы ошибаетесь, - сказал я, - правильный монарх в своем государстве стоит над всеми сословиями, классами и стратами, а не является частью одной из них. Так, например, едва взойдя на трон, император Михаил сказал, что богатство государства определяется не по капиталам высших классов, а по благосостоянию низших, а также что крупных капиталистов он может заменить государственными чиновниками, взяв их предприятия в секвестр, а трудящийся народ ему заменить некем. После этого он взялся исполнять свою прогрессивную программу со всей возможной решительностью, да так, что оторванные головы слишком жадных буржуев, коррупционеров и мздоимцев полетели во все стороны. Вам еще тоже предстоит узнать, что такое монархический социализм и с чем его едят.

- А вот тут я с вами мог бы поспорить, ибо такие благие начинания даже самого доброго императора под давлением помещичье-капиталистической верхушки должны быстро сойти на нет, - возразил мой собеседник.

- Не стоит вам со мной спорить, - хмыкнул я, - ибо моя богоданная супруга как раз и происходит из такого мира, где еще одному императору Михаилу удалось до конца воплотить свои идеи, сломав сопротивление помещичье-буржуазной верхушки. Российская империя там существует и в двадцать первом веке, являясь самым могущественным государством мира с многочисленным и вполне благополучным населением, а от нищеты, что одолевала простой народ в начале двадцатого века, не осталось и следа. Зато вас там запомнили как Иосифа Виссарионовича Джугашвили, Великого Канцлера Российской Империи, верного соратника и единомышленника императора Михаила Великого, в интерпретации разного рода буржуазных оппозиционеров-эмигрантов Михаила Лютого. Да и в нашем прошлом вы тоже построили в Советском Союзе похожую систему, только без формального титула, который можно было бы передать по наследству.

- Вы, товарищ Серегин, очень интересно рассказываете, - не спеша произнес будущий Отец Народов. - Но давайте вернемся к Сосо. Я, кажется, вспомнил этого молодого человека, отличавшегося решимостью и юношеской бескомпромиссностью. А такие люди мне нравятся.

- С Сосо мы буквально столкнулись нос к носу, когда предотвращали назревшую Бакинскую резню, - сказал я. - Всем нехорошим людям, в первую очередь губернатору Накашидзе и братьям Шендриковым, мы тогда оторвали головы, а со всеми остальными у нас получилось договориться. Император Михаил, как самодержавный монарх, тиран и самодур, объявил нефтепромышленникам, что либо они приводят денежное содержание своих рабочих к тому же уровню, что имелся на предприятиях фирмы «Братья Нобель», либо он секвестирует их прииски в казну. На этом вопрос с беспорядками был исчерпан. Сосо тоже входил в комиссию по выработке этого соглашения и после некоторых размышлений заявил, что у него нет желания ни принимать участие в укреплении монархического социализма, ни объявлять ему беспощадную войну. Вместо того он выразил желание отправиться со мной вверх по мирам, чтобы, набравшись опыта, найти себе место где-нибудь в конце двадцатого века, где большевистская идея уже дискредитирована эпигонами, а бороться за права народа все одно требуется.

- Ну что же, - сказал местный товарищ Коба, - я не могу его осуждать. Возможно, несмотря на некоторую юношескую горячность, он и прав... А теперь скажите, что там со вторым моим воплощением и где вы его нашли?

- С товарищем Кобой из четырнадцатого года мы встретились в самый канун империалистической войны, - сказал я. - Сначала я установил связь с местным товарищем Лениным, показав ему положительные и отрицательные перспективы его будущей деятельности, а потом своими методами наглядно показал ему, как политические бонзы так называемого демократического мира сговариваются о начале мировой бойни. Мне удалось убедить вашего вождя и учителя снять со своих знамен лозунги о немедленном низвержении самодержавия, агитации за поражение своей страны и превращения империалистической войны в гражданскую. Вместо того я посоветовал начать большевистскую агитацию за справедливое будущее в самых широких народных массах, ибо неустройства военного времени должны были этому способствовать. Приняв это решение, товарищ Ленин решил собрать ЦК партии прямо здесь, в Тридесятом царстве, и тогда же мы вместе с другими прочими видными большевиками вытащили товарища Кобу из его ссылки в Курейке. Именно отсюда товарищ Ленин раздавал указания местным организациям, как реагировать на то или иное событие, а с моей помощью его письма доходили до адресатов почти мгновенно, а потому начало войны партия встретила во всеоружии. Еще не прозвучал первый выстрел, а большевики на местах к этому были готовы. В тех событиях товарищ Коба был правой рукой и помощником товарища Ленина, а потом произошло событие, неожиданное даже для меня. Великая княжна Ольга Николаевна, которую я наметил в новые справедливые монархини, в первый же день пребывания в моих владениях встретилась с товарищем Кобой, и эти двое нашли друг в друге такое сходство душ и характеров, что сразу полюбили друг друга. Теперь ваш брат близнец взойдет на трон вместе с императрицей Ольгой как ее супруг и князь-консорт. И этот брак не будет считаться морганатическим, потому что Акт о Престолонаследии Павла Первого от тысяча семьсот девяносто седьмого года там уже отменен императором Николаем по моему настоянию, поскольку даже невооруженным глазом видно, что правящие фамилии Европы стремительно вырождаются. Брать оттуда женихов и невест означает обрекать себя на появление слабого больного потомства. При этом я уверен, что, и находясь при власти, товарищ Коба-младший ничуть не изменит своим большевистским убеждениям и, более того, будет наставлять в них свою жену-императрицу.

- Да, - сказал будущий товарищ Сталин, доставая из пачки еще одну папиросу, - у меня никогда не было братьев, и вот теперь благодаря вам их стало сразу двое. Ну что же, встретимся и поговорим. Думаю, что эти рекомендации не чужих для меня людей будут стоить даже больше, чем все остальное вместе взятое...

- Не торопитесь считать своих братьев, товарищ Коба, - мрачно произнес я. - Я иду напролом и раздаю удары, не соизмеряя силы, потому что для меня ваш мир - это не более чем проходное задание, с которым требуется покончить как можно скорее. Впереди меня ждет мир сорок первого года. Там советский народ под руководством еще одного товарища Сталина отражает нашествие технизированных германских варваров, ополоумевших от чувства расовой исключительности. Там, в моем прошлом, из молодых людей двадцать первого - двадцать третьего годов рождения выжило только три процента, а всего в ходе войны погибло двенадцать миллионов бойцов и командиров, и еще тринадцать миллионов гражданских. Чтобы не опоздать на это рандеву, тут у вас я готов сносить упрямые головы пачками, неважно, будут это революционеры или контрреволюционеры, и никого и ничего мне не будет жалко, кроме несчастного страдающего простого народа. Человек, продолжающий разрушать государство, в котором он уже взял власть, подобен тому, кто поджигает собственный дом. Это либо безумец, либо дом на самом деле не его. Приготовьтесь к тому, что вслед за Троцким и Свердловым во тьму внешнюю полетят и другие деятели, стоит им хоть в малейшей степени воспротивиться моим действиям. И то же самое я хочу сказать о тех деятелях с противоположного фланга, что долдонят про некий союзнический долг. А о долге перед своей страной они забыли, тем более что и союзники у России в Империалистической войне были такие, что с ними не надо и никаких врагов. Когда я уйду сражаться на главной войне нашей истории, здесь у вас должны остаться сильная, единая и неделимая Советская Россия и ее вождь товарищ Сталин...

- Постойте, товарищ Серегин! - воскликнул будущий Отец Народов. - А как же товарищ Ленин?

- А товарищу Ленину, - вздохнул я, - в ближайшее время придется перейти на чисто теоретическую работу, а иначе деятельность на посту председателя Совнаркома убьет его за пять лет, и последние полтора года существования разбитого параличом полутрупа будут страшными, как адские муки, начавшиеся еще при жизни. С соответствующей исторической литературой, описывающей период болезни товарища Ленина, мы вас ознакомим. Наши медики обследовали его брата-близнеца из четырнадцатого года и сделали вывод, что при продолжении такого образа жизни, как сейчас, никакие медицинские манипуляции не смогут изменить ситуацию с его здоровьем. Сегодняшний приступ, который вы сами наблюдали, это еще не приговор, но уже первый тревожный звонок. Чем раньше вы смените своего учителя на посту главы советского правительства, тем дольше он проживет и больше успеет сделать как теоретик. Понимаете меня?

- Да, товарищ Серегин, - кивнул Коба, - я вас понял. Если товарищ Ленин сам выскажет желание передать мне обязанности Предсовнаркома, то я впрягусь в этот адский воз и потащу его без единого стона.

- Иного ответа я от вас и не ожидал, - сказал я. - А сейчас идемте, кажется, товарищ Ленин и господа дипломаты сумели составить взаимоприемлемый проект мирного соглашения в пределах очерченных мною рамок.

Семьсот восемьдесят третий день в мире Содома. Вечер. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Силы.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

Отправив господ дипломатов в Брест-Литовск перебеливать проект мирного договора и выслушивать военспецов, к тому моменту как раз вернувшихся с экскурсии по полевым лагерям моей армии, я проводил усталого, но довольного Ильича обратно к нему в кабинет.

- Вы, товарищ Серегин, - на стоя на пороге портала, сказал мне пока еще глава Советского государства, - сегодня сделали большое дело. Этот фон Кюльман был как шелковый. Одних угроз неограниченного насилия для этого, как мне кажется, было бы маловато. Вы не подскажете, в чем там было дело?

- Если отбросить привычку европейцев хватать все, что плохо лежит, - хмыкнул я, - это договор действительно взаимовыгодный для обеих стран. Сейчас вопрос выживания Германской империи находится на Западном фронте и каждая дивизия, каждый полк и даже каждый солдат, пребывающие в любом другом месте, уменьшают и без того невеликие шансы императора Вильгельма свести войну хотя бы вничью. Если бы речь шла только о французах и англичанах, то немцы еще побарахтались бы, но два миллиона американских солдат - это очень тяжелая гиря на весах войны. Нам страны Антанты тоже не друзья, а лютые враги. Если они победят Германию, и при этом у них останутся ресурсы для продолжения боевых действий, то неизбежна попытка интервенции...

- Вы сказали «нам», товарищ Серегин? - удивленно спросил Ильич.

- Конечно, «нам», товарищ Ленин, - ответил я. - Я не считаю советское государство для себя чужим и просто не хочу, чтобы оно оказалось обременено врожденными болезнями, которые и убили его в моем мире. К различным формам русской государственности в предшествующих мирах мое отношение было не в пример более отстраненным. Чем ближе по временной шкале я оказываюсь к своему родному миру, тем более личным становится мое отношение к существующему там русскому государству. Когда-то Архимед сказал: «Дайте мне точку опоры, и я переверну Землю». Вам такая точка опоры дана, и не стоит превращать ее в жидкую грязь. Мировая Республика Советов, которой вы грезите, может начинаться только с Советской России, и более ни с чего другого.

- Маркс бы с вами поспорил, ну и черт с ним, с этим Марксом! - экспрессивно воскликнул Ленин. - Вопрос только в том, как объяснить столь радикальные изменения нашей политики товарищам по партии, а покойнику Марксу объяснять что-то уже бесполезно. Не поймет.

- Ваш младший брат-близнец, - сказал я, имея в виду Ильича из 1914 года, - по аналогичному поводу сказал, что чистый марксизм надо оставить меньшевикам для того, чтобы они игрались с ним в песочнице, а большевизм нуждается в новой теории, правильно объясняющей все социальные явления в человеческом обществе. У вас тут это решение назрело и перезрело. В науке, когда натурный эксперимент опровергает теоритическую гипотезу, меняют теорию, а в религии, где нет теорий, а есть догмы, подвергают анафеме экспериментатора. В моем прошлом вы, товарищ Ленин, в полный рост напоровшись на несостоятельность марксистской теории, занялись тактическими маневрами на местности, объявив свою Новую Экономическую Политику «временным явлением». Так политическая практика начала расходиться с теорией, иногда даже радикально. Ваш ученик Коба, который, приняв у вас власть, окончательно превратился в товарища Сталина, продолжил ту же практику, впрочем, признав, что никакой теории у советского государства нет, а есть догматика, что совсем не одно и то же. Ну а когда умер и он, к власти пришли люди, которые на местности маневрировать не умели и не хотели, а вместо того все стали делать «по науке», что в итоге привело к краху советского проекта и реставрации капитализма.

- Так-так, товарищ Серегин, - Ленин фирменным жестом заложил большие пальцы рук за проймы жилета, - а теперь позвольте узнать, когда и при каких условиях товарищ Коба признал отсутствие марксистской теории?

- Это случилось почти сразу после второй мировой войны, которую у нас называли Великой Отечественной, - ответил я. - Тогда Советский Союз, разгромив сильнейшую из империалистических держав, твердо встал своей ногой в Европе, а в Китае взяли власть местные коммунисты. Казалось, второй этап Мировой Революции стал свершившимся фактом, но в мировом коммунистическом движении нарастали разброд и шатания. Первой из советского лагеря сбежала социалистическая Югославия, точнее, ее главарь Иосип Броз Тито, вторым на очереди должен был стать Китай, чей вождь Мао, снаружи красный, внутри белый, как редиска, был себе на уме. Система социализма, даже не успев оформиться, уже начала трещать по швам, и ни о какой стратегии подготовки к третьему этапу Мировой Революции не шло даже речи. Именно тогда ваш лучший ученик в сердцах сказал: «Без теории нам смерть», но сам никакой теории создать не успел, ибо его заедала рутина противостояния социалистической и империалистической систем. Да и не перебить ему было политического веса товарища Ленина, который сам не стал менять или отвергать догмы марксизма, тем самым освятив их своим авторитетом.

- Да уж, и не поспоришь, - выслушав меня до конца, вздохнул Ильич. - В свое оправдание могу сказать, что товарища Ленина после Гражданской войны тоже заедала рутина и оглушала какофония мнений товарищей по партии, да и здоровье уже было не то. А теперь, товарищ Серегин, мы хотели бы услышать ваши предложения.

- Командирский костяк моего кавалерийского корпуса, - сказал я, - пришел из очень интересного мира, где под влиянием моих коллег, в дальнейшем именуемых «Старшими братьями», товарищ Ленин все же совершил свою теоретическую революцию в коммунистическом движении, отбросив нежизнеспособные догмы чистого марксизма во тьму внешнюю, что весьма благотворно сказалось на мировом коммунистическом движении. Но из того мира к нам не попало ни одной книги, только живые люди, настоящие коммунисты, верные бойцы за дело Ленина-Сталина, и их младшие товарищи, члены ленинского коммунистического союза молодежи. Сейчас я предлагаю вам направить товарища Кобу ко мне в Тридесятое царство - как вашего полномочного представителя и для обмена опытом между коммунистами различных миров. Потом, когда мы утрясем вопрос с правильным Брестским миром, для лечения и повышения квалификации в Тридесятое царство отправитесь уже вы, оставив будущего товарища Сталина вместо себя исполняющим обязанности председателя Совнаркома. Про этого человека я могу сказать, что в зависимости от обстановки он может менять свои мнения, но никогда не меняет убеждений.

- Постойте-постойте, товарищ Серегин, - воскликнул Ленин. - А какова, по-вашему, разница между этими двумя понятиями?

- Убеждения отвечают на вопрос «что надо делать», а мнения на вопрос «как этого следует добиваться», - ответил я. - Поэтому товарищ Сталин, несмотря на самые головокружительные маневры, неотвратимо шел к победе коммунизма, а его преемники, у которых убеждений уже не было, грубо говоря, заблудились в трех соснах. Сначала они провозгласили «мирное сосуществование двух систем», а потом и вовсе шаг за шагом идейно разоружились и капитулировали перед мировым империализмом.

- Ну что же, товарищ Серегин, опять же с вами не поспоришь, - хмыкнул Ильич. - Пожалуй, мы примем ваш план за основу. Я тоже склоняюсь к мнению, что в нашем идеологическом багаже пора провести инвентаризацию, беспощадно выбросив из него то, что после победы социалистической революции показало свою несостоятельность. И с носителями таких идей нам тоже придется расстаться без всякого сожаления, ибо из-за какофонии их разноголосых воплей мы не в состоянии расслышать ни одного разумного мнения. Но прежде мы должны оценить обстановку во всем ее многообразии, поэтому, товарищ Коба, мы сделаем так, как предлагает товарищ Серегин. Отправляйтесь, то есть оставайтесь в Тридесятом царстве в качестве полномочного представителя нашего ЦК, и главной вашей задачей будет наладить связи с коммунистами других миров и времен.

- Я вас понял, товарищ Ленин, - с хмурым видом ответил Коба. - Сделаю все, что в моих силах.

Проводив товарища Ленина в его кабинет, я закрыл портал, после чего взял Кобу и повел его знакомиться с окружающей обстановкой и людьми. После недолгой экскурсии мы пришли в библиотеку, где нас уже ждала теплая компания: Сосо со своей невестой Ольгой Александровной, Коба-младший с невестой Ольгой Николаевной, товарищ Ленин из четырнадцатого года сразу с двумя Наденьками, полковник Половцев и замполит разведывательного батальона старший лейтенант Антонов. Кстати, неординарное решение приблизить к себе вдову своего близнеца из четвертого года Ильич-1914 принял после того, как побывал в Аквилонии и насмотрелся на тамошние порядки. Но вроде они не ссорятся и живут все втроем душа в душу, и вообще это внутреннее дело их семьи.

- Добрый вечер, товарищи, - приветствовал я честную компанию, - позвольте представить вам товарища Кобу из восемнадцатого года, без пяти минут товарища Сталина. Оставляю его среди вас для обмена мнениями и задушевной беседы.

- А вы, товарищ Серегин, разве не будете участвовать в нашем разговоре? - спросил Коба-младший.

- А мне некогда, - ответил я. - Задача по достижению справедливого германо-советского мира не решена еще даже наполовину. В ближайшее время я жду от окружения кайзера Вильгельма резкого и даже истеричного отказа от моих благоразумных предложений, и тогда мне придется, отложив в сторону пальмовую ветвь, взяться за тяжелую дубину, дабы одних злобных идиотов, чрезвычайно размножившихся среди германских генералов, выбросить во тьму внешнюю, а всех прочих постараться вразумить. А с бухты-барахты такие вещи, товарищи, не делаются. Нужна тщательная подготовка.

Часть 62

11 января 1918 года. Утро. Германская империя, город Бад-Кройцнах, отель Курхаус, место расположения ставки верховного командования^3 кайзеровской армии.

Присутствуют:

Кайзер германской империи Вильгельм II

Начальник генерального штаба - генерал-фельдмаршал Пауль Гинденбург

Генерал-квартирмейстер (заместитель начальника генштаба) - генерал от инфантерии Эрих Людендорф

Германский кайзер вышел к своим генералам мрачный и встревоженный, держа в руках толстую папку, набитую бумагами.

- Херрен генерален, - сказал он, - произошло чрезвычайное. Вчера днем штаб нашего Восточного фронта был внезапно захвачен хорошо подготовленной и оснащенной воинской частью неизвестной государственной принадлежности. Причиной столь неожиданного события стали проходящие там переговоры о мире с Советской Россией. Быстро подавив сопротивление охраны штаба и тыловых частей, невежливые незнакомцы явились на переговоры и грубо поставили свой сапог на стол. Ничто другое их не интересует...

- Мы уже знаем об этом, - буркнул Гинденбург, - соответствующая телеграмма от принца Леопольда Баварского поступила к нам вчера вечером. И сам главнокомандующий, и чины его штаба, и вообще все, кто не стал оказывать сопротивления нападающим, разоружены и находятся на положении почетных пленников. Так как нынешнее командование Восточным фронтом не в состоянии исполнять свои обязанности, я лично отдал приказ начать снимать с фронта ближайшие боевые части, чтобы в течение нескольких дней восстановить положение.

- Вы полные идиоты! - воскликнул Вильгельм, и усы его встопорщились от страха и ярости. -Ваша попытка восстановить положение обернется только его ухудшением. Господин, чьи солдаты захватили крепость Брест-Литовска, чрезвычайно могущественен и обладает воистину нечеловеческими возможностями.

С этими словами он бросил на стол папку с бумагами и уже спокойнее добавил:

- Вот, почитайте, господа. Это я нашел у себя на столе в запертом на ключ кабинете, причем и адъютант, и часовые клянутся, что туда без меня никто не входил. Тут проект мирного договора между Советской Россией и Германией, личное послание нашего статс-секретаря Рихарда фон Кюльмана, а также письмо от Сергия из рода Сергиев, самовластного князя Великой Артании -того самого ужасного господина, что решил примирить нас с русскими большевиками таким оригинальным способом. И самое главное, тут рапорт генерала Гофмана, которому вместе с другими военными специалистами было позволено проинспектировать наличные военные силы Артанской армии, пока находящиеся в резерве.

- Мой кайзер, а почему вы назвали этого Сергия из рода Сергиев ужасным господином? - спросил генерал Людендорф, в то время пока Гинденбург торопливо листал бумаги в папке. - Мне лично кажется, что задействованная им при захвате Брест-Литовска пехотная бригада с одним стрелковым вооружением и без артиллерии в масштабах нынешней войны не представляет собой ничего особенного.

- Мой добрый Эрих, - вздохнул кайзер, - десантирование пехотной бригады с аппаратов, похожих на дирижабли-цеппелины, но, несомненно, ими не являющихся, это еще сущая мелочь по сравнению со всем прочим, о чем пишут статс-секретарь Кюльман и генерал Гофман. Этот господин явно не от мира сего и может ходить из одного места в другое, открывая двери как из комнаты в комнату. Прибыв в Брест-Литовск вполне обыкновенным способом на летательном аппарате, он потом в один шаг провел герра Кюльмана и герра Чернина к себе в Тридесятое царство, а оттуда так же, в один шаг, попал в прямо кабинет господина Ульянова в Петрограде...

- Все это ерунда и мистификация! - прорычал Гинденбург, отталкивая от себя папку с бумагами. - Этого не может быть, просто потому что не может быть никогда! Все эти бумаги явно написаны под принуждением и не имеют ни малейшей достоверности, а проект мирного договора и вовсе является издевательством над здравым смыслом. Германская армия никогда не пойдет на такие унизительные условия мира с самозваным большевистским правительством. Вот возьмем штурмом этот Брест-Литовск, и тогда узнаем, что там было да как. Я лично телеграфирую этому господину Сергию, что мы отвергаем его наглые притязания и объявляем лично ему войну до полной победы.

- Ну что же, Пауль, - пожал плечами кайзер, - если вы готовы взять на себя такую ответственность, то действуйте. А я пас. В конце концов, это мне пообещали при случае предъявить ваши с Эрихом отрезанные головы, а не вам мою.

- Мне кажется, Пауль, что наш кайзер нездоров головой и начал заговариваться, - вздохнул Людендорф. - Наверное, следует поместить его величество под присмотр опытных докторов, и если вдруг психическая болезнь окажется неизлечимой, подумать о том, как передать власть в Германской империи вполне вменяемому кронпринцу Вильгельму...

- Да, Эрих, - согласился Гинденбург, - так мы и сделаем. Ваше королевское величество, отправляйтесь, пожалуйста, в свои комнаты и оставайтесь там, пока мы не соберем врачебную комиссию для вашего полного медицинского обследования. Мы отказываемся подчиняться вашим приказам до тех пор, пока не получим авторитетного заключения от лучших немецких профессоров о вашей вменяемости или невменяемости.

- Не ожидал от вас, господа генералы, не ожидал... - пробормотал Вильгельм, переводя взгляд с одного персонажа на другого. - Вы еще револьверы на своего кайзера наставьте, как русские генералы наставили на своего царя Николая. Впрочем, я не буду вам противиться, делайте что хотите, только вот вся ответственность за все, что вы натворите, будет лежать на вас же самих. А сейчас прощайте, боюсь, что живыми я вас больше не увижу.

Затем кайзер развернулся и под удивленными взглядами генералов вышел прочь, шаркая ногами. Однако эта покорность судьбе обычно бойкого и даже дерзкого императора Вильгельма еще больше убедила Гинденбурга с Людендорфом в том, что у их монарха не все ладно с головой.

- Обстоятельства сгибают даже самого сильного человека^4, - пробормотал Гинденбург, глядя на закрывшуюся дверь. - Никогда не думал, Эрих, что увижу нашего кайзера таким. Подумать только - он поверил в сказку, что хоть кто-то может прийти сюда, в ставку верховного командования, и отрезать нам с тобой головы. А ведь раньше он требовал от нас возвысить германскую нацию железом и кровью.

- А вдруг, Пауль, он прав, а мы с тобой ошибаемся? - задумчиво почесал переносицу Людендорф. - Ведь как-то же эти проклятые бумаги оказались на столе в запертом на ключ кабинете. Да и от обстоятельств захвата штаба Восточного фронта тоже за километр несет серой. Ты можешь себе представить высадку пехотной бригады с летательных аппаратов прямо внутрь занятой гарнизоном крепости, ведь к такой операции требуется готовиться не день и не два?

- Это заговор, мой добрый Эрих, и не более, - ответил начальник германского генерального штаба и фактический главнокомандующий всех вооруженных сил. - Россия разгромлена и практиче-

ски уничтожена большевистской революцией, осталось только пойти и забрать нашу добычу - быть может, до Днепра, может, до Волги, а может, и до Урала. И в этот победный момент вдруг кто-то вздумал пугать нашего кайзера неким мифическим всемогущим Божьим Посланцем Артанским князем Сергием. Я еще пока не понимаю смысла этой интриги, но будь уверен: когда я в ней разберусь, тем, кто все это затеял, сильно не поздоровится. Наверняка эти люди либо подкуплены большевиками, либо являются их тайными сторонниками, либо им просто с какой-то целью как можно дольше требуется сохранить большевистский режим в России.

- Так почему, Пауль, ты тогда дал согласие на перемирие с большевиками? - спросил его заместитель. - Не проще ли было покончить с ними сразу, едва они взяли власть?

- Перемирие, Эрих, это только временное явление, - ответил Гинденбург. - Я хотел дождаться момента, когда под влиянием нигилистической пропаганды господ Ульяновых, Троцких и Зиновьевых русский колосс окончательно разложится, и его надо будет только слегка подтолкнуть, чтобы он рухнул в прах и больше никогда не поднялся. То, что тайные сторонники большевиков в наших рядах готовы идти на такие дешевые провокации, говорит о том, что это момент либо уже наступил, либо вот-вот наступит. Думаю, что после того, как переговоры были прерваны таким варварским способом, надо будет отдать приказ об общем наступлении наших армий Восточного фронта вглубь России. Время для этого уже пришло. Будь добр распорядиться, чтобы об этом решении протелеграфировали в войска и особо в Брест-Литовск для того господина, что вздумал играть с нами в столь опасные игры.

Два часа спустя, Брест-Литовск, Крепость, Белый дворец (он же бывшее офицерское казино).

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

Когда я читал телеграмму Гинденбурга, то казалось, что с сероватой бумажной ленты на меня летит слюна, как от заходящегося в бешеном лае цепного пса. И подписи весьма характерные: «Гинденбург» и «Людендорф».

- Вот видите, мой дорогой Рихард, - сказал я фон Кюльману, - все даже хуже, чем мне казалось в начале операции по принуждению вашей империи к миру. Военный переворот в вашем руководстве стал свершившимся фактом; кайзер Вильгельм, уж не знаю, на каком основании, напрочь отстранен от реальной власти, а Гинденбург с Людендорфом ведут себя как типичная пара латиноамериканских диктаторов.

- В последнее время, - ответил мне фон Кюльман, - наш любимый кайзер все больше исполнял представительские функции, а всеми реальными делами заправляла эта парочка. Мне их указания по ведению мирных переговоров поступали через нашего дорого Макса...

Дорогой Макс, то есть генерал Гофман, смущенно засопел. Побывав через порталы в полевых лагерях моей армии, в основном расположенных в мирах Славян и убиенного Батыя, где сейчас стояло лето, и самое главное, посетив «Неумолимый» в Ахтиарской бухте мира Смуты, где шел конец ноября, этот представитель нации технизированных варваров сразу поделался тихим как паинька. Ведь не надо же быть сумрачным гением семи пядей во лбу для того, чтобы понять тот простейший факт, что если я разозлюсь по-настоящему и начну бушевать, не соразмеряя силы своих ударов, то и от Германии, и от стран Антанты останутся только объятые ужасом массы людей без всяческого руководства и власти. Гнев Божий, он такой. Первоначальный план на фоне программы-макси-мум выглядит верхом гуманизма и естественности и на данном этапе не обещает большей части европейских власть имущих ничего плохого. Быть может, когда-нибудь потом эти люди и пожалеют, что родились на свет, особенно британские и французские политиканы, но не сейчас...

- Ну что же, мой дорогой Рихард, - сказал я, - вам виднее. Как-никак я изучал этот вопрос по книгам, а вы лично варились в этой каше. Впрочем, лично для меня все это не имеет почти никакого значения, потому что я с самого начала предполагал в ответ на свои предложения резкий и даже истеричный отказ. И вариант, когда ваш кайзер сам отстранился от этой истории или был отстранен от нее силой, выглядит для меня даже лучше. Мне с ним еще договариваться по-хорошему...

- И что же теперь, герр Сергий? - спросил фон Чернин.

- А теперь, мой дорогой Оттокар, еще один визит Каменного Гостя, - ответил я. - Командовать парадом будет присутствующий тут генерал-лейтенант артанской армии Велизарий, ибо бросать на это дело русские подразделения генерала Багратиона у меня нет никакого желания.

Я расстелил на столе карту, а также портреты Гинденбурга и Людендорфа, и продолжил уже на латыни:

- Вот, господин мой Велизарий, план города Бад-Кройцах. Тихое курортное место, знаменитое в первую очередь своими минеральными источниками. Вот большой отель Курхаус - тут со всем комфортом расположилась ставка верховного командования, а также кайзер со свитой. Это они неплохо придумали, потому что отель находится на острове, образованном рекой Наэ и протокой Мюлентайх, и с территорией города его соединяет всего один мост через протоку. Вот отель поменьше, Ораниенхоф, расположенный примерно в двухстах пятидесяти двойных шагах^5 к югу от Курхау-са, на правом берегу реки Наэ. Тут расположен германский генеральный штаб. Оба объекта необходимо атаковать одновременно, поэтому на операцию пойдете четырьмя боеготовыми когортами, в которых имеются только старослужащие. Средства усиления для вас составят две танковые роты и два эскадрона «Шершней», но это больше для солидности. Не думаю, что нам потребуется расстреливать здания отелей из пушек. В случае необходимости на плацдарм будут введены дополнительные силы, а зона контроля расширена на территорию всего города, но, пожалуй, обойдется без этого. Конфликтов с гражданским населением не затевать, женщин не обижать - мы регулярная армия, а не военный отряд диких варваров. Оружие против господ германских офицеров и генералов применять только в случае, если они сами начнут хвататься за свои револьверы и пистолеты, и даже тогда старайтесь их не убивать, а только ранить. Все эти люди нам понадобятся в деле против Антанты. Исключение следует сделать только для тех двух господ, чьи портреты лежат перед вами. При обнаружении их следует немедленно декапутировать, а головы доставить в мое распоряжение. Не нужны они мне живыми ни в каком виде, а вот доказательства их безвозвратной смерти могут понадобиться.

- Я тебя понял, господин мой Сергий, все будет сделано в самом лучшем виде, - также на латыни ответил Велизарий, - мне такое не впервой, только твои порталы - это гораздо удобнее, чем старые акведуки. Кстати, я всемерно одобряю твое намерение использовать одних варваров против других варваров, чтобы дать местному варианту Третьей Империи время оправиться от смуты Временщиков и подняться на ноги. Вы, русские, достойные преемники и Первого и Второго Рима, а смута, она может случиться у всех. Мне в свое время тоже пришлось подавлять мятеж черни в Константинополе. И если бы не мои ипасписты, то та история для Империи могла закончиться плохо.

Читал я про этот мятеж «Ника», и могу сказать, что народным восстанием против тирании Юстиниана его точно не назовешь. Так, свара олигархических, то есть патрицианских кланов за власть. И основу боевки составляли так любимые месье Троцким люмпен-пролетарии. А эту публику мне совсем не жалко, ибо, если освободить этих обормотов от цепей, то ничего, кроме бандитов, из них не получится. Впрочем, спорить до хрипоты на эту тему могли бы только ортодоксальные марксисты, но их поблизости не наблюдается.

И если Рихард фон Кюльман едва уловил смысл нашего разговора с Велизарием, то граф Чер-нин владел латынью в гораздо более полном объеме.

- Господин Велизарий считает всех европейцев варварами? - на грубой ломаной латыни спросил он.

- А разве вы не варвары, господин мой Оттокар? - с легкой улыбкой задал встречный вопрос мой византийский друг. - Несмотря на свою поверхностную цивилизованность, вы до сих пор делитесь на племена, и германцы у вас ненавидят галлов и славян, а те и другие ненавидят германцев. В Третьей Империи все совсем не так. Она смиряет попавшие под ее власть варварские народы, заставляя их если не любить друг друга, то хотя бы прекратить межплеменную вражду, а их представители^6 при достаточном усердии с легкостью делают имперскую карьеру. К тому же устроить такую великую войну, как у вас, по столь мелкому поводу, как покушение группы бандитов на преемника одного из вождей, могли только варвары, а отнюдь не цивилизованные люди...

- Но русские тоже приняли участие в этой войне! - воскликнул австро-венгерский дипломат, уязвленный до глубины души.

- Третья Империя пошла на эту войну, стремясь спасти от порабощения единокровный ей и единоверный народ! - парировал Велизарий. - И то, что она потерпела при этом неудачу, ничего не значит. Подобное бывало и у Первого, и у Второго Рима. Оправившись от Смуты и сменив династию, Третья Империя станет еще сильнее и краше, а потому я горячо поддерживаю стремление господина моего Сергия к ее всемерному укреплению. И в то же время варварам помогать бесполезно, ибо все данное им они растратят в междоусобных сварах. Все, господин мой Оттокар, разговор на эту тему закончен. Хотите быть цивилизованным человеком - присоединитесь к Империи, служите ей, и она воздаст вам по заслугам.

- Вот такое было мироощущение в те времена, - на тевтонской версии немецкого языка сказал я, - есть Империя и есть варвары, и третьего не дано. Сасанидский Иран, несмотря на всю свою внешнюю цивилизованность, это варвары, ибо людьми там считают только чистокровных ариев, а все остальные хуже червей, а вот созданное мной Великое княжество Артания - это зародыш Третьей Империи, потому что эти люди добровольно и искренне приняли из моих рук веру в Христа и все прилагающуюся к этому культуру совместной жизни разноплеменных народов. Впрочем, на эти темы вам лучше говорить не с нами, людьми меча, а с Прокопием из Кесарии. Вот с кем вы можете спорить хоть до позеленения.

- Прокопий Кесарийский тоже с вами? - изумленно спросил граф Чернин.

- А куда же мы без старого плута? - так же по-немецки ответил Велизарий. - После того как господин наш Сергий даровал нам с ним вторую молодость, он повсюду следует за нами в походах, ибо нет для него ничего лучшего, чем лицезреть все новые времена и страны и пополнять записями свою книгу.

- Я вас непременно познакомлю, но позже, - сказал я, - а сейчас нам пора заняться делом. На операцию с нами пойдут Рихард фон Кюльман и генерал Гофман, ибо им глаза в глаза предстоит рассказать своему кайзеру о том, что они видели в моих владениях.

11 января 1918 года, четыре часа пополудни. Германская империя, город Бад-Кройцнах, отель Курхаус, место расположения ставки верховного командования кайзеровской армии.

Все произошло внезапно. Вроде бы ничего не предвещало беды, за исключением громкого карканья ворон, что по-хозяйски расселись в безлиственных по зимнему времени кронах деревьев, четко вырисовывавшихся на фоне серого неба. В воздухе густо стояли запахи прелой опавшей листвы и речной тины, а часовые в ожидании смены откровенно скучали на своих постах. Да и что могло произойти тут, глубоко в тылу, на коренной немецкой земле, где германский солдат не оккупант и грабитель, а муж, брат, сын, дядя, племянник или жених.

Но вот прямо в воздухе раскрылись зияющие дыры, открыв взору пейзаж летней степи (мир Славян), и оттуда колоннами по четыре начали выбегать солдаты в армейской форме никому неизвестного образца и выезжать приземистые боевые машины, по сравнению с которыми британский танк «Марк 4» смотрелся как античная трирема рядом с броненосцем. И тут же с тихим свистом в воздухе над зданием ставки пронеслись пузатые летательные аппараты с красными пятиконечными звездами на брюхе. Примерно четверть века спустя их появление вызвало бы приступы паники и злобы, но тут на советские опознавательные знаки немецкие солдаты пока смотрели как бараны на новые ворота.

В результате сопротивление охраны было даже еще менее организованным и стойким, чем при захвате штаба Восточного фронта, да и служили тут не фронтовики-окопники, а разные «блатные» персонажи, устроившиеся в охрану Ставки по знакомству или за солидную взятку. И тако же офицеры. Редко кто из них нюхал пороха в траншеях Западного или Восточного фронта: большинство из них провели три с половиной года войны по штабам различного уровня, начиная с дивизионного, и сами солдат в атаки на поле боя не водили. А потому спорадическая стрельба быстро стихла, и наступила тишина, нарушаемая лишь топотом ног незваных пришельцев и голосами офицеров, отдающих команды на чистейшей латыни, немецком и древнеславянском языках.

Кайзер Вильгельм, находившийся в своих покоях на положении полуарестанта-полубольного, при первых признаках этого вполне ожидаемого им вторжения (ибо он поверил посланию Рихарда фон Кюльмана сразу и бесповоротно) приказал камердинеру одевать свою монаршую особу в парадный мундир. В ответ тот возразил, что, мол, сие не велено генерал-фельдмаршалом Гинденбургом, ибо Его Величество явно не в себе. Тогда кайзер ткнул рукой за окно, указав на оцепляющих отель солдат в незнакомой форме, и спросил, угодно ли будет старому слуге, чтобы его господин встречал свою судьбу в домашнем халате и шлепанцах на босу ногу. Камердинер повиновался, и к тому моменту, когда лязгнул присобаченный снаружи засов и дверь в императорские покои раскрылась, кайзер уже был обмундирован как положено. Двое из четырех визитеров были ему знакомы (Рихард фон Кюльман и генерал Гофман), а еще двое были одеты в офицерские мундиры той самой неизвестной армии, что так бесцеремонно захватила его Ставку.

- Добрый день, Ваше Императорское Величество, - поприветствовал Вильгельма Второго его статс-секретарь по иностранным делам. - Позвольте представить вам господина Серегина, самовластного князя Великой Артании, Защитника Земли Русской, Специального Исполнительного Агента Творца Всего Сущего и Бича Божьего для всяческих негодяев, а также его верного помощника византийского стратега и генерал-лейтенанта Артанской армии господина Велизария. Должен сказать, что оба этих господина владеют немецким языком в полном объеме, так что для общения с ними переводчик вам не потребуется.

- Добрый день, господа, - храбрясь, вскинул голову кайзер, - вы пришли сюда для того, чтобы отстранить меня от власти или убить?

- Ни то и ни другое, Вильгельм Фридрихович, - ответил Артанский князь, - как вы видите, меч мой вложен в ножны, а значит, у меня нет причин гневаться на вас в данный конкретный момент. Мы пришли договориться с вами о справедливом мире между Советской Россией и Германской империей.

- Но это невозможно по двум причинам, - возразил Вильгельм. - Во-первых, большевистские вожди уже несколько раз обращались по радио с воззванием к немецким солдатам, чтобы те свергли и убили своего кайзера. Во-вторых, против мира с Советами выступают мои генералы, предпочитающие взять то, что им нравится, силой, а не договариваться о мире, хотя я согласен с теми аргументами, которые герр Кюльман изложил в своем послании.

- Мы знаем об этих проблемах, - сказал Серегин. - На первый вопрос могу ответить, что большевики больше так не будут. Должен сказать, что автор этой политики, месье Троцкий, сидит сейчас в застенках моей службы безопасности, кается в прегрешениях и отвечает на вопросы специалистов по поиску истины. Выйдет он оттуда только на эшафот, ибо живым мне этот человек не нужен. Помимо того, я обещал оторвать головы всем, кто будет нарушать подписанные соглашения, ибо на то у меня имеются все полномочия и возможности. Что касается своевольства ваших генералов, почти свергших своего кайзера с престола, то теперь они уже не будут возражать против заключения долговременного мирного соглашения с Советской Россией. Курт, сюрприз в гостиную к Его Величеству кайзеру Германии!

В дверь вошел плечистый солдат двухметрового роста, неся в каждой руке по плетеной авоське с человеческими головами. В правой - брылястая и мордатая, как у кабана, башка фельдмаршала Гинденбурга. В левой - значительно более человекообразная голова генерала Людендорфа, на лице которой застыло выражение тягостного недоумения: «А меня-то за что»?

- О да, герр Сергий! - воскликнул повеселевший кайзер. - Теперь этим двоим точно не до возражений. А ведь еще не далее как сегодня утром они назвали своего кайзера безумцем и приказали посадить его под замок. Тогда я им сказал, что живыми я их больше не увижу, и это оказалось пророчеством. Все, как вы и обещали мне в своем письме. Надеюсь, больше таким образом никто не пострадал?

Артанский князь будто прислушался к чему-то внутри себя и ответил:

- Нет, никто. Все остальные офицеры и генералы проявили благоразумие и сразу вздернули свои грабли вверх. Эти двое, собственно, тоже пытались сдаться, но против них у меня были особые резоны, помимо того, что они не желали мира с Советской Россией и взбунтовались против своего монарха. Но эту причину я бы предпочел сейчас не озвучивать. Надеюсь, что ваш мир будет и вовсе избавлен от подобной пакости, и не только потому, что эти двое теперь мертвы.

- Так, значит, мир, герр Сергий? - спросил Вильгельм.

- Да, мир, - ответил Серегин. - Нам он нужен ничуть не меньше, чем вам. Вам требуется свести вничью войну на Западном фронте и добиться приемлемых условий мира без аннексий и контрибуций, сохранив тем самым на своей голове корону, а нам требуется привести страну в порядок после шока двух революций подряд. И вообще, когда дерутся русские с немцами, то радуются только в Париже, Лондоне и Вашингтоне. И едва мы с вами заключим правильный мир, там случится истерика.

- А вот последнее ваше замечание вернее верного, - ответил кайзер, - истерика там будет обязательно. Антанта уже видит нас побежденными и униженно молящими о пощаде - и тут заход на новый раунд. Генерал Гофман писал, что в случае заключения правильного мира вы обещали оказать Германии некоторую помощь...

- Побежденными Антанта видела вас еще год назад, - хмыкнул Артанский князь, - и именно поэтому решилась инспирировать в России буржуазный переворот, после которого их креатуры, пришедшие к власти, принялись стремительно разлагать русскую армию. Что касается помощи, то на первом этапе она будет заключаться только в правильных советах. Вот если Антанта попытается напасть на территорию Советской России или переведет русских солдат, сражавшихся с вами на Западном фронте, на положение военнопленных - тогда возможно все. Гнев мой будет ужасен.

- О да, герр Сергий! - воскликнул Вильгельм. - Гневаться вы умеете. Прошло всего несколько часов с того момента, как эти двое решились отвергнуть ваше разумное предложение, а их головы уже отделены от тел.

- Я заранее предвидел отказ, - ответил Серегин, - ибо про двух этих деятелей мне было известно предостаточно, и ничего из этого не было хорошим, а потому я подготовился к достойному ответу. Надеюсь, я достаточно убедительно продемонстрировал тот факт, что для меня не существует расстояний, а потому моя армия способна проводить стремительные карательные операции в любой точке этого мира, и что в случае нарушения достигнутых нами соглашений возмездие будет стремительным и неотвратимым?

- Да, герр Сергий, - с серьезным видом кивнул кайзер, - вы были более чем убедительны. Правда, должен сказать, что после того, как мы подпишем наш мирный договор, у нас в Германии поднимут вой сторонники этих двух бунтовщиков, уже размечтавшиеся о богатых поместьях на плодородных русских землях.

- А этим вы можете сказать, что в России для них нет других земель, кроме как для братских могил, где пятеро будут лежать под одним березовым крестом, - ответил Артанский князь. - Это я им обещаю определенно. А сейчас первым делом вам предстоит восстановить управление своей армией и отменить те дурацкие приказы, которые ваши ныне покойные генералы успели отдать за последние несколько часов. Иначе последствия могут быть очень тяжелыми. И возвращайте на пост начальника генштаба генерала Эриха фон Фалькенхайна. У него, по крайней мере, голова служит не только для того, чтобы в нее есть. Как я понимаю, после неудачи в Палестинско-синайской кампании он здесь поблизости ожидает нового назначения.

- Вот именно, что неудачи, - вздохнул Вильгельм.

- А удачи там быть и не могло, - отрезал Серегин. - Что вы хотите от соотношения сил, когда противник имел двукратное численное и значительное качественное превосходство? Удалось избежать полного разгрома, и то ладно. Полгода спустя при аналогичной ситуации на западном фронте у вашего хваленого Гинденбурга фронт просто бы рухнул, в том числе и по причине стратегических просчетов. Впрочем, вы можете попробовать на этом посту какую-нибудь новую фигуру, неизвестную в моей истории, но не думаю, что у вас есть время на эксперименты.

- Хорошо, герр Сергий, - кивнул германский кайзер, - я последую вашему совету. Что-нибудь еще?

- Вот, - сказал Артанский князь, протягивая собеседнику свой «портрет». - Это такое магическое средство связи, вроде телефона, не нуждающееся в проводах и радиоантеннах. Вы только проведите пальцем по изображению, и все тут же заработает. Как только у вас все будет готово и ваши безмозглые бабуины в пикельхельмах придут в чувство, сообщите об этом мне, и тогда мы устроим финальную мирную конференцию в узком кругу: вы, я, господин Ульянов и господин фон Кюльман. Это и будет концом нынешнего этапа борьбы за мир во всем мире и началом следующего.

- И с этим я тоже согласен, герр Сергий, - заявил Вильгельм. - Такое, как вы выразились, средство связи может оказаться весьма немаловажным при возникновении каких-нибудь осложнений.

- В таком случае наш разговор окончен, - сказал Серегин. - Объявляю обратную амбаркацию, мы уходим. Если хотите, то в качестве вашего военного представителя при моей Ставке я могу взять с собой генерала Гофмана, чтобы натыкать его носом во все ошибки вашей армии на Западном фронте, а также познакомить с историческими штудиями, где описывается, как развивалась обстановка в мирах, лишенных моего благотворного влияния. У милейшего Макса, при всех его недостатках, есть одно большое достоинство: его не надо учить говорить и читать по-русски, а потому я смогу знакомить его прямо с первоисточниками.

- А вот это - настоящий подарок с вашей стороны, - расчувствовался кайзер. - Сделайте так, и моя благодарность не будет иметь границ.

- Это пока не подарок, а только приз, премия за ваше покладистое поведение, - произнес Ар-танский князь. - Настоящие подарки у вас еще впереди. У меня все строго определенно: за неправильные поступки следуют пинки и затрещины, иногда розги, за правильное поведение - призы и подарки. А сейчас - счастливо оставаться, Вильгельм Фридрихович, мы уходим. До скорой встречи!

Развернувшись, Артанский князь вышел из апартаментов кайзера также стремительно, как и вошел, и вместе с ним вышли генерал Велизарий и генерал Гофман. На месте остался только статс-секретарь Германской империи фон Кюльман.

- А вот с вами, мой добрый Рихард, - сказал Вильгельм, - я хочу побеседовать очень и очень подробно. Садитесь и рассказывайте обо всем, ибо время у нас теперь есть.

Семьсот восемьдесят пятый день в мире Содома. Полдень. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Силы.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

Дав Кобе-старшему вжиться в обстановку и переварить наспех проглоченные сведения, я собрал в своем кабинете совещание, на котором, помимо меня и Кобры, присутствовали Сосо, Коба-младший, Ольга Николаевна (не как невеста, а как законный представитель России-1914), Ильич-младший, Коба-старший и военспецы: полковник Половцев, капитан Коломийцев, капитан первого ранга Альфаттер и генерал-майор Самойло.

- Итак, товарищи, - сказал я, - дело с заключением мира выходит на финишную прямую. Мы, конечно, продолжим наблюдать за поведением германских партнеров, но уже сейчас видно, что их армия на Восточном фронте, взбаламученная предсмертными судорогами Гинденбурга и Людендорфа, постепенно успокаивается. Лихорадочная подготовка к вторжению внутрь Советской России прекращена, а части, покинувшие позиции для того, чтобы попытаться отбить крепость Брест-Литовска, вернулись в свое расположение. Вся эта суета будет продолжаться еще два-три дня, после чего последуют прямые переговоры кайзера Вильгельма и товарища Ленина и подписание итогового документа.

- Скажите, товарищ Серегин, а вам обязательно нужно было отрезать головы Гинденбургу и Людендорфу? - спросил Коба-старший. - А то получается прямо какое-то варварство...

- А германцы, товарищ Коба, это и есть варвары, возможно, самые неотесанные из всех европейцев, - ответил я. - А с волками жить - по-волчьи выть, иначе не поймут. Излишнюю доброту и всепрощение эти люди воспринимают как слабость. При этом со слабыми они не договариваются, а диктуют им свои условия. Мне нужно было продемонстрировать, что кара за нарушение выдвинутых мною условий будет летальной, стремительной и неотвратимой, а у всех тех, кто не был причастен к этому безобразию, с головы не упадет и волос. Теперь все всё поняли, и никто никуда не идет, тем более что предложенный мною договор действительно взаимовыгодный. А те, кто этого не понимают, в ближайшее время, пока не прошел страх, в вашу сторону с недобрыми намерениями будут бояться даже смотреть, а потом вы и сами встанете на ноги.

- Есть в этом деле еще одно обстоятельство, - сказала Кобра. - Батя у нас по должности средневековый монарх, значит, априори человек гордый, суровый и даже безжалостный, а этот Гинденбург прислал ему такую гадкую телеграмму, что без отрезания голов было не обойтись. Этот вопрос херрен генерален унд официрен тоже поняли правильно, и теперь будут держать свои языки в заднице, подальше от неприятностей. Репутация зарабатывается только таким способом.

- Это обстоятельство мне даже не приходило в голову, - сказал я, - хотя, наверное, со стороны все может выглядеть именно так. К тому же Вильгельм воспринял мои действия как акцию монаршей солидарности, ведь эти двое отстранили его от власти, объявив сумасшедшим. Февраль-лайт по-немецки. Теперь Гинденбург с Людендорфом - не герои войны, а мятежники, и в немецком правосознании их не ждет ничего, кроме проклятья. Но я собрал вас не для того, чтобы обсуждать отрезанные головы двух этих бабуинов. Убедив германцев, что с нами лучше жить мирно, мы должны заняться внутренними проблемами Советской России, а их хоть отбавляй. И одной из важнейших задач, товарищ Коба, является зачистка Центрального комитета вашей партии от представителей еще не оформившегося пока троцкистско-зиновьевского блока. Никакой партийной демократии в условиях борьбы за выживание первого в мире государства рабочих и крестьян быть не может. Есть лидер и идеолог партии товарищ Ленин, есть его правая рука товарищ Сталин, есть их верные соратники и единомышленники, а все остальные, размахивая руками, улетают во тьму внешнюю. Иначе, несмотря на созданные мною благоприятные внешние условия, история Советской России свернет на проторенный путь - с гражданской войной, разрухой, массовыми репрессиями и прочими негативными явлениями. Да вы и сами, наверное, все это прекрасно понимаете.

- Да, товарищ Серегин, - сказал Коба-старший, - раньше я это просто чувствовал, а теперь, приобщившись к знаниям из вашей библиотеки и пообщавшись с вашими товарищами, понимаю это вполне определенно. Такого «счастья», как троцкизм, нам не нужно ни в каком виде.

- Вот именно, - сказал я. - Но и это тоже только верхушка того айсберга из проблем, с которым вы непременно столкнетесь в ближайшее время. Следующая по очереди засада нас ожидает восемнадцатого января, когда соберется Учредительное собрание. Разгонять его так, как это было в Основном Потоке, глупо и опасно. Господа депутаты, подавляющее большинство которых составляют кадеты и правые эсеры, расползутся по российским просторам, потом там одно за другим начнут вспыхивать антисоветские восстания, а деятели учредиловки придадут легитимность образовавшимся таким образом буржуазным «правительствам». Нет, членам партий, участвовавших в формировании Временного правительства во всех его изводах, путь в политику должен быть категорически закрыт, и навсегда.

- Это потому, что именно Временные свергли законного царя Николая, а большевики к этому делу были непричастны и с вашей точки зрения остались белыми и пушистыми? - спросил Коба-стар-ший.

- Нет, - ответил я, - это потому, что Временное правительство находилось под внешним англофранцузским управлением, а потому, взяв в России власть, тут же бросило страну в грязь. Никаких других целей, инспирированный извне, Февральский переворот не имел. Люди, сознательно согласившиеся играть такую роль, с моей точки зрения, ничуть не лучше кишечных паразитов, и избавляться от них следует со всей возможной решительностью. Советская Россия уже учреждена на Втором съезде Советов, и более ничего учреждать в стране не требуется. Поэтому после отказа господ депутатов утвердить декреты советской власти все они, за исключением большевиков и некоторых левых эсеров, должны пойти не на все четыре стороны, а в один из доисторических миров, в вечную ссылку. С глаз долой, и дело в архив. С этой работой я справлюсь ничуть не хуже прославленного историей матроса Железняка.

- В нашем прошлом, - сказал полковник Половцев, - выборы в учредилку были и вовсе отменены, а вместо того в марте были проведены всеобщие выборы в Советы всех уровней, на которых партия большевиков одержала победу с большим отрывом, ибо все остальные политические силы к тому моменту уже успели себя напрочь дискредитировать.

- В вашем мире, Игорь Петрович, - сказал я, - товарищи Ленин и Сталин имели мощнейшую заручку в виде вполне боеспособной группировки «старших братьев», которые в гробу видели и иностранных интервентов, и троцкистов, и местных автономистов-националистов. Я товарищам из восемнадцатого года тоже помогу чем смогу, только лимит времени, в течение которого может продолжаться такая неограниченная поддержка, весьма ограничен. Представьте себе - в сорок первом году идет кровавое рубилово с белокурыми бестиями: тут Гудериан, тут Гот, тут Клейст, тут Гепнер рвется к Ленинграду, и вдруг в восемнадцатом году возникают проблемы, требующие моего непосредственного вооруженного вмешательства. Нет уж, все сорняки с корнем необходимо выдернуть прямо сейчас, а товарищей большевиков следует вооружить не одной только теорией.

- Вы имеете в виду превращение отрядов Красной Гвардии в полноценные войска партии, как было сделано в мире товарища Половцева? - спросил меня Коба-старший.

- Да, именно так, - подтвердил я. - Советская Россия только тогда будет чего-нибудь стоить, если сама сможет себя защищать. Для обороны от внешнего врага нужна армия, для противодействия внутреннему врагу требуется Красная гвардия, и комплектовать ее следует на базе фабрично-заводских комитетов, с которыми у вас товарищ Коба имеются хорошо налаженные связи. Необходимо вытаскивать товарища Фрунзе с его тихой и спокойной должности и назначать главкомом, кооптировав в члены ЦК. Что касается старой армии, то необходимо провести самую широкую демобилизацию, отпустив по домам тех, кто не желает служить, но ни в коем случае ее нельзя распускать полностью. Идея вооруженного народа - это мелкобуржуазная чушь, прямо ведущая к анархии и всеобщему бандитизму. И заканчивайте эту дурь с отменой воинских званий. Поступив таким образом, вы сделали своими врагами парней вполне рабоче-крестьянского происхождения, пролитой кровью выслуживших офицерские погоны на полях империалистической войны. К кадетам, то есть белым, они не пойдут, а вот командным составом для повстанческих банд проэсеровской ориентации могут стать вполне. А вам это надо?

- Нет, - ответил без пяти минут товарищ Сталин, - нам этого не надо. Вы правы: если люди хотят служить в армии и защищать Советскую Россию от внешних врагов, то надо предоставить им такую возможность. И это же касается и офицеров не рабоче-крестьянского происхождения. Среди них тоже много людей, которым, как говорят ваши товарищи, обидно за державу. Делать их своими врагами за просто так было бы глупо. Если среди контрреволюционеров останутся одни только помещики и капиталисты, то никакого белого движения из-за малочисленности у них не получится.

- А меня интересует, что вы собираетесь делать с членами кровавой царской своры, - неожиданно произнесла Ольга Николаевна. - Поступите вы с ними как в мире Сергея Сергеевича, постаравшись истребить всех под корень, или как-то иначе?

- А что с ними сделается? - махнул рукой Коба-старший. - Пусть живут себе как обыкновенные граждане Страны Советов.

- Э нет, - возразил я, - так дело не пойдет. Такой сильный раздражитель, как бывшее царское семейство, из вашего мира лучше убрать. А то мало ли что. На местах вашу партию и примкнувших к ней деятелей от разных долбанутых на всю голову персонажей еще чистить и чистить. Как пелось в песне: «Кому-то под руку попался каменюка, метнул гадюка - и нету Кука», то есть бывшего императора Николая Александровича с чадами и домочадцами. Даже среди контрреволюционеров людей, относящихся к местным Романовым с уважением или хотя бы с пониманием, почти нет. И в эмиграцию в пределах вашего мира это семейство тоже отпускать нельзя, потому что оно тут же сделается инструментом в руках тамошних империалистов, лютых врагов советской власти. Особенно это касается вашей маман. В немодифицированном состоянии, без избавления от демонов и неврозов, это просто черт в юбке, а не женщина.

- Тогда что вы предлагаете, товарищ Серегин? - спросил будущий товарищ Сталин. - Что-то я вас не понимаю.

- На растерзание и смерть я вашу версию Романовых не брошу, и это однозначно, - ответил я. -И в то же время никакой практической помощи в своем собственном мире они мне оказать не могут, ибо ресурс народного доверия ими полностью растрачен. А это значит, что и я тоже буду рассматривать их только как иждивенцев и балласт. С практической точки зрения интерес у меня вызывает только бывший Великий князь Михаил Александрович, но на него еще требуется посмотреть свежим взглядом. А вдруг и он необратимо сломлен последними событиями? Единственный разумный выход из такого положения - это предложить оставшимся Романовым выезд на постоянное место жительства в Аквилонию. Люди там суровые, но справедливые, вовсе не берущие в расчет происхождение своих новых сограждан. И римский центурион, и франкская графиня, и кельтская высокорожденная леди, и много кто еще тянут там свою лямку без единого стона, наравне с Основателями. Дальнейшее будет зависеть от самих господ Романовых, причем от каждого по отдельности. Сумеют стать своими в этом коммунистическом обществе - значит, будет у них будущее, а если нет, то увы. При этом кое-кого из этого семейства, в частности, бывшего Великого князя Кирилла Владимировича, мне придется прибить тапком как таракана, чтобы не было его нигде и никак, а его супругу с отпрыском сдать в ту же Аквилонию в недобровольном порядке для перевоспитания, как вторсырье. Самодельный император в изгнании Кирилл Первый мне тут совсем не нужен.

- Ну что же, Сергей Сергеевич, - сказала Ольга Николаевна, - думаю, что для нашей семьи этого будет вполне достаточно. Главное - не допустить жестокой расправы, а в дальнейшим наши местные воплощения должны справиться сами.

- Для нас это тоже приемлемо, - согласился Коба-старший, - главное, что эти люди не будут путаться у нас под ногами, мозолить народу глаза и провоцировать разные негативные явления. Я еще не был в этой Аквилонии, но рассказы о ней создали у меня самое благоприятное впечатление. Возможно, мы еще будем посылать туда наших товарищей учиться тому, как правильно превращать бывших эксплуататоров в полезных членов общества.

- С Романовыми образца восемнадцатого года мы решили, - сказал я, - но у нас остался еще один вопрос, без которого все прочее будет малозначащей суетой. Я имею в виду крестьянский вопрос. Помимо передела земли, необходимо решить вопрос замены продразверстки^7 натуральным продналогом и возобновления товарообмена между городом и деревней - не только в натуральной, но и в денежной форме. Если просто отбирать у мужика весь урожай, кроме того, что ему необходимо для личного потребления, то сеять он будет ровно столько, сколько надо ему самому, и ни одной десятиной больше, сколько бы у него ни было земли. А если вы станете давить на крестьянство силой, то народ просто взбунтуется, и вы получите новую пугачевщину. А это тоже форма гражданской войны.

- Все это правильно, - проворчал Коба-старший, - но только положение с продовольствием у нас очень тяжелое, народ откровенно голодает. Новый урожай с полей, которые засеют демобилизованные солдаты, еще когда будет, а людей нужно кормить уже сейчас.

- А у вас, Ольга Николаевна, в четырнадцатом году как обстоят дела с хлебом? - спросил я.

- У нас нормально, даже имеется значительное затоваривание, так как обычные каналы хлебного экспорта закрылись после начала войны с Османской империей, - ответила наследница трона и соправительница государства. - Как я понимаю, вы хотели бы закупать хлеб у нас и отправлять его в голодающий восемнадцатый год?

- Именно так, - сказал я, - ведь через портал можно пропускать не только воинские части, но и эшелоны с хлебом. Я пришлю к вам Мэри, чтобы она начала эту работу. Но только дело в том, что у одного меня финансовые ресурсы весьма ограничены, и их просто не хватит на то, чтобы в течение полугода кормить такую большую страну, как Россия.

- Мы тоже внесем свою долю, - вскинула голову невеста Кобы-младшего. - Вы, Сергей Сергеевич, избавили и нашу семью и всю страну от такого количества бед и несчастий, что поступить иначе было бы невместно.

Коба-старший с ошарашенным видом некоторое время переводил взгляд с меня Ольгу и обратно, после чего произнес:

- Честно сказать, товарищи монархи, я не ожидал от вас такой реакции. Я думал, что вы будете давать мне советы, как правильно решить этот вопрос, а вы решили встать с нами плечом к плечу.

- Поступить по-другому, товарищ Коба, нам не велит субстанция под названием «совесть», -сказал я. - Именно она ведет мою армию в походе через миры, побуждая защищать униженных и оскорбленных, а также карать разных злобных идиотов. И у сидящей сейчас перед вами Ольги Николаевны это качество развито в достаточной мере. Именно поэтому в поисках кандидатуры в справедливые монархи я и обратил внимание на ее особу. Стремление к справедливости, а также жалость к разного рода слабым и пострадавшим - это определяющие качества для кандидата в хорошие монархи. В противном случае получится тиран или болван, не понимающий, что граждане его государства - это живые люди, а не только циферки в отчетах. Если у меня будет не хватать средств на гуманитарную помощь тем, кто в ней действительно нуждается, я оглянусь по сторонам в поисках неправедно нажитого богатства, чтобы экспроприировать его и использовать на благие цели. Специально я этим никогда не занимаюсь, но в крайних обстоятельствах возможно все.

- Не надо ничего экспроприировать, Батя, - вздохнула Кобра, - просто отдай приказ Климу Сервию, чтобы вместе с расходниками для «Неумолимого» харвестер на Меркурии отбирал из плазменного выхлопа еще и золото. В таком случае в самом ближайшем будущем ты будешь завален чистейшим желтым металлом девятьсот девяносто девятой пробы по самую маковку.

- Вот видите, Ольга, - вздохнул я, - скорее всего, ваша помощь нам даже не понадобится. Обратите лучше внимание на семьи погибших солдат и офицеров, а также на прочие дела: создание общенациональной системы здравоохранения и ликвидацию нищеты и безграмотности. Вопрос только в том, чтобы не вбросить в вашу финансовую систему слишком много золота, что вызовет падение цены желтого металла. Ведь, как говорит Мэри, на самом деле деньги - это не желтые кружочки с портретом вашего ПапА, а универсальная мера стоимости человеческого труда. Кстати, товарищ Коба, этот вопрос недопонимал и товарищ Маркс, призывавший к отказу от денег и возвращению к прямому товарообмену. Эту идейку тоже придется выкинуть на свалку истории. Деньги, конечно, зло, но зло неизбежное. Без них было бы гораздо хуже.

- Но, товарищ Серегин, в Аквилонии же обходятся без денег, - возразил мне Коба-младший, -и есть мнение, что у них это неплохо получается.

- Вы, товарищ Коба, тоже сравнили, - вздохнул я. - В Аквилонии население что-то около двадцати тысяч человек, а в Российской империи - порядка ста сорока миллионов. В Аквилонии - вынужденный военный коммунизм, когда все средства производства находятся в общей собственности, а у вас - недоразвитый капитализм эпохи первоначального накопления капитала. В Аквилонии люди чисты душой насколько это возможно, и алчность тамошней религией порицается как один из смертных грехов, а у вас это явление процветает в полный рост, причем на самом низовом уровне. Раскулачивание, проводившееся в Основном Потоке, проходило так жестоко и изобиловало перегибами только потому, что основная масса сельской бедноты пылала злобой и ненавистью не к помещикам-капиталистам, а к своим разбогатевшим соседям, лавочникам-ростовщикам, именуемым кулаками-мироедами. Известны случаи, когда бывший бедняк, вставший на ноги после передела земли, по отношению к своим менее удачливым соседям начинал вести себя точно так же, как и потомственные, так сказать, эксплуататоры. Имело место и противоположное, но также негативное явление, когда причиной репрессий была зависть проникших в Комбеды и Советы бездельников, дураков и пьяниц к тем, кто поднял свое благополучие собственным трудом. В Аквилонии совершенно справедливо считают, что алчность и зависть разъедают человеческое общество будто ржавчина, после чего оно становится похожим на стаю вечно грызущихся между собой гиен. Но и там тоже не обходятся без заменителя денег, в роли которых до недавних пор выступали талоны на обеспечение дополнительных потребностей, а с момента присоединения «Нового Тобола» вошли в обиход безналичные баллы, начисляемые искином Бенедиктом на персональный счет каждого гражданина в меру его трудового участия, квалификации и усердия. Никакой уравниловки при этом нет, распределение происходит строго в соответствии с заслугами. А еще такая система побуждает людей повышать свои квалификацию и культурный уровень, ибо в аквилонском обществе уровень образования и усердный труд являются единственным социальным лифтом. По сути, само это общество представляет собой одну большую школу, в которую на обучение поступают первобытные люди и выходцы из различных архаических для нас эпох, а выпускаются граждане коммунистического государства будущего. И вам, товарищи Кобы, и в одном, и другом мире следует в ходе создания системы образования стремиться к тому же, только целевую планку на первых порах следует задирать не столь высоко.

- Ну, Батя, ты даешь, - покачала головой Кобра, - начал про денежное обращение, а закончил образованием и воспитанием. Хотя я лично подпишусь под каждым твоим словом. Но сейчас я хотела бы говорить не об этом. После того, как с Германией будет заключен мир, нам потребуется освободить Советскую Россию от присутствия войск Антанты - в первую очередь, от британской миссии в Мурманске и Чехословацкого корпуса, формирующегося где-то на Украине. Эти две бомбы следует разрядить еще до того, как ты по одному начнешь прижигать самые крупные очаги белогвардейщины и местечкового сепаратизма.

- Да, Кобра, - согласился я, - и это тоже нужно сделать обязательно. Но все должно идти по порядку. Сначала - мир с Германией, потом - разборки в большевистском ЦК, утряска отношений большевиков и левых эсеров, проработка патриарха Тихона (потому что анафема в адрес советской власти это тоже гражданская война), разгон учредиловки и окончательная ликвидация двоевластия, выдворение британцев из Мурманска, а также разоружение чехословацкого корпуса. И параллельно с этим нужно наладить поставки продовольствия из мира четырнадцатого года в мир года восемнадцатого, в первую очередь в Москву и Петроград. Как видите, программа на ближайшие две-три недели чрезвычайно насыщенная, только успевай поворачиваться. Но нам никто и никогда не обещал, что будет легко, так что как-нибудь справимся... Возражения или дополнения есть? Нет! Тогда совещание можно считать законченным, все свободны!

Семьсот восемьдесят седьмой день в мире Содома. Полдень. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Силы.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

Историческая встреча кайзера Вильгельма Второго и товарища Ульянова-Ленина произошла у меня в Тридесятом царстве через два дня после того совещания. За несколько часов до этого я переправил переполненного впечатлениями генерала Гофмана в германскую ставку в Бад-Кройцахе и представляю, сколько разных нецензурных слов сказал Вильгельм, пока выслушивал его доклад. До катастрофы Германской империи остается как раз столько времени, сколько требуется, чтобы зачать и родить ребенка, а кайзер об этом ни сном, ни духом. Поэтому и настрой у германской делегации был вполне себе деловой и даже партнерский.

Помимо министра иностранных дел в компании кайзера, к нам прибыли новый-старый начальник генштаба генерал Эрих фон Фалькенхайн и канцлер империи граф фон Хертлинг. Генерал фон Фалькенхайн определился у меня как стратег второго класса, а вот канцлер, находившийся на излете своих жизненных сил, прошел по категории «никакой»: Уж слишком уж он был старый, усталый, помятый и бесцветный. При этом нужен он был только для подписи на договоре, ибо никакой самостоятельной позиции не представлял, поскольку его кабинет был назначен непосредственно кайзером, а не парламентскими воротилами.

За три, дня минувших с моего набега на Бад-Кройцах, подробности этого происшествия широко разошлись по германской прессе, ибо свидетелей ему имелось великое множество. Из немецких газет эти сведения сегодня утром попали в шведские, датские и швейцарские, и уже оттуда в самом ближайшем будущем должны достичь стран Антанты, где политические деятели сразу же напрягут по этому поводу булки, только мне это пока без разницы. Наш разговор с кайзером проходил без свидетелей, и почтеннейшей публике известно только то, что мои войска внезапно и как бы из ниоткуда появились в этом Бад-Кройцахе, а потом, после моего разговора с кайзером, поделав все свои дела и оставив парочку отрезанных голов, таким же образом бесследно исчезли. И все, больше ни у кого с головы не упал и волос, а в окнах не было разбито ни одного стекла, так как вся стрельба происходила только в воздух.

Советскую сторону представлял только и исключительно товарищ Ульянов-Ленин, единый в трех лицах. У товарища Кобы-старшего (по официальной должности наркома национальностей) повода присутствовать на конференции не было, а товарищи Фрунзе и Чичерин, уже намеченные на роли наркома обороны и наркома иностранных дел, в Петроград еще не прибыли и в курс дела не вошли. Кстати, о будущем товарище Сталине. Сутки назад он все же совершил свой ознакомительный визит в Аквилонию. Мои соседи с фланга праздновали наступление четвертого года их Новой Эры, и, как своим добрым знакомым, прислали нам предложение побывать на их празднике. Я отказался, ибо дел было невпроворот. Но вместо меня туда отправилась довольно представительная делегация: Кобра, Птица с гавриками (среди которых ненавязчиво затесались Дима-Колдун, Лилия и оба моих юных адъютанта), Анастасия, бойцы моей первоначальной команды с женами, Сосо с невестой, Коба-младший с невестой, а также Коба-старший, которому я посоветовал присмотреться к многорасовому и многонациональному аквилонскому обществу.

Рапорты моих адъютантов пока лежат не прочитанными, потому что банально не до них. Кобра, вернувшись, сказала, что заживо зажарит любого, кто только попробует причинить этим людям зло.

Ольга Николаевна поведала, что никогда в жизни она еще так не веселилась. Анастасия просто осталась довольна, а Птица сообщила, что еще не видела общества с таким низким уровнем негативных эмоций. Коба-старший вернулся из Аквилонии задумчивый и, истребовав себе бумагу и ручку, никому ничего не говоря, засел за работу. Национальный вопрос в бывшей Российской империи уже сейчас стоит ребром, а если его упустить, то он может начать ходить гоголем, ибо любой национализм, в какие бы одежды он ни рядился, всегда явление мелкобуржуазное и противное построению социализма.

Итак, настал назначенный для конференции день и час. Сначала, открыв портал в Петроград, я впустил в свой кабинет товарища Ленина; потом таким же путем туда попали члены германской делегации.

- Господа, - сказал при этом кайзер Вильгельм для Эриха фон Фалькенхайна и графа фон Херт-линга, - представляю вам самовластного Артанского фюрста Серегина, монарха, полководца и Посланца Господа Нашего на грешной Земле. К врагам и разного рода безумным обормотам этот господин невероятно суров, а друзья всегда найдут у него поддержку и хороший совет. Поэтому, господа, нам лучше дружить и с ним самим и с его друзьями.

- Спасибо за комплимент, Ваше Величество, - ответил я по-немецки, - в свою очередь, представляю вам председателя Советского правительства господина Владимира Ульянова-Ленина, в настоящий момент также исполняющего обязанности министра обороны и министра иностранных дел. Мирный договор, составленный при моем посредничестве, жизненно важен для обеих сторон.

- Скажите, молодой человек, - прошамкал граф фон Хертлинг, - а что если эта ваша Советская Россия через некоторое время исчезнет так же внезапно как как и появилась? Что должны будем делать тогда?

Желая посмотреть на старого чудака, вздумавшего перечить Божьему Бичу, архангел внутри меня зашевелился и выглянул наружу - да так, что у меня зачесалась макушка и спина между лопаток, а энергооболочка затарабанила: «Георг фон Хертлинг, член католической партии Центра, бывший депутат Рейхстага, пожизненный член Рейсхрата. Доктор философии. В политике придерживался агрессивной аннексистской позиции, выступал за примирение немецкого католицизма с прусским протестантским национальным государством. Активный противник дальнейшей парламентаризации Германии. Переходная фигура. Последний рейхсканцлер, назначенный указом кайзера Вильгельма, а не избранный голосованием в рейхстаге, и первый, которому в ходе проведения своей политики приходилось учитывать мнение господ депутатов, в частности, весьма многочисленных социал-демократов и левых либералов, а потому вынужденный против своей воли проводить ту самую парла-ментаризацию, которой он так не желал».

- Советская Россия, герр Хертлинг, это реальность, данная вам в ощущениях, отныне и в будущем на века, - жестко ответил я, - а вот Германская империя в случае своего неправильного поведения может исчезнуть с карты мира в течение года, и мне для этого ничего не потребуется делать, только наблюдать и не вмешиваться.

И ведь никаких угрожающих жестов я не делал, но бедняга рейхсканцлер отступил от меня на шаг назад с расширившимися от страха глазами. Ильич, напротив, шагнув в сторону, окинул меня взглядом с ног до головы и с оттенком восхищения произнес на русском языке:

- Так-так, товарищ Серегин, а мне вы ничего подобного, за исключением слабенького нимба, не показывали. А тут прямо полный генеральский парадный мундир...

- Ну так, товарищ Ленин, к моменту нашей встречи вы уже были полностью готовы к сотрудничеству, а потому сущность младшего архангела внутри меня приглядывала за вами вполглаза, - ответил я. - То ли было дело, когда я, во главе своих людей, с обнаженным мечом Бога Справедливой Оборонительной Войны, полный ледяной ярости, врывался на переговоры в Брест-Литовске. Очевидцы того дела рассказывают, что в тот момент мои атрибуты сияли так ярко, что на них больно было смотреть. А сейчас настрой так, серединка на половинку - моей внутренней сущности просто захотелось посмотреть на того, кто там вздумал вякать не по делу.

- Понятно, товарищ Серегин, - бодро кивнул Ленин, - и этого Хертлинга вы отбрили здорово, только пух и перья полетели. Но давайте займемся делом.

- Давайте займемся, - сказал я и добавил по-немецки: - А теперь, господа, если ни у кого больше нет возражений, перейдем к подписанию мирного соглашения.

- Возражений нет, есть вопрос, - ответил генерал Эрих фон Фалькенхайн. - Скажите, как мы сможем победить, если Антанта, по вашим же словам, в самом ближайшем будущем соберет против нас двукратно превосходящие силы?

- Ситуация, сложившаяся сейчас у вас на Западном фронте, называется «Позиционный тупик», - академическим тоном преподавателя тактики ответил я. - Из-за недостаточного количества тяжелой артиллерии в полосе прорыва артподготовка продолжается по несколько суток, и к тому моменту, когда в атаку идет пехота, противник, используя развитую железнодорожную сеть, успевает подтянуть на угрожаемое направление свои резервы. После этого прорыв глохнет, превращаясь во встречное сражение, как это было под Верденом. Высокие потери тогда несут обе стороны, но у атакующих они все же больше в два раза. Продвижение исчисляется километрами, а потери - десятками и сотнями тысяч убитых и раненых. В конечном итоге войска получают приказ вернуться на исходные позиции; потери понесены, задача не выполнена.

- Но сколько же, по-вашему, необходимо артиллерии для того, чтобы правильно прорвать фронт? - вскричал новый-старый начальник германского генерального штаба.

- От двухсот до тысячи стволов калибром двенадцать-пятнадцать сантиметров на километр фронта прорыва, - усмехнулся я.

- На километр? - переспросил изумленный генерал фон Фалькенхайн.

- Да, на километр, - подтвердил я. - Тогда артподготовка сжимается до двух-трех часов и даже минут, и никакого маневра резервами обороняющаяся сторона совершить не успевает. Мощь воюющей армии в таком случае определяется возможностями промышленности, сумевшей произвести большое количество артиллерии прорыва и снабдить ее прорвой боеприпасов, расход которых будет исчисляться килотоннами.

- Но у нас нет такого количества тяжелых орудий, - возразил немецкий генерал, - и у Антанты тоже нет, хоть она и превосходит нас в количестве артиллерии. Как же тогда англичане с французами смогли прорвать фронт и опрокинуть нашу армию?

- Антанта сделала ставку на танки, или, как у вас говорят, «панцеркампфвагены», точнее, на массированное их применение, - ответил я. - Несколько сотен железных коробок без артподготовки в шахматном порядке двинулись впереди атакующей пехоты и тем самым полностью прикрыли ее от фланкирующего пулеметного огня. Артиллерия открыла огонь только в тот момент, когда они уже сблизились с вашими окопами, и имела задачей не разрушить оборону до основания, а оглушить ваших солдат и помешать маневру резервами. Операция была рассчитана по тактам, как хорошая музыкальная пьеса. А дальше все решало численное превосходство вражеской пехоты, без особых потерь сумевшей ворваться в вашу траншею. Дальше танки останавливались на два-три часа, пехота закреплялась на достигнутом рубеже, артиллерия перемещалась на новые позиции, после чего, по тому же сценарию, осуществлялся штурм второй траншеи... И как-то сманеврировать резервами ваш «гениальный» Гинденбург уже не успевал, потому что счет шел на часы, а не на сутки.

- Вот свиное дерьмо! - выругался Эрих фон Фалькенхайн. - И что же нам теперь делать, господин Божий Посланец?

- Там, в моем родном мире, через четверть века после этой войны случилась следующая, в ходе которой были найдены ответы на все заданные вопросы, - холодно сказал я. - Мне эти ответы известны, а вам нет, и делиться своими знаниями я начну не раньше, чем Германская империя и Советская Россия перестанут быть врагами. Я не меньше вашего хочу макнуть мордой в грязь и «просвещенных мореплавателей», и много понимающих о себе гордых галльских петушков, но главная задача - заключить мир на вашем Восточном фронте, прежде всего.

- Вот видите, мой добрый Эрих, - вздохнул кайзер Вильгельм, - господин Серегин скуп и неуступчив будто Шейлок, но это только до того момента, пока вы не приняли его условия, после чего он становится щедр как Лукулл. Собственно, я уже все решил после того, как увидел отрезанные головы Гинденбурга и Людендорфа. Как и положено настоящему монарху, этот человек не обещает того, чего не может сделать, и делает то что обещал. Мой добрый Рихард, давайте сюда текст мирного договора, пора его подписывать и кончать с этой канителью.

Первым на экземплярах мирного договора, предварительно тщательно его прочитав, расписался товарищ Ленин, единый в трех лицах: председателя Совнаркома, наркома иностранных дел и наркома обороны. За ним свои подписи поставила германская сторона. Последним договор подписывал кайзер Вильгельм. Поставив автограф на последнем экземпляре, он поднял голову и сказал:

- Господин Серегин, тут есть место и для вашей подписи, как гаранта договора со стороны Высших Сил, ибо без нее он будет недействителен. Слишком много крови было пролито на полях сражений и слишком многие хотят, чтобы этого документа никогда не было, поэтому берите перо и подписывайте.

Вот так я попал на страницы местной истории - не только как герой мифов и легенд, но и как официальное лицо, прекратившее вражду между Советской Россией и Германией. Не успел я поставить автограф на последнем экземпляре, как за окнами саданул раскат грома.

- Что это было, господин Серегин? - спросил Вильгельм, в то время как все прочие ошарашенно вертели головами.

- Это знак Господнего одобрения, нечто вроде бурных аплодисментов, - сказал я. - Вы, господа, все сделали правильно, и теперь мой Патрон вам благоволит. А теперь давайте я отвечу на вопросы генерала фон Фалькенхайна. Ответ первый, по части артиллерии. Все тяжелые орудия должны быть изъяты из состава пехотных дивизий и собраны в руках Верховного командования, составив группировку прорыва. Так поступило русское командование летом шестнадцатого года и тем самым добилось успеха. Также снимайте орудия главного калибра с ваших устаревших боевых кораблей, чья ценность в настоящий момент упала до нуля, и устанавливайте их на железнодорожные транспортеры с большими углами возвышения. Даже те корабельные пушки, что уже совершенно не котируются в морских линейных сражениях, на суше окажутся воистину оружием возмездия. Таким тяжелым молотком стоит бить по расположению вражеских штабов, своевременно выявленных вашей разведкой, а также по транспортным узлам, где будет происходить выгрузка резервов противника. Вся эта мощь на время проведения наступательной операции должна быть сосредоточена в руках командующего группы армий на направлении главного удара. Когда нужно набить кому-нибудь морду, то пальцы сжимают в кулак, а не растопыривают во все стороны. Возможно, нанеся тяжелый удар на одном направлении, которое будет у вас отвлекающим, вы погрузите свою тяжелую артиллерию в вагоны и отправите ее к месту главного удара, в то время как резервы Антанты будут притянуты к другому месту. И не стесняйтесь показывать вражеской разведке то, чего у вас нет, то есть деревянные макеты пушек там, где ничего не планируется, а также тщательно маскировать настоящие орудия. К концу этой войны воздушная разведка приобрела решающую роль, так что приготовьтесь изготавливать просто огромное количество маскировочных сетей, а все перемещения войск проводить в темное время суток, чтобы к рассвету уже ничего не напоминало о перегруппировке. Не бойтесь морочить противнику голову, на войне это не только допустимо, а необходимо.

- Да, - сказал генерал фон Фалькенхайн, - простые вроде бы вещи, а мы о них не додумались, или додумались, но применяли в ограниченном объеме, а не тотально, как этого требует господин Серегин. Особенно интересна мысль о деревянных пушках, которые при разведке с воздуха будут выглядеть как настоящие, чтобы маршал Фош до икоты пугался того, что никогда не произойдет. Но что мы должны делать в том случае, если Антанта, как и в описанном вами вашем прошлом, попробует массово применить против нас свои панцеркампфвагены?

- Против танков нужна сильная противотанковая артиллерия, - сказал я. - Меньшая ее часть в виде отдельных дивизионов должна находиться в составе пехотных дивизий для отражения вражеских вылазок местного значения, а все остальное необходимо сводить в ягдпанцербригады резерва верховного командования. Дело в том, что внезапно массовую танковую атаку организовать невозможно. В тот момент, когда британцы и французы будут гнать свои самоходные железные сараи от станций выгрузки к линии фронта, солдаты в ваших окопах первой линии еще за несколько дней до начала наступления непременно услышат множественный шум моторов и доложат об этом по команде. Мне тут подсказывают, что когда Гинденбург получил соответствующее донесение, он ничего не стал предпринимать, решив, что это не более чем показатель «нервозности войск»...

Кайзер Вильгельм после этих слов длинно и грязно выругался, сказав, что только за одно это голова Гинденбурга должна была украсить собой его каминную полку, а генерал фон Фалькенхайн сказал:

- Но у нас нет пушек соответствующего назначения, и даже если вы дадите нам проект, то мы не успеем изготовить по нему то количество орудий, которое для отражения массированных атак панцеркампфвагенов.

- Нет, - возразил я, - такие пушки у вас есть, причем в значительном количестве, и искать их следует тоже на флоте. Я имею в виду противоминоносные пушки калибра три-семь и пять сантиметров, уже бесполезные в современной морской войне. Снимайте их с тумбовых установок и ставьте на легкие колесные лафеты, вроде как у устаревших четырехфунтовок Круппа. Самое главное, чтобы расчет мог катать это орудие по полю своими силами туда-сюда, лишь иногда прибегая к помощи пехоты. Помимо этого, вам следует строить ягдпанцеркампфвагены примерно такой конфигурации... - Я взял лист бумаги и набросал эскиз чего-то похожего на самоходку Су-76, иначе именовавшуюся «голожопым Фердинандом». - Отдайте эту бумагу инженеру Фольмеру, и он воплотит ее в металле. Вооружение - морская пушка восемь-восемь. Мотор авиационный в двести-триста лошадей. Мощное бронирование в лобовой части и противоосколочное по бортам. Такая установка пригодна не только для отражения вражеского наступления, но и в качестве средства огневой поддержки для вводимой в прорыв кавалерии. Но и это еще далеко не все. Вашу траншейную систему необходимо дополнить опорными пунктами, приспособленными к круговой обороне и снабженными достаточном количеством противотанковой артиллерии, атакующую пехоту отсекать от танков огнем полевых пушек, а пространство между первой и второй и второй и третьей траншеями следует превратить в полосы противотанковых препятствий. Стальные и бетонные надолбы, нажимные и управляемые фугасы, противопехотные минные поля и прочие сюрпризы, необходимые для того, чтобы все атакующие и их железки остались бы на этом смертном пространстве. Пара таких «наступлений» и Антанта поймет, что ничего хорошего ее впереди не ждет.

- Так значит, господин Серегин, вы не советуете нам проводить весеннее наступление на Западном фронте? - озабоченно спросил генерал фон Фалькенхайн.

- Плохо подготовленное наступление хуже воровства, - ответил я. - Вместо того вам стоит попытаться выбить из войны Италию. Театр боевых действий там весьма ограничен, вояки из итальянцев, надо сказать, никакие, а вот промышленные ресурсы, сосредоточенные на севере Италии, вполне серьезные. Мелкого как клоп засранца Виктора-Эммануила следует выпороть розгами, потом потрепать по щечке и поставить в свою конюшню. Кляча, конечно, но пригодится. Зато представьте себе, как засуетятся лягушатники, когда поймут, что на юге у них вот-вот может открыться второй фронт. К тому же итальянский флот - это не последняя величина на Средиземном море, и если он сменит сторону, то и британцы будут обеспокоены довольно сильно...

- Вот видите, господа, - произнес чрезвычайно довольный Вильгельм, - не успели мы подписать мир с русскими большевиками, как получили за это не только Господнее Благоволение, но и премию от господина Серегина, расписавшего нам весьма перспективную программу действий как минимум на полгода вперед. Теперь я снова смотрю в будущее с оптимизмом и готов сражаться за него как лев.

- В ближайшее время, - сказал я, - как только это договор будет ратифицирован рейхстагом и большевистским ЦК, у нас состоятся еще одни переговоры, на этот раз на тему восстановления полноценных торговых отношений, да и на чисто военную тему это далеко не последнее совещание. Но сегодня нам пора заканчивать, ибо теперь, посеяв разумное, доброе, вечное, каждому из нас предстоит мотыжить свой огород.

15 (2) января 1918 года. Около полудня. Петроград, Смольный, кабинет В.И. Ленина.

Присутствуют:

Члены ЦК: Владимир Ленин, Иосиф Сталин, Николай Бухарин, Феликс Дзержинский, Лев Каменев, Александра Коллонтай, Николай Крестинский, Владимир Милютин, Матвей Муранов, Виктор Ногин, Алексей Рыков (Леша-заика), Ивар Смилга, Григорий Сокольников (настоящее имя -Гирш Яковлевич Бриллиант), Моисей Урицкий, Григорий Зиновьев

Кандидаты: Гэоргий Оппоков, Евгений Преображенский, Елена Стасова, Варвара Яковлева

Прочие: Леонид Красин, Михаил Фрунзе

ЦК партии большевиков собрался уже на следующий день после скоротечного заключения Брестского мира. При этом «соратники», приглашенные в кабинет вождя революции, до самого последнего момента даже не подозревали, ради чего товарищ Ленин с такой великой срочностью собрал их у себя на совещание. Приглашены были не только действительные члены Центрального Комитета, но и кандидаты, а также дезертиры, сложившие полномочия после отказа Ленина формировать однородное «социалистическое» правительство. Товарищ Зиновьев, как раз и являвшийся одним из таких убежантов, моментально надулся от гордости, будто петух, предполагая, что сейчас перед ним будут извиняться и звать обратно. Но на скрижалях судьбы ему было начертано совсем иное.

За вычетом арестованных Серегиным деятелей (пока трое) и тех членов и кандидатов, кто находился за пределами шаговой доступности из Смольного (три члена и два кандидата), плюс приглашенные Лениным Красин и Фрунзе (еще не являвшиеся ни членами ЦК, ни кандидатами) в кабинете вождя мировой революции собрались двадцать человек. В рамках подготовки к этому мероприятию Артанский князь наложил на товарища Ленина и будущего товарища Сталина закрепленное по всем правилам заклинание Истинного Взгляда, так что теперь они могли видеть своих «товарищей» такими, какими они были на самом деле, а не хотели казаться. Разглядывая в упор собирающуюся публику, Ленин ужасался тому, на каком зыбком кадровом фундаменте он собирался строить первое в мире государство рабочих и крестьян. Из всех присутствующих для настоящего дела годилась едва ли половина, остальные же представляли собой легковесный человеческий шлак, пригодный только для захоронения в отвалах.

И вот все приглашенные в сборе и ждут, что им скажет лидер партии большевиков и глава Советского правительства. И исторические (а может быть, и роковые) слова последовали.

- Итак, товарищи, - сказал Ильич, улыбаясь, - должен вам сообщить, что не далее как вчера в Брест-Литовске был подписан весьма благоприятный для нас мирный договор с Германской империей. Европейская часть западной границы Советской России пройдет по границе бывшей Российской империи, за исключением территории бывшего Варшавского генерал-губернаторства, которое отходит в сферу влияния Германии. Как только договор будет ратифицирован Третьим Съездом Советов и германским рейхстагом, германские войска покинут советскую территорию и предоставят нас собственной судьбе. В свою очередь, Советская Россия обязалась не вести против Германской империи революционной пропаганды, не призывать к изменению существующего строя и ниспровержению кайзера Вильгельма, а также вернуться к условиям торговли, соответствующим русско-германскому соглашению от тысяча девятьсот четвертого года...

И тут, пока остальные, скрипя мозговыми шестеренками, переваривали сообщение своего вождя, происходящего не вынесла душа поэта, то есть товарища Зиновьева, позабывшего о том, что он вообще-то тут оппозиционер и диссидент. А ларчик открывался просто. Это Бригитта Бергман для пущей ясности через приоткрытое просмотровое окно наложила на присутствующих заклинание Полной Откровенности.

- Да как такое вообще может быть?! - возопил он режущим фальцетом. - Мы так не договаривались! Как товарищ Троцкий вообще мог согласиться на такие кабальные условия в самый канун социалистической революции в Европе?!

- Товарищ Зиновьев, выражайтесь яснее, - с сильным акцентом проворчал товарищ Коба, сверкнув желтыми глазами, будто тигр, сидящий в засаде. - Какие условия мирного договора вы считаете кабальными? Неужели те, по которым немцы уходят восвояси, даже не потребовав контрибуции, и не станут мешать Советской России заниматься социалистическим строительством?

- Социалистическое строительство в России - это чушь собачья! - взвизгнул Зиновьев под одобрительный ропот друзей и сочувствующих. - К победе социализма может привести только революция в цивилизованной Европе, а в России нет ничего, кроме дикости и отсталости! Каждый русский мужик на культурного человека смотрит волком, а потому построить социализм с таким народом попросту невозможно. Вслед за проклятым самодержавием мы должны ниспровергнуть и уничтожить саму Святую Русь, чтобы не было больше никогда такого народа! Германский империализм и дикие лапотные славянские орды должны сцепиться в смертельной схватке, чтобы одно зло полностью пожрало другое, а потом и сам победитель издох от полной утраты сил, пусть даже если это стоило бы нам утраты завоеваний Октябрьской революции и ликвидации Советской власти. Социалистическая революция в Европе сторицей воздаст нам за все утраченные позиции в России!

После последних слов притихли даже самые преданные сторонники товарища Зиновьева. Ходили подобные разговоры в первые месяцы советской власти среди некоторых членов ЦК, полжизни проведших в эмиграции. Но одно дело - произносить такие речи среди «своих», и совсем другое -брякнуть подобное на заседании ЦК, в присутствии Ленина, только что назвавшего подписанный мирный договор «благоприятным». К гонимому и униженному народу израилеву Ильич не принадлежал, в его богоизбранность не верил ни в малейшей степени, по убеждениям был рафинированным интернационалистом, не деля людей на иудеев, русских и всех прочих, а потому, даже без учета последней коррекции убеждений, воспринял русофобскую манифестацию своего старого «соратника» как неприемлемую мерзость. Глаза вождя революции прищурились, улыбка превратилась в ехидный оскал, а большие пальцы рук привычно легли за проймы жилета.

- Товагищ Зиновьев даже не подозревает, - едко сказал он, - что революции в Европе возможны только буржуазные или националистические. Есть у нас такие, совершенно достоверные, сведения. Так что ждать социалистической революции там можно хоть до морковкина заговенья. Напротив, в России, несмотря на всю ее дикость и отсталость, социалистическая революция - это явление не только закономерное, но и неизбежное, а русский мужик в лаптях - это не тормоз исторического и социального прогресса, а его главный двигатель. Европейский пролетарий ставит своей жизненной целью выбиться «в люди» и поделаться хотя бы мелким хозяином-буржуа, при этом русский рабочий и мужик ищет от жизни правды и жаждет построить царство Божие на земле, то есть жить в обществе с истинно справедливым социальным устройством. Мы, большевики, придя к власти, должны возглавить это стремление русских народных масс к лучшей жизни и, вооружившись самой верной социальной теорией, на практике воплотить вековую мечту человечества - сначала на территории бывшей Российской империи, а потом поэтапно и во всем мире. Этой цели и служит мирный договор, заключенный нами с Германией ради той мирной передышки, которая сейчас остро необходима Советской России. Работа большевикам предстоит архитрудная и архисложная, и мешать нам в ней мы никому не позволим!

Услышав такую отповедь, Зиновьев так и плюхнулся на зад. Уж он-то знал: когда Старик в таком настроении, ему лучше не возражать - перекусит спорщика напополам, как белая акула, и даже глазом не моргнет. Зато неожиданно заговорил товарищ Дзержинский.

- И в самом деле, товарищ Ленин, мы знаем, что товарищ Троцкий с самого начала был противником всяческих соглашений с Центральными державами и намеревался вести переговоры только для того, чтобы по возможности тянуть время до революции в Европе, - не спеша произнес Председатель ВЧК. - Так как же так получилось, что он подписал этот договор, противоречащий всем его убеждениям?

- Убеждения товарища Троцкого - это его личное дело! - экспрессивно воскликнул Ленин. -Мы посылали его в Брест-Литовск исключительно ради того, чтобы он как можно скорее привез мир измученному войной русскому народу. А он все ни мычал, ни телился, и чем дальше, тем сильнее германская сторона ужесточала свои условия. Поэтому товарища Троцкого мы можем теперь трактовать только в прошедшем времени, так как он нам больше не товарищ. Инструкции, которые ему дали американские банкиры, снаряжая в дорогу перед возвращением в Россию, оказались для этого человека важнее интересов партии и молодого советского государства. Подписание мирного договора организовал совершенно другой человек, сумевший всего за пять дней так запугать германскую генеральскую камарилью и самого кайзера Вильгельма, что те стали послушными, как дети перед строгим учителем.

И тут на заседании большевистского ЦК образовалась пресловутая немая сцена. И действительные члены ЦК и кандидаты, скрипя мозгами, пытались представить себе частное лицо (Ленин сказал именно про человека, а не про государство или организацию) сумевшее так запугать целую Германскую империю, что вместо варварского хамства она принялась демонстрировать дружбу и миролюбие. Получалось плохо. Ильич, кстати, тоже уловил это сходство и с мрачным торжеством произнес:

- Да, товарищи, вопрос мира с Германией решил пришелец из будущего мира сто лет тому вперед товарищ Серегин - человек могущественный, страшный и безжалостный, командующий только ему подчиняющейся армией в двести тысяч активных штыков, при артиллерии, а также при наземных и воздушных боевых аппаратах. И в то же время товарищ Серегин - несомненно, настоящий большевик, разделяющий нашу главную цель и задачу на построение и всемерное укрепление первого в мире государства рабочих и крестьян. Это такой союзник, скажу я вам, что нашим врагам, и внутренним и внешним, теперь не позавидуешь. Одна стремительная, как взблеск молнии, боевая операция - и в Брест-Литовске господа германцы лежат мордой в грязь, покорно выслушивая граничные условия для будущего мира с Советской Россией. Потом, когда заключению мирного договора на благоприятных для нас условиях воспротивились генералы из непосредственного окружения кайзера Вильгельма, последовал такой же молниеносный визит Каменного Гостя в императорскую ставку, в ходе которого главные противники мира Гинденбург и Людендорф лишились своих голов, а сам германский кайзер сделался покладистым и дружелюбным как котенок. Если есть возможность, товарищ Серегин очень не любит убивать рабочих и крестьян на противной стороне, вместо того предпочитая казнить главных виновников возникших безобразий. И порекомендовал его нам тот, кому мы доверяем как самому себе - то есть товарищ Ленин из тысяча девятьсот четырнадцатого года. Там, в самом начале империалистической войны, этот человек так сильно помог партии большевиков укрепить свое влияние в массах, что на внеочередной седьмой партконференции по предложению товарища Ленина товарищ Серегин, а также некоторые его товарищи и единомышленники, были кооптированы в члены Центрального комитета нашей партии...

- Це добже! - крякнул Дзержинский. - Но все же, товарищ Ленин, скажите, каким образом этот товарищ Серегин вместе с подчиненной ему армией оказался у нас из своих будущих времен, кто он такой, и почему до сего момента о нем никто ничего не слышал?

- Мне трудно это признать, - криво усмехнувшись, сказал Ильич, - но товарищ Серегин оказался Специальным Исполнительным Агентом Доброго Боженьки. Провалившись с группой товарищей в такой далекий от нас мир, что все происходящее там кажется сказкой, он не поднял вверх руки и не стал сидеть на месте сиднем, а принялся, раздавая удары направо и налево, выбираться из этой ямы со всей возможной решительностью, попутно наращивая свои возможности. Товарищ Коба лично побывал на главной базе товарища Серегина и встречался там как с командирами, так и с рядовыми бойцами его армии, и эти люди рассказали ему, как все начиналось...

- Сначала, - сказал Коба, - товарищ Серегин действовал как бы сам по себе, а силы его нарастали подобно снежному кому: восемь бойцов, сто бойцов, две тысячи бойцов, двенадцать тысяч бойцов. И вот, когда эта армия набрала достаточную мощь, к ее командиру обратился Творец Всего Сущего, предложив заключить договор, по которому товарищу Серегину будет открываться дорога в вышестоящие, то есть более поздние миры, а тот будет приводить их к более счастливому виду: отражать вторжения кочевников на земли мирных поселян, прекращать смуты и кровопролития, свергать с престолов злых монархов и заменять их добрыми...

- А без монархов никак нельзя? - вякнул со своего места Николай Бухарин, между своими прозываемый Колей Балаболкиным.

- Выяснилось, что без монархов, то есть явных лидеров, ведущих за собой массы, обойтись никак нельзя, а любимое вами коллегиальное управление - это не более чем пережиток первобытнообщинного строя, - парировал будущий товарищ Сталин. - Даже крестьянские восстания в темные феодальные времена нуждались в подобных вождях, Степане Разине и Емельяне Пугачеве, а Великая Французская Революция быстро выродилась в диктатуру Наполеона Бонапарта, причем последний коллегиальный орган «Совет Пятисот» тот разгонял даже не пушечными залпами, а всего лишь барабанным боем. Разница между добрым и злым главой государства в том, что один чувствует единство со своим народом или добровольно доверившимися ему людьми, а другой использует свою власть исключительно в личных интересах. И так, и так бывает - и среди потомственных монархов, и среди народных вождей. Например, если доверить руководство Советской Россией такому деятелю, как товарищ Зиновьев, то никакого социализма он не построит, а превратит все вокруг себя в гноище и пепелище - хуже, чем проклинаемый всеми царь Николашка.

- Да что вы себе позволяете, товарищ Коба?! - взвился со своего места упомянутый для примера Зиновьев, но, напоровшись на кинжальный взгляд Ильича, плюхнулся обратно как подстреленный.

- Товарищ Коба, - нарочито спокойно сказал вождь мирового пролетариата, хотя внутри у него все кипело, - а теперь расскажите товарищам о том, как устроена армия товарища Серегина, что за люди идут с ним по мирам, каковы их происхождение и классовый состав, а также отношения между собой и со своим вождем. Ведь скажи мне, кто твои соратники, и я скажу, кто ты.

- Классовое происхождение воинства товарища Серегина довольно разнообразное, но по большей части рабоче-крестьянское и даже рабское (из тех миров, где существует такое явление), - сказал без пяти минут товарищ Сталин, - хотя в окружении этого человека встречаются и бывшие представители эксплуататорских классов. Но для всех его соратников их социальное положение осталось в прошлом. В этом войске имеются начальники и подчиненные, командиры и бойцы, но отсутствует деление на господ и нижних чинов, бар и быдло. Когда кто-то хочет присоединиться к его армии, то он и товарищ Серегин дают друг другу встречную клятву верности: «Я - это ты, а ты - это я, и я убью любого, кто скажет, что мы не равны друг другу, потому что вместе мы сила, а по отдельности мы ничто». И после произнесения этой клятвы жизнь у нового воина или воительницы начинается с чистого листа. Те, что были даже меньше, чем ничто, разделяют все убеждения и стремления своего предводителя и становятся частью силы, способной колебать миры. Если учесть, что основной костяк армии товарища Серегина состоит из разных бывших униженных и оскорбленных, что прежде существовали на положении крепостных, рабов и даже хуже, то это воистину революционный и большевистский подход к людям.

- Но это же ужасно! - воскликнул Лев Каменев. - Такая сила в руках международного авантюриста, считающего себя не менее чем новым воплощением Христа и действующего только на основании своих желаний и убеждений, может представлять для нас величайшую опасность. Вдруг этот человек с явными монархическими убеждениями передумает нас защищать и захочет уничтожить советскую власть, а мы даже не сможем разагитировать его армию, как разагитировали солдат генерала Корнилова?

Коба пронзил Истинным Взглядом закоренелого диссидента и ответил:

- Для подобных вам, товарищ Каменев, этот человек и в самом деле должен быть страшен. Товарищ Серегин имеет вполне большевистские убеждения о необходимости построения справедливого общества и является закоренелым интернационалистом, но считает, что в конечном итоге для построения социализма под руководством партии большевиков пригоден один только русский народ, а все остальные народы, не теряя своей индивидуальности, должны действовать с ним в одной связке. Поэтому во всех мирах, через которые ему довелось пройти, он делает все возможное для того, чтобы защитить и уберечь от бед русское государство, будь это древние княжества Рюриковичей, московское царство времен Смуты, различные варианты империи Романовых или первое в мире государство рабочих и крестьян. Здесь, в нашем мире, он ставит своей задачей сохранение и всемерное укрепление Советской России, считая это первым этапом неизбежной мировой революции. Но при этом для товарища Серегина неприемлемо разрушение до основания государственной машины, предоставление самостоятельности национальным окраинам, революционный террор против представителей бывших эксплуататорских классов и вызванная этими явлениями гражданская война с многомиллионными жертвами, в первую очередь среди трудового народа. И точно так же, хоть и по другим основаниям, для него неприемлемо ни «однородное социалистическое правительство», за которое вы агитировали нас так недавно, ни коллегиальное управление партией большевиков, превратившее наше ЦК из коллектива единомышленников, где каждый отвечает за свой участок работы, в сборище токующих глухарей. И таковы тут далеко не все, но очень многие.

- Да, - подтвердил Ленин, - когда Володя из четырнадцатого года первый раз зашел ко мне в гости, то он назвал наш ЦК серпентарием, в котором каждая гадюка тянет одеяло на себя. Ну что же, теперь я вижу, что он был полностью прав, при этом некоторые такие гады, категорические воспротивившиеся плану товарища Серегина по радикальному укреплению Советской России, даже не пытаются на нас шипеть, а намереваются расползтись по темным углам, чтобы потом жалить нас исподтишка. А это архинеприемлемо. Есть сведения, что это может закончиться для партии большевиков и советского государства очень большими безобразиями. Сидите-сидите, товарищи, сейчас вы увидите небо в алмазах, потому что я пригласил поучаствовать в нашем заседании центральный комитет партии большевиков из тысяча девятьсот четырнадцатого года в полном составе. Прошу, как говорится, любить и жаловать.

После этих слов вождя революции рядом с его столом раскрылся портал и первым через него вошел... правильно, еще один товарищ Ленин, потом еще один Коба, Серго Орджоникидзе, умерший в шестнадцатом году Сурен Спандарян, Михаил Калинин, Степан Шаумян и еще одна Елена Стасова (после процедур у Лилии и мисс Зул суровая и прекрасная, будто сама богиня правосудия). Следом за товарищем Стасовой вошли четверо в военной форме: мужчина весьма сурового вида, с прямым мечом на бедре вместо обычной сабли и с бело-голубым нимбом святого над головой, женщина-брюнетка с нимбом алого цвета, вооруженная старинным ятаганом-махайрой, еще одна молодая женщина с седой косой до пояса и, наконец, еще один мужчина. Весь Центральный Комитет партии большевиков образца четырнадцатого года в сборе.

- Здравствуйте, товарищи. Ну что, не ждали? - сказал Ленин из прошлого, глядя на застывших от удивления участников совещания, после чего засмеялся мелким дробным «ленинским» смешком.

- Здравствуй, Володя, - ответил ему хозяин кабинета. - Но скажи мне, чего ты так веселишься?

- Да ты только посмотри на этих деятелей, которых ты набрал себе в помощники, - ответил его брат-близнец. - Они уже поняли, что ты специально заманил их в западню, и теперь отчаянно паникуют, при этом понимая, что бежать некуда, да и бесполезно. И мирный договор с Германией, который им как серпом по бубенчикам - это еще цветочки. Старая жизнь, при которой они что-то значили, закончилась безвозвратно. Теперь и я, и ты знаем, чего стоит эта публика, и ни за какие коврижки не доверим им мало-мальски значимого поста.

- Да, - подтвердил Ленин из восемнадцатого года, - теперь мы это не только знаем, как говорится, теоретически, но и видим собственными глазами. Товарищи Каменев, Зиновьев и Бухарин -это вообще просто восхитительная мерзость. Место им в выгребной яме истории, а не в руководстве партии большевиков.

- Да что же это делается, товарищи?! - округлив глаза, воскликнула Александра Коллонтай. -Это бонапартистский заговор, и теперь вы, товарищ Ленин, отправите всех нас в тюрьму, чтобы руководить партией единолично?

- А как же иначе, товарищ Коллонтай, - пожал плечами местный товарищ Ленин. - Взяв власть, мы, большевики, взвалили на себя огромную ответственность за страну, когда нужно принимать быстрые, единственно верные и точно выверенные решения, а потом молниеносно приводить их в исполнение. Советская власть победоносно прошагала по стране из края в край, но этот триумф пока что зиждется на жиденьком песочке, и для того, чтобы он не начал расползаться у нас под ногами, нам следует немедленно укрепить свой авторитет в массах, проводя в их интересах коренные преобразования. И тут выясняется, что при применении к суровой действительности коренные постулаты марксизма, до того ни разу не проверенные на практике, либо не работают, либо дают какой-то совершенно непредсказуемый результат. Необходимо срочно что-то делать, менять теорию или создавать совершенно новую, но как же этого добиться, когда у каждого члена ЦК по любому вопросу имеется свое мнение, которое он будет отстаивать до хрипоты. И, более того, выяснилось, что у некоторых из наших товарищей в революции имеется и своя цель, отличная от цели партии и интересов народа, оказавшего нам доверие. А это, как я уже говорил, архинеприемлемо. Еще немного, и товарищи Бухарины, Зиновьевы, Каменевы, а также им сочувствующие затянут нас в такую кровавую трясину, которая измажет нашу партию дерьмом с ног до головы.

- Ну что же, - вздохнула Коллонтай, - в тюрьму так в тюрьму. Не ожидала только, что посадят меня туда мои же товарищи по партии.

- Не надо отправлять в тюрьму товарища Коллонтай, - прищурившись, сказала брюнетка с ята-ганом-махайрой на поясе и алым нимбом над головой, - потому что я беру ее на поруки. Думаю, что после некоторой воспитательной работы мы с ней вполне споемся.

- Это товарищ Кобра, - пояснил Ильич из четырнадцатого года, - снайпер по военной специальности, а также Адепт Хаоса и маг Огня высшей категории. Происхождение у нее чисто пролетарское, а характер тяжелый и горячий, как расплавленная лава. Едва она завидит, что где-то обижают слабую женщину, она тут же извлекает свой меч и без лишних слов лезет драться. Сам наблюдал такое. Пятнадцать секунд - вжик, вжик, вжик, вжик - и готовы три трупа городских робингудов, разделанные как на бойне, а несчастная спасенная оказывается в безопасном месте. Если она говорит, что берет тебя на поруки, то это более чем серьезно.

- Да, - сказала Елена Стасова из четырнадцатого года, - товарищ Кобра - это товарищ что надо. Она дурного не посоветует.

- Ну хорошо, товарищи, - вздохнула Коллонтай, - на поруки - это лучше, чем в тюрьму. Хоть кто-то заступился за бедную женщину.

- Не ерничайте, товарищ Коллонтай, лучше ответьте на один вопрос, - сурово произнес мужчина с прямым мечом на боку и нимбом святого над головой. - Когда вы пошли бороться за народное счастье с проклятым самодержавием, вы так себе представляли наступление этого самого счастья: голод, холод, грабежи на улицах, бессудные убийства, тотальная безработица и толпы все сильнее озлобляющихся людей?

- Это и есть сам товарищ Серегин, - вздохнул хозяин кабинета, - настоящий большевик, воин, полководец и Бич Божий, а еще самовластный князь Великой Артании, расположенной в шестом веке нашей эры в нижнем Поднепровье. С большевиками он говорит как большевик, а с монархами как монарх, а потому вхож в любой дом. Это он до икоты запугал кайзера Вильгельма и его генералов, так что те почти не глядя подмахнули почти все предложенные им условия. И не делайте такие круглые глаза, товарищи. Настоящим большевиком товарищ Серегин был всегда, а самодержавным монархом сделался в силу необходимости, ибо в те темные времена не было другого способа возглавить готовый к тому народ для того, чтобы повести его к светлому будущему.

Александра Коллонтай опустила очи долу и со вздохом ответила:

- Да, товарищ Серегин, победа над царизмом и торжество справедливости представлялись нам совсем не такими, но у нас есть надежда, что все эти негативные явления продлятся недолго.

- Самые тяжкие негативные явления, товарищ Коллонтай, у вас еще не начинались, - возразил Артанский князь. - То, что у вас творится, это еще не сам ад кромешного насилия, а только его преддверие. Сначала по всей Советской России полыхнут контрреволюционные мятежи сторонников кадетов и эсеров, а везде, куда дотянутся руки держав Антанты, начнется иностранная интервенция. Войной на вас пойдут и буржуазные правительства окраин бывшей Российской империи, которым вы сами, своими собственными руками, предоставили возможность самоопределения. Просторы одной шестой части суши перечеркнут линии фронтов, брат пойдет на брата и сын на отца. И по обе стороны этого противостояния будут проходить бессудные казни, сначала одиночные, а потом массовые. Контрреволюционеры, принявшие на себя самоназвания белых, в подвластных им областях будут с исступлением истреблять наших товарищей и им сочувствующих. Большевики, называемые красными, начнут мстить тем представителям бывших эксплуататорских классов, что окажутся в их власти. В Финляндии случится резня русского населения, без разбора, каких убеждений придерживаются эти люди, убивать будут и пробольшевистских рабочих, и семьи царских офицеров и чиновников, а на Украине полыхнут еврейские погромы. Чем дальше, тем больше дубина «возмездия» будет гвоздить по головам ни к чему не причастных людей. И на фоне всего этого кошмара будут свирепствовать тиф, испанка и голод, а зимой еще и холод, ибо уголь с Донбасса перестанет поступать в центральные губернии. После трех лет тяжелейшей войны большевики победят, потому что они останутся едины, а их противники будут разобщены, поскольку поддерживающие их державы Антанты будут строго следить за тем, чтобы из победы антибольшевистских сил не родилась новая Российская империя. Это их и погубит. Но окончательная победа красных окажется пирровой, страна будет разрушена, по сравнению с довоенным уровнем население сократится на двадцать миллионов, производство промышленных товаров упадет в семь раз, а продовольствия - на треть. И еще семь лет советскому правительству понадобится на то, чтобы вывести экономику на уровень довоенного тринадцатого года. Скажите, товарищи, вы хотите такого будущего Советской России или его следует постараться избежать любой ценой, за исключением ликвидации советской власти и отказа партии большевиков от роли руководящей и направляющей силы?

- Да, - подтвердил будущий товарищ Сталин, - таково было прошлое Советской России в том мире, откуда родом товарищ Серегин. Я сам читал об этом в книгах из его библиотеки. И еще. Священное знамя артанского воинства имеет ярко-алый цвет, и на одной его стороне изображена большая красная пятиконечная звезда и вышита надпись «сто девятнадцатый стрелковый полк Рабоче-Крестьянской Красной Армии», а на другой стороне изображен золотой серп и молот и начертан лозунг «За нашу Советскую Родину»...

- Так значит, товарищ Серегин, - осторожно спросил Моисей Урицкий, - вы не собираетесь требовать реставрации капитализма и ликвидации советской власти?

Артанский князь будто читал какую-то невидимую книгу, а потом ответил:

- Капитализм, товарищ Урицкий, как его ни реформируй, все равно останется мерзостью в глазах моего Патрона. Основное чувство, которым руководствуется капиталист, это ненасытная алчность, а оно угодно не Богу, а одному лишь Сатане. А еще между рабовладением и капитализмом существует прямое сходство. Рабовладелец рассматривает раба как говорящее орудие, а капиталист видит в своем работнике говорящий придаток к машине, но ни тот, ни другой не воспринимают трудящихся на него как таких же людей, как он сам.

- Восхитительно точное наблюдение! - воскликнул хозяин кабинета. - А ты что скажешь, Володя?

- У товарища Серегина большой практический опыт общения с разными негодяями, - криво усмехнулся Ильич из четырнадцатого года. - Рабовладельцев и работорговцев он сразу после обнаружения приказывает сажать на кол или умервщлять каким-нибудь другим, не менее болезненным способом. Но с капиталистами, он считает, так радикально поступать нельзя, поскольку они не лишают своих работников личной свободы, поэтому владельцев крупных предприятий должна постигнуть национализация, а мелких хозяйчиков следует со всех сторон плотно обложить суровыми советскими законами об охране труда.

- А почему нельзя передать трудящимся всю частную собственность, не только крупную, но и мелкую? - спросила расхрабрившаяся Александра Коллонтай. - Ведь тогда капиталист вообще исчезнет из жизни как явление.

- Тогда, товарищ Коллонтай, - хмыкнул Серегин, - социализм у вас незаметно превратится в государственно-монополистический капитализм, обремененный непрерывным ростом цен, снижением качества товаров и их нарастающим дефицитом. В нашей истории такое было, причем под замес пошли не только одноклеточные капиталисты (кустари-одиночки), но и производственные артели и кооперативы, дававшие четверть валового внутреннего продукта. Марксисты-доктринеры обещали гражданам коммунизм через двадцать лет, а вместо того за чуть больший срок добились реставрации самого обычного капитализма, потому что народ, взбешенный сопутствующими безобразиями, перестал поддерживать советскую власть. Впрочем, товарищи, пора заканчивать растекаться мыслью по древу. Сейчас мы рассортируем вас на три категории. Товарищи Дзержинский, Коллонтай, Муранов, Сокольников, Урицкий, Красин и Фрунзе после небольшого повышения квалификации вместе с товарищем Кобой продолжат свою деятельность в качестве помощников товарища Ленина в его нелегкой работе. Упрямые доктринеры-марксисты и нам совсем не товарищи Крестинский, Милютин, Ногин, Рыков, Оппоков и Преображенский будут навсегда высланы из вашего мира туда, где они не смогут никому помешать. Ну а господа Бухарин, Каменев, Зиновьев и Смилга пойдут под следствие и последующую утилизацию...

- А почему Смилга, товарищ Серегин? - немного раздраженно спросил Коба-старший. -Мы не видим в нем ничего такого, за что его нужно отправлять на утилизацию.

- Мне тут докладывают, - сказал Артанский князь, - что в Основном Потоке этот человек был прожжённым троцкистом и участником левой оппозиции. Два раза исключался за это из партии, а в 1937 году Военной коллегией Верховного суда СССР был осужден к расстрелу за участие в троцкистской контрреволюционной террористической организации. Но и это для меня не основание для утилизации. Таких деятелей я ссылаю на необитаемый остров, и пусть живут там, сколько смогут, вместе с другой пузатой мелочью. Главное прегрешение бывший товарищ Смилга совершил гораздо раньше. В ходе гражданской войны, следуя указаниям своего кумира товарища Троцкого, этот человек осуществлял репрессии против русского крестьянского и казачьего населения, брал заложников и расстреливал классовых врагов, а потом с невероятной жестокостью подавлял вызванные этими безобразиями антисоветские восстания. Такая политика затянула Гражданскую войну как минимум на год, ибо пока Красная Армия была занята наведением порядка у себя в тылу, разгромленные белые генералы успели оправиться, переформироваться и снова перейти в наступление. Но в данном случае деятельность товарища Смилги можно если не простить, то хотя бы понять, ведь у него на руках имелись указания вышестоящего начальства, а люди, против которых осуществлялись репрессии, априори СЧИТАЛИСЬ врагами Советской Власти. Главное преступление этот человек совершил, на основании доноса приговорив к расстрелу командующего Красным сводным конным корпусом Бориса Думенко и членов его штаба за то, что те не любили комиссаров троцкистско-зиновьевского толка, учивших любить советскую власть из глубокого тыла, а не из первых линий полков и эскадронов. Как Бог Русской Оборонительной Войны и покровитель всех Защитников Отечества, за такое я караю по высшей планке. Товарищ Думенко, военный гений и самородок, по званию в старой армии вахмистр, в хвост и в гриву лупивший титулованных белых генералов с полным военным образованием, является для меня защитником отечества. Его противники, белые генералы, это наймиты мирового капитала, стремившего разорвать Россию на части. Бывший товарищ Смил-га - тоже наймит мирового капитала, но только опосредованно, через троцкистско-зиновьевскую банду, чью политическую программу вы здесь совсем недавно заслушали. Сам бывший товарищ Смилга для такого рылом не вышел. Расклад понятен, товарищи?

- Да, товарищ Серегин, расклад понятен и возражения снимаются, - миролюбиво ответил Коба-старший и совсем тихо спросил: - Это все ваша энергооболочка? Да?

- Да, - так же тихо ответил Артанский князь, - это энергооболочка. Едва я завижу какого-нибудь деятеля, отметившегося своими делами в Основном Потоке, как она тут же читает скрижали судьбы и пересказывает мне их содержание. Поэтому я всегда понимаю, сколько нужно вешать в граммах. Понимаете?

- Да, понимаю и ничуть вас не осуждаю, - ответил будущий товарищ Сталин. - Такие, как бывший товарищ Смилга, и есть главные враги советской власти, разъедающие ее изнутри.

И вот тут тот, о ком шла речь, понял, что судьба его решена окончательно, вскочил и завопил:

- Но я же еще ничего такого не совершил!

- Главное слово тут «еще», - ответил Серегин. - Есть такое понятия как карма, в соответствии с которым все воплощения человека несут полную ответственность друг за друга. Все члены ЦК, которых мы решили оставить в своей должности, тоже грешны, каждый по-своему, и некоторые очень сильно. Но всех их отличает то, что пользы от их деятельности для страны и народа было гораздо больше, чем вреда, и именно поэтому я беру на себя труд наставить их на путь истинный, чтобы вред исчез совсем, а польза только увеличилась. И в то же время от вас и таких, как вы, пользы не было вовсе, а имелся только вред. Все! Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Товарищ Бергман, эти четверо ваши! Вместе с товарищем Дзержинским вы выдоите этих деятелей досуха, а потом мы посадим их на кол или передадим Кибеле для сексуальных экспериментов с летальным исходом. Ответственные за перевоспитание товарища Дзержинского, товарища Коллонтай и прочих - товарищи Ленин и Коба из четырнадцатого года, а также весь тамошний состав ЦК. Товарищ Кобра присоединяется к этой команде после того, как определит приговоренных к вечной ссылке на их постоянное место обитания. А я тем временем займусь еще одним потенциальным врагом советской власти - патриархом Тихоном. Никакого подобия Хазарского каганата в Советской России не будет, а потому большевикам следует примириться с церковью, причем обоюдно.

- Вы надеетесь уговорить этого упрямца жить с нами мирно? - хмыкнул хозяин кабинета. - Напрасно, батенька, напрасно.

- Я с патриархом Иовом разговаривал, а это действительно глыба человечище, не чета нынешним «служителям культа», - ответил Артанский князь. - Так что уж как-нибудь справлюсь. В крайнем случае подключится мой Патрон, а это, надо сказать, для разных грешных людей не самая приятная процедура. А патриарх Тихон грешен, в первую очередь фарисейством и политиканством. Но и вы тоже должны будете изменить свое отношение к Церкви как к явлению вполне допустимому и терпимому, ибо любые поползновения в сторону огульных репрессий против священнослужителей и верующих будут восприниматься мною как акт разжигания Гражданской войны, которой я хочу избежать. Впрочем, итоги моей встречи с патриархом мы с вами обсудим после того, как она состоится, а сейчас говорить об этом преждевременно.

- Надеюсь, товарищ Серегин, что так оно и будет, - кивнул Ильич из восемнадцатого года, -нам сейчас лишние враги тоже не нужны. И еще - поскорей возвращайте сюда товарищей, которых вы забираете на повышение квалификации, ибо работы у большевиков сейчас буквально невпроворот.

15 (2) января 1918 года. Поздний вечер. Москва, Троицкое подворье на Самотёке, покои патриарха Тихона.

Стемнело. За окнами сгустилась непроглядная тьма^8,и патриарху Тихону чудилась, что это не обычный мрак, а вечная ночь под названием большевизм черным одеялом опустилась на Москву и всю Россию. В покоях патриарха тоже царила полутьма, лишь иконостас был освещен огнем свечей и нескольких лампад, и в их теплом сете лики Христа, Богоматери и святых казались живыми. И мнилось патриарху, что стоит горячо помолиться - и разомкнутся уста Спасителя, изрекая великую истину, что поможет вернуть ушедшие времена... Впрочем, тако же было каждый вечер: Предстоятель Русской Православной Церкви молился, а ответа все не было.

Но на этот раз, едва коленопреклонный патриарх успел один раз прочесть «Отче Наш», как вдруг его покои озарились невыносимо ярким бело-голубым светом исходившим откуда-то у него из-за спины, а в покоях густо запахло миррой и ладаном. С рукой, занесенной для очередного крестного знамения, Тихон обернулся и застыл, будто пораженный громом. Прямо перед ним стоял Господень архангел в полном облачении, в руке которого ярко сиял опущенный острием к земле обнаженный меч.

- Грешен я, Господи! - простонал патриарх, зажмурившись и осенив себя крестным знамением. - Грешен, грешен, грешен...

- Сам вижу, что грешен, только совсем не в том, в чем ты думаешь, - сурово сказал архангел, вкладывая меч в ножны, после чего сияние умерило свою яркость до приемлемой величины. - Точнее, грехом фарисейства и самодовольства оказалась насквозь поражена вся ваша Церковь. Власть в Российской империи утратила единство со своим народом, забыла о его нуждах и чаяниях, называла полыхавший то тут, то там голод недородом, а вы, превратившись в государственных чиновников по делам религии, молчали об этом, будто набравши в рот воды, однако призывали простых людей к внешнему благочестию и покорности перед обстоятельствами судьбы. Русский царь, забыв о том, что он должен быть своим подданным добрым отцом, совершил великое святотатство, назвав себя Хозяином Земли Русской, но вы молчали и об этом. Поступив так, он низвел себя с уровня Божьего Помазанника до статуса банального диктатора, удерживающегося у власти только грубой силой, но этого превращения среди вас никто так и не понял. Нет ничего более фарисейского, чем изрекаемая вами фраза «Христос терпел и нам велел». Сын Божий сознательно пошел на подвиг и крестные муки для того, чтобы вырвать человечество из скверны греха разлагающегося язычества и указать путь к Богу. Но ради чего в голоде, нищете и мраке невежества должны были погибать малоземельные и безлошадные русские мужики, чьи хозяйства были досуха высосаны мерзкой системой выкупных платежей? Три последних царя последовательно превращали простой русский народ в сухую солому для будущего революционного пожара, но никто из иерархов церкви не возвысил против этого свой голос, ибо все вы давно и прочно срослись с государством как сиамские близнецы. Вы даже не заметили, что четверть века должность обер-прокурора Святейшего Синода в ранге государственного министра занимал злой колдун манихейского толка, накинувший на Россию серую пелену заклинания подмораживания. С этого момента Российскую империю поразила тяжкая болезнь: ее верхи ударились в различные суеверия и оккультизм, а низы охватили апатия и безверие. Поздно теперь рвать на себе волосы и стенать о притеснениях и гонениях. Церковь, что должна быть хранительницей человеческой морали, в первую очередь среди власть имущих, позабыла об этом труде, и ее нива уже поросла даже не бурьяном, а кустами и деревьями. Напрасный труд -молить Бога о том, что должно быть сделано самими людьми, ибо Он не совершает ничего по требованию. Ты помнишь, как Он поступил с допотопными людьми, которые просили у Него урожая, даже не вспахав нивы и не посеяв семена?

Пока явившийся архангел под раскаты небесного грома читал патриарху Тихону нотацию, в том нарастало чувство протеста. Совсем не таких речей ожидал он от Господнего Посланца. Мнилось, что сейчас ему предложат полную поддержку с небес, после чего большевики будут низвергнуты и все вокруг вернется к исконно-посконному существованию - когда есть господа и рабы, баре и быдло, пастухи-священники и их овцы-паства... Кстати, против Февральского переворота церковь и вовсе не протестовала, скорее всего, потому что тот совершенно не задевал ее корпоративных интересов, а вот Октябрьскую революцию и Тихон, и прочие иерархи приняли в штыки.

Опираясь на посох, патриарх поднялся на ноги и препротивнейшим голосом заорал, лихорадочно крестясь:

- Изыди прочь, Сатана! Не верю в тебя! Тьфу! Тьфу! Тьфу! Изыди! Изыди! Изыди!

Но незваный гость никуда исчезать не пожелал. Вместо того сияние его атрибутов стало нестерпимо ярким, а глаза загорелись как два прожектора.

- Вот видишь, Небесный Отче, - сказал он глубоким громыхающим голосом, - не верит он в меня, хоть бей ты его в лоб, хоть по лбу. Монах ведь, дери его за ногу. Не каждый может сублимировать отсутствие любви к женщине и собственным детям в любовь ко всему человечеству, как известный тебе отче Бонифаций; другие начинают любить только свою церковную корпорацию и ее положение в обществе, и плевать им на все остальное. И в то же время нужен мне господин Беллавин живой, здоровый и полный желания сотрудничать, а вот времени возиться с ним как с малым дитем у меня нет. Весьма неприятные события назревают в Киеве, так что уже завтра я должен быть там конно, людно и оружно. И в то же время, если изъять его для проработки в Тридесятом царстве, то уже завтра поднимется крик, что большевики похитили патриарха и держат его в тюрьме. Последствия можешь представить себе сам, ибо почти все иерархи в этой Церкви такие полоумные, а не только их главарь. Так что вся надежда только на твою помощь, Господи!

- Вижу, сын мой! - прогрохотало откуда-то с небес. - Помогу тебе чем смогу, но только не обессудь если что. Гордыня и предубеждения у этого кадра не только заскорузлые, но и закостеневшие, так что действовать придется грубой силой, ломая их через колено, а не мягким убеждением.

- О Боже! - воскликнул патриарх каким-то визгливым фальцетом и умолк. Глаза его расширились, по покрасневшему лицу катились крупные градины пота, потом его колени подогнулись, и он мешком опустился на пол.

- Лилия! - произнес куда-то в пространство Серегин. - Ты мне нужна!

Хлоп! - и рядом с ним прямо из воздуха возникла маленькая девочка в белом платьице с нимбом святой над головой.

- Я здесь, папочка, - сказала она. - Что нужно делать?

- Вот с этим человеком сейчас работает Творец Всего Сущего, ломая в нем гордыню и предубеждения, - сказал Артанский князь, указывая на распростертое на полу тело. - Мне нужно, чтобы по ходу этой проработки данный персонаж остался живым, здоровым, в ясном уме и крепкой памяти. Ильича в сто раз проще было уговорить сотрудничать, чем эдакого истукана в патриаршем клобуке.

- С Ильичом, - сквозь зубы сказала Лилия, садясь на корточки и положив ладошки на виски патриарху, - у вас были общие убеждения в необходимости построения справедливого общества, а этот персонаж о справедливости не думает вовсе. Все его мысли - о главенствующем положении его корпорации в обществе да о накопленных за века богатствах. Я чувствую, что, встретив такое упрямство, дядюшка разгневался не на шутку, но постараюсь сделать все, что в моих силах.

Минут пять ничего не происходило, потом патриарх зашевелился и открыл глаза.

- Помоги ему встать, Серегин, и усади в вон то кресло, - сказала Лилия. - Еще немного, и он будет готов к разговору. Но сразу хочу сказать, что даже с моей помощью второй раз этот смертный человек подобной дядюшкиной проработки не перенесет. Старик Харон со своим веслом уже наготове.

- А второго раза и не потребуется, - сказал Серегин, подхватывая патриарха подмышки и перемещая в указанное кресло. - Если что, то у меня наготове имеются эти самые приспособленцы, то есть обновленцы, да староверы различных согласий и много кто еще. Не только общество, но и сама церковь тоже готова к внутренним революционным процессам, достаточно убрать давление большевиков на христианскую религию вообще и дать толчок коренным преобразованиям в церковной организации. Как я уже сказал Ильичу, подобия Хазарского каганата в Советской России не будет, ибо всех адептов этой мерзости я недрогнувшей рукой выброшу во тьму внешнюю, а вот что будет, это мы еще посмотрим.

Патриарх заворочался в кресле, стараясь сесть прямо, потом перевел взгляд с девочки-ангелочка на главного визитера, сияние атрибутов которого снова умерилось до того уровня, что на них можно было смотреть, не испытывая рези в глазах.

- А вы жестоки, господин Исполнительный Агент, - вздохнул он. - Малейшее сопротивление или недоверие - и вы сразу предаете раба Божьего в руки Господни. Еще немного, и я бы с вами уже не разговаривал.

- Вы сами на это напросились, Ваше Святейшество, - ответил Серегин. - Нет у меня времени на особые реверансы, потому я и попросил помощи у своего Патрона. Слишком много кругом разбросано сухой соломы, и каждый злобный идиот бежит к ней со своей горящей спичкой, и вы в том числе. Творцом Всего Сущего передо мной поставлена задача предотвратить начало гражданской войны в России, и я сделаю это вне зависимости от того, сколько дурных голов мне при этом потребуется оторвать. Начал я с германского командования и ваших оппонентов большевиков, и вот сейчас очередь дошла и до церкви. Для начала вам следует понять, что прежняя жизнь не вернется уже никогда, ибо слишком много было сделано ошибок и совершено преступлений против собственного народа. Советская власть наступила навсегда, и сейчас вам следует искать свое место в новой жизни, а не бунтовать против того, что нельзя уже ни изменить, ни отменить.

- Но как же мы можем найти свое место, господин Серегин, если большевики отрицают саму веру в Бога?! - воскликнул патриарх Тихон. - Не может быть у нас мира с такой безбожной властью.

- Неважно, верят ли в Бога большевики, важно, что сам Творец верит в них, - ответил Артанский князь. - Со своей стороны я сообщил их вождю, господину Ульянову-Ленину, что любые поползновения в сторону репрессий против священнослужителей и верующих будут восприниматься мною как попытки разжечь гражданскую войну и станут караться с летальным исходом. Я уже арестовал господ Троцкого, Свердлова, Бухарина, Зиновьева, Каменева, Иоффе и многих других, и никого из них в своем мире вы больше не увидите. Как и Харон, таким я выписываю билет только в один конец, и неважно, сколько после этого они еще проживут. Из ссылки в другой мир бежать невозможно, а из ада и тем более. Других крупных большевистских функционеров, согласившихся со мной сотрудничать, я забрал на свою главную базу, именуемую Тридесятым царством, где их научат, что ради блага народа руками трогать можно, а что нет. Закончив с этими делами, я разворачиваюсь в сторону их оппонентов и начинаю лупить палкой по головам разного рода окраинных национальных вождей, мятежных генералов и прочих деятелей, возомнивших, что раз теперь в России нет царя, то можно все. А вот хрен им на лысый череп!

- Ну что же, господин Посланец, если вы обрушили свой гнев на самых злобных наших гонителей, то нам тоже следует смирить гордыню и пойти на соглашение с новой властью... - вздохнул патриарх. - Но как же этого добиться, если господа большевики не верят нам, а мы не верим им?

- Наверное, вам следует подписать с господином Ульяновым имеющий силу закона особый договор о сосуществовании русской православной церкви и советского государства, на латыни именуемый конкордатом, - ответил Серегин. - За основу можно взять тот документ, который в свое время подписали Наполеон Бонапарт и папа Пий Седьмой. Ну а я, со своей стороны, строго прослежу, чтобы товарищи большевики перестали заниматься отсебятиной и произволом, и начали строго исполнять свои собственные установления, ибо еще одна моя должность зовется Бич Божий. Я уже предупредил всех действующих лиц, что мне было бы крайне нежелательно возвращаться в этот мир для исправления недоделок и переделки уже сделанного. Виновные в подобном происшествии могут оказаться в таком месте, откуда даже обыкновенный ад покажется им раем.

- Ну хорошо, господин Посланец, - сказал Тихон уже вполне миролюбивым тоном, - ваше предложения урегулировать наши отношения с советской властью при помощи особого договора кажется мне вполне разумным. Но мне понадобится время на обдумывание деталей. Теперь скажите, как я смогу связаться с вами в случае необходимости: мне следует опять обратиться с молитвой к Всемогущему Господу, или есть и другие способы?

- Другие способы есть, - сказал Артанский князь, передавая патриарху свой портрет, где он был изображен при всех архангельских атрибутах и с обнаженным мечом Бога Справедливой Оборонительной Войны. - Вы только проведите пальцем по этой иконке, и я сразу же выйду с вами на связь. И она же сообщит мне, если вам станут докучать нехорошие люди. Тогда я явлюсь к вам без особого приглашения и сразу начну отрывать головы. Вы уж поверьте, Ваше Святейшество, за мной не заржавеет.

- Я вам верю, - ответил патриарх, - ибо Господь отрекомендовал вас мне самым наивысшим образом. Если вы сумеете прекратить гонения на нашу церковь, то это будет свершение, равное подвигу Владимира Крестителя.

- Я это делаю не ради вашей церкви, а ради русского народа, - хмыкнул Артанский князь, - которого нельзя лишать ни веры в справедливость, ни веры в Бога. И вот еще что: если в богадельнях при ваших церквах и монастырях имеются увечные русские солдаты и офицеры - травленные газами, ослепшие, безрукие, безногие и парализованные - то отдайте указания подготовить их к перемещению в мои владения, где мои медики полностью восстановят им здоровье. Такое у меня правило. Оживлять мертвых мои врачи не умеют, ибо Господь сделал процесс смерти для обычных людей необратимым, но вот все остальное вполне в их силах.

- А как же Иисус Христос? - не удержался Тихон от вопроса.

- А Иисус Христос с самого начала своей жизни не был обычным человеком, - парировал Серегин. - По крайней мере, в этой ветви миров, другого такого Сына Божьего, нераздельно и неслиянно соединяющего в себе человеческую и божественную природу, больше не будет. Все священные истины о любви к ближнему и равенстве всех людей перед Престолом Господним уже сказаны, и теперь такие, как я, должны вбивать их рукоятью меча в разные упрямые головы. На этом, пожалуй, нам следует закончить нашу занимательную беседу. Счастливо оставаться, Ваше Святейшество!

Затем Посланец Господа открыл портал и ушел в свои владения, еще раз наполнив покои Патриарха ароматами мирры и ладана. И все. От том, что эта встреча не была наваждением, Тихону напоминала только иконка Защитника Земли Русской, лежащая у него на коленях.

Семьсот восемьдесят девятый день в мире Содома. Утро. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Силы.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

Перед походом на Киев я собрал у себя в кабинете совещание всех причастных. С одной стороны присутствовали члены большевистского ЦК в полном составе, так как из Петрограда с краткосрочным визитом ко мне прибыли Ленин и Коба. С другой - генерал-лейтенант Дмитрий Петрович Неверовский, командиры бригад и полков его дивизии, командир разведбата капитан Коломийцев, а также Кобра, для которой малороссы тоже не чужие люди. Дивизию Неверовского для этой акции, кстати, я выбрал исходя из того же соображения. Родом из полтавских дворян, Дмитрий Петрович с младых ногтей воспринимает слово «Мазепа» синонимом Иуды, и ликвидацию целого сборища таких иуд считает безусловно благим делом, безотносительно ко всему остальному.

- Итак, - сказал я, - следующий гнойный нарыв, который нам предстоит вскрыть и вычистить -это так называемая Украинская Центральная Рада в Киеве.

- А почему «так называемая»? - спросил Коба.

- А потому, - ответил я, - что под этой компанией самоназначенцев не имеется ни малейшей легитимности - ни в виде освященной веками традиции, ни в виде народного волеизъявления. Рюрика с дружиной на княжение в русские земли призвало Новгородское вече, Михаила Романова на царство поставил Земской собор, Временное правительство составилось из депутатов законно избранной Государственной думы, большевики опирались на Второй съезд Советов, а эти деятели сами назначили себя верховной украинской властью, по ходу дела изобретя само понятие «Украина». И первое, что они собирались сделать - обратиться за военной поддержкой к иностранной державе...

- Поэтому вы приказали их представителей в Брест-Литовске того... - произнес Дмитрий Неверовский, делая рукой жест, обозначающий петлю виселицы. - Должен сказать, что полностью одобряю ваше решение, ибо императрица Екатерина Великая не напрасно приказала ликвидировать украинское гетманство и разогнать по окраинам державы много о себе понимающих запорожских казачков. Язва это была незаживающая, а матушка-императрица залечила ее одним росчерком пера.

- Да, именно поэтому, Дмитрий Петрович, - подтвердил я. - Иного мне не позволяла моя сущность Защитника Земли Русской. Однако для товарищей большевиков должен сказать, что если мы станем поощрять подобные поползновения или даже просто бездельничать, то после некоторой пропагандистской обработки общества идея украинской самостийности эту легитимность обретет - не в этот раз, так в следующий. Я имею в виду, что проект «Советская Украина», который уже начали воплощать в жизнь отдельные наши товарищи, так же неприемлем для нас, как и буржуазное украинское государство. Там в моем прошлом самые лютые буржуазные националисты вылупились как раз из руководства коммунистических партий бывших союзных республик...

- Раньше мы об этом догадывались, а теперь знаем точно, - в полной тишине сказал Коба. - Товарищам из тысяча девятьсот восемьдесят девятого года такие факты еще неизвестны, а вот люди из первоначальной команды товарища Серегина подтвердили их в полном объеме, и такие же сведения мы получили во время своего визита в Аквилонию. Основатели этого государства и их французские современники, происходящие из начала двадцать первого века, также сообщили, что в тысяча девятьсот девяносто первом году Союз Советских Социалистических Республик распался на пятнадцать буржуазных государств, по большей части превратившихся, за исключением России и Белоруссии, в этнократические диктатуры самого отвратительного толка. Теперь мы понимаем, почему товарищ Серегин безапелляционно потребовал от нас оставить территорию бывшей Российской империи единой и неделимой по национальному признаку, а также в кратчайший срок отозвать признание независимости Финляндии. С этой самой буржуазной Финляндией Советское государство воевало четыре раза, причем две войны случились в ходе гражданской войны, а еще две - двадцать лет спустя, во время второй империалистической. А теперь, товарищ Ленин, вам слово: будем мы скакать по прежним граблям или выберем другой путь - тот самый, которым пошел мир товарища Половцева, благополучно избегнувший описанных неприятностей?

Ильич, к которому и была обращена эта пламенная речь, принял свою излюбленную ораторскую позу и произнес:

- Скакать по старым граблям, товарищи, мы не будем. Слишком много чести для наших заклятых врагов. Но в то же время не слишком ли мы торопимся с выводами?

- Не слишком, товарищ Ленин, - быстро сказал я. - У меня есть сведения, что в Основном Потоке во время большевистского восстания в Киеве, которое должно случиться в течение нескольких дней, большевистская организация главных железнодорожных мастерских, где были сильны национальные настроения, поначалу не поддержала восстание на заводе «Арсенал», ограничившись забастовкой. Да и потом, когда к самостийникам подошло подкрепление и восставшие стали терпеть поражение, их помощь была малочисленной и неорганизованной, что привело к подавлению революционного выступления и массовым репрессиям против его участников. Верить людям, которые разрываются между большевистскими и националистическими убеждениями - это себя не уважать. В условиях враждебного окружения как минимум на два-три десятка лет любое внутреннее разделение Советской России будет смертельно опасно.

- В таком случае, безусловно, - сказал Ильич, - если некоторые наши товарищи сами не знают, кто они такие, националисты или большевики, доверять им будет так же опасно, как и меньшевикам.

Предадут в самый ответственный момент. Российская Советская Социалистическая Республика будет государством всех трудящихся, единым и неделимым по национальному или религиозному признаку, а триединая русская нация, как самая многочисленная и активная из всех, получит в нем статус государствообразующей. Но только, товарищи, это положение означает не право господствовать над согражданами других национальностей, а обязанность первыми идти вперед навстречу опасности, учить и воспитывать собственным примером другие, менее сознательные народы. Только так, ибо иначе это будет уже не большевистский интернационализм, а черт знает что.

- На самом деле полный синтез большевистских и националистических убеждений вполне возможен, - уточнил я, - только гибрид при этом получается крайне мерзкий и, в отличие от обычного национализма, очень стойкий. Все дело в том, что такая власть в своем государстве опирается на поддержку не только буржуазных кругов, но и широких масс простых людей, потому что им обещано положение господ в завоеванных странах...

- О таком явлении, захватившем Германию, во второй половине тридцатых - первой половине сороковых годов мы тоже читали, - сказал Коба, - и если некоторых наших товарищей эта болезнь захватила хоть в самой малейшей степени, то относиться к ним мы должны без всякой пощады. Но есть мнение, что мы слишком увлеклись обсуждением второстепенных подробностей. Сначала необходимо ликвидировать националистическое киевское безобразие, а уж потом разбираться, кто там из наших товарищей на чем стоял. Вношу предложение назначить советским губернатором города Киева и его окрестностей товарища Фрунзе, силовую поддержку которому на первых порах выделит товарищ Серегин. Основная задача - навести в городе порядок и из имеющихся в наличии пробольшевистских сил сформировать первые боевые отряды регулярной Красной гвардии и рабоче-крестьянской милиции. Если у товарища Фрунзе это получится, то мы будем считать, что этим путем можно и нужно двигаться дальше. Другие предложения будут? Нет. В таком случае считаем, что решение принято единогласно...

И в этот момент ко мне изнутри, через Воинское Единство ко мне деликатно постучался генерал Неверовский, не желающий обсуждать возникший вопрос вслух.

- Что-то я не понимаю, Сергей Сергеевич, вы что, поощряете мятеж простонародья против законных властей? - мысленно произнес он. - Не ожидал от вас, не ожидал.

- Дело в том, Дмитрий Петрович, - также мысленно ответил я, - что в данном мире нет законных властей в полном смысле этого слова, потому что тут снова наступило Смутное время. Династия Романовых через своего последнего императора уже полностью дискредитировала себя, и реставрировать ее на троне так же бесполезно, как и пытаться оживить покойника, ибо такой царь для народа будет уже «ненастоящим». И в то же время люди, которых вы сейчас перед собой видите - это зародыш новой империи, что, еще краше и мощнее прежней, воскреснет на пепелище, будто птица Феникс, а молодой человек, которого все называют товарищем Кобой - это будущий император Иосиф Великий, и именно ему предназначены вся моя помощь и поддержка. Что касается восстания рабочих в Киеве, то во времена Смутного времени условно законным считался сидевший на Москве королевич Владислав, призванный на царство боярами-христопродавцами, а князь Пожарский и Кузьма Минин вели на него народное ополчение, восставшее против иностранной власти. И вы помните, чем все это закончилось. Михаила Романова, избранного на царство по всем правилам законным государем и основателем новой династии, признала вся Великая Русь. И тут будет точно так же. При этом, разумеется, местный вариант семьи Романовых я на произвол судьбы не брошу и на поругание и смерть не оставлю. Но и только. Мое дело - спасти этим людям жизнь и предоставить возможность выбрать свою будущую судьбу из нескольких вариантов, а все остальное - это уже их дело.

- В таком случае, Сергей Сергеевич, - подумал генерал Неверовский, - все мои вопросы снимаются. Вы определенно знаете, что делаете, а я и мои люди будем помогать вам в трудах изо всех сил.

- И вот еще что, Дмитрий Петрович, - мысленно произнес я, - чтобы потом не устранять недоделки и не переделывать сделанное, всех, кто выступил на стороне сепаратистов-националистов с оружием в руках, истребляйте на месте до последнего человека. Не нужны мне эти люди живыми, ни в каком виде. Всех прочих сторонников этого безобразия надо будет подвергнуть тщательной сортировке, при этом идеологами-главарями я займусь лично. И берите под свою защиту не определившихся еще господ офицеров и их семьи, чтобы новые власти сгоряча или по неопытности не наломали с ними дров, а то потом до весны печь топить хватит. Такого мне тоже не надо.

- Планируете пополнить нашу армию местным контингентом? - вопросительно подумал Неверовский.

- Как знать, как знать, Дмитрий Петрович, - ответил я. - Не все из них смогут ужиться с новыми порядками даже в их смягченном варианте, но в то же время бросать на произвол судьбы тех, кто проливал кровь за Отечество, я не могу. В следующем мире, где надо будет снова биться с напавшим на Россию германцем, эти люди будут гораздо более уместны, чем здесь. Вы уж расстарайтесь, а Россия и Господь вас не забудут.

16 (3) января 1918 года. Вечер. Киев.

Все произошло абсолютно неожиданно, как обычно и бывает, когда за дело берется Бич Божий. Обычный вроде бы вечер для постреволюционного Киева, охваченного полудвоевластием^9, обернулся внезапнымвторжением воинских частей неизвестной государственной принадлежности. Одновременно в разных частях города возникло семнадцать отрядов численность в один батальон, каждый из которых имел только ему назначенную цель. Все строго по методичке товарища Ленина: почтамт, центральный телеграф, телефонная станция, городской банк, здание штаба Киевского военного округа, здание Педагогического музея, где заседала Центральная Рада, вокзалы, мосты через Днепр, а также казармы, где квартировали воинские части - как подчиняющиеся самостийникам, так и объявившие нейтралитет.

Шестнадцать батальонов входили в состав дивизии генерала Неверовского, семнадцатым был разведбат капитана Коломийцева, нацеленный на захват или уничтожение главарей самостийщиков. В качестве средства огневой поддержки и для солидности были задействованы все четыре эскадрона «Шершней». При этом в эпицентр местного большевизма, на завод «Арсенал», отправились комиссары от ЦК партии: товарищ Фрунзе и товарищ Коба, в сопровождение которым Серегин выделил спешенный эскадрон остроухих уланш-егерей под командованием поручика Вержбовского.

Удар был внезапным, массированным и абсолютно безжалостным. Никаких ультиматумов с требованием передать власть Серегин Центральной Раде не предъявлял, операция имела целью уничтожение или безоговорочную капитуляцию самостийщиков и разоружение так называемых нейтралов. Так до последнего человека был истреблен Галицко-Буковинский курень Сечевых стрельцов под командованием хорунжего Евгения Коновальца, расквартированный в Бессарабсках казармах на Львовской улице. Попытка беспорядочного сопротивления была подавлена штурмовым ударом «Шершней», после чего разъяренные бородинцы, среди которых были раненые и даже убитые, ворвались в казарму и затыкали выживших «сичевиков» ножевыми штыками своих «арисак». Одно депо драться с плохо организованными и не имеющими боевого опыта красногвардейцами, и совсем другое - с кадровыми солдатами, прошедшими не одну войну.

В Богдановском, Полуботковском и Богунском полках киевского гарнизона настроение было неустойчивым, поэтому там обошлось почти без кровопролития с обеих сторон. «Нейтральные» части: полк имени Грушевского, полк имени Шевченко, конный полк «Свободной Украины» и понтонный батальон были разоружены без единого выстрела. Зато без стычек и кровопролития не обошлось при захвате почтамта, центрального телеграфа, здание штаба Киевского военного округа, пассажирского вокзала и здания Педагогического музея (Центральной Рады). В каждом из этих учреждений из их работников были сформированы вооруженные отряды сторонников Вильной Украины (высокоумная национальная интеллигенция, дери ее за ногу) по двадцать-тридцать боевиков, которых ар-танские солдаты после подавления сопротивления без лишних разговоров отправили прямо «до Мазепы».

Но самое интересное происходило в Центральной Раде, которая в этот момент как раз заседала так называемая «Малая Рада», в составе двух десятков самых отъявленных деятелей, которую в более поздние времена назвали бы Президиумом. Это были самые отъявленные сливки самостийщи-ны: Михаил Грушевский, Сергей Ефремов и Владимир Винниченко, Дмитрий Антонович, Николай Порш, Дмитрий Дорошенко, Николай Михновский, Симон Петлюра, Вячеслав Прокопович, Евгений Чикаленко, Александр Шульгин, Андрей Никовский, Софья Русова (Линдфорс), Владимир Леонто-вич, Людмила Старицкая-Черняховская и другие деятели того же толка, калибром поменьше.

Малая Рада обсуждала вопрос провозглашения полной независимости Украины, но по этому поводу господа самоназначенцы пока находились в сомнении и медлили. Им хотелось знать как к этому отнесутся Центральные Державы, а от украинской делегации, посланной на мирные переговоры в Брест-Литовск, не было никаких известий и все телеграммы с запросами, оставались без ответа. Впрочем, в Киеве пока не знали не только о печальной судьбе своей делегации, в полном составе украсившей собой новенькую гарнизонную виселицу, но и о уже заключенном советско-германском мире, ибо одним из условий мирного договора, навязанного сторонам Бичом Божьим, было взаимное невмешательство во внутренние дела. Германская и Австро-Венгерская империи обязались не вступать в сношения ни с какими мятежными и сепаратистскими движениями и организациями на территории бывшей Российской империи, а Советская Россия прекратила среди войск Центральных держав свою революционную агитацию.

И вот в тот момент, когда пан Грушевский уже собирался объявить перерыв в заседании до завтра, за окнами здания вдруг раздалась частая и злая стрельба, перемежающаяся с отчаянными воплями беспощадно убиваемых защитников украинской самостийности. И тут же прямо перед окнами ротонды, внутри которой на уровне второго этажа находился зал заседаний, завис, и угрожающе поводя турелью, закованный в бугристую броню тяжелый флаер огневой поддержки десанта «Шершень»; одна очередь спаренной магнитоимпульсной пушки - и здание будет распилено пополам вместе со всем его содержимым. Пока почтеннейшая публика глазела на это явление, обе двери в зал заседаний распахнулись как от пинка великана. Вооруженные люди, с двух сторон ворвавшиеся в святая святых украинской самостийности и незалежности, были одеты в военную форму русского образца, при погонах и всем прочем, что говорило о том, что это кто угодно, но только не петроградские большевики; те пока еще так не умеют.

Но ужаснуло будущих покойников совсем не это, потому что пробирающихся «по домам» дезертиров и офицеров в Киеве было до двадцати тысяч, не считая личного состава частей киевского гарнизона. С одной стороны зала невежливых незнакомцев возглавлял самый настоящий Божий Архангел при светящемся бело-голубом нимбе и крыльях; в руке его пылал первозданным светом обнаженный меч. С другой же стороны над вооруженными людьми предводительствовала разъяренная адская фурия, нимб которой пылал алым, так что резало глаза, а в руках ее ярко светилась багровооранжевая шаровая молния; если она пустит ее в дело, то помещение сразу превратится в печь крематория. Но портить будущий Музей Революции никто не собирался, тем более что товарищ Кобра и «Дочь Хаоса» уже по полной программе оторвались во время штурма здания: было среди охраны несколько обормотов, воображавших себя великими рубаками, и теперь их тела разделаны на порционные куски ударами чернобронзовой маньячки безудержного убийства.

Архангел обвел присутствующих пылающим взором и громовым голосом изрек:

- Властью Защитника Земли Русской, данной мне Всемогущим Творцом Всего Сущего, и от имени Совета Народных Комиссаров Российской Советской Социалистической Республики, за сепаратизм и разжигание гражданской войны на просторах бывшей Российской империи приговариваю вас, Панове, к смертной казни через отделение дурных голов от бренных тел. Dixi! Приговор окончательный, обжалованию не подлежит и приводится в исполнение немедленно! Я бы вас, сволочей, пропустил живьем через мясорубку, но на такие изыски сейчас просто нет времени. Товарищ капитан, они ваши, приступайте!

Из всей этой кодлы национальных интеллигентов револьвер нашелся только у Симона Петлюры, но не успел тот вытащить его из кобуры, как грохнул выстрел (опять Артемида), после чего несо-стоявшегося председателя Директории независимой Украинской Народной Республики уволокли на декапутацию за ноги, не обращая внимания на тянущийся за телом кровавый след.

По мере того как бывшие дикие амазонки без малейшего содрогания рубили головы, и вожди украинской незалежности, издавая отчаянные вопли и мольбы о пощаде, переходили в категорию «просто мясо», младший архангел внутри Артанского князя постепенно успокаивался, складывал крылья и вообще переходил на позиции стороннего наблюдателя. Удар бы внезапным и неотразимым, зло уничтожено в самом своем зародыше, так что теперь он может отступить на задний план и предоставить возможность действовать человеческой части своей сущности.

- Ну вот и все, товарищ Дзержинский, - сказал Артанский князь, когда на заднем дворе здания, где и осуществлялась казнь, наступила тишина. - Украинская буржуазная независимость прекращена по состоянию де-факто, а де-юре она так и не была провозглашена, что избавило нас от множества хлопот. Никогда не видел столько самовлюбленных мерзавцев в одном месте. И ведь, что характерно, среди членов этой Центральной Рады хватало так называемых «украинских социал-демократов», но никто из этих людей не думал о благе народа, а всех их интересовало только место в истории, которое они займут, оторвав Украину от России. Крови из-за их бредней о вымышленном украинском государстве могло пролиться море, но теперь все кончено с относительно небольшими потерями. Как мне докладывают, серьезно пострелять моим людям пришлось только при ликвидации куреня сичевых стрельцов, да при подавлении сопротивления бельгийского бронедивизиона. Но и там тоже больше никто никуда не идет. После первой попытки обстрелять моих людей из пулеметов пункт временной дислокации господ бывших союзников был отштурмован «Шершнями», после чего ветераны Бородина добили выживших штыками и выстрелами в упор. Не лезли бы они не в свое дело, подняли руки и разоружились перед советской властью - остались бы живы. А так - на войне как на войне.

- Це добже, товарищ Серегин! - крякнул Железный Феликс, оглядывая опустевший зал заседаний. - Это по-нашему, по-большевистски. Теперь нам надо будет разобраться с генералом Щербаче-вым на бывшем Румынском фронте и генералом Калединым на Дону...

- А еще с Румчемродом в Одессе, бандой углубителей революции в Севастополе, крымскими автономистами и «армией» товарищей Антонова-Овсеенко и Муравьева, - хмыкнул Артанский князь. - Эти двое могут наломать столько дров, что не по силам никаким контрреволюционерам. Но сперва, хотя бы в общих чертах, необходимо навести порядок здесь, в Киеве, организовать нормальную советскую власть и изъять в мое распоряжение всех тех, кто не сможет ужиться с вами ни при каких обстоятельствах, а послезавтра у нас с вами разгон Учредительного собрания. Господа депутаты от эсеров и кадетов проблем могут доставить в несколько раз больше, чем Центральная Рада вместе со всеми мятежными генералами вместе взятыми, а потому к этому делу следует отнестись со всей возможной серьезностью. И вот что еще, товарищ Дзержинский. Завязывайте с Балтийским коктейлем. Я понимаю, что смесь кокаина со спиртом добавляет вам работоспособности, но под ее воздействием очень легко перестать видеть границу между добром и злом. Там, в нашем прошлом, вы без всяких на то оснований начали вершить такое, что потомки потом долго ужасались ненужным жестокостям и бессмысленным казням людей, что не несли для советской власти никакой угрозы. И тут тоже надо тщательнее. Если не тушить огонь керосином, то и работы у пожарных будет поменьше.

Часть 63

Семьсот девяностый день в мире Содома. Полдень. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Силы.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

С Киевской операции я вернулся выжатый как лимон. Никогда еще я так не уставал. Все же не легкая это работа - из болота тащить бегемота... А дел впереди, как говорится, начать и кончить. На территории бывшей Российской империи практически нет таких мест, что не были бы похожи на кровоточащие язвы. Помимо проблемы Учредительного собрания, собранного большевиками совершенно не вовремя, имеет место Финляндия, где вот-вот вспыхнет гражданская война между «красными» и «белыми», Молдавия, где власть взял Сфатул Церий - такой же самозваный, как и ликвидированная мной Центральная Рада, в Симферополе окопалась крымско-татарская Директория, на Дону - войсковой атаман генерал Каледин, провозгласивший Войско Донское независимым государством, а на Кавказе в драке с большевиками и между собой готовы сцепиться грузинские меньшевики, армянские дашнаки и азербайджанские мусаватисты. И это только западный фас территории бывшей Российской империи, а ведь имеются еще Туркестан, Урал, Сибирь, Забайкалье, Дальний Восток и территория КВЖД, где все еще вилами по воде писано. Нет, конечный итог предопределен: единой и неделимой Российской Советской Социалистической Республике быть, но вот пока совершенно неясно, сколько для этого потребуется пролить крови (и своей, и чужой) и сколько сложить в террикон отрубленных голов разных умствующих придурков.

А ведь до того момента, когда местные товарищи смогут справляться с государственными делами самостоятельно, еще очень и очень далеко. Урезанное после чистки ЦК пока еще мало похоже на идеальную команду единомышленников, по доброй воле дружно гребущих веслами в такт, как викинги на драккаре. И мало их еще для того, чтобы решить все задачи, и у каждого в голове сидят свои тараканы - как, например, у товарища Коллонтай, являющейся сторонницей свободной любви без обязательств. Возникла мысль отправить эту особу для повышения квалификации в Аквилонию, но думаю, что тамошние женщины ее идей не поймут, да и сама мадам от местных порядков будет в шоке. У Дзержинского в его «избушке» другие игрушки. Все этот умный человек понимает, но его сильно заносит в сторону неограниченного насилия, чему изрядно способствует допинг в виде «Балтийского коктейля», размывающий в его сознании границы между допустимым и недопустимым. Товарищ Урицкий как будто лишен этих недостатков, но это деятель значительно меньшего, губернского калибра, не годный Дзержинскому даже в заместители. Товарищ Сокольников - хороший организатор и финансист, но при этом сторонник коллегиального руководства партией и страной. Товарищ Муранов - вообще проходная фигура, место которой не в ЦК, а двумя этажами ниже. И даже товарищ Ленин находится на неправильной позиции и занимается текущими вопросами, а не разработкой новой теории и созданием советского законодательства. Остается полагаться только на товарища Кобу и цельнокристаллическую натуру товарища Стасовой. И на этом все. Фрунзе, Чичерин, Калинин, Молотов, Киров, Орджоникидзе и другие положительные герои сталинской эпохи пока еще не члены ЦК.

У Советской России, помимо открытия Учредительного собрания, совмещенного с его немедленным разгоном, на кону еще два эпохальных события: внеочередной восьмой съезд РСДРП(б), на котором Ленин будет прокладывать курс в будущее, и вполне очередной Третий съезд Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. А тут еще, будто некая субстанция, в российской политической проруби болтается такое явление, как партия левых социалистов-революционеров. Выслушав комментарий энергооболочки и прочитав составленную по этому вопросу докладную записку, я пришел к выводу, что сейчас эти кровавые революционные мальчики и девочки, привыкшие решать все вопросы взрывами бомб и выстрелами из браунингов, стремительно растрачивают авторитет в массах и даже в собственных низовых организациях. В Основном Потоке окончательную точку в этом процессе поставил июльский мятеж, а тут нам до такого доводить не следует, кончать левых эсеров необходимо после первого же взбрыка по вопросу Брестского мира. И тут я вспомнил, что у меня в отстойнике башни Терпения уже восемь дней кукуют аж два члена левоэсеровского ЦК, изъятые их Брест-Литовска вместе с прочими подельниками гражданина Троцкого.

Владимир Карелин в свои двадцать семь лет по партийным стандартам выглядел как пацан с рогаткой, ибо присоединился к эсерам, когда основной накал террора уже спал. Год провел в тюрьме, пять лет в ссылке - и не в какой-нибудь Восточной Сибири, а во вполне цивилизованных местах Европейской части России. Первоначально являлся пламенным сторонником союза с большевиками, но потом в Основном Потоке взбрыкнул на Брестском мире и понесся по наклонной. Активно участвовал в левоэсеровском мятеже, скрылся от следствия, а потому был приговорен к трем годам тюрьмы заочно. Арестован в Харькове в феврале девятнадцатого года, но через несколько месяцев был освобожден, потому что отказался от борьбы против советской власти. С двадцать первого года работал юристом в различных учреждениях Харькова, два раза подвергался профилактическим арестам, окончательно попал под ежовский замес в тридцать седьмом году. Тогда вообще подчистую заметали всех бывших диссидентов и борцов с большевиками, вне зависимости от их текущей политической ориентации. На процессе «Правотроцкистского антисоветского блока» гражданин Карелин дал показания против Бухарина, заявив о его сговоре в восемнадцатом году с лидерами левых эсеров с целью захвата власти, и вместе с ним загремел под расстрел. На носу была Большая Война, и товарищ Сталин не собирался терпеть в своем государстве тех, кто в критический момент мог ударить ему в спину.

Анастасия Биценко - эсерка совсем другого полета. В партию эсеров вступила во втором году, с пятого года член Летучего отряда Боевой Организации, застрелила генерал-адъютанта Сахарова, прославившегося усмирением крестьянских волнений в Саратовской губернии. В р-революционной прессе писали, что эти волнения генерал усмирял массовыми порками и расстрелами мужиков, но это вряд ли. Русского человека такими «методами» успокоить невозможно, получится только разозлить. Но как бы то ни было, террористку скрутили на месте преступления, судили и приговорили к смертной казни, впоследствии заменив ее пожизненной каторгой. В революционной России товарищ Биценко выступала за союз с большевиками как до, так и после Брестского мира, мятеж левых эсеров не поддержала, и в декабре восемнадцатого года вступила в партию большевиков. Но от мясорубки ежовских репрессий это ее не спасло. В тридцать восьмом году исключена из партии, отдана по суд и приговорена к расстрелу, как говорится, «до кучи», как бывшая эсерка. Кстати, как говорит энергооболочка, в Основном Потоке Рихард фон Кюльман обозвал Анастасию Биценко простодушной фанатичкой и жестокой убийцей, похожей на пожилую экономку.

Товарищ Бергман после первой же беседы отставила левоэсеровских фигурантов в сторону, ибо не просвечивалось за ними ни сотрудничества с разведками Антанты, ни заговора с целью «ха-заризации» Советской России. А чтобы эти люди не теряли времени даром, распорядилась предоставить им ограниченную свободу передвижения и, самое главное, попросила товарища Половцева отвести их в нашу библиотеку и ткнуть носом в соответствующую историческую литературу. Чтобы, значит, разум, если он в их головах имеется, возмущенно вскипел и выбил паром крышку. И, судя по всему, это вполне удалось. Когда этих двоих сопроводили ко мне (именно сопроводили, а не отконвоировали) выглядели они вполне созревшими для серьезного разговора. Но для начала я выложил на стол копию мирного договора между Германской империей и Советской Россией и заверенный по всем правилам перевод этого документа на русский язык.

- Вот чего, товарищи левые эсеры, - сказал я, - мне удалось добиться всего за пять дней после вашего силового отстранения от переговоров при помощи доброго слова, Божьего благословения и тяжелой дубины, готовой гвоздить прямо по самым высоким головам.

- И это все? - спросил потрясенный Карелин, закончив читать документ.

- Да, все, - кивнул я. - Западная граница России приведена к состоянию на тысяча семьсот девяносто пятый год, германские войска уже снимаются со своих позиций и отправляются, скажем так, по своим делам, оставляя на бывшей линии фронта только отряды завесы, которые отойдут к новой границе после ратификации мирного договора Третьим съездом Советов и германским рейхстагом. Ни с той, ни с другой стороны я никаких взбрыков не жду, ибо народные массы обеих стран страшно устали от войны. И любимое вами крестьянство, кстати, тоже. Любой, кто выступит против этого мирного соглашения, будет сметен им с лица земли без малейших размышлений. Теперь советскому правительству предстоит заниматься исключительно внутренними проблемами. И одной из этих проблем является ваша партия левых социалистов-революционеров. И вы уже знаете почему.

- Но мы не будем возражать против ТАКОГО мира с Германией! - воскликнул Карелин.

- Вы лично, возможно, возражать не будете, - ответил я, - но в вашей среде обязательно найдутся люди, которые вас поправят, ибо такова логика борьбы за власть. Большевики неуклонно увеличивают свое влияние в массах, а вы, левые эсеры, его теряете. И удаление из большевистского ЦК таких деятелей, как Троцкий, Свердлов, Бухарин, Каменев и Зиновьев, только ускорит этот процесс. Кончится это тем, что целые низовые организации будут переходить от вашей партии к большевикам, ибо у них есть великая идея, какая-никакая теория и политические фигуры общегосударственного масштаба, а за вами нет ничего, кроме истории террора. Никто из руководства вашей партии и в самой малейшей степени не равен Ленину, Сталину, Дзержинскому, Фрунзе, Кирову и даже Молотову. Да вам такие люди и не нужны. После низвержения самодержавия и дележки помещичьей земли (которой в Российской империи было не так уж и много, значительно больше пашни лежит под межами) у социалистов-революционеров не осталось нерешенных задач. А вот большевики свою деятельность только начинают. Следующими их шагами будут широкая, но не окончательная, демобилизация армии, превращение диктатуры пролетариата в диктатуру трудящихся, а также переход от продразверстки к продналогу, что окончательно повернет крестьянство на их сторону. А дальше в их планах создание общенациональной системы здравоохранения, ликвидация безграмотности и индустриализация, чтобы вывести Советскую Россию в ряды развитых промышленных держав, в перспективе двадцати ближайших лет догнать и перегнать Германию, Британию и САСШ. И что вам останется делать тогда, кроме как бунтовать против неизбежного развоплощения, не по этому поводу, так по другому, ибо народ в массе пойдет за Лениным и Сталиным, а не за вами? Как это было в истории миров Основного Потока, вы уже знаете.

- Да, об этом мы уже знаем, - кивнул Владимир Карелин. - Спасибо вашим товарищам, просветили. Мы не знаем только того, почему вы с нами тут разговариваете, а не приказываете поступить с нами так же, как с членами несчастной украинской делегации в Брест-Литовске: вздернуть на виселице и умыть руки?

- За последователями Мазепы, - сказал я, - просматривалось большое предательство, резко осложняющее переговорные позиции Советской России, приглашение на Украину германских войск, гражданская война, миллионы погибших и полное разорение охваченной этим безобразием земли. За вами ничего подобного нет, да и вообще вы пока еще считаетесь союзниками большевиков. И ведь какой у товарища Ленина был гениальный замысел - устроить политическую систему Советской России по самому прогрессивному на данный момент демократическому американскому образцу, когда власть друг у друга на выборах будут оспаривать две одинаково социалистические и советские партии большевиков и левых эсеров. Большевики должны были окучивать рабочий класс, левые эсеры - крестьянство, чтобы они все вместе, связанные двухпартийным консенсусом, двигались в светлое будущее к молочным рекам и кисельным берегам. Ну прямо водевильная идиллия, на фоне которой счастливый народ пляшет и поет.

- Вот черт! - непроизвольно выругалась Анастасия Биценко, до того молчавшая, будто воды в рот набрав.

- Черт тут совсем ни при чем, товарищи левые эсеры, - вздохнул я. - В Основном Потоке вы сами были кузнецами своего несчастья, да и тут, боюсь, повторится та же история. Причина в том, что ваша партия к такой высокой роли оказалась непригодна в принципе. Большевиков, сохранив их монолитное ядро, от налипшей шелухи справа и слева я очистить могу, а вот ваша партия организационного ядра не имеет. Совсем. Оно у вас осталось там же, где и господин Чернов с компанией, чьи мечты не простирались дальше роли лидеров коалиции большинства в буржуазном парламенте. За примерами далеко ходит не надо. Возьмите Францию, где депутатов, именующих себя социалистами различных оттенков, в Национальном Собрании как собак нерезаных, а никакого социализма в Третьей Республике нет и в помине. Трындеть с трибуны - это вам не мешки ворочать. И такие же планы на российскую действительность имеют господа меньшевики и правые эсеры с примкнувшими к ним кадетами. Вот завтра откроется всероссийская учредительная говорильня, и первым делом господа депутаты выберут своим председателем господина Чернова, после чего тот получит исполнение своей заветной мечты и пять минут бессмертной славы. Далее Учредилка наотрез откажется подтвердить декреты Советской власти и ратифицировать заключенный мир, а депутаты от большевиков и левых эсеров в знак протеста покинут зал заседаний. Потом там появлюсь я со своими людьми и объявлю, что Российская Советская Социалистическая Республика была учреждена на Втором съезде Советов, и более ничего учреждать в России не требуется, а те, кто с этим не согласны, голыми и босыми отправляются в вечную ссылку без права возвращения. Тропический остров в одном из доисторических миров для этой цели я уже присмотрел: для меня такая операция по изоляции от общества ненужного контингента далеко не первая, и думаю, что не последняя.

- А мы? - спросила Биценко.

- Вы лично прямо сейчас отправитесь в Петроград, - ответил я, - к друзьям и товарищам, с благой вестью о заключенном мире и предупреждением, что после первой же обструкции или детской истерики я, ни на минуту не задумываясь, поступлю с вами точно так же, как и с правыми эсерами. Места на том острове хватит для всех, а прятаться от меня бесполезно. Ну а перспективы вашей партии в случае ее разумного поведения я уже описал. Только имейте в виду, что управлять государством, даже в роли лояльной оппозиции и младшего партнера большевиков - это гораздо сложнее, чем стрелять из браунингов в царских чиновников и генералов. Тут нужны ум и такт, а не беспринципность и беспощадность.

- Мы вас поняли, товарищ Серегин, - сказал Владимир Карелин. - Должен сказать, что удивлен вашим гуманизмом на фоне того, как вы поступили с другими врагами большевиков и даже с некоторыми их товарищами по партии. Им башку с плеч, и дело в архив, а нас уговариваете жить мирно и дружно.

- То были не враги большевиков, а враги России как исторической общности, которая даже при изменении социального строя все равно остается сама собой, - ответил я. - А это, товарищи, совсем другое дело. Вы же своей стране пока не враги, и надеюсь, что никогда ими не станете. И вот еще что, товарищ Карелин: мой вам совет - держитесь подальше от людей, подобных Николаю Бухарину. Коля Балаболкин - это еще тот поц, предаст и продаст любого за совсем ничтожную цену, и его последователи ничем не лучше. Также передайте мой привет товарищам Натансону и Прошья-ну - с ними мне нужно встретиться и поговорить, но уже не как с недобровольными гостями, попавшимися под горячую руку, а как с людьми, способными составить у вас то самое недостающее идейное и организационное ядро. Без него ваша партия не выживет даже при самом лояльном поведении к советской власти...

- Но все же, зачем вам вся эта двухпартийная система и прочие сложности? - не унимался Карелин. - Не проще ли было максимально усилить большевиков, сразу уничтожив всех их конкурентов?

- Проще - не значит лучше, - ответил я. - Иная простота хуже воровства. Это в армии все вертикально и единоначально, потому что иначе ее неизбежно ждут поражения, а в государстве, даже советском, необходима лояльная оппозиция, которая в рамках патриотического консенсуса будет указывать власти на ее ошибки и перегибы. Сейчас вся надежда на товарища Сталина, пока настроенного на сотрудничество с самыми разными силами, лишь бы те действовали в интересах страны. Но стоит вам один раз его подставить, не говоря уже о попытке организовать мятеж, как он тут же станет вашим злейшим врагом, да таким, что я могу даже не успеть отправить вас в ссылку. Такой уж это человек. Но другого вождя для Страны Советов на ближайшие тридцать-сорок лет у Истории просто нет. Сейчас этот разговор следует закончить и попрощаться - ненадолго, на два-три дня, до межпартийной конференции, на которой после ликвидации Учредилки и будет составлен тот самый двухпартийный консенсус лет на тридцать вперед, которого и вам, и большевикам надо будет придерживаться как путеводной нити Ариадны...

- Потому что в противном случае наша судьба будет печальна, - сказал Владимир Карелин, вставая и пожимая мне руку. - Ну что же, мы вас поняли и непременно доведем это понимание до наших товарищей. Спасибо вам, товарищ Серегин, за то, что отнеслись к нашей партии по-человечески, а не списали сразу в расход. Мы обязательно постараемся убедить наших товарищей, что другого разумного выхода из этой истории для нашей партии нет.

18 (5) января 1918 года. Полдень. Петроград, Таврический дворец.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

Прежде чем открывать и сразу же закрывать Учредительное собрание, требовалось предварительно подчистить кое-какие хвосты. В ночь с семнадцатого на восемнадцатое января на конспиративной квартире был в полном составе арестован Комитет защиты Учредительного Собрания во главе со своим руководителями: правыми эсерами Василием Филипповским^10, Борисом Соколовым и Дмитрием Сургучевым. Арест производила неистовая Кобра, которой ассистировали товарищ Дзержинский и товарищ Стасова (и даже удивительно, как там никого не убили). Очевидно, увидев в руке Темной Звезды взведенный в боевое положение плазменный шар и пылающий над ее головой алый нимб Адепта Хаоса, господа заговорщики сразу поделались покорными судьбе, будто гимназисты, пойманные строгим учителем за курением в туалете.

Вторую ночную операцию по разоружению Семеновского и Преображенского полков, а также пятого броневого дивизиона проводил я сам при силовой поддержке бригады Александра Тучкова. Настоящая старая гвардия почти без остатка сгорела летом шестнадцатого в боях на реке Стоход, и сейчас в казармах этих полков квартировали раздувшиеся до полного безобразия запасные батальоны. Правые эсеры распространили среди солдат слухи, что большевики хотят послать их на фронт, в результате чего эти полудезертиры решили под прикрытием броневиков с оружием в руках идти к Таврическому дворцу, чтобы защитить Учредительное собрание от предстоящего разгона. Контуры контрреволюционного заговора^11 по насильственному свержению советской власти обозначились вполне конкретно.

Впрочем, разбуженные среди ночи потенциальные мятежники никакого сопротивления разоружению не оказали, после чего их, прямо в исподнем и босиком, в полном составе выдворили в сортировочный лагерь, организованный в мире Славян. Там сейчас разгар лета, чай, не простудятся. Усатые ветераны Бородина на этот сброд, застигнутый со спущенными штанами, смотрели с чувством оскорбительного пренебрежения. Эти люди предали царя, предали Временных, и теперь собирались предать советскую власть, но не срослось. Теперь их ждет сортировка. Тех, что услышат Призыв (наверняка есть там и такие), зачислят в армию генерала Багратиона, других, не особо грешных, отправят на перевоспитание в Аквилонию, где будут рады любому русскому контингенту, третьих ждет пожизненное прозябание на необитаемом острове вместе с депутатами Учредилки, коих они рвались защищать. Обратно в восемнадцатый год из них не вернется никто.

Закончив свои дела, мы с Коброй явились в кабинет Ленина в Смольном, а там в сборе вся большевистско-левоэсеровская верхушка: Ленин, Сталин, Марк Натансон и Прош Прошьян.

- А вот и товагищ Сегегин с товагищем Кобгой! - воскликнул Ильич, едва только мы шагнули к нему через портал. - Надеюсь, у них все прошло успешно?

- Более чем, товарищ Ленин, - ответил я. - Верхушка эсеровской боевки, намеревавшаяся устроить завтра крупные беспорядки со стрельбой и, если получится, свергнуть советскую власть, захватив вас в Таврическом дворце, уже кается в своих прегрешениях перед товарищем Бергман и товарищем Дзержинским. Что касается сброда, именовавшего себя преображенцами и семеновца-ми, то его я отправил в свои артанские владения для последующей сортировки. Относительно хороших людей - в одну кучку, нехороших с возможностью исправления - в другую, неисправимых мерзавцев - в третью. И каждому будет свое.

- Вот, - Ленин вздел вверх указующий перст, - товагищ Серегин - преинтеснейший человек. С одной стороны, он настоящий большевик и Защитник Русской Земли, с другой, самовластный монарх и Специальный Исполнительный Агент Доброго Боженьки. И эти свойства существуют в нем нераздельно, плавно перетекая одно в другое.

- К левым эсерам товарищ Серегин тоже относится довольно неплохо, - сказал Марк Натансон, пожимая мне руку. - Наших товарищей, случайно попавших в лапы его инквизиции вместе с товарищем Троцким, не бросили в застенки, а вместо того посвятили во многие великие тайны, раскрывшие нам глаза.

- Товарищ Троцкий нам теперь совсем не товарищ! - выкрикнул Ильич. - И про вас, товарищи левые эсеры, мы знаем теперь тоже достаточно, но решили дать вам последний шанс. Или вы ведете себя как ответственные взрослые люди, и тогда все у вас будет хорошо, или снова впадаете в детские истерики, но в таком случае для партии левых эсеров все закончится печально.

- Мы постараемся вести себя как взрослые люди, товарищ Ленин, - вздохнул Натансон. - Однако должен согласиться с утверждением, что в нашей партии великовозрастных детишек хоть отбавляй.

- Товарищи, - сказал я, - давайте проблему взаимодействия между большевиками и левыми эсерами и выработку двухпартийного консенсуса отложим до будущей межпартийной конференции, а сейчас сосредоточимся на первоочередном вопросе разгона Учредительного собрания. Должен сказать, что ни в малейшей степени не понимаю, для чего вообще вам понадобилось проводить эти

выборы, если было заранее известно, что созываемое учреждение в корне несовместимо с властью Советов? Вот в мире товарища Половцева, где большевики при силовой поддержке извне пришли к власти на четыре недели раньше, они сперва просто отложили выборы в Учредилку на неопределенный срок, потому что вообще-то такими делами в воюющей стране не занимаются. Потом, когда на Втором съезде Советов Россию провозгласили Республикой Советов, выборы в Учредилку были заменены выборы в Советы всех уровней, назначенными на конец марта восемнадцатого года. И большевики на них победили с разгромным счетом, потому что к тому времени они успели заключить с Германией мир, подавить проявления окраинного сепаратизма, отбить наскоки держав Антанты, перейти от продразверстки к продналогу, оформить свое отношение к трудовому казачеству особым законом, и тем самым поставить страну на рельсы мирного строительства.

- А что в том мире стало с партией левых эсеров? - спросил Прош Прошьян.

- Вам уже, наверное, сообщили, - сказал я, - что из того мира к нам попали только сто двадцать пять человек (курсанты выпускного курса Иркутского егерского училища Красной гвардии и их командиры-наставники), но ни одной книги. Я задал вопрос своим верным о левых эсерах, и они ответили, что на всеобщих выборах восемнадцатого года эта партия набрала треть от всех голосов избирателей, в двадцать третьем году, после переименования в Социалистическую партию, четверть голосов, а на выборах двадцать восьмого года доля социалистов в Верховном Совете упала до минимума в семь процентов, и в дальнейшем колебалась возле этой отметки, не поднимаясь выше десяти процентов. И в то же время никто из моих Верных родом из того мира не вспомнил ни о каких эксцессах, связанных с вашей партией, попыток переворотов, мятежей^12 или парламентских обструкций. Впрочем, бунтовать против большевиков в Верховном Совете было бесполезно, ибо, имея более половины мест, они не нуждались в партнерах по коалиции для того, чтобы провести любой нужный им закон. При этом в правительстве тамошней Советской России политической была только должность председателя правительства, избираемого прямым тайным голосованием на все тех же Всеобщих выборах, а наркомов себе товарищ Сталин (избранный, кстати, двумя третями голосов) подбирал уже сам, ориентируясь только на их профессиональную компетентность. Так что, как говорят, при большевистском большинстве в правительстве наркомами бывали и левые эсеры, и бывшие кадеты, и даже лояльные к советской власти монархисты...

- Да, товарищ Серегин, - кивнул Ильич, - преинтереснейшая информация. Однако мы опять отклонились от главной темы.

- А если по теме, - сказал я, - то за господами правыми эсерами осталась еще одна провокация, на этот раз вполне мирная и невооруженная. Завтра, то есть уже сегодня, на десять часов на Марсовом поле назначен сбор участников шествия к Таврическому дворцу в поддержку Учредительного собрания. В основном контингент состоит из либерально настроенной интеллигенции и некоторой части несознательных рабочих, недовольных тем, что неумные действия некоторых деятелей из числа большевиков привели к почти полному коллапсу промышленных предприятий, расположенных в Петрограде и его окрестностях. По мере того как моя служба безопасности капля по капле выдавливает из господина Троцкого содержащееся в нем дерьмо, меня все больше и больше охватывает желание устроить ему и его подельникам такую казнь, какой еще не было в истории. Но Чернов и компания тоже хороши: достали из бабушкиного сундука инструкции по организации Кровавого Воскресенья и хотят по ним устроить день памяти попа Гапона.

- И что же нам делать, товарищ Серегин? - спросил Сталин. - Наверняка у вас есть какой-то готовый рецепт.

- Рецепт есть, и он не потребует участия Красной гвардии или верных советскому правительству воинских частей, - ответил я. - Разгонять сторонников Учредилки мы будем при помощи высоких технологий, то есть излучателей инфразвука. Главное, делать это там, где бунтующей публике будет куда разбегаться, не создавая давки, а не то жертв может быть даже больше, чем от пулеметного огня.

- Тогда делать это надо прямо на Марсовом поле, - сказал будущий лучший друг советских физкультурников, - а еще лучше просто не допустить накапливания демонстрантов в точке сбора.

- Хорошо, товарищ Сталин, так мы и сделаем, - согласился я. - Первоначально у меня был план накрыть уже собравшуюся толпу излучением с воздуха, но ваша идея лучше. А сейчас позвольте нам откланяться, ибо в данный момент мое присутствие требуется в другом месте. Всего наилучшего, товарищи, встретимся в полдень уже в Таврическом дворце.

Стационарный излучатель производства мастерских «Неумолимого», представлявший из себя серую четырехгранную пирамиду семиметровой высоты, мои люди установили в центре Марсова поля часов в восемь утра. Автономный источник питания гарантировал устойчивую работу в крейсерском режиме примерно в течение пары лет. Но нам столько было не надо.

В ста метрах от установки уровень излучения был смертельным, в трехстах - панически невыносимым, в полукилометре очень сильным, и даже в Таврическом дворце (два с половиной километра), по расчетам Клима Сервия, должно ощущаться легкое беспокойство. Зато в Смольном (три с половиной километра от эпицентра) не почувствовали ровным счетом ничего.

Но, самое главное, в трехсотметровую зону попадало и британское посольство (пакость в стиле Зул бин Шаб удалась на славу). Господа дипломаты и укрывающиеся в посольстве лица, разыскиваемые советской властью, густо, как тараканы из-под печки, полезли наружу и разбежались по всей северной столице. Накрыло и Петропавловскую крепость, где содержались разного рода контрреволюционеры, арестованные ВЧК. Кроме того, практически по всему Петрограду завыли и зашлись лаем собаки и отчаянным мявом заорали кошки. Одним словом, ни о каком марше протеста не могло быть и речи, ибо протестуты даже близко не могли подойти к месту сбора, а каким-то образом изменить планы у них уже не было никакой возможности. Во-первых, мы арестовали, людей управляющих и координирующих действия мятежников, во-вторых, при отсутствии на руках миллионов смартфонов и действующих социальных сетей управление процессами в реальном времени исключалась в принципе.

Тем временем стрелки часов все ближе подходили к полудню; господа депутаты, поминутно озираясь непонятно из-за чего, накапливались в Таврическом дворце. Прибыл и патриарх всех этих бабуинов - господин Чернов. Седой барин от революции, он делал все возможное, лишь бы ничего не делать. Находясь во власти при Временном правительстве, эсеры палец о палец не ударили для решения земельного вопроса. Зато Октябрьскую революцию встретили в штыки, заявив, что «захват власти большевиками является преступлением перед родиной и революцией». Впрочем, в противоположность «нетерпимым», «твердокаменным» большевикам, у эсеров имелась крайняя свобода мнений, группировок и течений. Часть из них прямо поддерживала контрреволюционных генералов Каледина, Корнилова и Алексеева, у них были центристы, вроде Чернова, безудержно болтавшие о святой российской демократии, и только совсем недавно от них откололись левые-интернационалисты, примкнув к большевикам.

Наблюдая из бывшей императорской ложи за этой кишащей и побулькивающей массой, я испытывал такое же тошнотворное чувство, как и в деле с украинской Центральной Радой. Только там имелось два десятка самых омерзительных персонажей, а тут на глаз их было не менее двух с половиной сотен, и все - сплошные Явлинские, Немцовы, Зюгановы, Гозманы и Новодворские.

- За исключением большевиков и части левых эсеров, в моих глазах это сборище выглядит как клоака, полная нечистот, - сказал я Ленину.

- Совершенно с вами согласен, товарищ Серегин, - ответил Ильич, потирая руки. - Ну что же, приступим?

- Да, пожалуй, - согласился я. - Когда дело ясное, то затягивать его нет смысла.

Началось заседание с небольшой обструкции. Согласно декрету Совнаркома от девятого декабря тысяча девятьсот семнадцатого года открывать заседание должен был председатель ВЦИК, но решением Юридического Совещания о порядке открытия Учредительного собрания, не признававшего советскую власть, предлагалось, в соответствии с традицией, признать временным председательствующим старейшего депутата. Таким почетным старцем среди присутствующих был эсер Егор Лазарев (63 года), однако, ожидая физического противодействия со стороны оппонентов, его подельники остановили свой выбор на втором по возрасту, но физически более крепком Сергее Швецове (60 лет). Пока этот человек поднимался к трибуне, я внимательно разглядел его Истинным Взглядом, и решил, что контингент, направляемый на необитаемый остров, нуждается в дополнительной сортировке, ибо выглядел господин Швецов не как прожженный политикан, а как хороший специалист с некоторым количеством тараканов в голове. Да уж, и в навозной куче тоже могут попасться жемчужные зерна...

В Основном Потоке большевики и левые эсеры «приветствовали» эсеровского временного председателя свистом, улюлюканьем и бешеными криками, но на этот раз в зале заседаний стояла гробовая тишина, ибо я сказал Ленину, что беру этот вопрос на себя. И в самом деле, господин Швецов поднялся на трибуну, как я накрыл его пологом тишины, будто мышь стаканом. Рот открывается, а в зале не слышно ни звука. Сначала на левых скамьях стали раздаваться отдельные смешки, но скоро они переросли в сплошной гомерический хохот. И тут засвистели и заулюлюкали уже эсеровские депутаты; впрочем, у них запала хватило ровно до того момента, когда, пожав плечами, господин Швецов покинул трибуну, освободив место для Михаила Калинина, который заменил^13 в должности председателя ВЦИК отстраненного и арестованного Якова Свердлова.

Помешать ему попыталась уже эсеровская фракция, но я бросил на центральные и правые скамьи заклинание «путалки», так что у вскочивших со своих мест депутатов большинства получилась настоящая куча-мала. Чем-то это напоминало знаменитую борьбу в грязи, только, собственно, без самой грязи. Веселье на левых скамьях достигло апогея.

- Давно я уже так не смеялся, товарищ Серегин... - сказал мне Ленин, утирая платком слезы. -Цирк, да и только.

Тем временем будущий всесоюзный староста, невозмутимый, как индеец Джо, поднялся на трибуну. Первым делом он поприветствовал присутствующих, после чего выразил надежду, что Учредительное собрание утвердит все декреты советской власти, а также ратифицирует подписанный несколько дней назад мирный договор между Советской Россией и Германской империей. Ответом на эти слова были стук, свист и яростные выкрики: «Долой!».

- Отказ от ратификации уже подписанного мирного договора сделает этих деятелей врагами примерно девяноста процентов российского населения, ужасно уставшего от войны, - сказал я Ленину. - Все прочее на этом фоне - мелочь, не заслуживающая внимания.

- Пожалуй, вы правы, - хмыкнул в ответ Ильич. - Никогда еще не видел людей, с таким энтузиазмом копающих себе политическую могилу.

- Ну почему же, - пожал я плечами, - видели. Я имею в виду бывшего царя и его царицу. От Ходынки и по сей день... Все сами, сами, сами, сами. И это при том, что монархические настроения в стране никуда не делись, просто династия Романовых пала, исчерпав сама себя, и сейчас народ ищет глазами нового настоящего царя.

- И это тоже верно, - не стал спорить Ленин. - Большевики на эту роль оказались пригодны, ибо, взяв власть, занялись делами, а эта вечно болтающая ни о чем публика - нет.

Пока мы так мило беседовали, Учредительное собрание выбрало председателем господина Чернова, потом по предложению депутата от большевиков Скворцова-Степанова в полном составе спело Интернационал. Затем депутат от большевиков Мещеряков внес предложение утвердить декреты Совнаркома и ратифицировать подписанное в Брест-Литовске мирное соглашение, но Учредительное собрание большинством голосов отказалось даже рассматривать это предложение, вслед за чем, согласно предварительной договоренности, депутаты от большевиков и левых эсеров в знак протеста встали и покинули зал заседания.

- Ну вот и все, пора ставить точку, - сказал я, выпуская своего архангела на свободу. - Зажмурьтесь, товарищи!

Миг - и помещение озарил Истинный Свет, после чего в воздухе запахло паленой шерстью. Еще один миг - и через раскрывшиеся двери в зале заседаний появились бойцы разведывательного батальона капитана Коломийцева, с оружием наизготовку. Господа депутаты загомонили, повскакали с мест и принялись озираться по сторонам, будто угодившие в ловушку зверьки. И сразу же все они как один уставились на бывшую императорскую ложу, где находились я, Ильич, Сталин, Марк Натансон и Прош Прошьян.

Усилием воли притушив сияние атрибутов, чтобы свет не резал глаза, я поднял руку и заговорил громовым голосом:

- Российская Советская Социалистическая Республика была учреждена на Втором съезде Советов, и более ничего в России учреждать не требуется. У вас был шанс признать существующие порядки и тихо самораспуститься, но вы им не воспользовались, а посему Властью Защитника Земли Русской, данной мне Всемогущим Творцом Всего Сущего, и от имени Совета Народных Комиссаров Российской Советской Социалистической Республики, за попытку контрреволюционного переворота и разжигание гражданской войны на просторах бывшей Российской империи приговариваю вас, господа, к пожизненной ссылке в другой мир, без права возвращения на родину ни в каком виде. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит и приводится в исполнение немедленно! Любой, кто попытается бежать или оказать сопротивление, будет убит моими людьми на месте.

Сразу после моих слов вместо декоративной стены за местами президиума разверзся огромный проем, через который, наверное, мог бы пролететь штурмоносец, явив взору синее море, пляж, пальмы и лесистые прибрежные холмы. Бойцы капитана Коломийцева взяли оружие наизготовку, а нехорошо ухмыляющиеся бывшие дикие амазонки обнажили свои акинаки. Жалобно гомонящие депутаты учредилки, спотыкаясь и падая, бесформенной толпой кинулись в указанном направлении, с двух сторон обтекая возвышение президиума. А там, наверху, сидел господин Чернов, в оцепенении глядя, как его соратники спасаются бегством от безжалостных сатрапов, тыкающих их кончиками штыков или остриями мечей при малейшем неподчинении. И вот, наконец догадавшись, что его это тоже касается, господин председатель суетливо вскочил с места и, подхватив саквояж с бутербродами, одним из последних сбег из зала заседаний Таврического дворца в Каменный век. Портал закрылся, и наступила тишина.

- Вот и все, товарищи, - сказал я. - Исторические слова сказаны, и нет больше у вас Учредительного собрания, и партии правых эсеров как таковой тоже нет, ибо в эту дыру провалилось все их ЦК вместе с Черновым и Гоцем. Как видите, ничего особо сложного. Теперь необходимо извлечь из Петропавловки томящихся там кадетов и присоединить их к господам эсерам. Потом, дней через пять, а может, через десять, когда бражка в головах созреет, туда прилетят аквилонцы и начнут отделять человеческое вторсырье от тех людей, из которых ничего путного сделать уже нельзя.

Семьсот девяносто второй день в мире Содома. Полдень. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Силы.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

Утром девятнадцатого января по григорианскому стилю (шестого января по юлианскому) газеты «Известия», «Правда», «Земля и воля», а также некоторые другие, вышли с аршинными заголовками: «Декрет Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета „О роспуске Учредительного Собрания"». А под заголовком, шрифтом помельче, но все равно достаточно крупно, было напечатано:

«Российская революция с самого своего начала выдвинула Советы Рабочих Солдатских и Крестьянских Депутатов как массовую организацию всех трудящихся и эксплуатируемых классов, единственно способную руководить борьбой этих классов за их полное политическое и экономическое освобождение.

В течение всего первого периода Российской революции Советы множились, росли и крепли, изживая иллюзии на собственном опыте соглашательства с буржуазией, обманчивость форм буржуазно-демократического парламентаризма; приходя практически к выводу о невозможности освобождения угнетенных классов без разрыва с этими формами и со всяким соглашательством. Таким разрывом явилась Октябрьская революция, передавшая всю власть в руки Советов.

Учредительное собрание, выбранное по спискам, составленным до Октябрьской революции, явилось выражением старого соотношения политических сил, когда у власти были соглашатели и кадеты.

Народ не мог тогда, голосуя за кандидатов партии эсеров, делать выбор между правыми эсерами, сторонниками буржуазии и левыми, сторонниками социализма. Таким образом, это Учредительное собрание, которое должно было явиться венцом буржуазно-парламентарной республики, не могло не встать поперек пути Октябрьской революции и Советской власти. Октябрьская революция, дав власть Советам, и через Советы - трудящимся и эксплуатируемым классам, вызвала отчаянное сопротивление эксплуататоров, в подавлении этого сопротивления обнаружила себя как начало социалистической революции.

Трудящимся классам пришлось убедиться на опыте, что старый буржуазный парламентаризм пережил себя, что он совершенно несовместим с задачами осуществления социализма, что не общенациональные, а только классовые учреждения (каковы Советы) в состояния победить сопротивление имущих классов и заложить основы социалистического общества.

Всякий отказ от полноты власти Советов, от завоеванной народом Советской Республики в пользу буржуазного парламентаризма был бы теперь шагом назад и крахом всех завоеваний Октябрьской рабоче-крестьянской революции.

Открытое 5 января Учредительное собрание дало, в силу известных всем обстоятельств, большинство партии правых эсеров, партии Керенского, Авксентьева и Чернова. Естественно, эта партия отказалась принять к обсуждению совершенно точное, ясное, не допускавшее никаких кривотолков предложение верховного органа Советской власти: признать „декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа", признать Октябрьскую революцию и Советскую власть, а также обсудить ратисрикацию мирного договора заключенного между представителями Советской России и Германской империи. Тем самым, отвергнув коренные чаяния народа, Учредительное собрание разорвало всякую связь между собой и Российской Советской Социалистической Республикой. Уход с такого Учредительного собрания фракции большевиков и левых социалистов-революционеров, которые составляют сейчас заведомо громадное большинство в Советах и пользуются доверием рабочих и большинства крестьян, был неизбежен.

А вне стен Учредительного собрания партия большинства Учредительного собрания (правые социалисты-революционеры и меньшевики), ведут открытую борьбу против Советской власти, призывая в своих органах к свержению ее, объективно этим поддерживая сопротивление эксплуататоров переходу земли и фабрик в руки трудящихся.

Ясно, что оставшаяся часть Учредительного собрания может в силу этого играть только роль инструмента буржуазной контрреволюции по свержению власти Советов всех трудящихся и возобновлению войны до победного конца в интересах иностранных банкиров, капиталистов и помещиков. Российская Советская Социалистическая Республика учреждена на Втором съезде Советов Рабочих, Солдатских и Крестьянских Депутатов, и более ничего в России учреждать не требуется. Поэтому Центральный Исполнительный Комитет постановляет: Учредительное собрание распускается.

18^14 (5) января 1918 г.»

Следом за декретом о роспуске Учредилки газеты опубликовали перевод текста подписанного мирного договора с Германией, протокол о присоединении к этому договору Австро-Венгрии, декрет о широкой демобилизации армии, декрет о борьбе с бандитизмом, а также декрет об отмене продразверстки и замене ее продналогом. Так граждане молодой Страны Советов узнали, что уже пять дней живут в невоюющей стране. Отказ господ депутатов даже обсуждать ратификацию мирного договора разом сделал их врагами самых широких кругов российского населения. Воевать до победного конца рвались только те, кто на фронте не мог оказаться ни при каких обстоятельствах, а все остальные хотят только прекращения войны. Недаром же, как и в Основном Потоке, левые эсеры ни старались разрушить Брестский мир и спровоцировать возобновление боевых действий: успехи на этом поприще у них были весьма скромные и к тому же крайне недолговечные.

К мирному договору пока не присоединились только Болгария и Османская империя, но это только из-за того, что лично я видал их верховное руководство в гробу и белых тапках. Людоеды и братоубийцы не нужны мне на этом свете живыми ни в каком виде - ни у власти, ни даже пленными. Процессы века мне устраивать банально некогда, так что ждут их быстрая кара и безымянные могилы, если сами не пустятся наутек. Но это потом, а сначала нам предстоит решить первоочередные проблемы в самой Советской России, и с целью определения круга ближайших задач я собрал у себя в Тридесятом царстве заседание большевистского ЦК.

- Итак, товарищи, - сказал я, - поздравляю вас и ваше государство с избавлением от временного статуса. Но тут вы сами виноваты - не нужно было идти на поводу у разного рода Каменевых и Зиновьевых. Потворство требованиям создания однородного социалистического правительства или выборов в Учредительное собрание означало не что иное, как добровольный возврат власти в руки компрадорской буржуазии, свергнутой в октябре семнадцатого года. Ничем хорошим (не только для партии большевиков, но и для всей России в целом) это бы не закончилось. И вообще, обсуждение такого рода капитулянтских предложений необходимо начинать с расстрела их авторов. Нет худшей контрреволюции, чем та, что притаилась в ваших собственных рядах.

- А вот тут, товарищ Серегин, вы совершенно правы! - воскликнул Ильич. - Решительность и бескомпромиссность - вот главные составляющие успеха революционных преобразований.

- Решительность решительности рознь, - ответил я. - Иной решительный товарищ, круша все налево и направо, вреда способен принести не меньше любого капитулянта. Задача у вас, как у хитроумного Одиссея - провести революционный корабль между Сциллой всеобщего разрушения (ибо ему обрадуются только империалисты Антанты) и Харибдой возврата к прежним порядкам, уже доказавшим свою несостоятельность. Сразу скажу: русский народ вышел из Империалистической войны не оттого, что полностью растратил необходимые для борьбы силы, а потому что потерял веру в ее цели. В Основном Потоке сил ему хватило на три года Гражданской войны и отражение многочисленных иностранных интервенций, а это говорит о многом. До завершения войны в Западной Европе у нас около года, может, чуть больше, может, чуть меньше. К тому моменту Советская Россия должна преодолеть свою внутреннюю слабость и противоречия, подавить сепаратизм окраин, восстановить боеспособность армии и флота и быть готовой отразить вторжения двунадесяти империалистических держав. И вообще, привыкайте к положению осажденного военного лагеря, окруженного кратно превосходящими вражескими силами, и ни в коем случае не надейтесь, что вас оставят в покое и предоставят своей судьбе. Такого не будет точно, ибо первое в мире государство рабочих и крестьян станет костью в горле у всего мирового империализма.

- Мы вас поняли, товарищ Серегин, - кивнул Сталин. - Мы уже знаем, что плохого вы нам не посоветуете, а потому давайте от общих перспектив перейдем к конкретным задачам ближайшего плана.

- Первая и, может быть, самая главная задача - это ратификация Третьим съездом Советов мирного договора с Германией, - сказал я. - Тут я вам ничем помочь не могу - все сами, сами, сами. Вторую задачу вы уже почти решили. Вернувшиеся с фронта мужики должны растить хлеб, а не ударяться в разного рода повстанческие движения, и самым верным средством для этого являлся переход от продразверстки к продналогу. И еще. Вопрос о земле на самом деле ключевой. Если сейчас мужики не смогут или не захотят наладить производство товарного хлеба - то есть не только для своих нужд, но и на продажу - то в ближайшее время страну ждет жестокий голод, и бесполезно будет посылать в деревню продотряды, потому что хлеба не будет и там. Уравниловка, когда экономический результат труда не зависит от приложенных усилий - это не путь к социализму, а дорога в ад, вымощенная благими намерениями достигнуть всеобщего равенства. Апологеты товарища Прокруста так же вредны, как и правые оппортунисты. Третья задача - это финский вопрос. Сейчас революционные движения в Финляндии и России существуют совершенно отдельно, и если в ближайшее время этого не изменить, то в паре десятках верст от Петрограда появится крайне озлобленное буржуазно-националистическое государство. Сейчас, когда вы признали независимость Финляндии, на ее территорию не распространяется пункт мирного договора с Германией, гласящей о невмешательстве во внутренние дела. Провозгласив Российскую Советскую Социалистическую Республику, вам следует немедленно перейти к созданию Советского Союза, заключив соответствующий договор с правительство Советской Финляндии, к которому впоследствии смогут присоединяться и другие государства, не входившие в состав бывшей Российской империи. Промедление в этом вопросе смерти подобно.

- Гениально! - воскликнул Ленин. - Так нам не надо будет брать обратно свое слово, и в то же время мы сможем далеко продвинуть вперед дело революции.

- Финляндия, - сказал я, - это не только ценный мех, то есть военно-морская база Гельсингфорса, но и гарантия безопасности Петрограда, а финские националисты - это такие лютые звери, что за их ликвидацию будущие поколения скажут вам спасибо. Я тоже помогу финской революции -например, без всякой пощады поубивав главарей контрреволюционного мятежа и вздернув на древе генерала Маннергейма - как предателя и Иуду. Прощать таких людей не в моих правилах.

- Вы, товарищ Серегин, вздернете на осине только Маннергейма, или Каледина тоже? - спросил Сталин.

- Прежде чем я потрогаю руками Калединщину, - сказал я, - с вашей стороны необходим декрет о красном трудовом казачестве и соглашение между Советским государством и русской православной церковью о нормах сосуществования на одной территории, образцом для которого я предлагаю сделать конкордат Наполеона и Римской Католической Церкви. От священников требуется лояльность к советской власти, а от нее - терпимость к чувствам верующих. Предварительное согласие патриарха Тихона подписать такой договор я уже получил. И прекратите воевать с Богом. Занятие это такое же дурацкое, как и плевки в небо. Вы уж поверьте, я знаю, о чем говорю. Там, наверху, ваших усилий даже не заметят, зато тут, внизу, подобные действия значительно усилят сопротивление масс социалистическим преобразованиям.

- Как я понимаю, товарищ Серегин, вы хотите использовать пропагандистский аппарат церкви в интересах советской власти? - с интересом спросил Ленин.

- В первую очередь, я хочу, чтобы этот аппарат не могли использовать ваши враги, - ответил я. - Если вы не дразните гусей, то и они не будут вас щипать. Я уже объяснил патриарху Тихону, что фраза «Христос терпел и нам велел» в устах нынешних священников выглядит ужасным фарисейством. Сын Божий добровольно пошел на свой подвиг, чтобы принести человечеству вечные истины о любви к ближнему и равенстве всех людей, а изнемогающие под гнетом помещиков и капиталистов рабочие и крестьяне страдали ради того, чтобы их хозяева могли построить себе еще один дворец.

- Ну хорошо, - взмахнул рукой Ленин, - уговорили. Но как сделать так, чтобы этот конкордат не превратился в филькину грамоту, так как нарушить его могут как наши товарищи, по незнанию, так и своевольничающие попы.

- Контроль за соблюдением подписанного соглашения с православной церковью можно возложить на наркомат по делам национальностей и лично на товарища Сталина, - сказал я, - благо в данном вопросе он почти дипломированный специалист. Да и репутация соответствует - у него никто не забалует. А что касается своевольств, то их я скорее жду не от попов, а от наших товарищей на местах, среди которых частенько попадаются люди случайные, честолюбцы, сумасшедшие, да и просто разная уголовная дрянь, набравшаяся на каторге от наших товарищей большевистской фразеологии. С этим делом тоже пора наводить порядок, ибо нет худшей контрреволюции, чем та, что идет изнутри самой партии большевиков. Края бассейна, за которые заплывать категорически не рекомендуется, должны быть очерчены очень четко, и всех нарушителей ведомству товарища Дзержинского нужно немедленно ставить к стенке. А вообще-то, товарищ Ленин, сейчас, когда партия большевиков уже победила и отбросила последние остатки двоевластия, вам в первую очередь следует сосредоточиться на создании нового советского законодательства. И это касается не только отношения к церкви, но и всех прочих вопросов. Необходим весь свод советских законов, начиная с конституции и заканчивая трудовым, уголовным и даже брачным кодексом. Со своей стороны я помогу вам чем могу: библиотека Тридесятого царства, из которой можно черпать перлы истины, полностью к вашим услугам. И только когда эта работа будет закончена, станет понятно, за что, кому, чего и сколько отмерять в годах тюремной отсидки или граммах свинца в черепную коробку.

- Последнее предложение чертовски соблазнительное, - потер руки Ильич. - Эх, была не была! Вот только пройдет Третий съезд Советов, оставлю вместо себя исполняющим обязанности предсов-наркома товарища Сталина, и к вам в гости примерно так на месяц - для поправки здоровья и повышения квалификации.

Товарищ Сталин бросил на меня быстрый взгляд и кивнул, будто подтверждая какую-то старую договоренность.

- Не беспокойтесь, товарищ Ленин, - сказал он, - я вас не подведу.

- И вот еще что, товарищи, - произнес я. - Бывшего царя Николая Романова с семейством и родней я у вас, пожалуй, заберу, с концами, дабы в вашем мире не случилось ничего подобного Ганиной яме. Тут это семейство элемент раздражающий и притягивающий к себе контрреволюционные элементы, а у меня в разных мирах для каждого из них может найтись дело по душе и по способностям.

- Забирайте, товарищ Серегин, - махнул рукой Ленин, - в советском хозяйстве нет ничего более бесполезного, чем бывший царь. И вообще, за то, что вы для нас сделали, ничего для вас не жалко. Как говорится, Романовы с возу, народу легче.

Семьсот девяносто второй день в мире Содома, час спустя. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Силы.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

Перед тем, как заняться делом Романовых, я собрал в своем кабинете предыдущую генерацию этой семьи - то есть нашу Анастасию, а также Ольгу с Татьяной и Михаила Александровича родом из четырнадцатого года. Ни товарища Ленина из четырнадцатого года, ни даже Кобу я на это толковище звать не стал, так как дело было только между мной и семьей Романовых.

- Итак, - сказал я, - в восемнадцатом году закончен первый этап операции по нормализации местной советской власти. После проведения нескольких акций устрашения мне удалось «уговорить» германское руководство на почетный мир с Советской Россией. После этого мы выкинули из большевистского ЦК гешефтмахеров и иностранных агентов, предупредили лидеров левых эсеров о неприемлемости истеричного поведения, а затем ликвидировали Учредительное собрание, являвшееся пережитком эпохи Временного правительства, и арестовали всех его депутатов, не входивших во фракции большевиков и левых эсеров. Далее - двадцать первого января состоится внеочередной Седьмой Съезд партии большевиков, на котором товарищу Ленину предстоит проложить новый политический курс и разгромить уцелевших оппонентов, а сразу по его завершении, двадцать третьего января, откроется очередной Третий Съезд Советов, удачно подгадавший под эпохальные события. Теперь, во избежание негативных последствий, вызванных истеричной реакцией ультрареволюционных оппонентов, пришло время заняться изъятием из окружающей среды тамошних воплощений членов вашего семейства, и товарищ Ленин дал нам на это свое полное согласие. Хотя бывший товарищ Свердлов уже арестован и чалится у меня в инквизиции, на свободе осталось достаточно много его подельников, друзей и единомышленников, да и обитающие на просторах России то тут, то там низовые организации правых эсеров тоже не питают к вашему семейству большой любви. Вот я и подумал, что если промедлить еще немного, то можно получить ту же Ганину яму, только в профиль.

- Я вас поняла, - потупив глаза, сказала Ольга. - С кого вы начнете - с ПапА, МамА и наших сестер?

- Так уж получилось, - ответил я, - что экс-император, экс-императрица, их дети, а также сопровождающие лица пока находятся в относительной безопасности, ибо до места их ссылки в Тобольске еще не добралась советская власть, и даже о ликвидации Учредительного собрания там станет известно не ранее, чем через десять дней. Возможность расправы угрожает сейчас в первую очередь бывшему Великому Князю Михаилу Александровичу, пока еще проживающему в Гатчине. Это совсем рядом с эпицентром событий, и не исключено, что прямо сейчас отряд анархиствующих матросов направляется туда из Петрограда, чтобы убить хоть кого-нибудь из знаковых фигур, раз я забрал у них из-под носа арестованных лидеров кадетской партии. Еще некоторое количество ваших злосчастных родственников обитают в Крыму, в имении Дюльбер, но их положение не так опасно, потому что опекуном им от центральных властей назначен революционный матрос неопределенной партийной принадлежности по фамилии Задорожный. На самом деле это загадочный человек, потому что, по непроверенным сведениям, до революции он служил в Качинской авиашколе под командованием великого князя Александра Михайловича, а после завершения своей миссии бесследно исчез, будто растворился в пространстве. В Основном Потоке все члены семьи Романовых, порученные его попечению, благополучно дождались прихода сначала германских оккупантов, а потом и англичан, после чего живыми и здоровыми выехали в Европу на британских военных кораблях. Сие не значит, что я брошу крымскую группировку Романовых на произвол судьбы, но начинать следует все же с Гатчины. Михаил Александрович, вы составите мне компанию в этой операции, чтобы ваше «другое я» при этом не особо волновалось?

- Разумеется, Сергей Сергеевич, - коротко кивнул мой собеседник. - Со своим воплощением из времен русско-японской войны я встречаться просто боюсь, экое он чудовище, но вот с этим «другим я» почему бы и не поговорить. Но что вы собираетесь делать с ним дальше, ведь в родном мире места ему уже не будет?

- Если он услышит Призыв, - ответил я, - то возьму его с собой в верхние миры. Хорошие генералы с задатками командующих подвижными соединениями на дороге не валяются.

- А почему этот Призыв не слышу я? - спросил Михаил Александрович. - Ведь, насколько я знаю, император Михаил из пятого года стал вашим Верным.

Я посмотрел на него внимательным взглядом и ответил:

- Моим верным стал не император Михаил, а поручик синих кирасир Мишкин, а это совсем не одно и то же. Я же сделал все возможное для того, чтобы мой новый Верный как можно скорее возмужал, превратившись сначала в генерал-лейтенанта Михаила Романова, а потом и в императора Михаила Второго. Теперь он для меня не подчиненный, а сосед с фланга, которому Творцом Всего Сущего поручена самостоятельная задача. Должен сказать, что Призыв обычно слышат либо одиночки-ронины, ни с кем не связанные узами верности, либо люди, сильно неудовлетворенные своим положением, ибо их текущий Патрон оказался ненадлежащего качества. Именно на этом основании ко мне от императора Александра Павловича ушла целая армия героев Бородинской битвы. Вы же к моменту нашего тесного знакомства уже приняли предложение своей племянницы, и оно вас вполне устроило.

- Да, Сергей Сергеевич, - согласился Михаил Александрович, - нынешнее положение меня устраивает, а мое «другое я» из восемнадцатого года наверняка захочет уйти дальше вверх по мирам вместе с вами. На этом, я думаю, предварительные обсуждения стоит прекратить и приступать к делу, поскольку все нужные слова уже сказаны. Возможно, что вы правы и времени на лишние разговоры уже нет, и все прочее мы сможем обсудить, когда мое воплощение из восемнадцатого года и его семья окажутся в полной безопасности.

- Именно так, - подтвердила Ольга. - Сделайте это, Сергей Сергеевич, и наша благодарность вам будет безмерна. Теперь мы воочию, а не в книгах видим, от какого кошмара вы нас отвратили, и нам до слез жаль как те другие наши воплощения, обреченные на жестокую и безвременную смерть, так и великую страну, которую безумные либералы по наущению из Лондона и Парижа бросили в самую пучину Смуты. И еще... обязательно возьмите на это дело Нику-Кобру - уверен, что она весьма пригодится в деле уговоров тамошнего воплощения нашего дяди Михаила вести себя прилично.

- Да... - с загадочным видом хмыкнул Михаил. - Интересно будет глянуть на первую реакцию моего «другого я» на эту сногсшибательную особу и сделать выводы для себя самого...

В ответ я лишь пожал плечами: мне было известно, что на Кобру последовательно западали и поручик синих кирасир Мишкин из четвертого года, и сидящий сейчас передо мной Великий князь Михаил Александрович. Император Михаил из позапрошлого для нас мира русско-японской войны от отчаяния, вызванного неразделенной любовью, даже додумался до идеи вовсе не жениться, а составить себе гарем из Верных остроухих и размножаться только в их кругу. Михаил Александрович из четырнадцатого года до такого экстрима пока не докатился - наверное, потому, что в нем так и не открылась возможность генерировать Призыв, а может, по причине того, что уже имеет опыт скоропалительного брака на первой попавшейся особе. Не знаю, надо спросить у Птицы, а для меня вся эта психология не более чем темный лес. Однако и в самом деле надо будет посмотреть, как это третье воплощение одного и того же человека отреагирует на Кобру, и ответит ли она сама на чувства того, кто сможет отправиться с нами вверх по мирам. А сейчас надо срочно собираться, ибо предчувствие, что мы можем опоздать на повороте, становится невыносимо сильным.

19 (6) января 1918 года, поздний вечер. Гатчина, Большой дворец.

Бывший Великий Князь, бывший командир дикой дивизии, бывший почти Император Михаил Александрович Романов.

Стемнело. Час назад из Питера вернулся личный секретарь бывшего Великого князя Джонни Джонсон, по совместительству являвшийся его другом юности (однокашником по Михайловскому кавалерийскому училищу), и привез с собой целую пачку советских газет и еще больше самых разных слухов. Столица бывшей Российской империи со вчерашнего дня буквально кипела ими, шипела и пузырилась.

- Представляешь, Майкл, - буквально с порога заявил Джонсон, - большевики разогнали Учредительное собрание после того, как господа депутаты отказались даже обсуждать вопрос ратификации мира с Германской империей. Вот, читай...

Он бросил на стол пачку газет. Михаил, брезгливо морщась, выбрал из газетной стопки «Известия рабочих, крестьянских и солдатских депутатов», при новой власти игравшую ту же роль рупора официоза, что и «Санкт-Петербургские ведомости» в безвозвратно ушедшие времена.

Декрет о роспуске Учредительного Собрания его не удивил. И так было понятно, что созывают его большевики только ради подтверждения своих полномочий, а в случае отказа итог для господ депутатов будет печальным. Керенского с его камарильей свергли вооруженной рукой, и этих тоже свергнут, не моргнув глазом. Посмертное дитя временного правительства родилось мертвым, а потому его не задумываясь швырнули в ведро для отходов. Удивляла только последняя формулировка: «Российская Советская Социалистическая Республика учреждена на Втором съезде Советов Рабочих, Солдатских и Крестьянских Депутатов, и более ничего в России учреждать не требуется», прямо противоречившая тому, что большевики говорили прежде - мол, все их решения только до созыва Учредительного собрания.

«А что же они с самого начала не были такие храбрые, - подумал Михаил, - и не отменили выборы в Учредилку сразу и на корню? Или решительности большевикам придал заключенный каким-то чудом мир?»

А вот как раз текст мирного договора вызвал сильное удивление. При том состоянии русской армии, в каком она находилась после прихода к власти Временных, и особенно большевиков, условия мира оказались более чем почетными. Это было так не похоже на обычный германский способ ведения дел, что у бывшего Великого князя возникали вопросы. Кайзера Вильгельма Михаил знал достаточно хорошо: чтобы этот алчный и жестокий монарх согласился на такие условия, кто-то должен был хорошенько напугать лично его, начертав на темной стене опочивальни огненные письмена...

- А ты что думаешь, Джонни^15, по поводу этого мирного договора? - спросил он у своего секретаря. - С чего это наш любимый дядюшка Вилли вздумал соглашаться на такие невероятные условия со стороны бессильных в военном отношении большевиков?

- Мистер Бьюкенен говорил, - понизив голос, сказал тот, - что в датских и шведских газетах писали, что некоторое время назад в ставке кайзера в Бад-Кройцахе случилось удивительное происшествие. Внезапно, прямо среди бела дня, этот маленький городишко был захвачен воинской частью неизвестной государственной принадлежности, численностью в несколько тысяч штыков. Грубые незнакомцы, в форме никому не известного образца и в сопровождении наземных панцер-кампфвагенов устрашающего вида, а также боевых летательных аппаратов, объявились прямо из воздуха и в считанные минуты захватили контроль над зданиями, где квартировали генеральный штаб и ставка кайзера...

- И что? - с интересом спросил Михаил.

- А ничего, - пожав плечами, ответил Джонсон. - Известно только, что предводитель этого отряда, герр Сергий из рода Сергиев, жестоковыйный самовластный монарх никому не известного великого княжества Артания, чудотворец и полководец, явился к Вильгельму в его апартаменты и вручил тому отрезанные головы генералов Гинденбурга и Людендорфа, в последнее время ставших в Германии кем-то вроде военных диктаторов. Потом этот человек провел с германским кайзером не очень длинный разговор без свидетелей, после чего откланялся и забрал с собой своих солдат -они отступили из этого городишка в неизвестном направлении так же стремительно, как и пришли. И более ничего не произошло. Обитателям Бад-Кройцаха пришлось, конечно, натерпеться страху, а кое-кому полежать мордой в пол, но помимо тех двух генералов, не был ранен или убит ни один германский офицер или солдат, не случилось ни одного разбитого окошка, обесчещенной горожанки или ограбленного обывателя.

- Последнее звучит невероятно, - скептически хмыкнул бывший Великий князь. - Солдаты своевольничали во все времена и во всех армиях, тем более если это русские революционные солдаты нынешних последних времен.

- В том-то все и дело, что это не были русские солдаты, тем более нынешних времен, - понизив голос, сказал его секретарь. - Люди, захватившие Бад-Кройцах, называли себя легионерами и разговаривали на странной смеси языков, при этом на вопрос, заданный по-польски, следовал быстрый ответ на латыни, немецком или французском. И при этом все всех понимали. Мистер Бьюкенен говорит, что в Лондоне весьма обеспокоены случившимся. Сегодня этот герр Сергий, смахивающий на капитана Немо и Робура-Завоевателя, предъявляет ультиматумы германскому кайзеру, а завтра его люди захватят Вестминстер и Букингемский дворец, чтобы продиктовать свои условия уже британской нации. И в последних петроградских событиях тоже явно видна рука этого человека, ибо опальные депутаты разогнанной Учредилки не были ни распущены на все четыре стороны, ни арестованы в Петропавловку, ни даже просто расстреляны (скрыть такое в центре города было бы невозможно), а просто исчезли неведомо куда. Участники первого и последнего заседания Учредительного собрания вошли в Таврический дворец, но вышли оттуда только большевики и левые эсеры, а депутаты от эсеров и меньшевиков исчезли бесследно. Очень похоже на то, что случилось в Бад-Кройцахе... И, кстати, некий С. С. Серегин подписал мирный договор с Германией как гарант исполнения соглашения обеими сторонами.

- Чудны дела Твои, Господи... - сказал Михаил Александрович, перекрестившись. - Воистину наступили последние времена, после которых не будет уже ничего...

И в этот патетический момент в кабинет к бывшему Великому князю вбежал его камердинер Василий Челышев и сообщил, что по проспекту Императора Павла Первого^16 и Адмиралтейскому мосту всторону дворца проехали два грузовых авто, светящих в ночи ацетиленовыми фарами. Ничего хорошего такой ночной визит местным обитателям не обещал. Полгода назад, после завершения июльского кризиса, Временное правительство тоже обрушило репрессии не только на взбунтовавшихся большевиков, но и на не причастных ни к чему монархистов и в первую очередь на членов Дома Романовых.

И точно: на площади Коннетабля неизвестные авто свернули на Екатериновердерский^17 проспект инаправились прямо к Дворцовой площади. Накинув на плечи шинель, бывший Великий князь вышел на парадное крыльцо навстречу опасности. Поступать иначе он считал для себя невместным. Если его хотят убить, то пусть делают это скорее, лишь бы не видеть творящегося вокруг ужаса. Тут-то все и случилось...

Когда оба грузовика уже свернули с Екатериновердерского проспекта на Дворцовую площадь, с неба упал луч бело-голубого света, буквально пригвоздив к земле головную машину, полную вооруженными людьми в матросской форме. Через мгновение чуть в стороне от первого вспыхнул еще один луч, накрыв второй грузовик. Треск моторов стих, и в наступившей тишине с небес громыхнул глас: «Сдавайтесь! Вы окружены!».

Матросики в кузовах машин матерно загомонили и, скинув с плеч винтовки, открыли беспорядочную стрельбу во все стороны, но большей часть все-таки в сторону зависших в небе летательных аппаратов странных округлых форм, светивших на них прожекторами. Несколько пуль свистнули неподалеку от бывшего Великого князя и его спутников. Впрочем, продолжалась эта вакханалия недолго. Прошло секунд пять, и стрельба прекратилась, потому что приехавшие на грузовиках начали корчиться и падать там, где стояли, после чего с обеих сторон Дворцовой площади из темноты уверенной походкой вышли вооруженные люди, одетые в зимнее обмундирование неизвестного образца.

- Наверняка это они, люди из отряда господина Серегина, - выдохнул Джонсон, - а вон те штуки в небе до икоты напугали кайзера Вильгельма.

- Возможно, ты и прав, Джонни, - сказал Михаил, глядя, как от общей группы вооруженных пришельцев отделяются четверо и направляются к входу во дворец.

И если трое из них были одеты в ту самую военную форму неизвестного образца, то на четвертом была длинная русская кавалерийская шинель с виднеющейся из отворотов красной подкладкой и сбитая на затылок генеральская фуражка. Чем ближе эти люди подходили к бывшему Великому князю и его окружению, тем сильнее становилось очевидно, что этот генерал - не кто иной, как еще один Михаил Александрович Романов. Бывший Великий князь от этого открытия буквально остолбенел. С господином Серегиным, будь он хоть три раза чудотворец, встретиться для того, чтобы выслушать ультиматум или приговор, он был согласен, а вот «другое я» его собственной личности, уверенное в себе до наглости, пугало его внутреннюю сущность до дрожи в ногах. Впрочем, и спутники того второго Михаила Романова тоже оказались не так просты, как казалось с самого начала. Чем ближе они подходили, тем заметнее становились нимбы над их головами: бело-голубые у двоих, и багровый, как адское пламя - у третьего человека, который, приблизившись на десяток шагов, оказался... дамой.

Бывший Великий князь набрался храбрости, сделал шаг вперед, отделившись от своего окружения, и спросил:

- Господа, чем обязан столь позднему и неожиданному визиту?

- А разве ты, Миша, еще не понял, что, если бы не этот поздний и весьма неожиданный визит, то и ты и твои домашние со слугами через некоторое время оказались бы мертвы, а Гатчинский дворец разграблен? - вопросом на вопрос ответил второй Михаил Романов. - Кстати, позволь представить тебе Сергея Сергеевича Серегина, Божьей милостью самовластного Великого князя Артанско-го, Адепта Порядка, Специального Исполнительного Агента Творца Всего Сущего, по полному праву носящего титулы Защитника Земли Русской и Божьего Бича, а также православного священника отца Александра, голосом которого иногда глаголет сам Господь, и госпожу Нику, с боевым позывным Кобра - магиню Огня категории «Темная Звезда» и Адепта Хаоса. Я сам - это и в самом деле ты, только из четырнадцатого года, где теперь, после визита Сергея Сергеевича, все отличается от того, что знал ты. Австро-Венгрия там разгромлена вдребезги, Германия согласилась на почетный мир, а русская армия с боями вышла в непосредственные окрестности Константинополя и готовит решающее наступление на Кавказском фронте. Как говорит жених нашей племянницы Ольги, жить стало лучше, жить стало веселее.

- Ну что же, - сказал бывший Великий князь, которого вдруг охватило чувство, что все теперь будет хорошо, - прошу пройти в дом, господа. В моем кабинете вести подобные разговоры гораздо удобнее, чем тут под открытым небом, на пронизывающем ветру.

Четверть часа спустя, там же, кабинет Михаила Романова

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

Когда вслед за нами в кабинет бывшего Великого князя попытался просочиться его секретарь, я нахмурился и сказал:

- Эта встреча предназначена только для персон первого ранга, мистер Джонсон, а вы к таковым не относитесь. Отец Александр является тут Голосом Бога-Отца, госпожа Кобра - это моя левая рука, вместе с которой мы прошли через множество славных дел, Михаил Александрович Романов из четырнадцатого года представляет тут всех своих родственников из того мира... а вы, простите, кто такой?

Хозяин кабинета хотел было открыть рот, чтобы возмутиться, но его «другое я» из четырнадцатого года сказал:

- Так надо, Миша, можешь мне поверить. После этого разговора ты сам решишь, о чем рассказать своему секретарю, а о чем умолчать, и стоит ли вообще рассказывать ему хоть что-нибудь.

На этом вопрос был замят, и после того, как мистер Джонсон покинул помещение, я наложил на запертую дверь Печать Тишины. При этом мои люди, оцепившие дворец, имели приказ брать под арест любого, кто в столь поздний час попытается покинуть Гатчину, даже если для этого потребуется применять вооруженную силу. Если этот деятель сядет в «роллс-ройс» и попробует рвануть в Питер, к своему куратору мистеру Бьюкенену, то так будет даже лучше. Меньше возни. Вряд ли с четырнадцатого года его роль поменялась хоть в малейшей степени, а потому судьба его в любом случае должна быть печальна.

Однако первым разговор начал не я, а Михаил Александрович из четырнадцатого года.

- Ну, Миша, ты и учудил, - сказал он. - Не принял трон после Ники, после чего все окончательно понеслось под откос...

- А ты бы на моем месте принял? - огрызнулся хозяин кабинета.

- На твоем, наверное, нет, - ответил его «другое я» из четырнадцатого года. - А вот исходя из того, что я знаю сейчас, то принял бы, и непременно. Действующая армия в тебя верила, ведь ты был плоть от ее плоти и кровь от крови, а ты предал ее ожидания. Недаром же первое, что сделали Временные после твоего отказа от трона, это разгромили наш офицерский корпус, издав свой злосчастный «Приказ номер один».

- Действующая армия была на фронте, - вздохнул бывший Великий князь, - а тут, в Петрограде, все расползалось жидкой грязью, да так, что не за что было уже ухватиться.

- Брэк, господа Михаилы Александровичи, - сказал отец Александр. - Должен напомнить, что был уже в истории случай, когда Верховный Тайный Совет предложил вдовой курляндской герцогине Анне Иоановне трон Российской империи в придачу с кондициями. Трон она приняла, но, немного освоившись на новом месте, кондиции разодрала, а их клочки скормила авторам. Женщина сия была малоприятная и как государыня почти никакая, но от новой семибоярщины страну избавила. В России такая ситуация может закончиться либо военным переворотом в пользу царствующего монарха, либо всеобщим бунтом, сносящим все до основания. Поскольку до такого бунта вы уже доигрались, то предлагаю свернуть обсуждение былых ошибок и перейти к текущим делам.

- Да, - согласился хозяин кабинета, - бывшее не бывшим сделать уже не получится. Кстати, господин Серегин пока так и не сообщил, с какой целью он совершил к нам столь неожиданный, хотя и весьма своевременный визит.

- Вы правильно сказали, что нельзя сделать бывшее не бывшим, - хмыкнул я. - Поэтому после всех совершенных за последние четверть века художеств Российская империя - это прошлое, а Российская Советская Социалистическая Республика - будущее Русской Земли. Монархию в обозримом будущем воскресить невозможно, потому что последний носитель императорского титула изрядно вывалял эту идею в грязи и измазал в дерьме...

- Так, значит, господин Серегин, большевики теперь навсегда? - со вздохом спросил бывший Великий князь. - Воистину наступили последние времена, которым не хватает только Второго Пришествия Христа.

Выпустив на свободу архангела, я рявкнул:

- Не раскисать! Времена, в которые вы живете, для страны не последние, а промежуточные, когда хаос распада павшей империи кристаллизуется в новую систему, что взметнет Российскую державу на высоту, недосягаемую в прежние времена. Моя задача, предписанная свыше - не реставрировать то, что уже умерло безвозвратно, а сократить время анархии, исключив из него период Гражданской войны, чтобы кратчайшим путем от буйства санкюлотов прийти прямо к Наполеону Бонапарту. По счастью, нужный человек не служит поручиком где-то далеко на периферии, а входит в ближайшее окружение господина Ленина, так что передать ему власть можно будет без лишних телодвижений.

- Да, Миша, - подтвердил Михаил Александрович из четырнадцатого года, - господин-товарищ Сталин - это титан, каких мало. Прежде за подобные задачи брался только Петр Великий, выдернувший Россию из трясины азиатчины и направивший ее по европейскому пути развития.

Михаил Александрович из восемнадцатого года некоторое время переводил ошарашенный взгляд с меня на свое «другое я» и обратно.

- То, что вы сейчас сказали, господа, просто не укладывается в моем понимании, - растеряно произнес он. - Большевики - это же величайшая мерзость, какая только может быть на свете, а вы утверждаете, что они не разрушают, а возрождают державу. Но в то же время я чувствую, что вы меня не обманываете, и это противоречие просто сводит меня с ума.

- Большевики тоже бывают очень разные, - сказал я. - Безудержных пламенных разрушителей и агентов Антанты я из большевистского ЦК уже убрал, выбросив эту кодлу во тьму внешнюю. Сейчас среди соратников господина Ленина остались только те персонажи, что пошли в революцию ради построения нового справедливого общества, а не для того, чтобы разрушить все до основания. Ведь вы и сами были жестоко неудовлетворены социальным устройством Империи во времена правления вашего брата Николая. Тончайший слой роскоши поверх необъятной массы всеобщей нищеты возмущал вас до глубины души, но вы были бессильны что-либо изменить, да и понятия не имели о том, что делать нужно, а чего категорически избегать.

- Да, - вздохнул бывший Великий князь, - я был жестоко неудовлетворен, возмущен, но что-то сделать мог только в своих собственных имениях, где постарался устроить жизнь по справедливости. Но вы-то, господин Серегин, откуда об этом знаете?

Михаил Александрович из четырнадцатого года рассмеялся невеселым смехом и сказал:

- Ты, Миша, даже не представляешь себе, что Сергей Сергеевич о нас знает, ведь ему ведомо даже то, о чем мы и сами не подозреваем. Ведь он не просто так сделался Специальным Исполнительным Агентом Всемогущего Господа, которому поручено исправлять различные неудачные варианты российской истории. Ты не поверишь, но среди пройденных им миров есть такой, где наше младшее воплощение сделалось императором Михаилом Вторым и принялось выражать свое неудовлетворение существующими порядками с такой решительностью, что все жирные коты в тамошнем российском государстве взвыли от отчаяния. А еще в одном мире, где сейчас идет начало двадцать первого века, еще одно воплощение нашей с тобой сущности запомнили как переосновате-ля династии императора Михаила Великого, Лютого и Ужасного. А все потому, что тот на излете счастливо выигранной русско-японской войны принял от несчастного Ники Россию с сохой и в лаптях, а через полвека сдал ее наследнику, государю Александру Четвертому, в роли мощнейшей мировой державы, стратегически превосходящей всех оппонентов вместе взятых. И ни о какой революции в том мире не могло быть и речи, ибо все необходимые изменения были проделаны сверху. Об этом господину Серегину известно в том числе и потому, что из того мира происходит его богоданная супруга, Елизавета свет Дмитриевна, в девичестве княжна Волконская. Эта женщина в одном лице любящая жена и мать, истинная аристократка и боевой офицер тамошних воздушно-космических войск, потому что потомственное дворянство и высшая аристократия в той Российской империи обязаны служить государю под страхом списания в мещане. И так решило именно наше с тобой воплощение, отменив указ императора-недоделка Петра Третьего «О вольности дворянской» и повелев первому сословию неустанно трудиться во благо Государства Российского.

- А начальник штаба в моем войске, - добавил я, - происходит еще из одного мира, где ключевые изменения произошли в канун Октябрьской революции. Там ваше воплощение запомнили как генерал-лейтенанта Красной гвардии Михаила Романова, яростного сталиниста, верного сподвижника пришельца из будущего генерала Бережного и неутомимого защитника Советской России от внешних и внутренних опасностей.

- Но как же так?! - воскликнул бывший Великий князь. - Каким образом то другое мое воплощение могло просто помыслить о том, чтобы пойти на службу к большевикам, до основания разрушившим любимую мною страну?

- Там вас увлек за собой генерал, а тогда еще полковник Бережной, пришелец из будущего, яростный патриот и сильнейший харизматик неимператорского толка, - сказал я. - Он доказал вам, что, сменив цвет своего знамени, Россия все равно остается сама собой. Тем более что в том мире помощь большевикам пришла еще до их прихода к власти, и они ничего не разрушали, а сразу принялись созидать. Тут картина несколько иная, а потому я намерен предложить вам совсем другой путь. В этом мире вы лишний человек, член бывшей правящей династии, а еще камень преткновения для всех противоборствующих сил. Кто-то может пожелать переманить вас на свою сторону, кто-то - взять в заложники вместе с семьей, а кто-то - просто убить, чтобы вы не перешли на сторону врага. Я же предлагаю вам отправиться со мной вверх по мирам в должности командира формирующегося сейчас резервного мобильного соединения. У нас не делят людей по сортам, не злословят, не предают и не бьют в спину. И сражаться вам придется не во имя различных идеологических химер, а исключительно ради блага Отчизны, защищая ее от врага, по сравнению с которым даже ту-мены Батыя покажутся всего лишь стайкой расшалившихся гимназистов.

- Соглашайтесь, Мишель, - сказала Кобра, - и тогда вы вступите в наше Воинское Единство, которому благоволит сам Господь.

Мишель перевел взгляд на нашу Грозу Драконов, растерянно вздохнул и сказал:

- Я-то, скорее всего, соглашусь, ибо понимаю, что другой возможности сесть в седло у меня уже не будет. Но что при этом станет с Ники, Аликс, их девочками, а также с МамА, Ольгой, Сандро и прочими нашими родственниками, которые находятся не в меньшей опасности, чем я сам?

Я положил руку на рукоять меча и ответил:

- Клянусь вам, что все ваши родственники, до кого у меня получится дотянуться, в самое ближайшее время будут эвакуированы из этого кровавого бедлама в мои владения, и экс-императора с семьей, вдовствующей императрицы, а также обеих ваших сестер это касается в первую очередь. При этом им будут гарантированы безопасность, достойные условия проживания, а также возможность самим выбрать дальнейший жизненный путь. Впрочем, все это я собираюсь сделать в любом случае, вне зависимости от вашего отказа или согласия пойти ко мне на службу, в случае которого я также позабочусь и о вашей нынешней семье: супруге, падчерице и сыне, создав им бытовые условия соответствующие вашим должности и чину. Dixi!

После этих слов за окнами громыхнуло, так что в окнах зазвенели стекла.

- Что это было? - обеспокоенно спросил Михаил Александрович из восемнадцатого года.

- Это Всемогущий Боже скрепил мою клятву своей печатью, - ответил я. - Ну что, Михаил, каково будет ваше решение? Вы идете с нами или остаетесь, ибо принудительно мы спасаем только несовершеннолетних, а взрослые люди сами должны решать свою судьбу, если на это, конечно есть время?

- Я иду с вами, поскольку что-то мне подсказывает, что в случае отказа я до конца жизни буду жалеть о проявленном малодушии, - ответил бывший Великий князь, и эти слова заглушил еще один раскат грома.

Дело было сделано, теперь следовало объявить эвакуацию всего семейства вместе с чадами, домочадцами и слугами в случае их желания, но в этот момент Михаил Александрович, только что пожавший мне руку, вдруг согнулся в приступе жесточайшей боли.

- Лилия! - скомандовал я. - Ты мне нужна! Срочно!

Раздался звук «хлоп!» - и маленькая богиня в своем докторском наряде, в очках и со стетоскопом, объявилась посреди нашей компании.

- Кому нужно помочь, папочка? - спросила она, оглядываясь по сторонам.

- Вот этой, третьей по счету, инкарнации нашего общего друга нужна срочная помощь, - сказал я, указывая на Михаила Александровича из восемнадцатого года. - Мы уже принесли друг другу все надлежащие клятвы, но тут ему сделалось нехорошо.

Лилия бросила на пациента внимательный взгляд и заявила:

- Это язва желудка, папочка. Хроническая неудовлетворенность существующим ходом дел вызвала это заболевание на нервной почве. Именно из-за него этот человек и был вынужден оставить командование на фронте и удалиться на тыловую должность. Но для меня тут нет ничего сложного: пара недель лечения у нас в Тридесятом царстве - и эта инкарнация нашего общего друга тоже будет будто новенькая, как и две остальные. А сейчас, в качестве обезболивающего и средства первой помощи, пациенту следует выпить вот это...

Лилия протянула бывшему Великому князю высокий стакан, до краев наполненный магической водой Фонтана с обертонами регенерирующих и обезболивающих заклинаний.

- Выпей это, Миша, и тебе сразу полегчает, ведь это настоящая живая вода, - сказал Михаил Александрович из четырнадцатого года. - Я, знаешь ли, тоже проходил лечение в Тридесятом царстве, и нимало об этом не пожалел. По сравнению с тамошними специалистами в медицине немецкие профессора - просто шарлатаны и неучи, а мадмуазель Лилия и вообще лучшая из лучших. И не обращай внимания на ее внешний вид - ведь перед тобой античная богиня, которой уже больше тысячи лет от роду, и все это время она практиковалась в медицине.

Страдалец взял у Лилии стакан, отпил из него один маленький глоток, потом второй, третий, после чего, видимо, почувствовав облегчение, начал пить настолько быстро, насколько это позволяли приличия. Покончив с этим делом, он вернул стакан Лилии и, склонив голову, сказал:

- Благодарю вас сударыня, мне и в самом деле стало лучше. Примите же мои уверения в почтении и уважении.

- Должна сказать, - деланно нахмурив лоб, ответила Лилия, - что это было еще не лечение, а всего лишь скорая помощь для уменьшения страданий. Проблемы со здоровьем у вас весьма серьезные, поэтому сразу же, как устроитесь у нас в Тридесятом царстве, приходите к нам в госпиталь, чтобы я могла вас обследовать самым серьезным образом и назначить стационарное лечение. В этом мире, за исключением отдельных поручений моего приемного отца, вам не предстоит никаких активных действий. Но к тому моменту, когда труба позовет вас в поход, вы должны быть уже в полном здравии. Папочка, я все правильно сказала?

- Да, - подтвердил я, - все совершенно верно. А сейчас объявляю эвакуацию. Михаил Александрович, скажите своим домашним, чтобы они немедленно собирались. Много вещей с собой брать не нужно: в моих владениях ваше семейство будет находиться на полном обеспечении. На все вам не более получаса. Аллюр три креста, раз-два. Все прочие разговоры будем вести уже у нас в Тридесятом царстве.

Семьсот девяносто третий день в мире Содома. Утро. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Силы.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

Семью Михаила Романова вместе с самыми преданными слугами, как и положено в таких случаях, мы разместили в Башне Терпения, а его самого Лилия на ночь засунула в оздоравливающую ванну. Утром, перед завтраком, наш пока еще гость вышел из купален посвежевшим и помолодевшим.

Кстати, с мистером Джонсоном случилось несчастье. Когда я выпер его из кабинета, этот персонаж сел в «Роллс-Ройс», принадлежащий Михаилу, и рванул в сторону Петрограда. И к гадалке не ходи, что конечной целью этой поездки было британское посольство. Мои люди отъезду не препятствовали, но за деревней Большое Верево беглеца настиг один из двух участвовавших в операции «Шершней». Скорость машины была, по нашим меркам, невелика, километров двадцать в час или около того, так что после обработки парализующим излучением «Роллс-Ройс» съехал в кювет и заглох. И все. «Шершень» снизился и завис неподвижно, лилитки бортового десанта выскочили наружу, вытащили обездвиженного водителя с его места, загрузили в десантный отсек и были таковы. Пробудился потом этот достойный британский агент только в ведомстве Бригитты Бергман. Кстати, и машину мы потом тоже прихватили. Не для того, чтобы на ней ездить, а в качестве раритета для миров «сто лет тому вперед».

За завтраком я и объяснил своему гостю, что там было да как, присовокупив, что, по данным следствия, мистер Джонсон, даже продолжая испытывать к своему однокашнику дружеские чувства, все равно выполнял роль агента британской разведки, стараясь управлять настроениями и поведением своего шефа. Это именно он отговорил Михаила принимать трон, после чего все в России понеслось кувырком. И в то же время, когда дело уже шло к концу, британцы рекомендовали своему агенту покинуть Советскую Россию, но тот, тем не менее, отправился в ссылку вместе с бывшим Великим князем, где они и погибли в один день и час. Такова она - дружба англосакса, совмещенная в одном флаконе с извечными британскими интересами.

Михаил Александрович выслушал меня с каменным лицом и сказал, что верит мне даже больше, чем полностью, тем более что он своему секретарю ничего не поручал и машину тот взял самовольно. На этом история этой версии мистера Джонсона закончилась окончательно и бесповоротно, потому что я присовокупил его, как и предыдущую версию этого человека, к команде королевы Виктории, намеревающуюся колонизировать Англию шестого века.

Надо отметить, что к моменту того разговора Михаил Романов из восемнадцатого года остался единственным воплощением самого себя в Тридесятом царстве, ибо его брат-близнец из мира четырнадцатого года убыл к себе домой по месту службы. Его Особый Сводный Корпус со дня на день должен был принять участие в штурме Стамбула (то есть Константинополя), и место генерал-лейтенанта Романова было вместе со своими солдатами и офицерами.

А уже после завтрака бывший Великий князь пришел в мой кабинет в сопровождении Кобры для обсуждения дальнейших действий в отношении семьи Романовых. Ольга Николаевна оказалась права: с этим воплощением Михаила Романова Кобра вела себя намного более раскованно, чем с двумя другими версиями этой личности. Проглядывало в ней даже что-то такое материнское: желание опекать и наставлять мужчину как ребенка. Неужели через два с половиной года похода по мирам наша Темная Звезда наконец-то заведет себе пару и хоть немного смягчится? Хочется надеяться, что так и будет.

- Итак, - сказал я, - следующая наша операция называется «Дюльбер». Именно в этом имении, если я не ошибаюсь, принадлежавшем Великому князю Петру Николаевичу, укрылись сейчас все «крымские» Романовы.

- А почему, господин Серегин, вы не хотите сначала освободить из заточения Ники с семейством? - спросил Михаил Романов.

- Бывшему царю и его близким сейчас пока ничего не угрожает, - ответил я. - При нынешних средствах коммуникации Тобольск - это почти другая планета. Там даже о разгоне Учредительного собрания узнают не раньше, чем через десять дней. Экстракция членов вашей семьи будет производиться в порядке убывания угрозы гибели спасаемых лиц. Опасность для вас лично была наиболее велика, и мы едва успели. Романовы в Крыму собраны в одно место и находятся под относительно надежной охраной человека, который расстреляет их только при получении приказа из Петрограда, лично от господина Ульянова. При этом нам известно, что такой приказ никогда не поступит, и в то же время местные Советы, где власть захватили анархиствующие товарищи, буквально выпрыгивают из штанов, желая расправиться с представителями «кровавой царской своры». На убежище ваших родственников было уже несколько набегов вооруженных банд - и отбить их удалось только предупреждающим пулеметным огнем поверх голов. Для товарища Задорожного у меня есть мандат, подписанный Ульяновым-Лениным, а вот чтобы ваши родственники, фигурально говоря, не начали в панике прыгать из окон, мне нужна ваша помощь.

- Кстати, господин Серегин, - хмыкнул мой гость, - исчезновение незнамо куда правоэсеровских и меньшевистских депутатов Учредилки - ваших рук дело?

- Ну почему незнамо куда? - удивился я. - Остров Пасхи за сорок тысяч лет до нашей эры -это вполне курортное место. Море, пляжи, лес, весна круглый год и никаких хищников. Туда же я присовокупил и находившихся под арестом в Петропавловской крепости кадетов и октябристов. Самое подходящее место для политических болтунов, чтобы они могли постигать Дзен и достигать истинного обезьяноподобия. А что еще я должен был сделать с самовлюбленными придурками, что отобрали власть у вашего брата, но не сподобились совершить ничего хорошего, а одно только плохое, превратив неприятную ситуацию в катастрофу? Это не большевики разрушили государство, а эти бабуины, поэтому по подвигу будет и награда. И вообще, мы с господином Дзержинским достигли соглашения о том, что всю арестованную «контрреволюцию» его люди будут передавать в мое ведение, а уже я решу, кого отправить в отстойник на остров Пасхи, кого использовать по специальности в других мирах или принять на службу, а кого выбросить во тьму внешнюю. Есть, знаете ли, такие люди, которые в Основном Потоке совершили такие преступления против собственного народа, что им теперь и жить-то незачем - как, например, генерал Краснов, пошедший на службу к врагам России. Или ваш двоюродный брат Кирилл Владимирович, сначала принявший самое активное участие в февральском перевороте, а потом провозгласивший себя императором в изгнании Кириллом Первым...

- Кузен Кир - это просто невоспитанный балбес, - вздохнул Михаил. - Хотя, сказать честно, в те дни я и сам был не умнее его. Всем нам тогда казалось, что Россия погибнет, если не принять экстренных мер, чтобы сломить упрямство Ники. Поэтому прошу, не судите его слишком строго.

- Меры вы приняли, но все стало еще хуже, - хмыкнул я, - ибо Родзянки, Рябушинские, Гучковы и Милюковы водили вас, Великих князей, за нос, желая установления республики по французскому образцу, а уже ими втемную манипулировали англо-французские кураторы, чьей целью было расчленение территории России на зависимые от них полуколонии. Ну ладно, я учту ваше ходатайство и направлю бывшего Великого князя Кирилла Владимировича в пожизненную ссылку на остров Пасхи вместе с его подельниками. Dixi!

- Батя, мы отклонились от главной темы, - напомнила мне Кобра, - тем более что Кирилл Владимирович сейчас с семьей не в Крыму, а прячется где-то в Финляндии.

- Да, действительно, - сказал я, - давайте вернемся к господам Романовым, что маются от неведения в имении «Дюльбер» на южном берегу Крыма. Для товарища Задорожного, что сейчас пасет их души, у меня имеется мандат, подписанный Лениным и Дзержинским, для спокойствия самих экстрактируемых со мной будет Михаил Александрович, а для солидности и представительности на задание с нами пойдут одна штурмовая рота и два звена «Шершней». Будем надеяться, что работать им по основной специальности не придется. А теперь все! Отправляемся немедленно, форма одежды походная.

20 (7) января 1918 года, полдень. Крым, окрестности Ялты. Имение «Дюльбер».

Еще летом, в эпоху, когда Россией правили люди, которые сами называли себя «временными», многим Романовым разрешили уехать из Петрограда в свои крымские имения, дабы они не мозолили новым властям глаза. Этой возможностью воспользовались Великий князь Петр Николаевич с супругой Милицей Черногорской, Великий князь Николай Николаевичи с супругой Анастасией Черногорской, Великий князь Александр Михайлович, его супруга Великая княжна Ксения Александровна плюс выводок из шести их сыновей «Романовы в квадрате», вдовствующая императрица Мария Федоровна, а также Великая княжна Ольга Александровна с мужем, полковником Николаем Куликовским. Также вместе с представителями рода Романовых в Крыму отсиживалось семейство князей Юсуповых: князь Феликс Феликсович (старший) с супругой Зинаидой Николаевной и их сын Феликс Феликсович (младший) с супругой Ириной Александровной (приходящейся старшей и единственной дочерью Великому князю Александру Михайловичу) и дочерью Ириной, трех лет от роду. Полковник Куликовский был единственным просто потомственным дворянином в компании августейших и сиятельных особ, относившихся к нему как к какому-то парии.

К январю восемнадцатого года имение «Дюльбер», где и собралась описанная выше компания, напоминало спасательный плот, без руля и без ветрил болтающийся на поверхности моря в свежую погоду. И ничегошеньки в его судьбе не зависело ни от пассажиров, ни от команды, ни даже от капитана. А капитаном на этом плоту был не абы кто, а комиссар Севастопольского совета Филипп Львович Задорожный, коему вменялось опекать и охранять оказавшихся в Крыму Романовых. Загадочнейший человек, о котором не известно ничего, кроме его фамилии, имени и отчества, одновременно жесткий и обходительный - да так, что о нем восторженно отзывалась даже вдовствующая императрица: «Забота о нас Задорожного и желание его охранить нас от жестокости революции приближают нас, людей, к Богу». А Великий князь Александр Михайлович писал в своих мемуарах: «Моя семья терялась в догадках по поводу нашего мирного содружества с Задорожным. Великим благом было для нас очутиться под такой стражей. При своих товарищах он обращался с нами жестко, не выдавая истинных чувств...». И только Великая княжна Ольга Александровна называла своего тюремщика «обаятельным убийцей».

И была еще одна загадка. В мемуарах господ Романовых говорилось, что систему обороны имения «Дюльбер» комиссару Задорожному помогал обустраивать Великий князь Александр Михайлович, рассчитавший сектора обстрела из пулеметов. Но с чего бы это? Заканчивал милейший Сандро морской корпус, служил исключительно на флоте, а потом и в авиации, но ни одного дня не воевал в пехоте. И вообще никто в той компании не воевал, кроме одного человека, которым оказывается... полковник Куликовский, имеющий за спиной два с половиной года в окопах Германской войны. Вот так - присвоил себе Великий князь Александр Михайлович заслуги простого полковника, и даже глазом не моргнул. Наверное, просто по привычке.

Однако всю это застойное болото бытия разом куда-то сгинуло около полудня седьмого января (по Юлианскому календарю, ибо обитатели имения мыслили исключительно в его рамках), когда выставленные комиссаром Задорожным наблюдатели обнаружили, что к имению со стороны моря приближаются летательные аппараты неизвестной конструкции. Тут следует отметить, что выскочившие на обращенную в сторону моря галерею второго этажа комиссар Задорожный и Великий князь Александр Михайлович отнюдь не были чайниками (то есть несведущими профанами) в воздухоплавании, но тем не менее застыли в необычайном изумлении, ибо то, что предстало их взору, не походило ни на что привычное. Эти штуки (одна очень большая, как крейсер, и восемь маленьких, напоминающих миноносцы эскорта), не являлись аэропланами, так как у них отсутствовали растопыренные в стороны тонкие полотняные крылья. Но и назвать их дирижаблями тоже было нельзя, потому что боковой ветер, довольно сильный, не влиял на их полет. И, самое главное, где оглушающий шум и треск многочисленных моторов? Эти аппараты перемещались в воздухе бесшумно, словно призраки. И не наблюдалось ни государственных флагов, ни опознавательных знаков, свидетельствующих о национальной принадлежности нежданных гостей.

И вот они уже совсем близко. Большой аппарат прямо в воздухе разворачивается на восемь румбов и плавно опускается перед главным входом во дворец, а несколько малых скользят над самой крышей, и тут же там раздается грохот человеческих шагов по железной кровле и слышатся женские голоса: «Бросай оружие! Руки вверх! Лежать! Не шевелиться!» Все это произносится громко, резко и сурово, на русском языке, с неизвестным акцентом, с добавлением слов, не публикуемых в орфографических словарях. Матросики, по сигналу тревоги бросившиеся к своим пулеметам на крыше, явно попали как кур в ощип, когда прямо на их головы начали спрыгивать невежливые пришельцы (точнее, судя по голосам, пришелицы).

Комиссар Задорожный и Великий князь Александр Михайлович ошарашенно переглянулись и стремительно кинулись к главному входу, так как на галерее, им делать было уже нечего.

Прибежали они уже к шапочному разбору, и, спустившись по парадной лестнице, оказались как в театре на галерке, глядя поверх голов столпившихся внизу и гомонящих господ Романовых и Юсуповых. А посмотреть было на что. На заднем плане, сразу у парадного входа, цепью выстроили два десятка невероятно наглых на вид вооруженных девиц, одетых в мужскую военную форму неизвестного образца. Позы напряжены, оружие наготове, но пока направлено в пол, а из-за левого плеча у каждой торчит рукоять меча или сабли. И улыбочки - этакие зловеще-торжествующие: такие расстреляют, и глазом не моргнув. Но это нижние чины, а вот командиры (мужчина и женщина) стоят впереди, широко расставив ноги. Вид у них даже не наглый, как у их подчиненных, а уверенный и властный. Свет падает сзади, а потому кажется, что у этих двоих над головами зависли нимбы: бело-голубой у мужчины и багровый у женщины. Рядом с ними (предположительно иностранцами) стоит еще один мужчина в расстегнутой русской кавалерийской генеральской шинели, и именно на него, открыв рты, уставились все присутствующие тут августейшие и сиятельные особы.

Если комиссару Задорожному было неведомо, почему обитатели дворца сбежались навстречу к пришельцам, а не кинулись от них врассыпную в разные стороны, то Великий князь Александр Михайлович сразу все понял. Тот тип в генеральской шинели - это его деверь, Мишкин, самый младший из сыновей императора Александра Третьего. Его явно забавляет этот спектакль, когда только он один из дражайшей родни понимает, что происходит. И даже, более того, среди этих грозных пришельцев, с легкостью разоруживших охрану и захвативших дворец, он свой среди своих.

- Дражайшие родственники и приравненные к ним лица, - говорит Мишкин, заметив появление Великого князя Александра Михайловича, - позвольте представить вам Сергея Сергеевича Серегина, воина и полководца, Божьей милостью самовластного Великого князя Артанского, Адепта Порядка, Специального Исполнительного Агента Творца Всего Сущего, по полному праву носящего титулы Защитника Земли Русской и Божьего Бича, а также госпожу Нику с боевым позывным Кобра - маги-ню Огня категории «Темная Звезда» и Адепта Хаоса. Помимо других своих должностей, титулов и званий, эти двое являются членами центрального комитета партии большевиков и имеют большое влияние на господина Ульянова-Ленина.

Мужчина-командир (тот самый Артанский князь) подвыдергивает из ножен свой меч. С лезвия, обнажившегося на одну ладонь, в глаза собравшимся бьет магниевая вспышка, которую сопровождает короткий громовой раскат. Княгиня Ирина Юсупова, вскрикнув, валится в обморок, а все остальные, напрягая извилины, пытаются понять, как можно совместить в одном человеке должности самовластного монарха, Посланца Господа и высокопоставленного большевика, приближенного к вождю мировой революции. И на все это, презрительно скривив губы, смотрят до зубов вооруженные первопризывные амазонки.

Тем временем товарищ Серегин замечает глыбообразную фигуру комиссара Задорожного, и говорит (вроде бы не повышая голоса, но так что в окнах жалобно зазвенели стекла):

- Товарищ Задорожный, идите сюда! У меня к вам послание от товарища Ленина.

Комиссар встрепенулся - и, будто ледокол через торосы, проломился через толпу Романовых-Юсуповых и встал перед Артанским князем. Взяв в руки поданную ему бумагу, он прочел ее от шапки до подписи «Ульянов-Ленин» и после некоторых размышлений заявил:

- Распоряжением Совнаркома все присутствующие за свои множественные преступления перед трудовым народом должны быть переданы товарищу Серегину для помещения их в пожизненную ссылку за пределами этого мира. Не было тут таких никогда, и точка. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

Затем Задорожный вернул мандат Серегину и застыл неподвижно, по-байроновски сложив на груди руки. Он свою функцию выполнил: сохранил Романовых в целости и сохранности и передал их в руки представителя центральных советских властей. Увидев такую реакцию своего защитника, Романовы и Юсуповы оцепенели от ужаса.

Первой в себя пришла вдовствующая императрица.

- И конечно же, господин Серегин, пожизненная ссылка в другой мир означает, что вы нас расстреляете?! - заявила она с апломбом французского академика, знающего, что небо не твердь, а потому камни с него падать не могут. - Делайте что хотите, но я с вами не пойду, убивайте меня прямо здесь!

- Ты, Маман, конечно, умная женщина, но, прости меня Господи, сейчас ведешь себя как полная дура, набитая ватой, - заявил Михаил. - Миров гораздо больше, чем один или два, и ссылка в другой мир означает только ссылку, то есть удаление нашего семейства оттуда, где оно поделалось лишними шестеренками в политическом механизме. Сейчас любой политический деятель, от либералов до ультрарадикальных марксистов, желает только нашего унижения и гибели, а потому, удаляя нас из этого мира, Сергей Сергеевич спасает наши жизни, а не пытается нас погубить, как думаешь ты. Я лично уже записался в его армию и дал согласие возглавить формирующееся сейчас резервное войсковое соединение, чтобы делом искупить то, что наша семья наворотила, доведя вверенную ей Российскую империю до революции. Никто нас не заставлял и не толкал под руку, мы все сделали сами и только сами. Нет теперь больше Великого князя Михаила Александровича, а есть генерал-лейтенант Артанского воинства Михаил Романов.

Августейшие и сиятельные особы в ответ на речь бывшего Великого князя возмущенно и обиженно загомонили, но тут заговорил Серегин.

- Вы все тут грешны так, что дальше некуда! - рявкнул он так, что опять зазвенели стекла. -И ни у кого из вас, за исключением редких исключений, ничего не екало при виде необъятной массы народной нищеты, на которую был намазан тончайший слой вашей роскоши. А потому всем вам полчаса на сборы, а иначе пойдете в ссылку в чем есть или даже в чем мать родила! А с вами, госпожа Дагмара, у меня будет отдельный разговор...

- Да, Маман, - сказал младший сын вдовствующей императрицы, - во владениях господина Серегина на данный момент проживают уже два твоих воплощения, которым он в качестве приза за примерное поведение даровал вторую молодость. И тебя тоже не минет доля сия, ибо персонаж ты в российской истории неизменно положительный.

- Как ты сказал... вторую молодость? Сын, я не ослышалась? - переспросила вдова императора Александра Третьего.

- Именно так, - подтвердил Михаил Романов. - А сейчас собирайся, ибо господин Серегин крайне занятой человек и очень не любит ждать. Ему еще Ники с семьей спасать из его узилища.

- И вот еще что, - добавил Артанский князь, - если кто-то из вас решит вдруг бежать, то... скатертью дорога. То-то будут рады разные анархиствующие деятели, отлавливая таких беглецов и без разговоров ставя их к стенке.

- Товарищ Серегин прав, - подтвердил комиссар Задорожный, - за пределами этого дворца вас ждет только смерть, и ничего более.

- А вы-то сами, Филипп Львович, со своими людьми уходите с нами или остаетесь? - спросил Серегин.

- Как уходить, как пленные? - ощетинился Задорожный.

- Ну почему же, - пожал плечами Артанский князь, - как почетные гости. Потом, если захотите, по первому требованию высажу вас хоть в Севастополе, хоть в Петрограде, хоть в Сан-Франциско, хоть где-нибудь еще. Вы свою задачу выполнили, и теперь свободны как птицы.

- Ах, даже так... - задумался комиссар и через некоторое время ответил: - В таком случае, товарищ Серегин, мы уходим с вами. Что-то мне подсказывает, что мы об этом не пожалеем.

- Действительно не пожалеете, - подтвердил Артанский князь. - А теперь собирайтесь, ибо лишнего времени у нас и в самом деле нет.

20 (7) января 1918 года, 23:05. Тобольск, бывший губернаторский дом. Место ссылки эксимператора Николая Романова с чадами и домочадцами

День седьмого января для бывшей царской семьи, квартировавшей на втором этаже бывшего губернаторского дома, прошел как обычно. Днем бывший император пилил дрова (что составляло его обычное занятие в светлое время суток), потом преподавал бывшему цесаревичу историю, в то время как младшие девочки делали свои уроки, а старшие Ольга и Татьяна помогали матери по хозяйству. За стол садились четыре раза в день. В тринадцать часов садились завтракать, в пять часов вечера пили чай. В восемь был обед, а в двадцать три часа подавали вечерний чай, после чего все расходились по своим комнатам готовиться ко сну. Даже в ссылке бывшая царская семья не оставила аристократической привычки ложиться спать за полночь и пробуждаться не ранее полудня.

И вот, когда члены семьи Романовых и часть свиты, допущенная в семейный круг, сели чаевничать, с первого этажа дома (где квартировали надзирающие над ссыльными солдаты) вдруг донеслись отчаянные крики и грохот^18, будто кто-то сильный и веселый принялся ронять мебель. Бывшие император и императрица, их четыре дочери и сын, а также генерал-адъютант граф Илья Татищев, гофмаршал князь Василий Долгоруков, графиня Анастасия Гендрикова, преподаватель английского языка англичанин Сидней Гиббс, наставник Наследника Цесаревича француз Пьер Жильяр, фрейлина экс-императрицы баронесса София Буксгевден и ее личная подруга гоф-лектрисса Екатерина Шнейдер замерли в испуге. Ничего хорошего от такого внезапного ночного происшествия они не ждали. Официант Франц Журавский метнулся было посмотреть, что там происходит, но сусликом застыл на месте, заслышав тяжелые шаги людей, поднимающихся по деревянной лестнице. Мебель на первом этаже к тому времени падать уже перестала, обозначая, что с охранниками бывшей царской семьи уже покончено.

Дверь в гостиную, где чаевничала компания, распахнулась - и на пороге, будто кролик из шляпы, неожиданно образовался... нет, не комиссар в кожанке и не черт с вилами, а улыбающийся во все тридцать два зуба бывший Великий князь Михаил Александрович в распахнутой кавалерийской генеральской шинели и сбитой на затылок фуражке.

- Добрый вечер, Ники, добрый вечер Аликс, а также прочие медам и месье! - поздоровался он. - Мы, собственно, за вами. Время на сборы ограниченно, так что попрошу вас не мешкать. Отправиться мы должны строго по расписанию.

- Кто это «мы», Мишкин? - округлила глаза Алиса Гессенская. - И куда мы должны вместе с вами отправиться?

- Мы - это воинство самовластного князя Великой Артании, в котором я имею честь служить вот уже второй день, - ответил генерал-лейтенант Михаил Романов. - А отправиться нам предстоит пока что в одну из вотчин господина Серегина в Тридесятом царстве, а там уже будет видно, кого куда.

- Никогда не слышал ни о таком государстве, как Великая Артания, ни о господине Серегине... -растерянно пробормотал экс-император, переглянувшись со своей дражайшей половиной.

- Да, - подтвердила экс-императрица, - я тоже никогда не слышала ни о том, ни о другом, поэтому, дорогой Мишкин, будь добр подробнее объяснить Нам, что происходит. А иначе Мы с тобой никуда не пойдем. Ведь ты такой легковерный, отчего очень легко попадаешься на посулы разных проходимцев.

- Ну вот, опять как всегда... - пробормотал Михаил Романов и добавил уже в полный голос: -Если я начну объяснять, что и откуда взялось, то разговоры могут затянуться до утра, а так не годится, потому что у Сергея Сергеевича еще много других разных дел, помимо спасения от гибели нашего семейства. И вы, и свергнувшие вас Временные, и большевики успели наворотить столько всякого разного, что сейчас он едва успевает поворачиваться.

- Но все же, Мишкин, - сказал Николай, передернув плечами, - я ничего не понимаю, а значит, никуда отсюда не пойду.

- Скажи, Ники, - вздохнул Михаил, - не все ли вам равно, кто вытащит ваше семейство из-под расстрела и направит к лучшей жизни? Если вам не жалко самих себя, то пожалейте хотя бы своих девочек, Алексея и ваших верных слуг. Впрочем, вы сами этого хотели. Встречайте: Сергей Сергеевич Серегин, воин и полководец, Божьей милостью самовластный князь Великой Артании, господин Тридесятого царства, Адепт Порядка, Специальный Исполнительный Агент Творца Всего Сущего, по полному праву носящий титулы Защитника Земли Русской и Божьего Бича, а также член центрального комитета партии большевиков!

В дверном проеме засияло так, будто там зажгли корабельный прожектор, и в гостиную вошел гладковыбритый мужчина в военной форме, при светящемся над головой нимбе. Все Романовы и их прихвостни как завороженные уставились на опущенный острием к земле ярко сияющий меч архистратига Михаила, который крепко сжимала правая рука Артанского князя. Они просто потеряли дар речи, поскольку никак не ожидали увидеть ничего даже близко похожего. А вот зайди сейчас сюда плюгавый плохо выбритый мужичонка в поношенной хламидке и сандалиях на босу ногу, на него и внимания бы никто и не обратил.

- О Боже! - наконец смог воскликнуть Николай: от скептического неверия он сразу перешел к религиозному экстазу.

- Боже тут тоже будет, - мрачно кивнул Михаил Романов, - но попозже. И вот тогда-то и полетят клочки по закоулочкам...

- Николай Александрович Романов, бывший император всероссийский и бывшая императрица Александра Федоровна, она же Алиса Гессенская, - громыхающим голосом произнес Серегин, и нимб над его головой засиял даже ярче меча, - вы оба грешны сверх всякой меры. Вы промотали наследство, доставшееся вам от предков, разорили доверенное вам государство неумными решениями, безалаберностью и разгильдяйством. Вы приближали к себе дураков, жуликов и политических проходимцев, вы разорили страну дурацким золотым стандартом, загнав ее в долги к Ротшильдам. Вы повелели называть голод недородом, а умирающих от него крестьян - пьяницами и бездельниками. За двадцать лет вашего правления Россия настолько отстала от Европы в промышленной мощи, что теперь, чтобы покрыть этот разрыв, потребуются воистину титанические усилия. Вы заботились в первую очередь не о народном благе, а только о демонстрации внешних признаков своего величия, забыв о том, что богатство государства исчисляется не по капиталам высших классов, а по благосостоянию низших. Вы выбрали себе в союзники такие страны, с которыми вам не нужно было и врагов. Вы проиграли две войны и создали условия для возникновения двух революций. Вы, вы и только вы стали причиной несчастий и гибели миллионов людей, а потому не может быть вам прощения, а только воздаяние и искупление. Судить вас за все это я доверяю одному из лучших моих сыновей, Специальному Исполнительному Агенту и моему Бичу, предназначенному для всяких негодяев - самовластному князю Великой Артании Сергею Сергеевичу Серегину. Аминь!

- Ну вот и все, Ники, - вздохнул Михаил Александрович, - Всемогущий Боже в ваш с Аликс адрес высказался вполне определенно. Любой судья после такой прокурорской речи сразу вынес бы обвиняемому смертный приговор.

- Я убиваю только на поле боя, - возразил Артанский князь уже обычным голосом, - а смертные приговоры выношу только людоедам, вроде хана Батыя или лорда Пальмерстона, а ваш брат не таков. Поэтому моим приговором ему и его супруге будет не смерть, а пожизненное изгнание в другой мир, куда не дотянутся руки злобных идиотов, вопящих: «Распни его, распни!». Я не казнил смертью даже вашего дальнего родственника Василия Романова, в широких народных массах более известного как Лжедмитрий Первый...

- Но, позвольте! - воскликнул забывшийся Николай. - Ведь Лжедмитрием Первым был Григорий Отрепьев!

- И это вы говорите мне, человеку, на месте происшествия лично разбиравшему дело о возникновении Смуты? - усмехнулся Серегин. - Тогда я лично избавил от смерти свергнутого царя-недоросля Федора Годунова, обеспечил надежную охрану патриарху Иову, а потом, когда обстановка для того созрела, опять же лично произвел внезапный ночной арест Самозванца прямо в его шатре в сельце Красном. И после этого уже на первом допросе выяснилось, что сказавшийся мертвым стольник Василий Романов и самодельный «царевич Дмитрий Иванович» - это одно и то же лицо. Впрочем, даже без этого неопровержимого факта выгодная дому Романовых версия с Гришкой Отрепьевым могла быть опровергнута на одних только косвенных доказательствах. Во-первых, мужицкий сын и монах-расстрига не мог бы выдавать себя за урожденного царевича даже пяти минут, ибо в тогдашнем высшем обществе не умел ни ступить, ни молвить. Во-вторых, спесивая шляхтянка Марина Мнишек скорее легла бы в постель со зверем крокодилом, чем с мужицким сыном, а вот молодой человек боярского происхождения был для нее более чем подходящим брачным партнером. В-третьих, единственным из Годуновых, уцелевшим после встречи с Лжедмитрием Первым, был Иван Иванович Годунов, счастливо женатый на Ирине Романовой, любимой сестре Василия. А вот Лжедмитрий Второй, он же Тушинский вор, к Романовым никакого отношения не имевший, умучил Ивана Годунова насмерть на глазах его жены. В-четвертых, если бы Самозванец был мужицкого происхождения, у тогдашней боярской верхушки не было бы причины так тщательно уничтожать его тело - выкинули бы труп в канаву и забыли о том, что такой жил на свете. В-пятых, после той истории имя Василий стало для вашей семьи запретным. За триста лет ни одного Василия ни в основной, ни в боковых ветвях рода так и не появилось. Александры, Иваны, Федоры и Михаилы были, а вот Василиев никогда не было. В-шестых - на Земском соборе тысяча шестьсот тринадцатого года, Иван Романов по прозвищу Каша - единственный из сыновей Никиты Романовича Захарьина-Юрьева, помимо Филарета уцелевший в мясорубке Годуновской опалы - голосовал против кандидатуры Михаила Романова, бо тот недостоин. Ну что, Николай Александрович, достаточно вам этих доказательств или нужно отвести вас на тропический остров в одном доисторическом мире и лично познакомить с дальним-дальним родичем, голым как зверь обезьян, в окружении такого же голого гарема?

Выслушав Серегина, экс-император пристыженно опустил взгляд на чашку с остывающим чаем, а гофмаршал Василий Долгоруков подкрутил ус и сказал:

- Собственно, господин Серегин, для того, чтобы доказать, что самозванец по происхождению не был мужиком или купцом, достаточно было и первого соображения. Мужик среди бояр был бы заметен так же, как и осел в табуне скаковых жеребцов. Но это дела давно минувших дней. Скажите, всех нас вы тоже сошлете голыми на необитаемый остров?

- Вас - нет, - ответил Артанский князь. - Васька Романов, озлившись за беспричинную опалу на царя Бориса Годунова, не заметил, как при этом предал Отечество и православную веру. И только за то, что он при всем честном московском народе с лобного места повинился в своих делах и раскрыл людям свое инкогнито, я не казнил его смертью, а отправил в ссылку, присовокупив к его компании невесту Маринку Мнишек да «мамочку» Марью Нагую. Вы же настолько не нагрешили. Все, что натворили Николай Александрович и Алиса Гессенская, произошло не по злобе, а от неведения, самодовольства и по лености души, забывшей, что монарх несет ответственность за все, что творится в его государстве: и за мор, и за глад, и за неудачные войны, и за материальную и духовную нищету его подданных. Собственно, в общих чертах свое наказание вы уже получили. С трона вас турнули и загнали в Тобольскую ссылку те самые люди, которых вы сами пригрели на своей груди: генералы, министры и либеральные властители дум. И еще лет сто тому вперед русские матери будут пугать своих детей проклятым отсталым царизмом, когда народ в России голодал, а государство не могло обеспечить себя самыми насущными промышленными товарами. Как выходец из первой четверти двадцать первого века, я знаю это совершенно точно. Так же точно я знаю, что оставлять вас в этом мире нельзя ни в коем случае. На территории Советской России, невзирая на пол и возраст, вас сожрут живьем, а за ее пределами вы превратитесь в послушных марионеток ее врагов -а за такое, как Защитник Земли Русской и Бич Божий, я убиваю на месте.

Экс-император хотел было возмутиться, но не успел он набрать в грудь воздуха, как заговорил его брат Михаил.

-Да, Ники, Господь действительно сделал ставку на большевиков, точнее, на русского Наполеона Бонапарта, притаившегося в их рядах. И без помощи господина Серегина этот человек за десять последующих лет должен был сожрать всех своих оппонентов и из одного из многих членов их Центрального Комитета превратиться в некоронованного красного императора. Но теперь все будет и проще и быстрее, ибо десять лет превратятся в десять дней. Нашей семье в этом мире места больше нет - неважно, умрем мы или отправимся в изгнание. И именно поэтому я принял приглашение господина Серегина вступить в ряды Артанской армии, ибо у меня имеются все необходимые качества для того, чтобы быть хорошим командиром дивизии или корпуса. Для примера скажу, что первой армией в его войске командует византийский стратег Велизарий, а второй - генерал от инфантерии Петр Багратион. Встать в один строй с такими людьми для меня величайшая честь и знак доверия, как со стороны господина Серегина, так и его Небесного Патрона.

После этих слов своего брата Николай опустил плечи и голову, застыв неподвижно, ведь ему, в отличие от Михаила никто ничего подобного не предлагал. Но тут заговорила его супруга.

- А как же быть нам, у кого нет таких качеств, тем более женщинам и детям? - спросила она, заламывая руки. - Неужто вы, господин Серегин, бросите нас на произвол судьбы и большевиков... или все же сплавите на необитаемый остров? Боже, что мы там будем делать?!

- Нет, я вас не брошу и не сплавлю на необитаемый остров, - ответил Артанский князь. -Это не в моих правилах. Тем более что ваши дочери, сударыня, которых, так уж получилось, я знаю лучше вас, внушают мне значительные надежды. Среди миров первобытного Каменного века есть один совершенно особенный. Там, где человечество еще не пережило своего грехопадения, Господь решил построить новую ментально чистую цивилизацию, лишенную грехов алчности, зависти и похоти, для чего в качестве закваски взял русских выходцев из двадцать первого века, которые, как и я сам, хорошо знают, что есть зло, а что добро. Тамошние люди убивают зверей ради пропитания и шкур, а людей - только защищаясь от нападения или защищая слабых и сирых. Там на равной основе смешались местные аборигены, русские и французы из двадцать первого века, бритты из седьмого века, римские легионеры и баски времен Цезаря, русские военные моряки и солдаты из восемнадцатого, девятнадцатого, двадцатого веков, викинги времен ярла Рюрика, беглецы от сарацинского нашествия во Францию времен битвы при Пуатье, люди, освобожденные из плена берберских пиратов шестнадцатого века, а также многорасовая команда межзвездного корабля из далекой русской галактической империи будущего. В том государстве, именуемом Народная Республика Аквилония, есть начальники и подчиненные, но нет высших и низших, бар и холопов, господ и слуг: каждый налегает на общее дело изо всех своих сил, а правители труждаются даже больше всех остальных, как в свое время труждался Петр Великий. А еще людей там не делят по национальным и религиозным сортам, но при этом всегда особо рады русскому контингенту. Однако свое полноправное гражданство аквилонцы дают только тем, кто согласится неукоснительно соблюдать их обычаи и законы; диссидентов и правовых нигилистов они пытаются перевоспитать тяжелым трудом и христианской проповедью, а если это не получается, то изгоняют их в дикую местность, что означает верную смерть. Однако последнее правило не распространяется на женщин и особенно на детей. Впрочем, исходя из ваших прегрешений, и выбора у вас никакого нет: или на необитаемый остров, или эмиграция в Аквилонию, третьего не дано.

После этих слов Божьего Посланца в гостиной бывшего губернаторского дома наступила мертвая тишина. Романовы и их добровольная свита переваривали услышанное. Профессиональная фрейлина графиня Гендрикова тихо плакала, гоф-лектрисса Екатерина Шнейдер сидела с каменным лицом, а Алиса Гессенская, широко открыв глаза, смотрела на Артанского князя.

- Да как же мы там будем? - растерянно спросила она.

- Привыкнете как-нибудь, - пожал плечами тот, - человек вообще ко всему привыкает. В конце концов, это всяко лучше, чем в могилу или на необитаемый остров. К тому же аквилонское начальство не забивает гвозди микроскопом, то есть не использует образованных людей для прополки огородов или на лесоповале. Вы же женщина деятельная и пробивная - вашу бы энергию да в благих целях, цены бы вам тогда не было. В Аквилонии людей на руководящие должности назначают, не обращая внимания не только на их национальность, но и на пол. Вот отбудете предписанную вам епитимью за все сделанное и несделанное, усвоите местные правила приличия, оботретесь среди людей, поймете, что делать можно и нужно, а чего нельзя ни в коем случае, и начнете делать карьеру. В быстро растущем обществе, каким является Аквилония, это относительно несложно, ибо там регулярно открываются вакансии руководителей, требующие деятельных и умных людей.

- А что там будем делать Мы? - по привычке во множественном числе спросил о себе экс-импе-ратор, подняв голову.

- А то же, что и здесь, Николай Александрович, - ответил Серегин, - пилить дрова и ходить на охоту. Что-что, а это вы делать умеете и любите. Только охотиться вы будете не ради развлечения, а для добычи пропитания большому количеству народа. Хорошие охотники в аквилонском обществе - люди уважаемые и ценимые, а еще там есть обычай никогда не поминать прежних прегрешений тем, кто уже отбыл свою епитимью.

- Ну что же, - произнес Николай, - это можно. Только хотелось бы знать, что там станет с нашими детьми? Ведь они ни в чем не виновны ни перед людьми, ни перед Господом, и наказывать их не за что.

- Насколько я знаю аквилонские обычаи, - хмыкнул Артанский князь, - никакие ваши грехи с Алисой Гессенской на них не распространяются. Все они начнут новую жизнь с чистого листа, пройдут профориентационное тестирование и будут учиться у специалистов своего дела в соответствии с предписанным профилем. Что касается Алексея, то проблемы с его здоровьем вполне преодолимы. У меня в Тридесятом царстве этого могут добиться магическими средствами, а в Аквилонии отличная медицина цивилизации пятого уровня, с такими же возможностями. Точнее я вам сейчас сказать не могу, ибо сам не обладаю медицинскими талантами. В Аквилонии имеются целых два профессора медицины из русской галактической империи, а среди моих соратников присутствует античная богиня с аналогичным уклоном и тысячелетним стажем работы.

- Ну хорошо, господин Серегин, - сказал экс-император, вставая. - Мы пойдем с вами - пусть и без большой охоты, но и без сопротивления. А сейчас скажите, сколько у нас времени на сборы?

- Не больше часа, - ответил Серегин, - потом мы уходим, и тот, кто не успеет собраться, уйдет с тем, что будет держать в руках. И вот еще что. В Аквилонию вы попадете далеко не сразу. Первые десять дней, или около того, ваше семейство пробудет в моих владениях в Тридесятом царстве. Должны же вы познакомиться с предыдущими инкарнациями вашей семьи из четвертого и четырнадцатого годов, посетить нашу библиотеку и узнать, как ваше правление выглядит с высоты сто лет тому вперед и что за это время сумели свершить большевики, о которых у вас такое превратное мнение. Кстати, при сборах не хватайтесь за деньги, золото и бриллианты: все это не имеет хождения ни в Тридесятом царстве, ни в Аквилонии, но не забудьте теплую одежду - ее следует держать в руках. В Тридесятом царстве стоит вечное жаркое лето, а в Аквилонии, по странному совпадению, сейчас на календаре тоже седьмое января. А сейчас, господа Романовы, разговоры прекращаются и наступает время действовать. Все, часы пошли.

21 (8) января 1918 года. Вечер. Петроград, Таврический дворец.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

Оставив в Тридесятом царстве семейство Романовых под опекой Анастасии и Птицы, я с головой кинулся в политический омут послереволюционной России. Отстраниться от внеочередного седьмого съезда большевистской партии не было никакой возможности, ибо там решалась моя главная системная задача в этом мире - с минимальными издержками развернуть партию большевиков на новый курс. Но все прошло как нельзя лучше. Правда, Ильич вытащил нас с Коброй в Президиум, как почетных гостей, но это, как говорится, было уже неизбежное зло. После того, как кайзер Вилли вынудил меня поставить свою подпись гаранта на мирном договоре, прятаться от широких народных масс уже не имело смысла.

Первым, с внеочередным докладом выступил... товарищ Дзержинский: он сообщил съезду, что в руководстве партии вскрыт заговор агентов британского, французского и американского капитала, поставившего своей целью скорейшее низвержение советской власти и раздел России на зависимые от них колонии. С этой целью бывшие товарищи Троцкий, Свердлов, Бухарин, Иоффе и другие намеревались не допустить подписания мира с Германией и спровоцировать Советскую Россию, не готовую к такому повороту событий, на так называемую революционную войну, которая добьет ее примерно к маю месяцу. Все это настолько хорошо укладывалось в то, что эти персонажи постоянно трындели с самого момента Октябрьской революции, что ни у кого не осталось никаких сомнений в том, что все так и было. Впрочем, докладывая съезду, Железный Феликс ничуть не лукавил, ибо, когда следствие ведет Бригитта Бергман, потом не нужен даже патологоанатом, и так все ясно. В тридцать восьмом году всю эту кодлу пустили на мясо по таким же причинам, и их корни уходили еще в дореволюционные времена.

После Дзержинского ожидаемо выступил товарищ Ленин с докладом о мирном договоре с Германией. Текст договора был опубликован в газетах, так что суть сего животрепещущего вопроса делегаты съезда знали хорошо. Желающие революционно повоевать с Германией среди присутствующих, конечно, имелись, но так как товарищ Дзержинский только что назвал таких людей «наймитами мирового капитала», их языки сразу же втянулись в задницы. Если уж Троцкого со Свердловым зажевали железные зубья следственной машины ВЧК, то мелкие соратники этих людей и вовсе будут ей на один оборот. Так что возражать Ленину никто не решился, и когда вопрос был поставлен на поименное голосование, решение об одобрении ратификации было принято единогласно.

Потом Ильич вытащил на трибуну... меня. Мол, товарищ Серегин, настоящий большевик из отдаленных будущих времен, приложил просто нечеловеческие усилия для того, чтобы заключить этот мирный договор с Германией, и это его заслуга в том, что все разрешилось так быстро и благополучно. Пришлось говорить.

«Товарищи, - сказал я, бросив в затихший зал заклинания Истинного Света и Концентрации Внимания, - социалистическая революция в бывшей Российской империи - это не случайность и не ошибка, а неумолимая закономерность. Напротив, социалистическая революция в Европе и Северной Америке невероятна и попросту невозможна, ибо для нее нет движущих сил. Там большинство пролетариев стремятся не к справедливому устройству общества, а к тому, чтобы самим выбиться в люди, перейдя из класса наемных рабочих в класс буржуазии. Всеми этими людьми владеет мечта о мгновенном обогащении, именно она вызывает так называемые «золотые лихорадки», когда десятки тысяч бедняков срываются с места и устремляются на край света в надежде нажить невероятное богатство. В итоге обогатиться удается единицам, а остальные усеивают своими костями безлюдные просторы юконской тундры или южноафриканской пустыни. Сие стремление так же бесплодно, как и бег осла за подвешенной перед носом морковкой, но людям, охваченным всепожирающей алчностью, такие вещи объяснять бессмысленно. И даже те трудящиеся западных стран, которые не мчатся на край света за богатством, желают только того, чтобы их национальная буржуазия немножко делилась с ними доходами от эксплуатации колоний.

В России люди устроены совсем по-другому. Одержимых алчностью уродов-мироедов среди нас абсолютное меньшинство, а большинство народа одержимо поиском правды. Правда - зачастую штука весьма неудобная, но крайне нужная, ибо без нее непонятно, как жить дальше. А общество при последнем царе Николае Романове все больше и больше становилось устроенным не по правде, отчего главным народным чувством становилась мысль “так дальше жить нельзя”. Более того, когда царя свергли, то оказалось, что европейский капитализм, который принялись строить Временные, подходит русскому народу еще меньше, чем монархия Николая Романова. Люди, десятки лет неустанно болтавшие о народном благе, дорвавшись до власти, не выказали никакого желания претворять свои программы в жизнь, вместо того принявшись творить нечто прямо противоположное. Это такой буржуазно-демократический образ ведения дел, когда предвыборные обещания партии никак не связаны с ее действиями после прихода к власти. Так, буржуазно-демократическая февральская революция не только не сняла всех имеющихся противоречий, но и породила обострение революционной ситуации, вылившееся в октябрьскую социалистическую революцию. Закономерным было стремление буржуазии устроить все в России самым удобным для себя и неудобным для народа способом, и также закономерным было желание народа свергнуть такое правительство и отдать всю власть Советам, то есть большевикам, которые и есть главная советская партия.

Взяв власть в свои руки, вместе с ней вы взвалили на себя огромную ответственность перед многонациональным российским народом устроить его жизнь по правде, то есть построить на территории бывшей Российской империи практический социализм. Как военный человек с большим опытом, скажу вам, что тоненькая синяя штриховка на карте, обозначающая непролазное болото, зачастую нисколько не мешает ни полету мысли кабинетного стратега, ни движению его карандаша, указывающего направление удара. А потом на местности в этом болоте с головой тонут корпус за корпусом, как это случилось с русской армией в боях на реке Стоход.

В политике еще хуже: там болота и овраги на местности зачастую вообще никак не обозначены. В вашем мире еще никто не строил социализма и не набивал себе на этом шишек, а кабинетные стратеги товарищи Маркс и Энгельс зачастую рассуждали о том, о чем не имели ни малейшего понятия. Мне, как выходцу из времен сто лет тому вперед, в отличие от основоположников марксизма, известно, где в будущих временах расположены болота и овраги, а где засады врага. И эти знания я уже передал товарищу Ленину, товарищу Сталину, товарищу Дзержинскому, товарищу Фрунзе и некоторым другим товарищам, чтобы они внесли изменения в теорию в той части, в какой она не подтвердилась на практике, а также составили на основании этих сведений программу партии на следующий этап ее существования - от победы социалистической революции в России до окончательного построения развитого социализма. Вам я сейчас скажу одно. Мировая революция -это процесс не одномоментный, как писал товарищ Маркс, и не перманентный, как трындел бывший товарищ Троцкий, а поэтапный.

Совершив в России социалистическую революцию, вы осуществили только первый этап этого процесса. Теперь вам следует закрепиться на достигнутых рубежах, наладить в стране мирную жизнь и приступить к построению социализма, которое должно сопровождаться тотальной ликвидацией безграмотности и массовой индустриализацией, ибо то состояние промышленности, которое вам в наследство оставил бывший царь Николай Романов, совершенно не удовлетворяет требованиям ни сегодняшнего, ни тем более завтрашнего дня. Мир, заключенный с Германией при моем посредничестве, призван дать Советской России двадцать лет для того, чтобы она смогла провести все необходимые социалистически преобразования, накопить силы и во всеоружии встретить натиск мирового империализма. Ну а сейчас наши злейшие враги Антанта и Германия до последней капли крови должны сражаться друг с другом до полного изнеможения. Чем дольше они так провоюют, чем больше истощат свои людские и материальные ресурсы в бессмысленной войне, тем лучше для Советской России, которую хоть на какое-то время оставят в покое, ибо международным хищникам будет не до нее.

Оправившись от потерь нынешней империалистической войны, мировой капитал непременно бросит все свои силы на то, чтобы уничтожить первое в мире социалистическое государство трудящихся. Чтобы выстоять в грядущих классовых боях, разгромить орды вторгшихся захватчиков и осуществить второй этап Мировой революции, промышленность Светской России по своей мощи должна догнать и перегнать совокупную промышленную мощь всех империалистических стран, а ее армия - стать сильнейшей в мире. И вот тогда в Европе совершатся социалистические революции, но не силами собственного пролетариата, которого там нет, а железной мощью непобедимой Советской Армии, которая сомнет жалкую бестолочь пограничных столбов буржуазных государств Европы.

На этом у меня все, товарищи, планировать дальнейшие действия можно не раньше, чем под руководством товарищей Ленина и Сталина будут достигнуты цели и задачи второго этапа Мировой Революции».

Закончив говорить, я отключил подвешенные в воздухе заклинания и сошел с трибуны, сопровождаемый бурными аплодисментами, и первыми зааплодировали Ленин со Сталиным. Потом на трибуну опять поднялся Ильич и сообщил собравшимся, что обновленные теоретические положения и соответствующая им программа действий будут разработаны новым составом ЦК к следующему, восьмому, съезду партии, который и должен будет их утвердить. За один или два дня, на коленке, такие дела не делаются. Проголосовали и за это предложение - почти единогласно, воздержались лишь трое.

В самом конце выступил товарищ Сталин с организационными вопросами, предложив новый список членов и кандидатов ЦК, в который попали и товарищ Фрунзе, и товарищ Молотов, и товарищ Калинин, и товарищ Серегин с товарищем Коброй, и много кто еще, но ни одного «соратничка» бывших товарищей Троцкого или Свердлова. А вот товарищ Урицкий не попал даже в кандидаты, ибо, как я уже говорил, оказался слишком мелок для общегосударственного масштаба. За каждую кандидатуру голосовали поименно, и в результате утвердили всех. Вот так я стал дважды членом большевистского ЦК.

На этом съезд завершил свою работу, уложившись в один день вместо трех, а все оттого, что люди, в Основном Потоке до хрипоты спорившие с Лениным по вопросам войны и мира, теперь имели возможность общаться только с Бригиттой Бергман, герром Шмидтом и товарищем Дзержинским. Такова у них оказалась селява, а у меня появилась возможность досрочно посвятить целый день вопросу семьи Романовых и их устройству в Аквилонии.

Семьсот девяносто пятый день в мире Содома, Утро. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Силы.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

И вот по одну руку от меня сидит аквилонская делегация: товарищ Грубин, товарищ Петров, товарищ Давыдов и товарищ Сагари, а по другую - все семейство Романовых, какое мне только удалось собрать. Тут Николай со своей Алисой, все их четыре дочери, Александр Михайлович с супругой Ксенией и их старшие сыновья Андрей, Федор, Никита, Дмитрий, Ростислав, а также Петр и Николай Николаевичи с женами-черногорками Милицей и Анастасией. Радом с ними князья Юсуповы Феликс Феликсович старший с женой Зинаидой Николаевной и Феликс Феликсович младший с женой Ириной. Как бы на отшибе сидит Ольга Александровна с мужем Николаем Куликовским. Отсутствуют только госпожа Дагмара, уже приступившая к процедурам по омоложению, Алексей, над которым сейчас упражняется Лилия и генерал-лейтенант Михаил Романов, чья судьба уже решена.

Если все остальные в шоке (особенно Юсуповы, попавшие в этот замес, в общем-то, случайно), то семейство Романовых-Куликовских даже радо такому исходу, ведь Аквилония гарантирует им покой и ту тихую сельскую жизнь, которой они так жаждали. Довольны и дочери Николая и Алисы, ведь я, считай, снял их прямо с эшафота, и теперь им не придется умирать молодыми. Они уже встретились в кулуарах со своими предыдущими воплощениями, отрекомендовавшими им будущее место жительства и меня самого наилучшим образом, и теперь полны сдержанного оптимизма. В Ак-вилонии они не пропадут и не затеряются. Их родители, напротив, после краткого курса истории будущего выглядят какими-то прибитыми и потерянными. А как же иначе: сын грузинского сапожника сумел совершить то, что прежде получалось только у Ивана Грозного и Петра Великого. Зато последняя царствующая чета из семьи Романовых вошла в историю, будучи измазанной такой черной краской, что теперь, пожалуй, их и не отмыть, хоть ты десять раз назови это семейство новомучениками и святыми. Небесный Отец святости по политическим мотивам не признает, а потому кое-кто уже загремел по адскому этапу по статье «грубое превышение должностных полномочий». Впрочем, сейчас это к делу не относится.

- Господа Романовы, - сказал я, - перед вами сидит полномочная комиссия Правящего Акви-лонского Сената: председатель Сената старший прогрессор и отец-основатель Аквилонии Сергей Петрович Грубин, его помощник и ученик младший прогрессор Сергей Васильевич Петров, помимо всего прочего, по галактической имперской классификации имеющий свойства кандидата в императоры первого ранга, председатель коммунистической партийной организации Аквилонии Яков Антонович Давыдов, а также штатный аквилонский маг разума леди Сагари Брут. За леди Сагари будет первое слово относительно пригодности ваших кандидатур и поселения в Аквилонии, а за товарищем Грубиным - последнее, после которого никакие апелляции уже невозможны. И даже мое слово после его слова не будет значить ничего, ведь аквилонцы для меня - не подчиненные, и даже не союзники, а всего лишь соседи с фланга, во внутренние дела которых я не вмешиваюсь, ибо не имею на то ни полномочий, ни желания.

- И если нам откажут, то вы закинете нас на необитаемый остров? - скривив губы, спросил Николай Николаевич.

- Закину без малейших колебаний, - ответил я, - а вас еще и с превеликим удовольствием, за многие грехи. Тех, кто может быть полезен мне самому, я из вашей компании уже отобрал.

- И наша Маман тоже оказалась вам полезна? - подняв голову, спросил экс-император.

- Ваша Маман, Николай Александрович, - хмыкнул я, - это орудие страшной разрушительной и созидательной силы. Если бы четверть века назад трон от покойного Александра Миротворца вместо вас унаследовала она, то Российская империя была бы сейчас как куколка - в бело-сине-крас-ном наряде, красивая и сверху и снизу. При этом разные придурки вроде кайзера Вильгельма, императора Франца-Иосифа, султана Абдул-Гамида и императора Муцухито боялись бы в ее сторону даже смотреть, ибо никто из них не бессмертен. Не зря же у вас в высшем обществе вдовствующую императрицу прозывали Гневной. И именно поэтому такой сгусток неуемной энергии нельзя посылать в Аквилонию, зато можно и нужно использовать в верхних мирах, где имеется значительный дефицит хороших управленцев.

- Да, - вздохнула Ольга Александровна, - Маман, она такая. Но все же, господа аквилонцы, начинайте скорей, а то нет никаких сил ждать решения своей судьбы.

Леди Сагари сняла свои противомагические очки и внимательно посмотрела на младшую дочь императора Александра Третьего и ее супруга.

- Вы можешь не беспокоиться, - сказала она, - ты и твой муж - добрый человек, и мы примем тебя как свой. Ты есть сама любовь и терпение, и я буду давать совет, чтобы сделать тебя помощница наш главный детский воспитатель леди Фэра, а где применить твой муж, будет думать наш главный военный вождь.

- Леди Фэра - это одна из моих старших жен, заведующая воспитанием нашего подрастающего поколения, - пояснил товарищ Грубин.

- Одна из жен?! - воскликнула Ксения Александровна, сделав круглые глаза. - Так что же, господа, у вас там многоженство, как у турок и татар?!

- Да, господа аквилонцы, - подтвердил Александр Михайлович, - расскажите, пожалуйста, о ваших брачных обычаях, а то слова «одна из старших жен» звучат возбуждающе, как фраза из «Тысячи и одной ночи».

- В Аквилонии количество женщин раз в двадцать превышает количество мужчин, - вместо товарища Грубина сказал товарищ Давыдов, - и все эти женщины хотят замуж. Также у нас существует правило, что все дети должны знать своих отцов, накладывающее строгий запрет на добрачные и внебрачные связи, а также правило, что от женщины в брачном вопросе требуется желание, а от мужчины согласие. Наша семья - это комплот добрых подруг, считающихся нареченными сестрами, которые объединились для совместного ведения своего хозяйства и воспитания детей, поклявшись в верности друг другу и своему мужу. При этом старшая жена, обычно происходящая из будущих времен - это не начальница, а наставница, призванная следить, чтобы ее сестры-собрачницы росли в своем культурном уровне. Желающие замужества девушки и вдовы из местных жительниц обычно предварительно сбиваются в дружескую компанию, находят себе кандидатку в старшие жены, и так, уже почти готовой семьей, подходят знакомиться с потенциальным женихом. Сам я пока не женат, но не исключено, что брачная сеть для меня уже сплетена, и как только настанет весна, ко мне подойдут и предложат стать их мужем, и я при этом не буду против.

- Какой ужас - двадцать женщин на одного мужчину! - воскликнула Алиса Гессенская. -Ведь такая мужская смертность просто уму непостижима! Что вы там делаете - штурмуете Врата Ада?

- Это не у нас, мадам, такая смертность, а у местных, - хмуро ответил товарищ Петров. - Каменный век - очень жестокое время, и мужчины, являющиеся основными добытчиками пропитания, на охоте погибают гораздо чаще, чем женщины при выкапывании съедобных корешков и сборе лекарственных трав. При этом охотничья добыча скудна, и хватает ее на ограниченное количество едоков, а рождаемость высока, поэтому каждый год в канун зимы вожди кланов изгоняют в лес на голодную смерть вдов с девочками-сиротками и девушек-бобылок, не сумевших найти себе мужа. Но так было прежде. Сейчас во время хода лосося мы устраиваем ярмарки, на которых вымениваем у местных ненужный им женский контингент на керамическую посуду и стальной инструмент. Местные женщины выносливы, умны, старательны, дружелюбны и лишены большинства недостатков дам из так называемых цивилизованных времен. Быстро усвоив наши обычаи и технологические приемы, они становятся основной движущей и производящей силой нашего общества. Единственное, чего они хотят - это хорошего доброго мужа, надежных подруг-собрачниц и теплого уютного дома, в котором так хорошо переносить зимнюю непогоду. Так что мы приветствуем любых мужчин, пришедших со стороны, если они согласны соблюдать наши обычаи и не являются ни педиками, ни жестокими тиранами. Наше государство в обмен на их труд обеспечивает своих граждан всем необходимым для повседневного выживания, а вот покой и уют в наших семьях - это дело рук наших жен. Любой другой образ жизни привел бы нас к быстрому развоплощению и гибели, так как либо общество быстро развивается, либо деградирует, и третьего не дано. Никогда не стоит бояться трудностей, ведь только через них может прийти настоящий успех. Наш примас отец Бонифаций говорит, что человек рождается слабым и ленивым, но это не проклятие и не первородный грех, а то, что следует преодолевать, чтобы душой приблизиться к Богу.

- А меня больше волнует не многоженство, которое мы как-нибудь переживем, - сказал экс-император, - а то, как в Аквилонии относятся к бывшим царям и их детям. А то наличие высокопоставленного большевика в вашей компании нас несколько настораживает. Может, и в самом деле моей семье лучше закончить свои дни на необитаемом острове?

- Бывших царей в наше общество еще не попадало, - сказал товарищ Грубин, - вы будете первые, но с леди Сагари, которую ее соплеменники называют княгиней, дворянином рюриковой крови адмиралом Толбузиным и франкской графиней Альфобледой мы вполне ужились. Классовое происхождение новоприбывшего для нас не имеет никакого значения, важно только то, что это за человек по своим моральным и деловым качествам.

Леди Сагари всмотрелась в бывшего императора, его половину и дочерей, и сказала:

- Этот человек неплох, только слаб и ленив, как говорит падре Бонифаций. Талант руководитель нет. Менять его бессмысленно, но как простой гражданин он будет нам вполне годен. Достаточно совсем небольшой искуплений. Его жена штука сложнее. Но я не говорить ей нет. Тут надо трудиться, и все может получиться. Только труд должен быть двойной - и ее, и наш. Если все будет хорошо, то у нас будет еще один леди, а если нет, то новый монах. Их дочка - чистый лист, который можно принять и обнять как свой. Один из них - маленький ламия, но это мы знать и так. Все.

- Я утверждаю ваше решение, леди Сагари, - сказал товарищ Грубин. - Теперь скажите, что вы думаете по поводу остальных?

Первыми под пронизывающий взгляд аквилонской магини Разума попали поеживающиеся братья Николаевичи и их жены черногорские принцессы. Вынесенный вердикт оказался жестоким и бескомпромиссным.

- Этот нам негоден, ни мужчина не женщина, - с отвращением на лице произнесла леди Сагари. - Способности их очень ограниченные, а мнение о себе, наоборот, большое. А потому интриги они делают так же легко, как дышат. Такой у нас лучше сразу прогонять в дикий местность или рубить ему голова. Иной решений быть не может.

И тут мне пришло в голову, что необязательно выкидывать этих четверых на необитаемый остров. Есть и еще один вариант с эмиграцией этой четверки к тевтонам мира Содома. Надо будет только подлечить и омолодить все эту компанию, а потом пусть начинают карьеру с самых низов -может, с лейтенантов, а может, и с простых кнехтов.

- Значит, так, господа Николаевичи, - сказал я, - для вас у меня есть еще один вариант. Ссылка на необитаемый остров может быть заменена вашей эмиграцией в соседнюю долину этого мира, где обосновалось германоязычное войско тевтонов, насмерть воюющее с местными содомитами. Их командующий генерал-майор Галке - мой хороший знакомый. Только для него все ваши титулы -это пустой звук, и делать карьеру вам придется с младших офицерских чинов. Чтобы у вас была такая возможность, я обязуюсь вылечить вас и ваших жен от всех болезней и вернуть молодость двадцати лет мужчинам и шестнадцати лет женщинам. На размышление вам трое суток, а пока попрошу соблюдать тишину. Продолжайте, леди Сагари.

- Этот, - указала аквилонская магиня разума на Александра Михайловича и его супругу, -не муж и жена, как говорят, а совсем отдельно. Она чужой ему, а он чужой ей. У нас так нельзя. При этом мужчина - очень умный и иметь талант организатор, а женщина - пустая как кукла и не годен быть старший жена. Мы не посылать в дикий место и не рубить голова женщина, а потому, если Путь Искуплений не привести ее к истине, то, значит, у падре Бонифаций будет еще один монах.

- Если они чужие друг другу, - сказал я, - то и посылать их тоже нужно в разные места. Александра Михайловича - в Аквилонию, где нужны умные люди с талантами организатора, а госпожу Ксению, после омоложения - к тевтонам, искать себе нового мужа. А сыновья у них уже взрослые, пусть сами выбирают, за кем они пойдут - за отцом или за матерью. И там, и там службу им придется начинать с должностей рядовых бойцов. Тем более, насколько я помню, в Аквилонии человек, оставивший своего супруга или супругу в другом мире, считается вдовой или вдовцом.

- Да, это так, - подтвердил товарищ Грубин, - и пусть у нас теперь открылась возможность ограниченных межмировых сообщений, этого правила мы менять не будем.

- Если с омоложением, то я согласна к тевтонам, - вскинув голову, заявила Ксения. - Прости меня, дорогой, но мы и в самом деле стали друг другу совсем чужими. Лучше и в самом деле разойтись как в море корабли - ты туда, а я сюда. Наберешь себе гарем и заживешь как султан...

В ответ Александр Михайлович только пожал плечами. Мол, что возьмешь с бешеной бабы, от которой он уже давно не знал, как избавиться, не нарушая при этом приличий. И тут все образовалось само собой. Короче, разобрались.

Последними рассматривалось дело семейства Юсуповых, и если старшее поколение, аквилон-цы к себе забрать согласились, то против Феликса Феликсовича Младшего леди Сагари выдвинула категорическое возражение.

- Этот человек, - сказала она, скривившись, будто попробовав тухлого, - трусливый, подлый и коварный. Я вижу, как он бьет ножом в спину и наливает в бокал другому человеку отрава, а потом топить его в прорубь. Он - как Карло Альберто Тепати, даже хуже. Пусть идет к ваш тевтон или на дикий остров, но нам такой не нужен. Голова ему надо рубить сразу, не дожидаясь неприятность.

Это значит, товарищ Сагари увидела, как господин Юсупов-младший с подельниками убивали Распутина. Ну что же, тевтонам такую свинью я тоже подкладывать не буду, а выкину этого деятеля, единственного из всей компании, на необитаемый остров. И все об этом человеке, как говаривала Шахерезада - совсем все, а не до особого распоряжения, как у некоторых.

Часть 64

Семьсот девяносто пятый день в мире Содома. Вечер. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Силы.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

Едва только я закончил разбираться с семейством Романовых, разделив его по сортам, как ко мне с докладом заявилась... Мэри Смитсон, притащив текст не принятого пока Третьим съездом Советов закона о социализации земли.

- Вот этот глупый закон, - сказала она, постучав по бумаге пальцем, - тоже способен вызвать много-много маленьких гражданских войн в каждом отдельно взятом сельском поселении или одно большое крестьянское восстание во всей стране.

Я читал, и мои коротко остриженные волосы непроизвольно вставали дыбом. Я-то думал, что до Антоновского и других крестьянских мятежей большевики дошли сами, в силу своей неопытности в крестьянском вопросе, а оказалось, что эта жирная свинья была подложена им добрыми левыми эсерами, потом ловко спрыгнувшими за борт. Это надо было додуматься - разом все у всех отнять, а потом начать делить заново. Естественно, что на местах этот закон поначалу просто проигнорируют, а потом, когда советская власть организует комбеды и приступит к принуждению, российские просторы от края до края заполыхают стихийными мятежами, ибо оружия с германского фронта дезертиры и даже законно демобилизованные утащили больше чем достаточно. Это дело требовалось решать, и срочно. С этой целью я немедленно отправился в Смольный, нашел там товарища Сталина и предупредил его, что есть только что выплывший на поверхность горящий вопрос, который для начала предстоит обсудить у меня в Тридесятом царстве в узком кругу. Обязательно присутствие товарища Ленина, товарища Сталина, наркома земледелия товарища Колегаева и специалиста по экономическим вопросам казначея моей армии и мага богатства товарища Мэри Смитсон. Услышав фамилию «Колегаев», товарищ Сталин сделал стойку: его политического чутья и знаний, почерпнутых в нашей библиотеке, для этого вполне хватало.

- Как я понимаю, - сказал он, - ваш вопрос касается левоэсеровского закона о социализации земли?

- Да, - ответил я, - товарищ Смитсон, разбиравшая вашу экономическую ситуацию, только сейчас перешла от промышленности к сельскому хозяйству, и сразу же наткнулась на этот закон, расхлебывать последствия которого, если что, придется уже лично вам. По ее авторитетному мнению, это одна из тех засад, в какую можно угодить, из благих побуждений сунувшись в воду не зная броду. Когда у вас будет время собраться в кабинете товарища Ленина, дайте мне об этом знать через портрет, и я заберу вас к себе для небольшого совещания в узком кругу.

- Вы считаете, что это серьезно? - нахмурившись, спросил Сталин.

- Как выражается товарищ Ленин, это архисерьезно, - ответил я. - Неправильная политика в крестьянском вопросе может стоить Советской России и ненужных жертв, и потерянного темпа развития.

Слова «темп развития» были для моего собеседника ключевыми. Услышав их, он еще раз насторожился и сказал:

- Хорошо, товарищ Серегин, мы сделаем так, как вы советуете. Сказать честно, сейчас товарищ Ленин очень занят. В своей речи перед съездом вы очертили перед партией контуры нашей будущей программы, и теперь необходимо наполнить их практической детализацией.

- Земельный вопрос, - хмыкнул я, - один из важнейших и первоочередных для налаживания в стране мирной жизни. Не обеспечив продовольственную безопасность Советской России, невозможно переходить к дальнейшему построению социализма. И еще один вопрос: для чего большевиками нужны такие младшие партнеры, как левые эсеры, если те «плавают» даже в профильной для себя крестьянской теме?

- А вот последнее замечание, товарищ Серегин, бьет кое-кому не в бровь, а в глаз, - хмыкнул будущий Отец Народов. - Ну ничего, этот вопрос мы со временем тоже порешаем.

На этой оптимистической ноте наш обмен мнениями завершился, и я убыл к себе в Тридесятое царство заканчивать дела с господами Романовыми. В первой партии в Аквилонию, как бы на разведку, отправились Александр Михайлович с сыновьями, семейство Романовых-Куликовских и Ольга с Татьяной. Все остальные тронутся в путь где-то через месяц (когда Лилия закончит работать с Алексеем), старшее поколение Романовых и Юсуповых подтянут по здоровью и возрастным характеристикам, а наша Анастасия закончит обучение своего младшего воплощения на квалифицированного мага стихий. Один механический генератор магии я ради такого случая аквилонцам выдам. Кстати, в Галактической империи тоже владеют секретом управления погодой, только там это громоздкие стационарные аппараты, объемом в несколько железнодорожных вагонов, и инициируемый ими процесс обладает огромной инерцией. Отправиться в Аквилонию в статусе рядовых поселенцев выказали желание и господа Татищев с Долгоруковым (мол, куда иголочка, туда и ниточка), а также слуги семьи Романовых - все эти камердинеры, комнатные девушки, фрейлины и гоф-лектриссы. Только их всех перед отправкой тоже нужно подтянуть по возрасту и здоровью, так что они тоже на ту сторону уйдут примерно через месяц.

И вот настал момент, когда на связь со мной вышел товарищ Сталин и сообщил, что он с товарищем Полетаевым в кабинете вождя и ждет. Мэри была у меня уже под рукой, так что я немедленно открыл портал и впустил в кабинет всех троих. Товарищ Колегаев оказался типичным кабинетным интеллигентом в очках типа «Явлинский-лайт». И тут я вспомнил фразу энергооболочки, что в руководстве «крестьянской» партии эсеров, что левых, что правых, не было ни одного крестьянина по происхождению.

- Здравствуйте товарищ Серегин, - быстро сказал Ильич, - товарищ Сталин уже в общих чертах посвятил меня в суть проблемы, так что давайте скорее приступим к делу. Подготовка к Съезду Советов - архисложное дело, и времени на него нам чертовски не хватает.

- Этот вопрос тоже можно считать подготовкой к съезду, - сказал я. - Идемте. Вот там, на столе, лежат два документа. Один - закон о социализации земли, разработанный пока еще товарищами левыми эсерами, от восемнадцатого года - то есть тот, который вы собираетесь принять на предстоящем Съезде Советов. Другой - земельный кодекс от двадцать второго года. Первый документ ввел советскую Россию в череду нескончаемых крестьянских повстанческих движений и локальных бунтов, втрое уменьшивших производство продовольствия и поставивших население на грань голодной смерти. Второй документ вывел страну на траекторию восстановления, завершившемуся где-то к двадцать седьмому году. А оно было нужно - потратить девять лет на то, чтобы сначала разорять свое сельское хозяйство, а потом восстанавливать?

- Мы думали, что причиной разорения крестьянства стала гражданская война, - сказал Сталин.

- Даже если никакого Белого движения в России не возникнет, для чего я приложу все возможные усилия, этот закон сам по себе означает гражданскую войну с собственным крестьянством и его разорение, - ответил я. - Первые пять пунктов^19 в нем выглядят вполне благопристойно. Шестой и седьмой пункты гласят, что вся движимая, недвижимая и живая собственность нетрудовых частновладельческих хозяйств переходит в распоряжение земельных отделов Советов различный уровней - от уездного до республиканского. Обращаю внимание, что данные предприятия не национализируются, а попросту ликвидируются, после чего в собственность Советов переходит их имущество, а производственная деятельность априори прекращается. Данные два пункта закона разом уничтожают все частновладельческие племенные конезаводы, фермы молочного скота, птицы, семеноводческие хозяйства и прочее. И в царской-то России этот условно высокотехнологичный сектор сельского хозяйства был развит откровенно слабо, а теперь его и вовсе не станет. Один росчерк пера -и здравствуй, семнадцатый век, ибо при запрете наемного труда любое сельскохозяйственное предприятие, с которым не может управиться отдельно взятая крестьянская семья, сразу оказывается вне закона.

- Потом, после двадцать второго года вы спохватитесь, - произнесла Мэри, - и начнете организовывать племенные и семеноводческие совхозы, для которых в Европе за золото станете закупать породистый скот и семена, но это будет уже попытка восстановить то, что было разрушено по неразумию. Будущее в сельском хозяйстве - как раз за крупными, хорошо организованными предприятиями, а отдельно взятые фермеры при них могут быть только подрядчиками, как у нас в Америке, или их не будет вовсе, как в развитой советской системе, сельское хозяйство которой состояло из государственных агропромышленных предприятий и крупных сельскохозяйственных кооперативов.

- Конечно, - сказал я, - если в том Совете, к которому отошло имущество того или иного частновладельческого сельского предприятия, сидят умные и ответственные люди, то они и сами додумаются до организации совхоза, только это будет скорее не правилом, а исключением. Большинство наших товарищей на местах сейчас составляют либо пылкие революционные дилетанты, либо примазавшиеся к советской власти ушлые жулики, научившиеся трескучей революционной фразеологии. Таких ответственных и опытных людей, как товарищ Красин, у нас абсолютное меньшинство, и их надо специально готовить на курсах и в специальных учебных заведениях.

- Так, товарищ Серегин, ваше мнение понятно, - хмыкнул Ильич. - А теперь скажите, что предлагаете сделать вы?

Вместо меня ответила Мэри:

- В рамках поставленной задачи племенные и семеноводческие хозяйства вам следует национализировать целиком, с продолжением текущей производственной деятельности, а сельскохозяйственный инвентарь и рабочий скот, изъятые при ликвидации крупных латифундий, использовать для организации государственных конно-машинных станций. Такие учреждения необходимы для того, чтобы за умеренную плату помогать вашим беднякам вести сельскохозяйственную деятельность - ведь те по большей части не только малоземельные, но и не владеют всем необходимым инвентарем. Что толку давать фермеру дополнительную землю, если у него нет ни возможности ее обработать, ни семян для посева? Инвентарь, рабочий скот и семена в большом количестве имеются у представителей мелкой сельской буржуазии, так называемых кулаков-мироедов, но у них обычно драконовские расценки на аренду и заем до урожая, раздевающие бедных людей догола.

- Да, товарищ Колегаев, - Ильич строго посмотрел на наркома земледелия, - в этом вопросе вы фатально недоработали. Надо непременно исправить, и немедленно. На утверждение Съезда Советов закон должен поступить уже в улучшенной редакции.

- Это далеко не все, товарищ Ленин, - с мрачным видом сказал я, глядя на переминающегося с ноги на ногу наркома земледелия, - дальше будет еще хлеще. Продолжай, Мэри.

- Пункт номер восемь на фоне гиперинфляции и развала денежного обращения выглядит чистым издевательством, - сурово произнесла Мэри. - Какая может быть пенсия для утративших средства к существованию, когда деньги не стоят ровным счетом ничего? При этом некоторые из вас кричат, что будут убивать представителей бывших эксплуататорских классов без различия их пола и возраста - и голод, очевидно, одна из форм такого убийства.

- Да, товарищи, - подтвердил я, - ничего подобного массовым репрессиям только на основании классового подхода допускать нельзя даже косвенно. Эти люди должны стать полезными гражданами Страны Советов, а не ее невинными жертвами. Никто из нас не выбирал, в какой семье ему родиться, и уж тем более это касается несовершеннолетних иждивенцев. Но и это только цветочки.

- Пункт девятый, - сказала Мэри, - распределением земель сельскохозяйственного назначения занимаются земельные отделы Советов различных уровней - от уездного до республиканского. В сочетании с пунктом первым получается, что вы отобрали всю землю не только у нетрудовых, но и у трудовых хозяйств, и сейчас, за два месяца до посевной, предлагаете начать делить заново то, что по обычаю уже поделено между собой собраниями жителей того или иного сельского поселения.

- Именно так, - кивнул я, - когда представители этого вашего земельного отдела приедут в деревню заниматься переделом земли, то в лучшем случае им покажут наган или винтарь и потребуют убираться прочь, в худшем - поубивают прямо на месте. И дезертиры, и законно демобилизованные притащили с собой с фронта миллионы винтовок, револьверов, и даже пулеметы. Достаточно одной искры, и весь этот арсенал начнет стрелять, ведь советская власть покусилась на самое дорогое -на землю. В ответ советы всех уровней, в первую очередь уездные и губернские, начнут собирать свои вооруженные отряды, чтобы принудить мятежных крестьян к покорности. А в тех губерниях, где местные советские власти проигнорируют дурацкий закон, начнется бурная деятельность по написанию доносов в Совнарком, ВЦИК и ВЧК, товарищу Дзержинскому - мол, некий товарищ, который нам совсем не товарищ, поощряет контрреволюцию, не делит землю в соответствии с советскими законами. И поедут из центра на места пылающие гневом эмиссары-комиссары, подкрепленные отрядами рабочих-красногвардейцев и революционных матросов. В Основном Потоке вся эта бурная деятельность смягчалась наличием Белого движения, ибо первое, что делали войска Юденича, Деникина и Колчака, заняв какую-то местность - поголовно пороли всех мужиков, а у кого находили вещи из разоренных помещичьих усадеб, тех еще и вешали. Вот народ на селе и решил, что большевики - это наименьшее зло, хотя и в самый разгар Гражданской войны крестьянских восстаний в тылу Красной Армии тоже хватало. Но тут я постараюсь сделать так, чтобы никакого Белого движения не было и в помине. Выводы, товарищи, делайте сами.

Ильич и Виссарионыч переглянулись, потом последний длинно и зло выругался по-грузински и сказал:

- Есть мнение, что в прошлом товарища Серегина левые эсеры удрали из Совнаркома не от возмущения Брестским миром, а оттого, что их любимое детище, закон о социализации земли, начал приносить свои ядовитые плоды.

- Это не совсем так, - осторожно ответил я. - Дезертирство левых эсеров из Совнаркома, скорее всего, и в самом деле было вызвано возмущением Брестским миром, а если точнее, сдачей немцам Украины. Последствия этого закона стали вылезать позже, когда, согласно этому закону, Совнарком ввел твердые цены на хлеб, утвердил государственную монополию внешней и внутренней хлебной торговли, и для контроля обстановки в деревне постановил организовывать комитеты бедноты. А во всю мощь крестьянские возмущения заполыхали в тот момент, когда по деревням поехали продотряды изымать у крестьян излишки.

- И еще, - сказала Мэри. - Пункт двенадцать данного закона гласит: «Распределение земли производится на уравнительно-трудовых началах так, чтобы потребительно-трудовая норма не превышала трудоспособности наличных сил каждого отдельного хозяйства и, в то же время давала бы возможность безбедного существования семье земледельца», что совершенно не учитывает наличия у данной семьи рабочего скота, сельскохозяйственного инвентаря и посевного материала. Кроме того, при запрете на внутреннюю торговлю хлебом это правило означает существование этого самого земледельца в рамках самого примитивного натурального хозяйства, ведь все, что его семья не съела сама, автоматически становится излишками. А во что, простите, эти люди должны одеваться, как пополнять свой сельскохозяйственный инвентарь и обеспечивать другие жизненные нужды, помимо еды, ведь у них нет других источников дохода за исключением собранного урожая? Но и это еще не все. Самый «интересный» в этом законе раздел - о порядке предоставления земли в пользование. Пункт двадцать один гласит, что в первую очередь земля предоставляется тем, кто желает работать на ней не для извлечения личных выгод, а для общественной пользы. Хотелось бы знать, за счет чего такой добрый самаритянин будет существовать вместе со своей семьей, если ему нельзя будет извлекать из своей деятельности на земле личной выгоды? Пункт двадцать два оговаривает порядок предоставления земли для использования в личных целях. В первую очередь - малоземельным и безземельным беднякам, во вторую - пришлым из другой местности чужакам, в третью -бежавшему в сельскую местность от голода городскому населению. А где, простите, упоминание о местном земледельческом населении, не относящемся к категории «беднота»? Ему что, по этому закону вообще не положено выделять землю? Вот эти пункты закона, по-разному понимаемые на местах, и создали основную часть мятежных настроений в вашей сельской местности, ибо от таких новшеств взбесятся даже такие тугодумы, как ваши сиволапые мужики.

Ильич выглядел изрядно обалдевшим. Он что, вообще не читал того, что подписывал, полагаясь на добрую волю «партнеров по коалиции», или тайный смысл черных букв на белой бумаге без наших с Мэри разъяснений был ему непонятен? Зато товарищ Сталин был собран и деловит.

- Теперь понятно, - решительно сказал он, - что в таком виде этот закон пускать в дело нельзя ни в коем случае. Товарищи из будущего правы: ничего, кроме лишней смуты и разорения крестьянства, он нам не принесет - левые эсеры опять спрячутся за печку, а расхлебывать последствия придется нам, большевикам.

Гражданин Колегаев открыл было рот, чтобы возразить, но я, щелкнув пальцами, погрузил его в стасис. Стоп. Никто никуда не идет.

- Вы, товарищ Серегин, его того... арестовали? - немного испуганно спросил Ильич.

- Нет, товарищ Ленин, ни в коем случае, - ответил я. - Просто нам, большевикам, требуется обняться мнениями, а господину левому эсеру знать об этом не следует. Пусть пока побудет чем-то вроде мебели, а потом, когда наш разговор будет закончен, я его отпущу.

- Ну что же, товарищ Серегин, - приободрившись, потер руки вождь мирового пролетариата, -мы вас слушаем.

- Да уж нет, - сказал я, - первое слово предоставляется товарищу Смитсон.

- Этот закон нужно урезать до рамочного, действующего временно, до вступления в силу постоянного советского законодательства, - сказала Мэри. - Первые пять пунктов можно оставить в неизменности, шестым пунктом прописать, что нетрудовые частновладельческие сельхозпредприятия должны подвергнуться инвентаризации, чтобы можно было понять, какие из них следует национализировать, какие передать в собственность кооперативов, составленных из их работников, а какие подвергнуть ликвидации. Седьмой пункт должен на переходной период до вступления в действие постоянного земельного кодекса закреплять стихийно сложившееся распределение сельскохозяйственных земель среди трудовых хозяйств, чтобы ваши мужики, вернувшись с войны, взялись за плуг, а не за винтовку. В конце для красоты, восьмым пунктом, можно будет прилепить нынешний одиннадцатый пункт, который декларирует, что ваше государство будет бороться за все хорошее против всего плохого. И все, больше в этом законе ничего не требуется.

- А как же, товарищ Смитсон, монополия внешней и внутренней торговли?! - воскликнул Ильич.

- Монополия внешней торговли необходима, только к закону о социализации земли она не имеет никакого отношения, - ответил я вместо Мэри. - Тут нужны отдельные законы о торговле, денежном обращении, договорных отношениях и прочем. И вообще, вводить все законодательство двадцать второго года следует как можно скорее и одним пакетом, имея в виду, что оно тоже временное. Году к двадцать пятому, когда советская власть окончательно укрепится и решит самые первоочередные задачи, надо будет без надрыва и истерики переходить к этапу непосредственно социалистического строительства. А вот пытаться прыгнуть через десять ступенек сразу в коммунизм, как вы это сделали в Основном Потоке, я категорически не советую. Вам же от этого будет хуже, и мне придется принимать экстренные меры, чтобы купировать возникшие безобразия. Коммунизм на данном этапе научно-технического развития может быть только первобытным, и желающих на собственной шкуре узнать, что это такое, я на пару месяцев могу подселить в пещеру к какому-нибудь клану Каменного века. Есть у меня и такие знакомства.

- Мы вас поняли, товарищ Серегин, - поежившись, ответил Ильич, - и дополнительно убеждать нас не надо. А сейчас отпустите товарища Колегаева, и мы с товарищем Сталиным пойдем мылить ему голову.

- И вот еще что, - сказал я, выслушав комментарий энергооболочки, - среди депутатов Учредительного собрания от партии большевиков должен находиться товарищ из Рязани Семен Пафнутье-вич Середа. Найдите его и назначьте заместителем к товарищу Колегаеву. Это именно он сменил этого персонажа на должности наркома земледелия в Основном Потоке. Если левые эсеры опять попрыгают за борт, у вас будет наготове хороший нарком земледелия. И вообще, товарищи, если марксизм произрастает корнями из мелкобуржуазных представлений середины девятнадцатого века, то идейные корни эсеровщины восходят к народовольчеству, которое, в свою очередь, питается такими первобытными представлениями о справедливости, что даже страшно и подумать. И в силу своей первобытности эти представления сугубо книжные, оторванные от современной реальной жизни. Народовольцы вон, даже в народ ходили, но ничего в нем не поняли - так и господа левые эсеры не понимают людей, от имени которых пытаются говорить. Пока они запуганы Бичом Божьим, но однажды их страх пройдет, и руки снова потянутся к бомбам и браунингам. Я уже спрашивал товарища Сталина, нужны ли большевикам такие младшие партнеры, и вам, товарищ Ленин, об этом тоже было бы неплохо подумать.

- Да, вы правы, - кивнул Ленин, - об этом надо серьезно подумать. А сейчас, товарищ Серегин, отпускайте товарища Колегаева, и мы пойдем. Съезд уже завтра, а у нас еще столько не сделано...

Семьсот девяносто шестой день в мире Содома. Утро. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Силы.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

Сегодня, десятого января по старому стилю и двадцать третьего января по новому, в Петрограде открылся Третий Съезд Советов, где у товарищей большевиков вроде все идет по плану, а у меня появилась возможность отвлечься от этого направления и осмотреться по окрестностям. И картина получалась не очень.

В Минске, насупившись, как сыч на ветке, сидит генерал-лейтенант Юзеф Довбор-Мусницкий, командующий первым польским корпусом численностью до тридцати тысяч хорошо вооруженных и дисциплинированных солдат и офицеров. Это не военнопленные, как чехословаки, а подданные бывшей Российской империи, сведенные Временным правительством в национальное соединение. Впрочем, в отличие от иных прочих предводителей подобных национальных соединений, союзником Антанты генерал Довбор-Мусницкий себя не считает, потому что уже установил связи с прогерманским марионеточным Королевским Регентским Советом.

В Основном Потоке всего через два дня от данного момента поляки взбунтовались, не подчинившись приказу о расформировании и разоружении со стороны советского командующего Западным фронтом Александра Мясникова. После этого латышские стрелки и революционные матросы под командованием полковника Вацетиса вытеснили польские части из Минска в направлении Слуцка, откуда повернули на Бобруйск, но преследовать тех не стали, а погрузились в эшелоны и направились на Украину. В Бобруйске поляки подавили сопротивление семитысячного просоветского гарнизона, потеряв при этом до двух тысяч солдат убитыми, а когда десятого февраля германская армия после провокации Троцкого нарушила перемирие, генерал Довбор-Мусницкий объявил себя союзником Второго Рейха. В дальнейшем, до самого заключения Брестского мира, польский корпус, превратившийся в пособника германских оккупантов, выполнял полицейские функции в треугольнике Могилев-Жлобин-Слуцк, потом был разоружен, выведен в Варшаву, где год спустя принял активное участие в так называемом Великопольском восстании, установившем власть Юзефа Пилсудского.

Не знаю, как поведет себя генерал Довбор-Мусницкий в ситуации, когда немцы передумали воевать на востоке (потому что их кайзеру очень хочется жить), но ни он сам, ни его офицеры и солдаты в этом мире мне живыми не нужны. Они присягали России, предали ее, и теперь достойны только смерти или изгнания в пустыню. Однако брать их за жабры в Минске мне крайне неудобно. Пусть Мясников и Вацетис вытеснят их из города хоть на дорогу к Бобруйску, хоть на запад в сторону Бара-новичей - вот тогда мы с паном Юзефом и побеседуем предметно в чистом поле при помощи «Шершней» и головорезов милейшего стратега Велизария. Основная часть моей первой армии уже прошла переформирование и курс первичной подготовки, а теперь ей срочно требуется обкатка в бою с не самым сильным противником. Впрочем, не исключено, что поляки сами двинутся на запад, без побуждающих пинков со стороны советских властей, ибо так им диктует изменившаяся обстановка.

Все самое интересное сейчас творится южнее. В Киеве красным наместником сидит Михаил Васильевич Фрунзе, при силовой поддержке дивизии генерала Неверовского, чей штаб разместился на железнодорожном вокзале. По крайней мере, внешне там все выглядит чинно и благопристойно. Вербовочный пункт, развернутый там же, в здании вокзала, принес мне уже до десяти тысяч офицерского состава, а также чуть меньшее количество штатских, и лоток не иссякает. Революционный хаос, бушующий на просторах некогда великой страны, заставляет разные живые осколки старого мира спасаться по способности, и всех, пожелавших укрыться под крылышком Артанского князя, сразу же переправляют в полевые лагеря в Тридесятом царстве. И среди тех, что попали туда одними из первых, уже были случаи самопроизвольного срабатывания Призыва. В Основном Потоке все эти люди бессмысленно сгорели в круговерти Гражданской войны, но на этот раз они мне еще пригодятся - пусть даже не в сорок первом году, где их применение будет неуместным, а на уровнях Мироздания конца двадцатого - начала двадцать первого века.

Совсем рядом с Киевом, в Виннице, вместе с подавшим в отставку генералом Скоропадским, пока тихо, как мышь под веником, сидят забытые и деморализованные остатки первого украинского корпуса. Гетманом Украинской Директории (то есть самозваным украинским монархом), пану Скоропадскому уже не быть никогда, ибо для этого необходима вооруженная поддержка германских оккупационных войск, а возглавить самостийщину он не может, потому что относится к ней так же брезгливо, как мусульманин к свинине. Единственное, что объединяло его с этими господами, это ненависть к большевикам, но для того, чтобы сделаться их лидером, этого совершенно недостаточно. В свою очередь, с такой же брезгливостью к этому деятелю отношусь уже я, ибо тот, кто попытался сесть на самодельный трон при помощи иностранных оккупантов, для меня не русский генерал, а позорная тля. Собственно, пан генерал уже знает, что случилось с господами из Центральной Рады, и по этому поводу наверняка находится в самых мрачных предчувствиях. Когда у меня дойдут руки, я приду и возьму его за жабры, а пока недосуг.

Что касается первой чехословацкой гуситской дивизии, окопавшейся в Житомире, то те пока «в домике», то есть объявили нейтралитет. Деваться им некуда. В отличие от корпуса Довбор-Мус-ницкого, союз с германцами для них исключен, Антанта далеко, а набирающие силу большевики совсем близко. До этих тоже руки пока не доходят: чтобы они могли нагадить по-крупному, нужны особые условия, а их им никто создавать не собирается. К тому же их командованию уже хорошо известно, как умеет свирепствовать Артанский князь, если его разозлить: от Киева до Житомира не более полутора сотен километров, и о том, что бывает, когда воздух над городом стригут ужасающие «Шершни», чехословаки уже знают. В отличие от других случаев, ярости в отношении этих людей у меня нет, хотя никаких перспектив, с точки зрения Призыва, они для меня не представляют.

Южнее Киева, в Кременчуге, сейчас сидит бывший полковник и левый эсер Муравьев вместе со своим полубандитским формированием, нацелившись вместо Киева на Одессу. Энергоооболочка

охарактеризовала его таким образом:

«На Украине Муравьев и его армия прославились неслыханными грабежами мирного населения, террором и зверствами, выигрывая только такие сражения, в которых его силы превосходили силы противника минимум в три раза. Этот человек отличается бешеным честолюбием, замечательной личной храбростью и умением наэлектризовывать солдатские массы... Мысль «сделаться Наполеоном» преследует его, и это определенно сквозило во всех его манерах, разговорах и поступках. Оценивать обстановку он не умеет, управлять войсками не умеет. Вмешивается в мелочи, командует даже ротами. Чтобы снискать к себе любовь своих солдат, он разрешает им безнаказанно грабить, применяя самую бесстыдную демагогию. Чрезвычайно жесток. Это крайне вредный Советской власти командующий. Даже худший враг не мог бы столько принести ей вреда, сколько он принёс своими кошмарными расправами, расстрелами, предоставлением солдатам права грабежа городов и сёл. Грабеж и насилие - это была сознательная военная тактика, которая, давая мимолетный успех Муравьеву, несла в результате поражение и позор красным войска в целом. Одним словом, способности Муравьева во много раз уступают масштабу его притязаний. По своей сути это себялюбивый авантюрист, и ничего больше».

Ничуть не лучше действующий на «калединском» фронте товарищ Антонов-Овсеенко. Закоренелый троцкист, происходящий из «межрайонцев», он был так же бессмысленно жесток, как и Муравьев. Троцкистская политика «расказачивания», а также репрессии против «классовых врагов», офицеров, священников и их семей, распалившие на первоначально индифферентном Дону антисоветские настроения, целиком на совести этого человека и его подчиненных. Этих деятелей два: большевик Сиверс и левый эсер Саблин, и любой из них не вызывает у меня ничего, кроме желания вбить их в прах. Если не сделать этого прямо сейчас, то можно доиграться до большой беды.

Но начинать все же следует с местных красных деятелей на Дону, которые ничуть не лучше. Сегодня в станице Каменской (ныне город Каменск-Шахтинский) собирается Съезд фронтового казачества, который объявит себя властью в Донской области, низложит атамана Каледина, признает власть Совнаркома и изберет казачий Военно-революционный комитет во главе с подхорунжим Федором Подтёлковым и прапорщиком Михаилом Кривошлыковым. В общем, все гут, но есть детали. Подтёлков (Бог шельму метит) - это тупой бычара, завоевавший авторитет буйным темпераментом и звериной силой, а Кривошлыков - интеллигентствующий революционный истерик. Вменяемой политики от них ждать так же бессмысленно, как из-под вороны диетических куриных яиц в фабричной упаковке. Тут, пожалуй, нужен кто-то вроде Буденного...

«Буденный не годится, - ответила мне энергооболочка, - он не казак, а иногородний, то есть мужик. Казаки его в упор не увидят, им спесь глаза застит. Думенко тоже иногородний, только малороссийского происхождения. Пожалуй, тебе подойдет войсковой старшина, сиречь подполковник, Филипп Кузьмич Миронов, будущий командующий красной второй конной армией, в двадцать первом году убитый по приказу Троцкого, а сейчас временный командир большевизированного тридцать второго Донского казачьего полка, эшелоны которого прямо сейчас прибывают на станцию Александровск (Запорожье). Торопись, Серегин, а то упустишь возможность затоптать тлеющий окурок, пока тот не превратился в яростный пожар от края и до края».

Ну что же, Миронов так Миронов. Сейчас надо найти в кулуарах съезда Ильича, взять у него мандат-вездеход и вместе с разведбатом капитана Коломийцева отправляться наводить порядок на местах. Времени, собственно-то, и нет...

23 (10) января 1918 года. Полдень. Александровск (Запорожье), Железнодорожный вокзал.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

Чтобы зря не пугать народ еще до начала основного представления, портал я открыл в чистом поле у балки Сухая Московка, в створе Александровской улицы, примерно в полутора километрах от окраины города. Три боевых машины разведки, десять БМП-2 с десантом на броне и два эскадрона легкой амазонской кавалерии - для местных краев зрелище более чем внушительное. Рычат моторы, цокают подкованные копыта коней, в своих белых полушубках, подбоченившись, сидят в седлах дочери, внучки, правнучки и праправнучки богини Кибелы, над головной машиной развевается алое батальонное знамя. А впереди - мы с Коброй на рослых вороных дестрие, поглядываем с высоты седел на местную окружающую действительность. Зрелище более чем внушительное для этих архаических времен. Пух и прах, прах и пепел...

Так мы и въехали в Александровск походным порядком, и впервые за все время существования моей армии нас узнали с первого взгляда. В смысле узнали не нас лично (ибо на территории Советской России мы прежде не оперировали), а наше красное знамя. Александровск - город промышленный, можно сказать, рабочий, власть местный военно-революционный комитет взял вроде бы без каких-либо эксцессов и тем более без человеческих жертв, поэтому вступление в город неопознанной воинской части под красными знаменами восприняли не просто спокойно, но даже с некоторым воодушевлением.

Впрочем, не все оказалось так просто. На городском вокзале, куда должен был прибыть эшелон с тридцать вторым казачьим полком, нас ожидал весь местный революционный бомонд. Тут присутствовал командир красногвардейского отряда питерских рабочих с выборгской стороны большевик Яков Богданов, а также триумвират местного ВРК: большевик Михайлович (председатель), левый эсер Миргородский и анархистка Мария Никифорова, она же в будущем атаманша Маруся, она же пресловутая Мурка. Но и это было еще не все. Рядом с ними стоял человек, совершенно четко опознанный энергооболочкой как Нестор Иванович Махно^20 - герой, а может быть, и антигерой Гражданской войны.

Мы с Коброй переглянулись (сходили, понимаешь, за хлебушком), архангел внутри меня зашевелился, выходя на предстартовую позицию (аж затесалась темечко), а энергоооболочка перешла в ипостась тактического планшета. И это же настроение передалось бойцам и воительницам разведывательного батальона, которые разом перестали улыбаться и изготовились к резкому осложнению ситуации, и в тот же момент активировались все наложенные на моих Верных боевые заклинания. Стоящие перед нами люди, в Основном Потоке пролили столько невинной людской крови прежде, чем их угомонили, что я, ни на мгновение не задумываясь, раскрыл порталы и выпустил в воздушное пространство над Александровском ожидавший наготове дежурный эскадрон «Шершней».

Наверное, со стороны это выглядело устрашающе: над моей головой возник вдруг бело-голубой нимб, а у Кобры багровый, наши глаза вспыхнули таким же огнем, алое знамя батальона засветилось собственным светом, распространяя вокруг себя волны Благородной Ярости, и кавалерист-де-вицы в седлах и бойцы десанта на броне БМП превратились в разъяренных фурий. Дополнили картину «Шершни», которые в ожидании приказа зависли на малой высоте над привокзальной площадью и угрожающе поводили стволами своих скорострелок. От неожиданности за револьвером потянулась только атаманша Маруся, остальные же, включая Махно, от изумления застыли будто статуи самих себя, хотя никакого стасиса я на них не накладывал. Кобра одним плавным движением спрыгнула с седла, а я на ладонь подвыдернул из ножен свой меч - лезвие его полыхнуло вспышкой неземного света, заставив всех присутствующих зажмуриться. Наша Гроза Драконов взмахнула ногой - и револьвер товарища Никифоровой, кувыркаясь, улетел в серые зимние небеса, брякнувшись где-то посреди железнодорожных путей. Последовал удар кулаком в челюсть - и неистовая анархистка Маша Никифорова ушла в страну счастливой охоты. Я подумал, что Кобра испытывает к атаманше Марусе некоторую симпатию, потому что иначе она не била бы ее руками и ногами, а разрубила бы на куски своей «Дочерью Хаоса».

Потом архангел изнутри меня рыкнул: «Бросайте оружие, вы окружены!», а спешившийся броневой десант принялся сгонять бросающих винтовки красногвардейцев и хлопцев Махно к кирпичной стене вокзала. Вот и все. Эти люди вели себя храбро только с пробирающимися «до дому», не желающими воевать казаками, да с местным безоружным «контрреволюционным элементом», но столкнувшись с враждебно настроенным, дисциплинированным и сплоченным отрядом, сразу же обратились в толпу растерянных штатских.

- Что это значит, товарищи? - пробормотал обескураженный товарищ Богданов, когда мои люди вытаскивали у него из кобуры револьвер, а от пояса отцепили казачью шашку, которой этот тип совершенно не владел и таскал только для красоты.

- Вот, читайте, товарищ Богданов, - развернул я у него под носом выданный Ильичем мандат-вездеход, повелевающий оказывать мне всевозможную помощь со стороны органов советской власти и большевистских организаций на местах.

- Товарищ Серегин, ваш мандат - подделка! - с апломбом заявил тот. - Дата на нем сегодняшняя, а до Петрограда отсюда почти полторы тысячи верст.

- Ах, значит, подделка?! - усмехнулся я, прямо в воздухе разворачивая панорамное просмотровое окно с эффектом присутствия в зал заседаний Таврического дворца, где Ильич толкал с трибуны речь перед делегатами Третьего Съезда Советов. - Как видите, товарищ Ленин сейчас немного занят, а то бы он сказал вам пару ласковых. В Петрограде всем давно известно, что товарищ Серегин ходит из одного места в другое по принципу «одна нога здесь, другая там», и что по этому короткому пути он может провести с собой хоть двух человек, хоть целую армию.

А Ильич тем временем вещал, и его слова гулко разносились по привокзальной площади и окрестностям:

«... товарищи, основная задача советской власти на данном этапе - установить в стране твердый революционный порядок, защитить основные права трудящихся, ликвидировать последние пережитки временщины, победить хаос и бесхозяйственность, наладить мирную жизнь, объявить беспощадную войну уголовщине и бандитизму и на полную мощность запустить промышленность и транспорт. Выполнив это, мы без промедления должны приступить к построению практического социализма, ликвидации безграмотности и промышленной отсталости, чтобы Российская Советская Социалистическая Республика смогла превратиться в несокрушимый форпост для развертывания следующих этапов Мировой революции!»

Дождавшись завершения фразы и бурных аплодисментов зала, я отключил прямую трансляцию, и на привокзальной площади наступила тишина, нарушаемая только граем растревоженных ворон.

- А как же борьба с Калединщиной и прочей контрреволюцией? - всплеснув руками, воскликнул товарищ Миргородский. - Почему товарищ Ленин ничего не сказал и об этом?

- Ликвидация Калединщины - это только моя задача, - отрезал я. - Сейчас мне для этого необходим большевизированный тридцать второй донской казачий полк, который через некоторое время прибудет на станцию Александровск, а самое главное, нужен его командир, старый большевик войсковой старшина Филипп Миронов...

- Казачий офицер, и вдруг большевик?! - уязвленно воскликнул товарищ Михайлович. - Такого просто не может быть!

- Да, товарищ Миронов - большевик, причем с тысяча девятьсот шестого года, - подтвердил я. - Сведения у меня, товарищ Михайлович, совершенно точные. Впрочем, и вас здесь тоже я так просто не оставлю. Временным военным комендантом города Александровск назначается товарищ Кобра, а в качестве средств усиления я выделяю эскадрон кавалерии, два взвода мотопехоты и два звена «Шершней». Порядок должен быть наведен идеальный, всю анархистскую братию требуется разоружить и взять под караул, а тех, кто станет оказывать вам вооруженное сопротивление, уничтожайте к чертовой матери без всякой пощады. И проверь контингент в городской тюрьме. Уголовную шушеру сразу ставь к стенке, а разную там контрреволюцию, как и следует из нашего соглашения с товарищем Дзержинским, отправляй к нам в Тридесятое царство для разбора полетов.

- Берегитесь, товарищ Серегин, вы объявляете войну всему мировому анархизму! - привстав на цыпочки, чтобы казаться солиднее, выкрикнул Махно.

- Ваш анархизм, товарищ Махно, это путь обратно в пещеры, если для всего человечества, -парировал я, - или же прямая дорога к иностранной оккупации, если он победит в отдельно взятой стране. А еще анархия означает войну всех со всеми, бессудные убийства и грабежи, всеобщее разорение и обнищание. Если хотите, могу сводить вас в начало семнадцатого века на Слобожанщину, где после походов Лжедмитрия Первого на некоторое время как раз и воцарилась мама-анархия. Выжившие в том безобразии, а их очень немного, на вполне понятном русском языке расскажут вам, как это было. Как со всех сторон на их землю, где не стало твердой власти, сразу налезли польские паны, украинные казаки из Дикого Поля, да татары из Крыма. Что не смогли съесть, то они понадку-сали, что не увезли с собой, то сломали, разорили, и сожгли города и веси, а кого из поселян не убили, того угнали в вечное рабство. Люди за триста лет не изменились ничуть, и сейчас, если хаос затянется, на запах легкой добычи из Европы прилезут если не германцы с австрийцами и мадьярами, то французы, британцы и даже никчемные греки с итальянцами. Воевать против такого - мой священный долг и профессиональная обязанность. Я спасаю Советскую Россию от пламени гражданской войны, и вобью в прах любого, кто вздумает мне мешать - хоть левых большевиков-троцкистов, хоть анархистов, хоть ополоумевших царских генералов. Различных мнений может быть хоть миллион, но верный ответ в конце задачника только один. Что стоит смерть нескольких десятков тысяч агрессивных идиотов, когда на другой чаше весов жизни двадцати миллионов русских людей?

Пока я объяснял Махно и прочим присутствующим основы своей политики в отношении идеологии анархизма, архангел окончательно выбрался из меня наружу и пришел в полностью алертное состояние. Несмотря на низкую зимнюю облачность и хмарь, вокруг вдруг стало светло как в солнечный летний полдень, запахло озоном, и чем-то еще таким специфически паленым. Я подумал, что если через меня сейчас заговорит сам Небесный Отец, это будет уже перебор. Но ничего такого не произошло. Мой Патрон взирал на происходящее с интересом, но без всякого желания лично вмешиваться в процесс. Что касается товарищей ревкомовцев, то, глядя на это зрелище, они побледнели и попятились, и только Махно остался стоять неподвижно, гордо задрав голову. Я читал, что он был храбр до безумия, и сейчас эти сведения подтвердились в полном объеме.

- И что, товарищ Серегин, или как там вас звать на самом деле, теперь вы нас всех расстреляете, раз уж вы так враждебно настроены к анархизму, а мы оказались в вашей полной власти? - спросил меня предводитель гуляйпольских анархистов.

- Нет, товарищ Махно, не расстреляю, - ответил я, - ибо убиваю только в бою, а если и приговариваю кого к смертной казни, то только тех, кто запятнал себя множественными бессмысленными убийствами, как монгольский хан Батыга или его дядя каган Угэдей. А еще я приговариваю к смерти высокоумных мерзавцев, которые ради подтверждения своих книжных теорий готовы развязывать гражданские войны, натравливая друг на друга братьев, сыновей и отцов, а также целые народы, что тоже приводит к никому не нужным жертвам. Но ты, Нестор Иванович, не то и не другое. Ты -обычный селянин не без талантов, жертва беспощадного террора среды, с одной стороны, и книжных теоретиков анархизма, с другой. Кроме того, ты мне чем-то симпатичен, поэтому я подумываю взять тебя на поруки, ибо мой Патрон желает не смерти грешника, а его исправления.

- И что теперь, товарищ Серегин, ты будешь читать мне лекции да нотации, склоняя в свою веру? - хмыкнул Махно.

- Ни в коем случае, - ответил я. - Ты будешь сопровождать меня везде и всюду, во всех боевых операциях, во всех делах и походах, своими глазами увидишь, что я делаю, как и для чего, и тогда, может, поймешь, что свобода - это не более чем осознанная необходимость. Впрочем, ты можешь отказаться, в таком случае я без малейших колебаний поставлю тебя к стенке вместе с твоим отрядом. Нет у меня времени возиться с разными недоумками, не понимающими собственной пользы.

- А если я соглашусь, ты не станешь расстреливать хлопцев? - спросил предводитель гуляй-польских анархистов.

- Не стану, - ответил я. - Простые селяне вернутся по домам ждать твоего возвращения из странствий, а идейных вдохновителей анархизма я отправлю на свою базу, чтобы проверить, добросовестно заблуждались эти люди или имели какой-нибудь злой умысел.

- В анархизме не может быть никакого злого умысла, - с глуповатым апломбом заявил Махно. -Мы стоим на платформе добровольной самоорганизации трудящихся и свободы для всех и каждого устраивать свою жизнь по собственному усмотрению, презираем власть государства и авторитет различных вождей. Только революционные организации трудящихся, коммуны и их федерации, базирующиеся на принципах взаимопомощи и коллективного самоуправления, должны и могут способствовать построению нового, действительно справедливого общества, вплоть до мирового уровня. Мы отрицаем принуждение, будь то экономическое или внеэкономическое, и стоим за свободное развитие каждой личности во всех её проявлениях.

- Ты сам, товарищ Махно, понял, что сказал? - спросил я. - Вы отрицаете авторитеты, при этом ссылаясь на авторитет основателей своего учения господ Прудона, Бакунина и князя Кропоткина, да и ты сам разве не являешься непререкаемым авторитетом для своих людей? Вы выступаете против любой власти, но сами вооружились и стали властью, чтобы подавлять тех, кого считаете контрреволюцией. Вы отрицаете принуждение, но собираетесь силой оружия заставить миллионы людей жить так, как они не хотят. Закон ведь не только угнетает простых трудящихся, он же их и защищает от тех личностей, которые желают самовыражаться путем применения насилия к своим соседям, дальним и ближним. Если бы сюда пришли германцы, ты сам бы помчался за помощью к так нелюбимому тобой советскому государству, ибо самостоятельно против иностранной интервенции твоему маленькому Гуляй-полю не сдюжить. Чему же, получается, следует верить, товарищ Махно - словам твоим или делам?

- Не слушай его, батько, врет он все! - заорал один из махновцев, выстроившихся у стены вокзала с поднятыми руками.

- Цыц, Семен, не встревай, когда умные люди разговаривают! - рявкнул Махно, после чего повернулся ко мне и сказал: - Германцы не придут, товарищ Серегин, потому что товарищ Ленин заключил с ними мир...

- Товарищ Ленин только подписал мирный договор, - хмыкнула Кобра, - а заключил его товарищ Серегин, до икоты запугавший кайзера Вильгельма внезапным недружественным визитом одной из своих пехотных бригад в его ставку. При встрече Батя вручил этому коронованному обормоту отрезанные головы ярых противников мира генералов Гинденбурга и Людендорфа и объяснил, что если тот не уберет свои жадные лапы от Советской России, то в этой коллекции добавится третья голова, его собственная. После этой операции германцы стали покладисты как дети и быстро подписали с товарищем Лениным вполне почетный мир.

- Да, так и было, - скромно подтвердил я.

- А не врете? - недоверчиво спросил Махно, потом поднял глаза к небу на посвистывающие импеллерами «Шершни», перевел взгляд на БМП-2 и в самую последнюю очередь посмотрел поверх моей головы - туда, где светился нимб, и вздохнул: - Нет, вижу, не врете...

- Батя у нас никогда не врет, - убежденно сказала Кобра. - Он у нас Адепт Порядка, Бог Русской Оборонительной Войны и Младший Архангел, и любая ложь противоречит его сущности. Если он говорит, что это люминий, то, значит, люминий, если чугуний, то, значит, чугуний, если сказал, что идею анархии в России поддержал самый минимум людей, то, значит, так оно и есть. Вопрос правильного государства - только в качестве законов, задающих баланс прав и обязанностей граждан. А для этого власть должна чувствовать единство со своим народом. Кому многое дано, с того и спрашивать тоже следует по верхней планке. И еще, скажу я тебе, ты ему и в самом деле нравишься как человек, поэтому он с тобой сейчас и разговаривает разговоры, а не ставит к стенке. Когда в Киеве мы ликвидировали Центральную Раду, он, не моргнув глазом, приказал отрубить головы всему правительству самостийщиков. Сказал, что приговор окончательный и обжалованию не подлежит, после чего наши амазонки быстро привели панов министров к общему знаменателю.

- И это тоже было, - сказал я. - А головы я приказал отрубить потому, что эти люди совсем не думали о своем народе, а только об абсолютной власти над ним и о своем месте в Истории как отцов-основателей нового государства.

- Так, - сказал Махно, - это уже интересно... По телеграфу нам сообщили, что большевики взяли Киев, но без таких подробностей. Получается, гайдаматчине теперь хана!

- Хана, но не совсем, - сказал я, - мелкие банды еще какое-то время будут метаться по Малороссии, ведь у них тоже есть народная поддержка и самоорганизация снизу. Есть тут люди, которые хотят считать себя лучше москалей, ляхов и евреев, при этом не ударив палец о палец, только потому что мамо родила их хохлами. Но без вождей у них ничего не получится. Каждый атаман будет тянуть одеяло на себя, считая, что он тут самый главный, а потому их передавят по одному. Кроме того, идея идее рознь, и, в отличие от большевизма и даже анархизма, национализм не обещает людям никакой справедливости. Право на бессудные убийства и грабежи чужеродцев, для каждого, кто смог собрать вокруг себя мало-мальски крупный вооруженный отряд, не имеет никакого отношения к коренным интересам малороссийских селян, и народная поддержка быстро сменится своей противоположностью. Тут кто стремится господствовать, обычно сам легко подчиняется чужому господству, когда видит, что силы оказались неравны, лишь бы его не трогали и оставили в покое.

- Да, есть такое дело, - простодушно сказал Махно, - уж сколько мы тут допросили разных офицеров и генералов, бежавших на Дон, и большинство из-них, признанных активными врагами революции, держали себя при допросе как жалкие и подлые трусы, хватаясь перед гибелью за самые недостойные средства спасения. Среди генералов были такие, что плакали; среди полковников, наоборот, были такие, что заявляли, что жалеют, что попались: если бы, дескать, они не попали в руки революционеров, то создали бы в помощь генералу Каледину большие кадры добровольчества, и дом Романовых был бы восстановлен. И когда они выходили из вагонного зала, в котором заседала Комиссия, произносили: „Да здравствует дом Романовых! Да здравствует „хозяин" России - государь император Николай Александрович! Погибни под его стопами, революция!". Правда, таких полковников было только двое, которые остались верны своим дворянско-монархическим заветам.

- Все кадры добровольчества, что удалось собрать генералу Корнилову на Дону, - сказал я, -составляют всего-то две-три тысячи офицерских штыков из примерно двухсот тысяч фронтовых офицеров. Царская Россия пала не потому, что исчерпала все возможности для ведения войны, а оттого, что народ утратил веру в ее цели, и миллионы людей с винтовками оказались каждый сам по себе. И офицеры тут не исключение. Мало кто из них верит в генеральскую затею и разделяет ее цели. Сейчас эти люди хотят всего лишь разойтись по домам, обнять жен и заняться мирным трудом. И казаки также стремятся на Дон и Кубань не для того, чтобы встать под знамена Каледина, а потому что там их родина, там живут их жены и дети. Но если тех, кого вы считаете контрреволюционерами, разозлить ненужными репрессиями, показать, что в новой России жизни им не будет ни при каких обстоятельствах, вот тогда почти игрушечная сейчас добровольческая затея нескольких генералов превратится в страшную угрозу для революции. А все потому, что биться эти люди будут не за царя, в которого никто из них уже не верит, и не за Временное правительство, которое они презирали, а за свое собственное будущее и будущее своих детей. И твоих селян из Гуляй-Поля не минует чаша сия, потому что их земля превратится в поле сражения. И пощады на этой войне не будет ни для кого - ни для стариков, ни для баб, ни для ребятишек. А еще будет голод, тиф и всеобщее разорение, а все потому, что кое-кто даже в революции не смог остаться человеком.

Махно посмотрел на Богданова, Михайловича и Миргородского, зло сплюнул и сказал:

- Я вам верю, товарищ Серегин, говорите, что надо делать.

- При ликвидации Калединщины, - сказал я, - наша задача будет бороться не столько против самого Каледина, сейчас почти не имеющего поддержки у казаков, сколько против разных ультрареволюционных деятелей, потому что они своими неумными действиями, поливая тлеющие угли керосином, вот-вот превратят их в полноценный пожар, гасить который придется уже большой человеческой кровью. Сначала одиночки в соответствии со своими политическими предпочтениями начнут сбиваться в отряды, потом вожди начнут формировать из этих отрядов полки, бригады, дивизии, корпуса и армии, но только теперь не для того, чтобы воевать с внешним врагом, а для яростной схватки насмерть между собой. Будто мало русской крови пролилось на германской войне. Запомни, товарищ Махно: винтовки в руках людей, готовых сражаться за свои интересы, сами по себе рождают власть, и за кем пошло больше вооруженных людей, у того эта власть будет самая сильная. Это будет не просто власть, а власть, густо замешанная на крови таких же русских людей, а потому, кто бы ни победил в Гражданской войне, он будет так жесток, что царским сатрапам даже не снилось. Предотвратить подобный исход и есть моя главная цель и задача.

- Я протестую, товарищ Серегин! - выкрикнул Яков Богданов. - То, что вы говорите, это махровая контрреволюция!

- Как члену Центрального Комитета партии большевиков, - сказал я ледяным тоном, - это мне тут решать, что есть революция, а что контрреволюция. Есть такое хорошее правило: поступать с другими так, как ты хочешь, чтобы они поступали с тобой. И, наоборот, поступать с ними так, как они поступали с другими. Так что, товарищ Богданов, не жалуйтесь на свою печальную судьбу. От имени Совета Народных Комиссаров Российской Советской Социалистической Республики, за ненужную жестокость, бессудные убийства и разжигание гражданской войны на просторах бывшей Российской империи приговариваю товарищей Богданова, Михайловича и Миргородского к смертной казни через отделение их голов от бренных тел. Dixi! Приговор окончательный, обжалованию не подлежит и приводится в исполнение немедленно! Товарищ Коломийцев, распорядитесь сейчас же исполнить приговоренных.

Примерно час спустя, там же.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

Первый эшелон тридцать второго Донского казачьего полка подошел к стации примерно через час после того, как по моему приговору в полном составе был обезглавлен Александровский ВРК, а рядовые петроградские красногвардейцы отправлены в сортировочный лагерь в мире Славян.

Следует отметить, открытие портала в лето пятьсот шестьдесят третьего года произвело на Махно и его хлопцев неизгладимое впечатление. Тут зима, из низких облако сеется мелкая снежная крупка, а там - яростное синее небо, источающее потоки зноя, бескрайняя летняя степь и белые палатки полевого лагеря. И никакого ограждения. Любой желающий бежать может это сделать, да только пусть потом не обижается, если его без лишних разговоров убьют патрулирующие степь конные разъезды из примученных мною булгар. Любой человек из будущих веков в этих краях будет заметен примерно так же, как охотник Каменного века на Красной площади нашего времени.

Вождь гуляйпольских анархистов с изумлением наблюдал за тем, как бывших подчиненных товарища Богданова на той стороне готовился принимать наряд артанских воев из территориального войска.

- Будь здрав, княже, - поднятием руки, поприветствовал меня начальствовавший над воями конный вислоусый дружинник.

- Будь здрав, Лютый, - ответил я, узнав старого знакомого, которого Кобра вытащила из ромейского рабства вместе с патрикием Кириллом.

Сочтя долг вежливости по отношению к своему сюзерену выполненным, Лютый вернулся к исполнению своих служебных обязанностей, а Махно, провожая взглядом уныло бредущих в эту дыру красногвардейцев, ошарашенно спросил:

- Где это, товарищ Серегин?

- По географии почти тут же, только на другом берегу Днепра, - ответил я, - а по времени почти полторы тысячи лет тому назад. Два года назад, по местному счету, тут жил племенной союз славян Антов, иначе именуемый артанами, среди которого, впрочем, были и финно-угорские, и готские, и булгарские, и балтские рода. У выборного верховного князя Идара имя было финно-угорское, одного его сына по-балтски звали Келагаст, а другого по-славянски звали Мезамир. Одним словом -интернационал. Политический строй, в котором существовали артаны, был чрезвычайно похож на любимую тобой анархию, только вместо трудовых федераций на местности имелись родовые се-ления-веси, сотрудничавшие между собой в силу понимания текущего момента, или не сотрудничавшие, если не хотелось. Ведь верховный князь не имел ни силы, ни права к чему-либо их принуждать, а мог только просить. Что такое триста воев старшей дружины на весь большой народ, плюнуть и растереть. Понятна тебе, товарищ Махно, моя аналогия?

- Понятна, товарищ Серегин, - ответил Махно, - очень похоже. Но что было дальше?

- А дальше, - сказал я, - на артан напали авары, они же обры. В память об этих людях в нашем языке остались слова «обрыдлый», «оброк», «обреченный» и «обремененный». Одним словом, неприятные это были люди, и это еще мягко сказано. У обров не было никакой анархии, зато имелось шестьдесят тысяч конного панцирного войска и вертикальная иерархическая организация, позволяющая им без лишних споров действовать совместно ради достижения общей цели под руководством правителя-кагана. А целью обров был грабеж мирных поселян, которых они считали кем-то вроде двуногих животных. При этом дальние артнские рода, которые посчитали, что обры пройдут мимо них, не дали воинов князю Идару, а другие и вовсе сговорились с находниками о нейтралитете. Вот он, главный изъян добровольного сотрудничества. Некоторые думают, что пусть сосед погибнет, зато своя хата останется цела.

- Есть такое дело, - нахмурился Махно. - Но как же поступил ты, товарищ Серегин?

Я пожал плечами и ответил:

- Путь в этот мир мне открыли уже в тот момент, когда кровь невинных текла по земле рекой, а сил у меня тогда было раз в пять менее, чем у обров. Но артан нужно было срочно спасать, иначе я был бы не я. И тогда я вспомнил, как в Основном Потоке истории воевал легендарный атаман батька Махно. Невозможно грабить чужую землю плотно сжатыми кулаками: чтобы шарить по ней в поисках добычи, обрам потребовалось растопырить пальцы-отряды, и тогда я начал бить по ним своим плотно сжатым кулаком, при каждом сражении начисто уничтожая какую-то часть вражеского войска. Обры подергались немного, и закончились все до последнего человека. Потом артаны в благодарность за спасение и ради безопасности (ибо за обрами в том мире идут другие степные народы, ничуть не менее злобные) добровольно провозгласили меня своим самовластным князем с правами константинопольского базилевса. Так в том мире появилось Великое княжество Артанское. Но я своих подданных не угнетаю и не докучаю им своим присутствием. Налоги, которые собирают от моего имени местные по крови наместники Добрыня и Ратибор, идут на содержание территориального войска, что бережет от врагов их собственную землю, а самому мне от них ничего не надо. Пусть только живут-поживают, да добра наживают. Но если к ним явится кто-то, с кем они не смогут справиться сами, то тогда на выручку к Великой Артании явится ее архонт-колдун Серегин со всей своей армией и вобьет нахала в прах. Все нехорошие соседи об этом знают, а потому ведут себя мирно и скромно, будто их и вовсе нет на свете. А была бы там анархия и отсутствие власти, то умылись бы артаны горючими следами по пути на рабские рынки Византийской империи. В общих чертах, вот и вся история.

- Добре, товарищ Серегин, - кивнул предводитель гуляйпольских анархистов. - Вот это по-людски, а не как наш царь Николашка, который и сам из народа кровь пил ведрами, и барам своим давал прихлебывать.

На этом разговор про Артанию был исчерпан, но при этом в памяти у Махно осталась еще одна зарубка по поводу анархизма. Впрочем, разговаривать дальнейшие разговоры было уже некогда: в северном направлении показался черный дым паровоза, казалось, из последних сил тянущего за собой воинский эшелон с первой сотней тридцать второго донского казачьего полка. Местные паровозы не способны утянуть за собой состав длиной более двадцати пяти теплушек, при этом в каждом вагоне помещается либо сорок людей, либо восемь лошадей. Полный состав казачьей сотни -сто семьдесят сабель, но так как полк идет с фронта, то его комплектность не превышает семьдесят процентов. Вот и получается пятнадцать вагонов с конским составом, три с людьми и еще два с фуражом.

А у нас уже все готово для встречи. Одна БМП-2 под красным знаменем стоит прямо на перроне у того места, куда прибудет голова поезда (остальные выстроены в колонну на Днепровской улице). Накрывшиеся маскировочными полями «Шершни» зависли в небе, не привлекая к себе внимания. Цепь бойцов броневого десанта вытянулась вдоль вокзала. Эскадрон амазонок замер в строю чуть поодаль слева - там, где остановится конец состава. И прямо в центре композиции - делегация местных рабочих с подарками казакам, ящиками с хлебом, салом и коробками папирос. И рядом с ними - мы с товарищем Махно, Коброй, Марусей Никифоровой и капитаном Коломийцевым составляем собой новый местный бомонд, а о прежних начальниках уже все забыли. Между прочим, Маруся буквально очарована Коброй. Прежде она была самой крутой дивчиной на округе - и тут появляется конкурентка, которая бьет ее по всем статьям, в прямом и переносном смысле. И в то же время Кобра своя в доску.

Вот паровоз, фыркнув паром, останавливается у водокачки, слышен немузыкальный лязг сцепок и, судорожно дернувшись, эшелон замирает как вкопанный. Пришло время для нашего главного сюрприза. Еще когда я решил, что в этом мире необходимо воссоздать Красную Гвардию по образцу мира товарища Половцева, я озаботился записью ее гимна. Компактная и высококачественная аппаратура для записи и воспроизведения, изготовленная в мастерских «Неумолимого», у нас имелась. Бывшие курсанты егерского училища, четыре года исполнявшие эту песню при прохождении от казармы к столовой, записали текст и напели его акапелла. Завклубом танкового полка капитан Ипатьев подобрал исполнителей и исполнительниц из художественной самодеятельности, соединив их с духовым оркестром. Потом осталось только записать несколько дублей и выбрать лучший. Вещь получилась такая, что даже у меня мороз по коже. И теперь пришло время испытать это психологическое оружие на аборигенах. Едва сдвинулись в сторону двери вагонов с личным составом и выглянули бородатые лица, как над привокзальной площадью грянуло пронзительное:

Красная гвардия, доблестный флот, непобедимый как наш народ.

Ведь от тайги до британских морей, Русская Армия всех сильней.

Да будет Красная непобедима, на страже Родины родной.

И все должны мы, неудержимо, идти на справедливый бой.

Красная Гзардия марш-марш вперед, Родина-мать нас в бой зовет.

Ведь от тайги до британских морей, Русская Армия всех сильней.

Да будет Красная непобедима, на страже Родины родной. И все должны мы, неудержимо, идти на справедливый бой.

Мир мы построим на этой земле с Верой и Правдою во главе.

Ведь от тайги до британских морей, Русская Армия всех сильней.

Да будет Красная непобедима, на страже Родины родной.

И все должны мы, неудержимо, идти на справедливый бой.

Казаки от такого, кажется, просто остолбенели: так их эшелон еще нигде не встречали. А у Нестора Махно по щеке побежала непрошеная слеза. Одно дело - анархистские маленькие трудовые федерации, каждая из которых сама по себе, и совсем другое - огромная мощь под сенью Родины-Матери, сильнее которой нет никого от сибирской тайги до британских морей. Истину, что Советскую Россию в покое не оставят и что драться за счастливое будущее придется против всего мира, он уже усвоил, а потому и воспринял эту песню как надо.

Прозвучали последние аккорды, и над привокзальной площадью снова воцарилась тишина. От первого вагона в нашу сторону направились несколько человек - явно командный состав полка и их адъютанты.

«Тот, что в центре, усатый-бородатый, - шепнула мне энергооболочка, - командир полка войсковой старшина Филипп Миронов».

Нуда, все казаки усатые-бородатые, за исключением разве что совсем юнцов. Видимо, у донцов такой обычай - в походе отпускать бороды, а в мирное время, разойдясь по домам, их сбривать^21.

Поздоровавшись, Миронов спросил:

- Товарищи, а кто из вас командир отряда красной гвардии Богданов? Товарищи из Никополя сообщили мне, что по всем вопросам я должен обращаться именно к нему.

- Вот, товарищ Миронов, прочтите, - вместо ответа сказал я, показывая свой мандат-вездеход за подписью Ленина. - Теперь по всем вопросам вам следует обращаться ко мне, а бывший товарищ Богданов за ненужную жестокость, бессудные убийства и разжигание гражданской войны приговорен мною к высшей мере социальной защиты. Если бы вы ехали не с полком, а в одиночку, то тоже могли бы очутиться среди расстрелянных «контрреволюционеров» только за наличие у вас офицерского звания. А я такого не прощаю.

- Да, товарищ Миронов, - сказал Махно, - так оно и было. Уж как я ни возражал товарищам, что негоже убивать людей за одно лишь классовое происхождение, они были непреклонны. Иногда, в сомнительных случаях, мы спорили по несколько часов. Но их было трое, а нас, анархистов, только двое. Но потом пришел товарищ Серегин с отрядом и мандатом от самого товарища Ленина и рассудил все по справедливости. Нас, стихийных анархистов, он оправдал, а вот своих товарищей по партии и левого эсера товарища Миргородского сразу пустил в расход. Мол, создание контрреволюции там, где ее раньше не было, это тягчайшее преступление перед Советской властью.

- Сейчас, - сказал я, ощущая щекотку в районе темени, - когда Советская власть только утверждает себя на всероссийских просторах, к ней прибилось множество разного рода случайных людей, стремящихся отомстить за прошлые обиды, да и просто наловить рыбки в мутной воде. И родная для вас область Войска Донского тут не исключение. В то время как в Новочеркасске сидит генерал Каледин - бессильный, унылый и печальный, как дон Кихот, потому что казаки злостно игнорируют все его распоряжения - со стороны Центральной России на него надвигается так называемая революционная армия Антонова-Овсеенко, в основном состоящая из большевизированных армейских частей и рабочих отрядов. По сравнению с крестьянами Центральных губерний, досуха высосанными выкупными платежами, вы, казаки, выглядите эталонными буржуями-эксплуататорами, и это вызывает в «защитниках революции» бурную классовую ненависть, поощряемую со стороны начальства. В конце концов, Калединщина рухнет, потому что никто из казаков не захочет ее защищать, но ворвавшиеся на Дон «победители» устроят такую вакханалию разбоев и убийств «классовых врагов», что к концу весны казачество полыхнет лютым антисоветским восстанием. Сейчас это возможно еще предотвратить, но времени почти нет, а потому действовать следует чрезвычайно быстро и решительно.

Ну вот, разволновался - и пожалуйста, архангел тут как тут. Все эти бородатые люди, повыби-равшиеся из вагонов, едва стих гимн Красной Гвардии, в своей исходной ипостаси являются защитниками Отечества, а значит, находятся под моей защитой. Пока Филипп Миронов обалдело разглядывал проявившиеся вдруг нимб, крылья и корзно, казаки, сдернувшие с голов папахи, сначала неуверенно, а потом все активнее принялись креститься и произносить слова молитв, обращаясь то прямо к Небесному Отцу, то к разным второстепенным персонажам.

- Кто ты, человече? - неуверенно спросил один из подошедших поближе казаков.

Выдернув из ножен сияющий меч бога справедливой оборонительной войны, я направил его острием к небесам и произнес:

- Меня зовут Серегин Сергей Сергеевич, мое воинское звание - капитан сил специального назначения Генерального Штаба Вооруженных Сил России из мира сто лет тому вперед, главные мои должности в настоящий момент - Специальный Исполнительный Агент Творца Всего Сущего, Адепт Порядка, Защитник Земли Русской и Бич Божий, мой ранг в небесной иерархии - младший архангел. А еще в этом мире я член Центрального Комитета партии большевиков, уполномоченный товарищем Лениным предотвращать возникновение контрреволюции и бороться со слишком буйными борцами, своими глупыми и жестокими действиями час от часу плодящими врагов Советской власти. И никого мне при этом не будет жалко, кроме самой России, простых русских людей и таких, как вы, Защитников Отечества, находящихся под моим особым покровительством. В творящемся ныне революционном хаосе Господь Всемогущий уже сделал выбор в пользу той фракции большевиков, которая поведет Россию не к разрушению и разорению, а к укреплению, усилению и превращению отсталой во всех смыслах бывшей Российской империи в одну из двух сущих мировых сверхдержав. Советская Россия должна быть построена Верой и Правдой, а не ненавистью и пролитой кровью русских людей. Если русские начнут рубить русских, то счастье от этого испытает только мировая буржуазия.

Тут с небес громыхнуло, и тучи над Александровском стремительно разошлись, открыв безмятежно-голубое небо и неяркое зимнее солнце. Убрав меч в ножны, я посмотрел на командира тридцать второго донского казачьего полка и спросил:

- Ну что, товарищ войсковой старшина, вы будете исполнять решения Центрального комитета партии большевиков, или мне поискать другие кандидатуры?

Тряхнув головой, будто отгоняя наваждение, Филипп Миронов ответил:

- Да уж нет, товарищ Серегин, ваша программа меня вполне устраивает. Совершенно согласен с тем, что братоубийственная война будет не в интересах трудового народа. Да только вот непонятно, какими силами вы располагаете помимо представленного здесь довольно небольшого количества бойцов при нескольких броневиках...

- Силы мои более чем значительны, - ответил я, - ибо голыми руками те дела, что поручает мне Господь, сделать невозможно. В моем подчинении находятся двести тысяч хорошо обученной, вооруженной и мотивированной пехоты, двенадцать тысяч кавалерии в первой линии, и еще примерно столько же на обучении, полк русских основных боевых танков Т-80 из времени семьдесят лет тому вперед, а также ударные летательные аппараты огневой поддержки сухопутных войск. Кстати, товарищ Миронов, поднимите взгляд вверх. Увидели?

По моей мысленной команде пилотессы «Шершней» сняли маскировочные поля, так что, когда войсковой старшина Миронов последовал моему совету, то сразу же узрел их грозные округлые силуэты.

- Да, увидел и уверовал, - несколько смущенно сказал он. - Теперь, товарищ Серегин, я жду ваших дальнейших приказаний.

- Приказания будут просты, - сказал я. - Ваш полк уже сегодня к вечеру нужен мне в станице Каменская. Не торопитесь возражать. У меня есть средство провести туда ваших казаков за два шага, чтобы одна нога была еще здесь, а другая уже там. И воевать вам там не придется. Ваш полк, а особенно вы сами, нужны мне там потому, что сегодня в Каменской открывается так называемый Съезд фронтового казачества. Во-первых, вы тоже фронтовики, и имеете право принять участие в этом съезде. Во-вторых, в должности председателя казачьего военно-революционного комитета я вижу только вас, и никого более, ибо персонажи, претендующие на эту должность в настоящий момент, глубоко второсортны и способны только угробить все дело. Когда два первых пункта плана будут выполнены, я устрою атаману Каледину внезапный ночной визит Каменного гостя, во время которого мы с вами вежливо объясним господину генералу, насколько он был не прав, а одно из моих ударных соединений в это время займется разоружением и интернированием «добровольцев». Советская власть в области Войска Донского в идеале должна быть установлена без единого выстрела и без единой потерянной человеческой жизни. Ну а потом вы приступите к наведению порядка на своем новом хозяйстве, как советский атаман Войска Донского, а я займусь разными углубителями революции, жаждущими казачьей крови. Все полномочия для этого у меня имеются, а вам об это лучше не пачкаться.

Казаки одобрительно загудели, ибо такая программа полностью соответствовала их представления о прекрасном. К тому же Миронова в полку явно любили, и его выдвижение в президенты, то есть атаманы, одобряли.

- Я вас понял, товарищ Серегин, и выполню все ваши приказания точно и в срок, - ответил мой собеседник. - А вопросы, которых у меня возникло превеликое множество, отложу на потом. Только должен доложить, что через два дня на Александровск должно состояться нападение казачьи частей, верных старой власти под руководством генерала Кузнецова. Казаки, в общем и целом, воевать не хотят, поэтому не хочется, чтобы из-за авантюризма некоторых офицеров случилось несчастье.

- Не беспокойтесь, товарищ Миронов, - ответил я, - мы примем все меры для того, чтобы никаких несчастий не произошло и все обошлось не только без кровопролития, но и без стрельбы. А сейчас пора заканчивать переговоры и приступать к культурной программе. Александровские рабочие приготовили для вашего полка подарки: хлеб, сало и папиросы. При этом ваше размещение в городе не предполагается, ибо, как только прибудет и разгрузится последний эшелон, полк в полном составе выступит на Каменскую. Кстати, если среди ваших казаков имеются раненые и больные, то мы прямо отсюда в два шага можем направить их в наш госпиталь, а после полного выздоровления таким же образом вернуть сразу по домам. Для нас это проще, чем высморкаться, и лечат у нас хорошо и очень быстро. И вообще - станете атаманом, соберите, пожалуйста, по всему Войску Донскому казаков, без различия чина, получивших на войне ранения и травмы, сделавшие их калеками, и тоже переправьте их в мой госпиталь. Мои медики способны лечить любые повреждения организма, включая утрату конечностей, потерю зрения и глухоту при контузии, и для тех, кто претерпел телесный ущерб на службе Отечеству, они непременно это сделают.

- А мертвых ваши доктора случайно не оживляют? - спросил потрясенный Миронов.

- Есть миллионы способов сделать живого человека мертвым и ни одного, чтобы, наоборот, мертвого живым, - с мрачной торжественностью ответил я. - Смерть - процесс необратимый, ибо так в Начале Начал постановил Творец Всего Сущего, и не нам спорить с Его волей. Все, Филипп Кузьмич, на этом предлагаю прекратить дискуссии и заняться текущими делами. Люди ждут.

23 (10) января 1918 года, ранний вечер. Область Войска Донского, станица Каменская (Каменск-Шахтинский), Христорождественская площадь (площадь Труда).

С самого утра на главной (и единственной) площади станицы Каменской кипел митинг, а в здании почтово-телеграфной конторы заседал Съезд фронтового казачества. Делегаты сорока шести казачьих полков, не поддерживавших атамана Каледина, собрались, чтобы решить, как жить дальше. На данный момент делегаты съезда уже выполнили всю обязательную программу. Советскую власть на Дону официально учредили (единогласно). Генерала Каледина с должности войскового атамана низвергли (единогласно). Совет Народных Комиссаров в Петрограде законной верховной властью признали (единогласно). Приветственную телеграмму Третьему Съезду Советов отправили, что было проще простого, ибо телеграф находился в том же здании. Военно-революционный комитет Донской области учредили (тоже единогласно).

А с выбором председателя этого комитета вышла незадача. В борьбе за должность схлестнулись войсковой старшина (подполковник) Николай Голубов, неплохой артиллерист и великий авантюрист по натуре, и подхорунжий (самый старший из казачьих нижних чинов) Федор Подтёлков, человек недалекий, малограмотный, но самолюбивый и очень буйный. Учитывая авантюрный характер войскового старшины Голубова, которому многие казаки не доверяли (мало ли чего отчебучит), симпатии делегатов склонялись на сторону подхорунжего Подтелкова.

И тут в самый разгар дебатов, в помещение, где заседал съезд, вбежал казак и крикнул, что с юга, от железнодорожного переезда, где-то вдалеке слышатся лязг и скрежет, будто железо трется о железо, и шум моторов множества авто. А на юге, в ста верстах от Каменской, находится столица Области Войска Донского Новочеркасск, где сидит низвергнутый съездом фронтовиков войсковой атаман Каледин. Делегаты уже знали, что тот приказал разогнать их съезд, а их арестовать и судить военно-полевым судом, а потому не ждали с той стороны ничего хорошего, и потому, побросав все дела, выскочили из помещения на площадь, где волновался прочий честной народ. А там тоже все в напряжении, и непонятно, что там гремит, рычит и лязгает: ни одного броневика на территории области Войска Донского сроду не водилось. Ничего подобного никто из казаков, несмотря на богатый боевой опыт, прежде не слышал (во время Первой Мировой Войны Антанта не поставляла в Россию гусеничную бронетехнику).

И в этот момент с поста, выставленного ревкомовцами у железнодорожного переезда, прискакал молодой, безусый еще, вьюнош и прокричал, что приближающиеся машины и конные идут под красными флагами, а с ними летят такие аппараты, для описания которых у него просто не хватает слов. Слова про красные флаги немного успокоили народ, так как единственная боеспособная сила Каледина (сборный отряд полковника Чернецова) не стал бы поднимать над собой красный флаг ни при каких обстоятельствах.

И вот лязгающие звуки и шум моторов уже совсем рядом, на Донецком проспекте, пересекающем Каменскую с юга на север - от железнодорожного переезда до моста через Северский Донец к Старой Станице. Таких броневиков здешние фронтовики еще не видели. Низкие, клиновидной формы, с длинноствольными пушками малого калибра в небольших конических башенках, они были густо облеплены солдатами в белых зимних полушубках и шапках-ушанках. Вслед за броневиками двумя колоннами двигались конные. Впереди - командиры, за ними - сотня безусых юнцов, обмундированных так же, как и солдаты на броневиках, а потом - такие же, как и собравшийся на площади народ, казаки-донцы, бородатые и в папахах. А над их головами бесшумно парят ни на что не похожие округлые бронированные аппараты явно боевого назначения. Вот моторы взрыкнули последний раз, лязг гусениц прекратился, и боевые машины замерли, а конные и командиры, повернув коней, въехали на площадь.

- Товарищи! - с высоты седла рослого коня обратился к делегатам съезда гладко выбритый мужчина неопределенного возраста, по виду кадровый офицер, а быть может и генерал. - Я - член Центрального комитета партии большевиков Сергей Сергеевич Серегин, направленный к вам товарищем Лениным для окончательного и бесповоротного установления в области Войска Донского Советской власти. На это у меня имеется соответствующий мандат с неограниченными полномочиями и собственная военная сила, а также другие возможности, о коих вам пока лучше не ведать, ибо во многих знаниях многие печали. Но я для вас человек посторонний, который к тому же в любой момент может получить другое задание партии и советского правительства, поэтому председателем Донского Военно-Революционного Комитета и советским войсковым атаманом Войска Донского должен стать находящийся рядом со мной войсковой старшина Филипп Кузьмич Миронов, командир тридцать второго Донского казачьего полка. При всем богатстве выбора другой альтернативы, как говорится, нет. Товарищ Миронов, если кто не знает, начинал свою службу с нижних чинов, за отличие был направлен в казачье юнкерское училище, и уже в офицерском звании принимал участие в русско-японской и германской войне, а после ее окончания привел свой полк на Дон в полном порядке, не впутавшись ни в какие генеральские авантюры. В отличие от иных многих, он способен не только сидеть в президиуме, надувая щеки, или совершать лихие дела в тылу врага, но и возглавить людей, чтобы повести их к лучшей мирной жизни. Люб ли вам такой войсковой атаман, казаки, али не люб?

Некоторое время казаки, скрипя мозгами, переваривали полученную информацию, потом то в одном, то в другом месте раздались крики: «Люб!», «Люб!», «Люб!», слившись вскоре в сплошной гул; делегаты съезда фронтовиков кричали вместе с группой поддержки. А как же иначе: уполномоченный, присланный из Петрограда, обратился к ним вежливо, сам в большие начальники не полез, а предложил вполне достойную кандидатуру из их собственных рядов, решительно затмевающую собой и войскового старшину Голубова и тем более подхорунжего Подтелкова. Да и собственная военная сила, подчиненная товарищу Серегину, выглядела весьма внушительно, особенно зависшие по кругу над площадью боевые летательные аппараты неизвестной конструкции. И когда крики «Люб!» достигли крещендо, на Соборе Рождества Христова, колокола вдруг сами по себе зашлись пасхальным перезвоном.

- Ну вот и все, Филипп Кузьмич, - тихо сказал Миронову Серегин, - после такой народной поддержки и знамения Свыше съезд проголосует за вашу кандидатуру как бы не единогласно. И тогда настанет момент отправляться в Новочеркасск и брать власть там. Времени уже почти нет. Требуется как можно скорее сообщить товарищу Ленину о полной ликвидации Калединщины, чтобы он отозвал обратно Антонова-Овсеенко и расформировал его отряды. А уж если этот патлатый бабуин не подчинится, тогда пусть пеняет на себя.

- А знамение это, товарищ Серегин, случайно не вы организовали, своими дополнительными возможностями? - так же тихо спросил Миронов. - А то возникли у меня некоторые сомнения...

- Нет, что вы, я такими делами не занимаюсь, - ответил тот. - Во-первых, это совершенно не в моем стиле, так как все свои дела я веду честно. Во-вторых, за подделку знамения можно так получить по шапке от Патрона, что и голова потеряется вовсе. Между прочим, бывший коллега, которого нынче знают как Сатану или Нечистого, до своего окончательного падения тоже начинал с подобных мелких шалостей, описанных в Библии как десять египетских казней. А мне такой судьбы, как у него, не надо. Ладно, спешиваемся и идем в здание. Дела делать надо.

23 (10) января 1918 года. Поздний вечер. Область Войска Донского, станица Каменская, Христорождественская площадь, здание почтово-телеграфной конторы.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

Так прямо сразу совершить визит к генералу Каледину у нас не получилось. Как говорится, колом встали различные организационные вопросы. Первым делом я открыл портал в Петроград и отправил туда прямым путем казачьих депутатов на Третий Съезд Советов. И им интересно, и товарищу Ленину непосредственное подтверждение моей активности на Донском направлении. Потом я назначил войскового старшину Голубова командиром формирующегося Донского территориального корпуса Красной гвардии. Но все это так, не всерьез, а только для блезиру. Желание воевать у казаков хоть на той, хоть на другой стороне самое минимальное. Калединская власть уже не их, а советская еще не их. Навоевались по самое горлышко. Чтобы теперь поднять их на борьбу, необходимы зверства: сперва - красных опричников над классовыми врагами, потом - восставших белых казаков над сторонниками Советской власти. Или, скорее, первыми начали зверствовать совсем не красные, а калединцы при разгоне рабочих советов на шахтах Донбасса.

Десять дней назад отряд есаула Чернецова, считающийся у местных белых карательной «пожарной командой», с приданными казачьими частями занял Ясиновскую коммуну в Макеевке, имея от Каледина приказ «стереть с лица земли донецкой Ясиновский рудник с прилегающими к нему рабочими посёлками». Воевать с «краснопузыми» приданные Чернецову казаки не желали, а вот зверствовать над безоружными рабочими оказались совсем не прочь. Разогнав местный совет, они принялись вешать большевистских активистов и всех, кто просто попал к ним под горячую руку, и, как докладывает энергооболочка, жертв этих отнюдь не сталинских репрессий на одном только руднике было не меньше шестидесяти человек.

Я прежде об этом не знал, потому что не спрашивал, ибо десять дней назад у меня были совсем другие заботы, так сказать, стратегического характера, ценой в миллионы жизней. А тут, после утверждения товарища Миронова председателем ВРК, во время разговора с местными товарищами вдруг всплыла фамилия «Чернецов», а энергооболочка тут же огорошила меня сведениями о том, что это был за тип. При этом войсковой старшина Голубов характеризовал есаула как грамотного и храброго офицера, пользующегося доверием подчиненных и имеющего авторитет в казачьей среде, а иначе он в семнадцатом году не стал бы депутатом местного Макеевского совета, а также Большого Войскового круга, избравшего войсковым атаманом генерала Каледина.

При этом с выборами войскового атамана в августе семнадцатого года тоже не все оказалось так гладко, как я думал первоначально. Если кто-нибудь теперь мне скажет, что безальтернативные выборы с одним кандидатом изобрели большевики, то я плюну ему в морду. Оказывается, семнадцать потенциальных соперников Каледина, в том числе и сам Николай Голубов, по разным причинам сняли свои кандидатуры, в результате чего генерал баллотировался в полном одиночестве. Иначе обстановка в области Войска Донского могла сложиться прямо противоположным образом. Но что сделано, то сделано; глупо сожалеть об упущенных возможностях, необходимо распутывать уже сложившуюся ситуацию, которая созрела будто гнойный нарыв.

- Нет уж, товарищи, - сказал я, - так дело не пойдет. Ведь я - Защитник не только донских казаков, а всего великого русского народа, и казненные за свои убеждения рабочие вопиют к отмщению. Такие вот есаулы Чернецовы также бросают во вспаханную двумя революциями землю зубы дракона гражданской войны, как и товарищи Богдановы. И если я не покараю по всей строгости непосредственных виновников этих преступлений, казаки они или нет, то потом тяжесть отмщения ляжет на все донское казачество. А мне такого не надо. Опять получится так, что преступления совершают одни люди, а кара за них по принципу коллективной ответственности падает на головы невиновных и непричастных.

- Но ведь есаул Чернецов всего лишь выполнял приказ генерала Каледина! - воскликнул войсковой старшина Голубов.

- Преступный приказ, достойный иностранного оккупанта, а не русского офицера, - парировал я. - Вот вы, Николай Матвеевич, сколько вам таких приказов ни отдавай, исполнять их не будете. И потому вы, как и другие товарищи казаки, находитесь здесь, среди нас, а не рядом с взбесившимся от злобы атаманом Калединым. А вот есаул Чернецов такой приказ выполнил, и это превращает его из участника боевых действий в обычного уголовного преступника. И при этом совершенно неважно, что это миру еще неизвестно понятие «военное преступление» - главное, что оно ведомо мне. Такие уж у меня полномочия - данные не только товарищем Лениным, но и самым высоким начальством во всех подлунных мирах.

- Да, - со вздохом подтвердил Филипп Миронов, - полномочия у товарища Серегина преобширнейшие. Как вспомню, как он в два шага провел наш полк от Александровска до окрестностей Каменской, так просто мороз по коже. Одна нога коня еще там, а другая уже здесь.

- Одним словом, эту дискуссию пора заканчивать, - сказал я. - Отряд есаула Чернецова я беру на себя. Сейчас, насколько мне известно, он занимает Макеевку и собирается отходить^22, потому что отряды Сиверса и красногвардейцы Донбасса обходят его по флангам. Гнаться за его отрядом никто не станет, ибо местным красногвардейцам это неинтересно. Таковы особенности местнической тактики армий, состоящих из отдельных территориальных отрядов. Впрочем, и казаки-калединцы, когда обстановка в корне переменится, начнут убегать к себе в станицы и стараться рассосаться среди мирного населения. А потом будут стрелять исподтишка из револьверов в спины своим противникам. Мне тут докладывают, что в Основном Потоке товарища Голубова таким вот образом, выстрелом сзади, убил такой недорезанный чернецовец, а товарищей Подтелкова и Кривошлыкова повесили, когда как они попали в окружение и сдались белоказакам под гарантии личной неприкосновенности.

Впрочем, эти два события произошли уже после того, как на Дону погусарствовал товарищ Антонов-Овсеенко со своими миньонами, и в настоящий момент все может быть еще не столь плохо.

- Что именно не так плохо, товарищ Серегин? - спросил меня Миронов.

Я вздохнул и ответил:

- Забвение между противниками всяческих понятий о чести и верности данному слову говорит о том, что конфликт между революционерами и контрреволюционерами перешел в фазу войны на истребление, когда никакое примирение уже невозможно. А именно этого я и намерен избежать. Одним словом, господина Чернецова и его отряд я постараюсь захватить живыми. Если есаул так плох, что его уже нельзя исправить, то я тряхну стариной, вызову его на Божий Суд и лично убью своей рукой в поединке на холодном оружии. Устроит такой исход ваши казачьи понятия о чести, чтобы потом не было пересудов?

- Да, устроит, - сказал войсковой старшина Голубов, - но должен предупредить, что есаул Чернецов - весьма опытный фехтовальщик с большим боевым опытом партизанских действий в германских тылах.

- Ну, вот и посмотрим, чей опыт больше, - хмыкнул я. - Прежний владелец моего меча в своем мире считался величайшим воином и даже богом войны. И ничего, помер как миленький. А ведь я тогда вышел на него с голыми руками, а он был с мечом, копьем, щитом и в полном доспехе гоплита. Впрочем, хватит разговоров, поздно уже, пора расходиться по домам. Я со своими людьми отойду ночевать к себе на базу, встретимся тут же завтра утром.

- А разве вы не встанете на постой в Каменской? - спросил Филипп Миронов.

- Для этого сейчас нет причин, - сказал я. - Внезапное ночное нападение, пока Чернецов в Макеевке, вам не грозит, да и ночевать мне и моим людям все же лучше в пункте постоянной дислокации, а не в чистом поле, или напрягая на постой местных жителей. Кроме того, если я у вас задержусь дольше какого-то определенного времени, то лучшая и активная часть вашего красного казачества начнет испытывать непереносимое желание поступить ко мне на службу и принести встречную клятву верности. Уж таково мое свойство Защитника Русской Земли и Бога Справедливой Оборонительной Войны - призывать под свои знамена всех настоящих воинов. Поэтому и бывать у вас тут мне желательно короткими наскоками. А вот тех ваших оппонентов, что не приняли революцию и в тоже время услышали Призыв, я заберу с собой с превеликим удовольствием, ибо так будет лучше для всех.

- Да, так будет лучше для всех, - согласился Филипп Миронов, и на этой оптимистической ноте мы расстались. Помимо своих людей, я прихватил с собой и Нестора Махно с его хлопцами: посещение Тридесятого царства входило в его перевоспитательную программу.

24 (11) января 1918 года. Поздний вечер. Область Войска Донского.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

С утра я выпустил в небеса над областью Войска Донского штурмоносец и приступил к тщательной воздушной разведке местности перед генеральным сражением за подавление Калединщины. Вместе со мной в рубке присутствовали Филипп Миронов и Нестор Махно, в то время как прочие деятели Донского ВРК из имеющейся массы сочувствующих советской власти казаков пытались сформировать конную бригаду Красной гвардии. Предназначение этого формирования состояло исключительно в поддержании на своей территории революционного порядка и предотвращении грабежей и кровавых эксцессов, а не в войне с «калединцами» и «добровольцами».

При этом энергооболочка доложила, что в Основном Потоке войсковой старшина Голубов тоже создал бригаду аналогичного состава и предназначения. Но после его отказа выдать на расправу «казачьих контрреволюционеров», включая бывшего главу войскового правительства Митрофана Богаевского, Антонов-Овсеенко приказал казачью бригаду разогнать, а Голубова арестовать. Бригаду голубовцев у красных опричников разогнать получилось, ибо воевать тогда казаки не хотели ни на одной стороне, а вот сам Голубов от ареста утек и позже был застрелен в спину бывшим участником банды есаула Чернецова. После этих сведений желание как можно скорее отдать Антонова-Овсеенко в разработку Бригитте Бергман усилилось до непреодолимого. И Троцкий, и Свердлов во время допросов в моей службе безопасности на казачью тему уже наговорили столько, что даже сотрудники товарища Дзержинского только качали головами, так что было бы неплохо добавить в это дело откровения еще одного фигуранта.

Отряд Чернецова грамотно снялся с позиций под Макеевкой с наступлением темноты (в шесть часов вечера) и в полном порядке, с обозом, пехотой и пулеметами на телегах, принялся стремительно (около шести с половиной километров в час) отступать в общем направлении к станице Шахтинской (город Шахты). Гнаться за ним ни Сиверс, ни донбасские красногвардейцы не собирались, поскольку не имели такого желания. По расчетам Елизаветы Дмитриевны, прибудут в пункт назначения они за сорок восемь часов, и после краткого отдыха снова будут готовы вести боевые действия.

При этом сам есаул в сопровождении личной охраны верхами, меняя лошадей, выехал в направлении Новочеркасска - очевидно, для того, чтобы поискать там надежных подкреплений своему отряду из числа «добровольцев» (ибо казаки против казаков, за исключением отдельных отморозков, по большей части уже собранных в его отряде, не воюют). Меняя лошадей в станицах, с одной остановкой на кратковременный отдых, до атамана Каледина он доберется примерно за сутки.

- Ну вот, товарищи, - сказал я, - ситуация просто идеальная: есаул Чернецов отдельно, а его головорезы отдельно. Хорошие сапоги, надо брать.

- В каком смысле брать, товарищ Серегин? - не понял Миронов, в то время как Махно только понимающе кивнул.

- В смысле арестовывать - без крови и шума, отдельно от его людей, - пояснил я.

- А если он не дастся? - спросил войсковой старшина.

- А кто ж его будет спрашивать, дастся он или не дастся, - хмыкнул я. - Есть у нас методы и на такие случаи, причем это не какие-нибудь там особые способности, а технологии далеких-предале-ких будущих времен, для невооруженного глаза никак не отличимые от старой доброй магии.

Так и получилось. Сначала на хвост скачущим рысью есаулу и его спутникам упал один «Шершень» в полицейском обвесе и, оставаясь незамеченным под маскирующим полем, взял их на сопровождение. Если просто шарахнуть депрессионным излучением по скачущим всадникам, то вместо ценного пленного можно получить труп со свернутой шеей. Но чуть за полночь, не доезжая до поселка Матвеев курган, компания остановилась и спешилась для отправления естественных надобностей. Казаки - это все же не средневековые монголы, и ни мочиться, ни тем более гадить, прямо с седла не умеют. Дождавшись, пока Чернецов и его подручные застегнут штаны и приготовятся снова сесть в седла, амазонка (бывшая гимнасистка Андромаха) накрыла их всех одним депресси-онно-парализующим импульсом. Потом бойцовые остроухие из бортового десанта втянули бесчувственные тела в грузовой отсек, связав по рукам и ногам - и все, дело было сделано.

Посмотрел я на этого Чернецова, когда у него прошел паралич: ну чисто двуногий хорек, живой сгусток ненависти и злобы: типичный представитель паствы покойного Ареса-Марса. Хотя некоторым, наверное, такие деятели нравятся, а я после уничтожения этого зверя не буду испытывать ни малейших угрызений совести, как не испытывал их, пустив в распыл аварскую и монгольскую орды. Оставались малое - перехватить и также бескровно пленить весь отряд есаула, а также доставить на место будущего поединка наиболее авторитетных казаков из числа делегата съезда. Миронов, Голубов, Подтелков и иные прочие в данном случае останутся в стороне, а все возможное недовольство смертью «народного героя» падет на меня. Ну и пусть, переживу как-нибудь, тем более что гневаться на меня, когда я при исполнении, так же глупо, как и на самого Творца. В самом конце, чтобы этот представитель двуногих-прямоходящих не оскорблял ничьего слуха своими визгливыми ругательствами и проклятиями, я накрыл его коконом тишины. Как всегда в таких случаях, рот у пациента открывается, но из-под кокона не доносится ни звука, зато сам он находится в полном сознании, все видит и слышит.

- А вот это - уже действие моих особых способностей, кокон тишины, - сказал я Миронову и Махно. - Сколько бы этот скунс ни бесился, никто его не услышит. А можно и наоборот - наложить на себя, чтобы переговорить с кем-нибудь, не опасаясь любопытных ушей. Но сейчас опять расходимся - последний акт драмы должен быть сыгран при полном свете в присутствии многочисленных свидетелей. Сейчас я высажу товарища Миронова в Каменской - и до завтра, так как все должно случиться в свое время.

25 (12) января 1918 года. Полдень. Область Войска Донского.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

Отряд Чернецова был перехвачен на степной дороге уже за Боковским рудником (в наши дни известном как город Антрацит) ровно в полдень. Для этого дела, ради представительности, я выбрал рейтарскую дивизию полковника Воронкова, поддержанную двумя звеньями «Шершней» (восемь машин). Бойцовые остроухие в полной экипировке производства «Неумолимого» на рослых дестрие выглядели грозно и величественно. Трепетали на ветру алые боевые знамена и такие же красные флюгера на пиках, а белые попоны на лошадях и маскировочные чехлы на доспехах превращали всадниц в некое подобие призраков.

Красные казаки, которых я привел из Каменской на это место в качестве свидетелей и очевидцев, обалдели - в первую очередь, при виде рейтарских лошадей. Пошушукавшись между собой, они подослали ко мне войскового старшину Голубова с вопросом, нельзя ли сторговать хотя бы небольшой племенной табун таких замечательных коняшек. Мол, хоть казаку такая громила вроде бы без надобности, за ними все равно не заржавеет. На это я ответил, что сам торговлей не занимаюсь, ибо мне не по чину, но, когда все закончится, пришлю к ним своего начальника финансовой службы госпожу Смитсон - и вот с ней пусть торгуются в свое удовольствие, но потом пусть не жалуются на печальную судьбу. Титулованный маг богатства, да еще и англосаксонского происхождения - это очень непростой переговорщик, и цену с них возьмет ровно такую, какую они смогут заплатить по максимуму, не больше и не меньше. А все потому, что такие коняшки казакам и в самом деле без надобности, а за понты следует платить вдвойне и втройне.

Тем временем хорунжий Лазарев, командовавший этим белогвардейским бандформированием в отсутствие есаула Чернецова, увидев преградившую дорогу неизвестную кавалерийскую часть, остановил свой обоз и стал сгружать с телег пулеметы и пехоту, готовясь к отражению кавалерийской атаки. Все было правильно и очень грамотно, но дело в том, что по-настоящему я с ним тут воевать не собирался. Едва эта нервная деятельность закончилась, в воздухе появились «Шершни», принявшись кружить вокруг отряда Чернецова карусель. Несколько предупредительных коротких очередей из магнитоимпульсных пушек впритирку к лежащей на земле стрелковой цепи показали белым, в какое дурацкое положение те попали. Густая дымная трасса, пронизанная стремительными малиновыми росчерками - и в метре от стволов винтовок в мерзлой земле возникает ровик два фута ширины и фут глубины. И это при том, что на винтовочные выстрелы с земли аппараты никак не реагировали, да и моя кавалерия в атаку идти не собиралась, наблюдая за происходящим с исходных позиций. Я сюда своих остроухих привел не воевать и умирать, а только для солидности, ну и еще на тот случай, если противник начнет банально разбегаться.

И тогда я предложил вражескому отряду сдаться, а энергооболочка усилила мои слова. Все как обычно: сохранение жизни, гуманное обращение и медицинская помощь раненым, которых во вражеском отряде тоже хватало - как ходячих (в стрелковой цепи), так и тяжелых (на телегах в обозе). В случае отказа от капитуляции - расстрел с воздуха и смерть всем без исключения.

Выслушав мое предложение, хорунжий Лазарев встал в рост и, сложив ладони рупором, зычно прокричал, что он требует, чтобы после сдачи оружия его люди были отпущены на свободу. Нахал! Он бы еще полцарства потребовал и царевну Несмеяну в придачу.

В ответ я крикнул этому бабуину, что все чернецовцы запятнали себя казнями безоружных русских людей, а потому все будет так, как я сказал. Жизнь я им всем сохраню и обращаться буду гуманно, это безусловно, а вот свободу так просто, без искупления, они у меня не получат. И вообще мне некогда особо долго возиться с разными упрямцами, поэтому, если мое предложение не будет принято немедленно, пилоты моих флаеров огневой поддержки начнут расстреливать пулеметы и их расчеты. Что при этом станет с пулеметчиками, он может представить себе сам. Хоронить будет нечего.

На самом деле одно звено «Шершней» имело полицейский обвес, и в случае отказа от капитуляции я намеревался попросту парализовать этих бандитов, но делать этого не хотел, потому что это чрезвычайно затянуло бы дело: жди потом, пока эта публика придет в себя, чтобы стать свидетелями моего поединка с есаулом Чернецовым.

- Я требую личных переговоров, один на один! - после некоторой паузы заорал Лазарев и медленно пошел мне навстречу.

«Берегись, Серегин, - шепнула мне энергооболочка, - это бесчестный и бессовестный человек, грабитель и убийца, не жалевший ни чужих, ни своих, ни случайных прохожих. Атаман Краснов называл его своим милым шаловливым ребенком и всячески выгораживал перед довольно беззубым белогвардейским правосудием».

«Краснов - это рекомендация, - подумал я. - Ну ничего, я буду очень осторожен и насторожен».

И точно: едва мы сошлись на дистанцию удара шашкой, рука хорунжего метнулась к эфесу оружия и потянула его из ножен. Время для меня спрессовалось и пошло медленно-медленно: казалось, что плотный бородатый оппонент напротив меня едва шевелится. Потом рукоять меча сама прыгнула мне в руку. Сверкнула ослепительная вспышка, заставив оппонента зажмуриться, и я, сделав шаг вперед, прямым выпадом в сердце по рукоять вбил сияющее лезвие в грудь бандитского вожака, повернул и тут же извлек обратно. Покойник запрокинул бородатую голову, изо рта фонтаном ударила кровь. Едва я вытащил из его тела меч, сделав шаг назад, оно мешком осело на землю. Кажется, на все ушло секунды две, не больше.

«Таким ударом, - назидательно сказала энергооболочка, - гоплиты-спартанцы царя Леонида в тесной схватке под Фермопилами убивали персидских воинов Ксеркса, насквозь пробивая плетеный из лозы щит, легкую кольчугу и тело до самого сердца. А тут ни щита, ни кольчуги, одно сплошное мясо. Да и силушки с реакцией у тебя сейчас поболе, чем даже было у старины Ареса».

«Спасибо за информацию», - мысленно сказал я энергооболочке, опуская меч острием к земле и оглядываясь по сторонам.

Мои остроухие в конном строю хранили гордое молчание. Ничего другого от меня они не ожидали. Столпившиеся вокруг Миронова и Голубова делегаты съезда фронтовиков о чем-то возбужденно гомонили. Но это было и понятно: один из самых лихих рубак Дона у них на глазах первым схватился за оружие и был убит одним-единственным выпадом. К тому же ужасное смущение у них вызывал сам мой меч, продолжавший испускать яркое сияние Первого Дня Творения, и теперь будущий красный атаман Войска Донского торопливо объяснял землякам, с кем их на самом деле свела судьба. Но самые интересные события творились там, где свою последнюю оборону занял отряд Чернецова. Его бойцы вразнобой вставали на ноги и, оставив на земле свое оружие, с поднятыми руками шли в мою сторону.

Сейчас, когда один их вожак покинул отряд, а другой был убит у них на глазах, первым схватившись за оружие, они стали теми, кем и были на самом деле: молодыми безусыми мальчишками шестнадцати-восемнадцати лет от роду - гимназистами, кадетами, юнкерами, студентами, поддавшимися на тлетворное обаяние есаула Чернецова. И лишь совсем немногие оказались взрослыми казаками. С другой стороны, я не мог не признать: то, что проповедовали и творили большевики, прежде чем я начал вправлять им мозги, вызывало в этих юношах ужас и отвращение, а в фигурах Троцкого, Свердлова, Зиновьева и прочих они видели воплотившихся антихристов, призванных разрушить мир.

Подходя ко мне, эти мальчики сдергивали с голов папахи и опускались на колени. Было их и в самом деле что-то около двух с половиной сотен.

- Ну вот и все, юноши, - сказал я им, - теперь вы под моей защитой. А ваш хорунжий Лазарев жил как зверь, и умер как собака, оскалившая зубы на тигра.

- Скажите, кто вы? - спросил один из молодых людей, по виду студент. - На типичного большевика или левого эсера вы совсем не похожи.

- Я капитан сил специального назначения генерального штаба России из мира сто лет тому вперед Серегин Сергей Сергеевич, - ответил я. - Но это только одна часть моей личности. Еще я являюсь победителем и законным наследником свойств эллинского бога войны Ареса, командующим небольшой, но очень эффективной личной армией, Специальным Исполнительным Агентом Творца Всего Сущего, Защитником Земли Русской, Богом Священной Оборонительной Войны, Бичом Божьим, Адептом Порядка и младшим архангелом. И лишь третья моя ипостась - это член Центрального комитета партии большевиков, специально уполномоченный товарищем Лениным для борьбы с мятежом атамана Каледина.

- Но почему же, господин Серегин, вы, кадровый офицер, оказались с большевиками, а не с нами? - вопросил тот же юноша. - Ведь они же губят Россию, пожирая ее будто саранча!

- Большевики большевикам рознь, - ответил я. - Тех, что губят Россию, я вбиваю в прах, а тех, что на самом деле намереваются построить новое справедливое общество, оберегаю и поддерживаю, ибо за ними будущее. Старая Россия безнадежно умерла еще год назад, и любые попытки ее воскрешения бесполезны. Господа генералы, наставившие револьверы на своего государя, разрушили ее становую жилу, но еще больше виновны в том политиканы, спровоцировавшие в Петрограде голод, которого там не должно было случиться ни при каких обстоятельствах. Впрочем, читать вам сейчас полный курс политграмоты нет времени. Просто примите на веру то, что Господь уже сделал ставку на конструктивную часть большевистской партии и повелел мне вести Россию в ее светлое будущее прямым путем, минуя кровавые зигзаги гражданской войны. Многонациональному российскому народу сейчас нужен мир и только мир, в том числе и внутренний, чтобы брат не шел на брата, а сын на отца. И я стану беспощадно уничтожать любого, кто станет мешать достижению этой цели, будь он красным, белым, жовто-блакитным или серо-буро-малиновым. Мне одинаково противны как репрессии против офицерства и казачества, которые запланировали некоторые вожди революционных бабуинов, так и та карательная вакханалия, какую ваш отряд устроил на Ясиноватском руднике и в окрестностях. Под моей защитой весь русский народ, а не одна его какая-то часть.

- Мы вам не верим, господин Серегин, потому что большевики не могут принести в Россию ничего, кроме разрушения, - под смущенно-возмущенный ропот своих товарищей выкрикнул низенький крепыш. - Того, о чем вы сейчас сказали, просто не может быть, потому что не может быть никогда!

- А мне все равно, верите вы мне или нет, - пожал я плечами, - по крайней мере, прямо сейчас это не имеет никакого значения. Вы - мои личные пленники, которым гарантированы жизнь, хорошее обращение, а раненым еще и медицинская помощь. Как только тут все закончится, всех вас отправят в мои владения в другом мире на сортировку, где у вас будет время подумать обо всем. Те, кто уверуют в сказанное мной, получат возможность вступить в мою армию, а те, что нет, отправятся в ссылку без права возвращения, в дикие места, с одними только ножами. Третьего не дано. Но это потом, а сейчас - главное событие сегодняшнего дня. Сейчас состоится бой насмерть на холодном оружии между мною и вашим командиром есаулом Чернецовым. Хоть он большой мерзавец и убийца, но все равно русский офицер, храбро сражавшийся за Отечество и проливавший за него кровь, а потому я не могу отказать ему в чести умереть в бою. Убивая безоружных людей, он совершил непростительное преступление, и за это я, призывая в свидетели Господа Бога, казню его собственной рукой. Аминь!

С Чернецовым все прошло как нельзя лучше. Уже после нескольких пробных выпадов этот та-

лантливый любитель-самоучка понял, что его превосходят в классе и скорости движений на несколько уровней, и попытался совершить финт ушами. Перебросив шашку в левую руку, он сунул правую за отворот офицерской бекеши, вытащив оттуда маленький дамский браунинг. Направив ствол мне в грудь, он с перекошенным от торжествующей злобы лицом нажал на спуск, но услышал только тихое «щелк». В патроннике не оказалось патрона. То есть это не мои люди вытащили для подстраховки, пока тот валялся без сознания, а его там вообще никогда не было^23. Оружие это не боевое, возил его с собой Чернецов вообще на всякий случай, вставив магазин и не передернув затвор, поэтому что получилось, то получилось. И в положении он оказался крайне дурацком. Передернуть затвор пистолета одной рукой невозможно, надо либо бросить шашку, либо сам пистолет. А мгновения идут, и надо что-то решать... Дальше последовал предсказуемый и довольно неловкий укол, точнее, тычок слева, который я довольно легко сблокировал, отбросив оружие противника далеко в сторону, и, сделав шаг вперед, в ответном выпаде хорошо достал оппонента острием меча в гортань. Глядя на меня мутнеющими глазами, есаул Чернецов уже знал, что умирает. Мне осталось только разорвать дистанцию и ждать, пока закончится агония: удары милосердия не для таких людей, как он. И на все это с ужасом смотрели его недавние подчиненные. Некоторые даже плакали.

- Ну вот и все, юноши, - сказал я им, когда главный «пожарник» генерала Каледина испустил дух. - Был бы я такой, как ваш бывший командир, вы бы сейчас на все это не смотрели, поскольку были бы уже необратимо мертвы. И поединка бы этого не было, потому что ни для чего другого есаул Чернецов мне не был нужен живым ни в каком виде. А сейчас, как я и обещал, здоровые отправятся в сортировочный лагерь, а раненые и больные - в госпиталь. Шевелитесь, шевелитесь, мои юные господа, шнель-шнель. Там вас не съедят.

Пока я говорил, в воздухе открылись два портала; из одного выбежали мои остроухие в белых халатах, взяли лошадей телег с ранеными под уздцы и повлекли их за собой в мир Содома, а всем остальным я острием меча, как учитель указкой, указал на второй портал, за которым виднелись просторы летней артанской степи, палаточный лагерь и ожидающий пополнения наряд воев. Сначала по одному, а потом и плотной группой, в нее побрели юные соучастники есаула Чернецова. И туда же поэскадронно отправилась рейтарская дивизия капитана Воронкова, ибо свою задачу в этом мире она уже выполнила.

- И что с ними будет? - спросил Николай Голубов, когда оба портала закрылись, имея в виду молодых людей из отряда Чернецова.

- Не переживайте, Николай Матвеевич, - ответил я, - ничего страшного с ними не случится. Посидят в палатках посреди летней степи, остынут от всего пережитого, подумают о своей печальной судьбе, а тем временем мы разберемся, кто из них записался в отряд потому, что ему за державу обидно, а кто - ради того, чтобы иметь возможность убивать и грабить. Первые рано или поздно услышат Призыв и встанут под мои знамена, чтобы защищать Россию в иных мирах и временах, а вторых для улучшения местной человеческой породы я навеки сошлю в дикую местность, где люди одеты в шкуры и дерутся камнями. В любом случае никто из них сюда не вернется, ибо тянется тут уже за ними кровавый след, взывающий к отмщению. Впрочем, если бы события шли естественным чередом, то никто из этих молодых людей не дожил бы и до двадцатого года, да и сами они поубивали немалое количество разного народа, в том числе и других казаков.

- Хорошо, Сергей Сергеевич, - кивнул Голубов, - мы сообщим родным этих юношей, чтобы они не торопились заказывать по ним заупокойных молебнов. Хотелось бы, конечно, чтобы эти молодые люди могли писать своим близким письма. Но, наверное, это невозможно.

- Да нет, почему же, - ответил я, - те молодые люди, которые вступят в мою армию, смогут время от времени присылать весточки своим родителям, и при благоприятном стечении обстоятельств, после отбытия епитимьи за участие в гражданской войне, даже вызвать к себе невест и жен, у кого они есть. А вот тех, кого мы отправим в пожизненную ссылку, и в самом деле можно будет оплакивать как мертвых, ибо связь с ними разорвется навсегда. Но сейчас, товарищи, нам пора готовиться к визиту в Новочеркасск. Пора свергать генерала Каледина и сажать на его место товарища Миронова. И, в первую очередь, для этого требуется отрезать головы господам Лазареву и Чернецову, чтобы взять их с собой. Или вы думаете, что самодельный диктатор Области Войска Донского поверит нам на слово, что его главная ударная сила прекратила свое существование? А потом пусть передает власть и стреляется, если ему так захочется. И не делайте такие лица, товарищи. Это человек виновен, во-первых, в узурпации власти (ибо безальтернативные выборы атамана иначе назвать нельзя), во-вторых, в том, что именно он положил первый камень в фундамент будущей гражданской войны, который мне теперь необходимо полностью устранить.

Семьсот девяносто восьмой день в мире Содома, около пяти часов пополудни. Забро-

шенный город в Высоком Лесу, Башня Силы.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

К атаману Каледину во дворец мы собрались заявиться, как и полагается в таких случаях, уже с наступлением темноты, но до того, как порядочные люди, поужинав, ложатся спать. Перед началом операции я, надо сказать, довольно долго мучился сомнением по части того, какое спецпод-разделение взять с собой в качестве силовой поддержки: разведбат капитана Коломийцева, роту первопризывных амазонок или батальон германоязычных кригскамрадов гауптмана Вернера фон Баха.

От последнего варианта я отказался почти сразу. Не стоило впутывать честных тевтонских парней в наши внутренние чисто русские дела, да и их там могли неправильно понять. То ли дело - операция по интернированию бельгийского короля или внезапный захват изнутри Будайской крепости. Впрочем, для амазонок, обученных действовать на открытой, предпочтительно степной местности, операция по захвату зданий и сооружений будет не по профилю, как и для батальона капитана Коломийцева, на три четверти состоящего из тех же амазонок. Впрочем, Центральную Раду в Киеве брали именно они, и получилось весьма неплохо, так что и выбора-то у меня никакого нет. Но на будущее надо иметь в виду, что из новых контингентов следует сформировать русскоязычное штурмовое подразделение, чтобы в похожих случаях ни у кого не возникало вопросов об иностранном вмешательстве в наши внутренние русские дела.

Из местных меня сопровождали войсковой старшина Миронов (как преемник Каледина на должности войскового атамана), войсковой старшина Голубов и товарищ Махно, сделавшийся кем-то вроде моего постоянного адъютанта. Кобра до сих пор сидела в Александровске, развернув там настоящий вербовочный пункт для тех, кто не мог ужиться с Советской властью и в то же время не желал встревать в братоубийственную войну. На данный момент таких людей в Советской России больше, чем достаточно, и только неумные действия углубителей революции заставят их сняться с места и влиться в ряды Добровольческой армии, ныне по численности представляющую собой нечто среднее между полком и бригадой. Нет уж, пусть лучше они вливаются в ряды моей армии.

Еще два таких пункта неплохо бы развернуть в Петрограде и Севастополе. «Неумолимому» пора обзаводиться живой командой, и офицерский состав для него лучше всего переучивать из офицеров военно-морского флота. По крайней мере, как уверяет меня искин Бенедикт - их первый император Шевцов так и сделал, навербовав для своей экспедиции отпускников-пенсионеров, которых имперские технологии потом подтянули по здоровью. Тут, в Питере и Севастополе, можно вербовать кандидатов всех возрастов: от кадетов закрытого большевиками Морского корпуса до седых адмиралов-отставников, из которых на ум пока приходит только уже известный мне Андрей Августович Эбергард.

Впрочем, сейчас главная забота - это ликвидация Калединщины, ну и Корниловщины заодно, ибо этот баран в генеральском мундире, вообразивший себя львом, тоже пасется поблизости. Сначала я пребывал в сомнениях по поводу того, как поступить с «добровольцами», но, лично познакомившись с есаулом Чернецовым, пришел к выводу, что ужиться с такими господами, которым обидно не за Державу, а только за себя лично, у меня не получится. Такое только загнать в угол, откуда нет спасения, и рубить вмах, покуда не устанет рука. Или все же не стоит торопиться с выводами - ведь должны же быть среди сбежавшихся на Дон офицеров не только полные отморозки, но и юные идеалисты, не понимающие, что сражаются как раз за тех людей, что полностью разрушили любимый ими старый мир - с хрустом французской булки и брызгами шампанского.

Однако начинать следовало как раз с Каледина.

25 (12) января 1918 года, вечер. Область Войска Донского, Новочеркасск, Атаманский дворец.

Для местных все началось внезапно. В Атаманском сквере^24 зарычали моторы БМП-2, в воздухе над городом, уютно расположившемся в излучине реки Аксай, появились «Шершни», а по лестницам и коридорам дворца затопали ноги невежливых пришельцев. Казачий караул, выставленный у логова генерала Каледина, сдался без единого выстрела, ибо, несмотря на некоторую изолированность области Войска Донского от остальной России, в Новочеркасск из Киева успели просочиться некоторые пикантные подробности захвата города большевиками, и все понимали, кто именно мог заявиться к ним с такой помпой. А дураков перечить такой силе там не было.

Атаман Каледин в это время как раз проводил совещание с членами своего так называемого правительства. «Так называемого» - потому что господа министры, избранные по одному от каждого из казачьих округов, не имели никаких полномочий исполнительной власти, и их распоряжения происходили отдельно от реальной жизни. Можно даже сказать, что в Основном Потоке месяц спустя эта конструкция пала даже не под натиском большевизированных частей старой армии и подразделений Красной гвардии, а под тяжестью собственных внутренних неустройств.

Не успели атаман и его «министры» испугаться неожиданной суете, как дверь распахнулась, и на пороге появился разгневанный Господень архангел с сияющим огненным мечом в правой руке, сопровождаемый двумя казачьими войсковыми старшинами и свитой из вооруженных людей в форме незнакомого господам министрам образца. При виде такого грозного явления заседающие чуть было не совершили акт непроизвольной дефекации, с последующим выпрыгиванием в окна. Но обошлось - и с первым, и со вторым.

- Э, господа... - привстав со своего места, проблеял генерал Каледин, - позвольте узнать причину столь неожиданного визита?

- А вы не догадываетесь, господин Каледин? - громовым голосом спросил архангел. - Ваше время кончилось, вы прокляты и приговорены к уничтожению. Удалив из списков претендентов на должность войскового атамана все фамилии, кроме своей, вы совершили страшный грех, именуемый узурпацией власти, ибо выборы сами по себе не могут быть безальтернативными. Потом, взяв власть, вы воспользовались ею самым дурацким образом, доведя управление областью Войска Донского до полного развала, и сейчас, чтобы защитить вас, не залает даже собака. Но и это еще далеко не все. Вы подняли мятеж против центральной власти в Петрограде, объявив, пусть и временно, подвластные вам территории независимым вам государством.

- Но, позвольте, господин Серегин! - воскликнул атаман Каледин, уже догадавшись, с кем имеет дело. - Большевики взяли власть в Петрограде при помощи вооруженного переворота, а значит, они не законная всероссийская власть, а узурпаторы...

- Не позволяю! - рявкнул архангел. - Во временном правительстве, которое они свергли, легитимности также не было ни на гран. Его существование не обуславливалось ни силой вековой традиции, как правление династии Романовых, ни всенародным волеизъявлением, а большевики сразу же закрепили результаты своего вооруженного выступления резолюцией Второго Съезда Советов, и тем самым обрели легитимность от имени многонационального российского народа. А вы приказали арестовать делегатов этого съезда от области Войска Донского и бросить их в тюрьму. Более того, вы первым инспирировали в России гражданскую войну, приказав разгонять Советы на подвластной вам территории, и даже стирать с лица земли рабочие поселки вместе со всем их населением. Убитые по вашему приказу рабочие и члены их семей вопиют к отмщению. За это преступление, в силу данных мне полномочий Защитника Земли Русской, я караю по высшей мерке. Вот, полюбуйтесь...

Один из сопровождающих архангела молоденький солдат, при внимательном рассмотрении оказавшийся миловидной девицей, внес в помещение и поставил на стол две плетенные сетки с отрезанными головами, в которых присутствующие опознали есаула Чернецова и его помощника хорунжего Лазарева. Генералу Каледину сразу же стало дурно, и он едва было не потерял сознание, представив и свою собственную голову, присовокупленную к этой страшной коллекции. Про господина Серегина, причастного к странному мирному договору между Германией и Советской Россией, а также замешанного в ликвидацию Центральной Рады в Киеве и разгон Учредительного Собрания в Петрограде, говорили самое разное. Но при этом все источники слухов и пересудов сходились во мнении, что это страшный человек, или даже не совсем человек, в достижении своих целей не останавливающийся ни перед чем, при малейшем сопротивлении пуская в ход то свою личную вооруженную силу, то колдовские манифестации страшной мощи. Вот и сейчас его люди его уже захватили дворец, и, судя по отсутствию хоть какой-нибудь стрельбы, в защиту атаманской власти действительно не гавкнула даже собака. Все кончено и спасения нет.

- И что же теперь, господин Серегин, - совершенно пав духом, сказал этот человек, - вы меня убьете?

- Совсем нет, - ответил страшный визитер; сияние вокруг его поблекло так, что на него можно было смотреть, не щуря глаза, - я убиваю только в бою или смертельном поединке, как в присутствии многих свидетелей убил этих двух двуногих бабуинов, совершенно потерявших человеческий облик. При этом члены их отряда остались все живы и здоровы, а те из них, что были ранены ранее, попали в мой госпиталь на излечение. Впрочем, из этих юношей со взором горящим еще может выйти толк и польза для русского народа и всего человечества, а из вас - уже нет. Поэтому сейчас вы официально в письменном виде отречетесь от должности войскового атамана, передав ее вместе со всеми властными полномочиями, которых у вас нет, присутствующему здесь председателю донского военно-революционного комитета войсковому старшине Филиппу Кузьмичу Миронову. После этого можно будет телеграфировать в Петроград о том, что мятеж генерала Каледина прекращен при самом минимальном пролитии крови, а присутствующие здесь члены Донского правительства будут интернированы в моих владениях с гарантиями сохранения жизни и личной неприкосновенности. На этом все, потом разберемся, кого и куда пристроить.

И тут заговорил председатель Донского правительства Митрофан Богаевский - солидный представительный мужчина с пышной гривой седеющих волос, поэт и прозаик, певец былых казачьих вольностей, чем-то похожий на изрядно облагороженного господина Чернова.

- Мы опасаемся, - сказал он, - что после передачи власти большевикам в Новочеркасске, да и во всей области Войска Донского, начнутся такие же комиссарские бесчинства, как и в остальной России. Наступающие на нас красные отряды жаждут казачьей крови и нашего имущества, ибо живут тут люди гораздо лучше, чем в Центральных губерниях.

- Никаких бесчинств не будет, - ответил Серегин, - ибо просоветские казаки, составившие Дон-ревком, отнюдь не склонны к тому, чтобы тиранить своих соседей, а красные войска Антонова-Овсеенко после окончательного установления на Дону собственной советской власти будут остановлены приказом из Петрограда и подвергнуты полной демобилизации, ибо в них полностью отпадет надобность. Решайтесь, господин Каледин: поступив так, как я сказал, вы спасете сотни, а может, тысячи жизни ваших земляков.

- Ну хорошо, - сказал Каледин, - давайте сюда свою бумагу - если нет другого выхода, я подпишу ее под ваши гарантии недопущения бесчинств и погромов.

И как только генерал Каледин поставил свою подпись под документом, делающим его бывшим атаманом, за окнами громыхнул раскат грома - того самого, что с ясного неба. Еще один исторический поворот свершился.

Восемьсот второй день в мире Содома. Утро. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Силы.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

На то, чтобы окончательно закрыть все хвосты по белому движению на Юге России, у меня ушло еще четверо суток. Добровольческая армия на момент переворота в Новочеркасске базировалась на Ростов-на-Дону, а ее передовой отряд под командованием полковника Кутепова вел бои с группой краскома Сиверса на Таганрогском направлении. Ростов, захваченный Добровольческой армией после подавления там советской власти в декабре семнадцатого года, был густо залит рабочей кровью. Корниловцы вешали и расстреливали не только пленных красногвардейцев, но и всех, кого подозревали в сочувствии советской власти.

После освобождения города советскими войсками ответом на такую «политику» корниловцев, если не принять экстренных мер, неизбежно станет красный террор против местных представителей эксплуататорских классов. Утром тринадцатого числа (то есть двадцать шестого января по Григорианскому календарю) я со своими людьми высадился в поселке Матвеев Курган, где к тому времени располагался штаб группы Сиверса, предъявил свой мандат, после чего заявил, что беру руководство операцией по ликвидации Добровольческой армии на себя. От такой новости Сиверс на некоторое время впал в ступор, а потом ответил, что мандат у меня, конечно, страшный, но он подчиняется только товарищу Антонову-Овсеенко. Тогда прямо из его штаба, расположившегося в здании железнодорожной станции, я открыл портал в императорскую ложу Таврического дворца, откуда товарищ Ленин дирижировал Съездом Советов.

К этому моменту делегаты уже заслушали отчеты ВЦИК и Совнаркома, утвердили декларацию об образовании Российской Советской Социалистической Республики, ратифицировали мирный договор с Германией и протокол о присоединении к нему Австро-Венгрии, и в настоящий момент дебатировали вопрос Закона о Земле. Левые эсеры, как я понимаю, встали дыбом, настаивая на своем первоначальном варианте закона, а большевики, которым совсем не хотелось лезть в эту кровавую яму, аргументировано возражали им по пунктам, отбивая все наскоки. Впрочем, это было напрасное перетирание слов на мелком сите: энергооболочка, собрав данные с зала, сообщила, что наш, то есть большевистский, проект без всяких лишних хлопот соберет две трети голосов. Видимо, понимал это и Ильич, но продолжал тянуть канитель, чтобы ораторы выпустили пар и успокоились. Поэтому, увидев меня, главный большевистский вождь откровенно обрадовался.

- Доброе утро, товарищ Серегин, - потер он руки, - надеюсь, вы к нам с добрыми новостями?

- Да, товарищ Ленин, с добрыми, - сказал я. - Калединщина на Дону к настоящему моменту ликвидирована как явление. В Новочеркасске сейчас обживается атаман советского Войска Донского товарищ Миронов, он же председатель военно-революционного комитета, а генерал Каледин уже отвечает на настойчивые вопросы моего начальника службы безопасности товарища Бергман. Как оказалось, этого кадра можно довольно чисто закопать без всякого классового подхода, на одном лишь деле о фальсификации выборов войскового атамана, а следовательно, узурпации власти.

- Ну это же просто замечательно! - всплеснул Ильич руками. - Тот, кто называл узурпаторами нас, большевиков, сам оказался чистейшим узурпатором.

- Это далеко не все, - сказал я. - Калединщина умерла, но корниловщина пока жива. В настоящий момент Добровольческая армия, имеющая в своем составе около трех тысяч штыков, расположена в районе Ростова на Дону, а ее передовой отряд под командованием полковника Кутепова в районе Таганрога ведет бои с группой товарища Сиверса, который сейчас стоит у меня за спиной.

- Так этот молодой человек - товарищ Сиверс?! - воскликнул вождь большевиков. - Очень интересно познакомиться, премного о нем наслышан. Да вы рассказывайте, товарищ Сиверс, рассказывайте, как там у вас идут дела?

- Здравствуйте, товарищ Ленин, - смутившись, сказал Сиверс. - Бои у нас тяжелые, враг сопротивляется отчаянно, но мы непременно победим...

- Конечно, победите, товарищ Сиверс, - кивнул Ленин. - Но, как я понимаю, у товарища Серегина имеется по эту поводу какое-то особое мнение, иначе бы он вас сюда не привел.

- Да, товарищ Ленин, имеется, - подтвердил я. - Каледин рухнул так быстро, потому что у него не было опоры ни в народе, ни в войсках. Корнилов - это совсем другое дело. Он опирается на озверевший офицерский сброд, уже испробовавший крови русских людей и не желающий останавливаться. В моих глазах эти люди выглядят живыми мертвецами, и чем быстрей их удастся похоронить, тем будет лучше для всех. Сами они в плен не сдаются, и, в свою очередь, убивают все попавших к ним в руки красногвардейцев и просто сочувствующих советской власти. Но тут есть несколько вопросов. Во-первых, для скорейшей ликвидации корниловщины, чтобы из района Таганрог-Ростов живым не ушел ни один мерзавец, мне необходимо будет бросить в сражение боевые части моей армии. Во-вторых, наличие на одном театре боевых действий двух независимых друг от друга союзных армий - это всегда путь к большим неприятностям. Во избежание накладок и непонимания я прошу непосредственно подчинить мне группу товарища Сиверса. В-третьих, пока я затаптываю угольки и искры белогвардейщины, никто не должен начать поливать их керосином, а иначе пожар разгорится не слабее, чем в Основном Потоке. Не должно быть никакой коллективной ответственности и огульных репрессий против классовых врагов, только выявление уцелевших палачей трудового народа и их придание суду революционного трибунала, а не то все вернется на круги своя.

Сиверс хотел что-то сказать, но Ильич его прервал, не дав и рта раскрыть.

- Да-с, товарищ Сиверс, это действительно так, - подтвердил он, заложив большие пальцы за проймы жилета. - И вас это тоже касается, поэтому, будьте добры, не возражайте и слушайте, что вам говорят. Товарищ Серегин - человек для нашего времени не местный, но уже несколько раз он оказывал нам более чем значительную помощь. Если бы не он, то над Советской Россией до сих пор висел бы дамоклов меч германского нашествия. Он помог нам раскрыть окопавшихся в наших рядах агентов мирового капитала и злейших врагов Советской власти, и он же помог нам быстро и бескровно решить вопрос с калединщиной. А вот кто такой на самом деле товарищ Сиверс, для нас еще вопрос.

Прозондировав Сиверса своими методами Бога Войны, я пришел к выводу, что в Основном Потоке на него повесили чужих собак. Да и по времени тоже банально не сходится. Как доложила энергооболочка, в середине марта он уже командовал пятой армией на харьковском направлении, а гусарствовать большевики на Дону начали только к началу апреля. К этому времени самым главным советским деятелем на Юге России, фактически красным наместником, стал Антонов-Овсеенко, что и закончилось всеобщим белоказачьим восстанием и возвращением из небытия Добровольческой армии.

- Товарищ Сиверс не виновен в приписываемых ему грехах, - сказал я. - В этом деле замешаны совсем другие люди. Во-первых, товарищ Антонов-Овсеенко, остававшийся советским главнокомандующим на юге России, в то время как товарища Сиверса сразу после освобождения Ростова перебросили на другое направление. Во-вторых, местные товарищи из ростовского ревкома, вышедшие из подполья и жаждавшие мести за корниловские репрессии.

- Очень хорошо, - сказал Ильич, - просто замечательно. В таком случае мы отзываем товарища Антонова-Овсеенко в Петроград, а главнокомандующим Южным фронтом становится товарищ Серегин, так сказать, до особого распоряжения. Вы меня поняли, товарищ Сиверс?

- Так точно, товарищ Ленин, - ответил тот, подтянувшись.

- В таком случае выполняйте, - махнул рукой Ильич. - А у нас тут и своих забот полон рот.

Тем временем Корнилов понял, что после переворота в Новочеркасске его маленькая Добровольческая армия рискует угодить в окружение, и намылился на ретираду. Отступать он решил в сторону Екатеринодара, где пока гнездилась своя кубанская казачья Рада, благо путь через Батайск был еще свободен, поскольку товарищ Автономов со своими большевизированными войсками, выведенными с Кавказского фронта, пока не продвинулся дальше Тихорецкой. Одно дело для корниловцев - три месяца партизанским отрядом бродить пешком по обледеневшим степям, и совсем другое - с ветерком промчаться триста километров по железной дороге.

Дальнейшие события развертывались быстро и страшно. Вечером тринадцатого января по юлианскому календарю (а по григорианскому, соответственно, двадцать шестого числа) из Ростова вышел первый воинский эшелон с отборным корниловским офицерским полком в пятьсот штыков. Два звена «Шершней», все в ударном обвесе, поймали его на перегоне Брюховецкая-Тимашевкая и прямо на ходу расстреляли из магнитоимпульсных пушек. К этим людям у меня не было ни жалости, ни сожаления, так что высадкой десантов для добивания раненых я не заморачивался. И так понятно, что в этой мешанине деревянной щепы от разбитых теплушек и кровавого человеческого фарша уцелеть могли не только лишь все.

Дальше поезда из Ростова пошли густо, как лосось на нерест, при этом вместе с корниловцами от наступающих красных драпали члены их семей, у кого те были при себе, а также разные ростовские буржуи, которым правдами и неправдами удавалось влезть в переполненные эшелоны. Эти люди опасались возвращения советской власти и пытались сбежать от нее любой ценой, но вместо спасения угодили в самую мясорубку. По счастью, таких случайных жертв было совсем немного, ибо специальных поездов для эвакуации гражданских генерал Корнилов в первую ночь не отправлял. Одновременно, также по железной дороге, из Таганрога начал отходить отряд Кутепова, и на участке Таганрог-Ростов разыгрался воздушный террор. Люди, которые на своей собственной территории повели себя как иностранные оккупанты, другого отношения к себе не заслужили.

Утро четырнадцатого числа выдалось томным. Поезда, отправившиеся в течение ночи из Таганрога в Ростов и из Ростова в Екатеринодар, стояли на путях разбитые, а их некогда живая начинка была перемолота, так тщательно, что для опознания погибших потребовался бы анализ ДНК. Помимо всего прочего, у Корнилова совершенно закончился подвижной состав: ни в Ростове, ни в Таганроге не осталось ни одного исправного паровоза. И в тоже время в составе отряда Кутепова оставалось еще порядка пятисот активных штыков, а у Корнилова в Ростове - около тысячи. И в этот момент «Шершни», закончившие воевать с эшелонами, переключились на Ростов. Ударам подверглись железнодорожная станция, где в ожидании погрузки скопилось значительное количество корниловцев и потенциальных беженцев, вербовочный офис Добровольческой армии (одноэтажное здание по адресу улица Никольская (ныне Советская) дом сто двадцать), и неофициальный штаб Корнилова в особняке Парамонова, (по адресу улица Пушкинская дом сто сорок восемь). Два последних объекта долбили не только магнитоимпульсными пушками, но и пакетами НАРов с триалинитовыми боевыми частями - а это такие гостинцы, что больше и не надо.

Особняк Парамонова после удара с воздуха превратился в пылающие руины, погребая под собой трупы генералов Корнилова и Маркова, генерал Деникин был тяжело ранен на вокзале, куда после штурмового удара «Шершней» со «Святогоров» десантировались четыре боеготовые когорты из интернациональной армии Велизария (что, собственно, спасло этому человеку жизнь). Еще одна когорта высадилась на территории городской тюрьмы, что было сделано для предотвращения массового расстрела политических заключенных при отходе белых из города. И еще одна когорта взяла под контроль железнодорожный мост, что превратило Ростов в ловушку для остатков Добрармии, ибо пешеходно-гужевой Донской мост являлся наплавным и функционировал только в теплое время года.

Впрочем, после гибели своего командного состава и захвата моими частями вокзала Добровольческая армия прекратила свое существование как организованная сила, рассыпавшись на отдельные подразделения (численность взвод-рота), лишенные управления и связи между собой. И сразу после высадки десантов в Ростове, полтора месяца находившемся под властью корниловцев, вспыхнуло стихийное просоветское восстание рабочих. Не всех красногвардейцев повесили и расстреляли, не все погибли в декабрьских боях, осталось и припрятанное оружие, а самое главное, в наличии имелось изрядное количество лютой злобы против вековых угнетателей. Поэтому, заняв назначенные им объекты, мои части активности больше не проявляли - со всеми остальными делами местные должны были управиться сами.

И одновременно восстание вспыхнуло в Таганроге, на который возобновила наступление группа Сиверса. Воздушная поддержка сделала красногвардейцев смелыми. Кутеповский заслон из сводного офицерского батальона на станции Неклиновка после бомбоштурмового удара «Шершней» был смят натиском 3-го Латышского Курземского полка, после чего уцелевшие белогвардейцы, которых осталось не более четырехсот активных штыков, оставили город и под ударами с воздуха вместе с ранеными и обозом стали отступать по дороге в сторону Ростова. Впрочем, Сиверс их не преследовал: решив свою ближайшую задачу, его войска остановились на отдых. Неподалеку от станции Мержаново отступающие белогвардейцы обнаружили разбитый в щепки эшелон с трупами тех, кто, как они считали, уже находится в безопасности.

И тогда же им стало известно, что в Ростове большевистское восстание, уличные бои, и к настоящему моменту город почти наполовину захвачен Советами. Это была катастрофа, на этот раз уже окончательная, но полковник Кутепов даже не пытался капитулировать (я бы еще подумал, принимать его капитуляцию или нет), а продолжал вести своих людей к Ростову форсированным маршем, теряя по пути бойцов и телеги обоза. До Ростова, насколько мне известно, дошло не более сотни человек (уже без Кутепова, погибшего при одной из атак «Шершней»), а на левый берег Дона не переправился вообще никто.

В самом Ростове уличные бои продолжились еще два дня, завершившись только к вечеру пятнадцатого (двадцать восьмого) января. И тогда же я отозвал обратно свои части, взамен доставив в Ростов Сиверса и Миронова, которым, согласно Декрету Совнаркома о налаживании мирной жизни, предстояло наводить в городе настоящий революционный порядок. Говорят, что телеграмма Съезду об окончательной ликвидации корниловщины вызвала среди товарищей депутатов бурное ликование и вал аплодисментов.

Тем временем в Ростове красногвардейцы прочесывали город, останавливая всех подозрительных, чтобы проверить на наличие пятен оружейной смазки на одежде, въевшийся запах сгоревшего пороха и присутствие специфических синяков, которые оставляет приклад винтовки при выстреле. Тех, у кого такие приметы обнаруживались, отправляли в городскую тюрьму для дальнейшей передачи в мое распоряжение, остальных же отпускали с извинениями. Самое главное, чтобы не было никаких расстрелов, ни массовых, ни одиночных, а уж мои люди разберутся, кого и куда направить дальше. Главное, что у этих людей хватило ума добровольно бросить оружие и прикинуться ветошью.

И тогда же, пятнадцатого числа, пока я еще возился с «добровольцами», произошло еще два, можно сказать, исторических события. Во-первых, из Минска вместе со своим корпусом сбежал Дов-бор-Мусницкий. Именно сбежал, потому что я просил товарищей из центра, пока я занимаюсь Калединым и Корниловым, не чесать хотя бы эту болячку. Никто поляков требованиями о разоружении не беспокоил, просто вечером пятнадцатого (двадцать восьмого) января их корпус снялся с места и форсированными маршами направился в сторону временной демаркационной линии. Никто их останавливать не стал, так что переход на сопредельную сторону прошел без потерь и в полном порядке. А там орднунг: оружие сдать, в вагоны погрузиться и шагом марш воевать за новую родину на Западный фронт. Именно так. Марионеточное польское королевство, которое решили учинить немцы, сразу после ратификации Брестского мирного договора Рейхстагом, войдет в состав Второго Рейха на правах вассального полуавтономного образования. И тогда же в новых землях проведут самую широкую мобилизацию, для пополнения изрядно поношенной кайзеровской армии. Просто прежде эти планы кайзер Вилли держал в секрете, а тут по случаю они вылезли наружу. Вот так, Панове: за что боролись, на то и напоролись.

Вторым событием был демарш ЦК левых эсеров: после утверждения на Съезде Советов большевистского варианта Закона о Земле они решили хлопнуть дверью и покинуть органы советской власти, что непременно должно было закончиться объявлением войны большевикам. И товарищи Прошьян и Натансон, несмотря на весь свой авторитет, ничего не могли поделать со своими однопартийцами. Большие дети, они и есть большие дети: если им что-то не нравится, падают на пол и закатывают истерику. Впрочем, что-то такое я подозревал с самого начала, и наладить двухпартийный консенсус старался только потому, что так советовала поваренная книга Старших Братьев. Теперь надо собираться и отправлять в Таврический дворец, решать с товарищами, что мне теперь делать в первую очередь. Пожалуй, пора заняться Финляндией...

29 (16) января 1918 года. Полдень. Петроград, Таврический дворец.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

С походом в Таврический дворец я несколько подзадержался. Да и не было особой причины мчаться туда сломя голову, ибо на данный момент ни один из вопросов не стоял на ребре, грозя рухнуть и наделать неприятностей. Обстановка в мире восемнадцатого года была, конечно еще далека от идеальной, но уже разительно отличалась от той, какая была в это же время в Основном Потоке. Из числа активных игроков на российских просторах выпала Германская империя, украинский национализм после ликвидации Центральной Рады превратился в сугубо местное явление, которое рассосется за несколько лет, а ликвидация калединско-корниловского движения уничтожила точку притяжения для потенциальных контрреволюционеров. Некуда, точнее, не к кому, им теперь стремиться, чтобы встать под знамена Белого движения.

К тому же при смягчении советской власти отношения к «бывшим» и желание такое у них изрядно поуменьшится. Теперь этим людям остается только искать возможность эмигрировать, как раньше говорили, «в страны Запада» или уходить со мной в верхние миры. Собственно, конкордат между советской властью и РПЦ еще не подписан, но обе стороны ведут себя так, будто этот документ уже действует. Речь Ильича на Съезде Советов о курсе на мирное построение социализма сильно ударила по позициям разных углубителей революции, а потому ситуация в Советской России движется не в сторону обострения, а наоборот. Так тоже бывает. После того, как на теле вскрыты и вычищены нарывы и удалены все инородные тела, организм сам находит силы для восстановления.

Так что я счел возможным потратить два часа на то, чтобы посидеть с местным Михаилом Романовым в моем кабинете и обсудить, кого из известных офицеров-монархистов мы можем забрать с собой, а кого следует предоставить своей судьбе. Потом, когда он ушел, со мной на связь вышел Дима Колдун и неожиданно сообщил, что канал в сорок первый год уже наполнился энергией, и открытию портала в этот мир мешает какая-то важная причина, какое-то условие, которое мы должны выполнить прежде, чем сделаем еще один шаг в направлении дома. Я прислушался к окружающему миру - и ощутил, что это и в самом деле так. Запрет на открытие первого портала в тот мир, действительно, не физический, а всего лишь логический. Вот выполним это условие - и окажемся на пороге войны, которую я с трепетом ощущаю как священную. И это при том, что здесь наши дела еще далеко не закончены: нетронутыми остались финский вопрос, Крым, молдавско-румынский вопрос, атаман Семенов в Забайкалье, Колчак и много что еще, ибо за три недели нельзя объять необъятное.

В таком настроении, не подозревая ничего дурного, прихватив с собой Нестора Махно, я отправился на встречу с Ильичем... и попал. Причем во всех смыслах. Буквально за несколько секунд до моего появления в коридоре Таврического дворца прозвучал револьверный выстрел. Неизвестный молодой человек стрелял в товарища Ленина, возвращавшегося в императорскую ложу после перерыва в заседании. Убийца ожидал свою жертву в коридоре и выхватил из кармана револьвер только тогда, когда вождь мировой революции, в сопровождении своего секретаря Дмитрия Бонч-Бруевича, прошел мимо него. С короткого расстояния, почти в упор, выстрелив Ильичу в затылок, он бросился бежать (как будто возможно убежать из переполненного людьми Таврического дворца). Убийцу тут же схватили и принялись бить с тем ожесточением, с каким обычно бьют бешеное животное. Когда мы с Нестором Махно, выскочив на крики из ложи, оказались на месте происшествия, сразу стало понятно, что дело безнадежно. Товарищ Ульянов-Ленин с пулей в голове был мертв как бревно, и даже искусство Лилии ничем не могло тут помочь, ибо мертвых не умеет оживлять даже она.

Только я об этом подумал, как раздался звук «хлоп!» - и появилась наша маленькая богиня-целительница, разъяренная как целая стая фурий. Взмах ее руки - и тело Ленина окаменело в стаси-се, еще один - взмах и люди, месящие убийцу ногами, повалились на пол тряпичными куклами. И только потом, придерживая на боку свой бесполезный маузер, прибежал товарищ Дзержинский, быстрым шагом пришли товарищи Сталин и Стасова, а следом за ними подтянулся прочий большевистский бомонд.

- Вы, товарищ Дзержинский, только что совершили самый большой просчет в своей жизни, -с горечью сказал я Железному Феликсу. - После того, как я повысил вашу квалификацию, специально обученные люди должны были оберегать товарища Ленина и днем и ночью, а особенно в те моменты, когда он находится среди большого количества людей. Ведь вы же знали, что, проиграв идейно, наши враги захотят просто убить вождя советского государства и таким образом решить свои проблемы. Программная речь, которую товарищ Ленин произнес на открытии съезда, означала крах их попыток развязать на территории бывшей Российской империи кровавую Гражданскую войну, и задушенное моими усилиями белогвардейское движение на Юге России только подтверждало эту истину.

- Мы отомстим, - сказал Дзержинский, сжав кулаки, - мы обязательно отомстим!

- Кому вы отомстите? - рявкнул я. - Непричастным ни к чему и невиновным? Развяжете красный террор, и, не мытьем так катаньем, втянете страну в кровавую трясину Гражданской войны, от которой я так старательно оттягивал вас все это время? Тех, кто попробует так поступить, я буду уничтожать с той же холодной эффективностью, с какой убивал корниловскую сволочь, ибо это явления одного порядка.

Дзержинский хотел было возразить, но его резко прервал Сталин.

- Есть мнение, - веско сказал он, - что товарищ Серегин прав, а товарищ Дзержинский ошибается. Красный террор - это как раз тот путь, на который нас толкают враги. И это не наша местная буржуазия, обессиленная и обезоруженная, и не осколки монархо-феодального режима, а правительства стран Антанты, разозленные последними событиями. Я уверен, что если копнуть это дело самым настоящим образом, то на поверхность вылезет нечто похожее заговору послов, случившемуся в Основном Потоке полугодом спустя. Они, должно быть, считают, что убийство товарища Ленина - это их последний шанс пустить историю по нужному им пути.

- Товарищи, - с едким сарказмом в голосе вдруг произнесла Лилия, - будет ли дозволено высказаться в вашем собрании маленькой богине-целительнице, или вы собрались похоронить своего вождя, даже не заслушав мнения врача?

- Говорите, товарищ Лилия, - ответил Сталин. - Мы знаем, что, оказывая свои целительские услуги, вы не делаете разницы между царем и мужиком, и это заставляет нас относиться к вам с величайшим уважением и доверием.

- Не торопитесь отпевать товарища Ленина, - сказала мелкая божественность. - Я не зря погрузила вашего вождя в стасис. Для местных условий его ранение необратимо смертельно, и даже в Тридесятом царстве я не взялась бы за такую работу, но в Аквилонии имеется функционирующее реанимационное оборудование цивилизации пятого уровня, а также два высококвалифицированных специалиста в ранге профессора медицины, которые смогут побороться за его жизнь. Самое главное, что пуля не задела лобные доли, в которых хранится сущность его личности, а повредила только продолговатый мозг, отвечающий за жизненные функции организма.

Товарищи большевики, присутствующие при этом разговоре, как-то разом переглянулись и облегченно вздохнули.

- Вы, товарищ Лилия, - выражая общее мнение, сказал Сталин, - сейчас вернули к жизни не только товарища Ленина, но и всех нас.

- Только имейте в виду, - произнесла богиня-целительница, - что ранение у вашего вождя очень тяжелое, даже по меркам галактической медицины, и еще неизвестно, сколько времени займет полное выздоровление и реабилитационный период, во время которого его работоспособность будет ограничена.

- В таком случае, - сказал я, - вплоть до полного выздоровления товарища Ленина исполнять обязанности председателя Совнаркома и лидера партии большевиков должен его заместитель товарищ Сталин, пусть даже это продлится год, два или десять. Других лидеров первого класса, способных повести за собой страну, я среди вас не вижу.

- Да, это так, - подтвердил Григорий Сокольников, - если товарищ Ленин не умер, а всего лишь временно нетрудоспособен, то это решение будет совершенно правильным.

Другие члены ЦК переглянулись и кивнули. Таким образом, даже без формального голосования, решение было принято единогласно. Вот что значит коллектив единомышленников, не разбавленный самовлюбленными павлинами и злобными бабуинами.

- Спасибо за доверие, товарищи, - сказал Сталин, которому только недавно исполнилось тридцать девять. - Будьте уверены, я вас не подведу.

И как раз в этот момент за стенами Таврического дворца громыхнул гром с ясного неба, а у меня в уме раздался голос Димы Колдуна: «Сергей Сергеевич, канал в сорок первый год полностью разблокировался и готов к открытию». Паззл полностью сложился. Условием открытия доступа к следующему уровню оказалась передача власти в Советской России в надежные руки красного Бонапарта. Ну что ж, будем иметь это в виду. А сейчас нужно действовать предельно быстро. Во-первых, необходимо переправить тело товарища Ленина в Аквилонию и отдать его убийцу для разработки Бригитте Бергман, а во-вторых, в темпе ошпаренной кошки приступать к выполнению нового задания

1

Исполнительное бюро ЦК РСДРП(б), высший орган власти в партии большевиков, на тот момент состояло из четырех членов: В.И. Ленин. И В. Сталин, Яков Свердлов и Лев Троцкий.

2

Госницова Галя - гора в Карпатах на юге нынешней Польши, а тогда в Австро-Венгерской Галиции.

3

В городе Бад-Кройцах ставка верховного командования кайзеровской армии располагалась с января 1917 года по март 1918.

4

Немецкий аналог русской фразы «укатали сивку крутые горки».

5

Двойной шаг. римская и византийская гиера длины 1.6 метра. Американская сухопутная миля равна тысяче двойных шагов.

6

Родиной Велизария была нынешняя Болгария, а его семья имела смешанное иллирийско-фракийско-готско-славянское происхождение, без капли римской аристократической крови, что не помешало ему сделать военную карьеру от простого солдата до одного из величайших полководцев Византийской империи. А его конкурент Нарзес по происхождению и вовсе был армянин...

7

Продразверстка была введена еще царским правительством поздней осенью 1916 года, ужесточена до хлебной монополии Временным правительством в марте 1917 года, и в таком виде досталась в наследство большевикам.

8

В ночь с 15 на 16 января 1918 года по Григорианскому календарю было новолуние. В облачную погоду при отсутствии развитого уличного освещения темнота должна быть такая.

что хоть глаз выколи.

9

От обычного двоевластия, когда имеются два равновеликих центра силы со своими вооруженными отрядами (Советы и Временное Правительство) ситуация в Киеве отличалась тем, что списочно силы самостийщиков и местных большевиков были равны: примерно по две тысячи штыков с каждой стороны. Но при этом сторонники Центральной Рады имели более-менее налаженную вертикальную структуру и органы власти, а противостоящие им большевики были разрозненны, в результате чего каждый красногвардейский отряд должен был действовать сам по себе.

10

Василий Филлиповский - один из авторов злосчастно знаменитого Приказа № 1 Временного правительства, разложившего русскую армию до состояния неуправляемых банд.

11

В Основном потоке большевикам удалось испортить броневики пятого броневого дивизиона в результате чего солдаты Семеновского и Преображенского полков, не получив поддержки бронетехникой остались в казармах и не пошли к Таврическому дворцу.

12

Вовремя вскрытая и предотвращенная НКВД эскапада Бориса Савинкова, описанная в шестом томе серии «Однажды в Октябре» для широкой публики осталась незамеченной.

13

Съезды Советов тогда не проводили персональных выборов во ВЦИК: они лишь предоставляли определенное количество мест партийным фракциям, а уже те избирали своих представителей. Случалось, что партийные фракции по разным причинам заменяли одних представителей во ВЦИК другими. Например. 24 ноября были заменены 16 членов ВЦИК от большевиков. 2 - от левых эсеров. 1 - от меньшевиков. На начало января 1918 года ВЦИК состоял из 175 большевиков, 100 левых эсеров. 12 объединенных интернационалистов и 12 беспартийных. Имея подавляющее численное преимущество и возможность ротации членов своей фракции, большевики (то есть Ленин) в любой момент могли назначить правильного председателя.

14

В Основном Потоке первое и последнее заседание Учредительного собрания затянулось далеко за полночь, из-за чего декрет о его роспуске был помечен следующим числом.

Тут Серегин управился за пару часов, поэтому историческое заседание ВЦИК состоялось вечером того же дня. и уже на следующее утро газеты могли опубликовать исторические решения.

15

Несмотря на то. что мистер Джонсон «по паспорту» был Николаем Николаевичем. Великий князь называл его Джонни, что указывало на британскую, а не русскую самоидентификацию этого человека.

16

Ныне проспект 25 Октября.

17

Ныне Красноармейский проспект.

18

Если наложить заклинание стасиса на беспорядочно мечущихся людей, большая часть которых в этот момент пребывает в состоянии неустойчивого равновесия, то грохота получится хоть отбавляй, а получившаяся картина будет достойна кисти Босха.

19

Полный текст левоэсеровского закона о земле приводить здесь не будем, желающие могут погуглить самостоятельно: «Основной закон о социализации земли. 27 января 1918 г.

Декреты Советской власти. Т.1. Государственное издательство политической литературы. 1957».

20

Сведения о пофамильном составе Александровского ВРК в январе 1918 года нашлись как раз в мемуарах Махно, так как тот был свидетелем и непосредственных участником тех событий. И эпизод сразу заиграл новыми красками.

21

Все фото мирного времени, какие удалось обнаружить в интернете, изображают Ф.К. Миронова с бритым подбородком и длиннющими набриолиненными усищами вроде донки-хотовских. а в военное время (русско-японская, первая мировая и гражданская) на лице присутствует окладистая борода.

22

Макеевка была освобождена красными двенадцатого января днем, а уже вечером того же дня есаул Чернецов прискакал в Новочеркасск, чтобы выпросить у Каледина артиллерию для действий против Донского ВРК в Каменской.

23

Исторический факт. В нашем прошлом в похожую историю несколькими днями позже попал Подтелков, которого плененный Чернецов при попытке побега попытался застрелить из того же пистолета без патрона в патроннике.

24

В советское время сквер имени Ленина, а ныне сквер имени Платова.

Content

Михайловский Александр Борисович и др Чаша гнева

Александр Михайловский, Юлия Маркова Год 1918, Чаша гнева

Часть 61

9 января 1918 года (27 декабря 1917 года). Поздний вечер. Петроград, Смольный, кабинет В.И. Ленина.

Тогда же и там же. Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

Часть 62

11 января 1918 года, четыре часа пополудни. Германская империя, город Бад-Кройцнах, отель Курхаус, место расположения ставки верховного командования кайзеровской армии.

15 (2) января 1918 года. Около полудня. Петроград, Смольный, кабинет В.И. Ленина. Присутствуют:

16 (3) января 1918 года. Вечер. Киев.

Часть 63

18 (5) января 1918 года. Полдень. Петроград, Таврический дворец. Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

Четверть часа спустя, там же, кабинет Михаила Романова Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

20 (7) января 1918 года, полдень. Крым, окрестности Ялты. Имение «Дюльбер».

20 (7) января 1918 года, 23:05. Тобольск, бывший губернаторский дом. Место ссылки эксимператора Николая Романова с чадами и домочадцами

21 (8) января 1918 года. Вечер. Петроград, Таврический дворец. Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

Часть 64

23 (10) января 1918 года. Полдень. Александровск (Запорожье), Железнодорожный вокзал. Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

Примерно час спустя, там же. Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

23 (10) января 1918 года, ранний вечер. Область Войска Донского, станица Каменская (Каменск-Шахтинский), Христорождественская площадь (площадь Труда).

24 (11) января 1918 года. Поздний вечер. Область Войска Донского. Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

25 (12) января 1918 года. Полдень. Область Войска Донского. Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

шенный город в Высоком Лесу, Башня Силы. Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

25 (12) января 1918 года, вечер. Область Войска Донского, Новочеркасск, Атаманский дворец.

29 (16) января 1918 года. Полдень. Петроград, Таврический дворец. Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

1