ЛИШЬ ОДНО ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ

Прежде он был Чарли Тирни, но теперь уже не тот. Был человеком, но перестал им быть, а очнулся чем-то другим, сколоченным наскоро — ни головы, ни рук, одни глаза торчат кверху на стебельках.

Жаден был Чарли Тирни, жаден и одинок — вот и все, что стоило о нем знать, когда он еще был собой. Жаден болезненно, жадность отравляла каждый его поступок и все его мысли, словно чума. Одинок всю жизнь: и в детстве, и в юности, и в годы, отданные космосу. Вечно один, он так и не успел понять, что его жадность — болезнь.

Теперь — одинок больше, чем когда бы то ни было, но уже не жаден, ведь жадность — человеческое свойство, а человеком он быть перестал. Самый одинокий во вселенной, потому что подобных ему вселенная еще не рождала.

Он сидел, поглощая солнечный свет, и вспоминал, вспоминал…

Удача была так близка!

Проводя годы в безуспешных скитаниях, глотая парсек за парсеком звездную пыль, загораясь надеждой и вновь ее теряя, он, наконец, попал в точку, и вот уже спускался с холма, ступая по планете, которая почти уже принадлежала ему, — сигнал отправлен, преимущественного права на заявку никто не оспорит.

Планетка что надо, с атмосферой — и не дурацкий метан или шапка углекислоты, а воздух, пригодный для дыхания! — и не голый камень, а какая-никакая растительность и проточная вода, и океанов в меру… а самое главное, аборигены, достаточно понятливые, чтобы приставить их к работе. Правда, о своем будущем местные еще не догадывались, и пришлось бы немало потрудиться, чтобы их запрячь, но Чарли видал виды и знал, что справится.

Голова немного кружилась, но, черт возьми, он имел право отметить успех! Кто-нибудь другой, налакавшись браги с грязными туземцами, валялся бы в отключке, но только не Чарли Тирни. Он знал каждую обитаемую дыру на космических трассах и пропустил через себя все виды алкогольных и прочих ядов, его никакой местной бурдой не удивишь. Вернувшись с пустыми руками из тягомотного рейда, проглотишь что угодно, лишь бы забыться… а забыть хотелось многое. Но теперь с бедностью покончено. Еще немного, и деньги потекут рекой.

Да, с туземцами особенно повезло. Тупые — как раз то, что надо. Разницы не заметят, даже понравится гнуть спину на божественного пришельца. Главное, подобрать нужный ключик, и дело в шляпе. А начало уже положено — тут главное наблюдательность и терпение, без них никуда.

Кое-какая цивилизация у этих придурков имеется, если ее можно так назвать, а мозгов как раз столько, чтобы делать то, что велено. Будут считать лучшим другом и разобьются в лепешку, чтобы угодить. Сами пригласили на холм, устроили вечеринку. Еда эта их в рот не лезет, но с выпивкой чуть полегче, и поболтать в своем роде удалось, обстоятельно так, по-приятельски, — короче, процесс пошел. Никуда не денутся, скоро будут под каблуком.

Видок у них, конечно, не ахти, но у кого из чужаков он лучше? Росту метр с кепкой и смахивают на омаров или как там оно называлось на задворках эволюции, только здесь они не оплошали и в конце концов заняли место приматов. Ракообразные, короче, и внешне от омаров недалеко ушли, хоть и условно разумные. Живут в норах, целые города у них из нор, куда ни плюнь. Вот и славненько, чем больше, тем лучше. Чтобы выдоить планету по всем правилам искусства, нужна местная рабочая сила. Если приходится ее ввозить или заменять машинами, накладные расходы задушат.

Чарли Тирни спускался с холма чуть пошатываясь, но в отличном настроении. Впереди в лунном свете сияла металлом обшивка корабля.

Завтра с самого утра в путь, оформить заявку по всем правилам, перекинуться словечком с нужными людьми, и дело пойдет. Не надо больше мотаться по неизведанному космосу, унижаться перед спонсорами и ночевать в вонючих клоповниках на станциях фронтира. К чертям дешевое пойло и грязных шлюх!

Отныне у него будет все только самое лучшее. Эта планета содержит в себе богатство, о котором простой старатель не может и мечтать. Абсолютно девственная, с нетронутыми ископаемыми, да еще и с толпой наивных аборигенов для работы в шахтах.

Так думал Чарли Тирни, спускаясь с холма. Ту каменистую осыпь стоило обойти, и, будь он трезв, так бы и сделал, наверное, но трезвым он не был. Он был пьян от туземного угощения, пьян и от счастья — разве это не счастье, когда отыскал то, за чем гонялся всю жизнь? Да и что такого — немного срезать путь через щебень, булыжники и валуны, в незапамятные времена скатившиеся с утеса на вершине и рассыпанные по склону широким веером. Мелькнула, правда, мысль, что лежат камни непрочно и в любой момент могут тронуться с места… но с какой стати вдруг сейчас, после стольких лет покоя?

Идти по осыпи оказалось не так просто, но ступал он осторожно и продвигался вперед уверенно, хоть и медленно. Если не смотреть, куда ступаешь, можно и шею свернуть… Внезапно за спиной что-то заскрежетало, он дернулся, оборачиваясь, споткнулся и упал на колени.

Камни наверху шевелились — пока еще медленно, кренясь и поворачиваясь, но определенно двигались. Он закричал. Теперь уже не вспомнить, что именно. Просто кричал. Убраться с пути оползня было не успеть, но он старался изо всех сил. Поднялся на ноги, оступился, упал снова… Гора камней катилась сверху, росла и набирала скорость. Булыжники и валуны сталкивались и подпрыгивали, приводя в движение и увлекая за собой все новые и новые. Они словно оживали.

В последний миг, когда каменная гора уже нависла над головой, готовая обрушиться, он успел заметить крошечные тени, снующие у подножия утеса на вершине холма. Последней мыслью было: «Проклятые омары!»

Затем гора обрушилась. Он в отчаянии вскинул руки — как будто мог ее остановить. Крик его оборвался.

Валуны прокатились по его телу, сминая плоть и ломая кости. Раздробили грудную клетку и череп, раздавили, расплющили. Кровь брызнула фонтаном, окрашивая камни багрянцем. Внутренности превратились в грязное месиво. Чарли Тирни перестал существовать.

Однако по прошествии времени выяснилось, что это не так — какая-то часть его уцелела. Существуя в абсолютной тьме, лишенный органов чувств, он знал, что умер, но все еще цеплялся мертвой хваткой в саму возможность что-то знать.

Поначалу он ни о чем не думал, не мог думать — просто существовал, и все. В темноте, в пустоте, в небытии. Ни живой, ни мертвый. Просто был. Со стертой памятью, чистый лист, безмозглый червяк. Но не безвольный и апатичный, а полный отчаяния. Неистовый без осознанной причины, без цели, лишь яростно, исступленно стремящийся быть.

Время шло, и неистовство ослабло. Появились мысли — но не простые мысли. Изощренные и запутанные, они цеплялись друг за друга в поисках простого ответа, но лишь еще больше запутывались в судорожных лабиринтах, и это было еще мучительнее, чем прежнее бешеное исступление. Самым страшным было то, что существо, еще не осознававшее себя собой, не знало даже вопроса, на который ищет ответ.

За мыслями пришло любопытство — спокойное, холодное, отстраненное. Всеохватывающее. Значит, вот это и есть посмертие? Выходит, оно бывает? Вот такое? А вместе с любопытством накатило неистовое желание, чтобы это оказалось не так, отчаяние перед угрозой ледяной вечности, где так пусто и темно. Любопытство тянулось и тянулось, растягиваясь в бесконечность. Без мыслей, без разума — любопытство крошечного существа, которое всего лишь существует. Безнадежное и беспомощное изумление, не слабеющее и не растущее, протянутое в неведомую даль.

Любопытство исчезло, и пришла тьма. Затем явился свет, а с ним и знание — не только настоящего, но и прошлого. Будто щелкнули выключателем или нажали кнопку.

Теперь он понимал, что когда-то был человеком, и знал, что такое человек. Знал с того момента, как неизвестная рука щелкнула выключателем. Был человеком, но перестал быть.

Знать это оказалось совсем не трудно. Головы нет, глаза подвешены в воздухе. Странные глаза — смотрят не вперед, а во все стороны разом. Где-то между глазами и телом — органы слуха, вкуса, обоняния и множество других, совсем новых, — тепла, магнитного поля, присутствия чужой жизни.

Живых существ вокруг было полно, крупных и быстрых, — тех самых «омаров». Они разбегались в стороны и ныряли в свои норы, словно кролики. Один миг, и нет никого — норы глубокие, не учуять. Однако тут же пришло ощущение других форм жизни, тысяч, многих тысяч. В глубине памяти знания о них — местных растениях, насекомых, бактериях и вирусах — располагались в строгом порядке, готовые к использованию, если придет нужда.

Сама память — в сердцевине тела, в самой глубине. Это понятно — головы нет. Она и не нужна, слишком уязвима, а вытянутое овальное тело надежно укрыто хитиновой броней. Ножки крошечные, как у гусеницы, но зато их добрая сотня. Глаза не просто подвешены, а сидят на концах двух гибких стебельков-антенн, которые заодно слышат, ощущают вкус и запахи, тепло, чужую жизнь, магнитное поле и много другое, еще пока непонятное.

Поначалу от столь невероятных возможностей антенн ему стало не по себе… но, в конце концов, что тут плохого? Все это может быть полезно для выживания, так почему бы и нет? Такой экипировкой можно гордиться.

Он снова находился на вершине холма, на том же месте, где сидел с туземцами, прихлебывая местное зелье. Как давно это было? Никак не узнаешь. Вот и кострище, где они пировали — он не стал демонстрировать зажигалку и позволил разжечь огонь трением, сумел даже изобразить легкую зависть, глядя на их навыки. Угли уже старые, а зола пестрит следами дождевых капель.

Корабль все так же стоял на другой стороне долины между холмами, оставалось лишь добраться до него и стартовать. На ближайшей станции застолбить планету и официально открыть дело. Все нормально, вот только…

Не человек он больше, не человек.

Странное дело, думал он на вершине холма, живешь вот так и даже не задумываешься что такое человек — пока не перестаешь им быть. Страшновато как-то… да еще все эти новые, нечеловеческие ощущения. Приложив некоторое усилие, он мог вновь представить себя прежним, хоть и знал, что прежним уже никогда не станет.

Надо вернуться на корабль — вон он, мирно стоит на той стороне долины. В корабле хорошо, он защитит от опасностей…

Каких опасностей? Все опасности позади, даже смерть оказалась не так страшна. Вот она, жизнь, снова. Надо бы радоваться, но почему-то не хочется.

Один из «омаров» высунулся из норы — органы зрения и слуха, присутствия жизни и чужого тепла почуяли его, увидели, услышали, определили температуру тела. Может, это существо что-нибудь знает?

— Что происходит? Что со мной случилось?

— Мы больше ничего не могли сделать, — ответило ракообразное существо. — Извини, мы очень старались, но… ты был такой неправильный…

— Неправильный?! Да я тебя!..

Существо испуганно нырнуло обратно в нору — так проворно, что даже новые глаза не смогли уловить движения.

Но что это? Той ночью у костра он едва сумел наладить беседу с помощью междометий и жестов, а сейчас… Телепатия? А еще… Выходит, это они, жалкие омары, умудрились оживить его, сделать тем, что он теперь есть! Бред какой-то! Обитают в норах, огонь добывают трением, неспособны даже сивуху гнать качественную… Колония ракообразных сурков — и такие технологии! Невероятно.

Тем не менее это они, больше просто некому. Но… если так, а только так и может быть, то могли восстановить и прежнее тело. В любом случае, чтобы оживить расплющенного в лепешку, воссоздать клеточные ткани и прочее, необходимо знать и уметь уйму всякого разного, и уж тогда менять форму тела — запросто. Чем же им не понравилось человеческое тело? Что за шуточки, черт возьми?!

Ну, они за это заплатят! Когда он вернется, пускай берегут свои дурацкие хвосты!

Вообще-то, жизнь всяко лучше смерти, и поработать им пришлось немало. Только выкопать останки из-под валунов чего стоило. Небось после прохода лавины там и от мозга-то одни ошметки остались. Спасибо, конечно… только благодарности как-то не чувствуется.

Напортачили на славу, что ни говори. Как ни ощущай себя внутри человеком, с таким телом никто в галактике тебя таковым не признает. Хоть и с человеческими мозгами, все равно чудище, урод — во всяком случае, для подавляющего большинства.

Нет, выкрутиться как-то можно. С такой планетой в кармане трудно не выкрутиться. Солидный банковский счет делает чудеса.

Как ни странно, крошечные ножки-отростки оказались очень проворными, и, перебирая ими, он заскользил вниз по каменистому склону гораздо быстрее, чем если бы шагал двумя ногами. Даже думать не приходилось о том, как переставлять всю сотню по очереди, все получалось само собой. Казалось, он передвигался по-гусеничьи всю жизнь.

Глаза тоже радовали, давая обзор сразу во все стороны и даже вверх, тогда как в теле примата он был слепым больше чем наполовину, глядя словно через узкий туннель. Что еще интересно, человек, внезапно получивший такое зрение, наверняка растерялся бы, а он не ощущал никаких неудобств — нервные центры тоже работали иначе. Не только зрительные, но и многие другие, привычные и совсем новые — они воспринимали информацию, человеческим чувствам вообще недоступную и не имевшую даже названия. А самое любопытное то, что они казались совершенно естественными, обеспечивая доскональное понимание всего, что происходит вокруг.

Он добрался до корабля и даже не стал пользоваться трапом. Даже не думал — приподнял переднюю часть тела и побежал вверх прямо по обшивке, цепляясь за гладкий металл присосками на ногах, на которые поначалу даже не обратил внимания. Интересно, сколько еще полезных приспособлений обнаружатся, только когда в них возникнет нужда?

На планете не обнаружилось никого, способного забраться по трапу, поэтому люк он не запер и теперь был рад этому. Ключ остался погребен на склоне холма под тоннами осыпавшихся каменных глыб.

Чтобы войти, надо всего лишь толкнуть люк. Поднять руку и толкнуть…

Вот только… нет у него больше рук.

По телу пробежал тошнотворный холодок. Только теперь весь кошмар случившегося ударил ему в голову — которой, впрочем, тоже не было. Внутренности свело судорогой, ледяной ужас пронзил его насквозь.

В отчаянии он прижался к блестящему твердому металлу корабля — последнему, что связывало его с прежней жизнью.

Вот и все. Что может быть ничтожнее существа, лишенного возможности хватать и толкать! Жалкий червяк, вот кто он теперь такой. А вызывать жалость Чарли Тирни хотел меньше всего на свете, даже сейчас, в новых обстоятельствах.

Проклятые омары! Тупые халтурщики, вонючие аборигены! Снабдить его великолепными органами чувств в совершенном теле, сотней удобных ног… и забыть про руки! Как можно жить без рук?

И тогда, повиснув на высоте возле люка в ледяной беспомощности, он понял, что никакой ошибки не было. «Омары» — не халтурщики и не придурки, они все предусмотрели. Его нарочно оставили без рук, сделали ни к чему не пригодным — калекой, навечно прикованным к этой планете. Обрушили все его планы. Теперь он никому никогда не расскажет о ней, и они могут спокойно и дальше ползать по своим грязным норам!

А значит, все его планы с самого начала были у них как на ладони. Они изучили его до последнего волоска — в то время как он наивно полагал, что изучает их! Поняли его мысли, его намерения и приняли логическое решение. Приняли и осуществили, когда настала пора.

Каменная лавина не была случайностью! Только теперь он вспомнил про тени, перебегавшие у подножия утеса на вершине, когда зашевелились валуны.

Его убили. Ну ладно, это еще можно понять, но зачем так утруждать себя потом, почему не оставить все как есть? Нет пришельца, нет проблем — за каким хреном понадобилось отскребать его мозги от камней и растить новое тело?

И тут его охватила настоящая ярость. Им мало было убить нежелательного гостя, из него сделали игрушку! Просто так, для развлечения — но еще и безопасную, чтобы потешаться издалека! Трусы! Хотя зачем издалека — на что способен безрукий урод? Или все же…

Нет, им это даром не пройдет! Они еще поплачут, черт побери! Он их переиграет.

Забраться как-нибудь в корабль, стартовать и найти где-нибудь человека — да не обязательно и человека! — кого угодно, лишь бы с руками, да хоть со щупальцами. Главное, отыскать партнера, и тогда… тогда эти вонючие ублюдки пожалеют, что родились на свет. Будут вкалывать на рудниках, пока не сдохнут!

Он наклонил глазной стебелек и попытался нажать на люк, но стебелек был слишком мягкий. Сложил вдвое, попробовал еще раз — и люк поддался. Совсем чуть-чуть, но все-таки! Затем еще и еще… Если подумать, то руки вовсе не так уж и необходимы. А если получается с люком, то и кнопки на пульте управления можно нажимать тем же стебельком, надо только привыкнуть.

Ну, держитесь, шутники! Начинайте закапываться в норы поглубже, прямо сейчас, потому что прохлаждаться вам осталось недолго. Никому еще не удавалось подшутить над Чарли Тирни и выйти сухим из воды!

Он двинулся в распахнутый люк… и застрял. Отодвинулся, повернулся, сунулся снова. Тело не пролезало совсем немного, но… не пролезало. Он тыкался и так, и эдак, давил изо всех сил — безрезультатно.

Ну, ясно. Так и задумано. Эти сволочи не упустили ничего. Оставили без рук, а тело смастерили чуть больше, чем надо, совсем чуть-чуть — а теперь покатываются со смеху в своих норах. Ничего, настанет день, когда они заплатят за все!

Глупо, подумал он. Ни за что они не заплатят. Он просто не сможет никуда полететь и ничего сделать. В корабль не попасть, с планеты не стартовать. Придется остаться здесь. Ни рук, ни головы… стоп — а как же рот? Нет головы, значит, нет и рта! Так что же теперь, голодная смерть?

Потрясенный и охваченный страхом, он спустился на землю, судорожно цепляясь присосками, чтобы не упасть. Скорчился возле опор корабля и попытался разобраться в хаосе мыслей.

Итак, он больше не человек — правда, с человеческим разумом, но в чужом теле. Угодил в ловушку и не имеет шансов воссоединиться со своими сородичами. А если вдруг и получится, то… зачем? Ни бифштексом полакомиться, ни женщину в постель затащить. Что там делать? Смешить людей своим видом… или пугать? Неизвестно еще, что хуже.

Нет, просто не верится, что какие-то жалкие туземцы способны выкинуть подобный фортель. Обитатели нор, омары с клешнями — хоть на тарелку их клади, — и вдруг берут кусочек мозга и выращивают из него совершенно новое живое существо! Кто бы мог поверить, глядя на них, в такие способности, такой уровень разума и технологий? Однако же, все это у них есть. Почему же он не разглядел сразу? А потому что не должен был разглядеть. До чего же хитры, мерзавцы!

Зачем же они скрывают свою цивилизацию, живут в норах и добывают огонь трением? Где города, где дороги, транспорт? Почему не жить как… как люди?

Найти ответ оказалось не так уж трудно. Любая цивилизация торчит в космосе, как ржавый гвоздь. Прикинуться ветошью — вот наилучшая стратегия. Тот, кто прилетит, тебя недооценит и сам легко подставится, делай с ним, что хочешь. Может, сюда уже прилетали в прошлом, и не раз, мало ли шастает по галактике охотников за планетами. Вот хитрые омарчики и научились за века справляться с жадными пришельцами. Просто до банальности.

И все-таки, почему бы не действовать еще проще, зачем новое тело со всеми его наворотами? Прикончить незваного гостя, да и дело с концом. С какой стати еще оживлять, для чего дурацкие игры?..

Он обвел глазами на стебельках окружающий пейзаж. Да тут еще лучше, чем казалось прежде! Планета богата невероятно — леса по берегам рек дадут прекрасную древесину, а обширные равнины идеальны для любых посевов. В тех дальних холмах — колоссальные залежи серебряной руды… стоп! Откуда, черт побери, он это знает?

Да все оттуда же. Можно и не спрашивать. И это не догадки, а точное знание — где, что и сколько. Новое тело, новые органы чувств, да притом еще не все пока заработали.

Чудесно, чудесно… но без рук и возможности улететь с планеты все это бесполезно, знания прибылью не обернутся. Как, должно быть, сейчас посмеиваются омары — помахали у дурачка под носом конфеткой, а ручонки-то загребущие и обрубили!

Что же делать, что предпринять? Он не знал пока. Впрочем, делать и двигаться не хотелось, только лежать на жарком солнце и впитывать всем телом его живительные лучи. Все потом, потом… что-нибудь, да придумается, а сейчас надо подкрепиться.

Знания все росли — постепенно, капля за каплей. Теперь он знал, что питается солнечным светом. Никакой рот не нужен, энергия поступает напрямую, и не обязательно из света, хоть такой способ и удобнее всего. Если понадобится, утолить голод можно чем угодно — забрать энергию у воды, ствола дерева или травы на лугу, или прямо из почвы. Просто и эффективно, новое тело — само совершенство. Мерзкое ракообразное, которое высунулось из своей грязной норы, сказало, что прежде он был неправильный. Ну да, конечно, потому что не был спроектирован, а возник в результате эволюции за миллионы лет, во многом случайно и довольствуясь теми материалами, что были доступны.

Он впитывал солнечный свет, точно зная, откуда свет берется — из сложных реакций слияния протонов и прочих субатомных частиц, переходящих из одной формы в другую и испускающих мощные потоки энергии. Будучи человеком, он тоже это знал, конечно, только знал совсем не так. Выучил когда-то и никогда не пользовался. Теперь он это ощущал. Не только разумом, но и всем телом. Мог легко увидеть себя ядром водорода в раскаленном средоточии чудовищных масс и давлений, услышать шипение гамма-частиц и заметить проблески летящих нейтрино. Мог проникнуть в клетки растения, в тайны бактерий и прочих крошечных существ, ощутить микроскопические процессы в глубине почвы и могучие силы, управляющие движением тектонических плит. Он будто сам был одновременно всем вокруг, понимая все, включая в себя, сливаясь с ним, что бы это ни было.

Знание росло и росло, оно было всеобъемлющим… и холодным, и никакие солнечные лучи не мог растопить эту стужу.

Нет, он больше не человек. Даже не думает, как человек. Не только чувства, но и сам разум, и взгляд на мир — над всем успели поработать проклятые омары. Все продолжает меняться, прямо сейчас, каждую минуту — он превращается из человека во что-то другое, чем не пожелал бы стать ни один человек.

Что за ерунда, в конце концов, эти протоны с их реакциями, кому это интересно? Думать надо, как прорваться на корабль, освоить планету и заставить ее приносить прибыль. Здесь же золотое дно, отсюда потечет столько денег, что за всю жизнь не истратить!

Только… на что их тратить? Еда, выпивка, наряды, женщины — зачем теперь все это? Вот женщины хотя бы. Он теперь единственный такой во всей галактике — как ему размножаться, да и надо ли? А может, он двуполый какой-нибудь и размножится сам по себе? Или вообще бессмертный, а тогда какой смысл в потомстве? Нужны ли другие такие же, для чего?

А если так, стоит ли беспокоиться о деньгах? Если подумать, как следует, то какой в них смысл? Чарли Тирни больше не был жадным. Жадность — человеческое свойство.

Вот в чем вся беда — то есть беда для человека. А ему все равно. Плевать на деньги, плевать на омаров… да и на человечество, которому он теперь чужой, тоже плевать. Наверное, его, нового, так и спроектировали… Может, в другом виде он бы и не выжил?

Гады, гады, гады! Гнусные, паршивые омаришки! Вот, значит, как… Вычеркнули из жизни того, кто угрожал вашему ленивому существованию, хотел заставить работать, и использовали как подопытную крысу — решили создать новую форму жизни. Давно уже у вас чесалось это сделать, вот только на своих ставить опыты духу не хватало… ждали, пока чужой появится. Теперь станете наблюдать, искать дефекты и недочеты, чтобы учесть в следующей модели? Что ж, ясно.

Знание возникло только что — готовое и цельное, как будто он всегда это знал. Он — экспериментальная модель. Всего-навсего. Вынули все человеческое и оставили пустоту — абсолютное, холодное равнодушие. Теперь радуются, думают, что победили… Рановато. Еще не все потеряно.

Движимый последними остатками человеческого упрямства, он в панике рылся внутри себя, подобно псу, выкапывающему сурка из норы, в поисках хоть чего-нибудь уцелевшего от прежнего Чарли Тирни. Лез в самые потаенные уголки, высматривал, вынюхивал, подбирал крошки…

И, наконец, нашел! Не самое лучшее, в самых темных глубинах души, но определенно свое — человеческое и очень знакомое. Оно помогало ему и прежде, давало якорь в трудные минуты, доставляя болезненное и жестокое удовлетворение.

Он нашел ненависть.

Жесткую, упорную, закоренелую. Ненависть вообще трудно убить. Он уцепился за нее, обнял, как старого друга, как древнее оружие. Почему ее оставили, неужели забыли? А может у расы омаров вообще нет такого понятия, и даже убили они его не из злобы и страха, а с чисто своими научными целями?

Что ж, так или иначе, они сильно ошиблись! Это дает ему огромное преимущество — тайное, о котором омары даже не догадываются. Огонек ненависти дает надежду, позволяет ждать и вынашивать планы — как угодно долго, потому что месть тем слаще, чем дольше ждешь.

Отняли тело, желания, мечты, выхолостили разум и чувства. Лишили всего человеческого — почти. Переиграли почти во всем, но при этом, сами того не подозревая, переиграли самих себя. Возможно, крошечная лишняя искра глубоко в душе пришельца показалась им слишком незначительным биохимическим дефектом по сравнению со всем остальным. «Ты был такой неправильный», — сказал тот омар. Вот-вот. Однако, не обратив внимания на эту неправильность, мелкую по сравнению с остальным, они подрубили под корень весь свой грандиозный проект. Если в человеке осталась хоть капля ненависти, он все еще человек! Как прекрасно, как восхитительно уметь ненавидеть!

Он держал ее, ощупывал. Ненависть остывала — что ж, тем лучше. Такая не перегорит — она терпит, ждет годами, не дает забыть. Живет в глубине сердца, щекочет мозг, заставляет сжимать кулаки, даже когда врага рядом нет.

Какие кулаки, у него же нет рук! Он голая личинка в хитиновой броне, с ножками гусеницы и глазами на стебельках.

Личинка. Новое знание возникло, словно по расписанию. В новом мозгу тикали биочасы, включая доступ к информации постепенно, по частям, чтобы не вызвать перегрузку.

Руки будут потом. Пока рано, но потом — будут. Они там, внутри, под хитиновым панцирем, растут в ожидании своего часа. В ожидании линьки.

Не только руки, а и многое другое — новые конечности, приспособления, органы чувств, об устройстве которых он имеет пока лишь самое туманное представление. Только про руки знает точно, потому что руки у него уже были прежде. Придет время, узнает и об остальном, о чудесных возможностях нового живого существа, экспериментальной модели, так тщательно спроектированного омарами для будущих себя. Они думали долго, прикидывали так и эдак, добиваясь идеального совершенства… А он возьмет и засунет их грязные планы им в глотки, пусть подавятся! Потом, когда у него будут руки и все остальное. Засунет и даст пинка!

Человеком он больше никогда не станет и к родной цивилизации не вернется — к женщинам, деньгам, еде и выпивке. Да и не нужно теперь это все. Если подумать, и никогда не было нужно на самом деле. То, что нужно, у него осталось — последнее человеческое, самое важное. Как прекрасно, что осталось самое важное, в этом есть какая-то вселенская справедливость. Лишь одно человеческое и самое главное — жажда расквитаться с теми, кто втоптал его в грязь. Вбить в глотки, заставить пожалеть о том, что родились на свет!

Теперь он совсем не похож на себя прежнего, а со временем станет еще менее похожим. Останется человеком лишь в одном отношении, самом важном, которое с лихвой перекрывает все утраченное. Оно пришло из глубины времен, из тех бесконечно далеких дней, когда первый крошечный примат, наделенный разумом, который был сильнее клыков и когтей, запомнил свою минутную вспышку гнева и стал лелеять остывающую искру, превращая гнев в холодную, расчетливую ненависть. Стал ждать своего часа, чтобы удовлетворить ее. Задолго до того, как на планете Земля появился первый австралопитек, понятие мести уже было выковано в развивающихся мозгах, а в последующие тысячелетия оказало бесценную услугу злобным потомкам обезьян, превратив их в самую жестокую и смертоносную расу во вселенной.

Послужило предкам, послужит и ему. Поможет сохранить достоинство и самоуважение. Вот цель. Ненависть и жажда мести помогут расквитаться. Восстановить справедливость.

Биочасы щелкнули, в мозг перелилась еще частичка информации. Цифра. Тысяча. Тысяча лет. Потом — линька.

Долго. Десять веков ожидания. Тридцать человеческих поколений. За этот срок возникают и рушатся империи, о которых забывают в следующую тысячу лет. Более чем достаточно времени, чтобы поразмыслить и все спланировать, закалить свою ненависть, освоить новые возможности и изучить те, что появятся после линьки.

Месть. Только не простая, не примитивная. Не телесные пытки, не убийство — это слишком легко. Когда он станет мстить, смерть покажется гнусным омарам верхом доброты и милосердия, а пытки — приятной щекоткой. Нет, не каторжный труд в рудниках и в полях, не выжимание планеты досуха на их горбах. Черным был тот час, когда они отняли у него жадность, желание нажиться на местных ресурсах. Останься она, удержала бы, может быть, его от мести. Теперь его ничто не остановит.

Все кончено для них. Осталось только как следует поразмыслить. Трезво, с холодным расчетом, не давая пока волю гневу. Спешки нет. Нет и милосердия — это тоже человеческое свойство, призванное уравновешивать мстительность. Теперь с равновесием покончено навсегда. Осталась одна холодная ненависть.

Какой будет месть? Прежде всего надо изучить пределы своих возможностей после линьки. Так или иначе, участь омаров будет страшной. Будут искать укрытия и не найдут, каждый новый день принесет новые ужасы, леденящие душу и сводящие с ума. Время от времени — жалкая искра надежды, но только для того, чтобы очередной ужас, очередные мучения казались еще страшнее. Пускай молят о пощаде — ее не будет. Пускай разбегаются в панике — бесполезно, карающая месть найдет их повсюду. Пускай сходят с ума — но в меру, чтобы безумие не могло послужить убежищем. Самоубийство? Нет, такой поблажки им не будет дано. Никакой жалости, ни к кому, отвечать будут все, каждый вонючий выродок. Новое, созданное ими, тело никогда не устанет, а человеческая ненависть никогда не выдохнется, служа ему вечным источником вдохновения. Месть будет единственной целью — потому что все остальные цели и мечты они у него отняли. Это последняя крупинка человеческого в нем, с которой он никогда не расстанется!

Тысяча лет впереди, десять веков, чтобы лелеять свою ненависть. Долгий срок, за который стареют и рушатся империи, сменяют друг друга технологии и религии, преобразуется мораль, расцветают и гибнут идеи, и даже звезды успевают сделать шажок к своей звездной смерти, а свет — пробежать одну сотую галактики. Срок, перед которым пасует человеческий разум.

Только не его разум.

Он может позволить себе ждать тысячу лет. За это время он успеет изучить омаров и понять, чего они боятся больше всего. Понять их цели, их философию, их мечты — чтобы потом разбить все это вдребезги, заменив смертными муками, равных которым еще никто не придумал.

А он насладится их мучениями, каждой их минутой.

Спешить ему теперь некуда. Он подождет

Ветерок чужой планеты, прохладный и ароматный, ласково овевал того, кто прежде был Чарли Тирни. Впитывая живительные солнечные лучи, он сидел и вспоминал, вспоминал… Разум его менялся, делаясь все совершенней, но в то же время продолжая цепляться за последнее человеческое, что в нем сохранилось, величайший дар, доставшийся от обезьяньих предков — жажду убивать, мучить, неустанно наслаждаться местью. Он сидел, упиваясь своей ненавистью, пестуя ее и лелея. Ненависть — его единственная опора, единственный смысл.

Она будет держать его в узде лучше любых цепей и кандалов.

Омары в своих норах поняли это с самого начала, когда взялись перестраивать его тело и мозг. Чарли Тирни предстоит развиваться еще тысячу лет, за которые можно будет оценить спроектированные возможности нового живого существа. А пока его следует как-то развлечь, чтобы беспомощность и отчаяние от потери привычного облика не заставили Чарли разрушить свое тело. Этого нельзя допустить, оно слишком ценно, эволюционный эксперимент не должен оборваться.

Опытному образцу необходима игрушка. Такой уж попался экземпляр. Она его успокоит, отвлечет от лишних мыслей. Игрушка на тысячу лет.

Ненависть и планы мести — подходящий вариант. Пускай Чарли Тирни прижимает к себе свою игрушку, гладит ее и лелеет. Так ему будет спокойнее ждать. Пускай, все равно в ближайшие десять веков ему остается лишь мечтать о мести проклятым омарам.

Проклятые омары умеют ждать куда лучше него. Появления незваного гостя они ждали дольше тысячи лет, и теперь легко дождутся результатов эксперимента.

Им не нужны другие игрушки на тысячу лет.

Content

ЛИШЬ ОДНО ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ