"Вы просто не знаете, куда смотреть". Часть первая: "Бармен и его Швабра"

Глава 1. Мадам Пирожок

Площадка у мотеля почти пуста, только в дальней части стоит, сияя хромом вертикальных выхлопных труб, восемнадцатиколёсная магистральная фура.

Парковаться доверил «интеллектуальному ассистенту». Засилье «искусственного интеллекта», встроенного везде, где есть хоть одна микросхема, безумно раздражает, но выбора нет. Новые машины все «умные».

— Активирован режим парковки, — сообщил приятный женский голос.

Машина включила заднюю передачу, руль завращался сам. Как будто в неё злой дух вселился. Да хоть бы и не злой…

На мониторе центральной консоли появилась картинка с парковочной камеры, автомобиль аккуратно сдаёт назад, пищит, доехав до бордюра, подаёт вперёд, выравниваясь, снова назад. И останавливается. Экран гаснет.

— Режим парковки отключён, — сообщила электронная бормоталка. — Желаете закончить поездку? Напоминаю, вы находитесь за рулём девять часов четырнадцать минут. Это больше рекомендованного времени на три часа четырнадцать минут.

Это не забота обо мне, это фискалка для страховой компании. На этом основании могут отказать в выплате по ДТП.

Электронная сволочь прекрасно понимает речь, но общаться с неодушевлёнными предметами противно, поэтому я просто зажимаю пальцем кнопку «Start». Через две секунды машина, пискнув, глушит мотор, со щелчком разблокирует двери и отключает замок ремня безопасности.

— Суточный пробег одна тысяча четыреста восемнадцать километров. Остаток топлива тринадцать литров. Ближайшая заправка… Сервис временно недоступен. Прогноз погоды… Сервис временно недоступен. Не оставляйте в салоне ключ-карту и ценные вещи. Приятного отдыха.

Вылез из низко посаженного сидения, подхватил из салона «ценные вещи», которые аккурат поместились в небольшой портфель. Зажужжал привод, закрывая водительскую дверь, моргнули фары, отозвался вибрацией смарт — автомобиль встал на охрану.

Дверь кафе без автоматики, я едва не впилился в стекло носом. И правда, стоит отдохнуть. Зал стилизован под «американскую классику» — белый пластик столов и стойки, блестящий алюминий окантовки, пожарно-красный винил обивки стульев. Попытался вспомнить, какая из глобальных фуд-франшиз стоит за таким оформлением, но не вспомнил. Башка как ватой набита, и дорога в глазах мелькает. Устал. Кафе практически пустое, только в углу пьёт кофе пожилой одутловатый дальнобойщик с профессионально несимметричным загаром лица — видимо, водитель той фуры с парковки, — да сидит за столиком девушка-школьница в юбке по колено. Дальнобойщик уставился в свою кружку, девушка — в своё мороженое. На меня никто не смотрит, и хорошо. К чёрту внимание.

Из-за прилавка приветливо кивнула женщина средних лет в светлой блузке и фартуке.

— Сейчас подойду, секунду! Один момент!

В сообщениях на смарте нет ничего нового, их уже зачитал по пути автомобильный ассистент. Обновление не грузится. «Проверьте подключение к сети», — рекомендует всплывшее окошко.

За стойкой винтажный ламповый телевизор. На его тускловатом выпуклом экране фоном без звука какое-то старомодное ток-шоу. Антуражно.

— Кофе? — женщина подходит к столику сразу с кофейником и, не дожидаясь ответа, наливает полную чашку.

— Чем вас покормить? — интересуется она. — Есть отличный свежий пирог. С ежевикой. Или, если вы по-настоящему голодный, могу зажарить гамбургер. Но его придётся подождать минут двадцать. Не спешите?

— Да вроде нет.

— Тогда сейчас пирог, а потом — гамбургер, — решает официантка. — Пейте пока кофе, я потом ещё принесу.

Кофе ужасный — тёплый, а не горячий, слишком жидкий, отдающий фильтровальной бумагой. Один из тех кошмарных суррогатов, которые варят в кофемашине литрами, а потом держат несколько часов на подогреве.

— Вот ваш пирог, — женщина улыбается тепло и искренне, — не стесняйтесь просить добавки. Только погромче, я буду на кухне. Пожарю вам гамбургер.

Во рту взрыв вкуса — свежие ягоды и песочное тесто, восхитительная сладость и затягивающая кислинка. Кажется, в жизни не ел пирога вкуснее. Официантка выглядывает из кухни и довольно смеётся.

— Обожаю смотреть на лица тех, кто впервые пробует ежевичный! Будь так любезна, подай гостю ещё кусок, а то у меня котлета подгорит.

Девушка, доедающая мороженое, кивает, встаёт и обходит прилавок. На шее у неё пластиковое устройство на цветном ремешке, слегка похожее на компьютерный проектор, исполненный в винтажном дизайне старинного тостера. Вынимает из витрины тарелку с пирогом и неторопливо несёт к столику. Я было подумал, что это дочь официантки, но между ними нет ни малейшего сходства. Школьница эталонно белокура и голубоглаза, слегка кукольной, как с ретро-плакатов, внешности. А женщина, которая занята сейчас на кухне, — кареглазая брюнетка с заметной примесью южной крови.

— Спасибо! — доносится с кухни. — Мороженое за счёт заведения!

Девочка молча кивает в ответ, потом поднимает висящее на шее устройство и нажимает на кнопку. Срабатывает крошечная вспышка. Вот это что такое — моментальный фотоаппарат типа «Полароид». Они снова вошли в моду недавно, на волне популярных у молодёжи «ретровейввайбов». Выехавший с жужжанием твёрдый картонный листок – пока просто чёрный квадрат в белой рамке — школьница кладёт мне на стол рядом с куском пирога и выходит из кафе.

Когда женщина приносит бургер, я уже наелся, но нет сил отказаться. Пахнет очень аппетитно.

— Ещё что-нибудь? — официантка смотрит с благожелательным ожиданием.

— Нет, спасибо. Очень вкусно, но я сыт. Давайте заплачу и поеду дальше.

— Уверены? Вечереет, а выглядите вы усталым. В мотеле есть свободные номера, и утром у меня будет пирог с земляникой! В это трудно поверить, но некоторые считают, что он даже лучше ежевичного!

Я задумался. Есть разные способы достигать цели, и спешка не всегда самый лучший из них.

— Ну, что, остаётесь? — спрашивает женщина.

— Да, пожалуй. Сколько за комнату и ужин?

— Завтра заплатите, после завтрака.

— Нет, я лучше вперёд. Вдруг меня ночью разберёт ехать дальше?

— Зная, что утром будет свежий пирог? — смеётся она. — Ни за что не поверю! Как хотите. Можете даже оставить чаевые, я не обижусь. Только, пожалуйста, наличными, тут проблемы с сетью.

Я судорожно вспоминаю, есть ли у меня наличка.

— Вот, — с облегчением нашарил между карточками сложенную купюру.

— Это слишком много, я не найду сдачи.

— Не надо сдачи.

— Вы с ума сошли?

— Отчего же? Ваш пирог того стоил.

— Боже мой, — рассмеялась женщина, — я в школе мечтала, что однажды, когда буду работать в кафе, в него заедет молодой, красивый, эксцентричный миллионер, очаруется моим пирогом, осыплет меня деньгами, попросит руки и сердца и увезёт в прекрасную жизнь! И вот, когда он, наконец, приезжает, я уже много лет как замужем! Разве это справедливо, я вас спрашиваю?

Купюра, которую я вожу в кошельке «на всякий случай», действительно крупная, слишком много за ужин и ночлег в придорожном мотеле, но отнюдь не та сумма, о которой стоит говорить в таком тоне.

— Кто покажет мне комнату?

— Я, кто же ещё?

— Так вы не только официантка, но и хостес?

— Я вас умоляю! — смеётся она. — Это мой мотель и моё кафе. Ну, то есть мои и мужа, но от него проку, признаться, немного. Увы, эксцентричный миллионер всё не ехал, пришлось устраиваться в жизни самой. Пойдёмте, я покажу вам самый лучший номер. Можете выбрать любой.

— Так любой или самый лучший?

— Они все абсолютно одинаковые, но я объявлю самым лучшим тот, в котором вы остановитесь. А вы думали, как это работает? Гостиничный бизнес имеет свои секреты!

Номер маленький, одна комната, одна широкая кровать. За дверью — санузел. Чисто, свежее бельё.

— Живите, пока не надоест, — прощается хозяйка. — Но утром — непременно пирог!

Я падаю на кровать поверх покрывала. Ужин перебил усталость, спать уже не хочется. Смартфон не ловит сеть, на тумбочке такой же, как в кафе, старый телевизор. Не обнаружив пульта, поднялся и включил его хрусткой механической клавишей. На экране идёт то же самое ток-шоу:

— …В пространстве-времени локальная метрика конформно эквивалентна к фактической. Конформный фактор выбирается таким образом, что всё бесконечное пространство-время преобразуется в диаграмму конечного размера. Для сферически-симметричного пространства-времени каждая точка диаграммы соответствует двумерной сфере. Таким образом фиксируется причинное отношение между различными точками в пространстве-времени. Однако пространство-время не обязано вести себя так, как мы привыкли. Когда две части локальной метрики разделены Точкой Выбора, то граница эта обязана быть анизотропной! Граница не случайно разделяет совершенно разные метрики, пространство-время альтернативной событийности…

Слушать это не интересно, и я возвращаюсь в кафе.

— Не спится? — понимающе спрашивает хозяйка. — Если слишком долго ехать, так бывает. Мир никак не хочет останавливаться… Хотите чего-нибудь?

— Я бы, пожалуй, выпил.

— Не держу ничего крепче молочного коктейля, это кафе для водителей. Но в городе работает бар.

— Тут есть город?

— Так и не скажешь, да? — опять засмеялась женщина. — Рельеф обманчивый. С дороги кажется, нет ничего, кроме мотеля, но, если знать, куда смотреть…

Хозяйка кафе показала рукой на коридор сбоку от стойки.

— Направо по улице, а там увидите.

— Спасибо, я, пожалуй, действительно прогуляюсь. Немного виски поможет мне остановить мир.

— Не перестарайтесь. Важно не только остановить мир, но и вовремя остановиться самому. Будете возвращаться, позовите моего мужа.

— А как я его узнаю?

— О, это несложно, — печально улыбнулась женщина. — Он будет самым пьяным.

На задней двери табличка: «Открывается наружу/вовнутрь». Универсальная, перед установкой надо удалить лишнюю вставку, но хозяйка почему-то не стала этого делать. Толкнул дверь и вышел.

С этой стороны кафе и мотель сливаются в сплошную стену без окон, а дверь не имеет ни таблички, ни вывески. Городок совсем небольшой, видна неширокая улица, идущая вниз с уклоном. «Обманчивый рельеф, — вспомнил я. — Надо знать, куда смотреть». Бар обнаружился по левой стороне. Двухэтажный домик, стоящий отдельно от других, лаконичная вывеска, двустворчатые двери без автоматики. Простая стойка с классическими табуретами, несколько столиков со стульями, негромко играет ретро-кантри, беззвучно светится телевизор. Пахнет табаком и пивом. Людей немного — двое у стойки, двое сидят с кружками за столиком, один лежит головой на столе.

— Приветствую, — кивает бармен. — С чего желаете начать этот приятный вечер?

— А с чего вы взяли, что он приятный?

— Если не так, — не стал спорить он, — мы мигом исправим. Итак, что вам налить?

— Виски, будьте так любезны… Хотя, стоп! У меня же нет наличных!

— Вы сегодня заселились в мотель? Я пришлю счёт туда. Лёд? Содовая? Кола?

— Лёд.

— Отличный выбор.

— Вы бы так сказали про любой.

— Разумеется. Я принимаю людей такими, каковы они есть.

Сосед по стойке поприветствовал меня поднятым бокалом, достал из кармана сигареты и закурил.

— У вас тут можно курить?

— Это бар, а не аптека. Оставь здоровье, всяк сюда входящий.

На стойку с холодным стуком опустился квадратный тамблер из толстого стекла, в нём звякнул лёд, побежала струйка золотистого напитка.

— Вы не пользуетесь мерным стаканчиком.

— Опыт. Можем поспорить, налито правильно.

— Не буду спорить. Вижу, вы любите свою работу.

— Чувствую в ваших словах иронию. И даже некоторый сарказм. Напрасно. Бармен — это важная социальная функция.

— И в чём же она заключается?

— В принятии, если угодно. Ваш виски.

— Благодарю. Принятии чего?

— Всего. Бармену рассказывают то, что не расскажут священнику. Он не оценивает, не осуждает и не назначает епитимий.

— И не отпускает грехи.

— Грехи висят на нас, как впившийся клещ. Надуваются и растут, питаясь чувством вины, пока однажды человек не падает под их тяжестью. Отпустить их — дело нехитрое. Вот только они не уйдут.

— И где в этой картине бармен?

— Я позволяю грехам полежать на стойке, пока человек сидит перед ней. Снимаю ненадолго эту тяжесть. Повторить?

— Да, пожалуйста. Да вы философ, оказывается.

— Специфика профессии. Никогда не хотели попробовать? Многие, сидя с вашей стороны, думают о том, каково оказаться с моей.

— Нет. Ни в коем случае!

— Отчего так категорично?

— Мне неприятны люди, — зачем-то признаюсь я. Со второй порции алкоголь забирает, да и усталость берет своё. – Жестокие равнодушные твари.

— А вы не таковы?

— Таков. И это бесит. Вряд ли я смог бы работать барменом.

— Отчего же? Я принимаю людей, а не люблю их. Это разные вещи.

— Мы не встречались раньше? — попавшее в свет ламп лицо бармена внезапно кажется знакомым.

— Нет, вряд ли, — качает головой он. — Я хорошо запоминаю клиентов, вы никогда не бывали тут.

— А где-нибудь в другом месте?

— В каком другом? Налить ещё?

— Хватит, пожалуй. Мне завтра за руль. Вернусь в мотель. Благодарю за беседу и виски.

— Это моя работа. Кстати, не захватите клиента? Вам по пути. Он тихий. Обычно я после закрытия отвожу его сам, но хозяйка кафе будет рада, если вернуть раньше…

Бармен указывает на спящего головой на столе мужчину.

— Ах, да, она просила. Это же её муж? Он не заблюет мне костюм?

— Нет-нет, не беспокойтесь, проблем не будет. Просто подставьте дружеское плечо.

— Я ему не друг.

— Но плечо-то у вас есть?

Пьяница действительно не доставляет особых хлопот. Идёт, перебирая заплетающимися ногами, тихо мычит что-то бессмысленное, иногда, потеряв равновесие, виснет на плече, но потом выправляется.

— Большое вам спасибо! — радуется хостес, с привычной ловкостью подхватывая мужа. — Очень выручили.

— И часто он так?

— Всегда, — коротко отвечает женщина, увлекая бессмысленно бредущее тело куда-то в подсобку. — Не спрашивайте.

Я не спрашиваю.

***

Проснулся с рассветом. Полежал, глядя в ровный белый потолок. Сел на кровати. Потянулся и включил телевизор, там продолжается то же бессмысленное ток-шоу:

— …В модели Ху и Ву квантовая спутанность спиновых состояний является дискретной и в работе сознания не учитывается. Дело в том, что пиксели сознания суть обособленные сущности, и вся спутанность остаётся в пределах самого пикселя. Но как, несомненно, известно нашим зрителям, главное следствие спутанности — возможность квантовой телепортации состояний, мгновенное одновременное изменение всех спутанных объектов, разделённых произвольным расстоянием…

Посетил санузел. Вернулся обратно. Сети нет, смарт вне связи.

Слишком рано для завтрака, но кафе открыто.

— Вы тоже ранняя пташка? — приветствует меня хозяйка.

— Хочу выехать пораньше.

— Пирог в духовке, буквально две минуты. Сейчас кофе налью.

Сел за столик, машинально достал смарт. Вместе с ним из кармана выпал картонный квадрат вчерашнего снимка. Светлые волосы, короткая стрижка, спортивная фигура, правильные черты лица. Меня можно назвать «привлекательным мужчиной», но людям я чаще всего не нравлюсь. Может быть, они чувствуют, что не нравятся мне?

— Земляничный, — хозяйка поставила на стол кусок пирога, и я удивился её благожелательности.

Словно она ко мне хорошо относится. Словно она хороший, добрый человек. Словно бывают на свете хорошие, добрые люди.

— В баре сказали про счёт…

— Вы так переплатили за ночлег, что могли бы выпить весь бар, но там всего-то две порции. Надо же — молодой, красивый, богатый и почти непьющий! Почему вы не заехали сюда лет двадцать назад?

— Потому что тогда я водил только трёхколёсный велосипед.

— О, вы бы меня очаровали даже на нём! В те годы я была ужасно влюбчивой дурочкой! Впрочем, вы же видели моего мужа. Хотите ещё кофе? Пирога?

— Нет, спасибо. Пирог великолепный, но мне пора. Вот ключ от номера.

— Счастливой дороги, заезжайте к нам на обратном пути.

— Обратного пути не бывает, — покачал головой я, вставая.

Машина не завелась. Не отреагировала вибрацией смарта, не отрыла дверь, не моргнула огнями, не поздоровалась приятным женским голосом. Дверь пришлось открыть вручную, и кнопка Start мертва. Не без труда отыскав спрятанный рычажок, открыл капот. Без всякой пользы. Плотно заполненное абсолютно неведомыми устройствами пространство.

Приложение запустилось, но кнопка «Вызвать помощь» неактивна. «Проверьте сетевое соединение», — предложил аппарат. Я постоял, оценивая вероятности. Случайностей не бывает, но есть разные контексты. Надо просто знать, куда смотреть.

— Что-то забыли? — спросила хозяйка кафе.

— Машина сломалась, — ответил я задумчиво.

— Ох, беда какая! Не переживайте, я сейчас позвоню механику, тут недалеко по шоссе станция. Посидите пока, выпейте ещё кофе. Пирога?

— Пожалуй.

«Вряд ли тут есть офис дилера», — подумал я, глядя как женщина набирает номер на старинном проводном аппарате с диском.

Механик прибыл через полчаса на «умном» электрическом эвакуаторе. Под капот он даже смотреть не стал:

— Интеллектуальное управление? Угу. Они тут то и дело зябнут. Не то наводки какие-то, не то место проклято. Обычным хоть бы что, а такие раз в неделю минимум с этой парковки забираю. Переведите ключ-карту в режим «сервис».

Я прижал палец к датчику и ввёл код.

Эвакуатор зажужжал приводами, выдвинул захваты, завёл их под машину, плавно поднял и водрузил на трал.

— Не волнуйтесь, — сказал механик, праздно наблюдая за процессом со стороны. – Не поцарапает. Осторожная техника.

— И что дальше?

— Подождите в кафе, я позвоню туда, когда свяжусь с дилерской службой. Здесь ни черта связи нет никогда. Не то наводки какие-то, не то место проклято.

Механик перезвонил в три часа пополудни, когда я уже извёлся от ожидания.

— Сказал, что сегодня не закончит, — вздохнула хозяйка, вешая трубку. — Приносит извинения, проблема оказалась серьёзнее, чем он думал. Что-то там с прошивкой, что бы это ни значило. Возьмите обратно ключ от номера. Я поменяла там белье, отдыхайте, ни о чём не беспокойтесь. Давайте покормлю вас обедом. За счёт заведения.

Проскучал несколько часов, потом не выдержал.

— Решили прогуляться? — поприветствовала меня хозяйка на пути к задней двери. — И правильно.

Потянув дверь на себя, вышел в город.

Бар оказался закрыт. Не горит свет, погашена вывеска над входом. Толкнул в сердцах дверь — не заперта. Выключатель нашёлся рядом, и лампы осветили поднятые на столы стулья, пустую стойку, стену с бутылками, сияющую медь пивных кранов и блестящее стекло стаканов. Наверное, я просто рано, бар вот-вот откроется. Достал смарт, чтобы узнать время, но тот не включился. Попытался вспомнить, ставил ли его на зарядку — и не вспомнил. Чёрт с ним, всё равно связи нет. Если бар скоро заработает, то, наверное, не будет ничего страшного, если я налью себе пока сам? Кажется, тут довольно простые нравы.

Впервые за долгое время захотелось напиться. Почему нет? Метод не хуже прочих. Прошёл за стойку и осмотрелся. Вчерашний бармен прав, отсюда всё смотрится по-другому. Налил виски, поискал и не нашёл лёд — холодильник пуст и выключен. Но с содовой тоже вышло неплохо, пришлось повторить.

Бармен не шёл, и я успел выпить уже три порции, когда дверь распахнулась и в неё ввалился совершенно пьяный мужчина. Сначала показалось, что это всё тот же беспутный муж хозяйки мотеля, но нет, лицо совершенно незнакомое, хотя и до неприличия окосевшее.

— Ятить твоё коромысло! — сказал вошедший, пошатнувшись и схватившись за стену, чтобы не упасть. — А бар-то открылся! Эй, бармен! Водочки мне срочно!

— Я не бармен, а вам, кажется, хватит.

— Кто за краном, тот и бармен, — пьяно замотал головой гость, — и мне не то, что не хватит, я ещё даже не начинал!

Неловко передвигая ноги и цепляя мебель, он неуверенно, но целеустремлённо направился к стойке, где не без труда взгромоздился на табурет.

— Соточку плесни для начала. Трубы горят!

— Я не бармен, я…

— Да хоть папа Римский, — отмахнулся тот, — сделай божеское дело, плесни заветной!

Проще налить, чем спорить. Я нашёл на полке бутылку «Столичной» и налил в мерный стаканчик сто граммов.

— Лёд, кола, содовая?

— Сдурел? — мужчина выхватил из рук мерку и вылил себе в рот, не дожидаясь стакана. — Уф-ф… Какое облегчение!

«Калдырь какой-то», — подумал я.

— Ещё! — потребовал он и, получив просимое, моментально выпил.

На удивление, не спешит падать под стойку, окончательно окосев, а наоборот, как будто трезвеет с каждой рюмкой. Под третью уже сказал тост: «Ну, за нового бармена!» Слушать, что я вовсе не бармен, не пожелал, зато потребовал с ним выпить. «За долгожданное открытие бара!» Собутыльник казался всё более адекватным, а вот я успешно надирался.

— А разве бармены пьют с посетителями? — спросил кто-то новый, я даже и не заметил, как он пришёл.

— В честь открытия можно! — заверил его Калдырь. — Давай-ка ещё по стаканчику, приятель!

Тост радостно поддержали остальные — оказывается, в баре полно народу, и я им всем наливаю, хотя в глазах уже плывёт и двоится.

— Ох, да ты совсем набрался… — слышу в какой-то момент от выглядящего совершенно трезвым Калдыря, — давай-ка я тебя наверх отведу, в спальню. Не бойся, пригляжу за баром и запишу, кто сколько выпил. Деньги будут в кассе. Ну-ка, обопрись на плечо…

Потом была тёмная лестница, запах пыли от простыней, и мир милосердно погас.

Глава 2. Швабра Тоник

Утром, спустившись по деревянной лестнице вниз, увидел на стойке набросанный от руки список с напитками и суммами. Внизу приписано: «Деньги в кассе!» — и неразборчивая подпись.

Оглядел зал, стойку с бутылками, пивные краны. Стаканы. Полотенце чтобы их протирать. Что ж, бармен так бармен. Бывало и хуже.

Но боже, какой же тут бардак!

Вышел на улицу. Маленький городок, совсем кроха. Провинциально, мило, тихо и пыльно. Таких городов множество, обычно они прирастают к какому-нибудь географически мотивированному предприятию – шахте, карьеру, заводу, — развиваясь и умирая вместе с ними. Этот пока жив. Или, по крайней мере, хорошо притворяется.

Возле двери чёрная доска на ножках, к ней бечёвкой привязан кусок мела. Можно разобрать надпись: «Коктейль дня…» Какой именно — непонятно. Затерев её ладонью, решительно вывел печатными буквами: «Требуется уборщица!»

***

— Ты что, швабру никогда в руках не держал?

Я распрямился, прислонил уборочный инструмент к стойке и повернулся ко входу.

— Ты же только грязь по полу размазываешь! Дай сюда! — худая некрасивая девица в слишком узких джинсах и слишком широкой рубашке отобрала у меня швабру. — Вот так надо! Сначала вперёд, потом с поворотом…

— Ты кто?

— Я та, кто умеет пользоваться этой штукой! — девушка потрясла перед моим носом шваброй. — А ещё я умею читать.

— Это не библиотека, — уточнил я на всякий случай, — скорее, наоборот.

— Я прочитала то, что написано на доске. И стёрла.

— А стёрла-то зачем?

— Потому что уборщица не требуется.

— Почему?

— Потому что она уже есть!.. Придурок какой-то… — буркнула она себе под нос. — Вот мне везёт всегда… Так что, берёшь меня уборщицей?

— Ты хочешь тут убирать?

— Хочу? Я что, идиотка? Я похожа на человека, которому нравится отмывать блевотину с полов и ссанину в толчке? Конечно же, не хочу! Но мне нужны деньги!

— Так почему бы тебе…

— Что? На Завод? Нет уж, хватит того, что там моя мамаша полоумная работала. С идиотом-братом. Кроме того, мне ещё год в школе учиться. Меня не возьмут.

— И зачем тебе деньги?

— Не твоё дело! Нужны! Я нанята, или вернуть тебе швабру?

«Так её и назову», — подумал я.

***

К вечеру первого дня Швабра выдраила зал, туалет, подсобку, склад, отмыла столы, заполнила водой формы для льда, подмела крыльцо, очистила от мусора задний двор, мусор вынесла в баки, после чего застыла задумчивой статуей у стены, сморщив нос о древко одноимённого инструмента.

— У тебя хорошо получается, — сказал я.

— Меня не надо хвалить. Мне надо платить.

— Всем надо, поверь мне.

— Слушай, как там тебя… — сказала девушка сердито. — Всё просто. Ты платишь мне деньги, я убираю блевотину.

— Тут не было блевотины.

— Ну так будет. Ничего, я привыкшая. У меня тупорылый ушлёпок брат, полоумная мамка и, если бы я не убирала, в доме было бы хуже хлева. Меня не напугать обоссанным толчком. Но я ненавижу дом, ненавижу школу, ненавижу семью, ненавижу город и уже успела возненавидеть эту работу. Не давай мне повода ненавидеть тебя, и всё будет в порядке.

— И что может послужить поводом?

— Что угодно, — отрезала Швабра. — Просто держись подальше. Ты открывать-то собираешься? Вон, какой-то алкаш уже скребётся… Ненавижу чёртовых алкашей!

— Тогда ты выбрала не ту работу, — пожал плечами я, направляясь к двери.

— Другой тут нет.

Я перевернул табличку «Закрыто/Открыто» разрешающей стороной наружу, и в дверь немедленно ввалился Калдырь. Точнее, именно в этот момент он стал Калдырем, потому что у меня есть полезная привычка лингвистически объективизировать людей, которых вижу более одного раза. Это слегка скрашивает дискомфорт, который они доставляют мне своим существованием; кроме того, имена создают связи, а связи мне категорически противопоказаны.

— Наконец-то… — сказал Калдырь с облегчением. — Сил уже никаких нет… Водки мне срочно!

Он икнул, покачнулся, его повело так, что пришлось схватиться за столик, по которому покатился стакан с салфетками. Швабра, метнувшись атакующей коброй, ловко подхватила посуду на самом краю и тихо зашипела: «Только попробуй тут наблевать! Знаешь, где ты найдёшь тогда эту швабру?»

— Ты слышала что-нибудь о клиентоориентированности? — спросил я её с укоризной в голосе.

— Какое-то извращение, что ли? — возмутилась девушка. — У нас приличный город! Говённый, но приличный! Держи при себе всякие ориентированности, а то народ не поймёт.

Я только глаза закатил.

Вслед за Калдырём новое имя получил Заебисьман.

— О, бар работает, заебись! — сказал невысокий плотный еврей с небольшими, но отчётливыми пейсами, осматриваясь при входе и обмахиваясь белой панамой.

— Пиво какое есть?

— Жидкое. Жёлтое. С пеной. В кране.

На подключённой к крану кеге никакого логотипа нет.

— Вот и заебись, что жидкое, — радостно кивнул Заебисьман. — Налейте кружечку.

Я налил.

— Пиво как пиво, — оценил тот, попробовав. — Ну и заебись. Я пойду, за столик присяду.

За столиком Заебисьман неторопливо расположился так, как будто собрался провести там остаток жизни: положил на один стул панаму, на другой — портфель. Поставил на стол кружку. Сел. Осмотрелся. Достал из портфеля толстую книгу. Достал из кармана очки. Достал из другого кармана платок. Протёр очки. Посмотрел на свет. Протёр ещё раз. Водрузил очки на нос, раскрыл книгу, отхлебнул крошечный глоток и углубился в чтение с видом «Ну, вот теперь мне заебись».

— Спорим, до второй кружки он так и не дойдёт? — сказал подошедший к стойке серьёзный мужчина с кинематографически-мужественным лицом и неестественно широкими плечами.

Он снял с головы форменную полицейскую фуражку и положил её на стойку.

— Всё, теперь я официально не на службе. Виски, пожалуйста. Содовую. Сразу повторить.

Всосал в себя первый стакан как будто чистую воду, протянул руку за вторым.

— Вижу, у вас проблем с этим нет, — вежливо отметил я.

— Метаболизм такой. А на нём, — полицейский показал большим пальцем за спину, — бар не заработает.

— Рад любому клиенту, — соврал я.

Таких полицейских я видел только в комиксах — строгие голубые глаза, квадратный подбородок с ямочкой, баскетбольный рост, могучая фигура и форменная рубашка, до треска натянутая на грудных мышцах. У нормальных служителей закона она обычно выпирает ниже.

— Я заместитель начальника городского отделения полиции, — представился тот. — Но многим нравится называть меня «депьюти», как будто я помощник шерифа. Хорошо, что вы открылись, бара нам не хватало.

— Разве полиция одобряет питейные заведения?

— Когда люди организованно выпивают в одном месте, это уже не пьянство, а общественная жизнь. А, если что, наш участок буквально в двух шагах.

Полицейский протянул руку, и я её пожал. Рукопожатие поразило жёсткостью и силой.

— Протез, — сухо стукнул костяшками пальцев по стойке полицейский. — Пострадал на прошлом месте несения службы.

— Вся рука или только кисть?

— Обе руки. Плечевой пояс. Позвоночник. Лицевая часть черепа. Ноги. Я не всегда был такой красавчик, но профсоюз не поскупился на пластику. От моего собственного лица ничего не осталось, это выбрали из каталога клиники. Я был в коме, меня не спросили, но теперь уже привык.

Улыбка выглядит почти естественно, разве что отличается идеальной симметрией, которая редко бывает у людей.

— Да вы прямо Терминатор!

— Кто?

— Кино такое. Не видели?

— Нет. Впрочем, неважно. У нас тихий городок, но, если что, я всегда рядом.

«Депутатор» встал, надел фуражку и вышел. Видимо, вернулся на службу. Ни в тот день, ни позже полиция не поинтересовалась, по какому праву я распоряжаюсь в баре, не спросила лицензию на торговлю алкоголем и не проверила документы.

Кому-то это могло бы показаться странным. Но не мне.

***

Люди в тот день приходили и уходили. Кто-то задерживался у стойки, кто-то садился за столик, кто-то выпивал стаканчик, кто-то (муж владелицы мотеля) планомерно надирался в стельку. Я наливал, смешивал, кивал, улыбался, протирал стаканы в паузах.

— Включите звук, это мой любимый момент, — попросил очередной клиент, сидя у стойки.

Протянув руку (пульта нет), я повернул массивную ручку громкости на телевизоре. Там шло то же самое ток-шоу:

— …Апория о стреле утверждает, что летящая стрела неподвижна, так как в каждый момент времени она занимает равное себе положение, то есть покоится. Поскольку она покоится в каждый момент времени, то она покоится во все моменты времени, то есть не существует момента времени, в котором стрела совершает движение. Вот так и время распада метастабильного квантового состояния любой системы прямо зависит от частоты событий измерения её состояния. Поэтому контролируемая система никогда состояние не изменит. Этот парадокс доказан экспериментально: например, если попытаться перевести атом в другое состояние с помощью излучения и одновременно измерять его состояние ультрафиолетовым лучом, то переход потребует гораздо больше энергии, чем вне процесса наблюдения. Наблюдение надёжно фиксирует состояние…

— Вам это правда интересно? — спросил я.

— А вам нет?

— Слишком академично на мой вкус.

— Вы так считаете? Видите ли, дело в том, что человек и наблюдаемый им мир является как раз той самой квантовой системой в метастабильном квантовом состоянии. Поэтому мир не меняется, пока вы на него смотрите, но стоит на секунду отвернуться…

— Простите, я сейчас.

— Ты куда ручонки тянешь? — спросил я Швабру, пристраивающую стакан к пивному крану.

— Один стаканчик, — фыркнула та. — Пить хочется.

— Тебе лет сколько, напомни?

— Ну, допустим, семнадцать.

— Вот тебе и «ну». Вон, тоник в холодильнике. Отлично утоляет жажду. Для тебя — за счёт заведения. Или ты хочешь, чтобы бар лишили лицензии?

Я понятия не имею, есть ли у бара лицензия, но так звучит весомее.

— Зануда, — буркнула Швабра, открывая холодильник.

Когда повернулся обратно к стойке, безымянного посетителя уже не было, и я о нём не вспомнил. Только телевизор работает со звуком:

— …Так же связано с локальной геометрией пространства-времени и квантовое состояние сознания, определяемое через потенциал действия нейрона. То есть то, что мы называем уровнем личного детерминанта…

С облегчением скрутил громкость на ноль, оставив диктора открывать рот беззвучно.

***

— Никто не наблевал, надо же, — мрачно удивилась Швабра, — везёт мне в первый день.

Она идёт по залу, поднимая стулья на столики.

— Здесь довольно приличная публика, — сказал я и сразу поправился, посмотрев на мужа хостес, спящего головой на столе. — В основном.

— Приличная? Тогда почему бы ей не целиться получше в туалете, этой публике? — злобно прошипела девушка. — Неужели так трудно не воображать себя городским фонтаном?

— Некоторые особенности мужской анатомии…

— Иди к чёрту, я знаю про анатомию. У меня брат-кретин, который, когда напьётся, таскается по дому голый. «Проветривает хозяйство», как он говорит. Хорошо хоть в бар не ходит.

— Почему?

— Он тупой. На Заводе платят гроши. Денег вечно нет. Тут одна семья гонит самогон, тоже своего рода бар. Там разливают сивуху по баночкам из-под джема и можно закусить подгнившим яблоком. Брат после работы там пасётся, вместе с такой же публикой, потом льёт мимо унитаза и никогда не убирает за собой. Если это анатомия, то не та, что в штанах, а та, что в башке, — Швабра натянула резиновые перчатки по локоть, подхватила с пола ведро с водой и направилась к двери в туалет. — Как же я всё это ненавижу!

— Деньги! — девушка протянула худую руку с обрезанными аккуратно, но почти под корень ногтями.

— Ты проработала всего один день…

— Так заплати за него, иначе он станет последним! Хочешь сам отмывать стену вокруг писсуара?

— Нет, — признался я, — но разве тебе не удобнее было бы получать за неделю?

— Я сама знаю, что мне удобнее! Деньги давай!

Залез в кассу и отсчитал оговорённую сумму. Подумав, добавил ещё немного.

— Это ещё за что? — подозрительно спросила Швабра.

— Стартовая премия. Первый рабочий день и всё такое.

— Может, и пива нальёшь тогда? Никто не увидит.

— Нет. Совесть не позволяет.

— Зануда.

— Я босс, мне положено.

— Босс грибами порос! До завтра, босс! — фыркнула девушка и ушла.

Я вздохнул и направился к последнему клиенту, спящему на столе.

— Думаю, доставить тебя домой — мой барменский долг. Давай, обопрись о плечо…

Пьяница шёл почти сам, покачиваясь и загребая ногами, повисая на плече и мучительно икая, но в остальном не нарушая приличий. В заднюю дверь кафе пришлось долго стучать, открывшая её хостес, которую я в голове называю Мадам Пирожок, в халате и бигудях.

— Простите, — зевнула она, — задремала что-то. Много он выпил сегодня?

— Не знаю, что для него «много». Я бы сказал «достаточно».

— Так вы что, не принесли счёт? — удивилась женщина. — Этак вы проторгуетесь, молодой человек!

— Действительно, как-то не подумал. Ничего, принесу завтра. Насколько я понимаю, это постоянный клиент… — осторожно перевесил качающееся тело на крепкое плечо женщины.

— О да, к сожалению, — вздохнула та. — Спасибо вам. Не уходите, я сейчас вернусь!

Хостес увлекла мужа в боковую дверь, я успел увидеть там жилой интерьер — коврики на полу и обои в цветочек. Видимо, живут они тут же, при кафе. Ожидая возвращения, осмотрелся — и, увидев холодильник с остатками пирогов, вдруг вспомнил, что не ел весь день. До сего момента это отчего-то совершенно не беспокоило, но теперь есть захотелось резко и мучительно, до рези в желудке.

— Простите, — спросил я вернувшуюся хозяйку, — можно купить у вас этот пирог? И этот? И вон тот?

— Ну что вы! — всплеснула руками она. — Ни в коем случае!

Глядя на моё вытянувшееся лицо, засмеялась:

— Никакой покупки! Сейчас я соберу вам корзинку. Всё равно с утра печь заново. И впредь ни о чём не беспокойтесь, корзина будет вас ждать каждый вечер. И даже не вздумайте возражать! Мне это ничуть не затруднительно, наоборот!

— Спасибо!

— Это вам спасибо, что доставляете домой моего благоверного. Вот, берите, вам хватит поужинать и на завтра, а вечером заходите ещё. Даже если мой припрётся не к вам — заходите всё равно. Сами, или девчонку свою пришлите.

— Мою девчонку?

— Вы же наняли уборщицу? Вот, её. Сбегает, не переломится.

— Вы уже в курсе?

— Это маленький городок, Роберт. Тут все знают всё про всех. Делать вид, что это не так, — навык, которым мои земляки овладели в совершенстве, но вы не ведитесь. Девчонка не плоха, убирать по крайней мере умеет. Швабру ей вручили, как только она научилась ходить. Та ещё семейка… Впрочем, не буду уподобляться городским сплетницам. Просто у неё талант никому не нравиться.

Я подумал, что по этому признаку мы со Шваброй могли бы быть разлучёнными в детстве кошмарными близнецами. Невзирая на различия в поле и возрасте.

— Скажите, — спросил я, принимая корзинку, — а почему клиенты говорят, что бар долго не работал?

— Потому что это так и есть.

— Тогда откуда я привёл вашего мужа позавчера?

— Знаете, Роберт, — вздохнула женщина, — не задавать таких вопросов — ещё один навык, которым мои земляки овладели в совершенстве. Уверена, вы тоже скоро научитесь. Если не сочтёте за чрезмерный труд возвращать мне мужа, когда он пьёт у вас, буду вам чертовски благодарна.

— Не сочту.

— Вы прекрасный человек, Роберт!

— Я? Издеваетесь?

— Ах, да, ещё! — спохватилась женщина, не слушая. — Не забывайте составлять заявки для бара заранее!

— Заявки?

— Ну, вы же не думаете, что пиво появляется прямо в кране, а бутылки на полках в полночь возникают сами собой?

— Пока вообще об этом не думал… Но жаль, что это не так. Было бы удобно.

— Все товары доставляют ко мне на склад, но заказывать надо заранее. Напишите, что вам нужно, водители магистральных траков привозят попутный груз. Я потом покажу, где грузовые ворота.

— Пожалуй, мне стоит провести инвентаризацию, — признал я.

— Прекрасная идея! Спокойной ночи.

«Открывается вовнутрь», — однозначно гласит табличка на задней двери. Вторая половинка надписи теперь отсутствует. Я потянул дверь на себя и вышел в тихий ночной город.

Глава 3. Училка Два Мохито

Второй день своего барменства я начал с ревизии ресурсов. Выяснил, что располагаю спальней, где есть кровать и платяной шкаф. В шкафу висит одежда, как новая, так и ношеная, но совершенно непонятно чья. Она пропахла табаком и дешёвым одеколоном. Собрал, засунул в мешок и вынес в кладовку.

Разбор кладовки потребовал бы больше душевных сил, чем я в себе нашёл. Заглянув в заваленное пыльным хламом помещение, задвинул туда ногой тюк с тряпьём и малодушно закрыл дверь обратно. Как-нибудь в другой раз.

Спустившись в подсобку, попытался разобраться, чего и сколько есть в баре. Кажется, тот, кто складывал припасы, то ли делал это по собственной системе, то ли просто сваливал всё в кучу, лишь бы влезло.

Тут пыльно, сумрачно и скучно, но на полке есть радиоприёмник. Повернув ручку, извлёк из него только шум, но потом что-то прогрелось, и стала разборчива речь. Радиопостановка, текст читают на разные голоса, безбожно переигрывая, похоже на любительскую озвучку какой-то книги.

— … Она вернулась! — невыносимо пафосным тоном вещает кто-то через помехи и треск. — Бродит в ночи, стучится в двери. Ищет слабых духом и податливых телом, и такие найдутся. Скоро город снова заполонят её отродья. Никто не может быть в безопасности в эти дни! Готовьтесь, братья, нас ждёт кровавая страда!

— Мы найдём их всех! Найдём! — отозвался гул голосов на заднем плане. Судя по всему, аудитория полностью поддерживает оратора.

— Грядёт день! Готовьте факелы, острите колья, точите ножи!

Что там у них вернулось? Судя по стилистике постановки, какое-то Древнее Зло? Сочувствую ему. Возвращаешься, а тут какие-то мутные долбоёбы с факелами и дрекольем. Частенько я сам ощущаю себя Древним Злом. Впрочем, раз Зло такое Древнее, то за ним, наверное, не в первый раз с дрекольем бегают. Поди, умеет за себя постоять.

Радиопостановка, судя по всему, многосерийная, поэтому действие разворачивается медленно. Пока я проверил половину бутылок, сортируя их для начала просто по видам — виски к виски, водку к водке и так далее, — громогласный сторонник внесудебной расправы успел только заручиться предварительным согласием будущих сообщников, а до факелов и кольев дело явно дойдёт не скоро. Когда я принялся ворочать кеги с пивом, надеясь выяснить если не марки, то хотя бы сорта, в действии проклюнулся какой-то пацифист-непротивленец. Я слушал невнимательно, больше ругая мысленно того, кто не подписывает ёмкости, чем вникая в сюжет, поэтому пропустил, откуда он взялся. А может быть, это как-то объяснялось раньше. Этот недобитый хиппи безнадёжно пытался отговорить главного любителя аутодафе от поспешных действий, упирая на то, что эта толпа агрессивных дебилов порешит не столько Древнее Зло, сколько друг друга. И вообще, бегать с факелами по городу пожароопасная практика.

Как я и ожидал, глас разума услышан не был — сторонника скучной идеи «Может, сначала подумаем, а потом побежим всё крушить и жечь?» немедленно обвинили в пораженчестве и заподозрили в измене. Главный персонаж, не то глава секты, не то служитель культа, не то просто гражданин с активной общественной позицией — тот, что за факела и колья, — прямо обвинил его в связях с противником. Причём не в идеологических, а самых что ни на есть интимных.

Подумалось, что идея завалить Древнее Зло не вообще, а в койку, довольно свежа для сюжетов такого рода, но пацифисту, судя по всему, скоро не поздоровится. Собравшиеся немедленно предложили начать с него массовые репрессии коллаборационистов. Идея звучала обещанием весёлых народных гуляний — организовать поиск врагов и предателей легко, а вот остановиться бывает уже некому.

— Мы пройдём по городу! — горячился народный трибун, — мы постучим в каждую дверь! И горе тем, кто нам не откроет!

В дверь постучали, и я, заслушавшись, не сразу понял, что это не в постановке. Увлёкшись сюжетом, незаметно разобрал почти весь бардак в подсобке, и теперь бутылки стоят рядами по полкам или рассортированы по ящикам в строгом соответствии с содержимым.

— Эй, ты, что там, помер? — заорала из-за двери Швабра. — Открывай! То есть если помер, то лучше не открывай, конечно, но если нет…

— Фу, ну и пылища! — сморщила она нос, войдя. — Я с улицы стучала-стучала — тишина. Вот, решила со двора зайти. Ты чего тут засел?

— Разбираюсь с запасами. А это кто? — за спиной уборщицы скромно стоит чуть в стороне белокурая девушка.

— Подружка моя, она на минутку. Так ты меня впустишь или в окно сортира лезть?

— Застрянешь, пожалуй, — скептически сказал я, пропуская Швабру внутрь.

— Ты хочешь сказать, что я слишком толстая?

— Это последнее, что бы я про тебя сказал.

— Так ты хочешь сказать, что я слишком тощая?

— Я хочу сказать, что в окно в туалете и кошка не пролезет. Заходи лучше ногами.

— Привет, меня зовут Роберт, — представился я вошедшей вслед за Шваброй девушке. Её лицо показалось знакомым.

Та молча кивнула и стала с интересом оглядываться.

— Ты вообще собираешься сегодня открывать свой шалман? – спросила уборщица. — Время уже подходит. Если ты его не откроешь, никто не придёт. Если никто не придёт, то никто ничего не выпьет. Если никто ничего не выпьет, то им нечем будет нассать мимо в туалете, а значит, мне нечего будет мыть, тебе не за что мне платить, а мне нужны деньги.

— Понял, понял. Замотался, разбирая здешний бардак. Ну и радио бормотало, не услышал, как ты стучишь.

— Радио? «Отродья Ведьмы», что ли?

— Ты тоже слушаешь?

— Ну… Так, иногда. Когда посуду мою дома. Хочешь, кстати, и тут буду мыть? Прибавь чуток денежек, и…

— Да что тут мыть? — отмахнулся я, проходя в зал. — Одни рюмки и стаканы. Мы даже кофе не варим…

— И зря, — сказала вдруг беловолосая девушка. — Надо варить. Есть дневная публика, которая на него придёт. У хозяйки кафе можно покупать выпечку. Попробуйте, сразу доход вырастет.

— Ты её слушай, она разбирается, — добавила веско Швабра.

— Так это надо кофемашину где-то брать…

— Она тут есть, — блондинка непринуждённо зашла за стойку. — Вот.

Девушка сдвинула деревянную панель, за ней действительно оказался кофейный аппарат с блестящими краниками и круглыми манометрами.

— Умеете пользоваться? — спросила она.

— В первый раз вижу, — признался я. — Выглядит как Машина Для Уничтожения Всего от какого-нибудь Безумного Профессора из комиксов.

— Вот сюда заливается вода, сюда сыпать зёрна, не больше половины, агрегат старый, полную мельницу может закусывать. Включайте заранее, чтобы успела нагреться, следите за давлением пара. Если чуть-чуть подтравливает — ничего страшного, просто контролируйте уровень в баке. Если сильно — снимите переднюю панель и подтяните шланг, он от вибрации сползает. Вот здесь она крепится, видите? — блондинка ловко отстегнула защёлки и потянула на себя верхний край. — Совсем можно не снимать, сюда руку просунете. Смотрите…

Внутри оказалась мешанина медных трубочек, каучуковых шлангов и латунных шестерёнок.

— Вот этот шланг. Видите, он уже слегка сполз? Просуньте руку и тяните на себя.

Я подошёл ближе и с интересом заглянул. Мы с девушкой соприкоснулись руками, и я вдруг понял, что от неё пахнет ванилью, она удивительно приятна на ощупь и мне невыносимо хочется её обнять. Блондинка нервно отпрянула, как будто уловив этот порыв. Я смущённо отодвинулся, сам не понимая, что на меня нашло, — девчонка слишком юная и категорически не в моём вкусе. Не люблю кукольных барби-блондинок.

— Эй, вы там чем заняты? — сердито спросила Швабра. — Открываться пора. Делай, что ты там собиралась.

Подружка кивнула, вышла на середину зала, достала из сумки фотоаппарат и нажала на кнопку. Устройство зажужжало, выехала квадратная карточка.

— Ты меня фотографировала в кафе! Вот где я тебя видел!

— Я отдала карточку. Ваша душа осталась при вас.

— Моя душа что?

— У дикарей есть суеверие, что фотография забирает душу.

— Я похож на дикаря?

— Все похожи.

Девушка убрала фотоаппарат, кивнула прощально Швабре и вышла из бара.

— Не очень-то вежлива твоя подружка, — вздохнул я. — Откуда она столько знает про кофемашину?

— Знает и знает, не всё ли равно? Так что там насчёт мытья посуды?

— Удивительная тяга к труду для твоего возраста.

— Кончай вот это про возраст, — мрачно сказала Швабра. — Говна я видела столько, что тебе бы на всю жизнь хватило. И тяга у меня не к труду, а к деньгам. Но ты подумай: кофе — это чашки, блюдца, тарелки для выпечки… Не ополоснёшь под краном, как стакан. Не похоже, что ты силён в мытье посуды, босс.

— Пожалуй, — признал я. — Может, тут и посудомоечная машина где-то есть? Надо было спросить у этой… Как её зовут, кстати?

— Кто зовёт, тот знает. А ты не зови. Про какую ты там машину?

— Посудомоечную. Она моет…

— …Посуду. Я в курсе. Проклятые железяки лишают работы честных девушек, вроде меня! Даже не заводи при мне разговоров об этом! Разве может тупая бултыхалка заменить человека? Глупость какая!

— Ладно. Ты нанята ещё раз. Посуда твоя. Снова торговаться будешь?

— Ещё как буду!

— О боже… — я закатил глаза, вспоминая, сколько это заняло времени вчера.

***

— …Согласно теореме Гёделя о неполноте, в любой системе знания всегда можно найти исходные положения, которые невозможно доказать. Они аксиоматичны и приняты как данность, объявляясь, по большей части, «результатами наблюдений». Однако ничтожность так называемого «наблюдения» за реальностью очевидна всякому исходя из самого феномена наблюдателя! Поэтому на самом деле все аксиомы являются консенсуальными, то есть продуктом коллективного убеждения «Это есть так», выраженного в форме «Ну, все же это знают!». Поскольку нет никакой возможности вычислить истоки такого убеждения, то человеческое сознание невозможно высчитать, оно принципиально несчётно…

— Кто это смотрит вообще? — спросил я, выключая звук на телевизоре.

— Точно не я, — буркнула Швабра, расставляя пепельницы на столы, — у меня времени нет.

— Кстати о времени. Тебе работа в школу ходить не помешает?

— Ты дурак? — уставилась на меня девушка. — Лето же. Каникулы. Ещё почти месяц.

— Лето? — глупо переспросил я. Внезапно понял, что понятия не имею, какое сейчас число.

Швабра только пальцем у виска покрутила, возвращаясь к работе.

— А проблем с родителями не будет?

— Даже если я сдохну, мамка заметит это только через несколько дней, когда в холодильнике кончится еда, а в шкафу — чистая посуда. Не уверена, что она вообще помнит, что у неё есть дети.

— А отец?

— Не твоё дело. Отвали.

— Как скажешь. Просто не уверен, что правильно разрешать работать до полуночи школьнице.

— Даже если ты поставишь тут шест для стриптиза и наймёшь танцевать моих одноклассниц, никто не почешется, я тебя уверяю.

— Хм… Интересная идея. Они хоть ничего?

— Некоторые просто рождены для стриптиза. Кроме сисек, им показать миру нечего.

— Я смотрю, ты добрая девочка.

— Я знала, что ты заметишь, босс. Открывать пора. Вон, этот, как его… уже дверь подпирает.

В стекло, загородившись ладонями от света, требовательно заглядывает пьяный в сопли Калдырь.

***

— О, неужели я чувствую запах кофе? — спросил Калдырь, приняв два по сто и перестав походить на человека, который собирается прямо сейчас умереть от алкогольной интоксикации.

— Промывал машину, — кивнул я. — Пока не чувствую себя с ней достаточно свободно.

— Готов рискнуть.

— В таком случае первая порция за счёт заведения. Мне тут одна девица набросала инструкцию, но в результате я не уверен.

Засыпал зерна, проверил уровень воды, глянул на манометр, сверившись с оставленной подружкой Швабры бумажкой, выставил ручки в комбинацию «средний эспрессо» и, решившись, потянул чёрный эбонитовый рычаг. Машина вздрогнула, загрохотала, загудели какие-то приводы, затарахтела мельница. Потом зашипел пар, дрогнула стрелка манометра, полился в чашку чёрный напиток.

— Хм… А неплохо! — оценил Калдырь. — Даже очень неплохо! Если организовать что-то с выпечкой, то можно открываться пораньше и собирать денежки тех, кто любит выпить кофейку в обед.

— Обдумаю, — кивнул я, глядя, как в дверь осторожно и неуверенно заглядывает женщина.

Осмотрев пустой зал, она решилась и вошла.

Статная негритянка с лицом интеллигентным и строгим, что подчёркивается стильными очками. В скромном платье, с небольшой сумочкой. Смотрится в баре слегка чужеродно, но я затруднился бы сказать, почему. Просто ощущение.

— О чёрт, — тихо прошипела Швабра, отступая задом в подсобку, — меня тут нет!

— Здравствуйте, — сказала женщина голосом, от которого я испытал непреодолимый порыв немедленно встать. Спасло то, что уже стою. — Я не из тех, кто ходит по барам, но почувствовала запах кофе…

— К вашим услугам, мадам. Эспрессо?

— Капучино, если не сложно.

— Сложно, — признался я. — Нет молока.

— Очень прискорбно, — сказала негритянка, строго глянув поверх очков, и мне стало невыносимо стыдно. Не смог. Не оправдал. Плохой мальчик.

— Завтра будет, — сказал я почему-то покаянным тоном. — И молоко, и сливки, и выпечка.

— В таком случае, — женщина сменила гнев на милость, и сразу стало легче, — сделайте двойной эспрессо. Но завтра я проверю!

— Исправлюсь, мадам!

Кофе привёл строгую даму в более благодушное настроение, она обвела стойку внимательным взглядом, неодобрительно покосилась на Калдыря, который от этого чуть водкой не поперхнулся, потом посмотрела на изящные золотые часики на руке и попросила:

— Вы не могли бы включить радио? Пропустила этот выпуск, хочу послушать хотя бы концовку.

— Секунду, принесу приёмник.

В подсобке сверкнула глазами из тёмного угла притаившаяся Швабра. Я аж вздрогнул.

— Она ушла, босс? — спросила та требовательно. — Скажи, что она ушла!

— Кто?

— Училка наша.

— Ты её боишься?

— А то! Она как глянет, сразу все грехи с первого класса припомнишь. Скажи, как уйдёт, ладно?

Водрузил громоздкий тяжёлый радиоприёмник на полку за стойкой, воткнул шнур в розетку и повернул ручку, включая. Тишина, потом нарастающее шипение из которого постепенно проклюнулся голос:

— …Мы найдём отродья. Даже если для этого нам придётся взломать все двери в городе.

— Только не мою, — послышалось скрип какого-то металлического механизма. – Видишь этот арбалет? Обычно я храню его под стойкой, на случай если кому-то пиво ударит в голову.

Я, влекомый внезапным порывом, сунул руку глубоко под стойку. С нижней стороны доски висит что-то металлическое, холодное и даже на ощупь опасное. «Однако» — подумал я, сделав вид, что ничего не случилось.

— Ты готов стрелять в меня, старый друг? Из-за ведьмы? — трагически вопросил голос в приёмнике. — Неужели правда то, что о ней говорят? Она действительно лишает разума тех, кто её коснулся?

— Я готов стрелять в любого, кто захочет вломиться мой дом, — спокойно сказал владелец арбалета. Его голос отчего-то показался знакомым. — И чёрта с два ты прикоснёшься к моей дочери.

Приёмник разразился торжественной и зловещей музыкальной кодой: «Вы слушали радиопостановку «Отродья Ведьмы»! Продолжение следует!»

— Ну вот, почти всё пропустила, — пожаловалась учительница.

— Следите за сюжетом?

— Разумеется, — сверкнула очками она. — Это же классика хоррора, отличный образец литературы такого рода. Если вы назовёте её «бульварщиной», я обижусь!

— Ни в коем случае, — я взял в руки спасительный стакан и принялся протирать его.

— Мы обсуждаем «Отродий Ведьмы» с детьми на уроках литературы, — сказала учительница с вызовом. — Да, я предпочла бы заинтересовать их Хемингуэем, Гюго или Достоевским, но иногда надо делать шаг навстречу. Это произведение, возможно, уступает величайшим образцам мировой классики, но использует тот же набор литературных приёмов, сюжетные ходы, образы и так далее. А что касается эмоциональной заряженности сюжета и выпуклости персонажей, то даже превосходит многие книги из школьного курса. А главное, детей не приходится заставлять. В школьной программе и так много принуждения.

— Не могу с вами не согласиться.

— А я могу! — сказал вошедший в бар мужчина средних лет в официальном, хотя и несколько старомодном костюме. — Принуждение есть суть воспитания. Личность формируется грамотно распределённым внешним давлением, если его не будет, то из ребёнка вырастет полужидкая размазня.

— Не стоит путать школу с вашими прессами, директор, — ответила неприязненно учительница. — Завод ещё не весь мир.

— А вам не стоит проводить время в баре. Это неприлично как для педагога, так и для женщины.

— Напоминаю, что я не ваша подчинённая!

— А я напоминаю, что вашу школу содержит мой завод. И как представитель городского истеблишмента я не могу не выразить своего отношения к вашему поведению.

— А я как женщина и человек не могу не обозначить, насколько мне безразлично ваше мнение. Бармен! Мохито мне! Два!

— Сию минуту, мадам! — я потянулся к полке за ромом.

— Вы пьёте алкоголь! Днём! В рабочий день! — возмутился мужчина. — В компании опустившихся пьяниц!

Калдырь хмыкнул, пожал плечами и подвинул мне пустую рюмку, изобразив пальцем жест «повторить».

— Я поставлю перед городским советом вопрос, какой моральный пример подаёт нашим детям такая учительница! И не следует ли нам поискать кого-то более достойного на её место!

— Желаю удачи, — женщина взяла со стойки запотевший стакан и демонстративно присосалась к трубочке. — Но учтите, сейчас каникулы, я не на работе и могу проводить своё личное время как хочется мне, а не вам.

— Вы напрасно так лояльны ко… всяким, — сказал мне директор. — От таких всегда неприятности. Зайду в другой раз, когда тут будет… посвободнее. Нам есть о чём поговорить.

Он демонстративно окинул брезгливым взглядом Калдыря и Училку, развернулся на каблуках дорогих даже на вид туфель и вышел.

— Его бесит, что я женщина, — сообщила Училка Два Мохито, — и что чёрная. Даже не знаю, что больше. Будь это его бар, он бы повесил на входе табличку «Собакам, женщинам и цветным вход воспрещён!». Возможно, именно это он хочет с вами обсудить, готовьтесь. Сказать, что такие, как мы, должны знать своё место. Или вы тоже так думаете?

— Готов подписать вам стул. Будете знать, что это ваше место, — пожал плечами я.

— Не смешно, молодой человек, — она глянула поверх очков, и я снова почувствовал себя у доски, не знающим правильного ответа. Но спасительные стакан с полотенцем под рукой, барменская магия работает.

— Между прочим, я собиралась всего лишь выпить кофе! — сказала Училка укоризненно. — И что?

Она звякнула льдом в наполовину опустевшем стакане. Уже втором. Как будто я эти мохито ей насильно залил.

— У вас хороший мохито. Какой-то особый рецепт, или я просто отвыкла?

— Профессиональная тайна.

— Ладно, — она встала с табурета и слегка качнулась на высоких каблуках. — Ого. И правда, отвыкла. Обычно я не пью днём, не хожу в бар и не ругаюсь с сильными мира сего.

— Наверное, сегодня необычный день. Приходите завтра. Будет молоко для капучино и, я надеюсь, выпечка.

— Увы, — вздохнула негритянка, — многие тут действительно считают, что для учительницы прийти в бар всё равно, что проскакать голой на лошади через город, как леди Годива. Но я буду иногда заходить. Ваши мохито того стоят.

***

На удивление, муж владелицы кафе этим вечером в бар не явился. Пришлось идти просто так.

— Закрой бар, когда закончишь, — попросил я Швабру.

— Чем? Шпилькой для волос, как в кино?

Я выложил на стойку запасной ключ.

— Пусть у тебя будет свой, чтобы не ломиться, как сегодня.

— А если я прокрадусь в ночи и напьюсь в соску?

— Можешь наблевать на пол и пописать мимо унитаза. Почувствуй себя клиентом. Но всё, что выпьешь, я вычту у тебя из зарплаты.

— Тогда не буду. Мне нужны деньги.

— Настолько?

— Настолько. Не твоё дело, в общем.

Я с сомнением помялся перед задней дверью кафе. Всё-таки время за полночь, а если муж сегодня не в баре, то хостес запросто может спать. Но всё же осторожно постучал. На удивление, Мадам Пирожок открыла сразу.

— Роберт? Проходите, проходите в зал. Я вам как раз собрала корзинку…

— Не стоило хлопот…

— Ещё как стоило!

— Знаете, я решил, что в баре нужен кофе…

— Прекрасное решение! Значит, вам потребуется молоко, сливки, сахар, простой и тростниковый, печенье…

— И ваша прекрасная выпечка!

— Это уж само собой, — заулыбалась Мадам Пирожок. — Хорошо, что предупредили, я поставлю побольше теста.

В дверь постучали.

— Подождите меня, я сейчас! — женщина указала на стул в кафе, и я с удовольствием сел. Настоялся за день за стойкой. — Выпейте молочный коктейль, он полезный и калорийный. Буду через пару минут.

Она ушла в коридор к задней двери. Я не прислушивался специально, но кафе небольшое, и ночная тишина усиливает звуки.

— Вот спасибо тебе, — говорила Мадам Пирожок, — что доставляешь моего бестолковщика. Что бы я без тебя делала?

— Посадила б мужа на поводок? — засмеялся в ответ голос.

Где я его слышал?

— На пути к бару его не удержит даже стальная цепь! Вот твоя корзина…

— Спасибо, ты моя кормилица!

— Ну, что ты, тебе спасибо. Давай счёт и заказы на завтра. Да, да, вижу… Угу… Да, все есть. Присылай дочку. Пусть тележку захватит, а то тащить тяжело.

— Обязательно, — сказал знакомый голос.

— Как там у вас… Ну, вообще? — спросила Мадам Пирожок, понизив голос.

— Сентябрь скоро, — вздохнул её собеседник, — держу дробовик под рукой.

— Ничего, ничего, авось обойдётся… Давай, до завтра. Потащу это тело в кровать…

Когда я, преодолев неловкость, выглянул в коридор, там уже никого не было.

Глава 4. Ведьмочка Кофе

Третий день своего барменства я начал, сидя под стойкой. Убедившись, что двери закрыты, а шторы задвинуты, присел на корточки и залез в тесное пространство с фонариком. Дробовик закреплён очень продуманно — его не видно, даже если наклониться и заглянуть, но, если знаешь, куда протянуть руку, то рукоять ложится прямо в ладонь.

Нажав кнопку разобщителя, передёрнул цевьё и поймал вылетевший патрон. Заряжено. Впрочем, какой смысл хранить незаряженное?

Примерившись, аккуратно вернул на место, зафиксировав в плотных защёлках. Сунул руку — да, вот он. Удобно.

« …И старый бармен потянулся

под стойку за дробовиком», — всплыла в голове фраза.

Запасы бара настоятельно требуют пополнения, а с учётом кофемашины — и расширения ассортимента. Училке обещан капучино, значит, нужно как минимум молоко. Педагогические эманации, исходящие от этой женщины, требуют безусловной исполнительности. Выкатив через заднюю дверь найденную вчера при инвентаризации тележку, впервые оказался на улице города днём. С этой стороны стоят облезлые мусорные баки, разбит чахлый палисадник, в углу небольшая, выглядящая совершенно лишней овальная клумба с тёмно-лиловыми цветами. Задняя часть здания облупилась, краска с дерева облезла, маленький дворик имеет вид чрезвычайно запущенный.

В паре десятков метров от двери, через которую я заходил в кафе ночью, сейчас открыты небольшие ворота, возле которых выстроилась очередь людей с тележками. Оставив свою повозку, подошёл к складу и заглянул внутрь. Видеть мужа Мадам Пирожок занятым чем-то, кроме вливания в себя алкоголя и сна лицом на столе, непривычно. Слегка помятый, но выглядящий довольно бодро, он таскает из тёмных глубин хранилища коробки с обувью и передаёт их пожилой женщине с усталым лицом. Та открывает каждую — внутри то кеды, то ботинки, то женские туфли, — и складывает в свою тележку. Дело идёт медленно, но, кажется, никто никуда не торопится. Прикинув размер очереди, я загрустил. К счастью, в этот момент на склад пришла Мадам Пирожок. Бизнес-вуман, владелица кафе, мотеля и, оказывается, логистической базы местного ритейла.

— Роберт! — она приветливо окликнула меня. — Не стойте тут! Ваш заказ ещё не разгрузили, водитель решил сначала поесть. Завтракали? Нет? Идите, посидите в кафе пока, я вас покормлю, зачем на солнцепёке торчать, тем более без шляпы? У меня кондиционер и холодный лимонад, прошу вас! Тележку можете оставить здесь, никуда она не денется.

В зале придорожного кафе действительно прохладно и одуряюще пахнет пирогами.

— Кофе у меня не так хорош, как у вас, — сказала вернувшаяся за прилавок женщина. — хотите лимонаду?

— Да, давайте. Кофе я теперь и сам себе сварю. Надо же как-то осваиваться с этой техникой…

— А что же вы лично? Надо было прислать вашу девчонку.

— Уборщица выходит на работу к открытию.

— Ну так договоритесь, чтобы с утра забирала заказ. Уверена, она согласится, ей деньги не лишние.

— Подумаю над этим.

— Прекрасно. Вот ваш лимонад и пирог. Выпечку я для вас подготовила, а всё остальное пока в кузове у вон того мужчины, — Мадам Пирожок показала на пожилого водителя, неторопливо поедающего гамбургер за столиком у окна. — Можете к нему и подсесть, свободных столиков нет, самый наплыв.

— Можно? — спросил я шофёра.

— Садитесь, конечно, — кивнул тот и, отложив надкушенный бутерброд, принялся вытирать руки и подбородок от майонеза. — Всегда рад. С моей работой редко людей видишь, всё больше дорогу. Вот, разве что в кафе с кем поболтать.

— Попутчиков не берёте?

— Иногда. Сейчас мало кто ездит автостопом, а те, кто ездит, чаще всего чертовски странные ребята. Многие боятся, но я беру.

— Почему?

— Во-первых, скучно. Во-вторых, а что мне терять? Трак старый, я старый, ни семьи, ни детей, ни денег, ни перспектив, ни фига. Однажды ночью меня хватит инфаркт за рулём, и мою фуру найдут утром кверху колёсами в каком-нибудь кювете.

— Зато, наверное, много всего видите, города, пейзажи… — ответил я из вежливости. Мне хотелось, чтобы водитель прекратил трепаться, доел уже свой бутерброд и подал машину на разгрузку.

— Да куда там, — вздохнул тот, — катаюсь по кругу, как дитё на карусельках. Сейчас одно выгрузят, другое загрузят, и я поеду. Буду ехать, ехать, ехать… По дороге есть терминал, там подкинут попутный груз, потом ещё ночь в дороге и окажусь я где?

— Где?

— Вот в этом самом кафе.

— Но вы же из него выехали?

— В этом-то и фокус, — вздохнул шофёр. – Сколько бы ни ехал, а приезжаешь всегда туда же. Впрочем, тут отличные гамбургеры, а ежевичный пирог — это вообще нечто. Что ещё нужно такому старому пню, как я?

н засунул в рот остатки бургера и запил его кофе.

— Да, уж, непростая у вас работа.

— Дело привычки. Конечно, иногда хочется увидеть что-то новое, но, с другой стороны, таких старичков, как мы с моим Петером, на другие маршруты не нанимают. Петер, — пояснил он, — это мой грузовик. Peterbilt. Триста пятьдесят первая модель, сейчас таких уже не делают. Жрёт много, выхлоп может закоптить Луну, особенно на длинных спусках, когда насос перекачивает… Но я и сам давно устарел, мы друг к другу привыкли. Так и сдохнем вместе однажды, колёсами в ночное небо…

«Или вылетев на встречку и собрав урожай мятого железа с людьми», — подумал я про себя, но ничего не сказал.

— Пора мне на разгрузку загонять. Заждались уж, поди.

— Счастливо.

Водитель ушёл, а я подумал, что зря таких допускают к работе без медобследования. Вот сбрендит этот дедок окончательно, а под задницей — десяток тонн. Нехорошо.

***

Кеги с пивом, ящики с бутылками, коробки с салфетками, банки с моющими средствами, упаковки со снеками, пакеты кофе — я не был уверен, что всё это заказывал. Похоже, Мадам Пирожок лучше знает, что нужно бару, и проявила инициативу. Она вышла и торжественно водрузила сверху бумажные пакеты с ещё горячими пирогами.

— Вот, теперь, кажется, всё, — женщина удовлетворённо посмотрела на полную с верхом тележку. — Пожалуй, правильно вы сами пришли, девочке было бы тяжеловато. Но это в первый раз, дальше будете добирать по чуть-чуть, так что не стесняйтесь её загружать, ей полезно. От дурных мыслей.

— Она и так довольно… целеустремлённая барышня. Не знаете, зачем ей деньги?

— Знаю, — сказала серьёзно Мадам Пирожок, — но вам ведь на самом деле ничуть не интересно. А для поддержания разговора лишнее. Сама расскажет, если захочет.

Мне должно было бы стать неловко от такого поворота в разговоре, но способность испытывать неловкость я давно утратил.

— Сколько я вам должен?

— Вот список, — женщина подсунула под пакет с пирожками листок. — Обычно мы рассчитываемся в конце недели, но вы можете выбрать свой график, как вам удобнее. Небольшой кредит допустим, но не увлекайтесь, у меня не банк. Старайтесь не создавать кассовых разрывов. Вы же не очень сведущи в бухгалтерии, я права?

— Увы, всегда был предельно далёк от коммерции, — признался я, — дальше просто некуда. Но принцип знаю: купить дешевле, продать дороже. Звучит несложно.

— В этом есть свои нюансы, — улыбнулась она. — Но ничего страшного, бар вполне прибыльный, если не запускать дела. Не озолотит, но и в долги не вгонит. Старайтесь не создавать тут долгов, Роберт, вы же знаете, как это опасно?

— Знаю, как никто, — кивнул я.

— Ничуть не сомневалась. Тогда, до полуночи. Удачного дня.

— И вам.

— О, у меня каждый день удачный! — улыбнулась Мадам Пирожок и вернулась в кафе.

Докатив тележку до бара и разгрузив в подсобку, взмок на жаре и перепачкался, пришлось идти в душ. Выйдя из него в одном полотенце, дошлёпал мокрыми ногами в спальню, открыл платяной шкаф и застыл в недоумении. Одежда, которую я вчера засунул в мешок и вынес в кладовку, снова висит на вешалке. От неё всё так же пахнет крепким табаком и дешёвым одеколоном.

Мешок оказался пустым, так что я принёс его в комнату и снова набил рубашками и джинсами, освобождая место. Вернул в кладовку, пожал плечами и спустился вниз.

По залу задумчиво бродит беловолосая девушка с «Полароидом». Неужели я не закрыл дверь?

— Я подожду тут подружку, ладно?

Посмотрел на часы. До прихода Швабры минут пятнадцать. Ничего себе время летит! Казалось, что ещё утро, а уже скоро открываться пора…

— Жди, — ответил я лаконично.

Достав из холодильника формы для льда, выколотил готовый лёд в контейнер, налил воды и поставил обратно.

— Удобнее использовать лёдогенератор, — сказала девушка нейтральным тоном. — Формы — это на случай, если сломается. Он часто ломается, но вчера как раз починили.

— Ничего я вчера не чинил.

— А я разве сказала, что вы? Вон там, слева внизу, дверца.

— Не вижу тут дверцы.

— Она выглядит как панель. Ручка отвалилась, но можно просто за угол открывать.

— Не выходит…

— Ох, ну, вы даёте…

Девушка зашла за стойку, потянула за угол панель, которая казалась просто частью стойки.

— И правда, не открывается. Наверное, защёлка упала.

Она деловито выдвинула ящик с посудой, вытащила плоский столовый нож, вставила его в щель, повела верх. Что-то щёлкнуло, вертикальная прямоугольная плоскость повернулась на петлях, открываясь. За ней оказался эмалированный агрегат с рычагом и выемкой под стакан.

— Сюда вставляете, рычаг вниз…

Натужно загудел механизм, что-то захрустело, в подставленную посуду посыпались кусочки льда, мутноватые и почему-то в форме полумесяца.

— Нальёте лимонада? А то жарко.

Я кивнул, налил поверх льда сладкой газировки и подал девочке. Наши руки соприкоснулись, и меня внезапно захлестнули яркие, сложные, совершенно нехарактерные эмоции. Сильно, почти непереносимо захотелось обнять её и прижать к себе.

— Держите себя в руках, — сердито сказала девушка, хотя я не сделал ни единого движения, — что за глупости.

— Откуда ты знаешь, где тут защёлка? — спросил я, хотя хотел спросить совсем другое.

— Потому, что я ведьма, — ответила та совершенно серьёзно не то на заданный вопрос, не то на незаданный.

— Жестокая и бессердечная?

— Не настолько, как вы.

— А я?

— Сами знаете.

— Допустим. Тогда почему ты меня не боишься?

— Бессердечные не опасны. Бойтесь тех, кто от всей души.

— А есть и такие?

— Здесь? Каждый первый. Ещё увидите.

Странный разговор прервала Швабра. Зайдя с солнца в полутёмный бар, она прищурилась, пригляделась и с облегчением сказала:

— А, ты здесь. А то я уже…

— Всё в порядке, — сказала блондинка. — Показала твоему боссу ледоплюй.

— А его разве починили?

— Да, вчера.

— Отлично, а то столько мороки с этими формочками… Босс, можно мне тоника? Со льдом? Жара такая…

Я вставил в агрегат чистый стакан, осторожно потянул за рычаг…

— Резче, — посоветовала девушка, — он заедает. Чуть вверх и сразу вниз. Не бойтесь, ломается он не от этого.

— А от чего?

— Просто старый. Тут всё старое. Сварите мне кофе?

— Разве детям можно кофе?

— Мне семнадцать. И я обожаю кофе. Пила бы его весь день.

— Говорят, это вредно.

— Всё вредно. Двойной, пожалуйста. И как можно двойнее.

Допив свои напитки, девушки принялись вдвоём составлять стулья на пол, потом расставили пепельницы, в четыре руки помыли посуду, собрали мусор и помогли мне вытащить его на задний двор в контейнеры.

— Цветы совсем засохли, — грустно сказала блондинка, посмотрев на клумбу. — Могла бы и полить, между прочим.

— Я на неё даже смотреть не могу, — резко ответила Швабра. — К дьяволу цветы. Ненавижу цветы! Особенно эти. Особенно здесь.

— А мне нравятся лилейники, — возразила блондинка. — Имею право! Оставь в покое мои цветы!

— Меня сейчас стошнит, — уборщица, поджав губы, ушла в подсобку и хлопнула дверью.

— Я полью, ладно? — спросила блондинка.

— Если тебе так хочется. Но я не найму тебя садовницей. Мне и уборщицы за глаза.

— Нет-нет, я для себя.

Я подумал, что поливать «для себя» цветы в чужом палисаднике довольно странно, но возражать не стал.

— Я не в курсе, где тут что… – признался я. — Ах да, ты же ведьма и сама всё знаешь.

Девушка уже разматывает шланг.

— Лилейники очень стойкие и не умирают без ухода, — сказала белокурая «ведьмочка», поливая клумбу. – Мне так надоели те, кто умирает!

Закончив, вытащила из сумочки фотоаппарат и сфотографировала.

— Надо траву прополоть, — сказала она деловито, — но это в другой раз. Сейчас пора сходить кое-куда. Отпустите свою уборщицу на часик?

— А что она сама не попросит?

— Ненавидит просить.

— Не слишком ли много всего она ненавидит?

— Не слишком. Я ей потом помогу, мы всё успеем. Пожалуйста!

Девушка подошла вплотную, почти коснувшись грудью, и от ванильного запаха её волос у меня перехватило дыхание и закружилась на секунду голова. А ведь я не люблю ваниль. И блондинок. И малолеток. Она сделала шаг назад и недовольно нахмурилась.

— Прогуляйтесь, ладно, — разрешил я.

***

— …В нашем сознании существуют бесконечные суперпозиции квантовых состояний, которые постоянно редуцируются в процессе внешних и внутренних взаимодействий. Собственно этот процесс и является тем «проявляющим мышлением», которое создаёт нашу особую функцию «вселенского наблюдателя». При каждой такой редукции создаётся новое пространство-время, из чего следует, что сознание не только имеет квантовую природу, но и не принадлежит действующей реальности. Благодаря квантовым механизмам существует отдельная ментальная реальность, вложенная в реальность физическую, но не идентичная ей полностью…

— Мне кажется, это слушаете только вы, — заметил я, протирая стакан.

— К сожалению, вы близки к истине, — вздохнул безымянный мужчина. — Люди загадочные. Даже если кричать им в уши, как устроен мир, они лишь заткнут их поплотнее. Однако на свете полно того, что не выключишь, как громкость у телевизора… Да выключайте, выключайте, вижу, что вас раздражает.

— Ничего страшного, я легко абстрагируюсь.

— Не нужно. Я и так в курсе, а больше тут слушать некому.

— Тогда зачем вы слушаете, если в курсе?

— Кто-то же должен.

Мужчина допил стакан, положил на стойку деньги и вышел. Я немедленно о нём забыл.

***

— Лучший односолодовый, который у вас есть, — сказал Директор.

— Лёд? Содовую?

— В односолодовый? Не кощунствуйте. Оставьте это любителям кукурузного бурбона, который относят к виски только из-за американского снобизма.

— Многие считают, что лёд проявляет вкус солода, — сказал я, наливая, — делает его более выпуклым.

— Я скажу вам, что он делает более выпуклым! — засмеялся мужчина. — Кошелёк бармена! Когда в стакане лёд, то никак не поймёшь, сколько там виски. Я не имею в виду вас, — поправился он таким тоном, что я сразу понял — ещё как имеет.

Мужчина мне не нравится, но это нормально. Мне никто не нравится.

— Терпимо, — сказал тот, попробовав. — По-настоящему хорошие напитки в барах не подают, но сойдёт и этот. Я директор.

— Директор чего?

— Завода, разумеется. Весь этот городишко, с землёй, дорогами, трубами, проводами, людьми и, кстати, баром существует только потому, что существует мой Завод.

— Раз вы директор, то он вряд ли ваш, — спокойно уточнил я. — Директор — наёмный служащий.

— Это неважно, — зло ответил мужчина, — здесь всем распоряжаюсь я. Учтите это.

— Неужели я должен вам бесплатную выпивку?

— Вот ещё! Мне не нужны подачки! Я могу купить весь этот бар вместе с вами!

— Тогда что вам надо?

— Чтобы вы поняли, кого надо держаться.

— Буду держаться за пивной кран.

— Это сейчас. Но лето закончится. И это произойдёт скоро.

— И что? — я взял стакан и принялся его протирать.

— А то, что придёт сентябрь.

— Обычно так и происходит каждый год. А пока, может быть, ещё виски?

— В другой раз. Я ещё зайду.

— Всегда рад, — соврал я.

— Он просто хотел на тебя посмотреть, — прокомментировал полупьяный Калдырь.

— Зачем ему?

— Бармен – важная социальная функция… — Где я это слышал? — Налей ещё пятьдесят.

— Важная для чего?

— Да без понятия. Я, во-первых, приезжий, во-вторых, большую часть времени пьян. Вот ещё пару порций приму и пойду на работу.

— Куда?

— На завод, куда ещё.

— То есть это был твой босс?

— Иметь боссом сразу директора, — рассмеялся Калдырь, — это слишком круто. Я просто ночной уборщик. Так что налей ещё, надо выглядеть трезвым.

— Пьёшь, чтобы работать, и работаешь, чтобы пить?

— Вот такая я сложная противоречивая личность.

— Говнюк и душнила, — сказала Швабра вполголоса, — вытирая разлитое на пол пиво.

— Я? — расстроился Калдырь.

— Директор ваш. Каждое первое сентября припирается к нам в школу и толкает речь часа на полтора. Про гражданский долг, трудовое воспитание, дисциплину, недопустимость всякого там… И что каждый должен работать на заводе, потому что завод — это и есть город, а город — это и есть завод. И что все мы одна большая трудовая семья, и должны все вместе… чего-то там должны, в общем. На этом месте я обычно уже засыпаю, такой он нудный.

— Директора всегда так делают, — философски заметил Калдырь. — Работа у них такая.

— Знаю я, какая у него работа, — буркнула злобно Швабра, — у меня там мать всю жизнь проработала, а теперь брат. «Одна большая трудовая семья», как же! Чтоб он сдох, директор этот. Ни за что не пойду на завод.

— Проблема моногородов — отсутствие выбора, — пояснил Калдырь, обращаясь ко мне. — Тут нет никакой работы, кроме завода. Вообще. Вся сфера услуг — мелкие семейные бизнесы, они не нанимают посторонних. Муниципальные службы крошечные, и они укомплектованы. Для нового бизнеса нет клиентов, потому что рынок сбыта локальный и ультраконсервативный, имеющиеся ниши закрыты, создать новые невозможно в силу недобора критической массы потребителей. Чтобы продать людям новую услугу, надо создать новый тренд. Для нового тренда людей должно быть достаточно много, чтобы их слабости и глупости могли резонировать. В микросообществах это невозможно, поэтому маленький городок — худшее место для стартапов. Ты тут первый работодатель за… чёрт его знает какое время. Твоя уборщица выхватила уникальный шанс. Ей повезло.

— Это ему со мной повезло, — буркнула Швабра, меняя пепельницы. — Сортир сам себя не вымоет.

— Я вижу, ты разбираешься в бизнесе? — спросил я.

— Разбирался когда-то, — махнул рукой Калдырь. — Теперь я просто пьяница с потрясающей карьерной перспективой ночного уборщика.

— Всякий труд почётен.

— Ой, вот не надо нести эту чушь! — Швабра распрямилась и оперлась на швабру. — Труд — это то, что надо перетерпеть, чтобы получить деньги. Чем больше денег, тем терпеть легче. Я отмываю чужую ссанину за гроши, и ничего почётного в этом нет. Одноклассники, встретив на улице, показывают мне в спину пальцами и кричат: «Сортирная тряпка!» И это ещё учебный год не начался!

— Никто тебя не заставляет, верно?

— Иди к чёрту, босс. Жизнь заставляет. Здесь я хотя бы делаю это за деньги.

Глава 5. Калдырь Водка

Раньше мне было интересно, почему бармены всё время протирают стаканы. Теперь я знаю. Нет, не скажу. Это ужасная тайна. Если вы её узнаете, то вас придётся убить штопором. Или шейкером. И то, и другое очень больно и обидно, но третий вариант ещё хуже: вы тоже станете барменом.

— Уже не могу представить бар без тебя, — вздохнул Калдырь. — Впрочем, всё, что было тут до тебя, я вообще плохо помню, потому что был трезв. Налей ещё.

— Но ведь я не первый бармен здесь, — напомнил я, наливая сто грамм «Столичной». Калдырь пьёт только водку, и только чистую. Не разбавляет и не закусывает. Ему нужен от выпивки только спирт.

— Мы об этом уже сто раз говорили, — покачал головой он. — До тебя бар почти год стоял закрытым.

— Я пил в нём в день приезда, — в очередной раз повторил я.

— Ты же не пьёшь, ты бармен!

— Тогда я ещё не был барменом.

— Разве ты не родился с шейкером в руке? — удивился Калдырь и резко выпил. Зажмурился, втянул носом воздух, задержал дыхание, чтобы даже молекула спиртовых паров не покинула организм. Усвоилось. Выдохнул. Открыл прояснившиеся глаза. — Если нет, то первая часть твоей жизни прошла зря. Ты прирождённый бармен.

Калдырь, будучи трезв, выглядит и чувствует себя пьяным в стельку, приходя в себя по мере набора градуса. Поэтому наиболее адекватен сейчас, под самое закрытие. После полуночи выйдет на работу в ночную смену, постепенно косея, а к утру, когда спирт окончательно выветрится, добредёт по стеночке домой, где упадёт в кровать и забудется пьяным сном. Проснётся в состоянии, близком к алкогольной коме, из последних сил доползёт сюда и начнёт приводить себя в человеческое состояние. Рюмка за рюмкой.

— Спасибо тебе, Роберт, — сказал Калдырь внезапно.

— Чего это ты вдруг? — спросил я осторожно.

— Ты структурируешь мою жизнь. До твоего приезда я мог работать только отрицательным примером на лекции о вреде пьянства. Я был жалок и отвратителен.

Он и сейчас не супермен, если честно.

— Я ни с кем не говорил чёрт знает сколько времени. А сейчас я иногда даже могу вообразить себе, что нормальный.

— Что есть норма? — ответил я философически. Стакан в моей руке скоро сотрётся в рюмку.

— Нет, ты не понимаешь, — покачал головой Калдырь. — Налей мне ещё.

— Тебе не хватит? Выглядишь трезвым, как баптистский проповедник.

— Сегодня можно! Представляешь, Роберт, я, кажется, влюблён! Я встречаюсь с женщиной!

— Да, за это стоит выпить, — сказал я, наливая.

Дело к закрытию, бар почти пуст. Лежит головой на столе муж Мадам Пирожок. Трёт пол шваброй Швабра. Задумчиво читает книгу, мусоля единственный за вечер бокал с пивом, Заебисьман. Пялится в беззвучный телевизор этот… Ну… Как его… Чёрт, вечно забываю о нём.

Именовать людей так, как их назвали родители, бессмысленно. Родителей можно понять. Получив в роддоме свёрток неизвестно чего, они должны немедленно как-то обозначить его перед обществом и миром, хотя это существо ещё ровно никак себя не проявило. Нельзя же всех младенцев называть «сруль крикливый»? Это вызвало бы путаницу в метриках. Но я счастливо избежал печальной участи вбросить в мир ещё один источник разочарования, поэтому не обязан придерживаться хомонимических условностей. Назови человека по имени раз, два, три — и вот он уже становится частью твоего мира, раскинув повсюду тонкие ниточки взаимосвязей.

К счастью, бармену не нужно запоминать имена клиентов, только напитки, которые они пьют. Так что будь в баре паспортный стол, я бы выдал ему документ на имя «Калдырь Водка».

Калдырь Водка считает меня другом. Но я никому не друг.

— Послушай, Роберт… — начал Калдырь, но тут дверь бара распахнулась. Резко. Резче чем тут принято. Раньше никто не заходил ко мне в бар, открывая дверь с ноги, но всё когда-то бывает в первый раз, верно?

Новое лицо. Для меня это не бог весть какое событие — хотя городок небольшой, тут полно людей, с которыми я не знаком. Если человек не ходит в бар, я избавлен от необходимости знать о его существовании. Но то, с каким удивлением посмотрели на него Заебисьман и Швабра, намекает, что лицо действительно новое.

Чумазая рожа. Татуировки. Виски выбриты, в ушах кольца, в носу пирсинг. Красавчик. На лбу набито DIE YOUNG, но он почему-то жив. Непорядок.

Этот эталонный образец дурного cockney-punk-а протопал клёпаными ботами к стойке, оперся на неё рукавами драной кожаной куртки и сказал:

— Пивцо, чел. И кэш, чел.

Калдырь встал с табурета и брезгливо пересел подальше, от панка пахнет немытым телом и носками.

— Я тебе пива, ты мне денег, — напомнил я новому клиенту, как устроен корыстный мир алкогольной коммерции.

— Слы, чел, трабло не аскуй. Пивцо и кэш. И я скипну, чел. Рили.

— А если нет?

— То останусь, чел. Оно те надо? Рили?

— Так иди. Без пива, — я указал на табличку «Мы можем отказать вам в обслуживании без объяснения причин. Администрация».

Единственное добавление к интерьеру, которое сделал я.

— Ты не въехал, чел, рили. Пивцо. Кэш. Надо. А то трабло. У тебя, трабло, чел, рили. Я ж как говно, могу выйти, а могу изговнять. Рили, чел, пивцо и кэш того не стоят.

Калдырь пожал плечами и, недовольно скривившись, ушёл от стойки в зал. Швабра оставила швабру и вышла на улицу. Тот… ну… всё время забываю… последовал за ней, и я его снова забыл. Только муж Мадам Пирожок (барный паспорт — Муж Пять Стаканов), продолжал спать на стойке, да Заебисьман смотрел на панка поверх очков с живым интересом юного натуралиста.

— Слы, чел, их уже блевать тянет. От меня всех тянет, рили. Я говночел, чел, — он ухмыльнулся, раздвинув тонкие бледные губы и показав жёлтые кривые резцы. Одного не хватает, и это ничуть не удивительно. Я бы ещё проредил. — Если останусь, то в твой кабак даже ассенизатор не зайдёт, не сблевав. Пивцо, чел. Кэш, чел. Не аскуй трабло, чел.

Он достал из кармана выкидной нож и щёлкнул им, высвободив небольшое хищное лезвие.

— Не напугал, — покачал головой я.

Панк мне омерзителен, но не больше, чем любой другой человек. От него не тянет агрессией, он просто блефует. А ещё у меня под стойкой дробовик.

Перехватив нож, так, что лезвие торчит из кулака вниз, парень начинает корябать им стойку, оставляя глубокие царапины в полированном дереве.

— А вот это ты зря, — сказал я укоризненно.

— То ли ещё будет, чел. Я предупреждал, рили. Я говночел, чел.

Дверь бара снова распахнулась, и в проёме казённым литым монументом воздвигся наш Депутатор. (Барный паспорт: Депутатор Виски). Из-за его могучего плеча выглядывает, злобно щурясь, Швабра. Не сбежала, значит, а проявила гражданскую сознательность, метнувшись в полицейский участок.

— Что ж вы, молодой человек, безобразничаете? — сказал Депутатор ласково.

— Слы, чел, ты чо за чел? — оскалился на него панк.

— Помощник шерифа, — представился спокойно Депутатор. — Ножичек-то положи, положи. А то пальчик порежешь.

— Чо за базары, полис? Я чо? Я ж ничо, чел. Онли пивцо, рили. Ну, чуток кэша асканул, подумаешь. Рили крохи, на бастикет, чел! Мне уехать, чел, иначе будет трабло, чел. Рили трабло, полис, оно тебе не надо, поверь мне. Я говночел, где я — там всё говно. Зачем вашему говнотауну говночел? Вам мало говна, полис?

— Что он успел натворить, Роберт? — спросил меня Депутатор.

— Да почти ничего, — ответил я. — Стойку, вон, поцарапал, и только.

— Порча имущества, угрозы, появление в общественном месте в непристойном виде, — подытожил Депутатор. — Сопротивление аресту прибавлять будем?

Я же говорю, зря он стойку попортил. Бар — это наше всё.

— Слы, полис, а что ты мне сделаешь, рили? Я ж говночел. Говно не изгавнять, говну не нагавнить.

— Пойдём, — сказал веско Депутатор, кладя свою могучую длань ему на плечо, — Так надо.

Панк съехал задницей с табурета, сложил и безропотно отдал ножик, потопал растерянно к выходу, бормоча на ходу:

— Рили полис, ты чо? Чо вы привязались, челы?

— Ну вот и заебись, — сказал удовлетворённо Заебисьман, когда они вышли за дверь. Мир в очередной раз подтвердил его жизненную позицию. — Заебись же, Роберт?

— Рили, чел, — ответил я ему, и он радостно заржал, тряся пейсами.

— Ещё пива?

— Нет-нет, — торопливо отказался Заебисьман, — я это ещё не допил.

Я был уверен в ответе.

***

— Экий мерзкий тип, — сказал вернувшийся за стойку Калдырь. — Бывает же.

— Тип как тип, — пожал плечами я.

— Ну да, нашёл у кого спросить. Знаешь, Роберт, я поражаюсь твоей доброте.

— Доброте? — машинально огляделся в поисках какого-то другого Роберта, но за стойкой только я.

— Да, ты готов выслушать любого урода. Даже этого… Говночела. Выслушать и не осудить. Даже меня.

— А с тобой что не так? Ты же не портишь мебель, — сказал я, рассматривая нацарапанный на стойке знак. Не то руна, не то кабалистический символ, не то логотип какой-то неизвестной мне группы. Панк-группы, надо полагать.

— Я… Эх… Всё со мной не так, Роберт. Я не очень хороший человек.

— Все не идеальны, — я снова принялся протирать многострадальный стакан.

— Знаешь, как я дошёл до жизни такой?

— Нет, но можешь рассказать, если хочется. Для этого я тут и стою. А если не хочется, то не рассказывай.

— Даже не знаю… Ты не решишь, что я сошёл с ума? Это довольно странная история… Впрочем, — Калдырь внимательно посмотрел на меня чрезвычайно трезвым взглядом, — Пожалуй, именно ты и не решишь.

Интересно, за кого он меня принимает?

— Я приехал сюда… Чёрт, кажется, что лет сто прошло, — грустно усмехнулся Калдырь. — Время тянется особенно уныло, когда ты один. И когда бар не работает.

— Он работал. Я в нём пил в день приезда.

— Именно об этом я и хочу тебе рассказать, хотя сам уже не уверен в реальности произошедшего. Случилось это… Ну, наверное, через месяц после приезда. Я и до того изрядно выпивал, если честно. Работа нервная, этически неоднозначная, постоянные переезды, никаких близких знакомств и так далее. Платили неплохо, но с социализацией не срослось. Пил от одиночества, скажем так.

— А что за работа? — спросил я просто потому, что вопрос напрашивался. Так-то мне плевать, конечно.

— Ну… — замялся Калдырь.

— Не говори, если не хочешь. Сама история, как я понимаю, от этого не пострадает.

— Нечто вроде… — он нервно оглянулся и понизил голос. — Неформального мониторинга технологических компетенций. Но я тебе этого не говорил.

Я молча кивнул, невозмутимо протирая стакан. «Неформальный мониторинг» — это он хорошо сформулировал. Ничуть не похоже на «промышленный шпионаж», верно? Действительно, нервная работа. Бывает, что разбираются с такими тоже весьма неформально. Зальют бетоном в фундаменте нового цеха — и привет. Хорошо, если не заживо, иные «технологические компетенции» дорогого стоят.

— Впрочем, — продолжил он чрезмерно бодрым тоном, — теперь всё это в прошлом, разумеется. Алкоголь, стресс, профессиональное выгорание, снова алкоголь — и вот я здесь. Сначала было неплохо: тишина, покой, чистый воздух, информационный детокс. Я даже бросил пить. Много гулял. Чудесный лес неподалёку, знаешь? Практически нетронутый, как в сказке! Глухие чащобы, столетние сосны, и никто даже пустую бутылку не бросил!

— Не видел тут леса, — признался я.

— Рельеф обманчивый. Кажется, что вокруг пустошь, но, если отойти чуть дальше… Надо просто знать, куда смотреть. Впрочем, я не об этом. Ты в курсе, что тут есть шалман, где разливают самогонку?

— Слышал.

— Так вот, продержался я недолго. У меня были кой-какие накопления, при здешних ценах можно было бы не работать пару лет, но я не привык бездельничать. Устроился на завод. Ночным уборщиком. Платят гроши, но мне много не надо. И вот мой напарник — тот ещё придурок, между нами, — затащил меня в это мутное заведение. Садовая мебель на заднем дворике, жуткий шмурдяк, разлитый по банкам, клиенты — заводская публика из самых распоследних. Грузчики, уборщики, подсобники, охранники… Нет, я ничего не имею против, сам теперь такой, но пить с ними было ошибкой. Не знаю, что там добавляют в самогон, башка от него становится дурная наглухо. И хочется ещё. За пару недель я ушёл в глухой штопор, когда пьёшь каждый день, а по выходным надираешься в слюни.

— Ты же трезвеешь, когда пьёшь? Уникальный метаболизм.

— До этого я ещё дойду. Налей, кстати.

Я налил. Калдырь выпил. Без всякого удовольствия, как лекарство.

— Однажды я понял, что не смогу выйти на смену. Дело к ночи, а я пьян настолько, что охрана не пустит меня в цех. Спьяну мне показалась хорошей идея выпить кофе. Взбодриться и прийти в себя. Я вломился в кафе через заднюю дверь, но оно уже было закрыто и хозяйка, ругаясь, выставила меня обратно на улицу. Я побрёл, будучи в полном отчаянии — не из-за того, что меня уволят, чёрт бы с ним, а из-за того, во что я превратился из-за собственной слабости. И вот чудо, я увидел, что бар открыт! Горит свет, играет музыка, сидят люди…

— Этот бар?

— Да, этот самый. Только бармен, конечно, был другой. Я хотел попросить у него кофе, но он, ничего не спрашивая, налил мне водки. Я машинально выпил, и, внезапно, почувствовал себя лучше. В расстроенных чувствах рассказал ему, в какую задницу встрял, каким говном стал, и как мне от всего этого хреново. Он налил мне ещё и сказал: «Всё яд, и всё лекарство». Я трезвел с каждой рюмкой. Так и досидел до закрытия, когда бармен попросил меня отвести домой мужа хозяйки кафе. Я отвёл, сдал на руки тело, вышел, пошёл на работу — совершенно трезвым. На следующий день проснулся пьяным, побрёл к бару спросить, как так вышло, но бар снова был закрыт. И больше не открывался, пока не приехал ты. С тех пор у меня, как ты выразился, «уникальный метаболизм», но к самогонщикам я ни ногой. Вот такая история, Роберт. Теперь ты можешь посмеяться и сказать, что я сошёл с ума, пропил мозги и прочее, что говорят обычно в таких случаях.

— Бывает, — сказал я просто.

— Может быть, тот бар, в котором ты, якобы, выпивал в день приезда, был тот же самый! Загадочный пропадающий бар! Это как в старых сказках, где в городе загадочная лавочка, зайдя в которую можно купить что-то очень волшебное, но когда приходишь туда на следующий день, то её уже нет… Слышал такие истории?

— Слышал, — кивнул я. — В детстве я мечтал такую найти. Но, повзрослев, понял, что ни одна из тех историй не закончилась хорошо. Товары из таких лавочек не идут людям впрок.

— Значит, сейчас ты бы в её дверь не вошёл?

— Нет, — ответил я кратко.

— Почему?

— В такую дверь можно войти только раз. Ещё рюмку, на посошок? А то пора закрываться.

— Нет, я уже достаточно трезв. Пойду. Спасибо, ты даже не представляешь, как я тебе благодарен.

— Полночь, — сердитым вороном каркнула Швабра. — Мой рабочий день кончился. Убери это, чтобы я могла протереть стол.

Она показала на спящего мужа Мадам Пирожок. Заебисьман уже ушёл, и мы остались втроём.

— Пошли, — я бесцеремонно вздёрнул себе на плечо тело. — Пора. Жена ждёт.

— Закрой потом бар, — сказал я Швабре.

— Ну да, а то же никогда не закрываю! Вот каждый раз надо сказать, да? Я что, тупая, по-твоему?

Швабра есть Швабра.

***

— Возвращаю вашего супруга, — сказал я, передавая тело с рук на руки.

— Ой, спасибо, Роберт, что бы я без вас делала! — поблагодарила Мадам Пирожок. — Выпейте коктейль, перекусите пирогом, я вам оставила в витрине. Сейчас сгружу его в кровать и приду.

Я успел слопать свой кусок и почти допил стакан молочного с клубникой, когда она вернулась. В домашнем халате, шлёпанцах, с распущенными волосами и без косметики женщина выглядит заметно старше. Сколько ей? Явно за пятьдесят.

— Давайте ваши заказы, — она погрузилась в бумаги, отмечая что-то в пухлой засаленной тетрадке.

— Можно не вполне деликатный вопрос? — спросил я.

— Задавайте, Роберт, — она подняла голову от записей и посмотрела на меня поверх очков. Усталое лицо, тени под глазами, мимические морщинки, седина в корнях волос.

— Ваш муж… Наверняка с этим можно что-то сделать.

— Да, это тяжёлая ноша, вы правы. Но, поверьте, не самое плохое, что случается с людьми. Утром он проснётся и примется за работу. У нас мотель, кафе, склад. Работы много. Да, я теряю его каждый вечер, но, поверьте, альтернатива хуже. Видите ли, вам кажется, что его болезнь — алкоголь, но это не так. Алкоголь — его лекарство. Вредное, как химиотерапия от рака. Но выбора у нас нет.

— Простите, я не знал.

— Конечно, не знали, — она улыбнулась своей доброй улыбкой, и мне подумалось, что в молодости Мадам Пирожок была, наверное, очень мила. — Откуда бы вам.

— А дети? У вас есть дети?

— Уже семнадцать лет как нет, — женщина резко погрустнела. — Но это всё ещё не та тема, которую я хочу обсуждать.

— Ещё раз извините меня, — сказал я. — Не знаю, что на меня нашло. У меня нет привычки лезть в чужую жизнь.

— Я знаю. Я не в обиде. Ах, да, чуть не забыла! — она просветлела лицом. — Механик же вернул вашу машину!

— Долго же он возился.

— Сейчас, сейчас, где же это было… — она рылась в бумагах. — Вот, возьмите.

Я взял бумажный пакет, в котором нашлась ключ-карта, счёт за работу, официальный конверт с печатями и напечатанная на принтере записка: «Дилер-сервис отказал в ремонте. Я отправил им дамп со сканера, они ответили, что ИИ машины уничтожен так, что восстановлению не подлежит. По идее, автомобиль в таких случаях меняют по гарантии, но они считают, что случай негарантийный (см. официальное письмо). Рекомендую обратиться в суд, а то совсем охамели. Отключил цепи интеллектуального управления, установив байпасный чип. Поскольку гарантии всё равно лишили, хуже не станет, зато машиной можно управлять вручную, как обычной. Поскольку это нерегламентная работа, которую вы не заказывали, то имеете право не оплачивать счёт, но я хотел как лучше. Механик…»

Подпись неразборчива.

Я посмотрел счёт и передал его Мадам Пирожок.

— Как там у меня с балансом?

— Хотите, чтобы я оплатила? Без проблем, ваш бизнес в уверенном плюсе.

— Да, если не сложно, приплюсуйте к еженедельным платежам.

В конверте оказалось письмо от клиентской службы дилера:

«Уважаемый клиент!Техническая экспертиза по вашему случаю выявила попытку незаконного доступа к автономным интеллектуальным модулям вашего автомобиля, что и явилось причиной поломки, исключающей возможность ремонта. Напоминаем, что алгоритмы работы искусственного интеллекта являются собственностью разработчика и защищены законом о коммерческой тайне.На этом основании гарантия вашего автомобиля была аннулирована.Если вы считаете это решение необоснованным, обратитесь с претензией в юридический отдел компании по адресу…»

Вот же жопы корпоратские!

— А где сама машина? — спросил я женщину.

— На стоянке за мотелем. Хотите забрать?

— Да, наверное… Только подскажите, как мне перегнать её к бару. Не соображу, где объезд.

— К бару? — удивилась Мадам Пирожок. — Да никак. Нет там никакого объезда.

— Неужели с трассы нельзя заехать в город?

— Нет. Рельеф сложный. Да и зачем вам в городе машина? Куда там ездить?

— Тоже верно, — признал я. — Тогда ничего, если она у вас пока постоит?

— Конечно, Роберт, стоянка всё равно пустая.

— До завтра, — сказал я вставая, — спасибо за пирог.

— Всегда рада накормить хорошего человека! — улыбнулась мне женщина.

А ведь, казалось бы, при таком бизнесе она должна разбираться в людях.

Глава 6. Говночел Пивцо

Депутатор пришёл с утра, скромно постучавшись в косяк двери стальными пальцами.

— Виски? — спросил я, доставая лёд.

— Пожалуй, — сказал он, снимая фуражку.

Он всегда её снимает, когда пьёт, разделегируя возложенные на него властные полномочия. Из-за специфического метаболизма практически не пьянеет, но в этом строг. Полицейский идеальный, как его лицо. Ненастоящее, как и он сам. Впрочем, мне ли, бармену-самозванцу, его осуждать? Осуждение не пристало ни барменам, ни самозванцам, ни мне.

— Содовой и сразу повторить.

Я молча киваю и наливаю.

Выпив два стакана, один за другим, Депутатор возвращает фуражку и казённый тон.

— Роберт, вы не могли бы пройти со мной в участок?

— Я успел с утра что-то нарушить?

— Нет-нет, вы нужны как свидетель.

— Свидетель чего?

— Ну, как же, — вздохнул полицейский, — вчерашний хулиган. Мы его предварительно оформили, но нужно собрать показания.

— Панк? — вспомнил я, проведя пальцем по изуродованной поверхности стойки. — Говночел?

— Он самый. Вы же ещё не открылись? Подойдёте? Это не займёт много времени.

— Без проблем, — согласился я. — Исполню гражданский долг.

До отделения полиции от бара сто метров наискосок, что отлично характеризует умственные способности того панка. Пытаться грабить заведение, расположенное буквально у порога полиции, фантастически тупо.

— Слы, чел, маякни полисам, что я не гангста! — завопил панк, увидев меня через решётку. — Я мальца кэш аскал, рили! И пивцо. Слы, чел, мне рили грабёж шьют, во трэш, прикинь? Не надо так, чел!

— Угрожал ли этот человек вам холодным оружием? — спросил меня Депутатор, когда мы расположились в его кабинете.

Ручка в его стальных пальцах нацелилась на желтоватый лист бумаги. Полицейский участок крошечный, единственная камера — просто отгороженный решёткой угол, дверь в кабинет не закрывается, так что панк всё слышит.

— Полис, ты рили гонишь! — кричит он. — Пивцо онли! Жажда, чел! Скажи ему, чел!

— Я бы не назвал это угрозой, — сказал я неуверенно.

— Вот этот предмет вам знаком? — Депутатор достал из ящика стола серый бумажный пакет, вытряхнул из него на стол ножик. Осторожно, через платок, нажал на кнопку фиксатора. Из рукоятки с деревянными накладками со щелчком выскочило лезвие.

— Похож на тот, которым мне царапали стойку, — признал я. — Но рукоять я не видел.

— «Свидетель считает, что нож, изъятый у подозреваемого, похож на тот, который использовался при попытке грабежа», — сказал полицейский вслух и принялся заполнять бумагу перед собой. Почерк у него оказался крупный и ровный, словно образец для школьной прописи.

— Рили, полис, не гони! — панически отозвался из-за решётки панк. — Какой грабёж, ты себя слышишь вообще? Мелкий аск, рили! Ну, чел, не будь говном, чел!

— Произносил ли подозреваемый угрозы в ваш адрес?

— Выражался он довольно невнятно, — сказал я осторожно. — Но мне показалось, что обещание неких проблем прозвучало.

— Да блин, чел! Это же аск, чел! Ну, прогнал я про трабло, ну, что ты, чел! Да ты же и не зассал, рили, не гони, чел! Они же рили меня засадят, чел!

— Так и запишем: «Угрозы неопределённого характера», — удовлетворённо кивнул Депутатор и внезапно мне подмигнул.

Панк застонал безнадёжно: «Это трэш какой-то, рили…»

— Угрожая оружием, подозреваемый требовал деньги… — проговаривает вслух то, что пишет полицейский. — Что позволяет классифицировать его действия как грабёж первой степени с отягчающими обстоятельствами…

— Во-о-от говно-о-о… — заныл панк. — Какими «отягчающими», полис, ну что за трэш, челы!

— С особым цинизмом в общественном месте на глазах у несовершеннолетних… Уборщице твоей семнадцать, ты в курсе? — спросил у меня Депутатор.

— Знаю, — ответил я. — Не наливаю.

— Вот и правильно. Приятно видеть законопослушного гражданина. А этого бандита мы засадим лет на двадцать, и поделом…

— На сколько? Рили, челы, это ж креза! Какие двадцать, я только стойку поцарапал! — заверещал перепуганный панк. — Я столько не жил ещё, мне восемнадцать всего!

— «Подозреваемый признал совершённую им порчу имущества…» — пишет полицейский, медленно проговаривая.

— Рили признал! — кричит панк. — Мой косяк! Сговнил. Каюсь, рили! Возмещу! Простите говночела! Не надо на двадцать!

— Ну, — сказал Депутатор громко, добавив в голос убедительного сомнения, — если пострадавший не будет предъявлять обвинений в нападении…

— Слы, чел, не будь говном, чел! — заныл просительно панк. — Я рили возмещу тебе ту доску!

— Денег при подозреваемом не обнаружено.

— Я исправлю, чел! Языком, блин, залижу, рили! Отработаю, чел! Не губи, чел!

— Ну, я даже не знаю, — сказал я, подмигнув Депутатору, — а как же стресс? Моральный ущерб? Осквернение реликвий?

— Каких реликвий, чел? Ты что гонишь, чел?

— Стойка для бармена как алтарь для священника! — произнёс я громко и поучительно. — Ты мне, можно сказать, в душу плюнул! Моя жизнь никогда не будет прежней!

Полицейский, пользуясь тем, что из камеры его не видно, показал мне большой палец и изобразил беззвучные аплодисменты.

— Ну, блин, чел, ну, что ты, чел… Да я что угодно, чел! — захныкал морально уничтоженный панк.

— С другой стороны, — продолжил я, уловив идею Депутатора, — ломать жизнь человека в столь несознательном возрасте не очень хорошо. Не пойдёт ли он по кривой дорожке вместо исправления, попав смолоду в криминальную среду?

— Пойду, пойду! Рили, чел, клянусь! Побегу, рили! Не дай пропасть, чел! — закричал с надеждой панк.

— Может быть, общественные работы… — изобразил голосом сомнения полицейский. — Но такой тяжёлый проступок, как попытка грабежа… Не будет ли он опасен для жителей города?

— Не буду, чел, не буду, рили! Не губи, чел! — взмолился тот.

— Если бы кто-то взял его на поруки на время условного освобождения…

— Э… что? — теперь уже я напрягся. — Может, лучше, того… этого? На двадцать лет?

— А как же «кривая дорожка смолоду»? — откровенно смеётся над моим испугом Депутатор.

— Ну, может, его там зарежут? — предположил я с надеждой. — Нет человека — нет проблемы!

— Чел, не надо так, чел! — рыдает панк. — Рили зарежут ведь! Не губи, чел! Мамой-анархией клянусь, мухи не обижу! Я не такой стрёмный, как выгляжу, чел!

— Так что скажете? — спрашивает меня полицейский. Сейчас он совершенно серьёзен.

— И к чему это меня обязывает?

— Обеспечить выполнение общественных работ. Присматривать, чтобы не нарушал порядок.

— Чел, ну, пли-и-из, чел! Я рили буду пай-мальчик, чел!

Раньше я бы его послал, не размышляя и секунды. Но то раньше.

— Учти, — предупредил панка Депутатор, открывая решётку, — теперь этот человек для тебя главный. Одна его жалоба, и ты летишь в суд, как пнутый страусом пингвин. Наш судья, уж будь уверен, закатает по максимуму. Он не любит тех, кто обманул доверие общества, и не верит во вторые шансы.

— Роберт, вы для него теперь папа, мама, учитель и воспитательница в детском саду. Намёк на непослушание — и вернётся к той судьбе, которой избежал благодаря вашей безмерной доброте и огромной гражданской ответственности. Забирайте.

Я мысленно взвыл, выругался, проклял себя, панка, хитрого Депутатора и ситуацию, которая вынуждает меня к таким поступкам.

— Пошли, Говночел, — сказал мрачно вслух. — Тебя ждут великие дела…

***

— Зачем ты притащил это вонючее чмо? — с детской непосредственностью спросила Швабра. — Если клиенты не могут попасть струёй в писсуар, этот, судя по запаху, даже штаны не снимает.

— Слы, жаба, завали, ну? — отреагировал панк. — А то…

— А то что? — встала, уперев руки в бока, девушка. — Ну, давай, скажи!

— Что там такое было в протоколе про угрозы… — сказал задумчиво я.

— Что я ему за них швабру вставлю по самые гланды?

— Нет, что-то про двадцать лет тюряги… Или двадцать пять? Не помню точно, но могу набрать участок и спросить…

— Блин, чел, остынь, чел! Сам завалю, без бэ. Эскюзни, герла, я без наезда! Я говночел, герла, сорьки. А что духан, так я на стопе третью неделю. Хаваю трэш, бухаю трэш, найтую в трэшах.

— Вот только бомжей и бродяг тут не хватало! — злится Швабра. — В сортире унитаз чище, чем этот урод! Эй, что тебе надо, в-штаны-насранец?

— Слы, герла, не агрессируй! Я не при делах, это всё полиса. Я бы хоть щас обратно на стоп. Правда, — признался он со вздохом, — драйваки уже не берут. Духан. Хотел на бас, там за кэш довезут, но кэша йок. Вот, асканул вчера. Не попёрло, чел. Сорьки за найф, чел, это чисто понты были, чел. Ну, да ты прохавал, чел. Ты какой-то дико прохаванный вообще, чел. Как так?

— Алё, босс, — напомнила о себе Швабра. — Так зачем тут этот вонючмэн?

— Мне его вручили в полиции вместо грамоты за гражданскую сознательность.

— В смысле, босс? Ты должен его повесить на стенку в рамочке? Мне не нравится эта идея. Он не впишется в интерьер.

— Если бы, — вздохнул я. — На самом деле всё хуже. Мне его отдали в рабство. Временно. Отрабатывать нанесённый материальный и моральный ущерб. Так что это, в некотором роде, казённое имущество города, выданное мне в управление.

— И ты с ним можешь делать что угодно? — восхитилась Швабра. — Кру-у-уть… А я? Мне тоже можно? Эй, говнюк, а ну… Блин, не знаю… Спляши!

— Слы, жаба, не беспредель, — уныло ответил панк. — Не надо так.

— Перестань баловаться, — пожурил её я. — Оборудование следует использовать по назначению, относиться к нему рационально и, по возможности, сохранять в целости.

— Ну блин, чел! Чего ты меня чморишь, чел?

— Вот ещё, — с досадой сказала разочарованная Швабра. — Я отказываюсь иметь дело с таким негигиеничным оборудованием. У нас тут, между прочим, заведение общественного питания! Если бы пол был такой грязный, как он, ты бы меня уволил, босс.

— Слы, герла, как чела прошу, завали, а?

— О, босс! — воодушевилась внезапно Швабра. — Я могу его отмыть из шланга во дворе! Когда брат надирается так, что валит в штаны, я его вытаскиваю за шиворот на заднее крыльцо, стаскиваю джинсы, и обдаю струёй из пожарного гидранта! Он так смешно верещит! Тут тоже есть пожарный гидрант, босс! Главное, шланг правильно подключить, но я умею. Там, правда, такой напор, что яйца оторвать может, но зачем ему яйца?

— Слы, пиплз, вы какие-то трындец стрёмные… — окончательно расстроился панк. — Может, зря я не выбрал тюрягу?

— Так, — сказал я. — Повеселились, и хватит. Пошли, Говночел.

Отвёл панка наверх, показал ванную.

— Всё шмотье в этот мешок. Сам в ванну. Мыло на полке. Пока не отмоешься, не выпущу. Ещё нам тут блох развести не хватало.

— Но, чел…

— Попросить уборщицу помыть тебя из шланга?

— Сорьки, чел, не надо, чел! Жаба у тебя лютый кринж, чел, я её рили сцу, чел!

— Правильно делаешь, — кивнул я. — Очень правильно.

Одежду вынес на задний двор, бесцеремонно проверил карманы. Нашёл мятую пачку папирос, спички, открывашку, пустую фляжку, два презерватива в упаковке — да он, похоже, оптимист… Ни документов, ни денег. Отвлекла Швабра.

— Босс, зря ты роешься в этом тряпье без перчаток.

— Помою потом руки с хлоркой. А ты возьми мешок и отнеси в прачечную.

— Босс, — сказала она, запихивая одежду панка обратно в мешок, — если он будет шляться по бару голым, тряся своей пипиркой, то я несогласная. Мне брата-дебила хватает. И я что-то не видела у него запасной одежды.

— Идеи? Предложения?

— Могу притащить братово. Он такой же мелкий худой говнюк.

— А тебе не влетит?

— Брат не заметит. Он всё равно не меняет одежду, пока та на нём не сгниёт.

— Ты всё время такие гадости говоришь про свою семью…

— Если бы ты их видел, босс, ты бы понял, что это комплименты.

***

— Слы, чел, ну, ты чо, чел? — заныл панк, рассматривая одежду. — Что за реднековские хоботья? Это вообще некруто, чел, рили! Где мой прикид, чел?

— В могильнике для отходов повышенной токсичности, разумеется.

— Да ты гонишь, чел! Скажи, что ты гонишь? — испугался он.

— Ладно, в прачечной они. Завтра вернут. Уборщица принесла одежду и садовый секатор.

— Слы, а секатор зачем, чел?

— У человека должен быть выбор, — сказал я назидательно, — и у тебя он есть. Ты можешь выйти одетым, или выйти, как есть. В этом случае секатор ей пригодится.

— Вот же рили стрёмная жаба у тебя, чел… — поёжился панк.

— А ты думал! — кивнул я с самым серьёзным видом. — У меня даже вышибалы в баре нет.

— Почему, чел?

— А вот как раз поэтому.

В джинсовом комбинезоне на лямках, кедах и клетчатой рубахе панк стал даже слегка похож на человека. Если издали.

Когда он спустился в бар, Швабра подошла вплотную, от чего Говночел испуганно дёрнулся, и демонстративно понюхала.

— Фу, — скорчила она гримасу, — пахнет братом.

— Алё, герла! Это не я, это хоботья!

— Хоть не говном, — сказала она брезгливо, отходя.

— Слы, ты чо на таком агрессиве, жаба? — коснулся её плеча панк.

Девушка резко остановилась, развернулась и зашипела ему в лицо:

— Ещё раз до меня дотронешься, я прокрадусь ночью в твою комнату, зажму пальцами нос, а когда ты откроешь рот, вставлю туда воронку и залью щёлочь для прочистки труб! И буду лить до тех пор, пока она не потечёт у тебя из задницы! Ты меня понял, уродец?

— Без бэ, дошло, сорьки, — отпрыгнул от неё панк.

— Кстати, босс, — спросила как ни в чём не бывало Швабра, — а где будет жить этот придурок? Мне чисто для справки.

— Не говори ей, чел! Она же крэйзи на всю башку, чел! Я её сцу, чел!

— Может, старую кладовку разобрать? — предложил я, не обращая внимания на его панику.

— И кто её будет разбирать?

— Да он сам и будет. Должна же от него быть какая-то польза? Эй, ты, — обратился я к панку, — ты что вообще делать умеешь?

— Я-то? На гитаре лабать могу, рили. «Панк не лечился и не учился, зато играет на гитаре — надрочился!» — спел он. — Только гитара йок. Пропил, сорьки.

— Это нам без надобности, — отказался я, — у нас приличное заведение. А что-нибудь полезное?

— Это всякое там руками? Не, чел, сорьки, я не по этой теме. Я рили творческий чел, чел. У меня группа была, «Кринжовые факеры», жгли по клубам ты не поверишь как, чел! Панк-рок, йоу! Отрывались на все! Однажды я даже ссал со сцены, прикинь? Заорал в микрофон: «Сейчас будет радуга!» — и устроил им радугу… Правда, — добавил он со вздохом, — больше нас в тот зал не звали. Да ни в какой не звали, если честно, чел. Ребята за это были на меня в большой залупе, рили. Из-за такой ерунды распалась великая группа «Кринжовые факеры»!

— Ясно, — покивал я. — Перед нами, значит, жертва косного общества, не оценившего передовой культурный перфоманс.

— Рили, чел! Ты въезжаешь, чел!

— Что же, тогда придётся поручить тебе творческую работу. Вон там, за задней дверью, мусорные баки. Они ржавые и облезлые, просто позор. Их надо очистить от ржавчины и старой краски, а потом покрасить. Скребок и краску тебе выдаст Шв… Вот эта строгая, но справедливая девушка.

— Эй, босс, что это было за «шв»? Ты как меня назвал, ну, признавайся! Шведка? Я не похожа на шведку!

— Не скажу. Покажи ему, где краска, растворитель, кисти и всё такое.

— Но, босс!

— Вперёд.

— Босс-мусоровоз!

— И рифма так себе.

Швабра надулась и ушла в подсобку. Высунувшись оттуда, прикрикнула на панка:

— Эй, ты! Чего застыл? Я, что ли, по-твоему, буду это всё таскать?

— Слы, чел, может, ну его, чел? — спросил он у меня. — Красить помойку некруто, чел.

— А как по мне, самый панк-рок, — ответил я твёрдо.

— Во я, блин, встрял… — вздохнул панк и поплёлся в подсобку.

***

Перед самым открытием снова пришёл Депутатор.

— Виски?

— Как всегда, — кивнул он, снимая фуражку.

Я налил два стакана с содовой, он заглотил их, не моргнув глазом, вернул на место фуражку и положил на стойку папку с документами.

— Надо кое-что подписать. Бюрократия… Где там ваш подопечный?

— Красит мусорные баки. Трудотерапия.

— Хорошее дело, — кивнул Депутатор. — Давно пора было их покрасить. У всей улицы крашеные, а ваши — нет. Непорядок. Ладно, я что сказать-то хотел? Судья подписал бумаги. Этот несознательный молодой человек теперь официально числится на балансе города, как отбывающий общественные работы. Я бы должен его поселить в рабочее общежитие, но атмосфера там… Алкоголь, азартные игры, нередки драки, да и приезжих не любят. Не лучшее место для юноши, вставшего, будем надеяться, на путь исправления.

— Тут есть кладовка…

— Отличная идея! — подхватил Депутатор. — Именно это я и хотел предложить! Если вы предоставите место для проживания, город вам компенсирует по стандартной ставке. Сумма небольшая, но зато не облагается налогом. Теперь по питанию. Я могу приписать его к благотворительной столовой, но, если вы будете кормить сами, то компенсация…

— Буду, — кивнул я. — Это не проблема. Но вот с одеждой…

— Да-да, понимаю. Обеспечивать его нарядами город не обязан, но два комплекта рабочей одежды выпишем. А также ботинки и перчатки.

— Щедро.

— В некотором смысле он сейчас заключённый. Благодаря вашей доброте этот молодой человек отбывает срок не за вооружённый грабёж, а за хулиганство, антиобщественное поведение и порчу имущества…

Моей доброте? Да ладно!

— …Однако я прошу вас не забывать, что он всё же наказанный обществом преступник. Тюрьмы у нас в городе нет, обходимся мерами воспитательного характера. Спасибо, что приняли участие в его судьбе. Подпишите вот тут, тут и тут.

Полицейский раскрыл и развернул ко мне папку.

— Это вы приняли в нём участие, — сказал я, подписывая. — А я отдуваюсь.

— Он напомнил мне сына. Такой же балбес. Может быть, и моему кто-то окажет услугу, не дав сорваться в последний момент. Сам я не могу взять никого на поруки, конфликт интересов, но вам ведь важна репутация? Вы хотите быть нужным городу? Не так ли, Роберт?

— С чего вы взяли? — вскинулся я.

— Просто показалось, — серьёзно посмотрел на меня голубыми, но ненастоящими глазами на правильном, но ненастоящем лице Депутатор. — Город оценит гражданскую сознательность, я вас уверяю. Тут такое любят. Впрочем, вы в любой момент можете отказаться, вернув молодого человека в объятия Фемиды. Полезно будет ему об этом периодически напоминать.

— Учту, — сказал я мрачно.

Мне совсем не понравилось направление, в котором пошёл этот разговор, но полицейский не стал развивать тему, а откланялся и ушёл.

***

— Это логотип твоей группы? — спросил я, разглядывая размалёванный бак.

— Не, чел, зырь, это круче! Этот трэш-бокс теперь символизирует идею панк-движения, переданную средствами примитивного граффити-искусства…

— Движения в помойку, — мрачно прокомментировала Швабра.

— Слы, герла, такова реальность торжествующего мещанского потребления, рили!

— Что он несёт, босс?

— Не обращай внимания. Пойдём, пора открываться. А ты закрась весь этот ужас, потом отмой растворителем кисти, всё, что ты уляпал краской, и себя заодно.

— Чел, ты чо творишь, чел? Ты не вдупляешь, чел! Это же рили искусство, чел! Не надо так!

— За такое «искусство» городские власти оштрафуют бар. После чего полиция немедленно поинтересуется, кто автор этого графического порнотерроризма, а узнав, что он уже на условке, очень обрадуется…

— Ну, блин, во ты рили обломщик, чел!

— Это могут увидеть мои одноклассники, — добавила Швабра. — И будут потом ссаться до конца дней своих. А они и без этого ужасно противные.

Барный вечер выдался вялым, как бывает по понедельникам. Кроме обязательных Калдыря и Заебисьмана, клиентов почти не было.

Забегала, оглядываясь, чтобы не попасться на глаза ученикам, Училка Два Мохито. Она хоть и гордая независимая женщина, но предпочитает понедельники, когда тут пусто. Мол, некоторые родители, узрев педагога в этом гнезде порока, усомнятся в её моральных принципах. Как будто родителям вообще можно угодить.

Зашёл пропустить стаканчик после окончания приёма доктор Клизма Коньяк. Он тоже не любит скоплений народа. Однажды признался, что видит в горожанах не людей, а диагнозы. Пить с геморроем и раскланиваться с псориазом, ведя при этом светскую беседу с эректильной дисфункцией, ему некомфортно. Интересно, он тоже придумывает им клички, или медицинской терминологии достаточно?

Последним на сегодня стал Помойка Бурбон, водитель муниципального мусоровоза. Ещё один «понедельничный клиент». Во-первых, это его единственный выходной, а во-вторых, при такой работе как ни мойся, а запашок остаётся. Помойка этого стесняется и старается не бывать там, где собирается много людей.

— Что там у вас с баками происходит? — профессионально поинтересовался он.

— Красим, — ответил я лаконично. — К завтрашнему вывозу высохнут.

— А, это хорошо, это правильно, — закивал он. — Ржавые баки — безобразие. Говорят, ты какого-то приблудыша на поруки взял? Слишком добрый ты, Роберт. Нам тут приезжие не нужны!

— Но почему же? Вон, баки покрасил, всё польза. Кроме того, я сам приезжий.

— Ты? — искренне удивился Помойка. — Да ладно!

— А ты припомни.

— Ну, — задумался он, — вроде бы что-то такое… Но ты же совсем другое дело! Ты свой, каждый скажет. Если этот засранец не оценит твой доброты, хотя бы посмотрит косо… Ты только скажи!

— Спасибо, — сказал я с неискренней благодарностью. — Я ценю. Ещё бурбона?

Когда Помойка ушёл, я сказал в темноту подсобки:

— Выходи. Тебя запах выдаёт.

На свет, благоухая растворителем, вышел Говночел. Хорошо, что у Помойки по профессиональным причинам обоняние отсутствует.

— Слы, чел, а чо он?

— Не твоё дело. Может, я просто человек хороший?

— Гонишь, чел. Ни хрена ты не хороший. Налей пивца, а?

— Не наливайте ему, босс! — завопила из-за приоткрытой двери отмывающая сортир Швабра. — Иначе я обижусь и во все стаканы наплюю!

— Видишь, Говночел, она против.

— Слы, чел, а ты чо, её слушаешься, что ли? Это вообще некруто, чел. Ты же босс, чел!

— Это было бы нечестно.

— Ни хрена не в этом дело, чел. Плевать тебе на неё. Ты ведь тоже говночел, как я. Только хитрый, — раздосадованный панк хотел сплюнуть, но, покосившись на дверь сортира, благоразумно не стал. Ушёл наверх.

Это он правильно. Тем, кто плюёт в баре на пол, Швабра потом плюёт в пиво. Когда думает, что я не вижу, разумеется.

В остальном панк совершенно прав.

Глава 7. Односолодовый Директор

— Чел, ты меня засунешь в эту стрёмную конуру? Рили? Не надо так!

— Это точно такая же комната, как моя, — сказал я терпеливо. — Просто забита хламом. Если его вынести, открыть окно, отмыть и вычистить, будешь жить кум королю.

— Это ж какой гемор, чел!

— Камера в тюрьме тебе нравится больше?

— Блин, чел, не надо так! Ты меня теперь вечно будешь тюрягой стремать?

— До тех пор, пока ты не уяснишь, что никто тут тебе ничего не должен, а вот ты — ещё как. В любом случае, раскладушка в моей комнате — это было один раз и больше ни за что. Так скрипеть зубами во сне — это нечто! Мне снились фрезерные станки и лесопилки.

— Чел! Давай просто перенесём раскладушку, чел! Например, вниз…

— Я не оставлю тебя наедине с пивным краном. Он явно наводит тебя на криминальные мысли.

— Чел, ну какой криминал, чел? Это же просто пивцо!

— Ты видел, чтобы я или уборщица пили в баре?

— Не, чел, рили, не видел, чел. Вы трындец странный пиплз, чел. Я бы пил. Я бы лёг под краном, раскрыл рот и не закрывал его, чел! Это был бы парадайз, чел! Может быть, я бы лопнул, но лопнул счастливым!

— И зачем мне в баре лопнувший ты? Те, кто работает в баре, в нём не пьют. Это правило для всех.

— Рили, чел? — уныло переспросил панк.

— Абсолютли.

— Шит. Факинг шит. Чел, я умру так, чел!

— Ты слишком молод для алкоголизма, так что выживешь. В крайнем случае, в городе есть доктор. Как заключённый на общественных работах ты имеешь право на бесплатную медицинскую помощь. А сейчас вперёд, разбирать кладовку.

— Блин, чел, я думал, что это я говночел… Но ты рили говнее.

— Так я и постарше буду.

***

Кофе и выпечка приносят нам дневную кассу, но с ними бар превратился в гибрид женской гостиной и подросткового клуба. Сначала я сдвинул время открытия на час. Потом ещё на час. Потом сразу до полудня. Потом… В общем, теперь открываю в девять утра, но некоторые дамы ворчат, что надо раньше. А спать я когда буду? Почему бы им не ходить в кафе к Мадам Пирожок? Всё равно выпечка та же.

Швабра наотрез отказалась выходить на работу в такую рань, поэтому, определив Говночелу фронт работ, я, зевая, начал составлять стулья на пол сам. С утра на столах нет пепельниц, но лёгкий запах табака витает. Дети и женщины в моём баре не курят. Таково правило, и оно по разным причинам всех устраивает, хотя некоторые дамы выбрасывают сигарету у входа и закуривают сразу, как выйдут. Здесь вообще почти все курят, сначала я удивлялся, но потом привык.

— Когда вы поставите витрину с мороженым? — спросила меня Училка Два Мохито, располагаясь за стойкой.

Сегодня она мохито не закажет, не понедельник. Выпьет кофе, съест кусок пирога и уйдёт. Комплот местных жён её принципиально не кооптирует. «Я чёрная, я приезжая, а главное, у меня нет мужа, — объяснила она мне. — А значит, трижды третий сорт, да простит меня за это определение арифметика». Но продолжает приходить, демонстративно игнорируя тех, кто игнорирует её.

— Никогда, — кратко ответил я, запуская кофемашину.

Освоился с агрегатом и теперь почти его не боюсь. Разве что самую капельку, когда надо снять панель и подтянуть шланг. Мне всё время кажется, что он вдруг клацнет, как зубастой челюстью, и отфигачит мне руку по локоть.

— Почему, Роберт? — она так произносит это «Роберт», что я иногда думаю: «А не из-за меня ли она приходит сюда почти каждый день?» Сложно найти менее подходящего человека для отношений, чем я, но, возможно, так проявляется инстинкт матери-одиночки. Училка — умная женщина, но инстинкты сильнее.

— Потому что это не кафе, а бар. Ваши ученики и так вынудили меня завести холодильник с лимонадом, что уже на грани приличия для такого неприличного заведения, как моё. Но в лимонад можно хотя бы добавить водки, сделав коктейль. Мороженое? Я вас умоляю. Что дальше? Цветы? Кружевные занавески? Вышитые салфетки с котятками? Детское меню?

— Почему нет? — смеётся Училка. — Знаете, я бы предпочла, чтобы дети были хотя бы под таким надзором, как ваш.

— Я не люблю детей, они отвечают мне взаимностью, но мне доводилось слышать, что детишки не переносят надзора. Хватит с них и школы со строгой учительницей… — постепенно я привык к исходящим от Училки педагогическим эманациям, и мне даже не требуется постоянно протирать стаканы. Все мы ушиблены школой.

— Почему-то с содроганием жду начала учебного года, — призналась женщина. — Как будто кончится лето — и всё. Словно каникулы держат что-то на паузе, а потом полетит-покатится…

— Все ждут осени, как будто Силы Зла летом отдыхают, а первый школьный звонок будит их, призывая из адских глубин, или где там они проводят обычно каникулы.

— Если бы вы поработали в школе, Роберт, — вздохнула Училка, — эта идея не казалась бы вам такой уж забавной.

***

Попрощалась и ушла Училка, отщебетали своё за кофе Приличные Жёны Достойных Мужей, как именует себя этот дамский курятник. Первая дневная пауза. Смена посуды. Кофейные чашки и тарелки из-под пирога отправились в мойку, дожидаться Швабру. Приходит время лимонадных стаканов.

Подростки меня предсказуемо раздражают и почти не приносят денег, но хуже всего — они бесят Швабру, которой обидно быть уборщицей при одноклассниках.

— Ненавижу их, — сообщила она мне, явившись, как всегда, ровно в полдень.

Уборщица теперь работает с полудня до полуночи, и это, наверное, не совсем правильно. А может, даже и незаконно, ведь она несовершеннолетняя. Но всех всё устраивает, особенно её. Из-за сверхурочных. Моей помощнице по-прежнему нужны все деньги мира, но она готова начать с моих.

— Чего так? — спросил я рассеянно.

— Вонючие снобы. Смотрят на меня как на самоходную швабру.

Я, не удержавшись, хмыкнул, за что был прожжён насквозь злобным подозрительным взглядом.

— Что такое? Чего ты хмыкаешь, босс?

— Ничего.

— Нет, ты надо мной смеёшься!

— Успокойся, над тобой я только плачу.

— Почему? — ещё сильнее ощетинилась девушка.

— Потому что очень жадный. Каждый раз, как выдаю тебе жалование, ухожу в сортир рыдать.

— Что-то я не замечала твоих слёз!

— Я не делаю это мимо унитаза.

— Тьфу на тебя, босс! Но учти, я еле сдерживаюсь, чтобы не плюнуть им в лимонад!

— А ты сдерживаешься?

— Можно я не буду отвечать на этот вопрос под присягой?

— Слушай, — осенило меня вдруг, — есть идея.

— Босс, ты меня пугаешь!

— Она принесёт тебе денег.

— Пугай дальше!

— Не хочешь поработать стажёром бармена?

— Как ты себе это представляешь?

— Сейчас ты с унылым видом слоняешься по залу с тряпкой или подпираешь стену со шваброй в обнимку на глазах у твоих одноклассников. А представь, что ты встречаешь их, за стойкой? Наливаешь лимонад, подаёшь пирог, а главное — берёшь у них деньги!

— Мне нужны деньги!

— Будешь получать процент с продаж.

— Ой, что они там покупают! Больше понтов.

— И чаевые.

— От этих жадин?

— И это помимо обычной почасовой оплаты.

— Хм… А что-то в этой идее есть.

— Тут главное статус. Что написано на той табличке?

— «Мы можем отказать вам в обслуживании без объяснения причин. Администрация», — прочитала Швабра.

— Вот. Если ты бармен, то сама решаешь, кого обслуживать, кого нет.

— Серьёзно? Я могу выгнать любого из этих надутых болванов пинком под зад?

— Тогда ты не получишь с него денег.

— Босс, нельзя ставить девушку перед таким тяжёлым выбором!

— Жизнь — боль, поверь мне.

— Ладно, допустим, я согласилась. А ты что будешь в это время делать, босс?

— Спать пойду, — душераздирающе зевнул я, — из-за нового графика постоянно не высыпаюсь…

Я ни секунды не сомневался, что Швабра согласится. И она, разумеется, согласилась.

***

Разбудил меня стук в дверь.

— Босс, а босс!

— Чего тебе?

— Уже пятый час, скоро подтянутся твои алкаши, а мне нельзя торговать алкоголем.

— Дай мне пару минут.

— Зачем? Ты там, надеюсь, не голый?

— Какая тебе разница, дверь закрыта.

— А вдруг я себе это представлю и меня стошнит? Голые мужики омерзительны. Не давай мне повода, босс.

— Убирать блевотину — это обязанность уборщицы.

— А вот и нет! Моя обязанность — убирать в баре! А второй этаж это уже не бар! Это типа твоё жилье и всё такое. Приватная территория, убираешь сам. Кстати, выходит у тебя паршиво, тут кругом пыль и на полу разводы. А ещё куча какого-то хлама в коридоре, я еле прошла.

— Ох, — спохватился я, выходя, — я и забыл про него. Это мой подкидыш вьёт себе гнёздышко в бывшей кладовке.

— Слы, чел, — сказал высунувшийся в коридор панк. Он стал гораздо грязнее, чем был утром: потёки пота по чумазому лицу, серые от пыли руки, паутина в растрёпанных волосах. — Зырь, чо я надыбал, чел! Это рили круто! Отвал всего, чел!

— Ну, что там? — спросил я, с тоской созерцая превратившийся в свалку коридор. Удивительно, как это помещалось в небольшой комнате.

Панк выволок на свет небольшой винтажный сундук из потемневшего дерева.

— Во, гля! — он потянул за ручку, и тот раскрылся вверху, разложившись на две части лесенками, как переносной ящик для слесарного инструмента.

Вот только инструмент этот не слесарный.

— Вот это найфы, чел, скажи? Рили, кул! Такими кого хочешь подрезать можно! А это, гля! Колья! Заточенные, прикинь, чел! Фигасе у тебя коллекция, чел. Во ты кринжмэн, рили!

Содержимое сундука напоминает канонический набор охотника на вампиров: массивное металлическое распятие, острые деревяшки, жутковатого вида ножи, аптечные флаконы тёмного стекла — не исключено, что со святой водой, — самопальные наручники как бы не из серебра, толстые кожаные перчатки с металлическими накладками, защитные очки на ремешке, инструменты, похожие на примитивный набор средневекового хирурга, и крючья с резьбой, видимо, для фиксации жертвы к деревянным поверхностям. Я бы принял это за попытку косплея Ван Хельсинга, если бы не выглядящий совсем не старинным комплект для снаряжения патронов — пресс, пулелейка, банка с порохом и так далее. Сами патроны тоже в наличии. Интересно, они подходят к тому дробовику, что спрятан у меня под стойкой? Отчего-то мне кажется, что да. И пули в них почти наверняка серебряные. Какая прелесть.

— Слы, чел, нафига тебе это всё вообще? Знаешь, это, конечно, кул и всё такое, но чот я начинаю тебя рили сцать. Гля, колья как будто даже в засохшей кровище.

— Любительскому театру, который захочет поставить спектакль по мотивам любимой радиопостановки, не придётся долго искать реквизит. Эй, у вас при школе случайно нет театрального кружка? — я поднял глаза и увидел, что Швабра стоит белая, как простыня, глаза её полны ужаса, а руки прижаты ко рту. — Ты чего?

Она метнулась мимо меня и исчезла в туалете. Оттуда донеслись звуки рвоты. Я огляделся. Омерзительных голых мужиков в коридоре не появилось, значит, дело не в них.

— Чой-та с жабой, чел? — озадачился панк.

— Может, съела чего-нибудь, — я закрыл ящик и поднял его с пола. Тяжёлый!

— Эй, чел, ты его что, забираешь, чел?

— А что, ты собирался сегодня ночью поохотиться на вампиров?

— Блин, чел, ты меня не стремай, ладно, чел? Вампиров же не бывает, рили?

— Не бывает, — подтвердил я, — они не выдержали пищевой конкуренции с налоговой.

— Ты как там, — я деликатно постучал в дверь сортира, — помощь не нужна?

— Сама прекрасно справляюсь, босс, — послышался сдавленный голос из-за двери, — отвали.

— Как скажешь, — сказал я и отправился вниз. Не стоит оставлять бар без присмотра.

***

— Мне нужен отгул, — сказала мрачно Швабра. — До завтра.

Выглядит девушка действительно бледной и какой-то… не такой. Не то напугана, не то расстроена, не то всё вместе.

— Да что случилось-то?

— Не твоё дело, босс. Мне надо срочно уйти. Можешь даже, чёрт побери, не платить мне за сегодня, — через силу выдавила моя уборщица. — Но чаевые драгоценных придурочных одноклассников, чур, мои!

— А что, большие чаевые?

— Фигня вообще. Но видел бы ты их рожи! Так отпустишь?

— Ну, учитывая, что ты отработала почти месяц без выходных… Будь тут профсоюз малолетних уборщиц, меня бы уже распяли на городской площади с табличкой «Эксплуататор» на груди. Но лучше бы ты предупредила заранее.

— Я не могла знать заранее, блин! Так бывает! Какой-то там мажор.

— Форс.

— Что?

— Форсмажор.

— Да-да, ты усраться какой умный, босс, я поняла. Отпустишь?

— Ну, не за ногу же тебя привязывать. Вали. Считай оплаченным выходным.

— Серьёзно? В честь чего ты такой внезапно щедрый?

— Как ты любишь говорить: «Не твоё дело». Каприз. Но как я буду один крутиться весь вечер?

— Сегодня вторник, народу будет немного, — утешила меня Швабра. — Пол мыть даже не пытайся, только грязь размажешь, стулья на столы составь и всё. Я приду завтра пораньше и сама помою.

— Пепельницы, — напомнил я. — Стаканы со столиков кто-то должен возвращать.

— Ты забыл? У тебя есть бесплатный работник. Такой сложный инструмент, как швабра, я бы ему не доверила, но заменить пепельницу и принести стакан он, вероятно, сумеет. Может, не с первого раза, но если хорошо объяснить…

— Ладно-ладно, я тебя понял. Рискну выпустить его в люди, посмотрим, что будет.

— Так я пошла?

— Проваливай.

***

— Нет, так не годится, — сказал я, осмотрев панка. — В таком виде тебя не то что в бар, в свинарник нельзя выпускать. Хрюшки от ужаса опоросятся досрочно.

Если я и преувеличиваю, то не очень сильно. Панк одет в мою старую майку на три размера больше и казённый рабочий полукомбинезон, выданный городом. Город, надо сказать, на одежде не разорился — комбез выглядит как мешок из-под картошки на лямках. Грязный мешок — разбор кладовки добавил к сомнительному имиджу опустившегося пролетария очарование многолетней пыли, переместившейся с хлама на одежду, руки и лицо.

— Слы, чел, ну что ты меня чморишь опять, чел? Ты сам дал мне эти стрёмные хоботья. Отдай мой прикид, чел, и всё будет норм, рили!

— Не будет, — покачал головой я. — Твой, как ты выражаешься «прикид», не найдёт понимания у такой консервативной аудитории, как местная. У меня не подвальный панк-клубешник, а приличный бар.

— Да, — пригорюнился Говночел, — вы тут все рили тугие цивилы. Не рубите фишку. Без обид, чел.

— Сочту за комплимент, — не стал спорить я. — Но с тобой придётся что-то срочно делать.

— Блин, чел, не стремай меня, чел! Я не спрашиваю за эти твои колья с наручниками, у всех свои приколы, но ты иногда рили стрёмный чел.

— Ты даже не представляешь, насколько. Но в этот раз обойдёмся без кольев.

— Рили отлегло, чел.

Панка я отправил мыться, а потом в магазин.

— Купишь джинсы в размер, — велел я. — Классическую модель, синие, простые, без выпендрёжа. Впрочем, тут других и не продают. Рубашку. Нет, две. И футболки. Тоже две. Без рисунка, белые. Хотя нет, три — уговняешь же сразу. Носков, трусов, что там ещё… Ах да, кеды, что ли, какие-нибудь, а то задрал топать своими бутсами. И быстро! Ты мне нужен в зале через час.

— Слы, чел, это ж, блин, совсем некруто, чел… Я буду как какой-нибудь цивильный обсос! Не надо так, чел!

Я стою и молча требовательно на него смотрю.

— Не надо напоминать про тюрягу, чел, — вздохнул панк, — я всё понял, чел. Но блин, как же это обломно, чел! Прикинь, я сегодня умылся — и татухи на фэйсе почти облезли! Рили, потёр — пальцы почернели, как будто они фломастером рисованные. Как так, чел? Может, тут вода такая, чел? Может, мне не умываться вообще, чел?

Я присмотрелся — действительно, татуировки на его лице заметно побледнели.

— Обломно, чел, — пожаловался он снова. — Мне их, знаешь, какая крутая отвязная герла била? Я думал, мы с ней рили затусим, но наговнял, как всегда, и она меня послала. Мой крэш. Но тебе же рили насрать, да чел?

— Угадал, — не стал отпираться я. — Вот тебе деньги. Сделай всё, как я сказал, в точности, и не наговняй. Владелец магазина ходит в бар, так что я узнаю.

— Рили, чел? Кэш? Кул. А я смогу на сдачу купить пивцо, раз уж ты мне не наливаешь?

— Не в моём баре.

— А тут есть другой?

— Нет.

— Говнямба, чел…

***

Справляется Говночел сносно. Ноет, бухтит, говнится, но пепельницы меняет и стаканы со столиков приносит. А что тайком допивает остатки — так и чёрт с ними. В целом, можно сказать, что проблем с ним нет. Проблема есть не с ним.

— Знаете, Роберт, — заявил Односолодовый Директор, — мне кажется, что полиция напрасно выдала этого… — он покрутил напиток в стакане, подбирая слово. — Малоценного члена общества на поруки именно вам.

— Отчего же? — спросил я без интереса.

— Это слишком лёгкий и не имеющий воспитательной составляющей труд.

— Надо же с чего-то начинать.

Говночел уже дважды сообщил мне, что «вкалывать вообще некруто» и «я творческий чел, чел!», так что, как по мне, Директор недооценивает его страдания.

— Его следовало отправить на Завод. Это была бы настоящая трудотерапия!

— И что бы он там делал?

— То же, что и все, трудился бы на благо города! Без рабочей квалификации это позиции грузчика или уборщика, но, возможно, со временем, он дорос бы до сборочного конвейера, принося реальную пользу.

— И что вы там собираете?

— Продукцию, — ушёл от ответа Директор. – Согласно технического регламента.

Вряд ли Говночел горит желанием приносить пользу. Он даже стаканы приносить ленится, приходится его отправлять. Кроме случаев, когда клиент не допил пиво. Тут он, конечно, бегом бежит.

— Вы слишком лояльны ко всяким… — подвесил многозначительную паузу Директор. — Напрасно. Сначала эта девица… Кстати, что-то её не видно, где она? Теперь разрисованный как папуас вырожденец. Вы просто притягиваете к себе маргиналов, Роберт. Это может негативно повлиять на вашу репутацию!

Надо же. У меня есть репутация. Не знал. К счастью, отвечать необязательно — всегда можно кивнуть и начать протирать стаканы. Барменская магия работает.

— Слы, чел, — сказал в конце дня панк, — я работал, рили.

— Этот позорный факт твоей биографии скрыть не удастся, — кивнул я, поднимая стулья на столы. — Все видели.

— Да, полный отстой, чел, но я не об этом. Может, заплатишь мне, чел? Литл кэш, чел? Ну, рили, не будь говном, чел.

— Обнаглел? Ты вообще-то мой с потрохами, пока город не решит, что ты отработал условку. И только от меня зависит, как долго это будет продолжаться.

— Не надо так, чел! — панк поставил очередной стул и встал передо мной, уперев руки в бока.

Кажется, он всё же додопивался из стаканов. Я обошёл его и направился к следующему столику.

— Эй, чел, у меня есть права, чел!

— Нет, — коротко констатировал я.

— Слы, чел, давай разберёмся, чел!

Ах, вот, значит, как. А ведь я этого говнилу за личные деньги сегодня приодел. Чёрта с два мне город это компенсирует. Ну да, с расчётом, что он отработает, но всё же.

Я развернулся в проходе, подошёл вплотную и посмотрел ему в глаза. Панк попытался отвести взгляд, но не смог, глядя, как сурикат на удава.

— Разобраться? — сказал я так, что он вздрогнул и побледнел. — Можем и разобраться. Объясняю один раз: у тебя нет прав. У тебя нет имущества. У тебя нет жизни. Всё это принадлежит мне и городу. И твоё последнее дурацкое счастье в том, что мне тоже. Город тебя бы сожрал и высрал, а я, может быть, пожую и выплюну. Но это не точно. Ты не понял одну штуку — если я тебя пристрелю, то меня никто даже не спросит «за что». Я выкину твой труп в контейнер, как дохлого опоссума, его вывезет утром на помойку мусорщик, а депьюти максимум попросит расписаться в ведомости. Не за тебя, за казённые штаны.

Выдержав паузу, заполненную размазывающим по полу давлением, добавил:

— Вопросы? Пожелания? Предложения?

— Нет, чел, — выдавил из себя бледный, покрывшийся нервным потом и совершенно трезвый панк, — я всё понял, чел. Никогда больше, чел. Рили сорьки. Что ещё надо убрать? Помыть? Покрасить? Отнести?

— Стулья составь на столы и иди спать. Только помойся сначала.

— Йес, чел. Помыться мне рили надо. Кажется, я обоссался, чел.

Я аккуратно поднял с последнего столика мужа Мадам Пирожок и привычно подставил ему плечо. Надо будет попросить, чтобы она теперь собирала корзинку для двоих. Буду отдавать ей компенсацию, которая мне положена от города за кормление этого кретина. Кроме того, надо дозаказать кофе, подтвердить завтрашний заказ на пироги, написать заявку на пиво и виски… Может, и правда, спросить насчёт холодильника для мороженого? В лизинг или аренду может выйти недорого, а Училка порадуется. Да и подростки наверняка будут заказывать… Нет, к чёрту! Буду твёрд — бар есть бар, и из десертов в нём должен быть только лёд в виски.

— Слы, чел… — робко окликнул меня в спину панк.

— Что? — повернулся я к нему, стоя в дверях.

— Это же шутка, да? Ну, про пристрелить? Скажи, что шутка, чел!

— Шутка, — подтвердил я очень серьёзным тоном.

— А почему тогда от тебя так стрёмно, чел?

Я ничего ему не ответил.

Глава 8. Директриса Чизкейк

— Босс, открывай, босс!

— Что ты орёшь? — свесился я из окна спальни. — У тебя же ключ есть.

— Если я открою подсобку своим ключом, то выгружать придётся тоже мне, — честно ответила Швабра. — А если ты спустишься, то сам всё перетаскаешь. Я и так пёрла эту телегу со склада. Давай, спускайся.

— Предлагал же перепоручить доставку Говночелу, — сказал я, спустившись и открыв дверь. — Всё равно дрыхнет без дела.

— И ты ему доверишь бутылки с алкоголем?

— Нет, — признал я, — это и правда плохая идея. Но могу отправлять тебе в помощь. Он будет грузить, таскать и катить, а ты за ним присматривать и командовать.

— Соблазнительно, — согласилась Швабра, — всю жизнь мечтала кем-нибудь покомандовать. Просто для разнообразия. Присылай его завтра к складу. Ух, как я поглумлюсь!

— Не перегибай… — добавил я безнадёжно, но, разумеется, был проигнорирован.

Пока я сгрузил с тележки и расставил припасы, уже пришла пора готовиться к утреннему открытию. У Швабры рабочий день ещё не начался, но она не уходит, а сидит на стойке, глядя, как я расставляю стулья и меняю салфетки. Помочь мне даже не дёрнулась — время не оплачено.

— Босс, напомни, зачем мы это делаем?

— Чтобы заработать денег, которыми я потом заплачу тебе жалование. Ты же любишь деньги.

— Не. Я не люблю деньги.

— Внезапно, — удивился я.

— Они мне нужны, факт. Позарез нужны. Но я их не люблю. Это разные вещи, босс.

— И в чём разница?

— Я им не радуюсь.

— А ты вообще хоть чему-то радуешься?

— Я что, по-твоему, какое-то унылое говно? — разозлилась Швабра.

— Нет, ты удивительно жизнерадостный позитивный подросток, неизменно демонстрирующий оптимизм и эмпатию.

— Издеваешься, — констатировала уборщица. — Ну-ну, я запомню.

— Мы с тобой знакомы уже… Ого, почти месяц. Я видел, как ты злишься, ругаешься, плюёшься, вредничаешь, занудствуешь, говнишься… Но знаешь, чего я не видел?

— Чего? — подозрительно спросила Швабра.

— Как ты улыбаешься. Ты вообще улыбаешься когда-нибудь?

— Если ты сейчас поскользнёшься и грохнешься жопой об пол, я буду ржать, как ненормальная, — мрачно сказала девушка. — Честное слово.

— Поверю на слово, — ответил я, поправляя салфетки на столике.

Да, чёрт побери, у нас теперь салфетки. Только утром и только на трёх столиках, но первый бастион пал. Этак мы невесть до чего докатимся.

Швабра спрыгнула со стойки, подошла ко мне вплотную, посмотрела снизу вверх и сказала сердито:

— Ну, а ты сам, босс? Твоя-то улыбка куда делась? Ну, давай, покажи. Это же так просто — уголки губ вверх! Младенец справится. Что, никак? Может, тебе анекдот рассказать? Рожу скорчить? А, босс? Почему я унылое говно, я знаю. А почему ты?

— Не твоё дело.

— То-то и оно. Я к тебе в душу не лезу, и ты ко мне не лезь. И всё у нас будет…

— Хорошо?

— Нормально. Поверь, босс, для меня это уже много.

— Как скажешь, — не стал спорить я. — Поднимись, разбуди Говночела, если не сложно. Чего это я работаю, а он дрыхнет.

— Не пойду, — помотала головой Швабра, — сам буди.

— Почему?

— В прошлый раз он открыл мне дверь. В одних трусах.

— Так в трусах же.

— Если бы он был без трусов, я бы его пнула по яйцам, а потом убежала блевать. Но мне и так было достаточно гадко. Фу. Голые мужики омерзительны. И вообще, я не на работе сейчас. Просто жду подружку, она обещала сюда прийти.

— За цветочками поухаживать?

За прошедшие дни белобрысая Ведьмочка выдернула все сорняки, взрыхлила землю, аккуратно обложила клумбу камешками, подсадила к фиолетовыми лилейникам такие же тёмные флоксы, подстригла вокруг траву при помощи извлечённой из сарайчика косилки. А я даже не знаю, где от этого сарайчика ключ.

— Типа того, — немедленно помрачнела Швабра.

— А чего она у себя дома такую клумбу не заведёт? — поинтересовался я.

— Чтоб у тебя черти язык вырвали, босс! — крикнула внезапно девушка и выбежала на улицу.

Очень эмоциональная барышня.

***

«Утренний клушатник» называет Швабра это собрание. Первый случай, когда девушка отказалась от денег из принципа. Пока не предложил ей обслуживать утром дамский столик, думал, что такое вообще невозможно.

— Они дают хорошие чаевые, — соблазнял я. — А ты всё равно болтаешься без дела, пока каникулы.

Меня, если честно, «клушатник» бесит — денег они бару приносят чуть, потому что основная прибыль — выпивка, а дамы с утра не пьют. При этом нервов требуют чертовски много. Сбросить их на Швабру казалось мне хорошей идеей, но она оказалась категорически против.

— Не, босс, — сказала она решительно, — у меня обезвоживание начнётся, столько плевать.

— Что так?

— О, я знаю, как это будет выглядеть! Вот, представь, я такая подхожу к их столику…

Швабра чеканным шагом промаршировала к столу и обращаясь в пустоту спросила: «Что будете заказывать?» Тут же села за столик и, приняв надменный вид, сама себе ответила чрезвычайно противным сюсюкающим тоном: «Ах, бедная девочка! Как жаль, что тебе приходится работать в столь юном возрасте! Все эти туалеты… Фи! Принеси-ка нам для начала кофе…»

Девушка вскочила и сделала вид, что записывает заказ и уходит, потом быстро села на другой стул, скорчила скорбную рожу и сказала: «Эта девица… Как её можно допускать к работе с приличными людьми? Да от неё смердит!» Перескочила на соседнее место, изобразила лицом что-то совсем уже гадкое: «Я не понимаю, почему она вообще учится в городской школе? Там же наши дети!» Новая смена места и выражения лица: «Таких, как она, вообще нельзя учить, даже грамоте! Сразу начинают думать, что им всё позволено!» Снова на первый стул: «Ах, и не говорите! Отродье, как есть отродье!» Швабра махнула рукой и встала, не закончив мысль.

— Всё так плохо? — уточнил я.

— Даже хуже. Мне нужны деньги, но их чаевые я забила бы им в глотки шваброй. После того, как наплюю им в пирог и нассу в кофе, разумеется.

— В кофе сложно нассать, чашки маленькие.

— Я бы очень постаралась, босс. Так что не проси меня их обслуживать, ладно?

— Как скажешь…

***

— Прошу, дамы, — пришлось открыться раньше, не заставлять же ждать десять минут женщин, не умеющих смотреть на часы?

— Латте, — небрежно бросает Директриса Чизкейк, — и чизкейк.

Директриса — это не должность, а принадлежность. Супруга Директора. Стервозная, но очень ухоженная дама возраста тридцать плюс. С неё-то и начался «клушатник». Точнее, с того, что Односолодовый Директор решил со мной «серьёзно поговорить». Он и раньше порывался, но всё время ему была обстановка не та: то Училка не того цвета, то Калдырь не в том состоянии, то Помойка Бурбон воздух озонирует. А в тот раз ему повезло, бар был пуст.

— Лучший односолодовый, — велел он.

Ну, разумеется. Для него и держу эту пафосную бутылку. Каждый раз так и подмывает проверить, отличит ли он дорогое, как жидкая платина, пойло от обычного вискаря, если налить в ту же тару? Но это было бы как-то не по-барменски. Или наоборот, слишком по-барменски, не знаю. Я же не настоящий бармен.

— Нам надо поговорить, Роберт. Серьёзно.

Я кивнул и взял стакан с полотенцем. Барменская магия. Бар-вуду.

— Мне кажется, Роберт, вы недооцениваете важность вашей позиции.

— Моя позиция за стойкой, — заметил я спокойно.

— Именно! Вы естественный центр притяжения. Своего рода пример.

— Может, дело в напитках?

— Бар — общественное место. Бармен — социальная функция.

Я молча пожал плечами. Функция так функция.

— Ваше отношение к маргиналам и сомнительным личностям задаёт обществу неверные ориентиры.

— А каковы верные?

Директор помолчал, внимательно на меня глядя. Сверлил недобрым взглядом, как злой колдун, но полотенце и стакан работают, у меня даже жопа не зачесалась.

— Лето заканчивается, Роберт.

— Факт, — не стал я спорить с календарём.

— Вам придётся делать выбор. Всем придётся. Вы меня понимаете?

— Нет.

— Вы должны подать верный пример.

— Я подаю только напитки.

— Такова ваша позиция?

— Таков принцип работы бара. Наливаю всем, кто не мешает пить другим.

— Что ж, — сказал Директор, вставая, — мы, несомненно, ещё вернёмся к этому вопросу. А пока… моя супруга ищет место, чтобы встречаться с подругами, но вечерняя атмосфера вашего заведения для них чересчур токсична. Почему бы вам не открываться утром?

— А почему бы дамам не пойти в кафе?

— В забегаловку для дальнобойщиков? К этой вульгарной женщине? Мы не считаем её частью города. Она сама по себе. Никто из городских туда не ходит. Это, в конце концов, просто неприлично. Я прошу вас, Роберт, пойдите мне навстречу! Поверьте, моё расположение дорого стоит.

Так у нас появился «утренний клушатник». И чёртово радио.

***

— Роберт, время! — напоминает капризным тоном Директриса, и я тащу к ним на столик тяжеленный радиоприёмник.

Культурная программа — прослушивание утреннего выпуска радиопостановки «Отродья Ведьмы». Под мой кофе и бисквиты от Мадам Пирожок. В кафе к ней ходить они, значит, брезгуют, но выпечку наворачивают так, что только успевай подносить.

— …Он уверен! — возмущённо начинает голос. — Он, видите ли, точно знает!

Это, значит, главный герой. Тот самый человек с пылающей зад… гражданской ответственностью, так и норовящий ею что-нибудь поджечь. Сейчас мне кажется, что у него голос Директора, но антикварный ламповый приёмник довольно сильно искажает звук, и я не поручусь. Просто ощущение от персонажа такое же — наглое пафосное чмо, уверенное в своей правоте по умолчанию.

— …Но, может быть, и правда, девочка не отродье? — сомневается кто-то из его соратников. — Всегда есть вероятность ошибки. Зло коварно.

— Время уходит, и лучше ошибиться в эту сторону, чем в другую. Вы хотите, чтобы отродья заполнили город?

— Не дай Господь! — вздыхает его собеседник. — Не дай Господь…

Действие разматывается так медленно, что даже из тех обрывков, что я услышал, начинает складываться какая-никакая картина происходящего. Это радиопостановка по мотивам не то книги, не то комикса, не то комикса по книге, не то книги по комиксу… Я ничего такого не читал, но не могу не признать, что актёры, как минимум, стараются. Некоторое переигрывание и излишняя мелодраматичность постановки сначала раздражают, но потом привыкаешь. Принимаешь как жанровую особенность. Мистический триллер, в котором Древнее Зло Возвращается, требует изрядной порции пафоса, иначе превратится в плохую комедию. Нет, правда, как это вообще можно воспринимать всерьёз? Но дамы волнуются и трепещут, нервно заедая стресс выпечкой. Жаль, что, в отличие от алкоголя, зарабатывает на этом в основном Мадам Пирожок.

Возможно, дело в том, что действие происходит в таком же маленьком городке, и им легко представить себя в эпицентре событий. Хотя событий как таковых мало, всё больше рассуждений разных лиц о том, что «грядёт», и «вот-вот начнётся». В данный сюжетный момент интрига крутится вокруг того, что группа граждан с зашкаливающей социальной инициативностью решила, что дочь одного из горожан — некое «отродье». Почему именно она, я пропустил. Поэтому сложилось впечатление, что основными симптомами признаны: «она красивая» и «ей семнадцать». Скажите мне, какая девчонка не красива в семнадцать? Ладно, а кроме Швабры? Девочку хотели «проверить». Не знаю, как именно, но в Средние века, кажется, ведьм бросали в воду. В кандалах. Выплывет — ведьма. Утонет — похороним, как честную женщину. Беспроигрышный метод, но я понимаю, почему отец против.

— …Её мать умерла от горячки вскоре после родов, — отвечает из хриплого динамика папа подозреваемой.

— Это было семнадцать лет назад, — напирает главный герой, — старый доктор умер, и мы знаем это только с твоих слов.

— Остались его записи.

— Он мог написать что угодно за порцию выпивки. Не скажу дурного про старого дока, но мы оба знаем, что он изрядно закладывал, от чего и помер.

— Я не знаю, от чего умер доктор. Но моя жена умерла от горячки, оставив мне дочь. Вы и близко не подойдёте к моей девочке. Никто из вас. Если с ней что-то случится, однажды ночью ты проснёшься от арбалетного болта в башке и успеешь посмотреть на свой труп вылетевшими из глазниц глазами. Я достаточно ясно сказал?

— Более чем, — зловеще ответил его собеседник, — более чем. Но лето заканчивается. Скоро всё изменится. И нас будет много.

— Значит, хорошо, что я запасся болтами.

На этом драматическом моменте прозвучала музыкальная кода — передача закончилась.

— Как он может! — возмущённо сказала Директриса. — Какой чудовищный эгоизм! Ставить свои интересы выше безопасности города!

— Всё же дочь… — позволила себе проявить преступное несогласие с линией партии одна из подружек. — Я бы тоже задумалась…

— О чём бы ты задумалась! — взвилась Директриса. — Как тут вообще можно задуматься? Это же отродье!

Остальные дамы единым фронтом выступили на стороне лидерши, вогнав провинившуюся в бледность и дрожь:

— Ну ты даёшь!

— Скажешь тоже!

— Надеюсь, ты пошутила?

— А вдруг не отродье? — слабо возразила та. — Это же ещё неизвестно?

— Ну и что? — возмущается Директриса. — Даже если так, это один человек, а на кону общие интересы! Неужели непонятно, что лучше перестраховаться? Подумаешь, какая-то девчонка…

— Да-да, конечно, извини… — тут же сдалась та. — Разумеется, ты права. Да и девчонка, конечно, отродье. По всему видно.

— Да-да, все признаки налицо!

— Без сомнений!

— Ошибка исключена! — загомонили облегчённо дамы.

Конфликт был исчерпан.

***

Швабру и её белокурую подружку я обнаружил на заднем дворе. Моя уборщица мрачно смотрит на то, как девушка, надев защитные перчатки, выдёргивает из клумбы сорняки.

— Лезут и лезут, — жалуется та, — ну что ты будешь делать.

— Я? — злится почему-то Швабра. — Ничего не буду. У меня от этого места озноб и тошнота.

— Просто тебе страшно. Тебя всегда тошнит, когда ты боишься, я же знаю.

— А тебе нет? Тебе, правда, не страшно? Хочешь такую же клумбочку? У себя, там?

— А ты будешь ухаживать за этой?

— НИ ЗА ЧТО!!!

— Тогда не хочу. Кстати, мне кажется, получилось довольно мило. Фиолетовое мне всегда шло.

— Угу. Ты ещё табличку поставь.

— Какую табличку? — спросил я.

— Никакую, — буркнула Швабра. — Не подслушивай чужие разговоры. Чего надо, босс?

— Скажи, — обратился я к блондинке, собирающей садовый инструмент, — у тебя что, ключ от моего сарая?

— Нет, он без ключа открывается. Замок для вида висит. Дверь просто надо чуть-чуть приподнять.

Она продемонстрировала это, убрав туда грабли и ведро.

— Надо же. Не знал. Хочу закинуть вещи из бывшей кладовки, а то они коридор загромождают.

— Я вам помогу! — сказала девушка.

— Серьёзно? Зачем?

— Мне нечем заняться, и я люблю копаться в старом барахле. Можно?

— Я планировал поручить Говночелу, но, если хочешь, можешь поискать там что-нибудь интересное.

— Мы там уже нашли интересное, — мрачно сказала ей Швабра. — Наручники, ножи и колья. Ничего не напоминает? Оно тебе надо, подруга?

— Обожаю всё винтажное, нуарное и готичное! — засмеялась блондинка. — Как в комиксах, да?

— Дурочка сумасшедшая, — проворчала уборщица себе под нос.

— Да ладно, это забавно, — пихнула её кулачком в костлявое плечо подружка.

— Чёрта с два! — ответила Швабра, но всё же поплелась за нами.

***

— Слы, герла, ну ты ваще отпад, герла! — сказал обалдевший панк. — Я рили в крэшах. Май херт брокен.

— Только потяни ручонки к моей подруге, — рявкнула на него Швабра, — и я смету твои зубы с пола веником!

— Слы, жаба, не агрессируй! Я рили прусь от беленьких! Ты же рили блонда, герла? Никаких женских штучек?

— Это мой натуральный цвет, — приветливо улыбнулась ему блондинка, — а ты забавный.

— Ха! Забавный? Да я рили фронтмен крутецкой панк-руппы «Кринжовые Факеры»! Найди мне гитару, и я всем тут дам просраться!

— Штаны не забудь снять, просракер, — вызверилась на него Швабра.

— Слы, ну ты обломщица, жаба! Я ж не виноват, что ты на рожу стрёмная.

— Ах, я стрёмная? — зашипела на него Швабра. — Ну, всё…— Слы, босс! — спрятался за меня панк. — Ты на неё намордник надевай, что ли. У неё ж небось, укус, как у кобры!

— Так, закончили, — сказал я веско.

— Ты, — указал я на Швабру, — иди вниз, готовь столики к школьной программе. Иди, иди, потом в тарелку ему плюнешь.

— Рили, босс? Ты чо? — возмутился панк. — Ты ей разрешаешь?

— Она всё равно плюнет, разрешу я или нет, — заметил я философски. — А панков такие мелочи волновать не должны. Или ты не тру панк?

— Ха! Да трушнее меня пункера не найти, рили! Кринжовые Факеры, воу! — и он сделал пальцы «козой».

— Ты, — велел я ему, — будешь таскать в сарай вещи из коридора. Девушка хотела их разобрать, так что поступаешь в её распоряжение.

— Я рили весь твой, герла! — закивал панк. — Всё, что скажешь!

Швабра, злобно топая и бросая на Говночела многообещающие взгляды, ушла вниз. Я бы на его месте накладывал себе в тарелку только сам. Белобрысую подружку происходящее явно забавляет.

— Так, если не сложно, подавай вещи сюда, — скомандовала она.

— Без трабла, герла, рили!

— О, так вот куда они делись… — сказала девушка, открыв пакет с ношеной одеждой.

Я снова нашёл её в шкафу, засунул обратно в мешок и убрал в кладовку.

— А куда должны были?

— О, просто маленькое недоразумение… — улыбнулась она. — Можно вас кое о чём попросить?

Она достала из пакета рубашку и рассеяно понюхала её.

— Попроси.

— Не убирайте её из шкафа. Там много места, просто отодвиньте в сторону.

— Хм… Мне, вероятно, не стоит спрашивать, откуда ты знаешь, сколько места в шкафу?

— Вы знаете ответ.

— Ты ведьма, да. Я помню.

— Это всё объясняет, согласитесь?

— Как скажешь, — не стал спорить я.

Как по мне, ничуть, но я не лезу в загадки, за которые мне не платят.

— Развлекайтесь, — сказал я и ушёл вниз.

***

За столиком уже толкаются, рассаживаясь, одноклассники моей уборщицы. Ах, да, не уборщицы. Барвумен-стажёрки! Швабра с лицом сложным и строгим стоит на моём месте за стойкой. Идти к столику? Да щаз-з! «Не переломятся», — сказала она мне гордо.

Пять подростков — две девочки, три мальчика. Или «девушки» и «юноши», если угодно — в семнадцать лет человека можно отнести как к детям, так и к взрослым. Швабру я позиционирую, скорее, во второй категории, а вот этих, скорее, в первой. С ними мальчик помладше, лет двенадцати, средней темнокожести мулатик. Это сын Училки, и она привела его за ручку, чем явно доставила пареньку чудовищные моральные страдания в и так слишком взрослой для него компании.

Подростки косятся на него слегка пренебрежительно, но не гонят — всё же сын учительницы.

— Да, Роберт, — сказала она, — я понимаю, что это не лучшая среда общения, но сверстников у него нет, а всё время сидеть одному дома неправильно.

— Неужели он в школе не познакомился с кем-то поближе возрастом? — удивился я, наливая ей мохито. — Хотя бы с разницей в класс или два? Что ему делать с выпускниками?

— В школе всего один класс, — покачала головой она. — Доучу, и на этом моя работа закончится. Последний сентябрь в этом городе.

— То есть, — уточнил я, — всех школьников собрали в один поток, вне зависимости от возраста? Их так мало?

— Город маленький, да, но вы не правы — они все одного возраста. Всему классу исполнится в сентябре восемнадцать.

— Всем-всем?

— Да, в городе нет детей, которым не семнадцать. Ну, кроме моего сына, но мы приехали вместе пять лет назад.

— Чтобы занять вакансию?

— Нет, случайно вышло. Я собиралась… Неважно уже куда. Остановилась на ночь, думала ехать дальше, но как-то так вышло, что осталась. Прошлый учитель куда-то делся, меня попросили хотя бы временно заместить, но я так и проработала пять лет, замены не нашлось. А теперь и не найдётся — какой смысл брать на год?

— А когда следующие подрастут?

— Не знаю, — пожала она плечами, — ни разу не видела тут младенца. Даже если жители начнут немедленно размножаться, следующий учитель им понадобится через семь лет. Не могу же я семь лет сидеть без работы?

— И что будете делать?

— Не знаю. Не решила. В конце концов, ещё целый учебный год впереди… Пойду, спасибо за мохито. Приглядывайте краем глаза за моим, ладно? Ребята неплохие, но подростки не особо внимательны к детям, им хватает своих проблем.

— Всем нам хватает своих проблем, — согласился я.

Глава 9. Клизма Коньяк

Подростки ужасны. Маленькие дети раздражают своей бессмысленностью, но бывают милы, взрослые чаще всего беспросветные мудаки, но бывают полезны. Подростки сочетают недостатки обоих состояний, не имея достоинств. Ими уже невозможно умиляться и ещё невозможно пользоваться. По этому признаку я считаю семнадцатилетнюю Швабру взрослой — она та ещё язва, но хорошо моет пол. Увы, те, кто собираются тут в середине дня, полов не моют. А зря.

Детишек мне навязал Депутатор.

— Роберт, — сказал он, всадив свои два виски и вернув на железный череп фуражку, — мне не нравится, где они кучкуются и как себя ведут.

Депутатор невесть с чего считает, что я бывший полицейский, и делится со мной профессиональными проблемами. Я его не разубеждаю, но и не подтверждаю. Пусть думает, что хочет.

— Думаю, они ведут себя как подростки. То есть тупо, бестолково и агрессивно.

— Именно.

— Это не поддаётся коррекции с тех пор, как лоботомию и электрошок признали негуманными.

— Одна и та же модель поведения может приводить к последствиям разной тяжести в зависимости от окружения, нам ли не знать? Неблагополучный подросток может вступить в банду или поступить в полицейскую академию. Я был весьма неблагополучным, но стал полицейским. Мой сын вырос в семье полицейского, и… Впрочем, неважно. Мне хочется, чтобы у местной молодёжи появилась ещё одна точка притяжения, кроме самогонного шалмана и «помоечных танцулек».

— Это что за культурный феномен? — заинтересовался я.

— Заброшенный уличный кинотеатр недалеко от свалки. Просто огороженное стеной пространство. Вечерами там собирается молодёжь. Слушают музыку, пляшут, общаются. В принципе, ничего особенного, но в сочетании с самогоном… Бывают эксцессы.

— Так, может, прикрыть шалман? Наверняка он нарушает кучу законов.

— Директор против, — вздохнул Депутатор. — Считает, что рабочие должны иметь возможность расслабиться.

— Пусть идут в бар.

— Для этого он им слишком мало платит.

— А почему он вообще это решает? Это компетенция начальника полиции или в крайнем случае мэра.

— У нас нет мэра и начальника полиции. Я заместитель пустого кресла. Провести выборы не удаётся уже много лет, потому что Директор запрещает всем, кто работает на заводе, на них ходить. Поскольку работает там весь город, то кворум не набирается, выборы признаются несостоявшимися и переносятся на следующий сентябрь. И так каждый год.

— А давно ты тут?

— Кажется, что всегда, — Депутатор расплатился и ушёл, а я завёл в баре «детский час».

Подростки пьют газировку, едят пироги, громко разговаривают, неловко ругаются и вообще бесят, но просьбу Депутатора поддержала Училка, а ей сложно отказать. Кроме того, их можно свалить на Швабру, что я и делаю.

— Эй, ты заберёшь свой пирог или дождёшься, пока в начинке зародится жизнь? — требовательно кричит она из-за стойки однокласснику. — Ну да-а-а, коне-е-ечно, давайте всегда мало́го гонять. Что, сам жопку от стула не оторвёшь уже?

— А ты, мелкий, — спрашивает она отправленного за пирогом сына Училки, — не умеешь сказать «нет» или нравится шестерить на этих балбесов?

Девица просто гений социальных коммуникаций.

Радио разразилось музыкальной темой — началась дневная серия радиопостановки. На стол приёмник Швабра им не даёт, ставит на стойку и делает погромче, так что мне из подсобки всё прекрасно слышно. Пока моя стажёрка грозно сверкает глазами на сверстников, я занят ежедневной инвентаризацией и составлением заказа на доставку, так что особенно не прислушиваюсь, но драматичные голоса так и лезут в уши.

— Отродье Ведьмы! Про́клятая! Нелюдь! А правда, что ты из яйца вылупилась? — кричат там какие-то подростки. — А хвост у тебя есть? Покажи!

Там кричат, а тут слушают. Заворожённо, увлечённо, забыв про лимонад и пироги.

— Не обращай внимания, — говорит ей, видимо, отец.

— Чего им от меня надо? — спрашивает юный женский голос. Он кажется мне знакомым, но в последнее время радио звучит в баре так часто, что это не удивительно.

— Ничего. Их натравили. Сами бы они не решились. Могу выйти и разогнать, хочешь?

— Вот ещё. Плевать мне на них. Пусть орут, придурки.

— Неправда. Тебе обидно и страшно.

— Да. Ты прав. Я не сделала ничего плохого, а они ненавидят меня так, будто я самое страшное зло мира.

— Это не ненависть, а глупость, стайное чувство и, конечно, обида. Они слишком глупые, чтобы иметь своё мнение, они получили разрешение на травлю, они в экстазе от объединения в толпу, но главное, они просто слишком не уверены в себе, чтобы ухаживать за такой красивой девочкой, как ты.

— Да ладно тебе, пап!

— Я серьёзно. Они не могут сделать тебя своей, поэтому хотят сделать больно.

— Не знаю, как я буду жить среди них дальше, — с тоской в голосе сказала девушка.

— Потерпи, дорогая. Это ненадолго. Им надоест, найдут себе новые развлечения.

— Можно я возьму это?

Вопрос повис в воздухе, потому что я не сразу понял, что он прозвучал не по радио, а в подсобке. Беловолосая подружка Швабры показала мне какие-то старые пыльные фотоальбомы.

— Мы всё разобрали и перетаскали в сарай, — сказала она голосом девушки из постановки. Или, по крайней мере, очень похожим. — Но, если вы не против, я бы взяла это себе.

— Зачем?

— Люблю рассматривать старые фото. Вам ведь они не нужны?

А ведь она врёт. Точнее, сильно недоговаривает.

— Дай глянуть.

Старый фотоальбом с прорезями в картонных страницах, куда надо вставлять карточки. Рассчитан под квадратный формат «полароида». Самые первые здорово выцвели, цвета уехали в сепию, да и качество съёмки так себе. Какой-то мужчина, какая-то женщина… Скорее всего, муж с женой. У стола. У барбекю. На речке — у дамы отличная фигура. Не сразу понял, почему интерьеры и виды кажутся знакомыми, опознал, только увидев стойку. Эта семья жила здесь. Видимо, мужчина — предыдущий бармен. Впрочем, логично — раз уж альбомы валялись в кладовке. Его лицо мне определённо знакомо, но я никак не могу понять откуда.

— Я заберу? — спросила девушка нетерпеливо.

— Ну, вроде бы на них больше никто не претендует. Я определённо не любитель разглядывать чужие фото, — захлопнул пыльный альбом и отдал его.

— Спасибо. Там ваш помощник сказал, что вы нашли ящик со всяким таким… А где он?

— Убрал к себе в комнату. Там патроны, нечего им где попало валяться.

— А можно на него посмотреть?

— Зачем?

— Интересно. Обожаю готику.

— Так и не скажешь, — девушка одета в стиле «приличная школьница».

— Блондинкам приходится быть готичными в душе. Покажете, вам же несложно?

— Несложно.

Я заглянул в зал, там Швабра принимала деньги от дослушавших радио одноклассников.

— Что? Сдачу тебе? Серьёзно? А про «чаевые» ты вообще слышал? На, крохобор, не забудь вернуть мамаше, а то в следующий раз мелочи на мороженое не даст.

— Это что, чаевые? Серьёзно? Наверное, в лесу что-то сдохло. Но мелкое, не крупнее мыши, как твоя подачка. Что? Ну уж нет, не отдам. Что на стойку упало, то пропало.

— Эй, мелкий, не вздумай занимать этому жадине. Врёт, что отдаст, не верь. Мне он с шестого класса пятёрку должен. Вон, смотри, делает вид, что не слышит. Вот так же он будет себя вести, когда ты напомнишь о долге. Внезапная глухота.

— О, ты сегодня в новом платье? Отрасти что-то вроде сисек, и оно тебе пойдёт. Да-да, у меня и таких нет, зато я умная и умею считать. С тебя ещё трояк. Серьёзно? Попроси своего кавалера. Что краснеешь? Пусть руки моет от пирога, прежде чем хватать тебя за коленку, вон, всю юбку залапал…

— Кто делал тебе макияж? Серьёзно? То есть ты за это заплатила, а не упала, споткнувшись, лицом в тушь? А я уже хотела предложить щёлочь, чтобы отмыть эту копоть с твоей сковородки. Но, если заплатила, то теперь, конечно, ходи так до зимы, может, тебя примут в почётный союз трубочистов…

Бездна обаяния и море эмпатии. Думаю, в классе все её обожают.

Блондинка перебирает ножи и колья с очень странным лицом. Покрутила в руках наручники, подёргала с силой, на разрыв — не преуспела, разумеется. Модель не полицейская, скорее, имитация, но цепочка всё равно металлическая, довольно прочная. Я, может быть, и разогнул бы звено, но девушке не одолеть. Попробовала пальцем кончики кольев, пощёлкала ногтем по лезвию ножа.

— Насмотрелась? — спросил я.

— Да. Очень острые. Как бритва.

— Блин, — сказала поднявшаяся из бара Швабра, — как же они меня бесят. И эти ещё не самые плохие из моих драгоценных одноклассничков. У них хотя бы есть деньги. Эй, чем вы тут таким заняты?

— Мы уже закончили, — ответила блондинка.

— Ты всё же попёрлась на них смотреть, да? Дура психованная, вот ты кто!

— Перестань, — мягко ответила ей подруга. — Мне так хотелось. Всё уже случилось, помнишь? Бояться нечего. Иди ко мне…

Она обняла Швабру, прижала к себе и стала гладить по чёрным растрёпанным волосам. Та шмыгнула носом. Надо же, мне казалось, что девица вообще не допускает тактильных контактов.

— Пусти, — оттолкнула она подругу. — А то зареву при начальстве. Босс, там никого внизу, а мне надо отлучиться ненадолго, проводить, вон, её. Можно?

— Ну, раз никого нет, прогуляйся, — я подумал, что в это время приходит один Калдырь, но его что-то третий день не видно.

— Я мигом, босс! Кстати, срач у тебя тут жуткий. Знаешь, за небольшую сумму, я могла бы…

— Иди-иди, потом обсудим.

Я и так хотел предложить Швабре убирать второй этаж — с заселением в бывшую кладовку Говночела тут стало гораздо менее гигиенично. Но если согласиться сразу, то она начнёт торговаться со слишком высокой суммы. Не то, чтобы мне это было действительно важно, но сам принцип…

***

Барный вечер катился к полуночи как обычно, было не слишком пусто и не слишком людно, спал в уголке муж Мадам Пирожок, культурно выпивал доктор Клизма Коньяк, лелеял единственный стакан пива Заебисьман, пристально смотрел в беззвучный телевизор безымянный мужчина, слонялась по залу отчего-то смурная сегодня Швабра, перетаскивал в подсобке пивные кеги Говночел. Ничто, как говорится, не предвещало. А потом пришёл Депутатор.

— Виски. Два, — сказал он, снимая фуражку.

Я налил. Лицо его, разумеется, ничего не выражает, но какое-то напряжение всё равно чувствуется.

Депутатор выпил. Потом выпил ещё. На секунду мне даже показалось, что сейчас попросит повторить, но нет, поколебавшись, надел фуражку обратно.

— Роберт, — сказал он негромко. — Скажите, если я привлеку вас… Скажем так, к расследованию, осуществляемому офисом шерифа, это не вызовет какого-либо… конфликта интересов? Подчёркиваю — это не федеральное дело. По крайней мере пока.

— Конфликт? С работой бармена? — удивился я, но Депутатор продолжил пристально на меня смотреть.

— Нет, не вызовет, — чёрт его знает, кем он меня считает, но в любом случае это правда. С моими интересами конфликтую только я сам.

— Тогда я подойду к полуночи. Понимаю, что поздно, но до завтра это не ждёт. Займу час, вряд ли больше.

— Буду рад оказать содействие правоохранительным органам.

— Доктор, — обратился он Клизме, — вы тоже понадобитесь.

— Дождусь вас здесь, — кивнул тот. — Мой вечер свободен.

Депутатор расплатился и ушёл.

— Рано в этом году началось, — сказал безымянный мужчина, не отрываясь от телевизора.

— Что началось? — уточнил я рассеянно.

— Осень. Вот, возьмите, — он положил на стойку деньги, пошёл к выходу, и я забыл про него раньше, чем он коснулся двери.

Депутатор вернулся, когда Швабра уже расставляет стулья на столы, а мы с доктором выводим на улицу мужа Мадам Пирожок.

— Может, поручите его вашему… помощнику? — спросил он.

— Говночелу? — удивился я. — Да я бы ему дохлую крысу не доверил, не то что человека. Это так срочно?

— Нет, — ответил полицейский, — пожалуй, что нет. Провожу вас.

— Зайдёте? — спросил я Депутатора и Клизму, когда Мадам Пирожок открыла мне дверь. — Мне ещё надо заявки оставить…

— Нет, — вежливо, но решительно сказали хором оба.

— Тонкости юрисдикций, — коротко и непонятно пояснил Депутатор.

— Что-то случилось? — спросила Мадам, принимая тушку мужа на крепкое плечо. — Обычно вас не сопровождает полиция.

— Помощник шерифа попросил помочь. Меня и доктора.

— Да, рано в это году началось… — вздохнула женщина, увлекая супруга в коридор.

Меня охватило острое чувство дежавю, но я так и не вспомнил, где недавно слышал эту фразу.

— Что началось? — спросил я, когда она вернулась за списками заказов.

— Вы о чём, Роберт? — переспросила женщина рассеянно, просматривая записи и делая себе пометки.

— Вы сказали: «Рано в этом году началось».

— Осень. Осень, я имею в виду. Ранняя, — женщина пристально посмотрела на меня поверх очков, которые надевает для чтения.

Я бы так не сказал, но не вижу смысла спорить. Может быть, у местных свои приметы. Народные.

— Всё будет завтра, — Мадам Пирожок собрала бумажки, пересчитала полученные от меня деньги и нехотя добавила: — Берегите здоровье, Роберт. Осенняя погода коварна.

***

— Не бывали тут? — спросил меня Депутатор, открывая дверь в какой-то дощатый барак. — Не шумите, все спят уже.

Длинный, тускло освещённый коридор, крашеные в один цвет двери, вытертые доски пола, стойкий запах бедности и казёнщины. Депрессивное местечко.

— Нет, никогда, — ответил я. — Люди ходят ко мне, а не я к ним.

— Здесь не ваша клиентура. Это рабочее общежитие для персонала. Принадлежит Заводу. Тут живут сторожа, уборщики, грузчики и так далее. Они зарабатывают слишком мало, чтобы ходить в ваш бар. Но есть и исключения…

Он толкнул одну из дверей. Запах оттуда мне сразу не понравился.

— Узнаёте его?

— Да. Постоянный клиент. Был.

Калдырь лежит на полу, раскинув руки, привязанные к вкрученным в доски крючьям. Глаза открыты и мёртво смотрят в потолок.

— Кхм, — сказал побледневший доктор, — мои услуги запоздали.

— У нас нет коронера, — ответил Депутатор.

— Констатировать смерть в данном случае не составляет труда. Причины её тоже, на мой взгляд, не вызывают сомнений.

Да, вбитый в сердце деревянный кол даёт возможность поставить однозначный диагноз.

— Меня больше интересует время смерти, — уточнил полицейский.

— Вы думаете, что этому учат в медицинском? — скептически спросил доктор. — Я терапевт общей практики, а не патологоанатом. Семейному врачу обычно достаточно пощупать пульс и принести соболезнования. Единственное, что могу сказать, — это произошло не сегодня.

— В баре он не появлялся три дня, — согласился я. — Да и трупное окоченение уже прошло.

— Вот видите, — сказал Клизма, — я вам не нужен. Доставьте в морг, проведу вскрытие. Но сразу предупреждаю, я никогда его не делал в целях криминалистики. Только в рамках программы по клинической анатомии.

— Идите, доктор, — отпустил его Депутатор, — дальше мы сами.

— Что скажете? — спросил он меня, когда врач с облегчением удалился.

— Не похоже на самоубийство. Разве что он воткнул себе кол в сердце ногами.

— Вижу, я в вас не ошибся.

— Если вы имеете в виду юмор, то…

— Я имею в виду, что вы не падаете в обморок и не бежите блевать, — он показал на картину преступления. — Я, увидев это сегодня днём, был шокирован больше вас.

— Вчера днём, — уточнил я. — Полночь миновала.

— Об этом я и говорю. Вы точны и спокойны, не теряете контроля. А значит, зрелище вам не в новинку.

Я не стал комментировать. Вместо этого спросил:

— Это не объясняет, зачем я вам понадобился.

— Видите ли, Роберт, я не детектив. Работал в полиции, но сапёр группы антитеррора это не то же самое, что следователь. Должность помощника несуществующего шерифа до сих пор требовала только внушительного вида, умения разнять пьяную драку и навыка заполнения отчётов. С этим у меня всё в порядке, но расследовать убийство — не моё.

— Вообще-то, — удивился я, — вы и не должны. Вызовите федералов. У них есть свои криминалисты и следователи, которые только рады отодвинуть местных от громкого дела. А это выглядит довольно громким — люди редко втыкают друг другу в сердце колья по бытовым мотивам.

— Роберт, — вздохнул он. — Вы так хорошо вписались, что я иногда забываю, насколько вы тут недавно. Это не лучшее место и время для долгих объяснений, поэтому давайте их отложим до более удачного момента. Не вдаваясь в причины — представьте, что нет никаких федералов. Не примчатся машины с мигалками, чёрные тонированные микроавтобусы с экспертами, броневики спецназа и прочая кавалерия. И даже труп этот нам с вами придётся тащить в морг самостоятельно. Представили?

— Допустим.

— Вопрос — вы поможете мне в расследовании?

— В этих гипотетических условиях?

— Именно. В гипотетических.

— Да, — кивнул я, глядя на труп. — Во-первых, убийца лишил меня постоянного клиента. Во-вторых, люди, склонные к таким замысловатым инсталляциям, редко ограничиваются одной.

— Благодарю. А теперь давайте отвяжем труп и отнесём его в морг. Я схожу за носилками, тут недалеко.

— Так вы что, серьёзно? Про федералов? — спросил я, топая в темноте с носилками. Мне досталась более лёгкая часть — передняя. Та, что с ногами. Это справедливо, Депутатор сильный, как шагающий экскаватор.

— Более чем, Роберт. Налево тут сверните, пожалуйста. Вон в ту дверь.

— И что вам мешает вернуться в офис и позвонить в управление полиции?

— Оттуда нельзя позвонить за пределы города.

— Почему? — спросил я, неловко открывая дверь плечом.

— Особенность телефонной сети.

— Довольно нелепо для офиса шерифа. А откуда можно?

— Ниоткуда. Обрыв линии.

— И как давно?

— Всегда. Вниз по ступенькам, да. Осторожнее, лестница узкая. Поднимайте выше перил.

— Если линия оборвана и никто её не чинит, то это кому-то нужно… Дайте угадаю — кто-то в городе очень не хочет, чтобы федералы лезли в его дела, и этот кто-то обладает достаточной властью, чтобы этого добиться. Выбор не то чтобы большой.

— Вот видите, у вас отличные навыки расследователя. Мне понадобилось почти полгода, чтобы это понять. Давайте пока поставим носилки на стол. Я открою холодильник.

— Зачем такому маленькому городу такой большой морг? — спросил я, оглядев помещение. Стандартный трёхрядный модуль на восемнадцать ячеек. Я видывал и побольше, но не в глухой провинции же.

— Молитесь, чтобы хватило. Так, начнём с этой, пожалуй… — сказал Депутатор, открывая блестящую дверцу. Крайнюю в нижнем ряду.

Выдвинул оттуда встроенную полку, и мы, подняв носилки, перевалили на неё тело. Полицейский поднял ручку рубильника на стене, и где-то в глубине конструкции зарокотал компрессор.

— То есть остальные ячейки пустуют? — сообразил я.

— Пока да.

— Есть основания полагать, что это не последняя жертва?

— Не знаю. Я не следователь. Полиция проводила меня на раннюю, хотя и почётную пенсию. Во мне теперь слишком много металла для сапёра. Слишком мало мозгов для детектива. Слишком мало желания перекладывать бумажки. Но главное, слишком неоднозначные обстоятельства ранения. Избавиться от меня были счастливы, да я и не сильно возражал. Пойдёмте на улицу, — Депутатор направился к широкой двери в торце помещения.

— О, так тут есть нормальный вход?

— Ну, разумеется. Не лезут же на похоронах с гробом по лестнице? Просто обходить с носилками далеко было. Необременительная должность в маленьком городке, — продолжил он, запирая за нами морг, — показалась мне хорошей идеей. Заехал перекусить и переночевать, но, как видите, всё ещё здесь.

— Мне город показался довольно тихим местом, — сказал я.

— Так и есть. Пока не приходит осень. В этом году она рано.

_____________

Конец первой части

Вторая часть: https://author.today/work/304947

Content

"Вы просто не знаете, куда смотреть". Часть первая: "Бармен и его Швабра"

Глава 1. Мадам Пирожок

Глава 2. Швабра Тоник

Глава 3. Училка Два Мохито

Глава 4. Ведьмочка Кофе

Глава 5. Калдырь Водка

Глава 6. Говночел Пивцо

Глава 7. Односолодовый Директор

Глава 8. Директриса Чизкейк

Глава 9. Клизма Коньяк