Совок — 11

Глава 1

В своё логово я вернулся более невозмутимым, чем вышел из него два часа назад. Что было на душе у генерала, когда он, не позволив притронуться к чаю, выгнал меня из кабинета, я мог только догадываться. Пересекая приёмную в сторону выхода, я поймал на себе задумчивый взгляд порученца. Этот непростой изучающий взгляд майора и вернул меня в суровую прозу жизни. Только поэтому я вышел в коридор, на последних шагах вежливо попрощавшись с секретаршей и адьютантом. Тем самым, сохранив в УВД области свою репутацию приличного и вежливого офицера.

Наверное, Лидия Андреевна услышала, как упоминая какого-то бога мать, я открывал дверь своего кабинета. Не прошло и минуты после того, как я расположился за своим столом, а она уже посетила меня с дружественным рабочим визитом. И с оставшейся половинкой курника на тарелке.

— Ну, что? Был у генерала? — поставив передо мной на стол угощение, она по инерции продолжала нетерпеливо пританцовывать. От предложенного мной стула она отказалась. — Как он отнёсся к твоему переводу в город?

— Чайник включи! — настоятельно попросил я начальницу и благодарно начал всухомятку изничтожать её гастрономическое произведение, — Данков, гад, зажлобился и чаю не дал! Хорошо, хоть ты ко мне толерантна, душа моя!

Генерал, действительно, поступил со мной, как самый последний жмот. Халдейский майор, на чью должность меня фаловал экселенц, как и положено, доставил поднос с двумя стаканами, и с провиантом из расчета на двоих. Однако, жлоб в лампасах проявил полнейшее паскудство и выставил меня из кабинета не солоно хлебавшим. Так-то всё оно, вроде бы не из ряда вон и в соответствии с табелью о рангах. Поскольку не в тех я еще летах и чинах, чтобы запросто чаёвничать с генералами. Но, видимо, привык я уже, что и Дергачев, и сам начальник облУВД, в последнее время воспринимают меня чуток повыше, чем должно. Вот я и расслабился, возомнив о себе лишнего. И потому после генеральского кидняка на чай и печенюшки, мне по-лейтенантски стало обидно. Что ж, по всему выходит, что да, гордыня имеет место быть в моей израненной душе. А это, безусловно, грех по законам советского православия…

— Не поняла! Чего я к тебе? — на всякий случай обиделась Лида на отпущенное мной незнакомое ей слово из моего дремучего прошлого-будущего, — Какой же неблагодарный всё-таки ты, Сергей! Я о тебе забочусь, переживаю, а в ответ только насмешки и оскорбления от тебя слышу! — глаза начальницы начали увлажняться, а тонкие её ноздри затрепетали от возмущения. Лидия Андреевна приготавливалась, чтобы всплакнуть.

А мне, чтобы тоже успеть оправдаться, пока она на рысях не выскочила в коридор, пришлось, не до конца прожевав, проглотить только что откушенное.

— Как всё же плохо, душа моя, что ты училась в отдалённой сельской школе! — схватив за руку Зуеву, начал я ей истово и по-товарищески сочувствовать, — Беда с тобой, любимая, ты ведь, оказывается, и половины пристойных слов не знаешь!

— Да пошел ты! — незамедлительно и с лихвой подтвердила Лида все мои переживания относительно её лингвистических запасов, — Сам ты в деревне учился! А я в этом городе родилась и росла я тоже здесь! И школу, между прочим, я сорок седьмую окончила! С серебряной медалью! А сорок седьмая, чтоб ты знал, она в городе самая лучшая! — не на шутку разошлась капитанша, доказывая свою незаурядную образованность. Плакать она передумала.

— Тогда ладно! — милостиво смирился я, всё еще не отпуская начальственной длани, — Тогда, Лидия, ты меня вполне достойна! — я встал и притиснул к себе заботливую, но порой такую обидчивую мать-командиршу.

После этих, по сути своей, безобидных слов Зуева осерчала всерьёз. И стала биться в моих руках, как курица, застрявшая в заборе.

— Толерантно, это значит, очень хорошо и добросердечно, Лида! — слегка покривил я душой против истинного значения этого слова, — Или я ошибся в тебе, и ты ко мне уже переменилась?

Зуева обмякла и перестала дёргаться. Но милицейской подозрительности по отношению ко мне она, тем не менее, не утратила.

— Зачем тебя генерал вызывал? — насупившись, продолжила она удовлетворять своё бабье любопытство.

— Про тебя спрашивал, — с равнодушной серьёзностью ответил я, отпуская её, чтобы налить кипятка из громко забулькавшего на тумбочке чайника.

— Чего?!! — купилась наивная Лида, вылупив на меня свои и без того выразительные глаза, — Про меня? С какой это стати? Корнеев, ты, что, опять врёшь?

— Они там, в УВД никак решить не могут, кого со мной на курорт отправить, — неопределённо пожал я плечами, так как руки были заняты приготовлением «купца», — Данков утверждает, что там сейчас сезон бархатный наступил. И потому на черноморском побережье в данный момент сложился переизбыток бесхозных девок. Ты представляешь, Лида, боятся они меня одного туда посылать! Понимаешь теперь, как мне обидно от такого недоверия к себе со стороны старших товарищей⁈ Из-за каких-то там девок! — я осторожно отхлебнул крепко заваренного чая.

Услышав про посторонних курортных девок, к которым меня посылает руководство, Зуева ожидаемо утратила способность адекватно мыслить. А заодно и воспринимать любую информацию, поступающую извне в её красивую голову.

— Правильно они делают, что тебе не доверяют! — горячо одобрила она мнимые сомнения областного руководства. — Только я не понимаю, с какого это перепугу генерал тебя на Черное море послать решил? У тебя же по графику отпуск в ноябре! Я сама график составляла, точно, в ноябре! — всё еще не верила мне капитан Зуева.

— Это по вашему с Данилиным субъективному мнению, мой отпуск в ноябре, Лидия Андреевна. А у товарища генерала на этот счет своё представление сформировалось! Вы, душа моя, вместе с Алексеем Константиновичем намерены с генерал-майором поспорить? — с достоинством ответил я и опять куснул от принесённого ею пирога. — Впрочем, дело ваше! Но беда в другом, Лида! — посетовал я, примериваясь к остаткам курника, — Плавки у меня поизносились. А новых, да еще таких, чтобы были приличные, в магазинах нет! Не поспевает лёгкая промышленность за нуждами советской милиции!

Капитан Зуева, неодобрительно глядя на меня, тоже не поспевала за озвученными мной крамольными мыслями и пребывала в состоянии лёгкой прострации.

— А про меня он, правда, спрашивал? — замерла она, задав волнующий её вопрос.

— Ну, не совсем про тебя… — не решился я на совсем уж оголтелое враньё, — Он просто про мою потенциальную спутницу спрашивал. Чтобы со своим самоваром меня на тот курорт отправить. Для надёжности. Но тут я сразу же про тебя подумал, Лида! — поторопился успокоить я подругу, — Про Антонину или про Валентину Викторовну я даже и не вспомнил, насчет этого ты можешь быть спокойна!

Оглядев меня без благодарности, Зуева взяла со стола пустую тарелку и молча ретировалась из моего кабинета. А я, в очередной раз обругав себя за излишнее словоблудие, разложил на столе полученные от Данилина два неподшитых дела. А так же разрозненные бумажки. От рутины и уголовно-процессуальной макулатуры с истекающими сроками меня никто не освобождал.

Работал я от забора и до обеда. После которого, напитавшись казенными харчами в столовке, я снова вернулся к своей бумажной каторге.

Оторвавшему меня от работы телефонному звонку я был рад безмерно. На том конце провода оказалась секретарша начальника Октябрьского РОВД. Эта благоволящая мне добрая женщина сообщила, что меня сию же минуту хочет лицезреть подполковник Дергачев.

Когда я, еще до обеда, вернулся из УВД в райотдел, то сразу же прошел в его приёмную. Чтобы своевременно доложиться о состоявшейся встрече с областным начальником. Но подпола на месте не было и я, добросовестно обозначившись перед хозяйкой приёмной, с чистой совестью свалил к себе. И вот, появившийся на рабочем месте Дергачев требовал меня к себе.

— Присаживайся и рассказывай! Подробно рассказывай! — нетерпеливо указал мне на ближайший к нему стул подполковник.

Подчинившись, я начал методично излагать всё, что довелось услышать и увидеть в генеральском кабинете. Опуская лишь незначительные детали. Дергачев слушал меня очень внимательно и ни разу не перебил.

Желая прощупать настроение подполковника, я не утаил от него поступившее мне от генерала предложение свалить из города на южные берега. Подпол удивления на этот счет не выразил, но на какое-то время задумался.

— Правильно сделал, что отказался! — после паузы похвалил он меня, — Жопу свою на югах ты всегда погреть успеешь, какие твои годы! А вот пускать всю эту помойку на самотёк, ты прав, не стоит! Пока ты будешь там, на курортах девкам сиськи мять, матыцынские холуи тебя тут с говном смешают и главной сволочью выставят перед проверяющими! — простодушно подтвердил мои худшие опасения Василий Петрович. — Оставайся в городе и исправно ходи на службу! А когда прибудут москвичи и станут тебе задавать разные нехорошие вопросы, делай морду кирпичом, и притворяйся придурком. Тем более, что ты это хорошо умеешь делать. И не вздумай никого спасать или выгораживать! Не в твоих это интересах, уж ты мне поверь!

Я еще раз порадовался на предмет того, как мне повезло с начальником РОВД. Мужик со всей возможной искренностью старался мне помочь и направить на спасительную тропу через коварную топь обкомовских интриг.

— Спасибо, Василий Петрович! — от души поблагодарил я Дергачева.

— Да ладно тебе! — отмахнулся тот, — Да, слушай, забыл я совсем, ты перезвони Зинченко в город, з#ёб он меня уже, честное слово! Раза три звонил, пока тебя не было! И всё тебя спрашивал! Я правильно понял, что ты к нему в отдел не пойдёшь? — пытливо посмотрел на меня подполковник.

— Совершенно верно, не пойду! — отрицательно помотал я головой, вставая из-за стола. — Слишком мутный он. Да и непонятно мне, чего это я ему так резко понадобился? Не верю я в любовь с первого взгляда между милиционерами!

— Молодец! — улыбнулся подпол, — Это я не потому, что ты мне самому здесь нужен! Вернее, не только потому. Я просто не хочу, чтобы он тебе нагадил, Сергей! Поверь, он тебя подтягивает, чтобы вкороткую использовать, а потом сожрать! Сегодня мне верные люди подсказали, что его Матыцын в город протащил. Информация верная, ты имей это в виду!

Я задумался и сосредоточенно кивнул Дергачеву. Инфа по Зинченко замкнулась. А то, что она пришла из разных источников, это только подтверждало её достоверность.

— Но ты всё равно, в разговоре с ним не залупайся и постарайся отказаться так, чтобы он на тебя не сильно озлобился! Тебе сейчас это ни к чему. Тебе, вообще, желательно в ближайшее время быть незаметным и примерным. До той поры, пока всё не уляжется! — ненавязчиво наставлял меня начальник.

— Не обидится он, товарищ полковник! — заверил я шефа, — Не посмеет! Я ему по секрету скажу, что меня генерал Данков к себе порученцем сегодня позвал. Обоссытся после этого Зинченко на меня обижаться!

— Охолони, Сергей! — Дергачев привычно прихлопнул ладонью по зелёному сукну своего стола, — Такими вещами не шутят! — с досадой посмотрел он на меня, как на неразумное дитя. — Башки лишишься!

— А я не шучу, Василий Петрович, — осторожно покрутил я затёкшей шеей, чтобы убедиться, что башка пока еще на месте. — Уверяю вас, так оно и было. Примерно час назад генерал-майор Данков предложил мне место своего адьютанта. И это чистая правда!

В кабинете повисла звенящая тишина. Подполковник впал в анабиоз и, не моргая, прекратил дышать. Я забеспокоился и всерьёз вознамерился шумнуть секретаршу из приёмной.

— Ты точно не фантазируешь, Серёжа? — внезапно, на моих глазах побледнев, хрипло произнёс Дергачев, — Ты не п#здишь, сынок? — достав из внутреннего кармана кителя платок, он вытер им уголки рта. Да так потом и застыл, не сводя с меня своих стеклянных глаз.

— Никак нет, Василий Петрович, сие есть чистая правда! — озадаченно убрал я с лица улыбку, чтобы не смущать своей неуместной весёлостью командира, — Как было, так вам сейчас и говорю! Обещал забрать сначала в орг-инспекторское или в Инспекцию по личному составу. А уже потом к себе в порученцы. Думаю, что он не врал, — неуверенно, вернее, неопределённо пошевелил я плечами, — Хотя, хер их, этих генералов, знает!

С минуту, а, может и дольше, Дергачев, словно школьник в зоопарке, с зоологическим интересом рассматривал меня. Как краснозадую макаку в дирижерском фраке. Потом тряхнул головой и отмер.

— Главное, Серёжа, чтобы это ты не ошибся и, чего-нибудь не перепутал! — оживший подполковник еще раз вытер рот, а потом еще и выступившую на лбу нервную испарину, — Если он на самом деле предложил тебе то, что ты мне сейчас рассказал, то это очень серьёзно!

Лицо Василия Петровича помимо его воли начало расплываться в блаженной улыбке.

— Ты даже не представляешь, Корнеев, насколько серьёзно! — начальника Октябрьского РОВД словно бы подменили.

Дергачева переполняла неконтролируемая эйфория и он даже не пытался скрывать своего настроения.

— Только это… — замялся я, — Как бы это сказать… Короче, отказался я, Василий Петрович! — с сочувствием и даже с жалостью поднял глаза я на подполковника.

Всё еще переполняемый счастливыми эмоциями, начальник райотдела недоумённо распахнул на меня глаза. Я невольно втянул голову в плечи.

— Что? Что ты сказал, Серёжа⁈ — поперхнувшись, коротко закашлялся шеф, — Я тебя не понял. Повтори!

Мне пришлось повторить. Два раза и разными словами. Чтобы Дергачев не сомневался, что понял меня правильно.

— Ты дурак, Серёжа? — тихим голосом больного человека поинтересовался у меня Василий Петрович, — Скажи, пожалуйста, что ты пошутил! — он смотрел на меня, как ребёнок, у которого только что украли новогодний подарок с конфетами и мандаринами. Прозрачный пакет, который он уже успел подержать в руках и разглядеть его содержимое.

Я отвернулся к карте района на дальней противоположной стене и начал высматривать на ней знакомые курмыши. Остроты моего зрения на такое расстояние не хватало и названия улиц не читались.

— Почему? — без мата и злости в голосе, по-прежнему негромко спросил подполковник.

— Не хочу чай подавать, товарищ полковник! — ожидая бури на свои слова, упрямо проговорил я, — И штатным мальчиком для битья тоже быть не хочу! Не моё это! — честно ответил я и только после этого поднял глаза на Дергачева.

— Дурак ты, Серёжа! — сочувственно покачал он головой, — Вот, ей богу, дурак! — теперь он уже не стал прибегать к платку, а просто растёр лицо руками.

Я удивлённо смотрел на своего начальника. Да, лебединая песня подпола оборвалась на самом взлёте и его доверенный человек теперь уже вряд ли станет клевретом при всемогущем генерале. И, тем не менее, Василий Петрович Дергачев, как мне кажется, меня понял. И даже простил. За счастливо вспыхнувшую и тут же убитую мной его хрустальную мечту. Мечту о скорых полковничьих эполетах и новых должностных горизонтах.

— Ладно, иди, работай, лейтенант! — опустошенно глядя на меня исподлобья, велел начальник райотдела. — И «колбаснику» этому, который Зинченко, ты не забудь позвонить!

Облегченно выдохнув и развернувшись через левое плечо, я пошел выполнять указания начальника РОВД. А именно, работать и звонить Зинченко. Начать решил со второго пункта. Потому как работа не волк, а подполковник запросто может и озлобиться.

В аппендиците коридора, к которому я уже почти подошел, раздавались голоса. И оба они мне были знакомы. Один был знаком хорошо, а другой хуже. Настолько хуже, как и сам человек, который стоя у открытой двери зуевского кабинета, за что-то её отчитывал.

«Колбасный» подполковник Зинченко и сегодня был одет в шикарный заграничный костюм. Но уже в другой.

Глава 2

— Ат-т-ставить! — в один миг вспомнив своё армейское старшинство с широкой лычкой вдоль погон, громовым голосом рявкнул я прямо в ухо бэху.

Подполковник Зинченко настолько увлёкся начальственным общением с Лидой, что, как глухарь на току, легкомысленно прошляпил моё приближение к своему тылу. Причем, подкрался я к нему вплотную. И по этой причине получилось донести громогласную команду в упор, непосредственно в его левое ухо.

Скрывать своих коварных намерений я не стану. Таки да, был у меня коварный умысел на то, чтобы смутить старшего по званию товарища. И тем самым отвлечь его суровость от своей кормилицы-начальницы. Которая, не помню, но в какой уже раз претерпевала из-за меня очередное и абсолютно незаслуженное неудобство. Ключевое слово, а вернее, выражение здесь — «из-за меня». Поэтому я постарался изо всех сил и на децибелы не поскупился. Рыкнул так, что эхо вырвалось из углового «аппендикса» и пошло гулять по коридору.

Видимо, с тех стародавних времён, когда я отбывал свою первую воинскую повинность, мои голосовые связки существенно окрепли. И командных интонаций в моём голосе тоже прибавилось.

Это умозаключение стремительным метеоритом прочертило по моему сознанию глубокую аффирмационную борозду. Уши и обоняние лишь только подтвердили наличие упомянутых метеорита и борозды. Равно, как и взрыв обильного «колбасного» метеоризма.

Видит бог, такого результата от своего непродуманного экспромта я не ожидал и уж точно, не хотел. Иначе, просто поздоровался бы с товарищем Зинченко издалека. И сделал бы это на самый обыкновенный гражданский манер. Но в тот конкретный отрезок времени, перед собой я видел доблестного офицера внутренних органов. И только по этой причине я повёл себя по немудрёным казарменным канонам. Без поправки на изящную «колбасность» данного конкретного подполковника.

Из-за чего и был немедленно наказан всевидящим провидением. Наказан вместе с ни в чем неповинной Лидией Андреевной Зуевой.

Внутренние органы внезапно оробевшего подполковника из почти таких же внутренних органов СССР, выдали свой громкий и продолжительный протест. Вместе с сопутствующими этой пулемётной очереди диффузионными особенностями, в мою голову ринулись досадные воспоминания о монстре-газовщике Алёше. Стало очень грустно от такого неприятного рецидива. Судьба-злодейка опять меня за что-то покарала.

Размышлять о ниспосланной мне неприятности времени не было. Вестимо, опять тому виной была моя гордыня. И да, уж лучше бы я подал голос издалека этому щеголеватому подполковнику. Твою же мать! Такой костюм и такое легкоранимое содержимое…

А в коридоре, между тем, сразу же стало душно. И, кажется, не только в коридоре. Это я понял по отчаянному виду Зуевой. Которая поначалу прикрыла дыхательные пути ладошкой, а потом быстро засеменила к окну и начала судорожно дёргать шпингалеты. Открытая форточка со своей функцией не справлялась.

Надо признать, что самым спокойным в этой непростой для следственного отделения Октябрьского РОВД ситуации, оказался именно Дмитрий Антонович Зинченко. Громко и протяжно взбзднув, он, от того же самого испуга просто резко присел. Заодно, но и только.

Всё это он проделал четко и незамедлительно. Как при неожиданно начавшемся миномётном обстреле. В полсекунды и, ни на миллиметр не сходя с места. То есть, не сдал подполковник врагу ни пяди своих позиций. У меня даже мелькнула мысль, а не ветеран ли афганец этот героический бэх? Слишком уж у него молниеносная реакция. Может, он из какого-нибудь знаменитого ДШБ? Десантно-штурмового батальона, как говорят в служивом простонародье.

Но, разглядев минутами позже, ни разу не героическое выражение лица доблестного «колбасного» подполковника, я вовремя отверг это своё скоропалительное предположение. И сделал это, разумеется, в пользу не шибко бздливых ветеранов-афганцев. Да еще и вспомнил вдобавок, что на выполнение интернационального долга их кинут не ранее, чем почти через полтора года.

А сейчас, опустив глаза себе под ноги, я увидел угасающие всполохи ужаса в глазах товарища Зинченко. Которыми он из положения «вприсядку» и рывками крутя в разные стороны головой, с тревогой сканировал окружающее пространство.

Поняв, что испугавший его громкий и резкий звук, это всего лишь обычная уставная команда, он начал оживать. А догадавшись, что издал её какой-то районный лейтенант, городской бэх быстро и решительно вскочил на ноги. Очевидно, его не устраивало то, что мы с капитаном Зуевой смотрели на него свысока. Лида это делала от окна, с которым она никак не могла справиться, а я косился вниз, непосредственно нависая над резким, как понос, бздуном. Помпезно облаченным в шикарный заграничный клифт.

— Ты что себе позволяешь⁈ — совсем не на шутку рассердился до крайности возмущенный подполковник, — Ты как, падла, смеешь?..

О крайней степени недоумения, которое лишь несколько секунд назад продемонстрировали его внутренние органы, теперь уже ничего не напоминало. За исключением удушливых миазмов, каковые в данный момент времени существенно мешали мне служить советской родине.

— Ты как посмел, щенок⁈ — распаляясь всё больше и больше, наезжал на меня Зинченко, — Я старший офицер, а ты сопливый лейтенант! Ты как смеешь свою пасть на меня разевать, засранец? — нимало не согласуясь с логикой и недавними событиями, попрекнул меня старший офицер. Замявшись на доли секунды, тормозить он всё же не стал и продолжил далее с не меньшим начальственным задором, — В дворники захотел, гадёныш⁈ — своевременно вспомнив о попранной мной субординации, окончательно впал в амбицию товарищ из города.

Я, преисполненный самоотверженным желанием спасти Лиду, удержал себя от срочной эвакуации в дальний конец коридора. Молча отпихнув «колбасника» в сторону, я метнулся к окну, об которое, как птичка, билась Зуева. И, отщелкнув шпингалеты, рванул створку на себя. Сначала одну, а затем вторую.

Какое-то время мы с Зуевой наслаждались пыльным уличным воздухом, перегнувшись через широкий подоконник. И только потом, переглянувшись, оборотились назад, в недра её кабинета.

Кабинет был пуст. Точно так же, как и коридор, в который я вышел, озираясь по сторонам. У окна дышалось легче и я поспешил обратно к любимой женщине.

— Эх, душа моя! — не скрывая своего огорчения, невесело посмотрел я на капитана Зуеву, — Сколько бед я уже вытерпел из-за любви к тебе! И вот опять! — я обессилено сел на её стул и откинулся затылком к стене.

— Чего? — непонимающе отреагировала моя руководительница, — Я-то тут причем? — она после этих слов почему-то покраснела. И тем самым спровоцировала меня на дальнейший товарищеский стёб.

— Так это разве не ты? — я демонстративно повёл носом по уже проветренному помещению.

Капитан Зуева еще больше покраснела, но быстро справившись с растерянностью, схватила со стола толстенные «Комментарии к УПК» и без колебаний швырнула ими в меня. Причем, целилась она, как я заметил, прямиком мне в голову.

Уклонившись, я неодобрительно покачал головой и, насколько мне это позволило пространство, вместе со стулом отодвинулся подальше.

— В любом случае, Лида, ни о какой моей карьере в ОБХСС городского УВД речи теперь уже быть не может! Что ни говори, а разрушила ты мне служебную лестницу, любимая!

Пришлось сделать на лице скорбное выражение и опустить голову в пол.

— Ты и так туда не собирался! — неуверенно напомнила мне мать-командирша, — Сам же сегодня говорил!

Препираться мне не хотелось и продолжать разговор на благодарную тему я не стал. И без того Лидия Андреевна тиранить меня вроде бы не собиралась.

— Мне, любовь моя, в областную прокуратуру надо смотаться. Ненадолго, — быстро добавил я, поскольку брови начальницы недовольно взметнулись, — Удостоверение забрать и ключи от квартиры. И деньги тоже надо забрать! Без денег мне харчеваться затруднительно! — я посмотрел на подругу с жалостливым укором.

Зуева взгляда моего не выдержала и тяжко вздохнула, понимая, что отказать в этой моей просьбе у неё нет никаких оснований.

— Ладно! — она подошла и согнала меня со своего стула, — Валяй! Но, чтобы до вечерней оперативки вернулся! Ты меня понял?

Я рассыпался в заверениях, что понял её очень хорошо и, что к вечерней сходке следственного отделения буду, как штык.

Упав на хвост экипажу ОВО, я уговорил их подбросить меня в областную прокуратуру. С этими сержантами я когда-то пересекался на дежурных сутках и они пошли мне навстречу. Время было еще не пиковое и мы обошлись без люстры и энергичной музыки.

В коридоре третьего этажа облпрокуратуры, где располагался кабинет старшего следователя Асташкина, я оказался меньше, чем через двадцать пять минут. Его там могло сейчас и не оказаться, так как звонить ему о своем приезде я не стал. Умышленно не стал. Чтобы он не наприглашал еще каких-нибудь нежелательных для меня собеседников. Но мне повезло и мистер Асташкин оказался на месте.

— За орденом явился? — после инициированного им самим рукопожатия, осведомился следак.

— За деньгами! — поправил я его, с неприязнью вспомнив замзава Завьялова, оказавшегося слабым на язык, — И за служебным удостоверением с ключами! — не поддавшись на весёлость Асташкина, хмуро добавил я. — А насчет ордена я вам не рекомендую со мной шутить! Тем более, что от областных властей всего-то и требуется, что представление на меня послать, — я наблюдал, как следователь роется в своём бездонном сейфе.

— Я передал по своей линии, а как там решат, одному богу известно! — закатил он свои бельмы под потолок, после чего придвинул ко мне листок бумаги, — Пиши расписку!

— Сначала деньги! — заупрямился я, непонятно от чего захотев поглумиться над этим паскудником, ни за что, ни про что, засунувшим меня в камеру, — А то мало ли! — с подозрительностью базарной торговки оглядел я Асташкина.

Но тот, похоже, меня раскусил и на мою провокацию не поддался. Короче говоря, обижаться он не захотел. Просто выложил передо мной ксиву, бумажник с несколькими разноцветными купюрами и связку ключей.

— Ты же всё понимаешь! — уже без весёлости на упитанном лице, попытался он сгладить мою неприязнь, — Можно подумать, ты бы повёл себя по-другому! — фыркнул он, глядя, как не считая денег, я сунул бумажник в карман брюк.

— Как бы поступил я, можно долго рассуждать, — спрятал я в карман рубашки под пуговицу свою ксиву, — А вот ты, Асташкин, поступил, как самая последняя блядь! И мы это оба с тобой хорошо знаем! Вот тут уже все слова будут лишними. Так что ждите, суки, ответа из Кремля!

Подхватив со стола связку ключей, я без спешки, но и без промедления покинул кабинет. Старший следователь Асташкин был расстроен моими словами настолько, что трясясь и потея, интенсивно откусывал воздух от доступного вокруг себя пространства. Закрывая за собой дверь, я без улыбки, но по-товарищески подмигнул коллеге.

Всё, что было высказано моему крёстному из триста четырнадцатого кабинета, стихийным фанфаронством не было. Напротив, этот выпад с лёгким налётом хамства был предварительно продуман. Во-первых, облпрокуратуру, а через неё и заинтересованных товарищей из обкома, следовало держать в тонусе. У меня небезосновательно теплилась надежда, что Асташкин еще немного попсихует после моего ухода и начнёт конвульсивно дёргаться. Терзая и нервируя своих старших товарищей из «белого дома»…

Эльвира его охарактеризовала, как квалифицированного и неглупого следака. А её мнению я доверял безусловно. Стало быть, этот откормленный поц лучше всех осознаёт свою уязвимость со стороны непредвзятых проверяющих из центра. Но кто может поручиться, что они окажутся непредвзятыми? А тут еще неправедно присаженный им мент топает ножкой и жаждет помимо справедливости, и всего остального прочего, живой прокурорской крови. Его крови. Асташкина! И этот наглый, нестандартный мент, требуемую кровь несомненно получит. Хоть ведро, хоть два. Сколько потребует, столько и получит. Потому что все, кто давал ему, Асташкину, указания творить беззаконие, сделают вид, что про его левые шалости и слыхом не слыхивали.

А, во-вторых, мне на самом деле нужна была висюлька. После мясокомбинатовского дела была не нужна, а сейчас понадобилась. Вот пусть и помнят о моих нахальных хотелках. А помимо этого, не расслабляясь, грызутся между собой, ожидая неминуемого коллапса.

Назад в РОВД я добирался общественным транспортом. Смотрел в окно и ломал голову, где можно найти спеца, который правильно вварит панель моей «шохи» в кузов никитинской машины. О возможных последствиях данной мелкоуголовной авантюры, я даже не хотел задумываться. Слишком уж бытовой и незначительной на фоне прочих моих деяний, она выглядела. Хотя именно на таких вот невнятных бытовых мелочах зачастую и горят авантюристы, подобные мне.

Но сейчас мне нужен был не просто хороший сварщик, а сварщик, понимающий этот процесс досконально. Не обязательно паспортист, но безупречно умеющий варить тонкий металл. Я хорошо помнил, как в девяностых сыпались угонщики и их околокриминальная техподдержка. Попадались они на, вроде бы, незначительных мелочах и нюансах. Идеально вваренный в панель донора фрагмент угнанной тачки, изобличался по потёкам металла. Которые почти всегда можно было обнаружить с изнанки шва. Даже при безупречной покраске кузова после завершения всех жестяных и сварных работ.

Из-за этих не шибко законных, но чрезвычайно злободневных мыслей, я чуть было не проехал свою остановку. Спасло то, что пролетариат и советский офисный планктон еще не ринулся по домам. Быстро выскочив из полупустого автобуса, я срезая угол, двинулся через двор к райотделу.

Отступление. Матыцын и Завьялов.

— Валентин Павлович! — голосом, в котором озабоченности было больше, чем оптимизма, обратился к Матыцыну Александр Петрович Завьялов, — К глубочайшему сожалению, у Зинченко с Корнеевым произошла небольшая накладка! Не смог он переломить ситуацию и установить с ним доверительные отношения, — под конец фразы голос заместителя отдела административных органов обкома сорвался и он несолидно пустил петуха.

— Небольшая накладка, говоришь⁈ — очень тихим голосом переспросил своего доверенного человека товарищ Матыцын, — Ты чего мне тут пытаешься на мозги срать, а? Ты меня совсем за придурка держишь, что ли?

Прожигающий Завьялова взгляд и тихое, но звенящее шипение Валентина Павловича ужасали. Они пугали замзава гораздо больше, чем самый громкий и злобный крик второго секретаря. Слишком хорошо знал Завьялов, что бывает с теми, с кем товарищ Матыцын разговаривал таким вот образом.

— Не держи меня за идиота, Александр! — заметив, что его доверенный помощник вот-вот сомлеет от страха, второй человек в области ослабил хватку, — Говори всё, как есть! — потребовал он и даже попытался улыбнуться. Но вместо ободряющей улыбки, у него получился звериный оскал, — Мне нужна объективная картина! Говори!

Дёрнув кадыком, Завьялов протолкнул ком из горла куда-то вниз и начал свой доклад.

Подробностей встречи Зинченко с Корнеевым он и сам пока не знал. Подполковник почему-то всячески избегал попыток их выяснить. Но о том, что контакта у них с милицейским лейтенантом не получилось, обкомовцу было известно доподлинно.

— Не пошел на контакт с Зинченко этот милиционер из Октябрьского, — с отчаянностью смертника выпалил Завьялов, глядя поверх головы товарища Матыцына. — Это еще не всё, Валентин Павлович! Этот Асташкин из прокуратуры, который лично занимался Корнеевым… — нерешительно умолк Александр Петрович.

— Что Асташкин? — нетерпеливо повысил голос Матыцын, — Чего ты сопли жуёшь, как беременная баба? Рожай уже быстрее, слизняк!

— Нервничает он, Валентин Павлович! Как бы не сломался и сдавать всех не начал! И еще он всё время твердит, что один на нары он не сядет! — выпалил свои главные опасения Завьялов, преодолевая дрожь. — Он сегодня с этим Корнеевым встречался и тот ему наобещал чего-то ужасного! Теперь этот Асташкин гарантий для себя требует! В противном случае, он грозится дать признательные показания, как по этому Корнееву, так и по всем прежним делам!

Второй секретарь надолго задумался, глядя перед собой в одну точку. Александр Петрович сидел не жив, ни мёртв и боялся пошевелиться, чтобы, не приведи бог, не потревожить шефа.

— Ты вот, что! — приняв какое-то решение, глухо проговорил товарищ Матыцын, — Завтра к четырнадцати часам доставь его ко мне!

— Кого? — не понял Завьялов.

— Да ты, оказывается, совсем мудак, Саша! — с брезгливым сожалением и каким-то новым оценивающим взглядом смерил своего подручного Матыцын. — Корнеева, разумеется!

Глава 3

В Октябрьский РОВД я вернулся за час до вечерней оперативки. И этот час я провёл за бумажками. Выпросив у Пастуховой станок, я успел подшить три дела, которые в соответствии с истекающими сроками, был обязан передать на утверждение в прокуратуру.

— Ты идёшь? — не заходя в кабинет, через приоткрытую дверь напомнила мне Зуева о вечернем сборе у Данилина.

Спрятав бумажки и уголовные дела в сейф, я вышел к ней в коридор. По пути к начальственному кабинету, к нам в кильватер прибились еще несколько следаков. В приёмную мы вошли притихшей, но сплоченной процессией.

Алексей Константинович с самого начала посматривал в мою сторону как-то по-особенному. Даже когда он выдавал на орехи провинившимся коллегам из группы Алдаровой, он не переставал бросать непонятные взгляды в мою сторону.

— Лидия Андреевна, сколько дел находится в производстве у Корнеева? — через мою голову задал он вопрос Зуевой.

— Одну минуту! — всполошилась моя начальница и зашелестела страницами своей тетрадки.

— Девять! — пришел я ей на помощь, — И еще три я завтра сдам в прокуратуру! — с удовлетворением заметил я, что Лида успокоилась и прекратила суетиться со своими шпаргалками.

— Вопрос не тебе был задан! — недовольно огрызнулся майор Данилин и что-то пометил в своём кондуите. — Сегодня сдашь оставшиеся дела Зуевой и с завтрашнего дня ты в отпуске! Понял? — напутствовал меня начальник следствия тоном, которым не отправляют в отпуск, а объявляют об увольнении от должности.

— Никак нет, не понял, товарищ майор! — решил взбрыкнуть я, исходя из своих шкурных разумений и рекомендаций подполковника Дергачева, — По графику мне в ноябре отпуск полагается! — под недоумевающими взглядами сослуживцев принялся я перечить начальству.

Прилюдный конфликт с руководством, это, конечно нехорошо. Но оно, это самое начальство, по неизвестной мне причине, само решило не стесняться коллектива. Не оставив мне никакого выбора.

— Это не тебе решать, лейтенант, когда и что тебе положено! — сварливо оборвал меня Данилин, — В областных кадрах другое мнение! И почему-то с графиком отпусков нашего отделения оно не совпадает! Между прочим, с утверждённым графиком! — раздраженно добавил он, злобно глядя в мою сторону. — И будь любезен, лейтенант, поясни мне, за какие заслуги тебе выделили две путёвки в Сочи?

Этот вопрос оказался для меня неожиданным. Несмотря на то, что совсем недавно его со мной уже обсуждал главный милиционер области. По всему выходило, что, не добившись понимания от меня, он поступил по-генеральски. То есть, не мудрствуя лукаво, просто решил через моё непосредственное руководство поставить меня перед фактом. Что ж, дёшево и сердито. И ведь, как оперативно сработали! Когда он меня уговаривал свалить на море, конкретных путёвок еще не было. А тут и путёвки, и они уже в РОВД. Значит, у той стороны реально уже пригорает и москвичи уже на подлёте.

— Понятия не имею, товарищ майор! — твёрдо решил я идти в несознанку, — Происки недоброжелателей! Гнусные интриги и инсинуации! По сроку службы не заслужил я еще санатория! Тем более двух путёвок сразу! — по совету Дергачева я решил на какое-то время погрузиться в образ дремучего имбицила.

По кабинету прошла волна эмоциональных и не совсем дружественных мне возгласов. Коллеги, забыв про присутствие узурпатора, нешутейно взволновались. Надо полагать, вопиющей социальной несправедливостью. Уже сам по себе сдвиг моего отпуска из бестолково-холодного ноября в самое начало бархатно-еврейского сезона им был непонятен и не приятен. Он моментально спровоцировал разброд и шатания в умах всполошившихся коллег. А две путёвки на одно лицо следака-первогодка окончательно надломили их разум и адекватное восприятие объективной реальности. Пламя латентной дедовщины, своим ядовитым языком с безжалостным коварством лизнуло сердце и печень каждого из присутствующих.

Кажется, Алексей Константинович Данилин еще и сам не понимал, что он только что натворил вгорячах. Какого джина он, не подумав, выпустил из бутылки. Видать, он и сам еще не успел осмыслить специфику полученной сверху указующей новости. И потому так непозволительно прокололся. Коллеги начали недобро между собой переглядываться. Уже кипел их разум возмущенный.

— Это черте, что! Да, что же это такое, товарищи⁈ — с возмущенной плаксивостью воскликнула старший следователь Шичко, — Я без малого двадцать пять лет в органах и еще ни разу не получала путёвку на море! А, если и отдыхала по каким-то путёвкам, то в пределах соседних областей! На море ездила только за свой счет! А у меня, между прочим, хронический эндометрит! И не хер тут улыбаться! — злобно заозиравшись на коллег, с утробным надрывом взвизгнула Римма Моисеевна, безвозвратно теряя остатки постклиматерического здравомыслия и самообладания.

Хотя никто вокруг и не улыбался. Народ еще не успел переварить услышанное. Каждый из присутствующих пока еще индивидуально прислушивался к своим персональным ощущениям в области тонкого кишечника и селезëнки. Всеми фибрами души переживая. Относительно непреодолимой подлости мироздания вообще и вот этого жизнерадостного подонка Корнеева, в частности. Которому и отпуск в сентябре, и путёвка в Сочи. Две путёвки, сука! Две!!

Поймав на себе более десятка недружественных взглядов, я поёжился. И не только мысленно. Еще минуту назад меня здесь недолюбливал только Данилин. Ну и Ахмедханов еще до кучи, куда ж без него. Все остальные относились ко мне, если и не с любовью, то, по крайней мере, без неприязни. Теперь же всё изменилось.

— А для кого вторая путёвка? — с неестественной улыбкой Гуинплена повернулась ко мне Лида Зуева.

Ответа на этот вопрос у меня не было. А, если бы и был, то успокоить Лидию Андреевну я не успел бы в любом случае.

— Для какой-то Галины Эдуардовны Вороновой, — снова и совсем не к месту, проявил инициативу Алексей Константинович, — Кто она, эта Воронова, Корнеев? Кто эта Галина Эдуардовна? — выражение лица у майора было такое, что я за одну секунду понял. Если не всё, то кое-что из его негатива по отношению к себе.

Судя по всему, товарищ Данилин тоже был обойдён халявной путёвкой на тёплое море. А уж двумя и сразу, так это к бабке не ходи!

— Воронова? Галина⁈ — нелогично вместо Лиды взвилась со стула всем своим центнером живого сала Римма Моисеевна, — Нет в Октябрьском никакой Вороновой Галины Эдуардовны! И никогда не было! Я здесь восьмой год батрачу и никакой Вороновой не помню! Товарищи, это же возмутительно! — завращала она свиной шеей, которая прямо от её вибрирующих щек плавно растекалась по еë покатым, как у борца, плечам.

— Тих-ха! — наконец-то взялся за ум начальник следственного отделения, — А ну замолчали все! — начал гасить он сарай с дерьмом, который сам же и подпалил минуту назад.

— Это та дама, с которой ты тогда приезжал? — в его глазах начало появляться пока еще смутное понимание.

А Лида, между тем, пожирала меня своими выразительными глазами. Которые уже неумолимо наполнялись влажным блеском. И я ничего не мог ей ответить. Лиду было жалко до еë слёз.

Не прислушавшись к команде начальника, народ продолжал роптать. Униженные и оскорблённые следователи жаждали справедливости. Все они хотели дармовых путёвок в Сочи. Хотя бы по одной. Но лучше, если по две. Или вообще, из расчета по членам семей. С учетом непрописанной, но третий месяц не уезжающей домой, в Чебоксары тещи. Или по выслуге лет. Именно эти суетные и жаркие рассуждения сейчас шелестели среди обеспокоенного личного состава СО.

Данилин уже понял, что он натворил. Но вместо самокритичного осмысления им содеянного, он еще больше озлобился на меня. Что ж, иногда и на старуху бывает проруха.

— Забирай! — протянул он в мою сторону какие-то бумажки, — Выписка из приказа и обе путёвки! Ну, чего ты застыл, как столб соляной, забирай, говорю! — нетерпеливо тряхнул он перед коллективом генеральским приветом. Как тореадор красным плащом перед стадом быков и бычиц, — Ты там будешь в море плескаться, а мы тут, уж так и быть, за тебя поработаем! — не удержался он от шпильки в мой адрес, находясь по уши в своём недомыслии.

Следственный аппарат замычал еще громче. Невнятно, но с полным неодобрением происходящей на его глазах лютой несправедливости.

У меня никак не отвязывалась от ума досадливая мыслишка. О том, что сослуживцы готовы меня сейчас линчевать за то, от чего я сам готов отстреливаться до последнего патрона. Для себя я уже давно решил, что никуда я из города не уеду. Уж в ближайший-то месяц, это абсолютно точно!

— Я, товарищ майор, еще раз повторяю, что по утверждëнному вами графику отпуск у меня в ноябре! И поэтому ни в какие Сочи я не поеду! — состряпав на лице непримиримый дебилизм выпускника гамалеевской вспомогательной школы, категорически заявил я. — А путёвки эти отдайте нуждающимся! Вот Шичко их отдайте. Обе! Пусть свой хронический эндометрит двойной пайкой лечит!

После этих легкомысленных слов, в данилинском кабинете случилась звонкая тишина. Вдруг и сразу. Следователи простые и следователи старшие смотрели на меня, как мне показалось, с одинаковым выражением лиц. Понять которое мне было трудно. Поначалу. А потом до меня дошло, что мне поверили. Всё-таки удачно нас тогда в шестом классе свозили в Гамалеевку. Уже забыл за давностью лет, зачем. То ли с шефским визитом, то ли на экскурсию, чтобы посмотреть на более дефективных сверстников. Помню только, что пели мы там хором и читали стихи перед такими же малолетними олигофренами. И глаза их с лицами, я тоже помню до сих пор. Теперь вот пригодилось, наверное.

В глазах временно полоумной Риммы Моисеевны вспыхнула надежда. Но большинство присутствующих безысходно вздохнули, понимая неутешительную никчемность моей жертвы.

— Ты, Корнеев, дурака, давай, не валяй! — забеспокоился Алексей Константинович, — Какая еще тут к херам Римма Моисеевна, если путёвки именные и вот она, выписка из приказа⁈ Не зли меня, я сказал! Бери бумаги и иди, дела сдавай! Лидия Андреевна, в чем дело?

Лида по-прежнему не спускала с меня глаз, в которых, кроме растерянности и медленно, но всё же таявшего горя, ничего не было. Сейчас ей было не до данилинских указаний. Она пока еще ничего толком не понимала. Но то, что я никуда без неё, а уж, тем более, с какой-то Галиной Эдуардовной не поеду, ей было понятно и явно ей нравилось. И это было хорошо заметно.

— Алексей Константинович, я согласна! — неугомонная Шичко неожиданно для своей немалой массы легко подорвалась с места и выхватила из рук Данилина бумажки, — Я всё равно в октябре ухожу на ВВК, а потом на пенсию! — торжествующе улыбнулась она, совершенно уже утратив разум и никак не желая руководствоваться здравым смыслом.

— Вот дура! — донеслось откуда-то из угла слева. — Ей и впрямь, на пенсию пора!

— Капитан Шичко! — злобно прикрикнул начальник следственного отделения, — Вы уже свой отпуск в июне-июле отгуляли. Как почетный ветеран подразделения. Следовательно, этот месяц до октября вы отработаете, как положено! И документы верните, пожалуйста! — теперь он протягивал руку, желая возвернуть то, что минуту назад пытался всучить мне.

Однако Римма Моисеевна уже успела нацепить на нос очки и шарилась окулярами по затрофеенным бумажкам. Глаза её вдруг вспыхнули хищным счастьем гиены, обнаружившей в кустах тушу дохлой антилопы.

— Тут только на Корнеева путёвка заполнена! — торжествующе сообщила она коллективу, — Во второй нет ни имени, ни фамилии! Я требую внести в неё мои данные! У меня двадцать пять лет одной только календарной выслуги! — она озиралась по сторонам, тщетно ища поддержки у сослуживцев.

Коллектив в свару с начальством за неë лезть не спешил. Шичко в следственном отделении Октябрьского РОВД недолюбливали. И это, если говорить совсем мягко, и без употребления нехороших слов.

Поднявшийся с места Ахмедханов, перегнулся наискось через стол и грубо забрал у Шичко документы. После чего, пересилив любопытство, отдал их Данилину.

Римма Моисеевна витиевато выматерилась и только после этого от всей души разрыдалась. На это душераздирающее действо почти никто не обратил внимания. Все смотрели, как Алексей Константинович пытается взглядом прожечь во мне дыру.

Да, сегодня я победил начальника. Из его кабинета я ушел с пустыми руками и с гордо поднятой головой.

Отступление. Террариум целующихся змей.

— Валентин Павлович, ты зря упорствуешь! — Первый секретарь областного комитета партии недовольно поморщился, — Такие ситуации лучше гасить цивилизованным путём. Я, как ты сам понимаешь, очень бы хотел тебе верить, но обстоятельства таковы, что это слишком затруднительно!

Главный областной партиец высказывался вежливо, но своего брезгливого неудовольствия не скрывал. На Матыцына он смотрел без какого-либо сочувствия и уважения.

Этого уважения и раньше не было, поскольку представляли они разные московские группировки. Недружественные и непрерывно конкурирующие. И теперь, когда вот-вот разразится никому из них ненужный скандал, хозяин области напряженно думал. Во-первых, как минимизировать свои личные репутационные потери. И еще он думал, как из этой неприятности извлечь пользу для себя.

Крах Матыцина сам по себе по Первому не ударит. В его назначении он никоим образом не участвовал и даже пытался этому помешать. Но группа товарищей из ЦК, которая против его воли лоббировала назначение Валентина Павловича, смогла продавить нужное ей решение.

В том, что секретарь по идеологии на своей должности не удержится, он не сомневался. Слишком уж крепкий против того подобрался компромат. Со слов специалистов из прокуратуры, фактура была оформлена грамотно и с процессуальной точки зрения, безупречно. Разумеется, без взятия с поличным на передаче денег, но никто этого от следствия и не ожидал. Людей такого уровня с поличным не берут. Зато показаний, прямо уличающих Матыцина в организации масштабных хищений, было в достаточном количестве. А самое главное, в деле были трупы. И кинувшиеся в бега руководители, тоже были. При таких декорациях исход вполне очевиден. И всё бы хорошо, но сильно тревожила некоторая неопределённость.

Состав межведомственной комиссии был неоднороден и представлял интересы трёх членов Политбюро. Не во всём и не всегда согласных друг с другом. И это напрягало.

Однако, не это было самым нехорошим во всей этой истории. Беда была в том, что нечто тайное совсем скоро станет явным. И как-то противостоять этому было невозможно.

Чудес не бывает и у каждого человека обязательно есть какие-то слабости. Это нормально, они есть у всех. Но слабости слабостям рознь. Слабость Валентина Павловича Матыцына выходила за рамки. Настолько, что могла навредить не только ему. Слишком уж она была специфической, чтобы можно было её объяснить товарищам из Москвы.

Партийный лидер может себе что-то позволить не в полной мере законное. Побочный заработок или даже несовершеннолетнюю любовницу. Лишь бы об этом не знал товарищ Суслов. Остальные поймут и строго не осудят, ибо сами не без греха. А вот баловство под хвост не поймёт никто. Потому что не может быть КПСС партией пидарасов!

— Ты уверен, что твои театралы тебя не сдадут? — поморщившись, не глядя на Матыцына, спросил его Первый секретарь.

— Им нечего сдавать! — с апломбом ответил Валентин Павлович, — Этот милицейский следователь при помощи незаконных методов практически сфальсифицировал уголовное дело! И выбил из людей нужные ему показания! Но прокуратура во всём разобралась и переквалифицировала практически все обвинения! — продолжил накручивать себя второй человек в области.

— Валентин, это ты своим голубым баловникам сказки рассказывай! — забыв про тактичность, решил показать зубы Первый, — Мне-то ты чего лапшу на уши вешаешь⁈ — уже перестав стесняться, начал он без жалости топтаться по своему идеологическому заму кирзачами. — Про твои шашни пидорские с Белоцерковским и с его театральными петухами давно известно! Забылся ты и обнаглел от безнаказанности! А теперь твоё дерьмо на всю область выплеснется!

Валентин Павлович растерянно замер. Такие слова и выражения от Первого секретаря он слышал впервые. И это его по-настоящему напугало. Стало вдруг понятно, что неприятностям, которые чья-то злая рука слепив из воздуха, навалила на его голову, добавилось нечто большее. Желание Первого его уничтожить. И с этой двойной бедой он вряд ли сможет справиться. Знать бы еще, чья это злая и неведомая рука дёргает за нитки его могильщиков. Например, этого молодого, да не по годам раннего милицейского лейтенанта. Но завтра он обязательно это узнает! Есть у него еще порох в пороховницах и ягоды в ягодицах! Корнеев, при всей его ушлости, всего лишь щенок. А он, матёрый волчара, ломавший хребты настоящим и взрослым противникам. Да, завтра явятся москвичи, но далеко не всё еще потеряно!

Глава 4

— Не кочегары мы, а плотники! — сознательно фальшивя, напевал я гимн монтажников-высотников. К которым, когда-то, в течение двух месяцев после армии имел самое непосредственное отношение.

— Доставай дела! — как вихрь ворвалась в мой кабинет заполошная Зуева, — С ума сойти, девять дел! Не вытянем мы вдвоём с Пастуховой!

Я прекратил сборы домой и, застыв, уставился на неё с почти искренним удивлением.

— Чего ты смотришь? — без симпатии, но уже и без сердитого осуждения, прикрикнула на меня Лидия Андреевна, — Данилин велел принять у тебя все дела! — она задрала подбородок и демонстративно отвернулась в сторону, выказывая мне свою обиду.

— Не отдам я тебе дела! — не менее импульсивно и дерзко глядя на её пылающее правое ухо, не подчинился я начальнице.

— Никому их не отдам, сам буду расследовать! И еще я вынужден тебе, Лидия, официально заявить! — принял я позу пионера при вносе в актовый зал школы знамени Совета дружины, — Тебе, душа моя, не удастся запихнуть меня в объятия к этой, прости господи, Галине Эдуардовне. На это ты даже не надейся! Ты мне нравишься намного больше, чем она! Сердцем своим добрым нравишься и красотой дивно-ангельской! И борщи ты варишь непревзойдённые! Нет, не отдам я тебе дела, Лида!

Оттарабанив, как Отче наш сей отлуп, я скрестил руки на груди, тем самым давая понять, насколько серьёзны мои бунтарские мысли, любовь и намерения.

Начальница впала в куриную неопределённость. Я с удовлетворением наблюдал, как две противоположных эмоции боролись на нервном, но по-прежнему прекрасном челе капитана Зуевой. Мятеж подчинённого требовал от неё сиюминутной и самой жесткой реакции. Здравый смысл и присяга взывали о том же. Но отнюдь не они одержали победу в мятущейся женской душе.

Сначала лицо Лидии Андреевны озарилось счастливой улыбкой. Потом она отмерла, сделала шаг навстречу и повисла у меня на шее. Не ограничившись этим, она еще и всхлипнула.

А секундой или двумя позже, дверь кабинета распахнулась и в неё решительно вошла вторая, но первая по штатному расписанию замша майора Данилина.

— Закрываться в таких случаях следует! — ничуть не застеснявшись, заявила она, делая вид, что не смотрит в нашу сторону. — Меня Данилин послал, велел половину дел в свою группу забрать! — недовольно пояснила она свой визит, — Давайте сюда три дела!

— Половина, это пять! — покраснев, не согласилась капитан Зуева с алдаровской арифметикой и смущенно отступила от меня на шаг, — Или хотя бы четыре!

— Ладно, давай четыре! — кисло поморщившись, уступила Ирина и вдруг желтозубо ощерившись, подмигнула Лидии Андреевне. Проявив таким образом подлую бабью солидарность.

— Нет, Ира, дела я тебе не отдам, самому мало! — снова пожадничал я и, вспомнив давнишний свой косяк, полез в сейф, — Держи, давно уже хотел тебе отдать, да всё время забываю! — протянул я Алдаровой четыре целлофановых упаковки с колготками, которых еще с десяток осталось у меня от прежних запасов.

Нахмурившаяся при моих первых словах Ирина, вдруг засияла не только прокуренными зубами, но и просветлённо-счастливыми глазами. Забыв про процессуально-уголовную развёрстку Данилина и про все прошлые невзгоды, она схватила из моих рук шуршащие пакеты. Не обращая внимания на неодобрительный взгляд Лиды, которым та наградила меня.

— Деньги отдам после двадцатого! — опомнившись, отрезала Алдарова, опасливо заведя руку с нежданной добычей себе за спину.

— Забудь про деньги, Ира, это мой тебе подарок! — успокоил я её, повторно вспомнив о своей бестактной глупости, которой я её не так давно обидел, — Мы же с тобой друзья? — кротко посмотрел я в глаза Алдаровой.

— А то! — снова продемонстрировала она свою шикарную и не белозубую улыбку курящей лошади, — Но ты уж извини, Сергей, а Данилину я доложить обязана, что дела ты мне не передал! Но я же могу завтра с утра это сделать! — вопросительно посмотрела она на меня, — Скажу, что не застала тебя сегодня. И тебя тоже не застала, — великодушно обернулась она к Зуевой.

— Отлично! — обрадовался я и, достав из стола давнишнюю газету, протянул ей, — Ты заверни, пожалуйста, а то через пять минут все дамы из следствия ко мне сбегутся!

Выпроводив счастливую Алдарову, мы с Лидой переглянулись и поспешили покинуть здание Октябрьского РОВД. Радуясь отсутствию в этом времени мобильников и, этих, как его… пейджеров, я покорно уходил вместе с ней подальше от места нашей службы.

Отступление. Первый и санитары.

— Что значит «он отказался»? — без какого-либо притворства, но вполне себе раздраженно удивился главный наместник партии, — Генерал, вы сами-то себя слышите? Как может какой-то там лейтенант, я напомню, ваш подчинённый, отказаться выполнить ваше указание⁈ Вы в своём уме?

Прошло уже минуты две, как начальник УВД области генерал-майор Данков стоял навытяжку перед Первым секретарём обкома КПСС. Евгений Фёдорович Игнатов распекал его жестко и не без удовольствия, сидя за своим столом. Делал он это с профессиональным иезуитством опытного инквизитора, отшлифованным за долгие годы руководящей партработы.

ВрИО начальника УКГБ полковник Мартынов и государственный советник юстиции третьего класса Фролов сидели по обе стороны от Данкова и тихо радовались, что топчут не их.

— Генерал, вы, как мне кажется, не понимаете всей важности происходящего! — с громовых раскатов Игнатов перешел на издевательски добродушный тон, от которого Данкову стало еще неуютнее, — Вы, быть может, думаете, что по вашему ведомству московский каток не прокатится? — не сдерживая злобного ехидства поинтересовался партиец, ненавидяще рассматривая областного милицмейстера.

И закономерно не услышав ответа, продолжил.

— Ну так я вынужден вас разочаровать, коммунист Данков! — всё тем же вкрадчивым голосом произнёс Первый, — Уверяю вас, бюро обкома даст вашей деятельности самую принципиальную оценку! И она вас не обрадует, генерал! Итак, доложите, что вы реально можете предпринять в данной ситуации? Этого вашего лейтенанта необходимо срочно убрать из города!

Начальник областной милиции постепенно начал осознавать, что морально он подошел к той черте, когда гнев руководства уже перестаёт хоть как-то страшить. Нервозное состояние последних дней изрядно подточило его психомоторику. И теперь он с удивлением ощутил в себе острое желание послать товарища Игнатова по самому из непечатных адресов. А потом еще и громко хлопнуть дверью его кабинета. Обязательно хлопнуть дверью! И на рыбалку! Начисто забыв про проклятую работу и не менее ненавистных москвичей. С которыми еще совсем недавно он себя не разделял.

Но что-то его удерживало. И, совершенно точно, что это был не страх. Либо это долгая работа в столичном и, чего там греха таить, придворном МУРе, наложила какой-то особенный отпечаток на его характер. Либо сиюминутная нарастающая злость. Которая так же, как и опасность, всегда помогала ему сконцентрироваться и успокоиться. Такой вот оперативно-сыскной парадокс был присущ генералу. И он знал о такой своей особенности. Потому и сдержался, ожидая, что через минуту его сознание устаканится до терпимого состояния.

— Я полагаю нецелесообразным продолжать оказывать давление на лейтенанта Корнеева! Я в этом убеждён! — сухим и бесстрастным голосом отреагировал он, равнодушно глядя в колючие глаза Первого секретаря. — Насколько я могу судить, учитывая все те обстоятельства, которые мне известны, это будет самым рациональным решением. Боюсь, что в противном случае, ситуация окончательно выйдет из под контроля. И тогда последствия могут быть самыми непредсказуемыми. Евгений Фёдорович, со всей ответственностью я повторяю, что не нужно пытаться ломать лейтенанта Корнеева! — завершив свою непростую и корявую речь, генерал замолк, переведя взгляд с живой головы Игнатова на гипсовую голову Ильича. Удачно расположенную на пьедестале и как раз напротив, у противоположной стены.

После этих слов, сидевший по правую руку от Данкова прокурор области Фролов неодобрительно закряхтел и, как медведь в июльскую жару, замотал головой из стороны в сторону. Тем самым, надо думать, показывая своё категорическое несогласие с обнаглевшим милицейским. Завершив эту свою короткую, но весьма выразительную демонстрацию несогласия, он искоса зыркнул на главного областного партийца. Чтобы наверняка удостовериться, что тот видел и оценил его реакцию на милицейскую фрондёрскую глупость. С неуместным нахальством идущую вразрез с линией партии.

— А вы что думаете, полковник? — обратился главный политрук области к карающему мечу революции, — Что скажете нам вы? Я надеюсь, в вашем ведомстве лейтенанты пока что еще подчиняются своему руководству? — Игнатов смотрел на чекиста и своим суровым взглядом настоятельно давал тому понять, что не потерпит неправильного ответа.

Мартынов никогда не работал в МУРе и потому своей драгоценной жизни на рисковые плебейские занятия никогда не тратил. Потому что служба в ГБ, это вам не отлов жулья и бандитов! В госбезопасности и без того есть, чем заняться. Шпионов хоть и не было, зато иногда случались диссиденты. И отъезжающие евреи. Так что было на что употребить время и силы.

Опять же, к выстраиванию карьеры он относился обдуманно и потому до глупостей в эту непростую минуту не опустился. Разочаровывать партийное руководство области он, конечно же, не собирался. Ведь это, как целоваться диким и дурно пахнущим кабаном. Удовольствия никакого, а беды потом не оберёшься.

— Так точно, товарищ Первый секретарь! — мячиком подскочил он со своего места, — В нашей системе строгая дисциплина! Управление готово выполнить любую поставленную обкомом задачу! — как срущий бобик вытаращил он глаза на кандидата в члены Центрального Комитета партии большевиков.

В кабинете Первого секретаря обкома сегодня он был впервые. И до этого судьбоносного дня, УКГБ за этим столом всегда представлял находящийся ныне в отпуске генерал Бессонов. Поэтому полковник старался произвести самое наилучшее впечатление на хозяина области. Настолько, насколько это было возможно. Ибо, как известно, второй раз первого впечатления уже не произвести.

— Ну и отлично! — оживился Игнатов. На его лице даже появилось что-то похожее на улыбку. — Тогда вы, Владимир Александрович, и решите данный вопрос вместо товарища Данкова! — не преминул он уколоть начальника областного КГБ.

— Завтра с утра этого Корнеева в городе быть не должно! И сделайте это так, чтобы до конца работы московских товарищей на нашей земле, он с ними не встретился! Вы меня достаточно хорошо поняли, полковник?

— Так точно, понял! — по-уставному, но уже не так бодро ответил гэбист и, обернувшись, беспомощно обратил свой взор на милицейского генерала. Который, всё еще по-прежнему и без фанатизма пытался переглядеть каменные буркалы Ленина, что-то в них сосредоточенно высматривая.

— Я чего-то не понимаю? — не укрылась от Игнатова внезапно и на ровном месте возникшая нерешительность чекиста Мартынова. — В чем дело, полковник?

Теперь уже и генерал Данков сменил равнодушную отрешенность на искреннюю заинтересованность. Потеряв интерес к шароголовому идолу, он всё своё внимание обратил на чекиста. Наконец-то настало время, чтобы хоть что-то прояснить для себя в непонятной и какой-то тревожащей связи Корнеева с соседним ведомством.

— Да как бы это сказать, Евгений Фёдорович, — стараясь выглядеть уверенным, сбился на невнятное мычание полковник, — Следователь Корнеев и в самом деле очень неординарная личность! Владимир Алексеевич прав в части, касающейся этого лейтенанта. Не прост он!

Мартынов просящее обратил свой взгляд на Данкова. Очень желая, чтобы тот вступил в разговор. И сделал бы это, желательно, со всей имеющейся у него аргументацией. Этот просительный взгляд также не укрылся от Игнатова.

Но начальник УВД тоже умел играть в аппаратные игры. И вовсе не факт, что умел хуже гэбиста. Он резонно и совершенно справедливо не хотел быть бесплатным громоотводом для хитрожопого полковника. Свою роль мальчика для битья он уже честно отыграл и теперь ему было намного комфортнее находиться в зрительном зале. Пусть и стоя. Оттуда он и наблюдал за полковником Мартыновым, который крутился сейчас, как глист на сковородке. Пытаясь заодно с этим увлекательным занятием съесть и рыбку.

Схарчивший не одну стаю собак на подобных межведомственных игрищах, Первый секретарь махнув рукой на сникшего чекиста, взялся за государственного советника.

— Анатолий Евсеевич, насколько я помню, прокуратура уже работает с этим паршивцем? — Игнатов барственно отмахнулся в сторону областного прокурора, разрешая тому не вставать, — Я надеюсь, что вверенная вам прокуратура способна как-то справиться с милицейским лейтенантом? — взяв со стола очки и нацепив их на нос, партлидер пристально уставился на Фролова.

По тому, как тучный прокурор вскочил, не воспользовавшись поблажкой, товарищ Игнатов понял, что и с этой стороны его ждёт разочарование. Однако, на всякий случай, улыбнулся он члену бюро обкома Фролову ободряюще.

— Скользкий он, этот Корнеев, Евгений Фёдорович! — глядя на Первого преданными глазами, начал свои пояснения прокурор, — Дело мы на него возбудили и даже в ИВС его поместили! — обернулся он к Данкову. — Вот, Владимир Алексеевич подтвердит, что его подчинённые из городского Управления с этим Корнеевым начали уже работать! Так ведь, Владимир Алексеевич? — теперь и Фролов попытался втянуть в свои оправдания генерала Данкова.

В отличие от комитетчика, у него это получилось.

— Верно, Анатолий Евсеевич! — едва заметно усмехнулся Данков, — Задержали вы лейтенанта и дело возбудили, всё так! Только вы почему-то не сочли нужным согласовать со мной проведение внутрикамерной разработки с Корнеевым! Взяли вы его из моего кабинета, а все дальнейшие мероприятия вы производили вместе с полковником Дубянским! Как я должен всё это понимать? — скулы генерала заострились, а взгляд заледенел.

Фролов, бросив быстрый взгляд в сторону Первого секретаря, неодобрительно покачал головой.

— Вы это таким тоном говорите, генерал, как будто мы с вашим Дубянским что-то незаконное совершили у вас за спиной! — неодобрительно попенял прокурор, — Вы же не первый год служите и понимаете, что не всегда есть возможность согласовать оперативные действия. Вас просто не сочли нужным отвлекать по мелочам, Владимир Алексеевич!

Областной прокурор снова обернулся к Игнатову, ища его поддержки.

— Мы были поставлены в жесткие временные рамки, Евгений Фёдорович! — пояснил он, отвечая на еще незаданный тем вопрос, — Дело обычное и всё решалось в рабочем порядке с привлечением оперативных ресурсов городского Управления.

— Вы, Анатолий Евсеевич, не поставив меня в известность, наворотили таких дел, что без последствий и оргвыводов они уже вряд ли останутся! — не сдержался от всплеска эмоций начальник областной милиции, — В результате вашей с полковником Дубянским авантюры, все мы имеем два трупа! С Дубянского будет отдельный спрос, можете не сомневаться, но скажите мне, как теперь списывать этих покойников? И с какой стати я должен отвечать за ваши с Дубянским выкрутасы?

Не ожидавший наезда со стороны поднадзорного ему ведомства прокурор Фролов, растерянно повернулся к Игнатову.

— Я не понимаю, Евгений Фёдорович! — нахохлился он обиженно, — Мне была поставлена задача и я её выполнил! В отношении лейтенанта Корнеева было возбуждено дело и он был помещен в ИВС! В том, что подчинённые товарища Данкова не смогли реализовать в отношении него свои мероприятия, вины прокуратуры нет!

— О каких трупах идёт речь? — оставив без внимания спич прокурора, нахмурился Первый секретарь обкома, — При чем тут какие-то трупы, генерал? — удивлённо выкатил он глаза на милицейского начальника.

Данков, поморщившись, словно он надкусил лимон, дерзко поднял глаза на партийную совесть области. И неожиданно для всех, и, прежде всего, для самого себя нагло, да, именно, что нагло, ухмыльнулся. Глядя в глаза Первого.

— Обыкновенные трупы, товарищ Игнатов! — Анатолий Евсеевич и полковник Дубянский, не посчитав нужным известить меня, решили с помощью двух уголовников расспросить следователя Корнеева. Насколько я понимаю, о том, чьи неофициальные указания он выполнял, расследуя уголовное дело по ликёро-водочному заводу. Для этого они, нарушив закон и все инструкции МВД, поместили лейтенанта в одну камеру с этими уголовниками. В результате, насколько мне известно, новых знаний по интересующим вопросам, от Корнеева получено не было. Зато мы имеем двух мёртвых жуликов!

— Еще раз, Анатолий Евсеевич, позвольте вас спросить, как мы этих жмуров списывать станем? — играя желваками, сквозь зубы поинтересовался Данков у прокурора, — Особенно, если лейтенант Корнеев ко всей этой истории отнесётся без понимания и молчать не захочет? — безжалостно закончил генерал-майор Данков.

А слева стоял и тихо радовался своей относительной непричастности к большому общему делу полковник Мартынов.

Глава 5

— Позвольте, генерал! Что за тон⁈ — возмутился областной прокурор, — Обе смерти уголовников произошли в зоне вашей ответственности! Повторяю, вашей! Один умер насильственной смертью в ИВС, а второй повесился в закрытой больнице. В больнице УИН! Управления исполнения наказания! — поворотился он с угодливыми пояснениями к Первому, а затем снова обернулся к Данкову, — Которое, хочу вам еще раз напомнить, находится в вашем прямом подчинении!

Выпалив обличающее Данкова заявление практически на одном дыхании, прокурор опять обернулся на Первого секретаря. И было непонятно, хотел он заручиться поддержкой Игнатова или просто увидеть в его глазах какое-то одобрение. Хотя бы за то, что поставил на место вконец обнаглевшего генерала.

Однако глаза у чести, ума и совести прогрессивной, но немного застойной эпохи, были холодны. Ничего, кроме безучастного любопытства они не выражали. Да, товарищ Игнатов наблюдал весь этот паноптикум с живым интересом, но проявлять какого-то своего отношения к его участникам не торопился.

Подстраиваясь под главного обкомовского руководителя, доблестный полковник госбезопасности в свою очередь, так же вёл себя благоразумно. То есть, изображал ветошь. Старательно давая всем понять, что в этой неблаговидной истории он всего лишь сторонний наблюдатель. И, что ко всем возмутительным безобразиям, творящимся в милиции и прокуратуре данного региона, отношения он никакого не имеет.

— И не нужно свои грехи вешать на прокуратуру, генерал! — уважительно косясь на Игнатова, не погнушался окончательно пригвоздить Данкова к позорному столбу областной прокурор.

Но отвязавшийся начальник УВД, как и недавно сам Анатолий Евсеевич Фролов, тоже покачал головой. Только сделал он это как-то по-другому. Совсем не благообразно и без соответствия генеральскому чину. И без учета, так сказать, статусности присутственного места. Дерзко, да еще и презрительно при этом ухмыляясь. А потом, не обращая внимания на двух других присутствующих, ввинтился своим злым и до неприличия наглым взглядом в прокурорские зрачки.

— За своё я отвечу, Анатолий Евсеевич! — медленно и не напирая на голос, произнёс он, — В этом вы можете не сомневаться! Но и чужого брать на себя я тоже не хочу! В этом вы тоже можете быть уверены! Вы же не думаете, что работники ИВС и этот скурвившийся идиот Дубянский лично вас выгораживать будут? Да еще ценой своей свободы? А? Анатолий Евсеевич?

Государственный советник юстиции третьего класса, до этих слов пытавшийся уклониться от взгляда Данкова, вдруг замер и захлопал ресницами. Как матерно обруганная извозчиком гимназистка из приличной купеческой семьи. Он был готов уже вспылить и поставить на место милицейского хама. Однако смог сдержаться и перевести свои, полные обиды, глаза на Первого секретаря. Но был в очередной раз разочарован, потому как сочувствия там не встретил.

— Евгений Фёдорович, должен вам доложить, что силами Инспекции по личному составу областного УВД мы провели предварительную служебную проверку! В результате которой было выявлен ряд нарушений действующего законодательства и должностных инструкций. А так же были зафиксированы незаконные действия должностных лиц УВД в отношении лейтенанта Корнеева! Оценку действий органов прокуратуры, я уверен, даст их вышестоящая инстанция.

Всё так же медленно и четко проговаривая каждое слово, обратился к Игнатову милицейский генерал.

— Скажу больше, среди прочего мы получили информацию о том, что так называемая тётка Корнеева, некая Левенштейн Пана Борисовна состоит в близкой дружеской связи с товарищем Пельше.

Напоследок вывалив во всеуслышание эту кошмарную новость, начальник областной милиции самовольно уселся на свой стул. Теперь в кабинете сидели трое, он, Первый секретарь и, казавшийся бесчувственным, облпрокурор.

— Погодите, генерал, это какого такого Пельше? — неожиданно для самого себя тоже немного обмяк телом и посерел лицом Первый секретарь. В глубине души очень надеясь, что ослышался и не совсем точно понял милиционера.

— Да, того самого Пельше, Евгений Фёдорович! Арвид Янович, который! — безжалостно продолжил добивать его Данков, — Он еще член Политбюро и Председатель КПК по совместительству. В вашей приёмной его портрет висит! Слева и чуть ниже Леонида Ильича! — не без злорадства добавил бессовестно повеселевший мент.

— Вот поэтому я еще раз всем присутствующим ответственно заявляю, что давить на Корнеева нецелесообразно! Боком это может выйти! — уже вполне серьёзно добавил он.

Еще на середине данковского монолога с прокурорской стороны послышался болезненный выдох. Будто бы после тяжелой и продолжительной болезни чья-то престарелая бабушка испустила дух. Все посмотрели на Фролова. А он уже не стоял, он уже опустился на стул и растёкся по нему, как жидкое тесто по блинной сковородке. Стеклянные бельмы государственного советника юстиции ничего не выражали. Даже прежнего уважения к Первому секретарю обкома КПСС товарищу Игнатову в них не было. Товарищ Фролов смотрел сквозь суровую советскую действительность в бескрайнюю даль и внимания ни на кого не обращал.

— Ты не ошибаешься, Владимир Алексеевич? — гораздо мужественнее, чем Фролов, на первых словах всхрипнул товарищ Игнатов. А затем, прокашлявшись, Лучший человек области с робкой надеждой уточнил у милицейского генерала, — Ведь нашим гражданам это свойственно. У каждого второго сват или брат непременно в генералах ходит. Особенно, если этот «каждый второй» за воротник минуту назад опрокинул⁈

— Евгений Фёдорович! Всё верно! — внезапно ожил не ко времени взбодрившийся полковник Мартынов.

Гэбэшник снова уверенно плескался в своей тарелке и бил копытом, изъявляя неуёмную готовность служить партии, — От лица нашего Управления заявляю, что есть все основания считать, что генерал Данков в данном конкретном случае не ошибается! Я тоже полагаю, что сведения о близости Корнеева к товарищу Пельше в значительной мере могут соответствовать действительности!

С той стороны, где находился государственный советник юстиции третьего класса, раздался жалобный стон. Это услышали все, но никто из присутствующих не проявил сострадания и не обернулся на глас недужного.

— Что⁈ — гримаса раздражения легла на лицо Первого секретаря, — Вы умом тронулись, полковник? Раньше почему молчали? Вы, я прошу прощения, совсем дурак или только по вторникам?

То, что сегодня был не вторник, уточнить никто не решился.

Полковник госбезопасности втянул голову почти до уровня лопаток. Его уши суетливо щекотали набитые ватой плечи цивильного пиджака. Гэбист понял, что терять ему уже нечего и, что впечатление на Полномочного наместника Центрального Комитета КПСС в данной провинции он произвёл. Неизгладимое. Тяжко вздохнув, Мартынов скучным голосом начал свой сольный доклад. Пытаясь эксклюзивной откровенностью заслужить снисхождение и от страха, напрочь, забыв о присущем всем чекистам режиме секретности.

Сидящий за столом генерал-майор Данков, затаив дыхание и не шевелясь, чтобы не сбить морок соседского откровения, внимательно слушал полковника ГБ. В отличие от партийца и даже сомлевшего прокурорского, он очень хорошо понимал, что волей случая получил доступ к сокровенной информации. О которой знать был не должен и мечтать не смел. Ни при каких обстоятельствах! И не знал бы, будь чекист покрепче духом. Удержись вода в жопе у полковника и оценка лейтенанта Корнеева генералом Данковым была бы совсем другой.

— Что значит, пропали двое офицеров УКГБ⁈ — вскинул брови обкомовец, — Как они могли пропасть? Они у вас, что, дети малые?

Даже сугубо гражданский человек не понял такой вопиющей несуразности, случившейся во вверенной ему области. Тем более, что произошла она в том ведомстве, которое всегда, везде и всюду позиционировалось, как эталон безупречной дисциплины и кристальной честности.

— Евгений Фёдорович, заверяю вас, мы непрестанно работаем, чтобы выяснить все обстоятельства этого инцидента! — начал приходить в себя чекист, уже кляня себя за минутную слабость, — Трупы капитана Зубкова и старшего лейтенанта Григорьева мы уже нашли! — постарался он выдать эту невесёлую информацию, если не как победную реляцию, то хотя бы за промежуточный результат.

— Трупы? — еще больше опешил Первый секретарь Игнатов, — В каком смысле, трупы? — теперь уже по-настоящему изумился он, — По какой причине эти ваши капитан и старший лейтенант стали трупами? Я требую объяснений! Но предупреждаю вас, полковник, не вздумайте мне врать, поссоримся!

После этих решительных слов Первого секретаря товарищ Мартынов совсем расстроился. Гэбист опечалился почти до слёз. Он клял себя последними словами за досадную оплошность. Потому, как понимал, что теперь врать нельзя, так как выйдет себе дороже. А еще он понимал, как скоро разлетится так некстати протёкшая из него информация. Как быстро она распространится в воздушном и даже безвоздушном пространстве. Сначала в масштабах города и области, а потом всё дальше и дальше. Вплоть до Москвы, а потом и до вражьих голосов докатится.

От этих нехороших мыслей его передёрнуло, словно к его темечку и заднице притиснули оголённые провода, полные электрических вольт и ампер. Он тяжело задышал и с тоской начал озираться. Равнодушные глаза ментовского генерала его не обманули. В том, что Данков уже через час доведёт до своего московского руководства всё, что услышал в этом кабинете, он не сомневался ни на секунду. И это не радовало совсем.

Но фарша, как известно, в обратную сторону уже не провернуть. И потому назад полковнику хода не было. А, чтобы хоть как-то аргументировать и оправдать перед Лубянкой свою болтливость, следовало немедленно подсуетиться. Прямо сейчас надо правильно упаковать свой непростительный косяк в красивый фантик. В приемлемую обёртку из необходимых оперативно-следственных мероприятий. Иначе в самом скором времени наступит непоправимое. Случится термоядерная Хиросима в его судьбе честного чекиста. И увольнение по отрицательным мотивам без пенсии покажется цветочками и величайшим благом.

Мартынов подумал было, что имеет смысл попросить товарища Игнатова выгнать из кабинета всех лишних. Повод был железный. Всё та же секретность, против которой не попрёт ни Данков, ни Фролов. Но тут же от этой своей мысли отказался. Поскольку решала она только малую часть случившейся проблемы. А для того, чтобы надёжно убрать собственный анус от паяльной лампы, следовало всё своё дерьмо перегрузить в чужие карманы. И никто, кроме подлого милицейского лейтенанта и его генерала поспособствовать в этом ему не сможет. Их карманы для задуманного самые удобные.

— Товарищ Первый секретарь, я, собственно, и хотел воспользоваться этим нашим совещанием, чтобы в единой связке решить весь комплекс накопившихся вопросов! — начал осторожно выкарабкиваться из клоаки достойнейший из потомков революционного шляхтича Феликса.

— В ходе нашей проверки мы выяснили, что несколько месяцев назад лейтенант Корнеев сопровождал в Шереметьево отъезжающих в Израиль Лишневского Льва Борисовича и его сестру Пану Борисовну Левенштейн, — полковник окреп голосом и уже более уверенно оглядел присутствующих. — На поезде. И трупы наших сотрудников также были обнаружены под насыпью в кустах. На территории Мордовии по пути в Москву.

— Вопрос был другой! — раздраженно перебил его, ничего не понимающий Игнатов, — Я спросил вас о ваших подчинённых! Пропавших, да еще и мёртвых! Черт возьми, нам сейчас только этого не хватало!

— Так я и говорю! — поддакнул находчивый, но пока еще не весёлый чекист, — Пропажу и смерть наших сотрудников мы связываем с личностью этого Корнеева!

Мартынов уже ощущал, что дерьма в его яме осталось всего по колено. Просили обуздать сопляка и сделать его сговорчивым, ну так нате вам! И этому милицейскому генералу теперь есть, чем рот заткнуть! Сейчас бы на этой ноте разговор свернуть и разойтись по рабочим местам. Самое время сейчас прерваться. Всё, что надо, он Первому в голову загрузил. Вот и пусть катает в своём мозгу смердящую связку из постылого лейтенанта, и двух трупаков. Уж коли занесло по какой-то неведомой причине этих идиотов в тот поезд, так пусть хоть какая-то польза с них будет. А тему эту скользкую надо побыстрее уводить в сторону. Пока Данков с Фроловым её не начали педалировать! Всего-то и надо два-три часа поработать в Управлении. Нужными бумажками обложиться и верных людей заинструктировать. А после этого его сам черт не собьёт с понталыку и не расколет.

— Не понял⁈ — снова запутался в непривычных и пока еще бессвязных мыслях товарищ Игнатов, — Вы чего тут нам головы морочите, коммунист Мартынов? А ну-ка извольте внятно объяснить, по какой причине вы их связываете? Я имею в виду ваших погибших офицеров и пока еще живого Корнеева! Слава богу, еще живого! — быстро поправился он после своей двусмысленной фразы.

Он бросил быстрый взгляд на встрепенувшегося генерала Данкова. И из-за этого даже не постеснялся всуе помянуть господа бога в стенах областного храма коммунистического атеизма.

Чекист не удержался и поморщился от излишней и глупой назойливости Первого секретаря. Вот какого хера ему еще надо⁈ Версия, которую уже сегодня он, полковник Мартынов, за пару часов доработает, устроит всех. Ну, разве, что только она не придётся по вкусу блатному сопляку Корнееву и его наглому генералу. Да и хер на них! Зато все другие сразу закроют большинство своих проблем. Главное, это сейчас получить добро на жесткую работу с Корнеевым и закруглить эту беседу.

А после этого, его, полковника Мартынова, никто из Центрального аппарата Лубянки тронуть уже не посмеет! Лишь бы Первый секретарь обкома Коммунистической партии Советского Союза дал отмашку. После решения такого человека, хоть он всего-навсего глава региона, никакой зам Председателя Комитета в это дело уже не встрянет. И, что важнее всего, на полковника Мартынова обиды не затаит! Ибо велик КГБ, но он всего лишь карающий инструмент партии.

— Я вам задал вопрос, полковник! — недовольным голосом прервал Игнатов стройные и логичные размышления чекиста. — Вы, я вижу, забыли, что у нас каждая минута на счету? Итак, я жду!

Скрипнув зубами, чекист принялся излагать. И поскольку коридор Игнатов оставил ему не широкий, врать он и в этот раз не решился. И говорить он вынужден был правду. А правда была такова, что даже умолчать о каких-то нежелательных деталях было сложно.

— Что значит «самовольно»⁈ — набычился Первый, когда полковник был вынужден упомянуть отсутствие у Зубкова и Григорьева должным образом оформленных командировок. — Они, что, на свои деньги и, не поставив вас в известность, уехали?

— Так точно, товарищ генерал! — отвёл глаза в сторону, снова заскучавший полковник. — Предполагаю, что не успели! Предупредить и командировки оформить, — неуверенно выдал совсем уж сопливую версию ВрИо начальника УКГБ области.

— Евгений Фёдорович, разрешите задать полковнику вопрос? — перестал притворяться сонным генерал Данков.

Теперь он сидел за столом уверенно, по-хозяйски опёршись на него локтями. И взгляд его, которым он изучал комитетчика, был, если не насмешливым, то очень близким к этому.

Игнатов молча кивнул ему. Он тоже всё внимание направил на полковника Мартынова. Возможно, если бы он получше рассмотрел выражение лица начальника областного УВД, то окоротил бы его. Бой бульдогов под ковром его кабинета, да еще накануне приезда московских опричников, это не самая большая радость в теперешнем его положении.

— Будьте добры, полковник, напомните нам фамилии пропавших офицеров? Тех, которых вы позже признали мёртвыми? — генерал Данков заглянул в листочек, оказавшийся перед ним на столе, — Григорьев и Зубков, если я не ошибаюсь?

Полковник Мартынов стиснул зубы. Эта милицейская сволочь не упустила ни единого слова из тех, которые он так опрометчиво выронил из своего рта. Эта подлая ищейка даже фамилии этих двух мудаков записала в свою шпаргалку.

— Точно так, капитан Зубков и старший лейтенант Григорьев, — нехотя подтвердил он данные своих подчинённых.

— Тогда позвольте еще вопрос, полковник! — голос генерала теперь звучал громче голоса хозяина кабинета, — В каких подразделениях вашего Управления проходили службу капитан Зубков и старший лейтенант Григорьев?

Мартынов спинным мозгом почувствовал в вопросах Данкова подвох. От этого любопытства веяло опасностью. Лично для него, для полковника Мартынова.

— Это секретная информация и отвечать на данные вопросы я отказываюсь! — злобно оскалился он на смежника в лампасах.

— И не надо! — усмехнулся милицейский начальник, — Я вам сам скажу!

Демонстративно утратив интерес к чекисту, Данков повернулся к Игнатову.

— Я уверен, Евгений Фёдорович, эти Григорьев и Зубков отправились в одном поезде с отъезжающими евреями, чтобы снять с них деньги, золотишко и камешки. Но, что-то у них там не получилось. У нас по этому поводу уже несколько ориентировок в разработке. С линейщиками из УВДТ мы даже совместную группу недавно создали.

— Ты с ума сошел, генерал? — неискренне возмутился полковник Мартынов и жалобно посмотрел на товарища Игнатова.

Глава 6

— Действительно, товарищ Данков! По-моему, вы уже переходите всякие границы! — рассерженно, но с чуть заметной долей неуверенности возмутился партийный глава области, — Владимир Алексеевич, вы соображаете, что вы говорите? Мне кажется, что вы не отдаёте себе отчет в том, что только что сказали!

Еще несколько дней тому назад за подобную выходку он прямо сейчас и прямо в этом же кабинете уничтожил бы карьеру начальника УВД. Не сходя, а вернее, не вставая с места, набрал бы по аппарату АТС-2 номер министра МВД СССР и сообщил бы ему, что коммунист Данков не оправдал доверия партии. Такое право у него было. Вежливо, но твёрдо пояснил бы министру, что не так давно назначенный на столь ответственную должность генерал оказался склочником и скандалистом. Что он совершенно не способен взаимодействовать с коллегами из смежных правоохранительных ведомств и партийной организацией области. И, что по этой причине, на внеочередном Бюро обкома партии будет вынесено суровое, но принципиальное решение. Решение о невозможности дальнейшего замещения коммунистом Данковым должности начальника областного УВД.

И тут надо сказать, что Первый ничуть не сомневался, что Николай Анисимович Щелоков не стал бы защищать этого наглеца в генеральских погонах. Напротив, Евгений Фёдорович Игнатов был уверен, что министр его поймёт и обязательно поддержит. Не принято в СССР, в котором партия коммунистов является руководящим и направляющим органом, перечить ей в кадровых вопросах. Иначе будет нарушен главный принцип Устава коммунистической партии. Принцип демократического централизма. В конце концов и сам коммунист Щелоков в МВД СССР пришел не откуда-то, а с должности Второго секретаря ЦК компартии Молдавии. И потому правила игры он, как никто другой, знает хорошо. И, что самое главное, он неукоснительно им следует. Даже с учетом того, что является одним из самых ближайших сподвижников дорогого и любимого Леонида Ильича. С которым, как точно знал Игнатов, министр общается запросто и на «ты».

Это всё так! Так бы и надо было поступить. Но… Но не сейчас. Уж так вдруг получилось, что товарищ Игнатов, заслуженно считавший себя гроссмейстером в партийно-аппаратных играх, вдруг потерялся в пространстве. В последние дни и даже недели он перестал понимать происходящие вокруг него процессы. Не все, но некоторые.

И потому его циничная атеистическая душа идейного коммуниста начала заполняться тревожным волнением. Проверки, посылаемые по его голову, случались и раньше. Но тогда, по крайней мере, всё было понятно. И потому всё здраво и относительно верно им просчитывалось. А уже потом, в соответствии с состоявшимися расчетами, принимались правильные и взвешенные решения. И за ними сразу же незамедлительные меры. Но сейчас как-то всё выглядело по-другому. Чтобы хоть что-то и хоть как-то просчитать, нужны были исходные вводные. Желательно еще, чтобы они были истинными и объективными. Но беда как раз была в том, что в графе «дано» на этот раз было пусто. И это до крайности непонятное обстоятельство товарища Игнатова пугало. Да, пугало!

За неимением необходимой пищи для напряженного ума, расположенного за лобной костью, пришлось довольствоваться природными инстинктами и наработанными рефлексами. Первый секретарь вынужден был довериться не холодной многоопытной голове, а спинному мозгу. То есть копчику, а, если сказать еще определённее, то своей заслуженной коммунистической заднице. Которая, как барометр, уже несколько дней настырно предвещала ему бурю, молнии и громы.

А еще, его, как боевое красное знамя, прожженная в прежних боях и невзгодах партийная жопа нашептывала ему сокровенное. Что в эти непростые предпроверочные дни следует отойти от догм и пересмотреть некоторые приоритеты. И, что в окопе сейчас лучше соседствовать с наглецом из МВД, но никак не с обосравшимся ВрИО внука Дзержинского. Поскольку тот, судя по всему, погряз не в играх, а в игрищах.

Товарищ Игнатов никогда не стал бы тем, кто он есть сейчас, если бы не умел, как следует, разбираться в людях. Вот и теперь он видел, что областной милиционер что-то понимает или даже что-то знает про ссыкливо суетящегося комитетчика. Что-то очень нехорошее. Еще он видел, что гэбист под вполне терпимым давлением мента сразу же и до обидного несолидно поплыл. И, что при всём прочем он по-настоящему испуган. Не так, чтобы до неконтролируемого поноса, нет. Но всё-таки настолько, что можно с умеренной уверенностью предполагать глубину той сортирной ямы, в которой он завяз и сейчас так беспомощно барахтается.

И потому, по совокупности всех названных и неупомянутых причин, делать ставку на доблестного чекиста товарищ Игнатов поостерёгся. Но и с отморозившимся милиционером связывать себя он так же пока не хотел. Опасался. Уверен он был лишь в одном. Надо было как можно быстрее прекращать эту нехорошую свару силовиков. Совсем не вовремя они затеялись щелкать зубами друг на друга.

Но до того, как надеть намордники на правохранителей, кровь из носа, нужно было всё же выяснить, насколько жидко обосрались чекисты. Хотя бы примерно, но нужно было бы понимать кое что. Понимать, какими подзатыльниками, пока еще неизвестные гэбэшные фортеля, могут обернуться для области и для него лично.

— Итак, товарищ Данков, насколько я могу судить, вы намекаете на участие офицеров нашего областного Управления госбезопасности в уголовных преступлениях? — грозно набычился Первый секретарь на милицейского начальника.

— Это не намёки, Евгений Фёдорович, это обычное рабочее предположение! — упрямо пожевал губами генерал, — Могу с уверенностью вам сказать, что оснований для такого, согласен, неприятного предположения, у нас имеется предостаточно. Потому я и задал вопрос полковнику относительно того, в какой службе Управления работали эти офицеры, — Данков спокойно посмотрел в лицо партийного вожака. — Поймите меня правильно, я же не столько о своей, я же о вашей репутации пекусь, товарищ Первый секретарь! И об репутации нашей области! Поэтому я настаиваю, будьте добры, Евгений Фёдорович, продублируйте полковнику мой вопрос!

Даже не посмотрев в сторону Мартынова, генерал Данков своим напоминанием о репутации Первого, цинично, но почти виртуозно лягнул гэбэшника по яйцам. И, чего уж там, он нимало не застыдился этого своего изящного жеста в сторону гениталий чекиста. Ибо в таких высоких отношениях между такими соседями, как они с Мартыновым, запрещенных приёмов просто-напросто не существует. По определению. И уж, если нашлось какое-то крамольное лыко, то его непременно следует вплести в строку смежника.

— Зачем вам это знать? Что вам даст эта информация, если они всё равно уже мертвы? — не отставал от милицейского руководителя областной партиец.

— Много чего даст. Мне почему-то кажется, что эти Григорьев и Зубков служили по линии Пятого главка Лубянки, — перевёл Данков свои цепкие, будто репейники, глаза на злобно косящегося на него Мартынова, — Я ведь угадал, полковник? — с едва заметной усмешкой подмигнул он чекисту.

Сие приватное действо от внимательно наблюдавшего за силовиками товарища Игнатова не укрылось. Он промолчал, но открыто демонстрируя свой интерес, упёрся тяжелым взглядом в гэбэшного полкана. Тот сделал вид, что не понимает желания партийца услышать ответ на поставленный вопрос и отвёл глаза в сторону.

— Ты чего, полковник, глазами по углам стреляешь, как просватанная девка? — начал раздражаться Первый секретарь, — Это твои самовольщики всё равно уже выбыли из штата по причине смерти, так что сделай милость, ответь Владимиру Алексеевичу!

— Не могу! — попытался было соскочить чекист, — Не имею права! Это секретная информация!

Последние слова Мартынов промямлил еле слышно, съеживаясь под свинцовым взглядом хозяина кабинета. Взгляд этот был тяжелым и требовательным.

— Говори! — закаменев лицом, потребовал Игнатов, — Под мою ответственность!

Несколько секунд боец невидимого фронта колебался. Потом, не выдержав удавьего взора выдающегося областного коммуниста, он кивнул.

— Да, капитан Зубков и старший лейтенант Григорьев проходили службу в Пятом отделе нашего Управления, — таки сдулся и сдался госбезопасный полковник.

— И что тебе это знание теперь даёт, генерал? — перевел свой взгляд с Мартынова на Данкова товарищ Игнатов, — Расскажи нам, в чем ты стремишься уличить своих коллег?

Начальник УВД недовольно поморщился. С образом скандальозного сутяжника мириться он не хотел. Но огрызаться, тем не менее, не стал. Вернее, не посмел. Так как хорошо понимал, что и без того давно уже ступил на тонкий лёд и в любой момент может пройти точку невозврата в отношениях с партией большевиков.

— Я так думаю, Евгений Фёдорович, что капитан со старшим лейтенантом курировали отъезд этих евреев. Это можно легко проверить! — Данков вопросительно посмотрел на чекиста, но не дождавшись ни ответа, ни какой-либо иной реакции, перенаправил глаза на Игнатова.

— И, что? — пожал плечами тот, — Даже, если и курировали то, что с того?

— Если они осуществляли оперативное сопровождение выездного дела граждан Левенштейн и Лишневского, то обязаны были подвести к ним своих агентов и доверенных лиц. Или завербовать кого-то из их окружения. Не менее двух-трех осведомителей под каждого. Ведь так? — милиционер обернулся на полковника Мартынова.

Дождавшись от того неохотного, но утверждающего кивка, Данков тоже удовлетворённо кивнул и продолжил свои раздумья вслух.

— Полагаю, что через своих людей, освещающих Лишневского и Левенштейн, Зубков и Григорьев узнали о ценностях и денежных средствах, которые те собрались вывезти в Израиль. Все отъезжающие всегда пытаются вывезти нажитые ценности. Вот и решили Григорьев и Зубков ими завладеть. По этой причине они и выехали вслед за Левенштейн и Лишневским без спроса. Никого из своего руководства не предупредив о своей самовольной отлучке с места службы. Могу предположить, что они планировали обернуться за ночь и с утра уже быть на службе.

Завершив своё единоречие, генерал обвёл взглядом присутствующих, ожидая от них возражений. Однако, возражений не последовало. Товарищ Игнатов сидел хмурый и сосредоточенный на каких-то своих мыслях. Мартынов бросал короткие и полные ненависти взгляды на милицейского обличителя. А оживший областной прокурор, по своему обыкновению, смотрел на Первого. Ожидая, когда тот сделает себе мнение об услышанном и торжественно явит его присутствующим. Как единственно верное и соответствующее линии партии.

Не дождавшись критических замечаний и каких-либо комментариев к своей версии, начальник УВД приподнялся над стулом, протянул руку и забрал с мельхиорового подноса бутылку «Боржоми», и стакан. Стакан был обычный поездной, без шестнадцати мухинских граней. Но и без подстаканника. На столе у Первого стояла точно такая же бутылка, но стакан был хрустальный.

Поймав на себе полные благоговейного ужаса взгляды Фролова и Мартынова, генерал Данков внезапно осознал, насколько это восхитительно быть лейтенантом Корнеевым. Он с удовольствием глотал щиплющую нёбо минеральную воду и внутренне ухмылялся. Ухмылялся он, осознавая, что еще вчера не решился бы без предложения Первого секретаря обкома взять с его стола эту бутылку. А, если бы тот и предложил, то он, Данков, скорее всего, вежливо бы отказался. И вовсе не потому, что не хочет пить или не любит «Боржоми».

— Что скажете, полковник? — непривычным скрипучим голосом Игнатов обратился к руководящему товарищу из УКГБ, — Я жду ваших объяснений! Но только уж извольте без воды и пустой болтовни! Очень надеюсь, что у вас есть весомые аргументы, чтобы мотивированно опровергнуть предположения Владимира Алексеевича! Повторяю, я очень на это надеюсь!

Еще совсем недавно присевший с разрешения Игнатова на свой стул чекист, снова вскочил на ноги.

Минуты три он неубедительно доказывал чудовищную вздорность милицейского пасквиля. Ссылаясь на жесткий кадровый отбор новобранцев в феликсово племя. А так же уверяя партийного лидера в наличии самых превосходных характеристик на капитана Зубкова и старлея Григорьева в их личных делах. Зайдя на второй круг восхваления покойников, полковник Мартынов начал выдыхаться.

— Я вас понял, садитесь! — прервал хвалебные эпитафии двум летальным самовольщикам Первый секретарь, — Я же вас просил только по существу и только мотивированно! Должен вам сказать, полковник, что вы меня не убедили!

Своё неудовольствие товарищ Игнатов высказал чекисту, а посмотрел при этих словах почему-то на милиционера Данкова. Без злобы посмотрел, но и без особой доброжелательности. Из чего можно было бы сделать вывод, что ответственности за свою тревогу и ожидание неприятностей от жизни, он с руководства УВД не снимает.

— В любом случае, товарищ Первый секретарь, доказать преступный умысел Зубкова и Григорьева не представляется возможным! Уверяю вас, никто и никогда не сможет доказать, что они собирались изъять у этих евреев ценности! — от отчаянности своего положения, гэбэшный полкан решился на последнюю ставку и выбросил на обкомовский стол свой единственный и, надо признать, дурно пахнущий козырь.

Игнатов брезгливо поморщился и по-прежнему неприветливо развернулся к милицейскому генералу.

— Что скажете, Владимир Алексеевич? — холодно полюбопытствовал он, устало откинувшись на спинку кресла. — Настолько ли бездоказательны ваши предположения относительно подчинённых товарища Мартынова, как он нас заверяет? Сидите! — прервал Игнатов попытку Данкова встать для ответа.

— Прошу меня извинить, Евгений Фёдорович, но я вынужден огорчить полковника! — не отводя глаз от белокаменного бюста Владимира Ильича Бланка, флегматично принялся выражать свою точку зрения сыскарь в лампасах.

— Я практически всю жизнь в розыске проработал и, если бы мне поручили, то причастность Зубкова и Григорьева к покушению на разбой, и на убийство четырёх человек, доказать смог бы. Разумеется, если они имели на это умысел, — поторопился добавить милицейский генерал, заметив, как недобро возбудились после его слов все трое присутствующих, — Но что-то мне подсказывает, что капитан и старший лейтенант именно это и замышляли!

— Ложь! Это чудовищная клевета! — истошно взвизгнул исполняющий обязанности главного областного чекиста, — Бесчестно оскорблять память погибших офицеров такими омерзительными и беспочвенными обвинениями! Неудивительно, что вы, товарищ генерал решили облить грязью моих сотрудников! Я не удивлюсь, если выяснится, что Зубкова и Григорьева убил ваш подчинённый! Этот ваш неуправляемый Корнеев! Не боитесь, генерал, что москвичи его размотают?

На всё недолгое время, пока Мартынов выкрикивал милицейскому генералу свои претензии, он выглядел вполне себе искренне возмущенным. Но, как минимум, двое из троих, находившихся в этом кабинете, понимали цену этой искренности. Это был всего лишь всплеск отчаянной смелости. Порождённый волной животного страха. Стихийной и неконтролируемой волной непреодолимого ужаса, которая накрыла вконец расстроенного и потерявшего самообладание, человека. Нет, не созрел еще полковник Мартынов для самостоятельного руководства областным подразделением КГБ. И для вышитых зигзагами погон он тоже еще был не готов.

— Для изобличения покойников много не надо, — не обращая уже никакого внимания на поникшего после эмоциональной вспышки чекиста, взялся за пояснения Данков, — Всего-то и надо, что проверить наличие алиби этих капитана и старшего лейтенанта на некоторые даты. И совместить их прошлые отсутствия на службе. Отгулы, выходные и прочие дни, когда их никто не видел на работе.

— С чем совместить? — нетерпеливо воскликнул начавший проявлять профессионализм государственный советник юстиции третьего класса.

— С теми датами, когда пропадали евреи, отъезжающие из нашего города на постоянное место жительства в Израиль, — невозмутимо ответил милицейский генерал. — Я за всё время, пока на этой должности, помню три таких эпизода. Семья Фарберов и Шапиро еще, кажется. Третьей фамилии не помню. Кто-то из них выехал в аэропорт и там не появился. Одиночка. А две семьи были убиты в поезде. И тоже где-то посредине дороги, хотя тут я могу ошибаться.

Поймав странный взгляд товарища Игнатова, который был обращен мимо него, генерал обернулся налево. И увидел, как полковник судорожно рвёт на шее ворот своей форменной зелёной рубашки.

Глава 7

Штаны я натянул, когда за окном уже начало темнеть и вечерние сумерки готовились стать полноценной ночью.

— Может, останешься? — подпоясывая надетый на голое тело халат, без особой надежды спросила Лида.

— Нет, душа моя, никак не могу! — стараясь не допускать в свой голос виноватых оттенков, решительно отказался я, — Сама знаешь, с минуты на минуту московская проверка нагрянет, а я тут у тебя голый и весь расслабленный! Домой поеду, там хотя бы телефон есть. Мало ли что!

— А ты точно с этой потаскухой на море не укатишь? — не дождавшись пока я до конца просуну руки в рукава рубашки, обхватила меня начальница, тесно прижавшись тёплой и волнующей плотью.

— Побойся бога, Лида! — замерев, не стал я дёргаться в её объятиях, чтобы понапрасну не разодрать казённое обмундирование, — Я же при тебе сегодня отказался от этих путёвок! Ну чего ты опять⁈

Не зная, чем возразить на железную логику моих слов, Зуева освобождать меня всё же не торопилась. Стоя, как дурак, с руками, поднятыми, как переломанные крылья большой и глупой птицы, я терпеливо ждал, когда она разомкнёт свои объятия. Но Лида не спешила меня отпускать. Она думала. Наверное, о том, как и на каком этапе я её вот прямо сейчас обманываю. И не отправлюсь ли я сразу от её порога к бесстыдной блуднице Гале Вороновой. Чтобы уже потом вместе с ней, забыв о добропорядочной Лидии Андреевне, рвануть к тёплому морю. Дабы там под пальмами, начисто забыв о приличиях и об офицерской чести, окунуться в пучину разврата.

— Я не понимаю, как можно быть такой шалавой, чтобы позволять себя шлёпать по заднице посторонним мужикам! — сварливым тоном приподъездной бабки-сплетницы проворчала капитанша, неохотно разомкнув захват моего туловища. — И скажи мне, почему именно её хотят отправить на курорт вместе с тобой? — с возрастающей настойчивостью заглянула мне в глаза капитан Зуева.

Взгляд моей руководительницы был переполнен самыми нехорошими подозрениями. Вечер переставал быть томным и плавно переходил в стадию пошлейшего семейного скандала. Я отчетливо понял, что отмолчаться мне сегодня не удастся.

— С этим вопросом, любимая, тебе следует обратиться к генерал-майору Данкову!

Не найдя в голове ничего лучшего, перевёл я стрелки на высочайшее руководство. На ровном месте так подло подставившим меня перед любимой женщиной.

— Скажу тебе не лукавя, любимая, что для меня это его решение тоже является загадкой! И успокойся ты уже наконец, никуда я из города до своего законного отпуска не уеду! Который, как ты сама хорошо помнишь, у меня в ноябре. И вообще, ты же знаешь, что я морально устойчив и на разврат не падкий! — с лёгким укором посмотрел я на ревнивую подругу, давая ей понять, насколько я обижен её недоверием.

— В том-то и дело, что знаю! — с безутешной и горькой тяжестью вздохнула она, застёгивая пропущенную мной пуговицу на рубашечной груди, — Хорошо знаю! Потому и переживаю так! Ведь ты кобель, Серёжа! Вот скажи, зачем ты её тогда по жопе хлопнул? Я же видела. И все видели, Серёжа! Все!! — обиженно сорвалась она на завывание.

С нарастающей тоской я отметил, что Лида начала все необходимые приготовления, чтобы всерьёз и горестно всплакнуть. И тем самым в очередной раз меня завиноватить. А мне этого совсем не хотелось. И, значит, надо было срочно как-нибудь оправдаться. Опять же, чтобы как-то отвлечь её от труднопереносимых мною женских рыданий.

— Любимая, ну я же не знал, что она этого недостойна! Жопа, как жопа… Ну подумаешь, задел чью-то задницу неосторожно! Это же обычное житейское недоразумение, Лида!

Вовремя заметив, как сверкнули глаза единственной и неповторимой, я прервал неосторожные рассуждения о филейных частях хитрой и фигуристой Клавы-Гали. И о досадных жизненных недоразумениях продолжать тоже не стал.

— И, что все это увидят, я тоже не знал! И даже предположить не мог, честное комсомольское! — быстро выпалил я первое, что пришло мне в голову, — Тебя же я постоянно похлопываю! — озорно подмигнув, я похотливо потянулся к заднице Зуевой. Лишь для того, чтобы подтвердить ей свою искреннюю любовь и полное душевное к ней расположение.

Заметив моё движение и правильно его истолковав, Лидия с добродетельным возмущением отдёрнула свой рельефный круп в сторону от моей руки.

— С какой это стати ты решил меня с ней сравнивать⁈ Ты совсем уже совесть потерял? — еще больше начала закипать моя милицейская предводительница.

Очевидно, поняв, что я уже точно не останусь у неё до утра, Лида окончательно решила обидеться. И основательно окропить мой подлый уход. Горькими слезами коварно брошенной и оттого безмерно несчастной женщины.

— Прелесть моя, да я тебя постоянно сравниваю! И ничуть не стыжусь этого! — я тоже решил не уступать ей в софистике, — Я постоянно сравниваю тебя со всеми красивыми женщинами мира и даже с Аллой Пугачевой! А так же со звёздами на небе, и с самим Солнцем! И всякий раз ты оказываешься в тысячу раз прекрасней их всех, Лида! Всех без исключения и вместе взятых! Давай, любимая, поцелуемся?

Воспользовавшись тем, что Лидия Андреевна впала в некоторое оцепенение от моего сомнительного, но напыщенного комплимента, я её крепко обнял. И впился жадным милицейским ртом в её чувственные губы.

Продержалась она недолго и секунд через десять уже вполне активно начала отвечать на мой не вполне товарищеский поцелуй.

Не отрываясь от губ начальницы, я нашарил на полу сначала одной ногой, а потом и второй, свои заграничные туфли. И даже как-то сумел обуться в них без помощи рук, не отрываясь от процесса смычки с руководством. От всей души и самыми добрыми словами поминая чехов, пошивших мне обувку на резинках, а не на шнурках.

За дверь я выскочил, одновременно с этим манёвром выскальзывая из объятий капитана Зуевой. Я даже сумел захлопнуть за собой дверь еще до того, как Лида снова вцепится в моё беззащитное лейтенантское тело.

Ссыпавшись по лестнице вниз и выйдя через арку на проспект, я в который уже раз расстроился из-за отсутствия личного автотранспорта. И опять поставил зарубку на своём мозжечке насчет необходимости найти толкового сварного мастера.

Дожидаться автобуса, которого запросто уже могло и не быть, я не стал. До дома добрался на такси, но зато очень быстро. Больше всего мне сейчас хотелось побыстрее принять душ и завалиться на свой диван, чтобы как следует выспаться.

Когда я, стараясь не шуметь, отомкнул входную дверь и вошел в квартиру, то с удивлением увидел, что несмотря на поздний час, никто в ней не спит. Более того, сначала я услышал доносящиеся с кухни голоса, которых было больше двух, а потом еще заметил и знакомую пару женской обуви. На низких каблуках. Это были те самые туфли, которые в последнее время носила Эльвира Юрьевна Клюйко.

Как ни старался я быть незаметным, но включенный мной в прихожей свет меня выдал с головой. Первой из кухни выскочила моя потенциальная невеста из Урюпинска. Затем появилась внебрачная, но беременная Эльвира и уже за ней Пана.

— А, что, Серёжа, позвонить трудно было? — сердитая тётка сверкнула в мою сторону черными семитскими глазами, — Скажи, тебе не приходило в голову, что мы тоже люди и, что мы волнуемся за тебя? Или, может, ты думаешь, что для волнений ты нам никогда не давал повода?

— Скотина ты, Корнеев! — держа левую руку на животе, а второй опираясь на Левенштейн, в очередной раз сообщила мне Эльвира эту непреложную истину, — Мы уже думали, что тебя опять на нары усадили! Или еще чего хуже! — глаза любимой и положительно непраздной женщины влажно заблестели.

На душе своими острыми когтями заскребли черные и злые кошки. Права тётка. И Эльвира права! Действительно, скотина! Мне на самом деле стало стыдно. Что сказать в ответ на обоснованные упреки близких мне женщин, я не знал. Стоял и смотрел в угол прихожей на стык паркета и стены. Как школьник, не дотерпевший до перемены и обоссавшийся прямо в классе.

— Есть будешь? — хмуро, но очень вовремя поинтересовалась заботливая и почему-то в данный момент незлобливая Лиза, — Я борщ сварила!

Услышав, с какой гордостью она это произнесла, я немедленно передумал отказываться от позднего ужина. Исключительно исходя из инстинкта самосохранения. И острейшего нежелания усугублять глубину, и степень своей вины.

Организм настойчиво напоминал, что прошло совсем немного времени после того, как меня досыта напитала Зуева. Есть я категорически не хотел. Но отказываться от харчевания здесь и сейчас, было смерти подобно. Тётка еще как-то с этим смирится, а вот Эльвира и Лиза вряд ли. Сразу же последуют бестактные вопросы на предмет того, кто и где меня накормил. Даже не прибегая к дедуктивным способностям Эльвиры, Елизавета за пару секунд соотнесёт мою сытость с личностью Зуевой. И совсем не факт, что не вслух.

Нет, этого счастья нам не надо, это мы уже проходили. А потому, после слов урюпинской невесты о борще, глаза мои засветились счастьем изголодавшегося блокадника. Попавшего в неохраняемый продуктовый склад.

— Молодец, Елизавета Дормидонтовна! Борщ, это прекрасно! — восхитился я, — Ночь уже на дворе, а я так замотался, что с обеда ничего не ел! — аккуратно протиснувшись между старой, малой и беременной, я поспешил с их глаз долой в ванную комнату мыть руки.

Провожать Эльвиру домой после изнурительной трапезы я не отважился. Отяжелел, устал, да и просто было лениво. Поэтому горячо поддержал Левенштейн, которая взялась уговаривать гостью остаться с ночевкой. Клюйко согласилась, в результате чего, спать мне пришлось на полу.

Но первые полчаса мне было не до сна. Эльвира была беременна не только нашим потомством, но и новостями. От неё я узнал, что первым утренним рейсом завтра в наши палестины прибудет столичный десант. С самыми серьёзными намерениями и полномочиями.

Не таясь, но шепотом подруга сообщила мне, что московским парадом будет командовать наш общий друг генерал Севостьянов. Кроме того я узнал от неё, что нашу оккупированную партийно-театральными пидарасами провинцию будут шерстить птенцы Феликса. Это помимо МВД и генпрокуратуры. А так же мне было сказано, что к бригаде приданы печальные очкарики из Комитета партийного контроля при ЦК КПСС. Какая у всех этих ребят степень автономности и как они будут взаимодействовать между собой, Эльвира не знала. Но уверенно заявила, что координировать их действия будет Григорий Трофимович. Еще Клюйко обмолвилась, что сама она в межведомственную бригаду не входит. Официально не входит. Но, если приспеет такая нужда, то проверяющие её мнением совсем уж пренебрегать не посмеют. Так как все старшие по направлениям на этот счет строго предупреждены. Им, якобы, рекомендовано обращаться к старшему советнику юстиции Клюйко, как к эксперту по данному региону.

Последнее обстоятельство меня порадовало. Как и то, что всей московской стаей будет руководить старый добрый хищник дед Севостьянов. Это давало неплохие шансы на то, что воронка московского водоворота не затянет мои уши в мясорубку во время грандиозного шухера. С этими обнадёживающими мыслями я и уснул.

Спал я, несмотря на перенасыщение организма и половое размещение, хорошо. Проснулся от того, что меня толкала босой ногой в плечо нахальная девица. Считающая, что имеет на это право на основании того, что самостийно объявила себя моей невестой.

Поймав её за конечность, я какое-то время наблюдал, как она, шипя и ругаясь, прыгает на одной ноге, стараясь не упасть. Вкусив зрелищ и нехитрого развлечения, я, окончательно проснувшись, пошел принимать водные процедуры. Сначала в туалет, а потом в ванную. Настроение было непонятным. Зудящая неопределённость не помешала мне выпить чаю. Есть после вчерашнего обжорства не хотелось и завтрак я пропустил. Эльвиры, как и Паны, дома уже не было. Не обращая внимания на шипящую и шныряющую по квартире Лизавету, я начал собираться на службу.

Утренняя оперативка началась как обычно. Алексей Константинович шел ко мне по часовой стрелке. По пути щедро раздавая пряники и подсыпая перца под хвост тем, кто не укладывался в сроки. Настал момент, когда наши глаза встретились.

— Ты почему не выполнил моё указание? — бесцветным голосом озвучил он свою претензию. — Впрочем, чего это я! Насколько я понимаю, тебе уже и приказ начальника УВД не является обязательным к исполнению? Почему ты не передал дела Алдаровой? Только не ври мне, что она тебя вчера вечером не застала!

Майор, как я и ожидал, запиливал мне мозг. Ио делал это как-то без огонька и не изощрённо. Я чувствовал, что что-то здесь было не так. Слишком уж он по-вегетариански меня грызёт, без обычного куража и азарта.

— Ладно, за свои вольности ты мне ответишь позже! — на удивление легко отстал он от меня, даже не вспомнив про съеденные мной и подходящие к финалу сроки по двум уголовным делам, — А сейчас скажи мне, какие у тебя дела со Вторым секретарём обкома Матыцыным?

Данилин впервые за этот разговор вгляделся мне в лицо с неподдельным интересом. А я в свою очередь, впервые забеспокоился. Мне казалось, что я достаточно надёжно открестился от той фамилии, которую он мне только что назвал. Уголовное дело я давно передал в прокуратуру и, если какие-либо вопросы ко мне появились бы, то исходить они должны были никак не от майора Данилина.

— Нет у меня никаких дел с товарищем Матыцыным, Алексей Константинович! — как на духу ответил я чистую правду своему любимому начальнику, — Какие у меня могут быть с ним дела? Где я, простой следователь из района и где Второй секретарь обкома?

— Ну-ну… — явно сомневаясь в моей искренности, не поверил мне майор, — Ты, Корнеев, слишком мутный тип и веры у меня к тебе никакой! Если всё так, как ты говоришь, то почему тогда он тебя сегодня к себе вызывает? Только не ври, что не знаешь причины!

— Не знаю я! — говорить правду было легко, — Могу лишь предположить, что он тоже мне путёвку предложить хочет. Видимо, поветрие нынче такое у наших областных руководителей, товарищ майор! У всех одновременно проснулась совесть и они следователю Корнееву путёвки на море вручать! — решил я увести разговор в сторону и превратить назойливые домогательства начальника в фарс. — В связи с этим, Алексей Константинович, на встречу с товарищем Матыцыным я даже готов взять с собой Римму Моисеевну. А что, женщина она видная, с ней и поеду загарать! Римма Моисеевна, у вас купальник есть? Но только, чтобы приличный?

Старший следователь Шичко обожгла меня ненавидящим взглядом, но к моему удивлению, промолчала. Вчерашнего энтузиазма относительно выгрызания у системы своей законной порции южного солнца, моря и пальм у неё уже не было. Зато сослуживцы моё высказывание оценили и заулыбались.

— Ты бы, Корнеев, язык свой попридержал и не изгалялся над заслуженными людьми! — не упустил возможности меня одернуть начальник следственного отделения, — Тебе, разгильдяю, до уровня капитана Шичко никогда не дослужиться, уж ты мне поверь!

Я не стал перечить всезнающему руководству и приводить в качестве опровергающего довода, что это не выдающейся Римме Моисеевне пытаются всучить южные путёвки. А мне. Разгильдяю.

— Встреча тебе назначена на четырнадцать часов, лейтенант! Чтобы в тринадцать пятьдесят ты был в приёмной товарища Матыцына, понял меня?

Я уверил Алексея Константиновича, что буду в указанном месте не за десять минут, а за полчаса.

— А вот этого не надо! — сразу же повысил голос обеспокоенный моим ответом Данилин, — Не надо за полчаса! Ты там за эти полчаса черте чего наговорить можешь! А нам потом с Дергачевым из-за тебя по сельским райотделам до пенсии дослуживать! В тринадцать двадцать спускайся на улицу, тебя Жора до обкома отвезёт! — запугав сам себя, начальник решил подстраховаться и обеспечить меня транспортом. — Лидия Андреевна, проследите, чтобы до этого времени ваш подчинённый из РОВД не отлучался!

Зуева приподнялась со стула и послушно кивнула. На меня она сегодня смотреть почему-то избегала.

До своего кабинета я шел, путаясь в догадках. Это что же против меня умыслил орденоносный партийный педераст? То, что товарищ Матыцын имеет орден «Трудовое красное знамя» и слабость к содомии, я знал со слов недорезанного театрального закройщика. Который и сам был не прочь вкусить нетрадиционных жопошных радостей. Не доверять ему у меня не было никаких оснований. Даже с учетом, что он не просто пидарас, а пидарас вороватый. Обувший родной храм искусства на десятки тысяч рублей. Которые здесь пока еще никто не называет деревянными.

Разложить на столе дела я успел. Но сосредоточиться на них не получилось. В кабинет традиционно, то есть, без приглашения и стука ворвалась Антонина.

— Я и раньше знала, что ты ненормальный! — без обиняков объявила мне возбуждённая девица, — Но не думала, что ты настолько полоумный!

Я поудобнее развалился на стуле оборотившись в её сторону и приготовился внимать.

— Это же надо, ему две бесплатные путёвки дают на Черное море, а он нос воротит! — распаляя себя всё больше и больше, продолжила убеждать меня в моей же придурковатости, чудо, как похорошевшая от волнения Тонечка.

Мне не хотелось возвращаться к надоевшим хуже горькой редьки делам. И потому я даже не подумал прерывать немилосердно критикующую меня особу, приближенную к начальнику следствия.

— Это правда, что ты сегодня на совещании Шичко предложил с тобой на море ехать? — в три шага подступила к моему столу критиканствующая фурия, — Говори, правда?

Наверное, кто-то недальновидный из нашего отделения, не вдаваясь в подробности, ввёл темпераментную Антонину в заблуждение. Я даже не удивлюсь, если окажется, что этот «кто-то» сделал это умышленно. Но в любом случае, прерывать взвинченную барышню я не собирался.

— Правда, свет очей моих! Всё, как есть, правда! — покладисто сознался я во всех предъявленных обвинениях.

— Извращенец! — презрительно припечатала меня Тонечка, — Вокруг него молодые и красивые девушки, а он к старухам липнет! Сначала Зуева, потом еще эта Клюйко! А теперь совсем с катушек слетел и к Римме Моисеевне начал подкатываться! — взбудораженная девица в сердцах притопнула ногой.

— А чем тебе Римма Моисеевна не угодила⁈ — спокойно поинтересовался я, — Женщина она вполне приличная! Умная и к тому же в теле! — вспомнив габариты Шичко, я с трудом удержался, чтобы не выдать лицом своего истинного восхищения оплывшими телесами Моисеевны, — Я её, между прочим, выбрал после настоятельной рекомендации Алексея Константиновича, чтоб ты знала! Так-то поначалу я тебя хотел с собой пригласить! — с удовольствием оглядел я ладную фигуру Антонины, легко представив её в минимальном купальнике образца третьего тысячелетия.

Девушка слушала меня не перебивая. И топать ножкой она тоже уже не пыталась.

— Врешь! — недоверчиво выдохнула она и обессилено присела на стул для подследственных, — Не мог Алексей Константинович тебе Шичко присоветовать! Врёшь ты всё, как обычно, Корнеев!

Пришлось пожать плечами и тоже вздохнуть. А потом и еще раз вздохнуть. Потому что глаза непроизвольно остановились на непаханых уголовных делах, лежащих передо мной на столе.

— А чего мне врать? — не стал я сдерживать испорченного настроения, — Там всё отделение присутствовало! Ты сама пойди и спроси любого, как мне Данилин эту Римму Моисеевну нахваливал! А я, дурак, и повёлся! Теперь-то вижу, что ты права, а толку-то! Поздно уже! — и в третий раз вздохнул я.

Тонечка еще какое-то время посидела рядом со мной. Глядя куда-то в одну точку и о чем-то молча размышляя. Потом так же, не произнеся ни слова, встала и пошла на выход. И только открыв уже дверь в коридор, она, твёрдым взглядом уставившись в мои глаза, упрямо произнесла.

— Дурак ты, Корнеев! Я лучше Шичко!

Глава 8

К предоставленной Данилиным машине из дверей райотдела я вышел двадцать минут третьего. В соответствии со строгим указанием начальника следственного отделения. Водитель Жора со мной поздоровался и повернул ключ в замке зажигания. Спрашивать меня о том, куда нам ехать, он не стал и я сделал вывод, что Данилин его уже проинструктировал относительно этой поездки.

К областному комитету партии мы подкатили минут через двадцать.

— Ждать не велено! — известил меня водитель Алексея Константиновича, перед тем, как я покинул автомобиль. — Назад сам добирайся!

Кто бы сомневался! Отмахнувшись от ненавязчивого сервиса, я неспешно направился через стоянку к монументальным обкомовским дверям, выполненным из благородной древесины. В это относительно мирное время страна пока еще била посуду и окна не у себя дома, а в далёких странах третьего мира. Поэтому вип-чиновники обходились без шлагбаумов и охраны. На всю область было всего две гражданских организации, на вахте которых несли службу постовые из милиции. Облисполком и обком были в том числе.

Показав старшине на входе служебное удостоверение, я двинулся к лестнице. Постовой даже не стал заносить мои данные в журнал посетителей. Но любезно по моей просьбе пояснил, что все три секретаря областного комитета располагаются на третьем этаже. Времени у меня пока что было с запасом и я решил обойтись без лифта.

Потянув бронзовую дверную ручку на себя, я с уверенностью Авроры вторгся в просторную матыцынскую приёмную. И назвавшись, доложился, что прибыл на аудиенцию к Валентину Павловичу. Не забыв добавить, что явился я сюда не по своей самостийной воле, а по настоятельному приглашению их столоначальника.

— Товарища Матыцына нет в кабинете, он вышел! — глядя на меня поверх очков, сообщила одна из двух секретарш, находившихся в приёмной каждая за своим столом.

Похоже, что придворные весталки не собирались со мной откровенничать, на предмет того, куда удалился их шеф и как долго он будет отсутствовать.

Ждать партийного чиновника до упора мне не хотелось. Но и с Матыцыным пообщаться мне было необходимо. Надо было понять его. А изношенные партийной жизнью тётки молчали.

Пришло невесёлое понимание, что инициативу снова следует брать в свои мозолистые руки. Еще я понял, что опять придется импровизировать и пускаться в авантюру. Времени на придумывание удобоваримой комбинации у меня не было и я попёр по бездорожью.

— Вообще-то дядя Валя мне на два часа назначил! — доверительным тоном уточнил я. И сделав наивно-озабоченное лицо, поочерёдно оглядел обеих девушек не первой свежести своими добрыми и, не побоюсь этого слова, честными милицейскими глазами.

— Мне его имеет смысл ждать или его сегодня уже насовсем не будет? — сделал я еще один заход.

Поскольку секретарши на мой посыл не отозвались, я продолжил, всячески склоняя подержанных обкомовских перестарок к откровенности. И снова угрюмое молчание мне было ответом.

— Я вам к чему всё это говорю, у него ко мне какой-то родственный вопрос образовался! Он об этом мне сам сказал по телефону. Поэтому и спрашиваю, долго мне его ждать придётся?

Да, заход был так себе, наверное, поэтому секретарши сразу и просто на слово верить мне не захотели. Но и не верить им мне тоже было страшно. А вдруг? Видимо, учуяв в моих словах опасную для себя двусмысленность, они многозначительно переглянулись. А потом, не сговариваясь, еще раз синхронно придавили меня тяжелыми вохровскими взглядами. Доселе безошибочная теория Чезаре Ломброзо на этот раз помочь им не смогла. Милицейская форма и наивное лицо простодушного юноши-лейтенанта к тому не располагали. Сторожевые тётки в растерянности зависли.

Обе дамы постбальзаковского возраста и так не выглядели приветливыми красотками. А после моего провокационного вопроса они совсем уже превратились в некрасивых и обескураженных горгон не шибко сытого поволжья.

— Молодой человек, раз вам назначено, то тогда будьте добры, присаживайтесь и ожидайте! Валентин Павлович на совещании у руководства! — металлическим голосом отчеканила та, которая постарше. И у которой по левую руку в её доверительном управлении находился пульт селектора.

Вторая тоже неодобрительно сверкнула в мою сторону необутыми в диоптрии глазами и вернулась к своему занятию. Она продолжила сортировать по разноцветным кожаным папкам документы.

Пропущенный сегодняшний завтрак уже мало-помалу заставлял вспоминать о себе с лёгкой юношеской грустью. И я уже всерьёз пожалел, что не заглянул в обкомовский буфет, прежде чем заявиться в это негостеприимное место. Минуты две я терпеливо наблюдал, как две кобры, одна из которых к тому же была очковой, копошились во входящей и исходящей макулатуре. На меня они не обращали никакого внимания, будто меня здесь вообще не было. Захотелось громко топнуть ногой или хотя бы чихнуть в их сторону ковидными бациллами. Но воспитание и врождённая интеллигентность не позволили мне пойти на столь пошлое обострение между комсомолом и партией. Что ж, самое время, чтобы воспользоваться много раз опробованной методой. Всё равно мне нужно как-то раскачать главного обитателя этой норы. Начну с помощниц.

— Девушки, а не будет ли слишком большой бестактностью, если я попрошу угостить меня чаем? — постаравшись придать своему голосу тональность бархатного баритона, обратился я к матыцынским приспешницам. — Дядя Валя у себя дома меня обычно еще бутербродами к чаю угощает. С колбасой там копченой или с сыром. Так-то я неприхотливый, я всё ем! — я поочерёдно принялся заглядывать в глаза секретаршам. Глазами своими, но, в отличие от их, голодными.

Обе тётеньки замерли одновременно. Впечатление было такое, словно до сей минуты они долго и добросовестно репетировали команду «Стоп! Замерли!». Несколько секунд они так же, но безмолвно смотрели на меня. Разглядывали, как, пусть и советского милиционера, но так, будто видели меня в чешуе и с плавниками. Ихтиандра в погонах и в фуражке, внезапно всплывшего посреди их приёмной из космоса Марианской впадины.

А потом еще какое-то время они смотрели друг на друга. Матыцынские пособницы выглядели обескураженными. И, как мне показалось, неподдельно возмущенными моим нахальным гастрономическим запросом. Как будто я не чаю у них попросил, а сеанса не только интимной, но еще и извращенной близости. С обеими сразу. Или прямо на их глазах расстегнул ширинку своих казённых портов. А потом, достав из прорехи милицейский свисток, побрызгал из него в кадку с пышным и высоким фикусом. Который так величественно и развесисто стоял неподалёку от стола старшей дамы.

По их, на мой взгляд, неадекватной реакции не трудно было догадаться, что не ждали они от меня просьб, не предусмотренных Уставом КПСС. И, что моё, по-детски непосредственное поведение, нормальным в этих стенах не выглядело. Впрочем, на то и был мой примитивный расчет.

Старшая служебно-сторожевая женщина еще раз пристально посмотрела мне в глаза. Длилось это достаточно долго. Успокоило меня только то, что смотрела она на меня, не покачиваясь из стороны в сторону. Этот взгляд старослужащей очковой кобры я легко выдержал. Собственно это и немудрено. И не с такими рептилиями мне в своих обеих жизнях приходилось играть в подобные гляделки.

Ничего не высмотрев в моих безмятежных глазах, разочарованная тётка повернулась в сторону второй мымры.

— Зинаида Матвеевна, налейте товарищу чаю! — вежливо, но твёрдо распорядилась она.

— С бутербродами! — с настырным упрямством не позавтракавшего человека, добавил я.

— С бутербродами, — не прекословя, ровным голосом повторив мой каприз, сдалась начальница приёмной.

Дама с невооруженными глазами послушно встала и направилась в мою сторону. Я, заподозрил было неладное и даже непроизвольно напрягся, приготовившись к худшему. Но злого умысла по отношению ко мне безочковая тётка не проявила. Через три шага наискось, она толкнула прежде незамеченную мной дверь в стеновой деревянной панели. Этими роскошными панелями, не скупясь и до высоты, сверх моего роста было обито всё помещение матыцинской приёмной. Я пригляделся. Это был даже не бук. Это был самый настоящий морёный дуб. Что ж, на интерьерах своих партийных офисов обкомовцы никогда не экономили.

Я готов был подождать обещанного довольствия и переживал только об одном. Чтобы главгей областной КПСС дядя Валя не вернулся с совещания раньше времени. Но тревоги не оправдались, оказалось, что обкомовский чайник закипает намного быстрее моего милицейского. И, судя по тому, что Зинаида Матвеевна воротилась из гастрономической комнаты меньше, чем через пять минут, дело своё она знала на ять. То есть, бутерброды в тамошнем холодильнике ждали своей участи уже будучи наструганными.

Неочковая мадам сгрузила всё принесённое с подноса на журнальный стол, а я придвинулся к нему, не дожидаясь от неё понуканий. Присев и уже насыпая в стакан сахар, я с опозданием укорил себя за свою досадную плебейскую простодырость. Надо было изначально упомянуть, что дядя Валя угощает меня бутербродами не только с колбасой и сыром, но и с икрой. Причем, обоих радикальных красно-черных оттенков, не глядя в сторону кабачковой.

Я уже доедал третий бутер, когда дверь из коридора распахнулась явно не от усилия посетителя. В приёмную зашел здешний барин. Даже не зная товарища Второго секретаря Матыцына Валентина Павловича в лицо, я сразу же понял, что это он. От этого человека веяло значительностью и пониманием собственного величия. Сомнений в том, что это и есть хозяин присутствующих рядом со мной тёток, и дубовых панелей на стенах, у меня не было. Их не возникло ни на секунду. Мужик был полноват и невысок. Но выглядел солидно. Одет он был с такой неброской, но вызывающе дорогостоящей скромностью, что любое подозрение по поводу его высшего чиновного статуса умирало, еще не родившись. Я даже не стал прикидывать в уме стоимость его костюма, и обуви, чтобы не расстроиться от приступа белой зависти.

Товарищ Матыцин уже продвинулся на несколько шагов по красной ковровой дорожке к тамбуру своего кабинета, когда заметил меня. Бодро жующего его харч и запивающего этот харч его же чаем. Судя по удивлённому взгляду партийного функционера, сам бы он предложить мне колбасы не догадался. Строгий мужчина пару секунд с раздраженным недоумением разглядывал меня. В то время, как я, отвечая ему благодарным взглядом, не прекращал жевать. Колбасу в обкоме подавали вкусную.

Но недогадливых дураков среди Вторых секретарей обкомов не бывает даже на Чукотке. Их в обкомах просто не держат. К тому же я был облачен в милицейский мундир, а мой визит в этот офис был оговорён заранее.

— Корнеев? — угощающая сторона встала напротив меня. — Я правильно понимаю, ты же Корнеев? — шагнул ко мне вопрошающий товарищ. — Ты сюда не есть пришел, отвечай! Ты Корнеев⁈

Совсем не по-чиновничьи засунув руки в карманы брюк, скорее, утвердительно, чем вопросительно, поинтересовался Валентин Павлович.

— Корнеев! — вынужден был я согласиться с прозорливым предположением товарища Матыцына и с сожалением вернул на тарелку недоточенный на треть бутерброд. — Вызывали?

Тётки тем временем напряглись гораздо сильнее, чем когда я дурковал, разводя их на питьё и еду. Походу, они сразу поняли моё коварство и свою промашку. Теперь они выглядели одновременно виноватыми и испуганными. А, кроме того, еще и взбешенными. Не знаю, как это у них получалось совмещать. Однако, последняя злая эмоция, как я точно понял по их змеиным взглядам в мою сторону, относилось к сотрудникам Октябрьского РОВД.

— Пошли! — скомандовал мне высокий партийный начальник, — А, то, что не доел, они тебе потом с собой в газету завернут, ты не переживай! — бросил он на своих церберш взгляд, от которого те скукожились.

Сомнений у меня не осталось, за нецелевой расход колбасы и сыра спрос с них будет предельно жестким. Не в Корнеева тот корм предназначался. Я почему-то был уверен, что и сыр, и колбасу товарищ Матыцын с гораздо большим удовольствием скормил бы не мне, а бродячим собакам.

Я встал и молчаливо развел руки в стороны, извиняясь тем самым за свою невинную проделку. И за жадность их начальника, который вместо колбасы с удовольствием сыпанул бы мне стрихнина на горбушку. Затем, стряхнув с кителя крошки, пошел за идеологическим кормчим области, который уже скрылся в своём кабинете.

После дегустации продовольственных запасов товарища Матыцына, полученных мной мошенническим путём, кокетничать я не стал. Изображать холопью преданность теперь было бессмысленно. Поэтому и тормозить, войдя в кабинет, я посчитал лишним. Но и нарываться раньше времени поостерёгся. Я прошел поближе к начальственному рабочему месту и, не испрося позволения, отодвинул стул от совещательного стола. И присел на него. Потом подумал недолго и достал из внутреннего кармана кителя блокнот с авторучкой. Давая понять второму человеку в области, что теперь готов не только внимать его мудрым речам, но и конспектировать их. С особым тщанием примерного члена ВЛКСМ.

— Ты тут давай, не юродствуй! — не поверивший мне, но успевший занять своё кресло, Валентин Павлович из-под густых, почти брежневских бровей, изучающее рассматривал меня. — Ты кто такой есть, Корнеев? Откуда ты на мою голову взялся и почему так наглеешь? Рассказывай начистоту, из чьих будешь?

Слово «холопов» он великодушно пропустил в своей последней фразе. Поэтому оснований дополнительно обижаться я не нашел и промолчал, ожидая продолжения.

— Чего молчишь, я тебе вопрос задал! — видный партиец потянулся к переговорке и что-то там нажал. — Чаю принеси! — без излишней вежливости к очкастой челядинке распорядился Большой человек.

— Ты наелся? — ехидно маскируя насмешку неискренней заботой и не отпуская кнопку, задал он мне вопрос. — Да ты не стесняйся, Корнеев, если еще хочешь пожрать, ты говори, накормлю!

Разумеется, двумя с половиной бутерами растущий милицейский организм насытиться не мог. Просто не успел. Он бы и десятком не удовлетворился. Но помня остервенелые глаза нешутейно озлившихся секретуток, я решил перестраховаться и рисковать не стал. Поэтому покачал головой, отказываясь от продолжения халявного банкета. Тем более, что слово «пожрать», презрительно брошенное мне пар-пидарасом, меня покоробило.

— Раиса Ивановна, мне один чай! — завершил заказ товарищ Матыцин и отпустил кнопку селектора.

Пока ему не принесли стакан чая со всем ему сопутствующим, он сверлил меня взглядом и нервно барабанил пальцами по столу.

А я, с удовлетворением осознавая, что первый этап разведки боем остался за мной, водил любопытным взглядом по кабинету. Что ж, добротно, дорого, богато. По советским меркам, разумеется.

На хозяина кабинета я переместил глаза, только когда он по-купечески, как с блюдца, с хлюпающим звуком втянул в себя кипяток. На меня он по-прежнему смотрел с профессиональным ленинским прищуром. Но не так ласково, как смотрит со своих портретов Ильич.

— Ты, что же, думаешь, что у меня много лишнего времени? — поставил на блюдце стакан Матыцын, — Рассказывай, на кого работаешь и как тебе удалось на меня эту липовую уголовщину слепить? Кто тебе это поручил, говори, паршивец! Ты же понимаешь, что я это всё равно узнаю⁈

Товарищ не хуже меня понимал, что партия из дебюта перешла в эндшпиль и, соответственно, заигрывать с нахальным лейтенантом он не видел никакого смысла.

— Мы оба с тобой знаем, что к спиртовым афёрам жуликов с ликёро-водочного завода я не имею никакого отношения! Ведь знаешь же⁈

Перестав себя контролировать, Матыцын схватил со стола стакан, но сделал это слишком резко. И так же суетливо поставил его обратно. Достав из кармана носовой платок, он, поморщившись, вытер обожженную руку. Дожидаться, когда он окончательно вспылит и плеснёт в меня кипятком, я не стал. Почти всё, что меня интересовало, я выяснил. Теперь пора было вступать в конструктивный диалог. Пришло время злому педерасту делать добрые прививки.

— Зря вы, Валентин Павлович, на меня обидными словами ругаетесь! Вот, ей богу, то есть, честное комсомольское, зря!

Глава 9

— Это ты, что ли комсомолец⁈ Наглец ты, а не комсомолец! Давай-ка ты, Корнеев, не забывайся и веди себя соответственно, не доводи меня до греха! — сверкнул не по возрасту ярко синими глазами коммунистический лидер, — Поведай лучше, ты откуда взялся такой смелый? И скажи мне, кто стоит за тобой? Ты же не сам по себе всё это паскудство против меня затеял?

Глядя, как мой собеседник уже более осторожно отпивает из стакана свой чай, я прикидывал, как побыстрее его сподвигнуть на приступ неконтролируемой откровенности. Чтобы затем уже после всего от него услышанного и не затягивая, покинуть этот кабинет. Желательно, без существенных потерь для себя.

Из претензий и расспросов данного руководящего товарища мне хотелось получить максимум полезной информации. И вместе с этим, извернуться, и попытаться убедить партийца кое в чём. А, если откровеннее, то в правильной версии проистекающих вокруг него событий. Для меня правильной. И было бы уже совсем хорошо, чтобы до выгодной мне «правды» он дошел самостоятельно. Как бы своим умом. Чтобы «просчитав» меня, он для себя всё понял. Понял, что, если даже кто-то и использовал меня, дурачка скудоумного против него, великомудрого Матыцына, то только втёмную. Непременно втёмную. Как торпеду. Кровь не только из носа, но и все выделения из прочих физиологических отверстий, а для этого мне надо всерьёз расстараться. И обставить это так, чтобы мудрый товарищ Матыцын выбросил из головы все ненужные мне сомнения. И надёжно уверился в моей юношеской инфантильности. Чтобы он поверил, что наглец Корнеев хоть нагл и зубаст не по годам, но в силу своих юных лет пока еще не является самостоятельно мыслящим игроком.

— Не понимаю я вас, Валентин Павлович! — осторожно решил я для начала немного пококетничать и покочевряжиться. — Если бы у меня были какие-то серьёзные связи, разве бы я в районе сейчас прозябал? Вы поймите, я не злой гений и не интриган! Я, как и вы, точно такая же жертва! Мне это уголовное дело по хищениям на ЛВЗ, как я понимаю, для моей же погибели подсунули! Хотя и не понимаю, кому я успел дорогу перейти! Вы, товарищ Матыцын, просто-напросто спросите у знающих людей и вам ответят, что никак оно мне не должно было попасть! Ни по сроку моей службы, ни по моей малой квалификации начинающего следователя! Со всей ответственностью заверяю вас в этом! — недоумённо скривив губы, прикинулся я обиженным недорослем. — Такого уровня дела обычно в УВД расследуют. И даже не в городском, а в областном! Так что вы бы лучше выяснили, кто это так распорядился, чтобы мне тот гнилой материал отписали! — для придания достоверности своим словам я возмущенно подёргал лицом, выказывая своё расстройство и детскую сердитость.

Мне и на самом деле было интересно, кто, и какими мотивами руководствовался, спихивая уголовное дело по «ликёрке» на меня. А еще я понимал, что времени на все озвученные мной проверки у Второго секретаря попросту нет. И, скорее всего, уже не будет. Он тоже прекрасно осознавал отсутствие у него времени. Но знать о моём понимании этого печального обстоятельства не мог. Как бы оно там ни было, а по всем имеющимся признакам я для него всего лишь пацан и не более того. Да, шустрый и да, наглый, но таки пацан. Который никак не может быть ему равным ни по уму, ни по опыту аппаратных интриг. Просто в силу своего возраста не может.

— А, что⁈ И выясню! — с подозрением разглядывая меня, сурово пообещал товарищ Матыцын, — Ты даже не сомневайся, Корнеев, я тебя обязательно выведу на чистую воду! Я обязательно всё выясню!

— Да разве ж я против, Валентин Павлович, выводите и выясняйте! — не выражая ни тревоги, ни беспокойства, легко согласился я, — Но еще раз повторяю, вы не там подвох ищете! И врага во мне вы тоже зря увидели. Вам бы лучше вокруг себя, как следует, оглядеться!

Секунду назад отвлёкшийся на поглощение чая Матыцын, вновь насторожился и замер. А потом медленно поднял на меня глаза, пытаясь распознать в моих словах скрытый смысл и коварную попытку ввести его в заблуждение.

— Что ты имеешь в виду, Корнеев? Говори! — его ярко синие глаза юного пионера застыли в хищном прищуре.

Пришлось собраться и постараться не проявить ответных эмоций. Дабы не подтвердить небеспочвенного его недоверия. Я без труда удержал на своём лице смесь обиды и библейского безгрешия. Всем своим видом показывая, как тягостно мне переносить последствия непонятных мне и уже состоявшихся интриг. Навлёкших на меня, столь обидное для комсомольца, недоверие областной партийной организации.

— Думаешь, я не знаю, что это Копылов тебя науськивает? — приоткрыл завесу над своей осведомлённостью партийный секретарь. — Дочку свою тебе подсунул и в зятья тебя тянет. Ты даже не сомневайся, Корнеев, я давно уже всё про тебя знаю! Так, что ты лапшу мне на уши не вешай, не трать время ни моё, ни своё!

Я вскинул на оппонента насмешливый взгляд. И не удержавшись, иронически ухмыльнулся. Проявляя тем самым не только очередной всплеск нахальства, но и молодецкой лихости и несдержанности. В виде воды, которая не держится в моей заднице.

— Неверная у вас информация, Валентин Павлович! — наверное, слишком уж неуважительно скривил я физиономию, — Извините, но уж очень узко вы мыслите! Я бы даже сказал, примитивно! При вашем-то непревзойдённом опыте!

— Чегооо? — скорее удивлённо, чем обиженно протянул мой контрагент по иезуитской беседе, — Ты что себе позволяешь, паскудник недоношенный⁈ Это я-то примитивно мыслю? А ну пошел вон отсюда, пащенок!

Стакан с чаем взбешенный Матыцын пожалел. Зато не пощадил перекидной календарь. Схватив правой рукой зелёный булыжник, он швырнул его в меня. Увернуться я успел, но острых ощущений от прошуршавшего мимо головы девайса хапнул от души. Глухо грохнувшившийся о красный ковёр массивный численник дал понять, что мне несказанно повезло. Бронза и малахит, из которых он, помимо бумаги, был изготовлен, оказались настоящими, и потому полновесными.

— Пошел вон, стервец, я сказал! Вон отсюда! — продолжал громогласно настаивать на моём уходе обкомовский начальник, — Всё, доигрался ты, гадёныш, п#здец тебе! И Копылову твоему тоже п#здец! Так ему и передай!

Похоже, и впрямь я немного заигрался. Лишканул и перегнул палку, как говорится. Хотя вроде бы ничего и не предвещало. Да, если честно, то и не сказал я ничего такого, чтобы вот так на меня вдруг обидеться! А, может, у этих утонченных нетрадиционных эстетов, как и у женщин, не те дни иногда случаются? Когда они становятся аномально нервными и гормонально непредсказуемыми? И вместо тарелок на кухне, календарями в своих кабинетах швыряются?

— Напрасно вы, Валентин Павлович, тяжелыми предметами в мою голову угодить пытаетесь! — опасливо косясь на красномордого Матыцына, покачал я головой, — И на Сергея Степановича вы тоже зря сердитесь! Он, между прочим, точно так же, как и вы пострадал от уголовного дела по этому чертову ЛВЗ! И тоже голову ломает, пытается понять, кто его так подставил!

В налившихся кровью бычьих глазах Второго секретаря тускло промелькнуло неуверенное удивление. Он всё еще продолжал дышать, словно только что пробежал стометровку, но в его взгляд уже начало возвращаться здравомыслие.

— Вы мне можете не верить, но ни при чем здесь Копылов, он сам боится последствий от разбирательств на ликёро-водочном заводе! Не меньше вашего боится!

Ослабив узел галстука на толстой шее, Матыцын отхлебнул из стакана и как курица склонил голову набок.

— Поясни, почему я тебе должен верить? — всё еще будучи насупленным, задал он мне волнительный для него вопрос, — Это почему Копылову должно быть плохо от моих неприятностей, если он, сука, всегда им радовался?

У меня с души медленно начал сползать камень. Я, вытянув под стол, расслабил напряженные для экстренной эвакуации ноги и отвалился на спинку стула.

— Ваших дел я не знаю, может он раньше и радовался, но только не в этом конкретном случае! — принялся я наводить тень на плетень, стараясь, однако, не удаляться от логики и от объективной жизненной реальности.

— Вы же наверняка в курсе, что некто Никитин Борис из городского УВД является, вернее, являлся до недавнего времени выдвиженцем Сергея Степановича? — поймал я беспокойные глаза Матыцына, — Он замом был у начальника ОБХСС УВД города, — напомнил я партийцу про беглого майора, на место которого он в рекордные сроки пристроил подполковника Зинченко.

— Ну? — неохотно промычал партиец, — Допустим, знаю. И что? Ты думаешь, меня интересует эта копыловская шестёрка? Мне по хер, кто такой этот Никитин! Ты, Корнеев, что, совсем идиот⁈ Ну на хрена ты у меня время драгоценное отнимаешь? — мой раздраженный собеседник снова начал пыхтеть, как паровоз.

— Этот майор Никитин сейчас находится в розыске! И в этот розыск его я подал! — поторопился я направить злобно-суетное внимание Матыцына в нужное мне русло, — И он теперь есть ни что иное, как самое больное место Сергея Степановича Копылова, как вы, я надеюсь, понимаете! В афёрах на «ликёрке», чтоб вы знали, уважаемый Валентин Павлович, майор Никитин принимал самое непосредственное участие! И снова, чтобы вы имели четкое понимание, он был там не рядовым фигурантом, а одним главных из организаторов хищений! Они там еще «левую» водку из этого ворованного спирта бодяжили в промышленных масштабах. И на территории вверенной вам области реализовывали!

После этих моих слов ответственный кабинетосъёмщик на какое-то время задумался.

— Интересно брешешь! Ну ладно, хрен с тобой, если ты только, повторяю, не врёшь! — неуверенно произнёс он, — Но объясни, для чего ты мне всё это сейчас рассказал? Или вы с Копыловым больше не в одну дудку дуете? Зачем ты мне этот козырь против него выдал? — глаза товарища Матыцына наполнились подозрительностью и он их сузил так, что синева через щелки пухлых век уже не просматривалась. — Отвечай!

— С Сергеем Степановичем у нас пока всё ровно. В том смысле ровно, что ни с ним, ни с его дочерью я, слава богу, не ругался, — пояснил я свой жаргонизм из двадцать первого века, — И никакого козыря против Копылова я вам не дал, Валентин Павлович, не наговаривайте на меня! Про грехопадение зама начальника городского ОБХСС Никитина вы, я думаю, и без меня уже многое знаете. А чего не знаете, так не сегодня, но завтра вам все эти тухлые подробности будут известны! Источники в УВД и в прокуратуре у вас наверняка имеются! Ну и какой смысл тогда мне от вас что-то скрывать?

Нетрадиционный партиец снова завис, глядя на меня, критически осмысливая мою откровенность и оценивая правдивость моих слов.

Надо было прямо сейчас, пока товарищ Матыцин еще не сложил в голове все кирпичики, добавить ему лирической фактуры. Чтобы он понял мою суетную пацанскую душу и мотивы, которыми я руководствуюсь, выдавая ему сокровенную информацию.

— Вы, Валентин Павлович, наверное, не в курсе, но те, кто замутил на «ликёрке» всю эту воровскую схему по спирту и «левой» водке, они меня убить хотели! — скорбным голосом и с невесёлой физиономией проговорил я горькую правду, — Грузовиком протаранили мою легковушку, когда я должен был ехать в ИВС, чтобы допрашивать фигуранта по этому делу! По счастливой случайности меня за рулём не было и только потому я сейчас сижу живой перед вами! Вместо меня машине был мой сослуживец. Он в настоящее время в больнице находится. В тяжелом состоянии, чтоб вы понимали! — не постеснялся я сгустить краски относительно здоровья Стаса, — Старший лейтенант Гриненко, вы это можете легко проверить!

Лицо товарища Матыцына потихоньку менялось. Присутствовавшее на нём раздражение уступало место незлобливой задумчивости.

— А не слишком ли много ты о себе думаешь, а, Корнеев? — недоверчиво заглянул мне в глаза синеглазый баловник с партбилетом, — Почему ты не допускаешь, что это была обычная случайность?

— Потому, что этот грузовик был за несколько часов до той аварии угнан! — не отводя глаз, сделал я вид, что злюсь на собеседника, — И нашли его потом в двух кварталах брошенным. Без отпечатков пальцев на руле и на дверных ручках. Не бывает таких досадных совпадений при обыкновенных дорожных авариях, товарищ Матыцын!

Я с удовлетворением отметил, что метатель тяжестей моим рассказом остался впечатлён.

— И, чтобы вы уже совсем не сомневались, то тот самый фигурант, которого я должен был допросить, оказался повешенным в камере! Согласитесь, Валентин Павлович, это тоже еще одно удачное совпадение! — добил я все сомнения невиновного в хищениях спирта педераста.

И, видимо, действительно добил. Или почти добил. Потеряв вальяжность и забыв о необходимости выглядеть солидным, Второй секретарь обкома партии облапил ладонями лицо и начал его интенсивно растирать. Как будто в кабинете был студёный январь и он сильно обморозился.

Продолжалось это долго и я решил воспользоваться случившейся заминкой, дабы потешить плоть. Встав и обойдя со стороны окна матыцынский стол, я начал изучать клавиши на селекторе. Углядев матовое окошечко с надписью «Секретари», я, не долго думая, нажал на вызов. Окошечко замигало.

— Слушаю вас, Валентин Павлович! — донёсся из динамика до приторности приветливый голос очковой секретарши, никак не вязавшийся с её злым обличьем.

— Ты вот, что Рая, ты нам с Валентином Павловичем коньячку принеси! И давай, побыстрее!– голосом, не подразумевающим никаких возражений, распорядился я, — А мне потом еще и чаю налей! Покрепче завари, как для себя! И бутербродов к чаю еще настрогай! Но, чтобы не только колбаса на них лежала, как в прошлый раз! Ты там изыщи резервы-то, Рая, изыщи! И не жадничай, учти, нам это на двоих с Валентином Павловичем! И поторопись уже, Рая, шевели булками!

Не дав абоненту на том конце опомнится и как-то отреагировать на мой заказ словесно, я дал отбой, щелкнул клавишей. И только после этого посмотрел на хозяина служебных апартаментов.

Не отняв от лица рук, товарищ Матыцын смотрел на меня с таким выражением лица, словно я в этот исторический отрезок времени сморкался в переходящее Знамя Центрального Комитета КПСС. Которое ему вручил сам дорогой Леонид Ильич.

— Что опять не так⁈ — с вызовом задрал я подбородок, — Вы мне все нервы истрепали, Валентин Павлович, а я вам взамен за это особо ценную информацию на блюдечке преподнёс! В результате этого вы теперь избавлены от разного рода мистификаций и можете мыслить объективно! Разве не стоит такая услуга рюмки коньяка и бутербродов?

Скорчив на упитанном лице не совсем понятную мне пантомиму, злобствующий парт-пидарас мелко забарабанил по столу кулаком. Давая понять, насколько сильно я его рассердил своим самоуправством на его грядках. Он уже раскрыл рот, чтобы объяснить мне доступными для скудного милиционерского разума словами, какой я бестактный человек. Но в этот момент в дверях появилась очковая Раиска. В руках у неё был поднос с непочатой бутылкой «Арарата», двумя пузатыми бокалами и еще чем-то. Чая и бутербродов я там не разглядел.

Раиса Ивановна, застыв, дальше идти от порога не решалась. Она, с почти животным ужасом смотрела на товарища Матыцына. А я в это самое время опасался, что тот, в силу своей сиюминутной душевной неуравновешенности, выгонит её из кабинета. Вместе с «Араратом».

— Ну чего ты, душа моя, заробела, как перед свекровью? — тоном любимого пасынка подбодрил я Раису Ивановну, — Неси сюда припасы! — широким жестом указал я в сторону стола, давая ей выбор поставить поднос на любое место и на любой из столов.

Еще раз неуверенно зыркнув на своего шефа, секретарша засеменила в указанную мной сторону. Принесённое она не решилась поставить на руководящий стол. Поэтому откупоривать бутылку пришлось мне. И разливать коньяк по бокалам тоже. Кроме алкоголя, на столе оказалось блюдечко с посыпанными сахаром дольками лимона и шоколад на тарелке. Черный, как гуталин и не плиточный, а хаотично поколотый кусками неправильной формы.

— Чай нести? — глядя на товарища Матыцына, робко поинтересовалась очковая Раиса.

— Неси, конечно! — решительно прервал я её сомнения, — И ступай уже, нам поговорить с Валентином Палычем надо! — намеренно сократил я отчество Второго секретаря до интимного варианта.

Тётка послушалась и с растерянной медлительностью пошла на выход. До дверей она передвигалась, как побитая и хромая на одну ногу дворняга. Дважды обернувшись назад до того, как покинула кабинет.

— Хрен с тобой, с «ликёркой», будем считать, разобрались! — закусив коньяк сначала лимоном, а потом и шоколадом, неохотно молвил Матыцын, — Хотя много там для меня много спорного и непонятного остаётся, — не выходя из хмурой задумчивости, уставился на меня собственник «Арарата». — Ты мне теперь расскажи, что ты там нарасследовал в драмтеатре? Ты ведь и туда успел свой нос засунуть?

Я с удовольствием дробя во рту языком и зубами горький, без примесей сахара, и молока шоколад, приступил к пояснениям.

— Я, Валентин Павлович, нос свой сую только в те дела, которые мне отписывает моё руководство! И никак иначе. Нет у меня ни прав таких, ни возможностей, чтобы дела себе выбирать по своему усмотрению! — проглотив шоколадную горечь, я вопросительно кивнул на бутылку.

«Арарат» был хорош, одна только квадратная бутылка, огранённая под рифлёный хрусталь, чего стоила!

Матыцын, уже полностью овладевший собой, солидным кивком позволил мне распорядиться его напитком.

— Ну и что ты там нарыл у Белоцерковского в его театре? — стараясь выглядеть равнодушным, спросил покровитель служителей Мельпомены местных подмостков.

Сделал он это, глядя, как я вливаю в себя нектар янтарного цвета. А сам свой бокал попридержал в руке, не донеся до рта.

А ведь не русский он человек, этот гой и гей Матыцын! Валентин Павлович. Не из глубинного он русского народа и никаких жизнеутверждающих скреп в его душе нет. Нормальный русский человек никогда другому русскому человеку, вливающему в себя алкоголь, под руку хамского вопроса не задаст! Мне захотелось дать Второму секретарю подзатыльник за эту его чудовищную бестактность. Не в самом прямом смысле подзатыльник, но хотя бы фигуральный.

— Да ничего особенного, Валентин Павлович! Пидарасы они там все! — легкомысленно отмахнулся я рукой и потянулся к шоколаду, выбирая глазами кусок покрупнее, — Они сначала пере#блись в своём театре, как бобики, а потом еще и ножиками перерезались! Одно слово — пидарасы! И вы не поверите, они ко всему прочему еще и бархата с занавеса главной сцены на расстрельную статью украли! Я-то потом, как и полагается по закону, в прокуратуру дело передал, но слышал, что его там как-то прекратить умудрились! Даже ума не приложу, как они там так извернулись!

— Как это? — с великим трудом выдохнул из себя глупый риторический вопрос заступник высококультурных геев, — Ты что такое говоришь, Корнеев⁈

— Да вы не беспокойтесь, Валентин Павлович, я думаю, что москвичи это дело поднимут и размотают! И про педерастов всё до мелочей разузнают, и дело по сто двадцать первой статье УК РСФСР на них возбудят. На всех без исключения. Сами понимаете, драматические пидарасы народ хлипкий и долго запираться они не будут! Всех сдадут! На то они и пидарасы! — как мог, успокоил я собутыльника.

На Второго секретаря я старался не смотреть, чтобы не выдать своих истинных чувств. Глаза поднял на него только тогда, когда увидел его трясущуюся руку, которой он подхватил коньячную бутылку и, позвякивая стеклом о стекло, начал наполнять до краёв свой бокал. Выглядел товарищ Матыцын при этом неважно. Его лицо, хорошо питающегося человека, стало серым и оно обвисло. И даже рот его был слегка приоткрыт, как у только что начавшего остывать покойника.

Опрокинув в себя напиток, эквивалентный по стоимости дюжине бутылок элитной водки, как обыкновенную сивуху, Валентин Павлович безвольно навалился на спинку стула. С закрытыми глазами и всё тем же полуоткрытым ртом. И в таком состоянии заморозился.

В кабинете опять появилась с подносом Раиса Ивановна. На этот раз провианта на нём было побогаче. В натюрморт кроме чая и сырно-колбасной нарезки были включены икряные деликатесы. Настроение у меня попёрло вверх.

Глава 10

— Ты, Витя, челюсти свои схлопни и в его сторону больше их не разевай! Это мой тебе не совет, а самый настоящий приказ! Понял меня? Смотреть в его сторону я тебе не возбраняю, но и не более того! Проведение служебной проверки в отношении лейтенанта Корнеева я тебе запрещаю категорически! Пока он, не дай бог, на взятке с поличным или на бабе во время изнасилования не будет кем-то пойман, ты, Витя, к нему приближаться не смей! Ты уловил мою руководящую мысль, майор? Повторяю тебе еще раз, кем-то будет пойман, но никак не тобой!

Так, без малейшего намёка на весёлость и юмор, каким-то непривычным тоном, и такими же непонятными словами оборвал занудливые причитания начальника ИЛС Данков. И, опять же, выглядел генерал, озвучивая свою непреклонную волю тоже не так, как обычно. Майор Бондаренко от бескрайнего удивления свои челюсти, как ему только что было велено, не схлопнул. Хотя и заткнулся, забыв ненадолго про наглеца лейтенанта. А рот, в буквальном смысле, он прикрыл только тогда, когда шеф продолжил говорить.

— Я тебе сказать всего не могу, но хочу предупредить тебя, Виктор, не только, как своего подчинённого, но и как товарища! — начальник облУВД вдруг нерешительно замялся и умолк.

— Короче, у этого лейтенанта есть какие-то серьёзныё завязки на Комитет! Ну и вообще… Слишком уж он не прост!

Майор Бондаренко обескуражено смотрел на Данкова. Его иезуитский гестаповский разум всё еще никак не мог обработать того, что он сейчас слышал и видел. Во-первых, потому что его грубо одёрнули за поводок, когда он добросовестно исполнял свою нелегкую и ответственную службу. И не просто дёрнули за ошейник, но еще и намордник надели. До еще так бесцеремонно и демонстративно! А, во-вторых, растерялся он от непонимания того, что всегда вальяжный и уверенный в себе генерал не был сейчас похож на себя прежнего. После того, как вернулся из обкома, в данный отрезок времени он не только не казался уверенным и непогрешимым. Вдобавок ко всему он еще и не стеснялся выглядеть настолько потерянным. Вернее было бы сказать, что генерал так глубоко погрузился в себя, что не замечал своего слишком уж нервического состояния. И совсем не контролировал собственную психомоторику. Что раньше было ему совсем несвойственно. Если честно, то такое на памяти начальника ИЛС областного УВД было впервые. За все те последние девять лет, которые майор Бондаренко прослужил под началом Данкова.

— Так точно, товарищ генерал, есть у него там завязки, — не проявив удивления от услышанного, осторожно согласился подчинённый, — Ну так я же сам вам об этом и докладывал! Помните? Что следователь Корнеев имел контакт с начальником УКГБ генералом Бессоновым. Содержания их беседы выяснить не представилось возможным. К сожалению… Но то, что напился тогда лейтенант в кабинете генерала, это абсолютно установленный факт! Да он и сам этого в своём райотделе не скрывал! Многие из сотрудников видели, как к РОВД его на персональной «Волге» генерала Бессонова доставили. Пьяного почти до невменяемости!

— Ты, Витя, дурак! — с печальным сочувствием пожалел Данков своего главного опричника, — Ну какой на хер Бессонов, Витя⁈ Я про то, что у этого следака на самый верх Лубянки выход есть! Если не на самого Ювелира, то на кого-то из его замов. Не ниже! Впрочем, хрен его знает, может, у него и ниже концы тоже есть…

— Быть такого не может, Владимир Алексеевич! — набычившись, недоверчиво выпятил нижнюю губу Бондаренко, — Так не бывает! Имей он такую поддержку, стал бы тогда этот Корнеев в глухой провинции прозябать! Да еще в обычном райотделе и рядовым следователем! Я его личное дело из кадров запрашивал и ничего там, указывающего на Москву, а уж, тем более, на Лубянку не видел! Извините, товарищ генерал, но я думаю, что вас ввели в заблуждение!

Данков никак не отреагировал на упрямство майора. С минуту он просто смотрел на подчинённого и молчал, глубоко задумавшись о чем-то своём. Потом взгляд его сделался из потустороннего присутствующим.

— Дай-ка мне, Витя, сигаретку! — с неожиданной просьбой обратился он к Бондаренко, — И сам закуривай, если хочешь!

Гестаповец не стал отговаривать отца-командира от возврата к пагубной привычке. С большим трудом, надо сказать, побеждённой. Поняв, насколько генерал расстроен и растерян, он молча достал из кармана и протянул ему пачку «Родопи» с зажигалкой. Потом, так же ни слова не говоря, поднялся и вышел в приёмную, из которой вернулся с двумя блюдцами. Тщательно притворив за собой обе двери тамбура, он прошагал через весь кабинет к столу шефа. Одно блюдце он поставил на стол перед уже дымившим генералом, а второе пристроил перед собой. После того, как начальник УВД бросил курить, все атрибуты, напоминающие о табакокурении, в его кабинете и в приёмной были объявлены вне закона. В том числе, разумеется, и пепельницы.

— Час назад Мартынов сам сказал, что когда они вывезли к себе в контору Корнеева и попытались его прессануть, ему, Мартынову, прямо с Лубянки позвонили! Первый зам самого Ювелира позвонил! Какой из двух первых, он говорить не стал, хоть Игнатов его и пытался додавить. Но определённо дал понять, что зам Андропова распорядился лейтенанта отпустить и больше его не трогать! Ты, представляешь, Виктор, с какой скоростью в Москву протекло, что Корнеева чекисты прихватили? И как быстро отреагировала Лубянка? И каким калибром! — Данков вроде бы пустым взглядом упёрся в майора.

Бондаренко по инерции утвердительно кивнул своему начальнику, давая понять, что да, он представляет.

— Завидую я тебе, майор, умный ты! — с почти незаметным ехидством фальшиво вздохнул генерал, — Ты можешь представить. А я вот, в отличие от тебя, Виктор Михайлович, никак этого принять и понять не могу! Я зубы свои сточил на оперативной работе, но, блядь, никак не могу этого представить! И просчитать эту ситуацию у меня тоже ни хера не получается! А коли тебе всё понятно, то ты, майор, сделай милость, объясни мне, как он это сумел провернуть? Скажи, как? Если гэбисты его еще на подходе к Октябрьскому спеленали и сразу же к себе увезли? — грохнул по столу своим кулачищем Данков, не в силах более изображать величественное спокойствие.

Майор, тем временем начавший процесс нового прикуривания, вздрогнул и рефлекторно отвёл зажженную зажигалку в сторону. Потом, до конца осмыслив услышанное и впав в крайнюю степень изумления, второй рукой достал изо рта сигарету. После чего уже совсем озяб, забыв убрать палец с кнопки своего огнива.

— Ты, Витя, ко всему прочему пожар мне еще здесь устрой! — не одобрил генерал такой опасной растерянности своего подчинённого, — Видит бог, не хотел тебе говорить всего, тем более, что комитетчику слово дал на этот счет, но думаю, что лучше тебе знать. Две головы, оно, всяко лучше, чем одна. Но только смотри мне! — Данков показал майору кулак внушительных размеров.

Не обратив никакого внимания на угрозу, начальник ИЛС продолжал хлопать глазами и недоумевать. Видимо до его сознания только сейчас дошло то, о чем ему только что поведал генерал.

— Теряешь квалификацию, майор! Тут не только в звонке с Лубянки дело! И даже не в сверхоперативности этого звонка! — с нескрываемым и уже крепко подзабытым удовольствием выпустив облако дыма, попрекнул гестаповца начальник, — Почему не спрашиваешь, на что кололи Корнеева соседи? — передумав докуривать болгарскую махру, Данков не без сожаления забычковал в блюдце сигарету. — Как ты думаешь, Виктор Михайлович, что они инкриминировали нашему лейтенанту, когда они ему духоту после задержания в своих казематах создавали? — вместо привычной интригующей насмешки, глаза начальника УВД тускло светились тревожной усталостью. Даже не столько тревожной, сколько растерянной и злой.

Да, всё же не любил и не хотел быть растерянным этот носитель зигзагообразных погон и красных лампасов. Особенно при подчинённых.

— Не могу знать, товарищ генерал! — зачем-то глухо, почти шепотом ответил ему начавший впечатляться Бондаренко.

Майор почуял, как от вспотевшего копчика к голове пошла мутная волна какой-то осклизлой обеспокоенности. Наверное, правду говорят, что паника и страх являются заразными, как казарменная дизентерия. Вот и сейчас ему передалась от шефа, пусть и не паника, но очень нехорошее состояние души.

— Они, Витя, чтоб ты знал, на лейтенанта Корнеева убийство двух своих оперов примерять пытались! И, замечу тебе, делали они это на полном серьёзе! — с мстительным удовлетворением разглядывая, как наглядно глупеет и вытягивается лицо майора, безжалостно вывалил Данков. Для большего эффекта он отчетливо и раздельно проговорил каждое слово последней фразы.

Подождав, когда начальник инспекции по борьбе с личным составом немного придёт в себя и прикурит следующую сигарету, Владимир Алексеевич продолжил его бомбить.

— И вот, что я тебе скажу, майор! Лично я после того, как выслушал все подробности от этого Мартынова, теперь уже ни на секунду не сомневаюсь, что да, это Корнеев завалил тех чекистов! Он это!

Выговорившись, генерал опустошенно умолк и снова погрузился в свои тягостные мысли.

— Твою мать! — выругался Бондаренко, захлопнув крышку нагревшейся зажигалки. — Извините, товарищ генерал, задумался!

— Это я к чему всё тебе говорю, Витя, — не обратил внимания на грубую вольность своего подчинённого Данков, — Я прошу тебя, не зли ты Корнеева! Не доставай ты его своими придирками и никаких проверок в отношении его не затевай. Забудь про проверку! На нём уже столько крови, что не стоит тебе так рисковать!

Генерал умолк, досадуя на самого себя и тяготясь произносимыми им речами. Неподобающими для генерала советской милиции. Речами, которые он вынужден был произносить вслух, да еще своему офицеру. Да еще в глаза.

— Ты мне просто поверь на слово, ему потерять еще и тебя никакого труда не составит! В таких же придорожных кустах, например, как и тех двух комитетчиков. А сам он, после того, как тобой оскоромится, будет и дальше с комсомольским задором Зуеву с Копыловой раком ставить. И жизни своей лейтенантской радоваться. Но ты-то, Витя, в это время будешь червей кормить в какой-нибудь яме. Ей богу, не искушай судьбу, майор, прошу тебя!

Вконец оторопевший гестаповец выпучил глаза на своё непосредственное руководство. Он не верил своим ушам. Не хотел верить. И всё еще надеялся, что товарищ генерал просто так шутит. Проявляя какое-то слишком специфичное и даже изощрённое чувство юмора. Которое в стране победившего социализма позволительно только генералам.

— Что вы такое говорите, Владимир Алексеевич⁈ — разрешил себе слегка возмутиться начальник Инспекции, — Этот Корнеев просто обнаглевший сопляк! Какие комитетчики? В каких кустах? Я вас не понимаю!

Генерал-майор Данков разглядывал своего любимчика и практически правую руку по работе в УВД. Смотрел он на него со смесью жалости и раздражения. Начальник областной милиции колебался, раздумывая, делиться ли всей информацией с Бондаренко.

— В мордовских кустах, Витя! В мордовских! — сорвался на крик милицмейстер, во второй уже раз не справившись со своими нервами.

— Он, то есть, Корнеев наш, несколько месяцев назад двух евреев и бабу свою в Москву сопровождал. На поезде, — поняв, что без подробных объяснений не обойтись, генерал махнул рукой на обещание, данное им Мартынову, — Те евреи, это близкие знакомые Корнеева. Он их, к слову, почему-то роднëй своей позиционировать не стесняется. Так вот, они отсюда в Шереметьево ехали, чтобы дальше уже на ПМЖ в Израиль лететь. Лишневский, бывший ректор нашего университета и его сестра. А баба лейтенанта, она следачкой по особо важным в облпрокуратуре у Фролова тогда еще работала. Клюйко её фамилия. Так вот, майор, два шустрых опера, проходившие службу в местном Управлении ГБ по линии Пятого главка, по странной случайности вдруг оказались в том же поезде и даже в том же вагоне. И, что характерно, без командировочных удостоверений, но зато при табельном оружии. Своё руководство о выезде за пределы города и области они в известность так же не поставили. Смекаешь, Виктор, сколько странностей и случайестей пересеклись? В одном месте и в одно время? — генерал, с надеждой встретить в глазах Бондаренко понимание, умолк.

Понимание он увидел с трудом. Мозг, в общем-то, далеко не глупого майора работать в антисистемном направлении отказывался. Он просто безнадёжно пробуксовывал. Нет, даже при всём уважении к профессионализму и порядочности, но этому майору Бондаренко уже никогда уже не догнать лейтенанта Корнеева. Уж тот бы сразу смикитил.

— Ты, Виктор, наверное не в курсе, но за время нашей с тобой службы на этой земле, были убиты две семьи, отъезжавшие в Израиль. А еще один космополит бесследно пропал. Он самолётом в Москву лететь намеревался, но до аэропорта так и не не доехал. Хотя, из города он выехал, свидетели того есть. Пропал он, Витя!

— Вы подозреваете, что этих евреев чекисты приземлили? — недоверчиво нахмурился майор.

— Глупо подозревать Витя, когда это по факту так и есть! — невесело ухмыльнулся Данков, — Мартынов лично подтвердил, что именно эти двое оперов осуществляли оперативное сопровождение выезда Лишневского и Левенштейн. А по тому, как тот же Мартынов напрягся, когда я задал вопрос по поводу двух побитых семей и одного пропавшего, я понял, друг мой, что и их отъезд курировался теми же операми! Теперь тебе ясно?

Майор Бондаренко с бледным лицом смотрел на генерала и напряженно силился переварить услышанное. По роду своей службы он больше и чаще других сотрудников УВД контактировал с работниками областного Управления госбезопасности. В общении с ним чекисты всегда подчеркивали чистоту своих рук. И делали это не только снисходительно, но и убедительно. В основном на примерах пойманных на непотребстве ментов. Но теперь все установившиеся ранее приоритеты рушились.

— И что теперь? — стараясь не цепляться за ускользающие иллюзии, вопросил майор.

— Не знаю! — раздраженно пожал плечами генерал, — Корнеев, если только он не дурак, а уж он точно не дурак! А раз не дурак, значит, никогда и никому не признается в двойном убийстве сотрудников КГБ. Их тоже уже не расспросишь, потому как сгнили они в кустах под насыпью.

— Полагаете, что спустят на тормозах? — начал проявлять здравомыслие Бондаренко.

— Скорее всего, — согласился Данков, — Комитет не будет рыть в сторону лейтенанта МВД Корнеева, а мы не станем упорствовать в изобличении дохлых чекистов. А доказать их причастность к убийствам и разбоям большого труда не составит. Тут и косвенных за глаза хватит!

Какое-то время генерал-майор и майор сидели не проронив ни слова. Каждый думал о своём.

— Владимир Алексеевич, а вы не думали, что этот Корнеев внедрённый и, что он шпилит на соседей? Если его на московском уровне прикрывают, это же, согласитесь, не просто так? — никак не желал отцепляться от нахального следака гестаповец.

— Думал, Витя, еще как думал! — без энтузиазма отреагировал начальник. — Не внедрённый он, успокойся, я сам, так сказать, лично проверил!

— Как проверил? То есть, проверили? — не унимался майор.

— Очень просто! Предложил ему должность своего адъютанта, — хмыкнул генерал Данков.

Начальник ИЛС сначала недоверчиво улыбнулся, а поняв, что шеф не шутит, округлил глаза.

— И? — затаил дыхание борец за чистоту милицейских рядов.

— И он отказался, Витя! — не скрывая насмешки, Владимир Алексеевич с удовольствием наблюдал за беспорядочной сменой чувств на лице своего подручного.

— Удивлён? — достав из стола «барбариску», Данков отшелушив её от фантика, сунул в рот, — И я тоже удивился! Тоже думал, что он от счастья начнёт суетиться. Ан, нет, Витя, не начал! Вежливо поблагодарил за оказанное доверие и так же вежливо отказался. Как думаешь, майор, будь он засланным, упустил бы Комитет такую возможность меня обложить, да еще так плотно? Изнутри, можно сказать?

Вопрос был риторическим и ответа не подразумевал. Оба снова умолкли.

— Если он, Корнеев, то есть, этих гэбистов убил, то как нам с ним дальше работать, товарищ генерал? — снова впал в растерянность майор Бондаренко, — Мы за трёхрублёвую взятку своих сотрудников в Нижний Тагил отправляем, а тут двойное убийство! Да не просто убийство, а убийство двух чекистов!

— А ты бы их не убил, если бы они на твою жену нацелились, а, Витя? — недобро сощурив глаза, вкрадчиво произнёс генерал-майор Данков. — Если честно, я и сам никак не могу понять, как теперь следует воспринимать этого Корнеева. С какой стороны не посмотрю на эту ситуацию и каждый раз не могу определиться. То х#й, сука, длинный, то рубашка короткая! Кстати, комитетчики выяснили, что подруга лейтенанта, Клюйко эта прокурорская, она тогда уже, в поезде, на сносях была. И вот, что я скажу тебе, майор! За свою беременную бабу я бы сам всё их Управление к ебеням вырезал и даже задумываться не стал на этот счет! Так что, с Корнеевым мы дальше служить будем, Витя! Хотя и знобит меня от его присутствия в моëм УВД, тут уж я тебе врать не стану!

Глава 11

После того, как намахнули по третьей, Валентин Павлович нравом хоть и не помягчал, но выказывать излишнюю суровость в мой адрес прекратил. В его косых взглядах, которые он на меня бросал, полагая, что делает это незаметно, читалось больше любопытства, нежели неприязни.

— Ладно, Корнеев, если это не ты меня оболгал и под танк бросил, то кто тогда? Говори! От сырости, что ли моё участие в спиртовых афёрах образовалось? — вернувшись к недопитому чаю, принялся меня пытать Матыцын. — Руководитель я строгий, это да, но, чтобы зазря кому-то соли на хер насыпать, такой привычки я не имею! Не припомню я таких врагов, чтобы вот так со мной! Потому на Копылова и думаю! Знаю, что он, гадёныш комсомольский, на моё место метит!

Я с неторопливым удовольствием пережевывал рыбный деликатес. Сосредоточенно и по одной давил во рту умеренно солоноватые икринки. С глубочайшим удовлетворением утверждаясь в мыслях, что хороша не только икра, но и масло на бутерах здесь самое настоящее. Совсем не то, что выбрасывают для нас, плебеев, на прилавки пролетарских гастрономов. Это масло имело лёгкую благородную желтизну и вкус, способный восхитить самого взыскательного гурмана. Оно было по-настоящему сливочным и, скорее всего, самым, что ни на есть «Вологодским».

— Почему комсомольский? — чтобы собраться с мыслями, вильнул я хвостом в сторону, меняя тему.

— Потому что начинал он с должности освобожденного комсомольского секретаря на железной дороге, — пренебрежительно ухмыльнулся товарищ Матыцын, — Давно было, но я хорошо помню, что он еще только от остановки шел, а у нас в райкоме девки из машбюро уже носы зажимали, — явно сгущая краски, презрительно упомянул Второй секретарь наташкиного отца.

— Почему зажимали? — примериваясь к уже четвёртому икряному излишеству, равнодушно спросил я, — Сергей Степанович настолько сильно потел? А когда потел, то вонял?

— Не знаю, как он потел, но, что вонял, это истинная правда! Креозотом от него за версту несло! Он освобождённым секретарём на шпалозаводе тогда работал. А ты, Корнеев, прекращай мудить, ты мне зубы не заговаривай! Давай, рассказывай, кто тебя на меня подтравливал? На дурака ты вроде бы не похож и раз дело против меня слепил, значит, понимание имеешь, откуда там ноги растут!

С сожалением отведя глаза от номенклатурных закусок, я принялся вводить партию коммунистов в лице товарища Матыцына, в заблуждение.

— Напоминаю вам, что мне не проверочным материалом это дело передали, а уже возбужденным! — без какого-либо лукавства начал я оправдываться и переводить стрелки от себя.

— И твари эти бессовестные, которые на меня клеветнические показания дали, тоже сами к тебе пришли? Без приглашения⁈ — со злой ухмылкой и вполне резонным вопросом отреагировал на мою правду партийный вождь.

— Нет, Валентин Павлович, сами они ко мне не приходили, — не повёлся я на ехидную провокацию, — Там всё еще хуже было! Каждый раз после моего допроса все те фигуранты, что дали на вас изобличающие показания, потом еще и покаянные письма мне передавали! После чего все эти люди почему-то бесследно исчезали! У меня такое впечатление сложилось, что кто-то очень сильно не хотел и по сей день не хочет, чтобы между ними и вами очные ставки проводились! А один фигурант, который самый главный, так тот и вовсе в камере повесился! — спокойно и несуетно ответил я. — По максимуму вас загрузил и сразу же повесился!

— Это ты про технолога с ликёро-водочного? — проявил осведомлённость товарищ Матыцын.

— Точно так, это я про главного технолога Николая Тихоновича Шалаева! — подтвердил я его безошибочное предположение. — Очень уж он старался вас закопать своими показаниями, Валентин Павлович! А потом, когда он разоблачил вас, то сразу же и самоубился. Только сделал он это как-то очень уж странно! Против всех правил судебной криминалистики и даже законов всемирного тяготения!

— Как это? — незамедлительно оживился хозяин кабинета, — Ты, Корнеев, что этим сказать хочешь?

— Я, Валентин Павлович, хочу сказать, что слишком уж неправильно он повесился! — начал я охотно объяснять все несоответствия оболганному партийцу, — Когда человек без посторонней помощи вздёргивается, у него совсем по-другому след от петли отпечатывается на шее. Странгуляционная полоса должна быть расположена от подбородка к затылку. Конечно же, если этот человек, как все нормальные самоубийцы, вешается.

Заметив, что Матыцин слушает меня очень внимательно и очередным попрёком перебивать меня не намерен, я тут же воспользовался его заинтересованностью. И взял с тарелки следующую порцию начальственных изысков.

— Ты бы погодил пока жрать, Корнеев! — всё-таки разочаровал меня своей бестактностью охочий до подробностей партиец, — Давай, о деле сначала поговорим! Что не так с этим висельником?

— А всё не так! — пришлось положить черно-зернистое излишество назад на тарелку, — Ну или почти всё. След от петли у него был расположен не характерно для самоповешивания. Это раз! Да и вообще, сами подумайте, зачем ему было вешаться? Тем более, сразу после того, как он вас загрузил своими показаниями? И еще вдогонку покаянное письмо мне написал, в котором изобличил вас, как организатора, и главного бенефициара всей воровской схемы? Или вы считаете, что у него совесть внезапно проснулась? Там, кстати, в этом письме, много, чего о вас понаписано. Целая поэма!

Внимательно ловивший каждое моё слово Матыцын, отвечать мне не торопился. Он мял свой округлый подбородок и ждал продолжения моих экспертных рассуждений. А мне вдаваться в излишние подробности, наоборот, не шибко хотелось. На их детали, сложенные в совокупности, запросто можно было проколоться. Что ни говори, а кроме показаний покойников и бегуна на длинную дистанцию, в деле не было ничего существенного. Я вполне обоснованно опасался, что любой камень выпавший из фундамента обвинений Матыцына может повлечь обрушение всей конструкции.

— Ты мне вот, что скажи! Тебе кто-нибудь давал указания по этому делу? — не дождавшись новых откровений, спросил Валентин Павлович, — Я хочу знать про любые поступившие тебе указания в отношение лично меня!

— Нет, — помотал я головой после недолгих раздумий, — Никто мне насчет вас указаний или рекомендаций не давал! Но одно могу сказать со всей определённостью! Главного технолога Шалаева удавили, если не по прямому указанию начальника городской милиции и горпрокурора, то, как минимум, с их ведома. Это точно!

— Это как? — встрепенулся Второй секретарь, — С чего ты это взял? Хочешь сказать, что Дубянский с Красавиным меня подставили? Но зачем⁈

— Откуда мне знать, — равнодушно пожал я плечами, — Однако они почему-то сильно забеспокоились, когда я заметил некоторые несоответствия и проявил желание осмотреть труп Шалаева более тщательно.

— Осмотрел? — подался ко мне через стол Матыцын.

— Никак нет! — огорчил я его, — Начальник ИВС, как увидел, что я к трупу интерес проявляю, сразу же, как резаный орать на меня начал. Он мне заявил, что, если я дело по ЛВЗ в прокуратуру передал, то не моя эта забота труп Шалаева осматривать!

— И ты его послушался? — недоверчиво всмотрелся мне в глаза партийный секретарь, — Что-то не верится мне в это, Корнеев! Слишком уж не похож ты на покладистого служаку!

— Похож, не похож, но труп я осмотреть успел. Наспех, но всё же успел! И еще мне удалось на эту тему со следователем прокуратуры и с судмедэкспертом пообщаться. Насчет необычного следа от петли и ориентировочного времени, когда смерть наступила. Если вам интересно, Валентин Павлович, вы сами можете с ними пообщаться. Только сначала привет им от меня передайте, тогда, быть может, они вам врать не посмеют!

Стопроцентной уверенности, что удалось загрузить Матыцына качественными подозрениями в отношении горпрокурора и начальника городской милиции, у меня не было. Но с другой стороны, на безрыбье и сам раком засвистишь. В любом случае, когда я покидал кабинет Второго секретаря, он находился в глубокой задумчивости. Это раз. И, что самое главное, диким зверем, как в начале нашего разговора, на меня он уже не смотрел. Это два.

Выйдя из здания обкома партии, я прямиком зашагал в сторону трамвайной остановки. Для этого пришлось пересечь площадь и пройти еще квартал.

В РОВД я вернулся с легким сердцем. Понятное дело, что товарищу Матыцыну недолго осталось сидеть в своём кресле. Но так же понятно, что торопиться с его отстранением от должности никто не будет. Стало быть, всё это время, пока в его руках будет власть, ядом в мою сторону он плеваться не станет. А это очень радует.

С этими благостными мыслями я и свернул в свой закуток.

— Зайди! — едва я зашерудил ключом в замочной скважине, в приоткрытой двери своего кабинета появилась капитан Зуева.

Выглядела Лида так, словно я обманным путём завладел её денежным довольствием за квартал вперёд. Включая надбавку за выслугу лет. Прикинув в уме её календарь, я исключил поправку на критические дни и насторожился.

Войдя в её кабинет, я затворил за собой дверь и с показным смирением остановился перед ее столом. Никаких вопросов Лидии Андреевне я задавать не стал. Судя по её недоброму взгляду, у неё ко мне появились какие-то претензии.

Начальница тоже безмолвствовала и буравила меня своими прекрасными, но неласковыми глазами. Поняв, что разговор растянется на какое-то время, я сел на стул и приготовился к попрёкам. В том, что обвинения и попрёки будут, я уже не сомневался.

— Какой же ты всё-таки бессовестный, Сергей! — не дождавшись от меня первого слова, начала стыдить меня Лида.

Я согласно кивнул и продолжил разглядывать руководство любящими и преданными глазами. Вступать в разговор раньше, чем недовольная женщина как-то определённее выскажется о наболевшем, смысла я не видел.

— Чего ты молчишь, как истукан? Чего ты дураком прикидываешься? — всё больше и больше распалялась Зуева.

— Я не прикидываюсь, душа моя, я такой и есть! — проникновенным тоном возразил я расстроенной руководительнице, — Как только вижу тебя, так сразу и глупею! Это у меня такая реакция на красоту твою ангельскую! Каких-то других объяснений этому явлению у меня нет!

— Наглец ты, Корнеев! — оборвала мои дифирамбы Лидия, — Ни стыда у тебя, ни совести! Твои бабы уже сюда ходить начали! Скотина ты, Сергей! — с чувством выкрикнула она последнее утверждение.

Прокрутив в уме всех своих знакомых дам, которых можно было бы причислить к

указанной категории, я не смог определиться с вариантом. И потому попросил капитана Зуеву уточнить, кого конкретно она имеет в виду.

Лида с гримасой, полной презрения, достала из ящика стола какую-то бумажку и бросила её мне.

Поймав на лету и развернув скомканную половину листа, я вгляделся в буквы.

Кроме телефонного номера, там была фамилия и инициалы. Юдина А. Ю. У меня отлегло от сердца и я облегченно выдохнул.

— Прежде, чем обзываться, любимая, ты бы поинтересовалась, кто она, эта Юдина А. Ю.! — осуждающе покачал я головой. — Нехорошо, Лида! Обидела ты меня своей понапраслиной! Эта Юдина свидетель по уголовному делу! По тому самому спиртовому делу, которое вы с Данилиным мне подсунули! Эх, Лида, Лида!

Но несмотря на мою аргументацию, Зуева продолжала злобно хмуриться и военной тропы сходить не спешила. Она скривила губы в презрительной ухмылке и покачивала в такт моим словам головой. Показывая тем самым, что словам моим она не верит ни на грош.

— А спать тебе с этим свидетелем обязательно было? — в запальчивости продемонстрировала Зуева свою чудовищную осведомлённость, — Только не говори, что в обязанности следователя входит блядство со свидетелями! — не на шутку рассерженная Лида сверкнула на меня разгневанными глазами. — Скотина!

Вот это поворот! Ну вот на хрена Алле понадобилось всё это⁈ Мало того, что припёрлась в РОВД, так еще и сдала меня с потрохами! И кому сдала-то! Лиде Зуевой!

Тянуть с оправданиями было нельзя ни секунды. Промедление в таких случаях смерти подобно. Молоть нужно любую чушь, но только не молчать. И желательно, что бы эта чушь сбивала с толку.

— Я, Лида, исключительно из-за тебя пошел на эту сделку с совестью своей и поступился принципами! — выпалил я первое, что пришло в голову. — Разве бы я вступил в связь с этой Юдиной А. В., если бы тебя не любил больше жизни⁈ — продолжал я грузить руководительницу, которая подобной аргументации от меня не ждала.

— Ты издеваешься? — лицо Лиды деформировалось и было видно, что она вот-вот разрыдается.

— Обидела ты меня, Лидия! — я тоже состроил на лице горечь непереносимых нравственных страданий.

— Скажи, к кому ты меня приревновала? — я склонил голову набок, а потом еще отвёл её назад, показывая, насколько я оскорблён зуевским коварством и недоверием к себе. — Ты же сама меня заставила пойти на эту крайность, Лида!

— Я тебя не понимаю! — не очень уверенно и вдруг осипшим голосом произнесла она, — Ты опять пытаешься всё перевернуть с ног на голову и выставить меня дурой? — недоверчиво предположила она, обоснованно подозревая меня в попытке высвободить свои яйца, безжалостно зажатые ею между дверью и косяком.

— Там расстрельная статья по «ликёрке» образовалась, Лидия Андреевна, если вы забыть изволили! — в голове начала выстраиваться хоть какая-то логика отмазки, — А у меня следственного опыта с гулькин нос, если не сказать еще точнее! Вот я и пожертвовал комсомольской моралью и своим телом, Лида! Чтобы быстрее преступление раскрыть и тебя тем самым не подвести перед Данилиным!

— Корнеев, ты дурак? Ты что такое говоришь⁈ — Лида никак не хотела ломаться под мою сомнительную логику и принимать мои специфические доводы на веру. — Как ты смеешь мне такое говорить? Как ты мог лечь с этой Юдиной в постель, Корнеев⁈ Да еще теперь нагло мне в глаза говоришь, что сделал это из-за меня!

— Неверно формулируешь, душа моя! — начал я растаскивать на малосущественные мелочи зуевское недоверие, — Не «из-за» тебя, а «ради» тебя я это сделал! Чтобы Юдина дала мне нужную информацию, мне пришлось проникнуть в её метафизическую суть, Лида! Всего на полшишечки! И теперь ты же меня в этом попрекаешь! Тебе не стыдно, Лидия⁈

Мудовые страдания продлились еще не менее, чем на полчаса. Я вертелся, как измазанный вазелином уж на горячей сковородке, но в результате начальница всё же оттаяла и крови моей уже не жаждала. Два взаимно любящие друг друга милицейских организма даже угостились совместно чаем, после чего я с достоинством незаслуженно оклеветанного страдальца удалился в свой кабинет.

Закрывшись на замок, я принялся накручивать диск телефона. Алла сняла трубку после второго гудка.

— Я не нарочно! — повинилась она, после того, как я высказал ей всё, что скопилось на душе после недавнего общения с Лидией Андреевной, — Как-то так получилось, что мы с ней разговорились о тебе и я незаметно для себя проявила излишнюю откровенность. Ты сам виноват, Сергей, я же не могла знать, что у тебя с этой Зуевой что-то есть! — в голосе Юдиной промелькнула лёгкая стервозность.

Я точно уловил это веяние и даже усомнился в том, что проговорилась она Лиде про наш дружеский контакт без злого умысла. Но вслух выражать претензии на этот счет не стал. Сначала надо было выяснить причину её визита в райотдел.

— Я бы никогда к тебе на работу не пришла, но тут такое дело… — Алла замялась и умолкла. — В общем, ко мне вчера приходили два неприятных типа! Сначала они расспрашивали про пропавшего Лунёва, а потом начали задавать вопросы про тебя, Сергей! Я потому и пришла к тебе на работу, чтобы предупредить. Это уголовники, я их у Водовозова несколько раз видела. Он мне говорил, что это страшные люди, что им человека убить, как высморкнуться! Так прямо и сказал, как высморкнуться! Мне страшно, Сергей!

В голосе Юдиной кроме страха уже ничего не слышалось. Успокоив её, насколько только это получилось, я напросился в гости. Предстояло установить этих страшных людей, а сделать это без неспешной и вдумчивой беседы с Аллой было невозможно. Меня насторожило не то, что жулики ищут почившего в говне Лунёва, а то, что они интересуются милицейским следователем Корнеевым. Который давно уже передал уголовное дело по хищениям на «ликёрке» в прокуратуру. Что-то здесь не то. И это пока еще непонятное «не то» мне очень не нравится!

И да, надо срочно из двух «шестёрок» делать одну. Осторожность и здравомыслие, это, конечно, хорошо, но отсутствие колёс, это очень плохо!

Глава 12

Я уже давно сомневался в стерильности своего телефона. Того самого, который был установлен в квартире Паны Борисовны. Даже, если мои социально близкие коллеги, то есть, эмвэдэшные гестаповцы меня не слушают, то гэбисты, вне всякого сомнения, давно уже при делах. Они, наверняка поставили мой служебный телефон на свои «уши». И, скорее всего, не только служебный, но и номер Левенштейн тоже уже стоит на оперативно-техническом мероприятии, числящемся под короткой аббревиатурой «ПТП». Исходя из этих предположений, я и пообещал мадам Юдиной вскорости нанести личный визит. Дабы не дразнить гусей. После чего завершил наш с ней разговор.

Отрешившись от внеслужебных мыслей, я занялся работой, за которую мне каждое двадцатое число в кассе райотдела выдают денежное довольствие. Корпеть и чахнуть над уголовными делами довелось недолго. Часа через полтора на пороге кабинета нежданно-негаданно появилась Эльвира. Судя по тому, что эта обстоятельная женщина предварительно не позвонила, чтобы узнать, на месте ли я, она тоже не хотела лишний раз тревожить чекистов.

Не заходя в кабинет и, не произнеся ни слова, она поманила меня пальцем в коридор. Этот её жест меня изрядно напряг. И дело было не в детских обидах на пренебрежение со стороны подруги. Такое её поведение могло означать одно. Что опека моей персоны крапивным семенем козлобородого Феликса гораздо плотнее, чем я предполагал. И Эльвире это откуда-то известно. Интересно, от кого? Вряд ли её проинформировали о шалостях чекистов по линии Генпрокуратуры. Тогда это может быть только наш общий знакомый дедушка. Больше некому.

Без лишних слов я сгрёб свою макулатуру со стола и закрыл её в сейф. И лишь после этого проследовал в коридор. Выйдя за дверь и покрутив головой, увидел Клюйко, притормозившую у поворота в общий коридор следственного этажа.

— У вас продаётся славянский шкаф? — подойдя ближе и вполголоса, решил я подыграть Эльвире в её шпионских играх.

— А ты всё никак не успокоишься, ты всё веселишься, Серёжа? — неодобрительно посмотрела она на меня, — Пошли на улицу, с тобой поговорить хотят.

— Мне простительно, душа моя, быть весёлым, я по своему малому возрасту еще ни ума, ни мудрости не нажил! — согласился я со своей взрослой подругой, — А кто со мной беседы ищет? И почему всё так серьёзно?

— Всё потому, Корнеев, что ты, как магнит притягиваешь к себе проблемы! — негромко и нерадостно сообщила мне Эльвира Юрьевна, — Сначала создаёшь их из окружающего тебя воздуха, а потом притягиваешь! На беду всем.

— Всё так, любимая, всё так! Ты права, как всегда! — воровато оглянувшись, с чистым чувством погладил я по туго обтянутым ягодицам мудрую подругу, — Если бы не ты со своей прокуратурой, то из-за моих забав давно бы уже вся советская родина погрязла в хаосе! И да, ты бы уже гардероб свой сменила, что ли! А то твоя шикарная задница в юбку уже не помещается! Ей богу, выглядишь сзади, как неприличная женщина! — вовремя сделал я замечание Клюйко, бережно положив ладонь на её живот.

Эльвира, уже занёсшая руку, чтобы стукнуть меня, вдруг передумала и задумалась на секунду-другую. Потом, вроде бы соглашаясь со мной, кивнула и направилась по коридору к лестнице. Как бычок на верёвочке, я двигался за ней, подстраиваясь под её плавный шаг.

Выйдя из райотдела и завернув за угол, мы подошли к неприметной бежевой «Волге». Через передние боковые стёкла я заметил средних лет водителя, а тех или того, кто находился сзади, мешали рассмотреть шторки.

— Садись! — указала глазами на заднюю дверь прокурорша, а сама открыла переднюю пассажирскую.

На заднем сиденье я увидел Григория Трофимовича Севостьянова. Эвон, как! В серьёзности московских намерений я и до этого не сомневался. Но то, что дед прибыл в наши палестины самолично, меня не на шутку удивило и напрягло.

— Здравия желаю, Григорий Трофимович! — на всякий случай не стал я называть деда генералом, — Рад видеть вас! — усаживаясь рядом, открыто улыбнулся я ему.

— Здравствуй, Сергей! — протянул мне свою сухую, но крепкую ладонь Севостьянов.

Пожав её, я мысленно выдохнул. И сделал это с искренним облегчением. Потому как не балуют генералы рукопожатием тех, которых настроены считать в чем-то виноватыми. И которых они в недалёком будущем планируют списать в утиль.

— Не даёшь ты, Серёжа, старику покоя! Года не прошло, а ты снова меня из моего кабинета сюда выдернул! — беззлобно укорил меня мой покровитель, — Покатай нас, Михаил! — похлопал он по плечу сидящего за рулём мужика.

Водитель, не проронив ни слова, завёл двигатель и тронулся, встраиваясь в поток автотранспорта.

— Прежде, чем про твои служебные дела начнём разговоры разговаривать, ты мне, Серёжа, про тех двух ребят расскажи! — негромко и проникновенно изрёк товарищ из ЦК, — Про капитана и про старшего лейтенанта, которые в Москву не доехали. Ты их упокоил? Как есть говори, мне это важно знать!

Я с удивлением, которое даже не подумал скрывать, сначала посмотрел в глаза деда. Потом поочерёдно на затылки Клюйко и молчаливого водилы. Затем снова остановил взгляд на изучающих меня глазах Севостьянова.

— Ты, их не стесняйся, говори! Михаил сюда со мной приехал, а Эльвира Юрьевна, насколько я знаю, человек тебе не чужой и зла тебе не желает. Ведь я прав, Эльвира Юрьевна? — спросил у скрытого подголовником затылка Клюйко партийный царедворец.

— Так! — не оборачиваясь назад, замороженным голосом подтвердила та.

— Итак, Сергей, говори, ты их под мордовскую насыпь спустил? — ничего не выражающим голосом повторно поинтересовался гэбэшный цековец.

— Нет, не я! — не моргая и не отводя глаз от зрачков Севостьянова, твёрдо и честно ответил я ему.

Григорий Трофимович, как мне показалось, минуту или больше сверлил меня своими глазами. Лицо его не выражало ничего. Ни недоверия, ни раздражения. Он просто смотрел и чего-то от меня ждал. Быть может, признания или даже раскаяния.

— Михаил, останови, мы пройдёмся! — наконец отвернувшись от меня, бросил он водителю, когда мы проезжали мимо городского парка.

Из машины мы вышли вдвоём, водитель и Клюйко остались в ней.

— Давай прогуляемся, ты не против? — проявив столичную вежливость, Севостьянов не дожидаясь ответа, взял меня за локоть и направил вглубь парка.

— С простатой у меня нехорошо, Серёжа. Доктор настоятельно рекомендует больше ходить. Впрочем, тебе этого не понять, молод ты, Серёжа! — отпустив мою руку, похлопал он меня по спине, — До неприличия молод!

— Вам бы, товарищ генерал на велосипеде покататься по лесным кочкам! — выдал я проверенный рецепт, — Ходьба, это, конечно, хорошо. Но она, если и поможет, то не простате, а сердцу. А велосипед, тот как раз для простаты! Каждый день и не меньше пяти километров! И, чтоб не по ровному асфальту. Рекомендую!

— А что, я к твоей рекомендации, пожалуй, что и прислушаюсь! — снова прихватил меня за локоть дед, — Мне один профессор то же самое посоветовал. Только не на велосипеде покататься, а на лошади. В Москву вернусь и начну кататься, пока погода позволяет!

Несколько минут мы прогуливались молча. Я чувствовал, что дед намеренно тянет паузу. Скорее всего, он ждёт, что я начну что-то объяснять или даже в чем-то оправдываться. Всё правильно, как учили его, так он и привык поступать. За долгие годы профессиональные привычки превращаются в колею и трансформируются в характер.

Раздражать заслуженного спецслужбиста легкомысленным и потому обидным молчанием, я не хотел. Поэтому начал сосредоточенно считать камешки у себя под ногами. Для того, чтобы выглядеть для собеседника очень серьёзно и очень озабоченно, это самый верный и лучший способ. На восьмом десятке разнообразных голышей дед сломался и притормозил меня.

— Твоих рук дело? — развернул он меня к себе лицом, — Я про тех капитана и старшего лейтенанта? Мне это знать надо! — старик сжал моё предплечье так, что я с трудом сдерживался, чтобы не выдрать из его клещей руку.

— Не моих! — глядя в серые зрачки Севастьянова, я как и прежде, был спокоен и на все двести процентов честен. — Меня на этот счет уже не раз местные чекисты пытали и проверяли, Григорий Трофимович! Не имею я к этим жмурам никакого отношения! Честное комсомольское!

Дед еще какое-то время пристально рассматривал мои светящиеся простодушием глаза, после чего довольно хмыкнул.

— Вот так всем и всегда отвечай! — прихлопнул он меня по плечу, — Я всё про это дело знаю! Почти всё. Но ты так себя и дальше веди! И неважно, кто будет спрашивать. Даже, если тебя будет спрашивать твой министр или Председатель Комитета! Есть такие темы, на которые ни с кем нельзя быть откровенным! Ни с кем! Понял меня?

Ухмылка сползла с морщинистого лица Севостьянова. Теперь на меня смотрел хищник. Старая рептилия со стылыми колючими глазами. Оценивающими, годный ли кусок мяса перед ней.

— Понял! — твёрдо ответил я, чтобы побыстрее уйти от неприятной для меня темы,. — Если раскаешься и признаешься, то меньше дадут. А не признаешься ни в чем, то вообще ничего не дадут! — выдал я заслуженному цековцу бандитскую поговорку из суровых девяностых. Которые еще впереди, но уже не так, чтобы далеко за горами.

Внимательно слушающий меня старик, на секунду замер, а потом расхохотался. И смех его не звучал старчески. Севостьянов гыгыкал от души и, не стесняясь, зычно.

— Ладно, забыли! — согнутой фалангой указательного пальца он вытер уголки глаз, — Теперь давай про серьёзные дела поговорим! — Григорий Трофимович покрутил головой и обнаружив в десяти шагах лавку на параллельной аллейке, подтолкнул меня в ту сторону.

— Там дальше есть более удобное место! — не согласившись с выбором деда, упёрся я, — Вон там! — указал я рукой на заросли черёмухи, — Там ни сзади, ни с боков направленный микрофон наш разговор не снимет! А спереди открытое пространство. Если что, мы с вами заметим любопытствующих!

Дед резко застопорил ход и снова в меня упёрлись глаза-шила. А я опять почувствовал себя питательной белковой субстанцией, к которой приценивается опасный рептилоид.

— Ты откуда про направленные микрофоны знаешь, Сергей? — глаза Севостьянова подозрительно сузились, — Не думаю, что у тебя есть допуск к информации об этой аппаратуре! Откуда знаешь, я тебя спрашиваю⁈ Ими пока еще даже не все подразделения Второго и Седьмого Главка КГБ оснастили!

На этот вопрос у меня ответа не было. Когда я в восемьдесят пятом году пришел в МВД, то про техническое оснащение для оперативных служб ничего знать не мог. Ибо начал карьеру с должности участкового инспектора. А сейчас и вовсе еще семьдесят восьмой год на дворе! На все сто прав Севостьянов, нет у меня допуска к такой информации…

— Интуиция, Григорий Трофимович! — по-юношески широко улыбнулся я любопытному деду, — Я подумал, что раз есть обычные микрофоны, то обязательно должны быть и направленные. А теперь по вашей реакции вижу, что не подвела она меня!

По глазам старого, но далеко неглупого интригана я отчетливо видел, что, ни хрена он мне не верит. И, что моя изначально сопливая версия про мою интуицию в области оперативно-технической оснащенности спецслужб СССР не проканала. Ну да ничего, он меня сам совсем недавно убеждал, что быть честным не всегда уместно. Не объяснять же ветерану про то, как меня учили в недалёком, но всё же самом настоящем будущем всем этим электронным примочкам! Не поймёт он таких откровений!

— Сергей, ты ничего мне рассказать не хочешь? — как девушке положил мне на коленку ладонь московский гость.

— Хочу! — с готовностью ответил я и начал подробно излагать историю про очередную кражу века. Но уже не про колбасу, а про жидкости в этиловом эквиваленте.

Стараясь не упустить ни одной мелочи, я продвигался от момента получения отписанного материала в свои руки и до той славной минуты, когда удалось спихнуть дело в прокуратуру.

— Вопрос разрешите, Григорий Трофимович? — убедившись, что Севостьянов достаточно глубоко погрузился в беседу, обратился я к нему.

Дед повернул голову и вопросительно посмотрел на меня поверх очков. Я расценил это как благоволение.

— Вы в курсе, кто стоит за назначением в наш обком Второго секретаря?

Теперь уже я со всей возможной внимательностью уставился на московского деда. Стараясь не упустить ни единой мелочи или какого-нибудь шевеления век или губ высокопрофессионального интригана.

— А тебе это зачем? — по-еврейски отреагировал он, — Ну к самому Матыцыну твой интерес мне понятен, он из материалов дела очевиден. А вот зачем тебе его московские связи, извини, никак не могу сообразить! Будь добр, поясни!

Всё ясно, не хочет Севостьянов запускать меня в свой зверинец. Скорее всего по привычке, а не потому что опасается пацана. Ладно, не больно-то нам это и нужно!

— Мне, товарищ генерал, это нужно, чтобы для себя решить, стоит ли мне дальше с вами быть откровенным! — решил немного схамничать я, — Исходя исключительно из соображений личной безопасности! Чтобы потом опять не обращаться к вам за помощью!

Крайнюю фразу я добавил, чтобы не прослыть в глазах своего столичного покровителя неблагодарной скотиной. И, похоже, вовремя это сделал, поскольку серые глаза деда начали наливаться холодным свинцом.

— Поясни? — притормозил с проявлением неудовольствия посланец со Старой площади, — И еще, сделай милость, впредь не изъясняйся со мной своими заумными иносказаниями! Говори, в чем дело⁈

— Григорий Трофимович, да мне всего-то и надо знать, стоит за Матыцыным Михаил Андреевич Суслов или нет? — упрямо продолжил я выяснение главной военной тайны. — Да или нет?

— Серёжа, извини, пожалуйста, ты идиот? — с жалостью, как на убогого, посмотрел на меня старик из столицы, — Где ваш Матыцын, а где Михаил Андреевич! Нет, ваш Второй рылом не вышел до такого покровителя! Его другие люди опекают. Этажа на три ниже стоящие. Тебе достаточно этой информации?

— Вполне! — удовлетворившись услышанным и уже никого, и ничего не стесняясь, огляделся я по сторонам.

Убедившись, что за зарослями сирени никого нет, я начал посвящать товарища Севостьянова в театральные истории. Сначала в бархатную, а потом и в пидорскую.

Глаза цэковца засветились плотоядным интересом. Слушать он умел и пока я сам со своим повествованием не умолк, он меня ни разу не перебил.

— Ты ничего лишнего не придумал, Сергей? — взгляд столичного старика сейчас напоминал мне глаза ребёнка. Опасливо ждущего, что минуту назад подаренный велосипед могут забрать назад.

— Никак нет! — твёрдо и по-военному однозначно ответил я, понимая, что я, скорее всего, не ошибся.

И еще у меня появилась уверенность, что я угадал со ставками в пидорском преферансе.

— Еще вопрос, про то, что ваш театральный бомонд пер#ёбся с обкомом, много народа знает? И доказать грехопадение Второго секретаря возможно?

Старик Севостьянов завёлся не на шутку и сделал стойку, как кокер-спаниэль на утку в камышах. По всему выходит, что башня Кремля, в которой засели покровители Матыцына, деду Григорию ни разу не дружественная.

— Про сам драматический храм культуры слухи бродят, это отрицать не стану! — обдумывая и взвешивая каждое слово, пустился я в пояснения, — А про то, что Второй секретарь обкома тоже не чужд этих радостей, знают только допущенные к богеме. К самому узкому кругу избранных, так сказать! — осторожно завершил я уточняющую поправку.

— Доказать эту содомию возможно? — повысив голос, нетерпеливо повторил свой вопрос Севостьянов, — Я про причастность Матыцына, если ты не понял!

— Можно доказать, — кивнул я ему, — И Содом можно доказать и Гоморру! Отпираться никто не посмеет, они там не только пере#блись, но и проворовались на расстрельную статью, товарищ генерал! Мало того, они еще и резать друг друга начали. Если бы не добрые люди из прокуратуры, то творческая интеллигенция давно бы уже на нарах куковала!

Скосив глаза, я увидел, как цековский генерал, забыв про окружающую действительность, потирает руки.

— Мне бы назад в РОВД, Григорий Трофимович! — вспомнив про находящиеся в моём производстве дела, тяжко вздохнул я, — Вам хорошо, вы генерал, а у меня работы полный сейф и начальство строгое!

Ответом мне был взгляд человека, который мыслями был уже где-то не здесь. У меня непроизвольно вырвался еще один тяжкий вздох…

Глава 13

— Сергей, ты бы познакомил меня со своим человеком из Москвы? — пытаясь не утратить достоинства, высказал мне просьбу товарищ Копылов. — И вот, что, ты только мне не говори, что ни с кем из них у тебя нет контакта. И, что связь ты с ним не поддерживаешь! — заранее и на всякий случай пресёк он любые мои отмазки, к которым, по его мнению, я мог бы прибегнуть.

К Сергею Степановичу Копылову я прибыл часа через два после того, как был отпущен своим начальником. К моему удивлению, оперативка прошла без каких-либо руководящих придирок по моему адресу. К слову сказать, на сегодняшней вечерней сходке следственного отделения майор Данилин выглядел, если и не встревоженным, то уж точно, задумчивым. И ему во время вечернего совещания, определённо, было не до меня.

— Не думаю, что это реально, — уклончиво пожал я плечами, — Вы ведь сами знаете, что москвичи народ зажравшийся и до неприличия капризный. С нами, провинциалами, они привыкли общаться как с плебсом. Свысока и так, как им удобно. Так что, при всём моём к вам уважении, Сергей Степанович, ничего определённого обещать вам не могу! — честно высказал я свои мысли, не желая обнадёживать городского партийца нужным ему знакомством.

Вдобавок ко всем прочим, уже озвученным соображениям, мне просто не хотелось напрямую сводить наташкиного отца с цэковско-гэбэшным старцем. Ничего хорошего лично для себя я от их прямой связи не видел. На данный момент я в глазах обоих стою гораздо дороже, нежели после того, как окажусь за скобками их прямого контакта.

— Другое дело, если у вас железный компромат на областное руководство имеется! Тогда шанс есть! — забросил я наживку, — Но только, чтобы он был стратегического значения. Есть такой?

Копылов задумался ненадолго, а потом с сожалением во взгляде помотал головой.

— Сергей Степанович, не нужно волноваться, в самое ближайшее время поднимут дело по драмтеатру, — желая подсластить огорчение Копылова, выдал я свой полный оптимизма прогноз, — А там, как я полагаю, много чего попутного вылезти может. И обязательно вылезет! Я думаю, что у Второго секретаря обкома тяжелые дни вскорости начнутся.

— Ты мне скажи, это твои предположения из твоего ума или ты что-то знаешь? Что-то конкретное? — оживился мой потенциальный тесть.

— Да, вы правы, это не просто предположения, это я знаю точно! Настолько точно, что всё будет вполне конкретно! — не стал я разочаровывать Копылова, — И еще, Сергей Степанович, мне стало известно, что за Валентином Павловичем никто из команды Суслова не стоит! — ответил я, не отводя глаз от его испытующего взгляда. — А это в свою очередь означает, что его порочные связи среди половых неформалов должны сработать. В первую очередь против него самого, естественно. Обязательно должны сработать! Вы же не забыли того нашего разговора? — со значением взглянул я на расстроенного мужика, видимо, уже считающего меня своим зятем.

На какое-то время мой собеседник замер, неулыбчиво изучая меня неподвижными зерцалами охлаждённого на льду судака. Потом, всё же выйдя из своих тягостных раздумий, он встал и подошел к холодильнику, от которого вернулся с початой бутылкой «Посольской». Не задавая мне никаких вопросов, товарищ Копылов достал из настенного шкафа две стопки и наполнил их. После чего мы их употребили, безмолвно выпив содержимое. И, что характерно, не чокаясь. Я просто не успел, а хозяин дома сделал это, как мне показалось, умышленно. Видимо, неприязнь, которую он испытывал к областному коллеге по служению коммунистической партии, была слишком велика. Настолько, что он решил помянуть того заранее, заблаговременно до свержения с пьедестала. Авансом, так сказать.

Надо сказать, что никакой закуской товарищ Копылов так и не озаботился. Либо забыл про неё, либо просто ему было лень доставать еду из холодильника. Но опустевшие стопари он по второму кругу наполнил без проволочек. Что ж, сытый голодного не разумеет…

— А ты думаешь, что эти твои ментовские фокусы у москвичей какой-либо отклик найдут? — решил спровоцировать меня на полемику городской партийный заправила.

Очевидно же, что ответ на его вопрос лежал на поверхности и он сам его знал не хуже меня. Но, по всему судя, ему явно хотелось порции бальзама на своё израненное в партийной борьбе сердце.

— Уверен! Не только найдут, но и будут правильно оценены товарищами из центра! И еще я уверен, что восприняты мои фокусы будут с искренним, и неподдельным интересом! Потому как фокусы у меня, должен я вам заметить, Сергей Степанович, вполне качественные и до невозможности завлекательные! — пошел я навстречу душевным запросам партийца, — Как корейские фильмы про тувинских вампиров и вьетнамских собак!

Едва начавший после первых моих слов благостно улыбаться, товарищ Копылов озабоченно встрепенулся и тревожно посмотрел в мою сторону. Чем-то я его смутил. Не той аллегорией, видимо, следовало бы мне воспользоваться относительно моих «ментовских фокусов». Но слово не воробей и я ничего лучшего не придумал, как чокнувшись своей посудиной с соратником, торопливо опрокинуть её себе за зубы.

— А что это за фильмы такие? И где это ты их видел? — в приоткрытой двери показалась зело любопытное и не очень приветливое лицо дщери бюрократа от КПСС. Но от того, однако, не менее привлекательное, — Про собак, про вампиров, да еще и корейские? — голос Натальи обильно мироточил подозрением меня в чем-то предосудительном или даже неприличном.

По всему выходило, что прокуратура Октябрьского района без пригляда и подслуха мою персону решила не оставлять ни при каких обстоятельствах. Нигде и никогда. Пусть даже и на кухне собственной квартиры. Этот неофициальный присмотр она не доверила даже своему родному отцу.

Эти мои мысли прервал взрыв грубой площадной брани. Отца моей подруги прорвало и понесло. Минимум печатных слов с лихвой компенсировался дикой экспрессией и громкостью мата. Я даже успел подумать, что свою партийную карьеру товарищ Копылов по молодости начинал где-нибудь в порту. Или на железной дороге. И, скорее всего, грузчиком. Где он время от времени ронял себе на ногу что-то тяжелое. А иначе, откуда бы взяться такому мастерству проникновенного общения с окружающими?

Стремительно удаляющийся топот, раздавшийся из-за полуоткрытой двери, свидетельствовал о многом. Как минимум о том, что рисковать далее Наталья Сергеевна не сочла целесообразным. Значит, недобрые отеческие посулы в свой адрес она восприняла вполне серьёзно и расценила их как реальные. И потому спешно ретировалась куда-то вглубь квартиры под мамины юбки.

— Что за комиссия, Создатель, быть взрослой дочери отцом! — словами классика попытался я посочувствовать Сергею Степановичу, чтобы хоть как-то разрядить обстановку и смягчить сердце расстроенного коммуниста.

— Ну-ну! А ты, я вижу, радуешься⁈ Вижу, что весело тебе! Ничего-ничего! Свои дети появятся, тогда поймёшь, каково это оно! — с нескрываемым и мстительным злорадством покивал он мне. — Тут, сука, на работе нервы расчесывают из-за понаехавших уродов, а домой придёшь и здесь тоже никакого покоя! — тоскливо пожаловался на свою тяжкую судьбу изнурённый построением коммунизма партиец. — Слушай, Сергей, честное слово, женились бы вы уже как-то побыстрее! Хотя бы одной бабой в доме меньше будет!

— Я готов! Честное слово! Но мне сначала от областной прокуратуры отбиться надо!

Я аккуратно начал съезжать с взрывоопасной и, чего уж там, нежелательной для меня матримониальной темы.

— Вот, ей богу, не хочу я Наталье нелёгкой судьбы советской декабристки! Вы сами посудите, зачем ей за мной на Колыму ехать, Сергей Степанович⁈ — горестно вздохнул я, показывая свою заботу о его кровиночке.

— Ты это брось! Кто ж тебя теперь тронет⁈

Неодобрительно и с некоторой обидой в голосе пробурчал Копылов. По всему, ни на грамм не поверивший в искренность моих переживаний о своей дочурке. Поскольку я никак на его слова не отреагировал, он продолжил.

— Ты же у нас теперь неприкасаемый, Серёжа! После прибытия столичных варягов тебя и пальцем никто тронуть не посмеет! Твои враги зубы до корней сотрут, но в ближайшее время никто из них в твою сторону косо не посмотрит. Даже, чтобы слово тебе недоброе сказать! А про недружественные действия не то, что говорить, а и думать не стоит! Все твои неприятности в прошлом, уж ты мне поверь!

Такой оптимистичный прогноз старшего товарища мне пришелся по душе. Как рахат-лукум излечившемуся сахарному диабетчику. Мнению опытного бюрократа Копылова, закалённого в партийной борьбе и в подковёрных интригах, можно было доверять вполне. Тем более, что в его слова мне и самому очень хотелось верить. И да, можно было бы успокоиться, кабы не одна досадная мелочь. А именно, если бы не те мутные визитёры. Те самые, которые на днях заявились на «ликёрку» к мадам Юдиной. Чтобы ненавязчиво справиться насчет меня и куда-то пропавшего их друга Лунёва. Из-за которых я после встречи с Аллой теперь вынужден носить за поясом брюк свой трофейный револьвер системы «наган». Кстати, не так давно проверенный всё на том же Лунёве. Вроде бы и ерунда, но всё равно ерунда очень неудобная. Потому что револьвер на пояснице, в течение дня недружественно массирующий крестец, это совсем не ПМ в поясной или в подмышечной кобуре. Очень неудобно и рубашки сзади он непрерывно пачкает. Как ты его не вытирай и не протирай. Плюс, постоянные переживания, что эта железяка где-нибудь вывалится под ноги, да еще прилюдно. Этот конфуз трудно будет объяснить окружающим. Особенно, если учесть, что на вооружении в МВД СССР «наган» уже давно не стоит.

Наверное, Сергей Степанович мою задумчивость расценил, как знак согласия и уже открыл рот, чтобы еще раз попрекнуть меня в жениховской недисциплинированности по отношению к своему потомству. Но тут из-за двери снова показалась его наследница. И уже в сопровождении своей монументальной матери, облаченной в богатый атласный халат.

— Мусор пойду, вынесу! — источая взрослую независимость в сторону папеньки и стараясь выглядеть передо мной светской барышней, достала она из под мойки полупустое помойное ведро.

Тем временем я успел привстать из-за стола и степенно поздороваться с бликующей халатом тёщей. Которая в отместку за нецензурно обложенную дочь, выразила своё решительное неудовольствие супругу. Формально придравшись к отсутствию на столе закуски. Со мной, в свою очередь, она говорила с сердечным материнским добродушием. Мало того, она настойчиво попыталась накормить меня ужином.

Вечерний голод не тётка и я был готов уже соблазниться гастрономическим предложением своей потенциальной тёщи. Но из-за двери, глазами уже пропустившей две дойки коровы, на меня смотрела Наталья свет Сергеевна. Стоя за приоткрытой дверью, она с сердитой нетерпеливостью топталась в коридоре, мотала головой и делала мне знаки. Со всей очевидностью, призывающие меня в сторону выхода. Из их семейного гнезда. Далеко не сразу заподозрив неладное и мысленно прикинув календарную арифметику прокурорши, я понял, что не в самые лучшие дни я посетил этот дом. До сего дня бывший для меня таким приветливым и хлебосольным. Впрочем, своевременно пришедшие к Наталье Сергеевне месячные, подняли мне настроение.

Что ж, против женской природы не попрёшь и потому пришлось сделать выбор в пользу дружбы с надзирающим органом. Поступившись при этом сытным и, несомненно, очень вкусным ужином.

— И вот, что еще! — о чем-то вспомнив, отмахнулся от попрёков своей однопартийной супружницы Копылов, — Ты насчет мебели меня просил, почему не забираешь её? Нехорошо это, Сергей! Ты не только меня, ты людей подводишь! Так дела не делаются! — как нашкодившего пионера отчитал меня партийный наставник. — Там не на одну тысячу дефицитный товар на складе держат и мне уже звонили, спрашивали!

Прижав обе руки к груди, я клятвенно пообещал завтра же вывезти стасовские мебеля. После чего, попрощавшись с четой Копыловых и более не задерживаясь, выскользнул в прихожую.

— Рассказывай, о каких это фильмах ты отцу заливал? — взялась докапываться до меня суровая папина дочка, — С кем это ты ходишь их смотреть? На меня у тебя времени нет, я правильно понимаю?

Всё время, пока мы шли до номенклатурной помойки и назад к подъезду, я, изо всех сил и стараясь быть убедительным, пытался оправдаться за свой неудачный каламбур. Судя по недовольному лицу мадемуазель Копыловой, с которым она скрылась за дверью своей парадной, прокурорша не поверила ни одному моему слову. Перед тем, как за ней захлопнулась дверь, она, с присущей её прокурорской прямолинейностью обвинила меня в чудовищном преступлении. В моих самовольных походах по кинотеатрам в обществе непотребных девок.

С чувством досады, голода и глубочайшей телесной неудовлетворённости, кляня свою незавидную судьбу, я поплёлся к арке. Чтобы выйти на проспект к остановке общественного транспорта. Очень хотелось есть, а для реализации этого нестыдного желания надо было как можно быстрее добраться до дома. Своего или Лиды. Прикидывая варианты, я решительно направился к еще неопределённой, но вожделенной цели.

Сделав пару десятков шагов, боковым зрением я заметил, как от противоположного угла двора в ту же сторону тронулась бежевая вазовская «двойка». Оно бы и ничего, но эту машину я заметил еще во время недавнего променада с Натальей к элитной помойке. И двух унылых хмырей, сидящих в ней, и наблюдающими за нами. Я успел их рассмотреть, когда мы проходили мимо и еще тогда симпатий их рожи у меня не вызвали.

Находясь под впечатлением от слов Копылова-старшего о моей якобы неприкосновенности и будучи погруженным в оправдания перед его дочуркой, я лоханулся. Просто забыл об элементарной бдительности. А теперь, когда остался в одиночестве и отвечать на бабий блажняк нужды уже не было, рефлексы включились сами. Вместе с противно завибрировавшим инстинктом самосохранения. Особенно, после того, как в голове запоздало щелкнуло, что эту машину я уже видел сегодня днём. Значит, точно, пасут! И пасут, надо полагать, не для того, чтобы вручить Почетную грамоту или бутерброд с колбасой.

Прибавив шагу, я с видом фланирующего придурка неспешно изменил направление и двинул со двора не через арку, а по пешеходному проходу между домами. И не на проспект, а влево, в сторону примыкающей к нему улицы. Из-за огороженной сетчатым забором спортивной площадки и наполовину вкопанных в землю раскрашенных автопокрышек, проехать за мной не было никакой возможности. Если только не на мотоцикле или не на велосипеде. После моего манёвра «двойка» шустро прибавила ходу и скрылась в арке.

Похоже, что вечер переставал быть томным и мне пришлось не теряя времени, сосредоточиться на своей судьбе. Теперь я уже абсолютно точно знал, что ни к Пане, ни к Зуевой ужинать я сегодня не пойду. Выбора у меня не было, придётся перед соискателями палить свою трёшку. Это в том случае, если эти тимуровцы не сподобятся приштырить меня до того, как я доберусь до неё. И, слава богу, что ключи от квартиры у меня на общей связке!

Стоило мне выйти к перекрёстку, как удача ко мне повернулась фасадом. В виде зелёного ока проезжающего мимо такси. Расслабленно загрузившись на заднее сиденье и еще не решив, как буду разбираться с последователями, я назвал водиле свой адрес. По времени, ехать мне было не больше десяти минут. Стало быть, с принятием решения затягивать не было никакой возможности. И петлять от проблемы тоже не было никакого смысла. Если я доехав до подъезда, стремглав устремлюсь на свой третий этаж, а потом скроюсь за спасительной дверью квартиры, то ситуация от этого станет только хуже. Утырки поймут, что я их срисовал и тогда я лишусь козырей. А решать мне с ними по-любому следует, не вмешивая в наши отношения родное советское государство. Так что в милицию по этому поводу я обращаться не стану.

Из машины, когда мы остановились у моего дома, я вышел уже с пониманием, как поступлю. Для начала и в строгом соответствии с методикой, и приёмами контрнаблюдения, я удостоверился, что «ноги», приставленные за мной в виде «короткого хвоста», на месте. Я специально попросил таксиста высадить меня, не въезжая во двор. Во-первых, мне хотелось окончательно удостовериться, что эти двое и есть те самые кореша Лунёва, что приходили к Юдиной. А во-вторых, я очень надеялся не нашуметь и не наследить в своём адресе. Не сильно нашуметь и не сильно наследить. Так вернее будет сказать, потому что на полную стерильность в этой ситуации могут надеяться только Штирлиц или Джеймс Бонд. А я всего лишь следователь Корнеев из районного ОВД.

Мужички оказались не такими уж и идиотами, как я надеялся. На машине они вслед за мной не поехали и в подъезд я вошел без помех. Скорее всего, потому, что ни кодовых замков, ни домофонов сейчас просто нет. Впрочем, в Москве и особенно ближе к центру, мне встречались подъезды с замками на дверях. Надо будет и здесь поставить. И хрен с ним, если даже за свой счет! И даже вместе с комплектами ключей на всех соседей-халявщиков. Это, если доживу, конечно.

Зайдя в тамбур подъезда, я быстро отцепил от крюка следующую дверь и бережно прикрыл её, плотно притиснув ко второй, намертво закреплённой створке. В тамбуре сразу же стало непроглядно. Как у немытого афроамериканца в его смуглом беспросветном анусе.

Осторожно глянув в оставленную щелку, я увидел бегущего к подъезду мужичка в мешковатой куртке и в кепке. Он уже был совсем недалеко.

Сука, а ведь в машине я никого в головных уборах не заметил! Либо этот торопыга спешит не по мою душу, либо он таким образом замаскировался. В первом случае я рискую ни за что, ни про что угандошить кого-то из своих соседей. И этого, честно говоря, мне не хотелось бы. Я успел устыдиться, что по стояку подъезда всего десять квартир, а я до сих пор так и не удосужился узнать своих соседей в лицо. Хотя бы мужиков. Одно радует. Очень хорошо, что на улице уже стемнело, а по мудаскопу как раз должны передавать «Кабачок со стульями». Неизбалованный народ сейчас поголовно сидит перед своими «ящиками». И внимает, как наши народные и заслуженные играют про иностранную жизнь.

С этой мыслью я достал ствол и встал сбоку от двери.

Ворвавшийся с освещенного фонарями двора персонаж, моментально ослеп в темноте. В эту же секунду я почти со всей силы долбанул его рукояткой «нагана». За ухо и немного выше. Как ожидалось, мужик не рухнул сразу. Но и не заблажил, пугая обывателей. Не думая ни секунды, я дополнительным бонусом заехал с левой в челюсть незнакомца. Он с деревянным стуком ударился затылком об дверь и рухнул на пол. Только сейчас я вспомнил, что тем и ценен удар за ухо, что человек, уже будучи в отключке, пару секунд еще держится на ногах и его можно подхватить. И без шума опустить на пол. Не дай бог, если это не мой клиент, а какой-нибудь безвинный сосед с тутошней пропиской, спешащий к семье и к телевизору! Однако, долой лирику и сантименты, надо работать!

Прежде всего, я отодвинул опавшего гражданина в угол тамбура и распахнул вторую дверь. Не заглядывая в лицо поверженного, выдернул из его штанов ремень и ментовской петлёй стянул ему сзади руки. Повезло, что ремень оказался кожаным. Если пришлось бы вязать руки, убил бы лишнюю минуту. Которая при этих экстремальных обстоятельствах ни разу лишней не была! Затем я начал шмон. И сразу же мои эмоции от происходящего усилились в разы. В левом нагрудном кармане пленного я обнаружил милицейское удостоверение. И это была не поддельная ксива! Я держал в руках самое настоящее удостоверение сотрудника милиции!

От автора:

Попаданец, потерявший память, в мире магии, кланов, и прорывов монстров из других миров. Читать тут https://author.today/reader/330905/3025605

Глава 14

И только после того, как я разобрал в затрофеенной ксиве место службы и должность своего «топтуна», в моей голове начало что-то складываться. И заодно тягостные сомнения в непричастности приголубленного мной персонажа развеялись. Не переборщил я и не ошибся в расчетах, шел он по мою душу. Краснокожий мандат официально свидетельствовал о том, что лежащий у моих ног лихой мужичок был приписан к отделу уголовного розыска городского УВД. И службу он там тянул в должности старшего опера.

Воровато выглянув в щелку приоткрытой двери, я с глубочайшим удовлетворением удостоверился, что к моему подъезду никто не спешит. Это меня порадовало, ибо стало гораздо спокойнее на душе. Никто не помешает и беззаконие творить будет проще. А еще порадовало потому что, если даже они собирались меня прихватить или, того хуже, здесь же и упокоить, то не прямо сейчас. В противном случае за мной в подъезд зашли бы оба. А так выходит, что задача вот этого нижележащего под ногами коллеги состояла лишь в точной установке меня по месту жительства. И еще в ознакомлении с технической укреплённостью моей двери. Для более позднего и менее формального визита в мой дом. В том, что прописка моя им известна, я не сомневался ни на секунду. Капитану милиции, да еще оперу, не составит труда узнать, где я прописан. Однако, одно дело, где я прописан и совсем другое, где я проживаю по факту. Отсюда и назойливость в плотном сопровождении. Так, как я мент и в общей базе не числюсь, то по паролю в адресном бюро УВД ему, конечно же, справку на меня не дадут. И в дежурке Октябрьского РОВД адресную книгу перед ним не раскроют без весомых на то оснований. Но на то он и опер, чтобы уметь решать такие ребусы.

В сознании однако свербело, что в данную конкретную минуту время работало против меня. Так что выбора у меня не было ни малейшего и пришлось, ни секунды не медля, взять на себя функцию ишака. Точнее сказать, милицейской лошади. Тихо матерясь и уповая на ментовский авось, я подхватил снулого филера поперёк туловища и взвалил себе на плечо. Даже не представляя, как буду гасить его сознательность во второй раз, если он вдруг очнётся раньше времени и, не таясь, заблажит в голос.

Нелегко, но терпимо было только до второго этажа. Дальше я поднимался по лестнице исключительно на морально-волевых. Мужик, означенный в служебной красной книжице, как Губанов Игорь Иванович, упитанным не выглядел. Но худым он тоже не был. И своим весом тянул меня к ступеням в полном соответствии со своим капитанским весом и званием. Взопрев, индо озимые старика Ромуальдыча, я на последнем издыхании добрался до своей двери. Нецензурно кляня тяготы и лишения милицейской службы, а так же всех спиртовых воров на этой планете. Но в то же самое время я потел и радовался тому, что никто из соседей или кто-либо из пришлых, так и не появился мне навстречу.

Привалив недружественного мне сыскаря к стене, я трясущимися от перенапряжения руками достал из брючного кармана связку ключей. С полминуты ушло только на то, чтобы попасть сначала одним ключом, а потом и вторым в замочные скважины. В квартиру я затащил пленника уже волоком, как мешок картошки. После чего со всем тщанием замкнул дверь на всё те же два замка, но уже изнутри.

В ванную я пошел за полотенцем, чтобы иметь под рукой что-нибудь, чем можно заткнуть рот гостю, если он по недомыслию вздумает шумнуть. Чего-то более пригодного для этих целей в квартире не было, это я помнил. Очень хотелось пить и, зайдя в ванную, я уже было потянулся к крану с холодной водой, когда в коридоре послышалась невнятная возня и недовольные восклицания. Пришлось ограничить себя в желаниях и поспешить к сослуживцу по внутренним органам страны советов.

В коридоре я застал унылую картину. Незваный гость откровенно недоумевал, крутил башкой и дико пучил глаза. Еще он пытался встать на ноги, опираясь спиной на стену. Плечи его шевелились и дёргались. И это явно свидетельствовало о том, что он силится избавиться от пут на руках. В мои планы это не входило ни коим образом.

Не придумав ничего лучшего, чтобы окоротить потуги капитана, я двинул кулаком ему в поддых. Грубо нарушив тем самым все законы субординации и корпоративной этики.

Как я и ожидал, после этого жеста коллега полностью отрешился от действительности. И прекратил все несанкционированные мной действия по своему освобождению. Кулем рухнув на паркет, он лишь хватал ртом воздух и вразнобой, как уставший велосипедист, вяло сучил ногами. Воспользовавшись оказией, я разодрал вафельное полотенце вдоль и, скомкав одну половину, засунул её в рот страдальцу. Вторым лоскутом закрепил кустарный кляп узлом на затылке. Пленник задёргал ногами активнее и вынужденно задышал носом.

Только теперь я более или менее рассмотрел визитёра. И, что-то в обличии этого персонажа мне показалось знакомым. Похоже, что я встречал его где-то раньше.

Злоупотребив беспомощной отрешенностью старшего по званию, я, маневрируя между ящиками с зарубежной мебелью, оттащил его в пустую кухню и плотно закрыл дверь.

— Ты кто такой есть? — присев на корточки над поверженным капитаном, начал я опрос, — Какого хера вы таскаетесь за мной?

Ответить мне коллега по причине закупоренного рта не мог. Но я и не ждал от него откровений. Мужик он тёртый и искренность его следовало бы как-то простимулировать. И, разумеется, не деньгами. Для того, чтобы он понял, что я парень суровый и готов на любой беспредел ради правдивых ответов, пришлось чувствительно надавить ему стволом нагана на глаз. Ломать лицевые кости клиента и суставы конечностей было нельзя. Причин на то была масса. Жилплощадь, в которой мы находились, была моя и это раз! И подельник его где-то тут трётся совсем рядом. Кстати, не исключено, что в эту самую минуту он томно дышит в замочную скважину по ту сторону входной двери. Внимательно прислушиваясь к происходящему в квартире. Это два. Были еще и три, и четыре. Но в одном я был уверен. Эти ребята пасли меня самостийно, то есть, не в интересах государства, а на общественных началах. Сто за сто, но можно не сомневаться, что они ни разу не «седьмой цех» УВД и, тем паче, комитетчиков. Тех и других я бы так легко не срисовал.

Пока мой «язык» морщился от глазной боли и делал вид, что только-только начал приходить в себя, я левой рукой принялся обыскивать его карманы.

Оружия у подрабатывающего частным сыском милиционера при себе не было. Но зато были наручники, которыми я и сковал ему руки для пущей надёжности. Предварительно скрутив с них проволочное кольцо с ключиком. Помимо кандалов, нашелся потёртый бумажник, в котором кроме нескольких купюр разного достоинства оказалась моя фотография. Точно такая же, как и та, которую я обнаружил у ныне покойного Лунёва. Это обстоятельство меня чрезмерно расстроило и я еще раз ткнул старшего по званию кулаком под рёбра.

— Говорить будешь? — поинтересовался я у глухо застонавшего оборотня, — Так-то я особо не настаиваю и ты можешь молчать. Но тогда мне придётся тебя прямо сейчас удавить и все дальнейшие разговоры вести с твоим подельником! Что скажешь?

Капитан закивал головой, выражая свою полную лояльность.

Взяв «наган» поухватистей, чтобы было удобней использовать его для удара, я отвёл руку, демонстрируя замах. А левой освободил рот собеседника.

— Шуметь будешь, я тебе сразу же голову проломлю! — равнодушно пообещал я ему. — Понял меня, паскуда?

— Понял! — отплёвываясь, прохрипел доморощенный филер, — Ты чего, гадёныш, устроил⁈ Я сотрудник уголовного розыска! Быстро развяжи мне руки!

Бутафорил капитан вполне натурально, но голоса не повышал и всё время косился на на мою правую руку с револьвером. Из чего я сделал вывод, что духовитость его я пока не переломил и, что ситуацию он всё же пытается как-то контролировать. И еще я понял, что дополнительных физических воздействий на свой организм он не жаждет. Это вполне естественное желание моего коллеги мне очень понравилось. Похоже, что еще немного и мы придём к нужному мне консенсусу.

Пришлось снова заткнуть капитанский рот прежним способом. После чего я встал и несколько раз пнул пленника по рёбрам. Стараясь попадать ближе к спине, чтобы не порушить рёбра и не усложнить для себя ситуацию. Он замычал и, спасая бока от моей агрессии, завалился на левую сторону, приняв позу эмбриона. Это была его очередная и очень болезненная ошибка. Вроде бы профессионал, а ведёт себя, как школьник-хорошист. Видимо давно не месили ногами этого товарища. Что ж, делать нечего и мне пришлось засадить носок своего ботинка чуть ниже задницы лишенца.

Видит бог, не я всё это начал. И потому все принципы человеколюбия и гуманизма я оставил за скобками нашего общения. Мне хотелось определённых знаний и я был настроен их получить. Даже если мне придётся сейчас забрать половину здоровья у данного носителя нужной мне информации. Брать в плен еще и второго топтуна было бы хлопотно. К тому же вовсе не факт, что он окажется сговорчивей этого упыря.

— Поговорим? — опять присел я на корточки над жалобно мычащим недругом.

И он снова закивал мне, стараясь убедить меня в своей готовности к конструктивному диалогу. А я в очередной раз освободил его вещательный аппарат от ветоши.

— Но имей в виду, ветеран, если снова начнёшь дурака валять, я тебя забью насмерть! Ты даже не сомневайся! Спутаю тебе ноги, чтобы не брыкался и забью. И пойду пытать твоего кореша! — не устыдился я беспардонного блефа. — Или ты мне не веришь?

— Верю! С тебя станется! — угрюмо буркнул капитан, — Видел я того жмура, которого ты в камере как кабана заколол. Зверь ты, Корнеев! Сядешь ты!

После этих слов я вспомнил этого мужика. Его я видел в ИВС. Давно видел, еще когда работал в Советском. Всё правильно, опера, работающие по изолятору временного содержания, проходят по штатному расписанию отдела уголовного розыска УВД города. Потому и запись у него такая в удостоверении.

После данного озарения половина вопросов к пленному оперу сразу отпала. Из этой смердящей и опасной ситуёвины, со всей неприглядной очевидностью торчали уши полковника Дубянского. Который совсем недавно и под ручку с горпрокурором Красавиным ходили вокруг трупа убиенного в ИВС Шалаева. В совпадения я, конечно же, верил, но без фанатизма и не в такие вопиющие.

— Второй тоже из наших? — не стал я растекаться по древу.

— Нет, не из наших, — неохотно ответил опер, — Из сиженных он. На Водовозова покойного работал. Они когда-то с ним в одном лагере отбывали.

— Что ж ты, капитан, скурвился-то? Будто ты не опер, а блядь привокзальная? — не удержался я от товарищеского порицания, — Офицер милиции, а у жуликов, как шнырь,на подхвате шустришь?

— Не тебе меня совестить, щенок! — с неприкрытой ненавистью снизу вверх глядя мне в глаза, вызверился Игорь Иванович, — Ты, сопляк, в этих трёхкомнатных хоромах один прописан, а я, как проклятый, в малоразмерной двушке живу! С женой и двумя детьми. И хер мне уже родная ментовка нормальную квартиру даст! По метражу нам не положено, потому что дети однополые! Сука! — в ярости он харкнул на мой пол красным сгустком.

И тут же получил ответный привет от меня в виде звонкой оплеухи, которую я от всей души влепил ему по левому уху. Вроде бы опер этот Губанов, а ведёт себя, словно он баклан-первоход. Впрочем, даже баклан, впервые попавший в хату, знает, что плевать на пол в ней нельзя.

Взяв Игоря Ивановича за шиворот, я протащил его по полу, вытирая его штанами кровавый плевок.

— Ты, тварь, дома, в своей халупе плеваться будешь! — злобно прошипел я ему, — Когда отсидишь и с чистой совестью на свободу выйдешь! Говори, падла, кто тебя за мной приставил и для чего? — с трудом сдерживаясь, чтобы еще раз не смазать по уху капитана, вопросил я.

Наверное, в моих глазах сверкнуло что-то недоброе. И настолько недоброе, что незадачливый коллега по правоохранению предпочел не искушать свою судьбу и моё терпение. Повествование его было непродолжительным, но достаточно содержательным. Я оказался прав, указания относительно моей персоны он получил от того самого майора, который числился заместителем начальника ИВС.

Не очень охотно, но пленный капитан поведал, что участь меня ждала незавидная. Что это не ему предназначалось быть стреноженным, как сейчас, а мне. И на всякие неудобные вопросы отвечать тоже должен был я. Разумеется, после того, как они с подельником меня упакуют и доставят к своему главшпану. Как и ожидалось, этим главшпаном опять же оказался тот самый заместитель начальника ИВС. Который отгонял меня от трупа самоповешенного гражданина Шалаева, не давая мне никакой возможности толком его осмотреть.

Пока я осмысливал услышанное, капитан обеспокоенно косился в мою сторону и ёрзал жопой по пыльному паркету. Похоже, что он судорожно морщил ум по поводу того, что с ним будет дальше. Видимо, он и вправду сильно впечатлился тем, что не так давно увидел в камере ИВС. В тот день, когда я повздорил с двумя подментованными суками.

— У твоего подельника оружие есть? — взяв револьвер за ствол, я легонько постучал рукояткой по колену пленника, — Если обманешь, подохнешь в муках! — для достоверности своего заявления, я вполсилы долбанул его по коленке рукояткой «нагана».

Капитан Губанов взвыл и тут же закусил губу, так как левым кулаком я сбил ему дыхание.

— «ТТ» у него! — не стал лукавить мой собеседник, — И нож! — после непродолжительной паузы добавил он неохотно.

Мне и до этих слов не хотелось играть в казаки-разбойники со вторым мерзавцем. Тем более, что применить огнестрел у меня не получится. Потому, что он левый. А идти с голыми руками на «ТТ» и на пиковину мне как-то не улыбалось.

Самое время было вспомнить, что я тоже милиционер. В общем решил я действовать сугубо в правовом поле. Поднявшись, я пошел в зал, где на подоконнике сиротливо скучал телефонный аппарат. В данной ситуации мне ничего не оставалось кроме того, как переквалифицироваться в потерпевшего.

Но прежде, чем набрать «ноль два», я решил переговорить с Эльвирой Юрьевной Клюйко и обрисовать ей неприятность, в которой я оказался. Для того, чтобы подстраховаться. Поскольку было у меня нездоровое опасение, что вместо оперативной группы ко мне заявится полковник Дубянский со товарищи. И тогда я уже точно и безвозвратно поменяюсь местами с капитаном Губановым.

Поначалу Эльвира перебивала и кудахтала, через каждое слово обзывая меня придурком. Но через минуту другую она взяла себя в руки и это уже была прежняя Клюйко. Не беременная курица с гормональными качелями, а жесткий и здравомыслящий следователь по особо важным делам при Генпрокуроре Союза ССР.

— По «ноль два» не звони! Лучше не рисковать! — деловито урезонила она меня, — Я сейчас свяжусь с Севостьяновым и он через Москву напрямую зажмёт яйца Данкову! Через минут двадцать позвони дежурному в Октябрьский и сообщи, что подвергся нападению в своём подъезде! И обязательно упомяни про второго! — как юного школьника инструктировала она меня. — Ты его рассмотрел, приметы есть?

Примет второго злодея у меня не было. Как, впрочем, не было примет и первого. Пока не затащил его к себе домой и не рассмотрел. О чем я и уведомил свою любимую.

На этом мы и завершили своё непродолжительное семейное совещание.

Двадцать минут, это только на первый взгляд небольшой отрезок времени. Но не зря говорят, что ждать и догонять, занятия не самые занимательные. В этом я убедился на себе. Юноша бледный, со взором горящим, соседствующий в моей голове с мудрым и умным полковником, бил копытом и рвался творить добро. Не сиделось ему в захламлённой фанерными ящиками и оттого неуютной квартире. Пленный был практически легализован и партия переходила в эндшпиль.

Нездоровый зуд и оперский азарт оказались заразными и я принялся уже в третий раз паковать отрешенного и жалобно поскуливающего капитана Губанова. Очень уж мне хотелось поговорить со вторым своим недоброжелателем до того, как его спеленают посланцы генерала Данкова. Прежде всего из-за того, что никакой уверенности у меня не было в том, что меня известят о тех инсинуациях, которые выдаст второй злодей. А в том, что он будет лить на меня керосин, я не сомневался. Лунёва он мне не простит. Если, расспрашивая Юдину, они связали меня с ним, то это означает, что в пропаже тракториста они грешат на меня.

Освободившимся ремнём я стянул ноги пленного капитана и еще раз проверил надёжность укупорки его речевого аппарата. Убедившись, что всё в порядке, я для острастки пнул его в бедро. Не со зла, а просто, чтобы занять его мозг переживаниями по поводу труднопереносимой физической боли и всеобщей вселенской несправедливости.

Подойдя к входной двери, я прислушался и заглянул в глазок. За ней было пусто и тихо. Изготовившись к стрельбе и не прекращая наблюдать через глазок за лестничной площадкой, тихо отомкнул оба замка. Потом так же аккуратно и нешироко приоткрыл дверь. В квартиру никто не попытался проникнуть и это меня опять порадовало.

Я закрыл дверь на один замок и начал осторожно спускаться вниз.

По всему выходило, что я переоценил второго топтуна. Старшим в их группе был опер, а он меня заверил, что его напарник будет ждать его, не выходя из машины. Которая, к слову, должна стоять у торца дома, чтобы ни из какого окна я не смог её разглядеть. Что ж, разумно, я тоже не стал бы светить транспорт и своего подельника без особой на то нужды.

Дверь в подъездный тамбур так и осталась закрытой. Это был самый опасный участок моего маршрута. Сгруппировавшись и взведя курок «нагана», я распахнул её и сразу же присел, чтобы удар, если он будет, прошел выше жизненноважного органа.

Моя предосторожность оказалась излишней, никого в тамбуре не было. Выдохнув, я осторожно и всего на два пальца приоткрыл выходную дверь и, насколько смог, огляделся. Перед ней и справа так же никого не было.

Я шагнул за дверь, чтобы быстро осмотреться по сторонам и сместиться в темноту за гаражи. В этот раз присесть я постеснялся и потому свет в моей голове померк. Но боль от удара по ней я всё же успел прочувствовать в полной мере.

Глава 15

Сначала в голове появились невнятные голоса. И только потом я начал воспринимать этот недобрый ко мне мир зрительно. Ну да, всё как обычно, меня же опять долбанули по башке. По всему выходило, что я в очередной раз нахожусь во власти медицины и, скорее всего, в сей конкретный момент валяюсь в салоне «скорой помощи». Мыслительный орган гулко шумел изнутри, а затылок вдобавок еще и противно саднило. Мне удалось потрогать его непослушной рукой и по его тугой шершавости под пальцами сразу же стало понятно, что черепушку мне обильно обмотали бинтом. Всё привычно и, можно сказать, традиционно. Вот только на хер бы такую привычку и такие традиции! Опять эта досадная, хоть и временная, но нетрудоспособность! По всему выходит, что без больнички и в этот раз мне не обойтись. Как же это некстати!

Это печальное обстоятельство меня огорчило. Но в то же время оно и порадовало. Так как это моё присутствие в «скорой» и оказанная мне медпомощь, были вестью благой! Означавшей, что я не в плену у злобных корешей покойного Лунёва. И, что мне не придётся изображать перед ними много знающего мальчика для битья. С последующей моей обязательной утилизацией. Утилизации неминуемой! Независимо от того, буду я с ними откровенным или же останусь в их памяти молчаливым партизаном.

— Как вы себя чувствуете? — загородив головой не шибко яркий плафон, склонился надо мной незнакомый мужик средних лет. — Говорить можете?

— Я вас прошу, выйдите отсюда! — раздался откуда-то справа требовательный женский голос, — Вы же видите, у пострадавшего черепно-мозговая травма! Нам необходимо в полной мере оказать ему неотложную помощь! Пожалуйста, не мешайте нам работать!

— Да работайте вы себе на здоровье! — не хотел сдаваться настырный мужик, — Я тоже здесь не развлекаюсь! Вы делайте свою работу, а я буду делать свою! Ты как, Корнеев? Скажи мне, ты, вообще, слышишь меня? Говорить можешь?

— Слышу… Могу… — после паузы, и не без натуги согласился я, — А вы, собственно, кто?

Мужик, не тратя слов, достал из нагрудного кармана пиджака краснокорую ксиву и раскрыл её перед моими глазами. И с полминуты терпеливо продержал её у моего лица неподвижно. Следя, как я внимательно и шевеля губами, вчитываюсь в содержимое разворота.

— Я от Григория Трофимовича, — негромко проронил он, — Ты понял, про кого я, Корнеев? Не забыл еще Григория Трофимовича?

Так и не назвав фамилии Севостьянова, с сомнением спросил московский гэбист. И еще ближе наклонился к моему лицу. Похоже, он не был в полной уверенности относительно моей повреждённой и перебинтованной разумности.

Если верить установочным данным из удостоверения комитетчика, звали его Башкировым Геннадием Сергеевичем. И числился он по какому-то из Главков центрального аппарата КГБ СССР. По какому именно, рассмотреть я не успел или же просто не запомнил. Полноценному восприятию окружающей действительности мешало посттравматическое скудоумие и шумный туман в голове.

— Да, я понял, про которого… Нет, не забыл, — сосредотачиваясь на каждом слове, медленно отвечал я по пунктам, — Вы спрашивайте, товарищ подполковник, говорить я в состоянии.

— Ну и отлично! Скажи, ты знаешь, кто тебя приголубил? — неодобрительно косясь куда-то вбок, взялся за мой опрос москвич. — Видел кого-то? Описать сможешь?

— Не видел… Меня же по затылку стукнули, — медленно и по-прежнему негромко проговорил я, — Но я и так знаю, кто это. Вы в адрес ко мне поднимались? Там человек должен быть. Связанный.

Внучатый племянник железного Феликса какое-то время вглядывался в моё лицо и молчал.

— Поднимались, пусто там. Дверь в квартиру оказалась открытой. И и не было там никого! — раздраженно отмахнулся от кого-то, находящимся за моим изголовьем, посланник от Севостьянова, — Я одного не понимаю, Корнеев, ты какого черта на улицу вышел, почему наряда не дождался? Тебе же велели сидеть и ждать!

Ни оправдываться, ни препираться с логично мыслящим чекистом мне сейчас не хотелось. На это у меня просто не было сил и интеллект был подорван преступностью. Тем более, что даже теперешним своим контуженным рассудком я понимал, что, действительно, мною была совершена непростительная глупость. Надо было сидеть дома, сторожить пленного. И носа из квартиры не высовывать до появления подмоги. Опять не в меру амбициозный юноша проклюнулся в мудром сознании старого опера и натворил глупостей. Очень не ко времени, надо сказать, он проявляется. И почти после каждого такого проявления у меня нестерпимо болит голова.

Минут за пятнадцать общения со столичным варягом, в моей голове сложилась относительно внятная картинка. Со слов чекиста выходило, что экипажи ГАИ и патрульно-постовой службы к моему дому прибыли первыми. Менты оказались шустрее чекистов на несколько минут. Быть может, потому, что дежурный по областному УВД самолично наскипидарил их по рации. Сделал он это с руководящим энтузиазмом и очень качественно. И ровно по этой же причине они влетели во двор с полной иллюминацией, и со всеми имеющимися звуковыми сигналами.

Подполковник Башкиров поведал, что когда коллеги по внутренним органам примчались во двор, со стороны подъезда меня тащили двое. Практически, навстречу им, вновь прибывшим. ПеПСы даже подумали, что это двое алкашей транспортируют своего третьего собутыльника. Однако, их предположение сразу же не оправдалось. Поскольку, увидев столь праздничное явление ментов народу, оба носителя сбросили меня со своих плеч и рванули в темноту гаражей, и в тень деревьев. Преследовать их не стали, так как указания, полученные по рации от дежурного, были совсем другие. Но брошенного третьего, то есть меня, ПеПСы всё же осмотрели и досмотрели. И нашли в заднем кармане брюк служебное удостоверение. А тут и москвич-комитетчик со своим местным коллегой на место прибыли-с.

— Ты вроде бы поначалу докладывал, что один из этих двоих сотрудник милиции? — пристально глянул мне в глаза гэбист, — Ты ничего не путаешь, это на самом деле так?

— Не путаю! — вовремя спохватился я, чтобы не помотать головой и не принять дополнительную порцию боли, — Я его удостоверение в руках держал. Капитан Губанов, опер из отдела уголовного розыска городского УВД. Он ИВС обслуживает, я его там видел прежде.

Москвич удовлетворённо кивнул. А я, напротив, очень неудовлетворённо вздохнул. Только что я преподнёс соседям повод мотивированно оттоптаться на милицейском ведомстве. Родным которое у меня назвать язык не повернётся, но, тем не менее…

— Они вооружены! — добавил я к уже сказанному, — У Губанова «наган», это я сам видел. А у его подельника «ТТ» и нож. Это мне капитан сам сказал. И машина у них за углом должна стоять, если они её еще не забрали. «Двойка» вазовская.

— Я сейчас! — отреагировал на мои слова москвич и торопливо выбрался из «скорой» наружу.

Где и в чьих руках сейчас находится мой трофейный «наган», я мог только предполагать. По этой причине пришлось его хоть как-то легализовать, одновременно от него открестившись. Оно понятно, что злодеи, когда их повяжут, будут утверждать, что револьвер им достался от меня. Но кто ж им поверит! Тем паче, что «ТТ» у них, скорее всего, тоже найдут. Во всяком случае, на это я очень рассчитываю.

Доктор неотложки, воспользовавшись отсутствием комитетчика, вколол мне внутривенно какое-то лекарство. И, судя по накатившей сонливости, это был не привычный уже «ноотропил», и уж точно, никак не примитивная «никотинка». Последней мыслью, перед тем, как провалиться в несознательность, было досадное понимание того, что и завтра забрать из госторговли гриненковские мебеля у меня не сложится.

Проснулся я от отдалённого коридорного шума и близкого к моей лежанке мужского говора. К которому, впрочем, примешивались и короткие женские фразы. Глаза я открывать сразу не стал, поскольку из содержания разговора понял, что это именно я являюсь предметом обсуждения.

— Голубчик, а вы, я вижу, проснулись? — степенный баритон раздался уже совсем рядом.

Эвон, как! Стало быть, притвориться ветошью и спокойно собраться с мыслями о случившемся не судьба. Пришлось прекратить бездарное лицедейство и открыть глаза. Над койкой, на которой лежало моё тело с вновь израненной головой, стояли два незнакомых мужика и барышня. Нестарая и недурственная. Все они были в белых халатах, а девица еще и в медицинской шапочке.

Обладатель солидного баритона оказался заведующим отделением клинической больницы, в которую меня привезли этой ночью. С его слов выходило, что мне чрезвычайно повезло. И что отделался я всего лишь лёгким сотрясением головного мозга. Об этом он мне сообщил после нескольких минут нашего не шибко содержательного общения. Данное утверждение специалиста меня порадовало, хотя и не шибко убедило. Интересно, как этот эскулап-мозговед смог поставить мне диагноз? И определить степень тяжести нанесённой мне травмы? По пульсу или по храпу, когда я спал? Но в любом случае, профессионалу виднее, а мне, как ни крути, оно будет спокойнее.

— Денька три у нас погостите, а к выходным мы вас выпишем! — вальяжный доктор предвосхитил мою просьбу отпустить меня на волю. — Не думаю, что я ошибся в диагнозе, но голова, знаете ли, орган весьма непредсказуемый! Вам, кстати, известно, каким предметом вас ударили? — с профессиональной безмятежностью поинтересовался врач.

— Могу только догадываться, — решил я не умалчивать пикантные подробности своего боевого ранения, — Предполагаю, что рукояткой пистолета «ТТ» меня дюзнули.

Я с осторожностью погладил себя по затылку, пытаясь через повязку пропальпировать повреждения своего интеллекта. Но кроме ранее уже изведанных болезненных ощущений, ничего не добился. Соответственно, ничего объективного и нового так же о себе не понял.

— Ваши коллеги просили сообщить им, как только вы проснётесь! — второй, обряженный врачом персонаж, деловито уведомил меня о пожеланиях правохранителей, — Вы как себя чувствуете, готовы к общению с ними? Сильно голова болит?

В начале нашей беседы он представился моим лечащим врачом и наверное также полагал, что я почти что симулянт. Без особых на то оснований занимающий койку в их отделении.

Я заверил присутствующий медперсонал, что вполне могу и готов в любую минуту пообщаться с сотоварищами. А так же сообщил им, что могу к обеду освободить койкоместо в их богоугодном заведении. Но в ответ они меня припугнули тем, что в случае моего самовольной отлучки из больницы я подвергну себя неоправданному риску. Последствия в виде осложнений могут быть самыми печальными. Вплоть до неконтролируемого мочеиспускания в общественных местах. До кучи еще упомянув про непременный ранний инсульт и про все прочие «радости» от небрежения в лечении ушибленной головы. Ссаться на людях, да еще в общественных местах мне совсем не хотелось. Только по этой причине я и вынужден был смириться с давлением медиков на мою израненную психику.

Палата была укомлектована койками на четверых, но кроме меня в ней находилось еще двое. Возраст у бедолаг был разный, но оба выглядели, будто бы они братья-гибдидисты из одного экипажа. То есть, как из-под одной мамки. Головы у них, в отличие от моей оказались забинтованными на манер «аля-шариков».

— Где тут туалет? — обратился я к близнецам-полиграфычам, осторожно спуская ноги с койки. В ушах у меня уже не только шумело, но и плескалось.

— У окна, — охотно поделился информацией тот, что был чуть старше меня, — В конце коридора. Я с тобой пойду, покажу! — достал он из-под подушки мятую пачку «Примы» и спичечный коробок.

Второй болезный проводил нас хмурым взглядом. Был он небрит и почти стар.

В коридоре не по-больничному было оживлённо. Взад-вперёд сновали сосредоточенные молодые люди обоих полов, обмундированные в белые халаты.

— Студенты! — на правах старожила важно пояснил мне мой личный сусанин, — Они тут всегда по вторникам роятся! Меня, если что, Витьком зовут! — протянул он широкую ладонь.

Пришлось ответить Витьку взаимностью и тоже представиться.

Когда мы, шоркая больничными тапками, проходили мимо поста, жизнелюбивый Витёк отпустил какой-то совсем уж немудрёный комплимент восседающей за белой конторкой медсестре. И та, к моему вящему удивлению, что-то ему ответила и даже не пожалела томной улыбки. Воистину, женская душа, есть загадка неразрешимая и непредсказуемая. Я вдвойне удивился, отметив, что это та самая утренняя красотка, которую я видел на обходе в компании здешних врачей-мозгоправов.

— Что, хороша⁈ Это Зойка! — азартно подмигнул мне Витёк и глаза его масляно заблестели, — Эх, скажи же, принцесса⁈ — повернул ко мне свою забинтованную башку восхищенный попутчик до сортира, — Не дала пока еще, блядина! Ну ничего, мне еще две с лишним недели здесь здоровье поправлять! Никуда не денется, даст! — нелогично, но пребывая в абсолютной уверенности относительно грядущего акта любви с местной примой, заверил меня травмо-кобель. — Тут, между прочим, этажом выше неплохое глазное отделение квартирует! Хочешь верь, хочешь нет, но там есть несколько достойных экземпляров! Зуб даю! — хищно зыркая по сторонам, успевал делиться стратегической информацией Витёк. — Часа через два после ужина обязательно сходим! — обнадёжил он меня.

Но на блуд мне сегодня не хотелось. Не то у меня нынче самочувствие. В этом своём теперешним состоянии я бы пренебрёг даже вниманием постовой медсестрицы Зои. И даже с учетом всех её статей, и всех её достоинств. Которые спереди у неё были не меньше, чем четвёртого номера. А кормовое отделение и вовсе было на зависть всем мировым эталонам и стандартам.

— Нет, дружище, ты извиняй, но я пас! Мне по лестнице подниматься трудно, голова кружится! — предпринял я попытку откосить от сексуальных излишеств и распутства с незрячими инвалидками.

— А тут без вариантов, Серёга! — сочувственно вздохнул альфа-самец местной нейро-хирургии, — Нам только наверх! Под нами гинекология, но там нам точно, никто не даст! Они там все, как одна, ненормальные, уж ты мне поверь! Эти ущербные, они как волчицы, злые на мужиков! Либо квёлые и скучные до невозможности. Нет, братан, нам с тобой только в глазном будут рады! Сам подумай, не к венерическим же нам во второй корпус тащиться⁈ — добил меня гиперактивный Витёк последним и, надо признать, железным аргументом.

Медленно и в неугасающих архинасущных разговорах, мы наконец-то добрели до благоухающего лизолом и хлоркой мужского сортира. Надо сказать, что ничего особенного от больничного толчка я не ожидал. Однако действительность превзошла самые смелые ожидания. Увиденное меня напрягло и вместе с тем немного развеселило. Напротив писсуаров, вдоль стены в ряд располагались четыре унитаза. Только на двух из них были страшного вида стульчаки. Сесть на них я бы не смог даже по вступившему в законную силу приговору суда. Но всё же совсем не это меня развеселило. Между этими четырьмя рабочими местами напрочь отсутствовали перегородки! Соответственно, не было и дверей. Пришлось принять как данность, что на дальняк все эти трое суток я буду ходить глубокой ночью. Когда все остальные голово-болящие гарантированно спят. Хотя, с другой стороны, логика в этом изощренном эксгибиционизме какая-то присутствует. Если кормят всех одинаково, то какой смысл что-то скрывать друг от друга?

Назад идти было легче, но скорости в передвижении не добавилось. Витёк по-прежнему трепался о самом главном, а я, пройдя четверть коридора, начал замедлять и без того свой нерысистый шаг. Всё внимательнее и внимательнее приглядываясь к мужику, который о чем-то негромко болтал с красоткой Зоей. Лицо его я видел в профиль. Точно так же, как и тогда, когда он вместе с капитаном Губановым пас меня, сидя в их «двойке». Каменный век! Не охраняют здесь еще в больницах недобитков. Таких, как я, например… Вот же, сука!

Глава 16

До сестринского поста оставалось еще шагов двадцать. Бежать назад в сортир не имело никакого смысла. Догонит, ткнёт сзади ножиком в печень и всех делов. Нет, это не вариант! К тому же бесславный финал в соседстве с благоухающими хлоркой унитазами меня не прельщал. Я незамедлительно укоротил шаг, сбавив и без того свой небыстрый аллюр. От недоброго внимания криминального засланца меня пока что спасала неземная красота и обаяние Зои. Ну еще и то, что по неширокому коридору отделения по своим симулянтским делам взад-вперёд беспрестанно сновали многочисленные местные постояльцы. Но это ненадолго. Еще немного и мой криминальный недруг неминуемо обернётся. Не может он не обернуться, потому как я ему шибко нужен. Или же чрезмерно добросовестная медсестрица укажет ему на меня, как только сама повернёт голову в мою сторону. И сделает она это, разумеется, исходя из самых лучших человеческих побуждений. Он ведь, паскуда, наверняка представился ей моим лепшим другом или же самым наиближайшим родственником. Пришедшим, так сказать, проведать попавшего на больничную койку бедолагу-кровиночку.

— А не трахнуть ли нам сегодня по маленькой? — задорно кивнул неунывающий Викто́р на открытую дверь чьей-то палаты. С которой, шаркая казёнными шлёпками, мы в данный момент поравнялись.

Еще по пути в туалет я отметил, что большинство дверей в палаты были открыты. Надо полагать, всем страждущим хотелось свежего коридорного воздуха. И побольше. Скосив глаза, я с удивлением увидел в указанном помещении три детских фигурки, обряженных в не по-больничному цветастые халаты явно индивидуального покроя.

— Цирковые! Так-то они бабы взрослые, просто сами по себе маленькие! Карлицы они. Лилипутки, то есть… — Витёк резонно и очень вовремя поспешил откреститься от сверкнувшего в моих глазах неодобрения его любви к детям.

Сделал он это вполголоса, но, кажется, недостаточно тихо. Это я понял, заметив, что актрисульки обернулись в нашу сторону все вместе. Разом, как по команде. А Витёк, как ни в чем ни бывало, продолжал делиться информацией. Жизнерадостно улыбаясь в сторону миниатюрных мадамок и не убавляя громкости.

— У них позавчерашним вечером беда на работе случилась. Их «нижний» во время представления оступился, вот все эти акробатки и посыпались вниз башкой. Как кегли. Прямиком на реквизит. Все шесть штук! А здесь их только три в палате лежат. Те, которые самые пострадавшие на голову.

Слушал я своего похотливого сопалатника вполуха. Трусливо сгорбившись за его не особо крупной фигурой и озираясь в сторону пришедшего по мою душу уголовника. А тем временем, малорослый народец женского пола и в количестве трёх травмированных особей уже в полный рост обращал на нас своё внимание. И внимание это, надо сказать, доброжелательным никак не выглядело. Мелкие тётки с неестественно кукольными и колоритно накрашенными личиками почему-то хмурились. Они явно восприняли наш интерес к ним, как нездоровый. И даже оскорбительный для их невеликих, но творческих личностей. Впрочем, это и немудрено. Стояли мы в проёме двери и беззастенчиво глазели на три нестандартные аномалии. С выразительными, но всё же игрушечными сиськами и жопами. Особенно беспардонствовал в этом смысле Витёк. Без малейшего стеснения разглядывая выпуклые фигуры не в полной мере кондиционных дам.

— Чего вы вылупились, балбесы⁈ — громко и с нескрываемым раздражением пискляво осведомилась злобная микросамка с прибинтованным ко лбу тампоном. Как на картинке про незабвенного краскома Щорса, за которым след кровавый тянется по сырой траве из соседнего уезда, — Ляля, немедленно закрой дверь! Хамы невоспитанные! Таращатся, как в зоопарке!

Не теряя ни секунды и не дожидаясь, пока мини-Ляля выполнит указание своей суровой подруги, я втолкнул в их палату своего блудливого сотоварища. И сам тоже шагнул вслед за ним, плотно прикрыв за собой дверь.

— Вы чего это удумали, придурки? — визгливо забеспокоилась от окна всё та же скандальная карла. — А ну пошли вон отсюда! Это женская палата! Мерзавцы! Или нам пора кричать и звать на помощь людей?

По всему выходило, что нас с Витьком за людей она уже считать перестала.

Н-да… Однако, тяжело квартировать на больничке без нагана! Особенно, если ты ударенный по голове мент. Да еще когда на тебя идёт самая настоящая загонная охота. И что мне прямо сейчас прикажете делать⁈ Похоже, что отсутствие огнестрела в сложившейся ситуации можно компенсировать только перевоплощением в одну из этих циркачек. Только вот вряд ли кто-то из них троих добровольно захочет поменять свой роскошный халат с павлинами на мои больничные обноски. Да и размерчик у всех троих эквилибристок совсем не тот, который мне пришелся бы впору. Значит, как всегда, на потребу публики остаётся искромётный экспромт и святая вера в нелетальный исход предпринимаемой авантюры. Вкупе с обязательной протекцией и благоволением лейтенанту Корнееву всех ментовских богов. Или, хотя бы апостолов. Разумеется, если таковые существуют и входят в соответствующий реестр православного культа.

— Девушки, ну зачем же кричать⁈ — сделал я на своём лице простодушное недоумение и несказанную приветливость к малоразмерным служащим Госцирка СССР, — Мы же ваши давнишние и самые верные поклонники! Открою вам секрет, милые барышни, мы с Виктором ни одного представления с вашим участием не пропускаем! Автограф дадите? — я начал суетливо шарить по карманам ветхой фланельки в тщетных поисках блокнота и авторучки. — Уверяю вас, мы к вам пришли с самыми добрыми и самыми серьёзными намерениями! В плане создания семьи. Только честно нам скажите, вы замуж хотите? — молол я дикую и несусветную чушь, не позволяя появлению в маленьких и травмированных головках признаков разума.

Цирковая мелочь от моего восторженного напора и своего желания сочетаться браком с полноценными самцами, единовременно погрузилась в коллективный ступор. Про свои угрозы относительно призывов на помощь больничной общественности, акробатки забыли напрочь. Мой товарищ в проявлении недоумения им не уступал. Своим простодушно-туповатым лицом он так же, как и циркачки, выражал бескрайнюю обескураженность. При этом, однако, не забывая обеспокоенно стрелять глазами то на меня, то на обнадёженных мною пигалиц. Видимо, его инстинкты самосохранения всё же как-то срабатывали. Слабо и недостаточно для спасения, но срабатывали.

— А теперь внимание! Это мой друг Викто́р! — с указующим ленинским жестом, словно с броневика у Финляндского вокзала, торжественно представил я прелюбодея-попутчика, — Категорически рекомендую! В одну из вас он влюблён уже давно! И настолько, что уговорил меня составить ему компанию для этого официального визита. Хочет прямо сейчас просить руки и сердца! — со строгим достоинством объяснил я всем трём присутствующим весталкам цель нашего внезапного появления, — Ну и всего остального, что обычно бывает необходимым для полноценного брака! И семейного счастья! А еще добавлю, что мужчина он состоятельный и очень неравнодушен к некрупным женщинам! И потому мы здесь, и, не побоюсь этого слова, сейчас!

Мелкие дамы, видимо, окончательно утратив способность хоть как-то мыслить, начали затравленно переглядываться между собой, судорожно теребя отвороты своих халатов. Будто бы выражая тем самым полную готовность немедленно выскочить из них навстречу своему счастью. А вот ненадёжный и недалёкий Витёк, вместо того, чтобы солидно приосаниться, и изобразить соответствующую умственность на лице, вдруг неожиданно икнул. Сделав это до неприличия громко и с неподобающей для столь ответственного момента утробной интонацией.

— У кого просить? Нас здесь трое! — растеряв агрессивную уверенность, робко поинтересовалась та, которая еще совсем недавно обзывала нас с товарищем придурками и балбесами, — У кого он будет руку просить? — тихо, но настойчиво попыталась уточнить она. — И сердце⁈ — покраснев, добавила уже после непродолжительной заминки.

— А это вы уже сами у него спросите! — кивнул я на бесповоротно деморализованного и, к моему счастью, всё еще безмолвного Виктора, — Но сначала помогите мне спуститься из вашего окна на улицу! Я быстро! Я только за цветами и за шампанским сбегаю! Сами понимаете, ну какое же это предложение, если без цветов, да еще и без шампанского⁈

Заметно разновозрастные, но при этом одинаково малокалиберные невесты понятливо кивнули и, бросая приветливые взгляды на Витька, деловито засуетились. Три простыни по моему требованию были сдёрнуты с больничных коек и безропотно предоставлены в мои руки. И да, связывать постельные принадлежности я решил сам, и только сам. Справедливо рассудив, что слишком уж миниатюрные ручки у претенденток на семейное счастье с застывшим поодаль Гуливером. Который, хлопая глазами, соляным столбом торчал посреди палаты.

Только что просватанному Витьку эту ответственную манипуляцию я тоже доверить никак не мог. Очень уж он растерялся от внезапно свалившегося на него счастья. Пусть мелкого, но зато целой пригоршней.

Самолично привязав конец получившегося каната к батарее, всю оставшуюся его длину я выбросил в распахнутое окно.

— Я быстро! — повторно успокоил я провожающих меня соискательниц уз Гименея и начал спускаться, моля бога, чтобы застиранные больничные простыни выдержали мой вес.

— Так я же, вроде, уже женат? — вдогонку мне, свысока, откуда-то из глубины палаты раздался неуверенный голос патентованного развратника и предателя Витюши. Зачем-то и совсем невовремя вспомнившего о наличии у него законной супруги.

Три детских головы, до того улыбчиво выглядывавшие из окна и провожающие меня взглядами, полными надежд, вдруг одномоментно пропали из виду. В причине этого исчезновения сомневаться не приходилось. Меньше, чем через секунду они уже окружат Витька и начнут ему задавать самые бестактные вопросы. На которые способны только женщины. И неважно, каких они габаритов и веса. Вопросы будут о его семейном положении. И я не питал себя иллюзиями, что эти расспросы продлятся сколь-нибудь долго. В лучшем для меня случае, мой соучастник по вторжению продержится от силы полминуты. А в худшем, он, не дожидаясь лилипутских пыток, вот в эту же секунду уже сквозанул из палаты в коридор. Где обретаются немощные люди, Зоя и злодей, пришедший по мою душу. И то и другое действо болтливого Витьки несомненно обречены на успех у зрителей и будут сопровождаться немалым шумом. Матерясь в голос и опасаясь услышать треск рвущихся простыней, я принялся перебирать руками с максимально возможной скоростью.

По пути я успел увидеть в окне первого этажа двух женщин. Одна из которых оказалась в белом халате. А вторая, наоборот, была не совсем одета и бесстыдно раскинув голые студенистые ляжки, раскорячилась на «вертолёте». Ну да, всë верно, всезнающий Витёк меня же предупреждал, что этажом ниже находится гинекология. Поступившись принципами офицера советской милиции и не тратя драгоценного времени на вежливую улыбку дамам, я разжал руки и выпустил из них конец простыни. Полтора метра, которые оставались от моих пяток до асфальта, отозвались в моей голове тупой и мутной болью. Поднявшись на ноги, я торопливо надел слетевшие тапки. Затем, оглядевшись по сторонам, я быстро-быстро заковылял прочь от неприветливой для меня обители сирых и болящих.

К центральным воротам я идти побоялся. Там запросто мог находиться капитан Губанов, ожидающий своего ассистента по облаве на недопришибленного мента. Скорее всего, там он сейчас и есть. Сидит, сука, в машине и ждет, когда его подельник выйдет из больнички с долгожданной новостью. О том, что назойливый лейтенант больше уже никогда не будет путаться под ногам у деловых людей. Потому что минуту назад дал дуба от печеночных колик. Или от почечных.

Если он заметит меня, то стесняться не будет. Пока я не дал на него официальных показаний под протокол, моя смерть для него сладкий сахар и щедрый подарок судьбы. Поэтому он обязательно рискнёт и прикончит меня средь бела дня. Не стесняясь свидетелей. Которых запросто может и не случиться. А, если они и будут, то еще вопрос, дойдёт ли дело до опознания.

Стараясь не выскочить из неудобных больничных тапок, я мелко посеменил подальше от места своего приземления. В карманах больничного халата было пусто до неприличия. Ни сколько-нибудь денег, ни удостоверения, которым можно было бы козырнуть. Не было даже крошек от больничного сухаря. Но отчаиваться, тем не менее, я не собирался. Покинув территорию медучреждения, я вышел на проспект. Пересекать его прямо здесь я не рискнул. Пришлось веселить прохожих своим убогим видом и идти до ближайшего пешеходного перехода. Перейдя на противоположную сторону и, воровато оглянувшись, я нырнул в арку прилегающего двора.

Внутри просторного прямоугольника из четырёх сталинских ампиров я разглядел детский садик и спортивную площадку. И еще несколько величественных пенсионерок, с достоинством восседавших на лавке у ближайшего подъезда. Телефонного автомата, как я его не выглядывал, обнаружить не удалось.

Следовало признать, что вариантов у меня было немного. Но даже для их воплощения средств не было. Катастрофически! Заметив, с какой подозрительностью меня оглядывают местные бабки, я пришел к выводу, что к своему домашнему телефону меня здесь никто не пустит. А бесплатно с улицы я мог позвонить только по «ноль-два». Этого делать мне не хотелось. Слишком долго и нудно придется объяснять сложившуюся ситуацию. И не факт, что оператор-сержантка отнесётся к моей истории с доверием. Поскольку психбольных и просто весёлых мудаков, названивающих по «ноль-два» ради развлечения, и без меня хватает. Звонить надо Эльвире. А уже за неимением оной, Вове Нагаеву. Ну или Зуевой. Но ей, в самую последнюю очередь. Слишком уж она легковозбудимая и абсолютно не устойчива к стрессам. Особенно, если те прилетают ей с моей стороны.

— Сергей! — со стороны арки, через которую я только что вошел во двор, раздался звонкий голос, в котором сквозило удивление. — Серёжа, это ты?

Я медленно обернулся, понимая, что, скорее всего, это для меня неопасно. Ровно потому, что недоброжелатели, недавно посетившие меня на больничке, окликать бы не стали. Опять же, голос был женский и, мало того, он был мне смутно знаком.

— Здравствуй, душа моя! — с достоинством затянул я поясок и слегка поклонился, — Был неподалёку и вспомнил, что ты приглашала в гости! Или ты передумала?

— Не передумала! — решительно замотала головой мадемуазель Дорохова, вылупив на меня свои огромные глазищи, — А чего ты не позвонил? — запинаясь, задала она второстепенный вопрос, непрерывно разглядывая мою нелепую фигуру, облаченную в линялый больничный халат и дурацкие тапки.

— Я, душа моя, хотел тебя своим визитом порадовать! Соскучился я! — испытывая невероятное облегчение, улыбнулся я своей нежданной удаче по имени Полина, — Сюрприз хотел тебе сделать! Или ты не рада мне? — я вздохнул и демонстративно начал грустить.

— Рада! Правда, рада! — поспешила разубедить меня полковничья дочь, — Пошли уже, чаю попьём! — барышня без удовольствия косилась на уставившихся на нас номенклатурных бабок.

Я не стал привередничать и чинно подставил локоть доброй девушке. Так, под ручку, мы и прошли к подъезду мимо оторопевших старух.

К моему удивлению, квартира полковника Дорохова оказалась ненамного круче моей. А, если быть совсем честным, то моя ей не уступала ни в чем. Те же три полноразмерных комнаты, но вместо моих балкона и лоджии на обе стороны дома, всего лишь балкон. И в метраже полковничье жильё было ущербнее моего, лейтенантского. С другой стороны, если учесть, что моё жилище ранее принадлежало председателю Облпотребсоюза, то удивляться данной социальной несправедливости было бы наивно и глупо.

Я сидел на кухне и ждал, когда закипит чайник. А пригласившая сторона выставляла из холодильника на стол сыр, колбасу и масло. И делала она это, не переставая разглядывать меня. Точнее сказать, моё жалкое рубище и босые ноги. Войдя в квартиру, тапки, несмотря на протесты Полины, я снял.

— Тебя, что, из милиции выгнали? — не вытерпев, осторожно поинтересовалась она.

— Пока нет. Но, похоже, к этому всё идёт, — решил я не опровергать предположение своей соратницы по боям без правил, — Так-то я сейчас в больнице лежу. Тут неподалёку от твоего дома. Через дорогу, — небрежно махнув рукой в сторону окна, сжалился я над девушкой. — Выскочил на минуту до магазина. Печенек хотел к чаю купить.

— Всё-таки гад ты, Сергей! — расстроено выдохнула мадемуазель Полина и, сделав шаг в мою сторону, без спросу уселась мне на колени. — Я ведь подумала, что у тебя всё очень плохо! Настолько плохо, что ты бомжевать начал. Халат этот идиотский, ноги голые и еще эти тапки!

Всхлипнув, впечатлительная барышня уткнулась мне куда-то в шею своим мокрым носом. Пришлось её по-товарищески приобнять и, не сильно вдавливая в себя, погладить по спине.

— Что здесь происходит⁈ — почти над ухом раздался громоподобный рёв слона, которому грузовиком прищемили яйца, — Какого черта⁈

Скосив глаза, в двух шагах от себя я увидел полковника Дорохова. В голове молнией сверкнула мысль о том, что уж лучше бы мне было остаться в больничке. Н-да…

Глава 17

Я попытался встать перед старшим по званию, но взгромоздившаяся на меня фигуристая девушка помешала мне это сделать. Она повела себя, как страус со спрятанной в щебне головой. Еще плотнее прижалась к моему организму и, так же, как тот страус, затаившись, жарко и влажно сопела мне уже не в шею, а куда-то за ухо.

— А ну, слезь с него! Выросла кобыла! Ты же дочь полковника милиции, а не какая-то там привокзальная профурсетка! — рассерженный полковник отдавал команды так, словно мы все втроём сейчас находились не на его домашней кухне, а на плацу сержантской учебки, — Быстро слезь с него и отойди на три шага! Кому я сказал⁈

Обреченно вздохнув, Полина перестала изображать древесного кенгуру и, выпростав своё лицо из-за моего затылка, проворно слезла с моих колен. Но далеко не отошла и встала рядом. Как на старорежимной фотографии положив руку на спинку моего стула.

— Кто этот шаромыжник? — сжимая кулаки и глядя на меня взглядом дремучего ретрограда, продолжил допытываться у своей дочери товарищ Дорохов, — И чего этот оборванец делает в нашем доме? Ты кто такой, мазурик? — уже непосредственно ко мне обратился он. — Отвечай, мерзавец, когда тебя спрашивают! Не квартира, а какой-то проходной двор для бичей!

Принять стойку «смирно» перед полковником УВДТ у меня вроде бы получилось. Но всё же с некоторым трудом и запозданием. Слишком уж не способствовало этому строевому экзерсису моё нынешнее обмундирование. Быть может, именно поэтому с лица товарища Дорохова так и не сошла гримаса брезгливого презрения. За всё то время, пока он меня разглядывал.

— Папа, это никакой не бич, это же Сергей! — на мгновенье опередила мой доклад пришедшая в себя Полина, — Неужели ты забыл⁈ Ну тот самый Сергей! Корнеев! Помнишь, он меня еще от хулиганов зимой защитил? На день твоей Советской Армии? — торопливо продолжала тараторить дочурка, стремясь переломить папенькино неудовольствие относительно моей непрезентабельной персоны.

— Он в больнице лежит! — быстро добавила она, — Тут, рядом, на проспекте! Где наш дядя Володя работает! Оттого он и в халат этот дурацкий одет. Это же больничный халат, ты же сам видишь!

Подозрительный взгляд ловэдэшника, который он с меня по-прежнему не спускал, мягче не стал. Но градус нездоровой агрессии, которая искрилась в его глазах, слегка понизился.

— Лежит, ну и хрен с ним! Пусть себе лежит! — проскрежетал до безобразия негуманный полковник, — А здесь-то он чего делает? С больницей нашу квартиру перепутал? Почему он нарушает больничный режим? И я хочу таки знать, сюда-то он зачем припёрся? — никак не желал сдаваться и понимать ситуацию транспортник.

— Я из больнички ненадолго в магазин отлучился, товарищ полковник! — решил я взять бразды оправданий в собственные руки, — Вы извините, но слишком уж скучно моему молодому организму на скудных больничных харчах! — без малейшего смущения охаял я стряпню лечебницы. Огульно, следует признать, охаял, поскольку так и не успел этой самой стряпнëй ни разу оскоромиться. — Мне пряников-печенек захотелось с воли попробовать, товарищ полковник, вот и выскочил на пару минут! Надоела каша на воде! — скромно опустил я глаза долу, изображая гастрономическое смущение юного проглота

— Папа, ну как же тебе не стыдно! — у громко шипящей в сторону родителя нюркиной кузины недобро сузились глаза, — Я Серёжу сама пригласила к нам зайти! Хотела его чаем угостить! Случайно увидела на улице и пригласила! Тебе, что, колбасы жалко? — следом за превратившимися в щелки глазами, у Полины сузились и губы.

У девушки, еще минуту назад выглядевшей в своём смущении чрезмерно белой и пушистой, неожиданно прорезался характер. Твëрдый и колючий. И я даже заопасался, что характер этот может оказаться подстать нюркиному. Таких двух суровых сестëр я, определëнно, не сдюжу.

— Ты мне тут не вали с больной головы на здоровую! И дурака из меня не делай! — сбить с понталыку полкана оказалось делом непростым, — Надо же! Пригласила она! Чаю, мать его, попить! — передразнил он напористую наследницу, — Теперь у вас это так называется⁈ Ты для этого, что ли на него с ногами залезла? — возмущенно краснея ликом, вновь начал заводиться товарищ полковник Дорохов.

Опасаясь нежелательного и неконтролируемого развития событий, я решил не пускать чувства рассерженного родителя на самотёк. Следовало немедленно переводить стрелки его пылающих эмоций в иное направление. Нужно было как-то отвлечь сознание линейного коллеги от той двусмысленной картинки, которую он узрел, едва зайдя на собственную кухню.

Находясь в цейтноте и ничего не придумав лучше, я решил поделиться с ним своей головоломной бедой. В конце концов, мы с ним оба служим в одних и тех же внутренних органах нашей горячо любимой социалистической Родины. С той лишь разницей, что я в этих внутренних органах нахожусь в самом начале пищеварительного тракта. А папа Полины, судя по его непоколебимому и безжалостному цинизму, возрасту, и полковничьему званию, уже где-то в конце тонкого кишечника СССР. Дальше будет только толстый. Непродолжительный и с успешновесьма призрачным шансом стать генералом. А затем неизбежно приблизится и анус, деликатно обозначенный системой, как пенсия по выслуге лет.

— Так это ты, что ли тот самый следак из района, из-за которого в область толпа московских проверял понаехала? — взгляд полковника Дорохова из надменно-чванливого, сначала трансформировался в любопытствующий, а затем и в недоверчиво-уважительный.

— Я! — опять скромно потупив глаза, я неудачно упёрся ими в большую тарелку с крупно наструганными ломтями колбасы и сыра.

Живот мой предательски заурчал. Сказывались голодная ночь и такие же сегодняшние почти полдня, которые я так же провёл в режиме строжайшего поста. Увидев перед собой благоухающий и калорийный провиант, да еще на расстоянии вытянутой руки, я ощутил приступ невыносимого голода.

— Мне бы покушать! — не стал я кокетничать и изображать из себя великосветского аристократа на архиерейском приëме. Своего стремления безжалостно объесть неприветливого увэдэтэшника я решил не скрывать и не стесняться.

— Папа! — укоризненно возвысила голос Полина Валерьевна, — Пусть Сергей поест сначала! А все свои вопросы ты ему потом задашь! Пойдём в ванную, руки помоешь! — строго скомандовала она уже мне.

Завладев моей ладонью, моя до невозможности симпатичная кормилица энергично потащила меня мимо отца в коридор. Валерию Дмитриевичу ничего не оставалось, кроме, как отшагнуть в сторону и уступить дорогу молодым. Махнув рукой, он досадливо крякнул и тяжело опустился на соседний стул.

— Ты его не бойся! — самоуверенно обнадёжила меня заботливая девица, стоя рядом и держа наготове полотенце, пока я намыливал руки, а потом заодно уже и лицо, — Папка только с виду строгий. А так он меня любит и, значит, ничего плохого тебе не сделает! — с бережным любопытством потрогав покрашенную бриллиантином ссадину на моём затылке, заверила меня мадемуазель Дорохова.

— Пошли! — снова вцепившись в мою руку, она потащила меня к месту приёма пищи в виде уже нарезанной сырности и колбасности.

— Что делать думаешь? — задал мне вопрос полковник, когда я сбил оскомину изрядным количеством колбасы и сыра, запив их бокалом крепкого и сладкого чая. — Помощь какая-то нужна?

— Нужна! — снова не стал я демонстрировать глупую и неуместную в данном случае самодостаточность. — Мне до дома обязательно доехать надо. Переодеться хочу. А потом, если можно, то еще и до РОВД. До Октябрьского. Подбросите, товарищ полковник?

— Подбросит! — с нахальной категоричностью поперёд батьки вылезла в пекло младшая Дорохова. — Пап, ты ведь подбросишь Серёжу? — запоздало опомнилась она и, неуклюже нивелируя свою дочернюю наглость, погладила отца по его лежащей на столе руке.

Нет, неправы были полуграмотные большевики, обозвав генетику продажной девкой буржуазии. Генетика, это вам никакая не трёхрублёвая блядь, это самая настоящая наука! Наука фундаментальная! Ибо вся в папеньку получилась барышня Полина. Не внешностью, слава создателю! Зато такая же решительная и бескомпромиссная. Впрочем, это я еще с её мамой не успел познакомиться. Совсем не исключено, что и там изрядно чертей понамешано…

— Видал, Корнеев⁈ — с горькой иронией кивнул Валерий Дмитриевич на без малейшего раскаяния поглядывающую на него дочь. — Совет тебе даю, лейтенант! Ты держись от неё подальше! Не дай бог, дашь слабину, так она в момент тебе на шею сядет! Хрен тебя знает, может, ты и неплохой парень, потому и предупреждаю! Ты прислушайся, я сейчас не шучу! — вроде бы без лукавства вздохнул милицейский полковник, так неожиданно оказавшийся человеком в эту конкретную минуту.

— Серёжа, ты не слушай его! — снова влезла в разговор недовольная разоблачительными речами отца Полина, — И вообще, я с вами поеду! Вдруг с тобой плохо будет! — она приблизилась ко мне и опять осторожно потрогала кончиками прохладных пальцев мой затылок.

— А ну-ка успокойся! — преступление чу её благотворительный порыв старший Дорохов, — Курица сопливая! Никуда ты с нами не поедешь! Ты видал? — торжествующе хмыкнул он, глянув на меня, — Я же говорил, стоит только чуть им потрафить, как они уже на шею влезть готовы! С ногами, мать твою!

— Дома останешься! — обернувшись к насупившейся девушке, угрожающе гаркнул полковник и пристукнул кулаком по столу, на корню прекращая любую попытку бабьего бунта. — А ты, давай, звони, куда хотел! — разрешил он мне, указывая на телефонный аппарат, расположенный на полке. — Но сначала я двух своих оперов вызову. С оружием. Пусть сопроводят, а то мало ли. Слишком уж бедовый ты парень, следователь Корнеев! Сергей Егорович!

Н-да… А не такой уж забывчивый и простоватый этот полковник Дорохов, каким старается казаться! И ни фига он не забыл! Всё, что ему надо, в его крупноразмерной голове надёжно сохранилось. Включая мои установочные данные…

Пока он отдавал по телефону команды какому-то Митрофанову, я, благодарно перемигиваясь с Полиной, принял из её рук чашку со свежезаваренным чаем. И, фигурально выражаясь, махнув рукой на приличия, подъел с тарелки остатки колбасы и сыра.

— Это я впрок! — объяснил я полковнику своё прожорство, заметив его снисходительный взгляд, — Дома есть уже будет некогда. Да и потом тоже… — снова, теперь уже отнюдь не фигурально, но горестно махнул я рукой. — Сами знаете, до самого позднего вечера теперь будут меня наизнанку выворачивать! Сначала свои, а потом москвичи и прокурорские.

В глазах старшего Дорохова промелькнуло уважительное понимание мотивов моего практицизма. Он обернулся к дочери.

— Вместо того, чтобы парня сухомяткой кормить и, как обезьяна, по нему лазать, ты бы лучше борща разогрела! Ну честное же слово, Поля, ты же не маленькая, ты выросла уже! Жопа шире маминой, а мозгов у тебя, всё равно еще, как у курицы! — безжалостно и, нимало не обращая внимания на моё присутствие, полкан по-отечески прошелся солдатскими сапожищами по хрупкому самомнению юной дщери. Несомненно, трепетно им любимой и обожаемой.

— Я не курица! — как ошпаренная кипятком рысь и зло сверкнув зелёными глазищами, возмущенно взвизгнула пристыженная полковничья дочь.

Стараясь не встречаться со мной глазами, она, тем не менее, вняла конструктивной критике и шустро метнулась к холодильнику. Откуда вытащила большую и по виду тяжелую кастрюлю.

Действительно, когда Полина Валерьевна открыла крышку и начала половником перегружать содержимое в эмалированный черпак, из кастрюли вкусно запахло добротным борщом. С голодухи мне даже показалось, что своим насыщенным ароматом он не уступает зуевскому.

— Вообще-то, я на обед приехал и тоже есть хочу! — пряча за остатками строгости добродушную ухмылку, напомнил грозный, но, безусловно, мудрый папенька-полковник, — Ты, давай-ка, дочка, и на мою долю тоже разогревай!

Я хлебал фирменный борщ дороховской династии, а в душе моей множились скорбь и тревога. Осознавая, что каждой почерпнутой из тарелки ложкой я не только насыщаю свою плоть, но и закапываю свою свободу. После сегодняшней встречи на такой вот доверительно-семейной ноте, у Полины, а, быть может, и у её отца, вполне могут появиться ненужные мне мысли. Не знаю, как у полковника, а у его дочери они точно появятся. И тогда мои печали, вероятнее всего, многократно увеличатся.

В дверь позвонили.

— Сиди! — Дорохов пресёк попытку дочери кинуться в коридор, — Сам открою! Это, наверное, мои ребята прибыли.

Он неторопливо поднялся и вышел из кухни. Через минуту из коридора послышались приглушенные голоса.

— Давай вечером в кино сходим? — погладив меня по щеке, пошла на приступ Полина Викторовна, начисто позабыв про постигшие мою голову удары судьбы.

Однако, наткнувшись на мой жалобный взгляд профессионального симулянта, она быстро опамятовала. Виновато склонила голову и прижала ладони к своей, давно уже не подростковой, груди.

— Извини, я совсем забыла! — искренне повинилась она и так же, как недавно папенькину, накрыла мою руку своей ладошкой, — А хочешь, я к тебе сегодня вечером приду и что-нибудь приготовлю? Ты не думай, я всё по дому делать умею! Я и постирать могу!

Девушка искательно заглянула мне в глаза. Она решительно хотела быть полезной и стремилась уже сегодня начать заботиться обо мне. Похоже, что мои опасения относительно утраты холостяцкого суверенитета были небеспочвенны. О том, какая начнётся буря с летящими в меня камнями и полками, когда до Злочевской дойдут слухи о моей дружбе с её сестрой, думать я не стал. Я просто малодушно побоялся нервного срыва и последующей затяжной депрессии.

Но отвергать предложенную Полиной помощь и добрые отношения, было бы еще опаснее.

— Спасибо тебе, ты настоящий друг! Но я с тёткой живу и с племянницей, — начал я осторожно выползать из-под монолитного железобетона. Которым уже начала меня мягко придавливать и обволакивать эта, очень хорошая и без какого-либо преувеличения просто шикарная девушка. — Они меня по-родственному и кормят, и обстирывают. А в кино мы с тобой обязательно сходим! Вот закончат москвичи свою проверку, уедут назад к себе и мы сразу же сходим. И не только в кино!

— Жаль! — Полина и не думала скрывать своего глубочайшего разочарования, — Ты ведь опять обманешь! Обещал тогда прийти ко мне на день рождения и забыл! Не пришел! — с грустью и как-то по-детски горестно вздохнула она. — А я ждала и даже Аньку не пригласила! Она до сих пор со мной не разговаривает!

К моему удивлению, мне вдруг стало по-настоящему стыдно. Вспомнилось, что да, я действительно обещал этой девочке, что приду к ней на её восемнадцатилетие. И, разумеется, не пришел. Причем, не потому, что забыл. Своё обещание я не выполнил, имея на то осознанный умысел. Дабы не дразнить гусей и тем самым не множить армию своих врагов. Их, этих гусей было всего лишь два. Всё та же приснопамятная Нюрка Злочевская и полковник Дорохов. Но последствий от неприязни любого из них мне хватило бы с избытком. Вот поэтому я и не явился на дне рождения Полины.

— Душа моя, ну ты же помнишь, что меня тогда крепко по голове ударили! — сходу начал я спекулировать предыдущей травмой своего интеллекта. А вместе с тем и давить на жалость наивной, и такой доброй ко мне девчонки. — Я же тогда три месяца провалами памяти страдал! Ты не поверишь, бывало, зайду в туалет, штаны расстегну, а зачем пришел, уже и не помню! Честное слово, совсем худо мне было! Меня тогда чудом из милиции по состоянию здоровья не уволили! Уж ты отнесись с пониманием, не обижайся на меня, пожалуйста!

Я с удовлетворением отметил, что Полина, покраснев, смущенно захихикала и расслабилась после выданной версии относительно моих сортирных проблем. Но надо было закрепить достигнутое равновесие её души.

И теперь уже я ласково погладил Полину Валерьевну по щеке, выпрашивая у неё прощение за свою посттравматическую непунктуальность и чудовищную забывчивость. И тут же понял, что совершил непростительную ошибку. Отреагировала девушка стремительно. С грацией голодной тигрицы она придвинулась и ткнулась мне в губы неумелым поцелуем. Жадно слизав с моего лица послевкусие борща и даже не потрудившись оглянуться на открытую дверь. Из которой на нас неодобрительно таращились три пары глаз. В том числе и её отца. Сурового полковника Дорохова.

Уповать на то, что благодарные зрители заметили, что инициатором поцелуя был не я, в данной ситуации было бесполезно и слишком простодушно. Двое свидетелей этого невинного непотребства, да еще из числа подчинённых Виктора Дмитриевича, своей совокупностью являлись отягчающим дело обстоятельством. Не опускаясь до суетливых оправданий, я не стал отводить глаз от застывших на пороге кухни сотрудников УВДТ. К слову, почти не опасаясь ни пошлого мордобоя, ни, тем более того, что полковник завладеет табельным стволом одного из своих оперов и направит его на меня. Слава богу, не в Чикаго живём. А в самой свободной и просвещенной стране планеты. Где так вольно дышит человек. Если только этот человек не лейтенант Корнеев из Октябрьского РОВД…

Из всех присутствующих, в состоянии довольной безмятежности продолжала оставаться лишь мадемуазель Дорохова. Она выглядела так, будто только что зафиксировала какую-то значимую для себя и всего остального мира победу.

— Я пойду, что-нибудь из твоей одежды Серёже подберу! — глядя с вызовом на пришлых оперов, заявила она поигрывающему желваками отцу, — Не в этом же халате ему на улицу идти!

После сделанного заявления она сердечно улыбнулась мне и, ни на кого более не обращая внимания, величественно удалилась из кухни. А я, будучи готовым к любым и даже самым недружественным проявлениям, напряженно продолжал сечь поляну.

Всё же прав полковник, с этой милой девочкой ни на секунду нельзя расслабляться. Бдительности нельзя терять ни на миг и ни на йоту! Стоит на мгновение зазеваться и на шею она забирается со скоростью света или даже еще быстрее. По всему выходит, что Нюрка Злочевская по сравнению со своей младшей кузиной просто ангел во плоти. Хоть и надо признать, что ангел она редкой стервозности. И, что работает она в прокуратуре моего района.

— Ты, Корнеев, не на то время тратишь! — почти беззлобно произнёс Валерий Дмитриевич, продолжая давить меня тяжелым взглядом, — Пока ты тут моим гостеприимством злоупотребляешь, у тебя в подъезде поножовщина имела место быть! Поехали уже!

Глава 18

Моё сердце, измученное вовсе не нарзаном, синхронно царапнули сразу дюжина черных кошек. Чертова дюжина. Кто? Перед глазами одним мигом промелькнули лица Паны, Лизы и Лиды Зуевой. Почему-то про Эльвиру я, с леденящим душу ужасом, вспомнил уже в следующую секунду. Стало трудно дышать. Дежавю… Успел лишь подумать, что Сонька перед смертью тоже находилась в непраздности.

Как померк свет и как оказался на полу, я не понял. И позже тоже не вспомнил. Звуки и смутное изображение появились вместе с ощущением холодной влаги на лице.

— Ты чего, лейтенант? — вклинился в мутное сознание приглушенный голос полковника Дорохова, стоявшего надо мной с пустой кружкой в руке. В его вопросе, как мне показалось, кроме равнодушного удивления, не было ни грана сострадания, — Надо же, сомлел, будто девица! Ты уж нас не пугай, Корнеев! Сам встанешь или помочь тебе?

Безучастные лица оперов, так и оставшихся стоять у двери, ничего не выражали. По всему выходило, что отключился я совсем ненадолго. На несколько секунд, не более того. Видимо, резко прилетевший стресс очень «удачно» наложился на потрясённую голову и на излишне богатое воображение. И вот, нате, получите, товарищ лейтенант, бабский обморок! Хорошо еще, что сознательность утратил совсем ненадолго. Но и в этом случае стыдоба! Словно я не офицер МВД, а впечатлительная гимназистка, узнавшая о своей внеплановой беременности в присутствии всего класса. Хорошо еще, что Полина на кухне отсутствует.

— Кого⁈ — проигнорировав вопрос полковника, я сосредоточился на своём вестибулярном аппарате и начал подниматься на ноги. Получалось очень медленно.

— Вы про поножовщину сказали. Кто пострадавший? И адрес? Где эта поножовщина была?

Последние слова я произнёс уже, усаживаясь на стул. С помощью Дорохова, стоит отметить, усаживаясь. Который вдобавок не погнушался перед этим помочь мне подняться с пола.

— На Ленина. Но ты ведь там вроде без прописки живёшь? Или у меня неверная информация? — почти по-еврейски ответил он сразу двумя вопросами на мой один, внимательно приглядываясь к моим реакциям, — Кстати, там не гражданского, там нашего зацепили. Милиционера с земли. Как ты говоришь, его фамилия? — убедившись, что снова падать я не собираюсь, Виктор Дмитриевич обернулся к кому-то из своих подчинённых.

— По сводке прошло, что участковый из Советского под раздачу попал. Порезали его, — проинформировал своего шефа тот, который выглядел старше и солиднее, — Фамилию не помню, товарищ полковник! — виновато добавил он, — Он же не из линейщиков! Своего я бы запомнил.

— Нагаев? — подал я голос, нетерпеливо глядя на оправдывающегося опера.

— Да! — с готовностью отозвался он, — Кажется, так и есть, Нагаев его фамилия!

Судя по прозвучавшему «зацепили», то Вова, если это на самом деле он, должен быть жив. На душе стало посветлее и звон в ушах стал тише.

— Можно прямо сейчас узнать, насколько сильно он пострадал? — просительно уставился я на Дорохова, потеряв интерес к его подчинённому, который мало, чего знал и мало, чего помнил. — И еще куда его доставили?

— А не слишком ли ты обнаглел, лейтенант⁈ — недобро прищурился полинин отец, — Чего это ты вдруг взялся задачи мне ставить? Вот телефон, сам и узнавай! — вполне логично рассудил он. — Кто он тебе этот Нагаев? Хотя, стой, ты же раньше в Советском работал? — промелькнуло понимание на лице полковника.

Когда он заканчивал свою отповедь, из коридора появилась Полина. В руках она держала синие спортивные штаны и милицейскую рубашку. Но не совсем такую, как те, которые я получал вместе с остальным вещевым довольствием в ХОЗУ УВД. На этой вместо пуговиц на боках, были вшиты резинки. А те пуговицы, что на манжетах рукавов и на клапанах нагрудных карманов были без дырок, и выпуклые. И ткань на этой побогаче. Такую рубашку я видел прежде на генерале Данкове и на бывшем начальнике Политотдела областного УВД.

— Нет, ну ты уже совсем обнаглел! — сквозь пелену тревожных мыслей о Вове услышал я возмущенный возглас Дорохова.

Очнувшись и сфокусировав внимание на окружающих, а затем на себе, я понял причину его нервозности. Как понял и причину лёгкого смущения его дочери. Понял и озвученный укор принял. Потому что не надо было сразу и прямо здесь снимать больничную хламиду. Осознав, что стою в одних трусах перед присутствующими, я коротко извинился и торопливо натянул поданные мне девушкой штаны.

— Между прочим, это совсем новый спортивный костюм и я его еще ни разу не надевал! — обиженно упрекнул полковник свою дочь, — Другого ничего не нашлось⁈

— Я этот костюм в Москве покупал, лейтенант! — неприязненным тоном аргументировал свою нежную привязанность к данным подштанникам Дорохов, — Это я к тому, что такого добра у меня до хера, — ткнул он пальцем в казённую рубаху, — А вот трико чтобы обязательно вернул! Понял меня? — с еще большей неприязнью глянув в мою сторону, поставил он мне жесткое условие.

Пришлось заверить хозяина портов и уже безвозвратно съеденной мною колбасы, что умысла на присвоение его спортивного прикида я не имею. Тем паче, что размеры у нас, мягко говоря, не совпадали.

Не то, чтобы я гнушался самолично навести справки про Вову. Просто мне не хотелось раньше времени высовывать свои уши из кустов. Ясен пень, как только я объявлюсь, то сразу же навлеку на себя вал начальственной истерики. И категорических требований в срочном порядке явиться пред грозные очи руководства. После моего звонка в РОВД я полностью утрачу все возможности для любого манёвра. А этих возможностей у меня и без того кот наплакал.

Примерно всё это я и озвучил Валерию Дмитриевичу Дорохову.

— А ты, что, лейтенант, надеешься, что я тебя прятать от твоего начальства стану? — хмуро поинтересовался полковник транспортной милиции. — На хрена мне это надо? Да и тебе самому зачем это? — Дорохов, недовольно поморщившись, покосился на своих подчинённых, которые делали вид, что ничего не слышат и не видят.

— Не надо меня ни от кого прятать, Виктор Дмитриевич! — морщась и трогая затылок, которым приложился о кухонный пол, заверил я полковника. — Мне надо только переодеться и заехать к моему другу в больничку! А потом сразу же в РОВД! Я же сам не дурак и понимаю, что надо быстрее объявиться на службе!

Под умоляющим взглядом дочери Дорохов несколько секунд, показавшихся мне вечностью, напряженно думал. Потом снял с полки телефонный аппарат, поставил его перед собой на стол и начал накручивать диск.

Схему, которую он выбрал для получения нужной информации, я оценил. Заместитель начальника УВДТ не стал звонить своему равному коллеге из территориального областного УВД. Хотя, по своему статусу он вполне мог бы побеспокоить и генерал-майора Данкова. Он поступил грамотнее и проще. Поставил задачу оперативному дежурному своего УВДТ и положил трубку.

— Как себя чувствуешь? — всё так же хмуро обратился он ко мне, — Может, лучше в больницу тебя отвезти? Тогда и спросу с тебя никакого не будет? — подсказал он мне не самое плохое решение.

Я задумался. Предложение мудрого полкана было более, чем разумным. Если к нему прислушаться и забуриться на больничную койку, то самые смутные и беспокойные дни можно будет отсидеться в стационаре. Всеми правдами и неправдами уклоняясь от любых неудобных вопросов. Ссылаться на сотряс мозгов и на непрерывные головные боли, повергающие в обмороки, мне никто запретить не сможет. Голова предмет тёмный, трудно исследуемый и никто этого обстоятельства опровергнуть не посмеет. МРТ и КТ появятся еще нескоро и косить под травмированного недоумка мне опять же никто не помешает. И запретить это делать так же никто не сможет. Всего-то и надо закосить дня на три-четыре. Голова-то на самом деле болит не по-детски. А там начальство успокоится и злодеев уже наверняка отловят. Москвичи в области и это очень действенный стимул для местных коллег. Обязательно при таком ресурсе отловят! А после умиротворения и я явлюсь народу. Весь в белом и уже никого не раздражая.

Соблазн велик, а человек слаб. И я бы наверное повёлся на подсказку. Если бы не животный испуг за близких людей, выстегнувший меня из сознания минуту назад.

— Нет, товарищ полковник, в больнице я уже был. Не понравилось мне там! — помотал я головой.

Вместе с моими словами ожил телефонный аппарат. Дорохов поднял трубку и, ничего не записывая, начал черпать из неё информацию.

Я встал со стула еще до того, как он дал отбой.

— Пошли! — коротко скомандовал он и первым вышел в коридор.

За ним поспешили его линейные оруженосцы, а потом и мы с Полиной. Девушка уже по традиции снова попыталась завладеть моей ладонью. Но я был начеку и сделал вид, что боюсь очередного конфуза с невольным эксгибиционизмом. И обеими руками вцепился в одолженные спортивные штаны. Они и впрямь были мне велики в поясе. Резинка заимствованных треников была рассчитана на талию довольного жизнью полковника, а никак не на чресла худосочного лейтенанта.

— Ты позвонишь? — понимая, что более чувственного прощания у нас при свидетелях не получится, кротко поинтересовалась Полина. И указала мне на стоявшие в коридоре полукеды.

Я благодарно улыбнулся ей и неопределённо кивнул. В ответ она грустно улыбнулась под строгим взглядом отца. Очень хорошая девушка! Заботливая и глаза добрые. А грудь какая! Очень многообещающая грудь! Если честно, то я уже почти смирился с посягательствами Полины и был готов соответствовать всем еë выдающимся достоинствам. Но с сожалением подумал, что Зуева и Эльвира, уже как-то свыкшиеся с существованием друг друга, скорее всего, меня не поймут. А что касается безбашенной Лизы, так та еще и осудит. Причем, самым решительным образом. И полковник Дорохов тоже вряд ли отнесётся с пониманием к запросам моей широкой полигамной души.

От этих мыслей мне снова стало грустно и я огорченно вздохнул. Стоявшая рядом девушка расценила мой печальный вздох по-своему и ободряюще улыбнулась. Давая понять, что у нас всё еще впереди.

— Ты долго будешь копаться⁈ — подтвердил мои опасения отец-полковник, — Ну и следователи в Октябрьском! То в обмороки падают, то вздыхают, как барышни кисейные! Давай уже, двигай на выход!

В дороховскую «Волгу», стоявшую у подъезда, мы загрузились втроём. Второй опер сел за руль стоявшего в стороне светло-зелёного «Москвича».

— В клиническую едем! — велел водителю Дорохов, — Туда твоего товарища отвезли. Мне сказали, что он в норме и, что там непроникающее! — не оборачиваясь, с переднего пассажирского сиденья сообщил мне он.

Я благодарно и с облегчением кивнул в зеркало заднего вида. Поправлять полковника и просить, чтобы водила сначала зарулил ко мне домой, я не стал. Не велика разница, когда я переоденусь в свою одежду. К тому же мне не терпелось увидеть Вову и лично удостовериться, что после ножевого непроникающего у него со здоровьем всё в пределах нормы. И кое-что спросить у него хотелось тоже.

Пока ехали до больнички, удалось вытянуть из изнаночных дырок пояса резинку трико и завязать на узел излишек её длины. Из машины я вылез, уже не опасаясь, что спортивные подштанники полковника с меня спадут в самый неподходящий момент.

Эполеты с тремя большими звёздами на каждом из них, свою главную миссию выполнили. В кабинете завотделения мне дали халат и без промедления запустили в палату к Нагаеву. Три шва, которые ему наложили при местной анастезии, помехой для этого не стали. Друг продолжал находиться в здравом уме и не подорванной общим наркозом памяти.

Кроме моего Вовы в палате больше никого не было. Три остальные койки были свободны и даже не застелены. И я этому обстоятельству от души порадовался, поскольку отпала надобность шептаться.

— Светка знает? — был мой первый вопрос после того, как мы поздоровались.

— Нет еще, — покачал головой друган, — Я пока еще не придумал, что ей сказать. Позже позвоню, когда с работы придёт.

Далее мы стали общаться по существу. Косвенной и самой прямой причиной нагаевского ранения стала моя урюпинская племянница. Думается мне, что сказались полгода её тревожной беспризорности. Ну и мои постоянные инструктажи по поводу присутствия в этом мире недобрых людей. Охочих до несовершеннолетних мамзелей весьма смазливой наружности. А так же регулярные предупреждения об издержках моей службы, которая, как известно и опасна, и трудна.

Как оказалось, не все страшилки, вбиваемые мной в мозг Елизаветы, пролетели мимо её разума и, соответственно, памяти. Сегодня она дважды выходила из дома. И оба раза ей на глаза попался персонаж, которого она сумела классифицировать, как нехорошего человека. В соответствии с моими инструкциями, Лиза принялась названивать мне на работу. Однако, кабинет был пуст и никто ей не ответил. Впрочем, про то, что я прошедшим вечером попал на больничную койку, на службе узнали примерно в это же самое время или чуть раньше.

Не достучавшись до меня, пельменница, с присущим ей мордовским упрямством принялась добросовестно долбиться на номера Гриненко и Нагаева. Поскольку Стас всё еще был на больничном, ей попался Вова. Он-то и прибыл по её вызову разбираться с подозрительным типом криминальной наружности.

Оно и хорошо, что это оказался не Стас. В отличие от Гриненко, Нагаев Вова является самым настоящим мастером спорта по самбо. Это квалификацию он вместе с мамлеевским званием честно и без дураков получил за три с половиной года учебы в индустриально-педагогическом техникуме.

И всё бы хорошо, но всем борцам, боксёрам и, особенно, ментам доподлинно известно, что почти в любой поножовщине побеждает мастер спорта по бегу. Или хорошо тренированный узкий специалист по ножевому бою. Но, опять же, в том случае, если ему не удалось вовремя убежать.

Вова бежать не захотел. Зайдя в мой подъезд, он, как и полагается в таких случаях, потребовал у застигнутого этажом ниже жулика документы. А когда тот вместо паспорта вытащил нож, начал задерживать злодея. И задержал! Но беспредельщик, которому терять уже было нечего, успел полоснуть друга по бедру режущим предметом. Слава богу, не глубоко и не по внутренней стороне!

— Хорошо, что ты появился! Меня сейчас из прокуратуры приедут допрашивать, что им говорить? Территория ведь не моя и район ни хера не Советский, — Нагаев смотрел на меня, ожидая ответа, который устроил бы всех. А я думал, что ему сказать и в голову ничего толкового не приходило.

Подставлять друга не хотелось, но и мудрить было нельзя. В сложившейся ситуации в него вцепятся и не отстанут, пока не размотают. Тем более, что в этом деле у нас было слабое звено. По имени Лиза. По «ноль два» и «ноль три» звонила именно она и это весомый повод для её допроса прокурорскими ребятами.

— Говори, как есть! — скрепя сердце, посоветовал я Нагаеву, — Всё равно Лизку допрашивать будут. Станут акцентировать претензии на том, что обязан был сообщить по территориальности, ссылайся на меня. А я до того, как до меня доберутся, что-нибудь придумаю! И спасибо тебе, брат! Этот ублюдок меня уже вчера едва не убил, — я повернулся спиной и показал травмированный затылок, — Он сегодня по мою душу и в больничку приходил, пришлось, как школьнику, через окно выпрыгивать! Так-то они на пару с опером из ИВС работают, ты не заметил никого рядом с подъездом?

Нагаев задумался, пытаясь прокрутить картинку, но, видимо, ничего не вспомнил.

— Да и хер на него! — успокоил я друга, — Теперь ссученный мент обоссытся и спрячется! Губанов его фамилия, не помнишь такого? Капитан из городского розыска. ИВС обслуживает.

Оказалось, что капитана Вова помнит. Не как родного, но всё же помнит. Встречал его и не раз. Это очень хорошо! По крайней мере, если снова встретит, то будет готов к сшибке. А у меня в голове наступило прояснение. Слишком долго я уже живу в этом мире непуганых идиотов. Где к ментам, на жизнь которых совершаются покушения, не приставляют никакой охраны. Ни к ним самим, ни к их семьям.

— Ты прости, Вов, но мне надо по неотложным делам ехать! — повинился я перед другом, который ценой своей крови защитил мою семью, — Да и с прокуратурой мне пока не надо бы встречаться! Ты лучше скажи, чего тебе пожрать принести?

От моего предложения доставить приварок к больничной пайке, Нагаев категорически отказался. Аргументировав это тем, что как только его Светка и мать прознают насчет больнички, то без домашних харчей он никак не останется. И та еда, что принесут ему они, по-любому будет вкуснее моей магазинной колобухи. Спорить с железной логикой пораненного в бою друга я не стал и, пожелав ему скорейшего выздоровления, поспешил на выход.

— Домой? — мельком глянув на часы, спросил меня полковник Дорохов, когда я сел к нему в его персональную «Волгу», — У меня уже полчаса, как обед закончился! А, если ты еще помнишь, то я в отличие от тебя, не вольный стрелок из следствия! — не удержался он от подковырки. — У меня серьёзных забот хватает!

— Товарищ полковник! Валерий Дмитриевич! — взмолился я, еще в вовиной палате существенно перекроив свои планы на ближайшие пару часов, — До дома и РОВД я потом сам доберусь! Вы меня к одному человеку подбросьте и всё!

— А ведь ты, Корнеев, наглец первостатейный, правду мне про тебя сказали! — нарыв прорвался и прямо на моих глазах шея товарища Дорохова начала приобретать малиновый оттенок, — Сначала, как татарин, в дом ко мне без приглашения заявился! Пожрал в охотку, чего хотел! Мало того, что дочь обтискал, без зазренья совести, так ко всему прочему и штаны мои новые, сука, себе забрал! А теперь, что еще, лейтенант? Ты, как извозчиком, решил мной попользоваться⁈ А ну пошел вон из машины, сучонок!! — угрожающе развернулся ко мне всем телом и багровым лицом заместитель начальника УВД на транспорте. — Пошел отсюда на хер, я сказал!! Саша, а ну, вышвырни этого мерзавца!

Водитель Саша, много превосходящий меня ростом и еще больше весом, открыл дверцу «Волги» и начал выбираться наружу. Надо полагать, для того, чтобы неукоснительно выполнить указание своего шефа.

— А ты чего нахохлился, бездельник⁈ — войдя в раж и потеряв над собой контроль, полкан заорал на сидящего рядом со мной опера, — Ты не слышал, что я сказал⁈

Мне стало не по себе от внезапно возникшей ко мне неприязни со стороны товарища Дорохова. С которым, как я считал еще минуту назад, я смог выстроить относительно ровные отношения.

Душа и разум сжались от тягостного предвкушения грубых физических воздействий на не вполне здоровое тело. Для собственного спасения надо было предпринимать что-то экстренное.

— Товарищ полковник, человек, с которым я хочу встретиться, он из Москвы! — со скоростью пулемёта начал я выстреливать крамольные слова, — Руководитель комплексной бригады! Он гэбэшный генерал-лейтенант, но прикомандирован к ЦК и кабинет у него на Старой площади! Севостьянов его фамилия! — вывалил я почти всё, что мне было известно про деда и обессилено умолк.

Без документов и денег, в штанах, явно не своего размера и генеральской рубашке с чужого плеча, мне было далеко не уйти. Потому и слил информацию, которой делиться ни с кем не следовало. И особенно, с ментами этой области.

К вызывающе красному лицу товарища Дорохова добавились его вывалившиеся из орбит глаза. На лицо имелось предынсультное состояние второго по рангу руководителя УВДТ. Если он сейчас крякнет, никто мне этого не спустит. Ни советская Родина, ни Полина.

— Пацан! — сипло прохрипел грозный, но уже недееспособный полковник, — Ты чего такое буробишь?!! Скажи мне, но только честно скажи, ты пошутил? Про ЦК?

Глава 19

В любом случае, чтобы попасть на аудиецию к Григорию Трофимовичу Севостьянову, сначала мне необходимо встретиться с Эльвирой. По-иному просочиться к нему сквозь сито кордонов и пресловутой гэбэшной секретности не получится. Это просто невозможно. Даже теоретически.

И для этого мне снова понадобится вот этот паталогически недобрый, но такой статусный замначальника всея УВДТ. К счастью, самого плохого не случилось и Кондратий Иванович его сегодня обошел по достаточно широкой дуге. Полковник уже как-то справился с потрясением и со своими ко мне чувствами. Надо отдать должное, держать себя в руках и скрывать свою нелюбовь ко мне ему удаётся неплохо. Лицо его постепенно приняло свой обычный полковничий цвет. И с отеческими попрёками относительно того, что Полина без моего на то разрешения поёрзала задницей на моих колёнях, он ко мне больше не приставал. Равно, как и насчет своих подштанников, по стечению обстоятельств доставшимися мне во временное пользование. Лишь время от времени товарищ Дорохов бросал на меня взгляды странного свойства. Недоумённые и в высшей степени недоверчивые. Будто бы в уже привычном ему дворнике-гастарбайтере, понаехавшем из предместий Душанбе, он нежданно-негаданно узнал академика Капицу и профессора Илизарова. Сразу обоих и всего в одном лице полуграмотного азиата с метлой.

— Телефоном разрешите воспользоваться, Валерий Дмитриевич? — не без удовольствия наполняясь прежним нахальством, обратился я к суровому, но в данный момент уже вменяемому отцу Полины, — я указал вытянутой между сиденьями рукой на доступный только избранным «Алтай».

— Воспользуйся! — после непродолжительной паузы последовал бесцветный ответ.

Было заметно, что Дорохов еще не определился и пока не выбрал тон для дальнейшего со мной общения. Видимо он всё же смирился с тем, что невозбранно на меня орать уже не получится. Но и быть излишне добрым со мной он тоже себя заставить пока не мог. Чувствовалось, что все слова в мой адрес, которые не содержали в себе хулительного смысла, в сознании товарища полковника не уживались. По причине того, что считались слишком и неоправданно приветливыми.

— Держи! — протянул он мне узкую изогнутую трубку дуплексной связи, — Ты пользоваться-то этим умеешь? — не смог удержаться товарищ Дорохов от того, чтобы указать мне моё место.

— А то! — пренебрежительно хмыкнул я, — С «Алтаем» любой дебил справится! Эти телефоны потому и ставят в персоналки… — не удержался я от ответной любезности и назвал откликнувшейся диспетчерше домашний номер Эльвиры.

После полуминуты длинных гудков я смирился с тщетностью первой попытки. На шумное дыхание полковника я мужественно не обращал никакого внимания. Так как теперь уже был почти уверен, что бить меня в этой машине, вероятнее всего, не будут. Слишком уж значимыми и слишком красными знамёнами помахал я перед носом товарища полковника Дорохова.

Однако, надо было как-то изыскивать подругу-спасительницу. Звонить по старому месту работы Клюйко не имело никакого смысла. Она уже давно и официально числилась в Центральном аппарате Генпрокуратуры СССР, и свой прежний кабинет в области давно сдала. Вместе с мебелью, сейфом и телефоном. Но я не спешил отчаиваться. Оставался еще звонок другу и этого друга зовут Елизаветой. В последнее время они с Эльвирой общались практически ежедневно и бывало, что не по одному разу на день. Какие у них были темы для разговоров и что могло объединять эти две несочетаемые по возрасту и уму вселенные, для меня по сей день было загадкой. Однако факт оставался фактом, они дружили. Но мне не хотелось думать, что дружили они против меня. И я продиктовал девушке с живым, отнюдь не механическим голосом из «Алтая», домашний номер Паны. Точно зная, что Елизавета сейчас должна быть дома и держать оборону. Заперевшись на оба замка, и на модную в эти времена цепочку. Во всяком случае, так ей было предписано Вовой Нагаевым перед тем, как он отбыл в больницу на карете «скорой помощи». Об этом он мне сам сказал.

И чудо свершилось! Сложно было поверить, но и в этот раз неуправляемая анархистка из вольного города Урюпинска, неукоснительно соблюла все полученные инструкции. Она оказалась дома! Как ей и было велено. Несмотря на хорошую погоду за окном и на шило в юной жопе. Переполненной, в отличие от иных не чем-то предосудительным, а суперактивной жизненной позицией. Непреодолимой склонностью к авантюризму, то есть.

— Она недавно звонила и сказала, что скоро придёт! Я её кормить буду! — с гордостью доложила связная Лиза после того, как высказала мне всё, что думает обо мне сама.

И потом Елизавета еще повторила кое-что из узнанного про меня от Эльвиры. Со злорадством упомянув про некоторые непечатные эпитеты. Услышанные их от критиканствующей в мой адрес Клюйко. Но тиражировать их вслух она всё же не решилась. Меня это отчасти порадовало.

Оказывается, икряная мадам в курсе почти всех неурядиц, которые за последние сутки успели свалиться на мою несчастную и не единожды помятую голову. Она последовательно шла по моему следу и отставала совсем ненамного. Буквально на шаг или два. Что тут скажешь, профессионал самого высокого пошиба, с этим я никогда не спорил!

— Ко мне домой ехать надо! — вернув трубку, в самом буквальном смысле, «автомобильника» в руки полковника Дорохова, объявил я ему уже без прежних просительных интонаций, — Там скоро человек Севостьянова объявится. Заодно и гардероб сменю!

Про непреложное условие, касательно возвращения спортивного исподнего в руки транспортной милиции, я помнил очень хорошо. И этот камень со своей души я хотел снять, как можно быстрее. Бедная-бедная Полина! Сколько стенаний от отца-барахольщика ей еще предстоит выслушать по этому поводу! Впрочем, я вполне допускал, что не такой уж и фетишист Валерий Дмитриевич. Просто ко мне он почему-то относится необъективно и без должной симпатии. Отсюда и куча необоснованных претензий к золотому фонду советской милиции. Уж я-то точно про себя знал, насколько хороший я человек. А вот он по какой-то причине этого еще не понял или не захотел понять. В отличие от своей неглупой и прозорливой дочери. Н-да…

Играть в шпионов я не стал. Когда мы двумя машинами подкатили к дому Паны, избавляться от группы поддержки линейщиков я счел недальновидным и контрпродуктивным. Отлично понимая, что уберечь в тайне свою связь со важняком Генпрокуратуры и по совместительству доверенного человека Москвы, мне всё равно не удастся. Потому, как ни секунды не сомневался, что Дорохов обязательно приставит к адресу обоих своих оперов. А, если понадобится, то легко вызовет им подмогу. А учитывая то, что главную военную тайну про цековского деда я ему уже слил, то изображать таинственность теперь и вовсе не имело никакого смысла. Наличие же силового прикрытия с участием одетого по форме полковника, да плюс к этому еще радифицированной «Волги» с блатными номерами самой крутой серии, давало ощутимые преференции.

Исходя из всех перечисленных обстоятельств, я без каких-либо колебаний пригласил Валерия Дмитриевича в квартиру. И он, тоже ни секунды не сомневаясь, не преминул этим приглашением воспользоваться.

Дальше пошло кино про ошибку резидента. С исполнением всех конспиративных ритуалов. После условного троекратного звонка, светлое пятно дверного глазка с той стороны померкло и там кто-то пискнул. Затем поочерёдно защелкали запоры и на меня через распахнутую дверь, перелетев через порог, запрыгнула совсем не мелкая, откормленная Паной девочка Лиза. Не обращая внимания на угрюмого милицейского полковника, стоявшего в двух шагах и едва не сбив меня с ног увесистым, уже не совсем детским телом, она повисла на мне. Без стеснения обхватив руками и ногами. И выражая в моё левое ухо непонятные слезливые междометия. Вперемешку то ли с соплями, то ли со слюнями. Скорее всего, и с тем, и с другим. В ушах моих от таких проявлений бурных чувств перевозбудившейся пельменницы, стало мокро и снова появился звенящий шум. Лиза, видать, разнервничалась и была немного не в себе. Одиночество в пустой квартире, да еще после криминально-кровавого стресса, запросто и у взрослого человека ушатает психику.

После того, как в её присутствии медики оказали первую помощь порезанному Нагаеву, у впечатлительной девчонки было время проникнуться всякими мыслями. В том числе и полными пессимизма. Потому что злодея и его окровавленный нож она тоже хорошо рассмотрела. Так как изъятие вещдока происходило в её непосредственном присутствии.

— Они в этом возрасте все, что ли дуры? А, Корнеев? — не стал стесняться в оскорбительных предположениях товарищ Дорохов, — Или это ты такой заразный? — с нескрываемым неодобрением поджал он губы.

— Типун вам на язык, товарищ полковник! — огрызнулся я, предпринимая в это же время титанические усилия, чтобы оторвать от себя, обвившею меня лианой, Лизавету, — Племяшка это моя! Не видите разве, переживает она! По-родственному!

— Ну-ну! — скептически покачал головой изначально, с самого первого дня невзлюбивший меня отец Полины. И потому, не веривший ни одному моему слову. — Я вижу, что по-родственному…

Пришлось карячиться и в квартиру заходить скульптурной композицией, изображающей разнополых сиамских близнецов. Только внутри и только после настоятельной просьбы налить нам с полковником чая, удалось спустить Лизу на пол и побудить её убраться на кухню. Шмыгая носом и оглядываясь, она побрела исполнять незыблимый закон гостеприимства.

— Племянница, говоришь? — задумчиво посмотрел ей вслед Дорохов.

— Из Урюпинска! — подтвердил я и приглашающее указал ему на дверь в гостиную.

Звонок в дверь раздался до того, как на кухне вскипел чайник. Открывать пошел я сам и тоже не поленился заглянуть в глазок. Обошлось без сюрпризов. Очевидно, их лимит на сегодня судьбой был исчерпан. За дверью нетерпеливо переминалась Эльвира Юрьевна.

Я не ожидал от неё той стремительности и прыти, с которой она залетела в квартиру. Скинув друг об дружку свои мягкие туфли на низком каблуке, Клюйко молча ринулась по коридору в сторону сантехнических помещений. Из увиденного я сделал вывод, что плод в её недрах интенсивно развивается и увеличивается в размерах. И, что совсем скоро Эля будет напоминать собой средних размеров батискаф.

Пользуясь выдавщейся мне возможностью, я прошел в комнату Паны и Лизы к платяному шкафу. Где с проворством новобранца первого года службы быстро сменил роскошное дороховское шматьё на скромный мундир лейтенанта советской милиции. Из всего своего гардероба форму я выбрал осознанно. Удостоверения у меня сейчас нет и в чьих руках оно находится в данное время, остаётся только гадать. Поэтому офицерские погоны в какой-то степени его заменят. Да и в любой нехорошей ситуации милицейская форма поможет избежать досадных разночтений с окружающими. Посягать на жизнь и здоровье лейтенанта милиции для злочинцев будет гораздо сложнее и ссыкотнее, чем поднять руку на простого гражданина. Особенно, если этот лейтенант находится в компании с милицейским полковником и двумя вооруженными операми. При таких ресурсах, даже толстомясым водителем Сашей можно легко пренебречь и не брать его в расчет, как чрезмерную боевую единицу.

В зал, к сидящему в кресле Дорохову я вернулся с его вещами. Относительно аккуратно сложенными в стопку.

Я хотел предложить полковнику чего-нибудь выпить, но вовремя вспомнил, что уже давно не держу в доме хмельного. Жаль, глядишь, после коньяку спесь его и убавилась бы. Но, в общем-то, здравые мои мысли развернулись в другую сторону, поскольку в дверях появились Эльвира и Лизавета. Более разумная и менее дёрганая Клюйко ожидаемо несла чайник с кипятком. А в руках темпераментной племянницы был поднос с чашками и всем сопутствующим, включая подаренное нам варенье.

— Эльвира Юрьевна, познакомьтесь, это Валерий Дмитриевич Дорохов! Заместитель начальника УВДТ, — намеренно проявил я инициативу, чтобы Клюйко не сказала чего-то лишнего. И, чтобы она не дала понять злому полкану, что между ней и мной существует неформальная связь. Вероятность невелика и специально она этого, разумеется, делать не будет. Но поди, пойми психику беременной бабы! А для чрезмерно подозрительного полкана вполне хватит какого-то «не такого» взгляда или жеста. Или несвойственной прежней Клюйко заботливости по отношению к милицейскому лейтенанту. Может, и Эльвиру объявить своей родственницей? Заранее? Чтобы не было потом мучительно грустно?

— Мы знакомы, лейтенант, не трудись! — донеслось от кресла, где расположился полковник, — Здравствуйте, Эльвира Юрьевна! Как вам новая работа, освоились уже в столице?

Непривычно плавная Эльвира аккуратно разлила кипяток по чашкам и после этого излишне доброжелательно посмотрела на мою подопечную сироту. Этого короткого взгляда хватило, чтобы та, не вступая в пререкания, поднялась с дивана и направилась на выход из комнаты. Я не переставал удивляться непонятным мне отношениям, установившимися между, мягко говоря, двумя непростыми барышнями.

— Всё хорошо! — спокойно ответила моя старшая из всех подруг, — Ритм жизни, правда,совсем другой, а так всё отлично!

— Сергей, мне с тобой нужно поговорить! — доливая в мою чашку из заварочного чайника и не поднимая на меня глаз, проронила подруга. — Мы на пару минут выйдем, если вы не возражаете! — вежливо известила она Дорохова, сформулировав это как вопрос.

Выгнав из кухни Елизавету, Эльвира плотно прикрыла за ней дверь и подпёрла её спиной изнутри. Чувствуя, что сейчас она начнёт мне объяснять, какой я выдающийся мудак, я решил сыграть на опережение. И сбить её с толку какой-нибудь очередной дебильной шуткой. Прежде у меня это худо-бедно, но как-то получалось. Но когда я поднял на свою подружку глаза, то осёкся. Шутить мне расхотелось.

По щекам железной Эльвиры Юрьевны крупными горошинами катились слёзы. Я сразу понял, что плакать она не умеет совсем. Никогда не видел женщин, плачущих так. Думаю, что и для самой Клюйко это было очень нечастой редкостью. Кольнула малодушная мыслишка. Лишь бы всё происходящее не переросло в истерику. Отогнав её и плюнув на все возможные последствия, я сделал то, что делать было категорически нельзя. Шагнул вперёд и прижал к себе ту, которая в скором времени одарит меня потомством. Моим потомством. В этом у меня сомнений не было. Дело житейское и ничего необычного для меня в этом нет. Просто новый мир перестанет забавлять меня тем, что всё в нём понарошку и, что я в нём случайный гость-прохожий. Когда с удовольствием, а когда и без оного прожигающий жизнь. Чаще всего на кураже и временами делающий это очень нескучно. Однако, сейчас было не все так весело и просто. В голове и подвздошье стало тесно. Вместе с ледяным безразличием появилась тягучая тоска. И я понимал, что это всё из-за Эльвиры. Что-то подобное я ощутил, когда вдруг не стало Сони.

— Я не знаю, откуда, но я точно знаю! — горячо в три захода выдохнула мне куда-то ниже кадыка она, — Если с тобой что-нибудь случится, то ребёнка тоже не будет! Я не смогу его доносить! Не смогу! — Клюйко вцепилась в меня и попыталась удержаться на ногах, которые, я чувствовал, её почти не держали. — Ты не понимаешь! Я уже его люблю и знаю, каким он вырастет, а его не будет!

Если бы она сейчас разрыдалась, то всё бы вскоре и закончилось. Но рыдать Клюйко не умела. Или же у этой близкой мне женщины сейчас было всё еще хуже. Чем я способен понять. В одном я был уверен. Это не просто бабий блажняк, обусловленный хаотичными всплесками гормонов беременной тётки. И как она сейчас говорит, так всё, и будет.

Прежде я всегда знал, в каких случаях что нужно говорить и делать. Уже достаточно давно это знал. Чтобы не потерять контроль над ситуацией, чтобы вовремя и правильно манипулировать людьми. Когда это необходимо. И неважно, кто это. Коллеги, жулики или прожженные фирмачи. Тоже самое и с женщинами. С ними немного по-другому, но тоже не бином.

Теперь же в голове не было ничего, кроме растерянности. И совсем не от того, что гипотетический ребёнок, которого никто и ни разу не видел, может не родиться. Юношеские переживания по этому поводу уже давно не терзали меня своей бритвенной остротой. Детей у меня в той жизни было много. Относительно много. И еще больше было абортов. Которые, близкие мне женщины делали либо по моему настоянию, либо потому, что не видели семейных перспектив с моим участием.

Но теперь все ощущалось не так. Совсем не так!

Принимать решение надо было быстро. И не в присутствии Дорохова было дело. Хрен бы с ним, с этим Дороховым! Он мне не брат, не сват и даже не начальник.

Надо было срочно ставить на место мозги Эльвире. И опять же не потому, что только через неё я смогу оперативно добраться до Севостьянова. Эльвиру надо приводить в чувство ради самой Эльвиры. Даже с учетом того, что от решения всех ранее перечисленных проблем и геморроев меня никто не освободит. Но сначала Эльвира!

— Говори, душа моя, что я должен делать? — аккуратно усадил я Клюйко на табурет, — Или не делать? Как велишь, так я и поступлю! Хочешь, поженимся? — словно в ледяную прорубь свалившись, выпалил я.

— Не хочу! — вдруг улыбнулась Эльвира, — Но я тебе очень благодарна, что ты мне предложил. Я хочу большего! Чтобы ты выжил и больше никуда не лез! Завтра мы с тобой улетим в Москву! — она впилась в меня своим фирменным оценивающим взглядом прокурорской волчицы, — Ты сам только что пообещал, что будешь меня слушаться!

— Как скажешь, душа моя! В Москву, так в Москву! — честно глядя в испытующие глаза Эльвиры, согласился я, точно зная, что ни в какую Москву я завтра не полечу.

— Мне нужно встретиться с дедом, любимая! Поможешь?

Глава 20

Минут пять или немногим больше Эльвира Юрьевна ставила меня в известность о происходящих в городе событиях. Делала она это беззлобно и сама постепенно успокаивалась. Медленно, но верно возвращая в голову холодный разум старшего советника юстиции и особы, приближенной к Генеральному прокурору СССР.

С её слов выходило, что никаких заметных тектонических подвижек на оккупированной москвичами территории пока еще не произошло. Однако, угнетающая верхушка города и области, по её мнению, уже рефлекторно сжала анус и замерла в тревожном ожидании. Выразилась она иными словами, но суть я уловил такую. Еще она между делом поведала, что ссучившийся капитан Губанов из горУВД еще до обеда был подан в розыск. Переспрашивать я не стал, но сразу же оценил услышанную новость. Предположив, что при всех сопутствующих тому обстоятельствах, розыск этот, скорее всего, не так называемый «оперативный», а самый настоящий всесоюзный. Не станут местные товарищи шутить такие шутки в присутствии столичных варягов. Они, прежде всего, побоятся быстрых первичных выводов, в результате которых им просто-напросто оторвут яйца. По самые подмышки оторвут еще задолго до объявления результатов проверки. Москвичам ведь тоже нужно показывать своему руководству, что они здесь не по баням водку с местными распивают. И не мобилизованных для них девок за мокрые трусы мацают.

— А какого ляда ты с этим линейщиком взялся дружить? Чего ты его сюда притащил? — своим запоздалым интересом к полкану вернула меня к действительности Эльвира, — Он-то в твоих делах каким боком? Где земля и где линейщики⁈ Или ты, Корнеев, опять чего-то задумал? Вот только попробуй еще в какую-нибудь авантюру влезть! Говори, чего этот Дорохов тут делает?

— Душа моя, никаких новых авантюр! Подвёз меня Валерий Дмитриевич и больше ничего! Погонами своего министра товарища Щелокова клянусь! — для достоверности я даже перекрестился.

— Долгая история и вообще, мы с ним случайно сегодня встретились! Честно! Я тебе потом всё расскажу! — напустил я туману, нипочем не желая, чтобы здесь и сейчас всплыла еще одна частность, носящая имя Полина, — Он мне сильно помог, когда я из больнички свалил! — опрометчиво пояснил я и только потом подумал, что про приход жулика ко мне в стационар она может и не знать. И было бы хорошо, если бы не знала!

Она и не знала, иначе сразу последовали бы и другие вопросы.

— Опять врёшь, наверное! Ладно, ты иди к своему Дорохову, а я умоюсь и тоже подойду! И с Григорием Трофимовичем пока созвонюсь. — Клюйко начала выпроваживать меня из кухни, — И не забывай, что мы с тобой завтра в Москву улетаем!

Пришлось пообещать, что не забуду. Прикрыв за собой дверь, я пошел к Валерию Дмитриевичу в залу.

— Из Урюпинска, говоришь, твоя племянница? — с простодушным видом дальнего сельского родственника начал он уточнять подробности происхождения Елизаветы. — А мы тут с Лизой побеседовали и оказалось, что ты всё перепутал, Сергей!

Старательно отводя от меня взгляд, отрёкшаяся от своей малой виртуальной родины девица, боком и быстро-быстро перебирая ногами, прошмыгнула в коридор.

— Ты, Корнеев, зря решил, что так вот, походя, способен меня за нос водить! — елейным голосом продолжал меня журить полинин папа, сверкая холодной сталью недобрых глаз, — Не дорос ты еще до той квалификации, чтобы полковнику Дорохову так задёшево дезу скармливать! Я тебя, лейтенант на просвет вижу! Ты это знай! И еще запомни, змеёныш! Чтобы к дочери моей ты больше не приближался! Увижу тебя с ней рядом, удавлю, как кутёнка! Ты понял меня?

Нарываться и вымаливать возможность появляться в родовом гнезде Дороховых или хотя бы неподалёку от Полины, я поостерёгся. Не было на то жгучего желания, да и полковник, погрязший в родительских амбициях, мог заупрямиться и вспылить. А в комнату вот-вот должна была вернуться старшая и, практически, самая родная из имеемых мною подруг. И как она, наложив вести о Полине на старые дрожжи своих переживаний, воспримет предмет данной замятни, я боялся даже думать. Поэтому сразу же согласился со всеми законными требованиями Валерия Дмитриевича. И, надо сказать, вовремя! Подошедшая к дверям Эльвира Юрьевна сначала аккуратно прикрыла со стороны коридора створки. Но буквально через две-три минуты уже отворила их снова и вошла в зал, протянув мне клочок бумаги. До того я слышал, как она из прихожей, где находится телефонный аппарат, кому-то телефонировала. Разобрать, о чем был тот краткий разговор, мне не удалось. Говорила она негромко, а двери у Паны были добротные и отнюдь, не картонные.

— Езжай прямо сейчас, тебя ждут! — спокойным голосом порекомендовала мне она и, ни с кем не прощаясь, торопливо ушла вглубь коридора. Видимо, ей не хотелось, чтобы мой линейный попутчик рассмотрел на её лице следы недавнего расстройства.

— Поехали, товарищ полковник? — я постарался держать на лице выражение, будто ничего в наших с ним отношениях не поменялось. — Главный москвич ждёт, не хотелось бы к нему опаздывать!

Дорохов с ответом не стал торопиться. Достаточно продолжительное время он недоверчиво рассматривал моё простецкое лицо и, раздувая, как запалённый битюг ноздри, нервно играл губами. И вроде бы уже хотел что-то мне ответить, но сдержался, дёрнул головой и, резко встав, направился к выходу. Такое его поведение я предпочел расценить, как согласие с моим предложением и двинулся следом.

К машине мы шли молча и когда я полез на заднее сиденье, никто меня не одёрнул.

— Кирова сто одиннадцать! — сообщил я затылку полковника локацию и тот, не поворачивая головы, кивнул. Не мне, а своему водителю.

Я для Дорохова, по всему судя, уже не существовал. И терпит он меня сейчас, я так думаю, исходя лишь из непонятной, и пока еще неподтверждённой моей связи с москвичами.

— Я недолго, товарищ полковник! — понимая, что дружбе уже не быть, проявил я напоследок нахальство, когда вылезал из «Волги».

А почему бы и не рискнуть? Больно уж мне не хотелось добираться до своего райотдела на общественном транспорте. И снова ответом мне было гробовое молчание. С одной стороны, никто мне ничего доброго не ответил, но ведь и на х#й меня тоже никто не послал!

Расценив сие обстоятельство, как добрый знак судьбы, я шагнул через тротуар к купеческому особняку времён проклятого царизма. Входная дверь этой солидной домушки с полуторным цоколем не выглядела рабочей. И все её фасадные окна были мутного волнистого стекла. Высмотрев калитку в заборе из кованного железа, я подошел к ней и ткнул пальцем в кнопку звонка.

Долго ждать не пришлось. В приоткрытом проёме появилось лицо служивой национальности. Мужику было лет за сорок. По его излишне суровому обличью и недорогому, но аккуратному костюму я предположил, что передо мной не офицер. Быть может, какой-нибудь прапорщик, если они уже есть в голубой конторе неуживчивых соседей.

— Корнеев! — коротко представился я, — Меня ждут!

Я хотел уже шагнуть вперёд, но коренастый мужик с места не сдвинулся, по-прежнему перекрывая собой доступ вовнутрь бастиона. Вне всяких сомнений, гэбэшного.

— Документы! — негромко, но очень убедительно потребовал он.

А вот с документами у меня со вчерашнего вечера было пополам на пополам. В непримиримой борьбе с криминалом лишившись ментовской ксивы, я, к счастью, сегодня не забыл прихватить из дома свой паспорт. Его я и отдал в руки привратника. Видимо он свою срочную службу провёл где-то на госгранице. На погранпереходе. Несколько раз цепким взглядом сверив фото и оригинал, вратарь неохотно отступил в сторону, позволяя мне пройти.

Внутри особняка было не дорого-богато, но всё же вполне достойно. На входе меня еще раз проверили и даже подвергли лёгкому досмотру. Берегли ли здесь таким образом московского деда Севостьянова или это было повседневной рутиной местных товарищей, оставалось только догадываться.

— Проходите! — разрешил мне неулыбчивый парень, сидевший за письменным столом с телефоном. Он указал глазами на дверь.

Какие-либо признаки официоза и канцелярщины в комнате отсутствовали. Именно, что не в кабинете, а в комнате. Типичный гостиничный номер для номенклатурных работников, закрепившихся выше среднего уровня. Так бы я воспринял увиденный интерьер, не будь на отдельном столике сбоку от деда сразу нескольких телефонных аппаратов. Один из которых, светло-кремового цвета, по всему, имел отношение к спецкоммутатору АТС-2. У меня, в кабинете на Житной в первой моей жизни был такой же.

— Ну здравствуй, Серёжа! — улыбка деда так и лучилась родственной доброжелательностью благодетеля. Всех упомянувшего в своём завещании.

И можно было бы на это приветливое добродушие купиться, если бы не выработанная десятилетиями привычка. Сопоставлять мимику собеседника и выражение его глаз. Улыбка Севостьянова светилась обволакивающей добротой. Она располагала к бескрайнему к нему доверию, но вот глаза! Они, как у комодского варана, ничего, кроме плотоядного любопытства к находящейся напротив него белковой массе, не выражали.

— Что ж ты за человек такой, Серёжа? Вроде бы молодой парень и обычный милицейский лейтенант, — в глубокой задумчивости и ничуть не стесняясь, разглядывал меня мастадонт цэковской гэбни, — А беспокойства от тебя, как будто ты не в посконном Поволжье, а «на холоде», при нью-йоркской резидентуре служишь! Ты чай-то будешь? Да ты не стесняйся, меня тут у вас знатным чаем балуют! Интересно только, где они его здесь берут, если он и в Москве редкость? — еще добродушнее улыбнулся он.

Забалтывая меня и посмеиваясь, Трофимыч так и остался сидеть в своём кресле. Но руку всё же он мне протянул. Не бог весть, какой добрый знак, но мне понравилось, что дед меня поприветствовал так же, как и раньше. Оно, когда приспичило, а для сеанса прелюбодеяния нет поблизости ни принцессы, ни графини, то тут и прачка сойдёт. На его сановное рукопожатие я ответил с не менее вежливым достоинством. И от предложенного чая так же не стал отказываться. Из таких почти невесомых паутинок и складываются тенденции. Которые потом формируют общий настрой разговора. Или создают к тому нужные предпосылки. Тем более, что никаких забот самому деду этот им предложенный мне чай, не доставит. Для того в данном скромном заведении наверняка специальные шныри имеются.

— Ну, рассказывай, дружок! Начинай! — поудобнее устроился в кресле высокопоставленный эмиссар из центра, давая понять, что разговор коротким не будет.

— Что рассказывать, товарищ генерал? — осторожно поддержал я диалог, пытаясь вместе с тем собрать все обломки своих мозгов в конструктивную кучу.

— Всё рассказывай! — понимающе ухмыльнулся дед, — С самого начала! И это ведь ты на встречу ко мне попросился? Так что, рассказывай, Серёжа, рассказывай!

Дед слабины не дал и на мою нехитрую провокацию не поддался. И подсказок от него, как я надеялся, мне не обломилось. Из этого следовало одно. Что вываливать надо было всё! Ну разве, что, за очень небольшими и редкими исключениями. Которые при должном оформлении, могли бы потянуть лет на десять-пятнадцать строгого режима. И ни чьей-то, а моей изоляции от советского общества. Это еще при самом благоприятном исходе. А, если легкомысленная и вертлявая девка по имени Удача, вдруг повернётся ко мне задом, то мои эволюции потянут и на высшую меру.

— Ты мне потом обязательно всё на бумаге изложишь, Серёжа! Без суеты и спешки. А пока говори, как сочтёшь нужным! — подбодрил меня генерал подковёрных войск, — Своими словами и в той последовательности, как тебе видится здешняя ситуация!

Я сосредоточенно кивнул и чтобы как-то структурировать в голове нужную информацию, взялся за чашку с принесённым чаем. Вроде бы дед не настроен употребить меня на полдник, значит, торопить и подстёгивать не будет. Не давал я ему раньше никаких поводов, чтобы не доверять моим словам и оценкам. И острой нужды вводить меня в нервную духоту для потрошения хаотичными вопросами, у него тоже пока нет.

— Как скажете, товарищ генерал! — поставил я на журнальный столик пустую чашку, — Сейчас я изложу вам по памяти материалы двух уголовных дел, которые были в моём производстве. И некоторые свои соображения, которые остались за рамками этих дел. А развернутую справку-меморандум я буду готов предоставить вам через трое суток!

Я умолк и вопросительно глядя на генерал-лейтенанта Севостьянова, ждал его реакции. Больше всего опасаясь, что затребованные мною трое суток он урежет до двух. Или даже до одних.

Биться за указанные сроки я был готов до талого. Не брезгуя вульгарной симуляцией и ссылками на пострадавшую на недавних колчаковских фронтах со штабс-капитаном Губановым свою голову.

Из-за собственной обеспокоенности на данную шкурную тему, я поначалу не обратил внимания на пристально изучающий меня взгляд гэбиста. А заметив, не стал скрывать этого и отзеркалил деду уже своё лейтенантское недоумение.

— А скажи-ка мне, Серёжа! — уже не притворяясь добрым дедушкой, удавьим взглядом давил меня Григорий Трофимович, — Ты, случаем, не засланный к нам со стороны Антанты? Ты откуда такие мудрёные слова и обороты знаешь? Ведь насколько я в курсе твоей биографии, в «лесной школе» у нас ты не учился? И на курсах «Выстрела», тебя вроде бы, тоже никогда не было? Да и по твоему малому возрасту тебе там места не нашлось бы! А между тем, друг ты мой любезный, я уже не первый раз от тебя слышу то, о чем ты и понятия иметь не должен! Итак, еще раз, Серёжа, ты откуда такие мудрёные слова знаешь? И ты же их, дружок, не просто знаешь, ты ими оперируешь со всем сопутствующим пониманием! Кто ты, сынок, скажи мне?

Сука!!! Ему, этому мамонту и не надо изощряться, и извращаться. Колет, как дышит! Легко и, в самом прямом смысле, непринужденно. Всё правильно, на шелухе почти вся агентура и сыпется. Не на котлетах и даже не на гарнире. А именно на шелухе обычных семок, которые по пятнадцати копеек за стакан! Потому что невозможно ежесекундно семь на двадцать четыре быть Штирлицем. Хотя это совсем не тот случай. С дедом-то как раз можно было бы и поаккуратнее!

Все эти мысли пролетели в голове быстрее пули. Жевать сопли времени не было. Любую чушь нужно молоть, только не бздеть и не задумываться долго. Не верю я, что дедушка всерьёз меня жучит. Скорее всего, это он так развлекается. Тыкает электрическим током лягушонка в промежность и ждет, какие коленца тот станет выделывать. А, может, и не шутит он. Может, совмещает таким образом приятное с еще более приятным. Зверь, он и есть зверь! Матёрый и хищный. Живущий больше своими звериными рефлексами и инстинктами, нежели нормальными человеческими чувствами.

Пришлось в аварийном режиме изображать всамоделишнюю удивлённость услышанной несуразностью. Для этого я собрал губы в композицию «куриная жопа» и, насколько смог, приподнял плечи. Получилось это сделать почти до ушей.

— Если честно, товарищ генерал-лейтенант, я даже и не догадывался, что так мудрёно разговариваю. — Я, если что-то и знаю, то только то, что слышал от старших товарищей по службе, да еще от Паны Борисовны. Она же в прошлом разведчица! Может, от неё нахватался? Как вы считаете? Или от Эльвиры Юрьевны? — тупо таращась на Севостьянова преданными глазами, выдавал я вслух свои рассуждения, — Товарищ Клюйко всё-таки при Генеральном прокуроре работает! Точно, это я, наверное, от неё нахватался! — решительно кивнул я головой, останавливаясь на этой, как мне показалось, самой удобной версии. В любом случае, на поиск другой еще было надобно время.

— Ну фрукт же ты, Корнеев Сергей! — скривился цэковец, — Во-первых, даже в Центральном аппарате Генпрокуратуры не оперируют такими категориями и терминами, которые периодически из тебя вылетают! У них, лейтенант, другая специализация! И прекрати ты уже держать меня за болвана из старого еврейского преферанса, мой мальчик! «Товарищ Клюйко»! «Эльвира Юрьевна»! — зло передразнил меня ветеран-гэбэшник, не поленившись при этом погримасничать. Ты думаешь, я не знаю, кто Эльвиру пузом наградил⁈ Или думаешь, что о других твоих пассиях я ничего не знаю⁈ Я, лейтенант, имею привычку сначала крепко изучать людей, с которыми мне предстоит работать! И уж, если так случилось, что ты в моей команде, то будь уверен, что о тебе я знаю многое. Допускаю, что не всё, но многое! Усвоил?

— Так точно, товарищ генерал-лейтенант, очень хорошо усвоил! — сообразно текущему моменту подскочил я из своего кресла и стойкой «смирно» выразил раздраженному деду своё глубокое почтение.

— Ну я же просил тебя, Сергей! — недовольно поморщился генерал, — Ты думаешь, что я уже из ума выжил и, что меня можно так легко дурить? Спорить с тобой я не буду, пусть это на совести у тебя останется! — хмыкнул он и я понял, что дед решил меня пожалеть, — Но с бабами ты всё-таки будь поосторожнее! Поверь мне, лейтенант, на бабах, нашего брата сгорело больше, чем от водки! Пойми, Сергей, я многое готов понять, сам монахом в твои годы не был, но ты же целый табун баб развёл! Не мне, заслуженному коммунисту это говорить, но это же грех! Не боишься? — православный работник ЦК КПСС ткнул указательным пальцем в люстру, очевидно полагая, что где-то там же находится и иудейский бродяжка из Иерусалима.

Чтобы закрепить эффект увода деда со скользкой темы относительно некоторых моих специфических познаний, я решил резче качнуть маятник в противоположную сторону.

— Для меня, уважаемый Григорий Трофимович, женское тело, это прежде всего инструмент познания Божьего промысла! — тихо изрёк я, изобразив смирение на постном лице. — И блуд здесь вовсе не при чем! Я же комсомолец, товарищ генерал!

И тут же с удовлетворением отметил, что нужного результата я достиг. Лицо Севостьянова начало покрываться гневным румянцем.

А вот то, что он, как и Дорохов циклится на одном и том же, это очень плохо! Оба они почему-то, практически одинаковыми словами убеждают меня, что я для них слишком простоват и прозрачен, как пустая стеклотара. Надо осмыслить это дело на досуге. И сделать это следует, не откладывая в долгий ящик! Н-да…

— Так вот, что я хотел вам рассказать о пидарасах из нашего обкома, товарищ генерал-лейтенант! — решил я не допускать излишнего расстройства Григория Трофимовича…

Глава 21

Какие еще пидарасы? — с запинкой на самом стыдном из трёх слове, недовольно пророкотал Севостьянов, — И при чем здесь обком партии⁈ Ты в своём уме, Корнеев? Опять за старое⁈

Его добродушная расслабленность сменилась злой напряженностью на лице и сам он угрожающе подался вперёд.

— Ты, лейтенант, не забывайся! Ты изволь выбирать слова, когда речь идёт о нашей партии! Запомни раз и навсегда, Корнеев, мазать дерьмом коммунистическую партию тебе никто не позволит! С волчьим билетом вылетишь не только из комсомола, но и из МВД! — голос представителя Центрального Комитета уже звучал зловеще и никаких словесных манёвров с моей стороны не подразумевал. — Я думал, ты, как человек здравый, от своих побасенок уже отказался! И о своих грязных инсинуациях о секретаре обкома уже забыл!

В его глазах я увидел классовую обиду коммуниста, которая выглядела вполне настоящей.

Если бы я не был уверен в обратном, я бы ему поверил. Поверил бы в то, что этот мудрый дед и вправду не в курсе некого прискорбного, так сказать, факта. А именно того, что Второй секретарь обкома скрашивает свой досуг в обществе театральных содомитов. Более того, я также был уверен, что не будь этой пикантной детали, вряд ли московский генерал со Старой Площади был бы сейчас в этом доме. Не поехал бы он к тётке в глушь и почти что в Саратов. Еще я был убеждён, что никакая не уголовщина, связанная с водкой и спиртом, является причиной его здесь присутствия. У него в столице полно других забот, гораздо большего калибра, чем левый «самопляс» на периферийных землях страны советов. Пусть даже и в особо крупных размерах.

И мало того, уж мы-то с ним оба знаем, что я знаю, что он всё знает! И, что понимает. Однако, чтобы не будить в старике зверя, я решил не дёргаться и соблюсти условия его каприза. Не слишком замысловатого. Всего-то и надо, что заткнуться и переждать, пока он отработает свою обязательную программу. Хрен с ним, пусть покуражится. До полного своего самоудовлетворения.

Пользуясь паузой, я еще раз прокрутил в голове некоторые детали. Если верить прежней информации по поводу Матыцына и его назначения на высокую должность, то дед Григорий не должен бросаться из-за него под танк. И потому мой юношеский хребет об свою артритную коленку ломать он тоже вроде бы не должен. Тогда к чему весь этот водевиль? Работает условный рефлекс? Как у собаки Павлова? На предмет того, что партия коммунистов, как и жена Цезаря, должен оставаться вне всяких подозрений? И никак не может быть причастной к высокодуховной педерастии? Ну да, всё верно, народ и партия едины. Но ни разу не едины коммунистическая партия и пидарасы!

— Ведь это ты, Корнеев, насколько мне известно, разворошил это дерьмо? — даже не стараясь быть логичным и последовательным, проскрипел генерал.

— Я! — на всякий случай изобразил я на лице глубокое раскаяние в содеянном, — Но дело мне передали уже возбужденным по сто восьмой УК. В процессе расследования я переквалифицировал его с тяжких телесных на попытку убийства. Через пятнадцатую, как и положено. Покушение на убийство, то есть. И через какое-то время, оформив всё надлежащим образом, передал в прокуратуру. Всё в строгом соответствии с действующим законодательством, товарищ генерал!

— И никто тебя в том уголовном деле не консультировал и ни к чему не понуждал? Может быть, твои начальники? Или кто-то из областного комитета партии? — умиротворённое добродушие вновь вернулось на лицо работника ЦК. — Откуда ты узнал про внепартийные пристрастия этого Матыцына?

— Так я же говорю, Григорий Трофимович! При проведении следственных действий всё это повылазило! Утонченную интеллигентность, её ведь не спрячешь! Она, паскуда, всё равно где-нибудь, да вылезет! Как ни старайся! Да, если честно, то не такая уж это и тайна! Там полтеатра под хвост балуется! Как швейные машинки «Зингер» тычутся друг в друга! Начиная с главрежа товарища Белоцерковского и до самых до окраин! Включая нижний техперсонал драмтеатра. Очень уж культурный народ собрался этом очаге культуры, Григорий Трофимович! — осторожно взглянул я на гэбиста, мониторя его реакцию на высказанное вслух богохульство.

Генерал-лейтенант спокойно вкушал из чашки тонкого фарфора и жгучей обиды за однопартийцев-пидоров более не выказывал. Молодец старик, меру знает и циничен не менее моего! Мысленно кивнув самому себе, я осторожно продолжил.

— И что товарищ Матыцын у театрального бомонда пользуется всяческим уважением, тоже ни для кого не секрет! Подробно устанавливать, кто кого и как часто там уважает, я не стал, товарищ генерал. Вынес постановление в строгом соответствии с УПК и передал уголовное дело в прокуратуру!

Видя, что дед упёрся в меня неподвижным взглядом ящера и о чем-то задумался, я решил проявить благоразумие, и умолк.

— Ты знаешь, Серёжа, у меня сейчас такое чувство, что ты издеваешься! Очень нехорошо, обидно, я бы так сказал! Но надо отдать тебе должное, издеваешься ты чертовски тонко! Да, с тобой трудно не согласиться, говоришь ты вроде бы правильные вещи! Но вот чувство у меня именно такое! Ты глумишься, Серёжа! — с лёгкой и почти грустной улыбкой мягко укорил меня Севостьянов, — Нет-нет! — успокаивающе шевельнул он ладонью, заметив, что я искренне смутился и начал привставать со своего кресла, — Ты не надо мной, ты над системой нашей глумишься! Такое вот у меня неприятное ощущение, дружок! И видишь ли, Серёжа, своим ощущениям я привык доверять! Ты вот что, ты поясни мне, пожалуйста, какой у тебя во всём этом твой личный интерес? Но только не говори мне, что этого интереса у тебя нет! Не заставляй меня думать, мой мальчик, что ты держишь старика Севостьянова за выжившего из ума идиота! Тебе ведь не нужно, чтобы я про тебя так думал, а? — дедушка из ЦК смотрел на меня слишком ласково, чтобы можно было быть спокойным за свою будущность. Будущность милицейскую, комсомольскую и просто будущность…

Нет, за идиота, да еще выжившего из ума, я Григория Трофимовича Севостьянова не держал. Ни сейчас, ни когда-либо раньше. Это самому надо быть потомственным имбецилом в седьмом поколении, чтобы позволить себе такое думать. Ну да бог с ней, с этой совсем недешевой для меня лирикой! Ведь это неспроста он меня сейчас своими иезуитскими подходцами снова загоняет в угол! А я с самого сопливого детства не люблю стоять в углу. Тесно мне там и грустно. Стало быть, выбор у меня невелик и надо как-то соскальзывать в сторону. Например, бросить ему кость с лохмотьями правды на ней. И пока он её обнюхивает, я тем временем успею отползти в сторонку. Или, на худой конец, появится хоть какое-то время собраться с мыслями.

— Правы вы, товарищ генерал! — прерывисто вздохнул я и поднял на деда бегающий взгляд застигнутого за мастурбацией прыщавого подростка, — Был, вернее, есть у меня в этом деле свой шкурный интерес!

Изображая отчаянную попытку выглядеть уверенно и бесстрашно, я уставился на узел севостьяновского галстука. Ненавязчиво давая тем самым понять, что в глаза генералу я смотреть не решаюсь. Пусть думает, что зашугать меня ему удалось.

Выпалив первую порцию задуманной шняги, я неуверенно умолк. Теперь самое время ему меня простимулировать. И неважно, чем. Пинком или пряником. Я юноша нахальный, циничный и даже в какой-то степени неглупый. Но при всех перечисленных достоинствах, всё же юноша. Значит, генерал-лейтенанту ГБ, с его непревзойдённым умом и космической сверхмудростью ни разу я не противник в подобного рода играх!

— И чего замолчал? — снова подался вперёд руководитель межведомственной бригады, — Говори, чем тебе, лейтенанту из районной милиции Второй секретарь обкома смог так навредить? Где он тебе дорогу перешел? Когда он успел тебе перцу на мудя насыпать?

Я снова спрятался за растерянную паузу и испуганное лицо. Думая только о том, как не пересолить разговор физиономией и по простоте душевной не переборщить с показным смятением.

— Я жду, Корнеев! — в голосе Севостьянова появился металл. — Слишком уж на разных орбитах вы с Матыцыным крутитесь, чтобы у вас нашлись точки соприкосновения!

— Вы правы, Григорий Трофимович, нет у меня с товарищем Матыцыным конфликта интересов. И личной неприязни между нами нет. Действительно, откуда им взяться? Где он и где я⁈ А то, что он пидор, так своей жопе он сам хозяин и бог ему судья! Хотя, если по закону, то годишку общего режима он всяко-разно себе уже заработал. В принципе, я с вами полностью согласен, товарищ генерал! Так-то Валентин Павлович пидарас в хорошем смысле этого слова. Если бы он еще раскрученное мной театральное дело по краже в особо-крупном не загубил, то и хрен бы с ним! Тем более, если они там в своём театре по взаимному согласию друг другу дымоходы прочищают. В конце концов, не мне простому комсомольцу, таких видных партийцев осуждать!

Я снова умолк, демонстрируя цековскому генералу свою провинциальную нерешительность и правильное понимание относительно субординации.

— Я так понимаю, Сергей, что бесполезно тебя к элементарной совести и к уважению призывать! — в сердцах отвернулся в сторону дед, — Ты мне одно скажи, лейтенант, ты советский человек?

— Я самый советский! — не медля ни секунды, торопливо ответил я на нехороший вопрос гэбиста, — Даже не сомневайтесь в этом, Григорий Трофимович! Комсомолец, не привлекался и на временно оккупированной территории ни дня не жил!

В ответ на мой спич Севостьянов неодобрительно покачал головой и, недолго помолчав, махнул рукой.

— Ладно, хрен с тобой, тебя наглеца горбатого, только могила исправит! С другой стороны, может, оно и хорошо, что ты не гнёшься, как все прочие! И что ты там про свой шкурный интерес хотел рассказать? Пойми, Сергей, мне знать надо, откуда и почему всё это дерьмо полезло!

— Я с девушкой дружу, товарищ генерал, — осторожно начал я открывать глаза собеседнику на свои мотивы.

— Это с которой из? — насмешливо хмыкнул дед, — И при чем тут твои аморальные связи? Матыцын не комсомольское бюро вашего РОВД, ему твой кобеляж неинтересен!

— Фамилия этой девушки Копылова. Зовут Наталья! — продолжил я сдаваться, — Её отец Копылов Сергей Степанович в нашем горкоме завотделом работает. Дело в том, что дрочит его Матыцын, товарищ генерал! По поводу и без повода дрочит! — развёл я по-пингвиньи руки. Давая понять, что не корысти ради, а токмо волей умирающей тёщи взялся я ломать жизнь Валентину Павловичу.

— Так это тебя Копылов научил? — облегченно выдохнул гэбист, в голове которого появилась ясность. — Это получается, что он таким образом тобой во Второго секретаря выстрелил?

— Никак нет, товарищ генерал! — помотал я головой, — Сергея Степановича Копылова я поставил в известность о причастности Матыцына позже. Уже после того, как оформил все полученные на того показания! Честное комсомольское!

— Ты мне-то не ври! — дед Григорий не видел оснований для филантропии с моей стороны и по этой причине верить мне не хотел.

— Не вру, товарищ генерал! — обрадовался я его недоверию, — Меня Копылов поначалу даже отговаривал! Не верил он, что Валентина Павловича сковырнуть удастся. Мне кажется, что и сейчас, когда Москва здесь, он в это не верит.

Тихо открылась дверь и вошел тот самый парень, который меня запустил к Севостьянову. Он положил перед дедом листок бумаги и, дождавшись его кивка, так же молча вышел из помещения, плотно затворив за собой дверь.

— Ты мне скажи, что тебя связывает с полковником Дороховым? — поднял от принесённого листка на меня глаза Севостьянов, — Чего это заместитель начальника УВДТ у тебя извозчиком подвизается? У вас же в МВД даже Главки разные! В глаза мне смотри!! — негромко, но очень твёрдо скомандовал он мне.

Пришлось неотрывно смотреть в его глаза-шила. То еще удовольствие, надо признать!

— Я жду, Сергей! — подстегнул меня генерал, — Какого черта ты с этим полковником вальсы танцуешь? Он, как бобик, сидит в машине! Тебя дожидается? Полковник лейтенанта? Повторяю вопрос, что вас с ним связывает?

Видать он заметил моё нежелание развивать эту тему и в его извращенном гэбэшном мозгу начали вызревать какие-то странные мысли. Он снова и без малейших на то оснований, меня переоценивает.

— Полина! — неохотно и после тяжкого вздоха, признался я.

— Чего Полина? — не понял меня Севостьянов.

А ведь погорячился дед! Оказывается, он не только меня переоценил, но и возможности своей конторы! Ни хрена он не всё обо мне знает! Не обо всех моих подружках, то есть. И много еще о чем, надо полагать! Хотелось бы так полагать…

— Дочь его Полина, — второй раз вздохнул я, — Очень хорошая девушка. Иногда выручает меня, — не стал я углубляться в интимные подробности насчет подштанников. — И, если уж на то пошло, этот Валерий Дмитриевич мужик нормальный! И, как мент, вроде бы не скурвленный!

— Экий же ты, брат… — интеллигентный москвич замялся с подбором подходящего мне определения и я мысленно втянул голову в плечи, — Экий же ты палковводец, Серёжа! Бросал бы ты это дело! Если от триппера не помрёшь, так какой-нибудь рогоносец тебя прирежет! Или замполит сожрёт за аморалку!

Недолго подумав, ветеран ГБ из ЦК протянул руку под столешницу с телефонами и куда-то там нажал. Буквально на второй секунде после этого, в дверях показался всё тот же тихушник.

— Пригласите ко мне полковника Дорохова! — не оборачиваясь, дал команду Севостьянов.

— Товарищ генерал! Григорий Трофимович! — забеспокоился я, так как не ожидал и уж точно, не хотел грядущего контакта деда с Дороховым, — Вы только, пожалуйста, поаккуратнее с ним! Я с этой Полиной всего-то один раз под ручку прогулялся и всё! Честное слово!

Дед Григорий, нащупав у меня болевую точку и поняв, что держит меня за мошонку ежовыми рукавицами, довольно ощерился. А я, напрочь утратив прежний кураж, поник чубом.

— А я предупреждал! — как пионер-очкарик, неожиданно для себя победивший хулигана-второгодника, радостно оскалился пожилой партиец. — Женить тебя пора, Серёжа!

Сколь-нибудь обоснованно возразить на проявление оголтелого волюнтаризма я не успел. Хорошо смазанная дверь снова беззвучно отворилась.

— Полковник Дорохов доставлен! — негромко, но четко доложился коридорный.

— Проходите! — уже более строгим голосом напутствовал он стоявшего за ним полковника и снова скрылся, тщательно притворив калитку.

— Вот ведь дуболомы! — расстроился за своего халдея генерал Севостьянов, — Молодёжь! Никакого понимания! Времена уже давно другие, а им всё одно, что пригласить, что доставить! Уж вы извините, Валерий Дмитриевич! Проходите, присаживайтесь! А ты, Серёжа, не в службу, а в дружбу, поди, распорядись чтобы нам чайку принесли! — снова превратившись в добрейшего дедушку, обратился ко мне гэбэшный интриган.

Помня, на каком крючке сижу у старика, кобениться я не стал. Как бы и не претило мне выглядеть обслугой. Не говоря ни слова, я встал и покинул комнату.

Меньше всего мне хотелось оставлять без своего контроля общение деда с папой Полины. Гадай потом, чего он там ему наговорил! С него станется, за меня попросит руки и попробуй потом отвертеться! Единственный тормоз, так это доброе отношение старика к Эльвире. Но коварство и недавно озвученное стремление меня оженить, может привести к беде.

Исходя из этих невесёлых соображений, распоряжение товарища Севостьянова я выполнил буквально. От точки до точки! Распорядился от его имени принести три стакана чая и поспешил назад, к старшим по званиям.

Не знаю, многое ли я пропустил, но полковник Дорохов выглядел неважно. Занимать моё кресло полковник не стал и расположился он на диванчике, стоявшем у противоположной стены. В глаза бросилось, что был он непривычно напряжен, будто бы проглотил швабру. Искры в мою сторону из глаз папеньки не сыпались и это обстоятельство мне позволило надеяться, что дед Григорий еще не успел порезвиться.

— Я сказал, чтобы принесли чаю! — хмуро доложился я Севостьянову, — Двигайтесь ближе, Валерий Дмитриевич! — на правах младшего в обществе генерала и полковника, я принёс из угла банкетку и сел на неё, освободив кресло для Дорохова.

— Вот, полковник, я же говорил вам, что далеко не вся наша молодёжь недостаточно хорошо воспитана! — не скрываясь, озорно подмигнул мне старый интриган, — Уверяю вас, этот лейтенант далеко пойдёт! Мне-то от него уже не достанется, а вот вами, уважаемый Валерий Дмитриевич, Серёжа покомандовать успеет! Ну где там наш чай, товарищ Корнеев?

Глава 22

Долгим наше совместное чаепитие не получилось. Разговор старших товарищей по служению отчизне не успел выйти за рамки нескольких светских фраз. Душевной беседе помешал требовательно звякнувший аппарат «кремлёвки». С солидной неторопливостью поставив чашку на стол, Севостьянов поднял трубку с телефона спецсвязи.

— Я слушаю! — не представляясь, произнёс он, а потом с полминуты внимал, сосредоточившись на получаемой информации и не обращая на нас с полковником никакого внимания. — Я вас понял, Арвид Янович! Сразу же доложу! При любом результате!

Вернув трубку на штатное место, дед несколько секунд отсутствующим взглядом смотрел перед собой. Интересное дело, аппарат спецкоммутатора, да еще Арвид Янович! Однако, дед уже повернулся к нам с Дороховым и лицо его снова приобрело безмятежное выражение сторожа арбузной бахчи.

— Прошу прощения, товарищи офицеры, но от моего руководства поступили новые вводные! Жаль прерывать наш разговор, однако я должен откланяться! — он слегка прихлопнул ладонями по подлокотникам кресла, давая понять, насколько сожалеет, что вынужден отказаться от нашего с полковником общества.

И опять куда-то ткнул, сунув ладонь под столешницу. Почти сразу в дверях показался всё тот же неразговорчивый искусствовед в штатском.

— Через пять минут выезжаем! — сухо сообщил ему Севостьянов.

— Есть, товарищ генерал-полковник! — с лёгким кивком бесстрастно качнул подбородком тот и сразу же вышел.

Эвон, как! Дед уже генерал-полковник! А я об этом ни сном, ни духом! И Эльвира Юрьевна тоже молодец! Не может она не знать о такой вкусной метаморфозе своего куратора из ЦК КПСС! Но промолчала и в известность не поставила. Он и без того был небожителем, а теперь, оказывается, вырос до высоты и вовсе космической. А я, убогий, его за сегодня раз пять в звании успел понизить. И ведь ни разу он меня не поправил! Это насколько же ему все эти цацки и звёзды уже по барабану! Глыба! Человечище! Давным-давно переболевший детским фетишизмом и психологической зависимостью от количества вышитых звёзд на плечах. И от лампасов на штанинах казённых портков. А я совсем недавно, с циничным бесстыдством рэкетира из девяностых, орден себе вымогал! Стыдно, наверное, мне должно быть сейчас? Н-да…

— С тобой, лейтенант, мы чуть позже договорим! — улыбнулся в мою сторону генерал-полковник, — И да, ты вот, еще что! Ты, Сергей, сделай милость, постарайся, как следует осмыслить всё то, о чем мы с тобой говорили! И правильно осмыслить! Я надеюсь, ты же не считаешь, что старик Севостьянов в самом деле в маразм впал и словоблудием занемог? — хитро подмигнул он мне и вдруг неожиданно легко поднялся с кресла.

А старик-то и не старик ни разу! Не исключено, что он еще и вихры тёткам в промежности лохматит… Тьфу ты, господи, что за глупости в отбитой голове роятся, ведь я же комсомолец! Н-да…

— А вам, Валерий Дмитриевич, тоже всего доброго! — не слушая моих заверений в обратном им сказанному, дед с благожелательной улыбкой протянул руку полковнику, — Вы уж за моим пареньком приглядите! И, если что, то не сочтите за труд, поддержите его! Так-то честен он и вроде бы даже не глуп, но очень уж молод! Наверное, потому и живёт, будто в казаки-разбойники играет!

Данный пассаж Севостьянова, еще совсем недавно демонстрировавшего в мой адрес сухую прохладу и начальственную строгость, меня несколько насторожил.

После почтительных обещаний Дорохова, что он непременно присмотрит за мной, мы окончательно распрощались. На улицу нас вывел всё тот же недоверчивый мужик из первого рубежа обороны гэбэшного вертепа.

Полковник Дорохов, погруженный в глубокую задумчивость, шагал впереди и к моей радости, с вопросами о московском генерал-полковнике ко мне не лез. Уже привычно забравшись на заднее сиденье, я проявил инициативу и напомнил водиле, что неплохо было бы проехать мимо Октябрьского РОВД. Кормчий Александр, как верный служебный бобик, рефлекторно повернул голову к своему начальнику. Но тот, оставаясь где-то в глубине себя, на молчаливый запрос своего упитанного добермана никак не отреагировал.

— В Октябрьский! — уже более твёрдым голосом продублировал я своё пожелание.

Может быть, я далеко не Дуров и даже не сводный брат живодёров Запашных, но количество повторений в цирковой дрессуре явно рулит. Закон диалектики в очередной раз сработал и водитель дороховской «Волги» обиженно засопев, повернул ключ зажигания.

Всю дорогу из всех присутствующих в салоне полковничьего лимузина, бездумно молчал только я. Все остальные на своих линейных физиономиях несли глубокомыслие и сосредоточенность. Лица полковника Дорохова я видеть не мог, но его массивный затылок так же выражал напряженную озабоченность.

— Сергей! — услышал я, когда уже вылез из машины наружу и сделал пару шагов ко входу в райотдел, — Погоди!

Обернувшись на голос папы Полины, я увидел, что он тоже выбирается из «Волги».

Подойдя ближе и взяв под локоть, он подтолкнул меня от своей персоналки в сторону РОВД. Упираться я не стал, хотя и удивился нетипичному поведению старшего и недружественного ко мне коллеги.

— Ты это… — замялся Валерий Дмитриевич, впервые за всё время нашего знакомства, удивив меня нерешительностью, так ему не свойственной, — Ну, в общем, ты того… ты заходи в гости, не стесняйся! Адрес ты знаешь, да и Полина будет рада тебя увидеть.

Сбив меня с толку этим, мягко говоря, неожиданным кунштюком, доблестный полковник, рекрутированный партией мне в заступники, с чувством пожал мою руку. Потом, резко развернувшись, зашагал к своей персоналке.

Анализировать мотивы внезапно поменявшегося к себе отношения, мне было лень. Тем более, что у меня сложилось такое впечатление, что и сам Дорохов пока еще не всё понял. И до конца не определился, как относиться к нахальному лейтенанту. Ну и фиг с ним! Меня, собственно говоря, сейчас гораздо больше заботило, откуда, и какие подзатыльники прилетят в мою, покрытую свежей коростой, голову. А ведь они, как только я зайду в РОВД посыпятся на мои старые шишки новыми, как из рога изобилия! С этими мыслями я и потянул на себя входную дверь.

И как оказалось, слишком резко потянул.

— Корнеев, твою мать! — возопил выдернутый мной из предбанника Данилин, — Какого хера⁈ Руку чуть не вырвал! Ты куда пропал? Тебя все уже обыскались! Ты почему из больницы самовольно ушел?

Мой начальник, вываливая на меня ворох претензий и морщась, потирал плечо. Задумавшись о репрессиях, в том числе и с его стороны, я не соразмерил свои молодецкие силы. Вот и раззуделось у шефа конечность от моего излишнего усердия, проявленного при входе на родное производство.

— Я, товарищ майор, из больнички не ушел, а сбежал! — не стал я щадить ранимую психику руководства. — За мной туда сегодня днём подельник капитана Губанова приходил. Тот самый подельник, который меня по голове вчера стукнул! И я уверен, что в больничку он приходил не для того, чтобы здоровья мне пожелать! Думаю, что наоборот! Я, Алексей Константинович, ни на секунду не сомневаюсь, что он туда заявился, чтобы добить меня!

Собиравшийся уже вывалить на меня очередную порцию претензий и поношений, начальник следствия так и застыл с открытым ртом.

— Разрешите, товарищ майор? — робко потрогала его за руку какая-то малознакомая мне идээнщица с лейтенантскими погонами и толстой жопой, — Разрешите пройти? — приветливо улыбнулась она сначала шефу, а потом и мне заодно.

Растерянно покосившись на неё, Данилин отступил от входной двери в сторону. Пропустив лейтенантку по борьбе с малолетками, я дисциплинированно придвинулся к своему прямому руководству за наставлениями.

— Ты это серьёзно? — с нескрываемой надеждой, что я немедленно признаюсь в глупой шутке, простонал отец-командир, — Как такое может быть⁈ Там же люди круглосуточно в этой чертовой больнице! И ещё днём, тем более! — тоскливо прозудел он после затянувшейся паузы

— Алексей Константинович, этим уродам плевать на свидетелей! Я для организованной преступности, как кость в их хищническом горле, товарищ майор! — с неожиданным даже для себя пафосом, произнёс я, практически чистую правду, — И куда уж серьёзнее, если мне пришлось из той больнички по связанным простыням через окно убегать! Думаю, что они и сейчас за мной охотятся! Говорю же вам, я им, как кость в глотке!

— Ты чего мелешь, Корнеев⁈ Какая еще к чертям собачьим, организованная преступность⁈ — разом преодолев былую растерянность, еще больше запаниковал Данилин, затравленно оглядываясь по сторонам, — Ты смотри, кому-нибудь не ляпни про организованную преступность! Ты дебил? Нет никакой организованной преступности в стране победившего социализма! Ты, что, на политзанятиях спишь или газет совсем не читаешь?

Начальник районного следствия умудрялся наезжать на меня визгливым шепотом. У него это как-то получалось.

— Запомни на всю жизнь, лейтенант! — уже почти взяв себя в руки и начисто забыв про нанесённую мной травму, шипел на меня начальник СО, — В СССР нет и быть не может никакой организованной преступности! А те преступления, которые пока еще совершаются, есть не что иное, как пережитки прошлого! И с каждым годом их количество неуклонно снижается! Сам же разогнал, сука, всех замполитов, а теперь антисоветчину решил пропагандировать в райотделе? Чтобы я больше этого от тебя не слышал!

Похоже, раздраконил я своего начальника не на шутку. Мне даже стало его немного жалко. Сначала руку ему нечаянно повредил, а потом и нервы расчесал без злого на то умысла.

Короче, я решил не спорить с начальством. А вообще-то странно как-то получается! Организованные криминальные группы в стране несомненно наличествуют. И свои преступления они тоже совершают вполне организованно! А оргпреступности, как таковой, оказывается, в СССР нет! Ну и хер с вами, нет, так нет! А на нет, как гласит коммунистическая партия, и суда нет. Нахлебаемся мы с такой политикой партии, ох, нахлебаемся…

— Раз оргпреступность отсутствует в СССР, как класс, тогда бы уж лучше вы это дело по ликёрке Пичкарёву отписали! Или Талгату Расуловичу!

— Это еще почему? — с недоброй подозрительностью прищурился товарищ майор.

— Они более опытные, Алексей Константинович! — попытался пояснить я свою мысль, — Да и рисковать всё же следует менее ценными членами экипажа! Меня же реально убить могут!

Завершив изложение своих суждений, я тотчас осознал, что остался непонятым.

— За мной иди! — сквозь зубы процедил руководитель и, обойдя меня, осторожно толкнул дверь на улицу.

Ступая вслед за командиром, я не решился поинтересоваться, куда он меня ведёт. Но через несколько шагов и сам понял. Справа и чуть поодаль стояла служебная «Волга» нашего следственного отделения.

— Садись! — коротко выплюнул мне команду майор и сам полез на переднее пассажирское сиденье. — В городскую прокуратуру! — велел он водителю.

Мне стало интересно, зачем это меня Данилин решил сдать городским прокурорским. Еще и самолично.

Помня житейскую мудрость, что не за каждый спрос бьют, я решил не злоупотреблять своей врождённой скромностью.

— Зачем в прокуратуру, Алексей Константинович? — вежливо поинтересовался я, — У меня работы полно и, опять же, сроки по делам! Лидия Андреевна снова ругаться будет! — сделал я робкий проброс, помянув Лиду всуе.

Шея впереди сидящего майора резко побагровела. Ко мне оборачиваться он не стал, а выругался в боковое стекло. Очень нехорошо выругался.

— Ты бы помолчал про Зуеву, Корнеев! — через какое-то время порекомендовал он мне, — Жила ведь баба спокойно, так нет же! Послал ей бог подчинённого!

Всё так же, не оборачиваясь, посочувствовал своей замше майор. А я не стал ему напоминать, что это он подогнал меня Лиде. И еще соврал ей, что выбил меня у кадровиков городского УВД для неё.

— Не хер тебе по райотделу шарахаться! — снизошел суровый начальник до пояснений, — Не дай бог и взаправду еще раз по башке тебя стукнут! Да еще в нашем, в Октябрьском! Тут и без того москвичи лютуют, а еще и ты со своей разбитой башкой! — патриотично порадел он за репутацию РОВД, — В городской прокуратуре группу формируют, ты там пока поработаешь! Завтра явишься утром в райотдел, сдашь дела Зуевой и, чтобы больше туда ни ногой!

— Есть сдать дела! — бессовестно порадовался я и тут же застыдился этого, потому что стало жалко добрую ко мне Лиду. — А что за группа, товарищ майор? — проявил я интерес к своей дальнейшей судьбе.

Водитель Жора удивлённо зыркнул на меня через зеркало заднего вида. А Алексей Константинович на этот раз даже развернулся ко мне.

— Ну ты даёшь, Корнеев! — с какой-то восхищенной завистью протянул он, — У всех ментов города аврал, а ты в счастливом неведеньи! Опера Ленинского громкого мокрушника сегодня утром задержали! Помнишь, по весне фрагментированную бабу в мусорном контейнере обнаружили? Так вот на этом упыре этих баб не меньше трёх! И это пока! А сколько их дальше будет, одному богу известно! Или черту… — тихо добавил шеф.

— Товарищ майор, а я-то здесь причем? — начал понимать я, в какую жопу пытается меня затолкать Данилин, — Район же Ленинский!

— Ленинский-то Ленинский, да только неизвестно, сколько он по другим районам баб наколбасил! В любом случае, от каждого РОВД города по одному следаку и оперу велено откомандировать в город. Утром телефонограмма пришла, пока ты по больничным окнам лазил. Ты только не вздумай на слабое здоровье косить, Корнеев! — с явной угрозой в голосе предупредил майор. — Сам же свалил со стационара, значит, здоров!

— Алексей Константинович, а на хера туда столько народу, если злодея уже поймали? — уже зная, какой последует ответ, не удержался я.

— Москва в городе, лейтенант! — терпеливо начал вразумлять малолетнего недоумка мудрый руководитель, — Оно и так повезло с этим раскрытием! Эта баранка могла годами висеть. Так что, пока прёт, надо закреплять! Быстро и по максимуму! Преступление-то резонансное, он же их в прямом смысле колбасил! Жрал он их, ты понимаешь, лейтенант⁈ Потому и фрагменты такие были. Почти без крупных мышечных тканей!

А ведь точно! Было такое. Еще до того, как я в прошлой жизни пришел работать в милицию. Старослужащие вспоминали и, пусть мельком, но я об этом гастрономическом почитателе женского тела слышал. А потом нам в школе милиции про него рассказывали. В том числе и про то, что он полне себе добропорядочный мужичок был. Вроде бы одинокий и без семьи. Ни приводов, ни судимостей. И на психучете не состоял. Кто ж знал, что он такой необычный гурман, да еще с особенными пристрастиями!

Я погрузился в воспоминания, пытаясь вытянуть из мутного и ноющего разума хоть что-то, связанное с упомянутым дамским угодником. Но ничего не получалось. Либо вчерашняя травма отшибла мне память, либо я просто ничего больше не знал.

— Некого мне больше туда отрядить, Корнеев! — по-своему расценил моё задумчивое молчание Данилин, — Неделю, ну самое большее, дней десять побатрачишь на прокурорских и всё! Я тебе потом за это пару отгулов дам! — не очень искренне подбодрил он меня. — Тебе же лучше, никто из твоих недругов тебя в городской прокуратуре искать не будет! Ты только дома пока не живи! Хочешь, я с Зуевой поговорю? — не стесняясь водителя, заботливо предложил мне рачительный начальник.

Косясь на ухмыляющегося Жору, я тактично отказался от данилинской протекции. Пояснив, что с местом для конспиративного проживания, я как-нибудь сам разберусь.

На заслушивание к начальнику следственного отдела горпрокуратуры Данилин взял меня с собой. Только потом я понял, зачем он это сделал. Из всех районных следственных отделений, только Алексей Константинович так оперативно выполнил указание руководства. Единственным подённым рабом из районных милицейских следаков, на заслушивании присутствовал только лейтенант Корнеев. Который из СО Октябрьского РОВД. О чем и было объявлено во всеуслышание. А майор Данилин был прилюдно похвален заместителем горпрокурора.

— Твоя задача на сегодня — пройтись по соседям этого гада! — ковыряясь в куцей бороде, наставлял меня в своём кабинете старший следователь Вячеслав Григорьевич Семёнов-Азин, — Участковым и операм поручать это дело принципиально не хочу! Пойми меня правильно, тут цена ошибки может всей жизненной карьеры стоить! А мне через полтора года на пенсию! Отработаешь? Только со всем тщанием? А я тебя потом особо напрягать не буду, обещаю! — клятвенно посулился благообразный бородач Семёнов. Он же Азин. Он же Айзеншпис-Завгороднев.

Деваться мне было некуда. Обождав, пока старший следак выпишет мне отдельное поручение, разжился у него бланками для допроса свидетелей. И выдвинулся в адрес. Оно и лучше, что дело уже к вечеру, днём там всё равно никого, кроме старух не застать.

Завидев дом любителя вкусных женщин, я понял, что фортуна ко мне повернулась задом. Он, дом злодея, то есть, оказался пятиэтажным. Другими словами, дом был без лифта. Прищепив к папке скрепкой лист бумаги для отметки номеров неоткрывшихся квартир, я вошел в подъезд. До третьего этажа с опечатанной дверью я дошел примерно через час, допросив четверых соседей. Большая часть времени ушла на заполнение шапок в протоколах. Все допрошенные ничего плохого или хорошего про своего соседа Евстропова сказать не смогли. При встрече он всегда улыбался и здоровался. Жил тихо и никому своим соседством беспокойства не доставлял.

В опечатанную дверь звонить я не стал. Тем более, что обыск в квартире провели еще до обеда. И, как я понял из услышанного на недавнем совещании в горпрокуратуре, кое-что из интересного для следствия, у сорокалетнего Николая Михайловича Евстропова всё же нашли. Настолько интересное, что у неискушенного обывателя это неизбежно вызвало бы фонтанирование рвотных масс. Впрочем, как я понял из услышанного от Семёнова-Азина, понятые в этом плане не подкачали. Блевать они не прекратили даже после того, как подписали протокол и выскочили на улицу.

— Вы к кому, молодой человек? — раздалось у меня за спиной, когда я уже в третий раз нажал на кнопку звонка соседней с евстроповской квартиры.

К лестничной площадке поднималась симпатичная женщина. Проявив джентльменскую тактичность, её возраст можно было бы назвать бальзаковским. Во всех местах, где женщинам такой породы полагалось иметь филейные выпуклости, всё было на месте.

— Наверное, к вам! — решил я проявить милицейскую проницательность, заметив, как сдобная тётка достала связку ключей из сумки, — Вы ведь в этой квартире живёте?

Сблизи бабёнка показалась мне постарше, но зато и привлекательнее. Я представился и заметил в её глазах живое любопытство. Не тревогу и уж, тем паче, не страх. Просто обычное бабье любопытство. Видимо немного у этой славной и, определённо, интересной на ощупь женщины, каких-то развлечений и возможностей скрасить свой досуг. А тут целый следователь, да еще и с доставкой на дом.

Глядя с удовольствием на приятную во всех отношениях мадам, назвавшуюся Лапиной Ангелиной Васильевной, я начал обстоятельно доводить до неё причину своего визита. Более или менее подробно вводя женщину в суть дела.

Хорошо, что тётка уже стояла у своей двери, обитой тёмно-коричневым кожзамом. По этому кожзаменителю она и сползла, закатив глаза под пыльный потолок подъезда.

Что ж, дело привычное. Как я и предполагал, дамочка оказалась не только не искушенной в нетрадиционных человеческих слабостях соседа, но, и очень впечатлительной. Стараясь не задерживаться взглядом на ногах, которые бесстыдно смущали комсомольское сознание из-под высоко задравшейся юбки, я принялся приводить в чувство их обладательницу. Когда искусительница заморгала ресницами, я помог ей подняться.

— Что ж вы так распереживались-то, Ангелина Васильевна? — присев, заботливо одёрнул я юбку женщине. Оно понятно, что, будучи в состоянии сильного душевного волнения, Лапина не замечает беспорядка в своём туалете. — Вашего соседа уже задержали и он больше никому не навредит! Теперь уже никогда не навредит!

Женщина смотрела на дверь Евстропова и мелко вздрагивала. По её щекам текли слёзы.

— Понимаете, товарищ следователь, — жалобно всхлипнув, она перевела взгляд на меня, — Я думала, что это он так мне знаки внимания оказывает! Я ведь, как и Николай, женщина тоже одинокая. Вот иногда при встрече, когда мы здоровались, он ко мне как бы… ну в общем, прикасался! И всегда при этом улыбался… — гражданка Лапина, не постеснявшись, показала, как ухажер Евстропов с ней заигрывал, легонько похлопав себя ладошкой по ядрёной заднице.

— Эх, Ангелина Васильевна! — не удержался я, — Чему тут удивляться! Вы же такая приятная женщина! Понятно же, что у любого мужчины к вам тянутся не только взгляды, но и руки! — не стал я юлить и притворяться, что принадлежу к подвиду следователей-вегетарианцев.

— Да, я, конечно же, всё это понимаю! — печально посмотрела мне в глаза расстроенная и разочарованная мужским коварством женщина, — Но он при этом еще всегда говорил: «Ух ты, моя котлеточка!».

Меня передëрнуло от услышанного. И сразу же захотелось как-то посильно пожалеть эту несчастную женщину. И таки да, Данилин, он всë же прав! Ближайшие пару недель мне лучше дома не жить. Ни у Паны, не у себя. Так что, не блуда ради, а токмо… И Ангелине Васильевне хоть как-то поспокойнее будет. На то я и милиция. Тут самое главное, это самому себе всë правильно объяснить! Н-да…

Глава 23

Работать с женщиной, которая всё еще находилась в полуобморочном состоянии, я посчитал пустой тратой времени. Пока буду приставать к ней с неприятными вопросами, после которых раз за разом придётся отпаивать её водой, остальные жители подъезда успеют помыть ноги и благополучно отойти ко сну. А с самого раннего завтрашнего утра большинство этих граждан уже уйдут на работу.

— Вы вот что, Ангелина Васильевна, вы сейчас заходите к себе в квартиру, а я пока пройдусь по вашему подъезду! — принял я единственно верное в данной ситуации решение, — А потом, примерно этак часа через два, я к вам обязательно зайду. И мы с вами обстоятельно побеседуем под протокол! — подняв с пола сумку, я протянул её гражданке Лапиной.

Женщина слабо улыбнулась и, поблагодарив, попыталась вставить ключ в замочную скважину. Поняв, что ей это сейчас не под силу, я забрал из её трясущейся руки связку и сам отомкнул оба замка. После чего пропустил Лапину в квартиру и вернул ей ключи.

Да, мне было лень делать тупую и в общем-то уже бесполезную работу. Но непреклонная воля бородатого следака Семёнова-Азина выбора мне не оставляла никакого. Деваться было некуда, эту рутину мне придётся отбыть от начала и до конца. Даже, с учетом уже обнаруженных во время обыска полуфабрикатов из нежной женской плоти. И процессуально, кстати, оформленных так, что для обвинительного приговора их будет более, чем достаточно. Их с большим избытком хватит. Однако, от исполнения обязательной программы отвертеться мне сегодня не судьба, ибо желания поссориться с руководителем следственной группы у меня не было. Тяжко вздохнув, я пошел по квартирам набирать критическую бумажную массу. Ту самую, которая всегда необходима для процессуальной весомости любого резонансного дела.

В дверь впечатлительной гражданки Лапиной я позвонил намного позже, чем сам рассчитывал. Допросив половину жильцов подъезда, я решил наконец-то заняться и Ангелиной Васильевной. Она, в отличие от безликого соседского сообщества гурмана Евстропова, так ничего мне о нём и не поведавшего, была более сведущим субъектом. Всё-таки, жила с ним на одной площадке. И хоть как-то, но всё же, хоть и нечасто, но лично контактировала с ним.

Долго в дверь звонить не пришлось. Как мне показалось, гражданка Лапина к этой минуте успела не только подкраситься и приодеться. Судя по не совсем еще высохшим волосам, она еще сподобилась принять душ. И да, заметно посвежевшая Ангелина Васильевна понравилась мне еще больше. Впрочем, не исключено, что эффект её внешней привлекательности самым значительным образом усугубился запахами вкусной еды. Соблазнительно выплывшими мне навстречу из открывшейся двери.

— Проходите, Сергей Егорович! — приветливо улыбнулась мне обладательница круглых коленок и трепетной свидетельской души. — Вы ведь, наверное, уже проголодались, а я как раз ужин приготовила. Составите мне компанию? Да вы проходите, проходите, не стойте в дверях! — отступила она в темноту коридора.

На душе у меня от столь чуткой свидетельской заботы к следствию, несмотря на сумрачную темноту коридора, стало гораздо светлее. И много теплее. Да чего уж там, гражданка Лапина, с учетом приглашения к ужину, мне нравилась всё больше и больше. А тревога относительно ночлега в ближайшие дни, напротив, начала постепенно развеиваться. Как севильский эфир, который ненавязчиво струит свой ночной зефир.

А с ужином она и впрямь, как-то очень своевременно проявила гражданскую инициативу. Кушать мне уже давно хотелось.

Шутить на тему необычных кулинарных пристрастий местных жильцов я благоразумно не стал. Посчитав юмор подобного рода бестактным и неуместным. Вместо этого, сунув ноги в любезно предоставленные хозяйкой тапки, я направился в ванную мыть руки.

Побывав по этому стояку в других квартирах подъезда, я уже знал расположение данного жилища. И потому был в курсе, что Ангелина Васильевна проживает на двухкомнатной жилплощади. Это благоприятное обстоятельство так же давало некоторые дополнительные основания для юношеского оптимизма. Лишь бы только штамп в её паспорте о расторжении брака, который я успел рассмотреть, не утратил своей актуальности. Как бы не заявился сюда ближе к ночи какой-нибудь сожительствующий с ней утырок. Хотя, опять же, Лапина мне сама давеча русским по белому обмолвилась, что женщина она одинокая. Стало быть, конкуренция в виде посягательств на её роскошное сдобное тело со стороны какого-то факультативного прелюбодея мне не грозит.

— Присаживайтесь! — указала мне рукой на стул заботливая хозяйка, — Серёжа, вы курочку будете? — она вопросительно улыбнулась, вернув меня из раздумий в действительность.

— И курочку обязательно буду, и картошечку! — сглотнул я голодную сиротскую слюну временно целибатствующего мента. — Как православный иудей, из женских рук я ем всё подряд! Даже свинину по субботам!

Глядя на противень с запеченным до тёмно-золотистого хруста картофеля, моркови и лука, я всё же стеснительно встревожился. Потому как ждал от своего молодого, но оголодавшего организма какого-нибудь акустического конфуза. Удивительно, но пустой лейтенантский живот пока еще не протестовал против пытки голодом. Своим обычным в таких случаях урчанием. Неуёмным и громким.

— Я следователь, дражайшая Ангелина Васильевна и потому в содержании абсолютно неприхотлив! А уж из рук такой красавицы, как вы, я и вовсе готов есть даже сырую картошку. Как яблоко готов её грызть! Вместе с мёрзлой курицей!

— Скажете тоже! — довольно покраснев, гражданка Лапина начала проворно нагружать мою тарелку благоухающей едой. — А к водочке вы как относитесь, Серёжа? — осторожно поинтересовалась хлебосольная женщина, нерешительно доставая из холодильника бутылку «Столичной».

— Почти так же, как и к красивым женщинам! — не стал я попусту лукавить и кокетничать, — Очень положительно отношусь к водочке. Настолько, что, пожалуй, рюмку-другую с вами обязательно выпью!

Я уже принял твёрдое решение, что сначала мы подъедим со стола весь этот шикарный натюрморт. И еще пусть она вместе со мной обязательно выпьет водки. А уж только потом я начну тиранить эту славную женщину нехорошими вопросами про её прожорливого соседа-женолюба. Самому-то мне без разницы, а вот ей перебивать аппетит мне не хотелось. Как-то совсем уж не по-человечески и не по-комсомольски это будет с моей стороны. Она мне курочку и водочку, а я ей расспросы про приставучего соседа-кулинара… Нет, не по-христиански это будет…

— Ну тогда наливайте! — заметно повеселев, скомандовала хозяйка.

И поставила на стол два, уже порядком мною забытых, лафитника на тонких ножках. В последний раз такие гранёные конусные рюмки бутылочного стекла я видел в родительском доме еще до армии. На своих проводах в армию, кажется, я их крайний раз и видел. Раритет, можно сказать!

— За знакомство! — жеманно оттопырив мизинец, легонько чокнулась со мной рюмашкой гражданка Лапина.

Внимательно заглянув мне в глаза, она с достоинством и очень медленно вытянула губами содержимое из своей посудины. Что ж, оказывается она не только добрая, но еще и сильная женщина.

В отличие от Ангелины Васильевны я не стал манерничать и намахнул свою спиртосодержащую дозу без утонченных затей. Выпил свой «полтинник» просто залпом. И с удивлением, почти сразу же ощутил приход пьянящего этила в отбитое бандитизмом сознание.

— Ух!! Крепка советская власть! — невольно передёрнувшись, не удержался я от бесхитростной реакции на полученное удовольствие.

А через секунду, когда опустил глаза на сотрапезницу, то тут же преисполнился счастьем от вновь проявленной о себе заботы.

И, улыбнувшись в ответ этой заботе, с благодарностью её принял. Сняв губами ароматизирующий укропом огурчик, с поднесённой прямо к моему рту, вилки. Огурец, который мне так любезно, а главное, очень своевременно подсунула гражданка Лапина, был размером с мизинец. А еще он был восхитительно пупырчат и хрустящ. Преисполнившись благодарностью, я с трудом сдержался, чтобы прямо в ту же секунду не погладить по округлой коленке Ангелину Васильевну. До чрезвычайности добросердечно настроенную к следственным органам МВД.

Отпускать из мозжечка первый флёр алкогольной взволнованности мне категорически не хотелось. Наоборот, у меня был умысел вновь потянуться к бутылке «Столичной». Но вдохнув чесночный аромат прожаренной на сливочном масле курицы, я тут же и без колебаний пошел на сделку с собственной сущностью. И с совестью матёрого выпивохи.

От гастрономического дурмана я очнулся я лишь после того, как на моей тарелке остались только обглоданные куриные кости.

— Вкусно? — умильно глядя на моё, наверное, не очень чистое лицо, ласково поинтересовалась Ангелина Васильевна, — А давайте, я вам еще подложу?

Не дожидаясь моего ответа, Лапина убрала от меня посуду с бренными останками птицы. И взяв из шкафчика чистую шлёмку, щедро нагрузила в неё добавки. Не скупясь и снова от всей своей свидетельской души. После чего протянула мне льняную салфетку из явно гостевых парадных запасов. Пока я вытирал ей губы и руки, квартиросъёмщица, не размениваясь на этикет, сама повторно наполнила обе рюмки.

— За вас, прекраснейшая Ангелина Васильевна! С огромным чувством благодарности и восхищения! За вас! Лично от моего пылающего сердца и от лица всего МВД Союза Советских Социалистических Республик! — привстав из-за стола, торжественно объявил я, проникновенно заглянув в глаза доброй женщине.

Изо всех сил стараясь не коситься при этом на благоухающую у себя под носом посудину. С которой всё еще веяло гастрономической радостью самого притязательного чревоугодника. И да, курицу жарят все без исключения женщины страны советов. Любого вероисповедания и разной степени образованности. Но далеко не у всех она получается такой восхитительно вкусной!

— А еще за красоту вашу божественную и за душу вашу необычайно добрую! И еще за талант ваш кулинарный! А талант, должен я сказать со всей ответственностью, дорогая Ангелина Васильевна, у вас непревзойдённый! — поспешно добавил я.

Последнее своё искреннее восхищение я успел выразить еще до того, как мы снова чокнулись наполненными водкой лафитниками.

— Спасибо! Умеете вы, Серёжа, женщине лестную комплиментарность выразить! Большая способность у вас к этому! — расплывшись в томной улыбке, вновь проявила своё удовольствие гражданка Лапина, — Как же повезло вашей жене! Вот ведь какая счастливая она женщина!

— Да не женат я, дражайшая Ангелина Васильевна! Увы мне! Холост я. — легкомысленно, по инерции отмахнулся я от сочувствующей мне женщины дежурной фразой идейного отшельника.

Утратив бдительность и всё своё внимание посвятив чревоугодию, я подцепил вилкой прожаренную четвертинку золотистой картофелины. Затем подумал и аккуратно приколол к ней пропитанную маслом, и жиром запеченную половинку луковицы.

— Это как же так, Серёжа? — распахнув глаза, немедленно оживилась стряпуха-кудесница.

И, сразу же, не теряя ни секунды, подхватив со стола бутылку, старательно набулькала мне еще водочки. О себе она, от нахлынувших за меня переживаний, очевидно, позабыла. — Это же неправильно!

— Да вот как-то так… — осоловев, как Каштанка, с сытым сомнением, я пожал плечами и ткнул вилкой в кусок прожаренного цыплёнка. — Один я обретаюсь в этой непростой и суровой жизни, дражайшая Ангелина Васильевна! Как есть, один! Всеми брошен… Позабытый, так сказать, и полон грусти безнадёжной!

Таки почувствовав в себе силы и отбросив недавние сомнения, я вцепился зубами в оставшийся кусок термически обработанной птицы счастья.

— А всё потому, что слишком уж служба у меня ответственная и беспокойная! — частично прожевав откушенное, пояснил я удивлённой домохозяйке свою холостяцкую печаль, — То с жестокой преступностью борюсь непрерывно, то потом после этого раны по больницам и госпиталям залечиваю! Вы не поверите, но не далее, как сегодня утром я из очередной больнички сбежал. Так и не долечился. Вон видите, голова сзади до самой середины мозга насквозь пробита! — указал я вилкой себе куда-то за спину. — Нет мне, разлюбезная Ангелина Васильевна, ни сна, ни покоя, ни счастья семейного! Не отпускает меня служба, потому как слишком уж незаменимый я специалист! Да чего уж там, если честно, то ценит меня начальство! — с чувством исполненного долга положил я обглоданную куриную косточку перед собой, — Они мне даже орден на днях обещали вручить! — уже абсолютно не торопясь, вместе с добрыми словами лениво допережевывал я остатки курицы. Рачительно собирая хлебной корочкой остатки янтарного соуса с опустевшей тарелки.

Вспыхнувшее любопытство не позволило сердобольной гражданке Лапиной спокойно усидеть на своём стуле. Она подхватилась и, встав, торопливо обошла меня справа, неосторожно задев тугим бедром мой локоть. И обойдя, встала за спиной, шумно дыша в пораненный бандитами героический затылок.

— Да как же это⁈ Ведь нельзя же так! Вам же покой нужен, Сергей Егорович! Это же голова! Сами же говорите — мозг! Да еще до самой середины!!

Я почувствовал на висках лёгкие прикосновения её теплых пальцев и от удивления раньше времени прекратил жевательный процесс.

Похоже, что я слегка перестарался с запросом на жалостливое сочувствие к себе со стороны этой доброй квартирной хозяйки. Она настолько прониклась и впечатлилась, что даже начала первой трогать меня руками. Так-то оно бы и ничего, но эта тактильная инициатива должна была бы исходить от меня.

— Эх, Ангелина Васильевна! — тяжко вздохнул я, — Где ж его взять-то, покой этот! Который, мать его за ногу, нам только снится⁈ Сейчас вот допрошу вас, соберусь с силами и пойду к себе в общагу ночлег искать! Да только разве дадут мне там выспаться⁈

Я снова удрученно выдохнул, постаравшись придавившую меня тяжелую сытость выдать за грусть, печаль и уныние. От дороги дальней и грядущей бессонницы.

— А не надо вам никуда уходить! Да еще, тем более, в какую-то общагу! — опять слегка придавив меня своей упругой плотью, выскочила из-за спины гражданка Лапина, — Серёжа, вы сами подумайте, пока вы меня расспросите, уже и ночь на дворе будет!

Без малейшей логики, но очень уверенно заявила мудрая и рассудительная женщина, мотнув головой на ранний вечер «бабьего лета» за окном.

— Даже не спорьте, вы здесь переночуете, я вам в зале постелю! У меня вам уж точно никто выспаться не помешает!

Глаза свидетельницы горели не только непреклонной решимостью, но и святой убеждённостью в своих словах. Может быть, она и впрямь верит, что существует хоть какая-то вероятность спокойного сна в едином с ней замкнутом пространстве? При наличии у неё такого роскошного белого тела? А её грудь⁈ А коленки?!! Однако, бог с ней, с безупречной женской логикой, мне надо было доигрывать свой водевиль.

— Ну-у-у не знаю… — затянул я волынку, притворяясь высокоморальным дебилом из закрытого медицинского учреждения, — Добрая вы, Ангелина Васильевна, но мне как-то неудобно вас стеснять. Нет, уж лучше я в свою общагу пойду! — неуверенно посмотрел я в глаза золотой тётки, очень надеясь, что она сейчас не прислушается к моей аргументации и продолжит убеждать меня в обратном.

Лапина не прислушалась и продолжила. Бескомпромиссно наполнив старорежимную посуду водкой. На этот раз уже обе рюмки.

— Всё удобно! — с отважной решимостью заявила она, звякнув своим лафитником о мой, — И не спорьте со мной, Серёжа, сегодня вы ни в какую свою общагу не пойдёте! Здесь спать будете! Я вам в зале постелю. На диване. Он у меня раскладывается!

Убедившись, что, по крайней мере, на сегодня все мои конспиративно-бытовые проблемы вроде бы разрешились, я покорно кивнул ценной свидетельнице Азина. А уже потом со спокойной душой опрокинул в рот следующую релаксирующую лампадку. Допрашивать гостеприимную домохозяйку после выпитого и съеденного мне было лень, и я решил, что сделаю это завтра утром. Работа не волк и в лес от меня не убежит. Как бы я её туда не гнал. Высплюсь как следует и допрошу её со всем необходимым для дела пристрастием. Тем более, что самому мне торопиться завтра будет некуда. И гражданке Лапиной, если что, на вполне законных основаниях я от имени Азина выпишу повестку до обеда. Или даже на весь день. Свидетель она для советского правосудия нынче ценный и никакой Семёнов-Азин с этим спорить не станет. Поставлю на повестке печать из канцелярии прокуратуры и всех делов! Тем более, что в лености и разгильдяйстве он меня упрекнуть никак не посмеет. Народу по его делу я сегодня допросил изрядное количество. Если уж на то пошло, то дело он возбудил только сегодня, а моими стараниями в нём уже макулатуры в два пальца толщиной!

— Вы мне тогда, уважаемая Ангелина Васильевна, полотенце дайте, пожалуйста! — встал я из-за стола, — Схожу в душ, да и спать потом сразу, пожалуй, лягу. Устал я что-то сегодня. И, если честно, то я, и ночью тоже не выспался. Еще раз, спасибо вам за шикарный ужин!

Душ мне, само собой, добавил положительных эмоций, но усталую сонливость не отогнал. Развесив на сушилке в ванной постиранные трусы и носки, я прикрыл мудя влажным полотенцем и поплёлся на застеленный для меня диван. А за окном по-прежнему было всё еще светло. Но мне это не помешало отключиться уже через секунду. Сразу же после того, как я повесил полотенце на спинку стула и завалился на диван. Едва накрыв нагое тело простынёй. Спал я, как убитый младенец. Настолько безвинный, как будтоеще ни разу даже не обоссавшийся. Спал я без кошмаров и сновидений. Правда, недолго.

Проснулся я среди ночи. И даже не потому, что заплескало в ушах после выпитой накануне водки и пары стаканов абрикосового компота. Сон меня покинул от того, что чья-то очень дружелюбная рука в темноте и с незлобливой нежностью оглаживала мой свисток. Делала она это нежно, но всё же как-то немного требовательно, что ли?..

Да, эта рука производила свои манипуляции с соблюдением всех приличий, принятых в прогрессивном советском обществе. И даже поверх простыни. Но при всём этом, как-то бескомпромиссно. Хоть и с чувством глубочайшего к нему, то есть, к свистку, уважения.

Просыпаться мне было лень. Соблазн закосить под беспробудно-спящего был настолько велик, что я уже решил поступиться проявлением ответной любезности. К ответственной квартиросъёмщице. Ведь даже не открывая глаз, я знал, что это была она. Но предательство собственного естества меня вероломно подвело. Оно, это вероломное предательство, так и не позволило проявить черную неблагодарность по отношению к гражданке Лапиной. Указующий перст отреагировал на коварную провокацию свидетельницы с простодушной подростковой непосредственностью. И, укрывающая мои первичные половые признаки простынь, предательски встала шалашом. Выдав моё бодрствование с головой. С обеими, сука, головами… Как же всё-таки херово быть искренним и честным в этой советской жизни! Особенно с женщинами… Н-да…

— Вот видите, Серёжа, теперь и вы уже не уснёте! — нервно хихикнув, тихим шепотом, будто бы она находится в чужой квартире, известила меня Ангелина Васильевна, — Надо было всё-таки сразу разложить диван, как я предлагала! — с лёгким упрёком напомнила она мне о своей неизменной женской правоте.

— К черту диван! — вздохнул я, уже окончательно поняв и приняв, что откосить от социальной ответственности МВД перед населением мне сегодня не удастся, — Пошли-ка лучше к тебе, душа моя, на твою кровать! Я полагаю, что там нашу с тобой дружбу намного удобнее будет осуществлять и выстраивать!

А по утру мне было грустно. Мои самые недобрые предчувствия, посетившие меня еще после ночной побудки, полностью сбылись. Да что там полностью! Они оправдались не на одну сотню процентов. Я снова оказался в этой несправедливой жизни самым виноватым. За все свои плотские недоимки последних нескольких лет Ангелина Васильевна Лапина отомстила почему-то именно мне. С женской принципиальностью безжалостно взыскав их с меня. За прошедшую ночь и значительную их часть.

Но удивило не это прискорбное для меня обстоятельство. Удивило меня другое. То, что проявив почти столько же физической активности, сколько затратил за ночь и я, утром она выглядела свежей фиалкой, цветущей на альпийском лугу. И это с учетом того, что в отличие от меня, хоть ненадолго, но задремавшего уже после рассвета, она, выбравшись из-под меня, уже не ложилась. Сначала упорхнула в душ, а потом принялась гладить мою рубашку, которую, оказывается, она постирала вчера вечером. А после еще готовила завтрак из нескольких мудрёных блюд. Понять бы еще, зачем? То есть, гражданка Лапина, а точнее сказать, теперь уже Лина, не спала этой ночью вообще. Но почему-то в отличие от меня, который моложе её, как минимум, в полтора раза, выглядела она огурцом. Абсолютно свежим огурцом!

Н-да… И после этого какие-то недалёкие идиоты еще смеют утверждать, что женщина ничем не отличается от человека! Нет, ребята, это человек всего лишь упрощенная модель женщины!

Повестку я Лапиной выписал до обеда. Освободиться на весь день она сама не захотела. Потом был неспешный завтрак и только после него допрос. Вытянув самыми щадящими формулировками из женщины максимум того, что в ней было, я пошел скоблить её подмышечным станком свою щетину. Как ни крути, а не позже, чем через час мне следует появиться в городской прокуратуре. Со всей своей наработанной макулатурой. У меня почему-то не было сомнений, что, если не сегодня вечером, то уж точно завтра к обеду старшего следака Азина-Семёнова-Цукермана обязательно потащат на заслушивание. И по херу руководящим товарищам, что дело раскрыто и, что возбуждено оно сутки назад! В области Москва и только потому все областные и городские будут с нездоровым усердием плясать с бубнами. Москве надо бросить кость. Хотя бы на время заткнуть ей пасть наработанным результатом. И дело Евстропова для этого сейчас пригодится лучше всего.

Ровно поэтому старшему следаку горпрокуратуры Азину сейчас необходимо выдать на гора как можно больше реально проделанной работы. А мне, как всегда, нужно свободное время для манёвра в личных шкурных интересах. Нормальный бартер, он сам обещал не создавать мне духоту, если я отнесусь к его поручению с пониманием.

— Молодец! Профессионал, уважаю! — просмотрев по диагонали протоколы допросов, Азин-Семёнов внимательно прочитал лапинский бланк, — Слушай, не в службу, а в дружбу! У меня к тебе еще одна просьба! Поможешь? — выкатил он на меня свои бессовестные глаза, шевеля бородой.

— Мы же договорились? — начиная злиться, я недобро прищурился, — Вы же сами видите, я за два дня объём работы сделал!

— Да ладно, чего ты! — простецки ощерился хитрожопый носитель п#зды под носом, поняв, что без конфликта его кидняк не прокатит, — Иди, решай свои дела, а послезавтра я тебя жду!

Я, не прощаясь развернулся и зашагал на выход.

— Да, Корнеев, тебя твоя тётка разыскивает со вчерашнего обеда! — в спину крикнул мне Азин-Двухфамильный, — Она и утром сегодня звонила. Сказала, что дома твоего звонка ждёт! Вроде бы, что-то у неё там случилось, ты набери!

На сердце сразу же похолодело. Если это Пана, то откуда она знает азинский телефон⁈ Развернувшись, я бегом бросился назад к столу с телефонным аппаратом.

Накрутив диск, я принялся считать длинные гудки.

— Это я! — пытаясь сдерживаться, ответил я на голос Левенштейн, — Что случилось?!!

— Вчера Лиза пропала! — тусклым голосом Паны донеслось из трубки, — Она не просто пропала, Сергей, это опять всё из-за тебя! Эти сволочи с тобой хотят говорить, ты приедешь?

Nota bene

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Совок – 11

Content

Совок — 11

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Nota bene