Алекс Рудин

Археолог: заветный ключ

Глава 1

Июнь 1970-го года. Ленинград

Тормоза зашипели. Сцепки вагонов звонко лязгнули, и поезд вздрогнул. Знакомый перрон Московского вокзала остановился за мутным окном.

Мы с рюкзаками и чемоданами, весело переговариваясь, столпились в тамбуре и узком проходе вагона. Остальные пассажиры неодобрительно поглядывали на нас, но возмущаться не решались.

— Да пропустите же, черти! — пробиваясь сквозь весёлую толпу, воскликнула проводница.

Всю дорогу мы развлекали её песнями под расстроенную гитару, а она за это поила нас чаем.

Наконец, проводница сумела протиснуться к двери вагона. Дверь распахнулась, и вся экспедиция в полном составе, хохоча, вывалилась на перрон.

— Приехали! — радостно воскликнула Света.

— Приехали! — улыбаясь, подтвердил Севка.

— Не расходиться! — кричал откуда-то из вагона застрявший среди пассажиров Жорик. — Важное объявление!

Мишаня неодобрительно хмыкнул.

— Сутки ехали! Не мог раньше своё объявление сделать?

А Оля молча отошла в сторону, чтобы не мешать другим пассажирам.

Жорик выбрался из вагона и замахал руками.

— До понедельника всем отдыхать! В понедельник в девять утра собрание на кафедре — будет распределение на дальнейшую практику. Просьба не опаздывать! Кто опоздает — поедет туда, где останутся свободные места!

— Слушай, Жорик! — улыбнулся я. — А ты не мог нас в вагоне распределить? Тут больше половины знают, куда хотят поехать.

Жорик обиженно прищурился.

— Гореликов! Прекрати вносить анархию в учебный процесс! Всё должно идти по порядку.

Я махнул рукой.

— Идёмте!

И подхватил Светину сумку.

— Вы в общагу? — спросил Мишаня.

— Нет, я домой! — улыбнулась Света. — Родители ждут.

— Ну, да, — с завистью протянул Севка. — Ты же у нас местная!

— А, может, к нам? — предложил я. — Купим тортик и ещё чего-нибудь вкусненького. Отметим окончание экспедиции!

— Саша, я, правда, не могу, — отбивалась Света. — Родители встревожатся.

— Тогда я тебя провожу, а потом вернусь в общагу. Ребята, вы там подготовьтесь пока!

Мы высыпали на площадь перед вокзалом, и мои глаза сами собой изумлённо распахнулись.

Ленинград!

Это был тот Ленинград, который я любил в детстве, и потом ещё очень долго помнил, пока почти не забыл! Фасады домов ещё не изуродованы рекламой и вывесками, проспекты расчерчены, словно по линейке. Гранит набережных и ажурная вязь чугунных решёток на бесчисленных мостах. Редкие пока ещё автомобили, белые колонны дворцов и синее невское небо.

— Саша, ты чего застыл? — рассмеялась Света. — Впервые увидел город?

Да, так оно и было. Я видел этот город словно впервые, но всё же узнавал его. Он всплывал из моей памяти, проступал сквозь мутную толщу прожитых лет.

— Хорошо! — улыбнулся я. — Как же хорошо!

По пешеходному переходу мы перебежали через Лиговку. Посреди Невского проспекта я снова застыл, щурясь на сверкавший вдали шпиль Адмиралтейства.

Света потянула меня за руку.

— Саша, идём! Зелёный заканчивается!

Мы добежали до тротуара за миг до того, как машины нетерпеливо загудели. Водитель троллейбуса — полный седоволосый дядька — поглядел на нас и сердито покачал головой. Я не удержался и показал ему язык. Света снова расхохоталась.

— Ты как ребёнок, честное слово!

Так оно и было. Я ребёнок, а этот город и вся новая жизнь — мои игрушки!

— Где ты живёшь? — спросил я Свету.

— На Петроградке.

— Пойдём пешком? — улыбаясь, предложил я.

— С ума сошел? — удивилась Света. — С вещами мы только к вечеру и доберёмся.

Бежевая «Волга» затормозила возле нас. Водитель — молодой парень — перегнувшись через сиденье, опустил окно и крикнул Свете:

— Девушка, вас подвезти?

— Не нужно! — смеясь, ответила Света.

— Давайте, подвезу! — настаивал парень. — Куда вам нужно? Ведь вы с вещами.

Я взял Свету за руку и неодобрительно посмотрел на парня. Тот смутился, но справился с собой и показал мне большой палец.

— Во!

Сзади басовито рявкнул гудком троллейбус, которому «Волга» мешала подъехать к остановке.

— Ты пользуешься успехом у мужчин, — сказал я Свете.

— Ревнуешь? — улыбнулась она.

— Немножко, — признался я.

Для меня, уже прожившего одну длинную жизнь, было так удивительно это молодое ощущение ревности, что я не выдержал и расхохотался. Да уж, юное тело творит чудеса!

Мы влезли в троллейбус и покатились по Невскому. Всю дорогу я глазел в окно, отрываясь от завораживающего пейзажа только для того, чтобы невпопад ответить на вопросы Светы.

Мы проехали Аничков мост, где мускулистые бронзовые мужчины держали под уздцы вздыбленных коней. Затем миновали дом Зингера со смешной башенкой на крыше и здание бывшей городской думы. Выкатились на необъятную Дворцовую площадь, проехали мимо приземистого Эрмитажа, богато украшенного лепниной и статуями. По Дворцовому мосту пересекли широкую, сверкавшую на солнце ленту Невы и въехали на стрелку Васильевского острова.

Слева мелькнули корпуса нашего университета, а троллейбус повернул направо к Биржевому мосту.

— Саша, ты меня слышишь? — спросила Света, снова дёргая меня за рукав.

— Что? — улыбнулся я, оборачиваясь к ней.

— Попросим, чтобы нас распределили на практику вместе? — чуть покраснев, спросила Света.

— Конечно! — улыбнулся я и поцеловал её в щёку, пока никто не смотрел в нашу сторону.

— С ума сошёл? Люди же кругом!

— И пусть!

Света жила в четырёхэтажном доме на улице Красного Курсанта. Перед аркой, которая вела в её двор, мы остановились.

— Вот мои окна! — Света показала на три окна второго этажа, которые выходили прямо на улицу. — Ну, то есть, не все мои, а нашей квартиры. А окно кухни выходит во двор.

— Запомнил, — улыбнулся я. — Буду приходить по вечерам и петь тебе серенады.

— Не надо, — покачала головой Света. — Папа не одобрит. Может, завтра сходим погулять?

— Давай, — обрадовался я. — Вечером, часов в шесть я за тобой зайду.

— А днём? — спросила Света.

— А днём я хочу заглянуть в библиотеку. Надо кое-что посмотреть.

— Снова какая-то тайна?

— Конечно! — глубокомысленно ответил я. — Жизнь полна тайн и загадок. Но тебе я всё расскажу первой.

— Договорились!

Света подхватила свою сумку и шагнула в тень арки. Уже во дворе обернулась и помахала мне рукой. Я помахал ей в ответ и услышал, как стукнула дверь подъезда.

Рюкзак порядком оттягивал плечи. Где-то на самом дне, под вещами, завёрнутый в полевую куртку лежал медальон прусских вождей — янтарное солнце величиной с половину ладони. Мне ещё надо было придумать, куда его спрятать до поры до времени.

Я пока не решил — оставить медальон себе, или сдать его как официальную находку. Сделать это было несложно — намечались большие раскопки в священной роще, и я должен был в этих раскопках участвовать. Но пропажа документа порядком меня насторожила. Что, если и сейчас кто-то интересуется медальоном? Не сделаю ли я ошибку, объявив о находке?

Чтобы решить этот вопрос, нужно было побольше узнать о Ганзейском союзе, печать которого так настойчиво всплывала в самых разных временах. Именно этим я и собирался заняться с утра пораньше.

Я прошёл мимо стадиона имени Ленина. Моё внимание привлекла огромная афиша: «Международный легкоатлетический матч СССР — США».

Матч должен был состояться в конце июля, и я решил, что если буду в это время в Ленинграде — обязательно схожу поболеть за наших спортсменов.

По Тучкову мосту я перешёл Малую Неву и свернул направо. Там, между набережной и Малым проспектом, на Пятой линии Васильевского острова располагалось наше общежитие.

До университета отсюда было двадцать минут пешком. Но зимой, когда сырой ледяной ветер крутил в воздухе обжигающе-холодные снежные хлопья, мы умудрялись добегать всего за десять минут. И всё же я всегда успевал минутку постоять на набережной и полюбоваться рекой, которую сплошь покрывал изломанный синеватый лёд.

А сейчас серая невская вода сверкала под летним солнцем, а на Пятой линии зеленели тополя и липы.

Я потянул на себя деревянную дверь и вошёл в просторный холл.

— Гореликов! — окликнула меня вахтёрша тётя Аня. — Где ты бегаешь? Тебе звонили из деканата!

Ничего себе! Не успел приехать, а меня уже разыскивают!

— Здрасте, тётя Аня! — вежливо ответил я. — Просили что-нибудь передать?

— Сказали, чтобы завтра к девяти утра ты был на кафедре! Валентин Иванович будет тебя ждать.

Декан? Я озадаченно кивнул.

— Спасибо, тётя Аня! Непременно!

И пошлёпал вверх по лестнице на третий этаж, где была наша с ребятами комната.

Рим, ноябрь 1232-го года

Папа Римский Григорий Девятый, наместник Святого Петра на земле кормил голубей пшеничным зерном. Он любил это простое занятие. Кормление птиц позволяло Папе отвлечься от суетных ежедневных забот и подумать о государственных делах.

Секретарь почтительно застыл в стороне, не решаясь обеспокоить Его Святейшество своим присутствием. Григорий Девятый давно заметил секретаря, хоть тот и появился совершенно бесшумно. Но продолжал спокойно сыпать зерно из холщового мешочка. Голуби курлыкали, теснясь и толкаясь у ног Папы, громко хлопали крыльями.

— Ешьте, ешьте, дети мои, — тихонько приговаривал Папа.

Должно быть, вот так и ангелы собираются у подножия Небесного престола, подумал Папа. Мысль ему понравилась, и Григорий Девятый едва заметно улыбнулся сухими губами.

Если бы все народы Европы можно было пищей и добрым словом привести к ногам Римского престола! Вот в чём состояла главная забота Папы, вот что тревожило его уже много лет. С тех самых пор, как конклав избрал его преемником Гонория, Григорий Девятый ежедневно трудился над укреплением папской власти.

Но и противников было не счесть! Чего стоил только один император Фридрих? Напыщенный глупец, которому не по заслугам досталась корона Священной Римской империи! Пытается подчинить себе Италию, в то время как Германия раздроблена на удельные княжества. И княжества эти непрерывно воюют друг с другом вместо того, чтобы объединиться и выступить против язычников.

Слава Всевышнему, сейчас с Фридрихом перемирие. Но надолго ли? Когда ждать новой войны? А между тем в Испании и Франции крепнут ереси, народ впадает в грех неверия!

В прошлом году Папа Григорий вынужден был учредить святую инквизицию для искоренения ересей. Это начинание дало добрые плоды. По всей Испании запылали святые костры, еретики раскаивались под пытками и возносились на небо очищенными от греха.

Но сколько ещё дел предстоит? Весь север Европы тонет во мраке неверия. Богатейшие земли заняты язычниками, на которых нет управы. Земли, обильные лесом и мехами, золотом, рыбой и хлебом — всем тем, чего катастрофически не хватает Европе.

Порыв холодного ветра с Тибра заставил Папу поёжиться и плотнее запахнуть меховую накидку. Ноябрь в этом году выдался зябкий. А может, годы давали знать о себе — Папе исполнилось уже шестьдесят два. Глубокий старец! Но Григорий Девятый знал, что у него ещё достаточно сил и воли, чтобы исполнить то, что должно.

Да, земли на севере богатые! Если объединить их под властью Римского престола — можно дать отпор туркам, которые непрерывно наседают с юга. И вместо того, чтобы объединиться для захвата этих земель, немецкие феодалы воюют друг с другом! Будет ли конец человеческому безумию?

Мешочек с зерном опустел. Голуби подобрали остатки зерна, легко вспорхнули с брусчатки и скрылись среди дворцовых колонн.

Григорий Девятый вздохнул и повернулся к секретарю.

— Что у тебя? — спросил он.

Секретарь почтительно поклонился.

— Прибыл посланник из Ливонии от архиепископа Дорпаты Германа Буксгевдена. Просит об аудиенции.

Дорпата? Очень кстати. Значит, интуиция не подвела Григория. Недаром он всё утро думал о тех далёких северных землях.

— Проведи его в малый зал для аудиенций.

Секретарь поклонился и исчез. Бесшумно растворился в полумраке между колоннами, словно его и не было во внутреннем дворике Папского дворца.

Григорий Девятый, несмотря на преклонные годы, легко поднялся со скамеечки, обитой красным бархатом. Он ещё повоюет за веру! У него хватит сил!

Неторопливо ступая, Папа прошёл длинным коридором в малый зал. Уселся в широкое мягкое кресло. Поёрзал, устраиваясь поудобнее.

Тут же отворилась дверь в дальнем конце зала. Вошёл секретарь. За ним, широко ступая, шёл здоровенный детина в запылённой дорожной одежде. На его левом боку висели пустые ножны — меч забрала охрана. Бородатое лицо детины наискось пересекал жуткий шрам от удара мечом. Верхняя губа, изуродованная шрамом, приподнялась, и казалось, что детина непрерывно усмехается, показывая жёлтые зубы.

Григорий Девятый нахмурился.

Но посланник архиепископа Дорпаты, подойдя к папскому креслу, послушно упал на колени, склонил голову и потянулся поцеловать туфлю из красного бархата.

Секретарь застыл на своём месте, справа от кресла.

— Встань! — негромко сказал Папа посланнику.

Немедленно вбежал слуга с низкой скамеечкой. Поставил скамеечку в пяти шагах от кресла, поклонился и убежал.

— Сядь и рассказывай, — велел Григорий Девятый.

Не вставая с колен, посланник протянул Папе бумагу, свёрнутую трубкой и запечатанную сургучной печатью архиепископа. Папа принял письмо и, не глядя передал его секретарю. Затем приказал:

— Расскажи на словах — о чём хочет сообщить нам архиепископ?

Посланник поднялся с колен. Пятясь задом, уселся на скамеечку.

— Архиепископ Дорпаты сообщает Вашему Святейшеству, что русские князья совершают походы в земли, которые недавно были крещены во славу Римского престола. Русские князья берут язычников под своё покровительство и тем самым мешают распространению истинной веры. Архиепископ Герман Буксгевден просит, чтобы вы разрешили набрать войско рыцарей для борьбы с русскими князьями и защиты от них земель финнов, ливов и эстов.

Григорий Девятый удовлетворённо кивнул и прикрыл глаза. Посланник почтительно замолчал.

Да, он в очередной раз не ошибся. Дела в северных землях тревожили его всё больше и больше. Русские князья год от года набирают силу. Их походы опустошают приморские земли, мешают крестить язычников. Сами берут с них дань, а в ответ защищают от рыцарей Христа.

— А что орден меченосцев? Соблюдается ли торговая блокада Новгорода? — помолчав, спросил Папа.

Три года назад он издал указ, который запрещал немецким, датским и шведским купцам продавать Новгороду оружие. А так же железо, порох, лошадей и продовольствие. Этими мера Папа Григорий надеялся ослабить русских, сдержать их натиск.

— Купцы, — с презрением ответил посланник и тут же опомнился.

— Простите, Ваше Святейшество! Не сдержался. Многие купцы прислушались к Вашим указам. Но находятся и такие, которые в нарушение указов везут в Новгород зерно и железо. Своя прибыль им дороже святого дела! Два года назад зерно, которое продали немецкие купцы, спасло Новгород от голода! А орден хоть и трудится во славу Божью, но численность его слишком мала, чтобы покорить такие обширные земли.

Григорий Девятый взглянул на секретаря.

— Запиши имена купцов и прими меры.

Секретарь молча кивнул.

— Говори дальше, — велел Папа посланнику.

Тот откашлялся.

— Архиепископ Герман Буксгевден просил меня передать Вашему Святейшеству, что сейчас в русских княжествах назревает раздор. Псковский князь Ярослав Владимирович рассорился с Новгородом и его изгнали из Пскова.

Князь Ярослав прибыл в Дорпату к архиепископу и просить помочь ему вернуть Псков. А взамен обещает военную помощь и торговые льготы.

— Псков?

Папа Григорий поднял седую бровь.

— Это богатейший пригород Новгорода, — пояснил посланник. — Если мы поможем князю Ярославу вернуть себе Псковское княжество, то значительно ослабим Новгород и всю Русь.

Григорий Девятый чуть наклонился вперёд. Дело принимало хороший оборот.

— Передай архиепископу Герману, что я повторно издам указ о торговой блокаде русских земель. Всех купцов, которые нарушат этот указ, разрешаю хватать и казнить. Также я издам указ о том, что все рыцари, которые присоединятся к ордену меченосцев и пойдут походом на северные земли, получат в награду владения в этих землях. А что, этот князь Ярослав — надёжный человек?

Произнося это варварское имя, Григорий Девятый едва заметно поморщился.

— Князь Ярослав очень зол на других русских князей, — ответил посланник. — Сестра Ярослава замужем за Теодорихом Буксгевденом, братом архиепископа. И сам Ярослав женился на немке.

— Это хорошо, — удовлетворённо заметил Григорий. — Передай архиепископу, чтобы он поддержал князя Ярослава. А я окажу поддержку архиепископу и ордену меченосцев. Когда ты отправляешься в обратный путь?

— Как прикажет Ваше Святейшество, — склонив голову, ответил посланник.

— Отдохни три дня, — решил Григорий, — и отправляйся. Тебе передадут наше письмо к князю Ярославу. Можешь идти.

Посланник поспешно поднялся со скамеечки. Поклонился и вышел из зала. А Папа Римский Григорий Девятый, наместник Святого Петра на земле повернулся к секретарю.

— Пиши! Любезному сыну, князю Ярославу…

Добавьте книгу в библиотеку, чтобы не пропустить обновления)

Глава 2

Июнь 1970-го года. Ленинград

— Куда ты собрался в такую рань? — недовольно спросил меня Севка, оторвав голову от подушки.

Его разбудил звонок будильника, который я завёл, чтобы не проспать встречу с деканом. Будильник был механический. Его пронзительный скрежет ничуть не напоминал приятные мелодии тех электронных будильников, которые появятся в обиходе лет через тридцать.

Зато и проспать под эти звонкие вопли было нереально. Когда Мишаня впервые завёл будильник, Севка заткнул уши ладонями и заявил:

— Это не будильник, а гром небесный.

Так мы его и прозвали.

— В деканат вызывают, — ответил я.

Севка немедленно подскочил.

— Зачем? — спросил он и с подозрением уставился на меня.

Я пожал плечами.

— А я-то откуда знаю? Вчера позвонили на вахту, а мне тётя Аня передала.

— Опять что-нибудь натворил?

Это прозвучало, скорее, как утверждение, а не вопрос.

— Ничего я не натворил. Сказал же тебе русским языком — не знаю.

Мишаня перестал похрапывать и что-то недовольно пробормотал. Затем повернулся на другой бок и снова засопел.

Мишаня был единственным человеком, который мог проспать, несмотря на вопли «небесного грома». А поскольку чаще всего он ставил будильник на своей тумбочке, нам с Севкой приходилось вылезать из постелей, чтобы выключить будильник.

Сначала мы исправно подскакивали каждое утро. Но потом обленились и прятали головы под одеяла до тех пор, пока соседи не начинали стучать в стенку.

Сделав несколько дыхательных упражнений, я натянул штаны, достал из-под кровати чемодан. Вытащил из чемодана электрический чайник и выглянул в коридор.

Электрические чайники были строжайше запрещены в общежитии по причине старой проводки и возможного пожара. Именно поэтому в каждой комнате такой чайник был, но владельцы его тщательно прятали.

Комендант иногда устраивал внезапные рейды по комнатам. И если находил чайник — немедленно конфисковал его, не обращая внимания на просьбы, мольбы и обещания.

Когда мы только заселились, завтракать приходилось всухомятку. Невелика беда для студента, но горячего чайку всё же хотелось. Севка предлагал сделать кипятильник из двух бритвенных лезвий и куска провода. Но Мишаня, как самый ответственный из нас настоял на покупке чайника.

— От твоего кипятильника точно пожар случится, — сказал он Севке.

Выглянув в коридор я не обнаружил там коменданта. Да и вообще никого не обнаружил. Студентов в общежитии почти не было — все разъехались на лето. А те, что остались, не спешили вставать в такую рань.

Поэтому я благополучно добрался до туалета. Справил неотложные дела, почистил зубы, а заодно набрал в чайник воды и вернулся в комнату.

Севка в трусах и майке сидел за столом, подобрав под себя тощие ноги.

— Тебе-то чего не спится? — спросил я, включая чайник в розетку.

— Надо поговорить, — ответил Севка.

— Ну, давай, говори, — добродушно согласился я, насыпая ложку заварки в кружку. — Чай будешь?

— Буду, — кивнул Севка. Я взял с его тумбочки кружку и сыпанул заварки туда.

Чайник на подоконнике тихонько зашумел.

— Саня, — спросил Севка. — Ты что дальше думаешь насчёт практики?

— Не знаю, — сказал я. — В понедельник будет распределение, там посмотрим. А что?

— Мы с Олей собираемся поехать в Ростов, — сказал Севка.

— Я слышал, — кивнул я.

— То есть, Оля собирается. Но я хочу поехать с ней.

— Понятное дело.

Севка замолчал. Потом набрал побольше воздуха в грудь и выдал:

— Я прошу тебя с нами не ездить!

И, насупившись, уставился на меня.

Честно говоря, меня так и подмывало выдать какую-нибудь шутку. Но я вспомнил, как сам вчера смотрел на парня из бежевой «Волги», и шутить не стал. Из-за таких вот глупых шуток порой и теряют друзей. Поэтому я сел напротив Севки и мягко сказал:

— Договорились, дружище. Оля — очень хорошая девушка, и я надеюсь, что у вас с ней всё получится.

— Спасибо, — буркнул Севка.

Он по-прежнему хмурился, но по глазам было видно, что парень оттаял.

Я выдернул из розетки закипевший чайник и разлил кипяток по кружкам. Чайник поставил обратно на подоконник — остывать.

— Уберёшь его потом? — попросил я Севку. — А то найдут — останемся без чайника. — Как думаешь — выбьет Валентин Иванович экспедицию в Приморск? — спросил меня Севка.

— Думаю, да — ответил я.

Этот вопрос интересовал и меня. Если военные разрешат копать священную рощу — передо мной откроются очень большие перспективы. Главное, не профукать их, и уж я не профукаю.

Но если экспедицию запретят — придётся искать какой-нибудь другой способ продвинуться в науке. Кое-какие темы у меня на примете были. Некоторые из них выглядели даже привлекательней, чем священная роща пруссов. Например, финно-угорские могильники в Карелии. Но два открытия подряд, совершённые одним и тем же студентом, будут выглядеть подозрительно. Это я понимал совершенно точно.

Допив чай, я снова сходил в туалет и сполоснул кружку. Надел рубаху. Задумчиво повертел в руках шляпу, но оставил её лежать на кровати. В экспедиции она выглядела уместной. Но расхаживать в такой шляпе по улицам Ленинграда мог себе позволить только Михаил Боярский, да и то через несколько лет — когда прославится на всю страну в роли Д’Артаньяна.

Амулет я ещё вчера спрятал в надёжном месте. В углу комнаты возле окна, там, где стояла тумбочка Мишани, отошёл от стены высокий деревянный плинтус. Если его отодвинуть — внизу стены открывалась приличных размеров щель. В эту щель я засунул медальон, а плинтус придвинул вплотную к стене и для надёжности прижал тумбочкой.

На улице пахло утренней свежестью и скошенной травой — недавно дворники окашивали газоны. До назначенной встречи оставалось полчаса, поэтому я вышел на набережную и неторопливо побрёл вдоль Невы, рассматривая стадион и дома на другом берегу. Резвый катерок шёл против течения, шлёпая плоским днищем на невысокой речной волне. Небо над головой было ясным, но на западе собирались тучи, предвещая привычную для Ленинграда перемену погоды.

— Здравствуйте, Александр! — сказал Валентин Иванович, когда я, постучав, вошёл в его кабинет.

Он даже поднялся с кресла, вышел из-за стола и протянул мне руку.

— Простите, что не дал выспаться после поезда. Я вас надолго не задержу.

— Слушаю вас, Валентин Иванович, — ответил я.

— Прежде всего хочу подтвердить, что наша договорённость в силе. Я возьму над вами шефство и помогу вести научную сторону раскопок в Приморске.

— Спасибо! — искренне поблагодарил я.

— Предлагаю вам написать статью для журнала. В этой статье вы подробно опишете умозаключения, которые привели вас к находке. С указанием источников, схем и ваших расчётов. В общем, всё, как полагается. А я попытаюсь пристроить вашу статью в печать. И лучше подготовьте два варианта. Один — для специалистов, а другой — более доступным языком — для любителей археологии.

— Конечно, Валентин Иванович, — с радостью согласился я.

— Когда статья будет готова, принесите её мне на корректуру.

— Хорошо.

— Теперь о вашей практике. Дело в том, что раскопки в Приморске вряд ли начнутся раньше августа. Надеюсь, вы не собираетесь бездельничать в общежитии целый месяц? Насколько я знаю, ехать вам некуда.

— Не собираюсь, — улыбнулся я.

— Вот и отлично! Вчера утром мне звонил профессор Ясин из Новгорода. Он там заведует раскопками. У нас с Николаем Лаврентьевичем договорённость по обмену способными студентами. Вот я и подумал — почему бы вам не съездить в Новгород на месяц? Наберётесь свежих впечатлений, ну и подзаработаете немного землекопом. Студенту лишняя копейка не помешает, верно?

— Спасибо, Валентин Иванович, — улыбнулся я. — Только у меня к вам небольшая просьба. Вы не будете против, если со мной поедет студентка нашего курса Светлана Поленко?

— У вас роман? — понимающе улыбнулся Валентин Иванович.

Я не видел смысла скрывать, и просто кивнул.

— Почему бы и нет. Я уверен, Николай Лаврентьевич с радостью согласится принять двух студентов вместо одного. Вечером позвоню ему и всё согласую.

Валентин Иванович снова протянул мне руку.

— Желаю вам успехов, Александр. Уверен, что вы не подведёте меня в Новгороде.

Попрощавшись с Валентином Ивановичем, я вышел из деканата. Здание библиотеки находилось наискось через дорогу, и я решил не терять время даром. Можно спокойно поработать три-четыре часа, а потом перекусить в столовой университета и решить, что делать дальше.

Прямо возле дверей нашего института, в тени арочной колоннады о чём-то горячо спорили двое молодых мужчин. Я прислушался и с удивлением уловил немецкие фразы.

Иностранцев в Ленинграде хватало. Но что эти двое забыли возле университета? Иностранцам полагается гулять по Невскому, восхищённо вертя головами под присмотром экскурсовода.

Наверное, заблудились, решил я. Отстали от экскурсии или делегации.

Немецкий я знал плохо, так что помочь туристам ничем не мог. Ничего, не пропадут.

— Разрешите! — вежливо сказал я немцам.

Немцы посторонились, и я прошёл мимо них.

— Данке шён!

Весна 1236-го года, Великий Новгород

Рано утром над рекой со стороны Новгорода поплыл колокольный звон — это звонил на торговом берегу вечевой колокол у церкви святого Николы.

— Пора, сын! — сказал Александру отец.

Вместе они вышли из терема, спустились по широкой лестнице на двор. Конюхи тут же подвели князьям коней — Ярославу белого, в серых подпалинах, Александру — гнедого, темногривого жеребца.

Подъехали Гаврила Олексич и Ратша — старшие дружинники, которых князь Ярослав собирался оставить вместе с сыном на новгородском княжении.

Сам Ярослав с большей частью дружины завтра же собирался отбыть в Киев — по старшинству ему переходило право на Киевский престол.

Александр старался казаться спокойным. Не маленький уже — пятнадцать лет скоро. Но в памяти поневоле всплывали события восьмилетней давности, когда отец вот так же оставил их с братом Федей княжить в Новгороде.

В то лето шли обильные дожди. Хлеб в полях вымок, и в Новгороде случился голод. Новгородцы отправили посольство к Ярославу с просьбой отменить в этот год княжеский налог. Но князь ничего не ответил.

И тогда голодные горожане взбунтовались. Разорили и сожгли немало боярских усадеб и взяли приступом княжеский двор на Городище.

Александра с Федей тогда чудом спас Фёдор Данилович — боярин князя Ярослава. Спас и увёз с небольшой дружиной в Переяславль-Залесский. Зимой, в одних санях, под голодный волчий вой пробивались они через заснеженные леса к Переяславлю. Промёрзли, чуть не сгинули по дороге, но добрались.

Тот побег Александр запомнил на всю жизнь.

А теперь и брата Фёдора нет на свете — умер три года назад от горячки. И Александр теперь старший сын, наследник. Потому и сидел в седле спокойно, и старался не сжимать в кулаке поводья. Хотя сердце в груди холодело, пропуская удары.

Подъехали ещё дружинники. Небольшой ватагой на рысях поскакали к Новгороду. В утренней дымке отчётливо виднелись купола церквей над низкими деревянными избами и маковки боярских теремов.

Большой город, богатый. Здесь сходится вся торговля с западными странами. Сюда немецкие и шведские купцы везли железо и золото, а вывозили лён, пеньку, меха и вкусный лесной мёд. И новгородские купцы и бояре не отставали — торговали наравне с иностранцами и богатели.

Младшие сыновья, которым не повезло с наследством, собирали ватаги бойцов и уходили на север — покорять новые лесные племена, брать с них дань мехами, строить в лесной глуши новые городки и крепости.

Благодаря таким ватагам новгородские земли с каждым годом расширялись и уже охватили всё озеро Нево. А за озером уходили дальше, к холодному морю, над которым летом не заходит солнце, а зимой стоит вечная тьма.

Вот почему, уезжая в Киев, князь Ярослав оставлял в Новгороде своего сына. Чтобы не упустить из рук этот богатый, но своевольный город.

Небольшая площадь перед церковью Святого Николы была окружена народом. Посреди, на самой площади стояли деревянные скамейки для бояр. У церковной стены возвышался деревянный помост, на котором уже ждал князей новгородский посадник Степан Твердиславович.

Народ толпился, чтобы послушать — о чём будут говорить бояре, что решат. А то и пошуметь, если не понравится боярское решение. На то новгородцы и вольные люди, чтобы самим строить свою судьбу.

Князья с дружинниками соскочили с коней. Пробившись через гудящую толпу, поднялись на помост. И только тогда вечевой колокол смолк, чтобы не мешать говорить.

Первым, по обычаю, говорил посадник. Он шагнул вперёд и поднял над головой руку в серебряных и золотых перстнях.

— Люди новгородские! Княжеские дела призывают князя Ярослава Всеволодовича в Киев. А так как город не может быть без княжеской дружины, князь Ярослав оставляет нам своего сына Александра. Что думаете об этом? Примем Александра новгородским князем?

Задавая этот вопрос, посадник уже знал ответ. Всё было решено заранее, в тайных боярских переговорах. С князем Ярославом сговорились о снижении налога, пообещав взамен не обижать его сына и слушаться его как самого князя, если на новгородские земли нападут враги.

Ярослав же пообещал в случае беды прислать новгородцам военную помощь.

Но обычай надо соблюдать. Без обычаев власть начнёт шататься в разные стороны и скоро упадёт — это посадник знал твёрдо. Поэтому проглотил даже свою неприязнь к князю Ярославу. А неприязнь была сильная. Три года назад князь Ярослав — тогда ещё не княживший в Новгороде — захватил посадника Степана в плен и держал в тюрьме, пока не договорился с новгородцами.

Эту обиду посадник не забыл, но до поры до времени спрятал и никому не показывал.

— Так что, — переспросил он, глядя на бояр, — примем Александра новгородским князем?

— Примем, — нестройно ответили бояре. — Примем!

Народ вокруг площади одобрительно зашумел. Нашёлся смутьян — свистнул, крикнул:

— Даёшь новгородскую волю!

Но крикуна быстро уняли — скрутили руки и надавали по шее. В толпе у каждого боярина были свои люди.

Вслед за посадником выступил сам князь Ярослав. Пообещал не нарушать права новгородцев и брать с них только оговоренную дань. Также прилюдно обещал воинскую помощь в случае нападения.

А затем пришла очередь говорить Александру.

От волнения в горле пересохло, язык прилип к гортани. Александр почувствовал, как подрагивают коленки. Толпа вокруг площади жадно дохнула на него жарким дыханием и вдруг показалась молодому князю одним большим лицом. Истинным лицом Великого Новгорода.

Александр пересилил себя и шагнул вперёд.

— Люди новгородские! Клянусь защищать ваши дома и ваши земли! Клянусь не брать лишней дани, а лишь то, что положено по договору. Клянусь судить по справедливости! Клянусь не предавать Новгород, а пойманных на предательстве — казнить без жалости!

Он и сам не знал, почему вдруг сказал про предателей. Но толпа одобрительно зашумела — ей понравились слова молодого князя и его твёрдый голос.

— Хотим Александра! — пошёл многоголосый гул, от которого даже привычные галки сорвались с церковных крестов. — Хотим Александра!

Шумное вече осталось позади — решать свои вопросы, городские и торговые, в которые князь не вмешивался. А посадник Степан Твердиславович пригласил князей Ярослава и Александра к себе на обед.

Вместе с ними пошёл и Гаврила Олексич — он был не только старшим дружины, но и боярином. Остальных дружинников кормили в поварне.

Слуги тихо и быстро подавали на стол. Принесли блюдо с жареным мясом и мочёными яблоками. Поставили целиком запечённого волжского осетра — громадного, в сажень длиной.

Посадник сам разлил по оловянным кубкам дорогое немецкое вино. Поднял кубок и встал из-за стола.

— Спасибо, княже, что не оставляешь нас на произвол судьбы! Будем вместе с твоим сыном служить Великому Новгороду. Где не сможет — поможем, где ошибётся по молодости — поправим. Давайте выпьем за то, чтобы между князем киевским и Великим Новгородом всегда были мир и согласие!

Князь Ярослав хмуро глянул на посадника. Но лицо Степана Твердиславовича было простым и беззаботным, он как будто искренне радовался гостям. Подгонял слуг, носивших тарелки с закусками, спрашивал, кого из дружинников князь оставит в Новгороде.

Александр от волнения выпил целый кубок. Немецкое вино мягко ударило в голову, коленки ослабели, и князь успокоился.

Слуга тут же наполнил кубок заново.

Степан Твердиславович опять говорил хорошие слова о дружбе с князем и предлагал выпить.

Александр машинально потянулся за кубком, но Гаврила Олексич незаметно толкнул его под столом коленкой. Александр покосился на него, увидел сердито нахмуренные брови боярина. И до конца обеда пил только маленькими глотками.

Правота боярина подтвердилась. После долгого обеда, уже подъезжая к княжескому терему, Ярослав одобрительно кивнул сыну.

— Молодец! Не давай себя обхаживать. Посадник свою выгоду ищет, а ты ищи свою. Если что — сразу шли ко мне гонцов. Но привыкай решать сам — ты князь теперь.

На следующий день, глядя с высокого крыльца вслед отцовской дружине, Александр почувствовал себя непривычно одиноким. Закусил губу — так, чтобы не заметили бояре. Впился пальцами в широкие деревянные перила крыльца. И снова справился с собой. Не в первый раз, и не в последний.

Повернулся и пошёл в терем — решать неотложные дела с Гаврилой Олексичем.

Конная дружина растаяла в дорожной пыли, и молодой князь остался один на один с Великим Новгородом.

Глава 3

Июль 1970-го года. Ленинград

Я вышел из библиотеки только к вечеру, и на меня сразу же навалилась духота летнего города. От нагретого за день асфальта плыли волны горячего воздуха. Каменные стены домов словно впитали в себя солнечное тепло, и теперь щедро отдавали его обратно.

На лице немедленно выступили капли пота. Вот тебе и Ленинград! Север, а жара, словно где-нибудь в Сочи!

В животе урчало от голода. Я посмотрел на часы — до закрытия университетской столовой оставалось около получаса.

Успею, решил я. Быстро пересёк наискось пустую Менделеевскую линию и с облегчением нырнул в тень арочной колоннады, которая со всех сторон окружала наш институт.

Казалось, голова распухла от информации. За эти несколько часов я узнал о Ганзейском торговом союзе всё, что только можно было узнать.

Начало этому огромному и влиятельному торговому союзу положили купцы немецких городов Любека и Гамбурга. В тысяча двести сорок первом году, они объединились для совместной торговли на побережье Балтийского моря.

Через сто лет в союз уже входили пятьдесят семь крупных городов. Ганза стала настолько богатой и влиятельной, что могла нанимать свои войска и с их помощью воевала с целыми государствами.

К концу четырнадцатого века почти вся торговля в северных морях была в руках ганзейских купцов. Только англичане кое-как отстояли свои торговые интересы.

За счёт чего процветала Ганза?

Механизм был прост. Объединившиеся купцы диктовали цены на все ходовые товары. То есть, покупали дёшево, а продавали втридорога. Не хочешь иметь дело с Ганзой — сиди со своим товаром на берегу и жди, пока он протухнет или сгниёт.

Ганзейские купцы сообща нанимали корабли. Это было куда выгоднее, чем везти товары по отдельности — и расходов меньше, и суда можно объединить в караван, чтобы не подстерегли пираты.

Ганзейские купцы, словно голодные волки, рыскали по всему побережью. Торговали с эстами и куршами, воевали с Данией за свободный проход через проливы, везли свои товары в Новгород и Псков.

Немногочисленные корабли конкурентов частенько исчезали в бурном Балтийском море. Следов не оставалось — холодная вода надёжно скрывала тайну.

Ганзейцы торговали рыбой и льном, золотом, серебром и железом. Везли зерно и породистых лошадей, шерстяные ткани, меха и мёд. Всюду у них были торговые льготы, свои надёжные люди, секретные договоры и политическое влияние.

Новгородские и псковские купцы уже с середины двенадцатого века всю торговлю с Европой вели только через ганзейцев. Это было невыгодно, вот только куда деваться? В руках ганзейцев были корабли и торговые маршруты, им служили рыцарские ордена — настоящие армии Средневековья.

Только в конце пятнадцатого столетия окрепшие прибалтийские государства начали борьбу с монополией ганзейцев. И всё равно, Ганза просуществовала ещё больше ста лет и окончательно исчезла только в шестнадцатом веке.

Четыреста лет богатства и могущества!

Считалось, что объединение городов было добровольным. Самые важные решения принимались на всеобщих съездах. Часто съезды проходили в Любеке — этот город считался старейшим в Ганзейском союзе.

Прожив долгую жизнь, я отчётливо понимал, что добровольность и равноправие — это несусветная чушь. Такая огромная организация не могла существовать без объединяющего стержня. Должны были найтись люди, которые принимали решения и отдавали приказы. Иначе неповоротливая махина просто развалилась бы. Но, судя по всему, стержень был хорошо скрыт от посторонних глаз.

В архивных документах мне несколько раз попалось на глаза изображение ганзейской печати. Оно изменялось от города к городу, от века к веку. И было очень похоже на татуировки, которые я видел на руках убивших меня бандитов.

Ладно, разберёмся, решил я. Надо просто найти специалиста. В каждой теме есть человек, который знает её досконально. Наверняка есть тот, кто знает историю Ганзейского союза во всех подробностях.

Я пролистал ещё несколько книг и нашёл нужную фамилию.

Профессор Валентин Иванович Миропольский.

Доктор исторических наук, член-корреспондент Академии наук СССР и декан нашего университета.

Эх, знать бы это утром! Я бы сразу попросил его рассказать мне о Ганзе. А теперь время к вечеру, и декан наверняка уехал из университета. Что ему делать на работе летним днём?

Но шанс оставался. Я быстро сдал книги, почти пробежал широким библиотечным коридором и выскочил на улицу.

В тени арки навстречу мне снова попался один из немцев — высокий, светловолосый и широкоплечий. Улыбаясь, словно старому знакомому, он шёл мне навстречу. Даже руки раскинул в стороны, как будто собирался обнять.

Что за чушь, подумал я. И тут же что-то тяжёлое больно ударило по затылку. В глазах потемнело, мелькнули вытоптанные каменные плиты колоннады, и я рухнул прямо в объятия немца.

Когда я пришёл в себя, на улице почти стемнело. Я лежал на траве, в тени густых, аккуратно подстриженных кустов. Над головой нависали ветки дерева.

Опираясь руками о землю, я кое-как сел и осторожно ощупал голову. Затылок болел адски, на нём набухла и пульсировала болью здоровенная шишка. Но крови не было. Голова ощутимо кружилась, и слегка подташнивало.

Через пару минут я сообразил, что прохладный вечерний ветер как-то непривычно обдувает тело. Опустил глаза и увидел, что рубашка на мне расстёгнута и выдернута из брюк.

Я похлопал себя по карманам.

Небольшая записная книжка с огрызком карандаша, ключ от комнаты в общежитии. Несмотря на запрет, мы с ребятами сразу же сделали дубликаты, чтобы у каждого было по ключу. Так поступали все студенты, и мы не стали исключением из правила.

Коробок спичек, деньги — три рубля одной бумажкой, и сорок копеек мелочью. Всё было на месте.

Но вот странность — раньше всё это добро равномерно распределялось по карманам. Спички и деньги — в брюках. Там же и ключ от комнаты. А записная книжка с карандашом — в нагрудном кармане рубашки.

Теперь же все вещи лежали в боковом кармане брюк.

Меня ударили по голове, утащили в кусты и обыскали. Проделали это днём, в самом центре Ленинграда. Нападавшие были немцами и ничего не взяли — даже деньги.

Охренеть!

И что теперь делать? Писать заявление в милицию?

Я представил, как прихожу в отделение и рассказываю, что на меня в центре города напали двое немецких туристов. Ударили по голове, обыскали, но не ограбили.

Кто мне поверит? Начнут подозревать, что я сумасшедший, или ещё хуже того.

Нет, милиция отпадает.

Но какого чёрта? Что им было нужно, этим немцам?

И вдруг я понял. Ну, хорошо, не понял, а просто догадался, предположил.

Они искали медальон. Медальон, который я выкопал в лесу под Приморском и никому не показывал. Даже Севке с Мишаней. Даже Свете.

Голова закружилась сильнее. Ветки дерева поплыли, и я снова прилёг на траву. Осторожно коснулся гудящим затылком холодной земли и ощутил блаженство.

Вот так бы лежать, и ни о чём не думать! Главное — чтобы никто больше не бил меня по голове. Иначе я совсем дураком останусь.

Непослушные мысли выскальзывали, расплывались в разные стороны, словно вёрткие рыбёшки, когда пытаешься ловить их руками. Я бросил эти бесполезные попытки и просто лежал, глядя в темнеющее небо.

Через десять минут я кое-как поднялся на ноги. Застегнул рубашку и заправил её в брюки. Иначе милиция заинтересуется мной сама, без всякого заявления.

Кое-как продрался сквозь густые кусты и зачем-то снова пошёл к двери института. Это было совершенно бессмысленно. Но я упрямо хотел завершить дело, на котором меня прервали.

Я подёргал створку. Разумеется, она была заперта. Взглянул на часы — было без пятнадцати минут одиннадцать.

Ничего себе! Выходит, я провалялся в кустах несколько часов! Хорошо же меня приложили.

Мельком порадовался тому, что часы тоже на месте, и стал соображать — что делать дальше. Вспомнил, что мы со Светой собирались погулять сегодня вечером. Наверное, она ждала, что я за ней зайду, или хотя бы позвоню.

Вот чёрт! Теперь не только идти, но и звонить поздно. Да и попробуй ещё разыщи телефон. Я совершенно не представлял себе, где искать телефонную будку. Даже не помнил — появились уже к этому времени уличные телефоны, или нет.

Ладно, решил я. Завтра позвоню с вахты общежития и извинюсь. Рассказывать о нападении не стану, придумаю что-нибудь правдоподобное, чтобы Света не обижалась.

Октябрь 1237-го года. Великий Новгород

Пара запоздавших к отлёту уток сорвалась с маленького оконца чистой воды в густых зарослях прибрежного тростника. Испуганно крякая, утки понеслись вдоль заросшего пожелтевшим ивняком берега Ильмень-озера.

Осень стояла тёплая, заморозков не было даже по ночам. Пользуясь этим, утки не спешили с отлётом и кормились, сколько позволяла погода. Огромные стаи птиц кочевали с чистой воды в тростниковые плавни, и обратно.

Александр отстегнул от ноги ловчего сокола мягкие кожаные путы. Снял с головы птицы специальную шапочку — клобук. Эта шапочка закрывала птице глаза и не позволяла раньше времени увидеть добычу и сорваться за ней без команды охотника.

Молодой князь приподнял тяжёлую птицу повыше, чтобы сокол увидел уток. Сапсан повернул голову, взмахнул бурыми крыльями с белой пестриной и легко поднялся в воздух.

Посол Ливонского рыцарского ордена, рыцарь Андреас фон Вельвен с презрительным недоумением смотрел в спину молодому князю.

Дело не в том, что фон Вельвен не понимал соколиную охоту. Напротив! Среди европейского дворянства охота с ловчими птицами считалась достойной забавой. Сам император Священной Римской империи Фридрих отдавал ей должное и завёл у себя в Вене настоящий соколиный двор, на котором содержались сотни ловчих птиц. Десятки слуг ухаживали за дорогими соколами, ястребами и беркутами, лучшие из которых стоили дороже чистопородного боевого коня.

Сам фон Вельвен был недостаточно богат, чтобы завести хотя бы одного сокола. И слишком ценил своё время, чтобы тратить его на такую забаву, как охота.

Младший сын мелкого немецкого барона, фон Вельвен с ранней юности был вынужден поступить в орден меченосцев. Попрощавшись с отцом, молодой фон Вельвен отправился на север, в дикие болотистые леса на берегу холодного Балтийского моря. Он сделал это, надеясь получить в награду за службу кусок завоёванных земель и основать собственное баронство.

Фон Вельвен отличался преданностью и хорошо владел мечом. Эти качества позволили ему быстро выбиться из рядов прочих рыцарей. Сам магистр ордена Фольквин фон Наумбург заметил молодого барона и приблизил его к себе. Под командованием фон Наумбурга Андреас покорял и усмирял эстов, ливов и куршей, участвовал в походе на жемайтов и земгалов.

В этом несчастливом походе войско ордена меченосцев было разбито внезапно напавшими язычниками. Тяжёлая кавалерия рыцарей вязла в топкой земле. Земгалы и жемайты бросались на крестоносцев словно дикие звери. Длинными крючьями стаскивали рыцарей с коней на землю и убивали топорами, а то и просто ножами, вгоняя узкие лезвия между пластин панциря.

В той битве погибли сорок восемь рыцарей ордена, несколько тысяч орденских ратников и сам магистр Фольквин фон Наумбург.

Андреас тогда сражался, как раненый медведь, окружённый стаей волков. Он сумел пробиться сквозь ряды дикарей и остался жив, хотя и был ранен.

После поражения остатки ордена меченосцев были вынуждены влиться в Тевтонский орден. Андреаса быстро приблизил к себе новый магистр — Герман фон Балк. И теперь отправил его с посольством в Новгород, к русскому князю Александру. Надо было во что бы то ни стало уговорить Александра не поддерживать восставших против власти ордена эстов. А если получится — склонить русского князя к военному союзу с орденом.

Прибыв в Новгород, Андреас был изумлён. Никогда немецкому барону не приходилось видеть настолько богатый город! Подумать только — улицы Новгорода были сплошь вымощены деревянными мостовыми. Даже крестьяне и мастеровые жили в добротных деревянных избах с печами и банями. А бояре и купцы строили себе высокие терема в три этажа, с балконами, лесенками и переходами.

Новгородских детей с семи лет учили писать и читать. Всех — и мальчиков, и девочек! Где такое видано? Зачем грамота гончару, или конюху? Его работа — выполнять волю господина.

Беднейшие горожане щеголяли в добротной одежде. Нередко на жене какого-нибудь кузнеца можно было увидеть праздничные украшения из золота и серебряных монет.

И вся эта роскошь досталась не истинным христианам — подданным Римского престола, а еретикам, которые поддерживали патриарха в Константинополе.

Андреас фон Вельвен считал это несправедливым. Говорят, владения одного только Новгорода чуть ли не больше, чем вся Германия. И это не Европа, где каждый клочок земли распахан и засеян, а поля с каждым годом дают всё меньше и меньше зерна.

Новгородские земли богаты лесом и пушным зверем. В них можно было добывать дёготь, уголь, мёд, строительный лес.

А русских крестьян заставить работать на господина, как и положено крестьянину.

Вот тогда и он, барон Андреас фон Вельвен, мог бы выезжать на горячем жеребце, держа на левой руке дорогого ловчего сокола!

У Ливонского ордена пока не хватает сил, чтобы покорить эти богатые земли. Но недавно магистр фон Балк по секрету сказал Андреасу, что скоро Папа Римский объявит новый крестовый поход. И не против далёких турок и арабов, а против язычников-финнов и русских.

Вот тогда-то нищие авантюристы со всей Европы и потекут в ряды Ливонского ордена! Бродяги и прощелыги, у которых из богатства только пустой титул и дедовский меч, соберутся в войско и пойдут добывать себе землю и богатство.

И он, Андреас фон Вельвен, не упустит своего.

А пока нужно было договориться с молодым князем, чтобы он отказал в помощи восставшим эстам. Пусть лучше поможет войском Ливонскому ордену. В крайнем случае — останется в стороне.

Очень важно убедить этого подростка, что Ливонский орден не представляет опасности для Новгорода и русских земель. А самим пока — копить и копить силы!

Сокол поднялся над лесом так высоко, что превратился в крохотную, едва заметную точку в глубокой синеве неба. Там сапсан сложил крылья и молнией бросился вниз.

Соколиная сила — в его огромной скорости и точности. Если сапсан промахивается мимо добычи, он погибает — на такой скорости птица не успевает расправить крылья и разбивается о землю.

Александр, задрав голову, следил за падением сокола.

Андреас фон Вельвен, помимо своей воли тоже впился глазами в падающую точку и даже затаил дыхание.

Сокол слёту точно ударил в спину утки. В воздухе закружились перья. Крылья утки подломились, крутясь волчком, она полетела вниз. Но сокол догнал её, подхватил острыми крючковатыми когтями и понёс к радостному хозяину.

Александр возбуждённо обернулся на гостя.

Фон Вельвен успел натянуть на лицо улыбку, добродушно прищурил глаза и громко сказал на латыни:

— Прекрасный удар, Ваше Высочество! У вас отличный сокол!

Александр хорошо понимал латынь — в детстве младших княжичей Сашу и Андрея учили наравне со старшим братом Федей.

Он успел заметить фальшь на лице фон Вельвена и разозлился на себя за то, что показал свою радость и азарт.

Александр подъехал к соколу, который сидел на убитой утке. Протянул левую руку в крепкой рукавице из собачьей кожи, а правой достал из привязанного к седлу мешочка угощение — кусочек зайчатины.

Сокол оставил утку и легко вспорхнул на руку хозяина. Крепкие кривые когти обхватили запястье.

Александр скормил соколу угощение и одной рукой завязал вокруг птичьей ноги кожаные путы.

— Спасибо! — на латыни ответил он фон Вельвену и улыбнулся. Пусть гость думает, что провёл хозяина.

Подъехавший дружинник соскочил с седла и подобрал утку. Бросил её в мешок с общей добычей — потом добытую дичь увезут на княжескую поварню.

— Ваше Высочество, — решил продолжить разговор фон Вельвен. — Ливонский орден заинтересован в мире со всеми соседями.

Александр пожал плечами.

— Ну, так и живите в мире. Зачем вы эстов под себя подминаете? Пришли на земли жмуди, воюете с ними. Но жмудь — свободное племя. А эсты — новгородские данники. Разве может новгородский князь дать их в обиду?

Разговор закончился, не начавшись. Фон Вельвен поклонился князю и отъехал в сторону. Барон не отчаивался. Вечером его звали на ужин к новгородскому посаднику Степану. Вот там-то он и выложит предложение магистра фон Балка.

А этот недоросль пусть гоняет уток! Куда ему решать государственные дела.

Посольство Ливонского ордена пробыло в Новгороде неделю и уехало, так ни о чём и не договорившись.

Новгородские бояре жаловались на то, что немецкие купцы не дают хорошую цену на товары — слишком много кладут в свои карманы. Прямо и криво намекали на то, чтобы орден повлиял на купцов и помог пересмотреть условия торговли. Тогда и о союзе можно будет поговорить.

Александр знал об этих переговорах от подкупленных слуг. Точнее, знал Гаврила Олексич и исправно докладывал князю.

Посольство уехало ни с чем. А через месяц с юго-восточных окраин Руси пришло страшное известие. Огромное войско монголов под командованием Бату-хана разбило на реке Воронеж дружины рязанских и пронских князей.

Затем монголы разорили рязанское княжество, взяли приступом и сожгли Рязань, вырезав всех горожан.

Глава 4

Июль 1970-го года. Ленинград

Рано утром я спустился с нашего этажа и вымолил у вахтёрши тёти Ани доступ к телефону.

Тётя Аня охраняла телефон не хуже, чем инкассаторы охраняют брезентовые мешки с деньгами. Пожалуй, тётя Аня была даже эффективнее инкассаторов — ей не требовалось оружие. Пронзительный крик, который вахтёрша поднимала при каждом вопросе «а можно позвонить?», отбивал у студентов всякое желание использовать служебный телефон общежития в личных целях.

— Девке звонить собрался? — грозно спросила меня тётя Аня, набирая запас воздуха в широкую грудь.

— Девке, — честно ответил я и протянул вахтёрше бумажный кулёк с настоящим твёрдым сахаром. — Это вам к чаю.

Тётя Аня растерянно захлопала глазами.

— Ишь ты, смелый, — наконец, сказала она.

Взяла сахар и пододвинула ко мне аппарат, перемотанный синей изолентой.

— Ну, пользуйся. Только другим скажи, что у тебя родственник болеет — дядя, или там двоюродный брат. Вот я и разрешила звонить. А то набегут с сахаром — потом диабет не вылечишь.

— Может, тёща? — задумчиво предложил я.

Тётя Аня с подозрением уставилась на меня.

— Ты женатый, что ли? И девкам звонишь?

Её сухая рука потянулась к телефонному аппарату.

— Шучу, — поспешно сказал я. — Жить не могу без шуток.

— Жить без денег нельзя! — глубокомысленно сказала тётя Аня — И без хорошего мужика. А без шуток — можно. У меня первый муж шутник был. Напьётся — и давай шутить. Один раз в шутку поспорил, что час на морозе без одежды просидит. Ну, и выскочил в окно в одних трусах.

Тётя Аня горько вздохнула.

— И что? — спросил я, надеясь услышать продолжение истории.

— А ничего, — махнула рукой вахтёрша. — Восьмой этаж, вот что. И сугроб не помог. Дошутился. Ты звонить-то будешь?

— Буду, — ответил я и набрал номер Светы.

В трубке послышались длинные гудки.

После третьей неудачной попытки я повесил трубку и вздохнул. Голова после вчерашнего нападения сильно болела. Тошнота к утру, вроде бы, прошла. Но стоило мне выпить кружку чая — как она вернулась и принялась терзать мой желудок рвотными позывами. Пришлось идти в туалет, и чай пропал без пользы.

Немного подумав, я набрал номер деканата.

— Слушаю, — ответил мне равнодушный женский голос.

Я улыбнулся, хотя собеседница никак не могла меня видеть. Но я верил, что искренняя весёлая улыбка делает разговор легче. Даже если эту улыбку видишь только ты, и то в зеркале.

— Это студент второго курса Гореликов. Скажите, пожалуйста, как я могу поговорить с Валентином Ивановичем Миропольским? У меня для него важная информация.

— Декана сейчас нет — голос в трубке был холоден, словно каменный валун за Полярным кругом.

— А вы можете позвонить ему домой? — упорствовал я. — Или дайте мне его домашний номер. Это очень важная и срочная информация.

— Номера преподавателей студентам не даём! — отрезала сотрудница.

— Позвоните ему сами и передайте, что дело касается Ганзейского союза. Валентин Иванович поймёт. Если не позвоните — я скажу Валентину Ивановичу, что пытался с ним связаться, но вы мне помешали.

Бывают такие люди, в общении с которыми лёгкая угроза просто необходима. Иначе они пропускают слова собеседника мимо ушей.

— Ждите у телефона и никуда не уходите, — велел мне женский голос в трубке. Его температура понизилась до уровня космического холода. У меня даже озноб по коже пробежал.

В трубке раздались короткие гудки. Я повесил трубку на рычаги и облокотился на стойку.

— Тёть Ань, я подожду? Обещали перезвонить из деканата.

— Да жди хоть до снега! — махнула рукой вахтёрша. — Только больше никому звонить не давай. Поймаю — никакого тебе телефона, понял?

С этими словами вахтёрша ушла в служебное помещение и загремела там посудой. Через минуту послышалось бульканье воды, а ещё через две минуты зашумел закипающий чайник.

Внезапно телефон зазвонил. Звонок был таким пронзительным, что я вздрогнул и торопливо схватил трубку.

— Алло?

— Гореликов? — спросил меня голос Валентина Ивановича. — Приходи ко мне в семь часов вечера. Записывай адрес.

Сильно удивившись, я записал домашний адрес декана. Я ожидал, что Валентин Иванович предложит мне встретиться в деканате, когда будет в институте. Или вообще ничего не предложит.

До семи вечера была уйма времени, а жил декан на Садовой улице — полчаса троллейбусом от общежития.

Я снова набрал номер Светы, и снова никто не снял трубку.

Выбора не было. Придётся идти к девушке домой и надеяться, что там хоть кто-то будет.

Я поднялся в комнату. Ни Севки, ни Мишани не было. Севка ушёл к Оле, а Мишаня был в институте — добросовестно помогал Валерию Михайловичу переводить документы из сундука. Надобности в этом не было — в институте хватало квалифицированных переводчиков с немецкого. Но Валерий Михайлович держал слово, и Мишаня участвовал в работе, чтобы потом на её основе написать диплом.

Расстелив брюки на покрывале, я воткнул в розетку утюг и намочил кусок чистой марли. Эх, где вы, джинсы, которые я так любил носить в прошлой жизни? Прочные, удобные, немнущиеся.

Наверное, сейчас в Ленинграде тоже можно достать джинсы у фарцовщиков. Но стоят они космических денег, да и достаются не просто так, а по знакомству. А у меня таких знакомств пока не было.

Пока я отпаривал брюки, сообразил, что занимаюсь ерундой. Никакой гарантии, что Света окажется дома, у меня не было. Да и девушка прекрасно знала номер телефона общежития. Могла бы сама позвонить и передать хоть что-то через тётю Аню.

Я надел брюки и свежую рубашку, запер комнату и снова спустился вниз.

Тётя Аня, от души напившись чаю, скучала за вязаньем.

— Тёть Ань, мне никто не звонил? — на всякий случай, спросил я.

— Никто, — ответила вахтёрша, не поднимая головы от спиц.

Ну, что ж. Пойду в библиотеку и снова просмотрю все материалы по Ганзейскому союзу, решил я. Теперь я примерно понимаю, что искать — письма, распоряжения. В общем, всё, что относится к управлению орденом. Если смотреть с этой точки зрения — даже во вчерашних материалах может оказаться множество полезных деталей.

Неторопливо идя по улице, я часто оглядывался по сторонам, изображая любопытного туриста. Внимательно рассмотрел лепной карниз дома на Среднем проспекте. Остановился возле длинного стенда с наклеенной на нём свежей газетой и вдумчиво прочитал какую-то нудную статью об успехах передовых животноводческих хозяйств.

Сквозь тонкую газетную бумагу проступали жёлтые пятна клея. Я скользил глазами по строчкам и поглядывал то вправо — в сторону автобусной остановки, то влево — в направлении первой линии.

За мной никто не следил. Прохожие шли по своим делам, шагали размеренно и деловито.

По-немецки рядом никто не разговаривал. Да и по-русски тоже. Утро рабочего дня — не время для весёлой болтовни. Важнее не опоздать на службу.

К остановке подъехал автобус. Открыл двери и выпустил очередную порцию усталых мужчин в серых костюмах и женщин в чёрных юбках и ситцевых блузках. Они быстро разошлись в разные стороны, втягиваясь в арки и исчезая в дверях учреждений.

Так я дошёл до библиотеки. Вчерашних немцев возле неё не было. Интересно, почему они решили, что медальон у меня? Знать наверняка они не могли — медальон точно никто не видел. Значит, каким-то образом узнали, что мы ездили под Приморск. Узнали — зачем. Связали нашу поездку с историей медальона. И заподозрили, что я его нашёл. А заподозрив, предположили, что я ношу медальон с собой и решили проверить.

Чёрт, задачка! Откуда у них настолько подробная информация? Словно они говорили с кем-то, кто сам был на закладке шурфов. Но нас там было всего семеро — ребята, Валентин Иванович, Виктор Петрович и я.

Кого подозревать прикажете?

Существовала вероятность, что нападавших интересовал не медальон. Такой вариант тоже нельзя было сходу отбрасывать в сторону.

Ладно, разберёмся.

Я потянул на себя тяжёлую деревянную створку и с удовольствием нырнул в прохладу широких библиотечных коридоров.

К вечеру я кое-что знал о секретной службе Ганзейского союза.

В первую очередь, то, что такая служба существовала. Появилась она почти сразу же, как возник сам союз. Руководила его деятельностью на протяжении всей истории. А когда Ганзейский союз распался — служба осталась и занялась какими-то своими тёмными делами.

В шесть часов вечера я со вздохом отложил очередную книгу и поднялся из-за стола. Сдал материалы, вышел на стрелку Васильевского острова и троллейбусом доехал до Садовой улицы. Повернул направо, прошёл два квартала. Перед тем, как войти в арку, внимательно осмотрел её, но ничего странного не обнаружил. Кроме уличного кота, который сидел возле пыльной чугунной створки ворот и смотрел на меня так же подозрительно, как я на него.

Пройдя арку, я вошёл в подъезд, поднялся по широкой лестнице на второй этаж и позвонил в нужную дверь.

За дверью раздались шаги, скрипнул, поворачиваясь, запор.

— Гореликов? Проходи, Саша! — сказал мне Валентин Иванович, открывая дверь.

Июнь 1240-го года. Великий Новгород

— С немцами договариваться надо! — боярин Онаний стукнул кулаком по столу. — Иначе проклятые татары нас всех подомнут!

Из парилки ещё тянуло жаром. Пахло дубовым и берёзовым листом, хлебным квасом и можжевеловой хвоей. Но в просторном предбаннике.

Четверо новгородских бояр голышом сидели на дубовых лавках возле стола, уставленного тарелками с закуской и кувшинами с квасом, мёдом и пивом.

Бояре собрались в бане Онания не ради пара, а опасаясь лишних ушей. Стол был накрыт заранее, ещё до прихода гостей. А затем Онаний выслал слуг, сам впустил гостей через неприметную калитку на заднем дворе. И сам разливал по чашам пиво и квас.

Степан Твердиславович только поморщился, утирая ладонью пот с лица, на котором уже залегли глубокие морщины.

За последний год новгородский посадник заметно постарел. Сказались бесчисленные заботы и хлопоты страшной военной поры. Да и годы уже перевалили на шестой десяток.

Раньше, в спокойное время, никакой Онаний не посмел бы стучать кулаком перед лицом Степана Твердиславовича. Но сейчас Онаний был у себя дома, а Степан Твердиславович колебался. Словно воры, собрались они в жарко натопленной бане, чтобы решить — что делать дальше? Как не дать погибнуть Великому Новгороду?

— А ты что скажешь, Миша?

Миша Иванкич в сомнении покачал головой. Два года назад, при осаде монголами Торжка погиб отец Миши — посадник Иванко Семёнович.

Монгольское войско осаждало Торжок двенадцать дней. Привезёнными из Китая осадными машинами бросали огромные камни — такой камень четверо мужиков не поднимут!

Проломили стену, и пошли на штурм. Перед собой монголы, словно скот, гнали толпу плохо вооружённых пленников из других русских городов.

Торжок был взят приступом и сожжён. Уцелевшие жители бежали в Новгород. Добрались считаные души — монголы преследовали бегущих по лесам и остановились только, когда грянула весенняя распутица.

Миша в те страшные дни метался по Новгороду, будоражил вече — пытался собрать ополчение в помощь осаждённому Торжку.

Не собрал. Большинство бояр выступили против — они опасались, что монголы разобьют наспех собранное ополчение, и Новгород останется без защиты.

В отчаянии Миша кинулся даже к князю Александру. Молодой князь принял Мишу вместе с Гаврилой Олексичем. Внимательно выслушал, посочувствовал. И развёл руками.

— Не я управляю Новгородом, а бояре. А идти к Торжку одной княжеской дружиной — неминуемая гибель. Попробую поговорить с посадником.

Князь не обманул Мишу — в тот же день поехал к Степану Твердиславовичу и говорил с ним часа три. Но посадник был непреклонен.

— Войско собирать — не один день, княже. А если монголы разобьют нас в поле, или на переходе? И сами погибнем, и Торжок не спасём! А за ним и Новгород падёт.

Когда до Новгорода добрались немногочисленные беженцы из Торжка и рассказали об ужасах осады — Миша каждого выспрашивал об отце. Но уцелевшие ничего не знали, бежали от монголов без памяти, только бы жизни спасти. Твердили одно:

— Монгольское войско так многочисленно, что биться с ними в поле нельзя. Вся надежда только на городские стены.

Утихомирив злость и отчаяние, Миша согласился с посадником. Помогал крепить ветхие прясла стен, собирал и вооружал свой отряд воинов.

Но монголы к Новгороду не пошли — с половины дороги внезапно повернули на юг, к Смоленску. Новгородцы вздохнули с облегчением.

Город спасла весенняя распутица — вскрывшиеся ото льда реки и набухшие талой водой непроходимые болота.

За два прошедших года боль потери притупилась. Монгольское войско разоряло юго-западную Русь, подступало к Киеву. В нетронутый Новгород со всех сторон стекались беженцы. Людей надо было селить, кормить, пристраивать к делу.

И всё яснее вставал перед новгородскими боярами тяжёлый выбор — либо поклониться монгольскому хану, либо искать союза с немецкими рыцарскими орденами и Европой.

На вопрос Степана Твердиславовича Миша ответил не сразу. Внимательно обвёл взглядом собравшихся бояр и только потом сказал:

— Немцы нам не помогут. Они сами только и смотрят, как бы отхватить от наших владений кусок себе.

Это понимали все. В прошлом году пришло известие о том, что датский король Вольдемар сговорился с Тевтонским орденом о полном разделе Прибалтики и совместных действиях против русских. То есть, против новгородцев и псковичей — только они собирали дань с прибалтийских народов.

— Немцы — наши братья во Христе! — горячо возразил Онаний. — Пусть верят по-своему. Но с христианами договориться всегда проще, чем с монгольским ханом!

— Не скажи, — веско произнёс молчавший до этого времени боярин Сбыслав Якунович.

Он неторопливо выпил чарку пива, закусил солёной лосятиной.

— Моголы православную веру не трогают. А немцы? Если пойдём к ним на поклон — всех нас перекрестят по римскому обычаю. И пропадёт земля.

— А под монголами не пропадёт? — вскипел Онаний. — Города жгут, людей угоняют в плен за тридевять земель!

— Не городами стоит земля, а верой, — возразил Сбыслав Якунович. — Обычаями.

И Миша согласно кивнул. Они со Сбыславом были похожи — обоим нет и тридцати, оба ещё в самой силе. Крутоплечие, поджарые с сильными руками. Степан Твердиславович с завистью смотрел на них.

Онаний покосился на Мишу, понял, что криком тут не взять. Улыбнулся, разлили по чаркам ещё мёду.

— Пойдёмте париться!

Снова хлестались вениками — до голых прутьев, больно царапавших покрасневшую кожу. Раскалённые камни обдавали жаром, горячий пар клубился под низким потолком парной. Напарившись, обливались холодной водой из деревянной бадьи, жадно пили ледяной квас из ледника.

Погреба в Новгороде не рыли — город стоял на болоте. Чуть копни — из-под земли проступает вода. Ледники устраивали в рубленых амбарах без окон. Зимой пилили на Волхове огромные глыбы льда, санями отвозили в амбар и пересыпали соломой.

Разлив по чаркам кислый квас, Онаний снова принялся убеждать гостей.

— С немцами можно заключить военный союз против Литвы и татар. Вот наши настоящие враги — язычники. Одни молятся огню и змеям. Другие сырое лошадиное мясо жрут. А Европа — это ремёсла и торговля. Города и корабли. Пока у нас ещё есть сила и земли — с нами будут считаться. Но если дождёмся татарского разорения — тогда с нами никто и говорить не станет.

И в этих словах Онания была своя правда. Степан Твердиславович тяжело задумался. Что делать? Какое зло предпочесть? Тяжёлый выбор, когда в нём нет добра.

На какой-то миг Степану Твердиславовичу захотелось сбросить с себя тяжесть посадничества. Передать этот груз кому-то помоложе, а самому уехать в дальние владения и жить просто, управляя только своим имуществом.

— Ладно, — сказал он, — посоветуемся с другими боярами. С немецкими купцами поговорю. Будем собирать посольство к Ливонскому ордену. Может, и договоримся.

В дверь предбанника осторожно поскреблись.

— Кто там? — раздражённо вскинулся Онаний.

Ведь всех настрого предупредил — не беспокоить! Разговор важный, важнее не бывает. Кому там непонятно боярское слово?

Дощатая дверь приоткрылась, в предбанник просунулась голова доверенного слуги.

— Прости, боярин! Прибыл гонец к посаднику от корел с реки Невы. Говорит, срочное дело. А о самом деле молчит.

Степан Твердиславович поднялся с лавки. Натянул длинную рубаху и нижние полотняные штаны. Повернулся к боярам.

— Я сейчас.

И слуге:

— Веди!

Гонец в поварне жадно хлебал летние щи со щавелем. Щёки у мужика запали, их покрывала густая щетина. Видно, не один день скакал, останавливаясь только для того, чтобы конь не упал под всадником.

Увидев боярина, гонец торопливо и неловко поднялся с лавки, поклонился.

— Что у тебя? — нетерпеливо спросил Степан Твердиславович.

Он был зол не на гонца — на домашних. Сами не могли разобраться с гонцом?

А ещё боярин злился на то, что свои гонца не накормили, и теперь он ест у боярина Онания, с которым Степан Твердиславович не был в ладу.

Гонец откашлялся.

— Шведское войско на кораблях вошло в устье Невы. Идут вверх по течению к Нево-озеру. Я твоему сыну, боярин, всё сказал. Так он послал меня к тебе.

Сердце Степана Твердиславовича гулко стукнуло. Вот тебе и мир! Почуяли волки, что добыча слаба, осмелели.

Посадник увидел, что гонец еле стоит на ногах, и махнул ему рукой:

— Сядь. Сколько кораблей?

— Полтора десятка, — ответил гонец, тяжело опускаясь на лавку.

Глава 5

Июль 1970-го года. Ленинград

— Позвольте узнать, юноша — с чего это вы вдруг заинтересовались Ганзейским союзом? — спросил Валентин Иванович, когда мы удобно устроились в кожаных креслах его домашнего кабинета. — Если не ошибаюсь, раньше вы специализировались на истории древних пруссов?

Я с любопытством оглядел кабинет.

Высокое окно, выходящее на Садовую, обрамляли плотные тёмно-синие шторы.

Большой письменный стол стоял боком к окну — так, чтобы дневной свет падал слева. Возле стола — удобное рабочее кресло, явно купленное не в мебельном магазине. Скорее, приобретено у антиквара. Я не слишком хорошо разбирался в мебели, но это кресло делалось ещё до революции — слишком удобным и основательным оно выглядело. Сиденье недавно заново обтянули тонкой чёрной кожей, а вот спинка порыжела от времени. И не от скупости хозяина — думаю, Валентин Иванович просто не хотел скрывать возраст кресла.

У стены высился массивный книжный шкаф — почти под потолок. Солидный деревянный корпус, дверцы с рифлёными стёклами, тонкая резьба по углам.

Журнальный столик перед нами тоже не вчера покинул фабрику. В его овальную крышку была вделана шахматная доска из тонких костяных пластин. А когда Валентин Иванович поставил на столик фарфоровые чашечки с крепчайшим кофе, я окончательно убедился, что хозяин квартиры любит стиль и даже роскошь.

В прошлой жизни у меня тоже бывали кабинеты. Но ни один из них не был обставлен с таким вкусом, как кабинет Валентина Ивановича. Даже последний — в доме наместника в Выборге.

— Вам нужен сахар к кофе? — спросил Валентин Иванович.

Несмотря на разницу в нашем положении, декан вёл себя со мной, как с гостем. Это было немного странно.

С другой стороны, я плохо знал Валентина Ивановича. Возможно, это просто его привычка.

— Нет, спасибо! — отказался я. — А Ганзейским союзом я заинтересовался как раз в связи с историей пруссов. Вы ведь знаете, что пруссы сопротивлялись польским и немецким завоевателям не меньше трёхсот лет. Даже Тевтонский орден был создан именно для борьбы с пруссами. И немалую роль в этой войне сыграл Ганзейский союз.

Говоря это, я внимательно следил за лицом Валентина Ивановича. Дело в том, что у меня сложилась рабочая версия пропажи документа из сундука, который мы нашли в Балтийске. Я допускал, что документ забрал именно декан.

В пользу этой версии говорили несколько фактов. Во-первых, документ принадлежал Ганзейскому союзу, а Валентин Иванович много работал над этой темой. Во-вторых, узнав о находке архива, он немедленно прилетел в Балтийск, хотя свободно мог дождаться возвращения экспедиции в Ленинграде.

И в третьих — он сам ринулся проверять мою гипотезу о священной роще пруссов. И даже сам взялся за лопату.

Поэтому, объясняя свой интерес к Ганзейскому союзу, я внимательно следил за выражением лица декана. И заметил, что услышав моё объяснение, Валентин Иванович облегчённо вздохнул.

— Думаю, в библиотеке университета вы сможете найти достаточно материалов, — сказал Валентин Иванович, делая глоток кофе.

Я тоже отпил из своей чашки. Кофе был ароматным и очень крепким. Я даже пожалел, что не попросил молока.

Валентин Иванович как будто услышал мои мысли.

— Может быть, молока? — спросил он.

— Если можно, — кивнул я.

Валентин Иванович кивнул и молча вышел из кабинета.

У меня была всего одна минуты, от силы две. Едва дверь закрылась за деканом, я вскочил с кресла и шагнул к столу. Дёрнул правый верхний ящик, затем левый.

Оба ящика были заперты на ключ.

Я потянул за ручку средний ящик слева, и он послушно открылся. Но внутри не оказалось ничего, кроме стопки чистых бумажных листов.

Чёрт!

Я задвинул ящик и подскочил к своему креслу.

Не успел я устроиться поудобнее, как вернулся Валентин Иванович, неся в руках изящный посеребренный молочник.

Я добавил в кофе молоко и сделал ещё глоток. Да, так намного вкуснее!

— Я уже был в библиотеке, Валентин Иванович. И общее представление у меня сложилось. Но появилось немало вопросов, и я хочу попросить вас высказать по ним ваше мнение.

— Сколько дней вы провели в библиотеке? — дружелюбно улыбнулся декан.

— Два дня, — честно ответил я.

— Не хочу вас обидеть, — продолжил Валентин Иванович, — но когда я работал над темой Ганзейского союза, то провёл в библиотеке годы. Вы не хотите поговорить о чём-то более важном сейчас? Например, о подготовке экспедиции в Приморск?

— С удовольствием, — ответил я. — Всего несколько вопросов.

— Ну, хорошо, — снисходительно ответил Валентин Иванович.

Я не стал ходить вокруг да около, и начал сразу с главного.

— Я нашёл в документах косвенные упоминания о некоей секретной службе Ганзейского союза. Что вы об этом знаете?

Породистое лицо Валентина Ивановича потрясённо вытянулось. Но он сразу же отвернулся, сделав вид, что за окном кабинета происходит что-то интересное. А когда снова повернулся ко мне — на его лице не было ничего, кроме дружелюбного удивления.

— Ваши способности, Александр, поражают меня всё больше и больше. Такие глубокие знания, и всего за два дня?

Я напустил на себя простодушный вид.

— Всё получилось само собой, Валентин Иванович. Ганзейский союз был огромной организацией. В него входили сотни крупных городов, тысячи купцов. Чтобы действовать слаженно, такая организация, непременно должна была управляться из одного центра. Иначе интересы на местах неизбежно брали бы верх над общими интересами союза. Это было просто предположение, но, кажется, оно подтвердилось.

Тут я к месту вспомнил Карла Маркса:

— Нет такого преступления, на которое капитал не пошёл бы ради трёхсот процентов прибыли. Но любой купец с радостью нарушил бы ради выгоды и законы самого Ганзейского союза. А это происходило очень редко.

— Да, — кивнул Валентин Иванович. — И всегда заканчивалось печально для нарушителя. Взять хотя бы Бремен. Крупный немецкий город, который однажды рассорился с Ганзейским союзом и вышел из него. А через несколько лет бременские купцы стали сами проситься обратно в Ганзу — так их прижали.

— Вот-вот, — согласился я, допивая кофе.

— И всё-таки, — напомнил Валентин Иванович. — Что именно вас заинтересовало в Ганзейском союзе?

— Есть версия, что рыцарские ордена в Прибалтике содержались как раз на деньги ганзейских купцов, — ответил я. — В том числе, и Тевтонский орден, который покорял пруссов. Я хочу как можно точнее проверить эту гипотезу.

— Понятно, — кивнул Валентин Иванович. — Но это очень глубокая тема, её нельзя обсудить за полчаса. Я подумаю, чем могу вам помочь. Порекомендую литературу и архивные документы. А сейчас прошу меня извинить — дела.

Валентин Иванович поднялся. Я тоже выбрался из кресла.

— Спасибо, Валентин Иванович!

— Так вы согласны ехать в Новгород? — вспомнил декан.

— Да, конечно, — ответил я.

— В таком случае, профессор Ясин ждёт вас на этой неделе. Я с ним уже созвонился.

Я ещё раз поблагодарил Валентина Ивановича и вышел на улицу.

Вечерело. Никто не подкарауливал меня в подворотне — даже кот куда-то делся. Я дошёл до остановки, сел в троллейбус и беспрепятственно добрался до общежития, прогулявшись по вечерней набережной.

На вахте снова снял трубку телефона и набрал номер Светы.

Ну, давай же, ответь!

Но из трубки доносились только унылые длинные гудки.

* * *

Утром мы втроём с Мишкой и Севкой отправились в институт. Предстояло распределение на практику.

В принципе, я мог бы не ходить с ребятами. Меня уже ждали в Новгороде, у профессора Ясина. Но я поднялся самым первым, разбудил друзей и нетерпеливо ждал, когда они позавтракают.

Мне нужно было увидеть Свету. Я не понимал, что происходит, но чувствовал неладное. И мне это не нравилось.

Я нетерпеливо топтался возле ступенек института и рассеянно здоровался с ребятами. Кое-кто из них глядел, на меня приветливо, другие — равнодушно, а третьи — с плохо скрываемой завистью.

Ещё бы! Вся группа уже знала, что я умудрился совершить настоящее научное открытие. Причём, сделал его не случайно, а в результате исследований.

Собственно говоря, так оно и было. Только исследования я проводил в прошлой жизни, а не в этой.

Света появилась без двух минут девять. Девушка виновато взглянула на меня, и моё сердце сжалось.

— Здравствуй, Саша!

— Привет!

Света глубоко вздохнула и решительно взяла меня за руку. Её пальцы были сухими и горячими.

— Пожалуйста, извини! Но я не смогу поехать на практику вместе с тобой.

Июль 1240-го года. Устье Невы

Шведское войско не спешило. Передовой отряд на пятнадцати кораблях с широкими прямоугольными парусами вошёл в устье Невы. Воины тщательно обследовали топкие низкие острова в дельте, попутно разорив несколько рыбацких деревушек.

В этом не было ничего необычного. Войско надо кормить, а везти припасы с собой на кораблях — дорогое удовольствие. Лучше взять побольше воинов, а корм для людей и лошадей всегда можно раздобыть на месте.

Ставить крепость в устье реки, шведы посчитали бессмысленным. Между заросшими густым лесом островами было столько проток и рукавов, что перекрыть их все не получится. Всё равно вражеские отряды проскользнут на лёгких лодках. А выход в море следовало перекрыть надёжно.

Посовещавшись, военачальники шведов Магнуссон Биргер и Ульф Фасе решили подняться выше по течению и в удобном месте подождать основные силы.

Место нашлось на левом берегу Невы, при впадении в неё речки Ижоры. Здесь шведы разбили лагерь и принялись собирать дань с окрестных ижорских поселений.

Невысокий плотный Ульф Фасе сидел на скамье, сделанной из целого дубового бревна и с удовольствием обсасывал рыбий хребет. Перед ним раздражённо прохаживался широкоплечий Магнуссон Биргер.

— Зачем мы сидим на этом болотистом берегу, Ульф? — спросил Магнуссон. — Отсюда до Ладоги всего четыре дня пути! Новгородцы не успеют собрать войско в подмогу ладожанам. Ударим неожиданно, возьмём крепость приступом!

Ульф втянул полными губами нежную мякоть с костей и отбросил в сторону хребет с лупоглазой рыбьей головой.

Ох, и вкусная рыба водится в этой реке! Крупная, жирная форель, лосось с пятнистыми боками. Мясо у него упругое, розовое, и даёт такой навар, что в котле плавают жёлтые блёстки жира величиной с серебряную монету.

Ульф запустил короткие толстые пальцы в котёл, выловил ещё кусок рыбы и насмешливо взглянул на Магнуссона.

— Сядь, брат, поешь. И послушай, что я тебе скажу.

Он замолчал и снова откусил рыбу, стараясь нащупать языком острые кости.

Магнуссон опустился на бревно рядом с ним. Вытянул длинные ноги в высоких кожаных сапогах. Тоже пошарил рукой в котле и достал кусок рыбы.

Спорить с ярлом Ульфом рисковал не каждый. Но Магнуссон был его двоюродным братом и знатностью рода не уступал ярлу. А воинской доблестью даже превосходил.

Это знали оба. Ярл Ульф Фасе был прирождённым правителем — умным, хитрым и расчётливым. Он фактически правил Швецией при малолетнем короле Эрике Шепелявом. Когда Эрика сверг и отправил в изгнание регент Кнут Второй — Ульф Фасе остался ярлом, и ещё больше усилил свою власть. И даже когда король Кнут умер, и в Швецию из чужих земель вернулся повзрослевший Эрик Шепелявый — и тут ничего не изменилось. Ярл Ульф Фасе забрал себе такую власть, что обойтись без него молодой король не мог.

Многие мечтали отодвинуть Ульфа от власти, но ни у кого это не получалось.

Магнуссон Биргер был совсем другим. Резкий и прямодушный воин, он любил битвы и терпеть не мог политику. Ранняя молодость Магнуссона прошла в военных походах, и женился он только три года назад. Год назад жена Ингрид родила Магнуссону первенца.

Но Биргер, не колеблясь, оставил жену и сына и отправился походом в новгородские земли.

На самом мысу между Невой и Ижорой работали ратники в одних полотняных штанах и длинных рубахах. Одни копали ров деревянными заступами. Другие носилками и корзинами таскали вырытую землю, насыпая высокий вал. Третьи забивали сваи для крепостной стены. Слышались глухие удары тяжёлой деревянной колотушки, которую четверо мужиков поднимали канатами, перекинутыми через деревянные блоки. При каждом ударе звенящая свая уходила всё глубже в топкую землю.

Этого и не понимал Магнуссон Биргер. Зачем строить крепость здесь, в безлюдном устье Невы, если можно подняться вверх по течению, пройти вдоль берега озера Нево и захватить древний Айдельберг, который русские называли Ладогой? И таким образом, взять за горло Новгород.

Сам Магнуссон Биргер никогда не бывал в Новгороде. Но слышал много рассказов про этот богатый город. Шведские купцы с острова Готланд торговали в Новгороде железом и серебром, вином, рыбой и хлебом. А из русских земель везли дёготь, пеньку, меха и кожи.

И все наперебой хвалили богатство Новгорода.

Магнуссон Биргер слышал, что в Новгороде чуть ли не на каждой улице стоит своя церковь. И церкви не деревянные — каменной кладки, с позолоченными куполами. Церковная утварь и оклады икон сделаны из серебра и украшены золотом.

В главном новгородском храме — Святой Софии — до сих пор установлены ворота, которые новгородцы забрали, разорив древнюю шведскую столицу Сигтуну. Это случилось пятьдесят лет назад, когда Магнуссона ещё и на свете не было. Но сердце шведа болело от обиды.

А сколько товаров хранится в амбарах новгородских купцов! Даже неведомые монголы, которые два года назад разорили всю русскую землю, прошли мимо Новгорода.

Удобный случай для нападения на Русь! Отобрать у Новгорода огромные богатые земли, заселённые ижорой и карелой, чудью и емью. И сам город взять, пока это не сделали тевтонские рыцари. Укрепить стены, посадить в городе сильный гарнизон и прибрать к рукам всю торговлю русских княжеств с Европой! А там и с неведомыми монголами можно потягаться!

Магнуссон Биргер никогда не видел моголов. Слышал только рассказы об их силе и непобедимости, о строгой дисциплине монгольского войска. И ещё слышал о диковинных осадных машинах, которые монголы везли за собой из покорённого Китая — машинах, перед которыми не могла устоять ни одна крепость.

Этим рассказам Биргер и верил, и не верил. Чутьём опытного воина он чуял грозную силу монголов и внутренне хотел столкнуться с ними, сразиться и победить.

Но сначала следовало одолеть непокорный Новгород.

Магнуссон доел рыбу и нетерпеливо спросил ярла Ульфа:

— Так почему мы не можем идти прямо на Ладогу? Чего ждём?

Ульф Фасе хитро усмехнулся.

— Я получил письмо из Риги, — ответил он. — Тевтонский орден выступит против Новгорода в августе. Они пойдут на Псков и Изборск. Понимаешь, что это означает?

Магнуссон Биргер задумался. Он неторопливо и тщательно взвешивал услышанное.

Если тевтонцы выступят на Псков — новгородские бояре будут вынуждены послать туда подмогу. Но тогда они не смогут прислать помощь Ладоге.

И наоборот. Напади сейчас шведы на Ладогу — новгородцы пришлют войско сюда. А Псков достанется немцам без особых хлопот.

Магнуссон Биргер забарабанил пальцами по стволу дерева. Деятельная натура бунтовала против промедления.

— Ну, допустим, — неохотно сказал он. — А откуда мы знаем, что Ливонский орден действительно выступит в августе? Откуда мы знаем, что они не станут ждать нашей атаки на Ладогу?

Ульф Фасе рассмеялся, показывая мелкие, но крепкие как у хорька зубы.

— Всё очень просто, брат, — смеясь, сказал он. — Жадность. Обыкновенная человеческая жадность.

Магнуссон Биргер удивлённо поднял бровь. Он слишком хорошо знал своего двоюродного брата, и потому не стал переспрашивать. Если уж Ульф заговорил — то он выложит все свои мысли.

— Магистр Ливонского ордена не так терпелив, как мы. Послание Папы воодушевило его. Он пойдёт на Псков и возьмёт город в осаду. И что тогда, по-твоему, сделают новгородцы?

— Думаю, они отправят подмогу Пскову, — рассудительно сказал Магнуссон.

— Именно! — ухмыльнулся ярл Ульф. — Вот тогда-то мы и нападём на Ладогу.

— Хороший план, — кивнул Биргер. — Но зачем строить крепость здесь, если она окажется в нашем тылу? Почему мы не можем просто подождать удобного момента и дать отдых войску?

Ульф Фасе посмотрел на высокий шатёр, из которого на улицу выбрался заспанный католический епископ. Епископ зевнул, перекрестился и направился за шатёр — облегчиться.

— Местные жители — лазутчики новгородцев, — сказал Ульф Фасе. — Пусть они донесут в Новгород, что мы строим крепость на Неве и не идём дальше. Это успокоит новгородских бояр. Да и воинам полезно заниматься делом, а не раскисать в безделье и грабежах. Пусть работают. А епископы пока займутся обращением местных язычников — это поможет укрепить наши отношения с Римом.

Магнуссон Биргер в который раз удивился, как умён и рассудителен Ульф Фасе.

Из-за поворота реки показались корабли со спущенными парусами. Лопасти вёсел, поблескивая на солнце, поднимались из воды и опускались обратно. Ветер донёс обрывок протяжной команды.

Преодолевая течение, корабли медленно приближались к мысу. Это шло подкрепление из Швеции.

Магнуссон Биргер довольно улыбнулся, хищно раздувая тонкие ноздри.

Глава 6

Июль 1970-го года. Ленинград — Новгород

Я приехал на вокзал за час до отправления поезда. Утреннее солнце ещё не успело нагреть асфальт площади. Прошла мимо поливальная машина с синей кабиной и оранжевым баком. Тугая струя холодной воды смыла пыль с проезжей части, прибила её к бордюру и оставила после себя искрящееся облако мельчайших водяных капель.

Я топтался возле входа в метро, ожидая Свету. Она обещала приехать и проводить меня в Новгород.

Вчера утром Света так ничего толком и не объяснила. Сказала только, что родители против того, чтобы она снова уезжала.

— Мама хочет, чтобы я побыла дома, — сказала Света, не глядя мне в глаза. — Они с папой собираются снять дачу, и очень хотят, чтобы я поехала с ними.

— Понятно, — кивнул я. — Придёшь проводить меня?

— Конечно, — с облегчением ответила Света. — Саша… ты не сердишься на меня?

Я честно задумался над ответом.

— Нет. Расстраиваюсь, да. Но не сержусь.

— И не обижаешься?

— И не обижаюсь.

— Честно?

— Честно.

Наученный прошлым опытом, я понимал, что обижаться на других людей — самое глупое, что только можно придумать. Куда важнее сосредоточиться на собственной жизни, как бы эгоистично это ни звучало.

— Придёшь меня проводить? — спросил я Свету.

— Конечно! — радостно ответила девушка. — А ты пришлёшь мне адрес? Будем переписываться. Ты когда вернёшься из Новгорода?

Я пожал плечами.

— Думаю, недели через три, не раньше. Валентин Иванович обещал, что в августе мы начнём копать в Приморске — вот к этому времени и вернусь. Какой смысл летом пролёживать бока в общежитии? Для этого учебный год есть.

— Я постараюсь договориться с родителями, чтобы меня отпустили в Приморск, — сказала Света. — Надеюсь, к тому времени они устанут от моего общества и успокоятся.

— Возможно, — улыбнулся я.

Потянулся и хотел поцеловать Свету в щёку. Но девушка чуть повернула голову и подставила мне сухие мягкие губы.

— Ты хороший, — еле слышно прошептала Света, закрыв глаза.

Я обнял её за плечи и поцеловал ещё раз.

До отправления поезда оставалось пятнадцать минут, а Светы всё не было. Я поправил тяжёлый рюкзак с пожитками и ринулся искать телефон. Порылся в карманах — двухкопеечной монеты не было. Тогда я нашарил в кармане горсть мелочи и пристроился в хвост длинной очереди, которая тянулась к кассе метро.

Очередь двигалась равномерно, но слишком медленно. Я то и дело поглядывал на часы. Когда до отправления оставалось семь минут, передо мной ещё стояли три человека.

В этот момент я сообразил, какой ерундой занимаюсь. Если Света не приехала — значит, у неё были на то причины. И никакой звонок ничего не изменит.

Я вышел из очереди и быстро пошёл через огромный зал ожидания к перронам, с которых отправлялись поезда. Протянул проводнице билет и вошёл в пропахший табачным дымом тамбур.

В полупустом сидячем вагоне мне повезло найти место без соседей. Я сел к окну и поставил рюкзак рядом с собой. Придерживая его рукой, я рассеянно смотрел на промышленный пейзаж, который проплывал за пыльным окном.

«Месяц» — стукнуло вдруг в моей голове.

И в самом деле, сегодня ровно месяц с того дня, как я попал в тысяча девятьсот семидесятый год. А сколько интересного и важного уже случилось!

Пусть и дальше всё идёт именно так. Я точно знаю, что мне суждено прожить долгую и очень интересную жизнь. Самое глупое, что я могу сделать — разменять её на будничную суету и нелепые обиды.

Эта простая мысль успокоила и подбодрила меня. Досада прошла, оставив лёгкий привкус горечи, на который вполне можно было не обращать внимания. Я закрыл глаза, задумался о том, чем займусь в Новгороде и незаметно задремал.

— Просыпаемся, молодой человек! Просыпаемся, конечная!

Чья-то рука бесцеремонно трясла меня за плечо. Я открыл глаза и увидел проводницу.

— Просыпаемся, конечная! — повторила женщина.

Лицо её было усталым, под глазами залегли синие круги. Неожиданно для себя, я широко улыбнулся проводнице.

— Спасибо!

Она удивлённо посмотрела на меня.

Молодой человек! Да, я молодой! И это великолепно!

Не переставая улыбаться, я вскочил с сиденья, подхватил рюкзак и закинул его за спину. Выскочил на перрон и зажмурился от яркого летнего солнца.

Новгород оказался очень зелёным городом. Парки, скверы, бульвары, свежая зелень тополей и лип, прохладный ветер с широкой реки. Невысокие четырёхэтажные дома не теснились друг к другу, как в центре Ленинграда, а стояли свободно — им хватало места на берегу Волхова.

Я пересёк широкую вокзальную площадь, на которой мирно дремали автобусы и троллейбусы, и окунулся в тень бульвара, густо засаженного высокими деревьями.

Бульвар привёл меня к широкому скверу, за которым виднелось двухэтажное здание кинотеатра. Дальше была гостиница. Я как-то останавливался в ней, когда приезжал в Новгород на археологическую конференцию.

По улице с древним названием Людогоща я обошёл сквер и увидел впереди высокую стену из красного кирпича с полукруглой аркой входа. Это был Новгородский кремль.

Профессора Ясина я собирался искать на территории кремля — именно там, в длинном двухэтажном здании бывших Присутственных мест находилась дирекция Новгородского музея-заповедника.

В кремле шли масштабные реставрационные работы. Тут и там попадались куски территории, отгороженной деревянными и бетонными заборами. Из-за заборов слышался рокот автомобильных двигателей и оглушительная дробь отбойных молотков. То и дело пробегали озабоченные люди в рабочих спецовках, испачканных краской и цементным раствором. Над этой деловитой суетой в синеву летнего неба равнодушно возносилось великолепное пятиглавие Софийского собора.

В дирекции музея меня обрадовали. Раскопки сейчас шли на другом берегу реки, на Ярославовом дворище, возле здания Николо-Дворищенского собора. И профессор Ясин находился именно там.

Разминая натёртые рюкзаком плечи, я спросил, где можно разместиться. Остроносая девушка-администратор равнодушно пожала плечами и поправила очки в пластмассовой оправе.

— Экспедиция живёт в общежитии педагогического института. Это бывший Антониев монастырь.

Девушка махнула рукой куда-то в сторону окна, за которым сквозь зелёную листву поблёскивала на солнце река.

— Но без разрешения вас туда не поселят.

— Далеко это? — спросил я, надеясь хотя бы оставить в общежитии рюкзак.

— Километра три, или четыре.

Девушка снова пожала худыми острыми плечами.

— Можете вернуться к вокзалу и доехать на автобусе.

— Спасибо. А раскоп где?

Девушка нехотя объяснила мне, как пройти к раскопу. Новгород я помнил только в общих чертах — и то таким, каким он станет в девяностых годах. Но название Николо-Дворищенского собора чем-то отозвалось в памяти.

— Спасибо, — ещё раз поблагодарил я девушку. — Наверное, пойду на раскоп, а там будет видно.

Девушка ничего не ответила, повернулась и ушла по своим делам. А я снова подхватил осточертевший рюкзак и закинул его за спину. Спина отозвалась болью в натруженных мышцах.

Через Пречистенскую арку я вышел прямо к реке и повернул налево от городского пляжа — туда, где виднелась бетонная плита моста, ведущего на другой берег.

Когда-то главный мост Новгорода находился прямо здесь, перед Пречистенской аркой. Мост называли Великим — он веками связывал разнобережные концы большого города. На этом мосту не раз происходили столкновения новгородцев и даже кровавые побоища, во время которых побеждённых сбрасывали в воду реки, а то и на заметённый снегом речной лёд.

Мост разбомбили во время войны, да так и не собрались восстановить. Построили новый, выше по течению — там, где теперь проходили основные транспортные магистрали.

Со вздохом я вспомнил, что через пятнадцать лет мост всё же восстановят. Его сделают пешеходным, выгнутым крутой красивой аркой над широкой лентой Волхова. И тогда туристы и горожане снова смогут прямо из кремля попасть на торговую сторону, где находился древний княжеский двор — Ярославово дворище.

К тому времени, как я добрался до места раскопок, ноги у меня гудели. По лицу и спине ручьями тёк пот, рубаха под рюкзаком прилипла к телу. Я мечтал только о том, чтобы сбросить с себя одежду и залезть под душ.

Звонкие весёлые голоса слышались у северной стены собора — там, между собором и небольшой Пятницкой церковью располагался широкий пустырь, заросший травой.

А с западной стороны, на широких растрескавшихся ступеньках у входа в собор сидел тощий старик с длинной седой бородой. Старик был одет в грязную монашескую рясу. Тёмные внимательные глаза на худом морщинистом лице смотрели прямо на меня.

— Вам плохо? — спросил я старика. — Может быть, нужна помощь?

Высокая тень собора падала на монаха. Одна половина его лица была в тени, другая — освещена ярким дневным солнцем. Кожа под солнцем казалась коричневой, словно обожжённая глина.

Монах молчал, не отводя от меня спокойного взгляда.

Я пожал плечами, сошёл с дорожки на траву и направился прямо туда, откуда доносились голоса.

Июль 1240-го года. Великий Новгород

В низкую дверь спальни постучали.

Жена испуганно взглянула на Александра, прижалась к нему горячим плечом.

Александр успокаивающе погладил супругу по большому животу, выступавшему через сорочку.

— Кто там? — спросил строго, но без раздражения.

Александр знал, что у жены его зря беспокоить не станут — Саше вот-вот рожать. Если стучат, значит, дело серьёзное.

— Беда, княже! — раздался из-за двери голос Гаврилы Олексича. — На вече смута, народ в кулаки кинулся!

Александр ласково набросил на жену шёлковое покрывало. Сам поднялся с постели, одёрнул рубаху.

— Войди!

Гаврила Олексич протиснулся в дверь. Не глядя на постель, поклонился:

— Прости, княгиня! Срочное дело.

И повернулся к Александру:

— Бояре поспорили. Одни хотят собирать войско, другие кричат, что надо отправлять послов к Тевтонскому ордену — просить мира. Ничего решить не могут. Ну, и народ всколыхнулся, как бы до бунта не дошло. Надо ехать!

Кулаки Александра сжались. Поневоле всплыла в памяти та давняя зима, голодный и беспощадный новгородский бунт. Кричащая толпа в кремле, раскачивание саней и комья снега из-под конских копыт.

Позади сдавленно охнула жена.

— Пусть седлают коней, — сказал Александр Гавриле Олексичу. — Ты со мной поедешь. И ещё пятерых дружинников возьми.

— Не мало, княже?

Александр даже не задумался.

— Хватит. Силой всё равно не возьмём. Говорить надо.

На этот раз вече собралось в самом Детинце у толстых каменных стен Великой Софии. Словно люди чувствовали, что одна лишь вера сможет защитить их от врагов, которые со всех сторон подступили к Новгороду.

Крик стоял такой, что бояре не слышали посадника и друг друга. Толпа бушевала вокруг храма, а по трещавшему мосту через Волхов всё прибывали и прибывали новые людские волны со Славенского и Плотницкого концов.

Посадник Степан Твердиславович и владыка Спиридон надорвали глотки, пытаясь утихомирить народ.

Князь с дружинниками шагом пробрались через мост, оттесняя конями ослепших от ярости горожан. Дружинники держались за рукояти мечей, не доставая их из ножен.

Въехав в кремль, князь соскочил с коня. Отдал поводья Ратше — ближнему дружиннику и пошёл прямо через толпу к собору Святой Софии.

Остановился на вечевой площади. Ни на кого не глядя, снял с головы шапку, крытую красным сукном и обшитую собольим мехом. Перекрестился на золочёные главы храма и поклонился в пояс.

Глядя на князя, народ приутих. Некоторые начали креститься.

По-прежнему ни на кого не смотря, князь неторопливо поднялся на деревянное возвышение к посаднику и владыке. Шапку он так и держал в руке и встал перед горожанами с непокрытой головой. Стоял молча, пока вече не утихло.

— О чём спорите, новгородцы? — веско спросил Александр. — Враг пришёл на вашу землю. Разоряет ваши деревни, перехватывает ваши торговые пути.

Боярин Онаний поднялся со скамью, злобно взглянул на молодого князя, который своим спокойствием почти утихомирил вече.

— Шведы далеко, — сварливо сказал он. — А ижорцы — наши данники, а не новгородцы.

— Сегодня шведы побьют ижорцев, — согласился Александр. — И поставят на Неве крепость. А завтра — захватят Ладогу и подступят к самому Новгороду.

— Шведы к Ладоге не пойдут, — возразил Онаний. — Полтора десятка кораблей — невеликая сила. А что крепость поставят — так заключим договор с орденом и отправим войско эту крепость сжечь.

— Мой боярин Гаврила Олексич, — спокойно ответил Александр, — отправлял лазутчиков к шведскому лагерю. Кораблей у них не полтора десятка, а все пять. И воинов как бы не пять тысяч.

— Брехня! — вскипел Онаний.

Александр поднял бровь.

— Брехня? А слышал ты, боярин Онаний, про письмо Папы Римского к шведскому королю и магистру Тевтонского ордена?

Александр поднял глаза на притихшую толпу, которая жадно ловила его слова.

— Вы слышали про это письмо, новгородцы?

Степан Твердиславович побледнел. На тайных сходах бояре между собой решили молчать о письме Папы Римского, в котором он призывал шведов и немцев объединиться для войны с Русью.

Молчали бояре потому, что надеялись через купцов договориться с Тевтонским орденом и заключить мир. Хотя бы и уступив небольшие земли на западе.

Пора вмешаться, решил Степан Твердиславович и выступил вперёд.

— Про письмо Папы Римского нам известно. Для того и созвали вече, чтобы рассказать о письме всем новгородцам и вместе решить — как быть. Что думаешь ты, князь?

Александр прищурился.

— Я думаю, надо собирать войско и ударить на шведов. Крепость у них только начата, за стенами отсидеться не смогут. Нападём неожиданно, прижмём к реке и одолеем.

Толпа одобрительно зашумела.

— Верно князь говорит! Верно! Собрать войско!

— А если в это время немцы нападут на Псков? — спросил посадник. — Где взять войско для подмоги псковичам?

— У Пскова крепкие стены, — ответил Александр. — Не один приступ можно отбить. А тем временем и мы подоспеем.

Посадник покачал головой.

— Если Псков не устоит, то и Новгороду придётся трудно. Рисковать нельзя. Нам лучше сохранить Псков, чем Ладогу. Ладожская крепость старая, отбить её у шведов обратно будет легко. А Псков — твердыня.

Посадник говорил размеренно, нарочно успокаивая толпу. И толпа слушала и слушалась.

— Если собрать войско и ударить неожиданно, — сказал Александр, — можно разбить шведов на Ижоре. Тогда и Ладога уцелеет, и немцы остерегутся идти к Пскову без шведской подмоги.

— А если войско не успеет вернуться? — возразил посадник. — Или шведы окажутся сильнее? Сам же говоришь, что их чуть ли не пять тысяч.

Он смотрел теперь прямо на князя, а краем глаза следил за боярином Онанием. Онаний опустился обратно на скамью, но сидел, вытянув шею, и в любой миг мог снова вскочить на ноги.

— Вот что я предлагаю, новгородцы! — сказал посадник. — Пошлём князя с дружиной в Ладогу на помощь ладожскому воеводе. С ним отправим новгородских молодцов, кто захочет. А сами отправим послов к магистру Тевтонского ордена и будем копить большое войско. Так и Ладогу защитим, и Пскову сможем помочь при нужде.

— С одной дружиной в старой крепости встречать пятитысячное войско? — побледнев, спросил посадника Александр.

Ты на смерть князя норовишь послать, боярская морда, хотелось спросить ему. Живо вспомнилось, что в молодости боярин Степан сидел в тюрьме у отца Александра — князя Ярослава. Отомстить, что ли, задумал посадник?

Посадник успокаивающе поднял руки.

— Не пойдут шведы на Ладогу, если узнают, что сам князь туда прибыл с подмогой. А если и пойдут — заберёшь из Ладоги войска с воеводой и отступите к Новгороду. А крепость сожжёте, чтобы не досталась шведам.

Александр взглянул на Гаврилу Олексича. Воевода слегка щурился, спокойно слушая посадника.

— А если ты, князь, не хочешь идти в Ладогу, — продолжил посадник, — воля твоя. Тогда уезжай из Новгорода, а мы себе другого князя найдём, сговорчивее.

Так вот для чего всё это затевалось, понял Александр. Чтобы досадить его отцу, владимирскому князю Ярославу. Прилюдно поспорить с Александром, выгнать его и не давать в разорённый татарами Владимир богатую новгородскую дань.

Вспомнил, как в прошлом году, когда гнали с отцом литовцев от Смоленска, Ярослав говорил сыну:

— Всё, о чём тебя прошу — держи Новгород крепко. Не удержишь — всем нам будет худо, сын.

— Ладно, — помолчав, ответил посаднику Александр. — Я обещал защищать Новгород, и от своего слова не откажусь. Пойду с дружиной в Ладогу. Прошу только об одном.

Он повернулся прямо к толпе, не желая даже смотреть на посадника.

— Жена у меня беременная, новгородцы. Вот-вот родит. Оставляю её с вами. Если со мной что случится — вы уж её не обидьте, защитите!

Толпа всколыхнулась. Жёны и дети были у всех, все понимали, что такое — остаться без мужа и кормильца, даже княгине.

— Защитим! — послышались возгласы. — Не обидим!

Александр снова перекрестился на главы собора и поклонился вечу.

— Спасибо, новгородцы! Кто хочет идти со мной на Ладогу — жду вас завтра у княжеского терема. Тронемся оттуда, чтобы не терять времени.

— Возьмите лодки, — предложил Степан Твердиславович. — На них легче до Ладоги доберётесь.

Но Александр мотнул головой.

— Поедем верхом, так быстрее.

Владыка Спиридон сухой подрагивающей рукой благословил князя.

— Спаси и защити тебя Господи! — сказал он тихим, дребезжащим, но ясным голосом.

Князь ещё раз перекрестился, спустился с помоста и надел шапку. Не оборачиваясь, пошёл через толпу к дружиннику, который держал поводья коней.

Глава 7

Июль 1970-го года. Великий Новгород

— Дурак ты, Гореликов! — сказала Женька, щуря хитрые зелёные глаза на солнце.

Мы лежали на горячем песке городского пляжа у высокой зубчатой стены кремля. На Женьке был зелёный купальник под цвет глаз и широкополая шляпа из декоративной соломки, из-под которой во все стороны торчали непослушные рыжие кудряшки.

Рыжих людей часто отличает бледная кожа, которая боится солнца. Но к Женьке это не относилось. Она любила солнце и загорала так густо, что становилась похожей на индеанку. По характеру Женька была настоящим сорванцом — её решительные манеры и бойкий язык отпугивали самых смелых ухажёров.

— Дурак! — с удовольствием повторила Женька и высунула розовый язык.

— Почему? — лениво спросил я, надвигая на глаза шляпу.

Река сверкала под солнцем. У берега с криками и визгом плескалась малышня. Чуть подальше солидно плавали взрослые. Молодые мамы с колясками прогуливались по берегу, стараясь непременно держаться парочками.

— Надо было брать свою Светку за руку и тащить с собой. А теперь сиди тут и думай — с кем она там.

— С чего ты взяла, что я об этом думаю? — улыбнулся я.

— Сам же рассказал!

— Я рассказал, потому что ты пристала, как репей, со своими вопросами. Какая тебе разница — есть у меня девушка, или нет?

— Никакой, — легко согласилась Женька и вытянула стройные загорелые ноги.

Мимо как раз проходила молодая семья. Муж покосился на Женьку, но заметил строгий взгляд жены и отвернулся. Женька засмеялась, показывая белые зубы.

Мы с Женькой познакомились в первый же день моего пребывания в Новгороде. Крепкая девчонка в голубой футболке и коротких шортах выпрыгнула из глубокого раскопа и протянула мне перепачканную землёй ладошку.

— Привет! Я Женя! Помогаю Николаю Лаврентьевичу с находками. А ты из Ленинграда? Как зовут?

— Александр, — ответил я, пожимая руку девушки и стараясь не слишком откровенно заглядывать в глубокий вырез футболки.

Женя расхохоталась.

— Какой важный Александр! Да ещё и в ковбойской шляпе! А где кольты и верный конь?

Ответ про коня вертелся на кончике языка. Но я прикусил этот самый кончик и улыбнулся:

— Верный конь не выдержал долгого пути, а револьверы пришлось заложить в ломбард. Раскоп покажешь? И профессора Ясина.

— Гляди!

Женька гордо показала мне гигантскую прямоугольную яму, глубиной метра четыре, не меньше. Вниз уходили многочисленные приставные лестницы.

— Ничего себе, культурный слой! — присвистнул я.

— Это что! — ответила Женька. — Порой до восьми метров доходит! Хоть на лифте спускайся.

Народу в раскопе было — не протолкнуться! В основном, студенты, но попадались взрослые люди, и даже пожилые. Парни катили тачки с землёй, кто-то равнял лопатами дно раскопа, или отвесные стены. Большинство, сидя на корточках, работали кисточками и детскими совочками.

— Здесь находок — во!

Женька по-мальчишески провела большим пальцем по горлу.

— Видишь сруб?

В дальнем левом углу раскопа на несколько венцов выступал прямоугольный сруб из почерневших брёвен, с прирубленным к нему небольшим помещением.

— Остатки деревянной церкви шестнадцатого века! Сгорела, возможно, при походе на Новгород Ивана Грозного! Так мы внутри и кадило нашли, и серебряный крест, и…

— А где Николай Лаврентьевич? — перебил я болтушку.

Из-за необычного отчества я хорошо запомнил, как звали профессора Ясина.

— Вот же он!

Женька показала на группу людей, которые что-то обсуждали возле остатков деревянного сруба церкви. Среди них выделялся худощавый старик с аккуратно подстриженной седой бородой и быстрыми движениями. Он был похож на полководца Александра Васильевича Суворова.

Я взялся за выступающий над раскопом край длинной лестницы. Женька снова засмеялась:

— Да оставь рюкзак наверху, ковбой! Никуда он не денется!

Снова ковбой, подумал я. Похоже, это прозвище ко мне прилипнет. С другой стороны, на что я надеялся, покупая такую шляпу?

Я сбросил рюкзак на траву возле крепкой деревянной ограды, которая окружала раскоп. Ничего ценного в нём не было — смена белья, несколько книг по истории Ганзейского союза, небольшой запас консервов и скудные гигиенические принадлежности.

Главную ценность — медальон древних пруссов — я носил на шее под рубашкой на крепком кожаном ремешке.

Лестница скрипела и прогибалась. Спускаясь, я искренне порадовался тому, что оставил рюкзак наверху.

Я подошёл к профессору Ясину.

— Здравствуйте! Я Саша Гореликов из Ленинграда. Валентин Иванович звонил вам насчёт меня.

— Гореликов? — обрадовался Николай Лаврентьевич. — Это вы открыли священную рощу древних пруссов? Ай, молодец! Вечером приходите ко мне, расскажете подробно. Хотя, нет! Думаю, ребятам тоже будет интересно послушать. Вот что! В восемь часов вечера проведём вашу лекцию в вестибюле общежития. Решено. Евгения!

Женька немедленно подбежала к Николаю Лаврентьевичу, с интересом взглянув на меня.

— Евгения, — обратился к ней профессор Ясин, — посели Александра в общежитие, выдай талоны на столовую и занеси его в платёжную ведомость. Вы где хотите работать, молодой человек? На раскопе, или, может, быть в камералке? Желаете помогать нам с Евгенией разбирать находки? Евгения — наш главный специалист по берестяным грамотам.

— Понял? — строго спросила Евгения. — Как найдёшь берестяную грамоту — сразу тащи ко мне! И не вздумай сам разворачивать!

— Если найду, — улыбнулся я.

Живая и непосредственная Женька мне нравилась.

— Найдёшь, — Женька махнула рукой. — Все находят. Этих грамот здесь до фига!

— Кхм, — кашлянул профессор Ясин.

— Простите, Николай Лаврентьевич, — ничуть не смутилась Женька. — Я хотела сказать, что грамот здесь много. Особенности культурного слоя — его насыщенность водой и особая кислая среда — способствуют сохранности органических артефактов.

— Я бы хотел поработать в раскопе, — ответил я на вопрос Николая Лаврентьевича.

Это была неправда, но профессор Ясин по своей простоте не оставил мне выбора. Влиться в незнакомый коллектив и сразу же оказаться приближенным к руководству — самый верный способ настроить против себя остальных участников экспедиции. А нам ещё месяц работать вместе.

— Вот и отлично! — обрадовался Николай Лаврентьевич. — Не забудьте про лекцию.

Остаток рабочего дня я добросовестно катал наверх тяжёлые тачки с землёй. Во время коротких перекуров мы общались с Женькой, которая на правах старожила и профессорской помощницы сразу же взяла надо мной шефство.

От Женьки я узнал, что раскоп возле собора заложили, надеясь найти древнюю вечевую площадь новгородцев. Профессор Ясин опирался на летописи, которые утверждали, что в течение многих веков новгородское вече собиралось либо в кремле, возле Святой Софии, либо здесь — возле церкви Николая Чудотворца. Много позже церковь стала собором, но вечевая площадь перед ней служила местом сбора новгородцев до самого правления Ивана Третьего.

— И как успехи? — поинтересовался я, утирая пот со лба рукавом рубахи.

— Пока никак, — вздохнула Женька. — Николай Лаврентьевич очень расстроен. Нет, находок много, и все очень интересные. Но доказательств того, что вече собиралось здесь, мы пока не нашли.

Работы на раскопе продолжались до трёх часов дня. После этого часть ребят шла на Волхов — купаться, другие расходились по домам, чтобы утром, к восьми часам опять вернуться на раскоп.

Инструменты оставляли тут же — в пристройке собора, которая запиралась на большой висячий замок. Ключ от замка, разумеется, был у Женьки.

Сама Женька после работ на раскопе, а иногда и вместо них до самого вечера возилась с берестяными грамотами в камеральной лаборатории.

Ровно в три часа я откатил тачку в пристройку и закинул за спину тяжёлый рюкзак.

— Идём со мной, — скомандовала Женька, дёргая меня за рукав. — поселю тебя в общежитие и выдам талоны на питание. После ужина у тебя лекция, не забыл?

— Не забыл, — улыбнулся я.

Монах снова сидел на ступеньках собора. Он как будто бы и не уходил никуда. Но теперь рядом с ним стояла наполовину пустая бутылка молока, а прямо на ступеньках лежал надломленный дешёвый батон из муки второго сорта.

В пыли перед ступеньками валялись хлебные крошки, возле которых бойко прыгали встрёпанные воробьи.

— Он всегда здесь сидит? — спросил я Женьку.

Женька быстро поглядела на монаха.

— Ага. Сидит, и ни с кем не разговаривает. Странный какой-то.

За неделю мы с Женькой здорово подружились. Моя короткая лекция о древних пруссах её впечатлила до того, что девушка даже согласилась после работы сходить со мной на пляж. И теперь мы лежали на солнышке, и я чувствовал тепло Женькиного плеча.

— Хочешь вечером со мной? — предложила она.

— Куда? — не понял я.

— Посмотреть грамоты. Часть я уже перевела на современный язык.

— Конечно, — с удовольствием согласился я.

В прошлой жизни археологические находки в Новгороде как-то прошли мимо меня. А тут такая возможность наверстать упущенное.

Женька подтянула стройные ноги и, как бы невзначай, плотнее прижалась плечом ко мне.

Июль 1240-го года. Великий Новгород — Ладога — Ижора

— Умно поступил, княже, что не стал спорить с посадником, — одобрительно сказал Гаврила Олексич, миновав мост.

Александр даже не повернул голову, рассеянно щурясь на купола церквей Торговой стороны.

— Прикажи конюхам подготовить всех коней, какие есть, — ответил он, не поворачивая головы. — Пеших ратников посадим на лошадей — так быстрее доберёмся до Ладоги. Отправь вперёд надёжных людей с известием. Пусть ладожский воевода готовит войско.

Гаврила Олексич мгновение подумал и одобрительно кивнул.

— Знаешь, кто из бояр приведёт свои дружины? — спросил Александр.

— Миша Иванкич и Сбыслав Якунович, — не задумываясь, ответил воевода. — Может, и ещё кто, у кого владения по Неве и Ижоре.

— Хорошо. Сейчас отправь дружинников предупредить, чтобы все были на конях. К Ладоге пойдём быстро.

Гаврила Олексич молча ткнул пятками кожаных сапог в конские бока. Поравнялся с дружинниками и отдал короткую команду. Двое отделились от княжеской пятёрки, круто завернули коней и поскакали обратно в Новгород.

Выступили под утро. Александр едва успел пару часов поспать под тревожным взглядом молодой жены.

— Не беспокойся, — коротко сказал он ей. — Шведы нас не ждут, одолеем.

— А правда, что их пять тысяч? — широко распахнув серые глаза, спросила Саша.

Александр пожал плечами.

— Лазутчики говорят, что так.

Думать об этом ему не хотелось. Княжеская дружина вместе с боярскими отрядами Миши и Сбыслава не дотягивала и до тысячи человек. А сколько воинов сможет собрать ладожский воевода, Александр не знал.

Гонцы в Ладогу уже отправлены. Скакать им туда два дня. Войско будет добираться на конях на день дольше, да ещё день отдыха в Ладоге. Должен воевода успеть собрать людей, должен. Если будет, кого собирать. Если не решит поставленный Новгородом боярин, что безопаснее отсидеться за крепостными стенами.

Александр тряхнул головой, отгоняя тяжёлые мысли. Обнял жену, почувствовал, как дрожат её плечи. Поцеловал и решительно вышел во двор, где уже ожидала дружина. Вскочил в седло и поскакал впереди войска вдоль сонного тёмного Волхова.

Войско, растянувшись длинной змеёй, двигалось вдоль высокого берега. Дорога между Новгородом и Ладогой была наезжена, по пути попадалось немало деревень. Жители в этих местах промышляли охотой и рыбной ловлей, сеяли рожь, ячмень и лён. Да ещё подрабатывали тем, что проводили торговые караваны через грозные и шумные волховские пороги.

Низкие башни Ладожской крепости увидели только к вечеру третьего дня. Воевода Онуфрий сам вышел навстречу, низко поклонился Александру.

— Спасибо, что прибыл на подмогу, княже! У меня уж и войско собрано, стрелки на стенах караулят день и ночь.

Александр с трудом соскочил с коня. Сегодня выступили на рассвете, едва солнце выглянуло из-за еловых верхушек, и весь день гнали рысью.

Воевода перехватил повод коня, придвинулся ближе.

— Лазутчики с Вороньего мыса донесли, что два шведских корабля крутились возле устья Волхова, — тревожно прошептал он на ухо князю. — Видать, высматривали, как войти в реку.

Это было именно то, чего Александр ждал и опасался. Он сердцем чувствовал, что пятитысячное шведское войско не усидит на Неве и непременно попробует захватить Ладогу.

Александр оглянулся на новгородских бояр. Первый день он тревожился — согласятся ли Миша и Сбыслав с его решением атаковать шведов. И вечером, возле походного костра переговорил с боярами напрямую.

К его облегчению, оба боярина словно ждали этого разговора и сразу же согласились с князем.

— Нечего нам в Ладоге сидеть, — прямо сказал Сбыслав. — За это время шведы все ижорские деревни разорят. Дань не соберём потом. А подступят всем войском к Ладоге, и возьмут в осаду — так и там не отсидимся. Придётся бросать крепость, а после отбивать большой кровью.

— Шведы того и ждут, что мы в крепости запрёмся, — поддержал Сбыслава Миша. — Если б они только Неву хотели запереть — то не пришли бы таким войском. Командуй, княже, выступать к Ижоре, а мы поддержим.

И теперь Александр коротко передал боярам слова воеводы. Миша и Сбыслав только кивнули и поскакали каждый к своей дружине — устраивать ратников на ночлег в Ладожском посаде.

— Сколько у тебя войск? — спросил Александр ладожского воеводу.

— Сотни четыре конных наберу, — виновато развёл руками Онуфрий. — Больше нет. Ну, пеших ещё с пять сотен.

— Пеших не надо, — отказался князь. — Оставь их под надёжным началом защищать крепость. А конные чтобы завтра утром были готовы выступить.

— Понял, княже! — склонил голову воевода.

Только один день дал Александр на то, чтобы перековать захромавших по дороге лошадей и отдохнуть ратникам. А на рассвете полуторатысячное новгородское войско выступило по лесным тропам к Неве, в обход топкого озёрного берега.

Глава 8

Июль 1970-го года. Великий Новгород

— Жалко его, — негромко сказала Женька, держа меня за руку.

Она искоса глядела на старого монаха, который опять сидел на ступеньках собора.

Монах неторопливо ел булку, собирая крошки в подставленную к бороде ладонь. Изредка он бросал крошки птицам, которые теснились возле его ног. Брал бутылку молока, делал несколько глотков и снова принимался за булку.

— Жалко, — задумчиво согласился я. — Интересно, где он живёт?

— Наверное, где-то неподалёку, — предположила Женька. — Он на этих ступеньках сидит с утра до вечера, словно других дел у него нет.

— А, может, он прямо в соборе живёт? — продолжал размышлять я. — Собор старый, недействующий. Из нашей пристройки входа в него нет. А отсюда — запросто.

— Так дверь же заперта, — возразила Женька, кивком головы указывая на висячий замок.

— А ты знаешь, кто её запер? — улыбнулся я. — И у кого может быть ключ?

— Да ну тебя! — Женька передёрнула плечами. — Идём! Работать пора.

— Ты сегодня до вечера с нами? — спросил я.

— Нет.

Женька тряхнула рыжими кудрями.

— Пару часов покопаю — и в камералку. Там несколько грамот высохли, надо их переводить.

Берестяные грамоты мы находили свёрнутыми в трубочку, и так и сдавали Женьке. Женька обрабатывала их специальным составом, размягчала и высушивала под прессом, чтобы выпрямить. И уже после этого начинала разбирать выдавленные на бересте буквы.

— Ну, ты идёшь?

Женька дёрнула меня за рукав.

— Иди, я сейчас, — ответил я.

Женька пожала плечами и скрылась за углом собора. Ей надо было отпирать пристройку, чтобы раздать землекопам инструмент. А я нащупал в карманах банки консервов, которые захватил с собой из общежития, и подошёл к монаху.

— Здравствуйте, — вежливо сказал я.

Монах прекратил есть и посмотрел на меня.

Он был моложе, чем казалось с первого взгляда — едва за шестьдесят. Возраст прибавляли длинная седая борода и лицо, сплошь покрытое глубокими морщинами.

— Здравствуй, — ответил монах.

— Вот, это вам, — я протянул ему консервы. — Возьмите.

Обычная килька в томатном соусе. Плоские круглые банки по двести пятьдесят граммов — они удобно помещались в карманы брюк.

— Спаси тебя бог — отозвался монах, глядя на меня.

Я поставил банки рядом с ним и сам сел на каменные ступеньки. От выщербленного камня, несмотря на тёплое солнечное утро, тянуло холодом. И как только этот монах не простудится, сидя здесь целыми днями, подумал я.

Я неспроста подошёл к монаху. Жизнь научила меня, что люди часто знают не меньше, чем книги, или даже архивные документы. Да, люди забывчивы, часто путают и перевирают. Но зёрнышко истины в их рассказах есть всегда — надо только его увидеть. А ещё людям свойственно думать. И результаты этих раздумий могут дать поискам совершенно неожиданное новое направление. В общем — если есть возможность поговорить с интересным человеком, эту возможность всегда надо использовать.

— Хотите, я открою консервы? — предложил я.

Монах промолчал, по-прежнему внимательно глядя на меня тёмными живыми глазами.

Я улыбнулся ему и вытащил из заднего кармана складной нож. Незаменимая вещь — лезвие, открывашка, штопор, ложка и вилка. И ещё шило, с помощью которого удобно пришивать оторвавшуюся лямку рюкзака.

Открывашка была никудышная — тупая, и легко гнулась. Но консервные банки при некоторой сноровке можно открывать просто ножом. А сноровки у меня было — хоть отбавляй. Я упёр остриё ножа в крышку и лёгким ударом ладони пробил тонкую жесть. А потом просто прорезал её по кругу.

Так открывать банку даже безопаснее — открывашка загибает края жести наружу, и о них запросто можно порезаться. А нож загибает жесть внутрь.

Я отогнул крышку и протянул монаху открытую банку. Вытер лезвие ножа о траву, которая росла возле ступенек, защёлкнул его и открыл ложку. Ложка открывалась туго — мне редко приходилось ей пользоваться.

— Ешьте, — я протянул ложку монаху.

Он взял её и повторил:

— Храни тебя бог!

А потом стал неторопливо есть, аккуратно поддевая из банки по одной рыбёшке.

Я подождал, пока он поест. Давно надо было идти в раскоп, но наметившийся разговор удерживал меня. Успею ещё покатать тачки.

Когда банка опустела, я спросил:

— Можно посмотреть собор изнутри?

— Зачем? — вопросом на вопрос ответил монах.

— Ну, как — объяснил я. — Мы археологи. Ищем древности, восстанавливаем исторические события. А этому собору лет шестьсот, не меньше.

— Восемьсот, — помолчав, ответил монах. — Мой дед здесь служил, и отец. А я не успел.

— У вас есть ключ? — спросил я. — Можете открыть дверь?

Монах отставил пустую банку в сторону и тяжело поднялся. Ему мешал не вес — тело под рясой было тощим. Возможно, какая-то болезнь, решил я. Или голод — если он питается только хлебом и молоком. На такой диете долго не протянешь.

Вернул мне нож и достал из-под рясы ключ, висевший на длинной волосяной верёвочке. На коричневой от загара шее я увидел ещё одну тонкую тесьму — видимо, на ней висел нательный крестик.

Монах снял замок и со скрипом открыл тяжёлую створку.

— Заходи.

Я вошёл в прохладную полутьму храма. Слева была обитая листовым железом дверь с табличкой:

«Филиал Новгородского музея-заповедника».

Справа деревянная лестница уходила в подвал.

Монах повёл меня прямо — к ещё одним дверям, над которыми виднелась растрескавшаяся фреска. Эти двери вели внутрь собора.

Я догадался, что помещение, через которое мы прошли, было пристроено к собору гораздо позже — возможно, в восемнадцатом, или девятнадцатом веке. И монах подтвердил мою догадку.

— Что вы ищете? — спросил он, стоя за моей спиной.

— Вечевую площадь, — ответил я, разглядывая стены собора.

Штукатурка во многих местах облупилась, открывая красный кирпич стен. Вместо высокого свода я увидел деревянное перекрытие, словно кто-то устроил в куполе второй этаж. Перекрытие разделило пополам фреску с тремя неизвестными святыми — я видел только их ноги в сандалиях и подолы разноцветных одежд.

— Не там копаете, — сказал монах.

Я повернулся к нему.

— Почему вы так думаете?

— Я не думаю, а знаю, — строго ответил он. — Вечевая площадь была здесь.

Он показал на двери, через которые мы вошли.

— Вот на этом крыльце стоял князь Александр, когда его выбирали новгородским князем.

Монах легко топнул ногой по каменным плитам.

В его словах был смысл. Логично устроить площадь именно перед входом в церковь. А если учесть, что пристройка появилась намного позже, то… пожалуй, эта версия могла оказаться верной.

— Откуда вы знаете? — спросил я.

— Знаю, — повторил монах, чуть наклонив седую голову. — Идём. Здесь нельзя долго.

Я не стал спорить. В соборе пахло какой-то затхлостью, заброшенностью.

— А что там?

Я показал вверх, на деревянное перекрытие.

— Планетарий, — ответил монах.

Мне показалось, или он усмехнулся.

Когда мы вышли в пристройку, я снова не удержался от вопроса:

— Вы живёте здесь?

— Я здесь работаю, — ответил он. — Сторожем.

До самого вечера я катал из раскопа наверх тяжёлые тачки с землёй и прикидывал — есть ли смысл копать у западной стены собора. Конечно, разбирать пристройку никто не позволит. Но вот аккуратно вскрыть крыльцо и асфальтированную дорожку — вполне возможно. Чем чёрт не шутит — может, и наткнёмся на следы вечевой площади.

А вечером в общежитии меня отыскала Женька.

— Гореликов, — сказала она, сурово глядя на меня. — Тебе звонила эта твоя Света. Просила передать, что она в Старой Ладоге.

Сердце в груди радостно трепыхнулось. Значит, Света разыскала номер Новгородского музея, через них нашла меня и дозвонилась до общежития.

— Спасибо, Женька! — улыбаясь, поблагодарил я. — А свой номер она не оставила.

— Вот!

Женька сунула мне в руку смятую бумажку, на которой небрежным почерком были записаны несколько цифр.

— Дашь позвонить из камералки? — спросил я.

— Звони, мне-то что!

Женька пожала плечами.

Я бросился к телефону и, глядя в бумажку, набрал номер. Трубку сняли после первого гудка.

— Алло? — сказал недовольный мужской голос.

— Здравствуйте! — вежливо ответил я. — Вы не могли бы позвать к телефону Светлану Поленко?

— А кто её спрашивает?

— Это однокурсник, из университета.

— Какой однокурсник? Горелов?

— Гореликов, — поправил я.

— Понятно, — хмыкнул голос.

А затем в трубке раздались короткие гудки.

Что за чёрт?

Я снова набрал номер, но на том конце провода по-прежнему было занято.

Июль 1240-го года. Устье Ижоры

Ижору перешли выше по течению, в густом бору — старшина ижорцев Пелгусий показал подходящий брод. Он с небольшим отрядом местных охотников встретил дружину Александра возле истока Невы — там, где река вытекала из Нево-озера. Он же довёл войско лесной тропой до Ижоры.

— Ударим с трёх сторон, — Гаврила Олексич палкой начертил на земле мыс при впадении Ижоры в Неву. — Ты, Миша — вдоль невского берега. Сбыслав, ты здесь, вдоль Ижоры. А княжескую дружину с ладожанами и ижорцами поставим в середине.

Лицо ладожского воеводы Онуфрия стало озабоченным.

— У меня воины — не воины. Кто с топором, а кто — и с багром. Даже рогатины не у всех, а о броне я и не говорю.

Рогатина — крепкое копьё, с которым ходили на крупного зверя. Не очень длинное, чтобы без коня легко было с ним управляться. Рукоять рогатины толще, чем у копья. Всадив наконечник под лопатку зверя, другой конец рогатины упирали в землю и ждали, пока зверь сам себя нанижет глубже, пытаясь в предсмертной злобе достать охотника.

Такие копья были только у тех мужиков, кто мог заказать кузнецу железный наконечник и заплатить за него зерном, или мехами. Кто не мог — сам острил конец рогатины топором и обжигал на костре, чтобы придать дереву крепость.

Воинскую кольчугу и железным наконечником враз не пробьёшь — нужен умелый и сильный удар. А уж обгорелой деревяшкой…

— Пойдёте за дружиной вторым строем, — успокоил Онуфрия Гаврила Олексич. — Главное — раненым не дайте уйти, добивайте. Если конный прорвётся — бейте коня. Пешим далеко не уйдёт.

Гаврила Олексич повернулся к Мише Иванкичу.

— Миша! На тебе корабли. Руби сходни, канаты, поджигай. Проламывай борта, отпихивай от берега. Не давай шведам сесть на корабли.

Миша азартно тряхнул кучерявой головой.

— Не подведём, воевода!

Гаврила Олексич окинул взглядом всех участников совета.

— Крепостные стены у шведов ещё не стоят — только-только закончили сваи бить. Лазутчики говорят, ярлы гоняют ратников от зари до зари — боятся, что те от безделья разбредутся грабить. Если ударим за час до рассвета — у шведов самый сон будет. Бить без пощады — их больше, чем нас. Если дадим опомниться — сомнут. За свою землю бьёмся.

Гаврила Олексич неспроста взял на себя руководство битвой. Князь Александр стоял тут же и согласно кивал головой. Всё, что говорил боярин, они уже не раз обсудили между собой, пока пробирались прибрежными лесами к Ижоре. Но сейчас боярин отдавал распоряжения, чтобы дать Александру возможность настроить себя на бой. Всё же, князь был молод. Всего двадцать лет, да и молодая жена осталась в Новгороде, беременная первенцем.

Бояре разошлись по своим дружинам — давать указания сотникам. Костры в эту ночь решили не разжигать — враг был в трёх верстах, и дозорные могли увидеть дым над низким болотистым лесом.

За два часа до рассвета Ратша заухал филином на весь лес — три раза, потом два, и снова три. Это был условный сигнал полкам Миши Иванкича и Сбыслава Якуновича.

— Надеть брони, — негромко скомандовал дружинникам Гаврила Олексич.

Лица дружинников вмиг стали строгими. Стараясь не греметь железом, они доставали из вьючных тюков кольчуги и кованые шлемы. Некоторые, кто победнее, или недавно в дружине, надевали обшитые железными бляхами толстые суконные кафтаны. Такой кафтан и от стрелы на излёте спасёт, и скользящий удар меча выдержит.

Гаврила Олексич кивком головы подозвал к себе княжеского ловчего Якова. Ловчий был приставлен к Александру его тестем — полоцким князем Брячиславом. Да так и остался с молодым князем — с ним и в Новгород уехал по своей воле.

— За князем следи, — негромко сказал Гаврила Олексич Якову. — Не убережёшь — башку сниму.

Яков, не обращая внимания на грозные слова воеводы и его насупленные брови, пальцем проверил заточку длинного меча. Этим мечом Яков владел безупречно — дрался двумя руками, не прикрываясь щитом. Но редким противникам удавалось до него дотянуться.

— Пора, княже! — подъехав вплотную к князю, подмигнул Гаврила Олексич. — Миша со Сбыславом вот-вот начнут свару.

Александр крепко сжал копьё. Взмахнул свободной рукой, давая знак дружине, и пустил коня лёгкой рысью между деревьями.

Только передовые всадники выехали на открытое место — шведы вырубили здесь деревья для постройки крепости — как со стороны шведского лагеря донеслись крики и звон железа.

Новгородцы добрались до врага. Теперь таиться не было смысла — надо как можно скорее опрокинуть шведов в реку, пока не опомнились.

— Вперёд! — закричал Александр и пустил коня галопом. Он не оборачивался, но по тяжёлому топоту копыт понимал, что дружина летит следом за ним.

На широком, сплошь расчищенном мысу метались люди. Взмахивали мечами, топорами, бились и падали. Кто-то из шведов попытался с разбега вспрыгнуть на коня. Двое новгородцев вцепились ему в сапог, стащили на землю и зарубили топорами.

Слева вспыхнул высокий полотняный шатёр. Из него выбежал великан в кольчужной рубахе, с мечом в руке. Что-то закричал зычным голосом. Шведы тотчас же начали грудиться вокруг него, как овцы вокруг вожака.

Александр круто развернул коня и поскакал прямо на великана. На скаку опустил копьё. Шведы не успели сомкнуть строй, шарахнулись в стороны и тяжёлый наконечник копья ударил великана в лицо и опрокинул на землю.

В лагере шла резня. Застигнутые врасплох шведы метались в одних полотняных рубахах. Многие и оружие схватить не успели.

Дружинники Сбыслава догоняли бегущих, убивали ударами мечей и рогатин в спину. Сам Сбыслав с топором на длинной рукояти ринулся в гущу бегущих. Раскроил черев одному, ударил сверху по плечу другого — рука шведа повисла на лоскуте кожи, и он жалобно закричал. Сбыслав ударил снова — крик оборвался, перешёл в булькающий хрип.

Миша со своими молодцами рубил корабельные сходни и канаты. Два корабля, беспорядочно кружась, уже уплывали вниз по течению — без команды, которая осталась на берегу. Третий корабль тяжело осел на илистое дно — новгородец несколькими ударами топора прорубил днище, и в дыру хлынула невская вода.

Двое шведов подхватили подмышки великана, которого сбил с ног Александр. Поволокли к кораблям, которые теснились возле берега у самого устья Ижоры. Сюда новгородцы ещё не добрались.

Неужели не убил, мельком удивился Александр. Или знатный кто, что его и раненого вытаскивают?

На одном из кораблей, отчаянно крича, метался невысокий плотный швед. Он пытался остановить бегущих ратников, организовать хоть какое-то сопротивление. И шведу это удавалось.

В горячке боя Александр позабыл про осторожность. Тяжёлое копьё давно валялось где-то позади. Теперь в руке князя был лёгкий меч, которым он рубил разбегающихся врагов.

Александр направил коня вслед за раненым, которого тащили к кораблю. Но шведы уже успели опомниться, сомкнулись, ощетинились мечами. Быстрая тень метнулась сбоку, конь Александра захрипел и повалился набок. Падая, князь успел заметить, что из широкой шеи коня фонтаном хлещет кровь.

Яков подбежал к упавшему князю. Бешено завращал длинным мечом, и шведы попятились. С другого бока Ратша рубился сразу с несколькими врагами. Снёс голову одному, зацепил другого под коленки. Вскакивая на ноги, Александр увидел, как рослый швед ткнул Ратшу мечом в бок, и тут же упал сам, зарубленный Яковом.

Гаврила Олексич, тесня врагов конём, пробился к Александру.

— Сюда! — закричал он зычным голосом.

Дружинники, слыша крик воеводы, принялись прорубаться к нему, и через минуту Александра окружили свои.

Гаврила Олексич сгоряча въехал на коне на сходни вражеского корабля, но воеводу столкнули, и он, вместе с конём повалился в тёмную воду Невы. Забарахтался в тяжёлой кольчуге, но сумел нащупать дно и встал на ноги.

Шведы, испугано крича, сами рубили канаты и сталкивали сходни. Уцелевшие корабли уходили вниз по течению, к противоположному берегу Невы.

— Кажись, победа, князь! — весело и хрипло крикнул Миша. Он весь был в крови — даже курчавые волосы слиплись.

Войско русичей, довольно перекликаясь, рассыпалось по берегу — безжалостно добивали раненых шведов и собирали трофеи. В дело годилось всё — мечи, пробитые кольчуги, даже подковы с убитых лошадей. Испуганных коней ловили ватагой, набрасывая на шеи кожаные петли.

Гаврила Олексич выбрался из реки. Вода стекала с его волос и кольчуги, шлем воевода потерял в горячке боя.

— Жив, князь? — окликнул он Александра. — побили мы их, а? Побили!

Глава 9

Июль 1970-го года, Великий Новгород — Старая Ладога

— Ну, поезжайте, если нужно, — недовольно сказал Николай Лаврентьевич. — Но послезавтра жду вас на раскопе. Это, знаете, серьёзное дело, а не эти ваши… юношеские хитросплетения. Если не появитесь — извольте хотя бы позвонить и предупредить.

Рука профессора Ясина нарисовала в воздухе замысловатый вензель. Этот жест показывал отношение Николая Лаврентьевича к моим сердечным делам.

— Хорошо, Николай Лаврентьевич. Спасибо.

Я не стал уточнять к чему именно относится моё «хорошо». Разумеется, я собирался вернуться в Новгород, но кто его знает — что меня ждёт в Старой Ладоге. Я для того и собирался туда поехать, чтобы всё выяснить.

Самым непереносимым для меня всегда была неопределённость. Я предпочитал как можно раньше и подробнее узнавать правду, пусть даже горькую. Витать в несбыточных мечтах очень приятно, но тем больнее из них падать.

Из Новгорода в Волхов можно было доехать поездом, который ходил два раза в сутки и шёл почти четыре часа. А из Волхова до Старой Ладоги — полчаса на пригородном автобусе. В общем — не так и далеко.

Всю дорогу внутри меня как будто спорили два человека. Один молодой, горячий так и рвался поскорее разобраться в происходящем. А второй, который уже прожил очень долгую жизнь, был совершенно спокоен. Он уговаривал первого не горячиться и даже с интересом смотрел в окно. За окном, параллельно рельсам тянулась асфальтированная дорога, мелькали деревни со странными названиями — Чечулино, Тютицы, Водос, Теребочево.

Я вспомнил, что именно этой дорогой скакал князь Александр, собираясь на битву, в честь которой его потом назовут Невским. Здешними лесами вдоль берега Волхова пробиралась его дружина к Ладоге. Тогда Ладога ещё не была Старой — её переименовали куда позже, при Петре Первом. А при князе Александре Ладога была важным городом, который когда-то населяли славянские племена, потом захватили варяги, и через триста лет отбили новгородцы.

Именно новгородцы в одиннадцатом веке построили в Ладоге первую каменную крепость. Её стены были сложены из плит берегового известняка без всякого раствора, на сухую. Потом крепость перестраивали в четырнадцатом веке, и в шестнадцатом. Только после победы в Северной войне Ладога утратила значение крепости и стала обычным сонным уездным городом. А затем — и посёлком. Основная жизнь переместилась в Новую Ладогу, которую Пётр построил на самом берегу Ладожского озера.

На вокзале Волхова я выпил тёплого кофе и съел котлету в тесте — лучшее блюдо вокзального буфета. Были ещё жареные пирожки с мясным фаршем, но пробовать их я не рискнул. Наверняка сейчас рецептура строго соблюдалась, но вот позже, в девяностые годы, эти пирожки будут печь чёрт знает, с чем.

Допив кофе, я залез в автобус и устроился на заднем сиденье. И через полчаса увидел полуразобранную деревянную кровлю над высокой серой крепостной стеной.

Автобус остановился прямо напротив входа в крепость. Возле южной стены я увидел большой раскоп, в котором работали сразу несколько десятков человек. Старую Ладогу копали очень интенсивно и одновременно восстанавливали разрушенную в годы войны крепость. Я знал, что через пару лет в Воротной башне крепости откроют музей. А пока башня только восстанавливается — её воссоздают по сохранившимся чертежам шестнадцатого века. И многие экспонаты будущего музея ещё лежат в земле на высоком обрывистом берегу Волхова.

Берег реки здесь был совсем не тот, что в Новгороде. Река прорыла глубокий каньон в толще древнего известняка. Этот известняк составляли донные отложения огромного моря, которое плескалось здесь в доисторические времена.

Я подошёл к раскопу. Навстречу мне поднялся невысокий мужчина лет сорока с огненно-рыжими курчавыми волосами и спокойным внимательным взглядом.

— Раскоп пока закрыт для осмотра — без всякого раздражения сказал он. — Здесь ведутся работы.

— Я знаю, — ответил я и протянул ему руку. — Александр Гореликов, студент кафедры истории и археологии Ленинградского университета. Я сейчас работаю на раскопках в Новгороде у профессора Ясина.

— А, у Николая Лаврентьевича! — воскликнул рыжий и пожал мою руку. — Очень приятно. Меня зовут Дмитрий Николаевич Сюзин, я директор археологического музея и руковожу раскопками в Старой Ладоге. Вы по какому делу?

— По личному, — улыбнулся я. — У вас работает студентка из Ленинграда Светлана Поленко. Мы с ней вместе учимся. Вот, заехал проведать.

— Понятно, — кивнул Сюзин. — Свету я попросил заняться камеральной лабораторией. Находок много, а квалифицированных сотрудников не хватает. Видите то двухэтажное здание?

Дмитрий Николаевич показал рукой на деревянный барак, который стоял через дорогу от крепости.

— Это клуб. Нашу экспедицию разместили в нём, там же, на первом этаже и лаборатория. Хотите посмотреть крепость? Я с удовольствием устрою вам экскурсию.

— Спасибо, — поблагодарил я. — С удовольствием, но…

И я нетерпеливо оглянулся на клуб.

— Идите-идите, — засмеялся Сюзин. — Скажите Свете, что я отпустил её до вечера.

Я, всё-таки, заглянул в раскоп. Культурный слой здесь был не так велик, как в Новгороде — сказывалось каменистое основание берега. И земля отличалась — она была жирной и тёмной, очень похожей на чернозём.

— К сожалению, дерево и кожа сохраняются плоховато, — вздохнул Дмитрий Николаевич. — Но попадаются монеты, наконечники стрел и копий, изделия из кости. Смотрите, только сегодня нашли!

Сюзин вытащил из кармана серебряную монету величиной с ноготь большого пальца. Один край монеты был заметно толще другого. На лицевой стороне сохранилось изображение мужского профиля.

— Это арабский дирхем восьмого века, — сказал Сюзин. — Уже тогда в Ладоге было крупное торговое поселение. Здешние жители торговали с варягами и восточными народами, занимались ремёслами. Мы нашли остатки стеклодувной мастерской, в которой изготавливали украшения.

Я повертел монету в руках и вернул её Дмитрию Николаевичу.

— Ну, идите, — снова повторил он. — Если надумаете посмотреть крепость, я буду здесь, на раскопе.

Свету я застал в актовом зале клуба, который отдали под камеральную лабораторию. Наклонившись над деревянным столом, девушка аккуратно склеивала между собой керамические черепки, заново воссоздавая разбитый глиняный сосуд. От старания она даже высунула розовый кончик языка.

Я прислонился к дверному косяку и, улыбаясь, любовался девушкой.

Тонкой кисточкой Света нанесла клей на края осколка. Затаив дыхание, поднесла осколок к глиняному дну сосуда, и он встал точно на место. Света придержала его, чтобы клей немного схватился, затем осторожно отпустила. Облегчённо выпрямилась, повернулась к двери и увидела меня.

— Сашка! Ты приехал!

Я не успел опомниться, как Света повисла у меня на шее, крепко стискивая её руками.

— Прости, я ничего не могла тебе объяснить. Думала, что сама разберусь.

По моей щеке и шее потекли горячие слёзы.

— Прости! Прости! — повторяла Света.

— Да за что простить?

Я обнял её, чувствуя, как подрагивают лопатки девушки под моими ладонями.

— Расскажи толком, что случилось?

— Это всё мама, — всхлипнула Света, уткнувшись носом в мою рубашку. — Они с папой нашли мне жениха.

— Ничего себе новости! — хмыкнул я, стараясь изобразить веселье.

— Это сын маминой сотрудницы. Он уже закончил институт, и работает проектировщиком в их конструкторском бюро. Хорошо зарабатывает, и неженат.

— А кем работает твоя мама? — поинтересовался я.

— Она главный конструктор. Проектирует жилые дома и школы, — ответила Света.

— Понятно. А почему ты поехала сюда на практику?

— Это всё родители. Кто-то рассказал им о нас с тобой, и мама прямо взбеленилась! Сказала, что я сошла с ума — связалась с нищим студентом из детдома, у которого ничего нет. Что ты со мной только из-за того, что у нас есть квартира в Ленинграде, что тебе только прописка нужна.

— Замечательно! — хмыкнул я, едва держа себя в руках. — А у этого маминого коллеги — у него есть квартира?

— Он живёт с родителями где-то на Охте. Но у него своя отдельная комната.

— Прямо рай для молодожёнов!

— Саша!

— Извини. Трудно удержаться, сама понимаешь. Так почему ты поехала в Старую Ладогу.

— У нас здесь дача. Старый дом папиной бабушки. Папа отсюда родом. В молодости приехал в Ленинград и устроился на Балтийский завод. Потом женился на маме.

— И сейчас твои родители здесь?

— Ну да, — кивнула Света. — Мама и папа специально взяли отпуск, чтобы мы поехали на дачу все вместе. А два дня назад приехал в гости этот… Олег.

Имя своего потенциального жениха Света произнесла с плохо скрываемым отвращением.

— Что, так не понравился? — спросил я без всякой издёвки.

— Нет!

Света энергично замотала головой.

— Он такой, знаешь, самоуверенный! И смотрит на меня, как на малолетнюю дуру!

— Понимаю, — кивнул я. — Это ужасно.

— Саша, что нам делать? — растерянно спросила Света.

Я сдвинул шляпу на затылок и задумчиво почесал переносицу.

— Знаешь, что? Пойдём, ты покажешь мне крепость, и всё хорошенько обсудим. Дмитрий Николаевич сказал, что отпускает тебя до вечера.

Света сжалась в комочек.

— Вечером Олег зайдёт за мной, и мы должны пойти с ним на танцы, — виновато прошептала она. — Я не хотела, но мама настаивает, что я должна развлекать гостя.

Я обнял Свету за плечи.

— Ты ни в чём не виновата. А танцы… ну, потанцуй с ним немного. Или скажи, что плохо себя чувствуешь. Сейчас важнее решить, как тебе вести себя с родителями. По факту, они правы — я, действительно, голодранец, и живу в общежитии.

— Зачем ты так говоришь? — упрекнула меня Света.

Я пожал плечами.

— Потому что это правда. Но и тут можно кое-что придумать. Ну, идём, посмотрим крепость!

Август 1240-го года, Великий Новгород.

После битвы на реке Неве, Александр не сразу увёл войска в Ладогу. Ещё неделю они со шведами стояли на разных берегах, ведя переговоры. Шведы просили разрешить им забрать тела погибших. Александр, подумав, не стал им препятствовать.

Рано утром девятнадцатого июля шведы направили к русскому берегу два корабля. Молчаливые финские ратники стащили на корабли трупы шведских рыцарей и простых ратников. Новгородцы своих погибших похоронили уже на следующий день после битвы.

Все напряжённо ждали — решатся ли шведы на новую стычку. Но двадцатого числа лазутчики из шведского лагеря донесли, что Александр ударом копья в лицо ранил самого рыцаря Магнуссона Биргера, который вместе с ярлом Ульфом Фасе руководил походом. Биргер выжил, но состояние его было плохим. И Ульф Фасе, взвесив все обстоятельства, решил не рисковать жизнью двоюродного брата и союзника и отступить в Швецию.

В тот же день шведские корабли снялись с якорей и пошли вниз по течению Невы, к островам дельты.

Александр выслал им вдогонку дозорных, чтобы убедиться, что шведы действительно ушли, а не остались на островах. Но шведы прошли мимо островов, не замедляя хода. Делать им там было нечего — все рыбацкие деревни давно разорены, жители разбежались по лесам. Продовольствия и сена для коней не достать. Ратники Александра сами косили траву и ловили рыбу. Но шведы этого делать не могли — опасались, что Александр только того и ждёт, чтобы напасть.

Напасть на шведов перед рассветом оказалось удачной мыслью. В суматохе боя шведы так и не смогли понять численность новгородской дружины. Им казалось, что новгородцы собрали огромное войско, тягаться с которым опасно.

Вот почему осторожный Ульф Фасе предпочёл не просто отступить, а уйти обратно в Швецию и ждать, когда с запада на Новгород ударит Тевтонский орден.

Убедившись, что длинные шведские корабли растаяли в балтийской дымке, Александр объехал все приневские деревни, до которых не добрались шведы. Там он собрал дань, чтобы отвезти её в Новгород. Это не было обязанностью князя. Но с ним были новгородские бояре Миша Иванкич и Сбыслав Якунович, а также ладожский воевода Онуфрий. Они и отвечали за сбор дани с ижорцев и корел.

Нагрузив данью обоз, дружина неторопливо двинулась в сторону Ладоги.

В Ладоге Александр задержался ещё на неделю — детально осмотрел крепость, проверил, как воевода укрепляет стены. Это уже входило в прямые обязанности князя.

Александр остался доволен, и пообещал воеводе, что доложит о его службе вечу и посаднику Степану Твердиславовичу.

Только в начале августа отдохнувшая дружина с большим обозом двинулась вдоль берега Волхова в Новгород.

В Новгороде князя ожидал неласковый приём. Испуганные его самостоятельностью бояре забыли старые распри и объединились против Александра.

— Ты, князь, самовольно оставил Ладогу и пошёл на шведов! — постукивая посохом в пол, говорил посадник Степан Твердиславович. — Нарушил новгородскую волю!

— Со мной были новгородские бояре, — негромко возразил Александр.

Говорили в тереме князя, на Городище. Посадник не поленился сам приехать сюда — понимал, что вызывать князя для разговора в Новгород будет неуместно.

— Присядь, посадник, — твёрдо сказал Гаврила Олексич.

Слуги князя сразу же принесли Степану Твердиславовичу удобное кресло. Но посадник не садился — стоял перед князем в негодующей позе.

— Я еле-еле бояр в руке держу, — продолжал он. — Есть такие, что давно хотят выслать тебя из Новгорода. Для того и в Ладогу предложил поехать, чтобы крикуны поутихли. Чтобы поняли — князь новгородской воле не перечит. А ты что же?

— Ну, так прогнали же шведов, — ответил Александр. — И немалую дань с ижорцев собрали.

— И про дань у нас отдельный разговор будет, — подхватил посадник. — Где это сказано, чтобы князь дань собирал? Тебе выделены деревни для прокорма — вот там и собирай. А в новгородские угодья князьям хода нет.

— Дань собирали новгородские бояре, — вмешался Гаврила Олексич. — Князь с дружиной только присматривали, чтобы их кто не обидел.

— С этих бояр ещё вече спросит, — кивнул Степан Твердиславович. — А если бы шведы на кораблях пошли к Ладоге? Догнал бы ты их? Пока бы обратно от Ижоры к Волхову пробирался — они бы уже и город сожгли, и крепость взяли! Вече требует выслать ладожского воеводу Онуфрия в Новгород для суда над ним! А в Ладогу поставить другого воеводу — кто благоразумнее! Ох, и натворил ты дел, князь! Ох, и натворил!

— Да хватит уже причитать, — грубо оборвал посадника Гаврила Олексич. — Теперь и шведы долго не сунутся, после такой взбучки. И немцы десять раз подумают прежде, чем на Новгород идти!

— А ты, боярин, меня не учи! — прищурился Степан Твердиславович. — Как вече скажет — так и будет. Если решит вече выгнать князя Александра, так и ты с ним поедешь в Переяславль. И Миша Иванкич со Сбыславом тоже. Видно, надоело им в новгородских боярах ходить!

Степан Твердиславович так и не присел в кресло. И от чарки мёда отказался — поехал обратно в Новгород.

Гаврила Олексич озабоченно глядел на Александра.

— Отправлю-ка я своих людей в Новгород — поговорить с боярами, кто посадника не любит. Надо нам попытаться склонить вече на нашу сторону.

— Отправь, Олексич, — согласился Александр.

Против воли он думал не о боярских делах, а о жене, которая вот-вот должна была родить. Молодой князь соскучился по её ласкам, по тёплому, родному телу.

А на следующий день из Новгорода пришли тревожные вести. Тевтонские рыцари неожиданно появились возле Изборска — важной крепости Псковской земли.

Глава 10

Июль 1970-го года. Старая Ладога

— На свиданье идёшь, милай? Купи цвяточки, не пожалеешь! Подаришь цвяточки — девка и разомлеет, точно тебе говорю!

Морщинистое лицо старушки расплылось в беззубой улыбке, и она вдруг тонко, по-девчоночьи, хихикнула.

Старушка сидела у обочины на вынесенном из дома табурете. Рядом с ней стояло синее пластмассовое ведро, полное свежесрезанных пионов — розовых, красных и белых. От цветов шёл сладкий запах, на который уже подлетела толстая, деловито жужжавшая пчела.

Я улыбнулся в ответ.

— Почём цветы, бабушка?

— Штука — гривенник, семь на полтинник.

— А ведро?

— Ведро? — удивилась старушка. — Эвона, как ты девку-то любишь! И торт, и пинжак, и рубаха белая. Только цветов и не хватает. Ведро за два рубля отдам.

Я нашарил в кармане две смятые шуршащие бумажки.

— Беру!

К разговору с родителями Светы я подготовился серьёзно. План сложился в голове, пока мы гуляли по Староладожской крепости и любовались рассыпающимися каменными стенами, видом широкой реки и зелёным курганом, в котором по преданию был похоронен сам Вещий Олег.

— Ничего не выйдет, — расстроенно повторяла Света. — Мама тебе не поверит.

— Но поговорить с твоими родителями надо, — рассудительно ответил я.

Света вдруг остановилась и стукнула крепким кулачком по камню кладки.

— Я из дома уйду! Они не имеют права так со мной обращаться!

Я улыбнулся и обнял девушку за плечи.

— Не горячись, солнышко. Ссориться с родителями не надо. Всё и так будет хорошо. К тому же, они по-своему правы — о тебе беспокоятся.

— Ничего себе беспокойство! Хотят без спросу замуж выдать, как в старые времена! Я этому Олегу за обедом в тарелку плюнула!

Я расхохотался от неожиданности.

— А он что?

Света покраснела.

— Он не заметил.

— Ну, ты даёшь! Расскажи-ка мне, как вы проводите вечера.

Света пожала плечами.

— Как обычно. В шесть часов все пьём чай в беседке. Беседку папа сам построил, а мама посадила вокруг розы.

— Твоя мама любит сажать цветы?

— Обожает! У нас дома все подоконники горшками уставлены. И дачный участок весь в цветах. Папа шутит, что картошку посадить негде — сплошные клумбы.

— Отлично.

План принимал конкретные очертания.

— Вот что. Сегодня мне надо съездить в Ленинград…

— Уже сегодня? — расстроилась Света. — А я думала…

Я не дал ей договорить и поцеловал в нос.

— Завтра к вечеру я вернусь и приду к вам в гости. В начале седьмого. Только родителям ничего не говори — сделаем сюрприз.

— Ты уверен, Саша? — встревожилась Света.

— Абсолютно!

Моё хорошее настроение было непоколебимо.

— А пока — хочешь, я расскажу тебе о Староладожской крепости?

— А ты много о ней знаешь? — удивилась Света. — Вообще-то, это я должна провести для тебя экскурсию — я же здесь работаю!

— Давай будем вести экскурсию по очереди, — улыбнулся я. — Так интереснее.

Я вскарабкался на вал, поросший густой зелёной травой, и подал Свете руку.

— Залезай и смотри!

Я обвёл рукой открывшийся вид. Широкая лента реки медленно текла в высоких обрывистых берегах. Кое-где берега понижались, и к самой воде подступали зелёные луговины.

— Торговый путь по Волхову существовал уже в начале нашей эры. Славянские племена, которые жили на этих берегах, торговали с варягами — будущими шведами и норвежцами, с арабами и Византийской империей. Вы же нашли на раскопе арабские дирхемы?

— Да, — подтвердила Света, с зачарованным лицом слушая меня.

— Первое крупное поселение на месте Ладоги относится к шестому-седьмому веку. Здесь поселилось племя, которое прославилось умением лить стекло. Думаю, вы находили в земле стеклянные бусины? В то время за одну такую бусину можно было купить молодого раба или рабыню. Но местные жители меняли эти бусы на пушнину у диких лесных племён, а пушнину вывозили в Багдад и там продавали за арабское серебро.

— Купить человека за кусочек стекла?

Света удивлённо поёжилась.

— Такие были времена. В середине девятого века сюда пришли славянские племена с юга. Поселение сожгли, а на его месте выстроили деревянную крепость. Всего через сто лет её захватили варяги. Возможно, с этим событием связана легенда о призвании на Русь Рюрика с братьями и дружиной. Позже крепость неоднократно горела в результате стычек с новгородцами, которые, в конце концов захватили Ладогу.

— Да, это я знаю, — кивнула Света. — Новгородцы построили здесь первую каменную крепость.

— В начале двенадцатого века, — добавил я.

— Не перебивай, я сама знаю! — нахмурилась Света, и тут же улыбнулась.

— А теперь мы заново восстанавливаем то, что построили наши предки.

Она показала на леса, которые облепили Воротную башню крепости.

— Да, — согласился я. — И это здорово!

До отправления автобуса на Ленинград оставалось ещё больше часа. Мы успели искупаться в тёплой реке и высохнуть на солнце.

— Всё-таки, Саша, что ты собираешься делать? — спросила Света, провожая меня до автобуса.

— Завтра вечером увидишь, — улыбнулся я. — А сегодня сходи с кавалером на танцы и ни о чём не беспокойся. Да, и с родителями тоже веди себя хорошо. Всё будет в порядке.

— Верю.

Света кивнула и потянулась ко мне. Я поцеловал её в губы.

И тут подошёл автобус. Это был усталый и пыльный «ЛиАЗ» — когда-то белый с красной и синей полосой, а теперь равномерно-серый.

Водитель был под стать автобусу — тоже усталый и с серой щетиной на лице. Но вёл он ровно, не лихачил и не опаздывал.

За автобусным стеклом мелькали светло-зелёные совхозные поля и сменялись тёмно-зелёными перелесками. Иногда, словно стайки уток на воде, встречались тесно стоящие дома придорожных посёлков.

В районе Путилово слева показалась высокая гряда, поросшая соснами — древний берег Ладожского озера. Гряда тянулась, словно стена, а дорога шла по высохшему много веков назад озёрному дну.

С автовокзала я трамваем поехал в общежитие. Дверь уже была заперта и пришлось долго стучать. А потом тётя Аня не хотела открывать, и ворчала, что «все нормальныи студенты ишшо на практике, а энтот шляется среди ночи». Хотя на часах была только половина одиннадцатого.

Мишаня обрадовался моему неожиданному приезду — последние две недели он жил в комнате один и успел соскучиться по хорошей компании. Он тут же поставил чайник и достал из тумбочки пакет с подсохшим кофейным печеньем.

— Ты надолго, Саня? — спросил он, разливая чай по кружкам.

— Завтра уеду. А ты всё с бумагами возишься?

— Почти закончил, — ответил Мишаня. — Осталось самое главное — метрические книги. Валерий Михайлович требует, чтобы я перевёл всё, до последней буковки.

Мишаня горестно вздохнул.

Я пытался застегнуть пуговицы пиджака. Смутно вспомнилось, что в последний раз я надевал костюм в мае — на экзамены. А теперь полы пиджака едва сходились и смешно топорщились на груди.

Похоже, экспедиционная практика давала о себе знать. За лето я раздался в плечах, и костюм был мне откровенно мал.

— Мишаня, одолжи костюм! — попросил я друга.

— А тебе зачем? — спросил Мишаня.

— Надо со Светкиными родителями поговорить, — вздохнул я. — Они Светке какого-то жениха нашли. Хочу отговорить их от этой затеи.

— У вас со Светой серьёзно, что ли? — удивился Мишаня.

Я пожал плечами.

— Пока не знаю. Такие вещи сходу не решаются. Но замуж за этого Олега она точно не хочет.

— Мне же в универ надо ходить, — попытался спасти костюм Мишаня.

— Сейчас лето, — отрезал я. — Походишь в рубашке. А брюки твои мне и не нужны — я в них утону.

Пиджак Мишани был чуть великоват мне в плечах, но зато отлично застёгивался. Вдобавок, к нему хорошо подошли мои чёрные брюки.

— Нормально, — одобрительно сказал я, возвращаясь из душевой. Именно там висело мутное зеркало — единственное на нашем этаже.

— А когда отдашь? — забеспокоился Мишаня. — Ты из Ладоги снова в Ленинград вернёшься?

— Нет, — не стал я обманывать друга. — Из Ладоги поеду обратно в Новгород. А потом — не знаю. Или в Ленинград, или сразу в Приморск, если Валентин Иванович сумеет уладить вопрос с экспедицией.

— А как же пиджак? — не понял Мишаня.

— А ты приезжай в Приморск, — предложил я. — Там-то мы точно встретимся. Вот и верну тебе костюм. Студенческое братство, Мишаня, ничего не поделаешь.

— А Оля с Севой сейчас в Ростове, — невпопад сказал Мишаня. — недавно написали, что раскопали какое-то мерянское поселение. Кстати, тебя немцы искали.

— Мерянское поселение — это хорошо, — рассеянно ответил я, внимательно осматривая стрелки на брюках. — Чёрт! Какие немцы?

Мишаня озадаченно поднял светлые брови.

— Не знаю, я их не видел. Они с тётей Аней разговаривали, а она мне сказала.

— А почему тётя Аня решила, что они немцы? Она немецкий знает, что ли?

— Вряд ли, — с сомнением сказал Мишаня. — Они с немецким акцентом разговаривали. А тётя Аня в войну в оккупации была. Что у тебя за дела с немцами?

— Да нет у меня никаких дел, — сердито ответил я. — вообще впервые про них слышу.

Чёрт побери, только этого мне не хватало! Что за немцы ко мне привязались?

Я уснул только далеко за полночь и здорово не выспался. Мишаня, как я и просил, разбудил меня в половине девятого утра. Сам он давно оделся и собирался в университет.

— Валерий Михайлович не любит, когда опаздывают. А костюм ты, всё-таки, завези в Ленинград.

— Ладно, — кивнул я. — Попробую.

В кондитерской «Север» на Невском проспекте я купил торт «Птичье молоко» и попросил, как следует, перевязать коробку шпагатом.

— Везти далеко, — объяснил я полной плечистой продавщице в белом колпаке.

— По такой жаре торт лучше не возить, — басом ответила продавщица. — Растает и помнётся.

Я только развёл руками.

Несмотря на открытые форточки, в автобусе было жарко. Мне казалось, что он едва тащится, прилипая колёсами к разогретому солнцем асфальту. Я то и дело поглядывал на часы и пытался сообразить, сколько километров осталось до Старой Ладоги.

К тому времени, как мы доехали, рубаха на моей спине успела намокнуть от пота и даже высохнуть. А солнце, несмотря на вечер, и не думало сбавлять накал.

Хорошо, что автобус всю дорогу ехал полупустой. Я поставил торт на соседнее сиденье и даже умудрился следить, чтобы солнечные лучи не слишком нагревали картонную коробку.

Выйдя из автобуса в Старой Ладоге, я с облегчением вдохнул свежий воздух с реки и ещё раз прокрутил в голове заготовленную для родителей Светы речь.

Затем взглянул на часы — половина шестого. И неторопливо пошёл вдоль шоссе в сторону дачи, которую вчера мне показала Света.

Дача была самым обычным деревенским домиком в три окна. Дом недавно выкрасили в приятный зелёный цвет, который хорошо сочетался с выкошенной травой и старыми яблонями в палисаднике. Яблони уже почти не плодоносили. Только у самых макушек висело несколько мелких зелёных яблок.

Я толкнул калитку и вошёл.

Большая квадратная беседка стояла в глубине двора слева от дома. Вся Светина семья сидела за столом. Мама при виде меня настороженно поджала аккуратно накрашенные губы. Отец вопросительно поднял брови и чуть шевельнул широкими плечами под расстёгнутой полосатой рубашкой. Сидевший рядом со Светой темноволосый парень взглянул на меня зло и задиристо.

— Здравствуйте, — приветливо улыбнулся я. — Меня зовут Александр, я скоро стану профессором археологии и собираюсь жениться на вашей дочери.

Светин отец приоткрыл рот.

Я поставил на стол коробку с тортом. Затем аккуратно отделил от охапки цветов три самых пышных пиона и протянул их Светиной маме.

— Это вам. А это тебе, солнышко!

Я вручил остальные цветы растерянной Свете.

— Предлагаю обсудить моё предложение. Я готов честно ответить на любые вопросы.

Сентябрь 1240-го года. Изборск — Псков

Немецкие рыцари с дружинами подошли к Изборску ранним сентябрьским утром. Первым делом разграбили и сожгли посад. Немногие жители успели укрыться за крепостными стенами — всадники догоняли их. Мужчин убивали на месте, девок и ребят брали в плен, вязали верёвками и сгоняли в середину укреплённого лагеря.

Вой и плач мешался клубами пыли и дымом пожарищ. Под Изборском творилось страшное.

Князь Ярослав Владимирович, которого его тёзка владимирский князь Ярослав несколько лет назад выгнал из Пскова, хмуро смотрел на дерптского епископа Германа.

— Зачем дома жжёте? — спросил он епископа. — Это моя земля, мне ещё с неё дань собирать.

Епископ криво улыбнулся тонкими губами. Он презирал этого князя, который даже с благословения Папы Римского не решался идти в поход, чтобы отбить собственные земли. Всю жизнь сорокалетний князь терпел одно поражение за другим. Сидел в ярославской тюрьме, много лет жил на чужбине, принял католичество. И теперь у него не хватало духу, чтобы отбить собственную землю.

— Ты теперь католик, князь Ярослав, — сказал епископ. — И твои владения — это владения ордена. Заключишь с нами мирный договор — будешь править Изборском и Псковом.

— Псков ещё взять надо, — возразил князь.

— Возьмём, — улыбнулся епископ Герман.

Теперь не было необходимости скрывать от князя тщательно разработанный план. Наоборот — надо было всё рассказать и лишить князя последней воли к сопротивлению.

— Псковский посадник Твердило выслал на помощь Изборску отряд в восемь сотен псковских ратников, — сказал епископ. — Подпиши договор — и мы поможем тебе разбить псковскую рать. После этого Псков сам откроет тебе ворота. Не подпишешь — сражайся с псковичами сам, одной своей дружиной.

Плечи князя безнадёжно сгорбились.

— Я подпишу, — глухо сказал он.

— Во имя Господа! — сухо ответил епископ Герман и протянул князю Ярославу заранее заготовленный пергамент. На пергаменте красивыми буквами по-латыни было записано отречение князя Ярослава от псковского престола в пользу Тевтонского ордена.

Через два дня четыре тысячи немецких рыцарей окружили восьмисотенный отряд псковичей, который шёл на помощь Изборску. Псковичей издали засыпали стрелами, затем разбили ударом тяжёлой конницы, и пошла резня. Из восьми сотен уцелели лишь несколько десятков человек.

Изборское ополчение во главе с воеводой Гаврилой Гориславовичем вышло из-за стен, чтобы ударить на немецких рыцарей со стороны крепости. Но отряд псковичей был разбит так быстро, что изборская дружина не пробилась к нему и вся полегла у крепостных стен. Изборск был беззащитен.

Ещё через три дня войско тевтонских рыцарей осадило Псков и принялось грабить окрестные деревни. Псковский посадник Твердило понял, что сопротивляться бессмысленно. В городе не хватало воинов, чтобы удержать крепость — почти всё псковское ополчение полегло у стен Изборска.

Ночью бояре во главе с посадником Твердилой тайком открыли городские ворота, и немцы ворвались в Псков.

Октябрь 1240-го года. Великий Новгород

Губы Степана Твердиславовича посинели, руки мелко дрожали от страха.

— Нет, князь! — кричал посадник. — Новгород не станет посылать войско на помощь Пскову! Псковские бояре — собаки, предатели — сами открыли ворота немцам. А нам теперь что? Псковский кремль штурмовать? Всех новгородцев положить у стен Пскова и открыть немцам дорогу на Новгород?

— Вы им эту дорогу уже открыли, — зло ответил Александр. — Когда не отправили войско к Изборску, как я предлагал.

— Да что ты понимаешь?

Посадник взвизгнул и закашлялся.

— Твердило, пёс немецкий, нарочно выслал псковичей биться в поле. Подкупили его немцы, как пить дать, подкупили! А потом и город сдал. Нет, у нас теперь только один выход — укреплять Новгород и заключать договор с немцами. Отдать им Псков с Изборском, но сберечь новгородские земли!

— Думаешь, посадник, мой отец это одобрит? — хмуро спросил Александр. — Татары признали Новгород владением великого князя владимирского. И дань с Новгорода требуют такую же, как с остальной Руси.

— А мне нас…ть! — грубо перебил князя посадник. — Мне войско надо собирать! Хлеб закупать на случай осады! Немцам отступное платить! Нет у Новгорода денег для владимирского князя, нет!

Александр круто развернулся на пятках, подбежал к посаднику. Ухватил его за ворот, притянул к себе и свирепо оскалился в бородатое лицо:

— Ты не у немецких купцов хлеб закупать собираешься? А может, и Новгород немцам сдашь, как Твердило сдал Псков?

Гаврила Олексич едва оттащил Александра от посадника.

— Остынь, княже, — с укоризной прогудел он. — Дракой ничего не решишь. Новгородцы на каждом вече друг другу морды бьют, а толку? Надо посылать гонцов во Владимир, звать князя Ярослава с полками на помощь.

— Не будет этого! — закричал Степан Твердиславович, расправляя мятый ворот. — Под владимирского князя Новгород не пойдёт! И ты, князь Александр, если пошёл против воли новгородцев — собирайся и уезжай из города! А Новгород и без тебя разберётся, с кем ему договариваться, а с кем — воевать!

За стеной послышался детский плач. Это первенец Александра испугался, услышав крики из зала.

Александр сузил глаза.

— Новгородское вече признало меня князем, пусть вече и решает — уезжать мне, или нет!

— Решит! — с угрозой ответил посадник. — Вече решит!

А ещё через неделю княжеский обоз покидал Городище. По решению новгородского веча князь Александр уезжал в Переяславль, к отцу.

Новгород выгнал князя.

Глава 11

Июль 1970-го года. Старая Ладога — Новгород

В Новгород я уезжал победителем. Разговор с родителями Светы затянулся едва не за полночь и закончился моим полным успехом.

И нет, мы с Валентиной Ивановной и Петром Григорьевичем говорили не о свадьбе. Разговор шёл исключительно об учёбе.

— Вы же понимаете, что в наше время высшее образование человеку просто необходимо, — говорил я, мелкими глотками попивая душистый индийский чай. — А тем более, девушке! Мне кажется, или вы добавили в чай какие-то травки?

— Вы угадали, Александр! — довольно улыбнулась Валентина Ивановна. — Я положила в него немного мяты и розовых лепестков. Такой чай замечательно успокаивает перед сном. Об этом писали в журнале «Здоровье».

— Прекрасный чай, — подтвердил я. — Можно ещё чашечку?

Мы договорились о том, что родители позволят Свете спокойно закончить университет, а мне дадут время показать свои возможности.

— У меня и в мыслях не было садиться на вашу шею, — сделав серьёзное лицо, сказал я Валентине Ивановне. — Мужчина должен обеспечивать семью прежде, чем её создавать.

И это была чистая правда. У меня уже созрел план, как заработать денег на жизнь и съём подходящего жилья, не разгружая по ночам вагоны с углём. Не то, чтобы я опасался надорвать спину. Но головой всегда можно заработать больше, чем руками, даже в Советском Союзе. Особенно, если это голова попаданца из далёкого будущего.

Жить в общежитии очень весело, когда ты молодой и холостой студент. Но если я собираюсь делать научную карьеру — мне необходимо отдельное жильё. Для семьи, для работы и просто для того, чтобы было, где спокойно подумать.

Своей готовностью к разумному диалогу я произвёл впечатление на Валентину Ивановну, и это было самым главным. Семьёй, как это часто случается, руководила именно она.

Торт «Птичье молоко» оказался очень вкусным, хотя изрядно подтаял на солнце. В Старой Ладоге достать такой торт было невозможно, да и этикетка на коробке говорила сама за себя. То, что я специально съездил за тортом в Ленинград, произвело на Валентину Ивановну именно такое впечатление, на которое я и рассчитывал.

Остальное довершил мой рассказ об открытии священной рощи пруссов. О пруссах Валентина Ивановна не знала ничего. Но готовность декана сотрудничать со мной сразу подняла меня в глазах Светиной мамы на две ступеньки выше обычного раздолбая-студента. Когда же за четвёртой чашкой чая я по секрету поделился с ней своим планом заработка — Валентина Ивановна растаяла совершенно.

— Во время учёбы я собираюсь подрабатывать репетиторством, — сказал я. — История, археология, английский язык, архивоведение и музейное дело. Буду готовить абитуриентов к поступлению в университет, помогать с курсовыми и дипломными работами.

— Вы знаете английский, Александр? — изумилась Валентина Ивановна.

Затем наморщила лоб и по слогам произнесла:

— How are you?

— Excellent! — улыбнулся я. — I know English very well and speak it fluently.

Валентина Ивановна растерянно захлопала глазами.

— Ничего не поняла, — честно призналась она. — Английский я только в школе учила.

И вдруг предложила:

— А вы не могли бы позаниматься со мной? Я читала в журнале «Здоровье», что изучение иностранных языков улучшает память.

— Тогда вам лучше подойдёт арабский или санскрит, — сказал я. — Вы знаете, что санскрит и русский — родственные языки?

— Что вы говорите! А вы и ими владеете?

— Немного, — честно признался я. — Читаю и перевожу со словарём.

Это была победа.

Вишенкой на торте стало то, что после второй чашки чая забытый всеми Олег резко встал и ушёл в дом со словами:

— Что-то голова разболелась.

Но именно в этот момент я рассказывал о восстании пруссов против Тевтонского ордена, и на уход Олега никто не обратил внимания.

Затем Пётр Григорьевич загадочно подмигнул супруге. Получил в ответ одобрительный кивок и принёс из кухни три стопки и водочную бутылку с жидкостью лимонного цвета.

— Домашняя наливка! — с гордостью сказал он. — Сам делал.

И разлил напиток по рюмкам.

Я попробовал. Наливка была сладкой и пахла яблоком, лимоном и корицей. Крепость совершенно не чувствовалась.

— Замечательно! — искренне сказал я.

Но от второй рюмки отказался, заметив бдительный взгляд Валентины Ивановны.

— А где вы остановились, Александр? — спросила она.

— Я сегодня уезжаю обратно в Новгород, — улыбнулся я и взглянул на часы. — Не хочу пропускать практику — это важно для карьеры. Ого! Автобус отходит через полчаса. Вы позволите Свете меня проводить?

Слегка захмелевший Пётр Григорьевич снисходительно махнул рукой. Валентина Ивановна предприняла последнюю попытку.

— Может быть, пригласите Олега прогуляться с вами?

— Не стоит, — ответил я. — От прогулки его мигрень может только усилиться. Лучше приезжайте всей семьёй в Новгород, пока у вас не закончился отпуск. С удовольствием покажу вам город и расскажу его историю.

Светины родители пообещали непременно приехать и пригласили меня заезжать к ним на дачу.

— Можно и с ночлегом, — задумчиво сказала Валентина Ивановна. — Не возвращаться же вам в такую даль на ночь глядя?

— А я баньку истоплю, — обрадовался Пётр Григорьевич. — Попаримся по-семейному. А то этот пару не выдерживает.

Пётр Григорьевич небрежно кивнул в сторону дома, где отдыхал невезучий Олег.

Света проводила меня на автобус до Волхова. Поезд на Новгород отходил рано утром, но три-четыре часа на вокзале ничуть меня не пугали. Подумаешь, ночь без сна! На то и студенческие годы, чтобы брать от жизни всё, что она в состоянии предложить.

— Ты сегодня был таким серьёзным, Саша, — сказала Света, держа меня за руку. — Таким рассудительным. Мне даже показалось, что ты намного старше, чем выглядишь. И знаешь, что? Кажется, ты очень понравился моей маме.

— Это не самое главное, — рассмеялся я, — но приятно. А тебе я нравлюсь?

— А я тебе? — вопросом на вопрос ответила Света.

— Очень, — искренне кивнул я.

Тополиный пух лениво шевелился возле обочины. Темнело, в окнах домов зажигались лампы. От реки тянуло прохладой.

Света закрыла глаза, прижалась ко мне и подняла лицо. Я обнял девушку и поцеловал, чувствуя, как её губы отвечают на поцелуй.

— На всякий случай, имей в виду, — сказал я. — Я всё тот же бесшабашный Саня.

— Это мне и нравится! — еле слышно прошептала Света. — Приезжай в следующие выходные, пожалуйста!

— Непременно, — ответил я. — Надо ведь ещё добиться, чтобы тебя отпустили в Приморск. Очень не хочется ехать туда без тебя.

Приехав в Новгород, я даже не успел получить от профессора Ясина нагоняй за опоздание. Прямо у входа в общежитие меня перехватила Женька.

— Явился, — сурово сказала она. — Виделся со своей Светой?

— Виделся, — улыбаясь, ответил я.

— А работать за тебя кто будет? Если все начнут вместо работы бегать за девушками — получится бардак.

— Согласен, — ещё шире улыбнулся я. — Бардак — это замечательно! То есть, я хотел сказать, это недопустимо.

— Ты выглядишь, как кот, который объелся сметаной, — подытожила Женька. — Будешь теперь вкалывать на раскопе за троих.

— Запросто, — согласился я. — Но только с завтрашнего дня. А сегодня ты мне покажешь грамоты. Давно ведь обещала.

— А тебе интересно? — удивилась Женька.

— Конечно! Она ещё спрашивает! К тому же, я никогда не видел, как работают с берестяными грамотами.

— Тогда идём! Представляешь — только позавчера ребята наткнулись на грамоту тринадцатого века. И в ней говорится о князе Александре Невском.

— Ого! Её нашли возле собора Святого Николы?

— Ну да! Идёшь?

— Погоди минуту — только закину вещи в комнату и переоденусь.

Я поднялся на второй этаж, снял пиджак и повесил его на вешалку. Всё-таки, чужая вещь, которую надо вернуть владельцу.

Переоделся в привычную клетчатую рубашку, нахлобучил любимую шляпу и через минуту был в камералке.

— Вот, смотри!

Женька показала мне обычную литровую банку. В банку была налита вода, а в воде плавал свёрнутый в трубочку кусок бересты.

— Если тебе когда-нибудь попадётся берестяная грамота — сразу положи её в воду, чтобы не высохла, — строго сказала Женька. — Иначе потом береста обязательно треснет, и грамота будет испорчена.

— Понял, — кивнул я. — А как ты её разворачиваешь?

— Сейчас.

Деревянным пинцетом Женька осторожно вытащила грамоту из воды и мягкой кисточкой принялась счищать с неё грязь. Под серым налётом проступала жёлтая внутренняя поверхность берёзовой коры.

Очистив грамоту, Женька опустила её в фотографическую кювету — лоток, в котором фотографы когда-то разводили химикалии для проявки фотографий.

Затем Женька налила в кювету кипяток из алюминиевого электрического чайника.

— Теперь надо подождать, пока береста распарится, — сказала девушка. — А потом я её разверну и высушу между стёклами, вот как эту.

Женька показала мне кусок бересты, зажатый между двумя стёклами. Между собой стёкла соединяла синяя изолента.

Между надрывов и прожилок бересты я увидел чёрточки, выдавленные чем-то острым.

— Та самая грамота, о которой ты говорила? — спросил я.

Женька кивнула.

— Ага. Видишь, какие чёткие буквы? Повезло. Я пока грязь отмывала, сразу её и прочитала. А обычно приходится ждать, чтобы грамота совсем высохла.

— И что здесь написано? — спросил я.

— Это записка новгородскому посаднику Михаилу Фёдоровичу от какого-то боярина. Он сообщает, что тайно снял с тела князя Александра заветный ключ и успешно привёз его в Новгород. Это позволяет точно датировать грамоту. Ведь Александр Невский умер в тысяча двести шестьдесят третьем году. Скорее всего, грамота написана вскоре после его смерти.

— А что за ключ? — спросил я. — Никогда о таком не слышал.

Женька пожала плечами.

— Я тоже.

Январь 1241-го года. Псков

— Выйди к боярам, князь!

Епископ Герман навис над князем Ярославом, словно ворон над издыхающей в снегу коровой. Прищуренные глаза цвета холодной осенней воды смотрели прямо в лицо Ярослава.

— Зачем? — поёживаясь, спросил князь.

Князю Ярославу нездоровилось. То ли продуло сквозняками в старом тереме псковского кремля, то ли сказалось нервное напряжение последних месяцев. Князь мёрз, сидя возле жарко натопленной печи, дрожал, кутался в заячью шубу.

— Таков порядок. Надо разъяснить народу, что теперь Псков находится в военном и торговом союзе с Тевтонским орденом. Пусть бояре объяснят народу, что немецкие управляющие, которых назначил орден, приставлены тебе в помощь, а не для надзора.

— А без меня это решить нельзя? — тихо спросил Ярослав.

Епископ Герман с презрением смотрел в седой затылок князя. Эх, если бы этот русский не был так нужен ордену! Отравить его, и больше не возиться с этим никчемным правителем, в котором упадок сил то и дело сменяется приступами уязвлённой гордости!

Но пока обойтись без князя Ярослава было нельзя. Он один имел законные права на псковский престол. Благодаря Ярославу, война ордена против Пскова выглядела не захватом чужих земель, а возвращением их законному господину. Пока законному.

И ведь не пойдёт. Упрётся и останется сидеть на деревянном стуле возле печки, кутаясь в потрёпанную шубу. Как будто совесть заела князя Ярослава после того, как псковские бояре предали свой народ и открыли ворота немецким рыцарям.

Епископ Герман не верил в совесть, считал её слабостью. Есть воля ордена и воля Господа. И эти воли надо исполнять, несмотря ни на какие препятствия.

— Ты должен править Псковом, — терпеливо объяснил епископ Ярославу. — Ордену необходим союз с псковскими землями. Надо, чтобы псковская дружина выступила заодно с орденом против Новгорода. Тогда и ты сможешь расширить свои владения за счёт новгородских земель.

Епископ говорил это и видел перед собой потухшие глаза князя Ярослава. Нет, такого человека нельзя оставлять на псковском престоле. Это не помощник, а обуза!

Ох, не вовремя умерла немецкая жена князя! С её помощью епископ Герман крепко держал Ярослава в руках. А эта новая жена — как её? — Ефросинья! Что за варварское имя! Несмотря на то, что молода, и осталась в Медвежьей Голове — кто знает, что она шептала князю Ярославу по ночам? Не заступалась ли за свою родину? Может, потому князь теперь и сторонится немецких союзников?

Епископ Герман чуть не сплюнул на дощатый пол горницы. Рыцарские привычки, что поделать! Чёртовы политические интриги! Без князя Ярослава Псков не удержать. Взбунтуются псковские мужики, разбегутся бояре, подтянется помощь из Новгорода… И рыцари не устоят. Надо, надо закрепляться в Пскове! Только тогда можно будет всерьёз схватиться с Новгородом!

Именно этого ждут от епископа Германа купцы из Любека и Бремена. Они обещали снабдить епископство и орден деньгами для войны с Новгородом. Ещё бы! Если орден победит, именно немецкие купцы смогут прибрать к рукам всю русскую торговлю. А это лес, дёготь, пушнина, лён! Все товары, которые немцы сейчас покупают у Новгорода за серебро, достанутся им даром! А серебро зазвенит в карманах рыцарей и епископа Германа.

— Вот что, князь, — настойчиво сказал епископ. — Сейчас не время раскисать. Выйди к боярам и посаднику и объяви свою княжескую волю.

Ярослав нехотя поднялся. Возле двери остановился, оглянулся на епископа Германа.

— А ты?

Худое лицо епископа скривилось.

— Это твои бояре, я им не указчик.

А мне, хотел спросить Ярослав, но сдержался. Молча вышел из горницы.

А епископ Герман, едва проводив князя взглядом, уселся за дубовый стол. Он только что придумал выход! У этого слабака остался сын от немецкой жены, Ярополк. И по всем русским законам он является наследником своего отца.

Конечно, псковские бояре никогда не примут сына немки. Но это и не нужно. Можно использовать Ярополка по-другому.

Из привязанного к поясу мешочка епископ достал походную чернильницу, гусиное перо и небольшой лист пергамента. Положил пергамент на стол, разгладил его. Попробовал пальцем перо — острое ли. И принялся писать послание в Медвежью Голову, сыну князя Ярослава.

В этом письме епископ по-родственному сообщал Ярополку, что его отец собрался вызвать в Псков свою молодую жену. Здесь она должна родить Ярославу наследника, которого признают псковские бояре и народ. А Ярополк будет лишён наследства.

Письмо епископа Германа шло до Медвежьей Головы неделю. Слишком глубокие выпали снега, конному гонцу приходилось чуть ли не шагом пробираться по заметённой дороге.

А ещё через неделю из Медвежьей Головы пришло известие, что сын Ярослава Ярополк помутился разумом и в припадке гнева зарезал свою молодую мачеху.

О смерти жены немедленно доложили Ярославу. В тот же день, спешно собравшись, князь выехал за телом супруги. А епископ Герман с псковским посадником Твердилой стали готовить совместный поход против Новгорода. Растерянные псковские бояре не посмели им препятствовать.

Этой же зимой Тевтонский орден захватил новгородское селение Копорье и принялся строить в нём деревянную крепость. А передовые немецкие отряды жгли и разоряли деревни всего в тридцати верстах от Новгорода.

Глава 12

Июль 1970-го года. Новгород

Рано утром кто-то постучал в дверь нашей комнаты в общежитии Новгородского педагогического института.

— Гореликов! Срочно к телефону!

Ещё не проснувшись, я выскочил из-под одеяла. Прыгая на одной ноге, натянул брюки, накинул рубашку и побежал вниз на вахту, к телефону.

— Алло!

— Александр? — спросила трубка голосом декана Валентина Ивановича.

— Да, — ответил я, и широко зевнул, прикрывая рот ладонью.

— Извините, что разбудил, — сказал Валентин Иванович. — Хотел застать вас до того, как вы уйдёте на раскоп. У меня две новости. Во-первых, нам разрешили раскопки в Приморске. Через неделю в Калининград поедет организационная группа, а за ними уже выедем мы. Как вам известие?

— Замечательно, Валентин Иванович! — обрадовался я.

— Нам с вами нужно будет подробно обсудить план работ — времени совсем немного.

— Вы хотите, чтобы я приехал в Ленинград?

— В этом нет необходимости. Сегодня к обеду я буду в Новгороде и проведу у вас три дня. Мне надо переговорить с профессором Ясиным по одному важному делу. И к вам у меня тоже есть вопрос. Скажите, вы слышали что-нибудь о медальоне прусских вождей?

Остатки сна мгновенно слетели с меня. Я почувствовал, как по спине побежали ледяные мурашки.

— Э-э-э… — промямлил я в трубку.

— Не слышали? Странно. Это известная реликвия — символ власти прусских вождей — была утеряна во время войн пруссов с Тевтонским орденом.

— Да, я читал про медальон, — собравшись с духом, ответил я. — Вы думаете, что мы сможем найти его в священной роще пруссов?

— Это очень вероятно, — сказал Валентин Иванович. — В ливонских хрониках есть запись о том, что именно в священной роще тевтонские рыцари отрубили голову последнему вождю пруссов Отакару. Если медальон был у Отакара — не исключено, что мы отыщем его именно под Приморском.

— Да, такое вполне может быть, — согласился я, стараясь успокоить бешено колотившееся сердце.

Ай, да Валентин Иванович! Он сумел сопоставить те же факты, которые в своё время сопоставил я. И пришёл к верному выводу.

— Вы сможете встретить меня на вокзале и проводить к раскопу? Поезд прибудет в половину третьего.

— Конечно, — ответил я.

— Вот и замечательно! — обрадовался Валентин Иванович. — Я выезжаю через два часа, а надо ещё собраться. До встречи на вокзале, Александр!

Чёрт, вот это я влип!

Я растерянно посмотрел на трубку телефона, из которой доносились короткие гудки, и осторожно положил её на рычаг аппарата.

Валентин Иванович интересуется медальоном древних пруссов. Он не просто знает о его существовании, а проделал большую работу и вычислил, где должен находиться медальон.

Зачем?

Я вышел в холл общежития, сел на стул и попытался собраться с мыслями.

Вспомнил, сколько часов мне пришлось провести в архивах. Сколько материалов прочитать, чтобы отследить путь медальона от одного вождя к другому. В прошлой жизни это заняло несколько месяцев, а ведь у меня был компьютер и доступ в интернет.

Валентин Иванович прилетел в Балтийск, как только узнал, что мы нашли сундук со старыми немецкими документами. Он сразу же заинтересовался моей версией о местонахождении священной рощи пруссов. И документ Ганзейского союза пропал именно в этот момент.

Валентин Иванович был самым крупным специалистом по истории Ганзы. А в прошлой жизни именно бандиты с татуировкой в виде ганзейского герба пытались отобрать у меня медальон и убили меня.

Чёрт, чёрт, чёрт!

Никакой другой версии не может быть. Валентин Иванович работает на секретное общество, которое каким-то образом связано с древним Ганзейским союзом. И этому обществу очень нужен медальон древних прусских вождей.

Зачем?

Какую ценность представляет этот небрежно обработанный слиток янтаря в виде солнца?

— Гореликов! — услышал я и, вздрогнув, поднял голову.

В дверях холла, уперев руки в бока, стояла Женька и удивлённо смотрела на меня.

— Ты чего завтракать не идёшь? Что-то случилось? Опять эта твоя Света звонила?

Утренний солнечный свет наискось падал из окна. Женькины рыжие кудряшки в этом свете отливали золотом и ярко начищенной медью.

— Всё в порядке, — невпопад ответил я, поднимаясь со стула. — Сейчас иду.

Все уже сидели за столами и дружно стучали ложками, весело переговариваясь. Я подошёл с подносом к раздаточному окну и получил миску дымящейся пшённой каши, два кусочка хлеба с золотистым кубиком сливочного масла, стакан горячего чая и витую булочку с маком.

— Иди сюда!

Женька махнула мне рукой из-за столика, который стоял возле окна. Она уже съела кашу и сейчас пила чай. Нетронутая булочка лежала перед ней на салфетке.

Я положил в кашу половину масла, а другую половину тонко намазал ложкой на хлеб.

— Будешь? — спросила меня Женька, пододвигая мне булочку.

— А ты? — удивился я.

— Мучное с утра вредно для фигуры.

— Значит, мою фигуру ты не бережёшь? — автоматически пошутил я.

— Нисколько, — невозмутимо согласилась Женька. — Давай рассказывай, что случилось. На тебе лица нет.

— Валентин Иванович сегодня приезжает в Новгород, — ответил я. — Просил встретить его с поезда в половине третьего.

— А кто это?

— Наш декан.

— Декан сам звонил тебе и просил его встретить? — удивилась Женька. — Ничего себе!

— А что в этом такого? Он хочет, чтобы я проводил его прямо к раскопу.

— Ты ненормальный? Да если б он позвонил в наш музей — за ним бы прислали машину и отвезли прямо, куда надо.

— Действительно, — растерянно согласился я.

— Гореликов, не тупи, — авторитетно заявила Женька. — Этот Валентин Иванович очень хочет с тобой подружиться. Видимо, ты и впрямь открыл что-то важное.

— А ты сомневалась?

— Конечно! Мальчишки всегда привирают, чтобы покрасоваться перед девушками.

— Я не такой!

— Такой, такой, — успокоила меня Женька.

А похоже, Валентину Ивановичу и впрямь что-то от меня нужно. От этой мысли по спине снова побежали ледяные мурашки.

— Ты булку-то ешь, — не отставала Женька.

— Знаешь, что, — сказал я. — Давай угостим того старика — сторожа собора.

Я завернул булочки в салфетку, залпом допил остывший чай и поднялся со стула.

— Идём? — спросила Женька.

— Ты иди, — ответил я, — а я догоню. Кое-что забыл.

Я отнёс поднос на кухню и поднялся в свою комнату. Вытащил медальон из укромного местечка за кроватью и задумчиво повертел в руках.

Слиток янтаря в виде солнца. Семь расходящихся лучей, один из них обломан. В основании другого луча просверлена дырочка, в которую я продел кожаный ремешок.

Что же такого важного в этом медальоне, что за ним охотится целая таинственная организация? Шпионская сеть, к которой причастны немцы, притворявшиеся туристами, татуированные бандиты из будущего и наш декан Валентин Иванович?

Несомненно, медальон имеет историческую ценность. Но в мире множество артефактов с богатой историей. Никто за ними не охотится, лежат себе спокойно в музеях на радость учёным и туристам.

Может быть, это какой-то ключ? Но ключ к чему? К замочной скважине, или к шифру?

Или медальон в виде солнца — это какой-нибудь сакральный символ? Священная реликвия?

Я вспомнил Анненербе — секретную организацию Третьего Рейха, которая изучала оккультные предметы и символы. Эта организация всерьёз занималась магией, мистикой и прочими подобными штуками.

И здесь тоже замешаны немцы! Бред какой-то!

Я повесил медальон на шею и сунул его под рубашку.

— Когда поезд? — спросила Женька, с аппетитом откусывая мороженое. — Умм, вкусно!

Конечно, вкусно! Советское мороженое — это не та химозная дрянь, которую станут производить после перестройки. Это мороженое сделано из настоящего молока и настоящего сахара.

— Через десять минут, — ответил я, взглянув на часы, и тоже откусил от брикета, зажатого между хрустящими вафельными пластинками.

Мы стояли на широком перроне в тени большой липы. Не знаю, зачем я уговорил Женьку пойти со мной встречать Валентина Ивановича. Наверное, так мне было спокойнее.

Где-то вдалеке завыла сирена.

— Смотри, зелёный загорелся, — сказала Женька.

— Ага, — подтвердил я, вглядываясь в конец перрона.

Так, на высокой мачте железнодорожного светофора и впрямь загорелся зелёный фонарь, едва видимый в солнечном свете.

Сирена завыла ближе. Вдруг из за угла вокзала прямо на широкий перрон выехала машина «Скорой помощи».

Сирена пронзительно закричала, распугивая немногочисленных встречающих. Белая машина с красными крестами на дверцах медленно катила вдоль перрона.

Из служебного входа вокзала выбежал мужчина в форме железнодорожника. Он замахал руками, показывая водителю «Скорой», где остановиться.

— Что это? — удивилась Женька, облизывая сладкие липкие пальцы.

Я пожал плечами.

— Не знаю. Наверное, кому-то в поезде стало плохо.

Машина остановилась в двадцати метрах от нас. С пассажирского сиденья вылезла озабоченная пожилая женщина-врач с чемоданчиком в руке. Выходя, она что-то сказала водителю.

Водитель обежал вокруг машины и открыл широкие задние двери. Вместе с санитаром они выкатили носилки и прислонили их к машине.

Железнодорожник, стоя рядом с машиной «Скорой помощи», что-то говорил в рацию.

— Похоже, ты прав, — кивнула Женька. — В поезде явно что-то случилось.

Вдалеке показалась крошечная красная точка локомотива. Ветер донёс еле слышный гудок. Ещё через минуту мы услышали ритмичный стук колёс по стыкам рельсов.

Поравнявшись с дальним краем платформы, локомотив снова загудел. Зашипели тормоза, громко лязгнули сцепки вагонов. Порыв тёплого летнего воздуха ударил в лицо. Зелёный поезд медленно пополз вдоль перрона и остановился.

Проводница открыла железную дверь. Женщина-врач решительно шагнула в вагон. Водитель с санитаром подхватили носилки и нырнули вслед за доктором.

Из других вагонов на перрон высыпали пассажиры. Я крутил головой, вглядываясь в их лица, а краем глаза следил за дверью вагона.

Через пять минут водитель и санитар вынесли носилки на платформу. На носилках, беспомощно запрокинув голову, лежал Валентин Иванович.

Май 1241-го года. Владимир

— Не знаю, что с тобой делать, сын!

Великий князь владимирский Ярослав Всеволодович раздражённо расхаживал по горнице княжеского терема во Владимире. Александр стоял перед отцом. Лицо княжича было спокойно, только правая рука мяла широкий матерчатый пояс.

— Как ты мог потерять Новгород? Я тебя оставил для того, чтобы ты удержал город под нашей властью, а что теперь? Как платить дань татарам? Всю остальную Русь разорить? Мне верные люди донесли, что новгородские бояре отправили посольство к магистру Тевтонского ордена. Если новгородцы договорятся с немцами — мы Новгород навсегда потеряем.

В самом деле, ситуация складывалась патовая, словно в шахматах — древней игре, которую купцы привезли на Русь из Индии.

Сами новгородцы не могли справиться с войском Тевтонского ордена. Но и князь Ярослав Всеволодович без помощи новгородского ополчения не мог разбить немцев. А даже если бы и разбил — тогда он сразу терял рычаг давления на своевольный город.

И тевтонские рыцари тоже прекрасно это понимали. И вовсю пользовались ссорой новгородцев с владимирским князем. Отряды рыцарей разоряли новгородские земли, жгли деревни и сёла, дочиста грабили жителей. И всё ближе подступали к самому Новгороду.

— Не договорятся, — негромко сказал Александр, глядя в широкую спину отца.

— Что?

Великий князь владимирский раздражённо повёл плечами.

— Не договорятся. Немцы сейчас как волки — разоряют новгородскую землю. А волки с овцами не договариваются.

— И что ты предлагаешь? Отправить войско на Новгород? Силой захватить город, а потом от немцев его же и защищать? Так у меня полков на всё не хватит!

— Надо ждать, отец. Новгородским боярам некуда деваться — пришлют к тебе послов.

— С чего ты взял? К гадалке ходил, что ли?

— Нет, не к гадалке, — твёрдо ответил Александр. — Боярин Миша Иванкич прислал из Новгорода грамоту Гавриле Олексичу. В Новгороде бунт. Народ на вече требует у бояр вернуть князя и собирать ополчение против немцев.

Ярослав Всеволодович рывком обернулся. Впился взглядом в лицо старшего сына.

— Точно знаешь? Почему раньше мне не сказал?

Александр не отвёл взгляд.

— О чём говорить? Прибудет посольство из Новгорода — тогда и решишь. Только об одном прошу — пошли меня снова в Новгород.

— А почему тебя? — возразил Ярослав. — Ты уже дважды в Новгороде не усидел. Лучше я твоего брата в Новгород посажу — Андрея. Он хоть и моложе тебя, а до сих пор ни разу меня не подвёл.

Александр промолчал, стиснув зубы. Тайно от отца он всё это время посылал гонцов в Новгород — к боярам Мише Иванкичу и Сбыславу Якуновичу. С этими боярами он больше всего сблизился за время княжения в Новгороде. С ними вместе он разбил шведов на реке Неве.

А бояре уже посылали верных людей по всему Новгороду — уговаривали всех, кого можно, снова обратиться за помощью к князю Александру.

Миша Иванкич писал Александру, что посадник Степан Твердиславович изо всех сил старается утихомирить Новгород. Именно посадник, не спрашивая веча, отправил послов к магистру Тевтонского ордена.

Но новгородские послы вернулись ни с чем. Магистр даже не принял их. Через одного из рыцарей передал, что требует от новгородцев полной покорности и разговаривать с ними будет только, когда они откроют городские ворота рыцарям ордена.

Миша Иванкич и Сбыслав не жалели серебра, чтобы подкупить крикунов и перетянуть вече на свою сторону. Они ежедневно теряли доход с деревень, которые сожгли немецкие рыцари, терпели убыток в торговле.

За окном горницы громко заржал конь. Послышались голоса — кто-то спорил с дозорными княжеской дружины.

Ярослав Всеволодович выглянул в окно.

— Что там? — громко спросил он.

Молодой голос тут же ответил князю:

— Гонец прискакал, княже! Говорит, во Владимир прибыли послы из Новгорода, просят принять! С ними сам посадник Степан Твердиславович и другие бояре!

Александр шумно выдохнул. Еле сдержался, чтобы не выбежать во двор, навстречу гонцу.

Получилось! Четыре месяца переписки, уговоров, подкупов, и вот — всё выходило так, как он того хотел!

Ярослав Всеволодович обернулся к сыну.

— Ну, что ж… На этот раз получилось по-твоему. Но в Новгород всё равно поедет Андрей, а не ты.

Великий князь владимирский принял новгородских послов в этот же день к вечеру. Послы поднесли великому князю богатые подарки — изогнутый меч арабской стали, в ножнах, окованных серебром, бочку столетнего мёда и породистого коня. Кроме того, новгородцы обещали заплатить дань за всё время с отъезда Александра. И выделяли князю новые деревни для прокорма. Те самые, которые сейчас разоряли отряды Тевтонского ордена.

— Просим тебя, княже, — сказал Степан Твердиславович, глядя в лицо Ярослава, — пришли к нам своего сына с дружиной законным князем. Вместе отобьём наши земли от немцев.

— А что с данью татарам? — спросил посадника Ярослав Всеволодович.

— Соберём, — заверил его посадник. — Всё соберём. Если не с деревень — то бояре и купцы вывернут карманы. Я первый серебро дам.

Ярослав Всеволодович сидел на широком стуле. Сиденье было обшито красным бархатом, по спинке и подлокотникам текла тонкая узорчатая резьба.

Не смирился, думал князь Ярослав, глядя на новгородского посадника. Не смирился посадник, не забыл переславльскую тюрьму. И сейчас кланяется только ради своего города — ради Господина Великого Новгорода.

— Хорошо, — задумчиво ответил князь. — Если вы просите — пришлю к вам князя Андрея с дружиной. И направлю полки помочь против немцев.

— Нет, князь, — живо возразил Степан Твердиславович. — Просим прислать к нам князем твоего сына Александра.

Ярослав удивлённо поднял бровь.

— Александра я посылал к вам дважды. И оба раза вы выгнали его из города. Зачем же теперь зовёте? Для того, чтобы потом, когда минует немецкая угроза, снова от него отказаться? Думаете опять схитрить, господа новгородцы? Не выйдет! Я решил — отправлю к вам Андрея.

— Прости, князь, — глухо ответил посадник. — Я бы принял любое твоё решение, только бы защитить Новгород. Но вече новгородское требует князем только Александра.

Глава 13

Август 1970-го года. Новгород

Забыв о Женьке, я подбежал к носилкам. Из вагона как раз вышла врач — я чуть не сбил её с ног.

— Что с ним? — закричал я, почему-то обращаясь к водителю.

Водитель равнодушно взглянул на меня и стал поднимать носилки в фургон «Скорой помощи».

— Вы встречающий? — вопросом на вопрос ответила врач.

— Да, — закивал я.

— Знаете пострадавшего?

— Конечно! Это наш декан, Валентин Иванович! Что с ним случилось?

— Сердечный приступ, — ответила врач. — Там, в купе его вещи. Заберите, и привезите в больницу.

— А куда вы его повезёте? Адрес какой?

— Я знаю, — сказала Женька, дёрнув меня за рукав. — Пусть едут. Идём за вещами.

Водитель с гулким лязгом захлопнул заднюю дверь машины. Санитар и врач уже были внутри. Сквозь боковое окно фургона я видел, как врач наклонилась над Валентином Ивановичем.

Машина медленно тронулась, короткими гудками распугивая пассажиров.

Мы с Женькой попытались войти в вагон, но оттуда всё выходили и выходили раздражённые задержкой люди с чемоданами, сумками и баулами. Казалось, добрая половина жителей Ленинграда зачем-то приехала в Новгород именно этим поездом!

Нервно озиравшаяся женщина, голову которой густо покрывали осветлённые кудряшки, больно стукнула меня по бедру острым углом фанерного чемодана. Чемодан она тащила двумя руками перед собой, как будто шла с ним на приступ.

Я отскочил в сторону, зашипев от боли в бедре. А женщина закрутила головой и закричала:

— Вадик! Вадик, я здесь!

Наконец, мне удалось войти в тамбур. Женька пробралась вслед за мной, но тут нас перехватила проводница.

— Вы куда? — крикнула она, хватая меня за рукав.

Да что за день такой?! Сперва Женька, теперь проводница! Так они мне все рукава оборвут!

— Мы за вещами, — объяснил я. — Нашего декана увезли на «Скорой помощи» в больницу, а мы его встречали. Теперь надо ему вещи отвезти.

— Вот ещё! — сказала проводница. — А откуда я знаю, что вам можно вещи отдать? Я уже милицию вызвала, пусть они с вещами и разбираются.

— Нас врач попросила вещи привезти, — по инерции сказал я.

— Проводница ничего не ответила. И тут в тамбур шагнул молодой сержант милиции.

— Что у вас? — спросил он.

— Пассажира «скорая» забрала, — объяснила проводница. — А вещи остались. Сумка и чемодан.

— Не могли вещи в машину положить? — укоризненно покачал головой сержант.

— Так когда же мне? — принялась оправдываться проводница. — У меня пассажиры, контроль! Да и не обязана я!

— Не обязаны, — легко согласился сержант. — Ну, ладно.

И тут он заметил нас с Женькой.

— А вы что здесь делаете?

У сержанта был лёгкий окающий говорок, светлые волосы и брови. Даже ресницы были светлые, из-за этого его серые глаза смотрелись забавно.

— Мы встречали Валентина Ивановича, — снова принялся объяснять я. — Того пассажира, которого забрала «Скорая помощь». Это наш декан. Мы студенты.

Объяснение выходило путаным, но сержант слушал, не перебивая. Серые глаза были спокойны, словно гладь лесного озера.

— Врач попросила нас привезти его вещи в больницу.

— Понятно, — кивнул сержант. — Паспорт есть?

— Есть, — ответил я и протянул сержанту паспорт.

Сержант открыл документ.

— Гореликов Александр Васильевич, — прочитал он.

Пролистал ещё несколько страниц, закрыл паспорт и протянул его мне.

— Отвезёшь вещи?

— Конечно, отвезу, — начиная злиться, сказал я.

— Ну, пойдём, посмотрим.

Сержант снова повернулся к проводнице.

— Где его вещи?

— В вагоне, — ответила женщина.

Мы вошли в душный вагон. Это был не плацкартный вагон, и не сидячий, а купейный. Узкий коридор во всю длину вагона, и одинаковые двери в купе с левой стороны.

— Ничего себе! — удивился сержант. — Здесь же всего часа четыре ехать. Зачем купе?

— А я откуда знаю? — сердито ответила проводница. — Билеты все раскупили.

— Понятно, — снова кивнул сержант, морща нос. — В такой духоте кому угодно плохо станет.

— А я тут при чём? — вскинулась проводница. — Вентиляция не работает!

— Можно было окна открыть.

— А вы попробуйте!

Она вцепилась двумя руками в форточку и попыталась поднять стекло. Стекло не поддавалось. Словно намертво въевшаяся дорожная пыль приварила форточку к раме окна.

— Пустите, — сказал сержант.

Плечом осторожно отодвинул проводницу и легко поднял форточку.

— Вот так.

— Да откуда же мне столько сил взять? — сказал ему в спину проводница. — Ты вон какой здоровый!

Сержант выглядел обычным человеком, даже худощавым.

— Гореликов, — сказал он мне. — Помоги!

И мы принялись открывать все окна.

— Всё равно поезд сейчас на отстой пойдёт, — негромко заметила проводница. — А закрывать их кто будет?

Сержант ничего не ответил. Он открыл дверь купе и задумчиво глядел на вещи Валентина Ивановича.

Мягкий кожаный чемодан с цифровым замком и чёрная кожаная сумка через плечо.

— Заграничные, — заметил сержант, покачав головой. — У нас такие не делают. А сумка-то расстёгнута.

Он снял фуражку и пригладил вспотевшие волосы.

— Валентин Иванович ездил в командировки за границу, — сказал я. — Наверное, оттуда и привёз.

Сержант снова кивнул и заглянул в сумку.

— Придётся идти в отделение, делать опись вещей, — сказал он. — Вдруг что-то пропало.

Я прикусил язык, чтобы не выругаться. Только этого мне и не хватало — проторчать до вечера в отделении милиции!

Сержант застегнул «молнию» на сумке и повесил сумку на левое плечо. Правой рукой подхватил чемодан за удобную кожаную ручку. Серая милицейская форма в сочетании с багажом производила странное впечатление — словно сержант внезапно собрался в отпуск.

— Идём, — сказал он нам и первым пошёл из вагона на платформу.

— Может быть, вы сами отвезёте вещи? — спросил я.

— Да это недолго, — ответил сержант. — А мне всё равно понятые нужны. Сейчас я опись вещей из сумки составлю, и посажу вас на автобус. «Двоечка» прямо до больницы идёт. А чемодан и открывать не будем — замок на нём целый.

А Женька снова дёрнула меня за рукав.

В отделении милиции сержант выложил на стол вещи из сумки. Там был обычный дорожный набор — зубная щётка в пластмассовом футляре, полотенце, электрическая бритва «Харьков», лёгкие тапочки и нижнее бельё.

Сержант в нашем присутствии переписал все вещи и пригласил нас с Женькой расписаться в протоколе. Затем аккуратно сложил вещи обратно в сумку и застегнул её.

— Ну, вот и всё, — сказал он. — Проводить вас до автобуса?

— Спасибо, я знаю, где он останавливается, — сказала Женька.

Я подхватил сумку с чемоданом, и мы вышли из отделения милиции на свежий воздух.

Автобус подошёл только через десять минут, и ещё минут тридцать ехал до городской больницы. Мы с Женькой устроились на задней площадке, чтобы не мешать пассажирам. Входящие заинтересованно косились на чемодан.

— Где такой купили? — доброжелательно спросил нас бодрый дедушка с авоськой, из которой торчали батон и бутылка кефира. — В Москве, что ли?

На седых кудрях старика залихватски сидела светлая летняя шляпа.

— В Риге, — наобум ответил я.

Старичок восхищённо покачал головой.

В семидесятые Прибалтика была своеобразной витриной СССР. Через неё отсталому капиталистическому миру показывали достижения развитого социализма.

— А я в Праге бывал, — вдруг поделился с нами дедушка. — В сорок пятом, с маршалом Коневым!

Он произнёс это так, словно маршал Конев лично пригласил его в Прагу. Хотя, кто его знает, этого новгородского дедушку? Может быть, именно так всё и было.

— А потом в Любеке, — пустился в воспоминания дедушка. — Ох, и раздолбали его союзнички!

Название «Любек» всколыхнуло в моей памяти какие-то смутные воспоминания. Почему-то они были связаны с ключом и ещё с Ганзой. Ну, связь с Ганзой понятна — с Любека она и начиналась, в этом небольшом городе на протяжении всей истории Ганзы был её центр. Но при чём тут ключ?

Оборвав мои мысли, Женька в третий раз за день дёрнула меня за рукав.

— Приехали, — сказала она, показывая на большое здание из белого кирпича. От центрального входа в обе стороны тянулись длинные крылья корпусов.

К Валентину Ивановичу нас не пустили.

— Завтра приходите, — равнодушно сказала медсестра в регистратуре приёмного покоя. — С часу до четырёх.

— Да нам только вещи передать! — возмутился я, показывая медсестре чемодан.

— Завтра, — повторила она и опустила глаза к раскрытому на стойке журналу.

— Чёрт знает, что! — поднажал я, но медсестра даже не подняла взгляд. Она была совершенно уверена в собственной правоте.

Я бросил взгляд на дверь, которая вела в больничный корпус. Проскочить туда внаглую было нетрудно, но что делать потом? Скитаться по этажам в поисках палаты Валентина Ивановича?

Женька словно прочитала мои мысли. На этот раз, видимо, для разнообразия, она не стала дёргать меня за рукав, а просто пихнула локтем в бок.

— Идём! Отнесём вещи в общежитие, а завтра с утра приедем.

Тащиться с тяжёлым чемоданом через весь город мне не улыбалось, но вариантов не было. Да и перед Женькой было немного стыдно. Я хотя бы своего декана встречал по его просьбе, а она потеряла полдня просто со мной за компанию.

— Я на вас главному врачу пожалуюсь! — язвительно сказал я медсестре.

Медсестра задумчиво подняла глаза к белому больничному потолку, словно пытаясь определить — откуда идёт странный звук моего голоса.

— Саша! — прошипела Женька.

Я снова подхватил осточертевший чемодан, и мы вышли на улицу.

До общежития пришлось добираться тремя автобусами с пересадкой — слишком неудобно оказались расположены маршруты общественного транспорта. В принципе, это было логично — студенты редко ездят в больницу. Просто нам с Женькой так «повезло».

— Давай оставим чемодан в «камералке», — предложила Женька, когда мы поднялись по бетонным ступенькам в холл.

Но я отрицательно покачал головой. Фанерная дверь «камералки» запиралась на хлипкий замок, который запросто открывался, если дверь просто неосторожно толкали плечом. На экспонаты никто не покушался, но фирменный заграничный чемодан вполне мог привлечь чьё-то внимание. И что я потом скажу в милиции?

— Отнесу в комнату, — сказал я Женьке. — Запихну под кровать, а завтра отвезу в больницу.

Женька пожала плечами.

— Как хочешь, — равнодушно сказала она. — А я ещё поработаю.

После того, как я съездил к Свете, мы с Женькой незаметно перестали гулять по вечерам. А может, Николай Лаврентьевич, и вправду, взвалил на Женьку слишком много работы.

Я втащил чемодан по лестнице на второй этаж. Ручка к этому времени так сильно врезалась в ладонь, что на коже появилась глубокая синяя борозда. Ремень сумки сползал с плеча, мне всё время приходилось его поправлять.

В комнате никого не было — мои соседи ещё не вернулись с раскопа. Я бросил сумку на кровать. И тут онемевшие пальцы правой руки разжались. Чемодан грохнулся на пол и неожиданно раскрылся. На пол вывалились вещи, веером разлетелись по полу какие-то бумаги.

Одна из бумаг подлетела прямо к носкам моих ботинок. Это была чёрно-белая копия письма, которое пропало из архива в Балтийске.

Июль 1241-го года. Великий Новгород — Копорье

Прибыв в Новгород, Александр не терял времени. В короткий срок были собраны боярские дружины, которые перешли в безраздельное подчинение князя. Александр действовал решительно, новгородский посадник Степан Твердиславович во всём его поддерживал. И те бояре, которые опасались усиления князя, волей-неволей попритихли.

Всё-таки, немцы сейчас жгли и опустошали их земли. Да и неудача посольства к Тевтонскому ордену хорошо отрезвила бояр. Все понимали, что с орденом мирно договориться не получится. Немцы нацелились на Новгород, и остановить их можно было только силой.

Готовые к выступлению боярские дружины стягивались к Городищу, на котором, по обычаю, стоял терем князя. Городище находилось за городской чертой Великого Новгорода. Тем самым как бы подчёркивалось, что князь — сам по себе, а Новгород — сам по себе.

Но сейчас городская жизнь словно переместилась от Святой Софии на широкий двор княжеского терема. Сюда чуть ли не каждый час прибывали вооружённые отряды, обозы с припасами и сеном для лошадей.

Посоветовавшись со Степаном Твердиславовичем, Александр не стал собирать городское ополчение. Смысла в этом не было — мужики плохо вооружены и не привыкли драться. Да и коней на всех не хватало, а сёдел — и тем более. Такое большое войско стало бы слишком медленным и неповоротливым. Его легко было разбить на стоянке или переходе.

Кроме того, воевать пока приходилось на своей земле. А значит — вся тяжесть прокорма войска ложилась на разорённые орденскими отрядами новгородские деревни.

Да и уводить большое войско из Новгорода было опасно — тевтонские рыцари могли в любой момент ударить по самому городу.

Поэтому, собрав только хорошо вооружённые боярские дружины, Александр выступил против разрозненных немецких отрядов, которые опустошали новгородские земли.

К этому времени тевтонские рыцари разорили все земли по реке Луге и заняли городок Тёсов, всего в тридцати верстах от Новгорода. Главной опорой немецких отрядов была только что построенная деревянная крепость в городке Копорье, недалеко от побережья Балтики.

Выступив из Новгорода, дружина князя Александра первым делом ударила на Тёсов. Земляные укрепления городка не могли сдержать неожиданный натиск. Немецкий отряд был застигнут врасплох и весь перебит, а войско Александра быстрым маршем пошло вниз по течению Луги, отбивая прибрежные деревни.

Часть воинов погрузились на захваченные лодки, другие двигались по обоим берегам реки, ведя в поводу свободных лошадей. Войско продвигалось быстро, останавливаясь только на короткий ночной отдых.

Немецкие отряды торопливо отступали к деревеньке Нарве и Копорью, не зная — куда именно ударят русские войска.

В середине августа Александр неожиданным маршем увёл дружину с берегов Луги. Всего за сутки прошёл двадцать пять вёрст по лесным тропам и через день неожиданно появился под стенами Копорья.

* * *

— Хорошо построили, удобно.

Гаврила Олексич спрыгнул с седла. Отбиваясь ладонью от настойчиво жужжащих комаров, подошёл к костру. Встал в клубах дыма, прищурил глаза.

— Со стороны речки идти — завязнем. Стрелами со стен перебьют. Надо в обход и бить с северной стороны. Там ров и стена.

Не доверяя дозорным, Гаврила Олексич сам объехал крепость. Немцы успели поднять башни и укрепить стены. Но кое-где наверху не были готовы помосты для лучников, и ров ещё не углубили.

Александр задумчиво строгал ножом ветку. В котле на огне булькала мясная похлёбка — днём дружинники спугнули в лесу кабаниху с поросятами. Не слезая с сёдел, копьями и стрелами забили добычу.

Яков, не встревая в разговор, помешивал варево длинной деревянной ложкой. Он свою работу знал — всюду следовать за князем, следить, чтобы тот был сыт. А при угрозе — отдать жизнь. Вот и сейчас длинный меч Якова стоял под рукой, прислонённый к толстому еловому стволу.

Доварив похлёбку, Яков наполнил деревянную миску, положил большой кусок тёмного кабаньего мяса. Отрезал крошащийся ломоть ржаного хлеба и протянул миску князю.

Александр молча мотнул головой в сторону Гаврилы Олексича. Яков, не споря, протянул еду боярину, а сам достал из седельной сумы вторую миску.

Гаврила Олексич сел на поваленное бревно. Вытянув длинные ноги в высоких кожаных сапогах, принялся шумно хлебать горячее варево. Вокруг горели костры, лениво перекликались усталые голоса — новгородская дружина отдыхала перед завтрашним боем.

Все понимали, что Копорье брать надо. Здесь главная опора тевтонского ордена, сюда немецкие рыцари свозили все припасы из разорённых деревень.

Александр заточил ветку и воткнул её в землю.

— Олексич, скажи лучникам, чтобы мотали паклю на стрелы. Ветер с моря — оттуда и пойдём. Зажжём стену и башни, а потом возьмём приступом.

— Припасы жалко, — возразил Гаврила Олексич. — Всё сгорит в пожаре. Да и крепость хорошая. Здесь бы свой отряд посадить.

Александр сжал губы.

— Припасов жалко, а люди важнее. Нам ещё Псков отбивать. Ударим с двух сторон, чтобы огонь тушить не успевали, подожжём стены. Немцы сами из крепости выйдут, деться им некуда.

Князь пристукнул тяжёлой рукояткой ножа по заострённой ветке, глубже вгоняя её в мягкую лесную землю, и повторил:

— Пусть мотают паклю на стрелы.

Гаврила Олексич кивнул.

Яков протянул князю миску с похлёбкой.

Глава 14

Август 1970-го года. Новгород

Чёрт! Только этого мне не хватало!

Я бросился собирать выпавшие из чемодана вещи. Сам чемодан положил на кровать. Элегантный снаружи, внутри он был отделан ярко-зелёной клетчатой подкладкой. Странное решение! Но, возможно, это было сделано для того, чтобы поднимать настроение владельцу чемодана?

До прихода ребят оставалось около получаса. Сначала я пытался складывать вещи аккуратно и логично. Но потом сообразил, что Валентин Иванович всё равно заметит, что чемодан открывали. Тогда я сложил вещи, как придётся, и сосредоточился на бумагах.

Говорят, что читать чужие записи некрасиво, но сейчас был не тот случай. Копия пропавшего в Балтийске письма доказывала, что забрал его именно Валентин Иванович. Я был бы дураком, если бы не попытался выяснить — зачем он это сделал.

Большинство записей касалось розысков медальона прусских вождей. Как я и думал, Валентин Иванович прошёл тем же путём, что и я в своё время. Он тщательно изучил все доступные архивы и пришёл к выводу, что медальон может находиться в священной роще пруссов.

Вот только верное местоположение рощи он определить не мог, пока я ему не подсказал.

Из бумаг было понятно, что Валентин Иванович тщательно проверил мои выводы. И обнаружил единственное уязвимое место.

Дело в том, что в поисках священной рощи пруссов я опирался на исследования немецкого археолога Фридриха Демма. Фридрих Демм изучал древних пруссов и в начале сороковых годов двадцатого века собирался проводить раскопки в окрестностях Кёнигсберга.

На своё несчастье Демм не только увлекался археологией, но и был социалистом. За это его арестовали и казнили в тюрьме гестапо перед самой войной.

Записи Демма были конфискованы «Аненербе» — нацистской организацией, которая занималась изучением «наследия германских предков».

Когда в апреле сорок пятого года советские войска подошли к Берлину, директор отдела раскопок «Аненербе» Освальд Шляйф застрелил свою жену и двоих детей и сам покончил жизнь самоубийством. После его гибели пропала большая часть архива «Аненербе». В том числе, и записи Фридриха Демма.

Во время войны и сразу после неё никому не было дела до поисков архива «Аненербе». Эту организацию полагали ненаучной, склонной к мистике и оккультизму.

Часть документов неожиданно увидела свет после того, как в тысяча девятьсот девяностом году в Гёттингене умер сотрудник того же отдела раскопок Герберт Янкун.

Бумаги Янкуна долгое время пролежали в гараже одного из наследников, а затем всплыли на аукционе в Мюнхене и были выкуплены немецким историческим обществом, которое опубликовало их. Там-то и содержалась ссылка на работу Фридриха Демма.

Советский Союз трещал по швам. Республики откалывались, одна за другой. Страну разрывала на части грабительская приватизация, и никому не было дела до древних пруссов и записей давно забытого археолога.

Но я в своё время тщательно изучил всю информацию, которая осталась от Демма. Именно его работы помогли мне найти священную рощу Ромове. Вот только Валентин Иванович никак не мог об этом знать! Сейчас, в тысяча девятьсот семидесятом записи Демма ещё хранятся у вполне живого Герберта Янкуна, и он тщательно прячет их, как и весь уцелевший архив «Аненербе».

«Не совсем понятно, откуда А. Гореликов узнал точное расположение рощи Ромове. Уточнить».

Эта запись была сделана рукой Валентина Ивановича и дважды подчёркнута.

Вот чёрт!

Рассказывая о своей находке, я умудрился обойти записи Демма молчанием, но Валентин Иванович сразу заметил логическое провисание в этом месте.

Я стал перебирать бумаги декана дальше и наткнулся на ещё один любопытный документ. Это была копия, а не оригинал. Документ был на немецком языке, но скрепкой к нему крепился перевод.

«Штандартефюреру СС Хансу Освальду Шляйфу.

Сообщаю, что Ваше письмо получил. Задание по поиску ключа князя Александра Невского постараюсь выполнить. Ленинград со дня на день будет взят нашими войсками. Приложу все усилия, чтобы найти ключ в здании Александро-Невского монастыря или музеях Ленинграда.

Штурмбандфюрер СС Отто Ройс. Красное село, 20-е сентября 1942-го года».

Ничего себе! Мало того, что Валентин Иванович ищет медальон древних пруссов. Тут ещё и письмо с упоминанием о таинственном ключе.

А ведь Женька совсем недавно прочитала мне берестяную грамоту, в которой упоминался какой-то ключ, снятый с тела князя Александра! Уж не тот ли самый ключ, который сотрудники «Аненербе» надеялись найти в Ленинграде?

В коридоре общежития послышались весёлые голоса. Я быстро взглянул на часы и вздрогнул.

Чёрт!

Ребята уже вернулись с раскопа!

Вскочив со стула, я быстро запихал бумаги в чемодан, прикрыл крышку, а сам чемодан запихал поглубже под свою кровать. Вытащил край суконного одеяла так, чтобы он свисал почти до пола.

После ужина я отыскал Женьку.

— Слушай, можешь ещё раз показать мне ту грамоту?

Женька удивлённо взглянула на меня.

— Конечно. А тебе зачем?

Чёрт, ну почему так много вопросов, на которые приходится отвечать враньём?

— Просто хочу посмотреть, — сказал я, честно глядя в зелёные глаза Женьки.

Мы пошли в «камералку». Грамота, зажатая между двумя стёклами, уже лежала на специальной полке.

— Вот, смотри, — сказала Женька и отвернулась к окну.

Я внимательно вгляделся в чёрточки и пятна на бересте, словно надеялся прочитать там что-то новое.

— Жень, можешь ещё раз прочитать, что здесь написано?

— Легко.

Женька взяла у меня грамоту, чуть прищурилась и с выражением прочитала:

«Новогородскому посаднику Михаилу Фёдоровичу от боярина Миши.

По нашему уговору, поехав в Городец, снял я с тела князя Олександра заветный ключ и привёз его в Новый Город».

— И всё? — растерянно спросил я Женьку.

— Всё, — подтвердила она. — Слушай, Гореликов, имей совесть! Это же береста, а не пергамент. На бересте книги не пишут, только записки.

— Понимаю. Слушай, а этот боярин Миша — это не тот Миша Новгородец, про которого упоминается в летописи? Тот самый, что вместе с Александром сражался на Неве?

— А я откуда знаю? — резонно возразила Женька. — Может быть, и он. Мы до сих пор не знаем, почему Новгород Новгородом называется, а ты о таких вещах спрашиваешь!

— И в самом деле, — хмыкнул я. — Если есть Новый город, значит, где-то должен быть и Старый.

— Вот именно, — подтвердила Женька. — Ты чемодан не потерял?

— Как я мог его потерять? — возмутился я.

— Завтра утром отвези его в больницу. Николая Лаврентьевича я предупрежу. А потом сразу на раскоп! А то приехал из Ленинграда на практику, а сам только посторонними делами занимаешься!

В моей голове бешено крутились мысли. Кажется, они даже щёлкали, сталкиваясь друг с другом, и высекали искры. Занятый ими, я едва слышал, что говорит Женька.

— Погулять не хочешь, Гореликов? — спросила она. — Что-то у тебя вид пришибленный.

— Нет, спасибо, — невежливо отказался я.

Женька пожала плечами, скрывая досаду.

— Ну, и как хочешь. Всё, иди тогда. Мне работать надо.

Я рассеянно прикрыл за собой дверь «камералки», дошёл до холла и вышел на улицу.

И нет, я сделал это не специально! Просто Женькины слова о прогулке засели в моей голове вперемешку с другими мыслями. Мало того, я ещё задумчиво побрёл вдоль корпуса общежития. И когда увидел в окне удивлённое лицо Женьки — машинально помахал ей рукой. Женька обиженно отвернулась.

А я перебирал в памяти всё, что знал о смерти Александра Невского.

Князь умер в ноябре тысяча двести шестьдесят третьего года. Он возвращался на Русь из Орды, где провёл успешные переговоры с ханом Берке. Берке был зол на русичей за то, что годом раньше они перебили татарских сборщиков дани. Но Александр полностью привёз дань и подарками смог успокоить хана Берке.

В Орде Александр заболел. Есть версия, что его отравили по приказу мстительного хана.

Уже больным Александр возвращался на Русь и умер по дороге в Городце.

Даже на счёт места смерти есть разные предположения. То ли это был Городец Волжский, то ли Городец Мещёрский. В те времена в Орду можно было добраться через любой из этих городов.

Тело Александра привезли во Владимир и похоронили в Рождественском монастыре. Затем Пётр Первый приказал перевезти мощи князя в Петербург — в Александро-Невскую лавру.

После революции лавру закрыли. Серебряную раку, в которой хранились мощи, изъяли и поместили в Эрмитаж, а сами мощи передали в музей религии и атеизма.

По странному совпадению, это произошло пятнадцатого ноября — практически, в дату смерти князя.

Я помотал головой. Затылок болел, и я сильно растёр его ладонью.

Чёрт! Так я ничего не соображу.

Придётся откровенно поговорить с Валентином Ивановичем. Расскажу ему, как открылся чемодан, и я увидел бумагу из Балтийска. Припру декана к стене и послушаю, как он будет выкручиваться.

Другого выхода не было. Во-первых, если я молча отдам Валентину Ивановичу чемодан, то ничего не узнаю. Во-вторых, он всё равно поймёт, что я копался в его вещах, и насторожится.

Обойдя вокруг общежития, я вернулся в свою комнату. Чемодан по-прежнему стоял под кроватью. Насколько я мог судить, никто туда не заглядывал.

Утром возникла проблема, о которой я не подумал заранее — чемодан никак не хотел закрываться. Язычки замков застряли в закрытом положении и не давали даже плотно прижать крышку чемодана к корпусу.

Я покрутил колёсики с цифрами, надеясь подобрать комбинацию. Что там люди обычно используют в качестве шифра? Год рождения?

Год рождения Валентина Ивановича я не знал. Поставил наудачу тысяча девятьсот двадцатый, но ничего не вышло. Нет, так я буду гадать до вечера!

Пришлось перетянуть чемодан двумя брючными ремнями. Один запасной ремень у меня был, а второй я одолжил у соседа по комнате. Ну, как одолжил? Взял, решив непременно вернуть раньше, чем хозяин его хватится.

Нагрузившись вещами, я вышел из общежития и пошёл к остановке автобуса. Снова предстояло добираться до больницы с двумя пересадками.

Медсестра в приёмном покое была уже другая — светловолосая, улыбчивая. Она выслушала мои объяснения и направила меня на третий этаж, в отделение интенсивной терапии.

— Там спросишь на посту, — сказала она.

Я поднялся по лестнице (спросить у медсестры, где находится лифт, я не догадался), повернул налево и толкнул широкую двустворчатую дверь. За дверью я увидел широкий коридор с просторным квадратным холлом посредине. В коридор выходили двери палат и кабинетов, а в холле стояла белая стойка поста. За стойкой никого не было.

Оставив чемодан возле стены, я толкнул дверь с надписью «Ординаторская». Пожилой врач с худым лицом и испанской бородкой поднял на меня печальные глаза.

— Слушаю вас, — сказал он.

Я объяснил, что ищу пациента, которого вчера доставили в больницу с сердечным приступом.

— Ага, — сказал врач. — Но к нему пока нельзя.

— Я только на минуту, — сказал я. — Передам вещи. Его с поезда привезли, а вещи оставили.

— А послезавтра вы их принести не можете? — спокойно спросил врач.

— Не могу, — начиная злиться, ответил я. — Я не родственник, просто знакомый. И уже приносил его вещи вчера, но меня не пустили.

— Наверное, вы пришли в неприёмные часы, — предположил врач. — Ну, хорошо. Ваш знакомый лежит в седьмой палате. Это сразу за холлом, дверь слева. Но только пять минут.

— Спасибо, — сказал я и вышел из ординаторской.

В седьмой палате стояла только одна кровать. Валентин Иванович лежал, полностью укрытый простынёй. Из-под простыни выглядывало только осунувшееся лицо и левая рука, к которой тянулась трубка капельницы.

Сейчас Валентин Иванович совершенно не был похож на величественного декана. Передо мной лежал больной и усталый человек.

Когда я вошёл в палату, глаза Валентина Ивановича испуганно метнулись и остановились на мне.

— А, это вы, Гореликов? — еле слышно спросил он.

— Здравствуйте, Валентин Иванович, — сказал я. — Я принёс ваши вещи.

С этими словами я поставил чемодан возле стены, а к нему прислонил сумку.

Глаза Валентина Ивановича остановились на чемодане.

— Он открылся нечаянно, — объяснил я. — И из него выпали ваши бумаги. Но я всё сложил обратно.

— В вагоне? — зачем-то спросил Валентин Иванович.

Лицо его напряглось.

— Нет, — ответил я. — В общежитии. Я вчера приносил ваши вещи, но меня не пустили. Пришлось отнести их в общежитие, а там чемодан нечаянно упал и открылся.

— А в вагоне? — снова спросил Валентин Иванович. — В вагоне он был закрыт?

— Да, — терпеливо сказал я. — В вагоне чемодан был закрыт. Валентин Иванович, вы разрешите мне присесть?

Не дожидаясь ответа, я взял стул и придвинул его к кровати.

— Конечно, присаживайтесь, — запоздало прошептал Валентин Иванович.

Я сжал руками спинку стула и решился.

— Когда я собирал бумаги, то прочитал некоторые из них. Среди них была копия документа, который пропал в Балтийске. Я бы очень хотел, чтобы вы объяснили мне…

Я осёкся.

Валентин Иванович не слушал меня. Он на меня даже не смотрел. Декан уставился на что-то, что было за моей спиной, и лицо его перекосилось от ужаса.

Я инстинктивно подался вперёд и быстро обернулся.

В дверях палаты стоял человек.

Это был один из тех немцев, которые напали на меня возле университета.

Июль 1241-го года, Копорье

Крепость обошли с двух сторон. Лучники пускали в бревенчатые стены стрелы, обмотанные горящей паклей. Остальные дружинники поджигали стрелы от факелов, подавали стрелкам.

Немцы поначалу пытались тушить пламя, но быстро поняли, что не справятся — не хватит людей и воды. Нескольких неосторожных немцев побили стрелами, и они с криками упали со стены во двор крепости.

Слышно было, как за горящей стеной испуганно ржут и бьются лошади и кричат люди на непонятном языке.

Уже заполыхала костром угловая башня, когда ворота, наконец, отворились. На это и рассчитывал Александр — что немцы, не усидев в горящей крепости, выйдут в поле.

Теперь ров играл на руку русичам — пока немцы неуклюже перебирались через него, лучники успели положить немало тевтонских ратников.

Конная дружина стояла наготове — ждали, чтобы немцы отбежали от рва. Деваться им было некуда — с такого расстояния русские лучники били без промаха.

Конных Александр тоже разделил на два полка. Один должен был врубиться в немецкий строй, а другой, под началом Гаврилы Олексича — ударить врагам в бок и опрокинуть их.

Рядом с князем громко сопел Яшка. Со своим двуручным мечом он не мог биться с коня и очень боялся не успеть за князем.

Александр уже сжал в руке копьё, предназначенное для первого, самого страшного удара. Но тут послышались крики с той стороны, где в мелком березняке стоял в засаде полк Гаврилы Олексича.

— Что ж ты делаешь, Олексич? — в отчаянии крикнул Александр, глядя, как вылетают из-за деревьев конники, на скаку опуская к земле наконечники копий.

— Пожалел добра боярин, — хрипло сказал Яшка. — Вчера всё грустил, что припасы в крепости сгорят. Поспешил.

Гаврила Олексич и вправду поспешил. Нет бы дать ещё два раза выстрелить лучникам, снять вражеских конников.

Теперь ждать было нечего.

— Пошли! — бешено заорал Александр и первым поскакал на немцев.

Немцев опрокинули почти сразу. Кололи копьями, рубили, топтали конями. Без жалости добивали бегущих. Кому повезло — накидывали на шеи арканы, тащили по земле.

Крепость пылала уже полностью — спасти ничего было нельзя.

Александр спрыгнул с коня. Вытер окровавленный меч о толстый кафтан убитого немца. Кафтан спереди был расшит толстыми железными пластинами, но ратника это не спасло — разрубили ударом сверху от плеча почти до пояса.

В плен удалось взять полтора десятка рыцарей в добротных панцирях. Стрелы их не пробивали, да и меч разрубал не всегда. Чаще лезвие лишь скользило по броне, высекая искры.

Кроме рыцарей повязали около пяти десятков простых ратников. Не все из них были немцами — хватало и эстов, и чуди.

— Где Гаврила Олексич? — окликнул Александр какого-то новгородца.

Отчитать боярина за своевольство хотелось прямо сейчас, ещё не отойдя от горячки боя. Потом, остынув, делать это будет труднее.

— Убили боярина! — ответил новгородец.

И убежал дальше, по каким-то своим делам.

Александр снова вскочил на коня. Подъехал к телу Гаврилы Олексича.

Боярин лежал на спине, раскинув руки. Из левого глаза торчала глубоко засевшая стрела.

Александр стиснул кулаки, сурово и крепко сжал губы. Обернулся на связанных пленников и громко сказал Яшке:

— Повесить всех.

Глава 15

Август 1970-го года. Новгород

В руке немца что-то блеснуло.

Нож? Этот идиот явился с ножом сюда, в больницу? Здесь же полно народу! Стоит только закричать, в палату сбегутся врачи и медсёстры. И что он тогда будет делать?

Не веря в реальность происходящего, я вскочил со стула. Немец взмахнул рукой. Он что, хочет меня ударить?!

Не раздумывая, я вцепился в стул и швырнул его в немца. Немец вскинул руки, защищая лицо. Стул врезался в них и отлетел в сторону.

Чёрт! Надо было бить, а не швырять!

Я дёрнулся к столу, немец сделал то же самое. Перехитрив его, я рванулся в другую сторону и схватил чемодан. Держа его перед собой, словно щит, я тараном попёр на немца.

С перепуга я взял такой разгон, что вместе с немцем вышиб и дверь палаты, и мы вылетели в коридор. Немец, на устояв на ногах, ударился о противоположную стену. Я навалился на него и придавил чемоданом, сам не понимая — что именно я делаю.

Я знал только одно — нельзя, чтобы он дотянулся до меня своим ножом. Тогда мне будет очень-очень плохо.

Что-то звякнуло, ударившись о керамическую плитку, которой был выложен пол.

— Вы что делаете?!

Пронзительный женский голос полоснул по ушам.

Немец вывернулся из-под меня. Я отскочил в сторону, держа чемодан перед собой. Странно, но он не открылся. Видно, ремни я затянул на совесть.

Чемодан оттягивал руки вниз, держать его долго я бы не смог. Поднатужившись, я бросил чемодан в противника и оглянулся, ища другое оружие.

— Прекратите немедленно!

Немец увернулся от чемодана и побежал по коридору в сторону чёрной лестницы. А в холле уже гудели возмущённые голоса.

Дверь в конце коридора захлопнулась за немцем.

Я прислонился к стене, чувствуя, как дрожат колени. Посмотрел вниз — на полу валялась узкая блестящая металлическая пластинка с закруглёнными краями. Не знаю, как она называется. При помощи такой пластинки врачи осматривают больное горло.

Фу, чёрт!

Ко мне подбежала медсестра и зачем-то вцепилась в мой рукав. Опять! На этот раз рукав не выдержал и треснул по шву.

— Вы что делаете? — завизжала медсестра мне в ухо. — Я милицию вызову!

Я едва не вырвал руку. Но тут же опомнился. Если начать скандалить — и впрямь, вызовут милицию.

Я расслабил руку и посмотрел прямо в глаза медсестры.

— Этот мужик сам на меня напал. Я просто защищался.

Взгляд и интонация действуют на людей куда лучше, чем слова. Словам мы не верим, а верим языку тела.

Медсестра отпустила мой рукав.

— Вы его знаете? — продолжала допытываться она.

Я покачал головой.

— Никогда не видел. Сумасшедший какой-то.

— Чего он от вас хотел?

— Я не знаю. Прошу прощения.

С этими словами я поднял чемодан и понёс его в палату. Медсестра пошла вслед за мной.

— Сюда нельзя, — по привычке сказала она.

— Я только на минуту.

Валентин Иванович приподнялся на локте и напряжённо смотрел на меня. Его лицо было бледным.

— Саша! С вами всё в порядке?

— Да, Валентин Иванович.

Я поставил чемодан возле стены. Затем поднял стул и отнёс его к столу.

— Вот ваши вещи.

Расспрашивать декана при медсестре было невозможно. Да и её подозрительность никуда не делась. Поэтому я добавил:

— Пойду. Извините за беспокойство.

— Подождите!

В голосе декана слышалось отчаяние. Он перевёл взгляд на медсестру.

— Вы можете выйти? Нам надо поговорить.

— Вам нельзя волноваться, — ответила медсестра.

Затем обернулась на дверь.

— Это был ваш знакомый?

— Нет, — ответил Валентин Иванович. — Просто какой-то сумасшедший. Ворвался в палату, начал скандалить, драться. Послушайте, со мной всё в порядке, правда. Я могу поговорить со своим студентом? Это очень важно.

— Скоро обход, — замялась медсестра.

— Ничего, — заверил её Валентин Иванович. — Мы успеем до прихода врача.

— Ну, хорошо.

Она всё же задержалась, чтобы поправить шторы и проверить капельницу. Это позволило ей показать, что решение принимает именно она.

Наконец, дверь палаты закрылась, и мы с Валентином Ивановичем остались вдвоём.

Валентин Иванович устало опустился на подушку.

— Как глупо всё получилось, — сказал он.

Я молчал. Мне уже было понятно, что декан сейчас нуждается во мне больше, чем я в нём. Я собирался этим воспользоваться, если он начнёт недоговаривать, поэтому не хотел показывать свою заинтересованность.

— Дайте, пожалуйста, воды, — попросил Валентин Иванович.

Я огляделся. На столе стояла литровая банка с водой и белая больничная чашка с выщербленным краем.

Я налил в чашку воды и протянул декану.

Он пил жадно, тонкая струйка потекла по небритому подбородку, поблёскивая в седой щетине. Я некстати подумал, что у мужчин, которые пользуются электробритвой, щетина отрастает куда быстрее. Сутки без бритья, и вид уже как у бездомного.

— Что вы поняли из бумаг? — спросил Валентин Иванович, — возвращая мне чашку.

Э, нет, так не пойдёт! Он уже пришёл в себя, и хочет выяснить, что именно мне известно. Чтобы потом сочинить подходящую историю.

— Валентин Иванович, вы что-то хотели мне сказать, — напомнил я.

И стал молча смотреть на него.

По моему взгляду декан понял, что не получит ответа на свой вопрос. Он закрыл глаза и через секунду снова открыл их.

— Хорошо. Мне надо, чтобы вы позвонили по одному телефону и рассказали, что произошло только что.

— Вы уверены? Этот человек хотел напасть на вас. Давайте, я просто вызову с поста милицию, и вы всё им расскажете.

Валентин Иванович сжал губы.

— Нет. Ладно… В общем, это не личное дело. Чёрт! Хорошо, это я могу вам сказать. Я работаю на комитет государственной безопасности. Консультирую их по вопросам исторических редкостей. Бумаги, которые вы видели… Они не секретные, но представляют интерес для некоторых лиц…

Валентин Иванович и сам понял, что запутался, и раздражённо хлопнул ладонью по одеялу.

— Вы должны понять, что я не могу рассказать вам всё! Просто позвоните по телефону. Номер я продиктую.

Я поднялся со стула.

— Извините, но лучше я вызову милицию. Она во всём разберётся.

Я постарался как можно лучше сыграть роль честного советского гражданина, который не доверяет сомнительным махинациям.

— К тому же этот бандит может вернуться. И кто вас тогда защитит?

Валентин Иванович сжал кулаки. Но почти сразу его пальцы разжались, и руки упали на одеяло.

— Александр, сядьте, пожалуйста. Хорошо, я расскажу вам всё, что смогу. Но вы должны понимать, что это не шутки, а государственное дело.

Я ничего не ответил. Даже не сел. Молча стоял и смотрел на декана.

Валентин Иванович откашлялся.

— Если коротко, дело обстоит так. Некоторое время тому назад меня привлекли в качестве консультанта по одному делу. Речь шла об организации под названием «Новый ганзейский союз». Эта организация появилась в ФРГ и первоначально занималась архивной и исторической работой и устраивала праздники в бывших ганзейских городах. Но в скором времени эта организация оказалась связана с правительством ФРГ и предложила определённое сотрудничество правительствам ГДР и Польской Народной Республики. И ещё их заинтересовали бывшие ганзейские города на территории Советского Союза.

Валентин Иванович вздохнул.

— Вы же понимаете, Александр, что я не могу рассказать вам всё. Но… Скажем так. Стало известно, что «Новый ганзейский союз» почему-то очень интересуют некоторые исторические артефакты. Полного списка я не знаю. Пока известно только, что они ищут медальон древних прусских вождей и некий ключ, который якобы принадлежал князю Александру Невскому. Ищут давно, но зачем — неизвестно. Да сядьте вы уже!

Я молча опустился на стул.

Валентин Иванович раздражённо откинул простынь с груди. Стала видна серая больничная пижама.

— Чёрт знает, во что вырядили! Всё тело чешется! Простите! Итак, меня пригласили к сотрудничеству и поставили задачу — если эти реликвии действительно существуют и находятся на территории СССР, то их надо найти. А специальные службы тем временем выясняют всю подноготную «Нового ганзейского союза». И пытаются определить их другие цели. Наверняка медальон и ключ — это не полный список того, что их интересует.

Услышав название «Новый ганзейский союз», я едва не подпрыгнул на месте. Я неплохо знал эту организацию, только не сейчас, а в будущем. Вот оно! Две тысячи пятнадцатый год, археологическая конференция в Любеке, посвящённая открытию Европейского музея Ганзы!

Конференция и заключительный фуршет проходили в здании музея. Всех пригласили осмотреть экспозицию, но желающих нашлось немного — слишком вкусным было шампанское, да и устрицы оказались вполне свежими.

Я тогда, всё-таки, решил взглянуть на экспонаты. В одной из витрин лежал небольшой ключ, выполненный из бронзы. Помню, меня удивило несоответствие размеров и формы. Ключи такой формы изготавливались в двенадцатом-тринадцатом веке для больших замков, которые запирали ворота. Ключ от настоящего замка легко мог весить несколько килограммов.

Но этот ключ вряд ли весил больше сотни граммов и казался искусно выполненной бесполезной копией. К тому же, он слишком хорошо сохранился — вряд ли его нашли в земле.

На табличке под ключом была надпись «der Schlüssel des heiligen Alexander» — ключ святого Александра.

Эта надпись заинтересовала меня ещё больше — я не помнил в немецкой истории ни одного святого с таким именем.

Я отыскал одного из организаторов и попросил рассказать историю ключа. Но он искусно перевёл разговор на другую тему. А потом мы, всё-таки, пошли пить шампанское, и больше к теме ключа не возвращались.

Так вот что вспомнилось мне вчера в автобусе, когда дедушка с авоськой делился воспоминаниями о Любеке!

Чёрт! В какую же безумную игру меня закинула судьба? И как мне теперь выбираться?

Но с другой стороны, я почувствовал в этой игре великолепный шанс. Шанс, который вряд ли мог выпасть рядовому археологу.

У меня на руках уже был один козырь — медальон из янтаря. Если придумать, как правильно его разыграть, то…

— Александр! Вы меня слушаете?

— Да, Валентин Иванович. Слушаю очень внимательно.

— Я думаю, что человек, который приходил сюда, работает на «Новый ганзейский союз». Возможно, ему были нужны документы из моего чемодана. Впрочем, неважно, с этим разберутся. Номер, по которому я прошу вас позвонить, принадлежит сотруднику КГБ. Сам я позвонить не могу — в больнице разговор обязательно услышат. Просто позвоните и скажите, что я здесь. В этом нет ничего противозаконного. Сделаете?

Я притворился, что раздумываю. Но через минуту неохотно кивнул:

— Хорошо, Валентин Иванович. Кстати, почему бы вам не попросить, чтобы вас перевели в общую палату? Там всегда кто-то есть, и вы будете в безопасности.

Лицо Валентина Ивановича удивлённо вытянулось.

— И в самом деле. Я как-то не успел об этом подумать.

— Давайте дождёмся прихода врача, — предложил я, — И вы с ним поговорите.

Март 1242-го года. Великий Новгород — Псков

— Надо выступать, княже! Развезёт дороги — войско завязнет в грязи!

Степан Твердиславович с досадой посмотрел на солнце, которое пригревало уже по-весеннему, а затем перевёл взгляд на Александра.

— Лазутчики донесли, что псковичи вот-вот готовы взбунтоваться против немцев! Князя Ярослава нет в городе — уехал в Дерпт. Городом правят бояре и немецкие наместники. Так всех налогом прижали — никому не вздохнуть! Мы только под стены подойдём, они сами ворота откроют! Нечего ждать. Новгородская рать собрана, твоя дружина готова. Прикажи выводить полки!

Длинные сосульки висели на краю крыши княжеского терема. С них, искрясь на солнце, падали капли в синеватый мартовский снег капли воды. Желтогрудая синица скакнула на подоконник. Деловито тюкнула коротким клювом мёрзлое дерево и вдруг выдала звонкую переливчатую трель.

Александр шагнул к окну. Синица испугалась, взмахнула пёстрыми крыльями и перелетела на берёзу, которая росла под окном.

— Нет. Рано ещё выступать. Дождёмся помощи от отца. Он обещал прислать брата Андрея с полками владимирцев и суздальцев.

— Так ведь упустим время! Солнце с каждым днём пригревает всё сильнее. Если реки вскроются, не пробьёмся к Пскову. Объявляй поход, княже, а суздальцы и владимирцы догонят по дороге.

— Я сказал, нет. Будем ждать полки.

Александр не повысил голос, даже тон не изменил. Но Степан Твердиславович понял, что настаивать бесполезно.

После гибели Гаврилы Олексича князь Александр сильно изменился. Он как будто окончательно повзрослел, понял, что теперь рядом нет никого, с кем можно было бы разделить трудное решение. Советчиков и умных людей много, но решать теперь только ему, князю Александру.

Александр принял на себя эту ношу и понёс. Да так, что теперь в Новгороде его слушали без споров и увёрток. И бояре слушали, и сам новгородский посадник Степан Твердиславович.

О простом народе нечего было и говорить. Князя, который одним походом очистил всю новгородскую землю от захватчиков-тевтонцев, новгородцы полюбили искренне и всерьёз. Даже буйное и своевольное вече принимало решения князя безропотно. Новгородцы твёрдо поняли — князь Александр всей душой болеет за их город. Такого князя слушаться только в радость. И слушались, и приказания исполняли быстро и тщательно.

— Андрей уже выступил с полками из Владимира, — мягче сказал посаднику Александр. — Позаботься о том, чтобы разместить ратников и накормить их.

— Хорошо, — кивнул Степан Твердиславович.

Больше говорить было не о чем. Посадник поклонился князю и вышел за дверь.

Александр ещё постоял у окна. Посмотрел, как выезжают со двора богато украшенные сани Степана Твердиславовича. Потом спустился в конюшню.

— Проследи, чтобы лошадям давали овса вдоволь, — сказал он Якову. — Скоро войску выступать.

— Пойдём на Псков? — на правах доверенного слуги спросил Яков.

— Пойдём, — весело ответил князь. — И на Псков, и дальше.

— Понял, — в тон господину отозвался Яков.

Александр зашёл в стойло к любимому коню — белому, в серых подпалинах. Посмотрел, как вычищено стойло. Погладил жеребца по тугой щеке, скормил ему ломоть чёрного хлеба. Жеребец ел, осторожно беря с ладони хлеб мягкими тёплыми губами.

Из конюшни князь поднялся прямо к жене. Александра занималась сыном — вязала ему лошадку из соломы с соломенным всадником. Полуторагодовалый Вася в одной полотняной рубашке стоял перед матерью, нетерпеливо тянул ручонки к игрушке и повторял:

— Дай! Дай!

Александр взял сына на руки, осторожно подкинул к потолку, замечая, как вырос и потяжелел первенец.

Ещё пара лет, и можно на коня сажать.

Вася счастливо, взахлёб хохотал.

— Ещё! Ещё!

Мимоходом Александр пощупал печь, украшенную гладкими изразцами — горячая. Слуги постарались, натопили, как следует. Провёл ладонью по оконной раме — не дует ли из щели холодный воздух. Но окна были законопачены на совесть.

Александр обнял жену, притянул её к себе. Ощутил горячее нетерпеливое тело. Поцеловал мочку уха, шепнул:

— Вечером приду, как Васю уложишь.

Княгиня счастливо покраснела. После родов сомневалась, что муж будет её любить, как раньше. Потом поверила, успокоилась.

К вечеру ударил мороз. Тонкие ветки берёзы покрылись прозрачной ледяной корочкой. В безоблачном небе проступили крупные мартовские звёзды. На Волхове еле слышно потрескивал толстый лёд — течение подмывало его, готовясь проломить и унести в озеро Нево.

Через два дня к Новгороду подошли владимирские и суздальские полки. Их привёл на помощь новгородцам младший брат Александра — князь Андрей.

Степан Твердиславович не подвёл. Ратников разместили в избах, досыта накормили, напарили в банях. Усталым лошадям нашли и сено, и овёс.

Морозы как начались, так и стояли. Подтаявшие дороги снова подмёрзли. Наст на снегу был такой толщины, что держал человека, да и лёд на реках и озёрах оставался крепким.

А ещё через день оба брата во главе большого войска выступили из Новгорода на Псков — отбивать захваченный немцами город.

Глава 16

Август 1970-го года. Новгород

Разговор по телефону вышел предельно коротким.

Я набрал ленинградский номер и услышал сухое:

— Алло!

В горле внезапно запершило и захотелось откашляться. Не то, чтобы я никогда раньше не разговаривал с сотрудниками госбезопасности. Но каждый такой разговор даётся с трудом, даже если тебе нечего скрывать. А мне приходилось скрывать многое.

Я кашлянул и ответил:

— Здравствуйте! Этот номер мне дал Валентин Иванович. Он просил позвонить и сказать, что находится в новгородской больнице. Отделение интенсивной терапии.

— Что с ним?

— Сердечный приступ, — ответил я. — И ещё у него пытались украсть документы.

— Ваше имя?

Вопреки логике я надеялся, что этот момент не наступит. Конечно, он наступил.

— Александр Гореликов, студент Ленинградского университета.

— Хотите сообщить ещё что-нибудь?

Я подумал и ответил:

— Нет.

— Спасибо за звонок. С вами свяжутся.

В трубке раздались короткие гудки. А я ощутил себя беспечным купальщиком, которого внезапно подхватило сильное течение и тащит прямо в открытое море.

— Гореликов!

Я вздрогнул и обернулся.

В дверях «камералки» стояла Женька и смотрела на меня.

— Ты уже съездил в больницу?

— Да, — ответил я. — Только что оттуда.

— Как Валентин Иванович?

— Нормально. Пришёл в себя, разговаривает.

— А почему ты оттуда не поехал на раскоп?

Честно говоря, я разозлился. И так голова кругом, а ещё Женька лезет со своими бесцеремонными расспросами.

— Шляпу забыл. А без неё солнце голову напечёт. Сейчас надену и поеду.

— Подожди, — внезапно сказала Женька. — Поедем вместе.

Я поднялся в комнату. Вернул на место чужой брючный ремень, которым перевязывал чемодан Валентина Ивановича. К счастью, замки чемодана оказались целыми, просто открылись при падении. Валентин Иванович при мне проверил их и закрыл. На комбинацию цифр я смотреть не стал — зачем оно мне?

Пока мы дожидались врача, Валентин Иванович заметно успокоился после нападения. О «Новом ганзейском союзе» мы больше не говорили. Обсуждали предстоящую экспедицию в Приморск.

— Валентин Иванович! — рискнул спросить я. — Я правильно понял, что в священной роще пруссов вы рассчитываете найти медальон прусских вождей?

— Надеюсь. Александр, вы помните историю последнего вождя пруссов Отакара?

— Того, которому отрубили голову рыцари Тевтонского ордена? Помню.

— Его казнили именно в священной роще. За время войны с тевтонскими рыцарями пруссы несколько раз переносили священные места вглубь своей территории. Но что, если казнь Отакара произошла именно там, где священная роща была первоначально?

Я сделал вид, что раздумываю.

— Может быть.

— Если так — то у нас есть шанс найти медальон. Возможно, он лежит в земле, где-нибудь возле главного жертвенника.

Лежал. Именно там он и лежал, пока я его не выкопал.

Выходит, именно моё стремление отыскать медальон запустило всю цепочку событий. Зная будущее, я вполне мог оставить медальон в земле до тех пор, пока территория Приморска не станет открытой.

Моё желание прожить новую жизнь не так, как предыдущую, начало менять всё вокруг. И теперь я не знал, к чему это приведёт.

Пришёл невозмутимый доктор. Покосился на меня, но ничего не сказал. Измерил Валентину Ивановичу давление и пульс, сделал несколько записей в медицинской карте. Когда Валентин Иванович попросил о переводе в общую палату, врач удивился, но ответил:

— Хорошо.

— Выздоравливайте, Валентин Иванович, — сказал я, когда врач ушёл.

— Александр, не забудьте — вы обещали позвонить!

— Конечно, — кивнул я и вышел из палаты.

Захватив шляпу, я спустился вниз. Женька уже ждала меня у выхода.

— Пойдём пешком? — предложила она.

— А смысл? — удивился я. — Мы только к окончанию работы и доберёмся.

— Я скажу Николаю Лаврентьевичу, что попросила тебя мне помочь.

Не могу сказать, что я горел сильным желанием катать тяжёлую тачку с землёй. Прогулка с девушкой была куда приятнее.

— Пойдём, — улыбнулся я.

Мы прошли вдоль общежития и свернули во дворы вдоль тихой улицы. Здесь между зеленеющих тополей были натянуты верёвки, на которых сушилось бельё. Кое-где попадались песочницы с непременными грибками и скрипучие металлические качели.

— Саша, — спросила Женька, беря меня под руку. — Расскажи о себе.

Я насторожился. С чего бы вдруг Женьку заинтересовало моё прошлое?

— Ничего особенного, — неохотно ответил я. — Родителей я не помню, вырос в детском доме.

— Там было плохо? — сочувственно спросила Женька.

Я пожал плечами.

— Нет. Обычно. Много детей, несколько усталых воспитателей. Комната на двенадцать мальчишек. Летом нас вывозили в лагерь. Зимой мы учились в школе, как все.

— У тебя были друзья в детдоме?

— Наверное. Не помню. Скорее, приятели. Понимаешь, дружбой это назвать сложно. В детдоме привыкаешь быть сам за себя. У тебя нет тыла, нет ничего своего. Даже личных вещей минимум. И ты всегда на виду, скрыться некуда.

— А я в детстве любила играть одна, — сказала Женька. — Меня на всё лето отправляли к бабушке с дедушкой. Дедушка построил мне маленький домик в саду — совсем, как настоящий. Я там поселила своих кукол и играла с ними. В деревне не было девочек, только мальчишки. Иногда мне было одиноко. За весь день я разговаривала только с куклами.

Я попытался представить Женькино одиночество, и не смог.

— Потом я подросла и стала водиться с мальчишками. Вместе с ними бегала купаться на речку, лазила в чужие огороды за клубникой и крыжовником. Лечила им ссадины подорожником. Даже курила тайком вместе с ними, пока папа мне не всыпал. Они с мамой приехали на выходные, и папа учуял, что от меня пахнет табаком.

Женька поёжилась.

— Это был единственный раз, когда он меня наказал. Я так плакала! А папа потом сам меня успокаивал.

Я улыбнулся и покачал головой. А Женька прижалась ко мне плечом и остановилась.

— Прости, что я на тебя ругаюсь и называю по фамилии, — неожиданно сказала она. — Это оттого, что ты мне нравишься.

Я посмотрел на неё. Женька стояла ко мне лицом, плотно зажмурив глаза.

— Поцелуй меня, — попросила она.

Я наклонился и осторожно коснулся её губ своими. На несколько секунд мы оба замерли. Затем Женька отстранилась.

— Хватит, — сказала она. — Идём.

Некоторое время мы шли молча. Я думал о том, что иногда проще катать тяжёлые тачки с землёй, чем гулять с девушками.

— Прости меня, — сказала Женька. — Я не должна была тебе это говорить. И целоваться тоже. Это неправильно.

Я улыбнулся. Мягко, чтобы не зацепить Женьку своей улыбкой.

Через много лет отношения между людьми изменятся. В чём-то они станут легче и проще. В чём-то обесценятся.

Но здесь и сейчас в нас ещё хватает душевной чистоты и романтики. Пусть так и будет, как можно дольше.

— Ты замечательный друг, и мне с тобой очень хорошо, — сказал я и взял Женьку за руку. — Давай пойдём вдоль реки — там прохладнее.

Дурацкая неловкость между нами исчезла, так до конца и не появившись. И хорошо, чёрт возьми!

К Николо-Дворищенскому собору мы добрались только во второй половине дня. Дверь собора была открыта, но монаха на крыльце не было. Я порадовался этому — сегодня у меня с собой не было ничего из еды. Закрутился и забыл. Ничего, попробую поговорить с ним завтра.

Меня не оставляла мысль о том, что монах может знать что-то интересное. Большинство открытий только подтверждаются при помощи раскопок. А делают их, разбирая архивные документы, или общаясь с людьми, которые что-то знают или помнят.

Профессор Ясин, увидев нас, поднялся из раскопа нам навстречу.

— Как себя чувствует Валентин Иванович? — спросил он меня.

— Лучше, — ответил я. — Сегодня его переведут в общую палату.

Николай Лаврентьевич озабоченно посмотрел на часы.

— Сегодня уже не успею его навестить. Но завтра — непременно!

— Лучше постарайтесь успеть сегодня, — сказал я. — Завтра Валентина Ивановича могут перевезти в Ленинград.

— Вот как? — удивился Николай Лаврентьевич. — Пожалуй, вы правы.

Он отдал несколько коротких распоряжений и торопливо направился к остановке автобуса.

А я спрыгнул в раскоп и привычно подхватил свободную тачку. Нет ничего лучше монотонной простой работы, если хочешь о чём-то серьёзно подумать. А подумать мне было о чём.

Выкатив наверх несколько тяжёлых тачек, я сообразил, что время на моей стороне, и торопиться не надо. Подожду разговора с людьми из госбезопасности, а там уже буду решать — сотрудничать с ними, или нет. Пока же надо придерживаться первоначального плана — того, о котором я говорил Свете. И здесь мне была нужна помощь Мишани. Я решил вечером дозвониться до нашего ленинградского общежития и поговорить с другом.

Мы закончили работы около шести часов вечера. Убрали инструменты в подсобное помещение.

— Пойдём купаться? — спросила меня Женька.

— А ты и купальник взяла? — удивился я.

— Конечно.

— Тогда на пляж? Там мороженое есть, перекусим.

На крыльце собора сидел улыбающийся мужчина, лет сорока. Спортивный, подтянутый. На нём были серые брюки и светлая рубашка без галстука. Пиджак мужчина снял и держал в руках.

Увидев меня, мужчина улыбнулся ещё шире, легко поднялся на ноги и махнул мне рукой.

— Гореликов?

— Кто это? — удивилась Женька.

— Не знаю, — ответил я, хотя уже догадался. — Ты иди, а я тебя догоню. Или встретимся на пляже.

Женька пожала плечами и пошла вслед за ребятами, а я подошёл к мужчине.

— Добрый день, Александр, — улыбнулся он и протянул мне крепкую ладонь. — Меня зовут Андрей Сергеевич. Я из комитета государственной безопасности.

Серые, чуть прищуренные глаза Андрея Сергеевича доброжелательно смотрели на меня.

— Извините, — твёрдо сказал я. — У вас есть удостоверение?

Андрей Сергеевич чуть приподнял выгоревшие на солнце брови.

— Конечно.

Он достал из заднего кармана брюк плотную красную книжечку.

— Спасибо, — сказал я, твёрдо решив быть вежливым.

Андрей Сергеевич засмеялся, показывая ровные зубы.

— Не нужно так переживать, Александр. Давайте прогуляемся и поговорим. Вы куда сейчас собирались?

— На пляж, с девушкой, — ответил я.

— Вот и прекрасно. Идёмте, а по дороге поговорим.

Март 1242-го года. Псков

— Возьмём город в осаду? — спросил Андрей, поравнявшись с Александром.

Его каурая лошадь косила глазом, похожим на тёмную сливу. Из широких горячих ноздрей вырывались облачка пара.

Александр искоса посмотрел на брата. Андрей был чуть ниже его, но почти так же широк в плечах. И упрям, как все Ярославичи.

— Доберёмся, а там посмотрим, — ответил Александр.

— Темнишь, — усмехнулся Андрей.

И неожиданно натянул поводья. Кобыла вскинула голову захрапела.

— Давай договоримся сейчас, Саша, — сказал Андрей.

— О чём? — спросил Александр, хотя знал, про что пойдёт разговор.

Знал точно. И сам хотел этого разговора.

Уж лучше договориться с братом сейчас, чем разругаться под стенами Пскова.

— Кругом враги, — сказал Андрей. — С востока и юга татары. С севера шведы, с запада немцы. Разделённая Русь не выстоит.

— Ну.

Александр кивнул, ничего не говоря определённо.

— Мы с тобой оба — князья, — продолжил Андрей. — И должны держаться вместе. Один за другого.

Александр снова промолчал, и это разозлило Андрея.

— Думаешь, я не знаю, что ты задумал? Хочешь Новгород под себя подмять! А после смерти отца на владимирский престол сядешь? И будешь один править всей Русью?

— С чего ты взял? — равнодушно спросил Александр, трогая своего жеребца пятками.

Жеребец вырвался вперёд, но Андрей снова его догнал.

— Знаю! Я не дурак, Саша! Сам бы на твоём месте такое задумал. Только вот старший брат не я, а ты!

— Скажи прямо — что ты хочешь? — спросил Александр.

— Киев и Новгород тебе, Владимир — мне! — быстро ответил Андрей.

— Киев? — против воли насмешливо переспросил Александр. — Да там после татарского разорения двадцати дворов не осталось! Мёртвых хоронить некому!

— Зато Новгород цел, — возразил Андрей. — Только до него татары и не дошли. И всё это богатство — тебе!

— Сейчас не дошли — потом дойдут, — задумчиво ответил Александр. — Да и не с руки нам княжества делить. Во Владимире сидит отец. А если с ним что случится — всё равно у хана ярлык просить. Как хан решит, так и будет.

— Хану всё равно, кто где княжит. Лишь бы порядок был и дань платили. Хана подарками умилостивим. Между собой договориться бы!

— А с остальными братьями как решим? — спросил Александр.

— Уделов хватит, — отмахнулся Андрей. — Никто в обиде не останется. Но мы с тобой старшие, и нам надо договориться.

Услышав это, Александр окончательно убедился в том, что подозревал уже давно. Брат Андрей неспроста все эти годы провёл возле отца. Пока Александр лестью и силой усмирял непокорный Новгород, Андрей обхаживал отца и младших братьев. И сейчас говорил так смело, потому что за ним стояла отцовская воля.

Дурак! Какой же ты дурак, хотелось сказать Александру. Снова хочешь раздробить государство на уделы! Забыл, как легко татары разбили по отдельности княжеские дружины? Как брали и жгли города?

Личная власть тебе дороже княжества!

Но ведь и ему, Александру, она дорога. Потому он и не хочет уступать Андрею.

Александр сжал кулаки, но тут же опомнился. Не хватало ещё рассориться с Андреем! Тогда суздальские и владимирские полки пойдут не против немцев, а против Новгорода. Против него, Александра! И пошлёт их даже не Андрей, а отец!

Хорошо уже то, что Андрей не зарится на Новгород. Понимает, что ему не справиться со своевольным торговым городом.

А он, Александр, справится? Пока получается, но надолго ли?

Впрочем, другой дороги у него нет. Только в Новгороде можно найти деньги, на которые хоть как-то поднимется Русь. И ради этого Новгород должен остаться русским, не может он уйти ни к немцам, ни к Литве. А если кто его и удержит — только Александр. Некому больше.

— Хорошо, — кивнул Александр. — Будь по-твоему. Поделим княжество как братья.

Андрей от неожиданности заулыбался раскрасневшимся лицом. Он приготовился долго спорить, убеждать. Не ожидал, что Александр согласится так просто.

— Отец не хотел отправлять полки тебе в помощь, — внезапно сказал он. — Это я настоял.

И на том спасибо, подумал Александр. И вслух сказал:

— Спасибо! Без твоей помощи мне бы туго пришлось.

— Так что будем делать с Псковом? — снова спросил Андрей. — Стены там высокие, каменные. Приступом не возьмём. Надо брать осадой.

— Давай доберёмся до города, — терпеливо повторил Александр. — А там увидим.

К Пскову объединённое войско подошло с нужной стороны — между реками Великой и Псковой. Хоть стены кремля и там были высоки, но не нужно было перебираться через ледяные торосы на реке.

Александр остановил войско в версте от города. Каменные стены Пскова отсюда были видны отчётливо.

Князь велел разводить костры, готовить еду, но оружие держать под рукой. Жечь и грабить избы посада не разрешил.

— Кого поймаю за грабежом — повешу без разбора, — жёстко сказал князь.

— Чего ждём? — недоумевали новгородские бояре.

К полудню в Пскове ударил набат. Из новгородского лагеря было слышно, что в городе поднялась кутерьма, крики. Кое-где поднялся дым пожаров. Чёрные столбы дыма высоко поднимались в неподвижном морозном воздухе.

— Готовьтесь, — предупредил Александр бояр и брата. — Стройте полки.

Когда полки были выстроены, князь отдал команду брать город приступом. Шли быстро, опасаясь, что со стен ударят стрелами, польётся кипяток и горящая смола.

Но вместо этого городские ворота широко распахнулись. Навстречу войску выехали псковские бояре в роскошных шубах. Бояр в горячке похватали, собрались бить. Но дружина Александра их отбила и доставила к князю.

— Спасибо, князь, что пришёл на помощь! — вздёрнув длинную бороду, сказал старший боярин. — Немецких наместников и мы уж сами схватили. Сидят в тюрьме, твоего суда дожидаются. И с ними предатели, которые немцам ворота открыли. А посадник Твердило сбежал, неведомо куда, ещё ночью.

Так в один день был взят неприступный Псков.

Глава 17

Август 1970-го года. Новгород

Мы с Андреем Сергеевичем неторопливо шли по Никольской улице. К мосту можно было добраться короче — через Большую Московскую и Фёдоровский Ручей. Но комитетчик предложил прогуляться берегом Волхова.

— Валентин Иванович рассказал вам, что сотрудничает с госбезопасностью.

Андрей Сергеевич не спросил это, а произнёс утвердительно. Но я посчитал вежливым ответить.

— Да, рассказал.

Андрей Сергеевич весело улыбнулся.

— Наверное, мне не нужно предупреждать вас о том, что это секретная информация. Думаю, вы и сами всё понимаете.

— Понимаю, — подтвердил я.

Мы неторопливо шли вдоль берега Волхова по направлению к мосту. Наверное, со стороны мы напоминали двух приятелей, которые гуляют, радуясь хорошей погоде, и от нечего делать болтают друг с другом.

Андрей Сергеевич закинул пиджак за спину и добродушно щурился на высокое летнее солнце.

— Скажите, Александр, — не меняя тона, спросил он. — А зачем вы так подробно расспрашивали Валентина Ивановича?

К этому вопросу я был готов.

— Понимаете, я ведь не знал, что происходит, — ответил я. — Ситуация выглядела очень подозрительной. Узнав о том, что мы нашли архив, Валентин Иванович сразу прилетел в Балтийск. После его отлёта пропал документ из архива. И вдруг я нахожу копию этого документа в чемодане декана. Что я мог подумать?

— Понятно, — кивнул Андрей Сергеевич. — А чемодан вы зачем открыли?

— Я его не открывал, он открылся сам. Это произошло случайно. Я выронил чемодан, он упал на пол, и замки не выдержали.

— Вы уверены, что всё было именно так? — поворачиваясь ко мне, уточнил Андрей Сергеевич. — На замках обнаружены следы взлома.

— Это не я!

Эту фразу я произнёс негромко, но с нажимом.

— Да, я знаю, — неожиданно согласился Андрей Сергеевич.

И замолчал, оставив меня теряться в догадках.

Мы шли тропинкой вдоль низкого берега. От реки тропинку отделяли заросли репейника и бурьяна, а дальше поблескивала быстро текущая вода.

Я понял, что Андрей Сергеевич готовит мне какую-то ловушку, и постарался расслабиться. Напряжение не принесёт пользы, только вызовет подозрения.

— Сердечный приступ у Валентина Ивановича случился не просто так, — спокойно продолжил комитетчик. — В поезде на него напали. Распылили в лицо летучее вещество, которое вызывает сбои в работе сердца. И попытались обыскать вещи.

Чёрт!

Значит, теперь меня подозревают в связи с теми, кто напал на декана?!

— По счастью, Валентин Иванович успел выбежать в коридор вагона и позвать на помощь. А нападавшие в суматохе скрылись.

— Нападавшие? — машинально уточнил я.

Андрей Сергеевич снова остановился и пристально посмотрел на меня.

— Их было двое. Вы что-нибудь можете сказать об этом?

Я не ожидал, что вопрос возникнет таким образом. Но, как ни странно, ответ был у меня готов.

— Мне кажется, могу.

— Вот как? — удивился Андрей Сергеевич.

— Я не знаю, кто напал на Валентина Ивановича в поезде. Но человека, который приходил в больницу, я узнал.

— Где вы с ним познакомились?

— Мы не знакомы. Но этот человек вместе со своим напарником напал на меня возле здания университета две недели тому назад. А перед этим я слышал, как они разговаривали друг с другом по-немецки.

— Чего они от вас хотели?

Я пожал плечами.

— Не знаю. Меня ударили по голове, и я потерял сознание. Очнулся в кустах. Карманы были вывернуты, но вещи и деньги на месте.

— А почему вы не пошли в милицию?

— Я решил, что мне не поверят. Два интуриста нападают на человека в самом центре Ленинграда! Да ещё и оставляют деньги. Вы бы поверили в такую историю?

Андрей Сергеевич сделал вид, что задумался.

— Я — да. Но милиция — вряд ли.

— Вот видите! Вчера, когда этот человек появился в палате, я сразу понял, что он задумал что-то плохое. Поэтому и успел отреагировать.

— Допустим, — согласился Андрей Сергеевич. — Но теперь-то вы догадываетесь, почему они напали на вас в Ленинграде?

Ох, не нравилась мне покладистость этого комитетчика! Наша беседа совершенно не напоминала допрос. Но была именно допросом.

— Теперь догадываюсь, — выдал я заранее заготовленный ответ. — Наверное, этот человек работает на «Новый Ганзейский союз», о котором мне рассказал Валентин Иванович.

— Возможно, — снова не стал спорить Андрей Сергеевич.

— Нападавшие могли узнать, что это я нашёл священную рощу пруссов. И они заинтересовались, как я это сделал.

— А вот здесь нелогично, — улыбнулся комитетчик. — Для того чтобы это узнать, им нужно было вас допросить, а не обыскивать. А они напали прямо на улице, оглушили вас, затащили в кусты и вывернули карманы. Зачем? Что они хотели у вас найти?

Вот чёрт! Подловил, так подловил!

Можно было упереться, но я решил рискнуть.

— Может быть, книжку с записями. Они могли решить, что я ношу записи с собой.

— И это возможно. Ну, ничего страшного. Думаю, мы всё узнаем, когда поймаем их.

Мне показалось, или в голосе Андрея Сергеевича промелькнула угроза?

— Знаете, Александр, — задумчиво сказал Андрей Сергеевич, — вы производите впечатление очень умного человека. В двадцать два года совершить настоящее научное открытие — такое удаётся немногим. Я, конечно, читал отчёты Валентина Ивановича. Но хотел бы своими ушами услышать, как это вам удалось. Расскажете?

Это больше было похоже на приказ, а не на просьбу. Я вздохнул и принялся рассказывать.

— Историей я заинтересовался ещё в школе. Как то прочитал о восстании пруссов против тевтонских рыцарей и стал собирать материалы. Меня впечатлили религиозные обряды пруссов — поклонение священным деревьям, змеям. А потом я прочитал, что учёные до сих пор не могут найти священную рощу Ромове. И уже в университете стал изучать материалы основательно.

— Изумительно, — искренне сказал Андрей Сергеевич. — Потрясающая история. Если бы не одно «но».

Он остановился и повернулся ко мне.

— Вы знаете, что такое библиотечный формуляр? Это такая картонная книжечка, которая заводится на каждого читателя. В неё библиотекари записывают все книги, которые брал читатель. Так вот, в вашем формуляре нет всех необходимых книг. Вы никак не могли бы найти эту священную рощу. Если только не читали нужные книги в каком-нибудь другом месте.

Меня словно ударили по голове тяжёлой доской. Я никак не ожидал, что комитет госбезопасности проведёт целое расследование моей жизни.

Андрей Сергеевич посмотрел на меня и широко улыбнулся.

— Чему вы удивляетесь, Александр? Конечно, я постарался узнать о вас всё, что только возможно. Даже съездил в детский дом, где вы воспитывались, и лично поговорил с вашими учителями. Вас интересует их мнение?

— Ещё бы, — хрипло ответил я.

В горле пересохло, и я сглотнул.

— Учителя отзываются о вас, как об очень способном человеке. Сказали, что вы самостоятельно подготовились к поступлению в университет.

— Так и есть, — кивнул я.

— Вы прочитали очень много книг. Но даже с вашими талантами не могли бы найти священную рощу, не обладая всеми знаниями.

Вот и наступил момент, когда надо упереться.

— Но ведь нашёл, — упрямо сказал я. — И нужные книги я читал. Могу их даже процитировать. Может быть, библиотекари просто забывали заполнять формуляр. А что-то я брал в читальном зале, вообще без их ведома. Вы меня в чём-то подозреваете.

— Нет, — покачал головой Андрей Сергеевич. — По крайней мере, не в преступлении. Но загадку вы мне загадали. И я постараюсь её разгадать. Предупреждаю вас об этом заранее.

У меня отлегло от сердца.

Будь у комитетчика зацепки — он ни за что не сказал бы мне о своих подозрениях, просто продолжал бы тихонько разматывать ниточку. Его откровенность говорила лишь о том, что Андрей Сергеевич в тупике. И пытается спровоцировать меня хоть на что-нибудь.

— Если вы так хорошо изучили мою жизнь, то должны знать, что я не связан ни с чем незаконным.

— Знаю, — кивнул Андрей Сергеевич. — Ни одного контакта с подозрительными людьми, никаких загадок в прошлом, даже за границу не выезжали. Настоящий советский человек.

Он снова улыбнулся, но я не принял его шутливый тон.

— Да, я советский человек.

— А если так — то не хотите ли вы нам помочь? — неожиданно спросил комитетчик.

Я оторопел от неожиданности. Ничего себе! То он мне ловушки расставляет, и тут же просит о помощи.

Вообще-то, я не имел ничего против того, чтобы сотрудничать с государственными службами. Даже такими неоднозначными, как комитет госбезопасности. В конце концов, даже если ты просто живёшь в государстве — ты уже сотрудничаешь с ним.

Вопрос — чего именно они от меня хотят.

— Чего вы от меня хотите? — прямо спросил я.

Это был отличный вопрос, который совершенно не подразумевал согласия. Спроси я «что мне придётся делать» — и суть была бы совершенно другая. Задавать правильные вопросы — это отдельное искусство.

— Валентин Иванович рассказал вам про ключ князя Александра.

И снова Андрей Сергеевич не спрашивал, а утверждал.

— Рассказал, — кивнул я.

— Мы не знаем, чем важен этот ключ. Но хотим найти его.

— Потому что им заинтересовался «Новый Ганзейский союз»?

— Именно. Но, кроме того, это историческая реликвия. Если, конечно, ключ вообще существует. Вы ведь историк, археолог. Разве вам не интересно?

— Будущий историк, — уточнил я. — Но мне очень интересно.

— Вот и замечательно! — обрадовался Андрей Сергеевич. — Тогда я ознакомлю вас с той информацией, которая у нас есть. А вы её обдумаете и поделитесь своими выводами.

— И всё? — недоверчиво спросил я.

— А вы думали, что я дам вам пистолет и попрошу вступить в схватку с диверсантами?

Андрей Сергеевич расхохотался. Он смеялся примерно минуту. Потом неожиданно умолк и стал серьёзным.

— Послушайте, Александр. В вашей истории есть немало тёмных пятен. Но я готов закрыть на них глаза, если буду знать, что вы на нашей стороне.

Вот здесь я ему не поверил. Он будет копать до конца. Но, что бы он ни выкопал — прийти к правильному выводу это ему не поможет.

У меня был очень простой выбор. Я мог вежливо послать Андрея Сергеевича и нажить себе очень опасного врага. А мог согласиться — и нажить очень опасного союзника, но и использовать новые возможности.

— Я согласен, — просто сказал я.

Андрей Сергеевич не удивился. Он просто кивнул и перевёл тему разговора.

— Знаете, мне в голову пришла любопытная мысль. Что, если напавшие на вас люди искали не записную книжку, а медальон? Ведь его у вас нет?

Март 1242-го года. Псков

Александр не стал задерживаться в Пскове. Ограбленный немцами город не мог прокормить большое войско, а окончательно разорять псковичей князь не хотел.

Он задержался в городе только для суда над изменниками. Псковичи сами выдали князю тех бояр, которые полтора года тому назад вместе с псковским посадником открыли ворота города тевтонским рыцарям.

Суд был коротким. Стоя на деревянном помосте, под грозный шум толпы Александр приговорил шестерых бояр к смерти. Повесили их тут же — на глазах у всех жителей Пскова.

Князь Андрей, довольный тем, что владимирцам и суздальцам не пришлось участвовать в бою, засобирался домой.

— Город мы освободили, — сказал он Александру, потягивая горячий мёд из большой деревянной кружки. — Чего же ещё? Скоро весна, пора хлеб сеять. Надо распускать мужиков по домам. Да и добычи с этого похода нет — не станешь же своих грабить!

Александр задумчиво постукивал пальцами по деревянной столешнице. Он ожидал, что Андрей захочет прекращения похода. В планы брата не входило слишком ослабить Тевтонский орден. Это чересчур усилило бы Новгород.

— Послушай, Саша, — добродушно сказал Андрей Александру. — Пока у Новгорода есть враги — и ты нужен боярам. А как всех победишь — так они против тебя и поднимутся. Мигом вспомнят о новгородской вольнице, начнут баламутить вече. Тем более, теперь — когда они Псков почти к рукам прибрали.

Новгородские бояре, и вправду, старались, как могли. Чуть-чуть не посадили в Псков своего посадника взамен сбежавшего Твердилы. Но тут возмутились псковичи.

Новгородцы, хоть и были с армией, но спорить с населением города не рискнули. Ограничились договором о торговле и военной помощи.

— Ладно, — кивнул Александр, не желая спорить с братом. — Пойду, проверю, как войско разместили.

— Да поешь ты уже, — добродушно улыбнулся Андрей. — Сейчас уха будет.

Александр мотнул головой.

— Некогда!

В другой горнице он тайно собрал новгородских бояр. Пригласил и владимирских воевод, которые были недовольны мирным окончанием похода.

— Если сейчас пойдём в немецкие земли — убеждал их Александр — возьмём богатую добычу! Никто пустым не вернётся. Немцы нас не ждут и отпор дать не успеют.

Одновременно новгородские посланники мутили суздальцев и владимирцев, соблазняли их хорошей добычей в землях Ордена.

И когда Андрей решил отвести войско обратно в Приволжье — войско с ним не согласилось. Все хотели идти дальше, добивать тевтонцев.

— Ты нарочно всё это устроил! — обвинил Андрей брата.

Александр пожал плечами.

— Они воины. А как воину из похода без добычи возвращаться? Грабить псковские земли мы им запретили. А что они дома скажут жёнам и детям? Ради чего в поход ходили, жизнью рисковали и конями? Да и новгородцам надо своё получить за прошлогоднее разорение.

— Ладно! — Андрей тряхнул лохматой головой. — Чего ты хочешь?

— Разорить окрестные тевтонские земли, чтобы им неповадно было на Русь нападать.

— А города? — спросил Андрей. — Замки? Их тоже штурмовать будем?

— На города не пойдём, — ответил Александр. — Разорим земли за озером, сожжём Нарву. И хватит с них.

Андрей задумался. Хорошо возвращаться из похода победителем, которому не пришлось даже кровь проливать. Но вернуться с богатой добычей ещё лучше. Это и отец одобрит. Будет, чем платить дань ненасытным татарам.

Да и брату надо помочь. Всё-таки, у них теперь уговор.

— Ладно, — повторил он. — Когда выступаем?

— Завтра, — немедленно ответил Александр.

На следующее утро русское войско двинулось правым берегом реки Великой в сторону Чудского озера.

Глава 18

Август 1970-го года. Новгород — Ленинград — Приморск

Андрей Сергеевич не пошёл со мной на пляж. Мы распрощались на мосту через Волхов.

— Завтра начнутся раскопки в Приморске, — сказал мне Андрей Сергеевич. — Мы очень заинтересованы в вашем участии. Поэтому закрывайте практику в Новгороде и возвращайтесь в Ленинград. Уладите дела в Ленинграде и выезжайте в Приморск. Надеюсь, Валентин Иванович к этому времени оправится.

— Как он себя чувствует? — спросил я.

— Лучше, чем можно было ожидать, — ответил комитетчик. — Он сказал вам, что в поезде на него напали?

— Нет, — удивился я. — Я думал, что ему просто стало плохо с сердцем.

— На него напали и пытались отобрать документы, — повторил Андрей Сергеевич. — Брызнули в лицо жидкостью, которая вызывает проблемы с сердцем. Но Валентин Иванович успел выскочить в коридор и поднять шум.

— Понятно, — кивнул я.

— Будьте осторожны, Александр. Просто на всякий случай.

Андрей Сергеевич пожал мне руку и быстро пошёл в сторону вокзала.

А я отправился на пляж, где меня дожидалась Женька.

— Кто это был? — спросила Женька, переворачиваясь на спину.

На её загорелых плечах я увидел катышки слезающей кожи.

— Это по поводу Валентина Ивановича, — ответил я. — Ещё раз выспрашивал подробности.

— Ясно, — лениво протянула Женька, приподнимаясь на локтях. Её крепкая грудь откровенно выступала под чашечками зелёного купальника. Рыжие кудряшки почти полностью заслоняли веснушчатое лицо.

— У тебя нос облупился, — улыбнулся я.

— Знаю, — ответила Женька.

Солнце быстро высушивало мокрую после купания кожу. Мне снова стало жарко.

— Пойдём, ещё окунёмся? — предложил я.

— Не хочу, — Женька помотала лохматой головой.

— А я искупаюсь.

Я вскочил на ноги и побежал вниз, к воде. Забежал по пояс, нырнул и поплыл, держась наискось против течения, чтобы оно не отнесло меня в сторону от пляжа.

Заплывать далеко от берега не имело смысла — там течение становилось сильнее. Прохладные водяные струи закручивались в небольшие водовороты. Эти водовороты не были опасны для пловца, но всё равно будоражили.

Я развернулся и поплыл против течения параллельно берегу. Гребя изо всех сил, я добился только того, что оставался на месте. Из воды я видел Женьку, которая сидела на песке, надвинув на лицо свою широкополую шляпу.

К Женьке подошли двое парней. На одном были надеты широкие чёрные трусы, из которых нелепо торчали худые ноги. Второй щеголял в красных плавках в обтяжку.

Парни о чём-то спросили Женьку. Она покачала головой, но парни не уходили.

Я развернулся и поплыл к берегу, борясь с течением.

Парни снова что-то сказали. Женька, не отвечая, повернулась к ним спиной. Парни ещё постояли возле неё и пошли по своим делам.

Вода возле берега была совсем тёплой. Я плыл до тех пор, пока руки не стали задевать дно. Потом пополз в воде, словно крокодил и поднялся на ноги. Глубина была по колено.

Я вылез из воды и растянулся на горячем песке рядом с Женькой.

— Чего они хотели? — спросил я, имея в виду парней.

Женька пожала плечами.

— Познакомиться.

— Ты пользуешься успехом, — улыбнулся я.

— Конечно, — спокойно ответила Женька.

— Послезавтра я уезжаю в Ленинград, а потом в Приморск.

Женька промолчала. Только закинула руки за голову и подняла лицо к ослепительному солнцу.

Приехав в Ленинград, я закинул вещи в общежитие и первым делом отправился к Свете. Её семья уже вернулась с дачи — у Валентины Ивановны закончился отпуск.

— Здравствуйте, Александр! — приторно улыбнулась Валентина Ивановна, открывая мне дверь. — Проходите! Вы снова с тортом?

— Здравствуйте, — вежливо ответил я и протянул хозяйке картонную коробку, перевязанную красивой ленточкой.

— Будем пить чай. Света! Поставь, пожалуйста, чайник!

Мы сидели на кухне втроём. Пётр Григорьевич остался на даче — его отпуск был длиннее.

— Знаете, Валентина Ивановна, вчера начались раскопки в Приморске, — сказал я.

— Там, где находится роща этих…

— Древних пруссов, — кивнул я.

— Надо же! Вы так интересно рассказывали о них в прошлый раз. А почему вы больше не приезжали к нам, Александр?

— Практика, — улыбнулся я. — Надо было работать.

— Да, я понимаю, — кивнула Валентина Ивановна и притворно вздохнула. — Молодость, студенческие заботы.

— Совершенно верно, — подтвердил я.

— А как у вас с подработкой? Уже что-то решили?

— Пока нет. Учебный год ещё не начался. Но я работаю над этим.

Света молчала, поглядывая то на меня, то на мать.

— Понятно, — снова вздохнула Валентина Ивановна.

Кусочек торта на блюдце перед ней лежал нетронутым.

— Я хочу попросить вас, чтобы вы отпустили Свету со мной в Приморск, — прямо сказал я.

— Увы, Александр! Ничего не получится. Я не очень хорошо себя чувствую, и Светочка помогает мне по дому. Вот вернётся, Пётр Григорьевич, тогда, может быть…

— А когда он вернётся? — спросил я.

— У него отпуск до начала сентября.

— К тому времени у нас уже начнётся учёба.

— Ну, что же поделать? — ещё раз вздохнула Валентина Ивановна.

В её глазах я увидел полнейшее равнодушие. А Света по-прежнему молчала.

— Наверное, я пойду, — сказал я, поднимаясь из-за стола. — Спасибо за чай!

— И вам спасибо за торт, Александр! Непременно заходите в гости, когда вернётесь из Приморска. Расскажете про раскопки. Это так интересно.

Света вышла меня проводить.

— Прости, Саша, — еле слышно сказала она. — Но мама, и вправду, не очень хорошо себя чувствует.

— Я понимаю, — улыбнулся я. — Как у тебя с практикой?

— Всё в порядке. Дмитрий Николаевич мне её закрыл.

— Ну, и хорошо.

Я хотел поцеловать Свету в губы, но она, словно невзначай, подставила мне щёку.

— Я позвоню, когда вернусь из Приморска.

— Хорошо, — кивнула Света и повернула колёсико замка.

В Калининград я полетел самолётом. Это было неожиданно — я собирался ехать поездом. Но в деканате мне вручили билет.

— Валентин Иванович просил, чтобы вы, как можно быстрее были в Приморске. В аэропорту вас будет ждать машина.

— А когда поедет Валентин Иванович? — спросил я у секретарши.

Секретарша удивлённо посмотрела на меня.

— Валентин Иванович вылетел утром.

В самолёте мне досталось место возле иллюминатора. В маленьком круглом оконце я видел проплывающие внизу облака и серую гладь Финского залива.

Через час с небольшим мы пролетели над Ригой, а вскоре я увидел сверху маленькую полосу аэропорта в Храброво. Самолёт заложил широкий вираж и пошёл на снижение.

Вместе с другими пассажирами я дождался выгрузки багажа, подхватил свой рюкзак и вышел из здания аэропорта. Пахло близким морем, соснами и ещё чем-то сладким, щемящим.

Возле аэропорта меня ждал военный «Газик». Рядом с ним, лениво прислонившись к капоту, стоял сержант в армейской форме.

Увидев меня, сержант выпрямился и взмахнул рукой.

— Гореликов? — спросил он, когда я подошёл ближе. — Садитесь!

Я закинул рюкзак в тентованный кузов и уселся рядом с сержантом. Двигатель зарычал. Сержант с усилием врубил передачу, и машина тронулась.

— Через полчаса будем на месте! — громко, чтобы перекрыть звук мотора, сказал сержант.

Я смотрел в окно, и меня не покидало ощущение дежавю. Именно этой дорогой я ехал из Приморска в аэропорт в конце своей прошлой жизни. Также мелькали за окном чёрные стволы лип, придорожные поляны и кусты. А во внутреннем кармане моей куртки лежал медальон древних пруссов.

Только машина была другая, более комфортабельная. И на стволах деревьев у дороги желтели светоотражающие полосы.

— Паспорт у вас с собой? — снова громко спросил сержант.

— Конечно, — ответил я.

Увидел, что сержант меня не услышал, и просто кивнул.

— Хорошо! Вокруг леса стоит оцепление. Вход на территорию строго по списку.

— И через личный досмотр? — пошутил я.

Но сержант не понял шутки и серьёзно помотал головой.

— Нет. Только документы проверяют.

Мы проехали Красноторовку и повернули налево, вдоль берега залива. А ещё через пятнадцать минут я увидел знакомый поворот дороги, проволочное ограждение и наскоро сколоченную дощатую будку охраны.

Сержант съехал на обочину возле будки и заглушил мотор.

— Дальше пешком по тропинке. Лагерь в лесу, метров двести отсюда.

Я вылез из машины и вытащил из кузова рюкзак. Предъявил паспорт хмурому солдату, который вышел из будки, едва мы подъехали. На плече солдата висел автомат.

Серьёзно охраняют, подумал я.

Солдат внимательно прочитал первую страницу паспорта. Рассмотрел фотографию, потом прищурился на меня.

— Подождите, — сказал он и зашуршал страницами списка. — Гореликов Александр? Из Ленинграда? Всё верно.

Он отодвинул деревянный брус, который перегораживал проход в ограждении.

— Сюда. Вверх по тропинке, двести метров.

Я увидел утоптанную тропинку, которая вела в лес. Такая же тропинка уходила в сторону и шла вдоль проволочной ограды. Вдалеке я заметил ещё двоих солдат, которые медленно шли по направлению к будке охранника.

Значит, территорию не только огородили, но и патрулируют.

Я поправил лямки тяжёлого рюкзака и углубился по тропинке в лес.

В тени высоких деревьев было прохладно и сыро. Вдалеке методично и звонко куковала кукушка. Тропинка под ногами была сырой, на ней ясно отпечатались следы сапог, кед и даже пляжных шлёпанцев. Вокруг меня, тонко звеня крыльями, вились комары. Вот один уселся на левую щёку. Я смахнул его ладонью, и комар улетел, обиженно зудя.

Чёрт, а репеллент я, кажется, забыл купить! Точно, забыл. Хорошо, что в кармане рюкзака лежал старый флакон одеколона «Гвоздика». Его комары боялись не хуже, чем «Дэту». Придётся благоухать одеколоном на весь лагерь.

Тропинка снова повернула, и впереди я увидел выгоревшие брезентовые крыши палаток. Между палатками стоял длинный навес, а под ним — стол и лавки, сколоченные из толстых досок. Рядом с навесом возвышался просторный шатёр камеральной лаборатории. Полы, загораживающие вход, были отогнуты и подвязаны верёвочками. Рядом с входом в «камералку» стояли вёдра с водой.

Я помнил, что недалеко отсюда в лесу протекает небольшой ручей, впадающий в речку Козью. Забавное название! Наверное, воду для лагеря брали из этого ручья.

— Сашка! — вдруг услышал я знакомый голос.

Повернулся, едва не споткнувшись о натянутую вдоль земли растяжку палатки. Эти растяжки караулили повсюду, из-за них по лагерю приходилось пробираться осторожно, внимательно глядя под ноги.

— Севка!

Это, действительно, был Севка. Подпрыгивая от возбуждения на месте, он размахивал руками над головой.

— Сашка! Приехал? Давай сюда! Здесь свободное место в палатке есть!

Я пробрался к Севке, с облегчением скинул рюкзак на землю и крепко обнялся с другом.

— Значит, и ты здесь? Вот отлично! Ты в какой палатке? Поселишь меня к себе?

— Не, — Севка смущённо улыбнулся. — Ты селись вот здесь, с парнями. А у нас с Олей отдельная палатка.

— Так вы с Олей вместе?

Я от души хлопнул друга по плечу.

— Молодцы! Как я рад, что вы приехали!

Апрель 1242-го года. Берег Чудского озера

Княжеские дружины Александра и Андрея медленно двигались вдоль заснеженного берега Чудского озера.

Новгородские, суздальские и владимирские полки широкой цепью ушли далеко вперед — грабить деревни эстов. Войско шло уже по землям Тевтонского ордена.

— Деревни не жечь, людей не бить, — напутствовал Александр воевод. — Если разобьём орден — эти земли нашими станут. Нам с них ещё дань собирать. Незачем разорять подчистую.

Воеводы согласно кивали. Но Александр знал, что ратников они всё равно не удержат. Дорвавшись до грабежа владимирцы и суздальцы становились сами не свои — край далёкий, им со здешними жителями потом не мириться. Да и татарские набеги давали себя знать. Изрядно ограбленные татарами русичи хотели вернуться из похода хоть с каким-нибудь прибытком. Чтобы не стыдно было посмотреть оставленным дома жёнам и детишкам.

Дозорные, непрерывно скакавшие между передовыми полками и княжеской дружиной, сообщали Александру, что войско уже разжилось лошадьми и печально мычащими коровами.

Князь только равнодушно пожимал плечами — война есть война. Войско надо кормить, и эта тяжесть всегда ложится на плечи мирных жителей. Потому Александр и хотел перенести войну на земли Тевтонского ордена.

Новгородские и псковские полки вели себя сдержаннее. Так же врывались в избы, искали ямы, в которых спрятано зерно. Требовали мяса, молока и мёда, резали испуганно квохчущих кур.

Но последних коров и лошадей не уводили, ульи не разбивали. И зерна оставляли хозяевам столько, чтобы хватило посеять весной и прокормиться до нового урожая.

Понимали, что если придётся владеть этими приморскими землями — то выгоднее оставить деревни неразорёнными. Прикидывали, где удобнее ставить деревянные крепости и городки.

Князь Андрей тоже повеселел. Его радовала возможность вернуться во Владимир с прибытком, похвастаться перед отцом удачным окончанием военного похода.

Тревожило князя только то, что русские войска широко разбрелись по окрестным лесам и болотам.

— Не ударят по нам тевтонцы неожиданно? — не раз спрашивал князь Андрей старшего брата.

Александр только качал головой, глядя из-под меховой шапки на синеватый озёрный лёд.

— Не ударят. Лазутчики говорят, что немцы отошли далеко в сторону Дерпта и там хотят собирать войско. Надо или выманить их на себя, или воспользоваться временем и разорить орденские земли. Тогда немецким рыцарям придётся идти в поход по голодной и пустой земле.

— Думаешь, выманим? — не успокаивался Андрей.

Александр насмешливо поглядел на брата. Вроде, и небольшая у них с Андреем разница в возрасте. Но Александр за время княжения в своевольном Новгороде привык принимать решения и нести ответственность.

А Андрей, сидя под рукой отца, так и остался младшим сыном и по привычке ждал, что за него всё решит кто-то другой.

— Деваться им некуда, — объяснил Александр брату. — До Дерпта отходить не будут, соберут войско, какое есть. А сил у них немного, и подмогу им ждать некогда. Выступят с теми полками, что есть. Тут-то мы их и встретим.

Александр неспроста держал свою дружину позади передовых полков. Он внимательно осматривал округу, выбирая подходящее место для главного сражения. В том, что сражение состоится, молодой князь не сомневался.

По всему выходило, что лучшего места, чем озеро, не найти. Вокруг болота и глухие леса, в которых прячутся редкие деревушки. В лесу не развернёшь конницу. И лучники не смогут стрелять слаженно — будут мешать кусты и деревья. В лесу не битва получится — свалка.

Значит, нужно выманить немцев к озеру и встретить здесь. Потому и шла княжеская дружина медленно, и от берега не удалялась.

Александр часто съезжал с берега на лёд, внимательно оглядывал окрестности. Лёд, несмотря на весну, был ещё крепким, хорошо держал коня и всадника. Не трещал, не прогибался угрожающе. Хотя днём, когда пригревало солнце, возле берега уже проступала узенькая полоска тёмной воды.

Далёкий противоположный берег постепенно приближался, становился ясно различим. Здесь озеро сужалось, превращалось почти в протоку, чтобы затем расшириться в неоглядную даль.

А там, за ледяной далью, вытекала из озера река Нарова и текла прямо к солёному морю.

План Александра оказался верным.

На третий день похода от противоположного берега отделилась тёмная точка. Приблизилась и превратилась в бешено скачущего по льду конника. Лицо всадника было в засохшей крови. Запавшие бока гнедого скакуна ходили ходуном — видно всадник мчался издалека, не разбирая дороги.

Доскакав до отряда, конник без сил повалился на руки дружинников.

— Немцы! — сипло прошептал он воспалёнными сухими губами. — Немцы Домаша Твердиславовича разбили! Мы в деревне стояли на ночлеге, а они напали под утро! Всех перебили. Меня воевода успел послать, чтобы я тебя, княже, оповестил!

— Далеко они? — прищурив глаза, спросил Александр.

— В трёх днях пути отсюда, — выдохнул всадник. — Видно, подкрепления ждут.

— Перевяжите ему раны! — распорядился князь, — и накормите. Воевод немедленно ко мне! Послать гонцов к полкам. Немцев встретим здесь.

Глава 19

Август 1970-го года. Приморск

— Говоришь, в какой палатке свободно?

— Вот в этой!

С этими словами Севка показал мне на большую брезентовую палатку. Её размеры позволяли разместить внутри не меньше десяти кроватей, а высота была такая, что я вошёл внутрь, не пригибаясь.

Вдоль подрагивающих от слабого ветра матерчатых стен стояли шестеро нар, сколоченных из досок. На нарах лежали тюфяки, застеленные суконными одеялами. Посреди палатки стоял небольшой стол, а на нём — книги и транзисторный радиоприёмник.

Я сразу нашёл свободную постель. На ней не было ничего, кроме голых досок. Остальное растащили предприимчивые соседи по палатке.

Решив обустроиться позже, я бросил на доски рюкзак. Задрал голову вверх и взглянул на вечернее солнце, которое слабо просвечивало сквозь брезентовый потолок.

На самом деле, я искал следы протёков. Не очень приятно спать в дождь, когда на твою постель капает вода.

Но палатка была почти новой — ровно натянутая ткань совершенно не пропускала воду. В дождливую погоду можно было не бояться вымокнуть.

Успокоившись насчёт ночлега, я пошёл искать Валентина Ивановича. Но перед этим достал из кармана рюкзака медальон древних пруссов и повесил его на шею, убрав под рубашку.

По пути зашёл в большую палатку с табличкой, на которой кривыми буквами было написано:

«Завхоз».

В тамбуре палатки на раскладушке дремал усатый мужчина с полным румяным лицом и выступающим из-под расстёгнутой голубой рубашки животом. Услышав мои шаги, мужчина вскочил и сонно захлопал тёмными глазами.

— Здравствуйте! — сказал я. — Моя фамилия Гореликов, только что прибыл. Запишите меня, пожалуйста, на ужин. А с завтрашнего дня ещё и на завтрак и обед.

— Гореликов? — переспросил мужчина и потёр заспанное лицо ладонями. — А почему с утра не пришёл?

— Я только что приехал, — терпеливо объяснил я. — Самолётом из Ленинграда.

— Самолётом, — недовольно протянул мужчина. — А на ужин надо записываться с утра.

— Подскажите, где найти Виталия Ивановича, — не обращая внимания на его бурчание, спросил я.

— А тебе зачем? — насторожился мужчина.

— Это он пригласил меня участвовать в экспедиции.

— Как, говоришь, твоя фамилия? Гореликов? Сейчас найду.

Мужчина поднялся с раскладушки. Раскладушка недовольно скрипнула пружинами.

Завхоз скрылся в глубине палатки и там зашелестел бумагами.

— Ну, вот! — сказал он. — Есть Гореликов. Сейчас запишу на ужин. А ты сразу жаловаться!

В голосе завхоза звучала укоризна.

Я не собирался жаловаться, но и разубеждать мужчину не стал.

— Спасибо. Но, всё-таки — где найти Валентина Ивановича?

— Может, чаю хочешь, с бутербродами? — мрачно спросил завхоз.

— Не хочу, — отказался я. — Мне нужно сообщить Валентину Ивановичу, что я приехал.

— На раскопе он, — неохотно ответил усатый.

— Понятно, — ответил я и собрался выйти из палатки.

— Приезжают, когда вздумается, да ещё и жалуются! — злобно буркнул мне вслед завхоз. — Порядок должен быть!

Видимо, он уже репетировал, что скажет Валентину Ивановичу.

Я нашёл Валентина Ивановича возле жертвенного камня, того самого, под которым когда-то отыскал медальон прусских вождей.

Валентин Иванович выглядел очень хорошо для человека, которого только недавно выписали из больницы. В своей заграничной куртке с множеством карманов и светлой панаме он напоминал храброго исследователя Африки.

Валентин Иванович стоял возле огромного, поросшего мхом жертвенника и покрикивал на двух студентов, которые расчищали раскоп возле камня:

— Осторожнее! Не пропустите артефакты! Чёрт, да бросьте вы лопаты, возьмите совки и кисточки! Вы же не землекопы, а исследователи. Мне важна каждая находка, каждая косточка возле этого камня!

Увидев меня, Валентин Иванович обрадовался.

— Александр! — заулыбался он, осторожно слезая с камня. — Вы приехали!

— Здравствуйте, Валентин Иванович! — сказал я и заглянул в раскоп.

Ребята углубились не больше, чем на метр, и это было мне на руку.

Дело в том, что, как следует поразмыслив, я решил найти медальон. То есть, предъявить его общественности.

Дальше хранить медальон у себя не было никакого смысла. Если его выкрадут — я никогда себе этого не прощу. И уж тем более — вряд ли сумею его вернуть.

А находка медальона могла здорово помочь мне. Не то, чтобы я не доверял Валентину Ивановичу. Но в истории науки бывали случаи, когда известный учёный задвигал в тень молодого коллегу. А я не собирался рисковать.

Кроме того, находка медальона отвела бы от меня подозрения комитетчика. И это тоже было важно, раз уж он собрался со мной сотрудничать.

Едва начатый раскоп вокруг жертвенного камня идеально соответствовал моему плану. Ребята копали, отступая от камня не дальше, чем на метр, а стенки раскопа были идеально отвесными.

— Нашли что-нибудь? — спросил я Валентина Ивановича.

— Находок множество, — ответил он, — но медальона пока нет.

Я сочувственно кивнул.

— Это ведь только гипотеза.

— Да, — отозвался Валентин Иванович. — Но какая соблазнительная! Итак, чем вы займётесь, Александр? Хотите сортировать и описывать находки?

— С удовольствием, — согласился я. — Но я бы совместил архивирование с работой в раскопе.

— Вы уверены? — усомнился Валентин Иванович. — У нас ежедневно до сотни разнообразных находок. Похоже, поселение прусских жрецов существовало в этой роще не одну сотню лет.

— Уверен, — улыбнулся я. — Знаете, не хочется выглядеть перед остальными ребятами ботаником.

— Ну, как знаете, — по-прежнему, сомневаясь, ответил Валентин Иванович. — На каком раскопе хотите работать?

— А можно прямо здесь? — спросил я, — у жертвенника?

— Хорошая идея! — Валентин Иванович неожиданно засмеялся. — Я вас раскусил! Вы хотите сами найти медальон?

Если учесть, что медальон прямо сейчас висел у меня на шее, этот разговор, и вправду, выглядел смешным. Но я прикусил язык и кивнул:

— Конечно! Это будет потрясающая находка.

— Хорошо, — улыбаясь, кивнул Валентин Иванович. — С завтрашнего утра вы будете старшим на этом раскопе. Вы уже разместились?

— Да, — ответил я.

— Прекрасно! Идёмте в лагерь, обсудим план раскопок.

Видно, Валентин Иванович всерьёз настроился выполнить свою часть нашей договорённости.

В лесу вокруг жертвенника слышались весёлые голоса студентов, мелькали лопаты. То и дело попадались свежие раскопы.

— Смотрите, — сказал мне Валентин Иванович. — В этом году, я думаю, будет лучше сосредоточиться на внешней стене святилища. Таким образом, мы наметим границы поселения жрецов. А в следующем году сможем детально исследовать территорию внутри стены. Как ваше мнение?

— Согласен, — кивнул я. — Скоро учебный год, провести масштабные раскопки мы не успеем.

В самом деле, не стоило пытаться объять необъятное всего за месяц работ.

— Скажите, Александр, — осторожно спросил Валентин Иванович. — С вами уже беседовали?

— Да, — кивнул я.

У меня не было причин скрывать это от Валентина Ивановича.

— И как? — продолжил Валентин Иванович, внимательно глядя на меня.

— Я согласился помочь найти ключ, — откровенно ответил я.

Валентин Иванович неопределённо хмыкнул. Но по его лицу было видно, что декану полегчало.

— Скажите, — в свою очередь спросил я. — Нас охраняет КГБ? Это из-за медальона прусских вождей.

— Да, — откровенно сознался Валентин Иванович. — Мы надеемся, что найдём его здесь, поэтому приняли все меры безопасности.

В лагере нас встретил завхоз.

— Валентин Иванович! — заныл он. — Ну, что это такое? Приезжают, когда вздумается, и сразу жаловаться! А я что могу поделать? Я его на ужин записал, а с завтрашнего дня и на полное довольствие!

— Вы о чём, Георгий Петрович? — удивлённо поднял брови декан.

За ужином мы весело болтали с Олей и Севкой. Напряжённость, которая возникла между нами в Балтийске, пропала без следа. И я был уверен, что это к лучшему.

— Представляешь, мы раскопали мерянское поселение на Которосли! — рассказывала Оля. — Самые старые слои — восьмой век!

— А две недели тому назад ездили во Владимир! — поддакнул Севка. — Побывали на могиле Александра Невского.

— Александр Невский похоронен в Ленинграде, — поправила его Оля. — Пётр Первый перевёз его останки в новую столицу. Стыдно этого не знать!

— Неважно! — защищался Севка. — Это было позже, через четыреста лет!

Когда я вернулся в палатку, то обнаружил, что на нарах рядом с моим рюкзаком лежит аккуратно скатанный тонкий матрас. В него были завёрнуты подушка и одеяло.

— Спасибо, ребята! — улыбнулся я соседям, которые заинтересованно смотрели на меня. — Давайте знакомиться!

И я достал из рюкзака бутылку хорошего вина, которое привёз из Ленинграда.

Перед рассветом я осторожно выбрался из палатки. Небо на востоке уже посветлело, но в лесу ещё было темно. Лагерь спал, мерно похрапывая на разные голоса. Между чёрными стволами дубов и лип плутал зябкий ночной ветерок. Я поёжился и нащупал под тонкой тканью рубашки медальон древних пруссов.

Это была необходимая часть моего плана. Я не мог просто обнаружить медальон в раскопе. Слишком уж чистым и ухоженным он выглядел. А должен выглядеть так, словно все эти столетия спокойно пролежал в сырой прибалтийской земле.

Поэтому ещё днём я отыскал в стороне от лагеря приметный раскидистый клён. Клёнов в лесу было мало, а этот невозможно было перепутать ни с каким другим деревом.

Осторожно пробираясь между растяжками палаток, я вышел из лагеря. Фонарик у меня был, но зажигать его я не рискнул. Не хватало ещё, чтобы кто-нибудь меня заметил и заинтересовался, куда я иду.

Чуть ли не ощупью я добрался до нужного мне дерева. Опустился на колени, так, чтобы ствол загораживал меня от лагеря. И перочинным ножом осторожно снял небольшой пласт дёрна между корней.

Выкопав небольшую ямку, я опустил в неё медальон, предварительно вытащим из отверстия новый кожаный ремешок. Присыпал медальон землёй, разровнял и утрамбовал её, а сверху положил пласт дёрна и осторожно прижал. Теперь ямка, в которой лежал медальон, стала совсем незаметной.

Так же осторожно я вернулся в лагерь. Пробрался в свою палатку, лёг на жёсткие нары и крепко уснул. До подъёма оставалась ещё пара часов, и я не собирался их терять.

А на следующую ночь нас всех поднял истошный лай собак и грозные окрики. По тёмному лесу, словно клинки, метались ослепительно-яркие лучи фонарей.

Мы вскочили с постелей и растерянно замерли посреди палатки.

— Что это? — спросил один из парней — невысокий кучерявый Паша. — Что случилось?

— Может быть, кто-то попытался пролезть в лагерь? — предположил мой сосед слева.

Его звали Андреем, и на раскопки в Приморск он приехал из Москвы.

— Скорее уж, кто-то попытался сбежать! — язвительно ответил Серёга.

Он учился в нашем институте, на курс старше меня и откровенно меня невзлюбил за близкое знакомство с Валентином Ивановичем.

— Сидим тут, как в тюрьме! Даже за пивом не сбегать!

Это была правда. Лагерь охранялся на совесть. Впрочем, я уже знал, что сержант на «Газике», на котором лежало снабжение лагеря, никогда не отказывался привезти ребятам сигарет, а то и пива или водки. Но за порядком в лагере следили строго.

Чья-то рука решительно откинула полог нашей палатки. На пороге стояли двое военных с автоматами и фонарями. Лучи фонарей ощупали наши растерянные лица. Я зажмурился от яркого света.

— Приготовить документы! — скомандовал один из военных.

— А что случилось? — спросил было Серёга, но ему никто не ответил.

Мы достали паспорта и протянули их военному. Второй в это время стоял возле входа, как будто мы могли решиться на побег.

Военный внимательно просмотрел паспорта, вглядываясь в наши лица, и вернул документы всем, кроме меня.

— Гореликов! Поедешь с нами!

Сердце поневоле похолодело.

— А что случилось? — спросил я, стараясь казаться спокойным.

— Там объяснят. Одевайся!

Под встревоженными взглядами ребят я оделся и вышел из палатки в сырую августовскую ночь. Лагерь гудел, словно растревоженный пчелиный улей. Всюду мелькали фонари, слышались недоумевающие голоса. Со стороны дороги по-прежнему доносился собачий лай.

Один военный шёл впереди меня, освещая тропинку между деревьями. Второй молча шагал сзади. Я чувствовал себя, словно под конвоем. Впрочем, так оно и было.

По тропинке мы вышли на дорогу. Возле будки охранника стоял «Газик», на котором ездил сержант снабжения. Возле калитки дежурили трое солдат с автоматами. Один из них держал на поводке здоровенную овчарку. Овчарка тихо рычала, и иногда лаяла гулким басом.

— Где водитель? — спросил один из моих провожатых.

— Я здесь!

Сержант вышел из будки охранника, уселся за руль и завёл мотор.

— Второго уже увезли? — непонятно спросил провожатый.

— Так точно! — ответил один из солдат.

— Садись! — конвоир легонько толкнул меня в плечо.

Я открыл дверцу «Газика».

— Да не сюда! Назад полезай!

Я протиснулся мимо переднего сиденья и в темноте брезентового кузова разглядел двоих человек, которые сидели сзади на короткой скамеечке.

— Доброй ночи, Валентин Иванович! — растерянно поздоровался я.

Апрель 1242-го года. Чудское озеро

— Что ты делаешь?!

Андрей едва не кричал от возмущения. Конь под ним, чувствуя гнев хозяина, беспокойно переминался с ноги на ногу. Иногда вскидывал морду и тихонько ржал, кося на князя испуганным глазом.

Александр насмешливо взглянул на брата.

— Будешь меня учить, как войска ставить?

— Так ведь сомнут же стрелков! У немцев все рыцари на конях, все в панцирях! Разве лучники и копейщики против них устоят?!

Андрей был рассержен не на шутку. Для боя с тевтонскими рыцарями Александр поставил в первый ряд владимирцев с копьями, а за ними — суздальских лучников.

— Хочешь моих людей понапрасну побить?

— Заманить немцев надо, — как маленькому, объяснил Александр Андрею. — Надо, чтобы они поверили, что это не основной полк, а одна пешая дружина. Иначе уйдут — ищи их потом.

— Но ведь побьют людей! — снова выкрикнул Андрей. — почему своих новгородцев не поставишь?

— Почему?

Александр жёстко взглянул на младшего брата.

— А ты какое войско мне привёл? Дружинников? Или мужиков, кое-как вооружённых? Если я новгородцев с коней ссажу и на лёд пешими поставлю — кто немцам в бок ударит? Ты с мужиками? Вот что, Андрей! Это война. А на войне без смерти не бывает. Хочешь сберечь людей — так проследи, чтобы вдоволь мостков через полыньи сделали. Только таких, по каким конные не пройдут. Иди, брат.

Чтобы заманить немцев в бой, Александр отвёл основную ударную силу — новгородские дружины — за остров, который заснеженным бугром торчал из озера слева и за мыс, который острым драконьим хвостом выступал слева.

В середине же князь поставил откровенно слабых ополченцев, которых привёл его брат Андрей. Эти ополченцы должны были показаться тевтонским рыцарям лёгкой добычей и заставить их выйти на лёд Чудского озера.

Через час лазутчики донесли, что немцы близко. Тевтонские рыцари спешили, рассчитывая, что русские полки не успеют собраться в единый кулак. Но русские успели. Недаром князь Александр всё время держал через гонцов связь с воеводами и не отпускал полки слишком далеко. Недаром воеводами стояли уже проверенные в боях Миша Иванкич и Сбыслав Якунович. С этими молодцами князь прошёл кровь и смерть, в них он был уверен — не подведут.

Всю ночь Александр сам объезжал спрятанные за островом и мысом дружины. Следил, чтобы не жгли костры, не выдали себя немцам дымом или огнём.

Суздальцам и владимирцам, которые стояли в центре, князь жечь костры, наоборот, разрешил. Велел варить кашу и греться.

Андрей молча ездил за братом. Разругавшись, он хотел встать в строй со своими людьми, но Александр ему строго запретил.

— Если тебя убьют, я перед отцом не оправдаюсь. Будешь со мной на левом крыле. Отсюда вместе ударим по немцам.

Молчаливый Яков ездил за князьями, словно тень. Его длинный меч наискось висел за спиной, иногда хлопая ножнами по лошадиному крупу.

На рассвете дозорные заметили на низком противоположном берегу передовой отряд тевтонских рыцарей.

Немцы не выдержали разорения своих земель и решили принять бой.

Глава 20

Август 1970-го года. Калининградская область, Приморск

— Доброй ночи, Валентин Иванович! — растерянно поздоровался я, залезая в машину. — Что случилось?

Декан быстро посмотрел на меня.

— Кажется, в лагерь, кто-то проник… — начал рассказывать он.

Но военный, сидевший напротив, бесцеремонно оборвал Валентина Ивановича:

— Тихо!

Я увидел, что губы Валентина Ивановича сжались, словно он хотел выругаться. Но декан сдержался и замолчал.

«Газик», раскачиваясь, катился по разбитому асфальту. В свете фар то и дело мелькали чёрные стволы лип, росших вплотную к дороге.

Через полчаса я догадался, куда нас везут. За окном машины замелькали пригороды Балтийска.

Нас привезли к зданию, в котором располагалось управление КГБ. Мы с Валентином Ивановичем уже бывали здесь полтора месяца тому назад. Здесь работал его военный сослуживец.

Именно к нему нас и привели.

Виктор Петрович сидел за столом. Перед ним стояла чашка, а кабинет пропитался запахом крепкого кофе.

— Здравствуй, Витя! — поздоровался с сослуживцем Валентин Иванович.

Виктор Петрович не ответил старому другу, а поднял глаза на сопровождавшего нас военного.

— Свободен!

Сопровождающий повернулся и вышел из кабинета.

— Садись, Валя!

Виктор Петрович кивнул в направлении дивана.

Валентин Иванович опустился на мягкое сиденье.

Мне Виктор Петрович сесть не предложил, поэтому я остался стоять посреди кабинета.

Виктор Петрович перевёл тяжёлый взгляд на меня.

— Раздевайся!

— В каком смысле? — оторопел я.

— До трусов. Снимай рубашку и штаны.

— Это обыск?

— Вот именно, — кивнул хозяин кабинета. — Сам разденешься, или тебе помочь?

— Витя, что происходит?

Валентин Иванович подскочил с дивана, но Виктор Петрович остановил его движением руки.

— Сядь, Валя!

Я расстегнул пуговицы рубашки, стянул её и повесил на спинку стула, который стоял перед столом Виктора Петровича. Видимо, на этот стул сажали задержанных, чтобы хозяину кабинета было удобнее с ними беседовать.

— Брюки!

Я разулся, снял брюки и остался в носках и чёрных сатиновых трусах. Хотел повесить брюки на стул, но Виктор Петрович меня остановил:

— Выверни карманы!

На трусах, хотел спросить я. Происходящее неимоверно злило меня, но я уже начал догадываться, с чем связан этот цирк.

Сдержавшись, я послушно вывернул карманы брюк. На тонкий вытертый ковёр упало несколько монет, три рубля и перочинный нож. Нож я ещё вчера днём отмыл в ведре с водой, и следов земли на нём не осталось.

— В лагере сейчас обыск, — глядя прямо на меня, сказал Виктор Петрович. — Все твои вещи перевернут. Хочешь что-то сказать, пока не поздно?

Я подумал и пожал плечами.

— Нет.

Если обыск будет основательный, то медальон, конечно, найдут. А найдя, непременно свяжут его со мной. Но бежать впереди паровоза я не собирался.

— Одевайся! — кивнул Виктор Петрович.

Валентин Иванович замер на диване. Кажется, до него тоже начало доходить происходящее.

Я натянул одежду и рассовал по карманам свои вещи.

— Садись!

Виктор Петрович повернулся к Валентину Ивановичу.

— Кофе хочешь, Валя!

Валентин Иванович покачал головой.

— Нельзя. Сердце.

Он постучал себя пальцами по груди.

— Знаю я, что с твоим сердцем, — хмыкнул Виктор Петрович. — Ознакомили.

Так вот оно что, догадался я. Сослуживец декана сердится, что в прошлый приезд его использовали втёмную. Но и упрекнуть Валентина Ивановича не может — ведь декан действовал, как и положено в их ведомстве.

— Сегодня ночью в ваш лагерь попытался проникнуть неизвестный. Действовал глупо, непрофессионально. Поднял колючую проволоку и собирался проскользнуть на охраняемую территорию. Его поймали. Пока непонятно, был ли он один, или это отвлекающий манёвр. Но к утру мы разберёмся. А к вам есть несколько вопросов.

— Извини, Витя, но сначала я должен позвонить, — тихо, но твёрдо сказал Валентин Иванович.

Виктор Петрович удивлённо поднял густые тёмные брови.

— Звони, — ответил он и показал в сторону стола. — Вот телефон. Прослушки ты, надеюсь, не опасаешься?

Валентин Иванович молча поднялся с дивана и прошёл к столу. Снял трубку аппарата, набрал номер.

— Андрей Сергеевич! Здравствуйте! У нас чрезвычайное происшествие. Меня вместе с Гореликовым вызвали на допрос в местное управление. Да, понял. Спасибо!

При слове «допрос» Виктор Петрович угрожающе прищурился.

Валентин Иванович повесил трубку.

— Задавай свои вопросы, Витя.

— Вопрос, собственно говоря, один. Но задам я его вам обоим.

Виктор Петрович опёрся руками на стол и подал широкие плечи вперёд.

— Что вы собирались сделать с медальоном?

— В каком смысле? — изумился Валентин Иванович. — Сдать, куда положено!

— А ты?

Виктор Петрович смотрел прямо на меня.

— Я сдам медальон руководству экспедиции, — твёрдо ответил я. — если, конечно, он вообще найдётся.

— Уточню вопрос, — продолжил давить Виктор Петрович. — Ты не собирался передать медальон агенту иностранной организации?

— Нет, не собирался, — так же твёрдо ответил я.

Телефон на столе зазвонил так пронзительно, что я чуть не вздрогнул от неожиданности. Виктор Петрович снял трубку.

— Да! Совсем ничего? Ясно. Закругляйтесь там, и по домам. Охрану усилить.

Он повесил трубку и снова опёрся руками на стол.

— Проверить бы тебя на детекторе лжи! — сказал Виктор Петрович, глядя на меня. — Да нет их у нас пока. Только обещают.

Я видел, что руки его расслабились, плечи опустились.

— Странно всё, — нормальным голосом сказал он. — Не успели вы приехать, как кто-то попытался проникнуть в лагерь.

— А что говорит задержанный? — осторожно поинтересовался Виталий Иванович.

— Ничего он пока не говорит, — ответил Виктор Петрович. — Но заговорит, никуда не денется.

Я слушал комитетчика с равнодушным видом.

— Ты же понимаешь, Витя, что это может быть провокацией? Этого человека могли специально подослать, чтобы скомпрометировать меня, или Александра и тем самым затормозить наши поиски.

— Понимаю, — кивнул Виктор Петрович. — В тебе, Валя, я уверен. А вот он пока у меня на подозрении.

Виктор Петрович снова посмотрел на меня.

— Уж больно ловко ты эту рощу нашёл. Как будто бывал там раньше. В общем, так! Из лагеря — ни ногой. Да и не выпустят вас теперь. Всё, что нужно, мы привезём. Документы получите на выходе, в лагерь вас сейчас отвезут. Понадобитесь — вызову.

Виктор Петрович снова снял трубку телефона и отрывисто сказал:

— Зайдите!

Мы с Валентином Ивановичем одновременно поднялись.

Сотрудник в штатском вывел нас из кабинета и проводил по лестнице вниз. На выходе мне вернули паспорт. Я обрадовался ему, как родному. Мне уже начало казаться, что новая жизнь чересчур насыщена событиями.

Всю обратную дорогу до лагеря мы молчали. Я видел, что Валентину Ивановичу хочется поговорить, но присутствие сопровождающих останавливало. Нас проводили до самых палаток, и к тому времени желание пообщаться пропало совершенно. Умеют государевы люди создать гнетущую атмосферу! Нельзя было обыскать и допросить меня прямо в лагере? Стоило везти ночью за тридевять земель?

Я понимал, зачем Виктор Петрович это сделал. Во-первых, чтобы оказать психологическое давление. Во-вторых, чтобы не подставить меня под подозрения, если я окажусь ни при чём. Умно.

Мои вещи были сложены аккуратно. Но совершенно не в том порядке, в каком я их оставлял. Это окончательно добило остатки настроения.

Ребята ни о чём не расспрашивали — ни ночью, ни на утро. Всем хватало собственных впечатлений, но откровенно делиться ими студенты побаивались. Ночью обыскали не только мои вещи — аккуратно, но тщательно КГБшники перевернули весь лагерь.

Наутро я первым делом проверил, на месте ли медальон. Дёрн под корнями клёна выглядел точно таким, как я его оставил. Даже трава не увяла. Я поборол искушение выкопать артефакт. Пусть лежит до подходящего случая.

Находок всего за неделю оказалось столько, что «камералка» не справлялась с их обработкой. Кости животных, черепки глиняной посуды, костяные и металлические рыболовные крючки, остатки сетей, сплетённых из растительных волокон.

Почти ежедневно попадались слитки янтаря и грубые поделки из него, изображавшие, в основном, животных. Слухи о медальоне непонятным образом распространились по лагерю, и каждый раз кто-то бежал к Валентину Ивановичу с радостными криками:

— Нашёл! Нашёл!

Но внешний вид и примерные размеры медальона были хорошо известны по описаниям в древних хрониках. Поэтому Валентин Иванович каждый раз разочарованно качал головой и отправлял «кладоискателей» в камералку.

Наружную стену святилища вскрыли почти по всему периметру и сейчас углублялись слой за слоем, обнажая полусгнившие толстые брёвна.

— Интересно, что стена почти не перестраивалась, — поделился со мной своим наблюдением Валентин Иванович. — Только юго-западный угол сильно пострадал от пожара. Видите — вот там, слева от входа.

— Думаю, конфликты в священной роще были строго запрещены, — ответил я. — И только один раз это правило кто-то нарушил.

Я по-прежнему вёл раскоп вокруг жертвенника. В помощь, с разрешения Валентина Ивановича я пригласил Севку и Олю. За болтовнёй часы работы пролетали незаметно, да и мне было легче отвлечь ребят в нужный момент.

Оле очень нравилось работать не лопатой, а кисточкой и совком, тщательно просеивая мельчайшие комочки земли. А Севка откровенно скучал.

— Ползаем, ползаем, — с досадой говорил он, — а за неделю углубились только на штык!

— Зато сколько находок! — строго возразила ему Оля.

Находки возле жертвенника, действительно, были богатыми. Кроме костей и украшений часто попадались обрывки одежды с остатками красок. А осколков керамики было столько, что слой, подчас, состоял почти из одних черепков.

Слухи о ночном происшествии постепенно утихали. Но охрану вокруг лагеря усилили. Теперь солдаты с собаками постоянно патрулировали периметр, и собачий лай мешал спать по ночам.

Кроме того, почти ежедневно в «камералку» наведывался Виктор Петрович. Он осматривал находки и подробно расспрашивал о них меня и Валентина Ивановича.

Только в конце недели я выбрал момент, чтобы подбросить медальон в раскоп.

Ночь была тёмной и сырой. К тому же, из низких туч накрапывал дождь — несильный, но промозглый. Он начался ещё днём. Из-за этого работы закончили досрочно, и ребята разошлись по палаткам. Кто-то читал, кто-то спал, наслаждаясь отдыхом. В одной из палаток звенела гитара и умолкла только далеко за полночь.

Дождавшись, пока соседи уснут, я выбрался из палатки. Чуть ли не ощупью добрался до клёна. Выкопал медальон — он был весь в мокрой земле.

Я тщательно закопал ямку и снова положил квадрат дёрна сверху — незачем оставлять следы. А затем, сжимая медальон в кулаке, направился к раскопу.

За эту неделю мы довели небольшой раскоп вокруг жертвенного камня почти до материка. Разнообразными находками были заполнены несколько вместительных ящиков. Но Валентин Иванович мрачнел всё больше.

Медальон не находился. Да, искать его именно здесь было сумасбродной затеей. Но жертвенный камень, согласно хроникам, был единственной привязкой.

— Это с самого начала было понятно, — расстроенно бормотал Валентин Иванович, склоняясь над раскопом. — Ничего мы здесь не найдём. Семьсот лет, как-никак. Да и хронисты врали, как сивые мерины! А даже если и не врали! Снял какой-нибудь рыцарь медальон с тела и припрятал. А мы роем, ищем…

Я мог бы утешить Валентина Ивановича. Но по понятным причинам не стал этого делать. В своё время я полностью прошёл тот же самый путь. И перекопал всю землю вокруг камня прежде, чем нашёл медальон.

Оглянувшись на спящий лагерь, я спрыгнул в раскоп. Ножом выкопал углубление в отвесной стенке. Положил в углубление медальон, залепил его землёй и тщательно разгладил поверхность.

Пусть лежит до утра. А утром у Валентина Ивановича будет неожиданная радость.

Но утро преподнесло сюрприз мне. Сразу после завтрака Валентин Иванович пригласил меня в свою палатку.

— Вот что, Саша, — сказал он. — Хватит нам заниматься ерундой! Медальон мы не найдём. А осенние дожди и учёба всё ближе и ближе. На других раскопах не хватает рук, а вы у жертвенника уже добрались до материка. С сегодняшнего дня переходите на раскопы вдоль стены.

Я чуть не потерял дар речи. Ну, как так-то? Медальон только и ждёт, чтобы я его нашёл.

— Валентин Иванович, — терпеливо сказал я. — Разрешите ещё пару дней поработать у жертвенника.

Кой чёрт пара дней! Мне бы и пары минут хватило!

— А какой смысл в этом? — раздражённо отозвался Валентин Иванович. — Вы же дошли до материка?

— Дошли, — согласился я.

— Ну, вот. А медальона нет. И, скорее всего, никогда и не было. Наврал хронист, и всё.

— Но мы же нашли возле камня человеческие кости!

— И что из этого? Кто может поручиться, что это скелет Отакара, а не какой-нибудь бедолага, которого принесли в жертву за двести лет до казни вождя?

— Валентин Иванович, вы не хуже меня знаете, что пруссы сжигали тела при жертвоприношении. А на костях нет следов пламени. И череп мы не нашли, а шейные позвонки раздроблены сильным ударом.

Мы, действительно, нашли в раскопе фрагменты скелета — берцовую кость и несколько рёбер с остатками позвонков.

— И что с того? — ещё больше рассердился Валентин Иванович. — Этот скелет может принадлежать кому угодно!

— Конечно, — ответил я. — Но причина смерти и отсутствие черепа совпадают. Хронист писал, что после казни голова Отакара была выставлена в ближайшей деревне для устрашения жителей.

— Хорошо!

Валентин Иванович раздражённо хлопнул ладонью по столу.

— Что ты предлагаешь, Саша?

— Я предлагаю немного расширить раскоп.

Валентин Иванович собрался возразить, и я торопливо продолжил.

— Не весь. Скелет был ориентирован с востока на запад. Берцовая кость найдена ближе к восточному краю раскопа. Я предлагаю расширить западную бровку.

— И что это даст?

— Медальон мог отлететь в тот момент, когда Отакару отрубили голову. Это ничтожный шанс, но он лучше, чем ничего. А мы должны или найти медальон, или удостовериться, что его здесь нет.

Я понизил голос и продолжил:

— Валентин Иванович, вы же понимаете, что после нашего отъезда раскоп останется без охраны. Сюда сможет пробраться кто угодно. Мы должны использовать все возможности.

Валентин Иванович с сомнением покачал головой.

— Ну, хорошо, — повторил он уже без нажима. — Расширяйте западную бровку. Сколько времени вам понадобится?

— Два дня, не больше, — сказал я. — Кроме медальона, там могут быть и другие находки.

Вернувшись к Севке и Оле, я обрадовал друзей новостью.

— Будем вскрывать западную бровку. Валентин Иванович даёт нам два дня, потом переводит на стену. Поэтому отодвигать бровку будем узкими полосами, на штык лопаты. Сколько успеем вскрыть — столько и успеем.

Оля согласно кивнула.

— Чтобы не мешать друг другу предлагаю разделить бровку на три участка. Оля, ты начинай с этого края. Севка, ты отсюда. А я буду копать прямо в центре.

— А почему ты в центре? — нахмурился Севка.

Ему хотелось работать поближе к Оле.

— Потому, что так мне вас лучше видно, — улыбаясь, объяснил я. — А я по вам обоим очень соскучился.

Оставлять медальон в земле ещё на сутки я не рискнул. Мало ли, что может случиться! А грунт нужно было снимать сверху, ровными слоями.

Чтобы добраться до медальона сегодня, я работал без остановок. Счастье, что на таком удалении от камня находок стало существенно меньше. Но всё равно, приходилось тщательно очищать каждый черепок, каждую косточку и обрывок ткани.

Слой за слоем я снимал землю — не лопатой, а небольшим железным совком! Словно ребёнок, который заигрался в песочнице.

Оля и Севка, глядя на меня, тоже увлеклись работой. Севка даже ворчать перестал, сосредоточенно вглядываясь в землю.

Этим и привлекательна работа археолога — ты словно ищешь давно спрятанный клад. И иногда находишь.

Время уже подходило к обеду, когда я добрался до крошечного пятна в стене раскопа. Под этим незаметным пятном скрывалась ямка, в которую я спрятал медальон.

Ещё несколько осторожных движений, и совок задел твёрдое. Я отбросил его в сторону и взялся за кисточку.

— Кажется, тут что-то есть… Точно. Похоже на медальон!

Я запустил пальцы в рыхлую землю. Всё повторяется. И вот я снова держу на ладони перепачканное землёй янтарное солнце!

Глава 21

Август 1970-го года, Калининград — Ленинград

Поезд катился, покачиваясь на стыках рельсов. Что-то странное было в этом звуке. Я пару минут прислушивался, а потом догадался — колёса стучали равномерно и непрерывно.

Лет через десять советская промышленность научится выпускать рельсы длиною чуть ли не в километр. И вот тогда колёса будут стучать только в местах их соединений, а в остальное время будут катиться бесшумно.

Но пока вся бесконечная железнодорожная линия была собрана из звеньев длиной в двадцать пять метров, и колёса исправно обозначали звонким ударом каждый стык.

— Хватит курить, Севка! Дышать невозможно!

Севка торопливо докурил сигарету и затушил окурок в продолговатой алюминиевой пепельнице, которая висела на поручнях вагонной двери.

— Да всё уже!

— На кой чёрт тебе эта дурацкая привычка?

— Не знаю.

Севка виновато пожал плечами.

— Как-то само получилось.

— И как только Оля терпит твоё курево?

— Да она сначала ругалась, а теперь привыкла.

Я потянул на себя дверь тамбура и с облегчением нырнул в вагон. Здесь тоже запахи такие, что с ног валят. Но хотя бы не табачный дым!

Зачем я попёрся с Севкой в тамбур? Да просто за компанию! Делать в поезде всё равно нечего — разве что лежать на полке и разглядывать проплывающие за окном пейзажи.

Через два купе от нас ребята играли на гитаре и пели что-то романтично-походное. Не то, чтобы я не любил бардовские песни. Просто в прошлой жизни наслушался их столько, что приобрёл иммунитет.

— Саша, — сказал Оля, когда мы с Севкой вернулись на свои места. — Тебя Валентин Иванович искал.

Валентин Иванович ехал отдельно от основной группы — в купейном вагоне. Ничего удивительного в этом не было. Наверняка походная романтика опостылела декану не меньше, чем мне. Да к тому же, в купе у него была возможность поработать.

— Спасибо, Оля!

Я прошёл по коридору, уворачиваясь от босых ног, которые торчали с верхних полок. Миновал туалет, вышел в другой тамбур — в нём курить запрещалось, и можно было свободно дышать.

Я осторожно потянул ручку внешней двери вагона, и она поддалась. Надо же! Благословенные времена, когда проводницы ещё забывают запирать все двери, рассчитывая на сознательность пассажиров!

Я открыл дверь до конца — так, чтобы её придержала специальная защёлка — ухватился за перила и стал с наслаждением вдыхать прохладный воздух, который врывался в тамбур.

Хорошо-то как!

За спиной открылась и хлопнула дверь.

— Эй! Ты куда собрался, парашютист? Сейчас же закрой дверь!

Я обернулся — на меня смотрела рассерженная проводница.

— Вывалишься, а мне потом отвечать за тебя?

Я послушно закрыл дверь, и проводница немедленно заперла её ключом, который достала из кармана.

Вот так. Из-за таких несознательных пассажиров, как я, двери и начали запирать.

Я примирительно улыбнулся проводнице и прошёл в следующий вагон. Здесь было куда тише, чем в нашем, плацкартном. По полу узкого коридора тянулась вытертая ковровая дорожка. В самом коридоре никого не было.

Я постучал в дверь шестого купе.

— Войдите! А, это ты, Саша?

— Здравствуйте! — сказал я, обращаясь сразу ко всем пассажирам. — Валентин Иванович, мне передали, что вы меня искали.

— Да, проходи! Вы позволите?

Валентин Иванович, как и положено интеллигентному человеку, обратился к своим попутчикам.

Попутчики ему попались под стать. Один с чёрной кудрявой бородой, которая выдавала в нём не то полярника, не то инженера в каком-нибудь НИИ. Второй — полный и лысоватый — дружелюбно сверкнул на меня стёклышками круглых очков.

— А не сходить ли нам в вагон-ресторан? — спросил очкарик у бородатого. — Путь коллеги пока побеседуют без помех.

— Запросто! — согласился бородатый. — Присаживайтесь, юноша!

Я сел на край нижней полки, и оба попутчика Валентина Ивановича протиснулись мимо меня в коридор.

— Так вот, относительно эффекта сверхпроводимости я вам скажу… — услышал я обрывок их разговора.

Затем дверь купе мягко закрылась.

— Вы хотели со мной поговорить, Валентин Иванович? — спросил я декана.

— Да, Саша. Чаю хочешь?

— Не дожидаясь моего ответа, он вышел в коридор и через пять минут вернулся с двумя стаканами в металлических подстаканниках. В стаканах плескался горячий, но жидковатый чай.

— Вот здесь печенье и конфеты. Не стесняйся!

Я не стал спорить и взял печенье. Оно было с кофейным вкусом и почти свежее — так и таяло во рту.

— Я хотел поговорить с тобой о дальнейшей работе над результатами раскопок в Приморске, — сказал Валентин Иванович.

— Слушаю вас, — ответил я, с трудом удерживаясь от того, чтобы взять ещё одно печенье.

— Александр, — торжественно произнёс Валентин Иванович, — ты проделал огромную работу! Самостоятельно установил местонахождение священной рощи пруссов! Нашёл медальон прусских вождей. Одно это тянет на полноценную монографию, а что говорить о других находках? Я предлагал тебе совместную работу и соавторство, но теперь передумал. По моему мнению, ты должен писать монографию самостоятельно. Я же выступлю только в роли редактора.

Ничего себе!

— Спасибо, Валентин Иванович! — сумел ответить я.

— Пустяки! — великодушно отмахнулся декан. — Мне кажется, мы ещё не один раз поработаем вместе. Что ты думаешь по поводу ключа?

Так вот, в чём дело! Валентин Иванович настроился на долгое сотрудничество. Теперь понятно, почему он решил бескорыстно продвинуть меня на научном поприще. В КГБ это ему зачтётся в любом случае.

Впрочем, ничего плохого в предложении декана не было. А мне так и вовсе — одна сплошная польза.

— Пока ничего не могу сказать, Валентин Иванович, — не моргнув глазом, соврал я. — Я изучил материалы, но версий пока нет.

Версия у меня была. Даже больше, чем версия. Я был почти уверен, что после смерти князя Александра ключ вернулся в Новгород. Кроме того, благодаря заграничной поездке в прошлой жизни, я точно знал, что ключ не затерялся в веках. Значит, он и сейчас дожидается меня в Новгороде — вот только понять бы, где именно.

Но говорить об этом Валентину Ивановичу я не хотел.

Во-первых, в этом случае меня могут отстранить от поисков и провести их самостоятельно. Во-вторых — лучше рассказать версию непосредственно Андрею Сергеевичу. Ведь это он привлёк меня к поискам ключа, ему и версии выслушивать.

Впрочем, я видел, что Валентин Иванович не расстроен. Ключ — это дело будущего! Сейчас же он возвращался в Ленинград победителем. Ведь мы нашли медальон!

— Если что-нибудь надумаете, Саша — немедленно приходите ко мне. Поразмыслим над вашей версией вместе.

— Непременно, Валентин Иванович! — пообещал я.

Затем взял со столика ещё одно печенье и вышел из купе.

А через неделю началась учёба. И это тоже было странно.

Я, конечно, помнил прошлый учебный год. Но он всплывал в памяти тускло, словно сквозь толщу многих прожитых лет. А теперь я снова сидел на лекциях, и даже прилежно вёл конспекты.

Кстати, надо сказать, что и конспекты за первый курс у меня были в полном порядке. И это давало мне первый шанс подзаработать.

Не мудрствуя лукаво, я подкараулил в коридоре стайку первокурсников, которые обалдели от начала учебного года. И предложил им полный набор конспектов за первый курс по пятнадцать рублей за предмет.

Предварительно я потратил несколько дней, чтобы переписать одну из тетрадей красивым разборчивым почерком. И теперь продемонстрировал её в качестве рекламного образца.

— А откуда мы знаем, что это не липа? — подозрительно спросил меня плотный кучерявый парень с тёмным пушком на верхней губе.

— Так я здесь же учусь, — мирно улыбнулся я, — и живу в общаге. Проблем не будет, я честно зарабатываю.

Ребята уже успели хватить горя на лекциях. Поэтому к концу перемены у меня набралось заказов на полторы сотни. Точнее, на сто шестьдесят пять рублей. Это означало, что мне в срочном порядке нужно аккуратно заполнить одиннадцать тетрадей.

Впрочем, большой проблемы это не представляло. Я знал, кого можно привлечь к делу.

На следующей перемене я отозвал в сторонку Олю и Мишаню. Севка, естественно, увязался за нами.

Я познакомил ребят со своим планом и предложил им поучаствовать в нём на равных. И деньги тоже разделить поровну.

Во-первых, мне хотелось помочь друзьям. Во-вторых, это был всего лишь начальный способ заработка, основные доходы я планировал получить с тех, кто учился на старших курсах. Там и работы посложнее, и цена намного выше.

— Не знаю, — с сомнением протянула Оля. — Мне кажется, это не очень красиво. Ребята должны сами работать.

— Должны, — согласился я, — но не станут. Уж точно — не все. А так мы и первокурсникам поможем, и денег заработаем. На одну стипендию не проживёшь.

— У меня конспекты не по всем предметам, — покраснев, призналась Оля.

— Ничего страшного, — успокоил я её. — Зато я весь год старался. Будем переписывать мои конспекты. А реализацию я беру на себя.

Мишаня согласился сразу. Ему тоже не улыбалось жить на стипендию. Родители Мишане помочь не могли, и в дополнительном заработке он не видел ничего зазорного.

— Всё легче, чем вагоны разгружать, — пробасил он. — Я согласен.

— Не знаю, — продолжала сомневаться Оля.

— Да это отличная идея! — подпрыгнул Севка. — Я тоже участвую! А тебе, Олечка, я на эти деньги куплю что-нибудь красивое.

— Севка, — становил я его. — Ты участвуешь только в том случае, если пообещаешь делать работу тщательно и без ошибок. И я сам буду проверять твои тетради.

— Ты чего, Сань? — обиделся Севка.

Но я не обратил на это внимания.

— Покажи свои конспекты за первый курс.

— Да чего там смотреть? — покраснел Севка. — Конспекты, как конспекты.

— Оля, ты с ним рядом сидишь. В порядке у него конспекты?

— С ума сошёл? — выразительно спросила Оля. — Он половину курсовых у меня списывал.

— И ничего не половину, — обиженно пробормотал Севка. — Не хотите меня брать — так и скажите!

— Мы хотим, — твёрдо сказал я. — но работа должна быть в полном порядке. Люди нам деньги собираются платить.

Я не отстал от Севки, пока он не пообещал, что во время переписывания не ошибётся ни в одной букве. А про себя решил сам проверять его тетради.

— Ладно, с этим решили, — подытожил я. — А теперь ещё одно важное дело.

Ребята насторожились.

— Мне нужны списки всех двоечников нашей кафедры. Вплоть до пятого курса.

— Зачем? — удивилась Оля.

— Хочу подработать репетитором, — честно объяснил я.

Я не видел смысла скрывать от ребят свои намерения. Всё равно узнают. Так лучше я сам им расскажу.

— До пятого курса? — поразился Севка. — Ну, ты даёшь, Санёк!

Оля тоже удивилась, но пообещала помочь. И только Мишаня серьёзно взглянул на меня.

— А я давно знал, что ты справишься. Но если будет что-то полегче…

— Если будет что-то по нашему курсу — я непременно вас подключу, — пообещал я. — Богатеть — так всем вместе!

Апрель 1242-го года, Чудское озеро

Андрей с тревогой смотрел на владимирский и суздальский полки. Пешие мужики с копьями и рогатинами испуганно переминались на утоптанном снегу, и только грозные оклики воевод удерживали их на месте.

— Только бы не побежали! — еле слышно повторял про себя князь. — Только бы не побежали!

Если его полки побегут — как потом смотреть в глаза брату? Как вернуться к отцу? Под конец всего похода — и такой позор!

— Ты чего там бормочешь? — насмешливо спросил Андрея Александр. — Молишься, что ли?

Андрей словно очнулся. Обиженно взглянул на брата и краем глаза успел заметить презрительный взгляд братнего холопа — Яшки. Рассердился — холоп, а смотрит на князя, как на равного.

Впрочем, сейчас они и были на равных. Битвой командовал брат, в каждом полку был свой воевода, который точно знал, что делать. А ему, Андрею, оставалось только ждать, чем кончится бой, и надеяться, что его полки не побегут. Не опозорят суздальское и владимирское княжество.

— Молюсь, — сердито нахмурился Андрей. — Наших мужиков побьют. Где других возьмём?

— Бабы нарожают, — весело ухмыльнулся Александр.

Потом прогнал усмешку и серьёзно сказал:

— Если сделают всё, как велено — не побьют. Не успеют.

Андрей видел, что предстоящий бой горячит и радует брата. Словно не бой это, а праздник.

«Настоящий князь» — подумал Андрей.

— Смотри! Смотри, как идут! — вполголоса сказал Александр, указывая на немецкий строй.

И вправду, было, на что посмотреть.

Спустившись на лёд, немецкие рыцари не спешили атаковать. Дождались отставших, неторопливо выстроились тяжёлым бронированным клином. Как будто давали время русской дружине убежать, затеряться в сырых заснеженных лесах.

И только когда строй был полностью готов, тевтонские рыцари развернули флажки и поскакали на русских, всё больше разгоняя коней.

Наблюдать это сбоку, из-за острова было не страшно. Куда страшнее было бы оказаться в пешем строю, на который тяжёлым валом катится неудержимая бронированная рать.

«Только бы не побежали!» — снова подумал Андрей.

На исход предстоящего боя это не могло повлиять. И оттого становилось ещё горше. Выходило так, что его полки послужили только приманкой, а на большее сгодиться не могли.

Суздальцы и владимирцы не дрогнули. Раздались пронзительные крики воевод. К небу взлетели тучи стрел и ударили в скачущую конницу. Большей частью они не причинили вреда. Но кое-где споткнулись и заржали кони, повалились на лёд всадники, которым не посчастливилось поймать стрелу в щель доспеха.

Снова закричали воеводы. Передний край русского войска опустил копья, целясь наконечниками в груди скачущих коней.

Снова взлетели стрелы, и опять несколько немцев упали на лёд, а остальные продолжали скакать.

Сквозь деревья Андрей видел, как по команде воевод стрелки развернулись и побежали по хлипким мосткам на берег через щель чистой воды.

Вот кто-то взмахнул руками, не удержав равновесие, и плюхнулся в воду.

«Раззява!» — гневно подумал князь.

В этот момент рыцарская конница доскакала до русского войска, и князь Андрей услышал привычные звуки боя. Скрежет железа о железо, треск ломающихся копий и хриплые выкрики умирающих людей.

Бронированный клин врезался в пешую цепь, разрубил её пополам, почти смял. Князь знал, что сейчас там, возле берега, его ратники стараются стащить рыцарей с коней железными крючьями. А рыцари, выхватив мечи, рубят и рубят сверху по шлемам и войлочным или меховым шапкам.

— Чего ждём? — закричал Андрей брату — Командуй!

И сжал кулаками поводья коня.

— Рано, — спокойно ответил Александр.

Он, как и Андрей, не отводил взгляда от поля боя.

Строй рыцарей рассыпался. Всадники уже гонялись по льду за убегающими пехотинцами. Кое-кто пробовал перебраться на берег вслед бегущим, но кони отказывались идти на хлипкие мостки. Перебирали копытами, фыркали и мотали головами.

— Всех перебьют! — в отчаянии крикнул Андрей.

Александр, не глядя на него, поднял вверх руку в кожаной рукавице и резко опустил.

— Пора!

По этому сигналу с двух сторон — одновременно из-за острова и мыса — выскочила русская конница и плотным строем пошла на врага!

Тевтонские рыцари не успели собрать строй — слишком лёгкой показалась им пешая добыча, а засады они не ждали.

Два конных кулака врезались в рыцарей, прижали их к обрывистому берегу, легко разметали по льду и пошли крошить! Сбрасывали копьями с коней, кромсали мечами и шестопёрами!

А с высокого обрыва сыпались на лёд чёрные точки — это отступившие ратники возвращались в бой. Их работа — добивать ножами и топорами упавших рыцарей.

— Пошла резня! — весело оскалился Александр и тронул застоявшегося коня. — Поехали, брат!

Яков тенью скакал вслед за господином. Он был недоволен — сегодня ему так и не удалось поучаствовать в бою.

Глава 22

Сентябрь 1970-го года. Ленинград

Комнату я нашёл тут же, на Васильевском острове. Четырёхэтажный дом, построенный в конце прошлого века, находился на углу Большого проспекта и Вёсельной улицы. Добираться отсюда до университета было дольше, чем от общежития — приходилось ездить на троллейбусе. Но другие варианты были ещё неудобнее.

Я вышел из троллейбуса, прошёл полсотни метров в сторону гавани и с трудом отыскал дверь в подъезд. Как ни странно, она располагалась ниже уровня земли, и с тротуара к ней вели три бетонные ступени. Причуды дореволюционной архитектуры! А, может быть, за прошедшие десятилетия дом попросту осел, врос в болотистую почву Васильевского острова.

Вдыхая сырой ветер с моря, я некстати вспомнил, что совсем недалеко отсюда, за корпусами Балтийского завода, находится устье Большой Невы. Возможно именно здесь, семьсот лет назад в Неву входили широкие и низкие шведские корабли со щитами по бортам. А из густых лесов тогда ещё безымянного острова за ними пристально следили ижорские рыбаки.

Лифта в подъезде, разумеется, не было. По широкой лестнице я поднялся на третий этаж и трижды позвонил.

Ждать пришлось долго. Наконец, за дверью раздались шаркающие шаги.

— Ты к кому?

На меня смотрела бабушка, лет семидесяти, не меньше. Из-под шерстяного платка выбивались совершенно седые волосы. Внимательные глаза тонули в бесчисленных морщинах.

— Я по объявлению, насчёт комнаты. Хочу снять.

— Проходи, — негромким, чуть дребезжащим голосом сказала старушка.

Медленно повернулась и, шаркая тапками без задников, пошла вглубь квартиры. Я пошёл за ней.

— Сюда иди!

Я думал, что старуха приглашает меня посмотреть комнату, но оказался на кухне. Вдоль выкрашенных тёмно-зелёной краской стен стояла древняя кухонная мебель. Она была сделана не из опилок, и не из фанеры, а из настоящего добротного дерева, и с тех пор неоднократно перекрашивалась. Возле стены я с удивлением увидел новенькую газовую плиту, к которой тянулась труба.

— ЖЭК недавно поставил, — с гордостью сказала старуха, поймав мой взгляд. — К двадцатипятилетию Победы. Я ведь всю блокаду тут прожила. На заводе работала. Чаю хочешь?

Вопрос прозвучал так неожиданно, что я даже не сразу понял.

— Нет, спасибо. Мне бы комнату посмотреть.

Не слушая меня, старуха поставила на стол два больших чайных бокала. Сахарница с наколотым сахаром стояла тут же, как и вазочка с засохшим печеньем.

— Меня Ириной Васильевной зовут. Запомнишь?

— Конечно, Ирина Васильевна.

— Работаешь где? На заводе?

— Нет. Я учусь в университете.

— Студент, значит? Девок водить будешь?

— Буду, — откровенно сказал я.

Затея с комнатой начала терять свою привлекательность. Я и не думал, что настолько привык жить среди множества людей, перед которыми не надо отчитываться.

— А и води! — неожиданно сказала Ирина Васильевна. — Всё веселее. Моя-то комната дальше — не помешаете.

Она налила в чашки крепкий тёмно-коричневый чай, слегка разбавила кипятком из пузатого алюминиевого чайника.

— Сахар бери, не стесняйся. У меня пенсия хорошая. Ветеран я. Ты-то войну помнишь?

— Нет, — ответил я, прихлёбывая терпкий чай. — Я уже после войны родился.

— Молодой, значит. Время-то идёт. А я и революцию застала. После революции нас с мужем в эту квартиру и вселили. А раньше здесь доходный дом был — чиновники жили, офицеры да проститутки.

Слово «проститутки» Ирина Васильевна произнесла без всякого осуждения, как что-то совершенно обычное.

Мы допили чай, и Ирина Васильевна с трудом поднялась с деревянного табурета.

— Пойдём, комнату покажу.

Она провела меня по длинному коридору и толкнула дверь, выкрашенную белой краской.

— Здесь. Кровать есть, шкаф тоже. Мы с мужем сначала в этой комнате жили. А после войны нам и вторую комнату дали. В ней дочка с зятем жили. А в прошлом году новую квартиру получили, на Ржевке.

Я вошёл в комнату. Она оказалась неожиданно большой, в два окна. Под потолком висела обычная трёхрожковая люстра. Возле стены стояла кровать с пружинной сеткой. На кровати лежал толстый матрас, укрытый покрывалом с узором из крупных цветов, и громоздилась гора подушек.

Напротив кровати стоял монументальный шкаф — тёмного дерева, с резными дверцами. Возле шкафа приютился небольшой столик, чуть крупнее журнального.

— Розетка здесь.

Ирина Васильевна показала мне розетку, которая удачно располагалась рядом со столиком.

— Ирина Васильевна, в объявлении было написано, что у вас есть телефон.

— Есть. В коридоре, на тумбочке стоит. Зять выбил. Я ему говорю — зачем? Только лишние деньги платить. А он выбил. Ну, что, будешь жить?

— Буду, — решительно сказал я.

Как ни крути, а это был хороший вариант. Комната недалеко от университета, с одной пожилой хозяйкой. Да и против девушки Ирина Васильевна ничего не имела.

— Пятнадцать рублей. Деньги-то есть?

— Есть.

Я достал из кармана заранее приготовленные пятнадцать рублей и протянул Ирине Васильевне. Она спрятала их в карман платья.

— Ключ я тебе дам. А если хочешь — сделай запасной. Там на углу мастерская, за рубль сделают. Холодильник на кухне — одну полку можешь занять.

— Спасибо, Ирина Васильевна! — сказал я.

— Когда переедешь-то?

Я пожал плечами.

— Вещей у меня немного. Сегодня, если успею. Или завтра.

Выписываться из общежития я не стал. Просто предупредил в деканате, что временно переезжаю к родственникам и оставил номер телефона, по которому меня можно найти.

В два приёма перевёз в квартиру Ирины Васильевны свои пожитки, заказал в мастерской второй экземпляр ключа — для Светы. Купил в магазине кое-какую посуду — тарелки, ложки, вилки, кастрюлю и сковородку. Благо, денег хватало.

Затея с конспектами оказалась очень удачной. Мы с ребятами писали по два часа в день, и этого времени едва хватало, чтобы удовлетворить спрос. Впервые в этой жизни я почувствовал, что могу не экономить на самом необходимом. Это было ново и приятно.

Кроме посуды я купил в магазине вазочку для цветов за рубль девяносто копеек и поставил её на стол. Хоть какое-то украшение в доме!

На следующий день я отправился к Свете. Липы вдоль улицы пожелтели, холодный ветер срывал с них широкие листья и разбрасывал по тротуару.

В цветочном магазине я купил большой букет нежно-лиловых георгинов. Цветы завернули в простую обёрточную бумагу, но смотрелись они всё равно празднично. Люди в троллейбусе благожелательно поглядывали на мой букет.

— К девушке едешь? — подмигнув, спросил мужчина в сером пиджаке, надетом поверх тонкого свитера с высоким горлом.

Мужчина был похож на научного сотрудника в каком-нибудь НИИ. Эту догадку подтверждал портфель из кожзаменителя, который мужчина держал в руке.

Я невольно улыбнулся и кивнул.

Недалеко от остановки я увидел застеклённое кафе-мороженое и решил пригласить Свету туда. Но — после. А сейчас надо серьёзно поговорить.

Я свернул в арку и вошёл в подъезд.

Дверь открыла Света. Увидев меня, она заметно растерялась. На лекциях мы общались, как и раньше. Только вот разговоров о наших отношениях девушка ловко избегала. И после занятий уходила то к подружке, то по делам. Так что даже проводить её я не мог.

Да и мне, честно говоря, было не до прогулок. Всё свободное время я посвящал зарабатыванию денег и хлопотам насчёт комнаты. Кроме того, часами просиживал в университетской библиотеке в поисках хоть какого-то намёка на ключ.

— Саша? — негромко спросила Света. — Проходи.

Она посторонилась, и я вошёл в тесную прихожую.

— Это тебе.

Я улыбнулся и протянул Свете букет. Она взяла цветы, отвернула края бумаги и осторожно понюхала.

— Какая прелесть! Спасибо! Чаю хочешь.

— Хочу, — кивнул я. Правда, ничего к чаю я не купил. Но нам надо поговорить.

Едва договорив фразу, я почувствовал, как Света напряглась.

— Ты проходи на кухню. А я пока поставлю цветы в вазу. И позову маму пить чай.

Присутствие Валентины Ивановны при нашем разговоре было совсем некстати. Но ничего не поделать! Впрочем, я не собирался шарахаться от будущей тёщи.

Я прошёл на кухню и сел на привычный уже табурет с мягким верхом.

— Здравствуйте, Александр!

В кухню вплыла Валентина Ивановна.

— Как ваши дела? Вы уже вернулись из этого… Приморска?

— Здравствуйте, Валентина Ивановна, — вежливо ответил я. — Да, уже вернулся.

— И как съездили?

— Замечательно. Нашли массу интересных артефактов, и в том числе — медальон древних прусских вождей.

— Вот как? Замечательно. А как ваши личные успехи.

— Всё хорошо, Валентина Ивановна, — кивнул я. — Как я вам и говорил, нашёл подработку — пока делаю конспекты для студентов первого курса. Вчера снял комнату — это было необходимо для работы. Теперь буду писать монографию об экспедиции в Приморск.

— И что же — её напечатают?

Я пожал плечами.

— Наш декан обещал помочь, а Валентин Иванович слов на ветер не бросает. Но это дело небыстрое.

— Валентин Иванович? Надо же! Выходит, мы с вашим деканом полные тёзки!

— Выходит, так, — улыбнулся я.

И в самом деле! Забавно получилось.

— Светочка, ну, где же ты? — окликнула Валентина Ивановна. — Давай поить Александра чаем!

— Сейчас, мама! — откликнулась Света откуда-то из глубины квартиры.

Вслед за этим послышался шум воды. Через минуту Света вошла на кухню. В руках она несла вазу с георгинами.

— Какая прелесть! — воскликнула Валентина Ивановна. — Поставь, пожалуйста, цветы на стол!

Ловкими движениями она освободила место, и Света поставила вазу.

— Света, — сказал я, — Валентина Ивановна! Я хочу с вами поговорить.

Валентина Ивановна с удивлением посмотрела на меня.

— Конечно, конечно. Вы пейте чай.

Затем Валентина Ивановна перевела взгляд на Свету.

— Светочка, а в котором часу Олег за тобой зайдёт?

Света покраснела.

— В семь часов, — еле слышно сказала она. — Мы договорились, что в восемь пойдём в кино на вечерний сеанс.

Я почувствовал, как табурет подо мной покачнулся.

— Знаете, Александр, ведь у Светочки с Олегом настоящий роман! — благожелательно глядя на меня, сказала Валентина Ивановна. — Олег — замечательный молодой человек. Месяц назад его назначили заместителем начальника отдела, а буквально на прошлой неделе дали отдельную квартиру. Как перспективному молодому специалисту!

Чай внезапно потерял вкус. Я машинально сделал глоток, поморщился и поднялся с табурета.

— Знаете, я, наверное, пойду. Поздно уже.

— Куда же вы, Александр? — воскликнула Валентина Ивановна. — Вы же совсем ничего не рассказали о поездке в Приморск!

У меня хватило сил ответить вежливо.

— Как-нибудь в другой раз, непременно.

Я вышел в прихожую и надел ботинки. Света стояла у стены, опустив голову.

— Саша, прости меня, — еле слышно сказала она. — Я должна была тебе сказать.

Я ничего не ответил. Молча повернул колёсико замка, открыл дверь и вышел в подъезд. Уже спускаясь по лестнице, я услышал, как дверь наверху мягко захлопнулась.

— Явился! — доброжелательно сказала Ирина Васильевна. — Гулёна! С девкой болтался? Ну, проходи, ужинать будем. Есть-то хочешь? Сейчас яичницу тебе поджарю.

— Спасибо, Ирина Васильевна, — машинально ответил я.

— А тебе звонили. Я номер записала. Там, на бумажке, у тумбочки.

— Кто?

— Не знаю. Мужчина какой-то. Но голос строгий.

Я подошёл к телефону и набрал номер, который был неровным почерком записан на обрывке газеты.

— Алло! Это Гореликов. Вы мне звонили?

В трубке что-то щёлкнуло.

— Гореликов? Это Андрей Сергеевич. Вспомнил? Надо встретиться.

Май 1242-го года. Великий Новгород.

Мастерская золотых дел мастера Горазда не была похожа на кузницу. Здесь был горн, тихо гудящий пламенем. И небольшая наковальня тоже имелась. Рядом с ней на вбитых в бревенчатую стену железных крючьях висели молотки разного размера и литейные формы.

Острый взгляд Степана Твердиславовича заметил набор небольших волочильных досок для изготовления тонкой золотой проволоки.

Сам мастер, хоть и был одет в кожаный фартук, больше походил на монаха, чем на ремесленника. Высокий, худой, с мягкой русой бородкой и внимательным взглядом серых глаз.

Увидев на пороге своей мастерской новгородского посадника, Горазд неторопливо поднялся с дубового чурбака, который заменял ему табурет. Поклонился в пояс — низко, но без раболепства.

— Здравствуй, Степан Твердиславович! По какому делу? Хочешь украшение для жены, или для дочки?

Степан Твердиславович небрежно кивнул мастеру. Так-то все они — вольные новгородцы. Но Степан Твердиславович — богатейший боярин. Десятки деревень числятся за ним. Сотни молодцов в глухих заозёрных лесах собирают пушнину и лесной мёд, чтобы боярин богател.

А Горазд, хоть и хороший мастер, но дела у него шли не очень. Держался особняком, ни к какому боярскому роду не прислонялся. Вот и сидел в своей мастерской без особого прибытка, торговал украшениями на новгородском рынке.

Степан Твердиславович был бы рад помочь Горазду. Не без выгоды, само собой. Какой боярин не захочет иметь под своей рукой такого мастера?

Но Горазд разговора об этом не заводил. А когда Степан Твердиславович как-то намекнул на покровительство, мастер спокойно ответил:

— Мне и так хорошо. Работа кормит, а большего мне не надо.

И вправду, Горазд был искусным мастером. Украшения у него выходили на заглядение — хоть серьги, хоть подвески, хоть перстни. Если бы его поделки возить в Европу — то и сам мастер разбогател бы, и купец не остался в убытке.

Степан Твердиславович умел вести дела. Когда был помоложе — сам плавал с кораблями в приморские города, ловко сбывал товар. И закупиться умел недорого, и товар у него не залёживался.

А совсем молодым водил Степан Твердиславович ватагу по рекам за озеро Нево. Искал по лесам деревни, обкладывал местных жителей данью. И у костра ночевать приходилось, и гружёные лодки таскать волоком, и грести до кровавых мозолей, отмахиваясь головой от надоедливой мошкары.

А то и отбиваться от местных охотников и от других лихих ватаг, которые сами не хотели искать добычу, а поджидали в укромных местах удачливых да смелых.

С тех пор боярин сильно постарел. Но молодость помнил хорошо. И оттого хорошо понимал молодого новгородского князя.

Когда Александр одним лихим походом очистил новгородские земли от тевтонских рыцарей, Степан Твердиславович понял, что этот князь — надолго. И пусть он пока не великий князь, но вести с ним дела можно и нужно. Такой князь не обманет, не подведёт, не даст слабину. Но и лишнего себе не потащит, не станет усмирять новгородскую волю сверх необходимого.

А если так — к чему искать другого князя? Всего за два года Александр сумел найти подход ко всем великим боярским родам. Всех уговорил, объединил ради большого общего дела. Собрал под своей рукой большую дружину. И воевал с умом, жалея людей. Но и врагу не спускал — бил без пощады. А как он сумел заманить немцев в западню на льду Чудского озера!

Сам Степан Твердиславович в той битве не был — сидел в Новгороде, крепил стены и готовил припасы для войска. Но вернувшиеся с битвы с восторгом рассказывали, как молодой князь устроил немцам засаду, в которую попал едва ли не весь полк Тевтонского ордена. Как после разгрома немцев открылся путь к орденским землям, и русские полки изрядно поживились добычей.

А как он без крови взял Псков! Сколько народу могло полечь у высоких псковских стен. Но князь не допустил этого, отбил город без стычек и осады.

И теперь, по слухам, Тевтонский орден собирал посольство к Новгороду и лично князю Александру. И ехало это посольство просить о мире. О мире на условиях Новгорода.

Сам князь вот-вот должен был вернуться в город. Задержался в Пскове, и не просто так. Лазутчики доносили Степану Твердиславовичу, что князь уговаривает псковских бояр вернуться к союзу с Новгородом. Неизвестно, получится ли у него это, или нет. Но сам замысел был смел, и пришёлся по душе новгородским боярам.

Поэтому на тайном собрании они единогласно решили просить Александра остаться новгородским князем. А чтобы тому было легче решиться — сделать ему необычный подарок.

Вот об этом подарке и хотел поговорить Степан Твердиславович с золотых дел мастером Гораздом.

— Дело у меня к тебе, — кивнул Степан Твердиславович. — Важное дело, важнее не бывает. Справишься — хорошо заплачу!

Горазд даже не улыбнулся. Жестом показал боярину на дубовый чурбак.

— Проходи, Степан Твердиславович, присаживайся. Другого кресла нет, извини.

Сам мастер вытащил из-под верстака другой чурбак и сел напротив боярина.

— Слушаю тебя.

Боярин повернул голову к дверям мастерской, крикнул:

— Стёпка! Зайди сюда, покажи!

В мастерскую вошёл слуга, который до этой минуты ждал боярина снаружи. Развязал обыкновенный мешок и вытащил из него большой ключ с хитрой бородкой. Ключ был выковал из железа, и весил столько, что слуга с трудом держал его в руках.

— Это ключ от ворот Новгорода, — сказал Степан Твердиславович Горазду. — Можешь сделать такой же, только меньше? И не из железа, а из бронзы?

Горазд взял ключ у слуги. Небрежно, без натуги повертел в сильных руках и отложил на верстак.

— Насколько меньше? И почему ты ко мне с этим приехал? Есть же специальные мастера.

— Ключ надо сделать такой, чтобы человек мог его носить на шее, — объяснил Степан Твердиславович. — А к тебе приехал потому, что знаю твоё мастерство. И знаю, что лишнего не разболтаешь. Тебе скажу — этот ключ будет подарком новгородскому князю.

— Александру? — спросил Горазд.

И, не дожидаясь, ответа, кивнул.

— Сделаю. Только меди с оловом у меня нет, чтобы бронзу отлить.

— Медь и олово я дам, — сказал посадник. — Теперь о награде. Что ты хочешь за эту работу?

Горазд улыбнулся.

— Хочу, чтобы ты, посадник, заказал у меня золотые украшения для жены князя. И расплатился по справедливости.

Степан Твердиславович задумался. Мысль была хорошей. Странно, что самому посаднику она не пришла в голову. По слухам, князь Александр очень любит свою жену и такому подарку обрадуется. А горазд-то непрост! Ох, непрост!

— Договорились, мастер! — довольно сказал посадник. — Всё необходимое тебе привезут сегодня же!

Глава 23

Сентябрь 1970-го года. Ленинград

Я подошёл к телефону и набрал номер, который был неровным почерком записан на обрывке газеты.

— Алло! Это Гореликов. Вы мне звонили?

В трубке что-то щёлкнуло.

— Гореликов? Это Андрей Сергеевич. Вспомнил? Надо встретиться.

Чёрт!

Только КГБ мне сейчас и не хватало!

Я в панике оглянулся. Если хозяйка квартиры поймёт, с кем я разговариваю — проблем не избежать. Запросто выселит, просто чтобы не связываться.

А возвращаться в общагу мне сейчас не хотелось. Там ребята начнут расспрашивать, да ещё и сочувствовать.

В сочувствии я не нуждался. Прожитая длинная жизнь приучила меня к мысли, что неудачи — это нормально. В том числе, и неудачи в отношениях. Просто встаёшь и идёшь дальше. А то, что сердце щемит — так на то ты и живой.

Всё, что мне сейчас нужно — побольше интересной работы. А в общаге особо не поработаешь.

Ирина Васильевна звенела посудой на кухне — видно, готовила обещанную яичницу.

— Слушаю вас, Андрей Сергеевич! — понизив голос, сказал я в трубку.

— Что у тебя с голосом? — вмиг насторожился комитетчик.

— Всё нормально. Не хочу, чтобы квартирная хозяйка услышала наш разговор.

— Понял. Вот что, Александр — нам надо встретиться. У тебя до которого часа занятия?

— До трёх, — ответил я.

— Хорошо. Давай завтра в четыре, в пышечной на Гороховой. Это возле Витебского вокзала. Успеешь?

Я прикинул в голове маршрут. Троллейбусом до Невского, а там на метро.

— Давайте лучше в половине пятого, — предложил я.

— Хорошо. Всё, до встречи.

В трубке раздались короткие гудки.

Ну, вот. Хотел занять голову чем-то, кроме Светы? Пожалуйста! Теперь думай, что от тебя понадобилось комитетчику.

Мысль о том, что завтра я, словно киношный шпион, отправлюсь на тайную встречу, смешила и будоражила одновременно. Впрочем, пышки я люблю. А если там ещё продают котлеты в тесте — так это вообще пир богов! И тёплый кофе в фаянсовом стаканчике!

Я положил трубку на рычаги.

— Ты яичницу-то будешь? — раздался из кухни голос Ирины Васильевны. — Иди за стол, гулёна! Я тебе и чаю налила.

Сердце благодарно сжалось. Как замечательно, что на свете есть хорошие люди! И их намного больше, чем остальных!

— Иду, Ирина Васильевна! — громко ответил я. — Спасибо!

На следующий день последней парой у нас была история КПСС. Под мерное гудение голосов я обстоятельно записал рассказ преподавателя о первых подпольных ячейках в царской России. Закрыл аккуратно заполненный конспект и сунул его в сумку.

Конспекты я вёл неукоснительно. Помимо хороших оценок, это давало возможность заработать в будущем, и упускать эту возможность я не собирался.

На Свету я даже не смотрел. Да и девушка старалась лишний раз не приближаться ко мне. Даже сидела так, чтобы со своего места я её не видел. Оно и к лучшему!

— Саня! — сказал Мишаня. — Давай после занятий к нам в общагу! Я тебе троечника с третьего курса нашёл, как ты просил. Поговори с ним.

— Кто такой? — поинтересовался я.

— Сеня Журавлёв. Его по языкам подтянуть надо и по этнографии.

Журавлёва я знал. Этот высокий нескладный парень прославился тем, что однажды пытался пронести мимо тёти Ани в общежитие ящик пива. Но был пойман и затем неделю отрабатывал конфискованное пиво мытьём коридоров общежития.

— Непременно, Мишаня! — ответил я другу. — Но не сегодня. Давай завтра! Заодно и проставлюсь за переезд.

— Ну, завтра — так завтра, — согласился Мишаня. — Только я Журавлёву не буду говорить, что ты проставляешься. А то мы его потом из комнаты не выгоним. Не даст посидеть спокойно.

В коридоре меня поджидала Оля.

— Саша, что у вас со Светой? — прямо спросила она.

Я улыбнулся.

— Олечка, а ты с какой целью интересуешься?

— Я вижу, что у вас что-то произошло. Вы совсем не разговариваете, даже не глядите друг на друга.

Я подавил тяжёлый вздох. Друзья — это замечательно! Но иногда они бесцеремонно лезут не в своё дело. И ничего не попишешь — надо терпеть.

— Хочешь, я поговорю со Светой? — неожиданно предложила Оля.

— Спасибо, Оль, но не нужно. Мы непременно разберёмся. Лучше завтра вечером приходи в нашу комнату. Отметим моё новоселье.

— Непременно! — обрадовалась Оля. — Хорошая комната? А хозяева как?

— Хозяйка мировая, — улыбнулся я, вспомнив вчерашнюю яичницу и добродушное ворчание Ирины Васильевны. — И комната хорошая.

— Ну, ладно! Рада за тебя!

— Я тоже очень рад. Спасибо, Оля!

Олина готовность помочь согрела меня и подняла настроение. Я быстро спустился по лестнице к выходу, на бегу закидывая сумку на плечо.

На улице меня встретил порыв холодного осеннего ветра. Я поёжился и подумал, что хорошо было бы купить новую куртку, потеплее. И непромокаемую — ленинградская осень славится дождливой погодой.

В пышечной у Витебского вокзала было тепло и уютно. Андрей Сергеевич ждал меня за круглым столиком в дальнем углу помещения. Перед комитетчиком стояла бумажная тарелка с пышками, щедро посыпанными сахарной пудрой и стан с кофе.

Я взял себе две котлеты в тесте и кофе и подошёл к столику.

— Вижу, Александр, что у вас в жизни перемены, — заметил Андрей Сергеевич. — Переехали из общежития в съёмную комнату.

Я откусил котлету. Она была тёплая и чертовски вкусная. Прожевал мягкое поджаристое тесто и запил эту вкуснотищу большим глотком кофе.

— Да, — ответил я, подтверждая то, что Андрей Сергеевич уже знал.

— Я могу поинтересоваться, откуда у вас деньги?

— Можете. Я продаю первокурсникам конспекты лекций. Надо же как-то зарабатывать на жизнь.

— Неожиданно и откровенно, — улыбнулся Андрей Сергеевич. — Большинство студентов подрабатывают на стройках или разгружают вагоны.

— Если я буду разгружать вагоны, то у меня больше ни на что не останется времени, — сказал я, снова откусывая котлету.

— Резонно.

Андрей Сергеевич улыбнулся ещё шире.

— Хорошо. Я поговорю с Валентином Ивановичем, чтобы ректорат не препятствовал вашей… деятельности. Только и вы уж сильно не светитесь.

— Замечательно, — согласился я.

Спасибо говорить не стал. Не стоит лишний раз благодарить человека, который может использовать твою благодарность в своих целях. А в том, что Андрей Сергеевич может использовать всё, что угодно, я не сомневался ни на секунду.

— Давайте вернёмся к нашим делам, — предложил Андрей Сергеевич и тоже откусил пышку. Сахарная пудра испачкала его тщательно выбритый подбородок, и Андрей Сергеевич вытер его салфеткой.

— С детства люблю пышки, — объяснил он. — А здесь их делают просто потрясающе.

Он аккуратно положил пышку на тарелку.

— Во-первых, хочу поблагодарить вас за находку медальона. Это великолепно. Виталий Иванович рассказал мне, как хотел уже закрыть раскоп, но вы настояли на продолжении работ. Почему?

Я пожал плечами.

— Интуиция. Виталий Иванович рассказал вам, что мы нашли скелет без головы?

— Да, — кивнул Андрей Сергеевич.

— По положению скелета я предположил, что медальон в момент казни мог отлететь в сторону. Наметил примерное место. А потом уже сработало везение.

— Везение, — задумчиво протянул Андрей Сергеевич. — Полезное качество.

— А что с тем диверсантом, который ночью проник в наш лагерь? — прямо спросил я.

— Не берите в голову, — отмахнулся Андрей Сергеевич. — С ним работают.

— А медальон?

— А что медальон? Любопытная вещица. Специалисты в лаборатории тщательно изучили его, но не нашли ничего особенного. Обычный янтарь, правда, инклюз.

Инклюзом называются кусочки янтаря, внутри которых есть какое-то постороннее включение. Например, попавшее в смолу насекомое. Или просто обломок ветки древней сосны.

— Сейчас биологи пытаются определить вид насекомого, — сказал Андрей Сергеевич. — Но не думаю, что это окажется важным. Давайте лучше поговорим о ключе. У вас есть какие-нибудь идеи?

— Есть, — откровенно сказал я. — Но сначала мне нужно получить ответы на некоторые вопросы.

— Спрашивайте, — просто предложил Андрей Сергеевич.

— Я правильно понимаю, что вы тщательно изучили все места, связанные со смертью Александра Невского, но ключ так и не нашли?

— Да, — кивнул Андрей Сергеевич. — Наши сотрудники осмотрели мощи. Отдельно исследовали серебряную раку и место её прошлого хранения в Александро-Невской лавре.

— А Рождественский монастырь во Владимире? — спросил я.

— Туда тоже выезжали. Никаких результатов. Скажу вам больше — мы установили имена всех, кто по приказу Петра Первого участвовал в перезахоронении мощей. Отыскали список сотрудников, которые переносили мощи в музей. Тщательно изучили всю их жизнь и оставшиеся бумаги. Ничего не обнаружилось.

— Знаете, за столько лет ключ мог просто пропасть, — сказал я.

Мне было необходимо посеять эту мысль в голову Андрея Сергеевича. Вдруг, под её влиянием он расскажет что-то, что не собирался рассказывать?

— Понимаю, — ответил Андрей Сергеевич. — Но «Новый Ганзейский союз» тоже ищет ключ. Возможно, у них есть какие-то данные.

— Возможно, — согласился я и принялся за вторую котлету.

— Вы сказали, что у вас есть идеи, — напомнил Андрей Сергеевич.

Я невежливо замычал, показывая, что сейчас мой рот занят очень важным делом. Прожевал котлету и вытер губы салфеткой.

— Вы не задумывались, что это вообще за ключ? — спросил я Андрея Сергеевича. — Откуда он мог взяться у князя Александра, и с чем связан?

— Задумывался, — ответил Андрей Сергеевич. — И не только я. Несколько сотрудников досконально изучили биографию князя по всем доступным источникам, но никаких конкретных упоминаний не нашли.

— Я думаю, что этот ключ как-то связан с Новгородом, — ответил я.

— Почему? — быстро спросил Андрей Сергеевич.

— Во время практики в Новгороде я видел берестяную грамоту, в которой упоминается ключ, — объяснил я.

— Грамоту? — поразился комитетчик. — Но почему нам об этом ничего не известно?

— Её нашли совсем недавно, — сказал я. — Видимо, ещё не успели опубликовать информацию.

— Вы сами видели грамоту? О чём в ней говорится?

Я нахмурился.

— В этой грамоте некий боярин сообщает новгородскому посаднику, что после смерти князя снял с его тела ключ и привёз в Новгород.

— Так, — ошеломлённо сказал Андрей Сергеевич, — погодите! Но это значит…

— Это означает две вещи, — перебил его я. — Первое — ключ связан именно с Новгородом. Второе — искать его в останках князя бессмысленно. Если ключ не утерян — он где-то в Новгороде.

— Мне срочно нужно в отдел, — сказал Андрей Сергеевич, отодвигая тарелку. — Эту информацию надо проверить.

— Подождите, — остановил я его. — Вы могли бы организовать мне поездку в Новгород?

— Зачем? — удивился Андрей Сергеевич.

Я пожал плечами.

— Возможно, на месте у меня появятся ещё какие-нибудь идеи. Новгород — очень большой город. Если ключ есть, он может храниться где угодно.

— Надеетесь, что вам снова поможет интуиция? — спросил Андрей Сергеевич, пристально глядя на меня.

— Возможно, — не стал спорить я.

— Александр! Вы точно ничего не скрываете?

— Вы же детально проверили всю мою жизнь.

Я вернул комитетчику пристальный взгляд.

— Что я могу от вас скрыть?

— Ну, хорошо, — вдруг успокоился Андрей Сергеевич. — Я поговорю с Валентином Ивановичем и организую вам поездку. Сколько времени вам понадобится?

— Неделя. Может быть, две. Надо детально изучить архивы новгородского музея.

— Договорились. Вы сможете выехать завтра?

— Нет, — ответил я, вспомнив о намеченных на завтрашний вечер посиделках. — Только послезавтра.

Июнь 1242-го года. Великий Новгород

В дверь горницы осторожно постучали.

— Княже!

Александр поставил сына на пол. Мимоходом погладил по щеке жену и недовольно повернулся к двери.

— Ну, что там?

Впервые за долгое время князь отдыхал. За долгое время походов он отвык от домашней жизни. Спал у костра вместе с ратниками, ел ту же, сваренную на костре похлёбку, что и они. Так же сутками не слезал с седла.

Рядовым воинам было проще — знай себе, шагай в полку, да заботься, чтобы сегодня убили не тебя.

А князь должен за всем смотреть, всё предвидеть. Князь решает, как встретить врага, когда дать отдых людям и лошадям. А когда и гнать их без пощады в трудный поход, или в смертельный бой.

И чтобы мочь это — князь должен, в первую очередь, не жалеть себя. Потому что он идёт впереди своих людей, и люди смотрят на него.

Но сейчас, после окончания похода, в Новгороде, князь собирался просто отдохнуть. Побыть с семьёй, с женой, свалить все заботы на слуг и ближних бояр.

И — не дают отдыха.

В дверь осторожно просунулся Яков. После похода он стал князю ближним слугой.

— Посадник с боярами к тебе, князь. Видеть хотят.

Александр поморщился.

После возвращения в Новгород уже была торжественная встреча. Звонили колокола на Святой Софии. Ликовало и радовалось вече. Бояре прилюдно подходили и кланялись, называли спасителем и просили остаться на новгородском княжении.

И сам посадник Степан Твердиславович подошёл и поклонился. Трудно ему было переломить себя — Александр видел. Но посадник задвинул свою гордость.

Яков, стоя в дверях, ожидал княжеского ответа.

— Проведи бояр в зал, — кивнул Александр. — Скажи — скоро буду.

Яков молча скрылся за дверью.

Александр поцеловал жену, притянул к себе. Василий тоже прижался к отцу, сунул под жёсткую ладонь вихрастую макушку. Подрос парень — шестой год уже. Пора сажать на коня и отдавать в ратную науку.

— После зайду, — сказал Александр. — Сейчас надо поговорить с боярами.

Он не стал переодеваться, только накинул поверх рубахи нарядный зипун, расшитый серебряными нитками и вышел в зал.

Бояре не садились, ждали князя. Когда он вошёл — все поклонились, неторопливо, с достоинством.

Александр обвёл всех взглядом. Кроме посадника в тереме были Миша Иванкич и Сбыслав Якунович — ближайшие соратники князя, которые прошли с ним весь немецкий поход.

— Садитесь к столу, — пригласил князь. — Сейчас обед подадут, за едой дела и обсудим.

Но Степан Твердиславович шагнул вперёд.

— Княже! — торжественно начал он. — В благодарность за спасение Великого Новгорода от врагов прими от новгородцев этот дар.

Под удивлённым взглядом князя посадник достал из кармана блестящий бронзовый ключ на тонкой золотой цепочке.

— Это ключ от города, — пояснил посадник князю. — Вручаем его тебе в знак того, что ты наш князь на все времена. И другого князя мы себе искать не станем.

Александр взглянул на Мишу и Сбыслава — те согласно кивнули. Тогда князь протянул ладонь и принял ключ из рук посадника.

— Спасибо за честь, бояре! — негромко ответил он. — И за доверие.

— Прими ещё подарок для княгини, — сказал Степан Твердиславович и достал из другого кармана небольшой вышитый мешочек.

Александр принял и его. Развязал тонкую тесьму, заглянул.

В мешочке лежали изящные серьги, искусно свитые из тонких золотых нитей. И большой янтарный кулон в золотой оправе на цепочке.

Полюбовавшись минуту, Александр затянул тесьму.

— Завтра в Новгород прибывает немецкое посольство, — сказал посадник. — Просим тебя, как князя, принять послов и договориться с ними о мире.

— Хорошо, — кивнул Александр, словно для вольнолюбивого города было обычным делом обращаться с такой просьбой к князю. — А теперь — к столу! Обедать будем!

Глава 24

Сентябрь 1970-го года. Ленинград — Новгород

В Новгороде шёл мелкий противный дождь. Поезд не спешил и прибыл с получасовым опозданием в районе семи часов вечера. Я вышел из вагона, мечтая побыстрее добраться до гостиницы, и неожиданно увидел на перроне Женьку.

Она стояла в приталенном сером пальто, под чёрным зонтом и кого-то высматривала, сердито ёжась от порывов холодного ветра.

— Женька! — крикнул я, улыбаясь до ушей. — Привет! Кого встречаешь?

— Гореликов! — покачала головой Женька. — Ну, сам подумай! Разумеется, тебя. Между прочим, мог бы и не опаздывать!

Я по-дурацки разулыбался.

— Это не я, это поезд!

— Рассказывай! — ехидно хмыкнула Женька и качнула зонтом так, чтобы он прикрывал от дождя и меня тоже. — Ладно, идём!

— Ты откуда узнала, что я приеду? — удивился я. — Я же не звонил.

— Зато из твоего университета позвонили в дирекцию музея, — объяснила Женька. — Сказали, что приедет Гореликов, и ему надо выделить сопровождающего и показать всё, что он попросит.

— Ничего себе! — ещё больше удивился я. — А ты работаешь в музее?

— Подрабатываю, — уточнила Женька. — Ты идёшь, или нет?

— Мне в гостиницу надо сначала, — сказал я. — Хочу рюкзак оставить.

— Разбогател? — снова хмыкнула Женька. — Знаешь, сколько гостиница стоит? Или тебе расходы оплачивают?

— Нет, — признался я.

Андрей Сергеевич предлагал мне деньги на расходы, но я их не взял. Сам не знаю, почему. Проснулась неожиданная гордость. Кроме того, мне показалось, что, взяв деньги, я признаю факт своей работы на КГБ. Глупо, но именно это меня остановило. А Андрей Сергеевич не стал настаивать.

— Поживёшь у нас, — твёрдо заявила Женька. — Всё равно мне теперь всюду с тобой таскаться по заданию музея. Сэкономим время на встречах.

— А твои родители не будут против? — спросил я.

Но Женька только в третий раз хмыкнула и решительно направилась к выходу с платформы.

Я догнал её.

— Хорошо. Но по пути непременно зайдём в магазин. Надо хотя бы к чаю что-то купить.

У меня хороший «Гастроном» возле дома. — сказала Женька. — Мы всё время туда ходим.

— Рассказывай, как дела, — улыбнулся я. — Знаешь, Женька, я очень рад тебя видеть!

Женька бросила на меня быстрый взгляд.

— Учёба началась. А по вечерам я подрабатываю в фондах музея — заношу найденные берестяные грамоты в каталог. Николай Лаврентьевич выбил мне ставку. Сказал, что бесплатно работать неправильно.

— И он совершенно прав, — поддержал я решение профессора Ясина.

— А недавно к нам приезжали немцы. Целая делегация! Очень интересовались раскопками, просили перевести им грамоты.

— Немцы? — нахмурился я.

Это было неожиданно.

— Чем конкретно они интересовались?

— А тебе зачем? — удивилась Женька.

— Да просто так. Хочется знать, что интересует немцев в русской истории.

— Больше всего спрашивали про Александра Невского. Ты же знаешь, что Тевтонский орден чуть не захватил Новгород. Я им перевела все грамоты того периода.

— И грамоту, в которой говорится про ключ, тоже?

— Конечно. Забавно! Мы её между собой так и называем — грамота про ключ. А ты тоже её запомнил, да?

За разговором я не заметил, как мы подошли к гастроному. Большой магазин с высокими стеклянными витринами располагался на первом этаже кирпичного жилого дома.

— Наверное, надо взять торт, — сказал я. — Или конфет каких-нибудь.

— Нет, торт не надо, — неожиданно возразила Женька. — От сладкого болят зубы, и портится фигура.

В результате мы набрали полную сумку продуктов — гастроном оказался неожиданно хорошим. Помимо сыра, десятка яиц и «Докторской» колбасы нам удалось купить сервелат, свежие овощи и килограмм краснобоких яблок. Яблоки оказались с коричневыми пятнышками — недовольная жизнью продавщица не позволила нам выбрать фрукты по своему вкусу.

Женька порывалась отдать половину денег, но я оказался непреклонен.

— Это я иду к тебе в гости, да к тому же экономлю на гостинице. Забудь.

Кроме продуктов я купил бутылку «Киндзмараули» — тёмную, с высоким горлышком и красивой серебристо-чёрной этикеткой.

Мы вышли из гастронома, прошли ещё немного и свернули во двор с непременной песочницей и ржавыми качелями.

Женька жила на пятом этаже. Несмотря на пологие лестницы, к концу подъёма я порядком запыхался — плечи оттягивал тяжёлый рюкзак, да и сумка с продуктами весила немало.

Женька открыла дверь ключом, и мы вошли в тёмную маленькую прихожую.

— А где родители? — шёпотом спросил я. — Спят?

— Папа с мамой уехали на неделю к родственникам, — расстёгивая пальто, ответила Женька. — Подержи!

Я снял с её плеч пальто, а Женька раскрыла зонт, с которого полетели на пол капли воды, и поставила его сушиться в ванной.

— Проходи!

Оставив рюкзак в прихожей, я подхватил сумку с продуктами и прошёл на кухню.

Кухня оказалась небольшая. В ней едва умещались плита, холодильник, раковина и прямоугольный обеденный стол с тремя табуретками.

— Ты голодный? — спросила Женька, входя на кухню вслед за мной.

Она уже успела переодеться в домашнее платье и убрала рыжие кудряшки в пушистый хвост.

— Давай, я приготовлю омлет с колбасой, а ты пока порежь сыр и овощи. И открой вино.

Под тихое шипение омлета на чугунной сковороде я нарезал тонкими ломтиками сыр. Помидоры разрезал на дольки, а огурец — кружочками. Нашёл в кухонном ящике штопор и открыл вино.

— Поужинаем в комнате, — сказала Женька. — Раздвинь, пожалуйста, стол.

Женька жила в трёхкомнатной квартире с большой проходной гостиной и балконом. Светлая полированная стенка, стеллажи с книгами, диван, телевизор и проигрыватель на журнальном столике.

Привычный советский уют.

Я придвинул к дивану стол-книжку и разложил одну половину. Затем вышел на балкон.

Дождь уже прошёл. По верхушкам берёз вровень с балконом пробегал холодный осенний ветерок. Тонкие ветки вздрагивали и роняли вниз крупные прозрачные капли. Дальше, сквозь желтеющую листву проступали крыши домов, крытых поржавевшим железом.

Я стоял, держась за железные перила балкона, и дышал чистым осенним воздухом.

— Саша, помоги, пожалуйста! — позвала меня из комнаты Женька.

Я вернулся в гостиную. Стол уже был покрыт белой кружевной скатертью.

Я помог Женьке принести из кухни тарелки, разлил по тонким бокалам рубиновое вино.

— За встречу!

— За встречу!

Бокалы тихо зазвенели. Вино было сладким, в нём чувствовался вкус спелого винограда.

Женька протянула руку и включила проигрыватель. Игла с тихим шорохом опустилась на чёрный блестящий диск пластинки. А затем зазвучала негромкая спокойная музыка.

— Давай потанцуем!

Я поднялся со стула и обнял Женьку за талию. Она прижалась ко мне, я чувствовал сладкий запах её волос, похожий на вкус винограда, и тепло тела. Женька подняла лицо и посмотрела на меня. А я поцеловал её — сначала нежно, едва касаясь губами. Потом смелее и дольше. Почувствовал, как Женька отвечает на поцелуй.

Музыка всё звучала. Я скользнул губами по тонкой шее, опустился к ключицам и услышал прерывистое Женькино дыхание.

Наутро я проснулся первым. Повернул голову и залюбовался спящей Женькой — её спокойным лицом и упавшими на лоб рыжими кудряшками.

Словно почувствовав мой взгляд, Женька открыла глаза.

— Доброе утро.

Я улыбнулся и поцеловал её прямо в зелёные ведьмины глазищи.

— Доброе утро. Встаём?

— А то!

Женька кошкой выскользнула из-под одеяла и потянулась. Я вскочил вслед за ней, но она подхватила одежду и бросилась наутёк, захлопнув дверь ванной перед моим носом.

— Не вздумай стучать и одевайся! Сейчас я сварю кофе. Мы уже опаздываем в музей.

На мой взгляд, мы никуда не опаздывали. Но спорить я не стал — ночь оказалась настолько волшебной, что хорошее настроение просто распирало меня. Хоть к пасмурному небу подвешивай, вместо солнышка!

— Саша, а что мы ищем? — спросила Женька, когда мы вышли на улицу.

Редкие машины медленно катились по огромным лужам — ночью снова шёл дождь.

Я задумался, и почти сразу махнул рукой на свои раздумья. К чёрту! Не стану я врать Женьке. Не хочу, и всё!

— Ключ, — сказал я.

Женька сразу меня поняла.

— Тот самый ключ? — спросила она, расширив глаза.

Я кивнул.

— Да, тот самый.

— Ты думаешь, он до сих пор где-то в Новгороде?

— Надеюсь, — улыбнулся я.

Внутренне я приготовился к самым разнообразным вопросам.

Но теперь замолчала Женька.

Немного подумав, она сказала:

— Знаешь, а я тебе верю.

— Почему? — удивился я.

— Это очевидно, — спокойно сказала Женька. — Ты нашёл священную рощу пруссов и медальон их вождей. Значит, умеешь искать и обладаешь хорошей интуицией.

Её спокойная уверенность поразила меня. Но через несколько минут я поразился ещё больше.

Мы уже вошли на территорию Новгородского кремля, которая теперь принадлежала музею, и проходили мимо огромного собора Святой Софии. Я запрокинул голову и привычно любовался золочёными куполами, которые плыли в пасмурном осеннем небе. Конечно, плыли не купола. Это ветер с Ильмень-озера тащил в сторону Балтики низкие облака. Серые мокрые клочья, казалось, едва не цеплялись за кресты собора.

— Ну, конечно! — вдруг сказала Женька.

Она остановилась рядом со мной и тоже смотрела на собор.

— Что? — удивился я.

— Если ключ князя Александра и мог сохраниться до наших дней, то лишь в одном месте — в церкви!

— В какой церкви? — не понял я.

И вдруг до меня дошло.

Женька была абсолютно права! Куда неизвестный боярин мог деть ключ, который снял с тела князя? Не просто ключ, а реликвию, очень дорогую для новгородцев вещь?

Либо отдать посаднику, либо передать на хранение в церковь!

Посадники в Новгороде сменялись часто. А церковь стояла вечно — по крайней мере, так считалось тогда.

При церквях и монастырях создавались школы и библиотеки. Там хранились собрания икон.

Церкви, зачастую — единственное, что могло уцелеть в городе после пожара или вражеского набега!

Правда, деревянные церкви тоже горели очень часто. И безымянный новгородский боярин, конечно, об этом знал. Значит, если он отдал ключ на сохранение в церковь — это церковь непременно была каменной.

И хотя в Новгороде сохранился не один десяток каменных церквей, я уже знал ту, которая подходила больше всего.

Новгородский собор Святой Софии! Главный храм города, его святыня! Собор, возле стен которого собиралось новгородское вече!

— Женька, ты — умница! — с чувством сказал я.

— Конечно, — спокойно подтвердила Женька.

Но я видел, что её щёки порозовели от удовольствия и смущения.

— Идём!

Я ступил на каменные плиты крыльца и с трудом потянул на себя тяжёлую створку сводчатой двери. На мгновение мне показалось, что дверь заперта. Но вот створка бесшумно приоткрылась.

Внутри собора было пусто и тихо. Сейчас он не был церковью, и службы в нём давно не шли. Собор принадлежал музею и был великолепным памятником русского зодчества.

Святые и пророки кротко глядели на меня с высоченного пятирядного иконостаса. Их тёмные лики с огромными глазами тонули в полутьме храма.

Толстые, квадратные в сечении колонны поддерживали барабан купола, из-под которого на четырёх толстых цепях свисала громадная люстра. Основания колонн и «паруса» купола были расписаны библейскими сценами.

Несмотря на то, что служб давным-давно не было, в соборе сладко пахло ладаном. Казалось, сами стены впитали этот запах за десять веков.

— И как тут искать ключ? — растерянно спросил я.

Мой голос эхом отразился под куполом собора.

— Может быть, ключ лежит где-то в алтаре? — предположила Женька.

«Возможно» — подумал я.

И пошёл к вратам алтаря, только не к центральным — Царским, а к боковым, которые предназначались для дьяконов и простых людей.

Получилось это инстинктивно, как будто какая-то родовая память не давала совершить святотатственную ошибку.

Но на половине пути я остановился.

— Подожди, Женька! Здесь что-то не сходится!

Женька молча посмотрела на меня, а я развил свою мысль дальше.

— Если бы ключ хранился в алтаре — он, несомненно, стал бы святыней, реликвией. А значит, о нём хоть что-нибудь было бы известно. Из летописей, сказаний. Да и просто из художественных книг.

— Ты прав, — подумав, кивнула Женька.

— К тому же, собор неоднократно реставрировался. В том числе, и алтарь. А после революции из него вывезли все ценности. Но о ключе князя Александра нигде не упоминается.

— Наверное, ключ, всё-таки, пропал, — вздохнула Женька.

— Скорее всего, — поддержал я её, хотя точно знал, что ключ никуда не делся.

Но поделиться этим знанием с Женькой я никак не мог.

— А если не пропал? Если ключ уцелел, то при каких условиях он мог сохраниться?

Женька пожала плечами.

— Не знаю.

Наши голоса метались под высоким сводом, отражались от стен и поневоле становились певучими. Как будто в древнем соборе снова шло богослужение.

Наверное, из-за голосов меня и осенило.

— А если боярин или посадник передали ключ конкретному человеку? Священнику, который тогда служил в соборе? А он мог передать ключ своему преемнику, и так далее.

— Маловероятно, — засомневалась Женька. — Скорее всего, ключ всё равно бы затерялся.

— Может быть, — кивнул я. — Но это ниточка. Тоненькая, но единственная. Надо только узнать, кто служил в соборе Святой Софии. Как думаешь, такая информация есть в архивах музея?

— Наверняка, — сказала Женька. — Всё-таки, будем копаться в бумагах?

— Ничего не поделаешь, — улыбнулся я. — Большинство открытий делаются именно в архивах. Полевые работы только подтверждают или опровергают их.

— Тогда идём. А то мне здесь не по себе.

Женька поёжилась.

— Идём, — согласился я.

Уже на крыльце, в тот момент, когда я закрывал за нами створку двери, мне в голову пришла ещё одна мысль.

— Женька, погоди! Помнишь того монаха?

— Какого монаха? — не поняла Женька.

— Который вечно сидит на крыльце Николо-Дворищенского собора! Там, где мы копали летом.

— А он монах?

— Не совсем, — отмахнулся я. — Но это неважно. Важно другое — он рассказал мне, что его дед и отец служили в соборе. А он не успел. И ещё рассказал, что у Николо-Дворищенского собора тоже собиралось вече!

— Это известный факт, — подтвердила Женька. — Обычно там собиралось вече, на котором присутствовал князь. Ведь собор считался чуть ли не княжеской церковью.

— Вот именно! — обрадовался я. — Так, в архив мы всегда успеем. Давай-ка, пока нет дождя, сходим на место раскопок. Вдруг этот монах снова там. Надо его расспросить.

— Снова твоя интуиция? — спросила Женька, уже направляясь к выходу из кремля.

Я покачал головой.

— Нет. Просто предлагаю сначала поговорить с живым человеком, а потом копаться в документах.

Мы вышли на берег Волхова к опустевшему пляжу. Река из-за недавних дождей разлилась, серые струи с белыми барашками волн мощно катились по направлению к Ладоге.

Мимо серых домов прибрежной улицы мы добрались до моста, и перешли на другой берег.

— Слушай, а зачем ты вообще разговаривал с этим монахом? — спросила Женька. — В смысле — почему?

— Люблю расспрашивать людей, — ответил я.

— Ты ещё еду ему приносил, я помню.

— Тебе это показалось странным?

— Если честно — да. Но мне нравится.

Женька коротко взглянула на меня, и я понял, что как был болваном, так им и остался. Провёл с девушкой ночь, и ни слова об этом, ни одного комплимента! Сразу кинулся к своим поискам. Как будто всё случившееся — в порядке вещей.

Только сейчас я увидел, как Женька переживает и прячет свои переживания за помощью в поисках.

Я остановился и взял девушку за руку.

— Женя! Сегодняшняя ночь была прекрасна. И ты тоже замечательная. Прости, что сразу не сказал об этом.

— Правда?

Женька опустила голову. Уши у неё покраснели.

— Правда, — ответил я и обнял девушку. — Мне с тобой очень хорошо. Давай вечером сходим куда-нибудь, где можно спокойно поговорить.

— Поговорить можно и дома, — тихо сказала Женька.

Она стояла, не прижимаясь ко мне, но и не делая попыток освободиться.

— Нет уж, — улыбнулся я. — Раз у меня появилась девушка, я хочу непременно сводить её в хорошее кафе или ресторан.

Я с облегчением увидел, что Женька улыбается.

— Идём уже к твоему монаху! — сказала она. — А то не успеем ни в архив, ни в кафе!

Мы прошли Большой Московской улицей. Я помог Женьке перебраться через невысокую ограду, чтобы не обходить собор кругом. Мы прошли по мокрой траве прямо к собору и обогнули его со стороны раскопа. Там никого не было, но всюду виднелись свежие следы работ.

— Теперь началась учёба, — объяснила мне Женька. — Ребята копают по вечерам, до самой темноты. Если, конечно, нет дождя.

Мы снова повернули за угол, и я услышал хриплые выдохи.

Двери собора были заперты на замок. А прямо перед ними, на каменном крыльце два человека молча избивали кого-то ногами!

Глава 25

Сентябрь 1970-го года. Новгород — Ленинград

— Беги за милицией! — громко крикнул я Женьке.

Она молча сорвалась с места и проскочила мимо парней. Умница Женька! Она побежала не к ограде, которую пришлось бы снова перелезать, а в сторону выхода на Никольскую улицу.

Один из парней рванулся за ней, но я налетел и сильным толчком в бок сбил его с ног. Парень растянулся на асфальтовой дорожке. Подбежав, я с размаха ударил его ногой в лицо. Попал не в нос, а в скулу, но нападавший схватился ладонями за физиономию.

Если эти гады не стесняются лупить человека ногами, то чего тогда церемониться с ними?

Я добавил ему ногой по рёбрам и повернулся ко второму. Тот как раз бежал ко мне, размахивая кулаками.

Я увернулся от его первого удара и пробил в корпус. Но тут же получил сильный удар кулаком в ухо. В голове зазвенело. Я отпрыгнул и увидел, как второй нападавший поднимается на колени.

Чёрт! Против двоих я точно не устою!

Эта мысль стремительно промелькнула у меня в голове. Я подскочил к тому парню, который поднялся на колени, и снова зарядил ногой, целясь в туловище. Парень нелепо хрюкнул и завалился набок.

Второй уже летел на меня.

Я перепрыгнул через упавшего и бросился бежать вслед за Женькой. Её серое пальто уже мелькало на улице.

Парни кинулись за мной, но почти сразу остановились. Я заметил это потому, что на бегу всё время оглядывался через плечо.

Гнаться за мной по улице, где были люди, им явно не хотелось. Избитый парнями человек тёмной кучей тряпья лежал на крыльце собора.

Я остановился и закричал изо всех сил:

— Сюда, скорее! Здесь человека бьют!

Нападавшие переглянулись и попятились. Я, не переставая кричать, сделал шаг в их сторону. Из-за моей спины донеслись встревоженные крики с Никольской улицы.

Парни развернулись и быстро пошли в сторону Пятницкой церкви. У них хватило выдержки не бежать.

Впрочем, преследовать их я не стал. Подбежал к крыльцу собора и склонился над упавшим.

Это был тот самый монах, к которому мы шли. Избили его страшно. Вместо лица — сплошной кровоподтёк, глаза закрыты. Я опустился на колени и прислушался — монах еле слышно стонал. Я стал расстёгивать на нём одежду, и вдруг он открыл глаза.

— Возьми! — с трудом прошептал он. — Ключ… на шее.

Я потянул одну из двух тесёмок, которые обхватывали его жилистую шею. На ней висел простой алюминиевый крестик с фигуркой распятого Христа.

А вот на второй тесёмке висел ключ. Тот самый ключ, который я видел в витрине музея в Любеке. Ключ, который я искал. Ключ святого князя Александра Невского.

— Возьми, — снова прошептал монах. — Сохрани… потом…

Он не успел договорить, что потом, и потерял сознание. Зрачки закатились, сквозь щёлки набрякших кровью век стали видны белки глаз.

Я снял с монаха ключ, повесил себе на шею и быстро спрятал под одежду.

За спиной снова раздались крики, а вдалеке наконец-то протяжно завыла милицейская сирена.

Первым к нам подбежал невысокий коренастый мужчина. Почему-то он был в фуфайке и болотных резиновых сапогах.

— Ну-ка, отпусти его! — потребовал мужчина, не подходя ко мне слишком близко.

За его спиной я увидел бегущих женщин. На бегу они что-то громко кричали.

Я поднялся на ноги и спокойно сказал:

— Надо вызвать «Скорую». Этого человека сильно избили.

— Без тебя разберусь! — отрезал коренастый.

Он недоверчиво взглянул на меня. Затем оглянулся на женщин, шагнул ближе и взглянул в лицо монаха.

— Где здесь телефон? — спросил я. — Надо срочно позвонить ноль три.

— В обществе, — вытирая ладонью лоб, сказал мужчина.

Видя, что я не убегаю и не бросаюсь на него, он успокоился.

— В каком обществе? — нетерпеливо уточнил я.

— Охотников. Здесь оно.

Он повернулся и махнул рукой в сторону улицы.

— Вы можете позвонить? — спросил я. — Мне нельзя уходить — я свидетель. А милиция вот-вот приедет.

Женщины подбежали к нам.

— У-у, зверюга! — закричала одна из них прямо мне в лицо. — Ты что наделал, изверг? Вызывайте милицию!

Милицейские сирены выли уже на Никольской улице. Вот в проезде показался жёлтый «Газик» с синей полосой на бортах. Не выключая сирену, он медленно покатился к нам.

Коренастый мужик в болотных сапогах по-прежнему стоял, как вкопанный. Приоткрыв рот, он следил за подъезжающей милицейской машиной.

— Да позвоните же в «Скорую»! — прикрикнул я на него.

— Да чего тут? — начал оправдываться он. — Сейчас их милиция и вызовет по рации.

Машина подъехала и остановилась. Из неё выпрыгнули трое милиционеров, четвёртый остался за рулём.

— Что происходит? — начальственным голосом спросил шагавший впереди всех лейтенант.

— Вот этот зверюга, — крикнула ему в лицо женщина, — монаха до смерти убил!

— Взять его!

Лейтенант кивнул на меня милиционерам.

— Это не я, — сказал я, не двигаясь с места.

— Не дёргайся! — предупредил лейтенант.

Милиционеры больно закрутили мне руки за спину. В последний момент я успел увидеть, что от улицы в сторону собора бежит Женька.

Меня втолкнули в машину, в отделение для арестованных. От остального салона оно было отгорожено стальной решёткой.

Сквозь стекло я увидел, как подбежала Женька. Она растерянно оглянулась — видно, искала меня. Потом что-то спросила у лейтенанта. Выслушала ответ, и глаза её гневно сузились. Размахивая руками, она принялась что-то объяснять лейтенанту.

Ухо у меня горело, словно его обожгло огнём. Я прислонился им к холодному стеклу.

Главное, чтобы никто не заметил, что я снял с монаха ключ.

Лейтенант, отмахнувшись от Женьки, подошёл к машине.

— Петров, «скорую» вызови! — сказал он водителю через опущенное стекло. Тот кивнул и нажал кнопку рации.

— Диспетчер? Говорит седьмой экипаж. Срочно «скорую» на Никольскую улицу, три-бэ. Драка с пострадавшими.

Рация что-то невнятно пробурчала.

— Мы на месте, разбираемся, — сказал водитель и стал смотреть в окно.

Там двое милиционеров склонились над избитым, а лейтенант опрашивал свидетелей. Женька не отставала от него.

«Скорая» подъехала минут через десять. Санитары осторожно положили монаха на носилки и погрузили в машину.

Один из милиционеров открыл дверь отсека, в котором я сидел.

— Выходи, — сказал он, спокойно глядя на меня.

Я вылез из машины.

Вроде, и недолго был арестованным. Но сейчас искренне радовался осеннему ветерку и проглянувшему между туч солнцу.

— Горелов! — сказал лейтенант, обращаясь ко мне. — Подойди!

— Гореликов, — подходя, поправил я.

— Документы есть?

Я достал из внутреннего кармана куртки паспорт и протянул его лейтенанту.

— Расскажи, что здесь случилось.

— Мы гуляли с девушкой, — сказал я. — Увидели, как двое мужчин бьют ногами третьего. Я попросил девушку вызвать милицию, а сам попытался их разнять.

— Получилось? — с любопытством спросил лейтенант, глядя на моё ухо.

— Более или менее, — уклончиво ответил я. — Они увидели, что с улицы идут люди, и убежали.

— Куда? — спросил лейтенант.

Я показал рукой в сторону реки и колоннады Гостиного двора.

— Примерно туда. Я не проследил.

— Почему?

— Пытался помочь пострадавшему.

— Знаешь его?

— Видел несколько раз. Это здешний сторож, он всегда на крыльце сидел. Безобидный старик.

— А за что на него напали, знаешь?

Я пожал плечами.

— Не знаю. Хулиганы, наверное.

— Запомнил их? Узнать сможешь?

Я снова пожал плечами.

— Наверное. Не до того было в драке.

— Понятно, — разочарованно протянул лейтенант. — сколько ещё собираешься пробыть в Новгороде?

Я посмотрел на Женьку и ответил:

— Неделю, или больше. Я здесь в командировке от университета.

— Да знаю я! — неожиданно рассмеялся лейтенант. — Мне твоя девушка все уши прожужжала.

— Это она вас сюда вызвала, — напомнил я.

— Хорошо. Молодцы, что не растерялись, проявили бдительность. Адрес ваш я знаю. Если понадобитесь — вызову.

Лейтенант обернулся к милиционерам.

— Поехали! Петров — заводи!

— Как ты себя чувствуешь? — спросила меня Женька, когда милиция уехала, а зеваки разошлись.

— Нормально, — криво улыбнулся я.

— Видел бы ты своё ухо! Оно красное и распухло!

— Ничего. Пройдёт через пару дней. А ты молодец — быстро милицию вызвала.

— Повезло, — ответила Женька. — Тут через дорогу туберкулёзный диспансер. Я сообразила туда забежать, и медсестра у стойки позволила мне позвонить. Как ты думаешь — почему на него напали?

— Пойдём отсюда, — предложил я. — Место малолюдное. Эти хулиганы убежали, но могут и вернуться.

— И правда!

Женька поёжилась и инстинктивно оглянулась по сторонам.

Мы вышли на Никольскую улицу — она была ближе всего. Несмотря на середину дня народу на улице было немного — у большинства людей сейчас рабочий день. Всё вокруг выглядело мирным и безопасным.

— Пойдём в архив? — спросила меня Женька.

В архив? Зачем?

Ах, чёрт!

Схватка и находка ключа напрочь вытеснили из моей головы то, чем мы с Женькой собирались заняться.

А теперь Женька напомнила мне об этом, и передо мной появилась проблема.

Ещё неделю я должен оставаться в Новгороде. Хотя, по существу, мне больше нечего здесь делать. Только одно — зайти в уже знакомую больницу и проведать избитого. И если удастся — поговорить с ним.

Но всю эту неделю мне придётся обманывать Женьку. Она будет думать, что мы по-прежнему ищем ключ, что мне нужна её помощь в поисках. Возможно, мы станем проводить ночи вместе.

И всё это время я буду вынужден прятать ключ, чтобы она ничего не заподозрила.

К чёрту! Что я вам, профессиональный шпион?

Никаких документов я не подписывал, и на КГБ не работал.

Я вздохнул и повернулся к Женьке.

— Нам не нужно идти в архив. Ключ у меня.

Я вытащил ключ из-под рубашки и показал ей.

Женька, широко распахнув зелёные глаза, смотрела на мою находку.

— Это точно он?

— Думаю, да, — ответил я.

Ключ абсолютно точно был тот самый. Я запомнил его под стеклом витрины в Любеке и ошибиться не мог.

— Это монах тебе его отдал?

— Да, — кивнул я.

— Так, может, у него хотели отобрать ключ? — испуганно спросила Женька.

Я был уверен, что она попала в точку. Но покачал головой.

— Вряд ли. Наверное, это были обычные хулиганы. Напились и пристали к безобидному человеку.

Лицо Женьки внезапно стало грустным.

— Значит, теперь ты уедешь?

— Нет, — улыбнулся я. — Я сказал лейтенанту, что ещё неделю пробуду в Новгороде. Кроме того, нужно навестить монаха и узнать, откуда у него взялся ключ. А всё остальное время мы сможем проводить вместе.

— Значит, сегодня идём в кафе? — хитро улыбаясь, спросила Женька.

— Конечно, — ответил я. — Но сначала мне нужно позвонить.

Мы дошли до Женькиного дома и поднялись в квартиру. Женька оставила меня прихожей и убежала на кухню — готовить обед. А я снял трубку и набрал номер, который дал мне Андрей Сергеевич.

— Андрей Сергеевич? Это Гореликов, из Новгорода. Ключ у меня.

Из милиции так и не позвонили. Поэтому через пару дней я решил навестить избитого монаха в больнице.

Женька утром ушла в институт, а я поехал автобусом в больницу. Пропустили меня без проблем. Медсестра за стойкой регистратуры равнодушно выслушала мои объяснения и подсказала, как найти отделение хирургии.

Монах неподвижно лежал в кровати. Его переодели в полосатую больничную пижаму. Голова была забинтована, повязка охватывала и нижнюю челюсть. Из-под белых бинтов во все стороны торчала частично выбритая борода. Видимая часть лица была похожа на один большой многоцветный синяк. Но опухоль уже начала спадать.

— Здравствуйте! — сказал я.

Придвинул к кровати стул и уселся на него.

Монах закрыл глаза и снова открыл. Несмотря на побои, взгляд у него был ясный и спокойный.

— Ключ у тебя? — тихо спросил он.

— У меня.

Я хотел показать монаху ключ, но он движением руки остановил меня.

— Сможешь сберечь его? И передать потом… дальше?

— Вам его тоже передали? — вместо ответа спросил я.

Монах снова закрыл и открыл глаза.

— Отец. А ему — дед.

Он помолчал.

— Этот ключ принадлежал князю Александру Невскому? — снова спросил я.

— Да.

— Почему вы отдали его мне?

Монах двинул краешком разбитых губ. Выглядело это жутко, и я не сразу сообразил, что он пытается улыбнуться.

— Некому больше. Один я. И осталось недолго.

— Почему недолго? — попытался я подбодрить монаха. — Избили вас, конечно, сильно. Но врачи вылечат.

— Не вылечат. Болезнь у меня. Хорошо, если полгода протяну.

Я не знал, что сказать. Просто от всего сердца сочувствовал ему.

— Почему вы хотите отдать ключ мне? — спросил я.

— Ты знаешь о нём. И понимаешь, как это важно.

Монах отвёл взгляд от меня и посмотрел в белый больничный потолок.

— Семьсот лет… Не потеряли. И ты не потеряй. Господь поможет.

Я видел, что ему очень трудно говорить.

— Можно я ещё приду, позже? — спросил я. — А вы расскажете мне историю ключа.

Монах ничего не ответил. Только закрыл глаза и чуть заметно кивнул.

Выйдя из палаты, я отыскал врача. Он сидел в ординаторской и заполнял карточки. Слева от врача стояла кружка с остывшим чаем.

— Скажите, я могу чем-то помочь? — спросил я.

— А вы родственник?

Я покачал головой.

— Нет. Это я отбил его у хулиганов.

Врач почесал ухо кончиком карандаша.

— Повреждения средней тяжести. Но полечим.

— Надолго он здесь?

— Ещё недели три, может, дольше. Посмотрим, понаблюдаем.

— Он говорил про какую-то серьёзную болезнь…

Врач с сомнением взглянул на меня.

— Сделаем анализы.

— Может быть, понадобятся какие-то лекарства, — не унимался я.

— У нас всё есть, — оборвал меня врач. — Но если что-то потребуется, я вам сообщу. Оставьте номер телефона на посту.

— Спасибо, — кивнул я и вышел из ординаторской.

Остаток недели мы провели с Женькой. Ей удалось отпроситься в институте, поэтому мы целыми днями гуляли по городу, спускались к холодному Волхову и ели мороженое в кафе.

Когда шёл дождь, мы сидели дома — слушали музыку, или просто болтали. Разговаривать с Женькой было легко — она умела внимательно слушать, никогда не тянула одеяло на себя и не высказывала категоричных суждений. А ночами…

Чем ближе подходило время отъезда, тем больше я понимал, что не хочу расставаться с Женькой.

В один из дней в гастроном завезли апельсины — ярко-оранжевые и ароматные. Мы купили два килограмма.

Вечером мы ели один апельсин на двоих — так нам казалось вкуснее — и я спросил Женьку:

— Поедешь со мной в Ленинград?

Женька замерла, глядя на меня.

— А моя учёба?

— Переведёшься к нам в университет. Я договорюсь в деканате.

В том, что мне удастся договориться с Виталием Ивановичем, я не сомневался.

— Саша, ты серьёзно? — тихо спросила Женька, по-прежнему не отводя от меня взгляд.

— Абсолютно серьёзно, — кивнул я.

Женька осторожно улыбнулась.

Глава 26

Сентябрь 1970-го года. Ленинград

— Явился, гулёна! И где только шастал неделю, кот блудливый?

Ирина Васильевна, ворча, открыла дверь и впустила нас в квартиру. Вид у старушки был грозный, но в морщинах пряталась усмешка. Или это мне почудилось?

— Да ещё и девчонку с собой привёз!

Женька растерянно посмотрела на меня. Я поставил на пол её чемоданы и сжал холодную Женькину ладошку.

— Ирина Васильевна, это — Женя. Мы с ней…

— Ай, молодец! — перебила меня Ирина Васильевна.

И повернулась к Женьке.

— Раздевайся, красавица! Пойдём на кухню, ужин готовить. Да и поболтаем по-женски. А то с твоего студента что взять? Если и придёт — так закроется в комнате и всё бумажками шуршит. Или храпит.

— Ничего он не храпит, — в смятении сказала Женька, снимая пальто.

— Храпит, храпит, — отмахнулась Ирина Васильевна. — Я всё слышу, у меня сон чуткий.

Взяв Женьку за руку, она практически потащила её на кухню. Женька оглядывалась на меня, а я только улыбался до ушей.

— Ирина Васильевна! — окликнул я. — Мы тут продуктов купили.

— Ну, так и положи их в холодильник, — уже из кухни ответила хозяйка. — Не помнишь, где он стоит?

Я только успел выгрузить купленные продукты в холодильник, как Ирина Васильевна снова окликнула меня:

— Опять тебе звонили! Этот, строгий. Два раза! Всё спрашивал: «Где Гореликов?» А я почём знаю?

Мне очень хотелось задержаться в Новгороде хотя бы ещё на неделю. Поближе познакомиться с родителями Женьки и ещё раз поговорить с избитым монахом.

Но Андрей Сергеевич не дал мне это сделать. Узнав, что ключ у меня, он потребовал, чтобы я немедленно возвращался в Ленинград. Мне удалось протянуть неделю только под предлогом возможного вызова в милицию.

Впрочем, в милицию меня так никто и не вызвал. Видимо, избитый монах ничего не сказал следователю. И заявление писать не стал.

Поэтому, как только прошла неделя, Андрей Сергеевич снова позвонил и категорически потребовал, чтобы я ехал в Ленинград.

Женька, конечно, слышала все наши телефонные разговоры и, наверняка, строила догадки. Но ни о чём не спрашивала. Куда больше её волновало то, как родители отнесутся к известию о её отъезде в Ленинград вместе со мной.

Казалось бы, что сложного в этой проблеме? Я вполне мог уехать познакомиться с родителями Женьки и уехать один. А она постепенно подготовила бы свой отъезд.

Но такой вариант мы не обсуждали, и даже не думали о нём. Едем вместе, и точка!

Видимо, наша уверенность так подействовала на родителей Женьки, что Николай Евгеньевич и Светлана Игоревна даже не спорили. Только спросили, где мы собираемся жить, и что станет с Женькиной учёбой. Я прямо при них позвонил Валентину Ивановичу и договорился о том, что Женьку зачислят в нашу группу.

Наверное, Валентин Иванович по моему голосу догадался, что дело очень срочное.

Уже на следующий день мы с Женькой сели в ленинградский поезд.

Я снял трубку и набрал номер.

— Андрей Сергеевич? Это Гореликов. Я в Ленинграде.

— Ну, наконец-то! — с явным облегчением ответил Андрей Сергеевич. — Значит, так, Александр! Слушайте меня внимательно. Завтра, ровно в десять часов утра жду вас на Литейном, четыре. Пропуск будет заказан, вас проводят. И не забудьте захватить с собой ключ!

— Хорошо, — ответил я, и Андрей Сергеевич повесил трубку.

После ужина, который за разговорами затянулся за полночь, мы с Женькой ушли в свою комнату. Женька внимательно оглядела скудную обстановку и незаметно вздохнула.

А я собрался с духом.

— Женя, я должен кое-что тебе рассказать.

Она внимательно посмотрела на меня.

— Многого сказать не могу — это не мои секреты. Но общее представление у тебя должно быть.

Опуская множество деталей, я рассказал Женьке о том, что сотрудничаю с КГБ в поиске редких исторических артефактов. Упомянул и о роли Ганзы, точнее — современных последователей этого древнего союза.

Женька внимательно слушала и не перебивала.

— Получается, тебе предложили сотрудничество потому, что ты — уникальный специалист? — наконец, спросила она. — В двадцать два года?

В её голосе не было недоверия, просто вопрос. Но ответить на него было невероятно сложно.

Я развёл руками.

— Выходит, так. Хотя, я сам не понимаю, как это получилось.

— Зато я понимаю, — сказала Женька. — Я сразу почувствовала, что ты — особенный. И влюбилась.

Она сказала это без всякой позы, просто констатируя факт.

— Знаешь, когда ты уехал, я надеялась, что мы ещё увидимся. А потом, в музее… Меня никто не отправлял на встречу с тобой. Я случайно подслушала разговор и сама напросилась.

Ну, что тут скажешь?

Я обнял девушку и поцеловал её. Губы Женьки ответили на поцелуй.

— Я буду тебе помогать, Саша, — прошептала она. — Чем смогу.

Ровно в десять часов утра я был на Литейном, четыре. О здании, в котором теперь располагалось управление КГБ, по Ленинграду ходило множество легенд. Говорили, что строилось оно заключёнными, а для облицовки фасада использовались гранитные могильные плиты с ленинградских кладбищ. Ещё поговаривали, что из здания есть тайный ход под руслом Невы и ведёт он прямо на другой берег, к тюрьме «Кресты».

На входе у меня забрали паспорт. Затем молчаливый сотрудник в штатском долго вёл меня по коридорам, мимо бесчисленных дверей. Я понимал, что за этими дверями скрываются обычные кабинеты и лаборатории. Здание совершенно не выглядело зловещим, но по спине то и дело побегал холодок. Лабиринт коридоров казался бесконечным. Я понял, что ни за что не выберусь отсюда без посторонней помощи, и сердце сжалось.

Наверное, так чувствовали себя те, кому не посчастливилось попасть сюда хотя бы на допрос. О чувствах арестантов я даже не хотел догадываться.

Мой провожатый неожиданно остановился возле одной из безликих дверей и нажал кнопку звонка рядом с ней. Дверной замок негромко щёлкнул.

— Сюда, — сказал провожатый и посторонился, пропуская меня.

Я шагнул через порог, и дверь за моей спиной немедленно захлопнулась. А перед собой я увидел ещё один короткий коридор, в который выходило несколько дверей.

Первое, что я сделал — обернулся и попытался открыть дверь за спиной. Разумеется, она не поддалась. Ручки замка я тоже не нашёл.

Чёрт!

Я сделал несколько осторожных шагов по коридору. Впереди открылась ещё одна дверь, и из неё выглянул Андрей Сергеевич.

— Гореликов! — позвал он и приглашающе махнул рукой. — Идите сюда!

Делать было нечего. Я вошёл за ним и оказался в служебном кабинете.

Кабинет был обставлен, на удивление, комфортабельно. Кроме письменного стола с удобным креслом, в нём находился мягкий кожаный диван. Возле дивана стоял небольшой столик с чашками и электрическим чайником. Из окна кабинета открывался вид в узкий внутренний двор. Прямо напротив кабинета была стена другого корпуса, усеянная зарешёченными окнами.

«Обнадёживающий пейзаж» — подумал я.

— Садитесь, — улыбнулся Андрей Сергеевич. — Кофе?

Горло порядком пересохло, поэтому я согласно кивнул. Андрей Сергеевич проверил, есть ли в чайнике вода, и воткнул вилку в розетку.

— Покажите ключ, — попросил он.

Я достал ключ из-под рубашки, но с шеи снимать не стал. Андрей Сергеевич удивлённо посмотрел на меня.

— Я не могу его отдать, — объяснил я. — Этот ключ дали мне, чтобы я его сохранил. Возможно, мне придётся его вернуть.

— Объясните, — мирно сказал Андрей Сергеевич.

Чайник зафыркал, плюясь струйками пара. Андрей Сергеевич выключил его, положил в две чашки по ложке растворимого кофе и залил кипятком.

— Сахар?

— Нет, спасибо, — ответил я. — Молоко, если есть.

— Увы, — снова улыбнулся Андрей Сергеевич.

Мой отказ отдать ключ нисколько не рассердил его. Хотя, понятно! Если потребуется — у меня просто отберут ключ силой.

Андрей Сергеевич пододвинул ближе ко мне чашку с кофе. Взял свою и уселся в кресло.

— Итак? — спросил он, глядя прямо на меня.

— Этот ключ мне передал монах, — объяснил я. — Его семья хранила ключ много лет. Может быть, веками — я не знаю.

— Прекрасно, — согласился Андрей Сергеевич. — Но теперь ключ у вас. Почему вы не хотите отдать его? Вы же понимаете, что здесь он будет в большей безопасности, чем у вас.

— Понимаю, — кивнул я. — Но я хочу ещё раз встретиться с монахом. Узнать историю ключа. Спросить, в чём его ценность. Кроме того, что это историческая реликвия.

— Так, — согласился Андрей Сергеевич. — И вы полагаете, что монах попросит вас показать ключ, чтобы удостовериться, что он цел?

— Конечно, — убеждённо ответил я. — Понимаете, он всю жизнь берёг этот ключ. Всё время носил его при себе. И ожидает, что я поступлю так же.

— Резонно, — легко согласился Андрей Сергеевич. — Давайте поступим так. Вы отдадите мне ключ, и я пока передам его в нашу лабораторию. А когда снова соберётесь в Новгород — его туда привезут и вернут вам перед встречей.

Это прозвучало как предложение. Но я прекрасно понимал, что не могу отказаться.

Не споря, я снял ключ с шеи и положил его на столик рядом с собой.

Андрей Сергеевич улыбнулся и нажал кнопку селектора, стоявшего на письменном столе.

— Володя! — сказал он. — Зайди!

Через минуту в кабинет вошёл широкоплечий здоровяк, до самых ушей заросший густой чёрной бородой. Он двигался вразвалку и был похож на дрессированного медведя, которого зачем-то одели в белый халат.

— Возьми, — сказал Андрей Сергеевич и показал здоровяку на ключ.

— Ого! — воскликнул Володя. — Тот самый?

— Да, тот самый, — успокоил его Андрей Сергеевич. — А сейчас иди, у нас разговор.

Володя бросил на меня любопытный взгляд, сграбастал здоровенной ручищей ключ и молча вышел.

— Володя у нас спец, — сказал Андрей Сергеевич. — Определит всё досконально — возраст ключа, состав металла, особенности. Он и с медальоном прусских вождей работал.

— Андрей Сергеевич, — спросил я. — Я могу взглянуть на медальон?

— Конечно, — ответил Андрей Сергеевич. — Но чуть позже. Давай поговорим о главном. Ты догадываешься, зачем я попросил тебя прийти сюда?

Он, как будто незаметно, перешёл на «ты», но я сразу обратил на это внимание. И понял, что сейчас меня будут вербовать.

— Наверное, вы хотите предложить мне постоянную работу? — предположил я, чтобы не разочаровывать Андрея Сергеевича. — За ключом вы могли просто прислать пару сотрудников.

— Почему пару? — снова удивился Андрей Сергеевич.

— Потому, что один мог бы со мной не справиться, — серьёзно объяснил я. — Я ведь не хотел отдавать ключ.

Андрей Сергеевич расхохотался. Он хохотал минуты три, так что я вполне успел выпить половину кофе. Выпил бы и больше, но напиток был слишком горячий.

— Чутьё подсказывает мне, что мы сработаемся, — отсмеявшись, сказал он. — Ну, хорошо. Спрошу из чистого любопытства — ещё какие-нибудь догадки есть?

Я пожал плечами. Ситуация казалась вполне понятной. Не ради ключа он так настаивал, чтобы я поскорее приехал в Ленинград. Ключ можно было забрать у меня ещё в Новгороде.

Кстати, почему этого не сделали? Почему мне позволили целую неделю разгуливать, держа при себе ценный артефакт?

И это очевидно — Андрей Сергеевич хотел вызвать у меня доверие и показать, что доверяет мне. Зачем — понятно. Он хочет, чтобы я работал на комитет.

Но спешка вызвана не этим. Предложить мне работу можно было и позже. Присмотрелись бы, как следует. Ещё раз всё проверили и перепроверили.

Я сделал ещё глоток кофе и решился:

— Думаю, что вы получили информацию о ещё одном артефакте, которым интересуется Новый Ганзейский союз, — сказал я. — И хотите, чтобы теперь я нашёл его. Это очень интересно, и я готов обсудить условия.

Лицо Андрея Сергеевича вытянулось от изумления.

Content

Алекс Рудин
Археолог: заветный ключ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26