Джон Шеттлер

«КИРОВ»

…Уводит в ночь. Моряк в порту найдет

Конец трудам опасным и заботам,

А дух – уплывший в Вечность мореход -

Не знает, где предел ее бездонных вод.

Байрон, «Чайлд Гарольд», 3.70

Авторское примечание

Эта книга о войне, и поэтому затрагивает некоторые вопросы дилемм, неуверенности, жестокости и бессмысленного безумия войны. В этом плавильном котле каждый человек проявляет себя по-разному – от демонстрации искренних мужества и сострадания, другие – обнажая всю глубину своей подлости и трусости. Никогда не следует удивляться тому, что заряженное оружие стреляет, а выпущенная из него пуля убивает безо всякой мысли. Принимая во внимание историю, можно с уверенностью сказать только одно: единственный способ не дать заряженному оружию выстрелить, это не стрелять из него.

Что же касается кораблей, самолетов и людей, изображенных в романе, то хотя линейный крейсер «Киров» и его экипаж является продуктом моего воображения, все остальные упомянутые корабли и люди, от высших офицеров до последнего матроса или пилота являются историческими личностями, служившими именно в тех местах и на тех должностях, в которых они упомянуты в романе.

Пролог

В один день позднего лета, 5 августа 1941 года президент США Франклин Делано Рузвельт поднялся на борт яхты «Потомак» и без особого шума отплыл, как было заявлено, на рыбалку у побережья Новой Англии. Днем ранее, премьер-министр Великобритании сэр Уинстон Черчилль[1] объявил «День флага» и так же без лишнего шума отменил повседневные дела в палате общин, чтобы также направиться на отдых. Тем не менее, обе истории были просто прикрытием для прессы, призванным скрыть тайную встречу, которая заложит основы новой мощной структуры, которой суждено будет победить в величайшем конфликте в истории человечества.

Черчилль поднялся на борт эсминца HMS «Ориби», направившегося к якорной стоянке британского Флота метрополии в Скапа-Флоу, где перешел на линкор «Принц Уэльский». Величественный корабль был младшим ребенком в могучем британском флоте, но уже прошел крещение огнем всего два месяца назад, во время охоты вместе с флагманом адмирала Холланда HMS «Худ» за немецким линкором «Бисмарк». Неподготовленный экипаж принял участие в скоротечном бою с могучим немецким линкором и испытал весь ужас уничтожения «Худа», из экипажа которого выжили лишь трое.

«Принц Уэльский» также получил повреждения, приняв как минимум три 381-мм снаряда, выпущенных «Бисмарком» и четыре 203-мм снаряда тяжелого крейсера «Принц Ойген». Один снаряд попал прямо в мостик, убив и ранив всех, кроме капитана и главного старшины. Корабль скрылся за дымовой завесой и поплелся к побережью Исландии, произведя похороны в море всех погибших на его борту. Тем не менее, несмотря на серьезные проблемы с орудиями главного калибра, им удалось поразить немецкий линкор, продолживший свой путь в Северную Атлантику, оставляя за собой черный след от протекающего топлива.

«Принц Уэльский» добрался до верфей в Росайте для ремонта, где удивленные корабелы вскоре обнаружили неразорвавшийся 381-мм снаряд, застрявший, словно обломанный акулий зуб, ниже ватерлинии возле дизельного отделения правого борта после мучительной встречи с «Бисмарком». Вскоре повреждения были исправлены, на корабль были установлены новые броневые плиты и новый радар типа 271 на фок-мачте. Борта были покрыты свежей краской камуфляжа. Тем временем Королевский флот безжалостно выследил немецкий линкор, отправив «Бисмарка» на дно 27 мая 1941 года, наконец, отомстив за гибель «Худа».

Теперь, после завершения переоснащения и ремонта, «Принц Уэльский» вернулся в состав флота и завершил испытания артиллерии главного калибра совместно с однотипным «Королем Георгом V». Премьер-министр поднялся на его борт в сопровождении адмирала флота и Первого морского лорда Дадли Паунда, генерала армии Дилла и первого заместителя начальника штаба ВВС Фримена. Все они направились на встречу, которая заложит геополитическую основу всего послевоенного мира.

Пока они поднимались на борт «Принца Уэльского», чтобы направиться на встречу со своими американскими коллегами, президент Рузвельт также занимался отнюдь не рыбалкой. Вместо этого он, в сопровождении генералом Маршалла и Арнольда, а также адмиралов Старка и Кинга поднялся на борт тяжелого крейсера «Августа», тихо отплывшего из Массачусетского залива к неизвестной точке. Его безопасность обеспечивали старый линкор «Арканзас», тяжелый крейсер «Тускалуза» и пять эсминцев, вскоре присоединившихся к ним.

«Принц Уэльский» вышел в серые воды северной Атлантики в сопровождении трех эсминцев и направился к запланированной точке встречи в Шип Харбор в заливе Арджентия на Ньюфаундленде, которая должна была состояться 9 августа 1941 года. Лидерам предстояло обсудить будущее военное сотрудничество, а также определить основные принципы, которым будет управляться мир под англо-американской властью после поражения Германии, которое тогда виделось далеким и призрачным. Результатом этой встречи должна была стать Атлантическая хартия, ряд основополагающих принципов, которые лягут в основу Организации Объединенных Наций.

Однако в тот роковой день они, что было ведомо немногим, тайно обсуждали нечто большее – темного и загадочного незваного гостя, появившегося на просторах Атлантического океана, пугающий корабль-рейдер с огромной ударной мощью и зловещими намерениями…

Часть первая

Маневры

Так долог путь, так труден он,

Когда вернусь, я не могу сказать.

До той поры не быть нам вместе,

И лишь в ночи тоска и тягость,

Но ты не плачь по мне…

Гимн военно-морского флота России[2]

Глава 1

Адмирал Леонид Вольский поерзал в кресле, глядя на свинцовые серые воды. Этим утром что-то было не так, подумал он. Во всем ощущалась какая-то смутная тревога. Все утро он ощущал неясное преследующее его беспокойство. Но что же?

В поставленной задаче не было ничего необыкновенного – обычные стрельбы в Норвежском море. Как обычно, долгий и скучный поход, сменяющийся мигом ликования, когда ракета вылетала из пусковой установки в передней части палубы и устремлялась на юг, к баржам-целям, ободряя людей одним своим видом.

Он ожидал, что подводная лодка К-266 «Орел» начнет стрельбы первой в восемь часов утра, но «Орел» опаздывал, и адмирал становился все более нервным. Экипаж мог видеть это в его темно-карих глазах, глубоко посаженных под низкими густыми бровями. «Орел» опаздывал, и для человека, привыкшего к сжатым срокам и точным маневрам, необходимым для координации действий флота, опоздание было непростительным.

«Орел» задерживался, потому что его капитан Рудников был рохлей, подумал он. А рохлей он был потому, что старение и некомпетентность самой российской системы все еще пронизывали флот, и это было прискорбным фактом.

Леонид Вольский не был этому рад. Он сидел в своем кресле на мостике самого грозного корабля, который его страна когда-либо выводила в море – атомного ракетного крейсера «Киров», флагмана и гордости российского флота, и намеревался произвести ракетные стрельбы, подготовка к которым шла полным ходом. В тридцати километрах к югу старый крейсер «Слава»[3] буксировал несколько щитов-целей, изображавших ударную группу НАТО. Однако незадачливому капитану «Орла» пришлось доложить, что у него возникла проблема с одной из ракет. Похоже, что экипаж по ошибке установил на нее 15-килотонную ядерную боеголовку вместо фугасной[4]. Нарушение правил обращения с оружием в части ядерных боеголовок было совершенно немыслимо. Некомпетентность раздражала его, и капитан «Орла» точно узнал, что адмирал думает по этому поводу.

Чем больше адмирал Вольский думал об учениях, тем больше он видел в них отражение затруднительного положения всей страны в этот период истории. Он был на борту гордости российского флота, но видел только холодные серые арктические моря. Он никогда не был ни в теплых оживленных водах Атлантики, ни в спокойных сырых широтах Тихого океана. Нет, российский флот был заперт в этих ледяных водах, как и вся Россия была изолирована политическим холодом, возникшим в последние годы. После конфликта с американцами по поводу ядерной программы Ирана, в ходе которого российский флот был направлен в восточное Средиземноморье, отношения между Москвой и Вашингтоном значительно ухудшились. К сожалению, ухудшился и российский флот. Были уже не те времена, когда Краснознаменный флот держал в страхе силы НАТО в северной Атлантике. Эти учения казались ему жалким подобием советских времен, когда он мог находиться во главе полной надводной ударной группы, сопровождаемой пятью-семью подводными лодками.

Но Мать-Россия сегодня была старой и больной женщиной, и не могла позволить себе флот открытого моря, о котором всегда мечтала. В 2021 году страна представляла собой странную мешанину противоречивых явлений. В больших городах все еще оставались богатство и потребительство, вместе с такими бедами современности как рекламой, финансовыми махинациями, коррупцией в правительстве и политике. Страна открыла для себя западную коммерцию и культуру, но оставалась в том медлительном состоянии ума, которое можно было назвать только параноидальной подозрительностью. Кремль слишком часто находил иностранные отпечатки пальцев в любом кризисе, что в стране, где политическая и историческая реальность состояла больше из слов, чем из дел, было слишком легко перевести вину за провалы власти и общества в целом на недружественные внешние воздействия.

Когда на мир обрушился финансовый кризис 2008–2015 годов, было заявлено, что американцы создали кризис для разрушения России, и Америка виновата во всех бедах, от которых в настоящее время страдало население. Это была почти рефлекторная реакция на невзгоды – склонность винить любого, кроме самих себя, которая пропитывала всю систему до самых верхних эшелонов власти[5].

Когда Ту-134 разбился под Петрозаводском и погибли 47 человек, в произошедшем сначала обвинили чеченских террористов, а затем неисправные узлы, полученные от иностранного производителя. Ничего не было сказано о том, что пилот, Антон Атаев, был пьян[6]. Позже пошли слухи, что он приложился к бутылке только затем, чтобы унять боль от развода и от того, что жена ему изменяла – и опять спихивание проблем на кого-то другого. Слишком многие российские мужчины стали «мертвыми душами» Гоголя, погрузившись в собственную самобытность и самодовольную посредственность, состояние, которое описывалось непереводимым русским словом «пошлость». Они заливали жизненные проблемы водкой, выплескивали нарастающую неудовлетворенность всем на свете на своих жен, которые зачастую становились жертвами насилия. Отговорки было найти легко. Антон был просто жертвой неверной жены, говорили многие. Ее надо было избить и просто указать на свое место.

* * *

Такие слова были бальзамом и средством ухода от проблем повседневной жизни, были они или нет. Тем не менее, несмотря на многочисленные печали и унижения, русские в глубине души все еще очень гордились своим наследием, подобно тому, как Москва по-прежнему цеплялась за пережитки своей истории в виде стареющей архитектуры прежних времен, золотые купола и минареты Кремля*, все еще сверкающие на солнце в холодные зимние дни. Теперь город находился в мрачном предвоенном настроении, а зимы были все так же холодны и суровы, несмотря на краткую оттепель Гласности с Западом, приведшая капитализм в сердце нации.

* Интересно, в каком месте Московского кремля автор увидел минареты? Нет, в Кремле минареты есть, но только в Казанском.

Чем дальше вы уходили от крупных городов, тем больше вы ощущали, что оказываетесь в ловушке старого мира, в старом павшем советском государстве, на месте которого так и не родилось ничего стоящего. Вольский вспоминал свою долгую поездку на поезде из Москвы в Североморск. Маленькие города и деревни все еще изо всех сил пытались отойти от коммунизма и определиться с новым образом жизни. Ржавеющая инфраструктура советского режима все еще была повсюду. Старые промышленные города, когда-то основанные на рабочих коллективах, совхозы, заводы, верфи теперь были не более чем развалившимися городами-призраками. Люди вели борьбу за насущные потребности жизни и просто пытались добыть некоторые вещи, которые могли обеспечить немного комфорта, стабильности и безопасности для своих семей – еду и кров.

К счастью, ему больше не нужно было вести эту борьбу. С должностью адмирала флота[7] пришли определенные привилегии, и их было достаточно, чтобы его семья и стареющие родители находились в относительном комфорте в Санкт-Петербурге. Он обеспечил себе этот пост долгими годами напряженной службы и стоически принимал состояние флота, которое было четким отражением ветхого состояния страны в целом.

В политическом отношении Россия оставалась в глубине души фундаментально иррациональной. Она перешла от самодержавия к революции, затем к империи, затем в быстрое падение, настолько темное и мрачное, что страна изо всех сил держалась за любые намеки на былую славу, что заставляло многих с ностальгией вспоминать советские дни порядка и силы. Коррупция в правительстве была очевидна, но никогда реально не оспаривалась никаким компетентным органом[8]. Новая ложь вещалась каждый день, чтобы оправдать все то, что было ранее, и эта ноющая тоска по тем временам, когда Россия была великой и могучей мировой державой, была способом забыть ложь и закрыть глаза на коррупцию.

Мошенничество и взяточничество были старыми и знакомыми привычками системы. Надзор за соблюдением закона был произвольным и часто опирался на систему сложных взаимоотношений в группах, вне групп, среди знакомых – blat связывал систему воедино. Все, что делалось, обычно делалось poblatu, то есть с использованием блата для смазки себе пути.

Престиж был столь же важен, как власть и гордость, которые стали испорченной спесью в самом центре русской души. Люди терпели, потому что не могли рассчитывать на то, что все могло стать лучше и помнили те времена, когда все было еще хуже. Люди жили в своей изломанной системе, работали изо всех сил, несмотря ни на что, и страх, что все снова может стать намного хуже всегда стоял в душе каждого русского.

Чтобы добиться чего-то в подобной системе, нужно было лукавство, блат и более чем немного babki, сунутые в нужные руки, чтобы заключить сделку и открыть перед собой двери. Водка была второй валютой в стране, люди буквально путешествовали на автомобилях, загруженных ею – те, кому посчастливилось иметь личный автомобиль[9]. К счастью, Вольский смог избежать превращения своей жизни в водочный угар. Он пил, как и практически все русские, но смог привнести в эту область свое основное правило жизни – умеренность во всем. Тем не менее, водку можно было обменять на бензин, еду, заплатить за ночлег, разрешить некоторые гордиевы узлы с местными административными органами или обойти некоторые вопросы, слишком интересные властям. Адмирал любил использовать водку, когда это было необходимо. Система давно укоренилась, стала образом жизни, и никто в России не мог избежать потребности в blat и babki, как бы высоко он ни поднялся.

Во многом, blat, обеспеченный друзьями и знакомыми, был зачастую важнее наличных денег. Рубли могли обеспечить вам еду сегодня, но друзья и правильные знакомые могли прокормить вас всю жизнь. Как давно было замечено, не имей сто рублей, а имей сто друзей. Тем не менее, эта система назначения людей на ключевые посты по знакомству имела печальные последствия для флота, так как многие должности вскоре оказались заняты просто-напросто некомпетентными людьми. И оказавшись там, они начинали упорно цепляться за свою должность, потому что не знали, получат ли когда-нибудь другую. Их держал в своих креслах blat, а не заслуги и способности.

Рудников, командир «Орла», был прекрасным примером, подумал Вольский. Он был старым, уставшим и проржавевшим, словно его лодка. Его следовало заменить на кого-то более молодого много лет назад. Было достаточно людей, стремящихся к повышению, к тому, чтобы занять лучшие места, получить больше власти и привилегий. Рудников застрял на своем посту так же, как и сама Россия погрязла в собственной системной некомпетентности.

В конце второго десятилетия двадцать первого века Россия все еще была страной, изо всех сил пытающейся подняться с колен. Население глубоко не доверяло власти, но, тем не менее, боялось перемен и неопределенности. Изменения были неудобны, вплоть до самых незначительных, и всегда шли рука об руку со страхом нестабильности. И русские адаптировались, пережив тяжелые перемены в последние годы, всегда надеясь на лучшее, но ожидая худшего.

Вольский отринул эти печальные мысли, радуясь по крайней мере тому, что «Киров» был здесь, несмотря на все эти трудности. Потребовались все технические ресурсы страны и разбор на запчасти нескольких старых кораблей, чтобы построить корабль, на котором он находился. Что же касается «Орла», подумал он, эту старую лодку нужно было отправить на консервацию годы назад. Дни «Оскаров» давно прошли. Строительство трех последних лодок этого типа было приостановлено и они не получили никакого дальнейшего развития[10].

И то же самое следовало сделать с экипажем этой лодки, подумал он. Установка неправильной боеголовки была поразительным тупоумием. Такая оплошность была бы немыслима в кризисной ситуации, подобной той, что имитировали эти учения. Это говорило о некомпетентности, беспорядке в процедурах и плохом руководстве*. Он повидал слишком много подобного за годы, проведенные на флоте, и был неутомим в попытках искоренить такое. Если бы он находился на борту той лодки, он бы сделал из капитана котлету. Однако вместо этого адмирал сидел в своем кресле, беспокойно поглядывая на барометр, установленный на дальней стене командного поста мрачным взглядом немигающих глаз. Этот взгляд говорил о многом. Леонида Вольского что-то беспокоило.

Два последних дня ему не давала покоя боль в зубе, которая была верным признаком ухудшения погоды. Желтовато-серое небо, усиливающийся ветер и медленно растущие волны подтверждали это. Он мог спросить Роденко, старшего оператора радиолокационных систем, но уже и сам все понял. Арктические моря были суровы и переменчивы, опасны и темпераментны. В одну минуту они могли успокоить вас гладкой, словно стекло поверхностью моря под густым ледяным туманом, а в следующую минуту мог налететь девятибалльный шторм. Роденко доложил бы ему, что грозовой фронт растянулся на сто километров и надвигается со скоростью тридцать узлов, что давало достаточно времени, чтобы закончить учения и задраить все люки, но он и сам понял это по запаху воздуха, ледяного арктического воздуха. Он мог ощущать надвигающийся шторм, ощущать его привкус, ощущать медленное падение давления. В ушах звенело, глаза слезились от холода, нос пересох и стал раздраженным.

Адмирал тоже был раздражен. Что-то другое беспокоило его, смутное, завуалированное беспокойство где-то в глубине, нудное ощущение тревоги, которое он не вполне мог осознать и понять. Да, у него были веские причины для беспокойства в связи с нарастающей напряженностью в мире и этих учений в частности. В воздухе витал холод новой Холодной войны, словно предвестие надвигающегося шторма. Однако это было нечто другое. Он ощущал на мостике напряжение и молчаливую тревогу. И источником этого напряжения, конечно же, являлся Карпов. Капитан расхаживал туда-сюда, сложив руки за спиной. Его лицо под козырьком форменной ushanka, которую он всегда носил на службе, имело напряженное выражение.

Наконец, словно дойдя до точки кипения, адмирал вступил в долгую и неприятную дискуссию.

— И что Рудников хочет мне сказать? — спросил Вольский у радиста Николина. — Сообщи ему, что мы на пятнадцать минут отстаем от графика. За это время американская ударная группа может направить на нас двадцать крылатых ракет «Томагавк»[11] или чего-то похуже. За это время мы можем потерять эффект внезапности, и, скорее всего, будем раздумывать над нашими ошибками со дна моря. Человек, которые не слишком думает о времени, может получить его достаточно, когда его толстая уродливая лодка пришвартуется в Мурманске с остальными, чтобы отправиться на слом. Возможно, тогда он поймет истинное значение времени в военно-морских учениях.

Люди на мостике улыбнулись сами себе, будучи привычны к его склонности долго и тщательно перемывать кости тому, что не соответствовал его требованиям. Для них он был старым «папой Вольским», гранд-адмиралом, крестным отцом, «царем Северных морей». А они были его верными слугами, пользовавшимися его расположением – и многие получили свои посты благодаря ему. Он был ярким примером профессионального военного моряка, непревзойденного стратега, человека строгой дисциплины и, в то же время, настоящим отцом экипажа, который всегда считал своей семьей. Его сила, решительность и спокойное достоинство были примером для них многие годы – а его гнев становился проклятием. Одного его вида, задумчиво сидящего в командирском кресле, поигрывая трубкой в руках было достаточно, чтобы создать нужную обстановку. Когда он говорил, его глубоко посаженные глаза под седеющими бровями вспыхивали, а его глубокий сильный баритон как нельзя лучше соответствовал образу.

Они были готовы идти за ним, а он воздавал им за верность с щедростью, порой казавшейся неуместной на военном корабле, где спартанский аскетизм был правилом жизни. Тем не менее, никто особенно не удивлялся, если в кают-компании появлялась коробка прекрасных кубинских сигар в качестве подарка от адмирала.

С другой стороны, подобно морю вокруг, он был порой вспыльчив. В один момент его мог охватить гнев, в другое время в тех же обстоятельствах он мог сохранять стоическое спокойствие, задумчиво оценивая ситуацию, и мрак, потаенный в его душе, понять не мог никто. В такие моменты он выражал свое разочарование долгими монологами и чтением нотаций, как и любой отец с нашкодившими детьми. Он был тверд в отношении нарушителей, но не был ни жесток, ни бессердечен. Когда он кого-то распинал, тот мог покраснеть за десять секунд, но когда он кого-то хвалил, тот точно так же мог на месте расплыться от радости. Это было не просто бахвальство и демонстрация власти, данной ему его званием. Он просто излучал образ командира – формой, наклоном фуражки, всем. Леонид Вольский был адмиралом во всех смыслах этого слова.

Вольский скрестил руки и поджал губы, явно беспокоясь о задержке. Это должны были быть обычные ракетные стрельбы, которые проводились множество раз до этого, но его не отпускало какое-то неясное беспокойство. У него было странное ощущение, что что-то было не так, и дело было не в предстоящем шторме и даже не в не разочаровывающей некомпетентности Рудникова. Было что-то еще… Он не мог понять, что именно, но внутренний голос говорил ему, что этот день точно не будет рутинным. Это можно было назвать интуицией или чутьем изрядно просоленного морского волка, но Вольский ощущал неладное. Он заметил, что внимательно прислушивается к кораблю – к гулу турбин, электронных систем на мостике, словно пытаясь понять, что же не дает ему покоя. Тем не менее, на его чуткий слух, все было нормально.

Этот корабль был новейшим пополнением российского флота, чудесно воскресшим одним из наиболее впечатляющих кораблей, когда-либо видевших мир. Любой моряк скажет вам, что переименовывать корабль – плохая примета, но русские, похоже, никогда об этом не беспокоились. Все крейсера типа «Киров» были заложены с названиями городов, а затем переименованы в честь каких-либо известных деятелей. В случае «Кирова», корабль носил имя героя революции Сергея Кирова. И, конечно же, один за другим каждый из них пострадал от несчастливой судьбы и несчастных случае на море, оказавшись в итоге на бесконечной швартовке в порту в ожидании обещанного капитального ремонта, который так и не проводился. «Кирову» досталось больше других. Спущенный на воду в 1980-х, корабль десять лет не давал покоя западным морских стратегам. Позднее он был переименован в «Адмирал Ушаков», но к тому моменту давно был списан после того, как происшествие с ядерным реактором вывело корабль из строя.

И таковой была судьба каждого корабля этого невезучего типа. Второй крейсер, «Фрунзе», переименованный в «Адмирал Лазарев», пробыл в эксплуатации не более десяти лет, прежде, чем был выведен в резерв. С третьим крейсером «Калинин», переименованным в «Адмирал Нахимов», дела обстояли несколько лучше, и он был списан в 1999[12]. Словно чтобы избежать проклятия, последний корабль был заложен как «Юрий Андропов»[13], и был переименован в «Петр Великий» в 1992. Он прослужил до 2014 года прежде, чем встал в Североморске рядом с однотипными кораблями[14]. Этот последний корабль испытал проклятие во время учений, подобных тем, что Леонид Вольский организовывал сегодня. «Петр Великий» координировал стрельбы, в ходе которых подводная лодка типа «Оскар-II» пострадала от трагической осечки собственной торпеды и взорвалась, унеся на дно всех, кто находился на ее борту. И теперь, казалось, ситуация повторялась.

Крейсера типа «Киров» провели многие годы законсервированными и удаленным с активной службы, угасая в холодных гаванях Мурманска[15], пока русские пытались найти деньги на то, чтобы вернуть их на службу. Но денег так и не нашлось. До глобальных событий, заставивших русских, наконец модернизировать флот. Конструкторы вновь начали разработку океанского военного корабля, способного противостоять любому другому кораблю в мире. Проекты появлялись один за другим, но каждый казался слишком грандиозен, чтобы быть реализованным. В конец концов, русские решили, что четыре старых законсервированных крейсера типа «Киров» станут основой, позволив переоборудовать по крайней мере один из них за счет разборки остальных. И они это сделали[16].

Построенный из костей всех кораблей своего класса, новый корабль стал первоочередным объектом на верфях, рассматриваемый как ядро новой океанской оперативной группы, находившейся в стадии разработки. Вместо перестройки корабля с нуля, когда закладывался киль и начинался набор корпуса, корабль был вскрыт и переделан изнутри. Корпус был расширен и переобшит, надстройки перестроены и защищены броней, установлены новейшие на 2017 год ракетные и электронные системы. Три года спустя, после обширной и все равно дорогой перестройки, пришло время окрестить корабль и ввести его в строй.

Бог сотворил небо и землю за шесть дней, подумал Вольский, а на седьмой день он создал «Киров». Наконец завершенный, корабль был удивителен. Разработчики сочли, что будет уместным вернуть ему старое название, когда корабль стал флагманом Северного флота[17].

В течение многих лет российские судостроительные верфи не строили чего-то большего, чем несколько незначительных фрегатов и корветов. Но после внимательного рассмотрения современных военно-морских сражений, от Фолклендского конфликта до войны в Персидском заливе[18], российские стратеги пришли к выводу, что необходимо оживить свой стареющий флот чем-то более грозным. Новый «Киров», как надеялись все, был более чем старым бронированным рыцарем, способным выйти на час в случае крайней необходимости. При полном водоизмещении в 32 000 тонн он был одним из самых больших надводных военных кораблей в мире. Больше были только американские суперавианосцы и старые линкоры типа «Айова», которые сегодня были не более чем достопримечательностями для туристов, в любом случае отжившими свое. Русские всегда имели пристрастие к строительству чего-то большого и сильного. «Киров» был и тем и тем.

Официально корабль классифицировался как атомный ракетный крейсер, но западные планировщики называли его линейным крейсером и по своим масштабом он был действительно гораздо ближе к кораблям этого типа, впервые удивившим свет во время Первой мировой войны. Они имели скорость крейсера и огневую мощь чего-то намного большего. Имея скорость 32 узла, «Киров» был так же быстр, как и любой другой крейсер или эсминец в мире. Однако его вооружение было намного сильнее, впитав в себя последние новые советские технологии, как в области артиллерии, так и в области ракетного вооружения.

Основным вооружением корабля были мощные противокорабельные ракеты, расположенные на длинном участке в передней части палубы. Не имея возможности конкурировать с Западом в области авианосцев, Россия проводила интенсивное развитие ракетной техники и обладала одними из наиболее смертоносных и эффективных противокорабльных ракет в мире.

«Киров» также мог похвастаться последними достижениями советской морской артиллерии: сдвоенными 152-мм артиллерийскими установками с башне, построенной по технологии снижения радиолокационной заметности*, способными выпускать 30 снарядов в минуту на дальность свыше 25 километров. На сегодняшний день более мощных орудий не было ни у кого. Хотя во времена Второй мировой войны 152-мм установки рассматривались всего лишь как типичное вспомогательное вооружение линкоров или главный калибр легких крейсеров той же эпохи. Тяжелые крейсера имели 203-мм орудия, а линейные крейсера и линкоры – от 281 до 406 миллиметров. Японский монстр «Ямато» имел самые большие орудия в мире, калибром 457 миллиметров, в три раза больше орудий «Кирова», но в 2021 году ни один корабль не имел орудий большего калибра и большей мощи.

Зенитно-ракетные системы большой дальности были дополнены ракетными системами средней дальности и набором скорострельных пушек системы Гатлинга для поражения целей, прошедших через эту защиту[19].

И, наконец, корабль был оснащен новейшими глубоководными торпедами УГСТ в десяти аппаратах, по пять на каждый борт. Это было чрезвычайно опасное оружие, имеющие дальность до 50 километров и проходящее это расстояние за час при максимальной скорости[20]. При приближении к цели, будь это надводный корабль или подводная лодка, торпеда переходила в режим самонаведения на дистанции двух километров.

В кормовой части корабля также имелась посадочная площадка под три вертолета. Два морских Ка-40 обеспечивали загоризонтальную разведку, радиолокационный дозор и противолодочную оборону, будучи оснащены торпедами АПР-3, способными поражать подводные лодки на глубине до 500 метров и управляемыми глубинными бомбами КАБ-500ПЛ. Имелся также разведывательный вертолет Ка-226, представший собой модификацию спасательного вертолета, разработанного для московской полиции. Он был оснащен 30-мм пушкой и имел возможность подвески двух ракет «воздух-воздух» или «воздух-земля». Имея продолжительность полета от 4 до 6 часов, он был оснащен оптической камерой высокого разрешения, инфракрасной системой, а также лазерным дальномером. В общем, линейный крейсер ощетинивался оружием и представлял собой один из мощнейших надводных кораблей в мире. Учитывая хаос и противоречия, охватившие страну, откуда он был родом, было чудом, что корабль вообще был перестроен.

Адмирал Леонид Вольский выводил его на испытания и водил в два дальних похода, демонстрируя флаг в портах по всему миру и снова заставляя напрячься западных военно-морских аналитиков. В 2021 году усилившаяся напряженность поставила российский флот в предвоенное состояние.

Долгая осень смела с России остатки советской политической структуры, оставив лишь скелет из неблагополучной автократии. Ее армия уменьшилась, а флот был развален и продан на металлолом в страны третьего мира. Даже Китай получил свою долю, приобретя один из двух российских авианосцев у Украины после того, как эта страна унаследовала корабль от старого Черноморского флота. Китай по-прежнему рос, набирая вес в мире, а Россия не возвращала себе былой славы. Ее держали на расстоянии вытянутой руки от НАТО, в отдалении от беспокойного Европейского союза, а в новой азиатской коалиции, которую она пыталась наладить с Китаем, она была случайным гостем.

Только ресурсы спасли ее от падения в статус третьеразрядной страны – огромные залежи полезных ископаемых, древесины и нефти в Сибири. Тем не менее, американские нефтяные компании, все более жаждущие легкой малосернистой нефти, жестко играли против русских. Они давно пытались выжить Россию из Каспия, и поток помощи и технологий с Запада замерзал в сибирских трубопроводах. Теперь даже нефтяные месторождения пребывали в упадке, но с падением Саудовской Аравии и смещением центра масс на Тихий океан, российские лидеры выступили против западного влияния и контроля, и зашли настолько далеко, что ввели эмбарго на поставки нефти, отказавшись поставлять ее на британские и американские терминалы или рассчитываться в долларах США. Напряженность в конец конов вылилась в развертывание российских войск вблизи непризнанной республики Грузия[21], где американцы все еще держали свои силы, следя за Ираном, и ситуация слишком часто оказывалась близка к применению военной силы.

Американские авианосные ударные группы все еще бороздили океаны, в основном не встречая ответа. Однако в последние месяцы «Киров» провел несколько учений в Норвежском море, старых русских охотничьих угодьях и пути в теплые, богатые и обильно судоходные воды Атлантики. Эти последние учения имитировали рейдерский прорыв в северную Атлантику в сопровождении одной подводной лодки.

И им это не удалось.

Ожидая доклада Рудникова, адмирал не мог не оценить иронию сложившейся ситуации. Он сидел в этом корабле – ожившем трупе, воскресшем на уверенном пути на слом и в очередной раз выдернутом на службу. Тем не менее, жуткое эхо прошлых неудач, похоже, преследовало и его и сам корабль. Его действия шли в полном соответствии с графиком, а у другой старой лодки возникли проблемы с вооружением.

За многие мили на юг крейсер «Слава» разворачивал группу барж, оснащенных средствами радиоэлектронного противодействия, имитировавшую оперативную группу НАТО, вошедшую в Норвежское море. Если бы это был реальный противник, подумал Вольский, они бы обнаружили его корабль уже давно и атаковали, пока бы он беспокойно дожидался, пока Рудников и личный состав его старой лодки установит нужную боеголовку на ракету. Пока учения можно было считать проваленными и проводить снова только после улучшения погоды. Ничего больше они сделать не могли.

— Что там Рудников? Почему не докладывает? Чем они там занимаются на своем толстозадом «Орле»? — адмирал уже едва сдерживал раздражение.

Владимир Карпов, капитан корабля и начальник оперативной части Геннадий Орлов слушали его наполовину смущаясь, наполовину потешаясь. Это было слишком типично для этого флота в эти времена: старые ржавые корабли, неуместные люди и задачи. Вольский был сосредоточен на изменениях с момента вступления в должность командующего Северным флотом. Он настаивал на восстановлении «Кирова» и назначения его флагманским кораблем флота и своим собственным. Жаль, что рядом не было трех или четырех эсминцев, но эти корабли все еще находились на чертежных досках. «Киров» был один в холодном ледяном море, и от этого он еще сильнее ощущал холод и оторванность.

Капитан Карпов заметил явное недовольство адмирала и покачал головой.

— Лучше всего будет просто подождать, товарищ адмирал, — сказал он. — Это был серьезный мужчина с, казалось, постоянно опухшими и покрасневшими глазами, казавшимися вытаращенными под широкой фуражкой, украшенной золотым орнаментом. Его плечи были несколько покатыми от многих дней, проведенных за столом в начале своей деловой карьеры. Карпов ушел на флот, когда все развалилось, и Советский Союз распался.

— Подождем, пока фронт не пройдет и погода не улучшится. Цели в таком море все равно перекрутит, как попало. Скажите Рудникову разобраться с ракетами. Встреча завтра у Ян-Майена в 11.00. Продолжать здесь нет никакой необходимости. Личному составу отбой. Попытаемся еще раз позже.

Адмирал посмотрел на него с кислым выражением.

— Это задержит возвращение в Североморск на день, — сказал он. — Затем с безразличным видом сплел пальцы и сказал: – Вероятно, следует поступить так, как вы предлагаете, — решил он. — Отдавайте приказ, Карпов. Отдавайте чертовы приказы, и дайте знать, когда на «Орле» наконец-то будут готовы. Скажите Рудникову – больше никаких оправданий!

— Есть. Я проконтролирую.

Глава 2

Капитан Карпов был человеком прямым, решительным и компетентным, с острым умом, сильной волей и большими амбициями. Он был одним из немногих на корабле, кого не радовало нынешнее положение Вольского. Капитан имел несколько ветреный характер, что порой казалось странным для человека очевидно незаурядного ума. Он легко разочаровывался, резко заводился, а порой уходил в глухую самооборону, хотя всегда компенсировал эту эмоциональность железной логикой. Будучи стратегом, он давно проложил себе путь на мостик «Кирова», победив в жесткой конкуренции с двумя другими капитанами. Вольский же предпочитал другого, но Карпов умел находить правильный подход к старшим офицерам военно-морского флота и получил одобрение другими средствами. И у него были большие планы на случай, если все пойдет так, как он запланировал.

Однажды он будет носить адмиральскую фуражку и толстые золотые полосы на рукавах. Но не сегодня. Сегодня ему было достаточно черной шерстяной ushanka и толстой непромокаемой куртки. Его устраивала должность командира корабля, на котором его немалым талантам будет предоставлена возможность раскрыться наилучшим образом. Отдав честь покинувшему мостик адмиралу, он с удовлетворением направился в бронированную цитадель.

Он ощущал странное родство с этим крейсером. «Киров» был построен заново, как и он, начав новую жизнь в военно-морском флоте. Россия занималась чем-то, слишком походим на рытье себе могилы. Средства и ресурсы были настолько ограничены, что мы были вынуждены вытащить эти корабли из отстоя, чтобы иметь хоть что-то в море. О, да, корабль был улучшен за счет покрытия умной радиопоглащающей краской, а на бортах были установлены плиты из углеволокна со светочувствительным покрытием, изменявшем цвет в зависимости от освещения. Это была тщетная попытка сделать корабль менее заметным для электронно-оптических и радиолокационных систем. Иногда это даже работало, но «Киров» был огромным кораблем с неповторимым силуэтом, особенно в носовой части, и опознать его не составляло проблемы. Вся эта перестройка цитаделей, новые орудийные башни, покрытие – все это могло лишь несколько заставить задуматься оператора вражеского радара, но никоим образом не могла сделать корабль незаметным.

И это было замечательно, подумал он. Военный корабль должен был выглядеть бойцом, а «Киров» со своими классическими острыми углами силуэта, шпилями надстроек и радарных установок вызывал при взгляде на него одну ассоциацию – «линейный крейсер». Это был корабль, задачей которого было быть видимым и грозным, а не красться через море под покровом ночи, стараясь не быть обнаруженным, словно подводная лодка. Нет, «Киров» был военным кораблем, морских хищником. Каждый элемент его дизайна был угрожающим, пугающим, вызывал ощущение опасности.

Карпов ненавидел подводные лодки и небезосновательно боялся их. Когда ему предложили подготовку в качестве офицера подводного флота, он отшатнулся так, словно ему предлагали колонию прокаженных. В подводных лодках было что-то мерзкое, что-то пронырливое и хитрое, что-то слишком похожее на его собственную темную сторону. Кроме того, он слишком понимал, что означало находиться на подводной лодке. Он мог командовать ей всю жизнь, а потому первая же серьезная ошибка могла отправить его прямо на морское дно.

Карпов подобным образом планировал и прокладывал себе путь через корпоративную структуру «Газпрома», но его карьера накрылась при Путине. Руководство компании уклонялось от уплаты налогов, распродавало активы и распределяло их между членами семьи, но реформы Путина начали искоренять коррупцию и вернули контроль над компанией государству, что на деле оказалось не более чем снятием со сковороды и бросанием в огонь.

В разгар этой суматохи длительные переговоры Карпова с западными нефтегазовыми компаниями оказались объектом пристального внимания – персональные контакты, привилегии, льготы и подарки – и он ощутил себя преданным и выброшенным на помойку, когда консорциум западных компаний во главе с «Бритиш Петролеум» соскочило со своей позиции, отказавшись от сделки по передаче технологий и оставил его наедине с угрозой государственного разбирательства. Следователи выслушали его, а затем начали копать глубже, чего он очень испугался. Когда правительственный комитет швырнул в его болото такую глубинную бомбу, от которой он не мог уйти, он бросил свою карьеру и ушел в холодные воды безработицы, сгорая от обиды и клянясь однажды отомстить ВР и другим западным компаниям, которые довели его до такого.

Несколько непростых лет он стоял в гавани, заброшенный, словно старый остов того корабля, капитаном которого он был теперь, без курса и компаса, пока в конце конов не решил, как и многие другие потерявшие все в России мужчины, уйти в вооруженные силы. Он пошел в военно-морской флот в звании лейтенанта, где его подколодные навыки и знакомая беспощадная эффективность, к которым он привык, быстро привели его наверх[22].

Как и «Киров», Карпов всеми силами восстанавливался, но полагаясь на свои старые привычки и используя подходы, привычные корпоративной олигархии – то же сочетание лукавства и тактики использования подводных течений, которое привело его наверх в «Газпроме». Военно-морской флот был средой, в которой такой человек, как Карпов, мог процветать. Там существовали свои правила, четкие пути продвижения, хорошо отточенные протоколы и нормы этикета. Используя рассчитанные и верные маршруты, можно было расти в звании точно так же, как подниматься наверх по трапам самого корабля.

Это был нелегкий путь, и не бесконфликтный. Русские по-прежнему глубоко не доверяли капитализму и предпринимателям после тех темных лет распада. Современники словно ощущали, что он пришел из другого мира, мира подводных течений, и ему не было никакого места на таком корабле, как «Киров». Капитан должен был прежде всего уметь находить нужных людей, уметь просить, а в случае необходимости заставлять замолчать при помощи хорошо рассчитанной расправы в случае необходимости.

Русские должны были страдать, или они просто в это верили, и Карпов видел, как его враги страдали, если решались преградить ему путь. Его способность подрывать потенциального соперника была давно и надежно отработана. Еще в начальной школе он понял, что должен был использовать голову, чтобы выжить в этом мире. Будучи физически некрепким, даже несколько хрупким, он обладал острым умом и духом агрессивного соперничества. Когда ребята играли во дворе, выбирая в капитаны команд самых сильных, Карпов ненавидел это, потому что был бы последним, кого бы они выбрали, и еще больше злился, когда никто не доверял ему мяч в играх, в которых они участвовали.

В средней школе он реагировал на подобное уходом в себя, находя утешение в душах великих писателей, вскоре начав считать себя персонажем «Записок из подполья» Достоевского.

«Одноклассники встречали меня злобными и беспощадными насмешками, потому что я не был похож ни на кого из них. Но я не мог терпеть эти насмешки и не мог сойтись с ними через ту крестьянскую готовность, с которой они сходились друг с другом. Я ненавидел их с первого взгляда, запираясь в робкой, оскорбленной и несоразмерной гордости. В конце концов, я не смог с этим смириться – за эти годы во мне возникла тяга к людям, к обществу. Я пытался подружиться с кем-то из одноклассников, но так или иначе, любая дружба всегда была напряженной и быстро заканчивалась сама собой…».

Россия была большой, грубой и болезненной. Люди, населявшие ее, были зачастую некультурны и больше полагались на мускулы, чем на мозги. Карпов видел, как физическая сила приносила другим в школе признание и знал, что ему таким никогда не быть. Он не был похож ни на кого из одноклассников. Он не мог бегать достаточно быстро, прыгать достаточно высоко или с боем прорываться к мячу. Однако он смог подавить свое чувство неполноценности и стать капитаном – но другими методами. Он начал обхаживать физрука, задерживаясь в раздевалке, принося ему еду из дому и даже как-то уперев для него шкалик водки, обнаруженный в старом баре отца.

Постепенно он получал все большее доверие, помогая составлять планы, заниматься спортивным инвентарем и проверять, все ли было учтено и должным образом сложено в конце дня. Вскоре ему была поставлена задача распределять инвентарь между командами, а также раздавать спортивную форму и обувь, и эта небольшая власть дала ему контроль над одноклассниками. Любой, кто обижал его, теперь мог получить полный ворох разнообразной гадости в отместку. Заводилы, ранее совершенно бесцеремонно обращавшиеся с ним, теперь вынуждены были его просить, а те, кто этого не делал, быстро нашли себе проблемы в других отношениях[23].

Будучи подкованным в учебных дисциплинах, Карпов помогал в учебе тем, кого считал полезным для себя и избегал и даже мешал тем, кого воспринимал угрозой для себя. Однажды он зашел так далеко, что подсунул одному однокласснику шпаргалку с неправильными ответами на важную контрольную, и этого оказалось достаточно, чтобы этот гопник завалил всю четверть. Когда парень настолько завалился, это поставило крест и на его спортивных планах, так как он не смог принять участие в важных соревнованиях весной[24].

В университете Карпов пошел по тому же пути – стать помощником преподавателя, доцентом, помощником библиотекаря. Теперь он контролировал раздачу не футбольных мячей, а книг. Теперь он работал за столом в секции специальной литературы и решал, кому давать материалы, а кому нет. Он составлял списки, в которых поднимал или опускал вниз определенных студентов, иногда заставляя их делать что-то для себя или чем-то ему помочь.

Однажды, когда еще один талантливый студент разделал его в дискуссии слишком умело, Карпов проследил, чтобы тот задержался дольше остальных, а сам сумел пробраться в его комнату в общежитии и стянуть библиотечную книгу, которую незаметно убрал обратно на полку. Следующие две недели он постоянно донимал этого студента, требуя вернуть книгу и угрожая довести вопрос до администрации.

Даже преподаватели начали бояться и не любить его после того, как он сыграл ключевую роль в окончании карьеры преподавателя, поставившего ему низкие оценки по важной специальности. Карпов пришел к тому в кабинет и сказал, что преподаватель не в состоянии должным образом рассмотреть и оценить его эссе, но протест быстро сошел на нет. Преподаватель не стал пересматривать оценку, и тогда Карпов нашел способ получить и это, и даже больше. Именно тогда в дело вступили его натренированные навыки распространения слухов и разжигания скандалов. Он незаметно подбросил в кабинет преподавателя бутылку водки, и затем пустил слух, что видел того пьяным в дрова, и что преподаватель зачастую слишком долго задерживает отдельных студентов после занятий по причинам, далеким от учебных. Так он обрел это искусство окольной лжи, и способность использовать его, чтобы причинять вред другим и добиваться своего.

В русском сознании существовало два типа лжи, и Карпов стал мастером обоих. Первым из них было vranyo, то есть позерство и показательное соответствие системе, небольшой вроде бы безобидный обман там и тут, распускание слухов в хорошо знакомой аудитории, которая совершенно готова и рада была поверить, прекрасно понимая, что у противоположной стороны была своя версия правды. Русские распространяли vranyo почти постоянно, один врал, другой слушал, и оба понимали, что это все было обычным делом. Достоевский зашел так далеко, чтобы заявить: «Деликатная взаимность vranyo было почти главным условием всего российского общества, всех встреч, клубов и объединений».

Другим видом лжи была lozh, то есть сознательное и преднамеренное введение другого в заблуждение. В то время, как большинство русских были искусны в тонком трюкачества vranyo, они часто совершенно не обладали более темным искусством lozh. Писатель и драматург Леонид Артемьев писал, что русские почти не имели никакого реального таланта ко lozh, которая «была искусством, трудным, требующем интеллекта, таланта, характера и выносливости». Карпов был исключением. Его талант реальной lozh сослужил ему хорошую службу на протяжении многих лет. Он состряпал обвинение, позволившее ему решить проблему с преподавателем и стал достаточно умел, чтобы превратить lozh в свой кнут. Он рано понял, что заявление о проступке может иметь те же последствия, что и реальный проступок.

Честолюбие было одним, двуличие и обман другим. Люди вскоре пришли к выводу, что амбиции Карпова непосредственно связаны с этими темными силами. Он знал, что чтобы заставить что-то случиться в России, с ее ленивым протоколом и делопроизводством, требовалось больше времени, терпения и немного коварства. За пятнадцать лет, проведенных в подъеме наверх в «Газпроме», Карпов стал мастером искусства тонкой lozh, и ни разу ни на минуту не стыдился своего поведения. Достоевский знал, что говорил, когда писал, что в российских интеллектуальных классах прозрачность и откровенность были невозможны.

Карпов был прекрасным тому примером. Он умел интриговать, контролировать, тонко и расчетливо проявлять агрессию и подрывал позиции своих соперников абсолютно бесстыдно. Он обнаружил, что известность значила в жизни очень многое, особенно в России. Страх был самой убедительной эмоцией и моральным ориентиром, который любой русский понимал очень хорошо, и Карпов знал, как посеять сомнения в душе любого соперника. Он действовал косвенно, но напористо и безжалостно. И был успешен. Некоторые отходили в сторону, только чтобы не попасть ему в прицел, другие открывали перед ним двери, просто чтобы от него избавиться, и не слушать его бесконечных разглагольствований. И по мере того, как создаваемый перед собой вакуум тянул его наверх, росло его эго, росли его ум и амбиции, позволив ему стать первым капитаном[25], которым он был сейчас, всего за семь лет.

Обретя много врагов и мало друзей, он стал холоден, высокомерен, закован в прочный панцирь своего ума, продолжая изучать и использовать в своих интересах различные сведения, правила, графики и списки, словно в те годы, когда он был помощником физрука или библиотекаря. Теперь он тасовал экипаж корабля, переводя офицеров с одного места на другое, по своему разумению и пониманию полезности, возвышая или опуская командиров боевых частей, и его безжалостная эффективность делала экипаж настолько подтянутым, насколько это было возможно.

Они встретились с кораблями снабжения 10 часов назад и приняли дополнительный боекомплект, чтобы заменить боеприпасы, которые предстояло расстрелять в ходе учений[26]. В холодный день позднего лета эта позиция между островами Ян-Майен и Медвежий была лучшим местом, чтобы переждать грядущий шторм. Не было смысла выходить в море и принимать на себя полную силу того, что Роденко, оператор радара, предсказывал через несколько часов.

Он принялся обдумывать предстоящие учения. Они переждут шторм, а затем встретятся с «Орлом» у Ян-Майена и попытаются еще раз, если «Славе» чудом удастся сохранить группу целей. Что же касалось «Кирова», то, что было делать с этими дополнительными ракетами, сложенными в трюмах? От Мартынова потребуется слишком многое, чтобы подготовить их достаточно быстро. Российская максима «они делают вид, что платят, а мы делаем вид, что работаем» относилась к этому человеку слишком хорошо. Ему придется отправить туда Орлова, чтобы постучать по нескольким головам, если он хотел, чтобы ракеты были рассортированы в течение следующих восьми часов.

А что скажет по поводу задержки Североморск, думал он? Адмирал уже казался достаточно расстроенным из-за потери времени из-за этой оплошности, и это заставило Карпова думать, что Вольский беспокоился о чем-то там, дома. О чем же, задавался он вопросом? Личное? Нет, скорее это как-то связано со «Стариком Сучковым», главнокомандующим военно-морского флота. Он старел, будучи на десять лет старше адмирала и был старше пенсионного возраста. Тем не менее, старая гвардия, как он называл таких, цеплялась за власть до последнего.

Сучков стал главкомом флота в 2015 году, всего шесть лет назад. Тогда ему было 68 лет, сейчас, соответственно, 74, и пошатнувшееся здоровье не позволит ему провести на своем посту обычный десятилетний срок[27]. Вольский стоял следующим после него, уже отбыв обязательную подготовку в качестве командующего Черноморским флотом, затем Тихоокеанским, и, наконец, Северным. Если Сучков уйдет на пенсию, то кто заменит Вольского на должности адмирала флота? Скорее всего Рогатин. Он переехал в Мурманск из Новороссийска два года назад и удобно устроился на должности заместителя начальника Сучкова по кадровым вопросам.

Капитан знал, что ему до этого кресла было еще очень далеко. Обычный маршрут после окончания как минимум трех лет пребывания командиром «Кирова» пролегал через должность начальника штаба дивизии ракетных кораблей, затем получения звания контр-адмирала и командование базой, такой, как Североморск или Новороссийск[28] Ему нужно было также собрать награды, — Орден Красной звезды[29], Орден «За заслуги перед Отечеством», Орден «За военные заслуги», Орден Мужества. После собрания на груди достаточной коллекции он сможет начать финальный заход на должность адмирала флота, к власти, которой заслуживал.

Он пожал плечами, думая о том, что это путь будет долгим, изнурительным и утомительным. В России на такие вещи требовалось время[30]. Все обещалось, но редко что-то делалось. Многое слишком часто шло неправильно, как, например, эти обычные ракетные стрельбы. Карпов уже начал обхаживать людей вроде Рогаткина, рассчитывая, по возможности, пропустить несколько постов. На данный момент он был горд назначением на «Киров» и решил извлечь из него всю возможную выгоду. Он, наконец, выбился из рядов младших офицеров, стал человеком, с которым считались и которого уважали. По крайней мере, он так думал.

Тем не менее, замечание Достоевского о старых привычках применительно к капитану было слишком верным – «Вторая половина жизни человека состоит не более чем из привычек, которые они приобрел в первую». Став капитаном первого ранга и командиром корабля, он иногда проявлял слабости и манеры, приобретенные в годы пребывания в руководящем составе «Газпрома», из которого он вышел. Он использовал правила в к своей выгоде и сильнее злоупотребляя своими полномочиями, чем если бы ему приходилось честно продвигаться по службе. Это было обычным делом в закостеневших силовых структурах России, от отделов милиции в каждом городе до всех уровней руководства страны. Ранг подразумевал свои привилегии. Было неплохо есть на завтрак тонкие блины с маслом, медом и джемом, но это было не для обладателей низкого ранга. Чтобы положить мед себе на стол, хороши были любые средства, думал он. Но что насчет Вольского?

Как и в университете, Карпов был вовлечен в жульническую игру со старшими офицерами, которых он воспринимал как потенциальных соперников в своей карьере. Он завел привычку копаться в личной жизни тех, кого считал угрозой для себя. Он изучал их привычки и слабости, отношения в их семьях, бары и клубы, которые они посещали, и стал мастером распространения тонкой и разрушительной lozh, завернутой в более знакомую обертку из vranyo – точно волка в овечьей шкуре.

Когда ложь не помогала, Карпов часто симулировал дружбу, посылая им необычные подарки в неожиданное время при неожиданных обстоятельствах. Однажды он отправил бутылку прекрасного французского шампанского соперничавшему с ним офицеру после того, как сын того завалил важнейший экзамен в военном училище. На следующий день он притворно извинился, заявив, что был настолько уверен в его сыне, что решил, что это будет к месту. «Возможно, повезет в следующем году», заключил он. То, что он хотел сказать одной из своих мелких и зачастую оскорбительных выходок, было очевидно, и это была одна из многих причин, но которой Карпова очень немногие любили. По отношению к вышестоящим у него всегда были наготове самые искренние похвалы и самый строгий и правильный внешний вид – но только пока он не нацеливался на пост, который занимал этот человек. Когда тот становился препятствием, Карпов начинал тонкую, долгую и расчетливую кампанию по его подрыву, распространяя слух там, шепот тут, немного vranyo, чуть больше lozh, подстраивая неловкий момент, когда мог поставить под вопрос служебное соответствие своего конкурента.

Однажды, во время учений, подобных тем, в которых «Киров» участвовал сегодня, Карпов зашел так далеко, чтобы подстроить так, что баржи-цели должен был буксировать капитан, в котором он видел себе конкурента. Затем он настоял на выполнении высокоскоростного маневра, зная, что это нарушит диспозицию целей, в результате чего они окажутся рассеяны и не будут находится на правильной позиции к моменту начала стрельб. Его доклад по поводу этого вопроса был особенно критичным по отношению к его сопернику. Он зашел настолько далеко, чтобы острить по поводу «Кутузовского безумия», проникшего в ряды офицеров флота и приводящего к провалам в абсолютно нормальных условиях.

Узнав о своем назначении командиром «Кирова» он наполнился гордостью – до прибытия Вольского. Теперь он видел в адмирале препятствие своей свободе в командовании кораблем. Кое-что ему пришлось подавить в себе из уважения к званию адмирала, хотя часто он думал, что знал, на что шел, когда махинациями прокладывал себе путь к этому назначению.

Капитан всегда дожидался, пока командирское кресло остынет после адмирала прежде, чем обосноваться в нем и начать свою вахту на мостике. Нагретость кресла доставляла ему неудобство, словно напоминая, что на корабле был кто-то старший по званию, кто-то, перед кем он должен был отвечать, кто-то, в чьем присутствии корабль не был действительно его кораблем.

— Входите, Орлов, — сказал он своему начальнику оперативной части. — Тридцать влево… — в этот самый момент он услышал, вернее, даже ощутил далекий низкий гул, глубокий и зловещий, словно по огромным литаврам ударили тяжелым молотом.

— Что, черт подери, это было? — спросил капитан. — Это был не гром… — затем пришла ослепительная белая вспышка, и Карпов увидел, как штурман Федоров снял гарнитуру и инстинктивно закрыл глаза. Свет появился и ушел, наполнив воздух по всему кораблю сотнями тысяч горящих точек, странных огоньков, светящихся в холодном воздухе. Они кружили и танцевали, медленно становясь из молочно-белых бледно-зелеными. Карпов инстинктивно взглянул в передние иллюминаторы и с удивлением увидел, что весь океан на несколько миль вокруг словно горел, светясь странным светом. Затем в отдалении море вспучилось, издав дикий рев. Корабль содрогнулся от ударной волны, сильно закачавшись.

Карпов вцепился в подлокотники кресла, чтобы не упасть. Все на мостике вцепились во что было можно, один из матросов вылетел со своего места у штурвала. Его глаза широко раскрылись от страха и удивления. Скрипучий сумбурный звук утих, оставив только жуткое шуршание, повисшее в воздухе, словно треск статических разрядов. Затем раздалось низкое «БРРРУММ!», упавшее за время звучания на три октавы, словно источник звука засасывало в темную бездну.

Люди на мостике, ошеломленные случившимся, казались замороженными. Их лица перекосило от онемения и болевого шока. Затем тишину нарушил высокий резкий голос Карпова:

— Боевая тревога! Нас атакуют!

Глава 3

Адмирал Вольский направлялся в свою каюту, когда корабль внезапно закачался, а коридор наполнился повисшими в воздухе и погасшими огоньками. Затем он услышал странный угасающий звук. Он уперся в переборку, раскрыв глаза от удивления, но где-то внутри услышал упрекающий внутренний голос, говорящий ему сильнее обратить внимание на происходящее. Смутное беспокойство, одурманившее его, стерлось выбросом адреналина. Он ощутил каждое нервное окончание, словно в него разом воткнулись тысячи игл. Это ощущение, однако, быстро прошло. Он выпрямился и немедленно направился на мостик так быстро, как только позволяли потяжелевшие ноги.

Подходя к цитадели, он увидел охранника перед входом. На его лице отражались шок и обеспокоенность. Но когда тот увидел адмирала, к нему, казалось, в один момент вернулась решимость. Он решительно отсалютовал, с отчетливым выражением облегчения в глазах.

Волький кивнул ему и вошел в цитадель, слыша, как Карпов кричит рулевому увеличить ход. Тридцать лет в море говорили ему, что корабль начал резкий маневр, словно уклоняясь от приближающейся торпеды или ракеты.

— Что случилось? — спросил он громко и командным тоном.

— Адмирал на мостике! — прорезал творящийся бедлам голос Орлова, и все взгляды устремились на седого командующего в ожидании. Адмирал знал, что должен воплощать решительность и контроль над ситуаций, вне зависимости от того, насколько сам был растерян. Он резко одернул край кителя, поправил фуражку и вышел в центр мостика. Карпов выскользнул со своего кресла, отдал честь и доложил:

— Какой-то взрыв, товарищ адмирал! Огромной силы!

— На корабле?

— Никак нет. Похоже на подводный взрыв значительной силы. Посмотрите на море! Я счел, что мы атакованы и приказал начать маневр уклонения.

В состоянии боевой тревоги освещение было отключено, и мостик тускло освещался только красным аварийным освещением, не считая многочисленных экранов и консолей. Вольский взглянул в передние иллюминаторы и поразился, увидев люминесцирующее море вокруг, словно на дне горел огромный прожектор. Плоский экран цифровой системы слева от него показывал ту же картину, хотя изображение было зернистым – система работала над самонастройкой построением правильной картинки. Он немедленно обратился к Григорию Роденко, старшему оператору радарных систем.

— Роденко? — было очевидно, что ему требовался доклад из БИЦ, боевого информационного центра, расположенного в правой части цитадели. Там находились трое его богов войны: Роденко со своими радарами и другими средствами обзора, Тарасов, командир поста противолодочной обороны и Самсонов, оператор боевых систем. Они уже усиленно работали, считывая показания систем и внося изменения для их точной настройки. Роденко повернулся к адмиралу с ошеломленным выражением.

— Ничего, товарищ адмирал. Не вижу никаких целей. Однако фиксирую сильную интерференцию.

— Противодействие?

— Никак нет. Помехи слишком хаотичны. В слишком широком диапазоне. Похоже, по всему диапазону частот. Мы только что подверглись сильному электромагнитному импульсу. Аппаратура вроде бы в порядке, но я провожу диагностику, чтобы убедиться в этом.

— ЭМИ-удар? — резко вмешался Карпов. — Ядерная тревога! — Орлов немедленно продублировал приказ, и техник включил резкий сигнал тревоги по всему кораблю, который означал готовность к нападению с применение ядерного, биологического или химического оружия. Члены экипажа на всех постах должны были принять дополнительные меры, включая закрытие всех люков и портов, а также надеть дополнительные средства защиты на случай использования противником экзотического оружия.

Тем не менее, Вольский понимал, что это явно было лишним. Направленный ЭМИ-импульс нанес бы гораздо более тяжелые повреждения корабельным системам. Насколько он мог судить, все основные системы управления работали нормально. Корабль сохранял полный ход, энергично маневрировал, его чувствительная «нервная система» корректно отвечала на все команды. Он полагал, что если бы это был ЭМИ-импульс, он бы вывел из строя значительное число корабельных систем, вероятно, закоротил бы все, кроме наиболее защищенного оборудования.

— Отставить, — сказал он капитану. — Я не вижу никаких признаков ЭМИ-импульса. Объявить обычное состояние, — сказал он Орлову, и тот, угрюмо кивнув, дал знак оператору, который включил сигнал отмены ядерной тревоги.

Адмирал бросил резкий взгляд на капитана и вернулся в свое еще теплое кресло, приняв командование на себя. Карпов искоса посмотрел на него в ответ. В его взгляде угадывалась злость, однако он ничего не сказал.

— Тарасов? — адмирал повернулся к старшему офицеру ПЛО Алексею Тарасову. Капитан остался на месте, напряженно замерев.

— То же самое, товарищ адмирал. Никаких целей на активных или пассивных системах. Интенсивный шум на пассивных системах. И мы здорово взбаламутили море этим маневром. Очень сильные помехи. Не могу ничего разобрать в таких условиях.

— Что по «Орлу»?

Тарасов слегка поколебался, глядя на экраны и поправляя наушники.

— Ничего, товарищ адмирал. Никаких данных по его позиции. Анализ элементов движения недействителен.

— Вражеская подводная лодка, — сказал Карпов. — Вот, чья это работа, товарищ адмирал. Уроды крадутся за нами втихую. Тарасов, вы уверены, что ничего не слышите?

— Не при таких помехах и шуме наших же винтов.

Адмирал видел, что Карпов сильно нервничал. Он уже был уверен, что это было целенаправленное нападение, и мысль о незамеченной подводной лодке НАТО уже захватила его, хотя Тарасов ничего не слышал. Он снова повернулся к командиру поста ПЛО.

— Что рекомендуете на основе имеющихся сведений, Тарасов?

— Я не могу подтвердить присутствие каких-либо враждебных контактов пассивными средствами, товарищ адмирал. Но капитан может быть прав. После взрыва возникло крайне странное излучение. Я не могу быть уверен, что системы работают корректно, пока не проведу полную диагностику. Я могу предположить, что мы, возможно, были целью атаки торпедой с ядерной боевой частью, хотя я ничего не слышал, сэр.

Глава Вольского сузились, брови нахмурились, он поджал губы, явно сделав какие-то выводы.

— Готовность к включению сонара в активный режим, — тихо сказал он. Затем повернулся к офицеру связи и добавил: – Установить связь с «Орлом» как можно скорее.

— Но адмирал, — снова запротестовал Карпов. — Это же выдаст нашу позицию! Если это была атака торпедой с ядерной боевой…

— То мы бы уже не спорили сейчас, — возразил адмирал. — Выдаст нашу позицию? Вы полагаете, что НАТО игнорировало наше присутствие три последних дня? Их самолет-разведчики проходили над нами каждый день. Если они атаковали нас, у них что, внезапно вышли из строя системы наведения? Вернуть корабль на курс двести двадцать пять на юго-запад, — скомандовал он рулевому с явным раздражением. Карпов, возможно, был хорошим бизнесменом, но эту ситуацию оценил явно неправильно. Вольский не считал, что это была торпедная атака, с ядерной боевой частью или нет, но активный гидролокатор поможет им найти подводную лодку Рудникова.

— «Орел» не отвечает, товарищ адмирал.

— Сонар в активный режим, — сказал адмирал. — Найдите его.

— Есть, — сигнал об импульсах сонара разрывали напряженную тишину на мостике. Вольский ждал. Три импульса, четыре, семь… Время тянулось бесконечно, но Тарасов молчал, напряженно склонившись над своей консолью, слушая с закрытыми глазами, а затем заморгал, глядя на покрытый «снегом» экран. Карпов, казалось, вслушивался вместе с ним, украдкой переводя взгляд на экраны переднего обзора, и в его взгляде Вольский заметил явный страх. Он уже видел это. Карпов ненавидел подводные лодки, и когда дело касалось противолодочной обороны, становился особенно напряжен и раздражителен.

На экране Тарасова не было видно никаких объектов, и ничего нельзя было различить в хаотичном потоке данных, который он отслеживал. Океан вокруг них кипел, словно играя дьявольскую симфонию беспорядочных шумов, насколько хватало чувствительности аппаратуры. Он знал, что информация не могла быть более надежной, чем системы, ее предоставляющие. Было очевидно только, что произошел некий подводный взрыв и его последствия не могли быть надежно установлены, если затронули системы корабля. «Орел» находился от них справа за кормой на расстоянии порядка двадцати километров, то есть достаточно близко, чтобы быть обнаруженным активными и пассивными системами. И, тем не менее, лодка исчезла.

— Никаких надежных сигналов, товарищ адмирал, — сказал Тарасов.

— Подтверждаю, товарищ адмирал, — сказал Роденко. Старший оператор радара имел озадаченный вид. — Никаких объектов в радиусе тридцати морских миль. Вообще ничего на моих системах.

— Вы не видите «Славу»? — адмирал имел в виду старый крейсер, буксировавший группу целей в примерно тридцати милях к югу от них.

— Я не вижу вообще ничего, товарищ адмирал. Это безумие, я не вижу даже атмосферного фронта, за которым наблюдал уже давно! Он шел на юг со скоростью примерно тридцать километров в час, но теперь на экране вообще ничего нет. Должно быть, мы получили серьезные повреждения. Я переключаюсь на фазированную систему, чтобы продолжить поиск.

Взгляд Вольского мгновенно метнулся к барометру и к своему великому изумлению он увидел, что давление значительно повысилось. Он нахмурился, не веря в то, что видел. Тем не менее, беспокоивший его зуб утих и он явно ощущал разницу. Погода кардинально изменилась.

Он повернулся к передним иллюминаторам и отметил, что море, по которому с ростом ветра побежали волны, также успокоилось. Жуткое зеленое свечение в глубине продолжалось, но также ослабевало. Видя, что от цифровых систем толку было мало, он отдал приказ вывести на мониторы картинку с различных систем.

— Включить «Железного дровосека», — спокойно сказал он, не сводя глаз с большого экрана слева от себя.

Он имел в виду две странно выглядящие установки, размещенные в надстройке «Кирова» и прозванные членами экипажа «Железными дровосеками», так как напоминали двух больших металлических роботов, несущих одиночную вахту. Каждый «Дровосек» был оснащен камерами высокого разрешения, передающими картинку высокой четкости на плоские мониторы в боевом информационном центре корабля. Роденко активировал несколько переключателей и две стальные фигуры начали медленно поворачиваться, выводя картину моря вокруг корабля.

Адмирала Вольского увиденное поразило. Странное свечение в океане виднелось во всех направлениях, словно его источником был «Киров», каким-то образом освещающий море. Рябь на море утихла, и его поверхность казалась неестественно безмятежной. В отдалении виднелось нечто, напоминающее низкий сизый берег, затянутый белым туманом.

— Да как так может быть? — сказал он, больше сам себе, чем кому бы то ни было. Он встал с кресла и медленно подошел к передним иллюминаторам, глядя на светящуюся воды и далекий горизонт, отказываясь верить тому, что видел. Он искал очевидные признаки подводного ядерного взрыва, но как раз их видно не было, и это тревожило его больше всего.

Десять минут назад ревел ветер, а на море ходили волны, а теперь океан был спокоен, поверхность моря была гладкой, словно стекло. Длинный нос корабля плавно разрезал светящуюся нефритовую воду, и да, впереди виднелся плотный, густой белый туман вокруг берега, находящегося прямо по их курсу.

Его первой мыслью было то, что произошла катастрофа на «Орле», так же, как случилось на «Курске», последней проклятой лодке этого типа. Рудников доложил о проблеме с одной из торпед, и он решил, что она взорвалась. «Орел» следовал на глубине не более шестидесяти метров, и если бы на нем произошел ядерный взрыв в пятнадцать килотонн[31], то он должен был бы увидеть огромный газовый пузырь на поверхности моря и громадный выброс пара из его середины. Эти боеголовки имели почти ту же мощность, что бомба, сброшенная американцами на Хиросиму. Тем не менее, он не видел ничего подобного, Роденко не видел ничего на радарах, а Тарасов на сонаре.

Раздался сигнал входящего вызова по корабельной системе связи и взгляд адмирала метнулся к динамику на потолке. Он сразу узнал голос Добрынина, командира инженерной части.

— Мостик, это инженерная часть. У нас похоже, проблема с реакторами.

Вольский быстро подошел к микрофону и щелкнул переключателем.

— Говорит флагманский мостик. Что случилось?

— Товарищ адмирал, у нас какие-то странные показания.

— Радиация?

— Нет, сэр, ядра стабильны, утечек радиации нет… Но какое-то необычное изменение потока тепловых нейтронов. Ничего критичного, просто необычно. Мы можем уменьшить скорость? Я хотел бы посмотреть, что случится, если мы уменьшим выходную мощность.

— Хорошо, — ответил Вольский. — Держите меня в курсе, — он повернулся к рулевому. — Одна треть вперед. Малый ход.

— Есть одна треть вперед, — быстро ответил рулевой. Большие турбины под ними сбавили обороты, и корабль заскользил вперед более мягко. Бурун перед носом корабля утих.

— Николин, передайте «Славе» приказ немедленно сообщить нам свое местоположение.

— Есть, — ответил радист. — Флагман оперативной группы цели, прошу ответить, прием. Назовите текущий курс и скорость, как поняли… — ничего, кроме треска статических помех. Никакого ответа от «Славы».

— Тарасов, отключить активный сонар. Продолжайте слушать, — сказал адмирал. — Дайте знать, как только обнаружите «Славу» и «Орла». Николин, продолжайте запрашивать их. Если не получите ответа в течение пяти минут, доложите в Североморск. Скажите им, что мы прекращаем учения. Отметьте, что мы анализируем аварийную ситуацию и на данный момент потеряли контакт с «Орлом» и «Славой». Запросите их, известно ли им что-либо о них.

Он повернулся к капитану Карпову и Орлову.

— Господа, прошу присоединиться ко мне в комнате для совещаний.

Они проследовали в защищенное помещение вне цитадели, провожаемые нервными взглядами всех, кто остался на мостике. Адмирал закрыл за ними дверь и грузно оперся руками на стол.

— Ваши соображения, капитан? — сказал он. Надлежащий протокол требовал, чтобы Карпов высказался первым.

— Я поступил так, как мне представлялось наиболее очевидным, — сразу ушел в оборону Карпов. — Произошел некий взрыв, и я счел, что это был взрыв торпеды. Я приказал начать маневры уклонения, как предписано в подобной ситуации.

— Я спрашиваю вас не об этом, — ответил адмирал. — Вам не кажется странным, что мы шли через штормовое море, а минутой спустя оказались в полном штиле и тумане? Неужели этот взрыв унес штормовой фронт прочь? Где тот грозовой фронт, о котором Роденко предупреждал нас два часа назад? Вы обратили внимание на барометр? Он показывал 990 миллибар и падал, а теперь показывает больше 1000.

— Товарищ адмирал, мы видели это, мы ощутили это! — Геннадий Орлов, начальник оперативной части, встал на сторону Карпова. — Произошел какой-то взрыв.

— Да, я тоже его ощутил. Меня едва не швырнуло об переборку ударной волной. Моей первой мысль было, что что-то случилось с «Орлом», и то, что мы не можем установит его местоположение заставляет меня считать, что Рудников не ограничился теми проблемами, которые уже доставил. Однако даже если сдетонировала одна из его боеголовок, мы должны были заметить это с поверхности.

— Вы считаете, что произошел взрыв ракеты, товарищ адмирал?

— Так уже случалось раньше, — сказал Вольский. — Вы не забыли, что случилось с «Курском»?[32]

— Я слишком хорошо помню, что случилось с «Курском», — с явным сарказмом сказал Карпов, — он был атакован американской подводной лодкой. Тогда семьи получили кровавые деньги от Вашингтона[33]…

Вольский нахмурился. Многие на флоте знали истинную причину потопления «Курска», но мало кто мог заявить это с такой наглостью, как это сделал Карпов[34]. Адмирал покачал головой.

— Оставим это. Но что случилось с погодой? Я знаю, что погода в Арктике может меняться резко, но ведь не настолько.

— Нам определенно нужно больше сведений, товарищ адмирал, — сказал Карпов, сложив руки на груди. Его лицо имело обеспокоенное выражение. Он видел логику в словах адмирала, но не мог найти этой логики в происходящем.

— Должно быть, что-то не так с системами корабля, — сказал Орлов. — Это не был обычный взрыв. Произошел сильный выброс энергии, возможно, системы оказались повреждены. Да, я тоже полагаю, что это был ядерный взрыв. Возможно, у Роденко на экране ничего нет, потому что ему спалило все системы.

— Возможно, но нам не нужны радары Роденко, чтобы видеть перемену погоды, — сказал Вольский. — Мы проведем проверку аппаратуры, но пока что нам нужно двигаться к последним известным координатам «Славы». Возможно, «Орел» также поврежден и не может выйти на связь, возможно, все еще хуже. Мы этого не узнаем в ближайшее время. Но мы знаем, что крейсер «Слава» должен находиться к югу от нас, буксируя группу барж-целей. Найти его будет достаточно просто.

— Тогда почему мы не видим его на радаре? — спросил Карпов.

— Дело в аппаратуре, говорю вам! — Орлов был непреклонен. Был какой-то ЭМИ-импульс. Он мог быть недостаточно сильным, чтобы вывести наши системы из строя, но все же повредил их.

Орлов был человеком простым, крупным, грубо отесанным и легко раздражающимся. Однако он крепко держал себя в руках, несмотря на очевидную опасность ситуации. Что-то взорвалось. Что-то пошло не так. У него было понимание проблемы и руки, чтобы взять гаечный ключ и пойти исправлять проблему. Потом он разберется, кто виноват и лично натянет ему глаз на жопу. Его фуражка сползла на густые брови на нахмуренном лбу. Когда Орлов упомянул возможный ущерб, адмиралу показалось, что он слышит намек на обвинительный тон в его голосе, словно Орлов уже прокручивал в голове порядок технического обслуживания, стараясь определить несчастного мичмана, которого можно будет сделать виноватым и погнать все исправлять.

— Хорошо, — вмешался адмирал. — Начать полную проверку всех систем корабля. Каждую систему и каждую подсистему. Пока мы не получим приказов из Североморска, мы будем следовать на юг, к последнему известному местоположению «Славы». Если это был импульс, о котором вы говорите, Орлов, «Слава» также могла получить повреждения. Это могло бы объяснить, почему она не выходит на связь.

— Но это могла быть атака, товарищ адмирал, — сказал Карпов, сохраняя нервное и напряженное выражение лица.

— Одной ракетой? Или одной торпедой? Карпов, вы сами стали бы кого-то атаковать подобным образом?

— С ядерной боеголовкой одной будет достаточно, товарищ адмирал.

— Верно, но все равно, не создать достаточной плотности огня, чтобы мы остались на плаву? И никакой повторной атаки? Вы полагаете, что системы противника также повреждены и они не знают, что мы все еще здесь, спокойно идем вперед на десяти узлах, всего минуту как выключив активный сонар?

Брови Карпова приподнялись. Это действительно не имело смысла. И такие вещи не укладывались в его тщательно упорядоченное восприятие мира, в рамках которого он мог иметь острый ум. Как когда корабль шел противолодочным зигзагом на тридцати узлах.

— Предполагаете ли вы, что «Слава» была уничтожена, товарищ адмирал?

— Я рассматриваю все возможности, капитан. И я понимаю вашу озабоченность. Именно поэтому мы продолжим разбираться. Если со «Славой» все в порядке, мы обнаружим её, или, по крайней мере, баржи, которые она буксировала. Если это была атака, я не считаю, что противник мог по каким-либо соображениям потопить и их.

— Но что, если «Слава» также подверглась ядерному удару? Баржи бы просто уничтожило.

— Время покажет. А чтобы сократить это время, немедленно подготовьте Ка-226. Он достигнет местоположения «Славы» за десять минут.

Он имел в виду разведывательный вертолет Ка-226, размещавшийся в корме корабля. Для подобной задачи он был идеален.

— Давайте посмотрим, Карпов, и ответим на все ваши вопросы раз и навсегда. Прикажите им запустить радиологические детекторы и провести сброс гидроакустических и инфракрасных буев, если они не обнаружат «Славу» визуально после выхода в район его последнего известного местоположения. Если это было нападение, то все станет ясно очень скоро. Даже если «Слава» была потоплена, мы обнаружим на дне ее корпус и инфракрасную сигнатуру. Экипажу оставаться на местах согласно боевому расписанию и завершать диагностику систем, чтобы восстановить боевую готовность. Пока что целей не видно, и мы больше ничего не можем сделать. Поднимите вертолет как можно скорее.

…Через двадцать минут они получили первый доклад с борта вертолета, но сигнал все еще был слабым и искаженным почти до нераспознаваемости. Это только подкрепило подозрения Карпова относительно того, что атмосфера до сих пор испытывала последствия ядерного взрыва. А когда с Ка-226 доложили, что не видят никаких признаков присутствия «Славы» или барж-целей, капитан еще больше уверился, что оперативная группа подверглась атаке. Он тревожно ходил по мостику, вглядываясь в сгущающийся туман, словно в любой момент ожидал появления из него приближающихся ракет.

Адмирал тем временем спокойно сидел в командирском кресле. Его глаза сузились, а задумчивый внешний вид явно сигнализировал окружающим не беспокоить его. Что же случилось с оперативной группой? На «Славе» находились 465 человек, еще 100 на «Орле». Где же, во имя Господа, они были теперь? Беспокоившее его все утро ощущение тревоги вернулось вновь. У него было ясное ощущение, что что-то случилось, но он не мог понять, что именно. А если Карпов оказался прав, и это действительно война?

Прибегнет ли НАТО к внезапному удару, возможно, с той малозаметной подводной лодки, что действовала в регионе не обнаруженной? «Орел» и «Слава» пропали, но его корабль, единственная реальная угроза в группе, остался нетронутым. Чем больше он думал об этом, тем больше начинал думать, что это была очередная катастрофа. Но если она случилась на «Орле», то куда делся «Слава»? Он находился дальше от подводной лодки, чем «Киров» и далеко за пределами зоны поражения 15-килотонной боеголовки. Эти сплошные странности парализовали его мышление. Это были словно кусочки мозаики, которые просто не подходили друг к другу, как бы он не пытался составить из них целостную картину.

Остальной персонал мостика сидел на своих постах, внимательные, осторожные, в некоторой степени стоящие на краю. На молодом лице Тарасова застыло болезненное и тревожное выражение. Он проверял и перепроверял свои системы, регулировал настройки и вслушивался, проводя рукой по волосам всякий раз, как вносил коррективы. Нахмуренные брови выдавали концентрацию, и было ясно, что он считал себя в некоторой степени ответственным за случившееся. Если корабль подвергся торпедной атаке, то почему он ничего не слышал?

Роденко, бормотавший себе под нос что-то по-украински[35], был столь же встревожен. Он был глазами корабля, в той же степени, в которой Тарасов был его ушами. Самым тревожным было то, что он не видел грозового фронта, который отслеживал ранее.

Николин сидел за оборудованием связи, листая кодовые книги и проверяя устройства приема и передачи. На всех обычных каналах связи стояла странная тишина, а особенно странным было молчание Североморска. Он отправил экстренное кодированное сообщение, и должен был немедленно получить ответ.

Некоторые из младших офицеров словно потерялись в своих широких русских душах. Они смотрели куда-то сквозь свои пульты, в потускневших глазах отражалось молочное свечение экранов, и каждом из них узнавался Yemelya, персонаж старой сказки, великий лодырь. Служба на корабле в море для них часто была бесконечно тусклой. Они ощущали, что что-то было не так, но не были причастны к дискуссиям старших офицеров, и поэтому просто следили за работой своих систем, регулировали настройки и вносили коррективы. Некоторые словно были потеряны, другие наоборот обеспокоены и пристально поглядывали на старших офицеров, которых случившееся явно довело до края.

С вертолета доложили об отсутствии следов радиации. Сбросив буи, они не обнаружили на дне никаких признаков обломков. Результаты даже передали Тарасову, чтобы он мог проверить показатели более опытными глазами и ушами. Однако там просто не было ничего. На инфракрасных системах, которые легко обнаружили бы след корпуса корабля, недавно получившего боевые повреждения, достаточные для потопления, тоже не было ничего необычного.

В этот момент Николину показалось, что сигнал с вертолета значительно усилился. Он слышал его гораздо четче, и, инстинктивно взглянув на Роденко, заметил, как тот радостно доложил:

— Четко наблюдаю Ка-226, — сказал он. — Интерференция утихла, — системы «Кирова», похоже, вернулись в отличное рабочее состояние, телеметрия с борта вертолета также поступала на экран Тарасова без искажений. Однако там просто не было ничего, и адмирал Вольский приказал вертолету вернуться на корабль. Взглянув вперед, он заметил, что море изменило цвет, снова становясь желтовато-серым.

— Любой ответ от любого корабля? Североморск? — прервал он всеобщую задумчивость, обращаясь к начальнику секции связи Николину.

— Никак нет, — ответил Николин. — Я отправил шифрованное сообщение, используя стандартные протоколы военного времени, но не получил никакого ответа.

Карпов подался к адмиралу, сложив руки за спиной, слегка наклонился и сказал тихо, словно чтобы никто на мостике не мог его слышать.

— Что, если Североморск тоже подвергся удару? Мы можем находиться в состоянии войны.

Адмирал серьезно посмотрел на него, но ничего не ответил.

Часть вторая

Туман войны

Бог задал одни загадки. Тут берега сходятся, тут все противоречия вместе живут…

Федор Михайлович Достоевский

Глава 4

Туман сгустился настолько, что едва можно было видеть одну оконечность корабля с другой. Море оставалось совершенно спокойным, и лишь непроглядно-белый ледяной туман медленно окутывал корабль. Вскоре надстройки и антенны радаров покрылись густым белым инеем вместе с верхней палубой и бортами корабля, так, что казалось, что по гладкому как стекло морю бесшумно скользит огромный бледно-белый корабль-призрак.

«Киров» медленно шел на юго-юго-запад со скоростью 10 узлов, сканируя чувствительными системами океан и воздушное пространство вокруг, ища признаки вражеских кораблей или самолетов. Было такое ощущение, что системы работали идеально, но на на дальности не более тридцати километров. Затем Роденко заметил, что радиус обзора медленно растет. Тарасов доложил, что так и не заметил никаких следов «Орла».

Адмирал Вольский пытался решить, продолжать ли ему разбирательство или вернуться в Североморск. Он начал соглашаться с Карповым, что это действительно было внезапное нападение западных сил. И «Слава» и «Орел» пропали без вести, он видел это сияние, ощутил взрывную волну, так что это, возможно, действительно была попытка уничтожить «Киров». Тот факт, что Североморск не отвечал на стандартных военно-морских частотах, также означало многое. На базе могли соблюдать радиомолчание, или же могли получить повреждения. Опять же, база могла быть полностью уничтожена. Это был пункт базирования российского флота северных морей[36], безусловно, заманчивая и важная цель для любого первого удара.

Вольский вызвал инженерную часть, чтобы узнать состояние реакторов и с удовлетворением услышал, что показания нормализовались.

— Однако это было несколько странно, — добавил Добрынин.

— Странно? Что вы имеете в виду?

— Я не уверен, товарищ адмирал… Просто… Вы же понимаете, что проработав с этой аппаратурой большую часть своей службы, вы сразу понимаете, что что-то не так. Гармоники были нечетки, это все, что я могу сказать определенно. Мне это представляется неправильным, но сейчас показатели нормализовались. Поводов для беспокойства нет.

— Хорошо. Продолжайте работу и немедленно докладывайте в случае, если что-то еще вас обеспокоит. Обо всем, понятно? — адмирал точно знал, что пытался сказать ему командир инженерной части. Годы, проведенные на кораблях в море, вырабатывали у некоторых тонкое чутье на любую ненормальность в работе систем – по звуку, по тому, как корабль шел по морю. Вольский устроился в кресле, размышляя, сможет ли услышать ответ на все их дилеммы в слабом гуле консолей мостика или далеком гуле турбин.

Карпов на некоторое время задержался у поста Николина, словно ожидая сообщения или кодированного сигнала с приказом вернуться в Североморск. Однако время шло, и Николин, казалось, выглядел нервным и смущенным из-за близкого присутствия капитана. Карпов умел нависнуть над пультом, всем своим видом задавая слишком много вопросов. Он был непростым и напряженным, и от долгого молчания по всем каналам и ощущения изоляции от мира, его настрой словно становился заразительным.

Североморск был не только их базой, но и имел полную власть над кораблем. Приказы, поступающие оттуда, перебивали даже самого адмирала Вольского. Вольский был командующим Северным флотом, но над ним стояли главнокомандующий военно-морского флота Геннадий Александрович Сучков и его заместитель и начальник штаба Владимир Иванович Рогатин. Карпов медленно выстраивал отношения с этими людьми и надеялся, что в один прекрасный день это может принести свои плоды. Вольский сменил Сучкова на посту командующего Северным флотом, а Рогатин был командиром старого «Кирова» прежде, чем ушел на повышение. Вольский был наиболее вероятным кандидатом на место стареющего Сучкова, так что Карпов вполне рассчитывал на то, что сможет продвинуться дальше, чем когда-либо предполагал.

Поэтому странное молчание Североморска было для него наиболее приводящим в замешательство фактором. Его излюбленной тактикой действий против старшего по званию всегда было обращение к верховной власти. Карпов получил назначение командиром «Кирова» обхаживая штаб флота. Вольский был старше его по званию, причем намного, но он всегда мог обратиться в штаб флота в Североморске, который мог отменить приказ адмирала. Поэтому он хотел сформировать там представление о происходящем в максимальном соответствии с собственным видением. Он хотел убедиться, что сможет представить себя в наиболее выгодном свете в глазах вышестоящего командования и, что еще более важно, возможно, повлиять на их решения. Еще больше он желал убедиться, что его действия будут рассмотрены в правильном свете – то есть намеревался начать, даже в предельно официальной ситуации, тонкую кампанию по искажению истины, то есть vranyo. Сейчас только адмирал мог отменить его приказ, и Карпов тихо кипел от негодования. Он делал то, что считал нужным, а действия адмирала в его представлении были непростительными.

Кроме того, он видел в ситуации проблеск возможности. «Орел» и «Слава» пропали, и адмирал проявил слабость о оценке потенциальной опасности ситуации. Этот случай будет строго рассматриваться дома, и безусловно появятся виновным и козлы отпущения. Адмирал в любом случае нес ответственность, но Карпов хотел убедиться, что любая возможная оплошность будет возложена на плечи Вольского. Он намеревался сообщить в Североморск все, что думал, и где-то в уме уже просчитывал ракетный залп по адмиралу. Капитан хотел быть уверен, что если придет запрос, он сможет выставить себя в наилучшем свете. В ответ нужно будет предоставить отчет, и он уже составлял его в уме.

Однако пока что в эфире стояла гробовая тишина, и это его сильно беспокоило. Кому же он сможет рассказать свою историю, полную полуправды и прямо лжи, если никто не услышит его? Почему Североморск молчит? Он прицепился к Николину по поводу оборудования – все ли было исправно? Когда происходил последний техосмотр? Кто нес последнюю вахту? Пытался ли он установить защищенное спутниковое соединение?

— Не вижу ни одного спутника, товарищ капитан, — пояснил Николин. — Не могу установить соединение ни на одной частоте. Должно быть, это помехи.

Карпов ткнул в Николина указательным пальцем и нахмурился:

— Тогда продолжайте пытаться, Николин. Мне нужно, чтобы вы тут со всем разобрались! — затем он увидел лежавший рядом iPod Николина, схватил его и потряс перед лицом лейтенанта. — Наверное, вам нужно уделять больше времени вашим обязанностям, а не этому! — он взял устройство и зашагал прочь, словно школьный учитель, вразумивший нерадивого ученика.

Николин затравленно и смущенно пожал плечами и начал напряжённее, чем когда бы то ни было, пробиваться в Североморск. Он с облегчением вздохнул, видя, что капитан, наконец, побрел прочь, ища Орлова, хотя и надеялся, что тот не станет обсуждать с ним этот вопрос.

Орлов был человеком сильным, с железной волей и часто слишком зацикленным на вопросах дисциплины в делах и, особенно на учениях, скорым на расправу с любым матросом, допустившим оплошность при исполнении обязанностей. Он был для Карпова кнутом, использовавшимся для поддержания порядка и точного соблюдения всех процедур на корабле. Он носил звание капитана 3-го ранга, на два ранга меньше Карпова, но был начальником оперативной части, и поэтому члены экипажа именовали его просто «начальником»[37]…

Он прослужил на флоте пятнадцать лет, служил как служил, и поэтому никогда не имел babki на что-то другое. По крайней мере, так он утверждал. Тем не менее, он попал на флот после тюрьмы, где был связан с криминальным элементом, известным как blatnoy, то есть поставщиками blat в самых крайних формах. Человеку нужно было иметь немного, чтобы смазывать нужные руки или открывать нужные двери. Небольшим количеством babki русские одаривали друг друга постоянно, и они приводили их в восторг. Орлов никогда не добился чего-либо серьезного с blatnoy, а впоследствии обнаружил, что здесь он мог пользоваться своей властью в большей степени, чем где-либо на берегу[38].

Если Карпов был двуличен, коварен и действовал не напрямую, то Орлов был прост до некоторого зверства. Он прошел надлежащую подготовку сержанта в армии, и часто громогласно и затейливо отчитывал личный состав, обнаружив некие погрешности в исполнении своих обязанностей. Он любил давить, и его мышечная масса служила ему хорошую службу, когда дело доходило до дисциплинарных вопросов. Сильный толчок или подзатыльник были для распалившегося Орлова обычным делом, а тот, кто особенно выводил его из себя, мог нарваться на что-то намного более серьезное.

Поговаривали, что отец Орлова относился к нему точно так же, будучи жестким сторонником принципа «пожалеешь розгу – испортишь ребенка». Орлов не скрывал этого, даже неоднократно бравировал. «Если бы мой старик застукал меня за чем-то подобным, он бы мигом вколотил бы мне понимание в мою дурную голову», — говорил он. И давал какому-нибудь младшему мичману затрещину, просто для иллюстрации. Его боялись в гораздо большей степени, нежели уважали. Все бросались выполнять приказ, когда Орлов начинал рычать, но не было никаких сомнений, что любви к нему никто не испытывал.

Орлов издевался по любому поводу над каждым человеком на корабле, за исключением сержанта Кандемира Трояка, командовавшего подразделением морской пехоты. Это был сибирский эскимос[39] с Чукотки, невысокий, широкоплечий, очень коренастый, состоящий из одних мускулов человек. Когда Орлов впервые встретил его, он привычно попытался утвердиться над ним, насмешливо вопя приказы и отчитав одного из морских пехотинцев. Сержант сделал два быстрых шага вперед, встал вплотную к Орлову, который был намного выше его, и посмотрел ему прямо в глаза.

— Товарищ капитан третьего ранга, — сказал он низким и угрожающим голосом. — Вопросы дисциплины десантной группы являются зоной ответственности старшины, — он стоял так близко к Орлову, что тому пришлось инстинктивно сделать шаг назад. Трояк был лишь старшиной, но дал понять, что не потерпит его наглого и оскорбительного отношения по отношению к своим подчиненным.

— Что же, тогда вы увидите, чем это чревато! — рыкнул в ответ Орлов. Его шея покраснела, но сержант просто стоял перед ним не шевелясь и храня непоколебимое молчание, от которого Орлову вдруг стало не по себе и он быстро нашел себе повод уйти от разговора, оглянувшись по сторонам и увидев мичмана, тащившего куда-то ящик с инструментами.

— Эй, kuda nam chalitsya? — Орлов нашел себе предлог выйти из противостояния с Трояком и больше никогда того не беспокоил. Заметив, как матрос Марток[40] повернул голову в их сторону, заметив какой-то конфликт, Орлов резко наклонился к нему и сказал на ухо уткнуться в работу, или будет только хуже. Орлов был крупным, скорым на конфликт и склонным создавать на корабле напряженность, быстро устанавливая доминирование над любым младшим по званию. Однако он был странно тих и обходителен со старшими офицерами.

Карпов видел в Орлове потенциального сообщника, на которого часто сваливал неприятные ему дисциплинарные вопросы. Так что не было неожиданностью, когда он передал Орлову iPod Николина с неодобрительным выражением на лице.

— Николин ничего не слышит в эфире. Наверное, оглох от своего рок-н-ролла.

Орлов криво улыбнулся в ответ и спрятал iPod в карман, бросив на связиста недобрый взгляд.

Адмирал заметил это, но пропустил, так как его мысли были заняты совершенно иными вопросами. Серый ледяной туман словно сжимался вокруг корабля, изолируя его, подавляя, перекрывая воздух и жизнь. Леонид Вольский изо всех сил пытался осознать ситуацию и начать действовать соответственно, но вскоре заметил ощущение клаустрофобии. Его корабль был слеп и глух, и это побудило его действовать.

— Вам придется пока подумать обо всем этом самим, — сказал он двоим старшим офицерам. — Мне нужно к врачу. Голова сейчас лопнет! — он встал с командирского кресла и, пройдя мимо Орлова, постучал тому по карману. — Я заберу это, — тихо сказал он, и Орлов отдал ему iPod Николина. — Делайте свое дело, капитан, — сказал Вольский. — Люди несколько сбиты с толку, — он напомнил себе отдать устройство Николину.

— Так точно, товарищ адмирал, — сказал Орлов, и Вольский вышел с мостика, направившись вниз.

Карпов понимающе посмотрел на Орлова.

— Пошел проведать волшебника, — сказал он. Он имел в виду главного корабельного врача Дмитрия Золкина, человека с большим и добрым сердцем, выполнявшего на борту «Кирова» роль как собственно врача, так и психолога. Он был целителем во всех смыслах, и понимал, что душевное здоровье непосредственно взаимосвязано с физическим состоянием. Его методы были многочисленны и разнообразны, иногда включая в себя даже беседу за холодным пивом, что порой делало больше, чем любые уколы и таблетки.

Золкин мог увидеть всю душу человека своими открытыми карими глазами и ответить самой теплой улыбкой, которую тот когда-либо видел. Экипаж уважал его, офицеры считали его кем-то вроде старшего брата, которому могли доверить свои самые глубокие проблемы. Он был всегда открыт, словно добрый священник, сохранял полное доверие и выдавал столько мудрости, что это могло служить заменой лекарствам. В этом ему помогал и официальный талисман корабля, кот Гречко.

Прибыв в лазарет, адмирал заметил выходящих оттуда двоих членов экипажа с повязками на головах, видимо, получивших травмы, когда корабль качнулся от ударной волны. При виде адмирала они замерли по стойке смирно, отдали честь и бросились обратно на свои посты, осторожно оглядываясь через плечо и пытаясь понять, что происходит. Они ощутили взрыв, видели странные явления на море и в небе вокруг, и хотя отбоя боевой тревоги не было, о продолжении учений объявлено также не было.

— Леонид, — поприветствовал его доктор. Он называл адмирала по имени уже многие годы с тех пор, как они впервые встретились и стали хорошими друзьями в военно-морском училище более двадцати лет назад[41]. Золкин вытирал руки полотенцем, когда увидел вошедшего адмирала и улыбнулся. — Не беспокойся об экипаже, — сказал он. — Несколько легких травм, никаких поводов для беспокойства. Но что случилось? Мы что, подорвались на мине?

— Хотел бы я, чтобы все было так просто, Дмитрий, — было ясно, что адмирал весьма расстроен. Он быстро изложил ситуацию, наклонив голову, когда закончил, и ощутил облегчение просто от того, что поделился этим бременем. — Это самая странная ситуация, с которой я когда-либо сталкивался. Что думаешь, Дмитрий?

— Я думаю, в твоих словах о том, что «Орел» постигла та же участь, что и «Курск» есть смысл, если мы будем исходить из официальной версии. Но это не объясняет, что случилось со «Славой», верно? Ни один корабль не выходит на связь? Значит, нужно произвести тщательный поиск. Лучше сосредоточиться на «Славе», чем на «Орле». Надводный корабль обнаружить проще, даже в виде обломков.

— Мы отправили Ка-226, но они не обнаружили ничего определенного.

— Понятно, — сказал Золкин. — А что взрыв?

— Я думаю, что мы потеряли «Орел», — тяжело сказал Вольский.

— В результате атаки?

— Карпов считает, что да. Я в этом не уверен.

— Любое преднамеренное нападение не было бы совершено просто так ни с того, ни с сего, Леонид. Ведь внезапное нападение на оперативную группу российского флота это крупный международный инцидент? Должны наличествовать обстоятельства, в которых он имел бы смысл.

— Многое стало намного хуже в последние несколько дней, друг мой, — пояснил адмирал. — Как ты думаешь, почему мы проводим ракетные стрельбы? Все дело в Грузии. Американцы снова полезли туда. Им нужно это место, чтобы держать черный ход в Иран плотно перекрытым, но наличие трех наших мотострелковых дивизий сразу через границу не дает им покоя. Они бряцают оружием, как и мы.

— Было бы лучше побольше говорить и поменьше чем-то бряцать, — сказал доктор. — Вы прослушивали короткие волны, чтобы проверить, действительно ли мир сошел с ума снова?

Эта предельно простая идея не пришла Вольскому в голову. Если это был действительно внезапный ядерный удар, то как раз что-то такое простое, как радио коротковолнового диапазона могло обеспечить его информацией о происходящем. Почему же они сразу не настроились на гражданские диапазоны и не отслеживали передачи? Видимо, Николин был слишком занят военным частотами.

— Хорошая идея, Дмитрий. А пока… Не дашь чего-нибудь от головы?

— Конечно. Но я не думаю, что тебя действительно беспокоит головная боль, — врач бегло осмотрел его и убедился, что адмирал не ударился головой о переборку. Затем он тепло посмотрел на него, покопался в аптечке и выдал пару таблеток аспирина. — Многие члены экипажа беспокоятся о «Славе» и «Орле». Леонид, это тяжелое бремя, но если действительно произошла катастрофа, ты не сможешь сделать что-то намного большее, чем ты сказал сам. Тщательно разберитесь, установите местонахождение обоих кораблей, а потом доложите в Североморск.

— Карпов снова садится на коня, — сказал адмирал, — он считает, что это было преднамеренное нападение.

— Возможно и так, но зачем? Да, ситуация в мире ухудшается, иначе зачем нам эти стрельбы черт знает где, как ты сам сказал. Но все было не так плохо. Я не думаю, что мир достаточно рехнулся, чтобы начать третью мировую войну. Мы до сих пор не разгреблись с первыми двумя.

Адмирал кивнул, выдавив из себя улыбку.

— Не позволяй Карпову компостировать тебе мозги, — сказал доктор, — он просто канарейка в шахте. Можешь слушать его, но соглашайся только с адекватными решениями. Он некоторое время будет рвать и метать, но достаточно быстро успокоится, вот увидишь.

— Мне лучше вернуться на мостик, — сказал Вольский. — Эта твоя идея насчет коротковолновых передач, наверное, лучше всего поможет нам разобраться. Ты смотрел за борт? Видел океан?

— Каждый, кто приходил сюда в последние полчаса говорили о том, что творится в море. Вообще, мы должны радоваться, что прогнозы Роденко не подтвердились. А в воде, возможно, просто цветущие водоросли. Такие вещи не так уж необычны. Океан он такой же переменчивый, как Карпов. У него просто такое настроение. Это пройдет.

Вольский кивнул и направился на мостик. Однако предложенное начмедом вскоре поставило больше вопросов, чем дало ответов.

Глава 5

Вернувшись на мостик через десять минут, товарищ адмирал сказал радисту Николину проверить весь диапазон коротких волн, где могло обнаружиться что-то, что поможет им пролить свет на ситуацию, но результат запутал их еще больше. На известных частотах не было ничего, лишь мягкое шипение статического фона. Так продолжалось еще полчаса, пока маленький первый лейтенант внезапно не напрягся, взявшись рукой за гарнитуру, а на него лице не появилась улыбка.

— Есть! Москва на длинных волнах. Услышал позывной. Очень странно, товарищ адмирал. Они назвались «Говорит «Москва». — Эта станция была переименована в «Голос России» много лет назад.

— Что же, по крайней мере, Москва на месте, — сказал адмирал.

— Они передают старую, но хорошую музыку! Напоминает мне всю ту старую военную музыку, которую транслируют при каждом кризисе. Вот послушайте, — он щелкнул переключателем, и из громкоговорителей раздалась скрипочная мелодия Чайковского. У Вольского похолодело где-то в глубине души, вызвав детские воспоминания. Он был обычным ребенком во время Карибского кризиса 1962 года, и тогда радио передавало нечто подобное несколько часов. В этом было что-то неуловимо зловещее.

— Должны быть и какие-то выпуски новостей, — сказал он. — Настройтесь на местные станции. Осло, Рейкьявик, возможно, ВВС из Лондона.

Николин начал прокручивать диапазон, однако чем дольше он искал, тем более озадаченное выражение приобретало его лицо.

— Никакой рекламы! Из Осло тоже только музыка, на этот раз Бетховен… В Рейкьявике тоже ничего, а ВВС передает что-то историческое, о Второй мировой. Озвучивают речь Черчилля и поздравляют свою страну с потоплением немецкого линкора «Бисмарк», — Николин свободно владел тремя языками и легко понимал по-английски. — Во всем диапазоне то же самое. Сплошные исторические передачи о войне. Сегодня что, какая-то дата?

Вольский улыбнулся.

— Спросите Федорова. Он главный историк на корабле, — молодой штурман был своего рода «книжным червем» и немного англофилом, несмотря на то, что Великобритания была явным врагом России в 2021 году.

— Федоров расскажет вам, насколько британцы любят свою историю, — сказал Вольский. — Что же, продолжайте слушать. Рано или поздно эта передача закончится, и, возможно, будут какие-либо новости. Но из того, что вы сказали, уже никак не следует, что разворачивается какой-то крупномасштабный кризис, не говоря уже о ядерной войне. Если бы случилось что-то серьезное, на всех каналах только бы об этом и говорили. А так в северной Атлантике все будто уснули под этим чертовым туманом. Или обедают, как и мы должны были бы.

Он напрягся, а затем вспомнил что-то, и сунул руку в карман кителя.

— Хорошая работа, Николин, — сказал он. Затем подмигнул и понизил голос. — Положите себе в карман, – он вернул ему его iPod.

— Туман вперед сгущается, — сказал Карпов. — Похоже, погода снова ухудшается. Давление упало на двадцать единиц и продолжает понижаться.

— Подтверждаю, — сказал Роденко. — Четко вижу впереди грозовой фронт на доплеровском радаре. Я снова вижу тот грозовой фронт… Но он сместился, товарищ адмирал.

— Не удивляйтесь, Роденко, когда обнаружите, что и ветер переменился, — сказал Вольский.

— Так точно. Сейчас ветер северо-восточный. До инцидента он был северо-западным.

Адмирал поманил рукой Карпова и Орлова, и те подошли к нему. Он откинулся на спинку командирского кресла и сложил руки на груди, размышляя вслух:

— Мы так и не обнаружили никаких признаков «Славы», и ни малейшего признака присутствия «Орла». Североморск не отвечает, и мы вообще не слышим по радио ничего, кроме всякой ерунды, — он рассказал им об услышанном Николиным, и все трое подались друг к другу, чтобы говорить тише.

— Это взрыв, вероятно, имеет какое-то отношение к исчезновению «Орла», — сказал адмирал. — Тогда, возможно, все обретает некий смысл. Но исчезновение «Славы» меня тревожит. Я склонен согласиться с вами, Карпов, что это была атака. Но если так, то почему мы не нашли никаких остатков «Славы» и почему противник прекратил атаку и оставил в покое главную цель? «Слава» была реликтом. Мы, без сомнения, намного более привлекательная цель[42].

— Возможно, это было предупреждение, — предположил Карпов. — Потопление старого ржавого ведра типа «Славы» будет намеком, но не причинит слишком большого ущерба. А близкий промах по «Кирову» также будет весьма прямым намеком. Если они сделали это, товарищ адмирал, я уверен, что это была работа американской подводной лодки.

В уме Карпов прокручивал, как сможет использовать ситуацию в любом надвигающемся споре. Когда-то он выучил один очень эффективный прием против топ-менеджеров «Газпрома»: дискредитировать кого-то из подчиненных оппонента, убедив, что важный отчет, подготовленный этим человеком будет задержан, а затем растерев его на совещании при помощи выкладок из этого самого отчета. Инцидент бросал тень на топ-менеджера, делая его настороженным и подозрительным, выдающим собственные уязвимости. Это закладывало в его душу страх, а страх медленно, но верно подрывал амбиции и уверенность. Было очевидно, что кто-то нанес удар не непосредственно по «Кирову», а по более слабым кораблям его сопровождения. Этот прием Карпов понимал очень хорошо, так как сам практиковал его множество раз в своем прошлом.

— Прошу заметить, что я принял верное решение начать маневр уклонения на высокой скорости немедленно после взрыва, — он поднял палец, подчеркивая слово «верное». — Я не собирался ждать, пока Тарасов доложит, что на нас идет торпеда.

Этот маневр был известен как «змейка». Находясь под угрозой торпедной атаки, надводный корабль увеличивал ход и начинал серию маневров вправо и влево на высокой скорости, создавая за кормой область шума. Это создавало помехи системам самонаведения торпед, которые могли потерять цель во вспененной воде и уйти в неверном направлении.

— Вы также приняли мудрое решение включить активный гидролокатор сразу после взрыва, — продолжил капитан, подмасливая Вольского. — Возможно, этого маневра оказалось достаточно, чтобы на лодке передумали атаковать снова.

— Хотя именно вы выступали против включения активного гидролокатора, Карпов, — напомнил ему адмирал, видя, как тот на ходу перемешивает его решение с собственным.

— Так точно, но, оценив ситуацию, я могу предположить, что враг решил, что мы знаем о нем, и прекратил атаку, хотя все еще может следить за нами, двигаясь очень и очень тихо в ожидании возможности ударить снова. Это может быть одна из новых подводных лодок типа «Вирджиния», адмирал. Тарасов мог вообще не услышать ее в таких условиях.

— Значит, вы полагаете, что мы должны начать активный поиск подлодки? Орлов, ваши соображения?

— Я согласен с капитаном. Это единственное объяснение, имеющее смысл.

— Вы не считаете, что на «Орле» случилась катастрофа?

— Это возможно, товарищ адмирал. Но исчезновение «Славы» заставляет меня думать, что здесь может быть что-то еще. Я рекомендую поднять один или оба Ка-40. Если мнение капитана Карпова верно, активные действия могут отпугнуть лодку. Капитан приказал начать маневр уклонения сразу после взрыва. За этим вскоре последовало включение активного гидролокатора, — повторил он мнение Карпова. — Сейчас мы замедлили ход, а погода улучшилась. Они могут оставаться где-то там, тихо следя за нами. Рекомендую поднять Ка-40, товарищ адмирал. Если на подводной лодке решат, что мы ищем ее, это заставит их подумать дважды, если не трижды перед тем, как снова попытаться атаковать «Киров». А если она это сделает, то получит в рожу.

Орлов действовал привычно. Он играл роль адвоката дьявола в любой ситуации и всегда предполагал наихудшее. Также было вполне в его духе раздуть вопрос и предпринять активные действия. Залечь и следить за целью с помощью пассивного сонара для него было делом долгим и нудным. Он предпочитал более активную охоту, используя пару вертолетов в качестве ищеек и корабль в качестве стоящего наготове охотника.

— Помимо того, мы должны подготовить наши собственные торпеды, — сказал он, напоминая о собственном оборонительном торпедном вооружении «Кирова».

Хотя начопер не выразил собственного сокровенного мнения, а просто встал на сторону Карпова, как того и следовало ожидать, его слова усилили мнение Карпова о том, что корабль должен был переходить на военное положение.

Вольский плотно сжал губы, принимая решение.

— Отлично, товарищи офицеры. Я порадую вас обоих. Начать поиск подводных лодок. Мы приняли Ка-226. Поднять оба Ка-40, и пусть каждый действует в секторе 180 градусов от корабля.

Капитана Карпова это крайне воодушевило и он немедленно повернулся к Тарасову, отдавая ему приказы. Это означало не только то, что его действия были оправданы, его опасения подтверждены, а его мнение уважали. Он также успешно заразил окружающих собственным мнением, что это действительно была атака, а не простая случайность. Этим он дискредитировал мнение адмирала и заложил основу для дальнейшего укрепления представления о том, что он изначально был прав.

Однако, хотя и в другом аспекте, обнадежило его и то, что корабль начал предпринимать все возможные меры по недопущению новой атаки и поиску подводной лодки. Его собственные страхи улеглись, компенсированные действиями, которые они предпринимали. Они больше не будут просто чинно плыть в тумане, словно тупая жирная цель. Теперь они стали охотником, теперь они искали заслуженного возмездия. Кто-то ответит за потерю «Славы» и «Орла». И это будет не «Киров», это уж точно. Если они обнаружат вражескую подводную лодку, затаившуюся где-то в глубине, он был полон решимости требовать немедленно уничтожить ее, разбить ей рожу, как выразился Орлов. Он очень надеялся, что они обнаружат что-то в самое ближайшее время, и ожидания его оправдались.

Вскоре с площадки донесся рокот винтов взлетающих вертолетов, один из которых ушел на северо-восток, а второй на юго-запад. Ка-40 выйдут к горизонту по обе стороны от корабля и начнут сбрасывать гидроакустические буи РГБ-16-1, значительно расширяя противолодочные возможности корабля. Если ничего не будет обнаружено, они направятся дальше, от точки к точке, сбрасывая буи и отправляя данные с них непосредственно на системы Тарасова. Через двадцать минут вертолеты обнаружили нечто, затаившееся в глубинах Норвежского моря.

Уменьшившийся ход «Кирова» и улучшение погоды значительно расширили дальность пассивного гидролокатора, а Тарасов внимательно следил за своими системами, на которые выводился поток данных от Ка-40. Внезапно что-то изменилось, и Тарасов напрягся и приобрел более бдительный вид, глядя на экран, на котором появилась предательская засветка. Однако сигнатура была очень необычной. Он откалибровал систему, пытаясь классифицировать цель, но сигнал был слишком слабым. Возможно, подумал он, цель была слишком далеко, однако затем показания с Ка-40 дали ему четкую картину.

— Есть цель, пеленг 140, дистанция двадцать два километра. Подводная лодка, вероятность высокая! — немедленно доложил Тарасов, и Карпов метнулся к нему, глядя на экран и потирая замерзшие руки.

— Сигнал очень слабый, — сказал Тарасов. — Совпадений нет, — корабельная база сигнатур представляла собой электронную базу данных, содержащую параметры различных кораблей – частоты радаров и средств связи, а также параметры отображения. Обнаруженная цель была абсолютно неизвестной.

— Мы знаем только то, что она там, — сказал Тарасов. — Но это все. Движется очень медленно, не более десяти-двенадцати узлов.

— Они знают, что мы за ними следим, — сказал Карпов, поворачиваясь к адмиралу. Цель для него была еще одним доказательством своей правоты. — Слава богу, что я сохранил достаточное присутствие духа, чтобы принять меры, — это была явная шпилька в адмирала, но Вольский пропустил ее мимо ушей.

— Хотя у нас и есть сигнатуры американских лодок типа «Вирджиния», эти лодки все еще очень скользкие твари, товарищ адмирал. Поэтому сигнатура может быть нечеткой. Но, по крайней мере, они знают, что мы их видим, — он повернулся к адмиралу, сложив руки на груди, и его глаза загорелись. — Я предлагаю атаковать, — он нашел своего коварного врага, и настало время для возмездия.

Адмирал подумал над этим, но быстро решил не согласиться.

— Нет. Пока не атаковать, — сказал Вольский. — Если мы еще не в состоянии войны, то мы, разумеется, не собираемся ее начать, верно? Но направьте туда ближайший вертолет, и пусть пройдет ниже шестисот метров. Я хочу быть уверен, что они услышат работу его винтов. Этим мы дадим им понять, что точно знаем, где они. Тогда посмотрим, что изменится.

— Тогда они начнут маневр уклонения, — возразил Карпов. Он знал, что как только потенциальный противник был обнаружен, необходимо было немедленно ее уничтожить. Никогда не позволяй противнику встать, посте того, как сбил его с ног – такой урок он хорошо выучил еще в «Газпроме». Чем больше вы ждали, тем больше была вероятность, что противник прикроет задницу или каким-то иным способом избежит вашей хорошо поставленной ловушки. Он решил выразить ту же мысль в военных понятиях.

— Американские подводные лодки могут погружаться очень глубоко, товарищ адмирал, а особенности этого типа. Мы можем потерять ее. Почему не ударить сейчас, когда у нас есть четкий контакт и возможность надежного огневого решения? У нас может не быть второго шанса с подводной лодкой такого типа.

Мнение капитана было весомым, и Вольский понимал это. В изнурительной игре корабля против подводной лодки подводная лодка всегда имела преимущество. Побеждал тот, кто смог услышать врага первым и выработать твердое огневое решение. После запуска торпеды и захвата цели ее системой самонаведение никто, даже малошумная ударная подлодка, не мог ее избежать. В шестидесяти процентах случаев подводная лодка могла обнаружить надводный корабль первой и первой открыть огонь. Корабль, произведший пуск первым, имел все шансы уцелеть. Был ли взрыв, который они пережили, первым ударом той подводной лодки, имеющий целью запутать и запугать их, как полагал Карпов? Очевидно, это была не дружественная подводная лодка. Или все же? Адмирал подумал и о том, что это даже может быть «Орел», получивший повреждения, но уцелевший. Взрыв мог повредить системы госопознавания лодки и нарушить сигнатуру. У него было тяжело на душе и ему хотелось верить в это, поэтому он решил проявить осторожность.

Капитан слишком быстро увидел лешего в тайге, по крайней мере, так считал адмирал. Если они уничтожат лодку, они так никогда и не узнают, был ли это «Орел». Он решил подождать, не нагнетая обстановку, так как пока не был полностью согласен с Карповым, что это была атака сил НАТО.

— Направьте туда вертолет, капитан. Мы проследим за реакцией цели и сделаем выводы. И, на всякий случай, — он повернулся к штурману. — Федоров, курс на перехват цели. Скорость двадцать узлов, — если это будет «Орел», они могли услышать проходящий над ними вертолет и, возможно, всплыть. Вольский на это надеялся.

— Это очень странно… — начал Федоров.

— Что именно?

— Спутниковая система навигации не работает. Оборудование в порядке. Я трижды провел диагностику, даже перезагрузил всю систему, но не вижу ни одного спутника. Нужно перейти на другие системы.

— Вероятно, мы все еще испытываем последствия подводного взрыва. Продолжайте.

Карпов посмотрел на своего начальника оперативной части. Они встретились взглядами, но Орлов ничего не сказал. С неохотой Карпов скомандовал Николину приказать вертолету сделать то, чего хотел адмирал. Но было ясно, что ситуация его не устраивала, и он желал активных действий. Он нервно дернулся, потирая замерзшие руки.

Новое предупреждение прозвучало глубоким голосом Роденко, отслеживающего телеметрию с вертолетов.

— Наблюдаю надводную цель, пеленг два пять ноль, удаление восемьдесят километров, — информация отобразилась на экране, словно корабль начал выходить из ступора, окутавшего его, словно густой ледяной туман, и возвращался к жизни.

Адмирал удивленно поднял густые угольно-черные брови.

Карпов был настроен не настолько созерцательно. Для него обнаружение надводной цели стало непосредственным подтверждением того, что силы противника действовали против них. Роденко внимательно считал показания и доложил:

— Сигнатуры перекрывают друг друга. Цель групповая, идет медленно, не более пятнадцати узлов.

Кто это подкрадывался с юга, подумал Вольский? Групповая цель? Он потер усталые глаза. Голова все еще болела.

— Сколько кораблей?

Роденко не был уверен.

— Фиксирую десять, возможно, двенадцать целей. Классифицирую как крупную оперативную группу.

— Воздушная активность? — адмирал хотел знать, не была ли это американская авианосная ударная группа, чтобы встретить ее должным образом.

— Никаких воздушных целей, товарищ адмирал. Я считаю, что это надводная ударная группа, соблюдающая скрытность. Фиксирую только эхо слабых сигналов радара. Возможно, они нашли способ значительно уменьшить свою радиоэлектронную сигнатуру.

Подводная лодка находилась по одну сторону от корабля, а крупная группа кораблей с другой – они словно подбирались к нему, как хищники, выслеживающие добычу. Адмирал оценил ситуацию. Он ясно ощущал беспокойство Карпова, его нетерпеливость и полную готовность принять меры. Он знал, что в словах капитана был определенный смысл, но все-таки в происходящем было что-то просто нелепое. Враг просто медленно приближался. Если бы это была атака, они бы бросились с обоих направлений, да и на такой дальности воздух уже был бы заполнен ракетами, летящими к кораблю с самыми враждебными намерениями. Возможность дать первый залп была основой морского боя в современную эпоху. Обе цели находились в пределах досягаемости, но ни одна из них не атаковала. Они ждали, пока «Киров» сделает следующий шаг? Если так, то они, учитывая обстоятельства, были ненормально осторожны.

— Хорошо. Пометить подводную цель как «Красный волк-один». Ка-40 «Альфа» вести слежение. Надводную групповую цель пометить как «Красный волк-два». Выдвинуть Ка-40 «Браво» в сторону «Красного волка-два», — сказал он. — Роденко, можете классифицировать?

— Никак нет. В базе никаких соответствий.

— Активность в эфире?

— Никак нет, — ответил Николин. — Цели сохраняют полное радиомолчание. Я не слышу ничего на обычных частотах.

— Прикажите Ка-40 «Браво» произвести визуальное опознание надводной групповой цели оптическими средствами. Посмотрим, что за собака здесь зарыта, — сказал адмирал, желая понять происходящее. Мы покажем им, что знаем о них и одновременно поймем, кто это. Они находятся в пределах досягаемости и уже открыли бы по нам огонь, будь у них враждебные намерения. То же самое касается и подводной лодки к северу от нас, но, учитывая развитие событий, я считаю, что нам лучше сосредоточиться на надводной группе. Федоров, прекратить перехват подлодки. Рулевой, пятнадцать вправо, плавный разворот. Удерживаем текущую позицию до получения доклада с вертолета, — он сказал все это, глядя прямо на Карпова. — Итак, давайте поймем, что происходит. Я хочу знать, по кому стреляю прежде, чем предпринять действия, способные вызвать войну. Однако продолжайте пристально следить за лодкой. Карпов может быть прав, — он бросил кость капитану, показывая, что готов рассмотреть все варианты, пока не будет получено однозначных сведений.

Напряжение на мостике усилилось и стало почти ощутимым кожей. Карпов ходил взад и вперед между Тарасовым и Роденко, глядя на их мониторы, хотя и не понимал, что на них отображалось. Тем не менее, он хотел иметь возможность периодически ткнуть пальцем в экран и спросить, что это, а что это, и было понятно, что Роденко все больше раздражали постоянные пояснения капитану.

С другой стороны боевого информационного центра Орлов навис над пультом низкого и коренастого Виктора Самсонова, завершавшего диагностику систем вооружения. Самсонов был одним из немногих, кого Орлов не цеплял никогда. Телосложением Самсонов не уступал ему, и по натуре своей был воином, жестким оператором кулаков корабля. Так что Орлов в определенной мере даже сдружился с ним, часто разговаривая, и постоянно находился рядом, когда в воздухе начинал витать запах неминуемого насилия.

В прошлом году, сразу после ввода «Кирова» в строй и первых ходовых испытаний, корабль перехватил в Аденском заливе ялик сомалийских пиратов как раз в вахту Орлова. Тот без колебаний пошел на прямые и активные действия. Он скомандовал Николину приказать пиратам остановиться и приготовиться к досмотру, а когда те не подчинились, скомандовал увеличить ход, сблизившись с яликом, и приказал обстрелять лодку из зенитной пушки системы Гатлинга. Он засмеялся себе под нос, когда увидел, что сделала очередь с крохотной лодкой.

— Это их чему-то научит, — сказал он, похлопав Самсонова по плечу. Командир ракетно-артиллерийской боевой части был человеком, которого Орлов понимал и уважал, человеком, обученным решать любую проблему, используя широкий арсенал корабля. В какой-то степени Орлов понимал Самсонова и видел в нем своего рода протеже.

Тем не менее, отметил Орлов, системы Самсонова также не могли классифицировать цели. Что бы за корабли это ни были, их сигнатуры не совпадали ни с одним известным западным кораблем. Их радары также не работали, и это, подумал Орлов, было одной из причин, почему адмирал заколебался. Несмотря на лихорадочную убежденность Карпова, Орлов также начал понимать, что это было не похоже на вражескую атаку. Какой командир будет валять дурака, атакуя подобным образом? Затем ему в голову пришло кое-что еще, и он решил высказаться.

— Возможно, их направили сюда, чтобы изучить инцидент, в который оказались вовлечены мы, — предположил он. — Они могли заметить взрыв и направить оперативную группу для сбора сведений.

Адмирал Вольский кивнул. Его взгляд был тяжел и серьезен.

— И поэтому мы должны действовать осторожно. Очень и очень осторожно. Вы все знаете, что мы не можем допустить какого-либо инцидента, когда силы НАТО приведены в боевую готовность, — он сильно подчеркнул слово «инцидент», не слишком завуалированно намекая на потерю эсминца «Адмирал Левченко» в прошлом году при столкновении с крейсером НАТО в Средиземном море во время активных маневров в плохую погоду. — Самсонов, не брать «красного волка-два» в захват системами наведения, пока мы не получим представления об их намерениях. Это понятно?

— Так точно, — раздался в ответ глубокий бас Самсонова. Он сидел в своем кресле, крупный и широкоплечий, излучая всю уверенность, на которую был способен человек в его положении. Он управлял системами вооружения самого мощного надводного корабля российского флота, океанского гладиатора. Картину довершили коротко стриженные волосы, точные черты лица и мощная мускулатура. Самсонов был воином и рвался в бой. Хотя и не мог знать в данный момент, насколько будет занят в следующие часы и дни.

Глава 6

Когда картинка с Ка-40, наконец достигла поста Роденко в боевом информационном центре, ситуация приняла очень резкий и неожиданный оборот. Адмирал Вольский уже пребывал в замешательстве, а это окончательно сбило его с толку. Было такое ощущение, что каждая попытка прояснить ситуацию только еще больше запутывала ее, вываливая на них невозможные факты, с трудом поддающиеся пониманию.

Штурмана Федорова изображение явно заинтересовало, но и на его лице отражалось очевидное удивление и неверие. Он сунул руку в карман, вытащил смартфон и ткнул пальцем в экран, запуская приложение. Через несколько мгновений он сравнил картинку с вертолета с фотографиями, хранящимися на его телефоне, и его лицо приобрело ошеломленное выражение.

— Это британские корабли, — сказал он, несколько колеблясь. — Но явно не современные. У меня здесь база Королевского флота, начиная с 1900 года, — он поднял телефон и показал всем. — Это устаревшие корабли… Времен Второй мировой войны.

Карпов выслушал это с видом, который любой нормальный человек и должен был иметь, слушая подобную нелепую ерунду, похожую на пьяное vranyo. Но для подобного не было времени, и капитан был не в том настроении, чтобы пускаться в какие-то полеты фантазии.

— Tufta, — сказал он, указывая на экран. — Теперь и вы вешаете нам лапшу на уши, Федоров? Вы хотите сказать, что они вытащили эти корабли с консервации? Хотя, возможно, они используют их для учений, как и мы «Славу». Так что идите проветритесь, — капитан считал, что это было куда вернее, чем этот диковинный анализ.

— Вы меня не поняли, — сказал Федоров. — Я не пытаюсь дурить вам голову, товарищ капитан, или просто потрепаться. Этот корабль похож на авианосец типа «Илластриес», — указал он на экран. — Должно быть, это HMS «Викториес». Он был отправлен на слом в… — он сверился с приложением. — В 1969 году, — Антон Федоров не врал, хотя сам считал, что глаза его обманывают. Он давно увлекался военно-морской историей, в особенности Второй мировой войны. Глядя на экран он сгорбился, а фуражка съехала набок на густых каштановых волосах. Он не мог поверить в то, что видел. — А этот корабль еще более старый. Он похож на HMS «Фьюриес», находившийся в составе британского флота до 1948 года. Видите? Надстройка-остров полностью отсутствует. Никто не строил таких кораблей многие десятилетия. Посмотрите – за полетную палубу спереди выступает нос корабля, длинный и узкий. Это «Фьюриес». Я совершенно в этом уверен, товарищ капитан.

Карпова это не убедило.

— Не время для глупостей, Федоров! Говорите по существу! Вы хотите сказать мне, что эти корабли вытащили из отстоя и снова ввели в строй? Мы, возможно, еще могли бы так сделать, но эти жирные капиталисты не сделали бы такого никогда.

— Нет, товарищ капитан, я хочу сказать вам, что эти корабли были разобраны на металл многие годы назад! Их никак не могли снова ввести в строй, — лицо Федорова приобрело выражение полного изумления. — Господи, что происходит…?

Карпов посмотрел на него.

— Вы слишком увлеклись своими книгами по истории, лейтенант, и как любой слишком увлекающийся человек, поверили в собственное vranyo. Это невозможно. Должно быть другое объяснение, — Карпов отказывался верить штурману. — Это должны быть современные британские авианосцы… — однако Федоров мгновенно нашел, чем ответить.

— При всем уважении, товарищ капитан, но единственный корабль в Королевском флоте, который может хоть сколько-нибудь напоминать этот корабль, — указал он на экран. — Это новый авианосец «Королева Елизавета». Но обратите внимание, на втором авианосце даже нет надстройки. Ни один современный британский авианосец не имеет такой конструкции. Это может быть только «Фьюриес» – потому что он был перестроен из линейного крейсера, на котором сделали надстройку с полетной палубой по всей длине корпуса…

— Бред, — покачал головой Карпов.

— …Кроме того, «Королева Елизавета» является полноценным авианосцем в 65 000 тонн, а этот корабль по сравнению с ним легкий авианосец. 22 000 тонн, не более. Кроме того, «Королева Елизавета» является новейшим кораблем британского флота, и ее сигнатура нам хорошо известна. Мы давно каталогизировали ее. И если бы это была «Королева Елизавета», воздушное пространство над ней было бы хорошо прикрыто. А это соединение движется в полной тишине, практически не ведя радиообмена и не включая радары. И без воздушного прикрытия. Это явно не современные корабли. Я в этом совершенно уверен.

Адмирал Вольский стоял за ними, вглядываясь в экран, и всеми силами пытался понять, что он видит и слышит. Ему нравился Федоров – они часто обсуждали военную историю и он уважал молодого человека за знания и желание изучать эту тему. Так что вместо того, чтобы отмахиваться от него, подобно Карпову, он решил развить эту тему.

— А другие корабли? — спросил он, указывая на два больших корабля по обе стороны от авианосцев.

Федоров покосился на экран и слегка улыбнулся. Он выглядел пораженным, но уверенным в том, что говорил.

— Товарищ адмирал, это два британских крейсера типа «Кент». Полное водоизмещение 14 000 тонн. Видите эти башни с 203-мм орудиями в носовой части? Ни один корабль не нес таких орудий со времен Второй мировой войны. На самом деле, их начали строить в середине 1920-х годов, а на службу они начали поступать с 1926-го. Многие из них пережили войну, но ни один не избежал разборки на металл. Их просто больше не существует.

— Вы в этом уверены?

— Так точно. Три трубы в центре не позволяют их ни с чем спутать. Я точно узнаю этот силуэт.

— И что получается, мы видим флот-призрак? — запротестовал Карпов. — Чушь! Я слышал в жизни много всякого бреда, Федоров, но это ни в какие ворота. Это бред, говорю вам.

— Картинка перед вами, — сказал Вольский, указывая на экран. — Или вы полагаете, что британцы загружают нам это видео через какою-то новую приспособу радиоэлектронной борьбы?

Карпов поднял брови.

— Возможно, товарищ адмирал, — его глаза расширились от того, что он словно ухватился за какую-то зацепку, которая позволила бы ему найти объяснение и развеять иллюзии, наводимые Федоровым. — Это может быть частью какой-то сложной операции, имеющей целью запутать нас. Испытания каких-то систем РЭБ, возможно, составная часть психологической операции НАТО. А этот странный взрыв несколько часов назад, вероятно, был первым этапом.

Обман был тем, что Карпову было гораздо легче принять. Он представил ситуацию как намеренную попытку врагов ввести их в заблуждение. Русские подвергались такому количеству официальной лжи за эти годы, что были почти неспособны принять правду. В даже в самом русском языке был один и тот же глагол для обозначения понятий «приходить» и «уходить», и в этом смысле русские никогда не знали, где находились и с чем были связаны[43]. Карпов выслушал аргументы Федорова и где-то в глубине души понимал, что было что-то глубоко неправильное в версии с загрузкой ложного изображения в канал передачи данных, но не мог принять то, о чем говорил Федоров. Преднамеренная мистификация была единственной версией, имевшей для него смысл.

— Орлов? — адмирал хотел знать, что думал начальник оперативной части, но тот выглядел таким же подавленным, как и все. Он порой разговаривал с Федоровым об истории Второй мировой войны, на которой воевали их деды, но ему тоже трудно было поверить в происходящее.

— Я не знаю, что думать, товарищ адмирал. Но очевидно, что англичане не могли ввести в строй корабли, разобранные на металл десятилетия назад. Так что мы должны склониться к точке зрения капитана.

— Вы говорите, что это невозможно, но ведь наш собственный корабль воскрес из мертвых, разве нет? Возможно, британцы тоже переоснащают свои старые корабли?

Карпов сделал глубокий вдох, собрался с силами и с удовлетворением отметил, что Орлов подкрепил его позицию.

— Хватит этих игр, — сказал он. — Где «Слава»? Где «Орел»? Если это психологическая операция, то британцы зашли слишком далеко! Я предлагаю немедленно связаться с этой оперативной группой и потребовать назваться. Это положит конец всех этой ерунде. Эти корабли могут нести ответственность за то, что случилось. Предположим, они высадились на «Славу» и взяли его на буксир. Тогда это угон корабля в открытом море, явное нарушение международного права!

— Секунду назад вы полагали, что всему виной та подводная лодка, — сказал Вольский. — Теперь вы считаете, что британцы проводят некую сложную психологическую операцию, имеющую целью запутать и перебить корабли российского флота один за другим?

Карпов нахмурился. Ему явно не понравилось замечание адмирала, но он решил стоять на своем.

— Если они не назовутся в соответствии с международными правилами, я имею законное право произвести предупредительный выстрел им под нос, товарищ адмирал. Все, что случилось в последние несколько часов, было явной провокацией. Пора дать понять, что российский флот не потерпит таких шуток, — он сложил руки на груди с явным гневом.

Адмирал Вольский тяжело вздохнул, оценивая ситуацию. Если он что-то и понял в жизни, это то, что многое было не тем, чем казалось на первый взгляд. Человек должен был проверить, чтобы поверить, словно проверить ногами длинную обледеневшую дорогу. Здесь приходила на ум старая русская пословица: «Дорога покрыта льдом, церковь близко, кабак далеко, но я пойду туда очень аккуратно»[44]. Было бы легко пойти в «церковь» к Карпову, вместо того, чтобы пройти долгий путь к тому, что говорил Федоров. Но что-то говорило ему, мягко, но настойчиво, что это не было иллюзией со стороны англичан, так что нужно было идти вперед, медленно, тщательно ощупывая ногами дорогу перед собой. Он решил проверить ситуацию и с этой целью немного подыграть капитану.

— Отлично, — сказал он. — Николин, разрешаю вам нарушить радиомолчание. Запросите это соединение по всем каналам. Запрашивайте на английском. Назовите им их координаты, курс и скорость, определенны нашими радарами и потребуйте назваться в соответствии с международными протоколами. Но сами не называйтесь без моего прямого указания. Вам ясно?

— Так точно.

Ответом стала лишь тишина, и напряжение сильно возросло. Они подождали, пока Николин повторит сообщение десять раз, но никакого ответа так и не пришло.

— Вы уверены, что они нас слышат? — спросил адмирал.

— Я повторил сообщение во всем диапазоне частот, — ответил Николин. — Они должны были его услышать, если только не пострадали аналогичным образом из-за того взрыва.

— Нашим системам потребовалось несколько часов, чтобы вернуться в рабочее состояние, — сказал Орлов.

— Не согласен, — сказал Карпов, плотно поджав губы в явном разочаровании. — Их молчание просто еще один способ в напряжении и неведении, — Карпов хорошо знал, что молчание было логичным после вранья. — Я рекомендую усилить давление, товарищ адмирал. Включить радар системы наведения ракет[45] и посмотреть, убедит ли их это соблюдать нормы международного права и назвать себя.

Черты лица адмирала Вольского выдавали серьезность и напряжение. Он выглядел очень уставшим, закрыв глаза и оценивая ситуацию. Взять цели в захват системы наведения означало однозначную эскалацию ситуации, но, возможно, это даст какие-то ответы. По крайней мере, это позволит получить точные сигнатуры целей, что позволит раз и навсегда выяснить, является ли картинка действительной, либо же это некая техническая или разведывательная операция НАТО.

Вопреки всем своим инстинктам он уже нарушил радиомолчание, тем самым ясно выдав свою позицию. Если он решит пойти дальше, то это его корабль вскоре окажется подсвеченным радарами противника. Если что-то пойдет не так… Если это действительно была война, то он мог сделать серьезную ошибку, идя на поводу у противника. Учитывая политическую напряженность, более мудро было бы не делать резких движений. Он сцепил руки за спиной, тяжело покачнулся, постарался успокоиться и сказал, повернувшись к Самсонову.

— Переднюю батарею номер три к пуску. Включить РЛС наведения, — скомандовал он командиру БИЦ, имея в виду батарею из десяти пусковых установок дозвуковых низколетящих противокорабельных ракет П-900[46], расположенную у самого носа корабля. По сути дела, он шел на блеф – отвечал противнику на радиомолчание резким «толчком в плечо», давая понять, что готов принять меры, если они не ответят. Но что-то внутри него призывало действовать осторожнее. Обстановка все еще была неясна и оставалось множество вопросов. Руки Самсонова летали над пультом, словно он играл хорошо отрепетированную мелодию, быстро включая систему наведения и беря вражеские корабли в захват.

— Николин, — сказал адмирал. — Повторите сообщение.

Напряжение на мостике стало ощутимым, когда Роденко оповестил их о тревожном развитии ситуации.

— Наблюдаю воздушную цель на удалении тридцать семь километров, пеленг юго-юго-запад, курсом на корабль. Цель групповая! Пять… Шесть воздушных целей.

— Они атакуют, — сказал Карпов. — Я же предупреждал вас, товарищ адмирал. Это авианосная ударная группа НАТО. Советую объявить боевую тревогу. Приготовиться к воздушной атаке, — он повернулся к Федорову, мрачно глядя на него. — Вот вам и «воздушное прикрытие», — сказал он. — Они ждали в засаде. Прикинувшись ветошью! — Карпов, разумеется, наконец увидел гоблинов, порожденных его сознанием. С его точки зрения, противник делал именно то, что сделал бы он. Они просто сидели в засаде, не больше и не меньше.

Самсонов оглянулся через плечо на адмирала Вольского, и тот заметил, что рука Самсонова застыла над кнопкой объявления боевой тревоги. Члены экипажа уже заняли места согласно боевому расписанию, но этот сигналы будет означать максимальную готовность к бою.

— Скорость цели? — спросил адмирал, желая понять, с чем имеет дело. Была ли это ракетная атака или группа ударных самолетов, как полагал Карпов?

— Цель малоскоростная, — сказал Роденко, взглянув на экран, понимая всю серьезность ситуации. Если это были ракеты, у них оставались считанные минуты, даже секунды, чтобы ответить. Он хотел убедиться, что точно интерпретировал все данные и надеялся, что система полностью восстановилась после сбоя. Однако система не могла определить тип приближающихся ракет. Правильно ли она работала? Обдумав все, что видел, он выдал свое наилучшее суждение.

— Одна цель движется в нашу сторону… Пять других обходят оперативную группу. Это самолеты. Не ракеты. Повторяю, это не ракетная атака.

— Как скоро цель достигнет нашей позиции? — подобная игра в кошки-мышки продолжалась между российскими и натовскими силами в течение многих десятилетий. Обе стороны проводили маневры в Норвежском море в последние годы, следя друг за другом, и это могло быть не более чем любопытное соединение НАТО, решившее сунуть нос в их дела. Или же, как полагал Орлов, они могли быть отправлены сюда, чтобы исследовать аномалию, в которую попал «Киров».

— Скорость… Скорость сто восемьдесят, — сказал Роденко. — Возможно, СВВП[47] «Харриер» или вертолет. F-35 не может двигаться на такой скорости, — он имел в виду F-35 «Лайтнинг-II», малозаметный сверхзвуковой ударный истребитель, размещение которых, по слухам, планировалось на новейшем британском авианосце «Королева Елизавета». — Будет над нами через десять минут, товарищ адмирал.

— Что по Ка-40?

— Приближается. Удаление десять. Уже должен быть виден над горизонтом.

— Николин, — сказал адмирал. — Прикажите Ка-40 направляться на запад от нашей позиции. Воздушную цель пометить как «Красный волк три». Взять цель в захват ракетными системами ПВО, но огня не открывать до дальнейших указаний. Повторяю, огня не открывать, — адмирал повернулся к Самсонову. — Самсонов, включить основные системы ПВО и взять цель в захват. Огня не открывать. Комплексом SA-N-92, пожалуйста, — тот активировал зенитно-ракетный комплекс средней дальности Gauntlet[48].

— Огня не открывать, товарищ адмирал? — насмешливым тоном спросил Карпов. — Вы намерены позволить им обойти нас? — облет на малой высоте был стандартной процедурой любой оперативной группы НАТО. Самолет мягко проходил мимо, а пилот показывал русским нос. Иногда в его сторону запускались аварийные сигнальные ракеты, призванные показать, что так же легко в его сторону могут быть запущены и боевые. Это случалось тысячи раз, в основном без инцидентов, но здесь обстоятельства были совершенно иными, и адмирал понимал это. Тот факт, что об «Орле» и «Славе» до сих пор ничего не было известно, был весомой переменной в этом уравнении.

По широко раскрывшимся от удивления глазам Карпова все было понятно. Вольский знал, что была бы его воля, он бы приказал уничтожить этот самолет глазом не моргнув. Но он знал и то, что если самолет будет уничтожен, оперативная группа может оказаться вынуждена ответить, а этот означало, что он мог оказаться в бою с десятью или двенадцатью кораблями НАТО. Если Карпов был прав, и эти корабли не были древними английскими авианосцами и крейсерами, это были современные военные корабли, столь же смертоносные, как его собственный.

В этот самый момент Николин поймал что-то и пристально вслушался. Это была ежечасная передача из Лондона, которой он ожидал – выпуск новостей ВВС, регулярный в арктических водах, словно ледяной дождь. Однако в том, что он услышал, явно не было смысла.

— Новости ВВС, товарищ адмирал, но очень странные.

Адмирал уже был готов выслушать что угодно.

— Включай, — сказал он.

— Товарищ адмирал! — запротестовал Карпов. — У нас не больше семи-восьми минут!

Вольский поднял руку, давая ему знак замолчать. Сигнал был слабым и нечетким, и то, что он слышал было непохоже ни на что из того, что он слышал за последние годы.

— …Вице-адмирал Сомервилль успешно усилил оборону Мальты, проведя крупное соединение из Гибралтара, доставившее столь необходимые припасы. Президент Рузвельт объявил на этой неделе, что все японские активы в Соединенных Штатах будут заморожены и приостановил формальные отношения с Японией. На восточном фронте немецкие танки генерал Гудериана достигли Смоленска, угрожая Москве. Красная армия объявила о начале контрнаступления под Ленинградом. Это была ВВС, 28 июля 1941 года. Более подробных новостей ожидайте позже…

Затем прозвучали четыре ноты пятой симфонии Бетховена, и глаза Федорова широко раскрылись. Он узнал знаменитый сигнал «V» – «победа», который передавался при помощи этих нот во время Второй мировой войны.

— Вы можете сказать, это была запись? — спросил адмирал. — А не обычный выпуск новостей?

Федоров понимал, что то, что он намеревался сказать, звучало невероятным, но считал необходимым высказаться.

— Товарищ адмирал, у нас есть четкая картинка приближающейся оперативной группы. Все корабли эпохи Второй мировой войны. Мы слышим новости 1941 года… И это все, что было в эфире за последние три часа, — он не стал делать никаких выводов, полагая, что сказал достаточно, чтобы сложить все детали вместе.

Карпов гневно посмотрел на него и махнул рукой.

— Бред! — резко сказал он. — Цель будет над нами через пять минут.

— Значит, подождем пять минут, Карпов, — сказал Вольский. Учитывая обстоятельства, он решил, что делать было больше нечего. Когда самолет, наконец появится, и они определят его тип и принадлежность визуально, это ответит на все вопросы раз и навсегда. Ответа на все многочисленные оставалось ждать всего пять минут.

Часть третья

Контакт

Имело место недоразумение, и недопонимание совершенно очевидно…

Федор Михайлович Достоевский

Глава 7

Соединение «П», Норвежское море, 122 мили к югу от острова Ян-Майен 28 июля 1941 года

Контр-адмирал сэр Фредерик Уэйк-Уолкер стоял на мостике корабля Его Величества «Викториес», глядя на море, на котором начали появляться первые волны. По правую скулу его корабля шел второй легкий авианосец, HMS «Фьюриес». Они составляли ядро Соединения «П», включавшего также два тяжелых крейсера, «Саффолк» и «Девоншир», а также легкий крейсер «Эдвенчер» и семь эсминцев. Его группа медленно кралась по Норвежскому морю, намереваясь нанести удар по двум военным базам, поддерживающим немецкие егерские части на крайнем севере. Авиагруппы двух его легких авианосцев нанесут удар через сорок восемь часов. Пилоты уже проходили инструктажи.

Уэйк-Уолкер был флегматичным, компетентным и осторожным человеком, испытанным моряком, пользовавшимся большим уважением адмирала Джона Тови, командующего флотом метрополии. В свои 53 он значительно облысел, и зачесанные назад волосы делали его похожим на заслуженного британского школьного учителя. Как и большинство людей в своем ранге, он сделал долгую и выдающуюся морскую карьеру, уходящую во времена Первой мировой. Всего два месяца назад он принял участие в мучительной охоте за линкором «Бисмарк». Уэйк-Уолкер находился тогда на борту крейсера «Норфолк», участвуя в поиске огромного линкора, а затем принял командование остатками оперативной группы адмирала Холланда после гибели «Худа».

После этого эпизода дотошный первый морской лорд, сэр Дадли Паунд попытался обвинить Уэйк-Уолкера в неспособности повторно атаковать «Бисмарк» силами оставшихся двух крейсеров и поврежденного «Принца Уэльского». Однако Джон Тови не хотел этого слышать. Он энергично поддержал Уэйк-Уолкера, угрожая подать в отставку, если против того будут выдвинуты какие-либо обвинения. Адмирал был оправдан, и его решение уклониться от боя и продолжить преследование вместо нового вступления в бой, было признано верным.

Теперь, после того, как угроза огромного немецкого рейдера была устранена, Королевский флот приступил к организации конвоев с помощью по ленд-лизу в Мурманск. Первый конвой под кодовым названием «Дервиш» должен был выйти из Рейкьявика чуть более чем через три недели. Соединение «П» должно было расчистить ему путь. Она рассчитывали нанести удары по немецким аэродромам и портам Петсамо и Киркенес на севере Норвегии, тем самым устранив некоторые потенциальные угрозы запланированному конвою.

Однако в этот вечер что-то случилось в далеком грозовом фронте на северо-востоке. Об этом доложили с корабля, находившегося в нескольких сотнях километров от них. Сообщение было искажено, а затем внезапно прервалось, и они более не услышали ничего. Теперь, глядя на горизонт в том направлении, он ощущал надвигающийся шторм, прямо на курсе их движения в район мыса Нордкап.

Адмирал планировал отправить «Фьюриес» вместе с крейсером «Эдвенчер» для «Операции EF» – они должны были выставить мины у российского порта Архангел[49]. Затем «Фьюриес» должен был присоединиться к основным силам для запланированного авиаудара. Соединение «П» шло медленно и скрытно, надеясь застать немцев врасплох, но продолжительное светлое время суток в этих высоких широтах делало их операцию весьма рискованной. Он посмотрел в иллюминаторы правого борта на качающийся на волнах «Фьюриес».

Это был любопытный корабль. «Фьюриес» был заложен в 1915 году как линейный крейсер, но затем перестроен в легкий авианосец путем демонтажа основных надстроек и добавления полетной палубы. Он нес три эскадрильи самолетов – девять старых торпедоносцев «Суордфиш», девять новых торпедоносцев «Альбакор» и девять истребителей «Фулмар-II». Все торпедоносцы представляли собой старые бипланы, медленные и неповоротливые, но достаточно эффективные, если им удавалось достичь цели. «Фулмары» зарекомендовали себя как вполне эффективные перехватчики. Кроме них, авианосец располагал также четырьмя современными истребителями «Си Харрикейн». Флагманский корабль, HMS «Викториес», нес еще 33 самолета, что давало в общей сложности 64 машины для нанесения удара.

И все же, что делать с тем смутными докладом о погоде? Они мало что могли сказать по волнам на море и хаотическим движениям ветра. Свинцово-серый горизонт выглядел угрожающе, но пока не было видно никаких признаков шторма. Но арктические воды были переменчивы, и все могло измениться в любую минуту. Лучшим решением было отослать «Фьюриес» и «Эдвенчер» как можно скорее.

Он занимался проверкой докладов от эскадрилий и составлением указаний для пилотов по предстоящей операции, когда сигнальщик доложил о странном объекте на севере.

— Вижу цель, сэр. Какой-то летательный аппарат.

Адмирал поднял бинокль и всмотрелся в далекий горизонт, вскоре заметив вдали нечеткий силуэт небольшого самолета. Он парил под низкими облаками в пределах видимости оперативной группы. Адмирал выругался, желая иметь прямо сейчас воздушное прикрытие из нескольких «Си Харрикейнов». Это была, скорее всего, немецкая «летающая лодка» Do-18, самолет-разведчик из Тромсё. Это был единственный самолет, который мог вести патрулирование на таком удалении, и теперь, после того, как их обнаружили, враг придет в боевую готовность.

Он надеялся подойти к берегу намного ближе прежде, чем его заметят, и этот контакт заставил его пересмотреть планы. Следовало ли «Фьюриесу» и «Эдвенчеру» отделиться, как и было запланировано, или кораблям следовало держаться рядом для быстрого рывка к побережью и нанесения удара как можно скорее? Он взглянул в бинокль во второй раз, но самолет скользнул в низкие облака и скрылся.

— Нам следует известить флот метрополии, — сказал он начальнику штаба. — И вызовите на мостик мистера Гренфелла, — Гренфелл был командиром 809-й эскадрильи в составе двенадцати истребителей «Фулмар-II». Через десять минут они уже обсуждали ситуацию в штурманской рубке позади мостика.

— Цель наблюдалась визуально, — сказал Уэйк-Уолкер. — Странно, что мы не видели его на радаре из-за тех странных помех в последние несколько часов. Возможно, наши ребята перехватили бы его.

— Верно, сэр, — сказал Гренфелл. — Я слышал, что антенны сегодня совсем набекрень.

— Что же, за дело. Если джерри знают о нас, а мы идем к их побережью, нам потребуется более энергичное воздушное прикрытие оперативной группы.

— Я мог бы разделить свою эскадрилью на три группы, — сказал Гренфелл. — Мы могли бы поднять четыре самолета в воздух немедленно, а затем подготовить остальные.

— Хорошее предложение, — сказал адмирал. — Думали о том же, верно? Я хотел бы поднять первую группу как можно быстрее, если вы не против.

— Верно, сэр. Вы намерены держаться запланированного курса?

Адмирал задумался.

— Если не поступит иных указаний от Флота Метрополии, я склонен держаться прежнего курса. Тем не менее… Я пока отменяю постановку мин у Архангельска и считаю, что «Фьюриесу» следует оставаться с оперативной группой. Это также означает, что вы сможете координировать свои действия с его авиагруппой и усилить наше воздушное прикрытие за счет его истребителей.

— Очень хорошо, сэр. Четыре «Си Харрикейна» лейтенант-коммандера Джадда были бы очень кстати. Я подниму первую машину через пятнадцать минут.

Адмирал удовлетворился тем, что в следующий раз не останется без воздушного прикрытия при обнаружении вражеским самолетом. Но его мысли быстро вернулись к предстоящей операции. Угроза надводных кораблей противника была достаточно символической, так как немцы имели в регионе лишь несколько эсминцев. Возможно, они могли вывести сюда крейсер типа «Хиппер», но после уничтожения «Бисмарка» единственной реальной угрозой со стороны Кригсмарине был линкор «Тирпиц», и, если разведка была права, он находился в Киле.

Даже если «Хиппер» покажется здесь, у него имелись два крейсера чтобы справиться с ним. Даже если они были обнаружены, у немцев было не так много сил, которые они могли бросить на них. Конечно, Do-18 мог вернуться и попытаться атаковать их бомбами или торпедой, но ввиду присутствия двух британских авианосцев немцы, вероятно, будут использовать эти самолеты, чтобы наблюдать за британским флотом с безопасного расстояния. Однако еще были подводные лодки. Немцы, вероятно, направят к ним все, что имеют в этом районе, но оперативная группа была хорошо защищена семью эсминцами.

Учитывая обстоятельства, у него было мало оснований думать об отмене операции, хотя ему внушало уверенность решение оставить оба авианосца вместе на некоторое время. Возможно, в ближайшие дни все же придется отправить «Эдвенчер» для постановки мин, но пока он оставался с основными силами. Адмирал увидел взлет «Фулмаров» Гренфелла с удовлетворением, отметив, что «Фьюриес» также поднял два «Си Харрикейна». Они обошли оперативную группу один раз и умчались прочь.

Мгновением позже размышления адмирала прервал радист.

— Странное сообщение, сэр.

— От флота метрополии? — он повернулся к радисту, ожидая, что тот зачитает дешифрованное сообщение, но радист оставался на своем месте, продолжая слушать передачу.

— Четкий сигнал, сэр, — недоверчиво сказал он. — Я считаю, что вам стоит это услышать, товарищ адмирал.

— Что же, выводи на громкоговоритель.

Радист щелкнул переключателем, и они услышали четкий голос, говоривший на английском языке, однако адмирал сразу же заметил акцент.

— …Группа кораблей по координатам семьдесят градусов, сорок две минуты сорок пять секунд северной широты, ноль градусов, сорок шесть минут сорок восемь секунд восточной долготы, следующая на скорости пятнадцать узлов, прошу назваться, — сообщение повторялось.

— Кто-то с катушек слетел? — воскликнул Уэйк-Уолкер. — Нарушать радиомолчание? Он сообщает наши координаты и скорость? Капитан Бовелл!

— Адмирал? — капитан появился из штурманской рубки и направился на мостик. Адмирал наклонил голову в сторону громкоговорителя и стал ждать повторения сообщения.

— Черт его подери, — сказал капитан. — И кто это, какой-то идиот на рыболовецком траулере?

— Ваше предположение столь же хорошо, как и мое, — ответил Уэйк-Уолкер. — Но как траулер может определить нашу позицию и скорость? Все через не то место! Сначала мы попали в прицел самолет-разведчику джерри, теперь это! Если передача будет перехвачена, мы будем раскрыты! Что у вас?

— Никто не сообщал о надводных целях, сэр. — «Фулмары» Гренфелла сейчас поднимаются, и мы осмотрим все вокруг. Я все проверю и напомню им следить за всеми коммерческими судами.

Странное сообщение повторилось.

— Очень хорошо, мистер Симс. Выключите это к чертовой матери.

Радист посмотрел на адмирала, поджав губы и думая о том, стоит ли напомнить ему, что это странное сообщение опять повторилось. Однако прежде, чем он успел что-либо сказать, раздался телефонный звонок из радарной рубки:

— Самолет-разведчик докладывает о надводной цели на северо-северо-восток, примерно в сорока милях от нашей позиции. На корабельных радарах ничего.

Адмирал Уэйк-Уолкер удивленно поднял тонкие брови. Надводная цель? Он повернулся к капитану Боувеллу, оценивая ситуацию.

— Что вы думаете, капитан? Мы нашли ваш траулер?

— Возможно, какой-то шальной пароход, сэр. Может быть, даже немецкое судно снабжения, хотя я не могу понять, зачем им передавать подобное сообщение по-английски. Скорее всего норвежское судно, хотя у нас нет никаких уведомлений из адмиралтейства. Тем не менее, вероятнее всего это эта обезьяна с гранатой. Однако не могу себе представить, как им удалось нас заметить. Мне приказать Гренфеллу обойти его одним из самолетов?

— Это было бы разумно, — сказал адмирал, и Боувелл немедленно отдал приказ радисту, уцепившись за возможность не получить новой взбучки.

— Они просто повторяют это снова и снова, сэр, и, несколько я могу судить, голос их радиста становится несколько нервным.

— Нервным?

— Может, это сигнал бедствия?

— Возможно, старшина. Увидим. Продолжайте.

— Есть, сэр.

* * *

Несколькими минутами ранее «Киров» запустил систему наведения противокорабельных ракет и принял координаты кораблей адмирала Уолкера, но англичане об этом даже не догадывались. «Киров» был далеко за пределами зоны действия их примитивных радаров, и они не были оснащены никакими системами, способными обнаружить ярко освещающие их лучи и определить тип радара. «Киров» словно кричал на глухого. Когда один из истребителей, наконец, заметил что-то на радаре, они направили его взглянуть на замеченный объект.

От приближения самолета Карпов ощущал себя все более неуютно. Подойдя к экрану радара переднего обзора, он указал адмиралу пальцем.

— Вы можете совершить серьезную ошибку, — сказал он. — Ошибку, которая может не оставить нам шансов ее исправить!

Адмирал Вольский ощутил, что Карпов был очень близок к проявлению неповиновения, но был слишком поглощен ситуацией, чтобы разбираться с ним. Сроки, определенные Роденко, оказались весьма точны, и вскоре они заметили далекий объект над седым горизонтом, который, судя по всему, и был приближающейся воздушной целью. Вольский испытал некоторое облегчение, будучи рад увидеть что-то собственными глазами, что помогло бы ему выбраться из всей этой трясины противоречивых сведений. Адмирал ожидал увидеть британский военно-морской вертолет, но вскоре понял, что это был самолет, шедший на малой высоте и снижающийся еще сильнее, направляясь к ним.

Карпов потянулся за биноклем, висевшем на креплении рядом с иллюминатором, и присмотрелся к цели. Его движения были напряжены, в нем явно ощущалось влияние адреналина. Вдруг его рот приоткрылся от удивления.

— Это еще что, черт его дери…?

Самолет несся не более чем в ста метрах над водой, и Вольский отчетливо услышал гул пропеллера.

Федоров вскочил со своего места и выскочил в бортовую дверь, желая лучше рассмотреть самолет, облетающий корабль. Он удивленно улыбнулся, заметив концентрические круги опознавательных знаков британского Королевского флота и сразу же опознав тип самолета. Тот, воя двигателем, прошел у него над головой, накренился и, стремительно набрав высоту, скрылся в низких облаках.

Плечи Карпова резко поникли. Он растерянно посмотрел на адмирала, причем было заметно, что бинокль в его руках дрожал. Он сделал глубокий вдох, пытаясь снять напряжение, так как ожидал, что корабль сейчас превратится в пытающие обломки. Но цель была самолетом-разведчиком, а не ударным самолетом, как он опасался. Однако что за ерунду задумали британцы? Что он видел только что?

Федоров вернулся на мостик, закрыв за собой гермодверь. Его лицо светилось от волнения и удивления, а нос был красным от холода.

— Товарищ Федоров, — сказал адмирал. — Будьте так любезны не покидать свой пост в будущем. Нарушение герметичности цитадели в боевых условиях является серьезным дисциплинарным проступком.

— Виноват, товарищ адмирал, — сказал Федоров. — Но вы это видели? Это был старый британский истребитель «Фулмар-II», самолет, которыми должны были оснащаться те авианосцы во время Второй мировой войны!

Карпов хотел было что-то сказать, но не стал, потому что сам видел именно то, о чем говорил Федоров. Адмирал отметил удивление Федорова, и испытал облегчение, поняв, что принял правильное решение не открывать огня, по крайней мере, пока. Но все равно это было еще одно свидетельство в то дикое месиво, с которым они столкнулись. И то, что видел Федоров, явно было невозможно.

— Это должна быть какая-то инсценировка, — сказал Орлов. — Радиоспектакль, старые корабли, теперь еще и этот самолет.

— Капитан, — покачал головой Федоров. — В мире существует только один самолет этого типа, в музее авиации в Англии. Этого самолета просто не может быть здесь, если только… — он сам оборвался, не желая продолжать – потому что это было невозможно, это был прыжок в пропасть, которую он был не в состоянии постигнуть. Что же случилось?

— О чем вы говорите, Федоров? Мы же только что видели этот самолет, — адмирал посмотрел на штурмана с грубым и серьезным выражением лица.

— Это был «Фулмар Mk.II», товарищ адмирал, без всяких сомнений. Его можно определить по двигателю «Роллс-Ройс Мерлин-30» с турбонаддувом – а это понятно по удлиненному носу. Он использовался в качестве ударного и разведывательного самолета британской палубной авиации, начиная с марта 1941 года. Адмирал, единственная известная мне сохранившаяся модель этого самолета представляет собой первый летный прототип, никогда не участвовавший в боевых действиях, и он находится в музее авиации флота в Соммерсете! Я видел его своими глазами, прошлым летом во время отпуска. И этот самолет никак не мог пролететь над нами сегодня!

— Вы на одном дыхании говорите мне, что этот самолет – «Фулмар», а потом что этот самолет никак не может летать. Что это значит, Федоров? Какие мне сделать выводы? В последние три часа творится какая-то полная чушь. И «Орел» и «Слава» пропали, не оставив ни малейших обломков, ни тепловой сигнатуры на дне, ни каких-либо сообщений. Североморск не отвечает, мы ничего не слышим по радио, кроме исторических передач и старинной музыки. К югу от нас находятся двенадцать кораблей, которые ныне не существуют, а над нами только что прошел самолет, которого здесь быть не могло – или что за дятла мы только что видели?

— Этого самолета не может быть в 2021 году, — сказал Федоров, понимая, насколько безумно звучат его слова.

Адмирал изумленно посмотрел на него.

— Вы полагаете, что мы…

— Все это бред, говорю вам, — сказал Карпов. — Это какая-то психологическая операция НАТО, или, возможно, инсценировка, как полагает Орлов. В противном случае, возможно, мы пострадали от последствий взрыва. Это галлюцинации. А все иные варианты – совершенное сумасшествие. Что вы хотите сказать, Федоров? Что мы оказались посреди Второй мировой войны? Обратитесь к врачу! Вы явно неспособны выполнять свои обязанности!

— Это мне решать, — отрезал адмирал Вольский. Тем не менее, головная боль все усиливалась, несмотря на две таблетки, которые ему дал врач, и он понимал, что все на мостике были чрезвычайно напряжены и очень обеспокоены. Неистовые эмоции Карпова сдерживали других, помогая им оставаться на самом краю. Самсонов все еще напряженно ждал за своими пультами, Николин, широко раскрыв глаза, слушал радиопередачи ВВС, Орлон напряженно ждал, разрываясь между неистовыми заявлениями Карпова и картинкой с Ка-40 на экране, проигрываемой снова.

Вольский понимал, что нужно действовать, нужно поставить этим людям задачу, на выполнении которой они смогут сосредоточиться. И это были его офицеры. Что происходило внизу с людьми, напряженно замершими на своих боевых постах?

— Роденко, где сейчас этот самолет?

— Разворачивается на «Красного волка-два», сэр.

— Отлично. Наш вертолет?

— Держится западнее. Они не могут встретиться.

— Николин, прикажите Ка-40 немедленно прекращать выполнение задачи и возвращаться на корабль. Федоров, выведите мне нашу позицию на навигационную панель.

— Есть.

— Карпов, если вы успокоились, прошу вас присоединиться к нам.

Они подошли к прозрачной плексигласовой панели, на которой Федоров работал вручную после потери спутниковой навигации.

— Я все еще не могу установить связь ни с одним спутником, — сказал он. — Но я определил нашу позицию – вот здесь посередине между островами Медвежий и Ян-Майен. — Эта отметка обозначает предполагаемое местоположение «Орла». Эта окружность – радиус взрыва, исходя из предположения, что взорвалась боеголовка одной из ракет «Орла».

Адмирал кивнул. Карпов подозрительно прищурил глаза, словно ожидая, что Федоров снова начнет отстаивать свою нелепую теорию. Однако штурман продолжил, указывая на планшет:

— Это последнее известное местоположение «Славы». Над ним держался один Ка-40, но мы увели его на запад, к северу от Ян-Майена. Второй вертолет отслеживает подводную цель.

Адмирал внезапно вспомнил о подводной лодке и повернулся к командиру поста ПЛО.

— Тарасов, что по цели «Красный волк-один»?

— Ка-40 находится над последним известным местоположением цели. Однако она молчит.

— Понятно… — адмирал потер подбородок. — Все ясно. Враг хочет провести учения с нашим участием. Что же, я им подыграю. Капитан, где бы вы расположили корабль, чтобы наилучшим образом справиться с надводной группой противника?

Карпов вытянулся, и болезненное выражение в его глазах сменилось некоторым облегчением. Он поджал губы и всмотрелся в планшет Федорова.

— Вот здесь. Я бы увел корабль на запад, к позиции Ка-40, к северу от Ян-Майена. Это также уведет нас от подводной лодки. Остров обеспечит нам некоторое прикрытие от радаров, если окажется между нами и группой «Красный волк-два». Если нам придется атаковать, у них будет меньше времени, чтобы среагировать на наши ракеты.

— Резонно, — сказал Вольский с похвалой в голосе. Карпов мог быть и слишком нервным, подумал он, но мыслил тактически.

— Что по ледовой обстановке в этом районе?

— Проблем быть не должно, — сказал Федоров. — Но…

— Очень хорошо, капитан Карпов, выводите корабль на курс два-четыре-пять, — адмирал намеренно передал это дело в руки Карпова, и сказу увидел, что это подействовало на него успокаивающе. Карпов кивнул и отдал приказ четко и ровно.

— Рулевой, курс 245. Скорость двадцать узлов.

— Есть курс 245, двадцать вперед.

Адмирал улыбнулся.

— Ну что же. Принадлежность и тип этих кораблей остаются открытым вопросом, но мы не будем спорить прямо здесь. Будем исходить из предположения, что это потенциально враждебное формирование и действовать так, чтобы дать нашему кораблю все возможные преимущества.

— Но… — начал Федоров.

— Не сейчас, Федоров, — решительно оборвал его адмирал. Разумно действовать нужно будет тогда, когда они разгадают эту загадку. А пока он поставил Карпову задачу и дал ему возможность чем-то занять ум.

— Капитан, следите за подводной лодкой. Также проконтролируйте процесс возвращения вертолета.

— Есть, — Карпов оставил их, будучи очевидно рад вернуться от глупостей Федорова к боевым вопросам. Когда он вышел, адмирал слегка подался к Федорову и сказал очень тихо:

— Возвращайтесь на свой пост, Федоров. Но мне нужно, чтобы вы предоставили мне все сведения, которые сможете откопать по морской обстановке в Норвежском море на 28 июля 1941 года, — он искоса взглянул на Федорова и тот нетерпеливо кивнул, стараясь не улыбнуться.

— Можете положиться на меня, товарищ адмирал, — ответил Федоров, возвращаясь на свой пост.

Глава 8

Сообщение с «Фулмара» вызвало на борту HMS «Викториес» некоторый переполох. Пилот, лейтенант[50] Истон, доложил о крупном надводном корабле, но пребывал в замешательстве относительно его типа и государственной принадлежности. Корабль имел угрожающий вид, но на длинном открытом участке в носовой части палубы не было видно никаких крупных орудий, только множество каких-то люков, словно это был крупный и быстрый грузовой корабль. Однако он заметил и несколько небольших орудийных башен странной формы, все с орудиями от четырех до пяти дюймов, которыми мог быть вооружен эсминец или легкий крейсер. Тем не менее, корабль был огромен! Надстройки вздымались ввысь серыми башнями, покрытыми странными решетками и белыми куполами, сверкающими в лучах солнца. Лейтенант был опытными морским летчиком и сразу опознал военный корабль. Имевший размеры и вид линкора.

Адмирал Уэйк-Уолкер и капитан Боувелл закрылись в штурманской рубке, изучая доклад.

— Вооруженный танкер или другое быстроходное торговое судно?

— Если это так, сэр, — сказал Бовелл. — То я о таком никогда раньше не слышал. Танкер с пятидюймовками? Это, должно быть, крейсер, сэр. Пилот ошибся с размерами. Вы же знаете, какая собачья работа такие полеты.

— Ходят слухи, что немецкий рейдер «Атлантис» пытается вернуться в немецкие порты, — сказал адмирал, — он как раз оснащен 5,9-дюймовками, но по последним данным разведки находится в южной Атлантике, вероятно, уходит на Тихий океан.

— В любом случае, я сомневаюсь, что он может быть здесь, сэр.

— Как жаль, что чертов самолет не имел фотокамеры, — сказал Уэйк-Уолкер. — Однако, что бы это ни был за корабль, похоже, что он исчез. Пилоты Гренфелла не могут снова его обнаружить, и я не склонен задерживаться из-за этой чертовой штуки. У нас приказ идти на восток.

— По крайней мере, он прекратил запрашивать нас. То, что кто-то открыто передавал в эфир наши координаты, курс и скорость, заставляло меня немного нервничать.

— Взгляните, — адмирал указал на карту. — Наши истребители в данный момент в трех часах. У них остается мало топлива для обратного полета. Гренфелл может отправит на разведку еще одно звено, но до темноты осталось не так долго. — адмирал оценил все варианты. — Я полагаю, что лучше всего будет отправить «Эдвенчер» и один из эсминцев, чтобы рассмотреть корабль поближе. Они смогут сообщить нам, а затем выполнить запланированные постановки мин у Мурманска.

— Звучит неплохо, сэр, но только если это не немецкий крейсер на оперативном просторе, о котором адмиралтейству ничего не известно.

— С пятидюймовыми пушками? Это на уровне эсминца.

— Верно, но если «Эдвенчер» получит снаряд со всеми этими минами на борту, последствия будут для него печальны, сэр.

— Мы придадим ему эсминец для разведки и сопровождения. Если что, он сможет уйти от любого корабля. Но мне было бы спокойнее, если бы завтра утром на моем правом фланге никого не было. Немедленно изменить курс на восток – всей оперативной группе курс ноль-девять-пять. Немцы, вероятно, отправят в этот район еще больше гидросамолетов завтра утром. Я хочу быть где-то в другом месте.

— Верно, сэр, — ответил Бовелл, но его взгляд все еще был обеспокоенным.

— Что такое, капитан?

— Вот какое дело, сэр. Это сообщение… Оно было на хорошем английском – с очень слабым акцентом. Но кто же это был? Если лейтенант Истон верно определил позицию этого корабля, тот никак не мог нас обнаружить, не говоря уже о том, чтобы точно определить наши курс и скорость, словно видел нас на радаре. Мы оба знаем, что это невозможно, сэр. Даже лучшая наша РЛС на борту «Саффолка» способна обнаружить надводную цель всего за двенадцать-пятнадцать миль. Единственное, почему на том корабле могли знать о нас, это потому, что им сообщили с морского разведчика, оснащенного радаром большой дальности. Истон сообщил, что тот корабль находился в пятидесяти милях к северу от нас.

— Возможно, это была одна из наших подводных лодок, — предположил адмирал. — Если это так, я сниму голову ее капитану, если не хуже. Мы могли бы запросить адмиралтейство. С другой стороны, возможно, нас запрашивал немецкий Do-18. Возможно, джерри просто слонялись здесь и хотели заставить нас раскрыться. Отмечу, что сообщения прекратились сразу, как только мы подняли истребители Гренфелла. Вероятно, они сразу поджали хвост и убрались обратно в Тромсё или Тронхейм.

Бовелл кивнул. Адмирал смог ответить на его вопросы.

— С вашего позволения, сэр, я проверю, как флот перешел на новый курс.

— Очень хорошо, — сказал адмирал. — Прикажите «Эдвенчеру» отделиться немедленно. Пускай направляется к Ян-Майену и проверит метеостанцию на острове. Как только они доложат, мы направим его дальше… И да, придайте ему эсминец «Энтони» для сопровождения. Он только что принял топливо с «Черного Рейнджера» и готов, — он говорил о танкере, прибывшем для заправки кораблей оперативной группы в начале дня.

— Так точно, сэр. — капитан Бовелл отдал честь и направился на мостик.

* * *

Федоров нашел то, что искал, и настроение его улучшилось. Он вытащил свой объемный том «Хронологии войны на море 1939–1945 годов» в издании на русском языке. Быстро пролистав его до конца июля 1941 и, пораженный увиденным, уведомил адмирала в том, что у него есть новые сведения. Вольский приказал ему спуститься к врачу.

— И возьмите это, — сказал он, указывая на объемный том. — Покажите это Золкину.

Сперва Федоров подумал, что вниз его направили, чтобы проверить голову. В конце концов, он был единственным, кто отважился сказать, что, возможно, корабли и самолет, которые они видели, были реальны. Если это была галлюцинация или какой-то странный эффект, вызванный тем странным взрывом, то следовало проверить весь экипаж. Почему же адмирал вызвал его? Это все Карпов, подумал он. Карпов и его чертов прихвостень Орлов… Ему все же повезло. Капитан не поставил Орлова на его место, а присутствие адмирала на борту, похоже, возымело на него успокаивающее и отрезвляющее действие. Он спустился в лазарет с робким выражением на лице.

— Федоров, — сказал при его появлении Золкин, сидевший за письменным столом с чашкой горячего чая в правой руке. Он посмотрел на Федорова поверх очков и улыбнулся.

— Чем могу помочь?

— Я не уверен. Явиться сюда мне приказал адмирал.

— Тяжело на душе, я погляжу?

— Я в порядке. Однако ситуация на мостике… Очень напряженная.

— Расскажите, — сказал Золкин, сложив руки на столе перед собой. Его темные глаза изучали Федорова, отмечая волнение и нервозность.

Федоров рассказал о странной группе надводных целей и пролете над кораблем старого британского самолета.

— Так вот, что это был за шум, — сказал Золкин. — Что это был за самолет?

Федоров описал его детальнее, особенно отмечая, что этот самолет был давно снят с вооружения, и даже существовал в единственном экземпляре.

— Вы видели этот самолет?

— Собственными глазами. Вы сами слышали работу винта!

— Разумеется.

В этот момент они оба с удивление заметили, как в лазарет вошел адмирал Вольский, сняв шапку и со вздохом засунув ее под мышку. Золкин заметил, что он закрыл за собой дверь и запер ее.

— Адмирал, — доктор немедленно поднялся с места, соблюдая формальности и присутствии другого члена экипажа.

— А вот и вы, — адмирал посмотрел на Федорова, отметив книгу, лежавшую у него на коленях. — Очень хорошо. У вас есть что сказать о ситуации, Федоров? По вашей книге?

— Адмирал, вы сказали мне найти как можно больше сведений о ситуации в Норвежском море в упомянутый период, — он настороженно посмотрел на врача, но выражение лица адмирала ясно дало ему понять, что он может говорить свободно. — Вот, товарищ адмирал. Страница 75.

— Зачитайте.

Федоров открыл книгу и указал перемазанным чернилами пальцем на середину центральной колонки, которую начал зачитывать:

«22 июля – 4 августа, арктический сектор. Рейд британский авианосцев на Киркенес и Петсамо. С 22 по 25 июля корабли, предназначенные для операции, собрались в Исландии, — он сделал паузу, пропуская немного текста. — Вот, товарищ адмирал. 26 июля минный заградитель «Эдвенчер», использовавшийся в качестве транспорта, направился в Мурманск в сопровождении эсминца «Энтони». За ними следовало Соединение «П» под командованием контр-адмирала Уэйк-Уолкера в составе авианосцев «Фьюриес» и «Викториес», тяжелых крейсеров «Девоншир» и «Саффолк» и эсминцев «Эхо», «Эклипс», «Эскейпед» и «Интрепид»… Они все здесь, товарищ адмирал, — он протянул книгу адмиралу, указывая пальцем на нужную часть текста. — Русское издание. Очень редкий экземпляр. Я добыл его в Лондоне прошлым летом.

Адмирал перечитал текст, щурясь из-за мелкого шрифта, но согласно кивнул.

— Здесь упомянуто десять кораблей, — сказал он.

— Еще два эсминца и танкер присоединились к группе позднее. Они заправили корабли Уэйк-Уолкера перед атакой, которая закончилась катастрофически. Немцы были готовы. Британцы были замечены гидросамолетом Люфтваффе, и немцы подняли Ме-109, устроившие засаду в момент атаки на порты. Несколько британских эскадрилий были порваны на части.

— Понятно, — сказал адмирал. — А остальные корабли вы тоже опознали на видео?

— Я думаю, что да, сэр. На видео определенно заметны авианосцы и крейсера типа «Кент» с 203-мм орудиями. Я проверил эти корабли в своем старом «Справочнике боевых кораблей Джейна» и сравнил с теми, что мы видели. «Саффолк» – крейсер типа «Кент», никаких сомнений – две башни на носу, две на корме, три трубы посередине. «Девоншир» относился к типу «Лондон», но оба эти типа были разновидностью типа «Каунти».

Адмирал закрыл глаза. Головная боль все еще отказывалась отпускать его.

— Тебе потребуется дать мне что-то посерьезнее пары таблеток аспирина, Дмитрий, — сказал он врачу. — Если бы я не принял их раньше, до того, что Федоров сказал мне сейчас, у тебя бы уже не нашлось средств.

Доктор с заинтересованным видом подался вперед, глядя на адмирала, пытающегося связать в голове все воедино – видео с вертолета, слова Федорова о том, что он с первого взгляда определил флагманский корабль как HMS «Викториес», и самолет, облетевший корабль пару часов назад.

— То есть, вы хотите сказать, что мы видели реальное изображение этих кораблей?

— Да, Дмитрий. Это единственное, что объясняет все! Доказательства прямо у нас перед глазами. Я сам видел тот самолет – все на мостике его видели. Федоров даже решился выскочить на крыло мостика, чтобы взглянуть на него более пристально, — адмирал укоризненно посмотрел на Федорова. — Тем не менее, здесь перечислены все те корабли, которые наш вертолет обнаружил всего несколько часов назад. И… Капитан считает, что это все какие-то видения, что это некая сложная психологическая операция НАТО, и если все так, то они подготовили что-то действительно зловещее. Все, что произошло после взрыва вблизи «Орла» было одно невозможнее другого! Возможно ли, что это последствия ядерного взрыва, радиационное отравление? Я думал об этом. Однако мы не обнаружили никаких признаков радиации. А Федоров предложил единственное объяснение, в рамках которого все эти корабли и самолеты укладываются в какую-то логику.

Адмирал посмотрел на штурмана, словно передавая ему слово и призывая высказаться. Федоров прокашлялся, снова понимая, насколько безумно могут звучать его слова. Возможно, адмирал просто провоцировал его перед врачом, чтобы показать, насколько странными были его мысли? Он отбросил это, предпочитая думать, что адмирал был его сторонником, а не противником по взгляду на ситуацию.

— Я знаю, насколько безумно это звучит, — сказал он. — Но как я уже сказал на мостике, этих кораблей и самолетов не может существовать в 2021 году. И это может означать только то, что…

Оба смотрели на него, ожидая, когда он скажет то, о чем они догадались сами. Федоров сделал глубокий вдох и пошел дальше. — Новости ВВС, товарищ адмирал… Вы помните, они назвали точную дату. 28 июля 1941 года. И согласно книге… — он снова прервался. Вывод был очевиден.

Никто из них ничего не сказал, но и адмирал и Федоров посмотрели на Золкина, словно по его реакции могли понять, сохраняют ли они здравомыслие или бредят. Оба начали понимать, что с кораблем случилось нечто глобальное, то, что они недоверчиво начали признавать.

Золкин оценил сказанное ими, подумал о гуле винта, который он слышал некоторое время назад, и попытался составить некую картину из рассказов различных членов экипажа, обращавшихся за медицинской помощью последние несколько часов. Многие жаловались на головную боль, тошноту, некоторые испытывали необъяснимое головокружение. Однако он не обнаружил никаких следов лихорадки или инфекций, каких-либо патогенов и признаков вредного излучения от того странного взрыва, из-за которого море начало светиться несколько часов назад. Другие жаловались на то, что у них пропал доступ в Интернет с айподов или персональных компьютеров, и это внезапное ощущение изоляции только усилило чувство тревоги, охватившее экипаж.

— 28 июля 1941 года, — выдохнул он, задумчиво поглаживая подбородок. — Конечно, я не видел ни видео, ни самолета, о которых вы говорите, но я приму ваши слова на веру. Итак, давайте доведем наши мысли до логического завершения. У нас есть видео и радиопередачи, а также мы видели одиночный самолет, в котором Федоров опознал старый британский истребитель. Первые два фактора могут быть преднамеренной дезинформацией, хотя я предполагаю, что вы тщательно проверили запись, сделанную вертолетом, и обнаружили, что она подлинна, я прав?

— Николин уже просеял эту запись через мелкое сито, — сказал адмирал. — Орлова запись также заинтересовала, и он не успокоился, пока не пропустил отжал каждый кадр досуха. Мы не нашли никаких признаков подделки. Я не верю, что эта запись была загружена нам НАТО, чтобы смутить нас, как полагает Карпов.

— Хотя это, скорее всего, именно так, — сказал Золкин. — Итак… Раз уж мы углубляемся в фантазии, позвольте мне выступить адвокатом дьявола. Если эти корабли и самолеты действительно существуют, а мы полагаем, что слышали по радио не просто документальные передачи, давайте на самую малость примем возмутительное предположение, что мы уже не в нашем времени…

— Да, — сказал Федоров. — Но как такое возможно?

— Взрыв… Море… — сказал адмирал. — Все было очень странно, Дмитрий. Ничего подобного я раньше не видел.

— Похоже, это оказало влияние на весь экипаж, — согласно кивнул доктор. Он рассказал о многочисленных жалобах различных членов экипажа.

— Добрынин доложил о странных показаниях реакторов, — сказал Вольский, — он сказал, что что-то неправильно, а я достаточно знаю о кораблях в море, чтобы отнестись к его словам со всей серьезностью.

— Хорошо, давайте подумаем, раз больше ничего не остается, — сказал Золкин. — Давайте построим правдоподобный сценарий. Предположим, что на «Орле» случилась катастрофа, с ракетой или с реактором. Произошел мощный взрыв, который породил какой-то странный эффект пространственно-временного континуума. Кто знает, возможно, это оказало эффект и на наши реакторы.

— Пространственно-временного континуума? — нахмурился Вольский.

— То, в чем мы живем, — сказал Золкин. — Четыре измерения, известные нам – длина, ширина, высота и время. Складывая их воедино, мы получаем пространственно-временной континуум, если Эйнштейн не ошибался, — он рассмеялся. — Хорошо. Допустим, я не Эйнштейн, но если мощный взрыв может перемещать объекты в трех измерениях, составляющих пространство, возможно, он может перемещать и через четвертое?

— Ты хочешь сказать, что ударная волна в прямом смысле забросила нас в прошлое?

— Допустим, — сказал Золкин. — Просто для мысленного эксперимента. Если мы примем эту точку зрения, то все, что мы видели, обретает смысл. Если же мы все еще в 2021 году, то все, что мы наблюдали, очевидно невозможно. В этом случае, эти корабли и радиопередачи становятся необъяснимы, верно?

Адмирал кивнул. Федоров покачал головой, широко раскрыв глаза от волнения. Если врач мог допустить все это, значит, он не сходил с ума.

— Кроме того, если учесть остальные странности, — продолжил доктор. — «Слава» и «Орел» исчезли, верно? Значит, возможно, «Орел» был уничтожен взрывом, а «Слава» осталась нетронутой, но она осталась в 2021, там, где и должна быть. Она находилась далеко к югу от «Орла», и ударной волны оказалось недостаточно, чтобы переместить её. Это объясняет её исчезновение. Точнее, с точки зрения экипажа «Славы», это мы исчезли! — он рассмеялся собственным суждениям. — Капитан «Славы» мог решить, что «Орел» и «Киров» были уничтожены при взрыве. Что еще он мог подумать?

— Что же касается других странностей, то если это июль 1941, то Федоров действительно не будет иметь возможности установить связь с навигационным спутниками, а никто из экипажа не сможет выйти в Интернет, как они жаловались. И Североморск не являлся основной военно-морской базой ни до ни после Второй мировой войны, хотя вроде бы там был аэродром в 1941. Но это место даже не называлось Североморском до 1950-х. Тогда это была Ваенга, верно?

— Да, — сказал Федоров. — И флот в 1941 назывался Беломорской флотилией, а не Северным флотом[51].

— Это может объяснить молчание штаба Северного флота, — продолжил Золкин. — Все факты обретают смысл, если мы действительно в 1941 году, — он сделал глоток чая и посмотрел на них, как ни в чем не бывало.

— Теперь посмотрим с другой стороны, — сказал Золкин более серьезным тоном. — Давайте примем точку зрения капитана Карпова, что это некая психологическая операция НАТО. Предположим, что взрыв был произведен неким оружием нового типа, предназначенным для дезориентации и нарушения психики противника. Кто знает, что они могли придумать? Микроволновая бомба? Кто знает. Исходя из этой теории, мы должны предполагать, что нам передавался поддельный видеосигнал, несмотря на тщательный анализ. И все эти радиопередачи также являются ложью. Это означает, что НАТО должна контролировать каждую радиостанцию в мире, верно?

— Николин промониторил Лондон, Москву, Осло, Нью-Йорк и даже Токио на коротких волнах. Все станции ведут передачи времен Второй мировой войны, — Федоров сложил руки.

— Верно. Если только НАТО каким-то образом не дурит нас, незаметно задавив все нормальные частоты и вещает эту дезинформацию на частотах того времени. Такую возможность тоже следует учитывать.

— А «Фулмар»? Они его тоже специально сделали? — быстро возразил Федоров.

— Верно, — сказал Золкин. — Вы сказали, что этих самолетов больше не существует, но что, если один из них был создан специально для этих действий? Разве не странно, что от всей британской авианосной группы к нам направился один-единственный самолет? Больше мы ничего не видели.

— Но зачем, Дмитрий? — спросил адмирал. — Слишком много усилий, чтобы просто поиграть с нами, как ты предполагаешь.

— А если они испытывают какое-то новое оружие, какую-то секретную штуковину для «темных» операций, то ведь эта мысль становится не такой уж неубедительной, верно? Возможно, они хотят понаблюдать за нашей реакцией на применения этого оружия, непосредственно следя за ней. Да, это будет реальная психологическая операция в огромном масштабе, а мы лишь подопытные кролики в этом гнусном эксперименте.

— Но что насчет «Славы»? — вмешался Федоров. — Как они могли заставить её исчезнуть?

— Его могли перехватить, взять на абордаж и отбуксировать, чтобы запутать нас, — сказал Золкин.

Адмирал Вольский посмотрел на Федорова, затем снова на врача.

— О чем ты, Дмитрий? Это полный бред, оба сценария. Взяли на абордаж? Это российский крейсер, старый, но вооруженный и имеющий все возможности для самозащиты. Мы бы заметили ракеты, обнаружили бы какие-то следы боя, но ничего – только тот странный подводный взрыв, и он исчез. Во что мне верить?

— Выбирай, — сказал Золкин. — Ты должен выбрать одно объяснение или другое, а затем начать действовать соответственно. Федоров рассказал мне о том, что радары начали сбоить сразу после взрыва. Возможно, бой и был, но вы не могли заметить его. Если же в результате взрыва наш корабль действительно сместился во времени и это действительно 1941 год, то вскоре это станет ясно, так как кто-либо предпримет какие-либо действия. Но если это сложная уловка НАТО, то это ведь тоже можно проверить путем смелого маневра, верно? Вы говорите, что видите оперативную группу? Тогда идите на сближение. Навяжите конфронтацию. Это решит проблему так или иначе, — врач сделал последний глоток чая и сложил руки.

— Так, безусловно, и будет, — сказал адмирал. — Однако это также будет означать, что мы должны будем приблизиться к противнику на дальность видимости. Если дело дойдет до боя, это поставит нас не в слишком хорошую позицию. Мы насчитали двенадцать вражеских кораблей.

— Ну, если это старые британские корабли времен Второй мировой, то о чем нам беспокоится?

— Прошу прощения, но я бы не стал недооценивать этот британский флот, даже если он действительно из 1941 года, — сказал Федоров. — Два авианосца несут примерно по тридцать самолетов каждый, следовательно, мы можем ожидать одновременного нападения шестидесяти самолетов. А два тяжелых крейсера оснащены восемью большими орудиями каждый, с дальностью до семнадцати километров. Если мы окажемся на такой дальности в хорошую погоду… Мне не нужно вам говорить, что могут сделать 203-мм снаряды с некоторыми вещами, которые есть у нас на борту. Только командные цитадели и реактор достаточно бронированы, чтобы, возможно, перенести такой удар. А если они пробьют корпус и воспламенят ракетное топливо «Москитов-2»? Наша броня имеет толщину всего 80-100 миллиметров, и 203-мм снаряд легко пробьет ее. Каким бы мощным ни был этот корабль, на ближней дистанции он крайне уязвим. Вот почему капитан Карпов хочет поставить корабль так, чтобы остров Ян-Майен находился между нами и оперативной группой противника. Так мы сможем вести поставить завесу из ракетного огня с гораздо большим эффектом. Это намного более сильная оборонительная позиция.

— Да, да, — сказал доктор. — Если предложить, что это 1941, вы определенно правы, Федоров. Но если это все же конец лета 2021 года, то мы можем обнаружить на месте «оперативной группы» не более чем один или два корабля радиолокационного дозора НАТО с электроникой, выдающей ложные сигнатуры кораблей и фиктивный видеосигнал. Как я уже сказал, решительные действия помогут закрыть этот вопрос в обоих случаях. У нас нет выбора, товарищ адмирал. В конечном счете нам придется сблизится с этими кораблями и узнать правду.

— Возможно, это не является необходимостью, — быстро ответил Федоров.

Адмирал взглянул на него с ожиданием.

— У вас другая идея, лейтенант Федоров?

— Раз уж вы упомянули Ян-Майен, товарищ адмирал, то там есть метеостанция, и мы все равно направляемся туда. Я подумал об этом когда мы потеряли спутниковую навигацию – когда я переключился на Лоран-С, антенну, находящуюся на этом острове. То есть, по крайней мере, находившуюся там с 1960 года. Ее тоже не было. Тем не менее, там должна находиться метеостанция. Она была сожжена, когда началась война, но немцы не оккупировали остров, в персонал вернулся с небольшим норвежским отрядом в 1941, чтобы восстановить ее и создать там радиомаяк. В наши дни там должны находиться круглый год четыре человека. Все, что нам нужно, это отправить туда вертолет с десантной группой и посмотреть, кто дома. Они не смогут скрыть все современные здания и сооружения на острове. Если мы их найдем, мы будем знать, что находимся в 2021 году. Если же нет…

Адмирал широко улыбнулся врачу, который засмеялся, кивая головой.

— Видите, товарищ адмирал, — сказал он. — Я подтверждаю, что лейтенант здоров и пригоден к выполнению своих обязанностей.

Адмирал встал, положив лейтенанту руку на плечо.

— Федоров, — сказал он. — Вы гений! Возвращайтесь на свой пост, но пока ничего не говорите капитану. Я вернусь в ближайшее время… И да, вы не могли бы одолжить мне ненадолго вашу книгу?

— Разумеется.

Когда лейтенант вышел, Вольский молча сел перед своим старым другом, кратко просмотрел несколько страниц в книге, которую дал ему Федоров, и сказал:

— Предприимчивый молодой офицер.

— Это точно, Леонид.

Адмирал мгновение пристально посмотрел на доктора и сказал.

— Скажи мне, Дмитрий. Что ты думаешь на самом деле?

Золкин на мгновение задумался, и сказал тихо и серьезно.

— Карпов скорее всего прав. Я понял точку зрения Федорова, но не могу быть уверен в этом, пока не увижу собственными глазами. Ты должен признать, это действительно удивительное развитие ситуации, верно? Но подумай вот о чем, друг мой. Если версия Федорова верна, ты командуешь самым мощным боевым кораблем в мире. Единственная загвоздка в том… — адмирал заметил блеск в глазах доктора Золкина, когда тот посмотрел на него прямо и решительно. — Чью сторону нам занять в этой войне? Эта книга скажет нам все, что нам нужно знать об обстановке на море. Россия и Великобритания были союзниками в 1941 году, но в 2021 все обстоит совсем по-другому.

Адмирал с улыбкой поднял брови, но его взгляд устремился куда-то вдаль, словно его мысли ушли куда-то ко всем заблудшим душам, когда-либо блуждавшим по этим морям. Доктор видел, что вопрос сильно повлиял на его друга, порождая в нем состояние, которое русские называли toska. У этого понятия не было точного английского эквивалента. Оно было похоже на нечто вроде «печальной заброшенности», меланхолии, порожденной нескончаемой зимой и суровыми условиями жизни в России и глубоким желанием оказаться где-то в другом месте, в тепле и уюте, где все проблемы сменяются тишиной и безопасностью. Более того, toska коснулась чего-то, скрытого глубоко в душе адмирала, словно та зубная боль, которая предупреждала его о перемене погоды. Это было в каком-то одном смысле беспокойство, а в другом глубокое внутреннее стремление.

— Что же, — сказал, наконец, Вольский. — Благодаря Федорову, мы в скором времени узнаем, где находимся. Я иду на мостик, отправить вертолет на Ян-Майен. Я запомнил твои советы. Мы должны понять, что происходит в течение нескольких часов.

Глава 9

Карпов беспокойно и словно нетерпеливо ходил по мостику, время от времени вглядываясь через бинокль в набухающее море впереди. Он перевел корабль в пассивный режим, прекратив активную подсветку целей радарами, и мягко увел крейсер на запад. Они приняли на борт один Ка-40, оставив второй следить за пропавшей подводной лодкой. Последнее, что ему было нужно, это чтобы малошумная американская подводная лодка могла атаковать его. Прошло 15 часов прежде, чем корабль достиг намеченной точки, поддерживая ход всего в 20 узлов.

Пока что они не видели никаких признаков присутствия вражеских самолетов, хотя тот старый винтовой самолет стал для всех настоящим шоком. Возможно, НАТО создало некий малогабаритный разведывательный винтовой самолет, подумал он. Однако в районе не фиксировалось никаких признаков работы вражеских самолетов ДРЛО. Если только в НАТО не научились полностью маскировать работу своих радаров, то эти два авианосца шли крайне коварно. Авианосная ударная группа должна была ярко светить радарами во всех направлениях – если это действительно были авианосцы. Он все еще подозревал, что это могли быть корабли, привлеченные к психологической операции НАТО, выдававшие поддельный видеосигнал и не более того. Его порывало обрушить на эту группу двадцать ракет «Санбёрн» и порвать ее в клочья, что бы это ни было. Это бы научило их играть с огнем.

Адмирал отдыхал где-то в подпалубных помещениях, и Карпов был рад иметь на мостике определенную свободу действий. Орлов сидел с Самсоновым, перешучиваясь с дюжим командиром ракетно-артиллерийской части, экипаж пребывал в готовности третьего уровня вместо полной боевой готовности, чтобы снять напряжение. Личный состав все еще в значительной мере пребывал в неведении относительно того, что происходит. Все. В конце концов, придется что-то объявить, чтобы предотвратить распространение слухов, которые ползли по кораблю прямо сейчас. Была ли это война? Экипаж имел право знать.

Капитан уже подумал о том, чтобы отлучиться на несколько часов, сдав вахту Орлову, когда Роденко объявил:

— Две цели отделились от основной группы и идут курсом перехвата в нашу сторону, — сказал он. Карпов немедленно подошел.

— Покажи.

— Вот, товарищ капитан, — указал Роденко на экран. — Два корабля, идут на север, скорость… двадцать два узла. Если они сохранят этот курс, они окажутся прямо к югу от острова Ян-Майен.

— Их способность отслеживать нас лучше, чем мы думали, — сказал Карпов.

— Если только они не предположили наш маневр, как, скорее всего и было, товарищ капитан. Это может быть просто радиолокационный дозор, прикрывающий основную группу. Она продолжает движение на восток в сторону Норвегии, скорость пятнадцать.

Глаза Карпова сузились.

— Где они будут, когда мы выйдем на назначенную позицию?

Роденко нажал несколько клавиш, и на экране отобразился предполагаемый курс.

— Вот здесь, товарищ капитан. Похоже, они хотят оставаться от нас на некотором удалении. Очевидно, они знают, куда мы направляемся.

— Выглядит типично для авианосной группы, — сказал Карпов. Авианосная группа стремилась оставаться вне зоны их досягаемости, полагаясь на самолеты. На близкой дистанции время на перехват скоростных ракет «Кирова» уменьшилось бы до считанных минут.

— Что по погоде? Что с тем штормом?

— Фронт в данный момент к северо-востоку от нас, товарищ капитан. Странно, что ветер переменился так резко. До взрыва ветер был северо-западный. Похоже также, он несколько ослаб. Я бы дал ему не больше пяти баллов. Кроме того, я не получаю сигнала от метеостанции на Ян-Майене и не могу использовать их сводки.

Погода имела влияние на действия противника, подумал Карпов. Всепогодные самолеты могли использовать грозовой фронт для прикрытия своего подхода. С другой стороны, авианосцы могли решить дождаться, пока шторм не утихнет, прежде, чем запускать самолеты. Нужно было быть готовым ко всему.

Из люка появился Федоров и отдал честь.

— Прошу разрешения занять свой пост, товарищ капитан, — сказал он, почтительно стоя, пока Карпов посмотрел в его сторону.

— Разрешаю, — лаконично ответил капитан. — Надеюсь, доктор дал надлежащую оценку вашему состоянию.

Штурман ничего не ответил, тихо вернувшись к своим обязанностям, оценивая текущую позицию корабля и параметры его движения. Он все еще мог полагаться на показания радаров, но решил, что нужно будет сделать резервную копию всех данных. Он быстро оценил их позицию и отметил два корабля, отделившиеся от основной группы и шедшие на север к Ян-Майену. Должно быть, это были «Эдвенчер» и «Энтони», подумал он, вспоминая свою книгу. Они отделились, чтобы выставить мины у Мурманска, а затем уйти на соединение с британскими авианосцами. Затем он вспомнил кое-что еще. Авианосец «Фьюриес» должен был идти с ними, но по данным Роденко от группы отделились только два корабля. Что-то изменилось, и от этой мысли его объяло странное тошнотворное ощущение.

Они изменили историю!

Каким-то образом простое присутствие «Кирова» и его мимолетный контакт с британскими кораблями уже смог изменить события, описанные в «Хронологии войны на море». И хотя последствия не были очевидны для него, даже это слабое изменение вызвало у него глубокое нехорошее предчувствие. В голову разом пришло сто вопросов, но он отринул их, будучи не в силах найти ответы прямо сейчас. Однако у него оставалось зловещее осознание того, что мир уже был не таким, каким должен был быть, и причиной тому был «Киров».

Он ничего не сказал капитану, держа свои мысли при себе и продолжая работать с навигационными оборудованием. Где адмирал? Почему он все еще не вернулся? Ответы на все вопросы ожидали их всего в нескольких километрах к юго-западу, на острове Ян-Майен. Когда адмирал Вольский наконец вернулся, Федоров вздохнул про себя с облегчением.

Адмирал провел последние полтора часа в своей каюте за чтением книги Федорова. Чем больше он пытался разобраться со всеми загадками, свалившимися на них в последние часы, тем более убедительной для него становилась изложенные в ней сведения. Он словно уже предвидел наиболее вероятный исход отправки вертолета на далекий остров, и словно уже осознал, что он и его корабль действительно столкнулись с чем-то невозможным, что мир был не тем, что они действительно провалились в некую трещину во времени. Если все обстояло именно так, он бы хотел знать, чего ожидать в ближайшие дни, и книга Федорова стала для него весьма небезынтересна. Наконец, потребность в определенности пересилила все вычурные мысли, витавшие в его голове, и он решил вернуться на мостик.

— Адмирал на мостике! — объявил вахтенный мичман.

— Вольно, — сказал Вольский.

Карпов оторвался от дискуссии с Роденко, выпрямился и повернулся к адмиралу.

— На данный момент мы в двенадцати часах хода от Ян-Майена, — сказал он. — Я намеревался занять курс 250, но Роденко обнаружил два корабля, отделившиеся от основной группы и идущие на север курсом перехвата со скоростью двадцать два узла.

— Они направляются к острову? — спросил Вольский.

— Видимо, да, — ответил Карпов. Адмирал выглядел чем-то удивленным, хотя он и не мог сказать, чем именно. Для капитана это был ожидаемый маневр, так что он продолжил. — Скорее всего, это радиолокационный дозор, прикрывающий основное соединение. Мы должны быть готовы к встрече с ними.

Вольский взглянул на Карпова из-под густых бровей. Капитан все еще был убежден, что это были некие маневры НАТО, и мыслил и действовал исходя из этого. Тем не менее, он не пропустил агрессивного подтекста в заявлении капитана. Карпов уже решил, что лучшим вариантом будет уничтожить эти корабли, чтобы защитить «Кирова» от возможного нападения. С одной стороны, это было замечательно, но с другой он понимал, что должен плотно контролировать капитана, если ситуация осложнится.

— Нам нужно прибыть туда первыми, — сказал Вольский. — Ка-226 готов к вылету?

— Так точно, товарищ адмирал.

— Очень хорошо. Я переговорил с Федоровым. Каналы передачи данных как спутниковых систем, так и «Лоран-С» не работают, но он полагает, что мы могли бы восстановить соединение с установкой на Ян-Майене. Подготовьте Ка-226 к вылету через пятнадцать минут. Я отправлю Федорова для координации… — он преднамеренно сделал паузу, подался ближе к капитану и добавил. — Кроме того, свежий воздух пойдет ему на пользу. Однако так как Норвегия является членом НАТО, я полагаю, что будет разумным придать ему вооруженное отделение морской пехоты. Вы согласны, капитан?

Лицо Карпов просветлело.

— Отличная мысль, товарищ адмирал. Я поручу Орлову подобрать группу, — он решил, что адмирал принял его точку зрения. Он рассматривал возможность того, что на острове находились силы НАТО, замешанные в инциденте.

— Кстати, об Орлове, — адмирал Вольский обвел мостик взглядом в поисках сурового начопера и обнаружил его рядом с Самсоновым. — Орлов, не будете любезны присоединиться?

— Так точно, товарищ адмирал, — Орлов ободряюще похлопал Самсонова по плечу и подошел к Вольскому. — Как ваша голова?

— Еще не прошла. Однако вы можете кое-что прояснить для меня.

— Слушаюсь, товарищ адмирал?

— Немедленно подберите отделение морской пехоты и наведайтесь на метеостанцию на Ян-Майене. Я отправлю с вами Федорова. Нужно понять, почему нет сигнала с «Лоран-С». Высадитесь на станции и возьмите ее под контроль. Федоров доложит непосредственно мне по рации. Если по какой-либо причине связи не будет, то Федоров задокументирует происходящее на станции и вы вернетесь на корабль как можно скорее. Вам ясно?

— Так точно. Но что именно нам искать?

— Этим займется Федоров. Он будет руководить облетом и выберет место высадки. Понятно? И у него полная свобода действий и право изучать все, что ему представится нужным. Вы должны обеспечить его действия и доставить его обратно, — адмирал посмотрел на него с намеком на улыбку. — И еще, Орлов… Остров официально является территорией Норвегии, так что прошу вас соблюдать вежливость. Действуйте решительно, но вежливо, понятно?

* * *

Ян-Майен представлял собой безликий арктический остров, по форме несколько напоминающий куриную ножку протяженностью около 32 километров от края до края. Над более широкой северной частью господствовал вулкан Беренберг, внушительный конус высотой почти 2 500 метров, круглый год покрытый снегом и льдом. Другую, более узкую оконечность занимали плоские невыразительные низины. Именно здесь небольшое число крепких духом людей работали на научных объектах и сооружениях связи.

Изначально здесь обосновались викинги в ходе своего беспорядочного освоения региона. В XVII веке китобои основали там центр своей деятельности, в котором жила тысяча человек, а Дания и Норвегия оспаривали друг у друга владение островом, пока в 1650-м он не был заброшен. Он оставался мертвой и мерзлой скалой посреди арктических вод, пока в 1921 там не была основана метеорологическая станция. К началу Второй мировой войны на ней работало всего четыре метеоролога. В 1940 году станция была уничтожена, когда они прекратили свою работу из-за страха неминуемой оккупации Германией. Однако Ян-Майен, получивший обозначение «Остров Х» был важным форпостом в Арктике, и в марте 1941 несколько метеорологов вернулись сюда в сопровождении норвежских солдат, чтобы воссоздать метеостанцию и станцию связи. Немцы подвергали эти объекты бомбардировкам и время от времени пытались высаживать на берег группы с подводных лодок, но остров оставался в руках союзников на протяжении всей войны, будучи единственной свободной частью Норвегии до капитуляции Германии в 1945 году.

Передаваемые по радио сводки по давлению, температуре и влажности имели жизненную важность для прогнозов погоды, которые, как было принято считать, оказали значительно влияние на некоторые из судьбоносных решений в войне, в частности на решение Эйзенхауэра перенести на более ранний срок высадку в Нормандии. В 1959 году НАТО создала на острове 60-метровую антенну дальней радионавигации «Лоран-С» (Long Range Radio Navigation) и несколько сооружений обеспечения, получивших название Олонкин. В современности это были прочные быстровозводимые погодоустойчивые здания из алюминия, со стенами, окрашенными в оливково-зеленый и крышами кирпично-красного цвета, органично вписывающиеся в красноватые суглинистые почвы вокруг. По сравнению с тем, что было раньше, это был шик. Во времена Второй мировой станция была построена из сгоревших остатков развалившейся в 1921 году станции. Там были несколько деревянных сооружений, образующих навесы от ледяного арктического ветра да землянка, вырытая в промерзшей почве. Но в 2021 году это был современный удобный комплекс с комнатой отдыха с огромной шкурой белого медведя на стене, библиотекой, оборудованной кухней со столовой, а также рабочими помещениями с компьютерами с спутниковыми средствами связи.

Федоров планировал направиться туда в первую очередь. Если здания там не будет, это будет все, что ему нужно знать. Он сидел в кабине, зажатый между пилотом и Орловым, и ощущал себя немного не в своей тарелке, находясь рядом с имевшим кислый вид начальником оперативной части. Орлов был человеком взрывным. Он мог общаться с вами как со старым другом, а в следующий момент обложить вас последними словами за малейшее нарушение. Было ясно, что он определенно не был счастлив своей вспомогательной ролью в этой операции.

— Что вы делали в лазарете, Федоров? Адмирал вас, похоже, внезапно зауважал.

Федоров понял намек, но не осмелился высказаться в ответ. Он молча сидел, делая вид, что изучает остров впереди. В десантном отделении сидели шесть морских пехотинцев во главе с безжалостно эффективным Кандемиром Трояком, человеком из стали и камня, командовавшим группой из двадцати морских пехотинцев на крейсере. Федоров не был бойцом. Он был специалистом в части навигации, и ощущал себя не в своей тарелке рядом с морпехами с грубыми и мрачными лицами.

Прошло немного времени прежде, чем они заметили впереди высокий обледеневший конус вулкана. Орлов снова попытался запустить в него шпильку.

— Что вы задумали, Федоров? Рассчитываете нарисоваться перед адмиралом? Думаете, получите за это бутылку водки или коробку тех замечательных кубинских сигар?

О том, что адмирал был щедр с теми, кто был для него полезен, было хорошо известно, но Федоров просто улыбнулся. Перед вылетом Вольский отвел его в сторону и, ничего не рассказав о том, о чем они говорили с врачом, сказал держать остроумие при себе, особенно в присутствии Орлова и Трояка.

— Двигаемся к узкой оконечности острова, — сказал Федоров на подлете. — Нужно сначала пройти над метеостанцией.

Вертолет накренился и обогнул ледяной конус вулкана, продуваемый ледяными ветрами. Над вершиной клубились белые облака, закрывая глубокие впадины, когда-то бывшие жерлами. Федоров не страдал морской болезнью, но летать ненавидел, в особенности в суровых условиях Арктики, где любая авария над океаном означала почти гарантированную смерть от холода в течение нескольких минут. По мере приближения к острову они заметили пустынную однообразную землю, соединенную со скалистой частью острова узким перешейком, словно залитым морской водой. Однако на деле это был лед, образованный потоками талой воды летом.

— Включить камеры, — сказал Федоров, поднося к глазам мощный бинокль. На этот раз они не будут передавать сигнал на «Киров» во избежание возможного перехвата и подмены, а запишут картинку непосредственно на жесткий диск. В прошлый раз съемка неопознанных надводных целей велась с большого расстояния, и экипаж вертолета не смог подтвердить то, что они видели. На этот раз все будет иначе.

Федоров видел ржаво-коричнево-зеленую низменную местность, покрытую черными базальтовыми валунами, тянувшуюся на юг. Он уже несколько раз бывал на этой станции, один раз вместе с Роденко, помогавшим ему составлять метеосводки. Сооружения метеостанции были окрашены в точно такие же цвета и были слабо различимы с большого расстояния. Однако станцию в Олонкине заметить было намного проще, так как ее алюминиевые конструкции имели серебристый цвет. Однако по мере приближения вертолета он не видел ничего, и его сердце начало биться чаще. Не было ни дороги, идущей вдоль темного берега острова, ни каких-либо сооружений вообще. Длинной грунтовой взлетной полосы в районе перешейка также не было.

— Вон! — сказал Федоров, перекрикивая гул винта вертолета. Он указал на область, в которой вулканическая часть острова переходила в равнинную. — Там какая-то металлическая конструкция. Мы можем подойти ближе?

Пилот подвел машину ближе, и они увидели что-то вроде старой металлической крыши, под которой виднелся деревянный каркас из обгоревших и почерневших балок. Затем они увидели человека, вышедшего из-за черных базальтовых валунов. Он держал на поводке собаку породы хаски. Он смотрел на них снизу вверх, прикрывая удивленные глаза рукой в толстой перчатке. За ним появился еще один человек, державший в руках ружье, и Орлов нахмурился.

— Мы можем приземлиться? — спросил Федоров.

— Зачем? — спросил Орлов. — Разве это метеостанция?

— Это приказ адмирала, — сказал Федоров, выложив свой единственный козьрь, способный бить карту грубоватого начальника. Его сердце бешено колотилось от осознания того, что он добился своего. Такой аргумент Орлову будет нечем крыть. И даже Карпову.

— Это место словно бомбили, — сказал Орлов. Он указал на что-то, явно похожее на свежие воронки. — Отлично, — сказал он. — Сержант Трояк, обезопасьте зону высадки. И разоружите того человека.

Вертолет опустился на грязную равнину, и в салон ворвался холодный арктический воздух, когда морпехи открыли задние двери и выскочили наружу в своих белых камуфляжных куртках и толстых шапках с ушами. Они были вооружены укороченным десантным вариантом автомата АК-74М[52], полностью автоматическим с магазином на 60 патронов. Они рассыпались, двое заняли прикрывающие позиции и залегли, направив оружие на норвежцев, которые стояли, оцепенев от страха, все еще глядя, главным образом на странную машину с двумя верхними винтами, вращающимися в противоположных направлениях.

Для них это было какое-то огромное насекомое, словно оса, жужжавшая в холодном воздухе. Странные винты поднимали вихри снега и мелкого льда, закручивая их во всех направлениях. Однако спутать с чем-либо длинный сверкающий металлический ствол пушки в носовой части было невозможно. Они смотрели на вертолет в полном ошеломлении. Только собака продолжала лаять, вызывая у Орлова желание пристрелить ее, что наверняка бы только ухудшило ситуацию.

Единственный вооруженный норвежец оценил шансы и быстро опустил винтовку. Морпехи рассыпались, окружая место посадки. Сержант Трояк повесил автомат на ремень, отдал норвежцам честь, проявив уставную вежливость, а затем нахально обыскал первого. Лайка зарычала на него, но Трояк не обратил на нее внимания, не выразив ни малейшего страха. Федоров выбрался из вертолета и направился к землянке метеостанции, желая посмотреть, сможет ли он ее сфотографировать. Он вытащил цифровой фотоаппарат, который адмирал выдал ему на мостике со словами «проверьте, могла ли НАТО подменить это».

Он заметил небольшой анемометр, прибор для определения скорости и направления ветра, вращающийся над руинами, и направился к ветхой постройке, где заметил третьего человека, которому дружески улыбнулся, делая снимки. Человек в ответ недоверчиво посмотрел на него, а затем Трояк, обыскавший двух норвежцев, подошел к нему и тоже запустил руки ему в карманы. Он передал Федорову небольшую записную книжку. Штурман также заметил газету, сложенную между двумя ящиками с устаревшим метеорологическим оборудованием – барометром и еще одним деревянным ящиком, в котором он опознал гигрометр, прибор для измерения влажности воздуха.

Опять же, его больше обеспокоило то, чего он не увидел. Это мог быть вынесенный пост для специальных наблюдений, но здесь не было никакой современной техники – ни спутниковых телефонов, ни цифровых приборов, никакого беспроводного оборудования, лишь старая ламповая рация, которую он также сфотографировал. Не было приборов измерения ультрафиолетового излучения или радиации. Он поднял газету, сунув ее за пазуху, а затем вытащил два шоколадных батончика и пачку сигарет и протянул их недоумевающему норвежцу в качестве компенсации. Еще два снимка имеющейся техники, и он собрал все сведения, которые только мог здесь найти.

— Пойдемте, — сказал он сержанту. — Мне нужно осмотреть главный комплекс, — он дружелюбно кивнул норвежцам и побежал обратно к вертолету.

Морпехи забрались обратно в вертолет парами. Последним сел сержант, мрачно глядя на норвежцев. Он также взял с собой захваченную винтовку. Через мгновение сдвоенные винты Ка-226 заурчали и подняли вихрь. Вертолет взлетел и направился на юг. Федоров оглянулся и увидел, как норвежцы стояли вместе, о чем-то переговариваясь и показывая на вертолет руками, и с усмешкой помахал им.

Они продолжили облет, но не обнаружили никаких следов каких-либо сооружений и вообще рукотворных объектов. Федоров имел при себе карту с подробным изображением аэродрома, дорог и «Олонкин-сити», как называли этот объект, хотя это было не более чем группа из десяти-двенадцати зданий. Ничего из этого не было.

— А где метеостанция? — спросил Орлов.

— Должна быть прямо здесь, — Федоров указал на пустой участок земли у южной оконечности острова между двумя невысокими холмами.

— Уверены, что это нужное место?

— Я штурман, товарищ капитан. Я умею читать карты.

— НАТО не могла скрыть этот объект ради учений. Что здесь происходит?

Они прошли остров до Капп-Виен, мыса Вены, примечательного скального образования.

— Возвращаемся, — сказал Федоров. — Мы здесь больше ничего не найдем, а погода ухудшается. Могу я воспользоваться рацией? Адмирал приказал мне доложить, как только мы завершим облет, — он с большим интересом посмотрел на удостоверение личности, которое протянул ему сибиряк-сержант, забравший его у одного из норвежцев. Это была карточка старого типа, не ламинированная, без штрих-кода и магнитной полосы, без защитной голограммы. Это была просто бумажная карта, отпечатанная на пишущей машинке, на его взгляд, машинке старого типа. Норвежца звали Эрнст Улльринг.

— Отлично, — сказал Орлов. — Возвращаемся на «Киров».

Федоров немедленно вышел на связь. Сказать ему предстояло немного, так как адмирал дал ему четкие указания.

— Помните книгу, которую вы дали мне? — сказал ему Вольский. — Скажете только одно: стоит тратить на нее время или нет.

Федоров установил шифрованный канал и произнес несколько отрывочных предложений:

— Я – Разведчик-один, прием. Можете читать дальше, товарищ адмирал. Возвращаемся РВП четыре часа.

Часть четвертая

Решения

Умнейшим человеком из всех, на мой взгляд, будет тот, кто будет называть себя дураком по крайней мере раз в месяц

Федор Михайлович Достоевский

Глава 10

Адмирал Вольский собрал всех ключевых офицеров в кают-компании, оставив нести вахту на мостике других. Он сидел во главе стола, глядя на экран, на котором шла запись, полученная во время облета острова. Время от времени он останавливал ее и спрашивал Орлова, действительно ли это то, что он видит. Тот мрачно кивал в ответ.

Когда запись закончилась, адмирал ненадолго закрыл глаза, потер затылок, посмотрел на своих офицеров, и сказал тихо, но твердо:

— Товарищи офицеры, эти кадры ясно говорят мне, что метеорологической станции на острове нет. Как нет никаких признаков долговременных сооружений во всех обследованных местах. Антенны «Лоран-С» также исчезли.

— Однако мы заметили на земле следы воронок, — отметил Орлов. — У меня сложилось впечатление, что это место бомбили или обстреливали артиллерией. Возможно, мы находимся в состоянии войны, и наша авиация нанесла удар по объектам НАТО, уничтожив их.

— Это были достаточно серьезные сооружения, — сказал адмирал. — Вы видели какие-либо руины? Даже если бы все сооружения были уничтожены, остались бы развалины или обломки.

— Ничего, кроме обнаруженных нами воронок. Но сооружения выглядели так, словно их восстанавливали, используя поврежденные металлоконструкции и обгорелые доски.

— Федоров рассказал мне, что именно так эта метеостанция выглядела в 1941 году. Кроме того, на острове не видно никаких признаков дорог, построенных уже после войны, ни аэродрома, — адмирал указал на одну из карт Федорова с указанием основных достопримечательностей острова. — Куда же они делись?

За столом повисла гробовая тишина. Все смотрели друг на друга, некоторые растерянно, некоторые явно изучая реакцию ключевых офицеров, в частности, Карпов и Орлов. Адмирал видел, что только Карпов поерзал. Его беспокойный взгляд ясно говорил, что он очень хотел бы пересмотреть очевидные факты.

— Итак, — сказал Вольский. — Прошу вас обратить внимания на фотографию, которую товарищ Федоров оказался настолько любезен вырвать из своей книги, — он улыбнулся, передавая офицерам по кругу ксерокопию. На ней ясно виднелись некрашенные ободранные металлические крыши и навесы, рядом с которыми приземлился вертолет, а также груды черного вулканического камня, сложенные в импровизированную стену в одном из углов участка. Затем он указал на экран, на котором показывалось изображение, сделанное цифровой камерой Федорова несколькими минутами назад. Оба снимка были поразительно похожи.

— Если только мои глаза меня не обманывают, — сказал адмирал. — То мы видим цифровую фотографию, представляющую почти точную копию снимка метеорологической станции, сделанного в апреле 1941 года. Что касается документов, конфискованных у норвежцев, то Федоров смог определить одного из них, — адмирал кивнул штурману.

— Эрнст Улльринг, — сказал Федоров. — Этот человек был командиром группы в составе двенадцати человек из Норвегии, которые высадились там 10 марта 1941 года. Далее цитирую один из моих томов по истории, «Великие сражения Второй мировой войны в Арктике» Марка Луэллина Эванса: «после создания станции они начали передавать регулярные сводки и прогнозы погоды каждые три часа, которые оказались быстро перехвачены немцами. Люфтваффе приняло решение уничтожить метеостанцию и отправило группу самолетов с аэродромов в Норвегии. Немецкие бомбардировщики прошли над станцией на предельно малой высоте, но лишь подняли пыль. Ни станция, ни люди не получили ни царапины. Немцам не было известно, что метеорологи полагались на оригинальную систему раннего предупреждения: их норвежские лайки услышали гул моторов приближающихся самолетов задолго до того, как их могли услышать люди. Собаки лаем предупредили людей, и те смогли укрыться». Это объясняет воронки, которые мы видели, и собаку.

— Да, там была собака, — сказал Орлов. — Довольно неприятная тварь. Лаяла, аж выворачивалась.

— У вас есть какие-либо дополнительные сведения, касающиеся этого человека, Федоров?

— Так точно. В его документах указана дата рождения. 18 июля 1894 года. Он был офицером ВМФ Норвегии, получил военный крест с мечом за свою деятельность по обеспечению работы арктических метеостанций. Это очень почетная награда. Он курировал операции на этом острове, а также на Шпицбергене.

— Родился в июне 1894 года? — удивился Карпов. — Это явно невозможно. Ему должно быть 127 лет.

— Если позволите, товарищ капитан, — сказал Федоров. — В 1941 году ему было всего 47, и примерно столько на вид было человеку, у которого сержант Трояк забрал документы.

— Это мог быть его отец, — кисло сказал Карпов.

— Учитывая обстоятельства, это кажется маловероятным. У человека также был этот блокнот, в котором он вел ежедневные метеорологические наблюдения, — он передал блокнот Карпову. — Обратите внимание на дату последней записи. 28 июля 1941 года. И еще я нашел вот это, — он достал газету, обнаруженную в землянке на столе. Карпов кратко взглянул на нее, будучи больше заинтересованным записной книжкой.

— Эта старая газета позволяет сказать что-то с уверенностью, — сказал Федоров. — Она датирована мартом 1941 года, так что я могу предположить только то, что эти люди взяли ее, отправляясь на остров, а это согласуется с историей. Но если она настоящая, то сейчас она не была бы такой новой, верно?

За столом воцарилась тишина, пока не заговорил Вольский.

— Мы должны рассмотреть все доказательства, начиная с надводных целей, обнаруженных Роденко. На видео корабли, которые Федоров опознал, как относящиеся к эпохе Второй мировой войны. Мы подозревали, что это, возможно, был некий обман, но в новом свете ситуация начинает выглядеть по-новому. И картина вырисовывается убедительная, насколько бы невероятной она не казалась, — адмирал посмотрел на них. Взгляд его темных глаз был тверд и сосредоточен. — Господа, я полагаю, мы оказались не в свое время не в своем месте. Это может показаться невероятным, но все указывает на то, что мы в 1941 году. Это означает, что мы каким-то образом, возможно, в результате того странного подводного взрыва сместились на семьдесят[53] лет в прошлое!

На его лице отображалось полное изумление.

— Поверьте мне, я рассмотрел все возможные объяснения, но то, что мы видели собственными глазами, говорит о многом. Мы не можем связаться с Североморском по обычным шифрованным каналам, потому, что их просто не существует в 1941. Но мы слышим старые передачи времен Второй мировой на коротких волнах, на какую бы станцию ни настраивались. У нас есть картинка устаревших кораблей, а несколько часов назад над нами прошел самолет, существующий только в музее. А теперь еще и это… — он указал на кучу доказательств на столе.

— Но если это психологическая операция НАТО, то ее цель в том, чтобы мы поверили именно в это, — настаивал Карпов.

— Доктор? — спросил адмирал начмеда, приглашенного на совещание. — Мы сошли с ума, или же у нас есть веские доказательства этих выводов, как бы нелепо они ни звучали?

— Что же… Я полагаю, трудно представить, чтобы НАТО разрушила все эти жизненно важные объекты и сооружения просто чтобы сыграть в подобную психологическую игру. Зачем кому-то делать подобное – пытаться убедить экипаж флагмана Северного флота в том, что он попал в прошлое? Абсурдная идея. Вы полагаете, что они устроили все это – корабли, самолеты, объекты на острове просто чтобы подурачиться над нами? Давайте прикинем стоимость подобных усилий и подумаем, смогли бы они провернуть подобное здесь, почти на нашем заднем дворе, совершенно незаметно? Сотни людей ежедневно получают метеосводки со станции на Ян-Майене. Тем не менее, мы не слышим ничего. Куда делись объекты, располагавшиеся на острове? Пятнадцать или двадцать зданий не могли пропасть без следа. Уничтожить бесследно аэродром было бы и вовсе невозможно. А если бы они были уничтожены авиаударом, как полагает Орлов, мы бы увидели явные признаки этого.

— Это не более нелепо, чем предположение, что этот корабль вдруг превратился в машину времени и мы действительно в 1941 году, — сказал Карпов.

— Возможно, — сказал доктор. — Но есть ли у вас другое объяснение, удовлетворяющее всем фактам, которые мы обнаружили?

Карпов явно начал закипать.

— Вы просите меня выбрать из двух нелепых идей, — резко сказал он.

— Но именно это мы и должны сделать, — сказал Золкин. — Мы должны принять решение и начать действовать соответственно. Если мы в нашем времени, то это выяснится в самое ближайшее время. Мы можем просто развернуться и пойти в Североморск, где выясним все раз и навсегда. Однако прежде, мы должны внимательно рассмотреть ситуацию. Потому что, как бы это ни было нелепо, если принять все факты и согласиться с тем, что мы каким-то образом попали в прошлое, вы все понимаете, что это значит, — он обвел взглядом всех присутствующих, отметив понимающий взгляд адмирала. — Это значит, что в нашем распоряжении самый грозный военный корабль в мире, полное знание истории и возможность изменить ее.

Врачу удалось безраздельно завладеть вниманием всех. Даже Карпов, похоже, ушел куда-то глубоко в себя, оценивая обстановку и строя какие-то планы. По его глазам было видно, что он оценивал невероятные преимущества положения, в котором оказался, насколько бы нелепо это ни выглядело, насколько бы его чутье не кричало ему, что это смешно.

— Реакторы… — тихо сказал адмирал. — Добрынин сообщил, что реакторы повели себя странно, когда мы столкнулись с тем странным явлением на море. Он отметил непривычные показания и спросил, не могли ли бы мы уменьшить ход. Интересно… — он еще не полностью сформулировал эту мысль и отставил этот вопрос в сторону, сосредоточившись на других аспектах, нелепых, но очевидных.

Учитывая, какой вес имели на борту адмирал и начмед, которых все остальные любили и уважали, никто не стал высказывать возражений. Даже Орлов, вечно шероховатый во всех отношениях, у которого подобные нелепые идеи обычно вызывали поток ругани, сидел тихо, словно немой.

— Лейтенант Федоров, — сказал адмирал. — Что вы можете рассказать нам, не столь искушенным в вопросах истории Великой Отечественной войны как вы, о происходящем в конце июля 1941 года?

— В это время Великобритания перестала сражаться против нацистской Германии в одиночестве в результате немецкого вторжения в Советский Союз около месяца назад. Как мы уже слышали в перехваченных передачах, немецкие танки достигли Смоленска и будут вести операцию по окружению наших частей в том районе в течение следующего месяца. Затем они повернут свои силы на юг, чтобы взять Киев, прежде, чем начать наступление на Москву, так называемую операцию «Тайфун» в октябре. Немцы также затягивают петлю вокруг Ленинграда, как тогда назывался Санкт-Петербург, и начнут блокаду города в первых числах сентября.

— Соединенные Штаты еще не вступили в войну, и не сделают этого еще пять месяцев, до японского нападения на Перл-Харбор в декабре. Однако сотрудничество между Великобританией и Соединенными Штатами на море усиливается, в частности, в операциях в Атлантическом океане. США высадили первую бригаду морской пехоты в Рейкьявике в первых числах июля, официально в целях обеспечения высадки британского контингента, а также перебросили в Великобританию пятьдесят эсминцев для обеспечения безопасности конвоев. Кроме того, они протащили через Конгресс закон о ленд-лизе, который позволил союзникам отправлять военное имущество в Советский Союз через Мурманск[54]. Первый из них, конвой «Дервиш», готовится к отправке в Мурманск. Это небольшой и довольно незначительный конвой, всего шесть судов с сырьем и пятнадцатью истребителями «Харрикейн». Его задача проверить возможность организации арктических конвоев в район Кольского полуострова в будущем.

— Поверить не могу, что слышу это! — воскликнул Карпов. — У нас есть достаточно проблем, учитывая ситуацию в Европе и Азии в наше время, не говоря уже об этом бреде насчет того, чтобы переиграть Вторую Мировую войну!

— Верно, — согласился адмирал. — Но если предположить, что факты указывают нам на эту невозможную правду, то нам нужно исходить из текущей тактической обстановке. Давайте продолжим учения, если вы считаете нужным. Если события в ближайшее время докажут обратное, вы от души над нами посмеетесь. Если же…

Карпов покачал головой и потер нос, плотно закрыв глаза.

— Мы должны немедленно вернуться в Североморск и покончить с этими домыслами, — сказал он.

— Советуете вернуться в лоно матери-России? — сказал Вольский, откидываясь на спинку. — Это просто. Через несколько дней мы, возможно, будем сидеть на базе с холодным пивом и ржать над этим, как кони, а Самсонов будет аккомпанировать нам на балалайке.

Самсонов улыбнулся, кивнув головой.

— И если все это ерунда, — продолжил адмирал, — то мы вернемся к нашему серому однообразному существованию на сером холодном севере, надеясь, что наша страна, возможно, сумеет ввести в строй еще один или два фрегата, или, возможно, даже новый эсминец или несколько современных подводных лодок до того, что обещает быть самым угрожаемым периодом нашей истории со времен конфликта, который господин Федоров так хорошо изучил.

Лицо Орлова приняло болезненное выражение.

— И в конце концов, окажемся в кровати с несколькими старыми babushka, мечтая снова стать молодыми, чтобы немного повеселиться[55].

— Совершенно верно, — сказал адмирал. — С другой стороны… Мы могли бы еще немного покрутиться здесь. Мы также должны учитывать потерю «Орла» и «Славы». Относительно них будут вопросы, очень много вопросов, и на них у нас нет адекватного ответа. Что это за группа надводных целей? Что это был за подводный объект? Если это силы НАТО, то мы являемся единственной противостоящей им силой в этом месте в это время. В каком бы времени мы бы не находились, мы должны выполнять свою задачу – защищать нашу страну от любого зла.

— Так или иначе, вам нужно исходить из реальной ситуации, — сказал Золкин, несмотря на то, что говорил ранее в санчасти. — Нужно действовать, и истина станет очевидна.

— Я уже думал об этом, отправляя группу на Ян-Майен, — сказал адмирал. — Тем не менее, мы все еще остаемся в состоянии неопределенности. Мы видим доказательства, которые приводят нас к очевидному выводу, в который мы не можем поверить.

— Хорошо, я понял, — ворчливо сказал Орлов. — Давайте предположим худшее. Допустим, что-то случилось с кораблем. Но я был на Ян-Майене лично, — сказал он Карпову. — И поверьте, товарищ капитан, это не этот остров. Он был совершенно пуст. Ни зданий, ни дорог, ни аэродрома.

— Замечательно, — резко сказал Карпов. — Давайте потешимся фантазиями. С юга к нам приближаются два корабля. Давайте взглянем на них непосредственно. Без удаленной передачи картинки, при которой будут уместны сомнения в том, что мы видим. Это поможет нам решить вопрос раз и навсегда?

— Вы увидите легкий крейсер «Эдвенчер» и эсминец «Энтони», — сказал Федоров. — По крайней мере, это мое лучшее предположение, учитывая историю. Один из авианосцев, который мы видели ранее, должен был идти с ними, но… Что-то изменилось.

— Действительно, — сказал адмирал. — Но разве мы изменили это? Мы не делали ничего, что могло вызвать какие-то последствия.

— Самим фактом своего существования, — сказал Федоров. — Мы находимся там, где нас быть не должно, и британские силы, действующие в Арктике, обнаружили нас и уже приняли решения, которые идут вразрез с историей. Пока что изменения выглядят незначительными. HMS «Фьюриес» должен был сопровождать эти два корабля, но остался с основными силами, которые обнаружил Роденко. Небольшое изменение. Ничего значительного. Но адмирал, командующий этой группой, знает, что на его пути находится крупный неизвестный корабль и должен будет задаться вопросом, кто же это. Следовательно, он решил оставить авианосцы вместе в качестве меры предосторожности, пока не узнает о нас больше. И тогда эти два корабля, идущие к нас, представляют собой разведывательный отряд. Если исходить из этого предположения, то мы уже подняли рябь в водах истории, и изменения могут оказаться значительны.

— И остается еще один вопрос, — сказал адмирал, — который задал мне один хороший доктор, когда я впервые обсудил с ним это в санчасти. Если это действительно окажутся старые английские корабли, которые должны быть разобраны на металлолом несколько десятилетий назад, нам предстоит ответить на еще один вопрос. На чьей стороне мы будем в этой войне?

Глава 11

Прошло некоторое время прежде, чем кто-то решился что-либо сказать. Доктора Золкина живо заинтересовала реакция каждого из присутствующих на происходящее. Карпов все еще сидел набычившись, но за грозой в его глазах просматривалось, что он уже о чем-то думал, что-то планировал, глядя далеко вперед и ища некий исход. Орлов словно разрывался между гневом, замешательством и простым раздражением. Младшие офицеры – Роденко, Николин, Самсонов и Тарасов явно нервничали, чего-то ожидая. Федоров выглядел оживленным, казалось, он также пытается заглянуть в будущее и увидеть возможные последствия. Было ясно, что ему было что сказать, больше чем кому бы то ни было, но он терпеливо ожидал ответа старших офицеров. Адмирал откинулся на спинку кресла, сложив руки на столе и глядя на остальных, часто останавливаясь на Карпове. Именно он нарушил молчание.

— Так кто же наш враг? — спросил адмирал. — В 1941 году Великобритания и Советский Союз были союзниками. Возможно странными, но союзниками. Как говорится, враг моего врага — мой друг. Возможно и так. Запад поставил больше половины грузовиков, которые Советская армия использовала в войне, а также значительное количество сырья, самолетов и других припасов. Мы находимся прямо на пути следования конвоев в Мурманск, который будет местом яростных баталий в ближайшие месяцы и годы. Мы могли бы уничтожить все, что осталось от немецкого надводного флота и полностью нейтрализовать воздушную угрозу для конвоев.

Карпов откашлялся.

— Я все еще считаю эту дискуссию нелепой, — начал он. — Но ради интереса… Германия проиграет войну, даже без всей той помощи, что могут обеспечить союзники. И… Мы знаем, какой мир возник после этого – долгая Холодная война, падение Берлинской стены и так называемый «Железный занавес», распад Советского Союза и все более усиливающиеся покушения Соединенных Штатов и НАТО на ключевые энергетические регионы мира. Они лицемерят перед нами в ООН, но все мы знаем, что Россию последовательно не уважают, маргинализируют, относятся с подозрением и завуалированной враждебностью с тех пор, как закончилась война. Единственное, что позволяет нам конкурировать на мировой арене, это наш значительный ядерный арсенал и ресурсы, которые мы имеем, в частности, нефть, металлы и древесина. Однако, они считаются с нами потому, что им приходится. Посмотрите, что американцы устроили на Ближнем Востоке!

— Вы полагаете, что наш настоящий враг – Запад, — сказал Вольский. — Я полагаю, что это сильный аргумент.

— Конечно, — сказал Карпов. — Германия была нашим врагом четыре года. НАТО преследует нас до сих пор. Советский Союз, в конечном счете, победит Германию, с помощью Запада, или без нее. Это лишь вопрос времени.

— Что скажет историческая наука? — пригласил адмирал в дискуссию Федорова.

— Адмирал, мнение капитана имеет смысл. Из примерно 330 немецких дивизий около 270 противостояли нам на Восточном фронте в любой момент времени. Остальные несли гарнизонную службу во Франции, Италии, Бельгии, Голландии и Норвегии. Кроме того, это были, в значительной степени, дивизии, разгромленные нами, занятые пополнением и переформированием. По крайней мере, так было до высадки в Нормандии. Однако стратегические бомбардировки союзников вносили свой вклад, который не стоит недооценивать. Кроме того, они сдерживали силы Кригсмарине и ВМФ Италии, а также заняли Северную Африку и Средиземное море, выведя Италию из войны. Мы никогда не смогли бы сделать это. Наша война окажется долгим и трудным походом на Берлин, как и было в реальности. Да, я считаю, что мы победим, но без второго фронта на западе война может затянуться еще на несколько лет, унеся миллионы жизней.

— Верно, — сказал Карпов. — Но подумайте вот о чем. Если мы окажемся достаточно умны и сделаем свой ход в нужный момент, это может создать послевоенный мир, намного более благоприятный для Советского Союза. Обе стороны вели гонку за Берлин. Мы пришли первыми и получили благодарность в виде тридцати лет враждебности и подозрений со стороны американцев в виде Холодной войны. Мы же можем сделать так, чтобы советские войска продвинулись намного дальше, просто задержав наступление союзников. Если советские войска достигнут Рейна прежде, чем англичане и американцы перейдут его, то не будет не Берлинской стены, ни разделенной Германии. Германия являет собой сердце Европы, и не будет никакой Западной Германии, сотрудничающей с Великобританией и США. То есть, нам нужно лишь задержать западные державы своим вмешательством, чтобы повлиять на послевоенную обстановку. И американцы не будут сидеть на шее и объединенных наций, в которых будут доминировать – потому что доминировать будем мы. А НАТО? Мы можем сделать так, чтобы она никогда не появилась на свет! — он утвердительно показал пальцем на стол и сложил руки на груди.

— Я согласен с капитаном, — сказал Орлов. — Нам не следует помогать немцам ни в коем случае. Это будет предательством, учитывая то, в какой ад они превратили нашу страну в ту войны. Мой дед погиб под Сталинградом. Но сделать одну-две подножки Черчиллю и Рузвельту мне представляется интересным.

Слово взял доктор.

— И что будет, если станет известно, что это был советский корабль? Если мы атакуем британский флот, как это повлияет на отношения Великобритании и Советского Союза? Британцы занимались организацией и охраной конвоев, идущих в Мурманск. Допустим, этой помощи не станет. И?

— Мы могли бы не выдавать себя, — предложил Орлов. — По крайней мере изначально. Скорее всего, они решат, что мы немцы, верно?

— Разрешите, — вмешался Федоров. — Если мы атакуем Королевский флот, они не успокоятся, пока не потопят нас. Они задействуют весь свой флот и все свои военно-воздушные силы, а в самое ближайшее время, всего через несколько месяцев, их поддержит военно-морской флот США.

— У них нет ничего, что могло бы сравниться с нами, — насмешливо сказал Орлов.

— Неужели? А у вас имеется представление о том, что может сделать с этим кораблем 381- или 406-мм снаряд, если им удастся попасть? Даже 203-мм снаряд легко пробьет палубу и воспламенит боеголовки и топливо ракет, после чего, я думаю, корабль разорвет на части. Мы отнюдь не неуязвимы.

— Но наше преимущество не в этом, — раздраженно сказал Карпов, злой из-за того, что ему приходится спорить с младшим по званию. — Действительно, броней защищены только отдельные секции корабля, цитадели и реакторные. Но нам не нужно подходить к врагу на дистанцию выстрела, чтобы обрушить на него шквал высокоточного огня. Наши ракеты имеют дальность более 250 километров! Наши орудия могут использовать активно-реактивные снаряды с дальностью 50 километров. Мы можем уничтожить любой флот, с которым столкнемся, и они нас даже не увидят. Единственное оружие противника, способное нам угрожать, это авианосцы, но мы можем обнаружить их при помощи наших вертолетов и потопить прежде, чем они смогут стать для нас угрозой. Если же они осмелятся нанести по нам авиаудар, наших зенитно-ракетных комплексов будет более чем достаточно, чтобы от них отбиться.

— То, что вы говорите верно – на время, — сказал адмирал. — К счастью, мы пополнили запасы ракет для предстоящих учений, и теперь у нас на борту достаточно ракет «Москит-2» для одной перезарядки. Но все же есть определенный предел, верно? У нас имеется сорок ракет «Москит-2» вместо двадцати, и два боекокомплекта по десять других ракет. Это означает, что как только мы их израсходуем, у нас останутся только 152-мм орудия и несколько торпед – двадцать, если быть точным. Конечно, ни один корабль в мире не сможет с нами сравниться, но мы должны быть очень аккуратны в расходовании имеющихся ракет[56].

— Вы забыли еще одно, — сказал Карпов с тяжелым выражением лица. Его глаза сузились. — У нас на борту есть ядерное оружие.

В зале мгновенно возникло ощущение напряжения. Золкин поерзал на месте, глядя на адмирала, поглаживающего седеющую бороду.

— Мы не станем использовать ядерное оружие без моего прямого приказа, — категорично сказал он. — И в настоящий момент я полагаю, что нам не нужно рассматривать такой вариант.

— Враг заполучит его через несколько лет, — сказал Карпов. — И они применят его не задумываясь. Мы ясно это видели.

— Мы не будем применять ядерное оружие против кого бы то ни было, — твердо сказал адмирал. — Возможность его использования будет рассмотрена только в самом крайнем случае и после полного рассмотрения возможного влияния на события в будущем. Пока это не более чем досужие фантазии, господа. Но если те два приближающихся к нам корабля окажутся не современными крейсером и эсминцем британского флота, то мы столкнемся с решениями, принятие которых возымеет большие последствия, чем когда-либо в истории. Мы должны оправдать возложенную на нас ответственность. Потому что все мы тоже однажды умрем.

— И все же, мы должны учитывать все наши преимущества, — сказал Карпов. — Идет война. Это война, в которой все действовали с беспощадностью и единодушной решимостью. Разве мы не люди? Все мы поклялись защищать свою родину.

— И мы будем защищать ее, — сказал адмирал. — Тем более, что мы можем сделать это, не сбрасывая 15-килотонную бомбу на Лондон или Нью-Йорк. Я хотел бы напомнить вам, что ни Великобритания, ни Соединенные Штаты не являются врагами Советского Союза в 1941 году, и у нас есть достаточно обычного вооружения, чтобы защититься в случае нападения. Кроме того, у нас есть наши мозги, в сочетании со знанием всех значимым событий в истории, начиная с этого дня. С Федоровым и его книгами, у нас есть знания, которые могут дать нам решающее преимущество, по крайней мере, на некоторое время.

— Какой еще книги? — посмотрел Карпов на штурмана. — Что вы там читаете, лейтенант?

— Товарищ капитан…

— Не берите в голову, — оборвал его адмирал. — Господа, я собрал вас здесь, чтобы обсудить этот вопрос и выслушать ваши соображения, но должен вам напомнить, что у нас не демократия. Цепочка командования никуда не делась, и мое решение остается окончательным при любых обстоятельствах. Вам ясно?

Карпов напрягся, но не решился бросить вызов адмиралу. Орлов посмотрел на него и также ничего не сказал.

— Итак, — сказал Вольский. — Федоров, рассчитайте курс сближения с двумя кораблями, направляющимися в нашу сторону. Доказательства, собранные на Ян-Майене убедительны, но, похоже, что нужно немного больше масла на хлеб, чтобы все мы были удовлетворены. Мы должны определить, что реально, а что нет при первой же возможности.

— Если позволите, товарищ адмирал, — сказал Федоров. — То у нас есть и другие варианты. Мы могли бы подойти к Исландии и облететь Рейкьявик, как мы сделали на Ян-Майене. Если все это психологическая операция НАТО, то они ведь не могли ради нее скрыть целый современный город?

— Да, мы могли бы сделать так, но я полагаю, что ответ намного ближе. Что за корабли по-вашему приближаются к нам?

— Эсминец, HMS «Энтони». «Эдвенчер» – минный заградитель, вооружен слабо. Он вооружен четырьмя 120-мм орудиями, используемыми, в основном, в качестве зенитных, и артиллерия меньшего калибра. Дальность 120-мм орудий составляет приблизительно 14 500 метров. Эсминец вооружен аналогично, а также имеет восемь 533-мм торпедных аппаратов. Нам даже не придется использовать ракеты, если они попытаются атаковать нас – наши орудия при наведении радаром накроют их задолго до того, как они приблизятся на дальность поражения собственных орудий.

— Или мы могли бы отправить Ка-226, чтобы осмотреть их. Вы смогли бы опознать их?

— Думаю, да, товарищ адмирал.

— Нет, — сказал Карпов. — Мне нужны вещественные доказательства, а не просто оценка человека с камерой. Мне нужно увидеть эти корабли лично.

— Что же, вы могли бы полететь с ними, Карпов. Однако, если это крейсер УРО, вам придется быть крайне осторожным.

— Если мы намерены сблизиться с этими кораблями, — сказал Федоров, — мы могли бы установить наблюдательный пост на вершине надстройки. Дальность обзора составит от двенадцати до четырнадцати миль, а на радаре они будут замечены намного раньше. Имея там хорошую оптику, мы могли бы опознать эти корабли. В действительности, я полагаю, что мы могли бы просто использовать камеры «Железных дровосеков». Или даже капитанский бинокль. С дистанции, на три-четыре мили превышающей дальность огня их 120-мм орудий.

— Мы можем подойти и ближе, — кисло сказал Карпов. — Если они посмеют напасть, я быстро порву их.

— Очень хорошо, — сказал адмирал. — Тогда именно так мы и поступим, и я надеюсь, что мы успеем до того, как грозовой фронт сделает визуальное наблюдение невозможным. Однако, капитан, я буду на мостике во время операции, — он посмотрел на Карпова, отметив его реакцию.

— Выдвигаемся. Все, желающие отдохнуть, могут немного выспаться. Я уже отдохнул и принимаю корабль, Карпов. Можете идти и немного отдохнуть. Жду вас на мостике через шесть часов. К тому моменту мы сблизимся с этими кораблями. Федоров – рассчитайте курс. Мне нужно оказаться к западу от острова Ян-Майен.

— Так точно.

Карпов тяжело вздохнул, все еще будучи убежден, что они попусту тратят время. Однако на первый план для него вышел живот. Он был голоден и нуждался в пище и сне прежде, чем вернуться на мостик. На пути к офицерской столовой он остановил Орлова, отвел его в сторонку и спросил, что тот думает.

— Одно сплошное v'zаdnitse, товарищ капитан. Как там говорят американцы? По реке из дерьма без весел. Это бред. Чем больше я обо всем этом думаю, тем больше мне представляется, что я сошел с ума. После всего этого все вокруг словно нереальное.

— Не быть дураком, Орлов. — Да, я знаю, что все может выглядеть убедительно, но все, что мы видели, могло быть частью психологической операции НАТО, даже ликвидация объектов на Ян-Майене, что бы ни говорил доктор.

— Я в этом не уверен, Владимир. И именно это не дает мне покоя. Я был на этом острове и я говорю вам, что там не было ничего, когда мы облетели его несколько часов назад. Нельзя снести там все за несколько часов. Вы думаете, они сложили все в каком-то подземном бункере и поставят на место, когда вдоволь посмеются над нами? Я мог бы принять все остальное, даже тот самолет, но остров меня действительно озадачил.

Карпов не отвечал довольно долго. Ему также трудно было не поверить в доказательства, которые они обнаружили на острове. Но что-то в нем заставляло его упрямо цепляться за мир, откуда он был родом, словно не желая отпускать реальность, которая ушла, возможно, навсегда. Он ощущал себя пауком без паутины, мышью без норы. Ему было негде спрятаться. Однако другая часть его сознания уже начала медленно ползти вперед, оценивая возможности.

— Кто, по-вашему, наш враг, Орлов?

— Американцы, немцы, англичане, все они, насколько я могу судить. Разве они не сговорятся в любом случае? У нас мало друзей в мире, товарищ капитан. Даже китайцы недобро косятся на нас в эти дни.

— Но давай представим себе невозможное. Если мы действительно в 1941 году, вы бы присоединились к Великобритании в борьбе с фашистской Германией?

— Я бы отыскал способ пристукнуть их обоих, — решительно сказал Орлов.

Карпов некоторое время подумал, пока они шли, и на подходе к офицерской столовой подался к Орлову и тихо отдал приказ:

— Когда мы закончим, я думаю, что нужно отрядить несколько человек удалить все очевидные знаки различия с корабля. Спустить все флаги. Просто на всякий случай, — он заставил себя слабо улыбнуться.

Орлов усмехнулся.

— Обдумываете ситуацию с разных точек зрения, товарищ капитан? Ваше мнение об обеспечении лучшего места для нашей страны после войны мне нравится. Да, у нас мощный корабль, но и адмирал тоже прав… У нас всего шестьдесят ракет, и то нам повезло иметь на борту столько. Запасные ракеты «Москит-2» сложены в ящиках под палубой, и если туда попадут, мы сгорим синим пламенем. Мы должны быть осторожны, вне зависимости от того, что это за корабли и какой сейчас год. То, что Североморск молчит, меня очень тревожит. Я не знаю, какой вариант пугает меня сильнее. Если это окажется не Вторая мировая война, то восемь часов назад могла начаться третья. Вот и выбирай. Кошмар, что одно, что второе.

— Если все так, то нам придется бороться за свои жизни. Однако, у нас есть средства защитить себя. И мы может ударить сильнее, чем любой корабль в мире.

Когда Орлов встал, чтобы уйти, Карпов остановил его и сказал:

— Да, мы ограничены в средствах и должны быть осторожны в их использовании. Но у нас есть и другие средства, а я не так брезглив, как адмирал, в вопросах их использования.

Орлов ничего не ответил и ушел, направившись на нижние палубы, чтобы проверить, как шло плановое техническое обслуживание систем корабля.

Карпов остался в столовой на некоторое время, хотя аппетит полностью пропал. Он рефлекторно ел, собирая подливу куском черного ржаного хлеба, но мысли его блуждали в совершенно иных областях. Как обычно, он ел в одиночестве, за исключением случаев, когда к нему присоединялся Орлов[57]. Никто из младших офицеров никогда не желал присоединиться к нему за столом, а когда он входил, они и вовсе понижали голос и прекращали разговоры, словно могли как-то побеспокоить капитана.

Карпов понимал подобное отношение своих подчиненных. В каком-то смысле это был знак уважения, хотя в глубине души он понимал, что они избегали его из страха. Какая-то часть сознания говорила ему, что это хорошо – ведь подчиненные должны проявлять здоровое уважение и иметь здоровый страх по отношению к старшим офицерам, верно? Но какой-то внутренний голос из глубины души говорил ему, что подобная отрешенность была вызвана кое-чем еще. И слышать этот голос ему не хотелось.

Да, по большому счету, он был одинок в этом мире. У него был небольшой kollectiv на корабле, но никто не ждал его на берегу. Когда корабль возвращался в Североморск, остальные члены экипажа спускались по трапам в объятия жен, детей и родителей, но не он. Его родителей давно не было в живых, а он был слишком занять махинациями на карьерной лестнице, чтобы думать о браке. Не было секретом, что в его бумажнике не было фотографии любимой, оставшейся где-то там. Да, у него были звание и полномочия, но даже у последнего мичмана, старшины или даже матроса, занятого какой-то неквалифицированной работой где-то под палубой было то, чего не было у него. Это делало их банальное и бессмысленное существование сносным, подумал он. Им было достаточно жирных щек своих devushkas и babushkas.

Его все еще возмущал Федоров, проклятый z'opoliz. Он словно сунулся в епархию капитана – намазывать масло Вольскому со своими военными книгами и дурацкими идеями. Однако чем больше он об этом думал, тем больше понимал, что в Федорове не было ни на грош холодного беспощадного расчета, позволившего бы ему использовать в своих интересах новую связь с адмиралом. Федоров был просто слишком наивен, чтобы участвовать в реальной игре, не считая того, что он, возможно, мог быть подходящей жертвой. Он был просто chaynik, подумал Карпов, и решил, что Федоров был просто еще одним глупым молодым офицером, а не противником, стоящим его внимания. Он мог раздавить Федорова в любой момент, какой сам сочтет нужным.

И, тем не менее, именно соображения, высказанные лейтенантом, похоже, определили нынешние действия корабля – младший офицер вылез вперед капитана первого ранга! Он превратил тактический маневр вблизи Ян-Майена в операцию по подтверждению своих теорий. Карпов снова обдумал все доводы касательно объектов на Ян-Майене и кораблей Королевского флота. Все было совершенно бессмысленно, но даже Орлов уже колебался. Он вынужден был признать, что совещание несколько его потрясло.

Но что делать, если это было правдой? Каждый раз, как он думал об этом, он ощущал ускорение пульса и холод в животе. Если все было правдой, то ни у кого из них больше не было дома в Североморске, и ни у кого их них не было, к кому вернуться. Да что там, Сучков, бог флота, был четырехлетним мальчиком! От этой мысли в его разум закралась цитата из Достоевского: «если Бог мертв, то все дозволено».

В голову пришла еще одна мысль, или скорее ощущение. Теперь никто не ждал никого из них. Теперь все они стали такими, как он. Каждый на корабле был одинок, отрезан, изолирован в kollectiv корабля. «Киров» был единственным островком реальности для них, единственным пережитком дома, который они когда-то знали. От этой мысли ему стало не по себе, от мысли, что каждый здесь был потерян и несчастен. Если Бога нет…

Большая часть экипажа еще ничего не знала. Только старшие офицеры и мичманы на мостике знали, с чем они столкнулись. Рядовой состав понятия не имел о том, что происходит. Карпов поднялся из-за стола и застегнул китель, решив немного пройтись по кораблю.

Проходя мимо небольших групп людей, мгновенно обращавших на него внимание и отдававших честь, Карпов через силу дежурно улыбался им. Если все было правдой, в Североморске и во всем остальном мире знали, что они исчезли. Все они были лишь призраками, живыми мертвецами, обреченными на скитания в этих ледяных морях.

Все они стали такими, как он.

Глава 12

На борту HMS «Викториес» адмирал Уэйк-Уолкер тщательно изучал тактическую карту вместе с капитаном Бовеллом.

— Сообщение из Адмиралтейства, похоже, сделало свое дело, — сказал он с некоторым раздражением. — Похоже, что адмирал Паунд обеспокоился тем, что немцы, вероятно, пытаются вывести в Атлантику еще один рейдер. Но не представляю себе, что это за корабль. Мы торпедировали «Лютцов» и отправили его на ремонт в Киль вместе с «Тирпицем», но они, похоже, выдвинули что-то другое. Видимо, от нашего доклада мальчики из Общества любителей сыра, шахмат и гольфа сидят, как на иголках.

Он имел в виду GC&CS, что означало «Правительственная школа кодов и шифров» (Government Code & Cipher Station)[58], располагавшуюся в Блетчли-Парк, примерно в шестидесяти километрах от Лондона, где специалисты работали над перехватом и расшифровкой сообщений, пытаясь определить, что намерен делать враг. Работе школы, известной также как «Станция Х» или «БП» от Блетчли-Парк, способствовал нескольких немецких шифровальных машин, переданные Королевским флотом с перехваченных немецких судов в последние месяцы. Так как недавняя вылазка «Бисмарка» изрядно вытрепала всем нервы, система стала особенно чувствительна к сообщениям об одиночном военном корабле в холодных арктических водах, предположительно направляющемся к Датскому проливу для выхода в Атлантику на охоту за конвоями.

— Это совершенно необычный объект, сэр. Вероятно, они хотят, чтобы мы снова попытались опознать его.

— Я считаю, что вы правы, капитан. Я доложил им, что направил для этого «Энтони» и «Эдвенчер» вчера, но они хотят, чтобы мы ожидали, пока не получим сведений.

— И теперь еще это странное сообщение с Ян-Майена, сэр, — сказал Бовелл. — Насчет вертолета, совершившего там посадку. Адмиралтейство сообщает, что норвежцы полагают, что это были русские. Я знаю, что русские работали над подобными машинами, но разведка говорит, что у них нет серьезного производства, даже если какие-то образцы были разработаны.

— Вероятно, он был немецким, — сказал адмирал. — Я читал доклады о «Фокке-Вульф», модель шестьдесят один, насколько я помню. Он был испытан еще в 1936, не более, чем старый биплан с парой винтов, установленных на место крыльев.

— В сообщении говорится, что у него был сдвоенный винт.

— Да, весьма любопытно. Возможно, у немцев имеется нечто подобное? Если да, то Норвегия была бы идеальным местом для развертывания таких машин, учитывая гористую местность. Тем не менее, Ян-Майен находится примерно в шестистах милях от побережья Норвегии. «Фокке-Вульф-61» имеет максимальную дальность не более 150 миль. Если только джерри не бросили на них все свои силы, я сомневаюсь, что FW-61 смог бы долететь туда.

— И еще там было сказано об отделении пехотинцев, высадившихся с этого вертолета, сэр. FW-61 может брать на борт одного, максимум двоих человек, но целое отделение? И для немцев они вели себя слишком вежливо, не так ли?

— Совершенно верно… — адмирал Уолкер был несколько озадачен этим отчетом. — Ну что же, возможно, «Эдвенчер» и «Энтони» прольют некоторый свет на происходящее. Между тем, операции в районе Нордкап должны быть приостановлены, пока мы не разберемся в происходящем. Соединение «К» Виана направляется к Шпицбергену. Впервые корабль Королевского флота посетит этот остров со времен Нельсона. Похоже, нам было приказано ожидать. Адмиралтейство хочет, чтобы мы имели возможность действовать совместно с Соединением «К», если этот неизвестный корабль окажется немецким крейсером. Боюсь, мы вляпались по полной, отправив вчерашний доклад.

— Я тоже так считаю, сэр.

— Значит, мы должны вернуться на позицию к западу от Ян-Майена, чтобы поддержать наш разведывательный отряд в случае столкновения. Убедитесь, что Гренфелл это понимает. Я хочу, чтобы его ребята были готовы к полудню.

* * *

HMS «Эдвенчер» встал на якорь у узкого перешейка острова Ян-Майен, чтобы проверить состояние норвежской метеорологической станции. Не считая странных рассказов о необычном летательном аппарате, приземлившемся здесь вчера, все, казалось, шло замечательно. Норвежцы решили, что аппарат был русским, отметив опознавательный знак в виде одной красной звезды, что было странно. Начальник станции Улльринг был надежным человеком, его доклад был принят и передан в Адмиралтейство, а также Уэйк-Уолкеру, командующему Соединения «П». Однако в 10.00 впередсмотрящие заметили нечто, похожее на крупный корабль у горизонта на юго-западе.

Капитан Норман Грейс всматривался в бинокль с озабоченным выражением лица. Что русские с каким-то винтокрылом делали на Ян-Майене? Однако в сообщении Улльринга смысл все же имелся. Если бы незваные гости были немцами, он сомневался, что они оставили бы станцию нетронутой, а кого-то из норвежцев в живых. Все это было весьма любопытно, но капитана больше беспокоило то, что происходило прямо сейчас.

Его корабль стоял на якоре, у него была десантная партия на острове и помимо всего этого двигатели работали через одно место еще до того, как он получил это назначение. Они могли выдавать в лучшем случае 22 узла. Будучи по природе своей минным заградителем и дозорным судном, «Эдвенчер» подорвался в Ливерпуле на собственной мине в начале войны и был отправлен на ремонт. Поднявший меч от меча и погибнет, подумал Грейс. По всей видимости, имело место повреждение одной из машин, которая сильно вибрировала на высоких оборотах. У него было полно машинистов и кочегаров, обслуживавших машины и котлы, но никто не мог решить это проблему. А теперь еще и это!

На его взгляд, то, что они заметили, было довольно большим, очевидно военным кораблем, один вид которого вызывал ощущение опасности. Несомненно, это был тот самый корабль, который ему было приказано найти. Он хотел немедленно начать преследование, но требовалось некоторое время, чтобы десантная партия вернулась на борт. Он помахал сигнальщику рукой и отдал приказ голосом, в котором было достаточно волнения, чтобы это было заметно.

— Сигнал «Энтони», — сказал он. — Сняться с якоря, приблизиться к этому кораблю и посмотреть, кто это. Мы снимемся с якоря как можно скорее, — он снова поднял бинокль, изучая неизвестный корабль.

Капитан эсминца Джон Майкл Ходжес принял этот приказ с некоторой долью досады.

— Да неужели! — сказал он. — У меня есть целых четыре 4,7-дюймовки и очень много матерных слов, чтобы выйти против чего-то подобного, — он тоже рассматривал приближающийся корабль, и то, что он видел, ему совершенно не нравилось. — У меня нехорошее предчувствие.

— Порция ин ардуиа, — сказал старший помощник, повторяя девиз корабля, «Доблесть через трудности». Капитан подумал, что все было именно так. Он объявил общую тревогу, машинное развело пары достаточно быстро, и эсминец помчался на юго-запад, к зловещему силуэту на горизонте.

* * *

На «Кирове» в 09.30 занимались собственным слежением за враждебными целями. Роденко отслеживал корабли при помощи радара одного из Ка-40, державшегося к северу от Ян-Майена. После прохождения массивного бастиона острова они вернули вертолет и начали дальнее радиолокационное сканирование средствами самого корабля. Таинственная подводная лодка давно пропала, и Тарасову больше нечего было докладывать. Адмирал Вольский был доволен тем, что угроза снизилась и был полон решимости взглянуть на два корабля поближе. Цели, чем бы они ни были, не меняли курса, чтобы перехватить «Киров», когда адмирал направил его в район к западу от Ян-Майена. Похоже, корабли шли к самому острову, что было любопытно.

Возможно, персонал импровизированной метеостанции сообщил о них, подумал он, и британцы отправили подмогу. Жаль, что Орлов не нашел в себе духа, чтобы уничтожить оборудование связи на острове.

Он отдал приказ начать долгий плавный разворот, который должен был привести корабль к южной оконечности острова с юго-западной стороны. Они обходили грозовой фронт и видимость оставалась хорошей, хотя по поверхности моря пошла рябь. Через некоторое время с ним связался штурман из технического помещения в верхней части надстройки, где располагались системы дальнего обзора.

— Картинка все еще нечеткая, товарищ адмирал. Можем подойти ближе?

— Как скажете, Федоров.

— Надводная цель, движется в нашу сторону, скорость тридцать узлов, — доложил адмиралу Роденко мгновением спустя.

— Кто-то там не менее любопытен, чем мы. Самсонов, экипажу занять места согласно расписанию.

— Есть, — Самсонов нажал кнопку, и по кораблю разнесся звук боевой тревоги, направляющий членов экипажа на свои боевые посты. «Киров» вытащил меч из ножен.

Прошло несколько секунд, и далекий контакт превратился в небольшой корабль, становившийся все больше, пока не раздался явно напряженный голос Федорова.

— Есть четкая картинка, сэр. Вы должны видеть ее на камерах «Железного дровосека». Определенно двухтрубный эсминец, вероятно, не более 1 300 тонн, но выглядит довольно сердито.

— Словно наглая шавка на поводке, — сказал адмирал. — Роденко, дальность?

— 18 300 метров и сокращается.

Адмирал быстро оценил обстановку. Через несколько минут кораблик окажется в пределах досягаемости упомянутых Федоровым орудий. «Киров» сам двигался на скорости тридцать узлов, так что оба корабля сближались со скоростью 60 узлов. Это оставляло ему всего минуту на то, чтобы решить, что делать. В этот момент на мостик ввалился Карпов с явно напряженным красным лицом, занимая свой пост по боевому расписанию.

— Добро пожаловать, капитан, — сказал адмирал. — Рад, что вы к нам присоединились. Похоже, у нас гости, — он указал на плоские мониторы, на которые выводилась картинка с оптической системы, представлявшая собой четкое изображение небольшого кораблика. Он мчался вперед, разрезая носом воду и оставляя за собой видимый белый след.

— Не хотите взглянуть в бинокль? — спросил Вольский.

Карпов ничего не ответил и подошел к передним иллюминаторам, где висел на креплении его бинокль. Он забросил ремешок на шею и настроил резкость.

— Он подходит очень близко, — предупредил он.

— Говорит Федоров, — раздался из переговорного устройства голос штурмана. — Есть четкая картинка. Нет никаких сомнений – это британский эсминец типа «А» времен Второй мировой войны. Они были введены в эксплуатацию за десять лет до войны. Мы не сможем обогнать его, товарищ адмирал. Он способен развить тридцать пять узлов, так что нам нужно решить, что с ним делать в самое ближайшее время.

— Что он там сказал про десять лет до войны? — спросил Карпов с недоверчивым выражением. Он присмотрелся к кораблику и увидел бортовой номер «40», когда носовая волна несколько уменьшилась. Он походил на небольшой корвет, но никак не на современный британский эсминец.

Секунды казались минутами, ум адмирала бешено мчался через водоворот информации. Если он выстрелит по кораблику, тот откроет огонь в ответ и, если враг будет упорствовать, его придется уничтожить, чтобы предотвратить повреждения «Кирова» или, по крайней мере, вывести из строя. Если же он будет тянуть и противник откроет огонь первым… Карпов раздраженно посмотрел на него, и по его лицу был понятно, что он хотел немедленно открыть огонь.

— Самсонов, — медленно сказал адмирал. — Пожалуйста, возьмите цель в захват баковым 100-мм орудием.

— Есть, — ответил Самсонов. — Сигнал четкий, есть захват, орудие готово.

— Рулевой, резко тридцать влево.

— Есть резко тридцать влево.

— Вы намерены отвернуть? — посмотрел на него Карпов. — Это же просто старое ржавое ведро, вы что, собираетесь бежать от него?

— Что же, я рад, что вы согласны, что это не наш современник, господин Карпов. Это действительно старое ржавое ведро. Нет, мы не бежим. Напоминаю вам, что у нас есть две 152-мм установки на корме. В случае необходимости я хочу, чтобы этот корабль был быстро выведен из строя.

Внезапно вдалеке появились вспышки и дым. Эсминец открыл огонь из передних палубных орудий, словно предупреждающе залаяв, и смело ринулся вперед. Через несколько секунд снаряды легли широкой дугой вокруг «Кирова» со значительным недолетом.

— Пресловутый выстрел под нос, — сказал адмирал, понимая, что события полетели черт знает куда, и он едва ли мог что-то контролировать. Дерзкий эсминец мог дать следующий залп в любой момент. Что-то внутри у него шептало, призывая развернуться и уходить. Но даже если бы он так и поступил, другой корабль продолжал рваться вперед в лихом порыве.

— Николин, вы лучше всех знаете английский. Вызовите корабль и прикажите ему прекратить стрельбу и отвернуть, или мы откроем огонь.

— Есть, — Николин начал передавать сообщение, но эсминец не изменил курса и дал второй залп, на этот раз намного ближе к носу «Кирова».

Адмирал Вольский вздохнул, понимая, что теперь будет вынужден принять меры, хочет он того или нет. Оптимальным вариантом было вывести противника из строя, но приказ открыть огонь от отдал с тяжелым сердцем.

— Самсонов, вывести корабль из строя огнем носового орудия. Шесть снарядов, не больше. Я хочу дать его капитану второй раз подумать о своих действиях. Он должен знать, что мы готовы защищаться. Огонь!

Передние башенные установки «Кирова» были полностью автоматизированы. Ни один член экипажа не участвовал в подаче снарядов в 100-мм орудие на носу корабля, способное выпустить все восемьдесят снарядов за минуту, хотя такой режим огня использовался редко. Самсонов выпустил по цели две короткие очереди в три снаряда, и несколькими секундами спустя переднюю часть эсминца залило брызгами от трех близких промахов. Вторая очередь ударила по кораблю, один снаряд разнес легкобронированную носовую установку, два других вызвали взрывы на палубе в носу.

— Попадание! — сказал Карпов с явным облегчением.

Самсонов посмотрел на него через плечо.

— Есть захват оптической системой, товарищ адмирал, следующий залп будет точно по цели.

— Одну секунду, Самсонов, — сказал адмирал, положив ему руку на плечо и ожидая.

* * *

Капитан HMS «Энтони» Ходжес узнал о корабле впереди все, что ему было нужно. Он дал предупредительный выстрел под нос надвигающейся громадины, услышал удививший его приказ отвернуть, а затем корабль открыл ответный огонь с поразительной точностью. Его эсминец был поражен несколькими снарядами небольшого калибра, передние орудия оказались выведены их строя, а в носу начался небольшой пожар. Он мог бы продолжать наступать, но то, что он увидел в бинокль, убедило его, что он подвергает свой корабль слишком серьезному риску.

— Круто назад! — крикнул он. — Полный ход! Поставить дымы! Мы ничего не сможем сделать с таким.

Он четко видел, что корабль был как минимум второе больше его собственного, массивный, угрожающего вида силуэт на поверхности моря. Боже мой, подумал он, это, должно быть, «Тирпиц». Адмиралтейство оказалось неправо, и немцы провели в море еще один линкор, чтобы снова устроить а Атлантике ад. Он хорошо помнил то седое утро 23 мая, когда его корабль в паре с еще одним эсминцем сопровождали «Худ» и «Принц Уэльский», начавшие охоту на «Бисмарка». День спустя «Энтони» ушел в Исландию для дозаправки, и именно там получил известие о том, что могучий «Худ» взорвался и затонул, а из его экипажа выжили только трое. Адмирал Холланд погиб вместе с кораблем, и это шокировало весь Королевский флот.

На следующий день они воссоединились с «Принцем Уэльским» и ошеломленно увидели новейший британский линкор в синяках и ранах. Господи всемогущий, думал Ходжес, только не снова «Тирпиц»!

— Сообщить на «Эдвенчер», вижу крупный немецкий рейдер, — резко скомандовал он. — Вероятно, «Тирпиц» или крейсер типа «Хиппер».

Когда капитан Грейс на борту «Эдвенчера» получил сообщение, он едва поверил в то, что услышал. Ни на одном совещании, на котором он присутствовал до и во время этой операции, не было сказано ни слова о страшном немецком линкоре. Королевский флот был занят расчисткой возможных маршрутов для конвоев из Исландии к Кольскому полуострову, и целью операции была просто вылазка на север с целью потыкать немцев палкой и поставить несколько минных полей.

«Тирпиц» должен был мирно отлеживаться в Киле на ремонте. Если же он находился в открытом море, весь ход кампании менялся в мгновение ока. Он знал, что Королевский флот не остановится ни перед чем, пока немецкий линкор не уйдет в водяную могилу к своему однокласснику «Бисмарку». Но для него прямо сейчас, все возможные варианты заключались в том, чтобы, прежде всего, опознать противника и поднять тревогу. У него не было орудий, способных остановить его, радаров, чтобы следить за ним, ни возможности преследовать его, и, принимая все это во внимание, у него не было никакого намерения пытаться сделать все это. Его единственной мыслью было спасти свою небольшую оперативную группу от верной гибели. Со всеми этими минами на борту его корабли были плавающим складом боеприпасов, и если вражеский корабль погонится за ними, у них не будет возможности сбежать.

— К черту береговую партию! — сказал он. — Поднять якорь и полный вперед! Курс ноль-шесть-пять, сигнализировать «Энтони» отходить тем же курсом. У нас нет достаточных орудий, и будь я проклят, если мы окажемся на дне, как Холланд и «Худ», — он скрестил пальцы и беззвучно прошептал молитву. Если это был «Тирпиц», он мог развить ход в тридцать узлов. Он мог устремиться сюда и разорвать их в мгновение ока.

— Кодированное сообщение адмиралу Уэйк-Уолкеру на «Викториес», — сказал он радисту. — Наблюдаю крупный вражеский корабль, предположительно «Тирпиц» или крейсер типа «Хиппер». Отхожу на соединение с основными силами.

* * *

— Это, должно быть, напугало их до чертиков, — с улыбкой сказал Карпов. Он увидел, как приближающийся корабль внезапно резко накренился и поставил дымы, явно не желая вступать в столкновение с «Кировом».

Осмотрительность была лучшей составляющей доблести, подумал адмирал Вольский. По крайней мере, в данном случае.

— Федоров, вы смогли точно опознать корабль? — сказал он в переговорное устройство.

— Дым скрыл его, но я получил четкую картинку. Провожу компьютерную обработку.

— Ну что, Карпов, это был британский эсминец типа 42 или 45?

Тот просто посмотрел на него в ответ.

— Замечательно. Рулевой, курс два-четыре-пять.

— Есть курс два-четыре-пять.

Кормовая установка эсминца открыла огонь, но снаряды ложились неровно, и адмирал на этот раз не приказывал открывать ответного огня. Еще одна страна из совсем другого места и времени только что вступила в крупнейший военный конфликт, который только видел этот мир. Похоже, что мы выбрали свою сторону, и британцам это ни вот столько не понравилось, подумал он. Но боже мой, что же происходит? «Киров» был потерян, отрезан многими милями и годами от своей страны, и никто из экипажа никогда не позвонит домой.

А теперь они еще и вступили в войну.

Часть пятая

Столкновение

…Тут дьявол с Богом борется, а поле битвы – сердца людей

Федор Михайлович Достоевский

Глава 13

Киров направился на восток, где некоторое время словно слонялся, пока они пытались окончательно во всем разобраться и прийти к решению. Сгрудившись вокруг монитора в офицерской кают-кампании и пересматривая запись, все понимали, что НАТО никоим образом не могла загрузить им ложную картинку. Федоров регулировал масштаб, показывая некоторые особенности кораблей, и давал для сравнения подробные изображения в своем «Справочник боевых кораблей Джейна».

Капитан Карпов все еще едва верил своим глазам, хотя ему было ясно, что это были именно те самые старые корабли, которые были разобраны на металл многие годы назад. Он хорошо рассмотрел корабль, по которому они открыли огонь, и это точно не был современный британский эсминец типа 45, который был более чем вдвое больше этого кораблика. Сначала он подумал, что это мог быть более старый корабль типа 42, но на передней надстройке отсутствовал характерный купол антенны радара, а когда Федоров увеличил полученное изображение, Карпов точно понял, что этот эсминец был устаревшей консервной банкой намного более ранней эпохи. На его мачте развевался флаг Королевского флота Великобритании. На носу даже виднелся номер, «40», что позволяло точно установить, что это был HMS «Энтони», и этот номер он видел собственными глазами. Когда корабль благоразумно скрылся за дымовой завесой и бросился прочь, Карпов, глядя ему вслед, был поражен, изумлен, но, наконец, убедился, что они и впрямь оказались в ином мире.

В глубине русской души существовало что-то, согласно чему судьба имела право расшатывать любую реальность и сокрушать что угодно. Россия видела крушение долгих династий царей, революцию, вторжения и огонь войны от Наполеона до Гитлера. Хотя она вышла из Второй мировой войны одной из могущественнейших наций Земли, Железный занавес рухнул, и Советский Союз пришел в упадок. Ни одно правительство, ни одна страна не могла избежать капризных манипуляций судьбы. По крайней мере, такова была русская точка зрения. И было ясно, что теперь она принялась за этот корабль. Судьба привела «Киров» в другой мир, хотя это и был старый мир в старое время, которое для всех них было немногим более, чем печальной главой в учебниках истории.

Однако для Карпова в этом мире открылось что-то совершенно новое. В одно мгновение все развалилось, вся структура российского флота рухнула, словно плохо построенный мост. Больше не было никого в Североморске, кто бы следил за принятием решений и действиями корабля. Каждому оставался лишь свой внутренний компас или жестокие прихоти судьбы. Но долгой и жесткой цепочки подчинения, всех его игр и заискиваний перед нужными людьми больше не было, все это рухнуло в один момент. На смену всему этому пришло смутное ощущение тревоги.

Североморска больше не было. Никто оттуда не ответит на их жалобные запросы по радио. Судьба бросила их в море неопределенности, и теперь его жизнь находилась в его собственных руках. Или в руках единственного человека, стоявшего выше него на борту самого мощного боевого корабля в мире.

Он повернулся к адмиралу с блеском в глазах.

— Что дальше? — спросил он со странной энергией. Однако Вольский заметил в нем тьму и зияющие амбиции. Это предупредило его, что нужно быть осторожным.

— Мы должны внимательно рассмотреть ситуацию, — сказал адмирал. — Во-первых, будет трудно объяснить случившееся экипажу. Мы провели два дня в обсуждениях, прорабатывая один сценарий за другим, и только начали верить в невозможное. Среди экипажа будет немало тех, кому будет столь же нелегко поверить в это, как и вам, капитан.

— Мы должны были убедиться, товарищ адмирал, — ушел в оборону Карпов, сложив руки на груди. Адмирал что, хотел назвать его упрямым бараном? Он пропустил оскорбление и сделал другое предположение: – Вы правы, товарищ адмирал. По крайней мере в обозримом будущем нам не следует объявлять об этом по общекорабельной трансляции. Люди не поймут, и это будет плохо для их духа. Орлов может рассказать все в свое время.

— Да, но мы не должны запугивать их, — адмирал выразительно посмотрел на Орлова, главного дисциплинатора на корабле. — Нужно немного дать слабину, как сказали бы американцы. Это будет трудно для нас самих. Я уверен, что все вы задумались хотя бы на мгновение о том, что наши жены, дети и друзья… Исчезли. Многие из них еще даже не родились. И, возможно, уже не родятся. Это будет ударом для всех, как стало ударом для меня, когда я впервые осознал ситуацию во всей полноте. Нам нужно время, чтобы собраться. Быть может, вы правы, Карпов, и каждый должен справиться сам, но это займет время. Что предлагаете вы, доктор Золкин?

— Я бы не мог сказать лучше, товарищ адмирал, — ответил доктор. — И нам, вероятно, понадобится много долгих дней, чтобы унять память обо всех, кого мы когда-то знали и любили. Если мы намерены проинформировать личный состав, это следует делать постепенно, возможно, небольшими группами. Но то, о чем вы говорите, к сожалению, правда. У нас больше нет дома. Да, мы поклялись защищать свою Rodina, и мы будет защищать этот корабль и его экипаж, но нам не следует направляться в Североморск и идти на поклон к советскому руководству. Руководство, которое отправило нас сюда, уже было достаточно плохо. Но Сталин? Это черная дыра, и я не считаю, что кто-либо из нас пожелает вернуться.

— А почему нет? — немедленно парировал Карпов. Это был рефлексивный комментарий. Какая-то его часть желала уцепиться за старый мир, который он знал – сохранить любую структуру власти, за которую он бы мог ухватиться вместо всей этой ужасающей пустоты. Никто из них, в сущности, не знал ничего о Сталине. Это было просто имя из одной из исторических книг Федорова, какая-то темная тень в далеком прошлом. Насколько Карпов знал, Сталин сделал Россию одной из могущественнейших стран на земле. Ее падение после этого, вероятно, во многом было связано с коррупцией, росшей под его тенью и страхом и недоверием на всех уровнях общества. Но почему им не следовало сражаться за Россию?

— Подумайте, капитан! На корабле в данный момент находится девяносто процентов вычислительных мощностей на Земле. У нас если технологии, оружие и возможности, которых не будет еще почти столетие! Если корабль попадет не в те руки…

— Значит, наша родина – это место, которого нам следует избегать? — сказал Карпов.

— Что вы знаете об Иосифе Сталине, капитан? Я не проявляю неуважения, но подумайте, что Сталин сделает в тот самый день, как получит контроль над этим кораблем?

— Вероятно, первым делом его переименует, — язвительно сказал Вольский. Бывший героем Революции, Сергей Киров не пережил сталинских чисток после того, как выступил против политики Политбюро[59].

— Верно, товарищ адмирал, — сказал Золкин. — Но как бы он мог остановить немцев, рвущихся к Москве, перекрывая стране кислород, убивая и насилуя, уничтожая целые города? Вы думаете, он заколебается хотя бы на мгновение относительно применения ядерного оружия, имеющегося у нас на борту? Мы сидим здесь со своим послезнанием и говорим себе, что не стоит волноваться, Россия так или иначе выиграет эту войну. Тем не менее, такой человек, как Сталин, не станет смотреть на события с той же перспективы. Он захочет использовать этот корабль, и будет столь же безжалостен и беспощаден, как мы все знаем. Сколько погибло под его командованием в следующие несколько лет? Дайте ему этот корабль, и он уничтожит Германию, но одному богу ведомо, что он будет делать после этого.

Все молчали. Тяжесть их положения, наконец, стала очевидной. Агония Великой Отечественной войны не была для них чем-то, что они осознавали на личном уровне. Даже самый старый человек на корабле, адмирал Вольский, родился в 1957 году. Вторая мировая война была не более чем черно-белой историей генералов и танков, старых черно-белых фотографий и линий на картах. Они ничего не знали об ужасах войны. Шесть 100-мм снарядов, выпущенных «Кировом» по британскому эсминцу были одним из всего нескольких эпизодов за последние десятилетие, когда российский военный корабль открывал огонь по противнику! До этого они лишь раз нарвались на сомалийских пиратов, применив несколько снарядов зенитной пушки, но корабль никогда не использовал свои грозные ракеты в реальном бою.

— Да, — сказал Вольский. — Одному богу. Это означает, что мы не можем просто вернуться в Североморск, каким бы заманчивым это ни было. Тогда у нас не будет никакого способа убедиться, что технологии и вооружения этого корабля не попадут в руки такого человека, как Сталин. Лучше самим уничтожить корабль.

— Мы могли бы это устроить, — продолжил доктор Золкин. — Допустим, найти хороший остров в Тихом океане, вдали от зоны конфликта, затем забрать некоторое оружие и наши запасы, а затем затопить корабль.

— Вы рехнулись? — резко спросил Карпов.

— Я психиатр, капитан, и это, по крайней мере, дает мне некоторую свободу. Мы должны беспокоиться не только о Сталине. Об англичанах и американцах также! Что они сделают, если корабль или какие-либо наши технологии попадут им в руки?

— Говорят, что даже немцы на «Бисмарке» предпочли затопить корабль, чтобы не дать британцам отбуксировать его и изучить секреты конструкции, — сказал Федоров.

— Совершенно верно, — сказал доктор. — Корабль не должен попасть в руки врага. И я боюсь, учитывая наши знания истории, Сталин также является нашим врагом. Вы согласны, товарищ адмирал?

— Вы хорошо высказались, доктор, — сказал адмирал. — Мы не должны допустить, чтобы какая-либо из сторон овладела нашими технологиями, не говоря уже о вооружениях. Тем не менее, если я правильно понял то, о чем Федоров говорил мне ранее, нам, вероятно, вскоре придется бороться за жизнь. Роденко доложил, что основное соединение, обнаруженное нами вчера, прекратило движение на восток и легло на обратный курс. Судя по всему, они решили, что в этих водах появилось нечто опасное. Вероятно, нам придется уходить на юг в ближайшее время.

— Я полагаю, они пребывают в таком же замешательстве, как и мы были тогда, — сказал Федоров. — Но будет логичным предположить, что они решат, что мы немецкий корабль. Они все еще не видели ничего из нашего вооружения. Мы произвели всего шесть выстрелов из установки, которую они сочтут обычным вспомогательным вооружением любого корабля того времени. Но мы выглядим угрожающе. Это крупный корабль, одного размера с британскими линкорами Второй мировой. Они заметили нас, и, вероятно, телефоны в Адмиралтействе уже разрываются от докладов о немецком линейном крейсере, выходящем на оперативный простор. И поверьте мне, товарищ адмирал, товарищ капитан, Королевский флот не остановится ни перед чем, чтобы попытаться уничтожить нас, как они сделали с «Бисмарком». Этот эсминец ничего из себя не представлял, но в их флоте есть намного более серьезные корабли, и они задействуют их всех.

— Пусть приходят, — сказал Карпов. — Но я вас уверяю, что если Королевский флот попытается атаковать корабль, они заплатят страшную цену. Возможно, нам придется потопить их всех.

— Вам лучше подумать обо всем этом еще какое-то время, капитан, и давайте держать наших иванов в узде, — сказал доктор. Он имели в виду Ивана Грозного, царя, ставшего легендарным из-за своей жестокости[60] и бывшим далеким предшественником таких людей, как Иосиф Сталин. Этот настрой сидел глубоко в русской душе, и можно было сказать, что в каждом скрывался «Безумный Иван», глубоко потаенный в повседневной жизни, а иногда и усыпляемый водкой. Но демон продолжал пристально наблюдать и ждать, когда ему представится полная свобода и возможность поглотить душу.

— Прежде, чем беспокоиться о том, что сделает с этим кораблем Сталин, я полагаю, будет целесообразно подумать, что намерены с ним делать мы, — продолжил Золкин. — Каждый нанесенный нами удар будет приводить к гибели реальных, живых людей. Нам противостоят не машины. Некоторые из этих людей, вероятно, все равно бы погибли в этой войне, таковая их судьба, но некоторые должны ее пережить. Однако, если мы запустим по ним свои ракеты, ракетам не будет до этого дела. Они не будут думать о детях, которые должны были родиться, ни о слезах матерей. Нет, это просто машины смерти, они будут делать свое дело с холодной эффективностью, простой, как тиканье часов. Но мы не должны быть настолько же бессердечны. Мы должны подумать об этом, и задолго до того, как нажмем на кнопку пуска. Предположим, завтра вы убьете человека, который должен был пережить эту войну. Вы заберете у него то, что Бог и судьба дали ему в то время, из которого мы пришли. И как только вы это сделаете, у вас не будет никакого способа это исправить. Кто знает, каковы могут быть последствия?

Адмирал Вольский кивнул, соглашаясь со своим старым другом.

— Я подумал об этом в первый же момент после того, как мы открыли огонь по тому кораблю.

— Подумайте, — сказал Золкин. — Англичане не имеют ни малейшего представления о том, с чем имеют дело. Они практически невинны, насколько я могу судить. Они словно дети, но это суровые мужественные люди, и они будут бороться до победного конца, если мы поставим под угрозу их выживание в Атлантике.

— Мы тоже живые люди, — сказал Карпов. — Разве нет? Разве нам не придется вести бой, если они нам его навяжут?

— Верно, — сказал Золкин. — Но мы должны нести огонь в одной руке и воду в другой. Не стоит искать войны, капитан, она сама нас найдет. В конце концов, Федоров высказался предельно верно. Весь мир объят войной. Мы здесь случайно, а вы хотите прыгнуть прямо в борщ! Не надо ехать в Тулу со своим самоваром.

Вольский улыбнулся. Город Тула был знаменит своими лучшими в мире самоварами, так что никто не брал свой, отправляясь туда. Пожар войны уже достаточно занялся. Пламя Второй мировой только начало разгораться, но вскоре оно поглотит большую часть развитого мира.

— «Киров» мощный боевой корабль, это не подлежит сомнению, — сказал Золкин. — Но сколько мы продержимся против объединенной мощи западных союзников, которых мы только что атаковали?

— Доктор высказался исчерпывающе, — сказал адмирал, указывая толстым пальцем в стол. — Да, у нас есть сила, но эта сила имеет свои пределы. Мы должны затаиться на некоторое время и тщательно обдумать ситуацию. И если мы поймем, что корабль неизбежно попадет в руки какой-либо страны, мы должны уничтожить его. Это приказ, и каждый из присутствующих должен принять его и поклясться исполнить. Что же касается необитаемого острова, о котором ты говорил, Дмитрий, я надеюсь, там будет достаточно симпатичных полинезиек, — он заставил себя улыбнуться, немного разряжая обстановку.

— Но прежде, чем дело дойдет до столь серьезного решения, мы должны будем очень хорошо подумать. Многое нужно спланировать и рассмотреть. Капитан высказал интересное мнение, что разумное и взвешенное применение силы в нужное время в нужном месте может сделать мир лучшим для нашей страны, если мы все же решим попытаться. Тем не менее, объектом подобных действий будут англичане и, возможно, американцы. Большая часть немецкой армии сейчас находится глубоко на территории России. У нас есть только десять крылатых ракет, способных достать их, и только при пуске из Балтийского моря. Я не думаю, что мы направимся туда. Да и какое влияние мы можем оказать? Это будет как стрельба из пушки по воробьям. Мы не сможем легко переломить ситуацию на фронте. И мы ни в коем случае не станем воевать за Сталина. Кто будет воевать за него, зная о нем все, что знаем мы? Но Россия останется после того, как он уйдет, и останется еще как минимум семьдесят лет, даже если никто из нас не сможет увидеть ее снова.

Воцарилось молчание. Все выглядели опустошенными и погруженными в свои мысли – о доме, о подругах, женах, матерях и детях, которых они уже никогда не увидят. Сколько они смогут продержаться? Сколько боли им придется перенести прежде, чем все это каким-либо образом закончится? Кто из них переживет этот год? А следующий? Эти мысли не давали им покоя. Это была симфония вопросов, не имеющих ответа, не имеющая конца.

Все они, казалось, разделяли эту toska вместе, но только Карпов не пил их этой чаши. У него не было дома, о котором он мог горевать. Он оставил все, и собственную жизнь и скрипучую систему, сложившуюся в России во время второй «Великой депрессии» начала 21-го века. В некотором смысле он ощущал себя кораблем, который долго ржавел в гавани, но который вдруг унесло в бушующее море. Все швартовы были обрезаны, все якоря потеряны, оставалось лишь море вокруг. Море, которое казалось хорошо знакомым, хотя было одной сплошной неизвестностью.

Пока остальные маялись в тоске и ностальгии, Карпов думал о другом. Он долго карабкался по системе, оставшейся в старом мире, и привык изучать каждый закоулок. Словно домовая мышь, он всегда знал, где найти хлебные крошки на полу, и где найти сыр. Всего этого больше не было, и от этого ему было не по себе, но страх затмила перспектива, замаячившая в море теней, которым было их ближайшее будущее. Но за этими тенями таились и возможности.

Начав думать об этом просто, чтобы заглушить щемящее грудь ощущение страха, капитан вскоре заметил, что его разум занят проработкой ситуации. Англичане заметили их, и, как бы ему ни было противно это признавать, Федоров был прав. Вскоре они отправят свои силы на охоту на них. Карпов уже раздумывал, что предпримет в свете этого, когда адмирал повел дальше..

— С другой стороны, — сказал Вольский. — Мы военный боевой корабль, и у нас есть сила, чтобы существенно повлиять на ход войны в Атлантике, если мы решим сделать это. Но мы должны думать не спеша, как верно заметил доктор. Должны ли мы вступать в бой? На чьей стороне? Чего мы намерены добиться? Мы должны для начала сделать передышку и подумать обо всем этом. Мы могли бы остаться здесь, в холодных арктических морях. Нам не придется долго идти куда-либо, и мы достаточно быстры, чтобы уйти от всего, что может попытаться догнать нас.

— Но здесь будет не так много места для маневров, — сказал Карпов, сосредотачиваясь на их затруднительном с тактической точки зрения положении. — Соблазн вернуться в Североморск будет слишком велик, особенно когда через несколько месяцев наступит зима. Это будет слишком жестокое место для жизни и сражений.

— Тогда нам придется прорываться в Атлантический океан, — сказал адмирал. — Если мы сделаем это, мы направимся на юг. Сообщения только достигли британского адмиралтейства, как полагает Федоров. Значит, мы находимся в выигрышной позиции для прохода Датского пролива. Я думаю, будет лучше всего направиться дальше в Атлантический океан. С нашим знанием истории мы смогли бы некоторое время оставаться на шаг вперед противника. Я не думаю, что нас ожидает судьба «Бисмарка», который был выслежен и уничтожен всего за несколько дней. В конечном счете, мы могли бы выйти в южную часть Атлантического океана и направиться вокруг Мыса Доброй Надежды в Индийский. Эти воды менее судоходны, а следовательно, менее опасны. Возможно, мы могли бы найти маленький остров, о которым говорил доктор Золкин. У нас неограниченный запас хода на реакторах, но нам ведь нужно и самим что-то есть, верно? На борту имеется тридцатидневный запас продуктов[61], но в конечном итоге нам придется пристать к какому-либо берегу, чтобы пополнить запасы, хотя я, конечно, не считаю, что мы сможем зайти в любой порт. Однако, давайте решать проблемы по мере их поступления. Направляемся через Датский пролив в Северную Атлантику. Я устал от этой холодной серости.

— Вы предлагаете превратить корабль в обычный рейдер? Или, что еще хуже, просто сбежать в Индийский океан? — Карпов постучал ногтем по столу, как всегда было, когда он был в настроении отстаивать свою точку зрения.

— Я бы не стал недооценивать влияния рейдера, ведущего охоту за конвоями, — сказал Федоров. — Предположим, что мы все же решили выступить против англичан. Немцы провели несколько очень удачных операций. Не каждый немецкий корабль разделил судьбу «Бисмарка». «Адмирал Шеер» потопил транспортов на 100 000 тонн и благополучно вернулся в дружественный порт. «Шарнхорст» и «Гнейзенау» отлично действовали в паре. Можно упомянуть и рейдер «Атлантис», и вооруженное торговое судно «Пингвин» – все они провели выдающиеся операции.

— Да, и ни один из них ничего не дал в долгосрочной перспективе, — ответил Карпов. — Мы могли бы выйти в Атлантический океан и стать не более, чем камнем, брошенным в горную реку. Они просто отведут конвои севернее и южнее от нас. И даже если мы попытается преследовать их, мы сможем потопить не более шестидесяти транспортных кораблей прежде, чем у нас закончатся ракеты. Но даже если мы потопим еще сотню кораблей огнем орудий, мы все равно не окажем особого влияния на ход войны. У нас нет дружественной базы, в которую мы могли бы уйти и пополнить боекомплект. Все подводные лодки Германии в конечном итоге не дали никакого результата, хотя они потопили значительно больше ста кораблей, верно?

— Вы правы, товарищ капитан. Подводные лодки потопили около 2 800 судов, что составляет семьдесят процентов от всех потерь кораблей Союзников в войне.

— И чего они достигли? Нет. Если мы хотим оказать реальное влияние на события, мы должны найти случай, когда сильные мира сего начнут боятся и уважать нас настолько, что окажутся готовы пойти на переговоры.

— Переговоры? Что вы имеете в виду, капитан? — спросил адмирал. — Вы ожидаете, что Соединенные Штаты и Великобритания капитулируют перед нашим кораблем?

Карпов заколебался, словно не желая выдавать всего, о чем думал, но все же продолжил. Он бросил краткий взгляд на Орлова, но тот, похоже, ушел в себя. Он слушал, о чем они говорили, но лишь с отсутствующим видом поигрывал сложенным карманным ножом.

— Этот корабль не просто тактическая угроза союзническим морским коммуникациям. Наша сила не просто в нашем ограниченном запасе ракет, или в нашей скорости, или в том, что мы способны думать и уходить от врагов. Мы также представляем собой стратегическую угрозу, и это неоспоримо. Ранее вы говорили о некоторых видах оружия, которыми мы располагаем, товарищ адмирал, оружии, которое мы не должны использовать, и использования которого кем бы то ни было не должны допустить. Но поймите то, что американцы, немцы и мы уже сейчас находятся на ранних этапах ядерной программы и, в конечном итоге, получат ядерную бомбу. До первого взрыва осталось всего несколько лет. Если мы применим всего одну боеголовку для демонстрации силы, которой располагаем, наши слова будут звучать столь же громко, как наши орудия и ракеты. И нам не нужно уничтожать для этого Лондон или Нью-Йорк. Достаточно будет пустынной скалы вроде острова Медвежий, или пустынного карибского острова, если вы предпочитаете более теплый климат. Если мы направимся в Атлантику, нашим самым грозным противником будут англичане и американцы, и именно их нам нужно убедить воспринимать нас всерьез.

— Я согласен с капитаном, — сказал Орлов, вырвавшись из раздумий. — При всем уважении, товарищ адмирал, подобная демонстрация вселит страх в сердца наших врагов прежде, чем они потеряют весь свой флот или даже просто решат объявить на нас охоту. На данный момент мы неизвестный корабль-призрак и не нанесли серьезного вреда, отпугнув старый эсминец. Но если мы направимся в Атлантический океан, мы станем ножом, поднесенным к горлу Великобритании, — он щелчком раскрыл свой нож, иллюстрируя свою точку зрения. — Мы просто слегка пихнули их в плечо, но разве после этого они отступят? Федоров прав, британцы бросятся защищать свои конвои. Королевский флот вступит в бой, если мы не убедим их, что это будет самоубийством. Но как это сделать?

Адмирал задумался.

— Я полагаю, у меня есть ответ. Эта книга стала для меня очень полезной, Федоров. Я кое-что прочитал и мне представляется, что в ближайшем будущем имеется крайне важное событие, прямо сейчас, в 1941. Я полагаю, мы сможем сойтись на этом варианте. Мое внимание привлек небольшой раздел, касающийся 9 августа 1941 года. В этот день Рузвельт и Черчилль прибыли на линкоре «Принц Уэльский» и тяжелом крейсере «Августа» в залив Арджентия на Ньюфаундленде для подписания Атлантической хартии. Если я не ошибаюсь, это соглашение заложит основу для будущего создания Организации Объединенных Наций. Некоторые полагают, что оно также легло в основу НАТО, двух демонов, преследующих нас в наше время. В таком случае, мы можем оказаться в интересной ситуации, получив возможность убить двух зайцев одним выстрелом, оказав влияние как на настоящее, так и на будущее, из которого мы прибыли.

— Рузвельт и Черчилль? — сказал Карпов, и его глаза посветлели. — Вы понимаете, что это значит?

— Я слишком хорошо понимаю, что мы могли бы сделать, и на что способен этот корабль, если мы решим действовать агрессивно, — сказал адмирал. — Но, как вы сами сказали, капитан, нам нужно быть осторожными, рассудительными, и хорошо все спланировать. И наши слова могут грянуть таким же громом, как и наше оружие. В ближайшие дни мне нужно будет полагаться на всех вас. Но пока вот что, товарищи офицеры. Мой приказ относительно применения ядерного оружия следующий: никто не будет готовить его к применению и не применит без моего прямого приказа. На этом будем считать, что мы закрыли этого вопрос. И кто знает, — улыбнулся он. — Возможно, господа Рузвельт и Черчилль сами захотят места в первом ряду. Мы должны изучить ситуацию со всей тщательностью.

Глава 14

31 июля 1941 года

В тот вечер Адмиралтейство гудело, словно улей из-за новостей об обнаружении еще одного крупного немецкого надводного рейдера вблизи Ян-Майена. Что же это мог быть за корабль? Последние данные разведки гласили, что «Тирпиц» находился в Киле на ремонте, но морская авиация отправила два истребителя-бомбардировщика «Бофорт» проверить еще раз. Как бы то ни было, первый морской лорд адмирал Дадли Паунд не намеревался рисковать. Он постоянно находился на связи со Скапа-Флоу по телефонной линии, проложенной от Лондона до Шотландских нагорий, а затем, наконец, не выдержал и покинул землю, присоединившись к адмиралу флота сэру Джону Тови на борту «Короля Георга V».

Адмирал Джон «Джек» Тови просматривал список доступных для операции кораблей. Будучи профессионалом, постигавшим оперативное искусство с ранних дней своей жизни, Тови был всегда любезен, скор на улыбку, но мгновенно раскалялся докрасна, когда что-то шло не так. Волевой и дисциплинированный, он был неумолим, сосредоточившись на операции или конкретной цели. Тем не менее, его огромным достоинством было то, что в разгар боя он всегда сохранял голову холодной, несмотря на весь свой нрав, проявлявшийся, когда что-то шло не так, как было задумано.

Будучи от природы лидером, Тови хорошо зарекомендовал себя в качестве капитана, прежде, чем был назначен адмиралом Флота метрополии. Будучи боевым адмиралом, он считал корабельные дела важными для своего духа. Что было хорошо для его подчиненных, было хорошо и для него, за что он пользовался огромным восхищением и уважением. Как морской человек он считал, что в любом сражении ему была нужна лучшая информация. А вот что его порой возмущало, так это то, что кабинетные стратеги, включая первого лорда Паунда, проявляли склонность совать нос в его епархию при любом удобном случае.

В этот вечер он просматривал длинный список кораблей, имевшихся под его командованием. Это до сих пор был самый большой и самый вооруженный флот во всей Европе, причем с огромным отрывом. Изначально у него имелось пятнадцать линкоров, один из которых был потоплен и один переведен на Дальний Восток, итого в регионе оставалось тринадцать. По общему признанию, это был стареющий флот, но на бумаге остававшийся впечатляющим. Всего три корабля из этого списка считались современными в 1941 году – его собственный флагманский корабль «Король Георг V», и однотипные с ним «Принц Уэльский» и «Герцог Йоркский», причем последний еще не завершил ходовые испытания. Он бы не стал отдавать «Принца» Черчиллю, если бы знал, что немцы готовят что-то, и Королевскому флоту нужно быть готовым ответить. Еще два корабля, «Энсон» и «Хоу», были построены перед войной, но эти три корабля были его единственными быстроходными линкорами, и он должен был иметь в виду, что в лучшем случае они смогут выдать 28 узлов. Для современных кораблей они имели достаточно малую дальность плавания, которая, однако, компенсировалась достойной огневой мощью и отличной защитой.

Однако ядро флота составляли корабли, заложенные до или во время Первой мировой войны, немолодые, но проверенные и надежные, даже если они и смотрелись несколько устаревшими со своими выгнутыми вперед носами и тяжеловесными дымовыми трубами. Это были три линкора типа «Ривендж» и пять типа «Королева Елизавета». Они могли тащиться со скоростью 18–20 узлов в нормальных условиях, но имели приличную огневую мощь за счет 381-мм орудий. Два линкора типа «Нельсон» были единственными кораблями флота, вооруженными более крупными 406-мм орудиями. Несмотря на нескладный вид, они были хорошо бронированы, но в то же время тихоходны – их максимальная скорость составляла 23 узла. С практической точки зрения, эти десять кораблей были идеальны для сопровождения конвоев и могли пресечь действия более легких и быстроходных немецких рейдеров, а также были способны выступить против чего-то большего.

Тови также располагал небольшой эскадрой линейных крейсеров, которую когда-то возглавлял гордость флота, могучий «Худ». Чуть более 60 дней назад «Бисмарк» отправил этого статного рыцаря на дно Датского пролива огнем своих грозных 381-мм орудий вместе с адмиралом сэром Ланселотом Холландом. «Риноун» и «Рипалс» были последними британскими линейными крейсерами, имевшими меньшую, чем у «Худа» огневую мощь, так как несли только шесть 381-мм орудий ради дополнительной скорости. Однако скорость этих кораблей делала их подходящими для одиночной охоты. Он мог свести эти легкие корабли в группу с ядром в виде трех линкоров типа «Король Георг V» и образовать поисково-ударную группу, способную справиться с любым известными немецким рейдером. Операция против «Бисмарка» показала, что даже вместе «Худ» и «Принц Уэльский» не могли на что-то надеяться в том ужасном первом бою.

Эту группу умело поддерживало также соединения мощных крейсеров, как легких, так и тяжелых, которые могли выполнять сопровождение конвоев или капитальных кораблей эскадры, которую он сейчас выводил в море. Крейсера также были идеальны для наблюдения за всеми основными маршрутами прорыва немцев. В любой момент завеса крейсеров держалась между Исландией и Скапа-Флоу, обозревая поверхность моря радарами и опытными глазами моряков.

Тови также грамотно использовал свои авианосцы, хотя это были легкие корабли, несущие от шестнадцати до пятидесяти самолетов, в основном старых бипланов-торпедоносцев «Суордфиш» или самолетов-разведчиков, а также несколько пикирующих бомбардировщиков «Фэйри Фулмар». Они были лишь тенью ударной мощи больших современных японских или американских авианосцев, но, тем не менее, выполняли сопровождение и поиск целей, а также могли отправить в атаку на цель одну-две эскадрильи торпедоносцев.

В целом, это был адекватный флот для своей основной задачи – обеспечения безопасности жизненно важных маршрутов через Атлантику. Однако ему недоставало скорости и дальности действия. Тем не менее, Королевский флот компенсировал эти недостатки за счет превосходства в тоннаже, а также значительного опыта. Он состоял, в основном, из устаревших кораблей, но был втрое больше немецкого флота по численности. Однако Тови пришлось отправить часть кораблей Каннингхему в восточном Средиземноморье и Сомервилю в Гибралтар, что проредило ряды крупных кораблей, находящихся в домашних водах и Атлантике. Не дай им Бог потерять Гибралтар. «Скала» была воротами в Средиземное море и отличной базой двойного назначения. Корабли Соединения «Н» Сомервиля могли делать вылазки на помощь Каннингхему в восточном Средиземноморье, или выходить в Атлантику, чтобы перекрыть французские порты или прикрыть конвои, идущие по южному маршруту.

Его начальник штаба Патрик «Папа» Бринд прибудет в ближайшее время с последними сводками и вместе они займутся планированием судьбы «Шарнхорста» и «Гнейзенау», следующих немецких кораблей в списке на быстрое устранение. В настоящее время они отсиживались во французском порту Брест на побережье Атлантического океана, и он хотел, чтобы они там и остались. Бринд прибыл явно взволнованным, с горстью карт в охапку и с лицом, выражение которого было близким к шоку.

— Я боюсь, что у меня плохие новости, сэр, — сказал Бринд. — Похоже, у нас есть больший повод для беспокойства, нежели «Шарнхорст» и «Гнейзенау». Новый немецкий рейдер обнаружен сегодня к юго-западу от острова Ян-Майен. Разведка предполагает, что это может быть «Тирпиц» или крейсер типа «Хиппер». Мы отправили «Бофорты» взглянуть на Киль, но пройдет какое-то время прежде, чем мы это узнаем. Там кто-то есть, сэр, и нам нужно рваться со всех ног, чтобы перехватить его.

Бринд разложил карты на столе, тяжело оперся на него одной рукой и продолжил:

— Норвежская метеостанция на Ян-Майене также доложила, что рядом совершил посадку неопознанный летательный аппарат с отрядом морской пехоты. Десантники ничего не сказали, обыскали станцию, и удалились. Это очень странно, сэр. Уэйк-Уолкер, находившийся поблизости с Соединением «П» вчера также доложил об этом. Возможно, это был поисковый самолет с этого нового рейдера, который должен был убедиться, что они не будут замечены, проходя мимо острова. «Фулмар» с «Викториеса» вчера облетел этот новый рейдер и дал путанное описание. Пилот счел, что это что-то похожее на тяжелый крейсер, не считая орудий.

— Не считая орудий?

— Именно, сэр. Он докладывает, что не видел на нем никаких крупных орудий, за исключением нескольких вспомогательных башен малого калибра. Он утверждает, что передняя часть палубы, в основном, пуста. И еще одна странность состоит в том, что корабль не открыл по нему огонь. Если это немецкий крейсер, они все равно засветились по полной.

— Фотоснимков нет?

— В спешке самолет не успели оборудовать камерой. Уэйк-Уолкер спешил на восток, но, слава Богу, хотя бы нашел достаточно ума, чтобы отправить разведывательный отряд взглянуть, что это за корабль, хотя они и не смогли сообщить многого. Он отправил минный заградитель «Эдвенчер» и эсминец вчера и сегодня утром они, похоже, получили по носу от этого корабля. Эсминец «Энтони» получил три попадания в носовую часть, выведшие из строя носовые орудия, и разведывательный отряд благоразумно прервал задание. Это очень подозрительно, сэр.

— Да, они чертовски хорошо стреляют по кораблям, даже если самолет Уолкера действительно застал их врасплох, — сказал Тови. — Действительно. Все признаки еще одного прорыва в Атлантику. Однако меня удивляет то, что они не добили эсминец.

— Немецкий радиообмен очень спокоен. Похоже, что на этот раз джерри прилагают все усилия, чтобы держать карты поближе к груди. Что вы об этом думаете, сэр?

— Все просто замечательно, — сказал Тови. — Как раз, когда у нас конвои по всей Атлантике, а теперь еще и мистер Черчилль со своими шу-шу на следующей неделе.

Это будет долгая ночь, подумал Тови. Погода за бортом ухудшалась, на море появились волны, и экипажи кораблей, начавших покачиваться на якорях, становились еще более напряжены. Флот пребывал на желтом уровне готовности – на разведение паров требовалось восемь часов, то есть линкоры будут готовы выйти в море к утру.

— Мы еще не определили его позицию с достаточной точностью, — сказал Бринд. — Если это действительно «Тирпиц» то снова начнется цирк с конями. Вы полагаете, что немцы станут рисковать своим последним линкором в полномасштабной операции, сэр?

— Все это может быть отвлекающим маневром, — сказал Тови. — Возможно, они получили слух о нашем планировании конвоя в Россию и могли отправить этот рейдер только чтобы привлечь наше внимание. Последний раз «Тирпиц» был замечен в Киле три дня назад. Он должен был двигаться очень быстро, если сейчас его заметили у Ян-Майена. Нам следует пристально следить за ним, и, конечно, вывести флот в море, просто на всякий случай.

— Так точно, сэр, — сказал Бринд. — Экипажи это сильно завело. Нужно использовать их энергию с пользой. Я взял на себя смелость проинформировать капитана «Принца Уэльского» Лича о наших намерениях. Он все еще занят надраиванием палубы для этого официального визита на следующей неделе, и боюсь, нам придется оставить его на базе. Но нескольких рыцарей мы все же сможет посадить на коней. Его может заменить «Рипалс» – он может развить ход, нужный в подобной операции.

— И загорелось же Уинстону… — сказал Тови. — Все, что нам сообщили, это то, что «Принц Уэльский» будет обеспечивать официальный визит. Черт, как неудобно, что у Гитлера оказались другие планы, — он вздохнул, смирившись с очередной махинацией из всех, с которыми столкнулся за эти годы. — Думаю, лучшим решением будет вскинуть сабли и повести кавалерию в бой. Как жаль, что «Герцог Йоркский» еще не готов. После того, что случилось с «Худом», я не стану рисковать крейсером вроде «Рипалса». Спасибо тебе, Господи, за «Родни». Старый перечник дал «Бисмарку» прикурить. Где сейчас «Нельсон» и «Родни»?

Адмирал имел в виду, где были его большие 406-миллиметровые орудия. «Нельсон» и «Родни» были построены в межвоенный период по странному проекту, в котором все три башни главного калибра располагались на носу корабля. Большие орудия и слабая скорость делали их идеальными для сопровождения конвоев. И тем не менее, со своими 9 406-мм орудиями они имели большую огневую мощь, чем любой корабль флота. Против скованного в маневрах тяжело бронированного корабля они подходили как нельзя лучше.

— «Родни» все еще в Бостоне на ремонте. Ходовые испытания намечены на 12 августа, сэр. «Нельсон» сейчас в Гибралтаре с линейным крейсером «Риноун», готовится сопровождать еще один специальный конвой на Мальту.

— Да уж, сэр Уинстон наделал слишком много планов на наши линкоры. Возможно, будет разумным предупредить адмирала Сомервиля. Эту операцию, возможно, придется отложить, если нам понадобятся эти корабли. Также, если потребуется, нам придется отвлечь часть кораблей от сопровождения конвоев. Но я хочу удостовериться, что все конвои будут иметь такую защиту, какую мы только сможем им обеспечить.

— Верно, сэр, — сказал Бринд. — Каждый конвой в составе более 24 судов сопровождает как минимум один линкор, а все конвои поменьше – по крайней мере один крейсер. Мы направляем большую часть конвоев к северной Ирландии, так что ставим их в весьма уязвимое положение, если немцы действительно проведут что-то в Атлантику. Это весьма крепные конвои, сэр. От 40 до 50 судов каждый. Официальное назначение – поход на Ближний восток для доставки грузов Каннингхему.

Что-по подсказывало адмиралу, что этим конвоям придется пройти больший путь, чем они рассчитывали.

— Если Джерри запланировали еще одну рейдерскую операцию, они, безусловно, должны координировать с ней действия своих подводных лодок.

— Что означает, что нам следует направить дополнительные соединения эсминцев в районы движения конвоев, сэр.

— Именно, — настроение адмирала темнело вместе с небом. Война окончательно накалилась. 1940 год свелся не более чем к нескольким удачливым налетам «карманных линкоров» «Граф Шпее» и «Адмирал Шеер». Они разогнали его соединения крейсеров на некоторое время и потопили транспортов суммарным водоизмещением более 150 000 тонн, а затем снова проскользнули в германские воды. Затем последовали «Шарнхорст» и «Гнейзенау», более опасные корабли. Они были быстрее и сильнее «карманных линкоров», которые на самом деле ненамного превосходили тяжелые крейсеры Тови. Наконец, в игру вступил «Бисмарк», который, к счастью, был быстро потоплен, однако дорогой ценой.

Если же теперь немцы бросили в драку «Тирпиц», они выводили конфликт на совершенно иной уровень. Если этот корабль прорвется в Атлантический океан и соединится с двумя линейными крейсерами из Бреста, немцы получат самую крупную оперативную группу в открытом море со времен Доггер-банки. У него было мало сомнений в том, что так изначально планировалось использовать «Бисмарка», а после того, как у них не вышло, они, видимо, решили попытаться еще раз. У него не было выбора. Ему предстояло снова вывести в море крупные корабли, бросая свои последние резервы на предотвращение потенциального прорыва нового немецкого рейдера. Что еще адмирал Рёдер припрятал в шкафу? Он спланировал эту операцию отлично, потому что у меня в шкафу не осталось ничего, подумал Тови.

Помимо собственного флагмана, у него остались только «Рипалс» и «Принц Уэльский», экипаж которого занимался подметанием палубы, готовясь обеспечивать визит премьер-министра. Он просмотрел список… Из линкоров у него был только «Ривендж», который находился в Галифаксе, готовясь вместе с «Ройал Совереном» направиться в Индийский океан для сопровождения конвоев. Последний находился в Клайде, где на него монтировались новые радиолокаторы, и эту работу было не завершить до сентября. Все действующие авианосцы уже были направлены на север под командованием Уэйк-Уокера. Остальные, «Илластриес» и «Формидейбл», находились на ремонте в США. Кроме них, имелись только «Арк Ройал» в составе Соединения «Н» в Гибралтаре и «Гермес» в Индийском океане. Единственный новый авианосец «Индоминейбл» только начал ходовые испытания в прошлом месяце.

Тови выпрямился, почесывая волосы.

— Ладно, — сказал он. — Значит, утром я первым делом выхожу в море с «Королем Георгом V» и «Рипалсом». Мы должны предполагать, что этот новый рейдер не единственное, что немцы ввели в игру, — напомнил он. — Внимательно следите за «Шарнхорстом» и «Гнейзенау».

— Что бы Джерри не задумали, мы снова разобьем им нос, сэр.

— Да, вполне возможно, что Рёдер откусил больше, чем сможет прожевать. Но мы должны предполагать все возможны варианты, Бринд.

Вошел посыльный, передав Бринду только что дешифрованное сообщение. Седой начальник штаба прочитал его с явным раздражением.

— Над Килем сильная облачность, — сказал он. — Морская авиация не может провести разведку в такую погоду, так что мы не будем ничего знать о «Тирпице», пока не прояснится, сэр.

— Черт, — сказал Тови. — Значит, нужно предполагать худшее.

— Тогда, — сказал Бринд, — могу я предположить, что мы должны отдать приказы Уэйк-Уолкеру как можно скорее? Мы не можем позволить ему танцевать вокруг Нордкапа в свете новых обстоятельств. Это же касается и Виана, сэр.

— Тогда прикажите им двигаться на запад так быстро, как только возможно. Даже если они и не перекроют Датский пролив, они смогут перекрыть Фарерский проход. — Тови на мгновение задумался. — И еще, Бринд, — сказал он. — Я полагаю, мы должны предупредить американцев в Рейкьявике. Они только начали высадку наших частей там, и, вероятно, для них будет большим сюрпризом, если рейдер направляется в Датский пролив.

— Действительно, сэр. Я едва не забыл о янки. Они пока не в деле, но имеют значительное военно-морское присутствие на маршрутах конвоев между Ньюфаундлендом и Исландией. Это будет их зона ответственности, сэр.

— Действительно. Хороши они или нет, немцы, возможно, выяснят это достаточно скоро.

— Я считаю, что они планируют отправить в Рейкьявик пару эскадрилий летающих лодок PBY, — сказал Бринд. — Эти самолеты могут оказаться очень кстати. Я прикажу флоту Метрополии готовиться к выступлению утром.

Глава 15

1 августа 1941 года

Для Уэйк-Уолкера это был ужасный день. Вся операция перевернулась с ног на голову с появлением этого нежданного нового корабля. Он должен был идти к Нордкапу, но все еще находился к юго-востоку от Ян-Майен и направлялся назад тем же маршрутом, что прибыл из Исландии. То, что представлялось нервной реакцией какого-то штабиста, все больше и больше напоминало появление немецкого надводного рейдера, направляющегося в Атлантику. Его разведывательный отряд обнаружил этот корабль, и это оказалось именно то, чего он опасался. Эсминец «Энтони» немного зарвался, в результате получив по носу, но успел доложить.

Всего несколько часов назад ему приходилось беспокоиться только о немногочисленных немецких дальних разведчиках «Кондор». А теперь это! Это был тот же кошмар, что случился несколько месяцев назад из-за «Бисмарка». Он был благодарен собственному чутью за то, что оно подсказало ему притормозить группу на последние два дня. Что-то подсказало ему, что впереди была проблема, и когда с «Энтони» и «Эдвенчера» поступили лихорадочные доклады, он взял на себя ответственность развернуться и оказать им помощь, понимая, что это, скорее всего, поставит под угрозу операцию на севере. И всего через несколько часов он получил приказ направляться к Датскому проливу с максимально возможной скоростью. Его корабли мчались на запад на скорости 28 узлов, а пилоты Гренфелла совершали все новые и новые вылеты, пытаясь обнаружить этот призрачный корабль своими радарами Тип 279.

Адмиралтейство пробила дрожь. Адмирал Тови хотел, чтобы он сделал все возможное, чтобы выяснить суть угрозы. Было жаль, что капитан эсминца не сумел точно опознать противника. Если это был крейсер типа «Хиппер», Уолкеру было разрешено атаковать. Если же он полагал, что это был «Тирпиц», то ему было приказано поддерживать контакт и безопасную дистанцию. В составе оперативной группы не было ничего, что могло бы представлять угрозу для огромного немецкого линкора. Он мог бы нанести воздушный удар, но, видимо, адмирал Тови хотел согласовать его с действиями линкоров, которые только начали разводить пары в Скапа-Флоу.

Ребята из Блетчли-Парк все-таки что-то проворонили, подумал он. Они были так заняты немецкими вооруженными танкерами и метеорологическими судами на радостях от захвата шифровальных машин «Энигма», что позволили чему-то проскользнуть через их сети.

* * *

А за многие мили по проселочной дороге от Милтон-Кинс, в усадьбе, известной как Блэтчли-Парк, другие люди задавались тем же вопросом. Военно-морская разведка постоянно висела на телефоне, интересуясь, было ли в каких-либо шифровках что-либо о том, что немцы снова пытаются прорваться в Атлантику. Некоторые аналитики отдела «Хат-8» уходили в своей работе в аналогии с шахматами, что, как они полагали, помогало им во взломе вражеских шифров. Шахматные головоломки были для них своего рода музыкой, а дирижировал этим оркестром блестящий Алан Тьюринг, возглавлявший их работу против нацистской Германии.

— Загадка, — сказал Аткинс, бывший студент и близкий соратник Тьюринга. — Сэр Дадли полагает, что немцы вытащили еще одного кролика из шляпы. Похоже, что на севере появилось что-то, похожее, как им представляется, на большой военный корабль.

— Действительно, — сказал Тьюринг, подбирая шахматные фигуры. — Давайте подумаем, — он был знаком со всеми докладами разведки, полученными Адмиралтейством, и держал весь немецкий флот в голове, словно фигуры на доске.

— О пешках мы думать не будем, — сказал он. — Итак, две ладьи, «Шарнхорст» и «Гнейзенау», стоят в Бресте, донимаемые КВВС из ночи в ночь. Так что реальной угрозы они не представляют. Два слона, «Адмирал Шеер» и «Лютцов», оба в Киле вместе с ферзем – «Тирпиц» стоит там же, все три аккуратно в ряд. Далее, всего было заложено пять крейсеров типа «Хиппер». Один купили русские[62], второй перестраивается в авианосец, «Блюхер» был потоплен. Итого только два коня – «Адмирал Хиппер» и «Принц Ойген». Один предположительно, скрывается в Киле, а другой в Бресте! Все фигуры джерри стоят в тылу, ни одна не ходит. И если только «Бисмарк» на самом деле не был потоплен или каким-то чудом не поднялся со дна, я не думаю, что нам следует серьезно верить этому сообщению.

— Но мы получили телеграмму о том, что ремонт «Адмирала Шеера» практически завершен, — сказал Аткинс. — Это самый успешный немецкий рейдер, и, поскольку мы торпедировали «Лютцов» при последней попытке прорыва, я не думаю, что немцы смогут вернуть его в строй в ближайшее время. Так что готов поставить деньги на «Адмирала Шеера».

— Было бы гораздо удивительнее, если бы это оказался «Тирпиц», — сказал Тьюринг. — Но я склонен согласиться с вами, Аткинс. Никто не сделает ход ферзем прежде, чем все фигуры будут расставлены на нужные места. Именно мелочи заставляют всю картину трещать по швам. На месте немцев, я бы предпочел сохранить «Тирпиц» в целости и сохранности еще на некоторое время. Даже того факта, что он стоит где-то там, в задних рядах, уже достаточно, чтобы адмирал Паунд бегал по потолку и доводить Джона Тови до изжоги всякий раз, когда что-то случается. Если там действительно есть какой-то корабль, то это, скорее всего, «Адмирал Шеер». Именно эти выводы мы и отошлем в Адмиралтейство, чтобы они на некоторое время оставили нас в покое и дали провести выходные на свежем воздухе.

Тьюринг действительно был блестящим ученым, но не нужно было быть гением, чтобы сесть и посмотреть, какие немецкие корабли могли быть готовы к бою на данный момент. А его задачей было возглавлять работу по криптоанализу на протяжении всей войны и сыграть важную роль в раскрытии кода «Энигма» для шифрования и дешифровки которого использовалась выдающаяся шифровальная машина, своего рода механический компьютер, состоящий из рычагов, шестеренок и тяг, работающих гармонично, словно часы.

Тьюринг занимался разработкой аналогичных машин уже некоторое время. Он разрабатывал новые системы, в которых переменные могли вводиться при помощи перфоленты. Затем машина могла выполнять определенные программы на основе «загруженных» с перфоленты данных. Это были, в сущности, некоторые из первых серьезных разработок, ставших основой для цифровых вычислительных машин, которые он называл «универсальными машинами».

— Попомни мои слова, — сказал однажды Аткинс, когда они работали над этим. — Однажды эти машины будут делать за нас все. Представь себе бесконечную память на основе бесконечной ленты, на которую будут нанесены символы, способные сформулировать любой запрос. Однажды они могут делать все, что мы им скажем сделать.

— Тебя что-то беспокоит, Алан?

— В этом случае я не уверен, что мы смогли бы управлять ими, хотя я полагаю, что мы бы постарались. Просто нужно убедиться, что то, что мы делаем, будет оправдано историей. Не хотелось бы думать, что может случиться в мире, где эти штуки могли бы думать сами.

— Не беспокойся об этом, — ответил Тьюринг. — Они могут делать только то, что мы говорим им делать. Это лишь механизм, Аткинс, как часы, только способные показывать гораздо больше, чем просто время суток. Машины будут иметь интеллект, но не ум, пойми это. У них нет ни сердца, ни души. Это наше. Логика и интеллект машины лишь помогут нам лучше использовать наши собственные. В конце концов, именно интеллект позволит нам победить в этой войне. Не бомбы сами по себе, а знание, куда их сбрасывать. Ведь это главное, да?

Мог ли он знать, что однажды дети его гения победят величайшего в мире шахматиста или будут делать тяжелую работу на борту корабля? Вероятно, ему было бы нелегко расставлять фигуры на шахматной доске и записывать уравнения на доске настенной.

* * *

«Киров» направился к западу от острова Ян-Майен, а затем, 1-го августа, повернул на юго-запад, в сторону Датского пролива. Роденко с увеселением отметил, что два британских корабля, «Эдвенчер» и «Энтони» спешно убрались прочь.

Адмирал распорядился снизить ход до двадцати узлов, ровно настолько, чтобы оставаться впереди надвигающегося грозового фронта. Им предстояло идти таким ходом три дня, чтобы выйти через Датский пролив в Северную Атлантику. Карпов хотел увеличить ход до тридцати узлов и пройти быстрее, но адмирал решил, что младшим офицерам стоит дать время на осознание того, что случилось и подготовиться к боевым действиям, которые могли ждать их впереди. Он принес в жертву некоторое преимущество в скорости и внезапности, чтобы наилучшим образом подготовить корабль.

— Повернув на юг, мы окажемся в недружественных водах, — сказал он. — Люди должны понять, что случилось и находиться в боевой готовности. Это требует времени.

Затем он собрал старших офицеров и старшин и сделал официальное заявление относительно их положения. Понадобилось некоторое время и много объяснений, но в конце концов вера адмиралу помогла им признать, что тот говорил правду и это были уже не учения. Старшинам была поставлена задача пока не доводить эти сведения до рядового состава.

— Со временем мы расскажем все и всем, — сказал он. — Однако на данный момент я полагаюсь на вас как на младший командный состав. Любому, у кого возникнут вопросы или серьезные проблемы немедленно обратиться к врачу.

— Когда мы направимся домой, товарищ адмирал? — спросил один из них, задав вопрос, несомненно, мучивший всех собравшихся.

Адмирал хотел было сказать, что скоро, но не сделал этого. Вместо этого он почти дружески взял спросившего за плечо и сказал:

— Я не могу сказать этого с какой-либо определенностью. Возможно, никогда. Мы не имеем ни малейшего представления о том, как это произошло, и почему мы оказались здесь. Я должен сказать вам правду и просить разделить ее со мной. Это тяжелое бремя для каждого из нас, но если судьба будет на нашей стороне, вместе мы сможем справиться.

Его слова возымели эффект, на который он рассчитывал. Он дал им то единственное, что у них осталось – ту невидимую и все еще неразрывную связь, связывавшую каждого солдата или моряка со своими товарищами по оружию. Этого было достаточно.

Новости медленно поползли по кораблю. Кто-то пытался отшучиваться, другие сидели, устремив испуганный взгляд куда-то вдаль, другие задерживались в офицерской столовой, собираясь в мелкие группы и что-то обсуждая. Переварить это было тяжелее, чем говяжью тушенку из вздувшейся банки в холодный зимний день. Однако в конце концов все поняли, что у них действительно не было никакой возможности что-либо сделать, кроме как исполнять свои обязанности. Те, кто все еще сомневался, надеялись, что время покажет их правоту. Других периодически видели делающими какие-то заметки в блокнотах или пишущими письма, которые никогда не получится отправить, рассматривая фотографии своих близких, которых они могут никогда больше не увидеть.

Тем не менее, когда Орлов провел свой ежедневный обход в сопровождении пары старшин с бледными лицами, все, казалось, было как всегда. Некоторых разочаровывало, что они не намеревались возвращаться в Североморск, других, особенно молодых starshina, только выпустившихся из училища, перспектива неожиданного плавания в Атлантический океан весьма привлекала. Молодых влекла жажда нового, в особенности моряков.

В конец дня Роденко заметил далекую воздушную цель, направляющуюся в их сторону.

— Наблюдаю воздушную цель, пеленг один-один-ноль, дистанция 226, высота три тысячи, скорость сто восемьдесят[63], курсом на корабль.

— Еще один музейный экспонат, Федоров? — спросил адмирал.

— Более чем вероятно, что это еще один «Фулмар», товарищ адмирал. Англичане использовали бы их, чтобы вести радиолокационную разведку на пути оперативной группы. И я бы не удивился, если бы оказалось, что авианосцы развернулись и идут в нашу сторону. Если уж британцы что-либо почуют, они примутся за дело со всем усердием.

— Мы не можем позволить ему нас обнаружить, — сказал Карпов. — Мы окончательно потеряем элемент внезапности.

Адмирал вздохнул и кивнул. Началось, подумал он. Первые выстрелы 100-мм орудия были лишь первыми ударами барабанов, начинающими увертюру. Он вслушивался в звуки корабля весь последний день, словно дирижер, готовивший оркестр к концерту. Все многочисленные инструменты были настроены и играли, как полагалось, хотя исполнители все еще обменивались новостями, которые он им сообщил. Однако он видел, что офицеры снова работали как хорошо отлаженный ансамбль. Пройдет немного времени, прежде чем диссонирующие ноты утихнут, и корабль снова заиграет с привычной эффективностью. Пришло время выходить на сцену. Занавес вот-вот поднимется.

— Федоров, — повернулся адмирал к штурману. — На каком расстоянии британцы смогут засечь нас с этого самолета?

Федорову пришлось взять хорошо замусоленный справочник и быстро свериться с ним.

— В зависимости от условий, в лучшем случае сто шестьдесят километров.

— Он сможет обнаружить нас, несмотря на РЭБ?

Федоров внезапно хлопнул себя по лбу.

— Вы ведем противодействие на неверных частотах! Наша аппаратура настроена на противодействие современным радарам. Нам нужно перенастроить ее на более низкие частоты… — он снова уткнулся в книгу, проводя пальцем по мелкому шрифту. — С длиной волны примерно 7,5 метров.

— Роденко?

Роденко уже был занят этой работой.

— Мне нужно внести изменения, — быстро сказал он. Волны длиной 7,5 метров относились к ультракоротким волнам, имевшим частоту от 30 до 300 мегагерц. Некоторое оборудование даже не могло быть настроено на такие волны, так как этот диапазон не использовался в радиолокации уже многие годы. Роденко сверился с устройством приема данных и понял, что перенастройка займет некоторое время. Он поручил эту работу двоим подчиненным, несколько злой оттого, что никто не подумал об этом раньше. — Нам потребуется время, товарищ адмирал, — сказал он.

— Я надеюсь, с вашими радарами МР-90[64] ничего не случится? — Карпов имел в виду станции наведения зенитно-ракетного комплекса средней дальности SA-N-92.

— Конечно нет, — сказал Роденко. — Но они смогут обнаружить цель только в диапазоне от 30 до 90 километров в зависимости от высоты цели[65]. Сможет ли противник заметить нас раньше?

— Весьма вероятно, — сказал Федоров. — Этот радар был одним из лучших в войну, и имел дальность около ста морских миль. Виноват, мы не учли этого.

— Не переживайте, Федоров, — сказал Вольский. — Мы настроим оборудование в скором времени. Однако на данный момент мы должны будем просто воспользоваться зенитно-ракетной системой большой дальности. Возможно, мы сможем сбить этот самолет близким разрывом.

— Мы обнаружили бы этот самолет ранее, если бы подняли один из Ка-40, - вмешался Карпов.

— Верно, — сказал адмирал. — Но надеюсь, вы не забыли, сколько на борту авиационного топлива, капитан? Мы должны использовать вертолеты очень осмотрительно. Помните, что нам нужно будет думать и о немецких подводных лодках. Они могут решить, что мы британский корабль, верно? По сути дела, мы теперь против всех – англичан, немцев, американцев. И эти подводные лодки очень и очень тихие, как уверяет меня Тарасов.

— Под водой при работе от аккумуляторов их будет сложно обнаружить пассивными гидролокаторами, — сказал Тарасов. — Даже американцы периодически не могли обнаруживать некоторые из наших старых дизельных лодок[66].

— Итак, мы оказались застигнуты врасплох в самом начале, но когда Роденко перенастроит аппаратуру, мы нейтрализуем британские радары. А пока…

— Воздушная цель, дистанция один восемь ноль, — сказал Роденко. — Мы сможем достать его С-300 через несколько минут. Их дальность сто пятьдесят километров. — Эти ракеты имели ошеломительную скорость Мах 6 и несли мощную 150-килограммовую боевую часть, взрывающуюся на некотором удалении от цели и отправляющую облако осколков во всех направлениях. Они были настолько точны, что могли использоваться против баллистических ракет малой дальности[67].

Адмирал не сомневался, что если они запустят ракету, то собьют этот самолет. Беспокоило его другое – странная мысль, пришедшая в голову эхом слов, сказанных его другом, доктором Золкиным. Кто был пилотом самолета? Должен ли он был пережить войну или стать одним из тысяч погибших? Был ли он женат? Должны ли у него были появиться дети после войны? Если он убьет его сейчас, сколько людей не появится на свет, начиная с этого дня? Он понимал, что это была война, но сейчас ему приходилось решать вопрос не одной жизни, но жизни целых поколений, которые могли произойти от этого человека в будущем. Тем не менее, он не мог знать этого, и все эти размышления были лишь мучительной и изнурительной пыткой. Он должен был действовать.

— Цель на удалении сто пятьдесят, — сказал Роденко. — Они обнаружат нас в ближайшее время, товарищ адмирал.

— Самсонов, — тихо сказал адмирал. — С-300 к пуску. Одиночным пуском цель уничтожить.

— Так точно, — Самсонов не проявлял никаких признаков сожаления или упрека. Он был морским гладиатором, обученным действовать в молниеносных столкновениях современных морских сражений. Он был словно лишь еще одним элементом системы управления корабля, которая просто выполняла получаемые указания. Он включил систему ПВО, подал питание на переднюю батарею и нажал кнопку пуска одной ракеты. Раздался громкий предупреждающий сигнал, а затем они увидели, как ракета с поразительной скоростью понеслась прочь на хвосте огня, исчезнув в низких облаках мгновением спустя.

* * *

В более чем сотне километров от них, «Фулмар» N4029 800-й эскадрильи с авианосца «Фьюриес» только что заметил что-то на своем радаре. Оператор, лейтенант Джеймс Бердсли, сказал пилоту, лейтенанту Сеймуру Бёрку:

— Похоже, вижу его. Сейчас доложу… Цель по пеленгу два девять два, скорость двадцать, курс…, - начал он.

В этот самый момент пилот увидел что-то странное среди седых облаков впереди, но не успел даже подумать о том, что это было. Объект мчался на невероятной скорости через облака, похоже, прямо в их сторону.

— Господи… — его инстинктивно сказанные слова оборвались вместе с радиограммой оператора, когда боевая часть С-300 взорвалась, буквально разорвав «Фулмар» на куски.

Бёрк и Бердсли погибли на месте. В этот день они должны были сопровождать группу торпедоносцев «Альбакор» в налете на занятый немцами порт Петсамо на мысе Нордкап в Норвегии. Они должны были встретить группу немецких Ме-109, поджидавших их в засаде и разбиться в шести милях от берега. Один из «Альбакоров» должен был заметить их на плоту среди обломков, но больше их никто не видел. Через несколько дней они должны были быть признаны погибшими.

Так что терзания адмирала Вольского не имели особого смысла, хотя он и не мог знать об этом, когда отдал приказ сбить их. Бёрку и Бердсли все равно предстояло погибнуть, хотя ни один из них не мог бы предположить, как именно. Все, что он отнял у них, это последние часы в одиночестве на плоту в ледяном океане, надежду, за которую они, вероятно, цеплялись в эти последние часы, изо всех сил пытаясь добраться до берега, слова и мысли, и, наконец, долгую смерть от холода, пришедшую после того, как они осознали, что никто не спасет их этим мрачным утром. Вместо этого они просто ушли в небытие в долю секунды, не успев даже понять, что случилось. Конец их жизни был вписан в бухгалтерскую книгу судьбы. Пришло время подводить баланс.

Часть четвертая

Прорыв

…люди все еще люди, а не фортепьянные клавиши

— Федор Достоевский, «Записки из подполья»

Глава 16

1–2 августа 1941 года

— Сообщение внезапно оборвалось, — сказал радист. — И больше я не слышал ничего.

— Ничего? — командир авианосца «Викториес» капитан Бовелл на мгновение задумался. На самолете мог случиться отказ рации или, что еще хуже, отказ двигателя, что не оставило бы ему шансов уцелеть. Черт, подумал он, только бы не это. Никто бы не смог добраться до пилотов вовремя, да даже и не смог бы найти их сейчас посреди арктического моря. Но самолет точно не мог быть сбит противником – не на таком удалении. Он подумал, что они могли встретить немецкий «Кондор» и вступить с ним в бой, но об этом они все же должны были бы доложить. Наконец, он решил, что произошел отказ рации, и доложил о случившемся адмиралу Уэйк-Уолкеру, надеясь, что самолет сможет вернуться.

— В сообщении не говорилось о дальности до цели? — спросил адмирал.

— Сигнал внезапно оборвался, сэр. Но самолет должен был находиться вот здесь, — он указал на карту. — А учитывая указанное направление и то, что он мог обнаружить цель на удалении в сто восемьдесят километров в лучшем случае, то корабль противника должен находиться где-то здесь, сэр. Примерно в двухстах тридцати километрах к юго-юго-западу от нас. Это в пределах досягаемости «Альбакоров».

Созданный для замены старых торпедоносцев «Суордфиш», «Альбакор» имел дальность почти в два раза больше, чем у «авоськи», как за глаза называли «Суордфиш». Имея дальность полета в 1 540 километров, он имел боевой радиус более пятисот километров, в соответствии с «правилом большого пальца», согласно которому боевой радиус составлял около трети максимальной дальности полета. Он также был бипланом, но имел металлический каркас, фюзеляж, а также более мощный и надежный двигатель.

Но, хотя «Альбакоры» и были новее, им еще далеко было до славы их предшественников. Англичане использовали «Суордфиши» для дерзкого нападения на итальянский флот в Таранто, потеряв всего два самолета и потопив три итальянских линкора. Несколько эскадрилий «авосек» на Мальте потопили за месяц вражеских грузовых кораблей суммарным водоизмещением 50 000 тонн. И именно «Суордфиш» с авианосца «Арк Ройал» нанес торпедный удар в ахиллесову пяту «Бисмарка», повредив рулевую группу и заставив немецкий линкор нарезать круги, пока британский Королевский флот не настиг его.

— Что же это за корабль? — спросил Уэйк-Уолкер. — Я не хотел бы бросать свои эскадрильи на одинокий вооруженный торговый пароход.

— О его типе все еще ничего не известно, — сказал Бовелл. — Но мы уже предположили, что это вооруженное торговое судно, и «Энтони» поплатился за это. Слава Богу, что обошлось без жертв.

Адмирал кивнул, думая о том, что в это деле все еще было много чего неясного и желая, чтобы все побыстрее прояснилось. Он имел приказ атаковать, если это крейсер, но если это было нечто большее, ему было приказано лишь осуществлять наблюдение. Что же это было? «Энтони» был обстрелян из малокалиберного орудия, достаточного, чтобы заставить его отвернуть, но не достаточного, чтобы нанести серьезный урон. Если это был «Тирпиц», то было понятно, что он вряд ли стал бы использовать крупные 381-мм орудия против небольшой и быстро движущейся цели. Если же это был «Хиппер» или другой аналогичный крейсер, то он вполне мог открыть огонь из 203-мм орудий, но он этого не сделал. Капитан «Энтони» даже доложил, что ему приказали отвернуть на английском языке. Что же это все значило?

Самый первый доклад не выходил у него из головы. Пилот сообщил, что не видел башен с орудиями крупного калибра, которые очевидно должны были присутствовать на крейсере или более крупном корабле. Он заметил лишь несколько небольших орудий, а также то, что передняя часть палубы была усеяна грузовыми люками. Возможно, все-таки еще один быстроходный рейдер, замаскированный под грузовое судно? У него возникали стойкие ассоциации с «Рейдером-С», немецким вспомогательными крейсером «Атлантис». Этот корабль выглядел как обычный грузовой пароход, пока не открывал огонь из шести 150-мм орудий.

С другой стороны, капитан «Энтони» докладывал о том, что это был достаточно крупный корабль, и его описания ясно говорили об очень угрожающем облике этого корабля. Он еще раз оценил ситуацию и решил, что если это будет лишь вооруженный пароход, он сделает ошибку, потратив топливо для самолетов. Однако, если это был немецкий рейдер, он мог сделать гораздо большую ошибку, позволив ему уйти.

— Сообщите на «Фьюриес», — тихо сказал он. — Пускай подготовят эскадрилью «Альбакоров» к утру. Мы остаемся на курсе перехвата и немного сократим дальность. Гренфеллу отправить еще два «Фулмара» для дозора, но им следует держаться от этого корабля на пределе досягаемости своих радаров. Давайте не будем ничего терять, пока не подготовим достойный план удара и не дождемся рассвета. Завтра утром мы взглянем на этот корабль и, наконец, закроем вопрос о том, что это.

— Очень хорошо, сэр, — сказал Бовелл. — Я буду рядом. Проверю, чтобы все были готовы.

* * *

Сразу после рассвета 2 августа адмиралу Вольскому осталось мало времени, чтобы поразмышлять о том, что какой эффект его оружие окажет на последующие поколения. Роденко обнаружил приближающуюся групповую цель, двадцать четыре самолета, идущие на предельно малой высоте.

— Похоже, мы выпустили ту ракету слишком поздно, — сказал Карпов. — Они обнаружили нас. Это определенно ударная группа. Мы должны атаковать из С-300 с большой дальности, как и в прошлый раз. Они так и не поймут, что это было.

Адмирал Вольский выслушал его соображения, но его мысли были сосредоточены на запасе боеприпасов. Ракеты С-300 были расположены на полубаке в носу корабля в вертикальных пусковых установках, всего шестьдесят четыре ракеты[68]. Они использовали одну ракету, чтобы сбить вражеский самолет радиолокационного дозора, и если он решит создать нормативный заградительный огонь шестнадцатью или двадцатью четырьмя ракетам, он использует больше трети боекомплекта. После их исчерпания кораблю придется полагаться на ракеты средней дальности или артиллерийские установки ближней дальности, если они будут атакованы авиацией снова.

Современные морские сражения спрессовывались в несколько минут или даже секунд крайнего насилия, когда противоборствующие стороны обрушивали друг на друга весь свой арсенал, решая исход боя в течение часа. Тем не менее, после этого столкновения их ожидали не часы, а дни, месяцы, возможно, годы, и он должен был это учитывать. Когда эти ракеты будут расстреляны, заменить их будет нечем. Однако они не должны были позволить этим самолетам выпустить торпеды и дать им даже малейший шанс нанести повреждения «Кирову». Война начиналась всерьез, и у него не было иного выбора, кроме как вступать в бой.

— Федоров был прав, — тихо сказал он. — Англичане могли предположить только одно: что мы немцы, и начать действовать соответственно. Естественно, мы должны защитить наш корабль, но я опасаюсь, что впереди нам встретится еще больше врагов, — он пожал плечами и несколько подавленным видом и повернулся к вахтенному тактическому офицеру.

— Самсонов, — сказал он, очевидно выдавая голосом разрешение действовать.

Системы Самсонова могли отслеживать сотни отдельных целей и выдавать по ним целеуказание, но, учитывая мощное осколочное действие боевых частей ракет, адмирал решил ограничиться шестью. Учитывая, что самолеты шли в плотном построении, они могли сбить несколько целей одной ракетой.

— Самсонов, шесть ракет С-300 к пуску. Только шесть, — повторил он. — Открывайте огонь с приходом целей в зону пуска.

— Товарищ адмирал, в первой установке остается семь ракет. Могу я использовать все?

— Шесть. Одну оставьте в резерве.

— Так точно, — ответил Самсонов. — Открываю огонь через десять секунд.

Он нажал несколько переключателей, выбирая пусковую установку, и загрузил параметры целей. Через мгновение он открыл огонь. Раздалась предупреждающая сирена, и нос корабля окутался дымом, когда ракеты вылетели из пусковых установок, запустили двигатели и понеслись прочь в серое небо.

Как и в прошлом случае, британские пилоты старых бипланов «Альбакор» имели мало времени, чтобы подумать, что за странные белые следы направляются по небу в их сторону. Николин прослушивал эфир, проверяя, сможет ли он перехватить переговоры ударной группы, и четко услышал голоса в тот момент, когда ракеты устремились к целям. «Твою мать! — услышал он чей-то крик. — Что это, во имя Господа?»

Несколькими секундами спустя Роденко отметил, что ракеты поразили цели. Уцелевшие самолеты бросились во все стороны, словно рой пчел, в который кто-то бросил камень. Залп пришелся в основную группу из восемнадцати самолетов, и только восемь из них уцелело. Остальные также принялись выполнять беспорядочные маневры уклонения, а вторая группа рассыпалась во все стороны. Николин слышал их переговоры. Голоса были напряженными и отчаянными, пилоты пытались понять, что произошло.

Самолеты находились примерно в ста сорока километрах от «Кирова», и их экипажи выворачивали шеи, отчаянно вглядываясь в свинцовое море, пытаясь заметить корабль, открывший по ним огонь из зениток. Но море было темным и пустым, и они отчаянно пытались укрыться в любых облаках, до которых могли добраться, не зная, что это не имело никакого значения. «Киров» смотрел на них совсем другими глазам. Это были радары, пробивающие даже самые плотные облака и выводящие точное местоположение всех самолетов на экраны Роденко.

— Цели меняют курс? — спросил адмирал.

— Рассыпались, — сказал Роденко. — Но все еще приближаются.

— Еще одну ракету, Самсонов, — сказал адмирал. — Добейте последнюю пусковую.

Самсонов произвел пуск, и последняя С-300 помчалась в сторону невидимого врага. Через несколько минут она сбила еще один самолет, и адмирал с радостью увидел, что ракета принесла желаемый эффект. Николин повернулся к нему с горящими глазами.

— Они прекращают атаку, — сказал он. — Я это слышу!

— Подтверждаю, — сказал Роденко. — Они разворачиваются. Легли на курс ноль-девять-пяти и удаляются. Все еще в пределах досягаемости.

— На этом все, Самсонов, — сказал адмирал. — Отключите С-300 и ожидайте дальнейших указаний.

— Прикончим их, товарищ адмирал, — сказал Карпов. — Уничтожим их, или они могут попытаться побеспокоить нас снова.

Вольский взглянул на него.

— Быть может. Но какое-то время они будут просто пытаться понять, что только что произошло. Я не думаю, что они побеспокоят нас сегодня. Рулевой, увеличить ход до тридцати узлов.

— Есть скорость тридцать, — ответил рулевой, и мощный двигатели «Кирова» увеличили обороты, оставляя за кормой корабля белый пенный след. Тем временем один из «Фулмаров» четко увидел его на радаре Типа 279 и определил местоположение, курс и скорость крейсера.

* * *

Что, во имя Господа, произошло, думал Уэйк-Уолкер? Его 828-я эскадрилья была разорвана на куски. Хуже и быть не могло. Из девяти самолетов эскадрильи уцелел только один. Еще три «Альбакора» из 827-й эскадрильи также были сбиты. Его первой мыслью было то, что ударная группа сбилась с курса и, вылетев прямо на цель, даже не видя ее, была разорвана убийственно точным огнем зенитной артиллерии. Но когда пришел доклад от одного из «Фулмаров» сопровождения о том, что ударной группе оставалось еще сто сорок километров до цели, его разум отказался воспринимать происходящее.

Уцелевшие оказались сильно потрясены, явно деморализованы, рассыпались и вернулись на авианосец. Было очевидно, что они понятия не имели, с чем столкнулись. Никто не видел каких-либо кораблей или вражеских самолетов. Некоторые утверждали, что видели что-то, проносившееся мимо их самолетов, а затем все формирование было разорвано несколькими взрывами. Немцы словно видели их все это время, а затем обстреляли из какой-то смертоносной артиллерийской установки. Но даже жуткая 88-миллиметровая пушка двойного назначения не могла бить на сто сорок километров!

Что же случилось? Что, во имя небес, кралось там, по серым арктическим морям? Как только уцелевшие самолеты начали садиться, он выбежал прямо на летную палубу, чтобы получить информацию из первых рук. Однако пилоты были слишком потрясены, так что он отправил их в инструкторскую, где позднее узнал, что они не видели ничего, кроме странных белых следов, прочерчивающих небо. Их словно настигла какая-то гигантская невидимая пантера, принявшийся разрывать самолеты когтистыми лапами. В ангаре авианосца не досчитались двенадцати самолетов, а в инструкторской было много пустых мест. Он слышал, как пилоты пытались что-то объяснить, но никто не мог ничего понять.

— Мы видели какие-то следы в небе, сэр, — сказал один из пилотов. — А потом словно влетели в стальной шторм. Взрывы и осколки были повсюду. Самолеты шли в плотном построении, и большая часть парней впереди были сбиты в считанные секунды. Передовые самолеты просто порвало к чертовой матери. Я сам видел, как у двоих мгновенно оторвало крылья и они грохнулись прямо в море! Мы все резко снизились, чтобы укрыться и пытались обнаружить корабль. Но там не было никого, сэр! Я сам чуть не вписался в море, но ничего нигде не увидел! Я подумал, а если это была подводная лодка? Могли ли немцы разработать какую-то новую подводную лодку с зенитной пушкой, сэр?

— И вы не видели вражеских самолетов? — спросил адмирал у напуганного и деморализованного человека.

— Нет, сэр, — ответил Стюарт-Мур, командир 827-й эскадрильи. Никаких признаков вражеских самолетов. Да и откуда им взяться? Мы были далеко за пределами досягаемости немецких истребителей из Норвегии, там не было никаких Ме-109, да и не слышал я, чтобы они вот так могли срубить десять наших самолетов за один заход…

— А не могли ли немцы использовать ракеты, сэр? — сказал капитан Боувелл. Он знал, что артиллерийские части многих армий использовали этот новый вид оружия.

— Именно! — воскликнул Лангмор, несколько странный человек и командир 828-й эскадрильи, переживший взрыв, опустошивший его эскадрилью. — Ракеты! Они были похожи именно что на приближающиеся ракеты, но они двигались со скоростью молний. Шли прямо на нас, как будто, черт их подери, имели глаза. Я шел выше основной части машин, когда она взорвалась. Я полагаю, что мне просто повезло, или я бы нахлебался воды вместе с остальными. Это ужасно, сэр.

Немцы точно должны были иметь какое-то ужасное новое оружие, подумал Уэйк-Уолкер. Боувелл был прав. Не было никаких сомнений, что это были не самолеты и не какие-то зенитные подводные лодки. Только версия о ракетах имела смысл, потому что в нее укладывались все обрывки информации, которые он выслушал. Однако, они были в ста сорока километрах от объекта, который «Фулмар» видел на своем радаре. Сто сорок километров? Ракета могла пролететь такое расстояние и ударить с такой точностью? Немцы экспериментировали с ракетными системами на одном из своих крейсеров? Он решил, что ему следует доложить в адмиралтейство как можно скорее.

* * *

Пришедший рапорт поднял настоящий переполох. Адмиралтейство передало его в Блэтчли-Парк и спросило, что они могут выведать по этому вопросу. Затем оно само принялось за дело, пытаясь понять, что это могло быть за оружие. Вокруг стола собралось слишком много людей со слишком большим количеством полос на рукавах. Тови любил называть это «Адмиральское рагу». Когда они узнали о судьбе 828-й эскадрильи с «Викториеса», никто не мог представить, что за оружие могли использовать немцы.

Флот метрополии вышел из Скапа-Флоу день назад, направившись на запад и готовясь к измению курса на северо-запад, чтобы перекрыть выход из Датского пролива в Атлантику. Именно здесь адмирал Холланд встретил свою судьбу с «Худом» и «Принцем Уэльским». Именно туда направлялся сейчас адмирал Тови.

— В Блетчли-Парк считают, что единственный немецкий корабль, который это может быть, это «Адмирал Шеер», — сказал он Бринду. — Одиннадцатидюймовые орудия? Возможно. Ракеты с подобной дальностью и точностью? Определенно невозможно.

— Несколько странно, — сказал Бринд. — Но подумайте, сэр. Большая часть немецкого флота сейчас находится на ремонте или готовится к ремонту. Могу я предположить, что все они будут переоснащены подобным оружием?

— Господи, Бринд! Мы бы что-то знали об этом. Да, мы знаем, что немцы интересовались ракетами много лет. Если эти сообщения верны, и немецкий корабль сбил «Альбакоры» Уэйк-Уолкера со ста сорока километров, это говорит о том, что он оснащен весьма сложной системой обнаружения. Подумайте! Корабль должен был обнаружить приближающейся самолеты задолго до того, как открыть огонь. И они должны были отслеживать их с совершенной точностью, чтобы поразить на такой дальности. Это все равно, как если бы хороший стрелок сбил выстрелом шляпу с человека, но с пятнадцати километров! Как они могли настолько продвинуться, чтобы мы ничего об этом не знали?

— Немецкие радары могут быть лучше, чем мы знаем, сэр.

— Бринд, они были за горизонтом. Немцам понадобился бы самолет с дальним радаром, чтобы увидеть их с такой дальности.

— Наши собственные радары Тип 279 уверенно берут сто восемьдесят километров в обычных условиях. Адмиралтейство предполагает, что они могли располагать парой самолетов-корректировщиков по обе стороны от корабля, чтобы обеспечить триангуляцию. Это значительно улучшит точность, если вы можете получать сигналы с трех установок и каким-то образом объединять их.

— Да, я полагаю, что это возможно, но как управлять ракетами? Почти все известные нам ракеты неуправляемы, вроде русской «Катюши». Это нечто совершенно новое. И это меняет все. Придется выбросить все наставления и полностью переосмыслить действия наших авианосцев. Если они могут так рвать торпедоносцы целыми эскадрильями прежде, чем те смогут даже обнаружить цели, то «Викториес» и «Фьюриес» совершенно бесполезны как ударные корабли. Мы можем использовать их в качестве разведчиков или обеспечивать воздушное прикрытие наших собственных кораблей, но не более. Бросать на врага торпедоносцы «Суордфиш» или даже эти новые «Альбакоры» значит просто терять самолеты и жизни, не говоря уже о торпедах.

— Опять же, это могла быть удача, сэр. Если бы Уэйк-Уолкер направил эскадрильи с различных направлений, немцы, возможно, не смогли бы отслеживать их, в частности, если они используют подобную систему триангуляции.

— Хорошая точка зрения. Я полагаю, что покажет только время. Однако на данный момент, начинает складываться мнение, что это дело придется поручить линкорам. Они могут всадить хоть все свои зенитные ракеты в «Короля Георга V», но даже его не поцарапают.

У Бринда было другое мнение.

— Возможно, это будет выстрел наугад, сэр, но как насчет «Графа Цеппелина»? На этом переоборудованном крейсере, о котором сообщалось ранее, был длинный открытый участок палубы спереди. Это может быть взлетная полоса, и тогда это объясняет, откуда у Джерри взялись самолеты для триангуляции. Это же объясняет и то, что его мощнейшими орудиями являются те пушки малой дальности, которыми был обстрелян «Энтони».

Тови некоторое время подумал и сказал:

— Знаете, Бринд, возможно, в том, что вы сказали, что-то есть. Мы ничего не слышали о «Графе Цеппелине», но мы знаем, что немцы ведут работы над ним. Сообщите ваши выводы в Адмиралтейство и посмотрим, что они об этом думают. А пока, «Граф Цеппелин» это или нет, мои 356-мм орудия скажут свое слово в скором времени.

Глава 17

3 августа 1941 года

«Киров» мчался на юг через Датский пролив, преследуемый темным грозовым фронтом, словно шедшим по следу корабля. Англичане получили взбучку, но не стали прекращать погони. Они не замечали самолетов, направляющихся в их сторону, но периодически отдельный самолет появлялся на удалении чуть меньше ста морских миль и быстро уходил. Вольский распорядился поднять Ка-40, чтобы уточнить позицию британских кораблей в условиях надвигающегося шторма и отметил, что британская оперативная группа все еще следовала прежним курсом, поддерживая скорость узел в узел с «Кировым». Словно предвидя курс «Кирова» противник изменил угол сближения, что позволило им сократить дистанцию на двадцать пять миль.

Они обошли самые северные оконечности Исландии и направились на юго-запад параллельно далекому побережью Гренландии. Имея Ка-40 в воздухе, Роденко получал исчерпывающие данные по британской оперативной группе, отметив, что она разделилась на две группы, одна из которых выдвинулась вперед, а другая отставала.

— Что думаете? — спросил адмирал Вольский Карпова.

— Они разворачивают заслон, — ответил капитан. — Хотят убедиться, что адекватно прикрыли авианосцы.

Федоров не мог не слышать их разговора, и хотя считал рискованным противоречить капитану, откашлялся и отважился сказать:

— Если позволите, мы точно знаем состав их оперативной группы. Мы идем на тридцати узлах. Единственные корабли, которые могли выдвинуться вперед, это эсминцы, которые могут выдать тридцать пять или тридцать шесть узлов, так что передовая группа постепенно нас нагонит. Я полагаю, что они решили попытаться перехватить нас быстроходными эсминцами. Они сделали тоже самое в охоте за «Бисмарком», отделив эсминцы сопровождения и поставив им задачу догнать врага и беспокоить его, пока не подойдут крупные корабли.

— Еще консервные банки? — сказал Карпов. — Нам следовало потопить тот эсминец. Это заставило бы их задуматься.

— Федоров высказался разумно, — сказал Вольский. — Роденко, следите за передовой группой.

— Они находятся на пределе досягаемости радара, товарищ адмирал. Без вертолета у меня не будет четких данных по ним на таком удалении. Но если они приблизятся, я получу полные данные. Разница в скорости составляет не более пяти узлов. При текущем курсе они не смогут представлять для нас угрозы еще достаточно долго.

— В таком случае, я не считаю, что нам необходимо постоянно держать вертолет в воздухе. Мы должны беречь авиационное топливо, насколько это возможно.

Изначально, на «Кирове» была установлена комбинированная ядерная и паротурбинная силовая установка. Обновленный корабль всецело полагался на ядерную силовую установку, а пространство, использовавшееся старыми паровыми турбинами, было использовано для размещения дополнительных запасов топлива для трех вертолетов. Но все равно этот запас был конечен, а адмирал стремился заглядывать далеко вперед.

— Тем времени, — сказал Вольский. — Есть еще один вопрос, который мы должны решить. Согласно книге Федорова, американцы в данный момент размещают контингент в Исландии. У них есть «летающие лодки» на двух базах, а в районе могут присутствовать корабли американского флота. Я не должен напоминать вас, что Соединенные Штаты еще не вступили в войну и не вступят еще четыре месяца. Мы должны действовать осторожно и не сделать ничего, что могло бы заставить их передумать.

— К чему нам беспокоиться об этом? — спросил Карпов.

— Потому что в настоящее время Рузвельту приходится бороться с сильными антивоенными настроениями в Соединенных Штатах, — сказал Федоров. — Если они также примут нас за новый немецкий рейдер и мы атакуем американские корабли или самолеты, это может изменить ситуацию. Раннее вступление Соединенных Штатов в войну может разрушить ваш план, товарищ капитан. Например, американцы смогут добраться до Берлина на четыре месяца ранее.

— Спасибо, товарищ Федоров, — сухо сказал Карпов. Его возмущали пререкания с младшим по званию, в особенности перед адмиралом. Федоров слегка зарвался, и он решил поговорить об этом с Орловым. Затем Вольский решил продолжить излагать свое видение ситуации.

— Итак… Британцы, как полагает Федоров, считают, что мы немецкий рейдер. Что это значит? В этот самый момент они пытаются определить, что именно мы за корабль, и в конце концов пройдут весь список и поймут, что у немцев нет ничего подобного. Их вполне могло удивить, что мы настолько легко уничтожили их самолеты с такой дальности. Но они не глупы, и их разведка вскоре сложит все детали головоломки вместе, как это сделали мы. У нас есть преимущество в средствах обнаружения – лучших радарах и дальних оптических камерах высокого разрешения. Мы столкнулись с невозможным и, в конце концов, поняли, что случилось. В какой-то момент это же сделают и они. Но до того момента мы имеем значительное преимущество фактора внезапности во многих отношениях. Они видели только малую часть того, что мы можем. Я хочу держать их в неведении как можно дольше. Мы разыграли валета, но должны держать даму, короля и туза при себе.

— И давайте не будем забывать о козырях, — сказал Карпов. — Когда они увидят того, кто может слишком многое, они должны будут отступить, чтобы определиться.

— Всему свое время, Карпов, — сказал адмирал. — Всему свое время. Просто помните, что никогда не стоит лезть в игру, если нет уверенности, что вы сможете выложить нужную карту и выиграть.

* * *

Адмирал Уэйк-Уолкер, находящийся на борту «Викториеса», понимал, что эсминцы не смогут поддерживать такой ход долго. Они просто расходовали слишком много топлива, следуя на полном ходу по неспокойному морю. Однако они двигались в верном направлении. Союзные базы снабжения в Исландии лежали прямо на их пути, в Рейкьявике и Хвальсфьорде, где американцы расположили эскадрильи морских разведчиков большой дальности PBY.

Его размышления о том, что это мог быть за вражеский корабль, получили неожиданное развитие, когда адмирал Тови рассказал ему об идее Бринда насчет немецкого авианосца «Граф Цеппелин». Насколько он знал, этот корабль еще не был достроен. Морская разведка даже докладывала, что немцы сняли с него зенитки из-за нехватки зенитных орудий в Норвегии. Его поразила неожиданная мысль – а что, если на самом деле они установили вместо них ракеты?

Когда адмиралтейство, наконец, получило доклад разведки о том, что они смогли проверить Киль и обнаружили, что «Тирпиц» и еще два крупных корабля стоят в сухих доках, список возможных целей сузился еще сильнее. Анализ снимков показал, что два других корабля были немецкими «карманными линкорами» «Лютцов» и «Адмирал Шеер».

В свете всего этого было принято решение направить дальние бомбардировщики-разведчики к Готенхафену на побережье Балтийского моря, куда немцы отбуксировали «Графа Цеппелина» больше года назад. К большому удивлению разведки Королевского флота, корабля там не было! Они не знали, что немцы переместили корабль в Штеттин после вторжения в Советский Союз, чтобы обезопасить его от возможных ударов советской авиации. Занятые охотой на «Бисмарка», англичане пропустили это. Таким образом, пропавший авианосец оказался единственным немецким кораблем, способным выйти в море, хотя они и не понимали, как немцы могли завершить постройку так быстро и почему отправили столь уникальный и ценный корабль в одиночное плавание в Атлантику без соответствующего эскорта.

Будучи способен развить ход в тридцать четыре узла, «Граф Цеппелин» явно соответствовал по скорости неопознанному кораблю впереди, который шел на тридцати узлах. Это обстоятельство убедило Уэйк-Уолкера в ошибочности своего предположения о вооруженном торговом судне, вроде «Атлантиса», который был способен развить не более восемнадцати узлов. И ни один из «карманных линкоров» типа «Дойчланд» не мог развить более двадцати восьми. Кроме того, время от времени разведчики Гренфелла засекали радарами нечто, похожее на самолеты поблизости от вражеского корабля. Все эти обстоятельства в сочетании с подозрениями, что немцы разработали некие зенитные ракеты, которые могли применяться с помощью самолетов-корректировщиков, позволили разведывательному персоналу Королевского флота прийти к выводу, что это был именно «Граф Цеппелин».

А ввиду этого Уэйк-Уолкер получил добро на удар силами оставшихся «Альбакоров». Пилоты были не слишком рады услышать об этом, но в предполетном инструктаже было подчеркнуто, что они направятся к цели на предельно малой высоте несколькими группами по четыре самолета вместо одного массированного формирования, как это было сделано ранее. 828-я эскадрилья слишком сгрудилась, и немцы могли воспользоваться всеми возможностями своего нового оружия, сбив большую часть самолетов одним сокрушительным ударом.

На этот раз они направятся к цели очень низко и рассредоточившись. И, чтобы получить наилучшие шансы не быть замеченными, они должны будут преодолеть большую часть расстояния до цели в темноте, атаковав на рассвете. Это было самое сложное задание, которое когда-либо им ставилось, в особенности после того, что случилось в прошлый раз. Но пилоты все же поджали губы, затянули пояса и, поднявшись в воздух, собрались над Соединением «П» за полчаса до рассвета 3 августа 1941 года.

На этот раз Уэйк-Уолкер намеревался бросить на немцев все, что имел. Учитывая дальность до цели 125 миль, он отправил девять «Альбакоров» 817-й эскадрильи и девять «Суордфишей» из 812-й эскадрильи с «Фьюриеса». Все девять «Фулмаров» 800-й эскадрильи также поднялись в воздух с бомбами, на случай, если немцы будут иметь палубные версии Ме-109. Если им встретятся истребители противника, «Фулмары» сбросят бомбы и вступят в бой; если же воздушное прикрытие будет минимальным, они выступят в роли импровизированных пикирующих бомбардировщиков.

Со своего собственного флагмана «Викториес», Уолкер мог отправить лишь десять оставшихся «Альбакоров» и полдюжины «Фулмаров». Истребители получили самое неблагодарное задание – двигаться на большей высоте с целью попытаться обмануть противника. По сути дела, они были подсадными утками для немецких ракет, чтобы помочь торпедоносцам подойти на малой высоте не обнаруженными и поразить цель. Только их маневренность могла дать надежду на то, что обойдется без серьезных потерь, если немецкие ракеты окажутся столь же точны, как и в первый раз.

Это был замечательный план, учитывавший все неизвестные, и типичный для королевского флота, известного своей гибкостью, адаптацией и решимостью. Соединение «П» имело свои счеты с немецким рейдером, и они были полны решимости свести их. Палубный персонал обеспечил взлет истребителей и смотрел, как торпедоносцы уходят на малой высоте на юго-запад, стелясь над поверхностью моря. Истребители набрали высоту и вскоре скрылись в серых облаках. Лица пилотов выражали мрачную решимость. Они знали, что это мог быть их последний вылет.

* * *

Адмирал Вольский удалился в свою каюту, чтобы немного заслуженно поспать. Вахту на мостике нес капитан Карпов. Роденко также сменил один из младших офицеров, Федоров также ушел на отдых, а Орлов находился в кают-компании, донимая своим обществом младших офицеров. Самсонов все еще нес свою вахту, до окончания которой оставалось около двух часов. Тарасова также сменил другой офицер, так как подводные лодки не представляли особой проблемы для корабля, идущего на тридцати узлах.

Первый лейтенант[69] Язов, замещающий Роденко во главе секции из восьми starshini за рабочими станциями, заметил на экране нечто необычное.

— Наблюдаю воздушную цель, высота три тысячи, скорость двести сорок, курсом на корабль. Цель групповая, наблюдаю пятнадцать отметок, начинают рассредоточение.

Карпов, задремавший в командирском кресле, резко проснулся. Он вскочил с места и подошел, чтобы взглянуть на экраны. Он нависал над Язовым несколько минут прежде, чем определил, что наблюдает приближение очередной ударной группы противника. Решили попытаться подкрасться, подумал он.

— Самсонов, готовность зенитно-ракетных систем.

— С-300, товарищ капитан?

Капитан на мгновение задумался, но его размышления были снова прерваны лейтенантом Язовым, доложившим, что видит несколько приближающихся групповых целей, идущих низко и медленно и разделившихся, пытаясь охватить «Киров» широкой дугой. Думать нужно было быстро.

— «Клинок»[70] к пуску, — он имел в виду зенитно-ракетный комплекс самообороны, имевший индекс НАТО SA-N-92 «Gauntlet». Благодаря станции наведения с фазированной антенной решеткой каждая ракета реализовывала принцип «выстрелил и забыл» и могла одновременно отслеживать и поражать несколько целей. Система была многоканальной и была способна отслеживать несколько целей во всем диапазоне скоростей и высот, и если цель была уничтожена, ракета автоматически перенаводилась на ближайшую доступную цель. Скорость запуска позволяла достаточно быстро реагировать на любые угрозы, а высокая помехозашишенность обеспечивала высокую устойчивость к средствам радиоэлектронной борьбы. Единственным недостатком была меньшая дальность, составлявшая примерно сорок пять километров в нормальном диапазоне высот[71]. И, разумеется, общая эффективность была ограничена боезапасом, составлявшим, в данном случае, 128 ракет.

— Объявить боевую тревогу? — спросил Самсонов.

— Пока нет, — ухмыльнулся Карпов. — Все поднимутся достаточно скоро. Следите за целями, Язов. Доложите, когда они приблизятся на пятьдесят километров.

— Цели на направлении один-ноль-ноль, приближаются.

— Нам оповестить адмирала? — сказал Самсонов с озабоченным видом.

Карпов положил руку ему на плечо, указывая на его системы.

— Занимайтесь своими делами, Самсонов. Нет необходимости беспокоить Вольского. Пускай спит. Нас с вами хватит, чтобы легко разделаться с этой волной. Мы покончим с ними прежде, чем адмирал успеет натянуть штаны. Работаем залпами по восемь ракет. Настройте систему соответствующим образом. Язов обеспечит вам целеуказание.

Он дождался, пока Язов не доложил, что цели находятся на удалении пятьдесят и отдал приказ Самоснову:

— Объявить общую тревогу. Цели уничтожить.

— Так точно.

Тишину на корабле разорвал резкий звонок боевой тревоги, за которым последовал свист стартующих ракет. Система Gauntlet располагалась на корме – по четыре пусковые установки по обоим бортам перед посадочной площадкой[72]. Имея вертикальный старт, как и у С-300, ракеты выбрасывались из пусковых установок вышибным зарядом, а затем запускали двигатели, принимали нужное положение и запускали активные системы самонаведения. К тому времени, как Самсонов открыл огонь, британские пилоты находились в сорока километрах от цели, и им предстояло тяжкое испытание[73]. Следующие двадцать минут будут самыми душераздирающими моментами в их жизнях.

* * *

Пара «Фулмаров» 809-й эскадрильи шла впереди группы. Лейтенант Миллер первым заметил яркие пятна света, несущиеся к ним по предрассветному небу.

— Смотри, Лэс! — крикнул он штурману Лэсли Барроу. — Немцы о нас знают!

— Видишь самолеты? — Барроу вытянул шею, высматривая немецкие самолеты-корректировщики или Ме-109, но так ничего и не увидел. К тому моменту, как он перевел взгляд на приближающиеся ракеты, те оказались опасно близко. Их словно притягивало к самолету магнитом.

— Смотри!.. — Это было все, что успел сказать Миллер прежде, чем ракета взорвалась вплотную к его самолету и ее небольшая 15-килограммовая боевая часть породила град смертоносных осколков, достаточный, чтобы самолету оторвало оба крыла. Еще один «Фулмар» внезапно взорвался, а остальные спикировали к поверхности моря, надеясь таким образом уйти от ракет. В одном случае, маневр сработал, ракета не смогла повторить маневр и удержать цель в захвате. Она просто переключилась на другую цель. Еще один пилот, пораженный видом мчащейся прямо на него ракеты, не придумал ничего лучше, чем попытаться сбить ее из пулеметов, и, как ни странно, ему это удалось – он сбил ракету прежде, чем та успела сбить его. Еще один пилот ушел в крутое пике только чтобы увидеть еще одну группу ракет, мчащихся ниже его самолета, словно стая почуявших кровь акул в сторону других самолетов.

Карпов избрал идеальный метод отражения атаки с различных направлений. Система управления огнем воспринимала идущие на большой высоте истребители примерно как ударные самолеты, а медленно летящие на малой высоте «Альбакоры» как запущенные ими низколетящие противокорабельные ракеты. Оба типа целей эти ракеты поражали с легкостью. Некоторые понеслись к истребителям, другие направились на малой высоте к «Альбакорам», сбивая тех одного за другим.

827-я эскадрилья с «Викториеса» пострадала особенно сильно. Самолет Бонда был разорван на куски, и его дымящиеся обломки исчезли в волнах. Маккендрик получил попадание в нижнее правое крыло, завалился на бок и врезался в набирающее гнев море. Трендулл, шедший на предельно малой высоте, внезапно резко набрал высоту, чтобы уклониться от надвигающейся волны, и ракета, шедшая на него, прошла мимо, но вторая навелась на его самолет и оторвала ему всю хвостовую часть. Ракеты рвали их, словно стая акул. Олсен застыл в изумлении, глядя, как еще одна ракета совершила резкий вираж, чтобы поразить еще один невезучий «Альбакор». Затем был сбит Гринслэйд, а потом Майлз. Уцелел лишь он, потрясенный и ошеломленный тем, что видел. Ракеты, казалось, прекратили появляться. Пять из десяти самолетов 827-й эскадрильи были сбиты в считанные минуты. Три других также будут сбиты прежде, чем смогут увидеть противника.

Та же судьба постигла и 817-ю эскадрилью с «Фьюриеса». Командир эскадрильи[74] Сандерсон вел девять «Альбакоров» тремя звеньями по три, когда ракеты ударили по ним. Самолет Ли мгновенное превратился в огненный шар. То же случилось с самолетами Горри и Трейна. Два оставшихся звена разделились и отчаянно устремились к поверхности моря, так низко, что брызги на мгновение затруднили обзор одному из пилотов, и его самолет врезался прямо в набегавшую волну. Два самолета смогли уйти. Сандерсон погиб, когда одна из ракет также врезалась в волну и взорвалась прямо перед его самолетом. Град раскаленных осколков ударил по самолету, выбив ветровое стекло и мгновенно убив пилота. Еще одному самолету оторвало верхнюю плоскость взрывом сверху. Он навалился на ручку управления, отчаянно пытаясь избежать падения в море только чтобы вторая ракета взорвалась прямо под брюхом его самолета, просто разорвав его на части тысячей кружащихся бритв.

Это случилось в пяти километрах от напуганных пилотов 812-й эскадрильи. Эта была единственная группа самолетов, которая еще не была атакована. 812-я состояла из девяти старых торпедоносцев «Суордфиш». «Авоськи» словно затерялись в беспорядочном месиве волн, их тканевые фюзеляжи и крылья промокли от брызг, но и засечь их было гораздо труднее. Однако и они оказались поражены ужасом, когда заметили, как небо осветилось пламенными хвостами ракет, белые следы которых показались в свете восходящего солнца. Пилоты бросились врассыпную, заметавшись среди волн.

Уилкенсон, Бейкер и Кросс шли первыми, и именно они вскоре увидели что-то, похожее на далекую цель у горизонта. Желая точно определить, была ли это их цель, Кросс начал набирать высоту, однако этот неблагоразумный маневр только позволил лейтенанту Язову засечь группу «Суордфишей».

— Воздушная групповая цель, дальность десять, курсом на корабль! — внезапно закричал он. — Передаю в БИЦ, — он был настолько занят слежением за другими целями, что не обратил внимания на группу летящих низко и медленно старых «Суордфишей» и едва заметил их в пылу своего первого боя.

Самсонов использовал подпалубные модули парами[75], выпуская по четыре из каждого, чтобы создать залп из восьми ракет, как указал ему Карпов. Тем не менее, он понимал, что новая группа целей в считанные минуты окажется ближе минимальной дальности поражения комплекса, и поэтому быстро перенастроил одну из пусковых на новую угрозу. Ракеты едва успели сориентироваться на цели после того, как вылетели из пусковых установок. Только две из четырех нашли свои цели. Джонс и Хит были сбиты. Остальные самолеты продолжали приближаться, пока не подошли на три километра[76].

— Попался! — закричал один из пилотов, увидев впереди корабль. Однако меньше всего он был похож на авианосец. Когда Моэн, Кинделл и Синклер рванули три своих «Суордфиша» к «Кирову», тот ответил новой смертоносной системой противовоздушной обороны.

Уникальной особенностью нового комплекса «Кинжал» была его тесная интеграция с 30-мм пушками системы Гатлинга, установленными по одной рядом с каждой батареей пусковых установок в корме корабля. Орудия автоматически включились и взяли приближающийся «Суордфиш» в захват, когда тот оказался ближе минимальной дальности поражения ракет[77]. Установка с цифровым управлением развернулась в сторону цели, ствол резко поднялся вверх, затем опустился немного вниз и выпустил ослепительную очередь 30-мм снарядов, буквально разорвавшую первый самолет на части. Он развалился, словно воздушный змей, пораженный зарядом картечи.

Моэн погиб, и Кинделл рефлекторно дернул рычаг сброса торпеды в тот самый момент, как зенитная установка взяла его самолет в прицел и дала очередь. Торпеда отделилась и упала, и облегченный самолет рванулся вверх как раз в тот момент, когда град смертоносных точек ударил прямо в то место, где только что находился самолет. Торпеда упала в воду и пошла на вражеский корабль, и Кинделл жестко завалил самолет и начал набирать высоту, думая только о том, чтобы вернуться домой живым. Однако 30-мм орудие мгновенно приняло поправку, резко повернулось и дало еще одну очередь, попавшую в самолет и оторвавшую оба левых крыла. «Суордфиш» рухнул в море, отчего пилот и штурман потеряли сознание. Пять секунд спустя смертоносная зенитка срезала самолет Синклера. Однако торпеда Кинделла шла к цели.

— Торпедная атака! — закричал матрос на «Кирове».

Карпов подбежал к иллюминаторам переднего обзора, поднимая бинокль и пытаясь увидеть пенный след, но ничего не смог заметить в бушующем море.

Из всех видов оружия, когда-либо направляемых на корабль в море, торпеды были наиболее опасны. Это была бесшумная смерть, так как большую часть пути до цели торпеда была скрыта под водой и несла достаточный заряд взрывчатого вещества, чтобы разорвать корпус корабля. Британская торпеда Mark XII имела калибр 457 миллиметров и была оснащена боевой частью мощностью сто семьдесят пять килограммов в тротиловом эквиваленте. Она двигалась на скорости почти сорок узлов, но была предназначена не просто для удара в корпус. Вместо этого она углубилась до десяти метров, чтобы пройти под корпусом корабля. В этот момент должен был сработать взрыватель под названием «магнитный пистолет», срабатывавший на корпус корабля и подрывающий торпеду под его наиболее уязвимым днищем. Сила взрыва была достаточна для того, чтобы яростно подбросить корабль и буквально сломать его киль.

Карпов пришел в бешенство от того, что не видел торпеду.

— Начать противодействие! — крикнул он, и Самсонов выпустил завесу ложных целей, надеясь обмануть торпеду. Однако та была слишком примитивна, чтобы ее можно было обмануть. Она просто не имела активной системы наведения, а лишь шла курсом, заданным при сбросе[78]. Она шла прямо на «Киров» и глаза Карпова широко раскрылись когда он, наконец, заметил предательский пенный след, идущий прямо на корабль. Было слишком поздно пытаться принять какие-либо меры.

— Приготовиться к удару! — крикнул он, хватаясь за стальную балку возле иллюминатора. Торпеда прошла прямо под крейсером, и ее магнитный взрыватель не сработал. Была ли тому причиной маломагнитная сталь, из которой состоял корпус «Кирова» или просто общая ненадежность британских магнитных взрывателей[79], но отчаянная атака Кинделла окончилась ничем. Самсонов прекратил пуски ракет «Кинжал», и лишь 30-мм пушка еще раз издала низкий рык, разрывая на части последний «Суордфиш». Фолкнер, Уолтхолл и Уотерс погибли, а их торпеда так и не увидела моря.

Холодная вода вывела Кинделла из ступора. Он осознал, что находится в сбитом самолете, а его штурман и друг безжизненно замер на заднем сидении. На короткий миг он заметил «Киров» прежде, чем тот прекратил огонь. Он видел, как четыре последних ракеты устремились вдаль на столбах огня, слышал низкий рык пушек системы Гатлинга, разорвавших его самолет. Это был не авианосец, это было некий корабль гораздо более грозного вида. Он гладко мчался вдаль по зеленеющему морю, с клиновидными надстройками, покрытыми какими-то странными куполами и вращающимися решетками, и казался огромным железным чудовищем, вырвавшимся в мир и одержимым разрушением, своей единственной целью.

— Что это? — прохрипел он со своим последним вздохом. — Что ты такое, мать твою…

Глава 18

3 августа 1941 года

Адмирал Уэйк-Уолкер слышал по рации громкие крики своих пилотов, когда эскадрильи попали под удар. Когда истребителям удалось приблизиться к цели на пятьдесят километров, он начал надеяться, что немцы не успели организовать противодействие. Но всего через несколько минут они подверглись атаке новыми вражескими зенитными ракетами, и удар был смертоносен. Два, затем три «Фулмара» были сбиты, остальные рассыпались и начали дико маневрировать, пытаясь избежать ракетного шквала. Что это было за новое оружие? Как оно могло действовать на таком удалении от корабля? Он был шокирован, но все же возлагал надежду на торпедоносцы, полагая, что они наверняка смогут подойти к цели ввиду того, что немцы заглотили приманку и занялись истребителями вместо них.

Но всего несколькими секундами спустя он услышал сообщения пилотов своей собственной 827-й эскадрильи и понял, что им приходилось бороться за свои жизни. Он слышал предупреждения, проклятия и просто крики, и единственной эмоцией, которую он мог уловить во всех них, был страх. Они погибали. Один за другим его «Альбакоры» поражались вражескими ракетами и падали в ледяное море. Когда те же отчаянные сообщения начали поступать от самолетов 817-й эскадрильи с «Фьюриеса», капитан Бовелл, напряженно стоявший в стороне, не выдержал.

— Отзывайте их, Господи!

Адмирал стиснул зубы, стараясь не поддаваться эмоциям. На мгновение ему показалось, что 812-я эскадрилья прорвалась к цели. Он услышал, как один из пилотов крикнул «Попался!», но за этим последовал лишь хаос. Он нажал кнопку и отдал приказ управляющему полетами:

— Отмена! Отмена! Выводите их оттуда! — тем не менее, было слишком поздно. Ракеты и зенитные пушки «Кирова» уничтожили последних бесстрашных летчиков 812-й эскадрильи, а торпеда Кинделла, единственная торпеда, которую удалось сбросить, прошла мимо и бесцельно двигалась вперед, пока не закончился запас хода, а затем медленно пошла ко дну.

Час спустя они заметили возвращающиеся самолеты. Они снова были избиты вражескими ракетами. Из сорока трех самолетов, задействованных в операции, вернулось только одиннадцать – пять «Альбакоров» и шесть «Фулмаров», первыми подвергшихся удару. Адмирал приказал посадить все самолеты на флагманский корабль «Викториес».

Когда они, наконец, сели, он собрал оставшихся в живых в инструкторской. Лица всех выживших были серыми и напряженными, головы опущены, всех еще сковывал шок. Ни один из «Суордфишей» не вернулся. Один из чудом уцелевших пилотов «Фулмаров» упомянул, что видел, как те храбро рванулись к далекому вражескому кораблю над самыми гребнями волн. Он подбадривал их, но затем заметил, как все они были разорваны на куски, и только один сумел подойти достаточно близко, чтобы сбросить торпеду. Но увидев бело-желтый след, направившийся в его сторону, пилот «Фулмара» резко развернулся и ушел на предельно малую высоту.

— То же самое, что и в прошлый раз, — сказал один из штурманов. — Мы и слова сказать не успели, как они уже порвали нас на части. Мы никогда не получали такой трепки, сэр.

— Спасибо, господа, — сказал Уэйк-Уолкер, пожимая руку каждому. — Проклятье. Тем не менее, это было самое храброе, что я когда-либо видел в жизни, и вся вина полностью лежит на мне. Вы же сделали все, что могли и даже больше.

Час спустя он направил в Адмиралтейство сообщение о том, что воздушный удар провалился и понесены большие потери. «Новая зенитная система врага слишком прочна, — сообщал он. — Намерен держаться в стороне и вести наблюдение, если будет возможность».

* * *

Адмирал Тови узнал о случившемся в середине дня 3 августа от начальника штаба Бринда. Он двигался на запад на борту линкора-ветерана «Король Георг V», держа лучший курс перехвата вражеского рейдера при его текущих курсе и скорости. Новость о том, что авианосцы Уэйк-Уолкера не смогли даже подойти к противнику, несколько его встревожила.

— Они обошли нас, Бринд, и всерьез, — сказал он. — Эти новые зенитные ракеты могут изменить войну. Они дали Уэйк-Уолкеру и его авианосцам только в задницу себя поцеловать! Господи, тридцать один самолет сбит за десять минут! А в ответ только одна долбаная торпеда, и та мимо. Уолкер говорит, что его ребята были в полной прострации и едва ушли живыми. Если немцы смогут установить эти ракеты на истребители, ты понимаешь, что будет с нашими бомбардировщиками?

Бринд кивнул. Его лицо имело затравленное выражение.

— Авианосцы Уэйк-Уолкера для нас почти бесполезны, сэр. Он перебросил все оставшиеся самолеты на «Викториес» и отправил «Фьюриес» в Скапа-Флоу. Мы оснастим его новым авиакрылом, но я не думаю, что это слишком нам поможет в подобных условиях. Они могут вести разведку, прикрывать флот, ставить мины, но как наступательное средство его авианосцы потеряны.

— Вот что странно, — сказал Тови с явно озадаченным видом. — И я уверен, что в адмиралтействе задаются тем же вопросом. Если джерри оснастили подобным оружием военный корабль, то почему они не использовали его нигде больше? Они могли бы прикрыть ракетами порты и аэродромы. Господи, у них более тысячи зенитных орудий прикрывают Брест, а мы отправляем туда неделю за неделей самолеты Берегового командования и Королевских ВВС против таких важных целей как «Шарнхорст» и «Гнейзенау», но о новых ракетах ни слуху, ни духу.

— Возможно, они появятся в ближайшем будущем, сэр, — предположил Бринд. — Быть может, это первое применение подобной технологии. «Граф Цеппелин» может быть испытательным стендом для новых морских систем, и затем мы увидим развертывание подобных ракет и на земле.

— Помоги нам Бог, если так и будет, — сказал Тови. — Это могло бы полностью нейтрализовать нашу бомбардировочную авиацию. Однако пока, есть у них там ракеты или нет, у меня есть десять 14-дюймовых орудий только на этом корабле. Теперь наша задача выследить и прикончить этого урода, как и «Бисмарк». Новые сведения?

— Уэйк-Уолкер поддерживает контакт, сэр. Видимо, немцы несколько дней держались в районе Ян-Майена, а затем пошли на высокой скорости на юг через Датский пролив. Эта задержка позволила вернуть в дело корабли Уэйк-Уолкера, сэр. Хотя учитывая, что случилось с его эскадрильями, я уверен, что он теперь жалеет от этом. На данный момент его эсминцы преследуют джерри, но если они не смогут догнать его в ближайшее время, им придется уйти в Рейкьявик для дозаправки. Остальное Соединение «П» включает авианосцы, крейсера «Саффолк» и «Девоншир», а также один эсминец. Эти корабли могли бы справиться с «Графом Цеппелином», но они не смогут настигнуть его, если он будет поддерживать ход в тридцать узлов. Таким образом, мы должны быть готовы перехватить его после того, как он пройдет Датский пролив. Мы отправили Виана к Фарерским проходам с двумя крейсерами и двумя эсминцами, получившими обозначение «Соединение «К». Они находятся к северо-востоку от нас и ведут разведку на случай, если противник направится в тот район. Если же немцы продолжат следовать текущим курсом, мы сможем задействовать ваши большие пушки через… Шестнадцать часов или около того.

— Ну что же, пусть попробуют устроить чертов фейерверк у меня на броне, — сказал Тови. — А мы пожмем плечами и разберемся с авианосцем по старинке.

— Однако мы должны учитывать возможное наличие на нем палубных модификаций «Штук», — сказал Бринд.

— Да, меня удивляет, что они не нанесли ответного удара по авианосцам Уэйк-Уолкера. Он докладывал, что они заметили какие-то воздушные объекты вблизи вражеского корабля на радарах, но не опознали их визуально. Возможно, на его борту имеется всего несколько разведывательных самолетов, которых недостаточно для того, чтобы бросить вызов нашим авианосцам, прикрытым истребителями. Я не помню, чтобы кто-либо сообщал о вражеских истребителях или ударных самолетах. Похоже, они всецело полагаются на свои новые ракеты.

— Разумно, сэр.

— Ну что же, у нас, конечно, нет мешка подарков от волшебника, но с нашими зенитками все нормально, — Тови оправданно сердился. — И насчет премьер-министра… Неужели он не может отложить эту встречу? — адмирал только что узнал о том, что «официальный визит», который должен был обеспечивать «Принц Уэльский» предполагал доставку премьер-министра из Скапа-Флоу на секретную встречу с президентом Рузвельтом. — Все просто замечательно! — разочарованно сказал он.

— Я просил военный кабинет пересмотреть решение. Но Уинстон слышать ничего не желает. Он вцепился в эту встречу зубами. Считает, что это наилучшее, что мы можем сделать, чтобы втащить США в войну. Одному богу ведомо, что мы смогли бы сделать с их помощью.

— Ну, если так, то я полагаю, мы сможем безопасно доставить его туда и обратно. Я не могу представить себе, что такого может случиться. «Граф Цеппелин» мог неплохо пальнуть от балды по нашим антикварным торпедоносцам, но пусть попробуют атаковать «Принца Уэльского».

Бринд промолчал.

— Они удивили нас, потопив «Худ», сэр. Теперь это…

Тови понял его точку зрения. Он вздохнул, уже утомленный прошедшим днем.

— Пожалуй… Ладно, учитывая наше положение, нам нужно управиться как можно скорее, Бринд. Нет нужды прибавлять к нашим проблемам еще и премьер-министра. Давайте убедимся, что сможем остановить этот чертов рейдер как можно скорее, а «Принц Уэльского» пусть будет не нашей заботой.

— Именно так, — ответил Бринд.

* * *

Адмирал Вольский собрал еще одно совещание, чтобы разобраться в случившемся. Он был зол по целому ряду причин. Он спал урывками, обдумывая скудную информацию, полученную из книг Федорова касательно этой Атлантической хартии. Что же делать? Он мог подплыть на «Кирове», перелететь к ним на Ка-226 и присоединиться к ним на этой встрече, но что он им скажет?

Он размышлял об этом, лежа на своей койке, воспользовавшись возможностью для отдыха, хотя думать было тяжело. Последствия принятых решений ложились на него тяжким бременем. Если он попытается присоединиться к встрече, то в скором времени станет ясно, что таинственный корабль оказался неопознанным союзниками советским кораблем, обладающим вооружением и возможностями, которых ни имел ни один корабль в мире. Как отреагируют Черчилль и Рузвельт? Примут ли они их как возможных союзников, которых туман войны заставил принять за врага? Если да, то они наверняка захотят узнать больше об этом корабле и его новом грозном вооружении, верно? Затем они увидят в «Кирове» замечательное средство против немцев, которое приведет войну к быстрому и уверенному завершению. Как он мог объяснить свое присутствие? Конечно же, они будут давить на него, требуя сведений об оружии, которое они наблюдали в действии.

Если он выдаст себя за современника, он сможет попытаться убедить их в том, что Россия обладает этими удивительными технологиями. Они ведь должны будут поверить собственным глазам, верно? И в этом случае он сможет представить себя просто еще одним человеком этой эпохи, а не суперменом из другого мира.

Что будет, если он расскажет им правду – что он прибыл из далекого будущего, ошеломленный, растерянный и потерянный? В этом случае, он мог бы обратить в оружие устрашающей силы свою способность знать события наперед. Поверят ли ему? Смогут ли они принять тот невероятный сценарий, который оказался вынужден признать он? Если ему поверят, они, безусловно, поймут, что его знание хода и исхода войны и послевоенной истории является самым страшным оружием. Потребуются годы, чтобы они смогли попытаться воспроизвести ракеты или понять сложнейшую природу цифровых систем корабля. Но старая банальность «знание сила», безусловно, взяла бы свое. Смогут ли они позволить ему прочитать им лекцию, а затем спокойно сесть в вертолет и улететь со всеми своими знаниями?

Оказавшись в их руках, он станет почетным гостем на некоторое время, пока они будут пытаться узнать от него все, что смогут. Это даст ему определенную силу, но как он сможет заставить Америку и Великобританию уважать себя и принять мать-Россию как брата по оружию после войны? Он знал, что не было никакого способа заставить союзников выступить против Германии. Они будут улыбаться и лукавить, задавать бесконечные вопросы, пытаться выведать секреты невероятных технологий «Кирова», а также узнать о неведомых путях, ведущих в будущее.

Что ему сказать американцам? Что им не нужно открывать второй фронт и позволить Советскому Союзу дойти до Рейна? Ему вдруг пришло в голову, что он мог воспользоваться своим положением, чтобы ввести их в заблуждение. Он мог просто сказать, что высадка в Нормандии в День «Д» закончится полной катастрофой и вместо этого следует держаться более консервативной стратегии в Средиземноморье. Но поверят ли они?

А если он откажется отвечать на эти вопросы, прибегнут ли они к более нелицеприятным методам? Он не мог допустить, чтобы сведения, которыми он владел, попали в руки англичан и американцев. Что еще? Какие требования он мог бы выдвинуть им за столом переговоров, с Николиным и Федоровым в качестве переводчиков? Чем больше он думал о ситуации, тем более смехотворным представлялось ему его положение.

Он отложил книгу Федорова в сторону, зацепившись взглядом за фотографию своих жены и сына, стоявшую на прикроватной тумбочке. Его мысли на мгновение успокоились, а затем вернулось дробящее ощущение безумия. Он осознал, что в это время его жена даже еще не родилась, а их сына больше не было. Ему вдруг пришла в голову странная мысль.

Если это действительно был 1941 год, его мать и отец еще даже не встретились! Они встретились и женились уже после войны, и только еще через несколько лет, в 1957 году родился он. В голову пришла странная мысль, полностью поглотившая его. Если он вдруг проживет еще шестнадцать лет, что произойдет в тот день, когда он должен будет родиться? Появится ли на свет еще один Леонид Вольский? Будут ли существовать в мире они оба, связанные длинной цепью судьбы?

Тем не менее, предупреждения Федорова не давали ему покоя. Они изменили ход вещей. Британский флот маневрировал, пытаясь перехватить корабль, которого не должно было быть в 1941 году. Люди погибали, заносясь в бухгалтерскую книгу войны, в то время как другие, которые должны были погибнуть в намеченных атаках на Киркенес и Петсамо, возможно, выжили после того, как британские авианосцы направились за нами на запад. Все это было слишком тяжело осознать, но суть этой тревожной мысли он явно понимал. Насколько твердой была линия причинности, простирающаяся в будущее, из которого они пришли? Могут ли все эти события изменить его? Могут ли волны времени повлиять на жизни людей из экипажа крейсера? Что случится, подумал он, если его родители теперь никогда не встретятся? Упадет ли он замертво в тот момент, когда что-то изменит его персональную линию судьбы? Или, что еще хуже, просто растворится в воздухе?

Его размышления прервал резкий звук боевой тревоги. Он застыл на койке. Боевая тревога, затем свист стартующих зенитных ракет. Видимо, англичане решили попытаться атаковать их снова. А чего еще следовало ожидать? Они могли исходить только из предположения, что это был враждебный немецкий корабль и теперь, после того как «Киров» продемонстрировал некоторые из своих удивительных возможностей, конфликт, скорее всего, будет только разгораться.

Теперь Карпов, Язов и Самсонов сидели перед ним в кают-компании, и капитан оправдывал свои действия именно так, как и ожидал адмирал. С каждым его словом, Вольский все больше мог думать только о тех, кто погиб в только что окончившемся бою и тех волнах изменений, которые устремятся в настоящее после этого.

— Это была явная попытка внезапного удара, — сказал Карпов. — Я сделал то, что считал нужным для защиты корабля и его экипажа.

— Это так, но почему я услышал сигнал боевой тревоги непосредственно перед тем, как был открыт огонь? Вы хотите сказать, что обнаружили эти самолеты на удалении всего в пятьдесят километров? — адмирал посмотрел на Язова, исполнявшего обязанности старшего оператора радара.

— Товарищ адмирал, я…

— Это было мое решение, — прервал его Карпов. — Оценив характер угрозы – более сорока приближающихся самолетов, я принял решение использовать комплекс средней дальности. Он имеет больший темп стрельбы, чем С-300, кроме того, он интегрирован с зенитными орудиями малой дальности.

— Это было верное решение, но вы должны были объявить боевую тревогу непосредственно после обнаружения противника.

— Прошу прощения, товарищ адмирал, но я был занят координацией действий с Самсоновым по вопросу организации зенитного огня. Как известно, мы должны быть предельно экономны в плане боезапаса.

Это была легкая ложь. Карпов, разумеется, не собирался говорить, почему он ждал, не объявляя боевую тревогу в первые минуты. Он знал, что после сигнала боевой тревоги адмирал немедленно явится на мостик и, вероятно, пересмотрит его решения. Он потерял бы контроль над ходом боя, и поэтому был полон решимости справиться сам. В конце концов, он был командиром «Кирова», даже если на борту находился адмирал флота.

Вольский решил позволить всему идти куда шло, но бросил на Карпова взгляд, четко выражающий недовольство.

— Сорок самолетов? Сколько ракет использовали для отражения атаки?

— Тридцать две SA-N-92, товарищ адмирал, — сказал Самсонов. — Четыре залпа по восемь ракет.

— И скольких мы сбили?

— По нашим оценкам, ракетами сбито двадцать четыре самолета. В одной пусковой произошел сбой синхронизации и ракеты не получили первоначального целеуказания.

Вольский покачал головой.

— Двадцать четыре самолета… Это тяжелые потери для британцев. Что же касается ракет, проклятые штуки слишком долго стояли в пусковых без реальных стрельб. Восемь ракет не инициализировались? Это неприемлемо. Приказываю провести полную проверку и техническое обслуживание.

— Еще шесть самолетов были сбиты зенитными орудиями, — сказал Самсонов.

— Еще шесть? Да, я слышал звуки стрельбы, и поверьте мне, был не слишком рад узнать, что вражеские самолеты смогли подойти так близко к кораблю, и что самолет, созданный почти сто лет назад, смог выпустить по нам торпеду, которая могла нанести нам фатальные повреждения. — Вольский тяжело посмотрел на всех присутствующих. В его взгляде читалась вся тяжесть почти тридцати лет командирского стажа. Даже Карпов, привычно бойкий и настроенный спорить, как-то сник.

— Этого больше не повторится, — наконец, сказал капитан.

— Думаю, что нет, — сказал Вольский, хотя он и понимал, что если они продолжат следовать этим курсом, будут и другие столкновения в ближайшие дни. Он тяжело вздохнул, словно пытаясь сбросить с себя тяжесть того, что им, вероятно, предстоит сделать, столкнувшись с британским флотом.

— Это война, джентльмены, — сказал адмирал. — Я надеялся соблюдать осторожность, но англичане вынуждают нас вступать в бой. Мы защищены самым прочным панцирем и вооружены самыми страшными клешнями, но нас только что бросили в котел с кипятком. Мы не можем погибнуть в одном славном бою, но они будут иссушать нас неделя за неделей, и мы погибнем медленно, словно краб в кипятке. Что будет, когда будет израсходована последняя ракета? Они могут потерять тысячу, две тысячи, десять тысяч человек в попытке уничтожить нас, и они их потеряют. Они совершили ошибки и дорого заплатили за это, но вы же заметили, как они изменили свою тактику во второй раз, попытавшись адаптироваться? Они направились к нам рассредоточенными группами широким фронтом на разных высотах. И это им почти удалось! Если бы только…

Он сменил тон, смирившись и ощутив необходимость подбодрить своих подчиненных в той же степени, как и отчитать.

— Атака была отбита. Вооружение было выбрано правильно. Технические проблемы будут устранены. Все живы и здоровы, корабль невредим. И все же я надеюсь, что это преподало нам жестокий урок. Наш враг решителен. Это были мужественные люди – хотя они едва понимали, что происходит, они пытались прорваться через наш ракетный огонь и погибли, пытаясь уничтожить наш корабль. Подумайте об этом. Подумайте о мужестве, которое требовало то, что вы только что видели. Это наши враги, и мы должны отвечать им одинаковой отвагой и решительностью, равным мастерством и мудростью.

— Так и будет, товарищ адмирал, — сказал Карпов. — Я рекомендую атаковать надводную группу противника. Давайте выпустим по этим авианосцам пару «Москитов-2» и нам больше не придется беспокоиться о зенитных ракетах, — он имел в виду большие и смертоносные противокорабельные ракеты большой дальности, установленные в подпалубных пусковых установках в носовой части «Кирова».

— В нынешних условиях я не считаю это необходимым. По словам Федорова, британские авианосцы располагали не более чем тридцатью самолетами каждый, и мы сбили более сорока из них. Тем не менее, мы израсходовали для этого тридцать две SA-N-92 и восемь С-300. Я должен сказать вам, джентльмены, что мы не можем бесконечно разменивать самолеты на ракеты. Если они продолжат преследовать нас и решатся на еще один авиаудар, я сделаю то, что вы предлагаете, капитан. В противном случае, учитывая, что они не могут приблизиться к нам при нашей текущей скорости, я думаю, мы смело можем уходить на юг, в Атлантический океан.

— Но, товарищ адмирал, — настоял Карпов. — Они продолжают сопровождать нас. У них остались самолеты, чтобы продолжать следить за нами при помощи радаров большой дальности.

— На данный момент, — сказал Вольский. — Роденко заверил меня, что он будет иметь возможность подавления радаров Mk.279 в 08.00. В настоящее время его техники производят перенастройку оборудования. До тех пор, я полагаю, мы все можем отдохнуть. Самсонов, ваша вахта как раз подходит к концу. Карпов, у вас остается несколько часов, но если вы утомлены, я могу приказать Орлову сменить вас.

— Я в порядке, товарищ адмирал.

— Очень хорошо… И последнее. Хорошая стрельба, Самсонов. Вы хорошо проявили себя, несмотря на инцидент с пусковой. Эту систему следует тщательно проверить.

— Я займусь, товарищ адмирал. Этого более не повторится.

— Свободны. Вы тоже, Язов. Вы хорошо проявили себя.

— Спасибо, товарищ адмирал.

Самсонов улыбнулся, отдал честь и вышел из кают-компании вместе с Язовым, оставив капитана наедине с Вольским. Адмирал потер шею, а затем сделал глоток холодной воды.

— Что же касается вас, капитан, ваше решение атаковать противника и выбор вооружения были верными. Противник вынудил нас защищаться. Но вам никогда не следует ставить корабль под угрозу, не объявив боевую тревогу. На вас лежит ответственность за весь экипаж. Если бы торпеда взорвалась…

— Я понимаю, товарищ адмирал, — Карпову было нечего сказать.

— Мы должны быть крайне внимательны, Карпов, и действовать предельно точно. Одна ошибка, один недосмотр, один отказ техники и мы можем получить повреждение. То, что мы потеряли восемь ракет и на сантиметр разошлись с подрывом торпеды под днищем, должно не дать вам заснуть этой ночью.

— Так и есть, товарищ адмирал.

Адмирал откинулся на спинку кресла, глядя на карту, разложенную на столе.

— Будет еще хуже, — тихо сказал он. В его голове не было никаких новых обвинений. Он говорил как человек с человеком, и Карпов заметил, как изменился его голос, испытав благодарность за уважение, которое адмирал выразил ему.

— Вы нужны мне, Владимир. У вас острый ум, впечатляющие навыки, способность к верной тактической оценке обстановки.

— Спасибо, товарищ адмирал.

Вольский указал на карту.

— Тем не менее, мы должны продумать и стратегию. Да, мы стратегическая угроза, как вы сами утверждали ранее. По словам Федорова, при нынешних курсе и скорости через день мы окажемся вот здесь. Это оставит нам один путь – через длинный и узкий пролив. Насколько я знаю британцев, они уже уведомили о нас свой Флот Метрополии и в скором времени нам предстоит столкнуться с тяжелой надводной группой, которая попытается перехватить нас на выходе из Датского пролива.

— Согласен.

— Скорее всего, мы сможем обогнать их. Это наилучшее решение.

— А если нет?

Вольский кивнул.

— Тогда, Карпов, вы получите возможность обстрелять корабли, достойные ваших «Москитов-2». Однако я бы не слишком торопился пытаться сделать это. Мы отогнали их, но не нанесли реального вреда, и, по возможности, я бы хотел, чтобы так было и впредь. Проконсультируйтесь у Федорова по поводу дальности огня их орудий. Мы сможем видеть их на радарах задолго до того, как они узнают, где мы находимся, и сможем маневрировать, чтобы избегать от столкновения столько, сколько это будет возможно.

— Избегать столкновения? Почему мы должны бояться этих старых кораблей? Мы можем играючи потопить их, как и сбили те самолеты.

— По той же причине, по которой нам следует опасаться и этих старых самолетов, которые, тем не менее, могут выпустить по нам торпеду, — сказал Вольский. — Вы можете не принимать всерьез врага, вышедшего с ножом против ружья, но если он сможет приблизиться, нож сделает свое дело! Лучшим решением будет избегать сближения с противником, полагаясь на нашу скорость, чтобы оставаться вне зоны досягаемости их орудий. Их авианосцы это единственные корабли, способные атаковать нас на расстоянии. Я решу, что с ними делать.

— Буду ждать с нетерпением, товарищ адмирал.

— Будете? Да, полагаю, что будете. Но вы должны также думать и о том, что будет после этого. До сих пор это был не более чем спарринг. Эти авиаудары были лишь первым раундом. Однако потопи мы один из их крупных кораблей, и дальше будем боксировать без перчаток. Они захотят мести и придут со всем, что имеют. Наша задача сделать так, чтобы результат не был определен. Имейте это в виду, капитан. Запомните это.

Часть седьмая

Боевая тревога

Как в механизме часов, так и в механизме военного дела, так же неудержимо до последнего результата раз данное движение, и так же безучастно неподвижны, за момент до передачи движения, части механизма, до которых еще не дошло дело. Свистят на осях колеса, цепляясь зубьями, шипят от быстроты вертящиеся блоки, а соседнее колесо так же спокойно и неподвижно, как будто оно сотни лет готово простоять этою неподвижностью; но пришел момент – зацепил рычаг, и, покоряясь движению, трещит, поворачиваясь, колесо и сливается в одно действие, результат и цель которого ему непонятны

Лев Николаевич Толстой, «Война и мир»

Глава 19

4 августа 1941 года

Вылетевшая из Рейкьявика PBY была ранней пташкой из состава 74-й эскадрильи, группы из шести самолетов, которая планировала начать полеты через два дня. Однако по просьбе англичан самолет вылетел на маршрут патрулирования над южной оконечностью Датского пролива, как только солнце взошло после коротких сумерек, которые в этих широтах представляла собой ночь. Дни становились короче, сумерки густели с каждым днем, но видимость в дневное время была отличной. Однако в эти дни Исландию начал накрывать грозовой фронт, медленно подтянувшийся со стороны Ян-Майена, и поэтому облачность была сильнее, в вышине появились пухлые белые облака, а над морем появилась легкая серая пелена.

Британцы продолжали изо всех сил давить на США, пытаясь втянуть их в войну, и президент Франклин Делано Рузвельт приказал американским войскам занять Исландию 16 июня 1941 года. Операция была поручена 1-й учебной бригаде морской пехоты из Сан-Диего в штате Калифорния в составе чуть более 3 700 человек под командованием бригадного генерала Джона Марстона, которые отплыли из Чарльстона в штате Южная Каролина, где к всеобщему удивлению им раздали утепленное шерстяное белье. Вскоре их корабли соединились с 19-й оперативной группой военно-морского флота у Ньюфаундленда и направились к Исландии.

Американцы решили провести впечатляющую демонстрацию военно-морской мощи, отправив в качестве сопровождения транспортов с войсками два линкора – «Арканзас» и «Нью-Йорк», два тяжелых крейсера «Бруклин» и «Нешвилл» и тринадцать эсминцев. Второму соединению в составе авианосца «Уосп», тяжелых крейсеров «Куинси» и «Уичито» и нескольких эсминцев из состава 7-й эскадры эсминцев, получившему обозначение 1-я оперативная группа, была поставлена задача защиты морских путей между Ньюфаундлендом и Исландией.

Янки благополучно высадились на берегу 12 июля под резкие звуки барабанов Шотландского полка 49-й пехотной дивизии, торжественно встретившей их. Морские пехотинцы 1-й бригады были только первой волной американских частей, перебрасываемых в Исландию. Пока они несли свою вахту, тесно сотрудничая с англичанами, которые планировали вывод своих войск, ожидая прибытия армейских частей из США, после чего они сами отправятся в теплые края южной части Тихого океана для войны с Японией в следующем году. Англичанам американцы показались призраками из времен Первой мировой в своих старых жестяных касках с магазинными винтовками «Спрингфилд» 1903 года[80]. Американцы создали первые базы в Рейкьявике, который прозвали «Ринки-Динк»[81] и Хвалсфьорде, который быстро переименовали в Велли-Фордж[82]. Местное население было не слишком им радо, как и англичанам, прибывшим ранее. Оно возмущалось оккупацией и желало, чтобы и янки и бритты убрались отсюда и оставили их в покое.

В эти дни флот приступил к размещению в Рейкьявике эскадрилий VP-73 и VP-74, оснащенных «летающими лодками» PBY «Каталина» и морскими разведчиками «Маринер». Самолеты должны были прибыть 6-го августа, но лейтенант-коммандер Артур Восселер прибыл сюда заранее, перелетев несколько дней назад из бухты Арджентия на Ньюфаундленде, чтобы осмотреть новый пункт базирования. Он оказался поражен, увидев, что ему предстояло гордое назначение командиром голого поля, которое не было даже полностью очищено от валунов. Окрестив этот аэродром «База «Снофу»[83], он разместился в оставленной британцами «Нансеновской хижине»[84], похожей на полукруглые в сечении «Куонсетские хижины», знакомые ему по американским базам. Затем поступил телефонный звонок от англичан.

Похоже, что немцы провели что-то через Датский пролив как раз в то время, как все силы британской авиации были задействованы для патрулирования маршрутов движения конвоев южнее. Британский командир спросил его, не могли ли бы американцы отправить один-два PBY, чтобы взглянуть на объект. Восслер был вне себя от радости от такого предложения. Он устал мерзнуть в холодной хижине. Потому что в этой чертовой хижине не было даже керосина, чтобы согреться!

Англичане и американцы должны были в ближайшем будущем заключить соглашение о сотрудничестве, в рамках которого на Соединенные Штаты в значительной степени ложилась ответственность за оборону Датского пролива, однако пока что эти переговоры не были завершены. Внезапное появление опасного и загадочного немецкого рейдера, тем не менее, быстро изменило ситуацию.

Восселер этого не знал, но его разведывательный полет должен был стать первым официальным действием в рамках Оперативного плана Пять, утвержденного адмиралом Кингом 15 июля 1941 года. Согласно плану, Атлантическому флоту США вменялось в обязанность обеспечивать оборону Исландии и «захватывать либо уничтожать любые корабли, предпринимающие враждебные действия в Западном полушарии, либо против кораблей под американским либо исландским флагами». Американским силам предписывалось атаковать любые «потенциально враждебные суда», и новой 1-я оперативной группе во главе с авианосцем «Уосп» была поставлена задача защищать дружественное судоходство между США и Исландией.

Франклин Делано Рузвельт четко изложил свои намерения в письме адмиралу Старку в этом же месяце: «В условиях современной войны необходимо признать, что термин «угроза нападения» применим к объектам, находящимся на значительном расстоянии от сопровождаемых корабля или кораблей. Таким образом, представляется очевидным, что само присутствие немецкого корабля или подводной лодки вблизи от пути следования конвоя предполагает «угрозу нападения». Следовательно, присутствие немецкого корабля или подводной лодки на путях следования конвоев или вблизи них должно рассматриваться как повод к действиям, направленным на предотвращение нападения». Адмирал Кинг впоследствии заменил фразу «вблизи» на «100 миль». Адмирал Старк запросил четких указаний, что может предполагать ответ американских сил. «Если имеются убедительные доказательства, что это боевой корабль враждебной стороны, вооруженный рейдер либо обычный военный корабль, он должен быть уничтожен».

Американский флот ожидали многие дни в странном подвешенном состоянии, ни мира, ни войны, а по сути, необъявленной войны. Адмирал Старк говорил прямо: «Знает ли страна или нет, но мы находимся в состоянии войны». Обстановка была крайне напряженной, и Восселер несколько волновался, направляя в море свою PBY вскоре после полудня, надеясь, что полет пройдет без происшествий. Оставалось мало времени до того момента, как он оказался в весьма интересном положении. Именно он сообщил о первом прямом нарушении политики Кинга, и сделал это в весьма критический момент. Именно Восселер заметил российский линейный крейсер, как раз когда завершил патрулирование и собирался направиться домой.

* * *

На «Кирове» адмирал Вольский только что сменил капитана Карпова, который закончил свою вахту, и это было весьма кстати. Когда на радаре появился новый объект, первоначальным намерением Карпова было его уничтожить. Однако присутствие Вольского возымело на него сдерживающий эффект, так как адмирал много прочитал прошлой ночью, а Федоров напомнил ему соблюдать осторожность ввиду недавней оккупации Исландии американцами и предположил, что самолет, скорее всего, будет американским.

— Мы уже в состоянии войны с британцами, — сказал Вольский. — Да, этот самолет может обнаружить нас, но они расскажут англичанами не намного больше, чем они уже знают. Для них очевидно, что мы движемся через Датский пролив. Я не думаю, что нам следует атаковать еще и американцев. Пусть летит.

Так как цель не проявляла угрозы, а он решил, что британцы уже знают их местоположение, адмирал Вольский не счел нужным уничтожать самолет. Он был рад, когда Роденко сказал ему, что тот развернулся и направился в сторону Исландии.

* * *

Летающая лодка Восселера, похожая на жабу со своим толстым корпусом, приспособленным для посадки на воду и небольшими понтонами, свисающими с каждого крыла, с ревом двигалась вперед. Изначально он заметил цель на новом британском радаре, установленном на его PBY несколько недель назад, но вскоре потерял ее в вихре помех и статических шумов. Он покачал головой, пеняя на британское качество[85]. Однако он продолжил следовать этим курсом, надеясь взглянуть на замеченный объект по старинке. Вскоре он увидел корабль во всех подробностях, что заставило его до сих пор ломать голову.

Когда его сообщение получили в Рейкьявике, оно прозвучало точно так же, как доклады британских патрулей, впервые заметивших российский линейный крейсер несколькими днями ранее. «Наблюдаю предположительно крупный крейсер или транспортный корабль, следует на юг через Датский пролив». Он дал наилучшую оценку его курса и скорости, а затем накренил машину и ушел в низкие облака, направившись домой. По крайней мере, он не забыл заснять объект передними камерами и получить несколько хороших снимков, которые заставили аналитиков не один день ломать головы.

* * *

Его сообщение лейтенант Исаак Николин принял открытым текстом, так как Восселер не озаботился о том, чтобы зашифровать его.

— Нас снова обнаружили, товарищ адмирал, — сказал он.

Вольский улыбнулся. Они все еще не имели не малейшего представления о том, что мы такое, подумал он. Тем лучше, поскольку ситуация, скорее всего, изменится очень и очень скоро. Федоров напомнил ему кое о чем еще, а именно о том, что американский президент находился в море.

Вчера, 3 августа, Франклин Делано Рузвельт отправился на борту президентской яхты «Потомак» как было заявлено официально, на рыбалку. На самом же деле он тайно поднялся на борт тяжелого крейсера «Августа» и направился к новой базе американского флота Арджентия на Ньюфаундленде. Яхта же прошла каналом Кейп-Код. На ее верхней палубе расположились в белых летних костюмах в шезлонгах помощник президента и армейский генерал, выдавая себя за Рузвельта и его окружение. Они махали руками любопытным, глазеющим на них с мостов, под которыми они проходили, спокойно наслаждаясь своей задачей. Обман позволил сохранить секретность на несколько дней, оставшихся до запланированной встречи Черчилля и Рузвельта.

Но на встрече должны были присутствовать не только эти два известных человека. Обоих сопровождали командующие армий и флотов обеих сторон в окружении стаи высокопоставленных офицеров и чиновников. Золота на фуражках, плечах и манжетах было предостаточно.

Премьер-министр поднялся на борт стоявшего в Скапа-Флоу линкора «Принц Уэльский» ранним утром, и корабль тихо вышел в море, и только самые высокопоставленные члены военного кабинета и командования военно-морского флота знали об этом, и большинство из них находились на его борту.

Вольский все еще решал, что предпринять и взвешивал все варианты, если они все же решат направиться туда.

В то же самое утро другой человек обдумывал те же вопросы, хотя и совершенно в иной плоскости. Капитан Карпов подловил Федорова под палубой, пока адмирал был на мостике. Он отвел штурмана в офицерскую кают-кампанию и, к удивлению Федорова, запер дверь.

— Итак, Федоров, что это за книга, на которую вы постоянно ссылаетесь и которой пудрите мозги адмиралу последние несколько дней?

— Товарищ капитан? Это книга по военно-морской истории, «Хронология войны на море», содержащая достаточно подробные сведения об операциях, проводимых на протяжении всей войны.

Карпов прищурил глаза.

— И где эта книга?

— Адмирал читает ее в своей каюте, — сказал Федоров.

— Я бы хотел взглянуть. В конце концов, я капитан этого корабля, даже если адмирал флота находится на борту. Вы не собирались рассказать об этом мне?

— Виноват, товарищ капитан. Вы, похоже, не интересовались этими аспектами и я не хотел оскорбить вас, педалируя этот вопрос. Адмирал же заинтересовался тем, что я мог ему сообщить, и по его просьбе я одолжил ему эту книгу. Я не хотел проявить неуважения, товарищ капитан.

— Конечно нет, — сказал Карпов, немного меняя курс. Он взял штурмана за плечо. — Хорошо, Федоров, свободны. Я сам спрошу у адмирала, — он подошел к двери и отпер ее.

— Можете идти. На этом все.

Однако когда Федоров прошел мимо, капитан добавил:

— И еще одно, Федоров… Еще раз вы возразите мне перед адмиралом… — он бросил на штурмана красноречивый взгляд, доходчиво завершающий сказанное.

Федоров вышел, и Карпов вышел следом, но он не собирался ни о чем спрашивать адмирала. Он направился прямо к каютам старших офицеров, намереваясь найти книгу и самому взглянуть на нее, пока адмирал будет на мостике. Ситуация напоминал ему прошлые годы в университетской библиотеке, где он ревностно оборонял секцию специальной литературы, допуская туда тех, кого считал нужным, и не допуская других. Один нахальный молодой arbitura[86]-первокурсник имел наглость проникнуть в хранилище и лично взять то, что ему было нужно, пока Карпов был занят с другим студентом. Сначала он намеревался строго наказать того за попытку оспорить его власть, но в душе восхитился его инициативностью и смелостью. Тот увидел возможность и воспользовался ею. Теперь именно это должен был сделать он. Этим он нашел себе оправдание.

Теперь Карпов был намерен немного покопаться в этом деле лично и понять, что было на уме у адмирала. Он упоминал Атлантическую хартию, заключенную на секретной встрече Рузвельта и Черчилля. Именно об этом думал Вольский, но что же именно он планировал? Карпов намеревался это выяснить. Кое-что просто было прерогативой капитана.

Карпов был рад обнаружить, что дверь в каюту адмирала не была заперта, и, так как эта секция предназначалась только для старших офицеров, можно было не волноваться о том, что его заметит кто-то из членов экипажа. Он проскользнул внутрь, включил свет и осмотрел каюту, ища книгу. Она лежала на тумбочке, и вскоре он устроился за столом адмирала, открывая книгу на закладке на август 1941, ища сведения о конференции, на которой была заключена Атлантическая хартия. Ему потребовалось немного времени, чтобы узнать подробности. Рузвельт и Черчилль находились в море в этот самый момент, направляясь на секретную встречу на Ньюфаундленде! Здесь было все, корабли, на которых они находились, состав их охранения и сроки прибытия.

Капитан улыбнулся и прищурился. Все эти высокопоставленные офицеры и чиновники в одном месте. Какой крупный улов. Один точный ракетный или артиллерийский удар может обезглавить военное командование двух стран и уничтожить их жизненно важных лидеров. Оправятся ли США и Великобритания от такой потери? Найдут ли те, кто придет им на смену, в себе мужество и решимость вести войну так, как это делали Рузвельт и Черчилль? Все, что было нужно, это подойти на дальность удара. Одной ракеты будет достаточно при правильном выборе боевой части.

Строгий приказ адмирала, запрещающий использование ядерного оружия был неразумен, подумал он. Все эти невозможные обстоятельства должны были иметь какое-то значение. «Киров» оказался здесь не просто так. Он попал в то время и место, где его огневая мощь и само его присутствие могло оказать глубочайшее воздействие. Он сомневался, что им когда-либо представится такая возможность как та, что представилась им сейчас.

— Будь я проклят, если я позволю нам просто обойти британские корабли и сбежать в Атлантический океан, чтобы скрыться, — сказал он вслух. Нет. Они были в нужное время в нужном месте. Вольский был прав в том, что требовалось разумное применение силы, но он был слишком осторожен, слишком медлителен, чтобы воспринять истинную природу открывшейся перед ними возможности. Однако он был адмиралом, и люди последуют за ним… Если только…

От этой мысли екнуло сердце. Рефлекторной мыслью было немедленно связаться с Североморском и обратиться через голову Вольского в военно-морской комитет, или даже лично к главкому флота Сучкову. Но Сучкова больше не было. И даже Североморска больше не было, по крайней мере того, который он знал. Не было никого старшего по званию, к кому бы он мог обратиться. Решения принимались здесь, на этом корабле. «Киров» был сам за себя, и только это имело значение. «Киров» имел возможность все изменить, по крайней мере, пока на его борту были люди, способные решиться на то, что было необходимо.

Как он мог убедить адмирала? Он мог бы попытаться склонить на свою сторону доктора Золкина. Адмирал уважал мнение врача, тем более, Золкин был капитаном второго ранга, на один ранг выше Орлова в цепочке командования. Он не участвовал в управлении кораблем, однако звание давало ему полномочия, в особенность как врача. Но чем больше он думал об этом, тем больше понимал, что Золкин ответит ему. Этот человек был малодушен. Он был целителем и хранителем, но не волком. Обращение к Золкину ничего не даст.

А что же насчет новой ручной собачонки Вольского – Федорова? Лейтенант оказался очень близко к адмиралу за последние дни. Он отпустил его, но было ясно, что Федоров обладал тем, что было крайне полезно в этой ситуации – знаниями. Он был, по сути, хранителем знаний, так как небольшая библиотека Федорова содержала сведения, которые будут иметь для них жизненно важное значение в эти дни. Он использовал свои знания умело, выдавая их скупо, словно мед для адмиральского чая. Федоров демонстрировал ненавязчивое лукавство, достойное самого капитана.

Menja naduli, подумал Карпов, понимая, что молодой офицер обманул его. Я предупредил его, чтобы он следил за тем, что говорит, а он ответил мне взглядом своих больших и невинных карих глаз. Да, Федоров был очень умен и очень смел. И он был настолько наивен, что поверил своим глазам как только увидел ту первую видеозапись. Возможно, он увидел то, что хотел увидеть, что он просто наслаждался своими книжными знаниями. Но он оказался прав, и постоянно был на шаг впереди! Он дозированно выдавал сведения адмиралу, оставляя меня в неведении. Теперь он зашел так далеко, чтобы высказывать свое мнение на мостике, даже оспаривая мои слова прямо перед адмиралом!

Капитан не обращал на Федорова внимания, полагая, что он не может представлять никакой реальной угрозы, но теперь был вынужден пересмотреть свое мнение. Федоров… Что еще у него было припасено в карманах? Возможно, следовало провести с ним еще одну разъяснительную беседу и вытянуть из него больше, чтобы понять, что еще он знает. Он мог бы попытаться использовать Федорова, чтобы убедить адмирала. Но это будет провал…

Карпов задумался на некоторое время. Затем он закрыл книгу с напряженным и опустошенным выражением лица. Мысли в его голове никогда не приходили ему в голову раньше. Если он не мог вернуться в Североморск и если на корабле не было никого, кто бы мог помочь ему повлиять на адмирала, у него не оставалось выбора, кроме как действовать самому, смело и жестко. В какой-то мере, эта мысль доставила ему дискомфорт, однако он позволил себе рассмотреть ее на мгновение, просчитывая варианты. Мне будут нужны Орлов и Трояк, подумал он. Об остальных нечего беспокоиться.

Глава 20

Адмиралу Тови все еще не давало покоя то, что премьер-министр оказался в море в разгар активных военных действий. Он понимал, что в скором времени ему предстояло морское сражение, в котором «Принц Уэльский» мог оказаться для него весьма ценным. Но, несмотря на все свое бахвальство перед Бриндом, он не мог позволить этому кораблю оказаться у Датского пролива. Поэтому он настоятельно советовал адмиралтейству направить его дальше на юг. В действительности, все конвои, шедшие из США в Великобританию, с середины июля направлялись дальше на юг, в сторону от маршрута движения премьер-министра. Логика была проста: если там не будет конвоев, там не будет и подводных лодок.

Адмирал Тови надеялся, что это решение сработает в его пользу, так как уже был вынужден отправить эсминцы сопровождения в Исландию для дозаправки и вызвать два крейсера из Соединения «К» Виана для дополнительного прикрытия своих кораблей. История с американской PBY запутала его настолько же, насколько оказалась полезна, хотя он пока и не видел ценных снимков вражеского корабля. Описание его как крупного крейсера или вооруженного грузового судна сходились с тем, что уже смогли узнать британцы о загадочном немецком рейдере.

— Как думаете, Бринд, могли ли немцы перестроить один из своих крейсеров в гибридный авианосец? Все имеющиеся доклады говорят о небольших артиллерийских установках вспомогательных калибров на корме, но передняя часть палубы в основном пуста и покрыта некими люками, похожими на люки для грузов. Как думаете, возможно ли, что немцы располагают какой-то импровизированной раскладной палубой? Это могло бы объяснить сравнительно небольшое количество обнаруженных нами самолетов. Если бы это был «Граф Цеппелин», я бы ожидал, что рядом с ним будет большая активность в воздухе, но эта американская PBY просто провальсировала рядом и сняла их, совершенно безнаказанно.

Бринд пока держался своей первоначальной оценки, что это был «Граф Цеппелин», но только оснащенный несколькими экспериментальными самолетами, которые немцы использовали для испытания своих новых зенитных ракет.

— Я полагаю, что Уэйк-Уолкер просто испортил им веселье, обнаружив корабль в тот момент, когда они проводили испытания. Это заставило его уходить на запад и затем на юг. Они не собирались прорываться, пока Соединение «П» не вышло на охоту. А что касается PBY, возможно, немцы опознали ее как американский самолет и не решились атаковать.

— В любом случае, эти новые ракеты ужасны. Я читал доклад Уэйк-Уолкера. Его самолеты просто порвали на части. Просто ужасно. Мы должны перехватить этот корабль, Бринд. Премьер-министр уже вышел в море.

Тови хотел выжать их своих кораблей всю возможную скорость. В настоящее время они шли на полном ходу в 28 узлов. Учитывая, что им противостоял модифицированный крейсер или действительно «Граф Цеппелин», он подумал о том, чтобы отправить свой линейный крейсер вперед прежде, чем враг успеет уйти.

— Посмотрите, Бринд, — сказал он. — Допустим, мы отправим «Рипалс» вперед. Он может развить более 31 узла и легко справится с крейсером. Он сократит дистанцию и возьмет противника за шкирку, пока не подойдем мы, чтобы закончить наше дело.

Бринд задумался, внимательно глядя на карты.

— Если мы разделим наши силы, мы сможем более плотно обхватить его, — сказал он. — И в то же время мы бы находились всего в тридцати милях от «Рипалса». Это достаточно близко, а он мог бы погнать добычу на нас. Виану пришлось отправить два своих эсминца на дозаправку, но его крейсера идут на 32 узлах и соединятся с нами завтра.

— Хорошо, — сказал Тови. — Чем больше, тем лучше. Наш опыт относительно «Бисмарка» научил нас предполагать худшее, чтобы чего-то добиться.

— Верно. Но отделять «Рипалс», значит идти на риск. Помните, что случилось с «Худом»? У «Рипалса» броня не лучше.

— «Худ» вышел против «Бисмарка» с 15-дюймовыми орудиями, — сказал Тови. — А на этом корабле не замечено орудий крупнее четырех или пяти дюймов. По крайней мере, эсминец Уэйк-Уолкера их выдержал. По-моему, «Рипалс» вполне сможет справиться сам со своими шестью 15-дюймовыми орудиями.

— Да, сэр, но он не имеет таких зенитных средств, как «Король Георг V». Что, если немцы нанесут по нему авиаудар?

— Все указывает на то, что у немцев очень мало самолетов, способных на это. Возможно, это просто крейсер, оснащенный несколькими самолетами для разведки. Давайте свяжемся с сэром Уильямом и выпустим «Рипалс» на волю.

Он имел в виду сэра Уильяма Джорджа Теннанта, командира «Рипалса», плавно шедшего позади его флагманского корабля.

— Я отдам приказ, сэр. Посмотрим, что будет, когда мы спустим эту лису.

Капитан Теннант был более чем доволен возможностью взять инициативу в свои руки и выдвинуться вперед для разведки. По сути, его корабль был построен именно для этого – это был быстрый и мощный разведывательный корабль, который должен был идти впереди более тяжелых линкоров. Заложенный в 1916 году, он прошел модернизацию в межвоенный период, получив несколько лучшую броню, и пока что зарекомендовал себя хорошо. Он участвовал в эвакуации войск из Норвегии и действовал совместно с авианосцем «Фьюриес» против немецких рейдеров ранее. Сейчас «Фьюриес» шел в составе оперативной группы севернее, уже разведав обстановку, и Теннант был готов возглавить погоню за вражеским рейдером. «Рипалс» развил максимальный ход, плавно обойдя «Короля Георга V» и выдвинулся вперед, став авангардом британского флота Метрополии. Большая часть доступных Тови крейсеров находилась севернее, в составе Соединения «П» и меньшего Соединения «К» Виана. Все эти корабли двигались вперед, чтобы перехватить корабль противника прежде, чем тот сможет выйти в Атлантический океан.

Как и большинство нынешних капитанов британских капитальных кораблей, Теннант пришел на флот молодым пятнадцатилетним парнем в 1905 году. Изначально он был штурманом. После того, как его корабль был потоплен в Ютландском сражении 1916 года, он был назначен на HMS «Риноун», однотипный «Рипалсу» корабль, и участвовал в турне короля Эдуарда по всему миру в 1920-е. Он быстро дослужился до капитана, и в нынешней войне умело руководил эвакуацией британских войск из Дюнкерка, получив прозвище «Дюнкерский Джо». Однако он видел и достаточно потопленных кораблей и вынужденных отступлений. В качестве командира «Рипалса» он успешно участвовал в погоне за «близнецами» – линейными крейсерами «Шарнхорст» и «Гнейзенау» в ходе Норвежской кампании. Гибель «Худа» раздражала его, и он был полон решимости сравнять счет.

— Это мужская игра, — сказал он старшему помощнику. — Все конвои направляются южнее из-за присутствия премьер-министра в море. Это значит, что отсюда все разбегаются, и освобождают место для военных кораблей и их орудий. Я давно хотел рассчитаться за «Худ», вечная ему память. Они не дали нам попытаться вонзить зубы в «Бисмарка», но, по слухам, этот новый корабль – крейсер, или, возможно, быстроходный авианосец.

— «Граф Цеппелин», сэр?

— Папа Бринд полагает, что это наиболее вероятно.

— Тогда наши 15-дюймовые орудия легко с ним справятся, сэр.

— Так и будет. Проблема в обнаружении этого черта. Погода ухудшается, хотя, возможно, фронт быстро пройдет и мы окажемся в лучших условиях в скором времени. Давайте посмотрим, сможем ли мы выдать 32 узла. Нас только что отпустили на волю. Давайте выжмем все, что можно, и найдем вражеский корабль.

— Да, сэр, но мне бы хотелось иметь и лучшие глаза. Работа над всеми этими радарами еще не завершена.

Корабль только что прошел очередную модернизацию, получив пятнадцать новых 20-мм зенитных орудий «Эрликон» и обзорный радар типа 284, установка которого производилась, когда флот вышел в море. Технические специалисты остались на борту, монтируя проводку и проверяя работу систем, но пока что не могли получить чего-то лучшего, чем просто статический шум. «Рипалс» также был оснащен шестью зенитными радарами Типа 286, предназначавшимися для кораблей, действующих в Индийском океане. Вскоре предполагалось перевести корабль вместе с «Принцем Уэльским» на Тихий океан в качестве средства сдерживания японских сил в этом регионе.

* * *

Примерно в ста морских милях к западу от них с радарами не было никаких проблем, и операторы «Кирова» внимательно отслеживали приближение «Рипалса» и «Короля Георга V». Адмирал Вольский заканчивал свою вахту на мостике, хмурясь от раздражающей головной боли, преследовавшей его последние несколько дней. Он ощущал усталость и напряжение, и до сих пор не мог свыкнуться с ошеломляющей судьбой корабля и его экипажа. Он думал о том, чтобы обратиться к врачу, сдав вахту Орлову прежде, чем в 08.00 вернется Карпов.

Ночь прошла достаточно быстро и без происшествий. Корабль находился в чуть более чем 200 милях к западу от Рейкьявика. Хотя британские корабли продолжали следовать за нами, они держались на почтительном удалении, и Роденко не видел никаких признаков враждебных действий. Видимо, Карпов достаточно дал им прокашляться во время второй попытки налета, и теперь они зализывали раны. Однако они упорно продолжали следовать за нами, несмотря на то, что теперь аппаратура радиоэлектронной борьбы эффективно подавляла большую часть частот радаров, использовавшихся британцами во время Второй мировой. Скорее всего, они просто продолжали следовать последним известным курсом «Кирова». География была в этом случае на их стороне. Датский пролив был относительно узок, и это был единственный очевидный маршрут, которым «Киров» мог уходить.

«Киров» направился на юг вдоль западного побережья Исландии к оконечности Гренландии, увеличив ход до 30 узлов. Два часа назад Роденко обнаружил надводные цели, следовавшие с юго-востока курсом на перехват. Переговорив с Федоровым, ставшим его историческим консультантом, адмирал сделал вывод, что это был его коллега, сэр Джон Тови, главнокомандующий британским Флотом Метрополии. Роденко заметил только два корабля, однако затем обнаружил еще одну группу целей к северо-востоку от них, но на некотором удалении. Как и предупреждал Федоров, британцы реагировали, словно иммунная система на любой корабль, способный по их мнению, представлять угрозу жизненно важным конвоям.

Вольский следил за приближением объектов, которые, как он полагал, могли быть только тяжелыми британскими кораблями. Федоров заключил, что это, наиболее вероятно, были «Король Георг V» и, возможно, линейный крейсер «Рипалс», либо другой тяжелый крейсер.

— Это единственные капитальные корабли, находившиеся в Скапа-Флоу в это время, — сказал он. — Не считая «Принца Уэльского», но я не думаю, что англичане отправят этот корабль против нас. Он должен будет доставить премьер-министра на Ньюфаундленд.

— А как насчет немцев? — спросил адмирал. — В вашей книге были некоторые сведения об этом периоде времени, и по ним выходит, что к югу от Исландии должно присутствовать большое количество немецких подводных лодок.

— Я изучил этот вопрос, товарищ адмирал, — ответил Федоров. — У меня в телефоне база данных с uboat.net, и, согласно им, «волчья стая» под обозначением «Грёнланд» не будет образована до середины августа. Единственная лодка, которая может нам встретиться, это U-563 под командованием оберлейтенанта цур зее Клауса Баргштейна. По моим сведениям, она действует к югу от Исландии уже сейчас. Но мы намного западнее. Я не считаю, что нам придется беспокоится относительно немцев, а вот адмиралу Тови придется держать глаза открытыми. Его оперативная группа движется прямо через район сбора «волчьей стаи».

— Очень хорошо. Тогда я полагаю, что Тарасов сможет послушать и музыку через свои наушники.

— Единственное… — Федоров заколебался, не будучи уверен в себе.

— Говорите, что думаете, Федоров, — призвал его Вольский.

— Я думал о первой подводной цели, которую мы обнаружили сразу после взрыва. Тогда я решил, что это мог быть «Орел», но если причиной нашего попадания сюда был взрыв на «Орле», я решил, что это должна была быть немецкая подводная лодка.

— И?

— Я проверил базу данных, но не нашел никаких упоминаний о немецкой подводной лодке в этих водах 28 июля 1941 года. Она должна была быть нашей.

— Нашей?

— Советская подводная лодка, из 1941 года.

— Понятно… Тогда хорошо, что мы не отработали по этой лодке.

— Верно, товарищ адмирал. Я просто думаю, не заметили ли он нас прежде, чем наш вертолет отогнал ее?

— А если так, они бы тоже решили, что мы крупный немецкий корабль?

— Скорее всего.

— Тогда я полагаю, что в этом нет проблемы. Она не смогла подойти достаточно близко, чтобы четко рассмотреть корабль. Я не думаю, что нам следует переживать о том, что Сталин знает о нас. Да и что он в любом случае может сделать?

Роденко тем временем вел запись отраженных сигналов каждого из кораблей противника, составляя базу сигнатур. Адмирал оценил расстояние между «Кировом» и противником, и распорядился отклониться на запад, но не настолько, чтобы оказаться в опасной близости от побережья Гренландии. Они заключили, что, вероятно, смогут выйти в Атлантический океан к югу от Гренландии задолго до того, как британские корабли смогут приблизиться на дальность поражения своих орудий.

У адмирала было время, чтобы добраться до лазарета и показаться врачу прежде, чем вернуться для того, чтобы выдать указания Карпову на следующий день. Он намеревался уходить на юго-юго-запад в теплые зеленые воды Атлантики. Но встрепенувшись и встав с кресла, он ощутил тошноту и головокружение, что было очень странно для человека, прослужившего на флоте тридцать лет и выработавшего себе каменные ноги.

— Однако, старею, — сказал он Орлову. Весь мостик словно бешено качался у него перед глазами. Он покачнулся, инстинктивно вцепившись в подлокотник командирского кресла, пытаясь прийти в себя. Орлов заметил, что он потерял равновесие и быстро дернулся в его сторону.

— Товарищ адмирал, вы в порядке? — начальник оперативной части взял его за руку, помогая удержаться на ногах. Однако он видел остекленевший взгляд Вольского, который был словно не в силах сосредоточиться.

Орлов крикнул, и двое старшин немедленно подбежали, чтобы помочь ему.

— Вызовите врача, — сказал Орлов. — А лучше найдите носилки. Отнесем его в лазарет сами.

Глаза Вольского были открыты, но он ничего не говорил, явно полностью дезориентированный приступом головокружения. Свет ламп, молочно-зеленое свечение радаров, лица людей, нависших над ним, все сливалось воедино, и он закрыл глаза, пытаясь побороть тошноту. В какой-то момент страх, загнанный куда-то на глубину сознания, вернулся, чтобы начать терзать его снова. Рывок корабля сквозь историю уже породил цепь изменений за эти дни, разрушая один непреложный факт за другим. Что, если этого уже оказалось достаточно, чтобы изменения будущего коснулись его собственной жизни? Что с ним такое?

Орлов начал что-то говорить по корабельной системе связи, когда прибыли четверо матросов с носилками и начали спускать адмирала вниз. — Прошу капитана Карпова подняться на мостик. Повторяю, капитана Карпова на мостик, — затем он повернулся к Роденко. — Роденко, мостик ваш. Капитан вскоре прибудет. Я сопровожу адмирала.

Он последовал за матросами, которые аккуратно спускались по длинному узкому трапу, неся носилки с адмиралом. По пути попадались члены экипажа, смотревшие на это с беспокойством и очевидной тревогой в глазах. Орлов махал им руками и кричал вернуться на свои посты, что, очевидно, никак не помогало успокоить их. Но Орлов знал только один способ общения с подчиненными – сильную ругу и горячую голову.

Капитан Карпов услышал сообщение по общекорабельной системе трансляции когда заканчивал завтрак в офицерской столовой в составе вареных яиц, свежего черного хлеба с творогом и крепким горячим чаем. Он отметил в меню syrniki – жареные оладьи из теста с сыром, молоком и сахаром. Кто-то проследил, чтобы офицеры получили некоторую компенсацию за тяжелые испытания последних дней. Возможно, позже он и сам займется блинами со сметаной и вареньем, но в данный момент он был поглощен информацией, почерпнутой из книги Федорова.

Теперь он понял весь масштаб событий этой недели в истории войны. Он особенно отметил диспозицию сил и думал об Атлантической хартии, событии огромного значения, которое произойдет не более чем в трех днях пути на юг. Британский премьер-министр, американский президент, все старшие офицеры всех родов войск обеих стран, все они будут присутствовать. Это была редкая возможность для любого военного – подстрелить целую стаю ворон одним хорошим выстрелом. Как он мог убедить адмирала принять необходимые меры и использовать решающим образом силу, имевшуюся в их распоряжении?

Он посмешил на мостик, пробежав мимо матроса, задававшегося вопросом, что происходит. У люка в цитадель мичман объявил о его прибытии:

— Капитан на мостике!

— Вольно, — он немедленно отметил, что Орлова не было, и повернулся к следующему по старшинству офицеру.

— Роденко, состояние? — капитан, не теряя времени, подошел к его посту, чтобы лично все проверить.

— Адмирал болен. Орлов сопровождает его в лазарет, — он ввел капитана в курс дел относительно целей, которые отслеживал к северу и востоку. Карпов не был рад узнать о новых надводных целях, особенно увидев, что они уже внутри окружности в 200 миль вокруг корабля и продолжают приближаться.

— Что это за корабли?

— Классифицирую как британские линкоры, — ответил Роденко. — Федоров может сказать больше.

— Федоров?

— Это линкор «Король Георг V» и линейный крейсер «Рипалс», товарищ капитан. Мы получили их ИК-изображение с Ка-40 прошлой ночью. Я опознал силуэты. Цели на северо-западе это два тяжелых крейсера, а позади нас держатся британское авианосное соединение, однако воздушной активности не наблюдается.

— Не могу поверить, что адмирал позволил тяжелым кораблям подойти настолько близко! Какова дальность поражения орудий этих линкоров?

— Не более двадцати семи тысяч метров. Двадцать восемь в лучшем случае. В данный момент они в ста шестидесяти километрах от нас и не представляют угрозы. Я полагаю, что адмирал…

— Спасибо, Федоров, но мне не нужна ваша оценка намерений адмирала. Я обсужу этот вопрос с ним лично.

Карпов поправил рукой черную шерстяную Ushanka, медленно подошел к командирскому креслу и опустился в него. День обещал быть холодным, так что теплая черная кожаная куртка также ему пригодится. Его глаза сузились. Все было именно так, как предупреждал его адмирал. Британцы погнались за кораблем, словно собака за кошкой. Они приближались с трех направлений, причем два линкора шли им наперерез, чтобы блокировать путь на юг. А что еще могло находится за пределами средств обнаружения «Кирова»?

— Федоров, где сейчас другой линкор, «Принц»?

— Вы имеете в виду «Принц Уэльский»? Этот корабль должен покинуть Скапа-Флоу 5 августа, то есть завтра и прибыть на Ньюфаундленд 9-го. Учитывая, что британцы, скорее всего, уведут его южнее, завтра он будет где-то у западного побережья Исландии, — Федорова этот вопрос отчего-то взволновал. На этом корабле находился Черчилль. Почему капитан спрашивал о нем? Откуда он вообще об этом узнал? Он был совершенно уверен, что Карпов знал очень мало, если не совсем ничего о составе британского флота в этот период.

Карпов потер подбородок.

— Где-то у побережья Ирландии, — сказал он вслух. Со старым сварливым бульдогом Черчиллем на борту.

— Капитан?

— Ничего, — Карпов упрекнул себя за то, что высказал свои мысли вслух, но ситуация представлялось очень интересной. Все, что ему было нужно, это изменить курс на один-три-пять и с большой долей вероятности обнаружить этот корабль без особых затруднений.

— Текущий курс?

— Текущий курс 202, юго-юго-запад. Скорость двадцать пять узлов.

Он некоторое время обдумывал этот вариант, но решил пока его отложить. Это означало бы, что им придется отклониться от курса, установленного адмиралом. Кроме того он знал, что «Принц Уэльский» в любом случае движется.

В этот момент вернулся Орлов. Его глаза были широко раскрыты, а дыхание напряжено после того, как он бежал с нижних палуб. Он сразу же заметил Карпова.

— Доброе утро, товарищ капитан. Должен доложить, что адмирал нездоров, — он приподнял бровь, бросая на Карпова понимающий взгляд. — У него был приступ головокружения, и доктор Золкин решил, что он должен отдохнуть. Он дал адмиралу успокоительное и оставил в санчасти до дальнейших распоряжений. Получается, корабль ваш, — улыбнулся он.

— Очень хорошо, — сказал Карпов. — Я принимаю на себя командование кораблем до тех пор, пока доктор не подтвердит, что адмирал Вольский способен исполнять свои обязанности, — он сказал это достаточно громко, чтобы слышали все на мостике. Затем он удобнее устроился в командирском кресле и сказал Орлову, понизив голос.

— Что решено делать с британскими линкорами, ползущими на нас?

— Мне это не нравится, товарищ капитан, — сказал Орлов. — Я считаю, что адмирал хотел просто уйти от них на юг. Федоров не думает, что они смогут приблизиться к нам на дальность поражения. Но для этого мы должны поддерживать высокую скорость.

Федоров с опаской посмотрел на капитана через плечо. Он заверил адмирала, что при текущем курсе они смогут обойти британские корабли пройдя мимо Гренландского мыса далеко за пределами досягаемости их орудий.

— На мой взгляд они опасно близко уже сейчас. И обратите внимание на другие контакты на северо-востоке. Англичане продолжают наседать и мы должны проучить их. Мы не можем позволить себе легкомыслия.

Глава 21

— Наблюдаю воздушную цель, азимут двадцать два. Цель групповая, фиксирую три… шесть целей идущих строем фронта. Удаление сто семьдесят, скорость сто восемьдесят, курсом на корабль.

Капитан облокотился на подлокотник кресла, повернувшись к Роденко.

— Замечательно. Похоже, что британцы вчера слушали невнимательно. Наверное, нужно будет повторить урок?

— Всего шесть самолетов, — сказал Орлов. — Всерьез беспокоиться не о чем.

— Кто знает, что следует за ними? — сказал Карпов. — Как вам всем известно, там есть авианосец. Даже два авианосца. Я прав, Федоров?

— Так точно, — ответил штурман. — Мы считаем, что «Фьюриес» и «Викториес» находятся в составе группы противника, сопровождающей нас.

— Очень хорошо. Возможно, они приняли новые самолеты из Исландии. Орлов, объявить третий уровень готовности. Скорость тридцать узлов.

— Так точно, — Орлов подошел к пульту и включил сигнал, объявляющий третий уровень готовности, на один уровень ниже полной боевой готовности. — Скорость тридцать, — подтвердил он.

— Капитан, — сказал Федоров. — Это, скорее всего, радиолокационный дозор. В Исландии не базируется ни одного торпедоносца. Мы ведем глушение их радаров, поэтому они, вероятно, пытаются расширить зону поиска. Мы уничтожили их ударные самолеты вчера. Эти, вероятно, лишь истребители «Фулмар», оснащенные радарами Mark 279. Роденко настроил аппаратуру, и…

— Спасибо, Федоров, — сказал Карпов с оттенком досады в голосе. — Тем не менее, я прочитал в вашей собственной книге о том, что американцы перебросили в Исландию эскадрилью истребителей Р-40, верно?

— Верно, но эти самолеты еще даже не прибыли… — Федоров вдруг понял, что сказал капитан. — О какой книге вы говорите, товарищ капитан?

— Вашей «Хронологии войны на море». Адмирал, в отличие от вас, был так любезен поделиться ею со мной, — Карпов замел следы легкой ложью, хотя и понимал, что может совершить ошибку. Он решил немного прозондировать лейтенанта и посмотреть, может ли тот быть ему полезен.

— Федоров, что вы думаете об этой секретной конференции, Атлантической хартии?

— Я не уверен, что вам следует спрашивать об этом меня, товарищ капитан.

— Не тупите, Федоров. Разве вы не видите рыбы, уже попавшейся на крючок прямо у нас на глазах. Это ведь такая возможность, разве нет?

— Возможность? Для чего, товарищ капитан?

— Вы слышали, что говорил адмирал. Люди, собравшиеся на этой конференции, являются лидерами и верхушкой военного командования союзников. Подумайте, Федоров, что бы было, если бы немцы ввалились в Москву и заставили старика Сталина врасплох вместе со всеми его главными генералами и фельдмаршалами? Разве это не был бы гранд-приз?

— Думаю, что так, товарищ капитан.

— Тогда ситуация представляет интерес, верно? — капитан бросил взгляд на Орлова.

Я думаю, что адмиралу следовало бы подумать об этом, — он снова посмотрел на Федорова. — А что бы сделали вы, лейтенант?

Федоров поколебался, наклонив голову.

— Ну… Я не уверен, что думает адмирал, товарищ капитан, но я бы держался подальше от этого места и направился бы в Атлантический океан.

Карпов нахмурился. Именно этого он и ожидал. Федоров не имел в себе духу схватиться за возможность, оказавшуюся у него под рукой. Он был очередной кисейной барышней, как и Золкин. Беспокоиться по поводу его заискиваний перед адмиралом было не о чем, но он решил надавить на лейтенанта.

— Направился бы в Атлантический океан? Почему, Федоров?

Федоров начал понимать, что его в некоторой степени разводят. Он знал о Карпове достаточно, чтобы относиться к нему очень настороженно, и потому задался вопросом, почему тот вдруг заинтересовался этими вопросами, если ранее все, что он говорил капитану, встречало слабо завуалированное пренебрежение.

— Ситуация опасна, — сказал он. — Так как президент и премьер-министр находятся в море, американцы и британцы будут очень напряжены, пока не доставят их в место назначения. Они уже знают о нас, по крайней мере, полагают, что мы еще один немецкий рейдер, пытающийся прорваться через Датский пролив, а следовательно, будут вдвое бдительнее. Они уже поняли, что мы не «Тирпиц», если удосужились отправить самолеты-разведчики в Киль. Также тогда они поймут, что мы не «Адмирал Шеер». Однако они все равно выведут в море все, что будет в состоянии выйти. Для немецкого рейдера это самое неподходящее время. Если мы сейчас повернем на восток, возможно, они сочтут нас не настолько серьезной угрозой, особенно если мы сами не будем отсвечивать. Они пока не могут обнаружить нас радарами, пока Роденко осуществляет глушение. Пока они преследуют нас только потому, что знают, каким курсом мы движемся. Они могут рассчитать нашу примерную позицию, зная нашу скорость и последний курс, и потому понимают, что мы еще в этом узком проливе. Но если бы мы повернули на восток в ближайшее время, мы смогли бы сбросить их со следа и уйти в Атлантический океан.

— А если мы продолжим следовать этим курсом?

— Тогда у нас может возникнуть гораздо больше проблем, чем нам нужно, товарищ капитан. Американские силы также присутствуют в том направлении. У них есть по крайней мере три линкора, семь крейсеров, вдвое больше эсминцев и авианосец Атлантического флота, и все эти корабли в данный момент находятся в море, либо обеспечивая конференцию, либо сопровождая конвой в Исландию – который должен доставить те Р-40, о которых вы упоминали.

Карпов припомнил эти сведения по книге Федорова. Штурман был прав, ситуация была действительно очень опасна. Корабли приближались со всех направлений, и все они были привязаны к одному району.

— Вы полагаете, американские корабли атакуют нас?

— Я полагаю да, товарищ капитан. Доктрина Кинга теперь в силе. Американскому флоту разрешено атаковать любые предположительно враждебные надводные корабли либо подводные лодки в пределах ста миль от своих кораблей.

— Я понял… Где именно состоится встреча?

— На базе Арджентия на южной оконечности Ньюфаундленда. Мы должны избегать этого места, если не хотим вступать в бой со всем американским атлантическим флотом в придачу с англичанами. Ситуация крайне опасна, — повторил он.

— Федоров, идет война, если вы не заметили. Англичанам почти удалось торпедировать нас. Этого более не повторится, но ясно, что этот вопрос они для себя уже решили. И если мы не решим бежать в открытый океан и прятаться, как вы предлагаете, нам останется лишь идти на эти корабли прежним курсом.

— Дело не в этом, товарищ капитан, — сказал Федоров. Его глаза выдавали обеспокоенность и некоторую тревогу. Когда он говорил о Королевском флоте, называя имена кораблей, их скорость и состав вооружения, он ощущал себя в своей стихии, где был знатоком. Но сейчас он не был уверен в том, что говорил, и словно брел на ощупь.

— Мы можем изменить ход вещей, — сказал он, поколебавшись, и попытался закончить свою мысль. — Доктор говорил об этом ранее, товарищ капитан. На каждом сбитом нами самолете и на каждом атакованном нами корабле есть люди. Это не великие люди. Они такие же солдаты и офицеры, как и мы, стремящиеся выполнить свой долг как можно лучше. Но те, кому было суждено пережить войну, будут иметь детей, и потому их след тянется в наши дни, и дальше. Я не могу сказать, что гибель любого из них изменит наш мир, но некоторых может. Все, что мы делаем, оказывает влияние на историю, и мы не можем знать, к чему это приведет. Что же касается Рузвельта и Черчилля, то это великие люди, мы все это знаем. Если с ними что-то случится… — он не знал, как закончить.

Карпов был несколько удивлен. Он понял, что Федоров рассматривал ситуацию более чем с одной позиции. Он рассматривал возможные последствия их действий, беспокоился о будущем, которое они знали, об истории от этого дня и до 2021 года и обо всей неизвестности, что лежала дальше. Это было то, что беспокоило его больше всего, его драгоценная история. Но «Киров» мог преобразовать всю силу его книг в один могучий удар. Разве лейтенант этого не понимал? Да, понимал, что вместо того, чтобы ухватиться за эту возможность, погряз в страхе. Федоров боялся, только и всего. Для него это была история. Он находил утешение в бесстрастных и неизменных фактах, и то, что все менялось, унося их в совершенно ином направлении, было для него совершенно непривычно. И Федоров боялся.

— Вы слишком много беспокоитесь, Федоров. Вам не приходило в голову, что мы могли бы тоже стать великими людьми? — Карпов вопрошающе посмотрел на штурмана. — Вам никогда не приходило в голову, что корабль оказался здесь не случайно? Вы не хотите волноваться насчет истории, я понимаю. Но позволю себе процитировать Достоевского: «послушно принять судьбу, как она есть, раз навсегда, и задушить в себе всё?» Человек должен быть готов действовать, а не просто сидеть и ждать своей судьбы, как очень многие дома. И вообще… люди все еще люди, а не фортепьянные клавиши. Да, я тоже кое-что читал, Федоров. Я тоже учился в университете. Не надо так удивляться.

Воцарилось молчание. Затем Федоров сказал:

— Вы правы, товарищ капитан. Я беспокоюсь об истории – сильно беспокоюсь. Мы шли долгой и темной дорогой после этой войны, под руководством Сталина, Хрущева, Брежнева. Они тоже были, как говорят некоторые, великими людьми, но я не думаю, что вы найдете слишком много тех, кто бы горел желанием оказаться под их властью снова. Были времена, когда наша страна оказывалась очень близко к уничтожению под их руководством. И если то, что вы говорите, правда, и мы оказались здесь по какой-то причине, я могу только надеяться, что мы не уйдем в их тень.

— Сколько мы будем обвинять во всех наших бедах Сталина, Хрущева и Брежнева, Федоров? Мы должны наконец понять, что мы сами виноваты в том, кем мы стали. Советская система рухнула уже давно. То, что мы сделали с нашей страной после этого не вина Брежнева. Но что же англичане и американцы? Они постарались сделать нашу жизнь адом, разве нет? Так что в данный момент я обвиняю их.

— Я не говорю, что это исключительно вина России, товарищ капитан. Вашу точку зрения на том совещании услышали все. Да, мы здесь, и да, мы должны что-то сделать. Это определенно. Я лишь считаю, что вы должны обсудить это с адмиралом…

— А вот это не ваше дело, Федоров. И это обсуждение не имеет смысла. Займитесь своими картами, — Карпов узнал от штурмана все, что ему было нужно. Он строго взглянул на него. — Вы стали слишком дерзким, Федоров. Следите за языком, хорошо? То, что у нас обоих одна полоса на рукаве еще не означает, что у вас есть право выражать свое мнение.

Полоса на манжете рукава в младшего лейтенанта и капитана первого ранга действительно были очень похожи и различались только шириной – у Карпова она была вдвое шире. — Если вы хотите, чтобы ваша полоса когда-либо стала шире, лейтенант, то вам лучше в первую очередь сделать толще свою кожу. А пока займитесь делом и проложите курс к этому месту на Ньюфаундленде, а об англичанах и американцах беспокоиться буду я.

— К базе Арджентия, товарищ капитан?

— Соверешенно верно.

Федоров теперь точно понял, что было у капитана на уме, и мудро ничего не ответил. Он с беспокойным видом вернулся к своим системам, занявшись вводом данных с метеорадара дальнего радиуса действия.

Капитан устроился в командирском кресле, довольно ухмыляясь начальнику оперативной части.

— Послушайте, Орлов, — тихо сказал он. — Мы имеем возможность принять некоторые весьма интересные решения. Американцы и англичане собрались на свою секретную встречу, но не пригласили новообретенных друзей из России. Они будут обсуждать то, как наилучшим образом обустроить мировой порядок после войны и оставить нас вне его. Мы должны лишь победить Германию, заплатив за это жизнями десяти, если не больше, миллионов. За это нам выделят несколько грузовиков, тушенки и яичного порошка по ленд-лизу[87]. Вы считаете это справедливым?

— Не вполне, товарищ капитан, — ухмыльнулся Орлов.

— Тогда, возможно, мы можем выторговать для России более выгодные условия, если нанесем дружеский визит на это мероприятие на Ньюфаундленде. Тем не менее, нам нужно следить и за нашими спинами. Я не рад тому, что британские линкоры идут прямо на нас, и совсем терпеть не могу то, что нас продолжают сопровождать авианосцы. Я хочу нагнать на британцев должный страх прежде, чем сесть за стол переговоров, — он решительно уткнул палец в подлокотник кресла. — То есть, иметь возможность говорить с позиции силы.

Орлов кивнул, бросив взгляд на других членов экипажа.

— Нам нужно вести себя аккуратнее, товарищ капитан, — посоветовал он. — Федоров в чем-то прав. Возможно, вам нужно обсудить это с Вольским.

— Аккуратнее? Вольский сейчас спит под наркозом. Кто знает, сколько еще так будет? То есть, решения должны принимать я и вы, как старшие офицеры корабля. Да, мы должны быть осторожны, но тверды. Но будь я проклят, если мы просто подожмем хвост и сбежим в Атлантический океан, как предлагает наш юный штурман.

Он заговорил тише, чтобы только Орлов мог его слышать.

— Послушайте, Орлов… Мы все равно не увидим будущего, которое сформируем своими действиями сейчас. Разве мы можем вернуться? Мы никогда не узнаем, каковы будут последствия наших действий. Этого не узнает никто из живущих сейчас. Можно строить предположения, разводить долгие дискуссии с Федоровым, но в конце концов, это теперь наша реальность, это наш мир, как бы невероятно это ни звучало. Сейчас этот мир разрывается на части войной. Будут победители и будут побежденные. Ведь именно так случается в любой игре, верно? Я намерен оказаться в числе победителей, и с этим кораблем мы сможем сделать так, чтобы так и случилось и убедиться, что мы не станем просто одним из обрывков союзников после того, как они победят Германию и Японию.

Орлов кивнул, но вспомнил что-то, что капитан сам говорил на первом совещании.

— Вы видите пару кочанов капусты на разделочной доске и хотите нашинковать их просто потому, что вы это можете, — Орлов осмысливал ситуацию в понятиях прибыли и убытка. Не было сомнений в том, кто именно оказался на разделочной доске. Он понимал, что капитан говорил о Черчилле и Рузвельте.

— Вспомните, что вы сами сказали, Карпов. Англичане и американцы все равно выиграют эту войну. И Россия тоже. Так что вы хотите, напасть на них? Тогда на чьей мы стороне? И что мы намерены делать после этого?

Жестокие условия российского криминального мира научили Орлова очень тщательно выбирать себе друзей и врагов. — Все кому-то подчиняются, — продолжил он. — На чьей стороне мы окажемся в следующие несколько лет, если сейчас потопим половину британского и американского флотов? Вы не будете бить кого-то по лицу, если не будете враждовать с ним. Здесь то же самое. Нужно сначала переговорить, а только потом, если вас не станут слушать, принимать более жесткие меры.

— Но не мы начали махать кулаками первыми, — ответил ему капитан в его собственных понятиях. — Вы видели все те самолеты. И что? Я должен был связаться с ними и поговорить, пока к нам приближались торпедоносцы?[88]

— Конечно нет, но это другое… Эта тайная встреча. Я полагаю, это будет другое дело. Чтобы прибыть туда, мы должны будем потопить все те корабли, о которых говорил Федоров. И?

— Нам не нужно приближаться вплотную, — прошептал Карпов. — Какова дальность наших ударных ракет? Более трехсот километров[89]. У нас есть оружие, и я намерен использовать его наилучшим образом.

— Любое оружие, товарищ капитан? — серьезно спросил Орлов, понимая, о чем говорит Карпов.

— Если это будет необходимо, — ответил капитан. — Но пока давайте займемся насущными вопросами и решим проблему с Королевским флотом. Если мы останемся на этом курсе, мы должны помешать им нас преследовать. Помните, что этот курс задал кораблю адмирал. Это его ответственность. Я лишь хочу убедиться, что мы доберемся до цели в целости и сохранности. Вы со мной?

Орлов заколебался, совсем чуть-чуть. Он обратил внимание на то, как Карпов одновременно говорит о великих людях и одновременно перекладывает ответственность за свои действия на адмирала. В этом он не мог согласиться с Карповым. Что до него, он всегда был готов набить морду любому, кто был с ним не согласен. Однако существовали определенные ограничения. Насколько далеко был готов зайти капитан?

— Хорошо, — сказал он наконец. — Но помните, товарищ капитан. Вам придется расхлебывать кашу, которую вы завариваете. И не только вам. На корабле еще более семи сотен человек.

Часть восьмая

Человек войны[90]

…Такому человеку, как плацмайор, надо было везде кого-нибудь придавить, что-нибудь отнять, кого-нибудь лишить права – одним словом, где-нибудь произвести распорядок…

Федор Михайлович Достоевский, «Записки из Мёртвого дома»

Глава 22

Карпов стоял на мостике корабля, в показательной готовности, но напоминал туго напряженную пружину, вот-вот готовую распрямиться. Он обдумывал ситуацию достаточно долго. Если он намеревался достигнуть цели, которую определил для себя в уме, первый шаг был совершенно необходим. Это не был вопрос моральных соображений, ни в коем виде. Он также не собирался заморачиваться по поводу бесполезных спекуляций Федорова о каждом снаряде зенитных пушек и о людях, которых они разрывали на части, словно это была не более чем гнусная жижа в сточной канаве.

Эти соображения не фигурировали в замысловатой работе, которую его разум вел в настоящий момент. Сейчас он был капитаном военного корабля, и рассматривал ситуацию с точки зрения тактики и стратегии. Он знал, где находился враг, и какими силами он располагал. Он мог видеть противника на экранах радаров Роденко. Луч сканирования проходил по круглому экрану снова и снова, словно стрелка часов, отображая позицию, курс и скорость британских кораблей. Он видел, как корабли британского флота метрополии упорно приближались с одной стороны, стремясь перекрыть выход из Датского пролива. С другой стороны на него надвигалась получившее предупреждение, но упрямо следовавшее за ним соединение авианосцев, намеревавшееся неотступно следовать за ним, держать в отдалении, и перекрыть любую возможность отхода обратным маршрутом. Словно двое встретились в тесном переулке, не давая друг другу пройти. Кто отступит первым?

Враг выполнял хорошо отработанный план действий, направляя корабли британского королевского военно-морского флота на перехват и уничтожение его корабля. Они получили по зубам в начале 1940 в охоте на «Графа Шпее», но сделали выводы и исправили ошибки, сделанные в охоте за «Адмиралом Шеером». После этого они не дали «Шарнхорсту» и «Гнейзенау» нанести существенный урон и в конечном итоге заперли их во французском порту, подвергаемом постоянным ночным авианалетам. Затем, когда немцы вывели в море самого грозного бойца, «Бисмарк», Королевский флот отточил свои навыки до уровня искусства, действуя, словно хорошо смазанный механизм.

Однако «Киров» был чем-то совсем иным. Да, этот корабль был рукотворным чудом, железной акулой, гладкой, быстрой и смертоносной. Противник даже не понимал всех его возможностей, но вскоре им предстояло узнать гораздо больше, чем они могли надеяться узнать. Англичане создавали свои корабли как машины войны, для выслеживания и уничтожения врага, они бы не колебались ни минуты, обрушивая на него свои бомбы, снаряды и торпеды, и он будет столь же бессердечен. Это был не просто военный корабль, это сейчас была сама судьба, и Карпов стоял у ее штурвала, продумывая то, как будет ею распоряжаться.

В войне была какая-то странная взаимность, подумал он. Словно ход часов – одна сторона говорила «тик», вторая – «так». За одним ударом барабана следовал другой в неизбежном каскаде эскалации конфликта, заканчивавшегося вспышкой насилия самого высокого порядка, контролируемой ярости и приведения в действие отточенных инструментов войны. Как там говорил доктор Золкин? Ракеты были бессмысленными, они не имели никаких мыслей и чувств, они просто делали свое дело. Простые механизмы, сигнал и реакция, причина и следствие. Но война была чем-то большим, чем механизмы, которые ей служили, и именно человек приводил их в движение. Почему они были здесь, на борту «Кирова», почему англичане бросились в это холодные серые воды, вспенивая их носами кораблей, силясь догнать их?

«Киров» едва появился здесь, и в течение нескольких часов стал объектом военного интереса, сразу был воспринят не более чем как угроза. Корабль вышел на связь первым путем жалостных запросов Николина, призывающего другую сторону назваться. Но у противника было иное понимание. И оно привело к другому, тик-так, око за око, действие-реакция, причина-следствие. Это был ритм войны, который редко приводил к чему-то иному.

Первые удары противника были успешно парированы, но битва только начиналась. Они выдвинули силы, которые сочли необходимыми, чтобы найти его корабль и уничтожить его, словно китобои, пустившиеся в погоню за призрачным левиафаном. Они отрезали ему пути к отступлению, приближаясь с каждым оборотом луча сканирования на радаре, с каждым тиком часов. И для Карпова такая ситуация была совершенно неприемлема, особенно ввиду того, что в этот самый момент у него были силы ее исправить.

И да будет так.

* * *

Энди Дулан был старшиной второй статьи, стоявшим вахту в «вороньем гнезде» на мачте «Рипалса». По крайней мере, этим утром он надеялся, что им и станет. Он получил это назначение на этой неделе, надеясь, что это станет первым шагом от обычного матроса к более высокому званию прежде, чем корабль уйдет на Тихий океан. Сегодняшнее назначение было просто везением. Главный старшина просмотрел его график дежурств и этим утром отправил его сюда, наслаждаться ветром в лицо и утренней вахтой.

Рассветное небо все серело, на нем появились розовые и лиловые облака, а затем и первые лучи солнца, возвещающие наступление дня. Это было неплохо, подумал он. Он мог просто посидеть здесь и пожевать печенье, хотя проявил достаточное понимание ситуации, чтобы взять термос с горячим чаем. Ему предстояло провести здесь, в тяжелой шинели, рукавицах и шапке с ушами и толстой подкладкой до полудня, после чего кто-то другой поднимется по металлической лестнице, чтобы сменить его. Однако этим утром он оказался в первом ряду на одно из самых поразительных зрелищ, которые он когда-либо видел.

«Рипалс» мчался вперед на высоких оборотах. Нос мягко разрезал волны, оставляя позади корабля ясный белый след. Воздух был холодным и свежим, печенье достаточно соленым, чтобы иметь немного вкуса, и никто не будет беспокоить его следующие четыре часа. Что еще нужно было для счастья?

Через некоторое время после второй рынды, в 09.00, он вглядывался в далекий горизонт, как вдруг в глаза попал отблеск света от чего-то металлического в небе. Удивленный тем, что самолет мог находится настолько далеко над Атлантикой, он поднял голову и увидел нечто удивительное. Что-то неслось высоко в небе, оставляя за собой длинный тонкий инверсионный след, прорезающий облака и исчезающий в них, а затем это что-то резко спикировало к поверхности моря. Казалось, что сами боги метнули в море молнию. Скорость этого чего-то поражала. Оно исчезло, и еще секунду или две он думал о том, что же это было. Затем появились еще две полосы в небе, тянущиеся на север. Никакой самолет не мог двигаться с такой скоростью, при этом рассекая небо над головой совершенно беззвучно!

Я увидел метеор, подумал он! Чертова падающая звезда! Он взглянул снова и увидел, как еще одна «звезда» мчится с того же места в небе с невероятной скоростью, словно падает в океан в отдалении от корабля. Но, к его удивлению, «звезда» вдруг выравнялась и помчалась над водой прямо на «Рипалс», бесшумно и смертоносно. Ошарашенный этим, он инстинктивно потянулся за телефоном, но прежде, чем успел дотянуться до него, что-то мощно ударило по кораблю прямо в мидель, немного впереди от того места, где он находился.

Корабль задрожал и яростно закачался, что вынудило его схватиться за поручень, чтобы не упасть. Через несколько секунд, когда снизу потянулся столб густого черного дыма, он, наконец, услышал яростный рев, наложившийся на грохот взрыва. Он не знал, что это, наконец, долетел звук приближающейся гиперзвуковой ракеты. По всему кораблю раздались сигналы тревоги. Он посмотрел вниз и увидел, как группы борьбы за живучесть спешно надевают спасательные жилеты и бегут к месту попадания, где сполохи оранжевого пламени пробивались через густой черный дым, словно языки сотни драконов.

Внизу, на мостике, капитан Теннант так и не увидел ракету, бесшумно пронесшуюся на предельно малой высоте над сверкающим на солнце морем. Летящая в три раза быстрее скорости звука ракета П-1000[91] «Москит-2» или «Санбёрн», была одной из самых смертоносных ракет в арсенале российского флота. Она заменила П-800 «Яхонт/Брамос»[92] в 2016 году. Это была вторая ракета, получившая индекс НАТО «Санбёрн» – «Солнечный ожог», так как ее конструкция и возможности были похожи, и, в то же время, намного превосходили ее предшественницу, ужасную П-270 «Москит».

Похожая на длинную, аэродинамической формы торпеду с тонким заостренным носом, она имела четыре небольших крыла Х-образного расположения в середине фюзеляжа, и четыре небольших прямоточных воздушно-реактивных двигателя между ними, что делало ракету похожей на стремительную и смертоносную акулу. Она стартовала из вертикальной пусковой установки при помощи твердотопливного ускорителя, затем срабатывали два двигателя малой тяги, один на носу ракеты придавал ей направление в сторону цели, а второй поддерживал ракету в воздухе и стабилизировал ее положение. После этого включался твердотопливный двигатель первого этапа, разгонявший ракету за четыре секунды до невероятной скорости 3 600 км/ч. Оставшийся путь до цели ракета преодолевала на жидкостных прямоточных двигателях. Практически весь путь до цели ракета преодолевала на большой высоте, но на последних десяти процентах пути снижалась, спускаясь к самой поверхности моря для последнего смертоносного рывка.

Выпущенные «Кировом» всего две минуты назад, ракеты преодолели сто километров, отделяющие их от цели с ошеломительной скоростью. Они также маневрировали и вели радиоэлектронное противодействие, но сегодня это было лишним. Цель была кристально чиста – ее создатели даже не думали об уменьшении радиолокационной заметности. Она не была прикрыта никакими средствами радиоэлектронной борьбы или средствами подавления инфракрасного излучения, не располагала средствами отстрела дипольных отражателей, которые могли сбить наведение ракеты, и не имела на борту ни одной зенитной пушки, имевшей хотя бы малейший шанс поразить ее на скорости в три звуковые. Это была стрельба по рыбам в бочке.

Удар 450-килограммовой проникающей боевой части пришелся в главный броневой пояс «Рипалса», состоящий из 152 миллиметров цементированной стали, прикрывавший мидель чуть выше ватерлинии. Только крупные башни с 381-мм орудиями имели лучшую защиту, и для корабля такого размера броневой пояс был относительно тонок. Находившийся примерно в тридцати километрах за кормой «Король Георг V» имел более чем вдвое более толстую бортовую броню. Брони «Рипалса» оказалось достаточно, чтобы задержать, но не остановить ракету. Она помешала ракете проникнуть внутрь корпуса корабля, но оставшееся в ракете жидкое топливо воспламенилось ревущим огненным шаром. Крепления броневых листов треснули и сломались от удара и последовавшего пожара. Удар имел достаточную силу, чтобы с внутренней стороны корпуса посыпался град осколков, убивший двух матросов, оказавшихся не в том место не в то время. Внутрь корпуса попал раскаленный металл, вызвав серьезный пожар.

Капитан Теннант мог решить лишь, что корабль получил попадание торпеды и немедленно скомандовал офицерам запросить всех наблюдателей, видят ли они перископы. Когда очередь дошла до Дулана, тот поведал им какую-то невероятную историю о том, что видел падающие звезды, которые затем понеслись над волнами на корабль. Теннант решил, что тот сошел с ума, но, как бы то ни было, корабль был атакован, и на нем начался пожар. Все сигнальщики обшаривали глазами поверхность моря вокруг, пытаясь заметить какое-либо вражеское судно, но вокруг не было ничего. А затем, наконец, налетел рев двигателя ракеты, уже ударившей по кораблю. Он показался им ревом какого-то демонического, невидимого Левиафана.

Капитан Теннант содрогнулся от вида жуткого пожара, охватившего мидель. Оценив ситуацию и выслушав доклад инженерной части, он повернулся к связисту.

— Доложите Тови на «Король Георг V». Атакованы, попадание торпеды в главный броневой пояс на миделе. На корабле пожар, повреждения умеренны и под контролем, корабль остается на плаву. Не видим надводных кораблей противника либо перископов. Повреждений ходовой части нет, но мы замедляем ход до двадцати узлов для заделки возможных пробоин ниже ватерлинии. Следующий час следуем противолодочным зигзагом.

Он развернулся и отдал приказ начать противолодочный маневр, матеря наблюдателей и требуя следить за перископами, особенно по правому борту, в который пришелся удар. Начали поступать первые сообщения о повреждениях, и ему стало очевидно, что хотя удар был очень близко к ватерлинии, он пришелся явно над ней. Если только это не была какая-то новая торпеда, выскакивающая перед ударом из воды, словно меч-рыба, это было явно что-то другое.

Несколько минут спустя «что-то другое» снова понеслось к его кораблю с самыми мрачными намерениями. Как и прежде, оно появилось в небе, а затем снизилось и понеслось, словно злая хищная птица, над самым океаном. На этот раз Теннант заметил это, и его челюсть отвисла от удивления, когда ракета понеслась на «Рипалс», оставляя за собой тонкий след белого дыма.

— Ни хера себе… — выдохнул он. Затем раздался взрыв, немного выше и впереди первого места удара.

Корабль качнулся от второго удара, повалили огонь и дым, заслоняя обзор. Кусок раскаленного металла разбил иллюминатор мостика и со стуком ударил о переборку. К счастью, никто не пострадал.

— Какого черта это было? — спросил он старшего помощника. Его разум судорожно пытался осмыслить случившееся, прокручивая перед глазами стремительное приближение какого-то объекта к кораблю. Слава богу, подумал он, что удар пришелся в мидель. Немного выше, и эта чертова штука ударила бы мимо брони и прошла через весь корабль.

Зазвонил телефон, старший помощник поднял его.

— Еще одно попадание, сэр, возник пожар… Выше ватерлинии. Затопления нет. Сгорела одна из новых зениток над местом удара. Есть пострадавшие.

— Вызовите Тови, — сказал он связистам. — Второй удар в мидель. Это не торпеда. Не видим ни одного корабля. Это ракета, повторяю, не торпеда! — Теннант знал, как его слова будут звучать. Он слышал об экспериментальных разработках ракетного оружия, но пока что ничего подобного не видел. Но это было единственное, что могло объяснить то, чему он стал очевидцем, а также поступившие доклады. Она летела. Снижалась к самой поверхности моря перед ударом. Это точно была не торпеда.

Теннант начал всматриваться в горизонт при помощи бинокля, а потом убрал его и, прищуриваясь, вгляделся в желтовато-серое небо, ища признаки присутствия самолетов. Он ощущал себя боксером, которого выпустили на ринг против чемпиона мира, предварительно завязав глаза. Он не мог видеть ни приближающихся ракет, ни того, кто их выпустил, но, без всякого сомнения, мог ощущать их. Его корабль получил два сильных удара в живот и согнулся от боли. Однако, бросаясь от иллюминаторов одного борта к другому, он не видел ничего, кроме холодного, сурового и пустого моря.

* * *

Уэйк-Уолкер пребывал в задумчивости. Он задержался, отсылая эсминцы в Исландию для дозаправки и реорганизуя все уцелевшие самолеты в одну новую эскадрилью. Загадочный вражеский рейдер тем временем развил ход и ускользнул, уйдя от их радаров. Желая возобновить преследование, утром он отправил самолеты на разведку двумя группами по три. Только один самолет в каждой группе был оснащен радаром – два других были, в сущности, не более чем приманками. Если противник мог стрелять по ним этими проклятыми ракетами большой дальности, они, скорее всего, поразят неверный самолет и снова будут обнаружены. Однако у самолетов обнаружились сбои в работе радаров, и ведущий группы доложил, что они ничего не могут на них увидеть. С неохотой адмирал отдал приказ изменить курс, чтобы наилучшим образом посадить самолеты. HMS «Фьюриес» шел впереди. Из его авиагруппы уцелели всего два самолета. В свое время он будет отправлен в Скапа-Флоу для приема новых, но пока что он был не более чем беспомощным разведывательным кораблем.

Хотя для этой роли, как ни странно, он и создавался, будучи заложенным в 1915 году. «Фьюриес» был одним из трех «диковинных» кораблей, «легким» линейным крейсером, вооруженным всего двумя огромными орудиями в двух башнях – одной на носу и одной на корме. Однако вскоре носовая башня была убрана и заменена на палубу для взлета гидросамолетов, что превращало «Фьюриес» в гибрид крейсера и авианосца. Спустя год была также убрана и заменена на площадку для гидросамолета и кормовая башня, а к 1925 году обе площадки были заменены на полетную палубу, накрывшую почти весь корпус корабля. Два других «диковинных» корабля, «Корейджес» и «Глориес» прошли подобную перестройку, но первый оказался торпедирован подводной лодкой U-20 17 сентября 1939 года, а второй потоплен «Шарнхорстом» и «Гнейзенау» 8 июня 1940 во время эвакуации Норвегии. «Фьюриес» был последним из «диковинных кораблей», странного наследия Первой мировой войны, ставшего переходным звеном к новой эпохе. Однако этим утром он оказался обречен возмездие от времени, которого никто на его борту не мог представить, не говоря уже о том, чтобы понять.

Две ракеты «Москит-2» ушли по дуге в небо и помчались на север, набирая скорость молнии в первые 90 километров пути, а затем снизились до предельно малой высоты над морем. Каждая ракета была нацелена на один из британских авианосцев, но по какой-то причине они обе шли на ведущий корабль, странного изгоя флота, HMS «Фьюриес». Мичман Билл Симпсон по чистой случайности заметил приближение ракет, когда работал на полетной палубе с Альбертом Гибсоном.

— Гляди, Эл, — сказал он, и они оба заметили какой-то смазанный образ со стороны носа по правому борту, летевший нереально быстро, а затем ударил прямо по кораблю. Раздался громовой рев, когда их поразила первая ракета, проломив трехдюймовую броню и вызвав во внутренностях корабля огненный ад из-за воспламенения остатков топлива.

Задержка движения привела к тому, что оперативная группа оказалась почти за двести километров от противника, и это в некоторой степени спасло их. Ракеты израсходовали большую часть жидкого топлива до того, как ударили по цели, а значит, имелось меньше топлива для пожара. Через несколько секунд ударила вторая ракета, буквально рванув корабль в сторону. Симпсон и Гибсон упали на палубу. К частью, они находились в корме, и когда взрыв ракеты разорвал тонкую полетную палубу, оказались спасены от облака осколков, огня и мусора. Однако «Фьюриес» получил тяжелый удар, выведший его из строя. Ангары в передней части корабля были полностью уничтожены, а град перекрученных стальных осколков изрешетил все в кормовой части. Огонь и густой черный дым были повсюду.

Адмирал Уэйк-Уолкер на «Викториесе» рывком повернул голову и ошеломленно уставился на пораженный «Фьюриес». Он был в штурманской рубке минуту назад и не видел приближающихся ракет. Поэтому, как и капитан «Рипалса» Теннант решил, что это была торпедная атака или удар вражеских самолетов с «Графа Цеппелина» и прокричал приказ всем занять боевые посты. Да что такое творилось вегодня с радиолокаторами? На них не было никаких признаков приближающихся самолетов. Затем он заметил в вышине и вдали два тонких следа, идущих с юга прямо на его корабли.

* * *

В тридцати километрах за кормой «Рипалса» адмирал Джон Тови точно понял, о чем говорил Теннант в своем безумном сообщении. «Король Георг V» получил попадание в то же место – в мидель чуть выше ватерлинии, но, к счастью, в этом месте корабль был защищен самой толстой броней – и пятнадцать дюймов новой цементированной стали все же выдержали удар. Броню «Рипалса» ракета проломила, но новый корабль Тови весь сотрясся, возник пожар от взрыва топлива, но в целом, остался невредим. Однако шок был сильнее нанесенных повреждений. И он, и все на его мостике были поражены тем, что немцы располагали оружием с такой скоростью и точностью. В поле зрения не было никаких вражеских кораблей, ничего между ним и «Рипалсом» – и это означало, что ракета была выпущена с дистанции больше ста километров, во много раз больше дальности стрельбы его 356-мм орудий главного калибра. На самом деле дистанция составляла 130 километров, и ракета преодолела это расстояние всего за две с половиной минуты.

Разум Тови был скован шоком. Он был не в силах это понять. Как они могли видеть его корабли, чтобы знать куда стрелять? Как наводили это оружие и как оно работало? Он запросил операторов радара, и те ответили, что не видят на экране ничего, кроме «снега» статического шума. Ни один наблюдатель не докладывал о признаках разведывательных самолетов. Затем, прямо в тот момент, когда ему доставили сводку по повреждениям, в небе появился еще один инверсионный след, внезапно устремившийся к поверхности моря, и корабль сотряс еще один громовой взрыв.

Мощный корабль качнулся, затем выравнялся. Было больше дыма и огня, чем действительно серьезного ущерба.

— Боже всемогущий, — сказал Тови. — Спасибо всем удачным звездам, что мы приняли их на главный броневой пояс, — корабль был спроектирован таким образом, чтобы пережить попадания снарядов вражеских линкоров и сохранить способность продолжать бой. Однотипный «Принц Уэльский» получил несколько попаданий 381-мм снарядов «Бисмарка», весом 797 килограммов каждый. Получив повреждения, корабль, тем не менее, остался на плаву и теперь находился в море, доставляя премьер-министра к Ньюфаундленду.

Для сравнения, ракеты, выпущенные «Кировом» этим утром, несли боеголовки чуть менее чем в 450 килограммов. Самой по себе ее было недостаточно, чтобы пробить главный броневой пояс линкора, хотя сила удара ракеты была страшной, раскалывая броню в месте удара. Однако вся сила удара пришлась на внешний броневой пояс[93], защищающий жизненно важные системы корабля.

В своем первом воплощении, «Киров» был оснащен еще большими ракетами, П-700 «Гранит» или «Shipwreck» – «Кораблекрушение» по классификации НАТО – которые несли вдвое большую боеголовку и сами были почти в два раза тяжелее. Они были заменены на более легкие и быстрые ракеты, предназначенные для преодоления реальной брони современного корабля – средств радиоэлектронного противодействия и ракетно-артиллерийских зенитных установок. Боеголовок «Москитов» было достаточно, чтобы вывести из строя самый современный фрегат или эсминец одним-двумя попаданиями, но пораженные цели были оснащены броней, для поражения которой они не предназначались.

* * *

Самсонов и Роденко доложили об идеальном результате – шесть попаданий шестью ракетами, и Карпов пришел в приподнятое настроение.

— Это даст им понять, что нас не проведешь, — гордо сказал он.

— Прошу прощения, — сказал Федоров. — Если наши ракеты ударили так, как должны были, поразив цели в мидель, то весьма вероятно, что они не нанесли линкорам серьезных повреждений. Авианосцы, вероятно, пострадали очень сильно, «Рипалс» получил повреждения, хотя я полагаю, что он останется на плаву. Но что касается «Короля Георга V», если ракета попала в броню, это будет как хороший удар в лицо, но не более того.

— О чем вы говорите? — сказал Орлов. — Немцы топили линкоры управляемыми бомбами, разве нет? А наши ракеты намного более смертоносны.

— При всем уважении, — Федоров знал, что стоял на тонком льду, но он должен был донести свое видение. — Вы говорите о «Фриц-Х». Да, они топили и повреждали линкоры, но сверху. Они не были предназначены для поражения главного броневого пояса, как наши ракеты при траектории движения на малой высоте над поверхностью моря. Если вы хотите нанести действительно серьезный урон тяжело бронированному кораблю, следует перепрограммировать их так, чтобы они били или намного выше в корпус, или атаковали цель сверху. При атаке на предельно малой высоте, как в этом случае, они вызовут пожар, трещины в броне, но не смогут попасть внутрь линкора, чтобы нанести серьезный урон. Эти ракеты просто не предназначены для пробития такой брони. Они были разработаны для поражения сравнительно тонкой броневой защиты современных кораблей, и это могут делать замечательно. Кроме того, мы знаем, что для того, чтобы вывести из строя современный американский эсминец, требуется, как минимум, две ракеты. На ракетный крейсер типа «Тикондерога» три, а на авианосец целых пять. Наши ракеты мощны, но требуется попадание в палубу или надстройку, а не в главный броневой пояс[94].

Орлов сердито посмотрел на него.

— Вы так много знаете, да? — но слова штурмана проняли даже его толстый череп. — Самсонов, можем ли мы перепрограммировать угол атаки?

— Можем, но это займет некоторое время. И я не могу сделать это после ввода целеуказания. Еще две ракеты готовы к стрельбе, — он посмотрел на капитана.

— Не стрелять, Самсонов, — сказал Карпов. — Отключить систему и начать перепрограммирование ракет для удара сверху. Исключите маловысотную траекторию. Федоров прав. Наши «Москиты» не будут иметь нужной эффективности при маловысотной траектории. Пока противник не может видеть нас, не говоря уже о том, чтобы атаковать, и мы используем это время, чтобы настроить наше вооружение. Я хочу, чтобы системы вооружения были перенастроены как можно скорее. Доклад в четыре часа. Пока отбой боевой тревоги. Роденко, держите меня в курсе. Возможно, эта атака, по крайней мере, даст им новую пищу для размышлений.

Глава 23

5 августа 1941 года

Адмирал Тови все еще пребывал в состоянии шока и неверия, пытаясь вместе с Бриндом разобраться с докладами, поступавшими бурным потоком. Они изменили курс и направились на юг, чтобы собрать воедино его корабли и его способность ясно мыслить и определить, что делать. Тови внушительно покачал головой, указывая на настенную доску.

— Уэйк-Уолкер сейчас более чем в двухстах милях к северу от нас, Бринд, прямо над Рейкьявиком. Если это сделал тот вражеский корабль, то как, во имя всего в мире, его корабли могли быть атакованы? «Фьюриес» выведен из строя. Он получил два попадания, как и мы, но нам повезло иметь впятеро более толстую броню. Им удалось ликвидировать пожар, но я опасаюсь, что «Фьюриес» для нас все равно потерян – на нем не осталось ни самолетов, ни целой полетной палубы.

— Будет лучше всего направить его в Рейкьявик, а затем домой, для ремонта, — сказал Бринд. — Но реальный вопрос заключается в том, что делать с «Викториесом»? Он столь же уязвим, сэр, и на нем осталось всего несколько истребителей «Фулмар», которые не слишком хороши в качестве ударных самолетов. Они сейчас даже не могут обнаружить вражеский корабль своими радарами. Все пошло наперекосяк. Судя по последним докладам, ничего не работает, так как надо. Уолкер считает, что немцы ставят какие-то мощные помехи.

— Вероятно вы правы. Прикажите Уэйк-Уолкеру перенести флаг на крейсер «Саффолк» и направляться в Рейкьявик для заправки своих кораблей. Скорее всего, «Викториес» придется оставить там. Без самолетов он не более чем просто мишень.

— Это оставляет Соединению «П» лишь два крейсера, сэр. Если только вы не предлагаете дозаправить еще и эсминцы.

— И как можно скорее, — сказал Тови. — Мы реагировали на эту угрозу, словно это был линкор, Бринд. Но это авианосец. По крайней мере, он действует, как авианосец. Он наносит удары с предельной дальности, как любой авианосец, только вместо самолетов запускает по нам проклятые ракеты. Таким образом, мы не в состоянии сблизиться с ним без эскорта и соответствующего прикрытия. Да, я хочу задействовать и эти эсминцы. А также все, что обнаружится в гавани в состоянии, пригодном к выходу в море.

— Канадцы намеревались послать три эсминца, чтобы встретить «Принца Уэльского», сэр.

— Чем больше, тем лучше, — сказал Тови. — И мы также идем на сближение с ним. Ему слишком одиноко. А флот Метрополии будет чертовски хорошо смотреться, прямо как когда-то. Передайте Соединению «К» и двум легким крейсерам Виана приказ идти на сближение с нами. Нам нужно сформировать крупную ударную группу, и крейсера будут нужны для ее прикрытия.

— Да, сэр, но что насчет «Рипалса»? Он подвергся двум ударам и несколько потрепан. Кто знает, сколько еще этих ракет дальнего радиуса действия имеется у немцев на этом корабле? Боже мой, сэр, как они могли создать подобное притом, что мы совершенно ничего не знали?

— Я тоже думал об этом. К счастью, удар пришелся нам в корпус. Если бы «Король Георг V» получил удар в голову или плечи, ущерб был бы более значителен. Не то, чтобы у нас был слабый подбородок, но я бы не хотел получить подобной ракетой в мостик. Учитывая обстоятельства, на самом деле мы не так уж сильно пострадали. «Рипалс» остается в строю, и Теннант сообщает, что он все еще может выдавать тридцать узлов. Должны ли мы рискнуть?

— Учитывая, что ракеты смогли пробить его бортовую броню, я бы дважды подумал, сэр. — Им обоим пришли в голову темные мысли о судьбе «Худа». Тови на секунду задумался и принял решение.

— Он сохраняет боеспособность, но я больше не отправлю его вперед. Поставим его замыкающим. Теннанту это не понравится, но ничего, переживет. Мы соединимся с крейсерами и эсминцами Уолкера и Виана, а затем направимся на юг. Боюсь, что начинается совершенно новая игра. Как ни удивительно, это мы находимся в обороне. Я хочу расположить наши корабли между врагом и «Принцем Уэльским», следующим к Ньюфаундленду. Нашим лучшим решением будет сформировать заслон и дождаться подхода оставшихся сил флота.

— Мы могли бы просто отправить «Принца Уэльского» обратно, — сказал Бринд. — Тогда мы могли бы продолжить охоту.

— Да, только нужно убедить премьер-министра согласиться на это, — с некоторым разочарованием сказал Тови. — Пришло время вызывать тяжелую кавалерию. Свяжитесь с адмиралом Сомервилем в Гибралтаре и прикажите выводить Соединение «Н» в Атлантический океан. У него есть «Арк Ройял», «Нельсон» и «Ринаун», а также несколько крейсеров. Сила в цифрах. Пилоты «Арк Ройяла» имеют намного больше боевого опыта, чем ребята Уолкера. В конце концов, это же они вогнали в «Бисмарк» несколько торпед, верно? Они могли бы нам пригодиться, даже если авиацию придется использовать только для разведки.

— Тем не менее, он будет столь же уязвим для немецких ракет, сэр, как и «Риноун». Что же касается «Нельсона», он сможет развить не более двадцати узлов, что сильно замедлит силы Сомервиля.

— Двадцать узлов, так двадцать узлов, — сказал Тови. — Мне нужны корабли с большими пушками и тяжелой броней. Если «Нельсон» не сможет сам перехватить немецкий корабль, это можем сделать мы. Если мы вцепимся в него и задержим на некоторое время, то «Нельсон» успеет подойти и присоединиться, как и «Родни» в охоте за «Бисмарком». Я не думаю, что немецкий корабль останется в Лабрадорском море. Он тоже направится на юг. Как и мы, чтобы соединиться с «Принцем Уэльским». Хотя Сомервиль не сможет идти быстрее двадцати узлов, у него в Гибралтаре есть быстроходный танкер, так что напомните ему захватить его с собой. К тому моменту крейсерам Виана будет нужно топливо. Или же мы отправим их домой в ближайшее время.

— Хорошо, сэр, — сказал Бринд, раздумывая. — А что насчет американцев? — добавил он наконец. — Их конвой сейчас направляется к Исландии, верно? И у них будут военные корабли, обеспечивающие встречу на Ньюфаундленде. Было бы целесообразно проинформировать их об угрозе, сэр.

— Да, они идут прямо на этого урода и не имеют ни малейшего представления, на что способны немцы. Известите их как можно скорее.

— Адмирал Паунд сейчас находится на борту «Принца Уэльского» с премьер-министром, — сказал Бринд.

— Давайте дадим ему погонять чаи некоторое время, — сказал Тови. — Если мы пойдем по официальным каналам, он, скорее всего, будет сидеть ровно. Нам лучше известить янки непосредственно. Под мою ответственность.

— Хорошо, сэр. Я проконтролирую, чтобы приказы были переданы немедленно.

* * *

«Киров» мчался на юг, проходя далекий Гренландский мыс на западе и направляясь в северную Атлантику. Он прошел Датский пролив, не получив ни царапины. Карпов был доволен, когда Роденко доложил ему, что британские линкоры развернулись и направились на юго-восток, пока не вышли за пределы досягаемости радара. Британские авианосцы, преследовавшие их, также пропали с экранов.

Тови следовал на юг почти параллельным курсом, но Карпов не мог знать этого, не поднимая вертолетов Ка-40, чтобы расширить зону обзора. Однако на данный момент он был доволен тем, что смог стряхнуть преследователей с хвоста. Он преподал англичанам еще один жестокий урок, продемонстрировав, что мог нанести им тяжелый урон, находясь далеко за пределами досягаемости их орудий. Они поджали хвосты и умчались прочь в синяках и ссадинах от его ракет. Однако прежде, чем злорадствовать, нужно было разобраться с технической проблемой, возникшей в самое неподходящее время.

Начальник инженерной части Добрынин связался с ним и снова попросил убавить ход, чтобы разобраться в проблеме с системой охлаждения реактора. Не было никакой непосредственной опасности, но Карпов знал, что реакторы корабля могли быть наиболее капризной частью корабля и на протяжении многих лет случался не один инцидент в море. Что случилось с «Орлом»? Насколько бы он не хотел уходить на юг как можно скорее, разум заставил его замедлить ход до десяти узлов, пока инженерная часть проводила проверки. На радарах не было видно никаких угроз, и «Киров» был способен защититься от любого врага задолго до того, как тот сможет представлять опасность. Тем не менее, ему нужно было, чтобы в нужный момент корабль мог развить нужную ему скорость, так что задержался 5 августа для ремонта. Это обеспечит лучшую готовность корабля к бою и даст ему время подумать о предстоящих важных делах.

Где-то на востоке находился еще один британский линкор, на котором, как ему было известно, находилась целая стая высокопоставленных чиновников и офицеров всех родов войск, во главе с самим толстым Уинстоном Черчиллем. Он подумал, что было бы заманчиво расстрелять «Принца Уэльского» ракетами «Москит-2». С другой стороны, он мог дать кораблю закончить свой путь и все яйца окажутся в одной корзине – заливе Арджентия на Ньюфаундленде, где он сможет продержать их столько, сколько сочтет нужным, или же поступить с ними так, как сочтет нужным.

Имея там американского президента и британского премьер-министра, он получал огромное число вариантов. Он мог присоединиться к переговорам лично, выступив от лица нежданных соотечественников, и убедиться, что Советский Союз не останется на обочине послевоенного мира, фундамент которого закладывали теперь эти два интригана.

Он на мгновение представил свое прибытие, со всеми тремя вертолетами, перевозящими морпехов, выступающих в роли почетного караула во главе с грозным Кандемиром Трояком. Он представил их, в оливково-зеленой форме, длинных двубортных шинелях с золотыми пуговицами, с плетеными золотыми поясами, красными перевязями от плеч до талии с пятнадцатисантиметровыми золотыми кисточками[95]. Черные ушанки гордо сидят на головах, спины вытянуты, ноги в отполированных до зеркального блеска ботфортах печатают шаг. У каждого в руках автомат с примкнутым штыком, а у командиров отделений обнаженный серебряный меч, грозно сверкающий в лучах утреннего солнца. За ними знаменосец с триколором Российской Федерации, гордо развевающемся на ветру. Символика будет очевидной для любого, вызывая благоговение и ощущение страха и удивления. Они были бы мечом матери-России. Они казались бы копьем судьбы, а капитан шел бы в окружении их, как командир.

Карпов улыбнулся сам себе. Но представившаяся ему картина была не просто театральщиной, подумал он. Огневая мощь «Кирова» и ядерное оружие, которое он мог продемонстрировать на каком-нибудь безлюдном острове поблизости от Ньюфаундленда, конечно, обеспечит ему вес на переговорах и с гарантией сломает обоих глав государств. Раз уж люди этого времени таращились на вертолет, он мог только себе представить, шок при виде ядерного взрыва и страх, когда он спокойно скажет им, что на корабле имеются сотни таких боеголовок. Разумеется, это будет lozh, но ложь, в которую они, несомненно, поверят после подобной демонстрации. Что тогда сделают двуличные титаны Западу, подумал он?

Рузвельт и Черчилль давали свои заверения снова и снова, играя со Сталиным во время войны и обещая открыть Второй фронт в Европе, между тем перекладывая основную тяжесть войны на плечи Советской армии. Они могли бы поступить так же и и с ним, нараздавав ему сладкоголосых обещаний, но в конечном итоге не дав ничего. Что он будет делать в то время, как они, скорее всего, соберут все боевые корабли, которые только смогут и бросят против него? Ему нужно было точно знать возможности противника, чтобы принять твердое решение. Насколько бы он не любил Федорова, штурман был единственным на корабле человеком, который мог обеспечить ему нужные сведения. Книги, которые он читал, этого не могли.

— Сколько еще кораблей они смогут бросить против нас, если мы направимся на юг сейчас? — спросил он.

Федоров был благодарен ему за представленную возможность высказаться. Он надеялся убедить капитана изменить курс и избежать дальнейших боев.

— Я провел некоторые исследования, товарищ капитан, и судя по всему, нам повезло, что многие британские капитальные корабли сейчас находятся на ремонте или модернизации. У них имеется еще четыре или пять авианосцев, но два из них находятся в американских портах на ремонте, а один в Индийском океане. Помимо тех, что мы отогнали, у них остается только «Арк Ройял» в Гибралтаре. Его экипаж имеет больше боевого опыта и он может представлять угрозу.

— Он может представлять собой только цель для наших «Москитов», — ответил Карпов. — Мы уже видели, что случится с их самолетами, если они попытаются атаковать нас. Но что насчет линкоров?

— Мы пока отогнали корабли флота Метрополии, но, как я уже говорил ранее, я не думаю, что мы серьезно повредили «Рипалс» или «Король Георг V». «Принц Уэльский» сейчас находится в море, и, вероятно, адмирал Тови будет иметь виды и на него. Учитывая шок и удивление, которые они должны были испытать после вашей ракетной атаки, я полагаю, что они отступили, чтобы собрать свои силы и оценить обстановку. Однако они не ушли, товарищ капитан, и я полагаю, что сейчас к ним направляются еще несколько тяжелых крейсеров. Если «Арк Ройял» выйдет из Гибралтара, скорее всего его будут сопровождать линейный крейсер «Ринаун» и линкор «Нельсон», а также еще несколько крейсеров. «Нельсон» тихоходен, но, учитывая то, что случилось, англичане сейчас выводят в море все, что имеют. Однотипный с ним «Родни» также вступит в строй через несколько недель. Он проходит ремонт в Бостоне и будет готов в конце месяца. Они могли бы ускорить ремонт. Однако, если мы направимся на восток, я полагаю, что мы могли бы благополучно выскользнуть из их сети и получить лучшую тактическую позицию.

Он надеялся, что этот длинный список кораблей заставить капитана задуматься насчет сохранения текущего курса, но Карпов просто принял его к сведению. В отличие от Федорова, он не знал наизусть их скорость, калибр орудий и толщину брони, но все это не имело значения, так как штурман всегда был под рукой. Пока что они были для него не более чем целями. Он мысленно начал соотносить их с ударными вооружениями корабля, решая, как будет атаковать каждую группу противника. Затем в голову ему пришел тот же вопрос, который Бринд задал Тови.

— А что насчет американцев, Федоров? Они же еще не вступили в войну, верно?

— Официально нет. Они только начали поддерживать британский контингент в Исландии и взяли на себя ответственность за морские пути в регионе, где мы находимся на данный момент…. — Федоров на мгновение глубоко задумался. — Если я не ошибаюсь, в Исландию прямо сейчас направляется их крупный конвой с войсками, самолетами и припасами.

— Я читал об этом в вашей книге, — сказал Карпов. — Но даты несколько расплывчаты.

Федоров пожалел, что сказал капитану об этой книге, но уже ничего нельзя было сделать.

— Одну секунду, товарищ капитан. Я думаю, что смогу найти дополнительные сведения, — он надеялся, что присутствие в регионе еще и американцев склонит чашу весов в его пользу. Он потянулся за еще одним томом на полке возле своего поста и быстро отметил, что Карпов с интересом проследил за ним, впервые обратив внимание на его небольшую коллекцию книг.

— Вот, товарищ капитан. Две группы: Оперативная группа «А» в составе авианосца «Уосп», тяжелого крейсера «Винсеннес» и двух эсминцев. Они должны были доставить в Исландию Р-40 армейской авиации… — его глаза широко раскрылись. — Они должны были прибыть туда 6 августа! То есть, они сейчас находятся прямо к югу от нас. Было бы лучше, чтобы мы изменили курс, чтобы не столкнуться с ними.

— Роденко не видит ничего на юге уже несколько часов.

— Мы должны обнаружить их в ближайшее время, товарищ капитан. За ними будет следовать Оперативная группа 16 в составе линкора «Миссисипи», тяжелых крейсеров «Куинси» и «Уичито», пяти эсминцев и нескольких транспортов.

— Линкор?

— Это старый корабль, товарищ капитан. Он заложен в 1915 году, тихоходный, развивает не более 21 узла, но имеет приличную защиту – пояс толщиной 340 миллиметров, кроме того, он несет двенадцать 356-мм орудий и еще четырнадцать 127-мм. Нам не следует оказываться в пределах двадцати километрах от него, товарищ капитан. Авианосец не представляет непосредственной угрозы, так как используется в качестве авиатранспорта и не находится в боевой готовности.

— Что же, мы только что отбились от профессионалов, — сказал Карпов, подразумевая британский Королевский флот. — Пришло время показать где раки зимуют любителям. Роденко! — крикнул он. — Дайте знать, как только заметите что-либо к югу. Самсонов, как идет перепрограммирование ракет?

— Работа ведется прямо сейчас, товарищ капитан. Мы перезагрузили несколько «Москитов» с целью отключения маловысотной траектории. Могу направить их на противника немедленно.

— Несколько? Сколько, Самсонов?

— Четыре, — застенчиво ответил тот. — И еще четыре будут готовы в течение нескольких часов. Что касается других ракет, некоторые нужно вывести из пусковых, чтобы получить доступ к модулю управления. Это может занять какое-то время.

Карпов не был доволен. Все вооружение его корабля по-прежнему было в значительной степени настроено на борьбу с одним-единственным классом кораблей.

— Проявят ли американцы враждебность? — повернулся он к штурману.

Федоров задумался о том, что ему ответить. Неужели капитан всерьез намеревался атаковать еще и американцев? Как он мог отговорить его?

— Если они считают, что мы немецкий рейдер, то боюсь, они отнесутся к нам соответственно. Как я уже говорил ранее, они ввели правило, согласно которому любой враждебный корабль в пределах ста миль считается врагом и подлежит уничтожению. Было много дискуссий по этому поводу, но, в конце концов, американцы приняли решение считать любой немецкий надводный корабль либо подводную лодку в данном регионе как враждебную угрозу. Их военно-морские силы получили приказ перехватывать и уничтожать подобные корабли в случае их обнаружения.

— То есть, мы также должны полагать любой американский корабль враждебным, — сказал Карпов. — Что еще у них есть впереди?

— Но капитан, вы же не намерены атаковать американцев? Я полагал, что ваш план…

— Не беспокойтесь о моих планах, Федоров. Что еще у них там есть?

— У них имеются два линкора, стоящих на якоре в бухте Арджентия, «Нью-Йорк» и «Арканзас». Кроме того, у восточного побережья имеется еще один, «Техас». В составе Атлантического флота имеется также авианосец «Йорктаун», но в данный момент он находится в Карибском море. Тяжелый крейсер «Августа» направляется к Ньюфаундленду с американским президентом на борту. Кроме того, в составе группы будут и другие корабли.

— Да ты что, — сказал Карпов. — Целый Атлантический флот и большая часть британского флота вышли в море. И все они в течение нескольких дней хода от нас. Самсонов, шевелитесь! Нам нужны эти ракеты как можно скорее.

— Но капитан, — сказал Федоров. — Мы должны действовать осторожно. Были несколько инцидентов с участием американских эсминцев и немецких подводных лодок за несколько месяцев до Перл-Харбора. Ни один из них не был достаточно серьезным, чтобы спровоцировать вступление Соединенных Штатов в войну, но если мы атакуем любой американский корабль, нанеся значительный ущерб, это может изменить все. Потопление американского корабля в этих водах может возыметь тот же эффект, что и гибель броненосца «Мэн» перед испано-американской войной. Бросьте американцам вызов, и они станут непримиримыми врагами.

— А разве они уже не наши враги? — сказал Карпов. — Они непрерывно пытались ставить преграды, ослабить и унизить Российскую Республику[96] в течение многих десятилетий. Не заблуждайтесь, Федоров. Немцы могут быть нашими врагами, но с ними мы разобрались. Это американцы доведут нас до конца позднее.

— Я понимаю это, товарищ капитан, но если американцы преждевременно вступят в войну против Германии, им придется одновременно объявить войну Японии. Это может помешать японцам спланировать или осуществить атаку на Перл-Харбор. Это может изменить все. Изменить весь ход войны.

— А вам не приходило в голову, Федоров, что именно это мы и делаем? Вы думаете, я намерен проскользнуть на цыпочках мимо всех этих американских кораблей, чтобы найти тот тропический остров, о котором говорил адмирал? Это война. Они наши враги. Я командир этого корабля, и я намерен использовать его по назначению. Мы идем на юг. Они идут на север. Посмотрим, кто отступит. Если у вас недостаточно крепкий желудок, мне придется заменить вас кем-то другим.

Федоров промолчал, понимая, что каждая капля информации, которую он сообщит Карпову будет опасна, потому что сам Карпов был опасен, и без уравновешивающей роли адмирала не было никакого способа сказать, что он намерен делать дальше.

Глава 24

23 июля авианосец военно-морского флота США «Уосп» мягко покачивался на прогретых солнцем волнах залива Уиллоуби и Хемптон-Роусд у седьмого причала базы Норфолк в штате Западная Вирджиния. Портовые службы работали весь день, перемещая на корабль деревянные ящики, где их быстро распаковывали, выводя на палубу несколько эскадрилий истребителей Р-40, предназначенных для американских войск в Исландии. Любопытные моряки разглядывали самолеты вместе с тремя инструкторами РТ-17, приданными 33-й поисковой эскадрилье с аэродрома Митчел-Филд на Лонг-Айленде, штат Нью-Йорк. Вместе с самолетами прибыла группа пилотов из ВВС, которыми предстояло временно разместиться на корабле. По сути они были просто еще одним грузом.

«Уосп» представлял собой уменьшенную версию авианосцев типа «Йорктаун», легче, с более слабыми двигателями, почти без брони. Его полное водоизмещение составляло почти 20 000 тонн. Военно-морской флот искал способ сэкономить, вводя в строй еще один авианосец, и стремился получить корабль, который будет меньше «Йорктаунов», но при этом будет иметь те же возможности. Результатом этих попыток стал «Уосп». Он еще никогда не участвовал в боевых операциях. Его собственная авиагруппа осталась на близлежащих аэродромах, так как в данной операции он выступал лишь перевозчиком. Через несколько дней он отошел от причала и неспешно направился к устью Чесапикского залива, чтобы выйти в Атлантический океан. Там он соединился с тяжелым крейсером «Винсеннес» и эсминцами «О'Брайен» и «Уальк», и направился к Исландии.

В пути он встретились с крупной оперативной группой флота США, также направляющейся в Исландию. Оперативную группу 16 возглавлял неповоротливый линкор «Миссисипи» в сопровождении крейсеров «Куинси» и «Уичито», а также пяти эсминцев. Они сопровождали три транспортных корабля и судно снабжения «Семмс», перевозящее технику и припасы для армейской авиации, тяжелую строительную технику и личный состав, необходимый для обустройства аванпоста на далеком холодном острове. Морская пехота уже прибыла туда, заняв заброшенные Нансеновские хижины, оставленные для них британцами, но им были нужны самолеты, чтобы обеспечить прикрытие объектов на острове. Так как «Йорктаун» находился в Карибском море, выполнение этой задачи было возложено на «Уосп».

Утро 5 августа стало просто началом очередного дня неторопливого плавания к Исландии на скорости 15 узлов. «Уосп» отделился от «Миссисипи», просигналил и изменил курс, чтобы встать против ветра для обеспечения взлета армейских Р-40. Самолетам предстояло прибыть в Рейкьявик своим ходом, преодолев чуть более шестисот пятидесяти километров на северо-восток.

Когда Р-40 были подняты на полетную палубу, матросы оповестили своих товарищей из армейской авиации, что у них, наконец, появилось дело. Когда первый самолет вывел двигатель на полную мощность и занял позицию для взлета, моряки загудели, подбадривая их. Наконец, Р-40 рванул вперед и поднялся в небо. Один за другим взлетели остальные двадцать девять самолетов, пока все крыло из тридцати машин не обошло корабль, ревя пропеллерами. Когда они собрались по эскадрильям и звеньям, капитан «Уоспа» Джим Ривз передал им по радиосвязи свои наилучшие пожелания и попрощался. Самолеты заняли курс примерно 45 градусов на северо-северо-восток и медленно потянулись к горизонту.

— Капитан, сообщение, — сказал радист.

— Что там, старшина?

— Похоже, что немецкий рейдер выходит из Датского пролива, сэр, — старшина опустил глаза, всматриваясь в дешифрованное сообщение. — Потенциально враждебен и очень опасен. Приказано действовать с осторожностью.

— Немецкий рейдер? Я думал, у овсянников все под контролем. Ну что же, все равно эти армейские летуны ничего не смогут сделать. Они даже не вооружены. Но передай им приказ смотреть по сторонам, просто на всякий случай. Возможно, мы обнаружим этого козла и сообщим на «Миссисипи», чтобы там думали, что им делать.

— Так точно, сэр.

* * *

Несколькими минутами спустя американские самолеты появились на экране радара обнаружения воздушных целей, о чем Роденко немедленно известил капитана.

— Наблюдаю воздушную цель, идет в нашу сторону, скорость один восемь пять, высота три тысячи, удаление сто восемьдесят, цель групповая, товарищ капитан. Фиксирую двадцать пять, возможно, тридцать самолетов.

Это немедленно привлекло внимание капитана. Он быстро подошел к Роденко и взглянул на его экран серьезным и недобрым взглядом.

— Орлов, объявить боевую тревогу. Самсонов, С-300 к пуску.

Это была зенитно-ракетная система дальнего радиуса действия, которую адмирал столь эффективно использовал для отражения первого британского налета, осуществленного «Викториесом» и «Фьюриесом» три для назад. Капитан хотел создать ракетный шквал так быстро, как только мог, и не дать противнику шанса даже подобраться к крейсеру. Не будет никакого повторения торпедной атаки, едва не окончившейся успехом.

Пока от отдавал приказ, Федоров повернулся к нему с явной обеспокоенностью во взгляде. Он перечитал сведения об американском военном присутствии в Северной Атлантике и знал, что это были за самолеты и что они делали.

— Прошу прощения, товарищ капитан, — сказал он, но Карпов отмахнулся от него.

— Не сейчас, Федоров, у меня есть своя работа.

Но Федоров проигнорировал оскорбление, потому что знал, что должен был это сказать.

— Товарищ капитан, это не ударная группа, — сказал он решительно. — Это американские истребители Р-40, о которых я говорил вам раньше. Они просто перелетают с авианосца на базы в Исландии. Они не вооружены, товарищ капитан!

Карпов нахмурился.

— Как вы можете это знать? Просто так написано в вашей книге? Вы считаете, что я стану рисковать кораблем и его экипажем? Возможно, англичане связались с американцами и сообщили им нашу позицию. История, которую вы знаете, возможно, изменилась, Федоров. Вы сами беспокоились об этом минуту назад. Так что не доставайте меня своими глупостями, у нас тут вражеская атака. Волков боятся – в лес не ходить, но мы уже именно что в лесу.

Капитан приказал Самсонову начать подготовку к стрельбе, захватив цели радарами.

— Это крупная группа самолетов, — сказал он. — Я не хочу никаких ошибок. Я так полагаю, вы уже закончили проверку ракет?

— Так точно, — ответил Самсонов. Он сидел прямо, спина и плечи был напряжены, взгляд сосредоточен, руки быстро двигались над индикаторами и клавишами его пульта. Он повернулся к одному из мичманов и отдал команду, проследив, чтобы тот верно все выполнил. Карпов видел, что он был готов к бою и подумал, что именно поэтому Самсонов был идеален в подобной ситуации. Он не думал, а просто действовал. Он был элементом хорошо отлаженного механизма, и сделает все правильно, когда Карпов нажмет нужную кнопку.

Роденко прервал их, оповестив в появлении новых целей.

— Надводная групповая цель на пределе досягаемости, четыре корабля, пеленг два два пять, скорость двадцать узлов.

— Капитан… — попытался еще раз Федоров, но Карпов резко развернулся, указывая на экран пальцем.

— Вот, — резко сказал он. — Зачем здесь эти корабли, Федоров? Молоко развозят?

— Это, должно быть, авианосец «Уосп» и его сопровождение. Они должны развернуться на юг в ближайшее время. Они не представляют угрозы, товарищ капитан.

— Они точно не будут представлять угрозы после того, как я покончу с ними, — сказал Карпов.

— Но вы не можете атаковать эти корабли, товарищ капитан! Помните, что говорил адмирал? Что будет, если американцы в результате вступят в войну раньше времени?

— Орлов, — повернулся Карпов к грозному начальнику оперативной части. — Прошу вас вывести Федорова с мостика. Он освобождается от своих обязанностей, — у Карпова были другие планы касательно американцев. И вступят они в войну на три или четыре месяца раньше, чем нужно, для него не имело значения. Ему нужно было, чтобы американские войска не достигли Рейна раньше советских, и он убедится, чтобы так все и было. И это было только начало.

— Так точно! — Орлов навис над Федоровым мгновением спустя, и хотя штурман понимал, что капитан намеревается совершить ужасную ошибку, он ничего не мог сделать. Он знал, что Орлов теперь не даст ему покоя следующий месяц, если, конечно, они все смогут прожить так долго. Он бросил на капитана пристальный угрюмый взгляд и направился к выходу из цитадели, получив в спину не слишком нежный тычок со стороны Орлова. Тот обернулся на капитана через плечо и усмехнулся. — Я пришлю Товарища[97] ему на смену. Он не такой разговорчивый.

* * *

33-я поисковая эскадрилья была частью более крупного соединения – 33-й истребительной группы, защищавшей восточное побережье Соединенных Штатов. Ее пилоты с гордостью носили на плече шевроны в виде огненного меча на синем щите с девизом «Огонь из облаков». Именно им предстояло столкнуться этим утром с чем-по подобным в лице восьми ракет С-300, внезапно показавшихся в утреннем небе. Первыми их увидел второй лейтенант Джо Шеффер, запросивший остальных по рации:

— Эй, что это там на двенадцать? — он присмотрелся и увидел что-то, похожее на пламенный меч, прорезавший небо и оставляющий за собой длинный дымный след. Однако у него была лишь секунда на то, чтобы подумать над происходящим, потому что ракеты преодолели отделяющее их от самолетов расстояние с ужасающей скоростью, и все небо словно взорвалось шарами огня и градом металлических стержней, плотно упакованных в боеголовки. Шеффер погиб прежде, чем успел сказать хоть слово, его самолет просто разорвало. Та же участь постигла Данкса и Бейли, его товарищей по авиакрылу. Три их самолета были сбиты одной ракетой.

Находящийся далеко от них лейтенант-коммандер Бун с изумлением и ужасом наблюдал, как шесть мощных взрывов разметали старые Р-40, словно мухобойка. Шесть, а затем еще восемь устремились в море огненными шарами. Микс, Хаббард, Уолкер, Хантсдорф и Фримен были мертвы. Бетелю, Брэдли и Риггену повезло меньше, и они оставались в сознании, когда их самолеты разбились. «Вархоки», самолеты знаменитых «летающих тигров» сбивали как мух.

Только инстинкты позволили Буну толкнуть ручку от себя, открыть дроссельную заслонку и бросить самолет в резкое снижение. Он никак не мог подняться выше огненных шаров, рвущих его товарищей, и единственным выходом было снизиться настолько, насколько это было возможно. Только те, кому эта же идея пришла в первые же безумные секунды, сумели выжить. Те, кто бросился влево или вправо, или же попытался набрать высоту оказались прямо посреди града бритвенно острых осколков боевых частей ракет, рвущихся в центре формации. Точно так же, как было тогда, когда ракеты разрывали самолеты с «Фьюриеса». Но английские пилоты хотя бы понимали, что летят навстречу опасности. Для американцев это солнечное утро после волнительного взлета с авианосца превратилось в пытающий ад совершенно неожиданно.

Восемнадцать самолетов были уничтожены ракетным залпом, еще шесть получили такие повреждения, что также спикировали в море. Только один пилот впоследствии был спасен. Остальные шесть самолетов, пилоты которых рванули к поверхности моря вслед за Буном, были единственными самолетами, вернувшимися к «Уоспу». Не зная, что ожидало их впереди, они мудро повернули обратно к оперативной группе флота, со страхом и тревогой несясь над самыми волнами. Бун нашел в себе достаточное присутствие духа, чтобы связаться с «Уоспом» и прокричать предупреждение:

— Мэйдэй! Мэйдэй! Нас атаковали!

В один момент мучительного пути обратно он обернулся через плечо и увидел еще один пламенный след, несущийся в его сторону на большой высоте, но он прошел мимо, не обращая внимания на крошечные истребители, явно направляясь к другой добыче. За ним последовал еще один, за ним третий, и когда Бун и его товарищи наконец, увидели вперед корабли оперативной группы, он заметил бушующее пламя и дым, заволакивающий горизонт. Что такое? В это утро он уже не мог знать, что думать, но, приближаясь к оперативной группе и набирая высоту он увидел, как крейсер «Винсеннес» и эсминцы «О'Брайен» и «Уальк» открыли по ним огонь из всех орудий! Мгновением спустя он понял, почему. Находившийся за ними авианосец «Уосп» превратился в пылающую и дымящую груду металла.

— Эй вы, крысы морские! — закричал он по рации. — Мы свои! — он знал, что флот не намеревался давать никому шансов. Они были атакованы, и, увидев приближающиеся самолеты, открыли огонь из всех стволов. Эсминцы рассыпались во все стороны, сбрасывая глубинные бомбы, вспенивающие океан взрывами, но Бун знал, что это была не атака подводной лодки. Крейсер освещал небо трассерами всех восьми 12,7-мм пулеметов, двух 37-мм зениток и даже огнем 127-мм вспомогательных орудий. Своими они были или нет, им не следовало приближаться к нему.

Бун резко накренился и ушел в сторону, несколько других самолетов последовали за ним. Он решил держаться в стороне от военных кораблей, пока там не возобладают более холодные головы. Тем не менее, он хотел связаться с кем-либо по рации и понять, что делать. Он подумал, что может достичь побережья Гренландии или же просто посадить самолет на воду поблизости от своего корабля, когда сможет приблизиться к нему. Одного взгляда на «Уосп» хватило, чтобы понять, что о посадке на него не приходилось и думать. Оглянувшись через плечо, он увидел, как корабль заваливается на борт. Ему показалось, что он увидел людей, прыгающих в воду с охваченных огнем палуб.

Боже всемогущий. Это точно были не япошки, и, конечно же, не бритты. Их атаковали, должно быть, немцы, но чем? Немного набрав высоту, он увидел это снова. Разъяренные красные акулы прочертили небо, направляясь к их кораблям. Одна ударила в палубу на нереальной скорости, другая просто нырнула вниз, и обе поразили крейсер «Винсеннес» с поразительной точностью, породив колоссальный взрыв.

Он увидел, как оранжевое пламя вспыхнуло на миделе крейсера, а в небо устремился столб черного дыма. Что за оружие использовал враг? Это были словно летящие по небу торпеды, но он точно знал, что выпустила их не подводная лодка. Ничего подобного он в жизни не видел.

— Боже всемогущий! — только и смог он сказать.

Его появление над кораблями стало причиной паники и неразберихи. На кораблях решили, что подвергаются атаки вражеской авиации, пока кто-то, наконец, не заметил белую звезду на крыльях последнего самолета, следующего за Буном.

— Эй, это же наши Р-40! — сказал он. — Прекратить огонь!

* * *

В пятнадцати милях к юго-западу от них, корабли Оперативной группы 16 степенно брели на скорости в 15 узлов. Эсминцы двигались первыми широкой дугой, а за ними следовали крейсера «Куинси» и «Уичито». Следом за ними двигалась громоздкая туша старого линкора «Миссисипи», ведущего за собой четыре транспорта в двух колоннах по два, перевозящих топливо и другие расходные материалы для новосозданного контингента в Исландии. «Миссисипи» вел транспорты, словно толстая мать-гусыня, не подозревая о том, что «нацистский рейдер» приближался с севера, словно грозовой фронт, вместе с громом, молниями и другими проявлениями войны. Персонал мостика первыми услышал отчаянные переговоры пилотов Р-40. Теперь они с тревогой вглядывались в горизонт, пока не увидели столб черного дыма, слишком огромный, чтобы исходить из дымовых труб.

— Боевая тревога, — сказал капитан. — Тот корабль впереди явно горит. Эсминцам увеличить ход. Здесь могут быть подводные лодки.

Капитан Джеральд Райт некоторое время назад приподнял фуражку на прощание новому авианосцу «Уосп», уходящему вдаль. Теперь он видел это авианосец в бинокль у горизонта, и тот горел, выбрасывая в небо огромный столб дума. Понимали это янки или нет, они находились в состоянии войны.

Часть девятая

Дилеммы

Любопытно, чего люди больше всего боятся? Нового шага, нового собственного слова они всего больше боятся… власть дается только тому, кто посмеет наклониться и взять ее. Тут одно только, одно: стоит только посметь!

Федор Михайлович Достоевский[98]

Глава 25

Когда Самсонов доложил, что американские самолеты уничтожены, а авианосец поражен тремя ракетами «Москит-2» все в БИЦ взорвались криками радости. Карпов гордо стоял на мостике, сцепив руки за спиной и довольно улыбаясь, пока командир ракетно-артиллерийской части докладывал ему. Во всех маневрах и учениях «Киров» выступал в качестве карающей смерти американских авианосных ударных групп. Наконец, они уничтожили одну. По крайней мере, они так полагали.

Все понимали, что эта цель, старый эскортный авианосец, была несопоставима с громадными атомными ударными авианосцами, для противостояния которым создавался «Киров». Не было ничего удивительного в том, что российский корабль легко с ним расправился. Американцы просто беспечно шли своим курсом, без малейшего представления о том, что рядом была какая-то угроза. Они не получили никаких официальных сообщений о британских усилиях по перехвату нового немецкого рейдера, пока не стало слишком поздно. Р-40 были оснащены лишь обычными пулеметами, а ударные эскадрильи «Уоспа» остались в Норфолке. Авианосец имел лишь 89-мм броню, так что Самсонов мог применить против него ракеты, идущие на предельно малой высоте, которые легко пробили броню и нанесли серьезные повреждения внутренним конструкциям корабля. Взрывы разорвали небронированную палубу, вызвав пожары по всему кораблю. Четыре из шести котлов были уничтожены, а два оставшихся вышли из строя в течение нескольких минут, так как жар от пожаров был настолько силен, что изоляция котлов раскалилась докрасна.

Из 1 600 человек, находившихся на его борту, 572 погибли в течение первых пяти минут. Оставшийся экипаж вел борьбу за свои жизни, отчаянно пытаясь справиться с пожарами. Через пятнадцать минут вторичные взрывы вызвали пробоину в тонком корпусе и вода начала поступать неконтролируемо. Корабль накренился на пятнадцать градусов в течение считанных минут. Капитан Джон Ривз отдал приказ покинуть корабль и бросился с мостика, пытаясь найти выход из огненного ада. Он был вынужден выскочить в боковой люк и буквально прыгнуть с корабля, чтобы спастись. Сотни членов экипажа уже плавали в холодных водах северной Атлантики. К концу дня число погибших возросло до 1 127.

Эсминцы «О'Брайен» и «Уальк» продолжали сбрасывать глубинные бомбы на врага, которого даже не было поблизости. Крейсер «Винсеннес» обстрелял последних выживших пилотов 33-й эскадрильи, пока не был поражен двумя смертоносными ракетами «Санберн». Одна из них шла на предельно малой высоте, снова поразив броневой пояс в самой толстой его части. Однако на этот раз это были всего 127 миллиметров стали, меньше, чем у британского линейного крейсера «Рипалс», который при этом получил повреждения. Боевая часть проникла гораздо глубже, и урон был гораздо более серьезным, учитывая, что этот корабль имел от силы треть от водоизмещения «Рипалса».

Вторая ракета была одной из перепрограммированных Самсоновым для исключения ухода на малую высоту. Она просто спикировала на корабль на скорости, второе превышающей звуковую. Она ударила в носовую часть палубы, распотрошив внутренности корабля, два артиллерийских погреба и для верности вызвав пробоину в днище корпуса. Из 708 членов экипажа погибли 568. Если «Уосп» начал медленно оседать и уходить под воду, то «Винсеннес» превратился в груду пылающих обломков.

Два эсминца прекратили противолодочные действия и отчаянно пытались спасти столько выживших, сколько могли. Экипажи с опаской поглядывали на горизонт. «Уальк» сбросил сети и веревки и спустил все шлюпки, имевшиеся на борту, но ему не повезло превратиться в пытающую раскаленную сковороду в течение нескольких минут. Последняя ракета «Москит-2», идущая на предельно малой высоте нацелилась на эсминец, задержавшийся у пораженного крейсера, и легко разорвала маленький небронированный корабль, вызвав детонацию одного из четырехтрубных торпедных аппаратов, буквально разломав его пополам. Он затонул в течение нескольких минут со 163 членами экипажа из 192 и всеми, кого они успели спасти.

Увидев это, капитан последнего эсминца «О'Брайен» быстро отвел свой корабль на пораженный «Уосп», используя его в качестве прикрытия, пока его люди пытались спасти столько выживших, сколько могли. Ему повезло. Карпов, довольный уничтожением цели, решил дать только один залп шестью ракетами «Москит-2», полностью уничтожив 1-ю оперативную группу. Число погибших возросло до 1 882, еще 460 человек получили ранения. Это было почти столько же, сколько пострадает при нападении японцев на Перл-Харбор, которое должно было случиться через четыре месяца. Теперь 5 августа 1941 года стало днем, когда случилась крупнейшая в истории военно-морского флота США катастрофа в мирное время. Этот день стал новым «днем позора», когда президент узнал ужасные подробности неожиданного нападения тремя часами спустя.

* * *

После позднего обеда на борту тяжелого крейсера «Августа» президент Франклин Делано Рузвельт отдыхал на кровати в своей каюте, предаваясь своему увлечению – рассматривая несколько новых марок через лупу и думая, какие добавить в свою коллекцию по возвращению домой. На одной из них был изображен немецкий дирижабль «Граф Цеппелин», названный в честь графа Фердинанда фон Цеппелина, разработчика водородных дирижаблей, вылетевший 8 декабря 1934 из Фридрихсхафена в Германии в Ресифе в Бразилии. Приближалось Рождество, на борту дирижабля находились 19 пассажиров, груз свежесрезанных елок и связки открыток и другой праздничной почты. Рузвельт рассматривал одну такую марку, из Люфтпорта, Пар Авион, отмечая примечательный зеленый штамп в виде дирижабля, наложенного на рождественскую елку, когда раздался стук в дверь.

Скотчтерьер президента Фала немедленно залаял в ответ, и телохранитель Марк Райли поднялся и подошел к двери. Сын президента, Франклин-младший, обернулся через плечо, заметив силуэты троих человек, и услышал характерный голос Джорджа К. Маршалла, что-то говорящего телохранителю. Дверь распахнулась, и Маршалл вошел в каюту в сопровождении адмиралов Старка и Кинга, лица которых были серьезны и решительны. Маршалл заговорил первым, беря с места в карьер.

— Господин президент, — сказал он. — Нас атаковали.

Рузвельт посмотрел на него снизу вверх с озадаченным выражением.

— Японцы? — он ожидал проблем на Тихом океане в течение уже некоторого времени, но так скоро? Что случилось?

— Нет, сэр, — ответил Маршалл. — Немцы. 1-я оперативная группа во главе с авианосцем «Уосп» переправляла Р-40 в Исландию этим утром. В это же время британцы вели поиск немецкого рейдера, прорывающегося через Датский пролив.

— Мы только что узнали об этом, — добавил адмирал Кинг.

— Похоже, что «Уоспу» досталось от этого корабля, — продолжил Маршалл, — он подвергся удару и получил тяжелые повреждения. Вероятно, мы потеряем его в течение часа.

— Я понял… — сказал Рузвельт, опуская увеличительное стекло.

— Это не все, сэр, — сказал адмирал Старк. — Крейсер «Винсеннес» и эсминец «Уальк» тоже подверглись удару. Оба потоплены, сэр.

— Господи, — сказал Рузвельт. — Что это за корабль? Подводная лодка?

— Нет, сэр. Надводный рейдер неопознанного типа. Британцы предполагают, что это «Граф Цеппелин».

Рузвельт посмотрел на них с искренним удивлением. Он посмотрел на марку с изображением дирижабля, которую рассматривал несколько мгновений назад.

— Я не понимаю, — сказал он. — Наши корабли были атакованы старым пузырем? Как такое возможно?

— Прошу прощения, сэр, — ответил адмирал Кинг. — «Граф Цеппелин» это название нового немецкого авианосца, перестроенного из крейсера. Англичане утверждают, что он оснащен каким-то новым оружием… Некой ракетной системой, очень точной и позволяющей поражать корабли и самолеты на запредельном расстоянии. Мы только что получили эти сведения, сэр. Мы не знаем, как они могут запускать эти ракеты, даже не видя целей, но дьявол всегда кроется в деталях.

Взгляд Рузвельта помрачнел.

— Чем мы ответили врагу? — но все трое промолчали.

Адмирал Старк решился первым.

— Сэр, наши ребята даже не увидели немецкого корабля. Он находился за горизонтом. Они не обнаружили его ни визуально, ни радарами. Немцы атаковали наши Р-40 сразу после того, как они поднялись с «Уоспа» и направились в Рейкьявик. Они так и не поняли, что их атаковало. Это было было совершенно неожиданное нападение – подлое нападение на силы нейтральной страны.

— Понятно… — Рузвельт вдруг словно постарел на сто лет. Его щеки приобрели желтоватый оттенок, взгляд глубоко посаженных глаз приобрел ледяное выражение и устремился куда-то вдаль. Это состояние можно было назвать только зловещим спокойствием, словно он вдруг увидел все, что случится, дни, месяцы и годы, наполненные борьбой, дымом и огнем войны. И что-то в этом взгляде выдавало осознание собственной смертности, словно пробили какие-то часы и начался отсчет его собственных дней, уходивших, как листья, осыпающиеся с дерева поздней осенью, когда жизнь уже ушла, а впереди ждал только смертельный холод зимы.

— Господин президент, — сказал Маршалл. — Потери… Достаточно высоки. Мы не имеем окончательных цифр, но ясно, что это более двух тысяч человек. В свете ситуации, я советую вернуться в Вашингтон.

— Где сейчас Черчилль?

— В море, сэр. Видимо, англичане также заработали разбитый нос, когда попытались преследовать рейдер. Точно как инцидент с «Бисмарком». Их корабли сосредотачиваются вокруг «Принца Уэльского», сэр. Премьер-министр в данный момент находится на его борту.

— Так он прибудет или нет? — спросил Рузвельт.

— Насколько мы знаем, господин Черчилль намерен добраться сюда, чтобы встретиться с вами, но мы можем сообщить ему об этом решении и отменить конференцию, пока…

— Нет и еще раз нет, генерал. Этого нельзя делать. Если господин Черчилль решил предстать перед лицом опасности, то мы сделаем то же самое. И с нами линкор, если я не ошибаюсь.

— Верно, сэр, — сказал адмирал Кинг. — Но англичане сообщили нам, что два их линкора получили повреждения, когда пытались перехватить немецкий корабль. В интересах безопасности, сэр, я бы советовал принять предложение генерала.

— Я накладываю вето на это предложение, — решительно сказал Рузвельт. — Вопрос закрыт. Увеличьте ход, джентльмены. Меня не волнует, как вы это сделаете, но доставьте меня на Ньюфаундленд как можно скорее. И сообщите Черчиллю, что я буду ждать его.

Маршалл уже видел Рузвельта в таком состоянии ранее, и знал, что если президент принял решение, убедить его в обратном не было никакой возможности.

— Хорошо, сэр, — сказал он. — Если мы наберем полный ход, я полагаю, мы прибудем к месту встречи на день раньше.

— Хорошо… — Рузвельт позволил себе вымученную улыбку. Затем его лицо снова стало мрачным. — Известите господина Уэллса и остальных. И отправьте шифрованное сообщение госсекретарю Халлу. Скажите ему, что я намерен собрать общую сессию Конгресса немедленно по возвращении, и он должен согнать всех кошек в стадо до этого. Это вовсе не немецкая подлодка, решившая поиграть с эсминцем, сопровождавшим наш конвой. Это нечто совсем иное.

Раздался стук в дверь, и вошел второй сын президента Эллиот, с фуражкой под мышкой и горящими глазами.

— Только что сообщили, — сказал он с растерянным выражением лица. — «Уосп» потоплен!

Рузвельт подался вперед, протягивая руку к трубке и табакерке.

— Берите стулья, господа. Нам нужно многое обсудить.

* * *

На борту «Принца Уэльского» удалой премьер-министр встретил решительное сообщение Рузвельта с большим удовлетворением. Он прихлопнул в ладоши и его глаза засветились огнем новой надежды. Словно из-за серого горизонта наконец-то встало солнце, рассеивая туман войны и предвещая время, когда его страна будет спасена, а нацистская Германия побеждена раз и навсегда.

С ним находились генерал сэр Джон Дилл, начальник имперского генерального штаба и адмирал сэр Дадли Паунд, первый морской лорд и начальник главного морского штаба. Новости дошли до них днем ранее, когда они поднимались на борт эсминца «Ориби», чтобы направиться к «Принцу Уэльскому», стоявшему на якоре с начищенными палубами и светящимся от свежей краски. Адмиралтейство было не радо узнать о результатах попыток Уэйк-Уолкера атаковать немецкий рейдер, а когда Тови доложил, что его корабли были атакованы, даже не видя противника, пошли разговоры о том, что следует отменить визит..

Черчилль и слышать ничего не желал об этом и настоял на том, что им следует подняться на борт и направиться на долгожданную встречу с американским президентом в бухте Арджентия. Адмирал Паунд неохотно согласился, и линкор вышел из Скапа-Флоу на несколько часов раньше, чем было запланировано, желая скорее оказаться в море. Вскоре после этого они попали в грозовой фронт, и три эсминца, сопровождавшие «Принца Уэльского» потеряли его, но Черчилль потребовал, чтобы они не ждали их. «Полный вперед!», — сказал «Бывший морской человек», как часто называл себя Черчилль, некогда сам занимавший пост первого морского лорда.

К полуночи «Принц Уэльский» отошел достаточно далеко в море и находился в нескольких милях к востоку от побережья Ирландии. Вскоре они получили сообщение об атаке на «Рипалс» и «Короля Георга V» и намерении Тови собрать все свои корабли и создать прочный заслон для обеспечения безопасности премьер-министра.

— Почему ему просто не догнать немецкий корабль и не покончить с ним? — проворчал Черчилль.

— В обычных обстоятельствах я бы согласился с вами, сэр, — сказал адмирал Паунд. — Но, учитывая ситуацию, я, скорее, должен поддержать решение Тови. Вы настояли на том, чтобы подвергнуть себя опасности. Нашей обязанностью является доставить вас к месту назначения в безопасности. У Тови хорошая голова на плечах. Я считаю, что он намерен соединиться с нами в свое время. Затем, после того, как мы благополучно доставим вас на Ньюфаундленд, мы решим этот вопрос, как уже решили вопрос с «Бисмарком», сэр.

Черчилль кивнул, пожевывая сигару.

— Да, но какой ценой, сэр Дадли? Мы потеряли «Худ», чтобы перехватить того демона, а теперь это. Что вы намерены делать с новыми ракетами, которые используют немцы?

— Они достаточно впечатляют, сэр. Я не могу сказать, что я что-либо о них слышал. Похоже, в Блетчли-Парк что-то упустили.

— Это так, — сказал Черчилль. — Ну что же… Позвольте сказать прямо. Сколько ракет может быть на этом корабле? Если нажать на него, то они рано или поздно кончатся, и тогда мы сможем взять его за горло и придушить, — он сжал кулак, подчеркивая свои слова.

— Боюсь, что американцы пострадали слишком сильно.

— Да, но сколь бы трагичным ни было это нападение для американцев, этот подлый поступок в не меньшей степени разозлит их. Рузвельт не проглотит этого, он не такой человек, насколько я могу судить. Это все меняет, господа. Я убежден, что после того, что случилось, американцы присоединятся к нам. В этот тяжелый час мы встанем плечом к плечу, и пусть потопление этого корабля станет первой совместной боевой операцией наших стран, как союзников в этой войне. Это должно случится, рано или поздно. Но лучше рано. Англия сильно обеспокоена. Чем скорее это случится, тем лучше.

— Верно, сэр, — сказал генерал Дилл. — Мы бы приветствовали полную поддержку со стороны американцев. Адмирал сообщил мне, что у них есть значительные военно-морские силы в районе Ньюфаундленда в данный момент. Джерри выбрали неправильное время для подлого нападения на флот США. Честно говоря, я не могу себе представить, что творилось у них в головах. Это было откровенное нападение с тяжелыми последствиями на силы нейтрального государства. Вы совершенно правы, сэр. Американцы этого так не оставят. Мы получили сообщение, что Рузвельт ускоренно движется к Ньюфаундленду.

— Значит, мы не опоздаем, — сказал Черчилль. — Мне нужно отправить шифрованное сообщение в Парламент. Если Рузвельт решил объявить войну Германии, очень вероятно, что Япония также вмешается. В этом случае, я хочу, чтобы мы были готовы немедленно объявить войну Японии. В действительности, я нахожу верным ваш план отправить «Принца Уэльского» и «Рипалс» на Тихий океан после конференции.

— «Рипалс» придется какое-то время подлатать, — сказал Паунд, — он сохранил плавучесть, с орудиями все в порядке, но немцы пробили пару дыр в бортовой броне, которые придется заделывать.

— Да, они повредили его, как и «Фьюриес».

— «Король Георг V» также подвергся удару, сэр. Но на сей счет беспокоиться не о чем.

— Это утешает, товарищ адмирал. Поэтому я полон решимости поймать и потопить немецкий корабль. И если мы выловим его капитана после того, как мы это сделаем, я прослежу, чтобы его повесили.

Глава 26

Федоров выскользнул из своей каюты и направился в лазарет так быстро, как только мог. К счастью, очереди там не было, и не было шансов, что Орлов увидит его. Он вошел, с облегчением увидев Золкина, сидящего за рабочим столом.

— Здравствуйте, Федоров. Чем могу помочь?

— Как адмирал, доктор?

— Все хотят знать, как адмирал. Принесли цветы? Ему уже намного лучше, но пока он спит в изоляторе.

Штурман поерзал, словно колеблясь из-за того, что намеревался сказать. Золкин долго смотрел на него, много поняв, взглянув ему в глаза. Однако он наметил и синяк на верхней части щеки Федорова, и встал, направившись к смотровому столу.

— Садитесь, — он хлопнул по столу ладонью и Федоров опустился на него.

— Откуда это? — Золкин отвел его подбородок в сторону, одновременно потянувшись за антисептиком и марлей.

— Это не важно, — тихо сказал Федоров.

— Я думаю, что важно, — сказал доктор. — Полагаю, Орлов опять был не в настроении?

Федоров вздохнул и утвердительно кивнул.

— Вы же знаете, что случилось, когда адмирал заболел, — сказал он. — Капитан…

Золкин пристально посмотрел на него и приложил к синяку антисептик.

— Карпов, по-моему, стал несколько агрессивен.

— Он совершил ужасную ошибку, — сказал Федоров и поведал врачу о том, что случилось, о том, что американские самолеты всего лишь перелетали без оружия на новое место базирования. — Я пытался предупредить его, убедить, но он отстранил меня от обязанностей. Затем он атаковал американскую оперативную группу. Я опасаюсь, что было очень много жертв…

Золкин прервал его. Он принял большую солидность, а на лице отчетливо отразилось беспокойство.

— Похоже, что капитан не хотел выбрасывать в окно сигару и вместо этого выбросил собачку, — сказал он, имея в виду отрывок из «Идиота» Достоевского о том, как генерал Иволгин рассказывал о том, как как-то раз долго ехал в одном купе с женщиной, которая жаловалась на его сигару и выбросила ее в окно. Иволгин сказал, что был настолько выведен из себя, что в отместку выбросил в окно собачку этой женщины! История была вымыслом, прекрасным примером русского vranyo, слушатель генерала утверждал, что прочитал о том же самом в бельгийской газете несколько дней назад. Причем он нарушил освященные временем традиции vranyo и высказал лжецу все в лицо, вместо того, чтобы слушать с серьезным лицом.

Доктор Золкин не знал, сколько было правды, а сколько вымысла в рассказе Федорова, но решил остаться в роли верящего слушателя. Затем он спросил:

— Что за корабли он обстрелял? Все серьезно?

— Авианосец и несколько более мелких кораблей сопровождения, осуществлявших проводку конвоя в Исландию. Доктор, они даже не знали о нас! Карпов дал по ним полный залп «Москитами-2». Вы разве не слышали их запуска?

— Я больше разбираюсь в других москитах, Федоров. Все ракеты звучат для меня одинаково, все они убивают так или иначе, так что я не обращаю на них внимания.

— Но это больше не учения, доктор. Мы не на маневрах. Сегодня погибло множество людей, я боюсь, великое множество.

Золкин кивнул и, немного помолчав, ответил:

— Мы же военный корабль. Мы потратили миллиарды рублей, чтобы построить его, оснастить экипажем, ракетами, орудиями и торпедами, а затем отдать под командование всех этих людей в мундирах и фуражках, чтобы делать свое грязное дело. В конце концов, мы просто акула. Да, этот корабль большая белая акула с очень острыми зубами. Не стоит удивляться тому, что акула ведет себя именно как акула, в особенности, если ей командуют люди, сами превратившиеся в акул.

Федоров опустил глаза, затем поднял.

— Адмирал знает?

— Ему не следовало нести вахту прошлой ночью, — сказал Золкин. — Но я подозреваю, что даже если бы он остался в своей каюте, он был бы слишком занят чтением вашей книги, чтобы найти время для сна. У него истощение, человек в его возрасте не имеет той выносливости, чтобы так долго обходиться без сна. По крайней мере, я убедился, что он провел здесь сутки и получил столь необходимый отдых.

— Что с ним случилось? — взволнованно спросил Федоров.

— ДППГ. Доброкачественное позиционное пароксизмальное головокружение. Ничего серьезного, это пройдет. Частицы, содержащиеся в жидкости во внутреннем ухе, пошли в одну сторону, корабль в другую. В сочетании с усталостью и стрессом это вызвало внезапную дезориентацию. Ничего серьезного. Еще сутки, и он встанет на ноги, но ему нужно отдохнуть, — он решительно поднял палец.

— Я понимаю… Но, доктор…

— Да, я знал, что будет сказано это «но, доктор»… Что случилось, Федоров?

— Сегодняшняя атака… Все говорят о том, что мы потопили американский авианосец! Они смеются и шутят, словно это были учения. Но эта атака может иметь последствия, которых мы сейчас даже не можем себе представить. Это взбесит американцев, точно так же, как японское нападение на Перл-Харбор разбудило в них гнев, и посмотрите, что из этого вышло? Они построили тридцать ударных авианосцев, еще сотню мелких эскортных, десять линкоров, семьдесят крейсеров, более восьмисот эсминцев и двести подводных лодок, не говоря уже о четырехстах тысячах самолетов!

— Они разгромили Японскую империю и практически сожгли всю эту страну дотла с помощью всего лишь трети своих военных сил. И освободили половину Европы и всю Азию всего за четыре года[99]. Это не те Соединенные Штаты, которые мы знаем в нашем времени, доктор. Они не начнут с мягкой силы санкций. Они не будут перебрасывать батальон туда, бригаду туда, несколько самолетов сюда, отправлять авианосец поплавать туда-сюда неделю или две. Они не будут вести войну десять лет, как США сделали в Ираке и Афганистане, чтобы затем сложить руки и уйти ни с чем. Нет… Эти Соединенные Штаты не остановятся ни перед чем для достижения своих целей. И эта война не похожа ни на что, что мы можем себе представить. Здесь сто тысяч человек могут погибнуть в неудачные пару дней. Карпов сунул руку в улей. У нас один корабль. Сколько ракет, по его мнению, у нас есть?

— Вы хорошо знаете историю, Федоров, — доктор закончил наносить антисептик ему на щеку. — Я полагаю, будет целесообразно держаться подальше от Орлова некоторое время. Что касается адмирала, я должен буду немного поговорить с ним.

— Нам нужно больше, чем поговорить, доктор. Я боюсь, что капитан имеет что-то на уме относительно Атлантической хартии. До конференции остается всего несколько дней, и теперь, как только силовая установка будет готова к высоким оборотам, он направится туда на полном ходу, снося все на своем пути.

Золкин серьезно кивнул.

— А что именно у него на пути?

— На данный момент, еще одна американская оперативная группа. Линкор «Миссисипи», два крейсера, пять эсминцев и четыре транспорта. За ними находится еще одна, обеспечивающая сопровождение президента на базу Арджентия. Карпов атакует любые корабли, которые обнаружит. В данный момент мы глушим частоты всех их радаров. Они не могут видеть нас, а мы можем сбить любой самолет, оказавшийся поблизости. Мы имеем в пять раз большую дальность огня и можем поражать их корабли прежде, чем они вообще могут узнать о нас. Это не война, доктор, это расчетливое убийство. Наша единственная слабость в ограниченном боезапасе, и я боюсь, что когда наши ракеты начнут заканчиваться…

Доктор понял, в чему клонил Федоров. Он потер подбородок и наклонил голову.

— Я вас понял, — сказал он. — Сделаю все, что смогу.

— Благодарю вас. Все, что вы можете сделать, это как можно скорее поставит на ноги адмирала.

Золкин улыбнулся.

— Для этого и нужны врачи. Адмиралы, капитаны, генералы, все они посылают людей в бой, а нам потом приходится собирать их по частям. Что же касается вас, то я советую вам отдохнуть. Начальник инженерной части был здесь час назад. Если вас это успокоит, я сказал ему, что он может занять свое время, работая над силовой установкой. Я был весьма настойчив, — он снова подмигнул Федорову, мгновенно снимая все ощущение изоляции и одиночества, тяжким грузом лежавшее на плечах молодого штурмана последние несколько дней.

— А теперь, — сказал доктор, — спать! Это предписание врача. Зайдете за рецептом в 18:00.

— Каким рецептом?

Золкин лишь улыбнулся, и Федоров понял, что обрел союзника.

* * *

На мостике царили победные настроения. Карпов приказал отправить Ка-226 в сторону американской оперативной группы и произвести съемку. На этот рад он без колебаний поверил в то, что увидел. Пространство было все еще окутано дымом от горящего топлива, а единственный уцелевший американский эсминец плелся на юг, нагруженный всеми, кого ему удалось спасти. Слишком многие остались, как погибшие во время удара, так и умершие в первый час в воде. «О'Брайен» остался, насколько мог, но после того как «Уосп» окончательно завалился на бок и начал тонуть, его капитан решил, что никому не будет лучше, если еще один удар разорвет корабль на части. Он помчался на юг, навстречу «Миссисипи» и 16-й оперативной группе, которая спешила на север, чтобы оказать любую возможную помощь.

Четырем транспортникам с войсками и припасами было приказано немедленно вернуться в бухту Арджентия. Два эсминца ушли с ними, а остальные три на полном ходу направились на север, чтобы подобрать последних выживших. За ними шло ядро оперативной группы – крейсера «Куинси» и «Уичито» и линкор «Миссисипи». Однако в 16:00 оперативной группе было приказано остановиться, а затем развернуться и направляться в бухту Арджентия. Видимо, адмиралы хотели собрать все яйца в одну корзину, тщательно подсчитать, а затем разработать некий план действий против невидимого и смертоносного немецкого рейдера.

Карпов изучал трансляцию, внимательно следя за действиями трех эсминцев и убедился, что они прибыли лишь для спасения выживших. Вскоре они также развернулись и направились на юг, оставив обломки, все еще держащиеся на поверхности покрытого нефтяными пятнами моря. Персонал мостика собрался у монитора, их глаза светились, пока на вертолете не дали приближение и они не увидели тела, плавающие среди обломков. Увидели они и одного выжившего, поднявшего руки, отчаянно пытаясь привлечь внимание экипажа одного из эсминцев. Затем, обессилев или потеряв сознание от холода, от отпустил обломок мачты за который держался, и море поглотило его.

У моряков существовал неписаный закон, связывавший каждого из них. Суть его была в том, что они жили и умирали по прихоти силы, большей, чем кто-либо мог понять, и что на месте каждого, оказавшегося в воде, мог быть любой из них.

Зрелище того, как последний выживший исчез в затянутых дымом серых волнах притушило огонь в глазах мичманов из персонала мостика. Это был ощутимый сдвиг в боевом настрое, сменившийся угрюмым молчанием, за которым, возможно, к каждому из них пришло осознание того, что они сделались смертельным врагом двух держав, правивших этими морями, и впереди их не ждало ничего, кроме битвы за выживание или смерти, подобной то, что пришла к людям, которых они видели на экране. Один за другим они медленно направились на свои посты, держа свои мысли при себе и понимая, что всем им предстоит немало тягостных минут, когда они попытаются уснуть. Орлов заметил это. Он ощущал то же самое, но его единственной возможной реакцией было перенаправить свои эмоции в насмешливый гнев.

— Вот придурки, — сказал он. — О чем они думали, когда поднимали свои самолеты? Что мы будем просто сидеть и ждать, пока они придут и закидают нас бомбами? Нет уж. Они получили то, что заслужили, мать их за ногу, и я надеюсь, что это их чему-то научило.

Все посмотрели на него с опаской, но никто ничего не сказал – инцидент с Федоровым все еще не был ими забыт. Все было не так, как говорил Орлов, они это знали. Американцы не намеревались их атаковать. Они не были вооружены. Они даже не знали о присутствии «Кирова», никто из них даже не увидел врага, поразившего их оружием, возможностей которого они даже не могли себе представить. В этом понимании крылось какое-то осознание собственной вины, и каждый принимал это по-своему.

Для Карпова это было успокоением. С Орловым на его стороне никто не мог ставить его решения под сомнения. Его ум уже прошел возможные упреки и устремился к маневру в южном направлении. Да, ему еще предстояло объяснить свои действия адмиралу, но он вполне мог рассчитывать оправдаться – американцы первыми нанесли удар, подняв самолеты, как и сказал Орлов.

Почему в инженерной части так долго копались с системой охлаждения реактора? В ходе этого столкновения корабль мог развивать не более десяти узлов. Ему нужна была скорость, чтобы направиться на юг и занять наилучшую позицию для сражения, которое было вопросом лишь времени и морских миль. Что сделано, то сделано. Ему предстояло жить с этим и потому не следовало тратить время на сомнения над поверженным врагом.

Карпов знал, что рискует. Это ощущение возникало у него много раз, когда он, наконец, решал привести в исполнение свои планы против потенциального противника, потому что знал, что может потерпеть неудачу. Американцы были лишь еще одной ступенькой на лестнице, по которой, как ему виделось, он должен был взойти. Завтра будет новый день, и кто знает, что могло случиться. Человек не может быть не слишком осторожен, ни слишком смел, подумал он. Чего ради?

Он был осторожен большую часть жизни. Тщательное планирование, терпение и много тихих страданий привели его к этому месту. Теперь он, наконец-то, решился на нечто дерзкое, и ощущал странное головокружение, глядя на сводки по повреждениям, нанесенным противнику. Наверное, это было похоже на то, что испытывал Орлов, когда бил кого-то в лицо, подумал он. Пьянящее, самодовольное ощущение собственной власти. Оно заглушало запах стыда, который преследовал его все эти годы и заставлял ощущать себя кем-то большим, чем он был ранее.

Он задумался о боезапасе и повернулся к Самсонову, запросив сводку.

— Израсходовано двенадцать ракет «Москит-2», остаток двадцать восемь. Израсходовано шестнадцать ракет С-300, остаток сорок восемь. Израсходовано тридцать две ракеты «Клинок», остаток девяносто шесть. Зенитные орудия израсходовали около пяти процентов снарядов. Носовое 100-мм орудие выпустило шесть снарядов из тысячи. Снаряды к 152-мм орудиям и торпеды не использовались. То же касается и вспомогательных противокорабельных ракет.

Капитан потер руки. Не считая противокорабельных ракет «Москит», а также почти полного боезапаса ракет С-300, в его распоряжении были замечательные 152-мм орудия, все еще не вступавшие в дело. Кроме того, у него были еще две пусковые установки ударных ракет с десятью ракетами каждая.

— Мы получили дополнительный боекомплект ракет MOS-III «Старфайер»?[100] И что насчет ударных ракет?

— Нет, товарищ капитан. Стрельбы этими ракетами не планировались, поэтому дополнительный боекомплект не был принят на борт. Но мы имеем стандартный боекомплект из десяти ракет для обеих систем.

Карпов молча обдумал ситуацию. С этими двумя боекомплектами всего у него находилось в распоряжении сорок восемь ракет, способных наносить удары по вражеским кораблям. Оба зенитно-ракетных комплекса были проверены и готовы, но ему следовало быть экономным в использовании противокорабельных ракет в ближайшие дни. Нужно было уточнить еще один аспект.

— Что насчет спецбоеприпасов?

Самсонов поднял глаза.

— Прошу прощения, товарищ капитан, но я не имею этой информации. Только адмирал имеет допуск к информации по состоянию специальных боевых частей.

Верно, подумал Карпов, и у адмирала имеется ключ на шее, как и у меня. — Благодарю, Самсонов, — спокойно сказал он.

Проблема заключалась в том, что для постановки ядерной боеголовки на боевой взвод и запуска оснащенной ей ракеты требовались оба ключа, по крайней мере, если система была настроена по умолчанию. Если он намеревался заполучить в свои руки второй ключ, пришло время сделать это, пока адмирал был нездоров. Но как сделать это, не вызвав недовольства экипажа? Он знал, что их любовь и уважение к адмиралу Вольскому могли стать непреодолимым препятствием, если бы ситуация дошла до открытого противостояния.

Он пристально рассмотрел ситуацию. Орлов был на его стороне. Орлов был хорош в кабацкой драке, а Карпов слишком хорошо понимал важность прямых и решительных действий. Проблема была не в Орлове, подумал он, а во мне! У меня все еще начинали дрожать колени, когда я думал о том, что адмирал скажет и сделает, когда узнает.

Он утешил себя мыслью о том, что Орлов, похоже, поддержал его, но решится ли взрывоопасный начальник оперативной части не отходить на задний план, когда Вольский вернется на мостик? А что насчет остальных офицеров? Роденко подчинялся тому, кто нес вахту на мостике. Он подумал, что мог положиться на Самсонова, Федоров был очевидной кисейной барышней, а Тарасов выглядел несколько потерянным, привычно вслушиваясь в шумы моря и словно витая где-то очень далеко. Но о чем он думал на самом деле? Все старые страхи и сомнения, всегда беспокоившие его в трудные времена, вновь заявили о себе. Однако что сделано, то сделано.

Как там адмирал? Сколько у него было времени прежде, чем Вольский встанет на ноги? Мог ли он поговорить с адмиралом, объяснить ему ситуацию, убедить в своей правоте? Мог ли он заставить того увидеть возможности, открывшиеся перед ними? Он мог настаивать на использовании ядерного оружия, но что делать, если адмирал не согласится?

Карпов был расстроен и обеспокоен. Да, ему было хорошо в командирском кресле, без Вольского, стоящего над душой и хлещущего его одним неудобным вопросом за другим. Но это было рискованно. Он ощущал неудобство от света мерцающих ламп. В боевой обстановке мостик освещался лишь красным светом аварийного освещения. Кроваво-красные лампы смотрелись несколько угрожающе, но их свет странным образом успокаивал его.

Он устремился к возможностям, открывшимся впереди. Что делать, если адмирал утратит дееспособность? Будучи капитаном первого ранга, он останется старшим офицером на корабле. На борту были также два других капитана – Золкин и Орлов технически имели звания капитанов, однако второго и третьего ранга, и потому находились ниже его в цепочке командования. Орлов был начальником оперативной части, и, технически, Карпов мог объявить чрезвычайное положение и назначить его своим Starpom, достаточно легко обойдя Золкина. Оставшимся лейтенантам[101], любого ранга, не останется ничего, кроме как принять ситуацию. При необходимости он мог вызвать сержанта Трояка и его морпехов, чтобы подкрепить свое решение. Однако если начнется противостояние с адмиралом, на чьей стороне окажется Трояк? Вольский был не просто адмиралом, он был адмиралом флота с одной большой звездой на погонах, на четыре ранга выше Карпова по званию.

Он решил, что ему нужно обойти корабль и оценить обстановку. Словно мыши, выбирающейся из норы в темный продуваемый дом, ему нужно было провести разведку, чтобы оценить свои перспективы. Он знал, где лежал сыр. Но мог ли он до него добраться? Сначала он намерился проверить инженерную часть, а затем зайти в лазарет, чтобы повидать Вольского. На обратном пути у него также будет короткая беседа с Трояком.

Глава 27

6 августа 1941 года

16-я оперативная группа ВМФ США двигалась на юг. Впереди шли четыре транспортника, за которыми следовали крупные корабли охранения, стремившиеся прикрыть транспорты от любых новых атак. Вслед за ними на юг медленно двигался «Киров», словно волк-одиночка, следующий за стадом бизонов. Он прошел прямо через район, где сгорел и затонул «Уосп» вместе с «Винсеннесом» и «Уальком». Многие члены экипажа поднялись на палубу, перегнувшись через перила, или выглядывали из люков, рассматривая обломки и черные пятна сгоревшего топлива. В воде все еще виднелись тела, и это жуткое зрелище привело их в угрюмое молчаливое состояние с оттенком чувства собственной вины. Для многих это были первые реальные военные действия, первый личный опыт лицезрения последствий войны.

В двухстах милях к юго-востоку корабли адмирала Тови соединились с крейсерами Соединений «П» и «К». «Саффолк» с адмиралом Уэйк-Уолкером на борту и «Девоншир» дали о себе знать сигналами семафоров. Два его крейсера и пять из восьми эсминцев заправились в Рейкьявике и были готовы к бою. Оба авианосца отправились в Скапа-Флоу в сопровождении трех эсминцев. Крейсера Виана «Нигерия» и «Аврора» встретились с танкером к югу от Исландии и заправились под завязку, после чего поспешили на юг на соединение с основными силами. После того как они, наконец, прибыли, Тови повернул на юг, чтобы найти еще одну заблудшую овцу, «Принца Уэльского». Как только оператор заметил его на радаре, а затем впередсмотрящий доложил, что видит его прямо по курсу, адмирал вздохнул с облегчением.

— Ну что же, по крайней мере, я начинаю ощущать себя командующим флотом, — сказал он Бринду. Теперь у него было два новых линкора, а также «Рипалс», потрепанный, но готовый к бою. Четыре крейсера позволили прикрыть эти корабли, а пять эсминцев сформировать заслон против подводных лодок на удалении от основных сил. Также они могли заблаговременно оповестить их, если немецкий рейдер снова запустит эти адские ракеты. Они находились прямо посередине северной части Атлантического океана, на полпути между Ирландией и Ньюфаундлендом.

В примерно пятистах милях к югу двигалось значительное Соединение «Н» адмирала Сомервиля. Тови планировал соединиться с ним в непосредственной близости от Ньюфаундленда. Он хотел бы добавить в свою колоду линкор «Нельсон», линейный крейсер «Ринаун», еще четыре крейсера и заслуженный авианосец «Арк Ройял». Это будет самое крупное соединение британского флота со времен Ютландского сражения по время Первой мировой войны. После того, как он благополучно доставит премьер-министра на берег, он сможет повернуть на север и рассчитаться с немцами.

— Пусть теперь попробует устроить фейерверк для всего Королевского флота, — сказал он. Его глаза снова загорелись боевым настроем.

— Американцы тоже будут там, сэр, — сказал Бринд. — Адмиралтейство сообщает, что адмирал Кинг привел Атлантический флот в полную боевую готовность. Они даже прознали, что еще один авианосец, «Йорктаун» и линкор «Техас» прекратили учения в Карибском море и направляются на север. Это означает, что у нас будет до черта тяжелых кораблей и крейсеров, сэр.

Тови улыбнулся.

— Подумайте вот о чем, Бринд. Премьер-министр направлялся к янки в надежде, что встреча с Рузвельтом поможет заполучить их на нашу сторону. А теперь появились джерри со своим «Графом Цеппелином» и влезли руками в пирог! Разве вы не видите? Представьте, как наши флоты образую плечом к плечу самую грозную армаду, которую только видел мир. В этом свете «Граф Цеппелин» всего лишь мелкая неприятность. Фотографии этого флота уже будут возмездием нашим врагам. Герр Гитлер точно забьется в припадке, когда поймет, на кого нарвался. Мы больше не одни. Это все изменит.

— Так и будет, сэр, — ответил с улыбкой Бринд. — Тем не менее, нужно учесть вопрос возмездия. Янки пойдут на все, чтобы уничтожить немецкий корабль.

— У нас тоже есть к нему счеты, — сказал Тови. — Хорошо известно, что нельзя просто так применять подлые приемы к Королевскому флоту.

— Дело в том, сэр, — ответил Бринд, — что, учитывая то, что случилось, это могло бы быть неуместным. Мы могли бы подумать над тем, чтобы захватить корабль нетронутым. Тогда мы могли бы взглянуть на то, что за ракеты они использовали.

— Не слишком рассчитывай на это, Папа, — сказал Тови. — Во-первых, потому что ему потребуются все его проклятые ракеты, когда он увидит наш боевой флот на горизонте. Я не думаю, что у него на борту их останется много, даже если мы сможем его захватить. Кроме того, джерри, вероятно, затопят корабль, чтобы не дать нам захватить его, как они уже поступили с «Графом Шпее».

— Вероятно, вы правы, адмирал, — сказал Бринд. — Тогда, я полагаю, что единственный вопрос в том, кто потопит «Графа Цеппелина» первым?

— Я знаю, что американцы хотят всего и сразу, но если премьер-министр не будет иметь возражений, эта честь должны быть зарезервирована для Королевского флота… И меня! — он широко улыбнулся.

— Сигнал «Принцу Уэльскому»: мое почтение БМЧ, — он имел в виду «Бывшего морского человека» – лично Черчилля.

* * *

За многие мили от них, аналитики в Блэтчли-Парк изучали очень необычные фотографии. Видеозапись была доставлена из Исландии Королевской почтой, и Командование Западных подходов немедленно произвело раскадровку пленки, направив снимки в «Хат-8» и Адмиралтейство. Они, в сочетании с некоторыми разведывательными сводками, заставили отвиснуть челюсти у немалого числа людей. «Граф Цеппелин» был обнаружен вблизи Штеттина, куда был отбуксирован несколько месяцев назад для защиты от ударов советской авиации. Следовательно, обнаруженный в море рейдер был чем-то другим.

— Как странно, — сказал Аткинс. — Вы бы еще раз взглянули на свою шахматную партию, Алан. Мы решили, что это «Адмирал Шеер», но он сейчас в Киле. Затем адмиралтейство обнаружило пропажу «Графа Цепеллина» и мы решили, что вопрос закрыт. Но теперь обнаружен и он, причем отнюдь не к югу от Исландии, где творится этот кавардак.

Алан Тьюринг оторвал взгляд от шахматной доски.

— Что это? — спросил он, указывая на желтый конверт, который Аткинс держал в руках.

— Доставлено курьером. Фотографии, сделанные американской PBY. Похоже, что Джерри переиграли нас, Алан. У них новая фигура! — он протянул фотографии Тьюрингу, который казался все еще погруженным в партию. Но одного взгляда на фотографии хватило, чтобы полностью захватить его внимание. Он положил пешку, которую держал в руках, и взял фотографии.

— Выглядит очень странно, — продолжил Аткинс. — Определенно не авианосец, и даже не гибрид. Больше всего похож на линейный крейсер. И смотрится довольно угрожающе. Взгляни на все эти странные купола и антенны. Корабль словно ощетинился электронным устройствам.

Тьюринг присмотрелся к фотографии, будучи внезапно полностью поглощен загадочным видом корабля.

— Я… Что это? — выдохнул он. — Это, должно быть, какие-то радиоустановки и радары. И вот что странно… На миделе нет дымовых труб. Возможно, они скрыты где-то в другом месте?[102]

— Некоторые японские авианосцы имеют бортовые горизонтальные трубы, но я не вижу ничего подобного.

— Отметь – у него нет дымовых труб. Это очень странно.

— И посмотри на орудия… — указал Аткинс, протягивая Тьюрингу лупу.

— Башни имеют странную форму, но ничего необычного. Орудия похожи на 5,7-дюймовки[103], или около того. Этот монстр не может особо покусать кого-либо ими. Но меня заинтересовали вот эти люки в передней части палубы. Должно быть, именно там находятся ракеты, от которых Адмиралтейство бросило в дрожь. Гениально!

Аткинс посмотрел на Тьюринга с опустошенным выражением.

— Алан… Как мы могли проворонить нечто подобное? Он должен был быть заложен годы назад. Мы никак не могли не обнаружить постройку подобного корабля, любого корабля такого размера! Все полученные нами доклады говорят о том, что он просто огромен! А мы еще смеялись над капитаном эсминца, столкнувшегося с этой проклятой штукой у Ян-Майена.

— Интересно… — Тьюринг разглядывал фотографии через лупу широко раскрытыми глазами. — Никаких флагов и опознавательных знаков, — тихо пробормотал он, практически про себя, а затем пристально всмотрелся в носовую часть корабля, заметив у форштевня что-то похожее на одинокую звезду. Он не смог рассмотреть ее, учитывая разрешение, но нахмурился с явной обеспокоенностью.

— Смотри, Аткинс… Видишь человека, стоящего на палубе в носу? Вон его тень. Давай определим размеры корабля, исходя их этого. Убедись, что в «Хат-8» изучат все и отправь это все военно-морской разведке. Я занимаюсь шифрами, а не изучаю корабли, — он старался демонстрировать небрежность, но выражение его лица говорило о явном замешательстве. Было очевидно, что ему есть дело до докладов разведки, но если он и пришел к какому-то выводу на основании того, что увидел на носу корабля, то ничего не сказал.

— Ты понимаешь, что это значит, — предупреждающе сказал Аткинс. — Они хотят, чтобы мы просмотрели все перехваченные шифровки за последние шесть месяцев или больше, чтобы узнать, как мы могли пропустить этот подарочек. Это обеспечит нам много работы в на ближайшие несколько недель.

Тьюринг вздохнул с понимающим выражением лица.

— Верно, — сказал он, а затем сделал ход белым слоном, поставив под угрозу вражеского ферзя. — Мы лучше вот о чем, подумай, Аткинс. Я сейчас оставлю твоего ферзя без штанов!

* * *

Адмирал Вольский сидел на койке и тихо пил чай. Доктор расположился в соседнем кресле, наблюдая за адмиралом и радуясь, что тот, наконец, очнулся. Он воспользовался моментом, чтобы проверить его температуру и давление, затем проверил глаза, с удовлетворением отметив, что взгляд адмирала был сфокусирован. Затем он подал ему чашку своего любимого лекарства, чая «Эрл Грей».

— Вот, Леонид, выпей. Встанешь на ноги в кратчайшие сроки. Я могу сказать про англичан одно: чай они делать умеют.

— Продавать они его умеют, — поправил его Вольский. — А выращивают китайцы.

— А, уже взялся за старое?

— Мне уже гораздо лучше. Стены больше не вращаются, а желудок не пытается вывернуться наизнанку. Но что случилось, пока я был в отключке? Мне показалось, что мы опять вели огонь.

— Да, тебе стоит знать, лучше раньше, чем позже. Товарищ Карпов решил палить по всему в пределах ста пятидесяти километров от нас.

— Британцы?

— Да, но Федоров сказал, что мы также атаковали американскую оперативную группу. Она должна была доставить самолеты в Исландию. Федорова это очень расстроило. Карпов отстранил его от обязанностей.

— Отстранил? — адмирал с обеспокоенным видом поднял глаза. — Мы получили повреждения?

— Нет, с кораблем все в порядке. Но боюсь, американцы не могут сказать то же самое. Карпов потопил несколько их кораблей. А они так и не поняли, что случилось.

Вольский закрыл глаза и выдохнул, словно пытаясь собраться, а затем открыл глаза, опасаясь, что все вокруг опять начнет вращаться. К счастью, этого не случилось.

— Что это были за корабли? — спокойно сказал он.

— Нет, не спрашивай меня, Леонид. Надо вызвать Федорова.

В этот момент раздался стук в наружную дверь, и Золкин обернулся, посмотрев поверх очков и увидев, что в полуоткрытую дверь вошел капитан.

Карпов проводил обход корабля, и это была его вторая остановка. Ранее он уже обрушился на начальника инженерной части Добрынина, сказав ему, что если корабль не сможет развить по крайней мере двадцать узлов через час, то он отстранит его от обязанностей. Вскоре после этого ему сообщили, что проблема с системой охлаждения была устранена, и корабль мог развить любую скорость, вплоть до полной в тридцать два узла. Капитан связался с мостиком и приказал перейти на курс сто восемьдесят и увеличить ход до двух третьих. Затем он направился в лазарет, чтобы проверить состояние адмирала.

— Входите, капитан, — сказал ему Золкин. — Мы пьем чай. Не говорите, что у вас болит живот.

Карпов вошел, удивленный и в душе разочарованный тем, что Вольский уже был в сознании и, судя по всему, в курсе ситуации.

— Рад видеть, что вы идете на поправку, товарищ адмирал, — солгал он. — Как ваше самочувствие?

— Как и следовало ожидать, я полагаю. Похоже, тридцать лет в море все же взяли свое. Как корабль?

— Была проблема с теплоносителем в реакторе, но инженерная часть устранила ее. Следуем на юг на скорости двадцать узлов.

— Понятно, — сказал Вольский. — Добрынин говорил что-либо о реакторах? Какие-либо необычные показания?

— Никак нет. Проблема была в системе охлаждения. Она полностью устранена.

Адмирал словно испытал облегчение.

— Теперь расскажите мне о том, в кого вы стреляли, Карпов, — было очевидно, что это было требование, а не вопрос.

— Адмирал, мы были атакованы надводными и воздушными силами врага, угрожавшими проникнуть в внешнюю запретную зону. Британцы прекратили преследование. Их боевые группы на севере и востоке отвернули.

— Запретную зону? Вы проявляете слишком сильную вспыльчивость по отношению к британцам. Что американцы? Это была оперативная группа, доставлявшая припасы в Исландию для их контингента. Они перевозили самолеты и другие грузы. Только не говорите, что вы потопили транспортные корабли.

— Никак нет.

— Это был всего лишь авианосец, — тихо сказал Золкин, сложив руки на груди, Карпов посмотрел на него с раздражением.

— Авианосец? — Вольский напрягся и сел прямее. Его тяжелые черты лица выдавали явное удивление.

— Мы были атакованы крупным соединением самолетов. Я принял необходимые меры для защиты корабля и его экипажа, — немедленно ушел в оборону Карпов.

— Эти самолеты не атаковали нас, — отмахнулся Вольский. — Они просто переправлялись в Исландию. На этом авианосце даже не было ударных самолетов. Вы что, не спросили Федорова?

От этих слов капитан закипел еще сильнее. Федоров был младшим лейтенантом, и мысль, что он должен был спрашивать его совета прежде, чем что-либо делать, сильно раздражала его.

— Это мог быть тот случай, когда книги Федорова оказались бесполезны, товарищ адмирал. Я видел на радаре тридцать самолетов противника, направляющихся в нашу сторону. Это была угроза, и я поступил соответственно. Англичане могли проинформировать американцев о нас, — он начал выстраивать логику своих действий. — Все американские корабли получили приказ атаковать нас. Федоров может это подтвердить. Если так, то история могла измениться. Эти самолеты могли быть перевооружены для удара. Я должен был позволить им пролететь прямо над нами? Мы были прямо на линии их движения.

Вольский закатил глаза, но от досады, а не от головокружения.

— И почему же так получилось, капитан? Вы помните наш разговор? Я говорил вам, что нам следует избегать контакта с противником и атаковать только в том случае, когда у нас вообще не будет иного выхода. Я сказал вам полагаться на скорость, чтобы уклониться от их кораблей и сказал, что я буду решать, как поступать с их авианосцами. Вам, возможно, приходило в голову, что вы могли направиться на восток в открытый океан задолго до этого? А что авианосец? Это должен быть «Уосп», я помню по книге Федорова. Вы уничтожили этот корабль?

Карпов помолчал, затем сложил руки на груди и поднял подбородок.

— Именно это я и сделал, товарищ адмирал. По моему пониманию…

— Вашему пониманию? Вы хоть представляете себе возможные последствия своего поступка? Вы хотели помешать американцам достигнуть Рейна? Что же, весьма вероятно, что вы только что дали им четыре месяца форы! — Вольский отставил чай, и в явном расстройстве провел рукой по волосам. — Я слышал пуски ракет через сон, — тихо сказал он. Было заметно, что его руки дрожали. — Я думал, мне просто снится кошмар. Теперь я проснулся только затем, чтобы узнать, что этот кошмар наяву. Какой сегодня день? — он даже не подумал спросить об этом Золкина раньше.

— 6 августа 1941 года, — сказал доктор. — Или так мы полагаем.

— 6 августа… Всего через три дня британцы и американцы прибудут на встречу в бухте Арджентия. Наша текущая позиция, капитан?

— Мы находимся восточнее мыса Фарвелл в Гренладнии. Я только что распорядился перейти на курс 180. Остатки американской оперативной группы отходят на юг. Они получили урок, товарищ адмирал. Я не думаю, что нас побеспокоят снова.

— Да, но кто преподаст урок вам, Карпов? Получается, я зря сотрясал воздух во время нашего последнего разговора?

— Я обещал вам, что вражеские самолеты не будут угрожать нам снова, товарищ адмирал. Я нейтрализовал угрозу и авианосец, с которого они взлетели. В подобных обстоятельствах я бы поступил так и снова.

Адмирал пожал плечами.

— Всякий раз, как я ухожу с мостика, вы начинаете применять ракеты. Мне что, поставить в цитадели раскладушку и спать там? Сколько ракет вы израсходовали в своих атаках?

— Это не были атаки, товарищ адмирал. Это были необходимые оборонительные действия.

— Не пререкайтесь, капитан. Отвечайте на вопрос.

— Израсходовано двенадцать «Москит-2» и еще несколько С-300.

— Двенадцать? Господи. На том корабле должен был твориться полный ад. Вам не приходило в голову, что не нужно использовать настолько массированное подавление одной цели?

— Вы меня не поняли, товарищ адмирал. Я использовал ракеты предельно избирательно. Только три были нацелены на сам авианосец. Еще три были использованы для поражения кораблей его охранения, а остальные шесть использованы ранее, вскоре после того, как вы заболели. Тогда я отогнал британские корабли, приближающиеся к нашей позиции, в том числе два авианосца на севере. Мы больше не видели их самолетов либо вертолетов. Мы научили их уважать нас, товарищ адмирал.

— Да, и не только, — сказал Вольский. Он сделал паузу, глядя на Карпова тяжелым взглядом. — Вы знаете, что они делают сейчас, капитан? — адмирал указал пальцем куда-то в сторону. — Англичане не побежали домой пить чай. Их премьер-министр сейчас находится на корабле, направляющемся в эти самые воды. Нет… Скорее всего, они соберут все военные корабли в пределах тысячи миль от нашего последнего известного местоположения, и в следующий раз, когда они появятся на экране у Роденко, там будет намного больше отметок, чем вы можете себе представить. Что же касается американцев, то сейчас они думают о том, как обратить свой шок и гнев на ваше бездумное нападение в уверенный и устойчивый импульс, который втянет их войну, которую они объявят не Японии, а Германии. И тогда они отправят весь свой Атлантический флот, чтобы найти корабль, потопивший «Уосп» и его экипаж… Найти вас, капитан.

— И, к сожалению, всем остальным находящимся на борту придется жить с последствиями вашей вспыльчивости и рвения к войне. Именно это мы и получим, Карпов. Они не отправят несколько кораблей туда, а несколько туда. Они придут со всеми своими силами, чтобы затравить нас, не думая ни о чем, кроме мести и не желая ничего, кроме мести. И знаете что? Я думаю, они даже будут в какой-то мере соревноваться в том, кто первым найдет и потопит нас, — он сделал паузу, желая увидеть, что придет в голову Карпова по этому поводу, но тот казался флегматичен и расслаблен как никогда.

Месть была тем, что он слишком хорошо понимал.

— Они не единственные, кто требует мести, товарищ адмирал. Теперь они отведают ее и от нас.

Вольский вздохнул.

— Вы полагаете, что эти люди виновны во всех неудачах нашей жизни? Вы считаете, что они привели наши экономику к краху, наши города к застою и загниванию? Все они умрут задолго до того, как рухнет Железный занавес, и страна, которую построили такие люди как Сталин и Хрущев превратится в помойную кучу. Чего вы надеялись добиться этой атакой?

— Я лишь защищал корабль, товарищ адмирал.

— Я начинаю понимать, что этот спор не ведет нас ни к чему. Защищали корабль? Вы добились лишь того, что увеличили число опасностей, которые ждут нас впереди. Мы могли бы достичь какого-то понимания с этими людьми. Я задал курс, чтобы попытаться это сделать, но после всего этого, я боюсь, они не будут слишком настроены на дружескую беседу.

— По крайней мере, они будут уважать нас, — сказал Карпов, только немного слишком резко. Доктор, сразу обративший внимание на его тон, беспокойно двинулся в кресле.

— Это приводит нас к ситуации, когда я ощущаю себя вынужденным объясниться, — сказал он, посмотрев на Золкина. — Возможно, доктор оставит нас?

Золкин посмотрел на него снизу вверх, а затем откинулся на спинку кресла, заведя руки за голову.

— Я полагаю, вы хотели поговорить о ядерном оружии? Нет, капитан, я не намерен идти в лазарет и бренчать там стетоскопом и термометрами. Я капитан второго ранга и третий человек на корабле. В действительности, в мои обязанности входит определение того, насколько вы или любой другой человек на борту пригоден к исполнению своих обязанностей. Так что я считаю нужным остаться. Если у вас есть какие-то идеи насчет того, чтобы взорвать мир, я хотел бы их выслушать. Это поможет мне определить, в здравом ли вы уме.

Часть десятая

Горнило судьбы

Хорошо ли, дурно ли, но разломать иногда что-нибудь тоже очень приятно

Федор Михайлович Достоевский

Глава 28

7 августа 1941 года

Крейсер «Августа» и корабли его сопровождения шли максимально возможным ходом, вдвое быстрее, чем степенные пятнадцать узлов, на которых они двигались ранее. Позади него медленно полз старый линкор «Арканзас». Два других крейсера и быстроходные эсминцы 7-й эскадры держались с «Августой». Президент спешил, и «Арканзасу» придется догонять их.

Сообщения поступали по всем каналам обмена, от разведки британского Адмиралтейства, от их Флота Метрополии, координировавшего визит премьер-министра, от Оперативной Группы 16, медленно отходящей к Сент-Джонсу на Ньюфаундленде с выжившими из ОГ-1. Капитан «Миссисипи» Джеральд Райт был вынужден бороться с желанием развернуться. Увидев обломки «Уоспа» и «Винсеннеса», он хотел немедленно направиться на север, чтобы разобраться с немецким рейдером, но возобладали более холодные головы.

Адмирал Кинг отдал ему прямой приказ отходить. Кроме того, тот также связался с базой ВМФ на Лонг-Айленде и приказал осиротевшим ударным эскадрильям с «Уоспа» перебазироваться на аэродромы вблизи Шип-Харбор на Ньюфаундленде. Это место быстро превращалось в один из самых активных военных объектов на Восточном побережье. Там уже бросили якоря более двадцати американских военных кораблей, и еще больше направлялись туда. Англичане располагали сопоставимыми силами. Они находились всего в дне пути. Боевые соединения стремились как можно быстрее доставить своих высокопоставленных пассажиров на секретную конференцию, а затем быстро выйти в море, чтобы выследить немецкий корабль. «Летающие лодки» PBY «Каталина» 7-го патрульного авиакрыла и «Маринеры» 71-й и 72-й эскадрилий действовали с Ньюфаундленда, осторожно следя за севером.

Адмирал Эрнест Кинг был шестидесятитрехлетним командующим Атлантическим флотом. Ему были ближе прозвища «Король» или просто «Рей», которые он получил, служа капитаном линкора во время Первой мировой. Он даже видел бой, будучи наблюдателем на нескольких кораблях Королевского флота в то время. Жизненный опыт сделал его несколько подозрительным и настороженным по отношению к британцами, явно считавшим себя хозяевами Атлантического океана, а все другие корабли находящимися там с их позволения. Тем не менее, хотя Соединенные Штаты были могущественной морской державой, они еще не были готовы реально взять в свои руки Атлантику, как это делали британцы в течение многих десятилетий. Новые базы, арендованные у Великобритании в обмен на пятьдесят старых американских эсминцев были для США лучшим средством для того, чтобы продемонстрировать свою власть, и Арджентия была одной их них.

После Великой войны, Кинг некоторое время барахтался в делах подводного флота, а также на должностях, связанных с военно-морской авиацией, получив свои квалификационные «крылья» в 1927 году. В июне 1930 он был назначен командиром «Леди Лекс» – авианосца «Лексингтон». Он оставался самоуверенным человеком, несколько угрюмым и вспыльчивым, склонным к едкому соперничеству с другими обладателями больших погонов, многие из которых сильно его не любили, и, в конечном итоге оказался почти на кладбищенской должности в Комитете по общим вопросам Военно-морского флота, сборища седых старцев, погрязших в политике и дискуссиях по программам кораблестроения. Одним из немногих его союзников был адмирал Гарольд Старк, главнокомандующим военно-морским флотом, который счел, что он будет в большей степени на своем месте на должности командующего Атлантическим флотом. На эту должность он был, как некоторые говорили «помазан» в конце 1940 года.

Рузвельт однажды описал его как «человека, который каждое утро брился паяльной лампой» за его нрав и склонность молниеносно и легко выходить из себя. Как и генерал Паттон, когда что-то случалось, он неделикатно высказывался относительно «послали же сукиных детей». Он сам был одним из таковых. Его первой мыслью, когда он узнал о потоплении «Уоспа» было приказать капитану «Миссисипи» Райту немедленно найти немцев и пооткручивать им головы. Но старый друг и начальник адмирал Старк посоветовал ему проявить осторожность.

— Англичане говорят, что рейдер способен развить тридцать узлов или больше, — сказал он. — «Миссисипи» развивает не более двадцати трех, и то, если повезет. Эта задача для быстроходных крейсеров – а на одном из них находится президент, так что мы должны благополучно доставить его до пункта назначения.

Кинг неохотно согласился, отдав приказ 16-й оперативной группе отступить, но «старый сукин сын» не был рад и был полон решимости поведать об этом всем вокруг. Ранее он дал капитанам эсминцев приказ действовать агрессивно при столкновении с немецкими подводными лодками, а также составил множество планов на случай столкновения с немецкими надводными рейдерами. Он даже разрабатывал планы на случай столкновения с «Графом Цеппелином», заключив, что этот корабль будет адекватной целью для крейсеров и эсминцев в случае, если им когда-либо доведется столкнуться с ним в море.

Хотя он и относился к британской разведке с определенным подозрением, узнав, что, по мнению Королевского флота, именно этот немецкий авианосец они преследовали, он решил перехватить его первым. Он отправил вперед быстроходные эсминцы 7-й эскадры, приказав им заправиться так быстро, как только возможно и занять позицию, прикрывающую оконечность Ньюфаундленда. И приказал капитану «Миссисипи» Райту занять позицию в непосредственной близости за ними, пока не подойдет достаточно кораблей, чтобы создать адекватную группировку и начать поисковую операцию всерьез.

— Единственное, что меня сейчас волнует, — сказал он, — это чтобы мы перехватили урода раньше, чем это сделают бритты! Если они потопят этот корабль первыми, то будут кукарекать о том, как спасли американский флот ближайшие лет сто. А это меня не устраивает. Они пришли к нам с протянутой рукой, и я бы хотел заполучить на этом деле небольшой трофей для американского флота. Тогда мы сможем заняться реальной проблемой – чертовыми японцами. Если Рузвельт сумеет заставить Конгресс объявить войну Германии, то Тохо и его самурайское братство встанут в строй рядом с Гитлером. Вот где будет реальная работа для нашего флота, а не возить гарнизоны в Исландию и водить за ручку конвои.

* * *

На борту «Кирова» другой «сукин сын» также был зол. Карпов имел напряженный разговор с адмиралом, и вышел из лазарета недовольным и совершенно нерадостным. Вольский непоколебимо стоял на то, что никакие ядерные боеголовки не могли устанавливаться на ракеты без его прямого и однозначного приказа. Карпов пытался спорить, взывал к адмиралу, пытаясь заставить его увидеть логику ситуации, но тот уперся в стенку вместе с Золкиным и отказался слушать. Мало того, он приказал не вступать в дальнейшие столкновения и даже зашел так далеко, чтобы угрожать удалить его с мостика, если он продолжит настаивать, что было оскорбительно, в особенности в присутствии доктора. Все, что ему удалось выторговать у адмирала, это разрешение привести системы вооружения в готовность в случае надобности. Вольский был непреклонен.

Карпов вернулся в свою каюту, раздумывая над этим некоторое время и сокрушаясь, что не мог просто отобрать у адмирала командирский ключ и отдать его Орлову, как он надеялся. На доктора также надежды не было: Золкин определенно был на стороне адмирала, поддерживая его аргументы при любом удобном случае. Он даже зашел настолько далеко, чтобы предположить, что капитан испытывал сильное переутомление, что Карпов решительно опроверг.

Он сидел на койке, и нервное напряжение не давало ему возможности заснуть, в чем он очень нуждался. Взбучка от адмирала пробудила его старые страхи и сомнения. Ему было совершенно ясно, что недолгое командование, которым он наслаждался, заканчивалось, и вскоре Вольский снова будет нависать над ним на мостике. Напряжение последних часов было тяжело вынести, несмотря на всю решимость сделать то, что он полагал должным. Если бы он мог поспать несколько часов, пока Орлов нес вахту, это могло бы помочь ему прочистить голову.

От беспокойства и расстройства он взял книгу и лег на койку. Это были его любимые «Записки из подполья» Достоевского, которую он ранее цитировал на мостике Федорову[104]. Он открыл книгу, перелистывая страницы, и его взгляд задержался на закладке, которую он сделал много лет назад, когда в последний раз читал ее всерьез.

Достоевский писал о несправедливости жизни и жестокости судьбы, сравнивая человека с домовой мышью, жаждущей немного мести.

«Взглянем же теперь на эту мышь в действии. Положим, например, она тоже обижена (а она почти всегда бывает обижена) и тоже желает отомстить. Злости то в ней, может, еще и больше накопится, чем в l'homme de la nature et de la verite[105]. Гадкое, низкое желаньице воздать обидчику тем же злом, может, еще и гаже скребется в ней, чем в l'homme de la nature et de la verite, потому что l'homme de la nature et de la verite, по своей врожденной глупости, считает свое мщенье просто запросто справедливостью; а мышь, вследствие усиленного сознания, отрицает тут справедливость. Доходит, наконец, до самого дела, до самого акта отмщения. Несчастная мышь, кроме одной первоначальной гадости, успела уже нагородить кругом себя, в виде вопросов и сомнений, столько других гадостей; к одному вопросу подвела столько неразрешенных вопросов, что поневоле кругом нее набирается какая то роковая бурда, какая то вонючая грязь, состоящая из ее сомнений, волнений… Разумеется, ей остается махнуть на все своей лапкой и с улыбкой напускного презренья, которому и сама она не верит, постыдно проскользнуть в свою щелочку».

Он прервался с посеревшим лицом. Сейчас он спрятался в свою мышиную нору. Он знал, что хотел сделать, он знал, что должен был сделать, и, тем не менее, это было именно то, о чем говорил Достоевский. Он долго обдумывал все эти вопросы, причины и сомнения, ту же «роковую бурду», пугавшую мышь, сидевшую внутри у каждого человека. Ему было стыдно за себя, за то, что он не мог быть сильнее, чем он был. Что значили все его планы, бахвальство и попустительство, если он был не человеком, а всего лишь запутавшейся мышью? Его усталый взгляд снова лег на хорошо знакомый текст, словно ругавший его со страниц, которые он читал уже много раз.

Там, в своем мерзком, вонючем подполье, наша обиженная, прибитая и осмеянная мышь немедленно погружается в холодную, ядовитую и, главное, вековечную злость. Сорок лет сряду будет припоминать до последних, самых постыдных подробностей свою обиду и при этом каждый раз прибавлять от себя подробности еще постыднейшие… Пожалуй, и мстить начнет, но как-нибудь урывками, мелочами, из за печки, инкогнито, не веря ни своему праву мстить, ни успеху своего мщения и зная наперед, что от всех своих попыток отомстить сама выстрадает во сто раз больше того, кому мстит, а тот, пожалуй, и не почешется».

Это было о нем, подумал Карпов. Он забивался в мышиную нору и выскальзывал под покровом темноты, чтобы стащить у одного сыр, у другого хлеб. И, конечно, тщательно избегал всех мышеловок, уклоняясь от всего, что могло прищемить ему хвост, в особенности после «Газпрома». Он крался по большому продуваемому старому дому, в который превратилась его страна за сорок лет и все время приносил кому-то боль и страдания. И все это привело его лишь к изводящему ощущению изоляции и сомнения, вплоть до того последнего ужасающего момента, когда Вольский осадил его прямо перед доктором! Теперь он понял, что все эти годы был не человеком, а мышью. Когда дело потребовало найти в себе волю выступить против такого человека, как Вольский, он снова забился в мышиную нору, читая книгу.

Он перелистнул страницу, остановившись на моменте, где персонаж описывал свою неспособность осуществить месть своему сослуживцу и сопернику.

Струсил я тут не из трусости, а из безграничнейшего тщеславия. Я испугался не десяти вершков росту и не того, что меня больно прибьют и в окно спустят; физической храбрости, право, хватило бы; но нравственной храбрости недоставало. Я испугался того, что меня все присутствующие, начиная с нахала маркера, до последнего протухлого и угреватого чиновничишки, тут же увивавшегося, с воротником из сала, — не поймут и осмеют, когда я буду протестовать и заговорю с ними языком литературным… Но я то, я, — смотрел на него со злобою и ненавистью, и так продолжалось… несколько лет-с! Злоба моя даже укреплялась и разрасталась с годами. Сначала я, потихоньку, начал разузнавать об этом офицере… Один раз я было и совсем уже решился, но кончилось тем, что только попал ему под ноги, потому что в самое последнее мгновение, на двухвершковом каком нибудь расстоянии, не хватило духу».

Эти слова словно обожгли его, опалили и устыдили. Он, наконец, понял, о каком «офицере» писал Достоевский, человеке, стоявшем на последних ступенях служебной лестницы над ним, человеке, которого нужно свалить оттуда, чтобы добиться своего и занять свое законное место, место, заслуженно по праву своего ума и таланта. Североморска больше не было, а вместе с ним не стало и никого, кто мог бы привлечь его к ответственности. Судьба избавила его от этого, и поэтому он должен был пойти к адмиралу, чтобы привлечь его на свою сторону, чтобы сделать то, что было необходимо, а если этого не удастся, отодвинуть его в сторону. Но именно он сам и отошел в сторону. Он, Владимир Иванович Карпов, капитан первого ранга. Он ощущал себя бесполезным, потерянным и униженным. Униженным собственным страхом и некомпетентностью, и единственное, что он мог сделать, это обратить это ощущение в ненависть.

В ненависть не к Вольскому, не к «Папе Вольскому», родному отцу для всего экипажа, а к Адмиралу. Он не был лучше него, по крайней мере, Карпов в это верил. Это был просто человек в форме, только и всего, и убери с этой формы все звезды и полосы на манжетах, его не станет. Вольский стал для него всем, всем тем старым вонючим продуваемым домом, в котором он жил сорок лет замученной мышью. «Я сорок лет слышал тебя через трещину в полу…»

Там, в пустом и полутемном лазарете он, наконец, встретился с больным стариком и потерпел поражение, не от человека, а от формы, которую тот носил, от всех этих звезд и полос на рукавах. От формы, которая была не более чем бессмысленным пережитком страны и системы, которых более не существовало! Адмирал даже пригрозил отстранить его, отнять у него все, чего он добился и выстрадал за долгие годы существования в качестве мыши, те несколько звезд, которые он заработал сам. Что ему было нужно? У него было мало своих?

Карпов сидел некоторое время, пока привычное самодовольство не окутало его теплой пеленой, успокаивая его беспокойный ум. Это была вонючая пелена, он знал это, но привык к ней за все эти годы. Люди привыкали ко всему со времен, и он, к своему стыду, привык и к этому.

Он сидел здесь, в момент, который мог изменить всю его жизнь, и не только его – жизни всех на борту корабля и жизни многих поколений, о который Федоров так беспокоился, и все же не мог решиться. Это была последняя страшная правда, открывшаяся ему, пока он сидел в собственной норе в зловонии собственного стыда. Ему казалось, что он потерпел полный крах, который нельзя было исправить никаким образом, что он был не человеком, а мелкой подлой мышью, что это его судьба, и ее нельзя было исправить. Он не мог стать человеком, не сейчас, ни когда-либо, потому что к конечном итоге не представлял себе, что значит быть настоящим человеком. Он не мог выйти из своей темной норы на свет, который четко откроет его жалкое состояние, и поэтому он не решался. Он не видел ничего, кроме собственной тени, темного пятна на покрытой серой краской палубе. Тень вытягивалась перед ним, когда он шел по длинным пустым коридорам, и это была словно тень человека, которым он никогда не станет.

Он сжал кулаки и смог остановить эти мысли. Он все еще мог сделать то, что нужно. Он все еще мог успеть сделать все прежде, чем Вольский вернется и снова отберет у него корабль. Но затем сомнения и страхи вернулись хорошо поставленным хором. Да, он может сделать это, но что будет потом? Что дальше? Какими глазами будет смотреть на него весь остальной экипаж, все эти мыши, собравшиеся в свой kollectiv? В их глазах будет осуждение, попытка давить на него собственными представлениями о плохом и хорошем, правильном и неправильном, справедливости и несправедливости. Чем больше он думал об этом, тем более это ощущение сковывало его, пока в один момент он не ощутил, как откуда-то из самой глубины души лавовым потоком начинают пробиваться давно сдерживаемые гнев и ярость. Он перелистнул засаленную страницу, и взгляд упал на единственный ответ, который Достоевский предложил на подобную дилемму. «…Хорошо ли, дурно ли, но разломать иногда что-нибудь тоже очень приятно…».

Карпов закрыл книгу и закрыл глаза. Кто я, спросил он себя? Мышь в норе или человек? Жил ли я вообще? Он внезапно решил для себя все вопросы плохого и хорошего, не понимая, что в этот момент лишился того, на что надеялся – человек в нем умер. На его месте возникло что-то, что могло действовать, самовольно, решительно, безжалостно эффективно, но это был не человек. У этого существа не было никаких моральных ориентиров, лишь бегство от боли и долго сдерживаемая ярость. Единственное, что в нем осталось, это потаенный внутренний гнев, который медленно разгорался, угрожая поглотить его. Он принял это за прилив сил, необходимый человеку, чтобы решиться на что-то, но был не в силах понять, насколько этот порыв был далек от этого.

Капитан резко сел, а затем встал с койки. Он поднялся на нетвердые ноги и попытался успокоиться, глядя на свое лицо в зеркале над умывальником. Он инстинктивно пригладил тонкие волосы, а затем открыл шкафчик над раковиной и достал оттуда небольшую фляжку. Мало что могло принести такое облегчение, как ушедшее ощущение собственной неполноценности. Он сделал глоток водки для храбрости и поставил фляжку обратно. Затем он надел на голову Ushanka и поправил ее, просто потому, что так ему захотелось, а затем резко одернул китель, как это часто делал адмирал.

Пришло время вылезти из норы, подумал он. У него были дела, которые должны были быть сделаны, так что он решил провести еще несколько проверок прежде, чем отдохнуть. Сначала он направится к ракетному бункеру под палубой и поговорит с этим идиотом, главным старшиной Мартыновым. Затем следовало проведать Трояка… Да, Трояк был крайне важен. Затем следовало зайти в инженерную часть и немного покрутиться там. Последняя остановка на обратном пути на мостик будет последней, или, вернее, первой на пути, который начнется, если он решится. Он понятия не имел, что случится после этого. Никто не осмеливался делать что-то, подобное тому, что замыслил он.

Федоров будет мучиться и беспокоится о том, что будет весь остаток жизни. Федоров думал о том, что правильно, а что неправильно, и был парализован, как он в один момент в прошлом. На что он был годен? На то, чтобы израсходовать все силы на то, чтобы закрыться своими старыми книгами по истории и защитить отдаленное будущее, которое они никогда не увидят? Каким же дураком он был! Федоров тоже был мышью, забившейся в нору.

А что же Орлов? Орлов понимал, что будет, возможно, больше, чем любой другой человек на этом корабле. Он понимал это инстинктивно, рефлекторно. Он просто слишком хорошо понимал, что значит жить с зубной болью, и знал, какое облегчение наступает, когда она проходит.

Глава 29

— И проконтролируйте, чтобы все «Москит-2» были дважды проверены и все использованные пусковые снаряжены новыми ракетами, старшина, — приказал Карпов Мартынову.

— Все пусковые будут готовы в течение часа, товарищ капитан.

— Да уж, постарайтесь, — капитан понизил голос и подался к старшине, чтобы никто из членов экипажа в погрузочной зоне не мог слышать, что он говорил. — А что касается пяти специальных боевых частей, убедитесь, что все они готовы.

— Пяти, товарищ капитан? Но мы приняли только три.

— Да, конечно. Три. Я думал о другом. Учитывая характер операции, наилучшим выбором мне представляется MOS-III. Ракета номер десять была проверена дважды? — Карпов полагал, что боеголовки совместимы с каждым из трех типов ударных ракет, которыми был вооружен корабль. MOS-III представляли собой высокоскоростные гиперзвуковые ракеты, размещенные в трех вертикальных пусковых установках по три ячейки каждая. Десятая ракета находилась в отдельной пусковой установке с контрольными пломбами и дополнительной защитой. Он хотел быть уверен, что боеголовка находилась на ней, а не в ядерном погребе[106].

Старшина был один из немногих на корабле, не считая адмирала Вольского, кто имел сведения о ядерном арсенале. Точное количество и мощность боевых частей хранились в запечатанном конверте в сейфе, который мог быть открыт только одновременно ключами капитана и адмирала. Однако старшина должен был обеспечивать хранение самих боеголовок, и потому также располагал этими сведениями, под присягу никогда и ни с кем не говорить о них. В нормальных обстоятельствах он не стал бы обсуждать эти вопросы даже с Карповым, но капитан определенно знал, о чем говорил. Он занервничал.

— Прошу прощения, товарищ капитан. Ракета номер десять?

— Верно, — сказал Карпов твердым хорошо поставленным голосом.

— Но мне необходимо разрешение от…

— От командира корабля – он перед вами, Мартынов. Вы не слышали? — быстро оборвал его Карпов. — Адмирал болен. Он доставлен в лазарет и его состояние вызывает вопросы. Так что выньте пробки из ушей и слушайте. Я принял полное командование кораблем, Орлов назначен моим старшим помощником. Мне следует приказать ему подтвердить приказ? Он не будет рад. Просто сделайте то, что вам сказано, старшина. Соблюдайте все процедуры и правила техники безопасности. Убедитесь, что система управления запуском настроена на требование вставки командного ключа. Однако, учитывая обстоятельства, а именно то, что адмирал не в состоянии исполнять свои обязанности, у нас нет времени на тонкости правил мирного времени. Установите систему на положение один.

— Я понимаю, товарищ капитан, но он установлен на положение два, и мне потребуется надлежащее разрешение, чтобы произвести перенастройку. — В норме требовались оба ключа, чтобы включить командный модуль, посредством которого можно было ввести код активации боеголовки.

Карпов снова ощутил, что закипает, но сдержался.

— И время уже не мирное, Мартынов. Это война, или вы думали, что мы просто выпустим несколько ракет и они от нас отстанут?

Карпов просто похлопал его по плечу.

— Это прямой приказ. Не беспокойтесь. Все под мою и только мою ответственность. Закончите все до 18.00 или нам всем не поздоровится. То же самое касается П-900. Подготовьте ракету номер десять. — Пусковые установки ракет П-900 или SS-N-27 «Клуб» или «Сиззер» по классификации НАТО располагались на носу, впереди батареи «Москит-2»[107]. В отличие от гиперзвуковых высотных MOS-III это были дозвуковые ракеты для ударов по наземным целям, хотя на терминальном участке они переходили на малую высоту и скорость Мах 3.

Карпов снова похлопал старшину по плечу и спешно удалился, не желая давать тому увиливать. Он знал, что у него оставалась также боеголовка для ракеты «Москит-2», но он решил приберечь ее на некоторое время. Всегда было важно иметь запас.

Три боеголовки, подумал он. Всего три. Этот дуболом Мартынов наилучшим образом выполнит его приказ. Все сводилось к тому, что им было нужно больше огневой мощи, а ракеты должны были быть установлены и готовы к пуску. Он понимал, что только что пересек очень опасную черту. Если адмирал Вольский пронюхает об этом, он без сомнения отстранит его от командования и отдаст под трибунал. Тем не менее, то же самое наставление, которое он дал Мартынову, укрепило и его. Это была война. Момент был решающим. Он должен был делать то, что было необходимо, несмотря на приказы Вольского. Если время покажет, что он был неправ, он столкнется с последствиями, но не сдастся без боя.

Он вылез из норы, и уже был не мышью, а чем-то большим – крысой, пробравшейся в недра корабля и принявшейся грызть проводку. Да, он грыз проводку… Он выиграл битву внутри самого себя, по крайней мере, он в это верил. Теперь он должен был победить Вольского. Затем он вступит в бой с британцами и американцами, и закроет этот вопрос навсегда.

С этой мыслью он направился к кубрику морской пехоты за сержантом Трояком и его людьми. Стук его ботинок по палубе придавал ему уверенности, вызывая в уме картину того, как он встретится в сопровождении почетного караула с Рузвельтом и Черчиллем. Пока же следовало прощупать твердокаменного сержанта и проверить, как тот отреагирует в случае реального кризиса на корабле.

— Добрый день, сержант.

— Капитан, — Трояк вытянулся по стойке смирно, как и двое его бойцов.

— Вольно. Я просто хотел поблагодарить вас за ваши действия на Ян-Майене. Информация, которую вы заполучили, оказалась очень полезной.

Трояк не нуждался в комплиментах, но кивнул и поблагодарил капитана из вежливости. Операция была простой разведкой – быстро пришли и ушли. Не о чем было говорить.

— Ситуация сложилась несколько запутанная, — сказал Карпов. — Некоторые офицеры могут иметь трудности с пониманием того, что случилось, и нужно найти способ решить проблемы с ними. Они могут реагировать непредвиденным образом на боевую обстановку. Я верю, что вы и ваши люди всегда останутся дисциплинированными и ясно мыслящими. Это поможет нам в ближайшие дни держаться на ровном киле.

Трояк слушал его с каменным выражением лица. Сибиряк был сильным и грубо отесанным человеком, никогда не выражавшим никаких собственных соображений. Мыль о том, что его подчиненные способны проявить расхлябанность не представлялась ему возможным. «Киров» был военным кораблем, а он был главой воинов. Это было все.

— Я думаю, вы меня понимаете, — надавил Карпов.

— Капитан, десантная группа готова к бою и каждый боец готов к исполнению своего долга.

— Благодарю, сержант. Имейте в виду, что я могу нуждаться в вас. Нам предстоят трудные дни и трудный выбор. Кто-то может спасовать перед боем, но вы и я найдем свой путь. Верно? — капитан искоса посмотрел на него, затем морпехи отдали ему честь и он удалился.

Трояк нашел последнюю реплику странной. Вы и я? В какой-то мере его передернуло от мысли, что Карпов считал себя человеком из того же теста, что и морская пехота. Он позволил себе саркастически улыбнуться, а затем вернулся к чистке с смазке своего автомата.

Карпову оставалась последняя остановка. Он проверил все, что имело значение, все свое оружие в надвигающемся сражении. Оставалась только одно. Он обещал Орлову, что решит проблему с Вольским, и встреча в помещении технического обслуживания под предлогом проверки перенастройки ракет была идеальным прикрытием. Пока он был там, он захватил кусачки и несколько навесных замков. Затем, когда он незаметно прошел к лазарету, его сердце вдруг забилось чаще оттого, что он понял, что ему делать. Пришло время перегрызть последний провод…

Он знал, что это был край пропасти. Приказ, который он отдал Мартынову, мог быть отменен и объяснен. Он мог снова стать мышью и уползти через трещину в полу, чтобы оказаться в своей безопасной норке. Или не мог? Что-то изменилось. Он стал чем-то большим, чем-то более темным, и каждый следующий шаг давался ему все легче. Никто не мог убедить его не делать этого, никакая причина, никакой внутренний голос.

Он слышал голоса адмирала и Золкина внутри, когда спокойно вставлял дужку замка в прорезь в запорном механизме люка, блокируя его с внешней стороны. Руки задрожали, но он заставил себя сохранить спокойствие. Замок тихо щелкнул. Он взял кусачки и потянулся к толстому серому кабелю внутренней системы связи, и когда они щелкнули, перерезая провод, что-то словно щелкнуло в его голове. Вольский был последним остатком власти, которую имели те старые люди в темно-синих пальто, той старой системы, оставшейся в Североморске. Однако этот же звук означал и то, что он сломал последнее звено. Дело сделано. Он перегрыз последний провод. Он твердо встал на свой путь, к добру или к беде.

Он глубоко вздохнул и вслушался, но голоса по другую сторону двери продолжали спокойный разговор. Вольский и врач были заперты в лазарете, и капитан пошел прочь, стараясь идти как можно тише и радуясь, что никто из членов экипажа не видел его в этом коридоре.

Вскоре он вернулся на мостик за два часа до конца вахты Орлова. Он поманил начальника оперативной части рукой в инструктажную, закрыв за собой люк, чтобы поговорить наедине. Теснота помещения помогла ему успокоиться, словно он оказался в тихой темной норе.

— Вольский очнулся, — сказал он, тяжело дыша. Он ощутил холодный пот на лбу, даже в холоде мостика. — Доктор сидит с ним, словно наседка, и, похоже, он идет на поправку. У нас не так много времени, Орлов.

— Что вы хотите сказать?

— Вы понимаете, что я хочу сказать. Вольский не был рад узнать, что мы атаковали американцев. Он становится мягок и нерешителен. Он говорил о том, что следует направить корабль в открытый океан. Он не видит открывшейся перед нами возможности.

— Возможно, — сказал Орлов. — Но что делаете вы, товарищ капитан? Вы ведете нас на юг прямо в гущу событий. Если бы мы повернули на восток, мы бы избежали столкновения с американцами.

— Что? Уже спелись с Федоровым? Пытаетесь меня растрогать? А, Орлов?

— Вы меня не так поняли. Мы нанесли им тяжелый урон, и теперь они на нас злы. Вы понимаете, какими будут последствия.

— Теперь говорите как Вольский. — Карпов не был счастлив это слышать. Он сложил руки на груди, а затем погрозил начоперу пальцем. — Подумайте, Орлов. Мелких воров вешают, да? Но крупные уходят, — он имел в виду старую русскую пословицу, значившую примерно «укради три копейки, и тебя повесят, укради пятьдесят и тебя похвалят».

Капитан знал, что не оставалось места ни для каких полумер. Они атаковали как британский, так и американский флоты. Они не встретят никакого дружественного корабля в мире, ни сейчас, ни когда-либо. Он знал, что несет полную ответственность за выбор, который сделал в разгар боя, но не мог сказать, мог ли он поступить иначе. Англичане атаковали его своими кораблями и самолетами, полные решимости обнаружить и уничтожить «Киров». Капитан понимал, что поступил так, как поступил бы любой подготовленный морской офицер в подобных обстоятельствах – он оборонялся, используя все мастерство и все средства, имевшиеся в его распоряжении. Он изо всех сил постарался вцепиться в этот образ себя, используя весь свой немалый ум, чтобы оправдать свои действия, вне зависимости от того, насколько порочной была эта логика и сколько vranyo тонко вплелось в его рассуждения.

Имея Орлова на своей стороне, он мог рассеять это ощущение затравленности и изоляции, преследовавшее его. Несмотря на все свои амбиции и настойчивость в продвижении окольными путями, Карпов взвалил слишком большой груз на свои покатые узкие плечи, когда «перегрыз последний провод». Он начинал ощущать тяжесть того, что сделал и искал союзника, сильную руку, способную поддержать его.

— Я полагал, что могу рассчитывать на вас, Орлов. Посмотрим правде в глаза, поставим вопрос ребром и примем решение, — он повторил все старые аргументы, все, что он смог придумать в темной безопасной мышиной норе. — Мы никогда не вернемся, и никто в Североморске не привлечет нас к ответу за то, что мы сделали. Мы ни отвечаем ни перед кем, кроме самих себя, понимаете? Это война, мы на военном корабле и располагаем достаточной силой, чтобы взять историю за горло, если мы решим, что это нужно. Но для этого нужен человек, а не старый колеблющийся адмирал со слишком большим количеством полос на рукавах. Время Вольского прошло. А что же вы и я? У нас впереди достаточно лет жизни и власть сделать эти годы максимально благоприятными. Мне нужно знать, кто вы, Орлов. Человек или намерены стоять на мостке как школьник, когда вернется Вольский?[108]

— Мыши начинают чувствовать себя свободными без кота поблизости, — констатировал очевидное Орлов. Подобный афоризм мог выдать на его месте любой. — Вы понимаете, что говорите?

— Конечно, понимаю. Вольский будет разворачивать нас на каждом шагу, и в решающий момент уйдет, или, что еще хуже, наши враги соберут достаточно сил, чтобы убить нас всех.

— Но остаются младшие офицеры – и экипаж. Они относятся к этому жирному старику как к отцу. Если им поставить выбор между адмиралом и вами, товарищ капитан, я не сомневаюсь, на чью сторону встанет большая часть экипажа.

На лице Карпова отразилось раздражение, но он удержал эмоции под контролем. Орлов повторял все те же аргументы и опасения, которые он сам обдумывал в своей норе, все те же изводящие причины, по которым он должен был сидеть в вонючей норе жалкой мышью.

— Орлов, никто из нас не выиграет конкурс симпатий. Но я не думаю, что любой член экипажа подскакивает, когда вы начинаете рычать потому, что любит вас. Они подскакивают, потому что признают силу и волю. Они подскакивают потому, что в противном случае вы подбодрите их сапогом под зад. Вы знаете, почему занимаете эту должность, Орлов, вовсе не потому, что очень умны, верно? Это потому, что вы знаете, когда сжать кулак и знаете, как разбить человеку лицо, если он станет для вас проблемой.

Орлов улыбнулся и кивнул.

— Вольский будет проблемой, — сказал он все еще приглушенно. — Золкин, вероятно, тоже, — он колебался, в его глазах отражалась неуверенность. Он видел силовые игры подобного рода в российском криминальном мире, полном головорезов, рыхлых союзов банд и боссов, и видел немало тех, кто потерял свое место и немало тех, кто был убит, пытаясь действовать, как Карпов. Но это был не криминальный мир, это был военный корабль. Это будет бунт… Да, для этого было специальное определение, и на российском флоте не случалось бунтов с тех пор, как Сабин попытался увести фрегат «Сторожевой» в Ленинград в 1975. Он был повешен за это[109], а его главный помощник получил восемь лет за соучастие. Орлов оценил то, что предлагал Карпов и понял, что его план требовал более чем одного участника.

— А что делать с ними? — категорически спросил он. — Вы не можете убить их. Убейте Вольского, и вам придется оглядываться всю оставшуюся жизнь на этом корабле. Экипаж уважает его не просто так, Карпов. Он не просто начальник. Им это не понравится, поверьте мне, и некоторые найдут в себе мужество, чтобы что-то сделать, когда поймут, что это сделали вы.

— Вот вы о чем? Кто поддержит нас, Орлов? Не беспокойтесь, с ними ничего не будет, конечно нет. Никто не говорит об убийстве – не считая англичан и американцев. Они враги, Орлов. Думайте о том, о чем нужно, а Вольского и Золкина просто оставьте мне, — он закончил дискуссию, решив не говорить о том, что сделал. Однако поняв, что Орлов все еще колеблется, он разыграл последнюю карту. — Я говорит с Трояком, — прошептал он, — он и его люди будут готовы, когда я их вызову.

— Вы действительно добились этого от Трояка? — Орлов выдавил из себя наполовину искреннюю улыбку, — он поддержит вас? Вы в этом уверены?

— Трояк не ребенок. Он знает, что такое приказ. Он будет исполнять свой долг. И я также говорил с Мартыновым. Он тоже с нами, — капитан допустил натяжки в обоих случаях – всего лишь легкое vranyo, в котором он был великим мастером и допускал без каких-либо угрызений совести. В его понимании Мартынов был с ним, потому что он ему так приказал – как и Трояк. Они будут делать то, что он им сказал, если он каким-то образом сможет удалить со сцены Вольского на несколько важных дней или даже часов. После этого они смогут достичь какой-то договоренности, но к тому моменту дело будет сделано.

— Мартынов? Это лопочущее чмо? Он всего лишь занимается ракетами и боеголовками. Как он может быть нам полезен?

— Не будьте дураком. Он имеет допуск к спецбоеприпасам, и у меня был разговор с ним во второй половине дня. В десятых установках передних батарей будут намного более зубастые средства.

— Вы приказали ему установить…?

Карпов поднял палец, прерывая Орлова, и они оба покосились на дверь. Начопер вдруг понял, что это было не просто обсуждение, Карпов уже начал действовать! Капитан перешагнул незримую красную линию, нарушив прямой приказ адмирала.

— Но Вольский отдал прямой приказ! — прохрипел он.

— Если хотите рыбы, нужно залезть в воду, Орлов. Вольский болен. Я принял командование и отменяю этот приказ в рамках своих полномочий капитана корабля. Мне нужно знать, готовый ли вы идти за мной, когда все начнется, Орлов, потому что все начнется очень скоро. В противном случае нам с вами придется стоять по стойке смирно и говорить «да, товарищ адмирал» и «виноват, товарищ адмирал», когда Вольский снова примет командование. Как долго это будет продолжаться? Что мы будем делать, если он прикажет повернуть на восток? Мы в ключевом моменте истории. Следующие три дня будут им. Мы либо начнем действовать, либо упустим свой шанс. У нас есть Мартынов. У нас есть Трояк и его морпехи, и у нас есть многие другие. Не думайте, что я единственный, кому надоели шатания Вольского. На корабле есть и другие. Вы один из них?

Сейчас он лгал. Это было уже не легкое хвастливое vranyo. Это было не просто легкое искажение реальности. Нет, это была lozh, прямая и чистая, которую Карпов произнес со всем мастерством двуличия, которое оттачивал на протяжении многих лет.

— Мы можем разбить врага здесь и сейчас, раз и навсегда, и никто не сможет побеспокоить нас снова. Давайте, Орлов. Вы не сможете усидеть на двух стульях. Что случится? Мы их разобьем! Вы готовы?

Начопер на мгновение задумался, глядя Карпову прямо в глаза, и ни один из них не моргнул. Затем он расстегнул китель и приподнял его край, чтобы показать капитану гладкий серый автоматический пистолет, засунутый за пояс.

— Да, я готов, босс, я и «товарищ Глок», — мрачно сказал он. Затем он опять прямо посмотрел на капитана. — Но ответьте мне, Карпов. Что вы намерены делать? Каков ваш план? Вы намерены посетить эту секретную встречу Черчилля и Рузвельта?

Карпов глубоко вздохнул. Что-то внутри его переменилось, он ощутил, как бремя, которое он тащит от одного поста на корабле к другому словно стало легче. Он был не один. Теперь это была не только его судьба. Орлов остался Орловым, как бы то ни было. Он видел надвигающуюся проблему и был готов. И почему он в нем сомневался?

Он ощутил ледяное спокойствие, заглушившее последний робкий внутренний голос. Да, он собирался кое-что разбить, и теперь у него был молоток в сильной руке его начальника оперативной части.

— Боюсь, что мы намерены сделать намного больше, — сказал Карпов. — Да, Вольский говорил об этой встрече Рузвельта и Черчилля. Возможно, он считает, что сможет явиться туда и вступить в переговоры, но это похоже на дележ шкуры не убитого медведя. Мы намерены сначала убить этого медведя, Орлов – вы, я, и «товарищ «Глок».

Глава 30

7 августа 1941 года

От завесы секретности вскоре мало что осталось. Слишком много людей видели удар по «Уоспу» или слышали о нем, или пострадали в результате него. Одним из них был гражданский репортер, находившийся на борту «Миссисипи» для освещения оккупации Исландии. Так или иначе, информация об атаке просочилась, передаваясь от пилота к матросу, а дальше по кабелям и через эфир, и, наконец, достигла США, где в тот же день, 7-го августа, «Нью-Йорк Таймс» вышла под заголовком, набранным жирным и резким шрифтом:

НЕМЦЫ АТАКУЮТ! АВИАНОСЕЦ «УОСП» ПОТОПЛЕН! ТЯЖЕЛЫЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ ПОТЕРИ».

Кошмарный новый немецкий рейдер все еще на свободе!

Рузвельт созывает чрезвычайную сессию Конгресса.

В статье были упомянуты некоторые события, однако имела место заметная нечеткость относительно того, где произошло это нападение, и что это был за немецкий рейдер. Еще более неясным оставалось то, когда президент намеревался созвать экстренную сессию Конгресса и даже то, где в действительности находился сейчас президент.

Журналисты мгновенно наводнили пресс-центр Белого дома, но остались ни с чем и не получили никаких новых сведений. Им было сказано, что президент проводил совещание с Объединенным комитетом начальников штабов, но больше ничего сказано не было. В частности, того, что Рузвельта даже не было в стране – в это время он находился на борту крейсера «Августа», мягко идущего в Шип-Харбор в заливе Арджентия.

Адмирал Тови находился на борту «Короля Георга V», слушая радиопередачи на коротких волнах из Нью-Йорка, когда из радиорубки показался Бринд с распечаткой дешифрованного сообщения в руках и с озадаченным выражением лица.

— Боюсь, я дал вам плохой совет, адмирал, — сказал он. — Адмиралтейство сообщает, что «Граф Цеппелин» находится у Штеттина, — выводы были очевидны, и он больше ничего не сказал.

Тови беспокойно потер лоб.

— Кот вылез из мешка, — сказал он. — История просочилась в прессу, американцы возмущены. Я полагаю, что этого следовало ожидать, но мы до сих пор понятия не имеем, что это за корабль, и я даже не знаю, как начать думать, чтобы до чего-то додуматься.

— Что же, американская PBY из Рейкьявика обнаружила немецкий корабль несколько дней назад, сэр, и они сделали несколько фотоснимков.

— Снимков? Чертовски вовремя. И что на них видно?

— Боюсь, что ничего хорошего, сэр. Блэтчли-Парк говорит, что это крупный крейсер, очень большой, возможно, линейный. Они заметили на носу корабля члена экипажа и оценили его размер. Эта чертова штука имеет девятьсот футов в длину и примерно сто в ширину[110].

— Боже мой, что за монстр. Больше, чем «Король Георг V». Да он больше, чем любой корабль флота. Даже больше «Бисмарка»!

— Тем не менее, на нем не видно ничего, кроме нескольких орудий вспомогательных калибров, а необычно пустая носовая часть палубы покрыта чем-то похожим на грузовые люки. Учитывая то, что известно о возможностях этого корабля, они пришли к выводу, что там хранятся ракеты, которые поднимаются на палубу для запуска или, возможно, даже выпускаются через эти люки прямо из-под палубы.

— Поразительно, — сказал Тови. — Я знал, что немцы разрабатывают нечто подобное этим ракетам, но вся наша разведка говорила, что это будут бомбы для сброса с самолетов.

— Верно, — кивнул Бринд. — Ребята из «ВР» называют их «Фриц-Х». Они также упоминаются в сообщении от Адмиралтейства, — он посмотрел на распечатку и зачитал: «Учитывайте наличие у противника управляемых бомб типа «Фриц-Х» или, вероятно, более передовых управляемых ракет «Хеншель Hs-293».

«Хеншель-293» был разработкой, ведущейся под руководством блестящего математика и авиаконструктора Херберта Вагнера, и был ответом Германии Блэтчли-Парку и гению Алана Тьюринга. Вместе с другими известными физиками – Шрёдингером, Гейзенбергом и конструктором Вернером фон Брауном он был привлечен к разработке немецкого «чудо-оружия». Радиоуправляемая планирующая бомба «Фриц-Х» разрабатывалась с 1938 года, а «Хеншель-293» был новым подходом к проблеме атак британских конвоев. Немцы построили учебные и производственные центры для ракет в провинциях Коньяк и Бордо на юге атлантического побережья Франции, в дополнение к многочисленным объектам в районе Гамбурга и Киля, а также базам Бергамо и Фоггия в Италии. Планирующую бомбу, похожую на «Фриц», пытались преобразовать в ракету с жидкостным двигателем. Насколько было известно Блэтчли-Парк, проект находился в стадии испытаний. Если только это не была предсерийная партия ракет, установленных на корабль и способных наносить удары с пугающей силой и точностью.

Именно это до сих пор сбивало с толку британскую разведку. Как немцы могли добиться подобной дальности и точности? Все, что удалось узнать об этой программе, говорило, что ракете все еще был нужен наводчик-оператор, способный видеть цель и направлять ракету. И большую часть пути до цели ракете предстояло провести подвешенной на самолет, крупный бомбардировщик. Дальность полета самой ракеты была весьма ограничена, и это противоречило всему, что было сообщено с кораблей, подвергшихся удару. Они не видели никаких признаков вражеских самолетов поблизости. По всем сообщениям, враг мог наносить удары ракетами, находясь не только вне пределов видимости, но и вне зоны досягаемости радаров!

В конце концов, все вернулось к воздушным объектам, которые наблюдались поблизости от немецкого корабля в первые дни после его обнаружения. Было выдвинуто предположение, что немцы могли запускать морские разведчики, вроде тех, что базировались на линкорах и крейсерах, и использовать их в качестве носителей средств обнаружения и наведения. В Блэтчли-Парк предположили, что первоначально ракеты запускались в общем направлении целей, а затем начинало работу некое устройство самонаведения, возможно, на основе небольшого радара, установленного в носовой части ракеты. Это действительно объясняло многое, но в равной степени шокировало – потому что выходило, что у немцев имелась рабочая модель в то время, как аналогичные разработки союзников находились на зачаточном уровне.

— Мы думали об этом с самого начала, — сказал Бринд. — Но будь же я проклят. Ни один из наших пилотов не смог взглянуть на эти самолеты поближе… Не считая того странного сообщения, что мы получили с метеостанции на Ян-Майене.

— Вы говорите о вертолете? — даже это слово звучало для Тови как-то странно, не говоря уже о самой концепции самолета без крыльев. Однако представление о вертолетах существовало еще со времен Леонардо да Винчи, и он признавал возможность того, что немцам удалось снова опередить их и создать рабочую модель.

Тови вздохнул.

— Сначала мы получили известие, что «Тирпиц» вышел на дело. Затем Блэтчли-Парк говорит нам, что это «Адмирал Шеер». Затем мы решаем, что это «Граф Цеппелин», а теперь… А теперь немецкие корабли закончились, Бринд. Мы что-то упускаем, в самой конструкции этого корабля. Ракеты могли быть разработаны в подземных центрах, очень очень тихо и неприметно. Но корабль! Чтобы иметь что-то подобное, немцы должны были заложить его годы назад, и мы оба знаем, что у них не так много верфей, способных строить крейсера.

Бринд был явно озадачен.

— Первоначально немцы заложили два корабля по программе строительства авианосцев, сэр. На корабль «В» был заключен контракт на постройку, но корпус не был завершен. Немцы приостановили строительство и отправили его на слом после начала войны в сентябре 1939. У нас были подозрения, что они могли попытаться перестроить крейсер или, возможно, океанский лайнер в авианосец, но эти фото позволяют положить конец подобным спекуляциям. И вот что странно – не было никакой информации из Берлина обо всем этом деле. Можно было ожидать, что они раскукарекаются по поводу этого столкновения, или хотя бы сделают какое-то заявление по поводу атаки на оперативную группу флота США. Я знаю, что опять начинаю тыкать пальцем в небо, и помню о том, как направил вас по ложному пути насчет «Графа Цеппелина»…

— Не беспокойтесь, Бринд. Говорите, что думаете.

— Хорошо, сэр. Возможно, это вовсе не немецкий корабль…

* * *

События бежали дальше по мере того, как американские, британские и непонятно чей корабль шли курсами, сходящимися, похоже, у Ньюфаундленда. Англичане беспокоились относительно того, что рейдер повернет на восток и направится в Атлантический океан, но небольшой рыболовецкий траулер, находившийся к побережью Ньюфаундленда, заметил одинокий корабль, идущий на юг от места, где был потоплен «Уосп». Видимо, немецкий капитан убедился в своей неуязвимости и решил действовать более смело, и, в то же время, сбавил ход. Траулер оценил скорость корабля в двадцать узлов.

В это время Тови находился примерно в 225 милях к югу, а американская Оперативная группа 16 в 150 милях к северо-западу от него. Сомервиль находился на равном удалении с юга, и три группы словно образовывали стальное кольцо, сжимавшееся по мере их сближения на сходящихся курсах. Затем поступило еще одно сообщение от PBY: вражеский корабль ко всеобщему удивлению изменил курс, но не на юго-восток в Атлантику, а на юго-запад, и должен был достигнуть побережья Ньюфаундленда в течение двадцати четырех часов.

— Вот наглец, — воскликнул Тови, — он что, решил, что Королевский флот просто подожмет хвост и побежит домой?

— Скорее похоже на то, что у них появились иные идеи, — сказал Бринд. — Возможно, они могли пронюхать об этой секретной встрече.

— Зачем еще они могут идти таким курсом? — покачал головой Тови.

— Возможно, чтобы заправиться, — предположил Бринд. — Возможно, где-то там укрыт танкер, который не обнаружили американцы. Погода была довольно тяжелой. Опять же… Они могут знать о визите премьер-министра, и если корабль продолжит следовать этим курсом, залив Арджентия окажется в зоне поражения его ракет.

Тови удивленно поднял брови.

— Черт, — сказал он. — Но как немцы могли узнать все об этой встрече? Я сам узнал подробности всего несколько дней назад!

— Верно, сэр, но, тем не менее, при нынешних курсе и скорости рейдер доберется туда к завтрашнему утру, — Бринд указал на карте на северо-восточную оконечность Ньюфаундленда, — он взял кронциркуль и аккуратно нанес на карту круг. — Это оценочная зона поражения его ракет. — Дуга охватывала весь залив Арджентия.

— Мы должны что-то сделать, Бринд. Будет не очень хорошо, если мы позволим джерри насажать ракет в премьер-министра, верно? Взгляните… Если мы бросим все и выжмем всю скорость, которую только сможем, мы, возможно, успеем прикрыть побережье и запереть рейдер в Лабрадорском море. Все, что нам нужно будет после этого, это развернуться в линию и двинуться на север, — Тови повел рукой, словно бросая теннисный мяч, и ткнул пальцем в немецкий корабль, находящийся на полпути к Гренландии. — У нас достаточно кораблей, чтобы перекрыть более двухсот миль. И мы поймаем его, Бринд. Он влез в петлю этим маневром, и попадет прямо в наши жернова.

Адмирал рассмотрел этот план и немедленно связался с премьер-министром, попросив рассмотреть вопрос о переходе на скоростной крейсер, который сможет продолжить путь, будучи надежно прикрытым кораблями, собравшимися в регионе. Этим он также получал в свое распоряжение «Принца Уэльского» для боя, который надеялся закончить всего через несколько часов.

Черчилль сначала проигнорировал его, надеясь увидеть морской бой собственными глазами. «Хотите от меня вышвырнуть меня отсюда, адмирал? — сказал он. — Я надеялся, что смогу увидеть, как вы покажете зубы немецкому кораблю». Однако в конечном счете его удалось убедить, что это было бы в высшей степени неразумно, и предстоящая встреча с ФДР в заливе Арджентия была уважительной причиной. Премьер-министр перешел на крейсер «Девоншир». К счастью, адмирал Паунд отправился вместе с ним. Тови также отправил с ними три эсминца, «Эхо», расположившийся впереди, и «Эклипс» и «Эскейпед» по бокам. Получившая обозначение «Оперативная группа «С», группа кораблей помчалась к месту судьбоносной встречи в заливе Арджентия на полной скорости в 34 узла.

Это позволило адмиралу Тови направить остальные силы флота метрополии, включая «Принца Уэльского» на северо-запад, что в конечном итоге позволяло им оказаться к востоку от американской оперативной группы 16. Получив сведения о составе американской группы, он рассудил, что имея в общей сложности шестнадцать кораблей, в том числе три линкора, линейный крейсер, пять крейсеров и семь эсминцев, растянувшихся на 200 миль от побережья Ньюфаундленда, он имел хорошую позицию, чтобы найти и придушить вражеский рейдер, когда его корабли повернули на север.

* * *

И это были еще не все силы. Благополучно доставив на место Рузвельта, американцы высвободили достаточно сил, чтобы усилить группировку линкорами «Нью-Йорк» и «Арканзас», а также тремя или четырьмя быстроходными крейсерами и вдвое большим количеством эсминцев 7-й эскадры эсминцев. Адмирал Старк убедил Кинга, что это была работа для крейсеров.

— Оставьте линкоры позади, — предложил он. — Мы сможем использовать их зенитные орудия, чтобы усилить противовоздушную оборону залива, если немцы попытаются запустить по нам свои планирующие бомбы и ракеты, — он также хотел, чтобы Рузвельт находился на наиболее бронированном корабле из имевшихся, а также понимал, что только крейсера и эсминцы имели достаточную скорость для морской охоты. Он быстро сформулировал это в терминах, понятных и близких Кингу. — Спускай гончих, Рэй. Затравим урода собаками. Старые линкоры преградят ему путь в случае чего, а кроме того, там уже есть «Миссисипи», и я думаю, что тебе нужно сделать его вратарем в этой игре.

Кинг согласился. Он тоже считал, что будет наилучшим решением оставить неповоротливые линкоры «Нью-Йорк» и «Арканзас», они же «Королева Бродвея» и «Старый Арки» соответственно, в заливе с Рузвельтом и высокопоставленными военными в ожидании прибытия Черчилля. Быстроходные крейсера «Бруклин», «Нешвилл», «Аугуста» и «Тускалуза» вышли в море через несколько часов. В родной гавани остался пустым причал, где когда-то стоял «Винсеннес», и у них были к врагу свои счеты.

Когда Маршалл напомнил, что США технически оставались нейтральной стороны, Кинг просто взвился.

— Скажите это Джону Ривзу и остальному экипажу «Уоспа».

Час спустя Рузвельт подготовил и издал президентский указ военно-морскому флоту США, требующий обнаруживать и топить любые враждебные корабли в пределах 300 миль от Ньюфаундленда. Американцы все более и более приближались к открытому объявлению войны, для которого оставались лишь формальности. Рузвельту лишь следовало убедиться, что адмирал Кинг понимал, что англичане находились в этой зоне и не являлись вражескими кораблями, несмотря на все отвращение адмирала к «вероломным овсяникам», как он их называл.

Медленно тикали часы, приближая время «Ч», не оставлявшее иных мыслей всем, вовлеченным в операцию. Эти же часы тикали и на борту «Кирова».

* * *

В то же время, как Карпов давил на Орлова, добиваясь поддержки, Вольский и Золкин заканчивали свой разговор в лазарете.

— Не беспокойтесь о Карпове, — сказал доктор. — Если он развяжет еще один бой, я лично помогу тебе пройти на мостик.

— Карпов опасен, — сказал Вольский, — он заявляет, что думает лишь о корабле и его экипаже, но я ощущаю, что есть что-то еще.

— Согласен, — сказал Золкин. — Это заметно по его глазам. Он о чем-то думает, что-то замышляет. Это можно понять по его движениям. Но поймите ситуацию, Леонид. Да, он капитан корабля, но он не капитан, пока вы находитесь на борту.

— Профессиональная зависть?

— И не только. Это своего рода отрицательная реакция на присутствие кого-то с большими полномочиями. По-моему, он рассматривает всякое собственное суждение как истину в последней инстанции и глубоко возмущается любому вмешательству. Да, он относится к тебе с уважением, которое предписывает твое звание, но лишь на словах, а на деле видит в тебе препятствие, или, что еще хуже, постороннего на корабле, принадлежащему ему по праву. Я видел тысячи таких людей как он за долгие годы. Похоже, Россия-матушка разводит их в промышленных масштабах. Заметил, как он всякий раз закрывается, если ты ему возражаешь? Он складывает руки на груди, его глаза сужаются, в его облике начинает отчетливо быть заметно неприятие, возмущение, даже досада.

— Он эгоист, это совершенно точно.

— Тебе следует проявлять осторожность. Он может быть опасным и непредсказуемым врагом.

— Думаешь, Карпов попытается подорвать мое положение?

— Возможно. Мы находимся в ненормальных условиях, дружище. Североморска больше нет. Вся цепочка командования на борту корабля проистекает из полномочий, которые дали нам люди из мира, которого больше не существует. Да, все выполняют приказы. Они говорят «так точно!» или «никак нет!», но это просто привычка, своего рода условный рефлекс.

— Я думал, что неоднократно заслужил их уважение, — сказал Вольский.

— Это так, и это твое главное преимущество на данный момент. Убери эту форму, Леонид, и мы все окажемся просто людьми, которые делают странные вещи в условиях экстремального давления. В отношении Карпова люди подчиняются ему как старшему по званию, но я не думаю, что за ним пойдут, как за человеком. Что же касается тебя, то экипаж тебя искренне любит и уважает, и они пойдут за тобой, а не за твоим званием. Ты для них «Папа Вольский», гранд-адмирал флота. Кто-то тебя боится, кто-то видит в тебе отца. Но иногда отцы бывают своенравными, а дети своевольными, верно? Такой «сын» у тебя есть, это Карпов. И когда такой как он, ощущает угрозу, он начинает искать союзников прежде, чем действовать.

— На корабле?

— Ну а где же? И ты должен понимать, что здесь очень мало людей, смотрящих на мир собственными глазами.

Вольский помолчал какое-то время. Его лицо приобрело болезненное выражение, брови нахмурились, а взгляд устремился куда-то вдаль, словно он рассматривал что-то в далеком уголке своего ума.

— Я старею, Дмитрий, — угрюмо сказал он. — Я надеялся дожить свои последние годы дома, с внуками и красивым садом. А теперь я здесь, у меня на плечах лежит судьба мира, а того, что я считал домом, больше даже не существует, как ты только что сказал. И это понимает умом или душой каждый на этом корабле, а более молодые люди более деятельны. Они видят впереди возможность что-то изменить, чего-то добиться, а не найти покой и легкость. Они еще не жили достаточно, и они добиваются своего. А я? Я устал. Я хочу расположиться под пальмой с бокалом хорошего вина и почитать книгу. И тем не менее, я не думаю, что кто-либо из нас найдет твой остров с горячими полинезийками. Все приближается к точке кипения. Мы не можем просто плыть и стрелять в любой корабль, оказавшийся рядом с нами. В какой-то момент нужно будет принимать решение. И оно должно будет быть принято.

— Какое решение, Леонид? Что ты намерен делать?

— Иди в залив Арджентия на подписание Атлантической хартии. Возможно, я смогу обеспечить варенье и мед и для России.

— Но как? Как ты собираешься пойти туда сам и высказать свое мнение Черчиллю и Рузвельту после всего, что сделал Карпов?

— Я все решил. Сталина туда не приглашали, но все они прибыли со своими генералами и адмиралами. Я гранд-адмирал Российского Северного флота. Ты сам сказал это.

— Да, я так сказал, но сможешь ли ты сказать это Черчиллю и Рузвельту? Это рискованно, Леонид. Допустим, ты сможешь убедить их в том, кто мы и что мы и откуда мы появились. Допустим, они поверят во все это. Разве тогда они не увидят в тебе ценное средство?

— Конечно. Я на это и рассчитываю.

— Но подумай… Если бы в наши дни шла война, а тут появился человек, который знает все, что должно будет случиться, каждый бой, каждую ошибку. Ты бы не попытался оставить его при себе?

— Думаешь, они попытаются захватить меня?

— Думаю, тебе стоит рассмотреть ситуацию, когда тебе будет нелегко вновь обрести свободу.

Адмирал обдумал это и кивнул.

— Я понял это некоторое время назад, — признал он. — Но хотел узнать, что думаешь об этом ты, и полагаю, что ты прав. Нанести визит Рузвельту и Черчиллю было бы заманчиво, даже интересно. Но в высшей степени неразумно. Я думал об этом долго, возможно, даже слишком долго.

— Не поэтому ли ты позволил вести корабль этим курсом? — продолжил сеять сомнения Золкин. — Ты думал об участии в этой встрече? Боюсь, что у Карпова другие планы. Попомни мои слова, он намерен показать силу, и если союзники ответят, он встретит огонь и только огонь. Так что, старик, если ты намерен когда-либо еще почитать под пальмой, лучше бы тебе оказаться на мостике. Я подтвержу, что ты здоров и дееспособен. Сейчас вахта Орлова. Карпов рыщет где-то внизу, но думаю, тебе стоит оказаться там как можно скорее.

Вольский вздохнул.

— Полагаю, ты прав. Я ощущаю себя намного лучше. Спасибо, Дмитрий.

— И, товарищ адмирал… Если вам потребуется союзник, вы можете рассчитывать на меня. Я не шутил, когда говорил Карпову, что это мое дело – определять здоровье любого человека на борту, будь то здоровье физическое или психическое. Если Карпов станет проблемой…

Вольский снова кивнул.

— Будем надеяться, что не станет, — тихо сказал он.

* * *

Холодное серое море продолжало набухать, а с ним назревали и проблемы. Роденко отправил Ка-40 для слежения за группой американских кораблей, приближающейся с юга. Они повернули на юго-запад на курс 230 градусов, который позволил бы им обогнуть Ньюфаундленд. Орлов, следуя указаниям Карпова, следовал параллельным курсом севернее. Ранее они обнаружили одиночный самолет вблизи Ньюфаундленда, но Орлов приказал отпустить его. Он не хотел объявлять боевую тревогу и сбивать самолет при помощи ЗРК. Кроме того, не нужно было давать адмиралу поводов вернуться на мостик.

Когда Карпов вернулся, Орлов сдал вахту с удовлетворением. Ему нравилось быть вторым, и он не был слишком уверен в себе в части тактики и боевых действий на море. Если что-то случилось бы, он мог бы полагаться на Самсонова, но Карпов не был капитаном просто так. Он знал, куда какой курс занять, куда стрелять и как быстро двигаться.

Карпов оценил ситуацию и скомандовал увеличить ход до тридцати узлов. Его сердце колотилось в такт машинам корабля. Как скоро Вольский попытается проникнуть сюда? Когда следующий дурной матрос сунется в лазарет и обнаружит, что люк опечатан? Внутренний голос все еще пищал ему, жалобно и страшно, словно мышь, что он все еще мог все изменить. Он мог помчаться вниз, лично открыть запоры и обвинить во всем неведомого заговорщика. Он мог начать разбирательство лично, делая вид, что он друг и союзник Вольского. Только Орлов знал, а он будет держать язык за зубами, верно? Он мог отрицать разговор с Мартыновым, или же предварительно разъяснить тому, что он дорого заплатит, если откроет рот. Сколько времени еще у него было?

Доклад Роденко заставил его напрячься и вернуться к непосредственным проблемам. Обзорный радар показывал нечто, напоминающее еще один грозовой фронт на юге. Множество кораблей сосредоточились в оперативные группы и медленно шли на север, надвигаясь на них.

— Сколько кораблей? — быстро спросил Карпов.

— Эти семь кораблей – американская оперативная группа. Они отступали, но теперь повернули обратно. Следуют на север. Еще восемь кораблей вот здесь, малоразмерные цели. Думаю, это эсминцы, вроде того, что мы встретили у Ян-Майена. И вот эти восемь кораблей смешанная группа, вероятно англичане. Я полагаю, что среди них имеются тяжелые корабли, вероятно те же, что подверглись нашему удару ранее.

— Выстроились в цель и намерены двигаться на север, чтобы поймать нас, словно сетью, — Карпов быстро оценивал обстановку. — Федоров, можете сказать, что это за корабли?

Ответа не последовало. Вместо него ответил Орлов.

— Федорова здесь нет, товарищ капитан. За него Товарищ.

— Разумеется, — Карпов почесал подбородок.

— Дистанция до кораблей? — капитан повернулся к Роденко, занятому слежением за своими экранами.

— От ста пятидесяти до двухсот километров, — ответил тот. — Первая группа несколько ближе. Это малоразмерные цели, вероятно, американские эсминцы.

— И все движутся на север?

— Так точно.

Орлов посмотрел на него, подняв брови, ожидая его решения. Карпов становился напряжен, словно тетива, которую удерживали натянутой слишком долго. Напряжение начинало выводить из строя и его. Он посмотрел на Орлова с опустошенным выражением.

— Ваши соображения, Орлов? — сказал он достаточно громко, чтобы его слышала основная часть присутствующих на мостике. Он словно хотел услышать чей-то голос, голос кого-то, кто поддержит его решение и не даст его голове закипеть окончательно. Орлов знал, что это было для вида. Капитан точно знал, что хотел сделать. Он просто прикрывал задницу, вот и все.

— Они превосходят нас, товарищ капитан, и идут прямо на нас. В данный момент мы идем вдоль побережья Ньюфаундленда. Если они оттеснят нас на северо-запад, то загонят в Лабрадорское море, и мы оба знаем, что северо-западного прохода сейчас нет.

— Я не собираюсь быть куда-либо загнанным, — насмешливо сказал Карпов.

В этот момент Тарасов дернулся в своем кресле. Он напрягся, широко раскрыв глаза, словно не мог поверить в то, что слышал в наушниках.

— Говорит пост ПЛО. Торпедная атака!

Карпов повернулся к нему с выражением шока и гнева на лице.

— Где?

— Пеленг… ноль-девять-пять и приближается!

— Боевая тревога! Рулевой, полный вперед. Маневр влево! — немедленно прокричал он приказ начать маневр уклонения.

— К противодействию готов! — доложил Тарасов.

— Огонь! — пронзительно крикнул Карпов. В его голосе слышался очевидный страх. На посту оператора ПЛО гремели предупреждающие сигналы, и Орлов немедленно бросился к иллюминаторам переднего обзора, напряженно пытаясь рассмотреть след торпеды. Он не мог видеть ее, потому что она была еще далеко.

— «Шквал»! — крикнул Карпов. Он имел в виду смертоносную высокоскоростную супер-кавитационную подводную ракету ВА-111 «Шквал», оснащенную как активной, так и пассивной гидролокационными системами наведения[111]. Она могла запускаться из торпедных аппаратов по бортам корабля и перехватывать вражеские торпеды на скорости до 200 узлов.

— Пуск! — сказал Тарасов.

— Включи активный сонар, идиот, — резко сказал капитан. — Как ты мог подпустить лодку так близко?!

— Виноват. Она, вероятно, только что поднялась над слоем термоклина. Я не видел ничего на пассивных системах. Вообще ничего.

— Найди мне эту лодку! — Карпов указал на него пальцем.

— Так точно!

Тарасов лихорадочно работал над своими приборами, и «Шквал» успел поразить приближающуюся торпеду. Он следил один глазом за кораблем, другим за приближающейся торпедой, точно рассчитывая время, необходимое для перехвата на безопасном расстоянии. Как раз перед перехватом он стянул с головы гарнитуру, когда грянул взрыв, взбаламутивший воду в радиусе 2 500 метров. Используй враг современные скоростные торпеды, это был бы выстрел в упор, но для подводной лодки времен Второй мировой это был пуск с большой дальности. Что бы это ни была за лодка, она стреляла не в упор. Видимо, поэтому Тарасов и не смог засечь ее, так как она замерла на аккумуляторах и оказалась почти неслышима.

Резкий импульс сигнала активного сонара раздавался через регулярные интервалы, и с каждым новым импульсом Карпов ощущал, что сердце ускоряет ритм. Он мало что ненавидел так, как подводные лодки. Тарасову потребовалось немного времени, чтобы обнаружить цель.

— Подводная цель, направление сорок пять, дальность 4 200 метров.

Капитан вздохнул, явно испытав облегчение от того, что нашел паука у себя в шкафу.

— Очень хорошо, — сказал он. — Тарасов, уничтожить ее. Уничтожить ее прежде, чем она додумается снова нас атаковать, — он повернулся к Орлову. — Козлы! Они развернули строй кораблей у нас на виду, а сами пытались подкрасться на подводной лодке! — это была, скорее всего, немецкая лодка, но в его сознании все враги сейчас слились воедино – британцы, американцы, немцы – все были для него одним и тем же. — Герметизировать мостик! — скомандовал он, и вахтенный мичман бросился к главному люку, ведущему на мостик, чтобы заблокировать его изнутри.

— Самсонов – передние батареи к пуску. Разберемся с ними раз и навсегда.

Часть одинадцатая

Время «Ч»

Если Бога нет, все позволено… Нет ничего проще, чем осудить злодея, и нет ничего труднее, чем понять его».

Федор Михайлович Достоевский, «Братья Карамазовы»

Глава 31

Адмирал Вольский услышал свист выпускаемой торпеды и звук заработавшего подводного ракетного двигателя. Его многолетний опыт немедленно позволил ему понять, что случилось. Затем он услышал эхо далекого взрыва, когда торпеда была перехвачена, а мгновениями позже корабль слабо завибрировал от близкого взрыва. Немецкая подводная лодка, подумал он. Он знал, что однажды это должно было случиться. Мы шли прямо на эту чертову штуку. Она, вероятно, просто дрейфовала, словно мурена в пещере, ожидая, когда мы пройдем мимо. Тем не менее, судя по всему, ВА-111 успела перехватить торпеду достаточно быстро. Я должен добраться до мостика!

— Дмитрий, спасибо тебе за компанию, — сказал он. — Но думаю, что мне нужно последовать твоему совету и попасть на мостик немедленно.

— Я тоже так думаю, — сказал доктор. Он помог адмиралу подняться и попытался помочь одеться.

— Не волнуйся. Я одевал эту форму тридцать лет каждый день, и думаю, справлюсь. Но, будь так любезен, свяжись с мостиком и сообщи им, что я иду. Думаю, это поможет спасти несколько жизней. Возможно, Карпов задумается о своих действиях на какое-то время.

— Хорошая идея, — сказал Золкин и подошел к телефону внутренней системы связи, взяв трубку. Он нажал кнопку отправки и удовлетворенным тоном сказал:

— Мостик, говорит доктор Золкин. Я подтверждаю, что адмирал Вольский готов к исполнению своих обязанностей и сообщаю, что он направляется на мостик. Конец связи, — он даже не обратил внимания, что красный индикатор работы линии не загорелся. Через мгновение он подошел к люку и попытался открыть его, но адмирал услышал лишь натужное кряхтение.

— Что такое, Дмитрий? Староват стал?

— Заело. Так случается время от времени. Мне нужно заиметь привычку держать здесь масло на всякий случай, — однако он удивился, что запор совершенно не поддался. Вольский только что надел китель со всеми наградами, которые когда-либо получил. Его фуражка, погоны и пять полос на рукавах блестели золотом. Любой при взгляде на него мог сказать, что он был Адмиралом флота, Королем Северных Морей. Усилия доктора показались ему странными. Он оглянулся через плечо с внезапным интересом, а затем протянул к нему руку.

— И что за сервис у тебя в отеле? — сказал он в шутку, но когда сам попытался открыть дверь, моментально понял, что что-то не так. За долгие годы он был участником множества учений, имитирующих аварийную обстановку. Его руками был проверен каждый люк на этом корабле. Этот был заперт. Он ясно слышал стук уплотнительного кронштейна с другой стороны.

— Нет, будь я проклят, — сказал он, мысленно падая в глубокий, невозможно глубокий колодец, — он заблокирован с внешней стороны!

Золкин посмотрел на него, и у обоих в глазах отразилось то, о чем они думали.

— Карпов! — сказал доктор. — Нет, я точно вгоню ему сто кубиков успокоительного как только он окажется здесь!

— Связь… — Вольский быстро взял трубку. — Инженерная, говорит адмирал Вольский из лазарета. Пришлите двоих с гаечными ключами и автогеном, как поняли?

Он подождал ответа, но его не было. Тогда он посмотрел на телефон, и его глаза широко раскрылись от удивления. Индикатор не горел. Он был отключен.

* * *

Федоров услышал внезапный сигнал боевой тревоги в 18.00. Три резких сигнала, оповещающих о противолодочных действиях, а вскоре после этого резкий звук запуска торпеды «Шквал». Он собирался броситься на мостик, но осознал, что технически все еще отстранен от обязанностей. Затем он вспомнил, что шепнул ему доктор Золкин, когда он выходил из лазарета. «Зайдете за рецептом в 18.00».

Сначала его смутили эти слова, так как он ощущал себя здоровым не не нуждающимся в каких-либо лекарствах. Но взгляд доктора ясно давал понять, что Золкин приглашал его для встречи с адмиралом, возможно, чтобы передать свои опасения по поводу необдуманных действия капитана и оценки ситуации. Учитывая, что он не должен был явиться на свой боевой пост, он направился в лазарет так быстро, как только мог.

Он пробежал по узким коридорам корабля, поднялся по трапу и оказался на центральной палубе, где находился лазарет. Обычно перед входом стояла очередь, но не во время боевой тревоги. Федоров бросился к двери и попытался открыть ее, с удивлением заметив, что она заперта. Затем он услышал изнутри голос, несколько острожный, но настойчивый. Это был доктор.

— Кто это?

— Это я, доктор, лейтенант Федоров. Вы просили зайти в 18.00. Но если что, я могу зайти позже.

— Федоров! — раздался голос адмирала. — Взгляните на аварийный запор и скажите, что видите.

Федоров поднял глаза и был шокирован, увидев небольшой висячий замок, подвешенный в отверстие фланца и не дающий отпереть запор. Он сказал об этом адмиралу и тот приказал немедленно привести инженеров с резаком или горелкой. Что случилось? Ему потребовалось всего несколько секунд, чтобы все понять. Это затеял Карпов. Карпов с Орловым. Они захватили корабль, и одному богу было известно, до чего доведут вольты капитана. Он должен был добраться до инженерной части как можно скорее.

* * *

Карпов блокировал мостик и выставил охрану. Он лично заблокировал люк и убедился, что на переговорном устройстве отключены входящие вызовы снаружи. Конечно, ничего нельзя было сделать, чтобы не дать кому-то постучать в люк гаечным ключом, чтобы привлечь их внимание, но это можно было игнорировать. Даже с помощью инженеров потребуется время, чтобы открыть люк. Сейчас ему нужно было только время. Тарасов обнаружил и уничтожил подводную лодку, и он счел, что это была немецкая подводная лодка.

Это была та самая лодка, о которой Федоров говорил с адмиралом, U-563 прибывшая сюда заранее с приказом присоединиться к «волчьей стае» Грёнланда, формируемой южнее Исландии, но капитан лодки заметил нечто интересное, что ввело его в заблуждение. Он обнаружил мчащиеся на запад «Король Георг V» и «Рипалс», видел, как они подверглись удару и загорелись и решил, что поблизости должны быть другие подводные лодки. Британские корабли были поражены, но не потоплены, а затем спешно удрали на юг, но U-563 продолжила следовать прежним курсом, который в конце концов вывел ее в непосредственную близость к странному кораблю, который он попытался атаковать с дальней дистанции, плохо спланировав атаку. За эту ошибку он заплатил жизнью.

Карпов окончательно оценил ситуацию. Он видел, что американцы подбирались к кораблю опасно близко, но похоже, что среди их кораблей не было много тяжелых. Его больше беспокоила группа три, включавшая по меньшей мере три линкора. По крайней мере, он так полагал. Как они там назывались? «Король», «Принц» и какой-то еще. Не важно. Он потопит их всех.

— Получил профиль целей, — сказал Роденко. — Вижу «Король Георг V» и еще один корабль, практически идентичный ему.

— Черчилль, — сказал Карпов. Его глаза горели.

— Капитан? — спросил Роденко, не поняв, что он имел в виду.

— Ничего, лейтенант, — Карпов решил атаковать британскую оперативную группу, представлявшую, как он полагал, соединение Флота Метрополии. Он приказал Самсонову атаковать ее двумя залпами «Москитов-2».

— А что по группе один, товарищ капитан? — спросил Самсонов. — Она на удалении сто шестьдесят шесть километров и приближается.

— Это всего лишь эсминцы, — сказал Карпов. — Займемся ими позже. Цель – британская группа. — Карпов указал пальцем на экран Самсонова и тот подтвердил приказ глубоким «так точно».

* * *

Приближающуюся группу британских кораблей возглавляли эсминцы «Икар» и «Интрепид», за которыми шел заслон из трех крейсеров, «Саффолк», «Нигерия» и «Аврора». За ними двигались линкоры «Король Георг V» и «Принц Уэльский». Линейный крейсер «Рипалс» шел замыкающим. Ракеты пошли на оперативную группу справа, нацеливаясь на ее ядро.

Первые две ракеты были перепрограммированы с целью отмены ухода на малую высоту на терминальном участке и просто спикировали на «Принца Уэльского», поразив его в мидель с громовым взрывом. Одна из ракет снесла начисто кормовую дымовую трубу и ушла в море огненным дождем. Вторая ударила в самый центр корабля. Тяжелая проникающая боевая часть пробила четыре палубы. Воспламенившееся топливо породило огненный ад на каждой из них.

Следующая пара ракет спикировала на «Рипалс», легко преодолев тонкую палубную броню, имевшую толщину менее двух дюймов в местах ударов. Тяжелые 450-килограммовые боеголовки и запредельная кинетическая энергия позволили ракетам пробить корабль насквозь, образовав подводные пробоины. Катастрофическое затопление корабля началось почти немедленно. Двадцать восемь из сорока двух котлов были уничтожены взрывом одной из ракет, при этом погибла половина личного состава инженерной части. Старый крейсер завалился на борт, вскоре глубоко осел и начал тонуть, выбрасывая в небо массивный столб дыма. Его время почти пришло, так как ему оставалось менее четырех месяцев до того, как японская авиация потопила бы его вместе с «Принцем Уэльским» на Тихом океане. Японцы так и не получили своего шанса.

«Принц Уэльский» тоже был поражен и горел, однако сохранил ход. Все орудия были невредимы и готовы к бою. Однако, если бы премьер-министр остался на борту, он бы погиб, так как ракета «Санберн» ударила всего в нескольких метрах от каюты, где он располагался. К счастью, Черчилль в этот момент находился за сотни миль от этого места на крейсере «Девоншир», на полном ходу направляющемся к месту встречи с Рузвельтом в заливе Арджентия.

Остальные четыре ракеты «Москит-2» шли на предельно малой высоте, опять с правого борта и направлялись к авангарду британской оперативной группы. Одна поразила крейсер «Нигерия» в мидель и пробила броню, нанеся серьезный урон. Еще две прошли через строй кораблей авангарда и поразили «Принца Уэльского», но толстый 381-мм главный броневой пояс спас его. Однако пожар разгорелся еще сильнее, и капитан Джон Лич отдал приказ сбавить ход, вставая рядом с пораженным «Рипалсом». Последняя из четырех ракет поразила эсминец «Икар», шедший первым в образовании. Ущерб был таким, что маленький корабль перевернулся за пятнадцать минут и погрузился в набухающее море, кипевшее и выбрасывающее в небо пар от контакта с раскаленным корпусом тонущего корабля.

Флот Метрополии адмирала Джона Тови понес тяжелые потери, будучи прореженным одним мощным залпом «Кирова». Хотя «Король Георг V» и «Принц Уэльский» сохраняли боеспособность, он знал, что не мог бросить пораженные корабли и экипаж тонущего «Рипалса» на произвол судьбы. Корабли замедлили ход и легли в циркуляцию, приступив к аварийно-спасательным работам. Аварийные группы «Принца Уэльского» отчаянно вели борьбу с пожарами. Если они смогут взять их под контроль, Тови намеревался двинуться дальше со своими тяжелыми кораблями, так как убедился, что прикрытие легкими крейсерами и эсминцами не дало никакого результата. Все свелось к броне, подумал он. Значит, это была работа для быстроходных линкоров. Но как подвести их к противнику на дальность выстрела прежде, чем тот снова атакует их этими адскими ракетами? Сколько еще их было у неприятеля?

* * *

Карпов не знал ничего обо всем этом. Ему лишь доложили, что они добились нескольких попаданий и, судя по всему, нанесли противнику серьезный урон, так как Роденко доложил, что некоторые цели значительно сбавили ход. Однако они израсходовали еще восемь драгоценных ракет «Москит-2», и теперь их оставалось лишь двадцать. Члены экипажа уже спешно работали над перезагрузкой пусковых установок.

Этого не будет, подумал он. Ракетный шквал определенно ранил британцев, но удар не был смертелен. Еще две американские оперативные группы приближались с юга и еще даже не были атакованы. Когда Роденко доложил еще об одном контакте, надводной оперативной группе, подходящей с юга и находящейся очень близко от британского флота метрополии, шансы начали складываться не в его пользу.

— Вижу новые цели. Семь кораблей, пятнадцать километров к юго-западу от прежней цели.

Семь новых кораблей, подумал Карпов. Еще семь. У него имелось двадцать ракет «Москит-2», десять MOS-III и десять П-900, то есть всего сорок противокорабельных ракет. После их израсходования огневая мощь корабля значительно снизится, и «Кирову» придется полагаться на 152-мм орудия, что позволит противнику приблизиться на дальность поражения. Торпеды лучше всего подходили для борьбы с подводными лодками, нападению одной из которых они уже подверглись. Он понимал, что эту угрозу тоже требовалось принимать в расчет. Плохо. Это было лишь простой математикой. У него было всего сорок ракет, а к югу от него было как минимум двадцать восемь кораблей противника. Все они рвались на север в надежде первыми подойти на дальность выстрела для возмездия, которое, безусловно, горело в сердце каждого члена их экипажей.

А что будет дальше? В глазах Карпова блестел зеленый отсвет экранов радаров в затемненной цитадели, над которыми склонился Роденко. Он неподвижно встал, глядя на Орлова.

— Орлов, вы мне нужны.

Начопер немедленно появился сбоку от него. Шапка съехала ему на лоб, низко нависая над мрачными глазами.

— Посмотрите, — сказал он. — Нам придется израсходовать большую часть оставшегося боезапаса, чтобы вывести из строя все эти корабли, потому что, как мы убедились, одно попадание не способно вывести капитальный корабль из строя. Мы поразили четыре из восьми кораблей залпом из восьми ракет. Тем не менее, многие уцелели и сохраняют боеспособность. Я считаю, что мы должны прибегнуть к более жестким средствам. Вы согласны?

Орлов безошибочно понял, о чем говорил адмирал. Он протер бровь. Во взгляде читалась неопределенность.

— А как же приказ адмирала?

— А что адмирал? — приглушенно сказал Карпов. — Старый дурак в лазарете, где ему и место.

— Нам придется чертовски серьезно ответить, если мы применим спецбоеприпасы, Карпов.

— Перед кем? У тебя что, нервы сдали? Нам придется чертовски серьезно ответить, если мы этого не сделаем! Англичане, скорее всего, задержались, чтобы спасти выживших с пораженных кораблей, но они вскоре вернутся. Что же касается американцев, то наш удар по их авианосной группу ничему их не научил, и нам нужно преподать им более серьезный урок. А одна ракета заменит двадцать. Вы согласны?

— Последствия будут, товарищ капитан. Тяжелые последствия, — дать человеку по лицу было одним. Орлов делал это часто. Но убийство было совсем другим делом, и, несмотря на свое сомнительное прошлое, Орлов никогда не был убийцей. Он вредил другим, иногда сильно, но никогда не убивал.

— Вы согласны? — голос капитана стал тяжелее и настойчивее. Орлов был его сильнейшим союзником, и ему нужно было согласие второго по рангу офицера, чтобы сделать то, что он хотел, так или иначе.

— Мы могли бы не вступать в бой, — сказал Орлов с нотками нервозности в голосе. Мы могли бы развернуться на север и уйти от любого их линкора. Атлантический океан большой.

Карпов пришел в бешенство.

— Это будет случаться снова и снова, Орлов. Если мы не закроем этот вопрос сейчас, он встанет перед нами в следующий раз, в другом бою, и каждый раз у нас будет оставаться все меньше и меньше ракет. Мы должны нанести решающий удар! Мы должны показать им, что наша сила неодолима! Мы могли бы уничтожить большую часть их флота одной ракетой, и они уже никак не смогут побеспокоить нас в будущем. Я спрашиваю в последний раз: вы поддерживаете мое решение?

Роденко слышал их спор, украдкой бросая на них взгляды, и, хотя они говорили вполголоса, слышал, что они становятся накалены и напряжены. Карпов прямо посмотрел на начальника оперативной части и сказал:

— Орлов, вы собираетесь дать им преследовать и унижать нас, как они будут делать в следующие семьдесят лет?

Орлов пожал плечами. Выражение его глаз выдавало тревогу.

— Можете атаковать, товарищ капитан. Я поддержу вас. Но лучше сделать это быстро, — он бросил взгляд на Роденко и краем глаза заметил, что тот слышал их разговор. — Занимайтесь своим делом, Роденко, — он постучал по экрану радара, расстегнув китель, из-под которого блеснул спрятанный пистолет «Глок».

* * *

Примерно в пятидесяти морских милях к югу от них, быстроходные эсминцы 7-й эскадры под командованием капитана Дж. Л.Кауффмана мчались на север. Эскадра состояла из восьми кораблей, некоторые из которых были старыми, а некоторые только что сошли с верфей по всему северо-востоку страны, от Мэна до Массачусетса. Кауффман находился на борту USS «Планкетт», бортовой DD-431, возглавлявшего 13-й дивизион в составе эсминцев «Бенсон», «Майо» и «Гливз». Справа от них шел 14-й дивизион, включавший эсминцы «Мэдисон», «Лансдэйл», «Джонс» и «Хьюз». Шесть из восьми маленьких кораблей относились к более старому типу «Бенсон» с водоизмещением чуть больше 1 600 тонн. Два других относились к более новому типу «Симс», отличившимся конструктивными изменениями. В частности, машинное отделение на них было отделено от котельного, чтобы корабль не мог быть выведен из строя одним попаданием. Это были быстрые и крепкие кораблики, развивавшие на испытаниях более 37 узлов, хотя в реальной обстановке их скорость, как правило, не превышала 33–35. Они имели дальность почти 6 000 миль, что делало их идеальными для развертывания в Атлантике.

Они мчались на север по бурному морю, словно стая гончих, спущенных, чтобы вытравить добычу. Но мало кто понимал, что темная пантера, которую они выслеживали, имела страшные когти и зубы, и могла защитить себя лучше, чем любой корабль в мире. «Киров» был почти в три раза больше этих кораблей, хотя каждый эсминец был вооружен пятью 127-мм орудиями, почти того же калибра, что и огромный российский линейный крейсер. Однако их реальным оружием были два пятитрубных 553-мм торпедных аппарата, установленных в центральной части. Задачей эсминцев было сблизится на дистанцию пуска торпед, выпустить их, а затем поставить дымы и уйти прежде, чем хотя бы одно из их подводных копий достигнет цели.

Кауффман рвался в бой. Все на борту были в равной степени готовы отомстить за «Уосп» и всадить в противника торпеду от имени этого корабля. Сигнальщики стояли на крыльях мостика, напряженно вглядываясь в горизонт через бинокли. Каждый член боевых расчетов надеялся первым выстрелить по немцам. И их желание сможет сбыться достаточно скоро.

К вечеру 7-я эскадра мчалась на высокой скорости к далекому серому горизонту. Они видели странные яркие следы в небе, и Кауффман заметил, что все они сходятся к одной точке на горизонте, а следовательно, именно там и находился немецкий корабль. Им сообщили, что у немцев имелось некое ракетное вооружение, и они смогли изрядно потрепать британский флот в последние несколько дней. Затем случилась атака на «Уосп», и американцы смогли на собственном опыте узнать, на что оно было способно. Кауффман осознавал опасность, поджидающую их впереди. Эсминец «Уальк» получил одно попадание этой ракеты и был буквально разорван пополам, затонув в считанные минуты.

Он увидел шесть, затем восемь следов, протянувшихся огромными полосами по небу, словно какое-то чудовище в ярости рвануло по облакам когтистой лапой. Его гончие мчались вперед, почуяв след. Это был первый признак присутствия немцев в море с тех пор, как один из кораблей эскадры сбросил несколько глубинных бомб на нацистскую подлодку, что было первым эпизодом, когда американский военный корабль предпринял военные действия в Атлантическом океане. Судя по всему, немцы вели по кому-то огонь, но следы не приближались к его кораблям. Возможно, они смогут подкрасться к нему прежде, чем его эскадра вообще будет замечена, подумал он.

Согласно докладам от PBY, действующих из бухты Арджентия, он прикинул, что его корабли находились примерно в ста милях к югу от предполагаемого местоположения вражеского рейдера. Они спешили на масимально возможной скорости, прорываясь через набухающее море, намереваясь дать бой. Машины работали на полную, из труб валил густой дым, скорость составляла почти 35 узлов. Учитывая, что «Киров» также шел почти на максимальном ходу, они сближались со скоростью более ста тридцати пяти километров в час[112].

7-я эскадра приближалась. Пока Карпов атаковал британский флот, эсминцы Кауффмана поглощали дистанцию в своем рывке на север. Они качались на волнах, словно консервные банки, а носы периодически погружались во вспененную воду. Прошло около получаса, пока Карпов оценил ущерб, нанесенный британскому флоту и поговорил о Орловым относительно того, что делать дальше. За это время эсминцы подошли к «Кирову» на двадцать восемь километров, хотя сами еще этого не знали.

Через пять минут наблюдатель на DD-421 «Бенсон» заметил какое-то пятно вдали у самого горизонта. Он присмотрелся, затем протер линзы и снова начал смотреть. Пятно росло и обретало форму, пока наконец не превратилось в силуэт крупного военного корабля. Вот он! Он сообщил на мостик – вражеский корабль прямо по курсу!

Замигали сигнальные семафоры, передавая сообщения с корабля на корабль. На мачтах взвились боевые флаги и затрепетали на ветру сигнальные. 7-я эскадра, наконец, обнаружила немцев, по крайней мере, так они думали. Восемь кораблей выстроились в линию и помчались вперед. Обеспокоенные члены экипажей заняли свои посты. Неужели это было то, что доставило столько проблем британскому флоту? Все рисковали вывернуть шеи и заработать косоглазие, пытаясь взглянуть на вражеский корабль, и мысль у всех была одна – этот дьявол заплатит…

Члены расчетов развернули на борта два пятитрубных 553-мм торпедных аппарата. Капитан Кауффман понимал опасность атаки при ярком дневном свете, при котором они будут у немцев на виду, но не собирался упускать возможность поквитаться за «Уосп». Адмиралы некоторое время почесали в затылке и разрешили ему действовать по обстановке. Он собирался атаковать и вогнать долбаную торпеду во врага, даже если это будет стоить ему собственного корабля.

Глубоко в сердце эсминца работал старый электромеханический «компьютер» управления огнем Мк. I. Такое название представлялось не вполне верным, учитывая современное понимание данного термина. Разработанный «Форд Инструмент Компани» в начале 30-х, он представлял собой некую укрупненную разновидность швейцарских часов – громоздкий тонко настроенный металлический ящик метр восемьдесят длиной, метр шириной и метр двадцать высотой. Внутри находилось плотно упакованная система шестерен, стержней, шариков и подшипников, металлических пластин, приводных валов и дифференциалов, расположенных столь плотно, что между ними вряд ли можно было просунуть палец, и никто, кто бы заглянул внутрь, не мог понять, что вся эта система работает единым механизмом.

Тем не менее, в определенной степени это был аналог компьютера, способный принимать данные как с оптических дальномеров, так и с радаров для определения дальности, а также с системой гироскопов, определяя дальность, скорость и пространственное положение цели, выдавая параметры стрельбы для 127-мм артиллерийских установок. На «Бенсоне» были установлены две башни спереди и три сзади, каждая с одним орудием. Дальность стрельбы составляла около 18 километров, и они яростно открыли огонь первыми, полагаясь на рудиментарные возможности Мк. I, насколько это было возможно.

Кауффман ощутил горячку боя. Он дал команду открыть огонь с приходом цели в зону досягаемости, и «Бенсон», первым заметивший противника, первым и открыл огонь. За ним дружно открыли огонь все восемь эсминцев, приближаясь к темному силуэту вражеского корабля, которого они никогда не видели ранее, и которого никогда не увидят снова.

* * *

Карпов глубоко вздохнул, слова у него открылось второе дыхание. Решение было уже не его, не только его. По крайней мере, Орлов согласился с ним, и поддержит его, он это знал. Это и сотни других оправданий пришли ему в голову. Обстановка была идеальна. На его стороне был фактор внезапности. Корабли противника шли очень близко друг от друга. Выбранное оружие подходило идеально, и его расчеты были непогрешимы.

Самсонов прервал его размышления. В его голосе слышалась срочность.

— Капитан, группа номер один подошла опасно близко. — Роденко отвлекся от размышлений о разговоре капитана и Орлова, который полностью сковал его внимание. Когда он заметил «Глок» у Орлова, его сердце екнуло от мысли о том, что происходит. Что задумал капитан?

Мгновение спустя наблюдатель у передних иллюминаторов громко крикнул:

— Противник открыл огонь!

Карпов развернулся, немного сбитый с толку. Его взгляд устремился вперед, где он заметил несомненные попадания снарядов в воду весьма близко от корабля. «Киров» мчался вперед, прямо на открывшего огонь противника.

— Роденко?

— Это надводная группа противника номер один. Американские эсминцы, восемь кораблей, идут строем фронта, дальность двадцать тысяч и сокращается.

— Двадцать тысяч? — лицо Карпова покраснело от гнева. — Как они могли подойти настолько близко? — он спешно повернулся к Самсонову. — Открыть ответный огонь. Ракеты не применять. Задействовать артиллерийские орудия и порвать их!

— Так точно! — при текущем курсе только две артиллерийские установки могли быть направлены на вражеские эсминцы. Одной из них была носовая 100-мм установка, единственное орудие, уже использовавшееся ранее, чтобы отогнать наглый британский эсминец у Ян-Майена. Самсонов включил ее и ввел исходные данные по целям. Второй была башня с двумя спаренными 152-мм орудиями, имевшими более тяжелые снаряды, способные бить дальше и точнее. Они установки открыли огонь. Быстрое «Бах! Бах! Бах!» перемежёвывалось металлическим звоном гильз, выбрасываемых из башен. Но главным было то, что система управления огнем представляла собой отнюдь не швейцарские часы-переросток. Это была современная интегрированная цифровая система управления огнем, на много порядков превосходившая допотопную механическую систему Мк. I на американских эсминцах.

В течение миллисекунд система определила дальность, и орудия выпустили по «Бенсону» шесть 152-мм снарядов, добившись четырех попаданий в носовую часть, моментально уничтожив находящиеся там орудия. Все американские эсминцы ответили огнем двух передних орудий, превзойдя «Кирова» по количеству артиллерийских установок шестнадцать к трем. Однако принципиальная разница была в системе управления огнем. Эсминцы еще не подошли на дистанцию, делавшую возможным эффективный огонь, тогда как почти все снаряды «Кирова» попадали в цели, разбивая легкобронированные консервные банки, словно бешеные быки.

— Попадание в ведущий эсминец! — доложил Самсонов[113].

— Отлично, — ответил Карпов. — Орудия в автоматический режим. Порвать эти корабли на тряпки!

«Бенсон» получил еще два попадания 152-мм снарядов, и в середине корабля грянул огромный взрыв, когда взорвались торпеды в аппаратах правого борта. Этот корабль первым обнаружил «Киров», первым открыл огонь, и первым погиб. Самсонов ввел новую цель, и башня плавно сдвинулась, наводя орудия на следующую цель, а затем выпустила восемь снарядов четырьмя точно рассчитанными залпами.

«Майо» был поражен шестью из восьми снарядов, еще два прошли мимо, учитывая узкий корпус корабля. 100-мм носовое орудие навелось на флагман Кауффмана «Планкетт» и поразило его очередью из трех снарядов. Следующим был «Джонс», пораженный восемью снарядами 152-мм установки «Кирова» и загоревшийся. Все американские корабли выглядели горящими и выбрасывали густой черный дым. Они намеренно ставили дымовую завесу, но Карпов счел дым свидетельством того, что орудия легко расправляются с дерзким противником.

Карпов на мгновение взглянул на них в бинокль, а затем опустил его, плотно поджав губы и сверкая глазами. Его орудия хорошо делали свое дело. Все американские эсминцы вели ответный огонь, но их снаряды ложились или с недолетом или с перелетом. Один разорвался слишком близко, и он приказал отстрелить дипольные отражатели на случай, если у противника имелся артиллерийский радар, что должно было надежно заглушить его. Удовлетворенный тем, что дело двигалось к неизбежному исходу, он отдал Самсонову новый приказ. Пришло время прожарить крупную рыбу.

— Самсонов, — сказал он громко и четко. — Пусковую установку MOS-III к пуску. Включить модуль ЦПГО ракеты номер десять.

Самсонов оглянулся через плечо с удивлением на лице, но увидев, что Карпов потянулся за ключом, он понял, что капитан был серьезен. Он не сомневался и не размышлял, почему. Он выполнил приказ, объявив своим глубоким баритоном.

— MOS-III к стрельбе готова. Ракета номер десять разблокирована. Управление пуском включено, ожидаю ключа.

Карпов посмотрел на Орлова, видя его страх и нерешительность, но тот не заколебался. Сейчас или никогда. Он сделал шаг в сторону боевого информационного центра и занял кресло справа от Самсонова. Быстрым движением он поднял предохранительную крышку разъема, вставил ключ и до упора повернул его вправо. Раздался звуковой сигнал, и Карпов набрал пятизначный код на клавиатуре. На пульте имелось десять окошек для кода, и его сердце забилось чаще. Он надеялся, что Мартынов выполнил поставленную ему задачу. Он ввел давно заученный наизусть код и, затаив дыхание, нажал кнопку ввода. Если командный модуль был установлен в положение один, как он приказал сделать, его кода будет достаточно, чтобы активировать боеголовку ракеты. Если же он остался на установленном по умолчанию положении два, будет нужно вставить еще один ключ,ввести еще один код на соседнем модуле, но, к его облегчению, загорелся зеленый индикатор и раздался низкий звуковой сигнал. Боеголовка была поставлена на боевой взвод.

Капитан глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. Он встал и повернулся, сцепив руки за спиной.

— Роденко, вражеские надводные группы по-прежнему движутся в нашу сторону?

— Надводная группа, подвергшаяся удару ракетами «Москит-2» замедлилась до десяти узлов. Остальные группы целей приближаются на высокой скорости.

— Очень хорошо… — Карпов взглянул на Орлова, но тот ничего не сказал. — Самсонов, по моему приказу и приказу исполняющего обязанности старшего помощника Орлова я разрешаю применение ядерного оружия. Цель – надводная группа противника номер два. Эсминцы игнорировать. Нужно поразить их главные корабли. Ракету MOS-III номер десять к пуску по моему приказу.

Самсонов склонился над пультом, выделив четыре надводные групповые цели, и выбрал группу номер два.

— Целеуказание получено, к пуску готов. Ожидаю подтверждения, — он настороженно посмотрел на Орлова, видя, что тот кивнул головой.

Орлов заколебался, совсем чуть-чуть. Он не рассчитывал на такое. Это было его решение. Если он не подтвердит приказ, Самсонов не сможет произвести пуск. Один взгляд на лицо Карпова дал ему понять, что случится в этом случае. Тот знал, что от решения Орлова зависел пуск. Был ли он готов пойти против?

— Орлов? — надавил Карпов, глаза которого широко раскрылись от напряжения.

— Хорошо, — сказал Орлов слабым голосом. — Приказ подтверждаю.

В этот момент включилась общекорабельная трансляция, и раздался голос доктора Золкина.

— Пуск, — сказал Карпов спокойным ровным голосом. В нем не было никаких эмоций, ни сожаления, ни нежелания, никакого намека на браваду. Его слово стало приказом, приказ стал действием, действие стало ракетой, а ракета стала смертью.

Глава 32

Адмирал Вольский спешил по узкому коридору, сопровождаемый Федоровым, и, проходя через жилые помещения, видел, как члены экипажа улыбаются, видя его, а затем застывают по стойке смирно и отдают честь. От отвечал им быстрым салютом и говоря «вольно», его лицо было твердым и решительным. Федоров быстро добрался до инженерной части и трое техников с ацетиленовой горелкой легко срезали замок и освободили адмирала.

Через несколько секунд на всех палубах раздался сигнал боевой тревоги. Грянули горны, и Вольский знал, что за этим последует – свист ракет, вырывающихся из вертикальных пусковых установок и рев запускающихся двигателей, направляющих смертоносные стрелы к целям. Карпов снова ударился в войну, и адмирал ускорил шаг, тяжело дыша, поднимаясь по узкому трапу, ведущему на главный мостик. Он удивился, увидев, что люк на мостик задраен, а перед ним стоит часовой.

— Что такое? Отойдите, мичман!

Человек замер по стойке смирно и отдал честь.

— Открыть люк! — резко и четко сказал адмирал.

— Адмирал, люк задраен изнутри. Я не могу открыть его.

Глаза Вольского вспыхнули, и он бросился к переговорному устройству на стене.

— Говорит адмирал Вольский. Я нахожусь за переборкой. Приказываю отдраить люк и впустить меня!

Рев еще двух стартующих ракет разорвал воздух. Вольский повторил приказ, но ответа не было.

— Вы оглохли? Говорит адмирал Вольский! Открыть люк!

Единственным ответом стал треск статических шумов, и адмирал понял, в чем дело. Карпов отключил переговорное устройство. Капитан объявил боевую тревогу и изолировал мостик. Если они не слышали его через переговорное устройство, скорее всего, все проходы на мостик были блокированы. У него оставался единственный выход.

— Идиоты, — сказал он. — Ты, — указал он пальцем в грудь мичмана. — Следуй за мной.

Адмирал начал спускаться по трапу, его тяжелые ботинки отзывались торопливым стуком по металлу. Мичман следовал за ним, испугавшись, когда увидел Федорова. Он не понимал, что происходит, но адмирал отдал ему приказ, и он последовал за ним.

Спустившись на две палубы, Вольский услышал по общекорабельной трансляции голос Карпова.

— Всем, всем. Говорит капитан Карпов. Я должен сообщить, что адмирал Вольский недееспособен, поэтому я принимаю полное командование кораблем. Всем оставаться на своих постах! Чрезвычайное положение. Мы атакуем крупную надводную группу противника. Враг движется в нашу сторону, и я буду защищать корабль. Я ожидаю, что каждый выполнит свой долг. Это все.

— Недееспособен? — Вольский покачал головой, ощущая, что закипает, и рванул вперед так быстро, как только позволяли ноги. Пролетев через кают-компанию, он быстро окинул взглядом присутствующих, отметив, что они натягивали тяжелые шинели и спасательные жилеты. Он быстро соотнес тех, кого видел с теми, кто был ему нужен.

— Величко, Громенко, Калиничев – за мной. Косович, отправляйтесь в кубрик морпехов и передайте сержанту Трояку прибыть к кормовой цитадели с вооруженным отделением.

Вольский собрал офицером и направился к кормовой цитадели, вспомогательному боевому мостику под палубой, иногда называемому «боевой рубкой», который представлял собой вспомогательный центр управления кораблем на случай, если главный мостик будет поврежден либо по какой-то иной причине выйдет из строя. Там имелись посты управления всеми системами корабля, в том числе боевой информационный центр, посты управления, связи, радаров и сонаров. Как и главный мостик, он был защищен 200-мм слоем кевлара, покрывающим закаленную сталь. Также там находился центр управления оптических систем «Железный дровосек», установленных на надстройках. Сигнал высокой четкости с этих устройств передавался непосредственно на кормовой мостик.

Офицеры были удивлены, увидев, что адмирал в целом не нервничает. Они проследовали за ним, и по пути адмирал подозвал Федорова и отдал ему другой приказ:

— Идите в лазарет и вызовите доктора с медицинской сумкой, — сказал он. — Приведите его на кормовой мостик как можно скорее. — Затем он сказал Величко: – А вы найдите Добрынина, и пусть немедленно доложит мне. Затем найдите Мартынова и передайте то же самое. Мне нужны они оба. Выполнять!

Они шли через узкие коридоры. Красное аварийное освещение отбрасывало странный свет на зеленые стены и толстые кабельные трассы, соединяющие радары, компьютеры и системы управления кораблем воедино. Вольский насчитал четыре запущенные ракеты, и еще две с ревом умчались прочь, когда он открыл последний люк на крыло боевого мостика и удивленно остановился. Там стояли сержант Трояк и отделение вооруженных морпехов.

* * *

В 112 милях или 180 километрах к югу к ним приближалась американская оперативная группа 16. Некоторое время назад она произвела изящный широкий разворот, чтобы встретить врага во всеоружии. Четыре транспорта давно приняли раненых и выживших из 1-й оперативной группы и ушли на юг в сопровождении двух эсминцев. Оставшиеся корабли сгруппировались вокруг флагманского корабля, старого линкора «Миссисипи» под командованием Джеральда Райта.

Когда-то он был назван «сверхдредноутом» и «величайшим линкором современности». По крайней мере, так было написано в выпуске «Популярной механики» 1936 года. «Миссисипи» был введен в строй в 1917 году и стал крупнейшим кораблем флота, имея водоизмещение 32 000 тонн, и был наречен «одним из мощнейших кораблей в мире». Многие удостоились того же звания до него и многие – могучий «Худ», могучий «Бисмарк» будут удостоены его после.

Однако в 1941 году он был наследием прежних времен, таким же, как и старые линкорыта британского флота, которые были сочтены полезными инструментами для охранения конвоев. Он имел суматошный и неопрятный вид со своими надстройками цвета шифера, известного как «североатлантический серый», который придавал ему угрюмый вид и обеспечивавший прозвище «пиратский корабль» от всех, кто видел его издалека. Однако собственный экипаж ласково называл его «Мисси». Надстройки и стенки башен были покрыты спасательными плотами овальной формы, а на полубаке появилась дополнительный барбет для размещения батареи зенитных орудий, в том числе современных счетверенных орудий Mark 1,1[114]..

Для серьезных дел корабль располагал четырьмя большими башнями, две на носу и две на корме, с тремя 356-мм орудиями каждая. Хотя пока что он них было мало пользы.

Старый линкор, составлявший ядро Оперативной группы 16 получил приказ обнаруживать и уничтожать любые вражеские корабли в пределах 300 миль от побережья Ньюфаундленда. Капитан Райт получил сообщение о том, что эсминцы 7-й группы Кауффмана уже атаковали врага и пребывал в приподнятом настроении. Он включил общекорабельную трансляцию.

— Слушайте все, — сказал он громко и четко. — Мы все видели, что наши транспорты отошли некоторое время назад. Теперь мы получили приказ найти вражеский корабль, порвавший «Уосп». Похоже, что 7-я эскадра эсминцев уже взяла след, и мы идем прямо на этого ублюдка… «Миссисипи» готов?

— Так точно, сэр! — воскликнул каждый из присутствовавших на мостике. Он услышал эхо того же ответа, который выкрикнул каждый член экипажа, более тысячи офицеров и матросов. Все двенадцать 356-мм и четырнадцать 127-мм орудий были заряжены и готовы в стрельбе. Все члены экипажа находились на своих боевых постах, сосредоточенные и мрачные. Двигатели корабля гудели, толкая его вперед на максимальной скорости 21 узел. Острый нос прорезал волны.

«Миссисипи» был готов.

* * *

Адмирал Вольский решительно подошел к охраняемому люку, у которого стоял Трояк со своими людьми. В голову закралась мысль о том, что это Карпов отправил их сюда, но он отринул ее. Он слишком хорошо знал Трояка.

— Быстро вы, — сказал адмирал. — Я отдал вам приказ прибыть сюда всего несколько минут назад.

— Адмирал, я здесь по приказу капитана. Мне приказано не допускать никого в кормовую цитадель.

— Капитан хорошо все продумал, — сказал Вольский. — К счастью, я старше по званию. Отойдите, сержант. Прикажите открыть люк, — как он и ожидал, Трояк немедленно подчинился. Его бойцы освободили проход, двое морпехов открыли люк и замерли по стойке смирно. Сержант с отделением находились на своем боевом посту, но были готовы выполнить приказ старшего по званию. Перед ними был адмирал флота, так что все они вытянулись и отдали честь. Он не был недееспособен, как сказал им Карпов. Это было видно.

Вольский вошел через люк, за ним потянулся хвост из младших офицеров. Как только они вошли, Федоров направился в проход с доктором Золкиным. Они собрались на боевом мостике. Одинокий вахтенный вскочил и замер, увидев их.

— Адмирал на мостике! — объявил Федоров. Резкое стакатто передних артиллерийских установок подчеркивало срочность. «Киров» вел огонь, что означало, что вражеские корабли были гораздо ближе, чем хотелось бы адмиралу.

Волський взглянул на Федорова и подмигнул.

— Сержант Трояк, — сказал он. — Оставьте двоих бойцов здесь, чтобы охранять вход. Возьмите оставшееся отделение и возьмите под контроль главный мостик. Если необходимо, дождитесь инженеров, но возьмите мостик под контроль и не выпускайте никого до дальнейших распоряжений. Капитан Карпов ни при каких обстоятельствах не имеет право вставлять командирский ключ в любую систему на мостике. Понятно?

— Так точно! — рявкнул Трояк с сибирским акцентом и его люди направились на выполнение поставленной задачи.

Адмирал резко снял шапку, быстро осмотрел боевой мостик и повернулся к группе офицеров, которых собрал.

— Величко – сонар, Калиничев – радар, Громенко – БИЦ, Косович – штурвал, Федоров – пост штурмана, — он обернулся и увидел только что прибывшего лейтенанта Николина, и указал ему на пост радиста. — Занимайте посты, товарищи офицеры, — за ними последовали старшины и мичманы, прибывшие из жилых помещений и свободные от своей вахты.

— Любой подготовленный человек может занять пост. Остальным вернуться на места по боевому расписанию, — они охотно заняли места за мониторами. Трое присоединились к Громенко в БИЦ, уже занявшего пост перед темным безжизненным экраном.

Вольский подошел к БИЦ, где находился центральный модуль с разъемом для командирского ключа. Он окинул взглядом мостик и улыбнулся, увидев доктора Золкина.

— Если позволите, доктор, — сказал он, и Золкин подошел к нему.

Адмирал повернул переключатель, включающий общекорабельную трансляцию.

— Доктор, будьте добры, сообщите экипажу, что я здоров и пригоден к исполнению своих обязанностей.

— С радостью, — сказал Золкин. Он взял гарнитуру и сказал:

— Говорит доктор Золкин. Адмирал Вольский вернулся на свой пост и я подтверждаю, что он здоров и пригоден к исполнению своих обязанностей и берет командование кораблем, — он не успел закончить, как они отчетливо услышали приветственный гул из-под палубы. Экипаж оправданно нервничал под командованием Карпова. Они выполняли свои обязанности, но тем не менее, командование человека, не внушающего доверия, изводило всех. С другой стороны, Вольского уважали все. С тех пор, как он заболел, экипаж начал проявлять беспокойство и неуверенность. Для них было уже достаточно трудно принять то, что случилось с кораблем. Многие до сих пор отказывались в это верить, но с Вольским у руля они наши в себе точку опоры и охотно направились на свои посты.

Однако когда доктор Золкин повесил микрофон, раздался предупреждающий сигнал, а затем резкий свист стартующей ракеты и воспламеняющегося твердого ракетного топлива. Вольский узнал его безошибочно. Это была MOS-III «Старфайер», одна из самых быстрых и смертоносных ракет в мире.

— Боюсь, что тонкости придется отложить, — сказал Вольский, вытаскивая командирский ключ и спешно вставляя его в модуль. Интерфейс ожил, и загорелись пять светодиодных окошек для кода, который он ввел так быстро, как только позволяли толстые пальцы.

Взлетев ввысь, ракета выравнялась и начала набирать высоту и просто чудовищную скорость. На полпути к своей цели, находившейся в 112 километрах к югу, она разогналась до головокружительной скорости в восемь звуковых. У него было всего срок пять секунд, которые понадобятся ракете, чтобы преодолеть это расстояние.

Адмирал ввел код и нажал красную кнопку с надписью «игнорирование команды». Загорелась второй экран, на котором отобразилось его имя и звание: «ВОЛЬСКИЙ, ЛЕОНИД, АДМИРАЛ ФЛОТА, УРОВЕНЬ 1 – ПРИНЯТЬ?».

Нужно было нажать одну из двух кнопок, «ДА» и «НЕТ», и Вольский подтвердил команду. Последовала мучительное десятисекундное ожидание, за которое «Старфайер» преодолела двадцать семь километров. Затем заработали все системы мостика, в частности, на радаре отобразились группы целей, данные о системах вооружения и данные по ракете, идущей к цели. Громенко взглянул на экран и не смог поверить в то, что видел.

— Адмирал, это MOS-III номер десять! — она уже прошла больше половины дистанции и начала снижаться, направляясь к цели. До попадания оставалось десять секунд.

— Уничтожить ракету, Громенко, — сказал Вольский, но в этот момент произошел сбой питания. Экраны потемнели на несколько секунд, а затем включились снова. Вольский знал, что случилось, и остался спокоен и решителен. Карпов понял, что случилось, и попытался произвести аварийную перезагрузку. Он попытался восстановить контроль над кораблем как раз в тот момент, как Громенко нажимал на кнопку отмены, и мгновения хаоса, в которое две системы управления боролись за контроль над потоками энергии, идущими по кабелям по всему кораблю оказалось достаточно, чтобы помешать отмене удара – почти достаточно.

Ракета получила команду прервать полет и камнем рухнула в море. Двигатели резко отключились, но скорость полета была просто невероятной. Три секунды спустя поступила команда на деактивацию боеголовки, когда Громенко судорожно нажал кнопку на своем пульте…. Но к тому моменту ракеты не было в воздухе. За две секунды до этого она ушла в воду за пятьсот метров от заданной точки и боеголовка сдетонировала.

* * *

На эсминце «Планкетт» капитан Кауффман отчаянно кричал рулевому идти на сближение зигзагом. Маневр был бесполезен, так как вражеские орудия управлялись не людьми посредством оптических прицелов. Цифровая система управления огнем держала цели в тисках радарного захвата. Его корабли также подсвечивались лазерами дальномеров, точно определявших дальность. Его корабль был поражен и горел, как и «Бенсон», «Майо», «Джонс», «Гливз» и «Хьюз». Все восемь эсминцев 7-й эскадры поставили дымовую завесу в попытке прикрыть свой отважный рывок на дальность пуска торпед, но дым никак не затруднял огонь «Кирова». Вдруг Кауффман заметил, как ему показалось, молнию на горизонте, а затем от вражеского корабля в небо вылетел яркий столб белого дыма. Сначала его сердце замерло от мысли, что один из его кораблей достал противника из 127-мм орудия, но это был лишь старт смертоносной ракеты MOS-III «Старфайер», запущенной впервые в истории.

Что-то устремилось ввысь со страшной скоростью и понеслось на восток, оставляя за собой столб огня и длинный хвост желтоватого дыма в алом предрассветном небе. Сердце Кауффмана опять екнуло от мысли, что в том направлении должны были находиться корабли ОГ-16. А спустя бесконечно долгую минуту словно вспыхнуло само небо, будто какой-то разъяренный бог метнул в море молнию. Свет был настолько ярким, что он вздрогнул, отвернулся и инстинктивно закрыл глаза рукой. Что, во имя Господа, немцы применили сейчас?

* * *

На главном мостке Карпов внутренне улыбнулся, услышав, как «Старфайер» с ревом устремилась ввысь. Когда она помчалась прочь, он позволил себе сдержанную улыбку. Но затем его мысли вернулись к вражеским эсминцам.

— Рулевой, вправо, курс три-один-пять! Самсонов, задействовать кормовые башни и уничтожить эти эсминцы!

Эсминцы 7-й эскадры продолжали рваться вперед сквозь огонь и дым, окровавленные, но не сломленные, приближаясь на дистанцию пуска торпед. «Киров» круто развернулся, и загрохотали кормовые башни, выпуская снаряды с ужасающей скоростью. Однако через несколько мгновений все экраны на мостке мигнули и выключились. Остались лишь красные огни аварийного освещения.

— Скотина! — Карпов сразу понял, что случилось. Адмирал освободился и добрался до запасного боевого мостика, уникального элемента конструкции «Кирова», которого не было ни на каком другом корабле в мире. Он бросился к пульту, на ходу поднимая прозрачную пластиковую крышку кнопки аварийной перезагрузки системы. У него не было времени на то, чтобы повторно вставить ключ и ввести код, переводящий систему на двойное управление. Он должен был убедиться, что канал связи с ракетой останется нетронутым, и сделать это в течение нескольких секунд. Система наведения MOS-III реализовывала принцип «выстрелил и забыл», но отключалась при запуске ракеты с ядерной боевой частью. В этом случае требовался канал связи с кораблем в качестве последней меры предосторожности при применении ядерного оружия – «Киров» поддерживал связь с ракетой, чтобы иметь шанс в случае надобности отменить запуск и предотвратить ядерный взрыв.

Карпов со всей силы нажал на кнопку перезагрузки и увидел, как подача питания с резервной системы оживила несколько экранов на мостике, но лишь на мгновение. Где-то глубоко внутри корабля была другая система управления, бывшая в этом деле и судьей и присяжными.

Именно ключ адмирала разрешал работу систем корабля после того, как тот впервые поднялся на борт и принял командование предстоящими учениями. И хотя Карпов смог использовать свой ключ для нанесения ракетного удара, ключ адмирала активировал системы вспомогательного мостика, и управление кораблем перешло на него. Система получила команду на перезагрузку, но система управления, активированная Вольским получила приоритет и презрительно отклонила команду капитана. Он закрыл предохранительную крышку. Освещение на мостике не работало и не заработает до тех пор, пока не будет вставлен второй ключ и введен код на двойное управление. Однако отчаянной попытки Карпова вырвать контроль над кораблем у адмирала оказалось достаточно, чтобы помешать прохождению команды на самоуничтожение ракеты…

* * *

Ракета «Старфайер» врезалась в поверхность моря, углубившись под воду на тридцать метров, после чего боеголовка сдетонировала, выбросив стену морской воды на сотни метров в небо. Во времена, из которых прибыл «Киров», это была небольшая тактическая боевая часть, однако она приблизительно соответствовала по мощности бомбам, которые американцы сбросят на Хиросиму и Нагасаки в этих же числах четыре года спустя. Она взорвалась прямо перед рвавшимся в бой «Миссисипи» и другими кораблями 16-й оперативной группы. Капитаны шедших первыми эсминцев онемели от того, что увидели.

В момент взрыва боеголовка породила массу сжатого газа и перегретого пара, выбросившего сотни тысяч кубических метров воды гигантским гейзером. Во все стороны от него огромные массы воды, поднятые в небо, обрушились обратно на поверхность моря, словно желая разбить все, что смогло уцелеть. Затем из основания гейзера во все стороны начала распространяться огромная волна, высотой в десятки метров, словно колоссальный пирокластический поток от извержения вулкана. Над местом взрыва образовалось облако пара, начавшее расширяться, пока не достигло пяти километров в диаметре.

По линкору «Миссисипи» и другим корабля 16-й оперативной группы ударила волна первого ядерного взрыва в истории планеты. Идущие первыми эсминцы были просто раздавлены массивной стеной воды, которая разметала их, как куски дерева и оставив на поверхности лишь обломки. Цунами разбило крейсера «Куинси» и «Уичито», накрыв их миллионами тонн воды, затянувшими разбитые остовы кораблей под воду. И, наконец, пришел черед «Миссисипи», шедшего за группой прикрытия из пяти кораблей в некотором удалении.

Капитан Райт пораженно смотрел на гигантский столб воды высотой пятьсот метров и толщиной примерно шестьдесят метров у основания. Волна, бывшая гораздо меньше в высоту, порожденная взрывом, ударила по линкору и опрокинула его на правый борт. Словно разверзлись небеса и обрушили на корабль ураганные потоки ветра и морской воды. Это было не так уж далеко от истины.

Тактической боеголовки в пятнадцать мегатонн[115] было достаточно, чтобы уничтожить Оперативную группу 16. Ни один корабль не уцелел. Все три эсминца и оба крейсера были потоплены, и только линкор «Миссисипи» еще оставался на плаву, завалившись на борт и погружаясь в бушующее море. Экипаж изо всех сил, зачастую в панике, пытался выбраться из гроба, в который превратился корпус корабля.

Вольский опоздал всего на секунду и не смог остановить ракету, но, по крайней мере, ему удалось переключить управление кораблем на кормовой мостик и не дать Карпову перезапустить систему.

Карпов выругался, когда свет на мостике погас. Где Трояк? Он должен был оборонять кормовую цитадель от любой попытки вторжения, но было очевидно, что Вольский находился там. Либо Трояк не сумел добраться до цитадели вовремя, либо сохранил верность адмиралу. Ему следовало немедленно выяснить, на чьей стороне тот находился.

— Орлов! — быстро сказал он. — Вызовите сержанта Трояка по корабельной системе связи. Прикажите ему прибыть сюда с отделением морской пехоты немедленно! — если Трояк выполнил приказ, это будет означать, что он оставался на свободе и не находился под пятой Вольского. Сможет ли адмирал удержать Трояка под своим командованием?

Орлов подошел к работающему на аккумуляторе переговорному устройству и отдал приказ, так что для капитана не стали неожиданностью раздавшиеся вскоре тяжелые шаги на трапе за мостиком и резкий стук в переборочную дверь. С некоторым облегчением Карпов подошел к выходу, заметив в свете красного аварийного освещения, что все присутствовавшие на мостике проводили его взглядом.

— Трояк? — сказал он в переговорное устройство.

— Капитан, сержант Трояк просит пройти на мостик.

— Отлично, сержант, — сказал капитан, довольный тем, что сержант прибыл так скоро. Он подумал, что пришло время для решительных действий. Он лично возглавит Трояка и его морпехов и отобьет боевой мостик. Когда адмирал будет изолирован, он сможет покончить с этим делом и заняться реальными проблемами в заливе Арджентия. Рузвельт и Черчилль были первыми в его списке. Если толстый премьер-министр пережил ракетный залп по английским кораблям, Карпов должен был убедиться, что тот не уйдет от очередной ракеты. Он намеревался использовать оружие второго шанса, ударные ракеты SS-N-27B «Сиззер» и направить их прямо на залив Арджентия, испепелив его ядерными боеголовками. Но сначала нужно было разобраться с адмиралом…

Капитан открыл запоры переборочной двери, которая открылась со слабым шипением, так как система РХБЗ увеличила давление на мостике для недопущения проникновения туда отравляющих веществ. Чьи-то руки в перчатках открыли дверь и Карпов увидел в тусклом свете отблеск холодного металла автомата, направленного прямо на него. Он инстинктивно отпрянул назад и на мостик ворвались два морпеха с оружием на изготовку. За ними появился сержант Кандемир Трояк. Его глаза были сужены и холодны, а взгляд не выражал никаких эмоций.

— Что вы делаете, Трояк? — мысли Карпова понеслись бешеным водоворотом. Он внезапно понял, как глупо подставился, не проверив Трояка перед тем, как открыть дверь. Как теперь спасти ситуацию?

— Опустите оружие, сержант! Вам было приказано взять под контроль кормовой мостик и вы должны выполнить данный приказ немедленно. Адмирал сошел с ума! Он нездоров. Разве вы не поняли, что случилось? Он выпустил ракету с ядерной боеголовкой!

Карпов точно знал, что случилось, знал, почему Трояк делал то, что делал, но гнул единственную линию, которую мог. Его взгляд метнулся к Орлову в поисках поддержки.

Трояк смотрел на него, не выражая никаких эмоций. Как и бесстрастный компьютер отклонил команды капитана, так и он бесстрастно вынес решение в пользу адмирала Вольского.

— Капитан, сожалею, но я не могу выполнить ваш приказ. Я должен сообщить вам, что приказом адмирала флота персоналу мостика запрещаются дальнейшие действия. Весь персонал должен оставаться здесь до дальнейших распоряжений. Я должен просить вас сдать командирский ключ.

— Что?! О чем ты говоришь? Это возмутительно! Я требую, увидеть адмирала немедленно!

Трояк просто посмотрел в ответ, ничего не сказал, но в его взгляде угадывался четкий и однозначный ответ, который можно было понять только как «не дави на мозг».

— Орлов? — капитан посмотрел на своего союзника и сообщника, который стоял, сложив руки на груди с выражением отвращения на лице. Начальник оперативной части пристально взглянул на Трояка, возможно, единственного человека на корабле, которого он боялся, а затем на Карпова, стоявшего перед сержантом со страдальческим выражением лица. Он подумал о пистолете, засунутом за пояс, но в помещении находились пять морских пехотинцев с автоматами. Капитан казался маленьким и жалким по сравнению с внушительным сибирским эскимосом, низким и коренастым, но с широкими плечами и мощной мускулатурой, прочно стоявшим на своих могучих ногах, сжимая в руках автомат.

Ситуация изменилась. Источником власти стали сталь и мускулы, а не устав, звания и командная структура. Эту систему Орлов понимал более, чем хорошо, так как сам постоянно запугивал и донимал членов экипажа, обращая свою угрюмую волю на каждого, кто по его мнению уклонялся от исполнения своих обязанностей. Трояк был несгибаем, и он это знал. Он стоял в полной боевой экипировке, в черном кевларовом бронежилете, прикрывавшем широкую грудь, в сдвинутом на лоб шлеме, с оружием в руках и молча ждал, глядя на них непроницаемыми узкими темными глазами.

Орлов посмотрел на Карпова и сказал:

— Последствия, товарищ капитан. Последствия.

— Чушь! — Карпов направился к БИЦ, намереваясь вставить в разъем свой командирский ключ и ввести код для двойного управления системами корабля. Орудия продолжали огонь по американским эсминцам в полностью автоматическом режиме, и напряжение на мостике возросло до предела.

— Капитан, — холодно сказал Трояк. — Сдайте командирский ключ немедленно.

Капитан не обратил на него внимания, устраиваясь перед командным модулем с ключом в руке. Трояк двинулся так быстро, что даже Орлов был поражен. Он сделал три шага и направил ствол автомата прямо в голову капитану. Секундой позже он схватил Карпова рукой, сжав ее с такой силой, словно руки у него были из железа.

Карпов закричал и выронил ключ из вывернутой руки. Сержант подхватил его одним резким движением и рванул, разорвав тонкую металлическую цепочку, на которой ключ висел на шее Карпова. Капитан скривился, вырвав руку и начал растирать шею.

— Прошу прощения, товарищ капитан, — сказал Трояк, отступив на позицию, с которой легко мог следить за всеми на мостике. Он передал ключ одному из своих бойцов.

— Отдай это адмиралу, — сказал он и встал спиной к переборке, неподвижный, неумолимый и молчаливый, словно ничего не случилось.

Морпех шагнул в люк, направившись на мостик, чтобы сообщить адмиралу, что корабль, наконец, был в безопасности. Однако в этот момент мичман у передних иллюминаторов воскликнул:

— Океан! Посмотрите на море!

Карпов повернулся, все еще со страдальческим выражением на лице и посмотрел на далекий горизонт.

— Вы ответите за это, — сказал он Трояку, но его взгляд приковало огромное белое облако вдалеке, нависшее над седым горизонтом. Было видно, что воздух в том месте кипит. Карпов знал, что корабль был слишком далеко от места взрыва, чтобы подвергнуться каким-либо его последствиям, однако затем заметил набегающую волну цунами, порожденного взрывом. Она имела примерно двенадцать метров в высоту, но «Киров» был огромным кораблем, 275 метров в длину и имел правильную форму носа. Он легко оседлал волну, поднявшись на ней, а затем ушел вниз. Нос корабля ударил в вспененную морскую воду.

Американские эсминцы справились не так хорошо. Два из них завалились на бок, остальные были вынуждены быстро маневрировать, чтобы оказаться под правильным углом к волне, хаотически рассыпавшись по морю. Но все же волна возымела и некоторое положительное действие, потушив многочисленные пожары.

Однако мичман все еще на что-то указывал, и Карпов подошел к иллюминатору, вглядываясь через разбитое стекло и щурясь от залетающих брызг морской воды. К его удивлению, океан начал светиться, наливаясь жутким мерцающим зелено-золотым светом.

— Что происходит, Господи?

Ответом встало лишь всеобщее молчание.

Глава 33

Адмирал Вольский уперся в переборку, когда на корабль накатила огромная волна. Карпов! Этот идиот выпустил ракету с ядерной боеголовкой вопреки его прямому приказу. И один черт знает, что он делает сейчас. Разум адмирала судорожно пытался осознать тактическую ситуацию.

— Прекратить огонь! — скомандовал Вольский. — Заткнуть их. Федоров, можете взглянуть на радар Калиничева и пояснить мне, что я там вижу?

Федоров метнулся к радару. Адмирал встал рядом с ним, и они оба словно нависли над Калиничевым, сидевшим за экраном радара N1.

— Адмирал, вижу четыре надводные боевые группы. Вот здесь побережье Ньюфаундленда. Первая группа, ближе всего к нашей позиции, это небольшие эсминцы, вероятно из 7-й эскадры, обстрелянной нашими передними орудиями. Вторая группа, это, вероятно, цель нашего ядерного удара. Как вы можете видеть, от нее осталось не так много. Это пятно, должно быть, зона взрыва. Группы три и четыре это, скорее всего, подразделения британского флота. Похоже, что капитан обстрелял ракетами с обычными боевыми частями группу четыре – это корабли, преследовавшие нас ранее. Я полагаю, что это корабли британского флота метрополии под командованием адмирала Тови. Они получили попадания, но я все еще вижу шесть надводных целей.

Адмирал кивнул. Его лицо было серьезным и обеспокоенным.

— А группа три?

— По показаниям радара, они приближаются с юго-востока. Это может быть только Соединение «Н» адмирала Сомервиля из Гибралтара.

— Гибралтара? — поднял брови Вольский. — Вы были правы относительно британцев – они вывели в море все, что имели. Там есть авианосец?

— Так точно. «Арк Ройал». На нем две или три эскадрильи, с опытными пилотами.

— А что группа два?

— Я полагаю, она состояла из кораблей, изначально направлявшихся в Исландию. Американцы сопровождали второй конвой, доставивший туда подкрепления для гарнизона. Это, вероятно, 16-я оперативная группа, с ядром в виде линкора «Миссисипи». Также в ее состав входили два крейсера и пять эсминцев, сопровождавших четыре транспорта, но теперь я вижу там только один корабль. Скорее всего, это линкор, потому что это единственный корабль, который был достаточно бронирован чтобы иметь возможность пережить взрыв. Однако я бы не хотел находиться на его борту. Взрыв произошел очень близко, и они должны были испытать удар огромной силы, а вода рядом оказалась бы заражена.

Вольский кивнул.

— Насколько близко к нам эти эсминцы?

— Вижу пять целей, остающихся на плаву, — сказал Федоров. — 7-я группа эсминцев представляла собой крупное соединение сторожевых кораблей, сопровождавших Оперативную группу 19 на пути в залив Аржентия. Ударная волна и цунами от взрыва должны были встряхнуть их очень сильно. Дальность около 10 000 метров, мы сохраняем ход тридцать узлов. Я сомневаюсь, что они решатся приблизиться, если мы не отвернем.

— Дальность 12 000 метров и увеличивается, — вставил Калиничев, решив уточнить.

Адмирал вздохнул.

— Карпов только что отправил еще две или три тысячи человек на дно.

— На борту «Миссисипи» было более тысячи человек, — сказал Федоров. — Крейсер «Куинси» – еще восемьсот. Он должен был быть потоплен через год и один день, 9 августа 1942 года в бою у острова Салво у Гуадалканала. Но я боюсь, что японцам не придется этого делать. Другой крейсер, «Уичито», пережил войну, отличившись как в Атлантическом, так и на Тихом океане.

— Но не эту войну, — сказал Вольский. — Еще восемьсот погибших… — он потер лоб. Доктор Золкин внимательно следил за ним.

— Хорошо. Рулевой, уводите нас на север, подальше от этих эсминцев. Я хочу нанести ответный визит господину Карпову и вернуть командование с главного поста. Благодарю всех вас, — сказал он своим младшим офицерам. — Я назначу вас на новые должности на главном командном посту, когда разберусь во всем этом бардаке. Федоров, доктор Золкин, прошу следовать за мной.

Они вышли, а адмирал окинул взглядом своих подчиненных и сказал.

— Громенко, мостик ваш. Но не слишком этому радуйтесь.

— Так точно! — Громенко улыбнулся. Это был первый раз в его жизни, когда он принимал командование боевым кораблем. Он передал свой пост другому старшине и очень тихо сел в командирское кресло. Мгновение он просто сидел молча, с выражением глубокого удовлетворения на молодом лице и радостным блеском в глазах.

Вольский шел по коридорам корабля, обдумывая ситуацию.

— Карпов атаковал американцев ядерным оружием, — угрюмо сказал он. — Я надеялся начать переговоры и нанести визит господам Рузвельту и Черчиллю, но я не думаю, что после такого мы можем рассчитывать на теплый прием. Этот идиот угробил больше пяти тысяч человек за последние несколько дней. О чем он вообще думал?

— Я полагаю, он считает, что может изменить ход войны, товарищ адмирал, — сказал доктор Золкин. — Возможно, он тоже хотел посетить эту конференцию, но не как союзник Великобритании или Соединенных Штатов, и даже не как равный нейтральный представитель от Советского Союза. Он утверждал, что боевые действия были навязаны ему противником, но мы знаем, что это не так.

— Я предупреждал его не стрелять по американцам, сэр, — сказал Федоров. — Я говорил ему, что эти самолеты не вооружены и авианосец нам не угрожает, но он отстранил меня от обязанностей. Он не желает прислушиваться к голосу разума.

— Теперь вопрос в том, что намерены делать мы, — сказал Золкин. — Вы намерены продолжить эту войну, товарищ адмирал?

— Хороший вопрос, — сказал Вольский. — Продолжать будет глупо. Но что сделано, то сделано, и мы оказались влияние на ход событий. Если американцы и англичане все еще считают, что мы немецкий корабль, то атака Карпова, конечно, наполнит их страхом, но придаст и не меньше ярости. Они могут решить, что Германия также ведет работу над ядерным оружием и сумела получить работоспособный образец. Они даже могут решить, что это были некие испытания в боевых условиях, и теперь Германия намерена атаковать Америку ядерным оружием. Ситуация выходит из-под контроля с дикой скоростью. Немцы, разумеется, будут все отрицать и честно говорить, что у них никогда не было такого корабля. Но я думаю, союзников то, что они видели собственными глазами и гибель пяти тысяч американских моряков, проймет гораздо серьезнее, чем нападение японцев на Перл-Харбор.

— Я согласен, сэр, — сказал Федоров. — Они напуганы, но не подавлены, по крайней мере, пока. Потребуется уничтожение Лондона или Нью-Йорка, чтобы они начали даже рассматривать возможность капитуляции, и даже этого вряд ли будет достаточно.

— Вы правы, Федоров. И, учитывая это, нам лучше всего направиться на восток, в Атлантический океан, и исчезнуть. Было бы глупо с моей стороны думать, что после всего этого я смогу в чем-то убедить Черчилля или Рузвельта. Мы ведь можем развивать скорость 32 узла, быстрее их линкоров?

— Так точно.

— Тогда я считаю, что нам нужно направиться в южную Атлантику, избегая дальнейших столкновений настолько, насколько это возможно. Наше присутствие здесь стало надругательством над историей. Я не знаю даже как начать думать о том, какие последствия это возымело. Мы оборвали слишком много жизней раньше времени, и, тем не менее, если эти события побудят США объявить войну Германии раньше времени, мы спасем много других людей. Возможно, предотвратим Перл-Харбор.

— Вполне вероятно, что американцы ринутся на войну с удвоенной энергией, — сказал Федоров. — И я не думаю, что мы можем рассчитывать на то, что советские войска первыми доберутся до Рейна. Что же касается японцев, то, возможно, они еще дважды подумают над таким дерзким планом – отправить шесть авианосцев через Тихий океан, чтобы атаковать Перл-Харбор. Американский Тихоокеанский флот не станет сидеть, как подсадные утки.

— Откуда нам знать? — спросил Золкин.

— Я думаю начать долгий путь к твоему тропическому острову, Дмитрий, — сказал адмирал.

В этот момент по системе общекорабельной трансляции раздался голос Калиничева:

— Адмирал Вольский, наблюдаю большую группу воздушных целей. Сорок самолетов, дистанция сто километров, курсом на корабль.

— Должно быть, с «Арк Ройала», — сказал Федоров.

Вольский покачал головой.

— Скорее. Нам нужно добраться до главного мостика.

Они прибыли туда, застав Карпова зудящим на Роденко, махающим руками на Самсонова и громким и раздраженным голосом ругающегося на Трояка. Адмирал вошел на мостик и Золкин объявил об этом.

— Адмирал на мостике! — его голос заглушил сдавленный голос капитана.

Трояк решительно отдал честь. Карпов повернулся, и его глаза словно светились красным в темноте.

— Какого черта вы делаете? Мы находимся в бою! Вы отключили системы мостика в критической ситуации и поставили нас всех под угрозу!

— Заткнитесь, Карпов! — рявкнул Вольский, настолько выражая голосом нежелание вступать в дискуссии, насколько мог. Он быстро вошел в боевой информационный центр и вставил ключ в модуль управления. Быстро повернув его, он ввел пароль и восстановил управление кораблем с главного мостика. Несколькими секундами спустя восстановилось основное освещение, с гулом быстро перезапустились консоли управления и загорелись экраны. Краткое пребывание Громенко на посту командира БИЦ закончилось.

Адмирал посмотрел на Карпова с гневом в глазах и отвращением на лице.

— Капитан Карпов, я отстраняю вас от командования кораблем.

— Что вы делаете, товарищ адмирал? У вас нет никаких оснований, чтобы отстранять меня! Я действовал в рамках своих законных полномочий. Я руководил обороной корабля наилучшим образом. Орлов согласен с моими решениями. Спросите его!

— Орлова я также отстраняю от обязанностей, — сказал Вольский. — Значит, в рамках законных полномочий? Только в рамках какого закона, капитан? Закона джунглей? Вы оба помещаетесь под арест. Сержант Трояк, сопроводите капитана и начальника оперативной части в их каюты и приставьте двоих вооруженных часовых перед дверями. Они не имеют права покидать свои каюты без моего распоряжения. Если кто-то желает присоединиться к ним, то он может сделать это немедленно.

На мостике воцарилась тишина. На лице Карпова появилась смесь смертной тоски и еле сдерживаемого гнева.

— Старый дурак, — сказал он. — Что ты делаешь? Ты что, не видишь, что нас атакуют? Корабль уничтожат, пока ты тут пузыри пускаешь! Разве ты не видишь возможностей, которые перед нами открылись?

— Сержант Трояк!

Тот быстро дал рукой знак своим бойцам и те крепко взяли под руки Карпова и Орлова, потащив тех в сторону двери. Орлов усмехнулся, но не стал сопротивляться. Морпех отобрал у него оружие с ухмылкой, радуясь, наконец, получить возможность ответить на прежние издевательства начопера. Карпов посмотрел на адмирала и выпустил последний снаряд:

— Еще ничего не кончено, товарищ адмирал! Вы пожалеете о своем решении, я вам обещаю! — это была лишь бесполезная похвальба, и Карпов сам понимал это.

Когда капитана вывели, Вольский мельком обвел взглядом каждого из тех, кто остался на мостике, молча оценивая их. Они смотрели на него с немым восхищением и оттенком стыда на лицах. Никто ничего не говорил. Вольский видел, что они просто выполняли приказы сбрендившего капитана. Не было никакого намека на то, что кто-то затаил недовольство. За всем стоял Карпов, даже Орлов был лишь приспешником дьявола. Он решил, что может рассчитывать на оставшихся, и решил оставить их всех на своих постах.

— Я буду считать всех вас невиновными в соучастии в мятеже, если только последующее расследование не докажет обратного, — сказал он тихо, почти как расстроенный отец, говоривший с нахулиганившими, но все равно любимыми детьми. Затем ему пришло в голову, что ему нужен был заместитель. Ему нужен был Starpom, чтобы заменить Карпова. И он без колебаний повернулся к Федорову, сидевшему на своем месте.

— Федоров, — тихо сказал он. — Настоящим вам присваивается звание капитан-лейтенанта и я назначаю вас старпомом. Обязанности штурмана передадите Товарищу.

Глаза Федорова широко раскрылись от удивления. Ему предстояло служить еще год, чтобы получить старшего лейтенанта, а затем еще год или два до капитан-лейтенанта. Он улыбнулся с явной благодарностью во взгляде.

— Благодарю вас, товарищ адмирал. Для меня это большая честь.

Впервые посмотрев на экран переднего обзора, он вдруг застыл, увидев, что происходит снаружи. Океан вокруг них светился тем же странным светом, как после аварии на «Орле». От корабля во всех направлениях пошла рябь, словно «Киров» оказывал какое-то воздействие на сам океан. Что это было?

Адмирал взял гарнитуру внутренней системы связи.

— Флагманский мостик инженерной части. — Добрынин, что-то не так?

Последовала короткая задержка, прежде, чем пришел ответ.

— Так точно. Те же изменения показателей, как в прошлый раз. Мы можем замедлить ход?

— Сделаю все, что смогу.

В этот момент он услышал странный звук и удивленно обернулся, увидев Гречко, кота доктора, который пробежал по всему кораблю за своим хозяином, и теперь стоял у открытого люка, громко мяукая.

Вольский посмотрел на доктора и улыбнулся.

— Что же, я вижу, что весь экипаж в сборе. Рулевой, пятнадцать градусов на север, скорость две трети. Думаю, нам следует уйти из этих вод как можно скорее.

Но зеленое месиво вокруг стало словно еще гуще, странное свечение также усилилось, пока все системы на мостике не начали сбоить. На экранах появилась волна статических помех. Вольский опять ощутил покалывание по всему телу, а волосы, казалось, встали дыбом. Его первой мыслью было то, что они столкнулись с какими-то последствиями ядерного взрыва, но вскоре все прошло. Корабль словно пришел в норму, хотя море вокруг него продолжало светиться призрачным зеленым светом, словно исходившим от корабля во всех направлениях.

Адмирал расположился в командирском кресле. Гречко подбежал к нему и устроился у него на коленях, довольно мурлыча.

— У тебя сообщение для адмирала, Гречко? — спросил доктор, беря питомца на руки.

— Дайте сводку по воздушным целям, — сказал Вольский. Он знал, что вполне мог ожидать еще одного боя, и запятнать свои руки еще большим количеством крови.

Роденко на мгновение замер, регулируя параметры, и глядя на экраны слева и справа от себя, словно пытаясь что-то проверить.

— Адмирал, — начал он. — Воздушных целей не наблюдаю. У меня ничего нет ни на одном экране. Я переключился с доплеровского радара на фазированные антенны, но все равно не вижу ничего.

— Ничего? А четыре группы надводных целей?

— Ничего, товарищ адмирал. Эсминцы, преследовавшие нас, пропали. Я вижу побережье Ньюфаундленда, то есть системы работают нормально, но никаких надводных или воздушных целей. Кроме того, я не вижу места взрыва. Система должна засекать столб водяного пара, но там ничего. Мы снова перенесли странный энергетический импульс, возможно, работа наших систем нарушена, как в прошлый раз. Побережье засечь легко, но корабли на такой дальности и следы ядерного взрыва могут не фиксироваться.

— И на фазированных и на доплеровских радарах? Полагаете они все еще там, но мы не можем их видеть? Возможно, Роденко, вы правы, но более вероятно, что это те же сбои, что и в последний раз, когда мы видели море в таком состоянии.

Вольский посмотрел на плоский настенный экран в задней части мостика, на который выводилась картина с третьего «Железного дровосека», несущего свою вахту. Корабль направлялся прочь от места взрыва, и теперь приходилось полагаться на камеры, чтобы иметь возможность увидеть гриб 15-килотонного взрыва, и то в основном по тепловому излучению. Сигнал был неустойчив, и изображение разбивалось на пестрый набор пикселей.

— Как я тоскую по аналоговым приборам, — вздохнул он. — На них бы мы видели картинку в любом случае, разве что несколько размытую. — Но эта цифровая ерунда? Или нормально, или никак, — сделал он очевидное заключение.

— Федоров, — спокойно сказал он. — Я прошу вас выйти на наблюдательный пост и проверить, есть ли вокруг самолеты. Возьмите капитанский бинокль и немедленно проверьте, есть ли вокруг что-либо, чему место в музее. Помимо того, дайте мне знать, если заметите гриб от ядерного взрыва. Он должен находиться к юго-востоку от нас и еще быть виден. — Если имели место сомнения, всегда следовало полагаться на человеческие глаза.

Федоров взял бинокль и вышел. Некоторое время спустя он просунул голову в люк.

— Ничего, товарищ адмирал, — сказал он с улыбкой. — Никаких следов взрыва. На горизонте чисто и спокойно. Я не думаю, что системы Роденко вышли из строя. Как мне представляется, корабль в порядке. По крайней мере, он верно реагирует на действия рулевого.

— Верно, — сказал Вольский. — Но только куда же нам его направить, Федоров? В прошлый раз мы переместились на семьдесят лет назад![116] – Вольский пожал плечами. Он ничего не мог поделать. Внезапное исчезновение атакующих самолетов и кораблей принесло с собой полное опустошение, а исчезновение гриба и резкая перемена погоды слишком напоминали то, с чем они столкнулись в прошлый раз. Что-то явно было не так, и дело было определенно не в корабельных РЛС.

— Тарасов? — сказал он. — Видите на сонаре надводные цели, которые мы отслеживали ранее?

— Никак нет. Пассивные системы все еще испытывают последствия взрыва нашей боеголовки, но я не слышу даже последствия взрыва. По моим оценкам, они должны быть слишком далеко для обнаружения активным гидролокатором, но мы можем попытаться.

— Нет, я не думаю, что это необходимо, — сказал адмирал. — Что-то подсказывает мне, что этих кораблей и самолетов рядом с нами больше нет. Хотя возможно, они… Они, похоже, исчезли, но я считаю, что точно нам скажет только время.

Федоров кивнул головой, поняв, на что намекает адмирал.

— Что же, — сказал он. — По крайней мере, мы живы и здоровы. Корабль исправен, и я полагаю, что со временем мы узнаем, что случилось, как в прошлый раз.

— Совершенно верно, старпом, — сказал Вольский. — Со временем. Мы, очевидно, где-то находимся, и, несмотря, на все это зеленое месиво, похоже, что это все еще Атлантический океан. Мы точно знаем, где мы. Один вопрос – когда?

— Так точно, товарищ адмирал, — сказал Федоров. — И почему.

Эпилог

Последствия

Человек есть тайна. Ее надо разгадать, и ежели будешь ее разгадывать всю жизнь, то не говори, что потерял время; я занимаюсь этой тайной, ибо хочу быть человеком

Федор Михайлович Достоевский

К тому моменту, как прибыл флот метрополии, спасать кого-либо было уже поздно. Адмирал Тови стоял на крыле флагманского мостика вместе со своим начальником штаба «Папой» Бриндом, глядя на остатки медленно исчезающей вдали завесы тумана. Он присмотрелся в бинокль. Его лицо поникло, а во взгляде читались боль и недоумение. Седые волны улеглись, но он все еще мог рассмотреть отблеск странного свечения, освещавший перевернутую тушу линкора «Миссисипи», дрейфовавшую, словно убитый гарпуном кит, медленно погружаясь в мутные серые воды.

Море вокруг было наполнено обломками кораблей Оперативной группы 16, уничтоженных одним небывало мощным взрывом, который британцы заметили за сто километров. Тови знал, что никогда не забудет яростный столб пара, взлетевший грибовидным облаком высотой полторы тысячи метров. То, что он видел сейчас, было, в основном, рассеивающимся столбом пара. По периметру зоны поражения начался слабый дождь, словно дополняя ощущение обреченности.

— Что это, Бринд? Что это было?

Седой начальник штаба не смог ответить. Его взгляд застыл с выражением шока и какой-то странной тоски. Он ничего не ответил адмиралу, и они просто молча смотрели. Они никогда не испытывали такого отчаяния, даже после гибели «Худа» несколько месяцев назад. Тогда море поглотило больше тысячи человек, но это было гораздо хуже.

Белый туман начал оседать, когда прибыли быстроходные крейсера американской 19-й оперативной группы, присоединившиеся к эсминцам в поисках выживших. Они спасли из воды 212 человек, но никто из них не прожил больше двух недель из-за радиоактивных осадков, выпавших на них после ударной волны жуткого взрыва. Смертоносный рукотворный дождь продолжался более часа после взрыва, убивая выживших в течение следующих дней и недель.

Тови заметил желтый фонарь семафора, когда «Король Георг V» отправил далеким американским крейсерам сообщение о том, что готов оказать любую помощь, но в ответ получил лишь серию коротких, словно сердитых сигналов, от которых на них точно взвалило тяжелую ношу – выживших больше не было. Крейсера отходили на север, постепенно набирая ход, пытаясь найти вражеский корабль, устроивший это опустошение. Тогда они отправили последнее сообщение поникшим экипажам линкоров Тови. «Советуем рассредоточиться».

Адмирал посмотрел на Бринда.

— Я не могу представить себе оружия, сделавшего такое, Бринд, но не могу поверить, что у немцев на этом чертовом корабле могло быть его больше одного. Американцы, возможно, дали нам хороший совет, но я думаю, что буду держать флот в текущем построении.

— Очень хорошо, сэр, — ответил Бринд.

— Пожелайте янки удачи, — сказал ему Тови с посеревшим лицом. — И доброй охоты.

— Никаких докладов о немецком корабле, сэр. Он словно исчез. Американские PBY с базы Арджентия прочесывают море в пределах нескольких часов хода от нашей позиции. Они сообщают о неких странных явлениях на море, но не видят никаких признаков присутствия немецкого рейдера. От группы американских эсминцев, которым удалось подойти к этому монстру вплотную, тоже ни слова.

— Ничего поганее в жизни не слышал, — опустил бинокль Тови. — Что же… Тогда приказываю развернуться и присоединиться к премьер-министру, — угрюмо сказал он. — И помоги нам Бог завершить эту проклятую войну, Бринд. Если у немцев есть такое оружие…

— Бог нас не забудет, сэр.

* * *

HMS «Девоншир» плавно вошел в залив Арджентия, направляясь к якорной стоянке старого линкора «Арканзас», спокойно стоящего в свете умирающего дня. Он выполнил точно рассчитанный разворот и плавно замедлил ход, вставая борт о борт с американским кораблем.

Премьер-министр Черчилль стоял на палубе с тяжелым лицо и мрачной решимостью во взгляде. Адмирал Паунд стоял по его правую руку, и когда они увидели множество офицеров и чиновников на палубе «Арканзаса» и услышали, как оркестр заиграл «Боже, храни королеву»[117], позволил себе слабую улыбку.

Черчилль увидел высокую худощавую фигуру президента Рузвельта, вставшего в знак приветствия. Он отметил, что лицо президента имело землянистый цвет, брови над глубоко посаженными глазами были нахмурены и то, что он опирался на руку молодого офицера, в котором он узнал сына президента. А мне придется опереться на твою руку в самом ближайшем времени, подумал он. Нам нужно сделать это вместе. Сам я не справлюсь.

Корабли встали борт о борт. Заиграл оркестр, а матросы бросились заводить швартовы, чтобы связать корабли друг с другом. Вскоре с «Арканзаса» на меньший по размерам крейсер опустился трап, и Черчилль, не теряя времени, быстро поднялся по нему, где был встречен цветами. Он отдал честь американскому флагу, улыбнулся и подошел с приветствием к американскому президенту, крепко пожав ему руку. Его глаза светились, но на лице отражались уважение и глубокая обеспокоенность.

— Господин президент, — сказал он. — Примите мои глубочайшие соболезнования в связи с тяжелейшими потерями, которые вы понесли от рук нашего врага.

— Благодарю вас, господин премьер-министр, — ответил Рузвельт. — У нас будет много важных тем для разговора. И я имею честь, наконец-то встретиться с вами.

— Это честь для меня, сэр. Я могу лишь сожалеть, что ваша страна познакомилась с гитлеровской военной машиной столь ужасным и неожиданным образом.

Засверкали вспышки и защелкали камеры, запечатлевая символ нового союза между Великобританией и Соединенными Штатами. Президент и премьер-министр встали бок о бок во время блестящего исполнения гимнов обеих стран, а затем на борт начали подниматься британские старшие офицеры во главе с адмиралом Паундом, который поднялся по трапу и поприветствовал президента и своего американского коллегу. Его суровое лицо несколько потеплело от осознания того, что они обрели новых союзников. И даже адмирал Кинг, долгое время недовольный британским присутствием в Атлантическом океане, позволил себе небрежную улыбку.

— Я опасаюсь, что герр Гитлер держал нас обоих в неведении очень долго, — сказал Рузвельт.

— Согласен, — сказал Черчилль. — Когда я впервые услышал о том, что немцы атаковали ваш авианосец «Уосп», у меня в голове все смешалось, господин президент. С одной стороны я был опечален вашими потерями и оскорблен позорными действиями противника, атаковавшего нейтральную сторону. Но с другой стороны, я понял, что это наилучшим образом продемонстрирует то, что представляет собой наш враг, и мое обращение к вам за активной поддержкой в этой войне будет иметь больше шансов оказаться услышанным. Я был в восторге от того, что теперь Британия получила шанс пережить эту войну и выйти из нее победителем. Однако после того, что мы увидели и особенно после того, как мы узнали об этом ужасном новом оружии, я пришел к выводу, что обеим нашим странами потребуется вся наша кровь, все кости и сухожилия, чтобы выжить и остаться свободными. Мы должны встать плечом к плечу, потому что если мы не сделаем этого, нас ждет только погибель.

— Хорошо сказано, Уинстон. Если позволите, сэр.

— Как вам угодно, — ответил Черчилль с улыбкой.

— Они подготовили для нас несколько стульев, чтобы мы могли посидеть перед камерами или, что более вероятно, чтобы я мог выбраться из этих свинцовых ног. Я полагаю, нам лучше проявить снисхождение и сесть. Затем, я полагаю, у нас будет очень много вопросов, которые нам нужно будет обсудить. Вы соблаговолите присоединиться ко мне на борту «Арканзаса»? Мне заявили, что это очень надежный корабль и более безопасное место, чем любое сооружение на берегу.

— С радостью, господин президент, — сказал Черчилль.

— И раз уже вы позволили мне называть вас Уинстоном, зовите мне Франклин. Я уверен, что для протокола могу говорить «сэр Уинстон», но не я уверен, что ко мне можно будет обращаться аналогично.

— Прошу вас, мой дорогой друг Франклин, — сказал Черчилль. — Я надеюсь, что наша дружба станет действительно долгой и плодотворной.

Оркестр умолк, вспышки камер перестали мелькать, два великих человека покорно улыбнулись и торжественно направились под палубу под звуки снова заигравшего оркестра. Вскоре они обустроились и обменялись подарками – Черчилль вручил Рузвельту украшенную ручку с пожеланием использовать ее для подписания союзного договора между их странами. Рузвельт вручил премьер-министру коробку лучших кубинских сигар.

— Я надеюсь, вам они понравятся, Уинстон, — сказал он. — Потому что вместе нам курить времени не будет.

* * *

О страшном немецком рейдере не поступало никаких новых сведений. Ничего из грозного нового оружия, которым он растерзал военно-морские силы союзников в судьбоносные семь дней августа 1941 года, так и не было поставлено на вооружение. Ни один из кораблей Кауффмана так и не вернулся, и Рузвельт счел, что отважные эсминцы 7-й эскадры погибли вместе со всеми экипажами, но забрали немецкий корабль с собой на дно. Вся страна охотно поверила в это. Легенда о Давиде и Голиафе была старой и удобной.

Некоторые в Адмиралтействе серьезно сомневались в этом докладе. После успешного подписания Атлантической хартии англичане стали особенно бдительны, и ребята в Блэтчли-Парк тщательно следили за любым подозрительным движением немецких кораблей. Было логично, что если немецкий рейдер смог каким-то образом уйти и находился на свободе в Атлантике, то рано или поздно он нанесет визит на трассы движения конвоев. Когда в конец августа поступил неясный доклад, американские и британские силы немедленно вышли в регион.

Из полученного проектом «Ультра» сообщения следовало, что канадский вспомогательный крейсер «Принц Дэвид» из Галифакса заметил неопознанный корабль, который счел крейсером типа «Хиппер». Британский линкор «Родни» был немедленно поставлен в известность и, вместе с американской авианосной ударной группой 2,6 начал охоту. Самолеты с авианосца «Йорктаун» вскоре сообщили о нескольких торговых судах в районе поиска, а затем неожиданно подтвердили присутствие военного корабля, снова «предположительно, крейсера типа «Хиппер».

Вторая американская оперативная ударная группа была немедленно сформирована вокруг авианосца «Лонг-Айленд», чтобы расширить зону поиска. Британский флот направил в район Соединение «F» в составе авианосца «Игл» и крейсеров «Дорсетшир» и «Ньюкасл», а также отозвал с сопровождения конвоев линкора «Ривендж» и три быстроходных крейсера. В целом, объединенная англо-американская оперативная группа включала три авианосца, два линкора, двенадцать крейсеров и двадцать эсминцев. Но предполагаемый противник снова словно просто исчез, а адмиралтейство получило хорошие аэрофотоснимки, подтверждающие, что «Шарнхорст», «Гнейзенау» и «Принц Ойген» спокойно стояли у своих причалов. Однако через несколько дней патрульный корабль американской береговой охраны «Александр Гамильтон» поднял тревогу, доложив о «крейсере типа «Хиппер» у Ньюфайндленда.

Предполагая, что немцы, возможно, пытаются незаметно вернуться домой, США немедленно выдвинули из Рейкьявика новую оперативную группу с ядром в виде линкора «Нью-Мексико», чтобы блокировать датский пролив. Тем не менее, они ничего не нашли, и все более-менее стихло.

После войны стало ясно, что в этом районе могли находиться только два немецких корабля – восстановленные рейдеры «Комета» и «Орион», созданные на базе гражданских кораблей, но и их и близко не было в районе предполагаемого обнаружения «крейсера типа «Хиппер», поднявшего эту бурю. Союзные силы тогда не знали этого, но дни немецкого рейдерства закончились. Больше ни один немецкий корабль не выходил в Атлантический океан, чтобы создать угрозу жизненно важным для Великобритании конвоям. Загадочного корабля больше никто не видел, и не было выдвинуто ни одного заслуживающего доверия объяснения этих трех отдельных столкновений с ним.

К счастью, ничего не было слышно и о новом немецком чудо-оружии. В Блэтчли-Парк пришли к выводу, что немцы не смогли произвести достаточное количество материалов для этих новых видов оружия. Но страх перед тем, что Гитлер, возможно, снова попытается поставить на вооружение эти жуткие ракеты и бомбы заставили ученых союзников бросить все усилия на то, чтобы попытаться воссоздать нечто подобное и создать ядерную бомбу. В особенности, после того, как ракеты Фау-1 и Фау-2 обрушились на Лондон. Каждая их этих ракет заставляла всякого судорожно затаить дыхание в ожидании того, что сейчас Лондон окажется стерт с лица земли – но этого так и не случилось. Вместо этого на Германию оказалась сброшена ядерная бомба, так как проект «Манхэттен» оказался завершен на целый год раньше.

Помня о судьбе «Миссисипи», «Уоспа» и всех других кораблей и людей, погибших в 1941, президент Рузвельт приказал применить оружие в этот же год. Целью был выбран Гамбург, в котором находились важные объекты Кригсмарине. Американцы сочли, что это будет ответом на немецкую бомбу, сброшенную на их корабли немецким флотом три года назад.

Союзники подготовились к немецкому контрудару с использованием ядерного оружия, но его так и не случилось, что убедило их, что Германия больше не обладала подобным оружием. В свою очередь, Соединенные Штаты имели в своем распоряжении еще только одну бомбу, которую окрестили «Толстяк», однако Рузвельт немедленно предупредил Гитлера, что армии союзников без колебаний применят новые бомбы и уничтожат Берлин, если Германия не капитулирует. Гитлер бежал в секретный подземный бункер и увидел разрушение города, но не капитулировал. Тем не менее, его генералы, видя безумие, постигшее мир, наконец решились положить этому конец. Гитлер был убит в ноябре 1944 года. Вскоре Германия официально запросила мира.

Союзники к тому моменту были на Рейне, и никакого Арденнского сражения в декабре не произошло. Советы вошли в Эстонию, Латвию, Восточную Пруссию и Венгрию, а также сосредотачивали силы на границе Польши. Рузвельт направил Сталину личное послание с просьбой остановить войну. Тот согласился, но занял Польшу прежде, чем остановил боевые действия на Восточном фронте. Крики «На Берлин!» утихли, когда русские поняли, что никакого Берлина уже не было. Война в Европе завершилась в конце января 1945 года.

И, тем не менее, это более раннее окончание войны изменило долгосрочную перспективу, породив противостояние между Западом и Советским Союзом. Вскоре русские сами заполучили бомбу, и обе стороны долгие годы следили друг за другом, пока отношения между ними постепенно разъедались. Однако на этот раз не было побегов через минные поля, мелких инцидентов и балансирования на грани ядерной войны. На этот раз случилось нечто иное.

* * *

Адмирал Вольский смотрел на экран радара Роденко с беспокойством в глазах. С экрана пропали все цели, которые они отслеживали.

— Вероятно, произошел отказ систем, как в прошлый раз, — обнадеживающе сказал Роденко. — Нам потребовалось время, чтобы восстановить полную функциональность после первого инцидента.

— Я считаю, нужно поднять вертолет, — сказал Федоров. Новое назначение несколько развязало ему язык, побудив высказывать свое мнение без боязни, — он достаточно быстро обеспечит нам данные по целям.

Адмирал отдал приказ, и через несколько минут Ка-226 взлетел и направился на юг. По мере его удаления связь и телеметрия также испытывали помехи, как и прошлый раз, но вертолет оставался на связи с кораблем. Вскоре адмиралу доложили, что не видят никаких признаков присутствия британских или американских кораблей, которые они отслеживали ранее.

— Возможно, они ушли на высокой скорости на юг, — сказал Федоров. — Мы могли обойти их и направиться к Ньюфаундленду. Если они все еще присутствуют в регионе, мы, скорее всего, с ними столкнемся. Однако в свете явления, с которым мы снова столкнулись, мы должны определить свою позицию… Я имею в виду во времени.

— Я не хочу нового боя, — сказал Вольский. — Мое чутье подсказывает мне уйти на восток, в Атлантической океан и направиться к тропическому раю, но так уж и быть, я побалую вас, Федоров. Курс на юг. Если Ка-226 не обнаружит противника, прикажите ему двигаться вперед по нашему курсу и обойти залив Арджентия, где должны были встретиться Резувельт и Черчилль. Однако при первых же признаках противника, вертолет должен уходить на корабль на полной скорости.

— Так точно, товарищ адмирал.

Николин передал этот приказ по радио, и вертолет выдвинулся вперед. Вскоре связь с ним пропала и воцарилось напряжение. Вольский думал о самолетах, которые они видели ранее, и о многом другом. Бесконечно медленно тянулись минуты. Однако вскоре после 17.00 Роденко заметил вертолет на радаре. Вскоре он вышел на связь. Голос пилота казался напряженным и обеспокоенным.

— Мы прошли над Сент-Джонсом на пути к заливу Арджентия, — доложил он. — И обнаружили признаки сильного взрыва. Весь город уничтожен – ни одно здание не уцелело. Мы не заметили никакого движения на перешейке, и залив Арджентия тоже совершенно пуст. Ни одного корабля. Мы сделали видеозапись и можем передать ее вам, товарищ адмирал.

— Просто возвращайтесь на корабль. Записи просмотрим позже, — Вольский посмотрел на Федорова:

— Старпом? — вопрос в его голосе был очевиден.

Федоров покачал головой.

— Американцы не могли отойти настолько быстро, — сказал он. — Адмирал, я считаю, что мы попали в еще одну аномалию. Мы, вероятно, снова переместились во времени. — Эти слова все показались ему нелепыми, но после того, что они пережили за прошедшую неделю, говорить и думать об этом было уже проще, хотя и не менее страшно.

— Но мы все еще не ответили на два главных вопроса, — сказал Вольский. — Переместились мы дальше назад во времени или вперед? И насколько? И почему это случилось? В море произошло немало ядерных взрывов, но ничего подобного никогда не было зафиксировано.

Он на мгновение задумался, вспомнив, что говорил ему командир инженерной части Добрынин. В обоих случаях реакторы корабля испускали странный поток нейтронов. Могли ли взрывы вызывать подобный эффект? Или что-то случалось в собственных реакторах корабля?

Последовал момент тревоги, когда Роденко доложил о внезапном появлении на радарах нескольких надводных и воздушных целей, однако они пропали через несколько секунд и он пришел к выводу, что это был лишь сбой системы.

— Товарищ адмирал, — сказал Федоров, пожимая плечами. — Я полагаю, нам следует направиться к американскому побережью, или, возможно, к Галифаксу в Новой Шотландии. Это займет не больше суток пути, и это крупный и важный город. Мне очень не нравится то, что пилот сообщил о разрушении Сент-Джонса. Давайте направимся к густонаселенным районам и проведем разведку. И Николин, отслеживайте все обычные радиочастоты.

— Уже отслеживаю, товарищ капитан-лейтенант, — ответил Николин. — И не слышу ничего, даже на коротких волнах. Хотя я должен слышать большую часть европейских радиостанций и все передачи из обеих Америк, однако в эфире тишина.

— В прошлый раз сигналы тоже начали улавливаться только через некоторое время, — сказал Федоров. — Продолжайте отслеживать.

* * *

Они обошли с юга оконечность острова Ньюфаундленд, ища любые признаки присутствия чего-либо в море и в воздухе, но так и не обнаружили никаких следов человеческой деятельности. Все были уставшими и голодными, так что Вольский сменил операторов всех систем и даже приказал камбузу прислать на мостик еду и несколько термосов с хорошим горячим кофе. Затем они прошли залив Святого Лаврентия и направились к Галифаксу на побережье Новой Шотландии. Чем ближе они подходили, тем более напряженным становился экипаж, несмотря на кофе и горячую еду.

Вольский задремал прямо в кресле, не желая оставлять мостик и не намереваясь пока иметь дела с Орловым и Карповым. С ними он поговорит потом. Федоров ушел с мостика на несколько часов, чтобы поспать, а затем вернулся для следующей вахты, когда Роденко снова доложил о воздушной цели, находившейся достаточно близко, чтобы быть заметной с корабля! На этот раз Тарасов также обнаружил нечто подобное на сонаре, указывающее на присутствие кораблей в непосредственной близости и новый старпом уже собирался объявить тревогу, как объекты столь же загадочным образом исчезли и потянулись долгие часы без всяких событий на море. От Галифакса их отделяло триста морских миль и даже на скорости 30 узлов требовалось десять часов, чтобы достичь его.

Адмирал позволил Федорову подвести корабль в непосредственную близость к побережью, которое они начали изучать при помощи биноклей и камер высокого разрешения, но не заметили никаких признаков человеческой деятельности. Побережье представляло собой лабиринт небольших заливов, бухт и островков, которые должны были быть покрыты россыпью крошечных рыбацких поселков. Однако пока что они не увидели никаких зданий и сооружений. Пройдя Митчел-Бэй, Шит-Харбор, Собер-Айленд и Тэйлорс-Хеад, они не увидели ничего примечательного. Ни рыболовецких судов в море, ни признаков жизни на побережье. Конечно, они были еще слишком далеко от берега, чтобы увидеть слишком многое. Однако, Вольский не хотел тратить авиационной топливо для проведения разведки.

— Давайте подождем, пока доберемся до Галифакса, — сказал он. — Энергия реактора дешева, но авиационное топливо – совсем другой вопрос. Мы должны сохранить его как можно больше.

Несколько часов спустя они снова были удивлены докладом Тарасова о том, что он слышит шумы винтов. Несколькими секундами спустя Роденко доложил о цели на радаре, очень близко от них, и глаза Федорова широко раскрылись, когда ему показалось, что он видит небольшой похожий на резак силуэт в тумане на горизонте. Объект снова исчез, словно растаяв и растворившись в тумане, однако на этот раз они отправили вертолет Ка-226 для тщательного поиска в районе обнаружения цели. Но снова ничего.

— Нам что, все это показалось? — спросил Федоров. Он задавался вопросом, не было ли происходящее не более чем кошмаром, порожденным ими самими. Затем Добрынин доложил на мостик о необычных показаниях реакторов, и адмирала это, похоже, весьма обеспокоило.

— Появляются и исчезают, товарищ адмирал, — сказал он по системе связи. — Сейчас был уже третий раз… Но потом все нормализуется. Сейчас ничего необычного.

Федоров тоже выглядел обеспокоенным. Он проскользнул к своему старому посту штурмана и взял «Хронологию войны на море», открыв ее на разделе «август 1941». Его взгляд застыл на странном абзаце, согласно которому морские силы союзников три раза приходили в полную боевую готовность после того, как «крейсер типа «Хиппер» три раза замечали в открытом море в районе Ньюфаундленда. Каждый раз корабль двигался, но затем словно исчезал, и больше никаких его следов не было замечено. В его глазах отразилась глубина того замешательства, в которое он пришел, пытаясь четко осознать то, что он читал… Как такое было возможно? Они точно также видели призрачные корабли, которые затем исчезали, так же как «крейсер типа «Хиппер» в августе 1941 года… Он положил книгу и вернулся на свой пост, глядя в море впереди с серьезным и обеспокоенным лицом.

Наконец, они заметили впереди Девилс-айленд, и направились к узкому заливу, который должен был провести их мимо острова Макнебс к Дартмуту и гавани Галифакса. Это было в 04.00 утра, и они ожидали увидеть в тумане свет городских огней, но лишь плотный туман застилал окрестные мысы, не давая увидеть ничего. Галифакс был одной из самых крупных и глубоководных гаваней в мире, так что Вольский решил найти ответы на вопросы, по крайней мере, на один из них. Он принял решение направиться по судоходному каналу, несмотря на туман. На радарах Роденко не было видно ничего, кроме береговой черты, а Тарасов не видел ничего на сонаре. В качестве меры предосторожности он скомандовал экипажу занять места согласно расписанию и был готов применить внушительные 152-мм палубные орудия в случае какого-либо проявления враждебности. Корабль двинулся дальше.

Федоров хорошо знал эти места.

— Остров Макнебс в основном, необитаем, — сказал он. — Но он должен быть покрыт густым лесом, а я не вижу ничего подобного. Очень странно, товарищ адмирал. Мы должны были увидеть гавань через несколько минут. Это очень сильно загруженный порт, в частности, в 1941 это был один из основных пунктов отправления конвоев. И отсутствие здесь кораблей выглядит очень зловеще, чтобы не сказать сильнее. Здесь должно быть множество транспортов, танкеров, гражданских судов… У меня дурное предчувствие, товарищ адмирал.

— Рулевой, одна треть вперед, — сказал Вольский.

— Есть одна треть вперед. Так точно.

— Проклятый туман, — сказал Вольский. — Мы настолько зависимы от технологий, а на радаре ничего, у Тарасова ничего, а мне нужно увидеть что-то собственными глазами, дабы убедиться, что мы более не находимся в сражении с британскими и американскими кораблями. Я не могу доверять даже «Железным дровосекам» с их камерами, — он пренебрежительно взмахнул в сторону экранов высокого разрешения.

Они оставили Макнебс по правому борту и направились в гавань.

— Сейчас мы должны что-то увидеть, — сказал Федоров. — По левому борту должен находиться Пойнт-Плизант.

Крейсер замедлился до степенных десяти узлов, медленно следуя через завесу тумана. Утро было тяжелым и тихим, и эта тишина вызывала необъяснимое ощущение страха у каждого, по мере того, как корабль продвигался все дальше и дальше в гавань. Затем в тумане появился просвет, и Федоров увидел берег.

— Господи! — выдохнул он. Это были почерневшие развалины. Ни одного уцелевшего здания. Длинные коммерческие причалы полностью исчезли, весь берег казался одной огромной грудой обугленного щебня. Было ясно, что здесь когда-то были город и порт, но сейчас это была не более чем груда мусора. Когда корабль подошел ближе, они не увидели ни одного из высотных зданий, которые должны были украшать побережье. На их месте виднелись груды обожженного щебня и перекрученных стальных конструкций.

— Роденко, — тихо сказал Вольский. — Проверьте остаточное излучение.

— Есть… Фиксирую слабое фоновое излучение, несколько выше нормы, но серьезного повода для беспокойства нет.

Вольский кивнул.

— Похоже, целый город был уничтожен.

Впереди виднелся Джорджес-Айленд, голая почерневшая скала, торчавшая из воды, и Федоров скомандовал рулевому направить корабль вправо от обгоревшего острова.

— Это, должно быть, нефтеналивной терминал и перерабатывающий завод «Империал Петролеум», — указал Федоров на то, что представлялось всем грудой обломков, угольно-черных от огня и дыма. Подойдя к внутренней гавани, они заметили что мост Макдональда рухнул, а города Галифакс и Дартмут были полностью уничтожены. Над опустошенным пейзажем все еще висела серая туманная дымка, от которой у всех сжались сердца, когда Вольский скомандовал замедлить ход до пяти узлов.

— Мы могли бы пройти в Бэдфорд-Бейсин, товарищ адмирал, — сказал Федоров. — Но я не думаю, что мы найдем там что-либо. Кто мог сделать все это?

— Сколько ракет выпустил этот психопат Карпов? — спросил Вольский, глядя на Самсонова.

— Мы выпустили ракету MOS-III номер десять. Все «Москиты-2» были с обычными боевыми частями.

— Значит, не мы сделали это своим оружием тогда, — сказал Вольский. — Хотя мы все же можем быть в ответе за то, что видим.

— Товарищ адмирал, — сказал Федоров. — Нужно определить наше положение во времени. Я думаю, можно с уверенностью сказать, что это не Галифакс 1941 года. Я предлагаю отправить на берег десантную группу. Мы могли бы найти что-то, что поможет определить нашу дату или, по крайней мере, получить лучшее представление о том, что здесь случилось.

— Верно, Федоров. Я думаю, у меня есть задание для сержанта Трояка. Давайте определимся здесь и сейчас.

— Если позволите, я бы хотел пойти с десантной группой.

Адмирал отдал приказ и Трояк с пятью морскими пехотинцами и Федоровым отправились на берег на моторной лодке. Они намеревались отыскать все, что могло пролить свет на ситуацию, но найти на берегу можно было не так уж много чего. Было очевидно, что весь регион подвергся сильному удару. Повсюду виднелись следы взрыва, ударной волны и огня. Почти все, что могло гореть, сгорело уже достаточно давно. От груд щебня, металла и бетона не исходило никакого остаточного тепла, которое должно было остаться после того, как это случилось. Трояк даже нашел камень, спекшийся до стекловидного состояния. Они вернулись обескураженными и подавленные новым опытом.

Федоров имел потерянный вид, его взгляд приобрел сломленное выражение.

— Там не было вообще ничего, товарищ адмирал. Никаких признаков жизни – даже костей, даже птиц или мух. Что бы там ни случилось, оно было разрушительным и совершенно смертельным. Это не могла быть природная катастрофа. Никакое цунами или землетрясение не могли сделать того, что мы там увидели. Металл оплавился, а камни спеклись до состояния стекла! И все это случилось достаточно давно. Уровень радиации очень низок, хотя он становится почти нормальным спустя сто дней после взрыва. Но это случилось гораздо раньше. Возможно, годы назад.

— Только ядерное оружие могло вызвать разрушения подобного масштаба, — сказал адмирал. — Таким образом, это уже что-то нам говорит. Мы не углубились в прошлое, верно? Галифакс был важным портовым и военно-морским центром. Если случилась война – а кто знает, что произошло – то он был вероятной целью. И мы находимся прямо в эпицентре взрыва, если целью удара было разрушение портовой инфраструктуры.

— Мы видели что-то вроде воронки, товарищ адмирал.

— Не удивительно, — сказал Вольский. — Вероятно, это был воздушный взрыв на низкой высоте, по моей оценке, мощностью не менее 150 килотонн. Возможно, две боеголовки. Они могли быть от МБР, возможно, выпущенных одной из наших подводных лодок.

— Наших?

— А чьих же еще? Я не думаю, что англичанам или французам могло зачем-то понадобиться уничтожать этот порт. Даже китайцам, если дело дошло бы до войны. Но он давно находится в списке целей для баллистических ракет наших подводных лодок. Это информация из первых рук… — он угрюмо покачал головой. — Тип «Борей»… Мы назвали проклятые подводные лодки в честь северного ветра, Борея, и это этот северный ветер причинил все эти разрушения.

— Значит, вы полагаете, что разразилась другая война, товарищ адмирал? Что мы снова вернулись не в наше время?

— Понятно одно: северный ветер выдул нас из времен Второй мировой войны и, похоже, забросил во времена Третьей! Я полагаю, однажды мы окончательно устанем пытаться что-то понять. Но это определенно последствия ядерного удара, и это мне многое объясняет.

Федоров смотрел куда-то вдаль с опустошенным выражением на лице. История изменилась! Он уже ни в чем не мог быть уверен. Ни на что не мог полагаться. Он виновато посмотрел на небольшую библиотеку над своим старым постом. Большая часть книг по истории была теперь не более, чем беллетристикой. Все изменилось, и вызвало какую-то войну. Война была тиканьем часов, подумал он, вспоминая стихотворение Кудрявицкого. Тик-тик-тик – и воздушная тревога застает вас врасплох посреди утра. «Лучше бы тебе слышать это…» – произнес он вслух тихим, безучастным и покинутым тоном.

— Федоров? — адмирал посмотрел на него, подняв от удивления брови.

— Российский поэт, товарищ адмирал, — сказал Федоров, приводя отрывок полностью: – «Порой часы, отсчитывающие твое время, тихо тикают у дверей. Лучше бы тебе слышать это…»

Вольский кивнул.

— Некоторые люди никогда не хотят слушать… — тихо и задумчиво сказал он. — Если этот город был разрушен в результате войны, я боюсь, что это был полномасштабный обмен ядерными ударами между Россией и Западом. Я полагаю, что если мы продолжим следовать вдоль американского побережья, мы увидим то же самое. Все эти города оказались поражены при массированном ракетно-ядерном ударе.

— Но почему, товарищ адмирал? — с побелевшим лицом спросил Самсонов.

— Почему? — Вольский смерил его взглядом. — Вы не смотрите дальше этого корабля, чтобы ответить на этот вопрос, Самсонов. Мы строим эти боевые машины, эти тикающие часы, и они делают свое дело со смертоносной эффективностью. Вспомните, как мы растерзали британские и американские силы – имея один-единственный корабль. И какой еще ущерб мы могли бы причинить, продолжи Карпов свое дело. А потом мы исчезли с места преступления, словно вор в ночи. Без всяких сомнений, нас искали еще очень долго, но все было напрасно. А мы оказались здесь, в каком-то черном будущем, о котором только начинаем получать представление – и это последствия того, что мы сделали, столь беспечно выйдя в море, загруженные ракетами и бомбами. Разве это не то, что вы обучены были делать? — его взгляд несколько смягчился. — Нет, я не обвиняю вас, Самсонов. Но мы делали именно то, чему были обучены. Форма, приветствия, устав и ранги – все это лишь ширма, которой мы отгораживаемся от того, что мы делаем – от войны. В конечно счете, все сводится к ней, верно? И вот последствия. Кто знает, осталось ли в этом мире что-либо для нас?

— Тогда что нам делать, товарищ адмирал? — спросил Самсонов. Глаза всех на мостике были прикованы к адмиралу, ибо его слова словно опалили их осознанием того, что все это произошло потому, что они слепо и бездумно исполняли приказы Карпова, как велел им долг. Долг? Неужели они были лишь часами, настроенными на то, чтобы пробить в полночь, а не людьми, способными протянуть руку и выключить будильник? Тем не менее, тогда они не слышали ничего. Да, конечно, лучше было слышать… Изменили ли они историю и был ли их конец предопределен, и тикали ли их часы? Никто не мог дать ответа.

— Что же нам делать? — сказал Вольский, сцепив руки за спиной. — Уйти искать берег, о котором говорил доктор Золкин. Значит уходим, и ищем тот остров.

Адмирал похлопал Федорова по плечу.

— Федоров, корабль ваш. Мне нужно пройтись по кораблю и поговорить с экипажем. Они заслуживают узнать, что произошло. Кроме того, мне нужно повидать Карпова и Орлова.

На мостике повисло молчание, пока адмирал не отдал последнего приказа.

— Рулевой, разворот. Уводите нас в открытое море. Затем две трети вперед.

— Есть. Разворачиваемся и уходим в открытое море.

* * *

Эсминец «Планкетт» наконец выравнялся, преодолев еще одну волну, и оказался в странно светящемся зеленым море. Кауффман держался за переборочную балку, чтобы не упасть, и был поражен, когда море внезапно успокоилось, и его корабль снова мягко помчался вперед на высокой скорости. Они получили несколько попаданий, но не видели ничего на горизонте. Пылающая огнем стальная тень куда-то исчезла.

Капитан немедленно вышел на крыло мостика с биноклем, оглядывая море во всех направлениях. От его дивизиона эсминцев ничего не осталось. «Бенсон», «Майо» и «Джонс» были уничтожены, но по правому борту он увидел корабли 14-го дивизиона. Они шли несколько позади его кораблей, и меньше пострадали от вражеского огня. «Хьюз» оставлял за собой дымный след, но «Мэдисон», «Гливз» и «Лэнсдейл» на вид были в порядке.

— Да уж, черт меня бери, — выдохнул он, продолжая осматривать море.

— Джимми, свяжись с 14-м дивизионом и спроси, видят ли они немецкий корабль.

Ответ пришел семафором: впереди чисто. Кауффман приказал всем кораблям собраться вокруг «Планкетта» – горстка из пяти эсминцев, гордый остаток седьмой эскадры. Они некоторое время вели поиск в районе, но так и не обнаружили никаких признаков немецкого рейдера. Не было и новых грозных гейзеров, подобных тому, что они заметили на востоке. Тогда Кауффман решил выйти на связь, надеясь услышать ОГ-16 или «Миссисипи». Однако вокруг не было ничего, кроме тишины и странного зеленого моря.

Капитан почесал в затылке. К счастью, пожар на корабле был потушен, и «Планкетт» оставался на плаву. Потеряв три корабля и не видя противника, он решил направиться в бухту Арджентия. Где его ждало величайшее удивление в его жизни.

Примечания

1

Уинстон Черчилль был произведен в рыцари в 1953 году, и не мог в 1941 именоваться «сэр Уинстон» (здесь и далее примечание переводчика, кроме специально оговоренных случаев)

2

Данный текст представляет собой начало песни британского композитора Марка Алмонда «So Long The Path», представляющей собой вольную переработку «Полюшко-поля» для вышедшего в 2003 альбома «русских» песен Heart on Snow. По запросу в Гугл «Russian Naval Hymn» одним из первых выдается клип с этой песней в исполнении «российских матросов», возможно, поэтому автор и принял это за гимн ВМФ России

3

Крейсер «Слава», с 1996 года «Москва», находится в составе Черноморского флота. Или имеется в виду «типа «Слава», то есть «Маршал Устинов»? В таком случае, он на 5 лет моложе «Кирова», так что какой еще «старый»?

4

Было бы крайне любопытно, как автор себе такое представляет: вот члены экипажа идут в видимо никем не охраняемый ядерный погреб, берут первую попавшуюся боеголовку, привинчивают на ракету… Все это вместо того, чтобы прикрутить ручками 1000-килограммовую обычную. Это не считая такой мелочи, что установка боеголовок на ракеты П-700 и самих ракет П-700 на лодку проекта 949А производится на базе краном, а в море члены экипажа никак не могут попасть в находящиеся вне прочного корпуса пусковые установки. И помимо всего прочего: ядерная боевая часть «Гранита» имеет мощность 500 килотонн, каких еще 15? А с 1991 года использование противокорабельных ракет с ядерными боевыми частями запрещено договором СНВ-1.

P.S. И да, что мешало отработать по цели любой из 23 других ракет?

5

То есть в мировом финансовом кризисе, спровоцированном негативными явлениями в экономике США, виновата только российская власть?

6

Вообще-то, это был штурман. Кстати, эта информация содержится в официальном отчете МАК, насчет замалчивания

7

Адмирал флота – это звание, а не должность командующего флотом

8

Ну да, а когда кого-то сажают – эту беспредел и передел

9

А как же ежатина в трехлитровых банках?

10

Приостановлено, надо понимать, потому, что лодки плохие, а не из-за развала СССР? К слову, к 2016 году К-266 «Орел» прошла полную модернизацию с заменой ракетного вооружения на более современное. Кроме того, К-266 «Орел» моложе многих американских подводных лодок, имеющихся в составе флота, но, конечно же, российские лодки могут быть старыми и ржавыми, а американские – старыми, но надежными

11

«Томагавки» в противокорабельной модификации были сняты с вооружения флота США в начале 2000-х

12

«Адмирал Нахимов» не был списан, а был поставлен на ремонт, который очень долго не начинался из-за нехватки средств на полноценную модернизацию (на момент написания сей книги она таки началась). Кроме того, у «проклятия» этих крейсеров причина была вполне земной – весьма астрономическая стоимость содержания, требовавшая полной переработки, чтобы они ее оправдывали

13

«Петр Великий» был заложен как «Куйбышев» и в «Юрия Андропова» переименован уже в ходе постройки

14

По состоянию на 2014 год «Петр Великий» находился в составе флота, и никто выводить его оттуда не собирается, и не собирался на момент написания книги.

15

«Адмирал Лазарев» находится в Фокино

16

И решили обновить не самый новый, а самый старый) Кроме того, автор, по-видимому, считает, что разобрать четыре корабля, чтобы собрать из них один это проще и дешевле, чем перебрать один? И к чему это вообще, у корабля имелись структурные дефекты корпуса?

17

Название «Киров» было возвращено крейсеру еще в 2004 году, а «Адмирал Ушаков» было передано эсминцу «Бесстрашный» проекта 956

18

Было бы интересно узнать, как Фолклендский конфликт обосновал необходимость возвращения в строй «Кирова» и какие именно морские сражения кипели в Персидском заливе

19

На «Кирове» изначально стояли 8 30-мм орудий системы Гатлинга (АК-630)

20

На крейсерах проекта 1144 торпедные аппараты предназначены для запуска противолодочных ракет «Водопад» с дальностью до 60 километров и преодолевающих эту дистанцию на порядок быстрее (не считая «Кирова», на котором для запуска ПЛУР применялась отдельная ПУ ПЛУР «Метель»)

21

Так в оригинале

22

0х0000007f… (что это значит, честно говоря, не знаю, а переводчик ограничился этими таинственными цифрами)

23

Шеттлер, оказывается, крайне тонкий знаток не только российского флота, но и школьной иерархии? Ибо «Омега» добившаяся уважения переходом в «Эпсилоны» это оксюморон. «Эпсилон» ценится только как «специалист» и за человека не считается. Да, бить просто так никто не будет, но от получения по морде это никак не защищает

24

Угу, только кого бы потом два месяца из травмы бы не выпускали – вот в чем вопрос

25

Так в оригинале. Первый капитан – высшее курсантское звание в военном училище

26

Вообще-то, боеприпасы с кораблей снабжения принимаются после израсходования боекомплекта) Ракеты не патроны, их в подсобке не сложишь

27

О каком десятилетнем сроке идет речь – неизвестно. Ни один из главнокомандующих российским флотом не находился на своем посту десять лет

28

А почему не Севастополь? Просто у западных писателей есть странная традиция переносить главную базу ЧФ в Новороссийск…

29

В Российской Федерации вручается советский Орден Красной Звезды? Интересно также, что не упомянут Орден «За морские заслуги», который носили все российские главкомы флота

30

А в других странах любой капитан корабля может сразу стать главкомом флота? Варварская, варварская Россия…

31

Отлично, теперь еще и ядерные боеголовки случайно взрываются) Кстати, вообще-то проблема была с ракетой, а не с торпедой, но нам ведь надо притянуть за уши «Курск», да?

32

А вы не забыли, что ядерная боеголовка в принципе не могла сдетонировать от взрыва ракеты и даже всей лодки?

33

Согласно этой версии, американцы списали России 10 миллиардов внешнего долга (что не подтверждается суммой этого самого долга)

34

А, так теперь это всем известно? А почему тогда адмирал пять минут назад плакал, как все плохо, какие все лодки ржавые именно на примере «Курска», потонувшего от взрыва собственной торпеды?) Сам себе боялся признаться?

35

То, что у человека фамилия на – енко, разумеется, еще не значит, что он украинец и уважает украинскую мову. Вольский, вроде бы, польского ведь не употребляет

36

Так в оригинале

37

Может, тогда уже сразу и лейтенант-коммандером его было сделать, раз уж на российском флоте используют американизм Chief от Chief of Operations?

38

Российский атомный ракетный крейсер: капитан бывший менеджер «Газпрома», начопер – вообще зэк… Никому больше не приходит в голову определение «блядский цирк»?

39

Эскимосы действительно живут в восточной части Чукотки (около 1 700 на 2010-е годы)

40

Так в оригинале. Интересно, что данный матрос является тезкой клингонского канцлера из вселенной «Звездного пути»

41

В оригинале naval college, что может означать также «ВУЗ повышения квалификации»

42

Опять же неясно, что за «Слава» имеется в виду. Если крейсер проекта 1164 «Маршал Устинов», то это второй корабль Северного флота после «Кирова», тогда какой еще «реликт» и «непривлекательная цель»?

43

Я, конечно, очень плохо знай русское языка, но хотелось бы узнать, что за глагол имеется в виду?

44

Так в оригинале

45

Никакого «радара системы наведения ракет» на кораблях проекта 1144 нет – для применения ПКР нужны координаты целей, полученные любым способом – от РЛС корабля, вертолета или любого другого носителя

46

Противокорабельная модификация ракеты «Калибр», известная также как 3М-51

47

Самолет вертикального взлета и посадки

48

Мог бы для приличия употребить российское название, хотя бы Kinzhal. Кстати, индекс этого комплекса SA-N-9, откуда взялось 92 – непонятно

49

Так в оригинале. В англоязычной литературе так с какого-то черта принято называть Архангельск

50

Звание лейтенанта в британских ВВС или флоте соответствует российскому капитану

51

Северный флот существовал с 1933 года. Беломорская военная флотилия существовала отдельно

52

У АК-74М нет десантного варианта, так как АК-74М был предназначен для замены всех прежних моделей АК-74, в частности, имеет складной приклад для замены АКС-74. Возможно, имеется в виду АК-105

53

Вообще-то, на восемьдесят

54

Вообще-то, закон о Ленд-лизе касался в первую очередь Китая и Великобритании. СССР был включен в программу только в ноябре 1941

55

А вот в нормальной стране они бы с годами становились моложе

56

Ключевым недостатком крейсеров проекта 1144 был именно малый запас ракет главного ударного комплекса – всего 20 ПКР П-700 «Гранит». Поэтому проект модернизации, которую проходит «Адмирал Нахимов», предполагает установку вместо них 80 ПУ под ракеты «Оникс», «Калибр» и «Циркон». А здесь же автор предполагает, что 20 «Гранитов» были заменены на те же двадцать ракет меньшей дальности и меньшей мощности? Кроме того, на треть было урезано зенитное вооружение – 64 ПУ С-300Ф, вместо 96 по первоначальному проекту (и 96 С-400Ф по новому). Что за ерунда?

57

Кстати, такой вопрос… А почему на корабле нет старпома?

58

Игра слов: Government Code & Cipher Station = Golf, Cheese and Chess Society

59

В 1941 году в составе советского флота имелся… крейсер «Киров», и Сталин вроде бы никакого дискомфорта от этого не испытывал. Как и по поводу городов Киров, Кировоград и многих улиц и других объектов, названных в честь этого «врага народа». Да и жертвой «чисток» Киров не был – даже если предположить, что он был убит по распоряжению Сталина, это было совершено тайно

60

Настолько легендарной, что за свою жестокость он был, как известно, прозван Васильевичем

61

Автономность крейсеров проекта 1144 составляет 60 суток

62

Крейсер типа «Хиппер» «Лютцов» действительно был куплен в недостроенном виде СССР в 1940 году и включен в состав Балтийского флота как «Петропавловск». 15 августа корабль был включен в состав флота в условно боеготовом состоянии и принял участие в обороне Ленинграда силами двух рабочих кормовых башен

63

В данном случае говорится либо «малоскоростная», либо «высокоскоростная», кроме того, нужно добавить «своя», «чужая» или «на запросы не отвечает» – хотя аппаратуры госопознавания на тех самолетах и не было, он должен был сделать это просто на автомате

64

Несколько неясно, что на российском крейсере делают китайские радары

65

РЛС ЗРК «Кинжал» имеет дальность 45 километров

66

Опять эта тема старости и ржавости… Дизельные лодки в российском флоте не остались с войны, это просто такой класс подводных лодок

67

Реальный проект модернизации крейсеров проекта 1144 предполагает установку С-400, о которых автор тоже мог знать. Кроме того, изначально эти корабли оснащались комплексом С-300Ф с дальностью полета ракет 150 километров, но система управления обеспечивала только 93. То есть, получается, радары обновили, но даже новый комплекс С-300ФМ от «Петра Великого» с дальностью 200 км не установили, хотя «Петра» все равно распилили на запчасти для «Кирова»

68

Ракетные крейсера проекта 1144 оснащены 96 ракетами комплекса С-300Ф и расположены они не на полубаке – автор путает с ЗРК «Кинжал», передняя батарея которого находится на полубаке и состоит как раз из 64 пусковых установок

69

Так в оригинале. Откуда на российском флоте взялось американское АРМЕЙСКОЕ звание (в американском флоте есть только лейтенант и младший лейтенант) — великая тайна есть

70

«Клинок» – экспортное название. В России этот комплекс именуется «Кинжал»

71

45 километров составляет дальность обнаружения. Сами ракеты имеют дальность 12 километров

72

Исходя из упомянутых 128 ракет, на корабле должен был быть установлен и носовой ЗРК «Кинжал» – в корме находятся 64 пусковые установки

73

В оригинале игра слов – «Gauntlet» это и «латная рукавица», и обозначение ЗРК «Кинжал» по классификации НАТО, и «тяжкое испытание».

74

В британских ВВС действует система званий, сложившихся во времена Первой мировой по должностям – поэтому Squadron leader – это и буквально «командир эскадрильи» и звание, аналогичное майору. Ситуацию осложняет то, что в описываемый период эскадрильями командовали подполковники (или винг-коммандеры «командиры авиакрыла»)

75

Управление огнем ЗРК «Кинжал» осуществляется с поста управления ЗРК «Кинжал», отдельным расчетом из 13 человек (либо в автоматическом режиме), а не из БИЦ

76

Минимальная дальность поражения комплекса «Кинжал» составляет 1,5 километра

77

Комплекс «Кинжал» интегрирован с зенитными орудиями на кораблях проекта 1155, на крейсерах проекта 1144 функцию самообороны корабля выполняют 6 ЗРАК «Кортик»

78

А он этого не знал? Кроме того, крейсера проекта 1144 оснащены реактивными бомбометами, которые можно использовать, в том числе, для прямого уничтожения приближающихся торпед, какие еще ложные цели?

79

Еще причина могла быть в размагничивающем устройстве, которым оснащены крейсера проекта 1144 именно для этого

80

Странное удивление. А англичане чем были вооружены? Такими же магазинными «Ли-Энфилд Мк.4», даже еще более старыми

81

«Допотопный», «отстой» и тому подобное

82

Зимний лагерь армии американских повстанцев времен Войны за независимость. Для американцев символ воинской доблести и готовности переносить все тяготы и лишения ради великой цели

83

Snafu – Situation Normal All Fucked Up – «все нормально, полный песец» – традиционная характеристика полного бардака, принятая в американских вооруженных силах

84

Тип сборного полукруглого строения с каркасом из гофрированной стали, который использовался в различном качестве в период Первой и Второй мировых войн

85

В США к британской продукции традиционно относятся примерно, как у нас к китайской

86

Так в оригинале. Это что, абитуриент? Но какой тогда первокурсник?

87

Мог бы упомянуть, даже это все выделялось не за спасибо и не за вклад в разгром фашисткой Германии, а за деньги

88

Ну, можно было просто не открывать огня по британскому эсминцу после тупого требования отвернуть, не говоря, ни кто, ни что, ни почему

89

Дальность «Калибров» в модификации для удара по наземным целям составляет 2 600 километров, но об этом не было известно до октября 2015 года. Кроме того, реальный проект модернизации крейсеров проекта 1144 (да и данного проекта тоже, раз на нем установлен УКСК для «Калибров») предполагает возможность применения стратегических крылатых ракет Х-101 (и Х-102 с ЯБЧ) с дальностью 5 500 километров.

90

В оригинале MAN OF WAR, что, помимо буквального перевода, может означать и «военный корабль». Видимо, предполагалась игра слов

91

Индекс П-1000 принадлежит противокорабельным ракетам «Вулкан», которыми оснащены крейсера проекта 1164

92

В Российском флоте П-800 именуется «Оникс», «Яхонт» – экспортная модификация, «Брамос» – версия для Индии. Кроме того, к 2016 году эти ракеты только начали серьезно поступать на вооружение

93

Автор учитывает только массу боевой части, но не всей ракеты, которая составляет 4,5 тонны – в шесть раз тяжелее снаряда линкора, и летит эта ракета быстрее снаряда линкора (то есть сила удара значительно больше, чем у снаряда линкора). Кроме того, боевая часть «Москита» проникающая – заряд взрывчатого вещества в бронебойной оболочке – рассчитанная как раз на поражение брони или железобетонных перекрытий

94

раньше ты это сказать не мог?

95

В общем и целом описание верное, но странно слышать об зелено-оливковой форме, ибо парадный цвет морпехов – ЧЕРНЫЙ

96

Так в оригинале. Судя по тексту, речь идет об СССР, но название «Российская республика» по неизвестной причине популярно в американской литературе по отношению к Российской Федерации

97

Так в оригинале. Такая вот простая русская фамилия.

98

Данная цитата представляет собой склейку из двух совершенно отдельных цитат из «Преступления и наказания»

99

Было бы очень интересно узнать, какую это «всю Азию» освободили американцы в той же мере, в которой они освободили половину Европы (кстати, в союзе с Великобританией и при поддержке военных еще многих стран

100

Что это за ракеты – неизвестно, поэтому употребить российское наименование не представляется возможным ввиду отсутствия такового

101

Офицерский состав крейсера проекта 1144 составляет 120 человек, так что, хотя точный офицерский состав нигде не указан, вероятность того, что из них 117 лейтенантов представляется довольно странной. И кстати, а что делать с таким званием как «капитан-лейтенант», раз уж автор не слишком понимает разницу между званием «капитан N ранга» и должностью командира корабля?

102

Вообще-то, на крейсерах проекта 1144 дымовая труба есть (для вспомогательных котлов), однако она встроена в переднюю надстройку и обнаружить ее практически невозможно, если не знать, где смотреть

103

144 мм

104

Вообще-то, тогда он цитировал «Преступление и наказание»

105

l'homme de la nature et de la verite- «человек в его истинной природе» (франц.). — Слова из «Исповеди» Жан-Жака Руссо (1712–1778): «Я хочу показать своим собратьям человека в его истинной природе – и этим человеком буду я».

106

Никакого ядерного погреба на крейсерах проекта 1144 нет – как уже было сказано, современные корабли снаряжаются ракетами на базах, то же касается и боевых частей. Элементарно потому, что и для того и для другого нужен кран и место, а на борту кораблей с этим напряженка

107

Ракеты «Калибр» применяются из пусковых установок УКСК, имеющих восемь ячеек, так что их количество должно быть кратным восьми. Кроме того, П-900 – это противокорабельная модификация 3М-54, тогда как модификация для ударов по наземным целям – 3М-14

108

Такой любитель Достоевского, мог бы сморозить и «тварь ли ты дрожащая, или право имеешь»

109

Так в оригинале. Естественно, в 1975 году в СССР был только расстрел. И кстати, не Сабин, а Саблин. Но спасибо, что хоть не 27 расстрелянных, как у Клэнси…

110

275 и 30 метров соответственно. Что на 25 и на 2 метра больше длины и ширины крейсеров проекта 1144

111

«Шквал» не имеет систем наведения из-за конструктивных особенностей, что является его самым большим недостатком. И опять же, для перехвата торпед применяются РБУ, установленные на крейсерах проекта 1144 в количестве трех штук

112

В оригинале «более 75 миль», что является ошибкой, ибо 35+30 составляет 65, а не 75, или же автор указывает скорость в сухопутных милях (но тогда это 72, а не «более 75»), что изрядно добавляет путаницы

113

Интересно, который из них был ведущим, если они шли строем фронта?

114

28-мм зенитное орудие

115

Видимо опечатка

116

Вообще-то, на восемьдесят, причем ровно

117

Если это 1941 год, то должно быть «Боже, храни короля», но как поясняет автор в предисловии к одной из последующих книг серии, это проявление альтернативности истории, согласно которому Георг VI был убит в 1936 году, и королевой стала несовершеннолетняя Елизавета II

Content

Джон Шеттлер
«КИРОВ»

Авторское примечание

Пролог

Часть первая Маневры

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Часть вторая Туман войны

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть третья Контакт

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть четвертая Решения

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Часть пятая Столкновение

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Часть четвертая Прорыв

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Часть седьмая Боевая тревога

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Часть восьмая Человек войны

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Часть девятая Дилеммы

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Часть десятая Горнило судьбы

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Часть одинадцатая Время «Ч»

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Эпилог Последствия

Примечания