Патрик Шейн Дункан

ДРАКУЛА ПРОТИВ ГИТЛЕРА

Посвящается двум Лаурам — Клеон и Булоссе — замечательным девушкам, оказавшим на меня огромное влияние.

Предисловие от редактора

Случайные находки. Вы ищете какую-нибудь вещь и вдруг обнаруживаете что-то совсем другое, но еще более ценное. Как-то раз я рылся в ящике, набитом всяким обычным комодным барахлом, в поисках какой-то хрени, не помню уже, какой точно, и нечаянно наткнулся там на свой старый перочинный нож с рисунком киношного ковбоя Хопалонга Кэссиди на рукоятке. И он оказался идеально подходящим орудием для вскрытия этих чертовых пленок, в которые упакованы компакт-диски.

Или вот еще случай: я собирал материалы для документального фильма о награжденных Медалью Почета [высшая военная награда США] и наткнулся на историю о Мэри Уокер, единственной женщине, получившей эту награду. Это привело меня к размышлениям о судьбах женщины на войне, а затем к очень успешному сценарию и к фильму.

Думаю, здесь можно говорить об удаче, любопытстве и способности отличить золото от железного колчедана, в буквальном смысле слова.

Если вам когда-либо приходилось разыскивать какой-нибудь документ из числа правительственных, вы не можете не вспомнить последние кадры первого фильма об Индиане Джонсе — там, где ковчег, засунутый в коробку, прячут на каком-то бесконечном по виду складе, набитом бескрайними штабелями ящиков, тянущихся вдаль. Я был на таких складах. Они действительно существуют, они разбросаны вокруг Вашингтона, на окраинах его, а также и в других частях США. Это единственное в мире место, где сливаются воедино реальность и кинофантазии. И вообще-то говоря, кинокартинка весьма уступает реальности и кажется по сравнению с нею слабой и бледной.

Существуют склады длиной в несколько километров. Бесконечные коридоры и полки, набитые всяким правительственным хламом. В основном это бумаги. Документы с момента создания нашего государства и даже до этого. Журналы, письма, всякие описи, списки, бланки. Документы всех ветвей власти: президентские бумаги, извергающих тонны документов Палаты Представителей и Сената, различных агентств и ведомств, изрыгающих бумагу, как младенцы, наполняющие подгузники. Военные буквально погрязли в собственной документации, так как она в трех экземплярах, в ней тонет военный флот, армия спихивает ее в Пентагон, а ВВС выбрасывает ее тоннами. А Налоговая служба? Можно не продолжать.

И все это хранится. Каждая страница. На складах, подобных тем, что вокруг Вашингтона, все эти документы хранятся под землей, в старых соляных копях, гипсовых штольнях и рудниках, разбросанных по всей стране. Километры дел и бумаг. Горы записок. Кипы бумаги. Неисчислимые стопки отчетов. Накопившиеся за столетия бланки, письма, текущие справки и данные, прожившие один день, а теперь никому не нужные.

И, как и следовало ожидать, многое из погребенного там интересного теряется.

Я, например, точно там потерялся. В лабиринте металлических полок высотой в три этажа, каждая из которых была набита коробками. Они пахли плесенью, и моя аллергия сразу же дала о себе знать. Я занимался проектом о женщинах-шпионах в Европе в годы Второй Мировой Войны для телеканала «HBO». Я искал старые, военного времени документы Управления стратегических служб (УСС) — предшественницы ЦРУ — касавшиеся использования женщин в этой тайной, «неджентльменской войне», и прежде всего меня интересовали дела этих женщин-агентов, которые шпионили в нашу пользу в оккупированной нацистами Франции: Ивонн Рюделла, секретарши, ставшей шпионкой, чилийской актрисы Хилианы Бальмаседы и Вирджинии Холл, хромой американской журналистки с деревянной ногой, которую она называла Катбертом.

Как обычно, документ, который мне был нужен, отсутствовал. Ну, точнее, его не оказалось там, где он должен был по идее быть. Но, по словам правительственного чудика, сидевшего в своем крошечном офисе в нескольких километрах папок у меня за спиной, он определенно находится «где-то тут».

Я порылся в коробках, сложенных на полках в указанном им месте, сверху, снизу, рядом. И все равно ничего не нашел. А затем я увидел что-то застрявшее за покосившейся коричневой коробкой для бумаг.

Исключительно из любопытства я вытащил коробку, стоявшую за ней. На ее пыльной крышке остался след от моей руки. Сверху она была связана пожелтевшей веревкой, которая, когда я стал ее развязывать, распалась у меня в руках.

Внутри этой коробки лежал портфель, а на нем сверху — лист бумаги с ярко-красной надписью «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО». Когда я отложил его в сторону, края его рассыпались при моем прикосновении желтым конфетти на бетонный пол. Я осмотрел портфель. Коричневая кожа; выцветшая золоченая надпись, выбитая на клапане — литеры J.M.H. Латунная застежка и другие детали отделки потускнели зеленой патиной. Когда я, щелкнув застежкой, открыл портфель и поднял клапан, его высохшая кожа треснула, как дешевый пластик. Я не смог удержаться и оглянулся по сторонам, нет ли рядом свидетелей, видевших, как я уничтожаю, возможно, какую-то историческую реликвию. Но вокруг никого не было. Так что я продолжил осмотр портфеля.

Почему я продолжил? Я по профессии писатель. И любопытство заложено в самом определении этой профессии.

Внутри этого старинного портфеля, сохранившего запах дыма из трубки, оказалось немало документов:

Дневник в кожаном переплете, с истертой местами до сыромятной кожи обложкой, с теми же инициалами J.M.H., выбитыми в правом нижнем углу, где все признаки золота давно стерлись. Крысиным хвостиком с переплета свисал потрепанный остаток тесемки-закладки. Я пролистал измятые, с пятнами страницы; запах плесени был такой, что он заставил меня чихнуть. Страницы были исписаны какой-то стенографией, различными чернилами — черными, синими, выцветшими фиолетовыми и даже красными — а также карандашными пометками.

Отложив в сторону этот волюм, я вытащил крошившийся в руках конверт с русскими буквами, которые, как оказалось позже, после перевода, означали «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО». Внутри был еще один дневник, в толстой связке, написанный от руки на немецком языке, тоже разными чернилами, но видно было, что одной и той же рукой. Края страниц его почернели, как будто подпаленные огнем. Когда я открыл его, некоторые из них осыпались.

После этого я обнаружил там красновато-коричневую папку-гармошку, в которой находился другой документ, еще более толстый. Он был скреплен металлическими скрепками, оставившими на бумаге следы ржавчины. Толщиной он был в три или четыре дюйма [10 см] и напечатан на тонкой бумаге, все страницы представляли собой машинопись, и некоторые буквы настолько слабо пропечатались, что текст был почти неразборчивым. Проведя пальцами по бумаге сзади, я почувствовал углубления, оставленные клавишами пишущей машинки на почти прозрачном пергаменте. Оригинал. На первой странице стояло заглавие: «Ленора Ван Мюллер. Князь-Дракон и я. Современный роман».

Затем там еще оказалась манильская папка, некогда скрепленная резинкой, которая теперь сгнила и порвалась, но все же осталась прилипшей к картону. Внутри нее находилась стопка старой копировальной фотобумаги, вроде тех, что употреблялись в факсимильных аппаратах доксероксной эпохи. Печать была коричневато-расплывчатой, на жесткой, хрупкой и очень тонкой бумаге. Это были копии немецких документов, на многих из которых сверху имелись шапки с нацистской символикой — орлом со свастикой в лапах. Внимание мое приковали два слова, которые я узнал без перевода: первым было «Гитлер». Это имя неоднократно упоминалось рядом с другим столь же, если не более, печально известным — «Дракула».

Сочетания этих двух имен оказалось вполне достаточно, чтобы мое любопытство тут же зашкалило.

Самым последним элементом на дне этой коробки оказалась папка-регистратор из темно-коричневого картона, со скрипом раскрывшаяся надвое. Внутри нее, между половинками, находилось тринадцать листов, исписанных от руки мелким, сжатым почерком. Бумага по краям крошилась. Чернила настолько выцвели, что позже потребовалось прямо-таки какое-то научное волшебство, чтобы выделить из них текст, в инфракрасном и нескольких других цветах спектрографических сканирований.

При первом взгляде на них, учитывая другие документы, я посчитал язык этой рукописи также немецким, но он оказался голландским. Я разглядел знакомое имя, значившееся в верхней части первой и в конце последней страницы — Абрахам Ван Хельсинг.

И тут я полностью позабыл о своем проекте для «HBO». Я быстро, но осторожно положил все бумаги обратно в портфель, а его в коробку, и должен признаться, что спрятал лежавший сверху лист с надписью «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО» под полку. Установить, что это за коробка, было легко — даже очень легко, если хотите знать — поскольку она значилась в обширном компьютерном каталоге под одним общим номером, без всяких прочих пояснений, кроме обозначения «Разное». Как и следовало ожидать, значительная часть этих огромных государственных фондов не была еще даже разобрана и каталогизирована.

Несколько месяцев ушло на расшифровку дневника. Он был записан не стенографией Грегга, а какой-то версией системы Питмана. Через Интернет я разыскал женщину, в прошлом юристку, из Уэльса, которая была знакома с такой стенографией. Ее юридическое прошлое и природная подозрительность стали первым камнем преткновения, так как потребовался месяц, чтобы уговорить ее подписать соглашение о неразглашении.

Найти переводчика для немецких документов было проще (как проще оказались с ним и переговоры о неразглашении).

С термобумагой проблем было больше, так как она находилась в очень хрупком состоянии, некоторые страницы распадались при малейшем прикосновении. Я нанял архивиста, который закреплял каждую страницу между пластиковыми рукавами — затея довольно дорогая.

С переводом с голландского получилось всё довольно просто; я взял со своего бывшего учителя в Мичигане обещание хранить молчание, и он выполнил эту работу.

Никогда не забуду его телефонного звонка, когда он спросил меня, не розыгрыш ли это с моей стороны. Спасибо, Милт.

Что касается подлинности документов, то я отправил образцы бумаги и некоторые отрывки с бытовыми повседневными подробностями различным экспертам и лабораториям.

Из-за исключительно важного содержания этих документов необходимо было доказать подлинность различных бумаг.

Документы были переданы в несколько исследовательских центров, и все они прошли проверку. Химический анализ и идентификация тканей подтвердили, что они безусловно соответствуют периоду. Эксперты-криминалисты, специализирующиеся на документах, согласились с тем, что источники каждой рукописи соответствуют указанным в тексте. Даты и упоминаемые в текстах факты были проверены и перепроверены. Большинство из них, как оказалось, полностью совпадали с событиями тех лет. Некоторые противоречия легко объясняются несовершенством человеческой памяти.

К сожалению, все попытки найти и опросить кого-нибудь из участников тех событий, упоминаемых в этих документах, оказались тщетными. Они либо давно уже умерли, либо следы их теряются во мраке истории, по крайней мере, я не смог их найти посредством служб поиска пропавших без вести в Интернете и с помощью различных частных детективов, которые были для этой цели мною наняты. Каким образом эти документы оказались в Мэриленде, я не имею ни малейшего понятия.

Причина, по которой они никогда ранее не публиковались, очевидна: то, что они раскрывают, вызовет самую неоднозначную реакцию, которая вряд ли нужна любому правительству. Обнародуя их сейчас, я лишь надеюсь на то, что другие лица или учреждения, располагающие большими ресурсами, чем у меня, продолжат это расследование.

Тщательно и неоднократно прочитав эти документы, я их несколько отредактировал, чтобы представить единое целостное повествование, приводя выдержки из одного какого-либо конкретного документа, предоставляющего самую ясную или самую полную версию событий. Как и в случае с любыми другими свидетельскими показаниями очевидцев, в документах имеются противоречия, и в этих случаях я принимал устоявшую точку зрения большинства, или же просто сохранял эти противоречия в неизменном виде.

Я убежден, что нет никаких сомнений в том, что, несмотря на скудость физических подтверждений, описанные события действительно имели место, какими бы невероятными они бы ни показались читателю при первом чтении.

Уверен, что множество людей сочтет всё это ерундой и абсолютной чепухой. Ну и хрен с ним. Пусть читатель сам определится с правдивостью авторов этих оригиналов и тем, что они нам поведали.

Патрик Шейн ДУНКАН — 2016.

ИЗ ПИСЬМЕННОГО СТОЛА АБРАХАМА ВАН ХЕЛЬСИНГА

(Перевод с голландского)

11 НОЯБРЯ 1896 ГОДА.

Если вы читаете этот документ, значит, это происходит уже после моей смерти, и я полагаюсь на читателя, который примет надлежащие меры для решения той опасной проблемы, которую я создал. Для того чтобы читатель знал об этих опасностях, я и пишу данную записку об обстоятельствах, которые привели к тому затруднительному положению, с которым вы столкнетесь. Я не могу не подчеркнуть, насколько велика будет опасность, с которой вы встретитесь при исправлении того, что, по всей видимости, являлось серьезной ошибкой с моей стороны. И прошу за это прощения. Но возможная неудача подвергнет опасности не только ту храбрую душу, которая соблаговолит взяться за решение этой задачи, но, что вполне вероятно, будет угрожать и всему миру. Пожалуйста, не воспринимайте это как преувеличение. Существованию всего мира.

После нашего ужасающего финального столкновения с Вампиром я остался недоволен тем обстоятельством, что мы не завершили дело должным образом. Думаю, мы были настолько обрадованы и опьянены нашим огромным успехом и освобождением мадам Мины от колдовских чар этого мерзкого Существа, что, боюсь, мы вовремя не позаботились о том, чтобы это Чудовище было уничтожено окончательно. Это обстоятельство не давало мне покоя, пока остальные участники нашего предприятия занимались перевозкой тела бедного Квинси Морриса, погибшего в схватке, обратно на родину к семье, и сами также вернулись затем обратно в Англию. Что касается меня, то я решил остаться в этой загадочной стране еще на несколько месяцев, для проведения исследований и изысканий.

Проследив за состоянием мадам Мины и удостоверившись, что здоровье ее продолжает неуклонно и стабильно улучшаться, я скрылся от этой суеты и отважился улизнуть в деревню, где нанял конный экипаж, крытый грузовой фургон, на котором один местный торговец перевозил скоропортящиеся продукты. В кабаке, который посещает местное крестьянство, мне удалось нанять четырех здоровяков, чтобы они мне помогали. Из числа тех знакомых всем грубоватых деревенских мужиков, которые готовы на все, что угодно, ради денег. Тем не менее, они хорошенько поторговались и заключили сделку на круглосуточную работу за немалую сумму.

Несмотря на их грубые и суровые лица, я заметил выражение недобрых предчувствий, когда они стали свидетелями покупки мною гроба у местного гробовщика.

Полагаю, мне в принципе подошел бы любой ящик, но после долгих поисков я решил, что идеальным контейнером для перевозки тела определенно является ящик из покойницкой. Я предпочел бы простой сосновый гроб, но под рукой такового не оказалось — по крайней мере, по словам мрачного владельца похоронной конторы.

Он предложил изготовить такой гроб, но мне не хотелось ждать два, а возможно, и три дня. Я понимал, что это лишь тактика торга, но я был вовсе не расположен ждать или торговаться, и поэтому я приобрел у него черный лакированный гроб (заплатив за него гораздо больше, чем он того стоил, я в этом уверен). Этот подлый торгаш принялся талдычить о тонкой изысканной работе, пышной атласной подкладке, лакированных медных ручках и так далее, пока я не почувствовал себя так, будто с меня снимают мерку для нового костюма.

Наконец, мы выехали, я показывал дорогу, говоря, куда ехать, сидя на высоком открытом сиденье возницы, вместе с двумя нанятыми мною мужиками, а двое других в это время сидели внутри фургона, рядом с гробом, поскольку другого места для них не оказалось. Они этим не были довольны и настояли на том, чтобы подстелить себе солому. Но я знал, что они обрадуются еще менее, когда узнают, что именно будет положено в этот гроб.

Отыскать то место, где мы в последний раз вступили в бой с Вампиром и победили его, оказалось довольно просто. Это место ярчайшим образом отпечаталось у меня в памяти, как серебряная фотолитография. Мы ехали по неровной ухабистой дороге, ибо эта дорога была очень старой и совершенно неухоженной.

Ящик, в котором находилось тело нашего Врага-Носферату, был сброшен в реку, и мне оставалось лишь проехать вдоль реки по ее течению несколько сотен метров.

Наконец, я заметил его, он застрял в скоплении речного мусора, прибитого водой к берегу. Ящик оказался зажат в мощных корнях деревьев, его крепко сжимали их когтистые ветви.

Один из моих людей залез в воду и стал пробираться сквозь стремительные водовороты с веревкой, привязанной к поясу для безопасности. Товарищи его страховали, держа ее за другой конец, пока он двигался вперед, пробираясь против сильного течения, однако он все же сумел привязать к ящику другую веревку.

Нам всем впятером пришлось вытаскивать ящик из воды и поднимать его на грязный берег. Когда эти дюжие мужики увидели, что находилось внутри, они отступили, испугавшись, как девица, увидевшая змею в розовом саду. Даже лошади громко заржали и стали вырываться из привязей, пока я не успокоил животных. Когда они почувствовали на себе мои руки, они стали тише, словно обрадовавшись, они стали лизать мне руки и на некоторое время замолчали.

Я отошел от успокоившихся животных и осмотрел состояние трупа. Никаких следов разложения, часто обнаруживаемого при нахождении тела в воде, не было, однако это не являлось чем-то удивительным, так как погода была довольно холодной, и из-за этого ледяная вода, скорее всего, сыграла роль охлаждающего морозильного консерванта. Что удивительно, и вообще-то это было самое поразительное, это то, что рана на горле Вампира наполовину зажила. Несмотря на глубокую резаную рану, нанесенную Харкером кинжалом кукри [огромным кривым непальским ножом], она затянулась, и образовалась новая ткань. Мне следовало воспринять это в качестве серьезного предупреждения.

Еще одна рана была нанесена большим охотничьим ножом-финкой покойного Квинси Морриса. Этот кинжал, длиной почти равный римскому короткому мечу, был воткнут в грудь Вампира с такой силой, что это Существо было буквально пригвождено ко дну ящика и поэтому было очень похоже теперь на насаженное на булавку насекомое.

Мы обнаружили это при переносе тела в гроб. Я принял решение оставить эту финку на месте, предположив, что именно это обстоятельство и стало причиной гибели Твари. И предположил это по ошибке, о чем позже и пожалел.

Когда мы погрузили гроб в фургон, подул холодный ветер, и нас накрыла метель. Лошади тронулись, и я бросил последний мрачный взгляд на это место, отдав дань памяти нашему соратнику, храброму Квинси Моррису. Хмурые безрадостные облака над головой были совсем под стать моему мрачному настроению духа.

Оттепель с дождем со вчерашней ночи превратили дороги в грязную трясину, а теперь похолодание заморозило эту грязь, превратив ее в разбухшую зубчатую стену, самую труднопроходимую. Наши колеса отскакивали, нас трясло, и фургон бросало из стороны в сторону, как суденышко в бурном море. Он стал двигаться очень медленно, и это еще мягко сказано. В лицо нам дул неприятный ветер. Тем двоим, которые ехали впереди вместе со мной, вероятно, захотелось теперь оказаться внутри фургона на соломе.

Чем дальше мы ехали, тем дорога становилась все более неровной и трудной, и мы продвигались вперед медленнее, чем мне хотелось. Мое беспокойство стало усиливаться с наступлением ночи, когда и без того тусклый свет из-под нависшего свода темных, как синяки, облаков к этому времени ослаб еще больше. Я знал, что ночь являлась царством Вампира, и хотя в данный момент он, казалось, был бессилен, в душу мою вселился глубокий, какой-то первобытно-доисторический страх.

Мы ехали по безлюдной местности, мимо редких крошечных домиков с небольшими возделанными участками, с которых теперь был уже убран весь осенний урожай, мимо фруктовых садов, деревья которых были лишены листьев. Эти небольшие крестьянские хозяйства чаще всего были обнесены стенами из камней, собранными с полей, и эти стены, пока мы ехали, окружали, а иногда и зажимали нас со всех сторон.

Дорога стала еще хуже, толчки — еще более жестокими, до такой степени, что нас не раз чуть ли не сбрасывало с наших сидений. Иногда я слышал ругательства изнутри фургона, когда сидевших там мужиков бросало из стороны в сторону. Несмотря на угрозу быть застигнутыми темной ночью, я был вынужден приказать своему кучеру снизить скорость и не гнать лошадей, пока мы не потеряли колесо и не сломали ось.

Внезапно, словно кто-то выключил газовый рожок, наступила ночь.

Не знаю, может кто-то из мужиков внутри фургона — из врожденного любопытства, или надеясь выкрасть нож-финку — вскрыл гроб Вампира и вытащил его из трупа, или же, возможно, постоянная тряска и броски фургона из стороны в сторону попросту ослабили, а затем и вытеснили этот кинжал из тела. В любом случае, для нас первым признаком того, что что-то пошло не так, стал резкий вскрик изнутри фургона, за которым последовали оттуда же звуки какой-то тревожной возни, стуков, ударов, вполне способные соперничать с грохотом и смятением снаружи фургона.

Раздался еще один ужасный крик, на сей раз он был отчетливее и громче, когда вдруг открылась задняя дверь фургона, и из этой двери вылетел человек. Это был один из нанятых мной мужиков. Он упал на дорогу позади нас, и его тело, безвольно на нее рухнув, покатилось по ней знакомым образом — так, как могут это делать только трупы. Из открытой двери послышались новые крики и звуки драки и возни, а затем еще один выкрик, словно вырвавшийся из глубин ада, но этот вопль вдруг резко оборвался посередине, после чего очень быстро появилось тело и второго мужика, явно тоже выброшенное из открытых задних дверей повозки.

В падении этого тела было нечто необычное, но тогда у меня не было времени над этим размышлять. Двое других нанятых мною работников в ужасе посмотрели на меня.

Затем над крышей фургона, чуть выше открытой задней двери, появилась рука. Мы все, обернувшись, вытянули шеи и увидели, как вслед за ней появилось и стало видно лицо, поднявшееся, словно бледная луна над темным горизонтом.

Это был Вампир. Его красные глаза горели, как угли; таким же алым цветом был измазан и его рот. Его улыбка была порочно-развратной, а отвратительные, жуткие клыки ярко блестели.

Двое сидевших по обе стороны от меня крестьян, так бравировавших своей храбростью и брутальным бахвальством, когда я их нанимал, побледнели и выпрыгнули с повозки, едва увидев Нежить. Я их в этом не виню. Мое первое инстинктивное желание было таким же.

Но я почувствовал свой долг перед Моррисом и леди Миной, вспомнив о том, как храбро они действовали в трудную, решающую минуту, и поэтому я опустился на сиденье, вновь взяв в руки поводья, чтобы вернуть себе управление лошадьми, пока они не сбросили нас со скал или не врезались в одну из этих каменных стен.

Вампир поднялся на крышу повозки. Он держал что-то в левой руке. Я не мог разобрать, что это, потому что сумрак и внезапно надвинувшийся полог нависших над головой деревьев погрузили все вокруг меня в полнейший полумрак. Он бросил этим предметом в меня. Он ударился мне в грудь, и я инстинктивно выпустил поводья, чтобы поймать этот предмет, прижав его себе к груди. Когда стало снова чуть светлее, я увидел, что прижимаю к груди изуродованную голову одного из нанятых мною людей. Должен признаться, что даже при всем своем опыте работы за секционным столом над вскрытыми телами и при всем моем знакомстве с анатомией человека, я был на мгновение парализован этим ужасом.

Я быстро выбросил это отвратительное зрелище в ночную тьму и, выйдя из ступора, вовремя опомнился, потому что увидел, как Вампир с легкостью шагает по бешено раскачивавшейся крыше повозки, словно на прогулке по дорожке парка. Я обернулся как раз в тот момент, когда он поднял ногу и пнул меня в грудь, сбросив с повозки. Я ударился об одну из лошадей и, отскочив от нее, упал между упряжкой, ухватившись за стропы. Это был вовсе не сознательный поступок, уверяю вас, а лишь какой-то отчаянный инстинкт выживания.

Лошади, без сомнения, атавистически почуяв над собой какую-то угрозу, обезумели от страха. Я едва держался за кожаные ремни, видя летящие копыта в нескольких сантиметрах от моего лица и моих рук. Я понимал, что нахожусь лишь на волосок от гибели, мне грозило быть растоптанным насмерть или покалеченным подкованными железом копытами. Спина моя висела так низко, что царапалась и билась о твердые как камень верхушки выступавшей над дорогой грязи. Каждый колющий удар со сдиранием кожи был ужасающим, чуть не выбивавшим из меня дух, я еле держался.

Вампир опустился с водительского сиденья и поставил ногу мне на грудь. Он что-то сказал мне, но я этого не расслышал, так как стук копыт лошадей заглушал весь звук. С издевательской ухмылкой он надавил мне сапогом на грудь, пока у меня не оказалось иного выбора, кроме как выпустить из рук ремни. Я упал на жесткую дорогу, и лошадиные копыта простучали так близко от моего лица, что я почувствовал ветер, когда они пронеслись над моей головой.

Я несколько раз ударился о дорогу телом, а лбом — о шасси, это были жестокие удары. Мои руки и ноги едва не попали под вращающиеся колеса. Не знаю, как, но какой-то изначально заложенный инстинкт выживания еще раз мне помог, заставив меня в отчаянии вытянуть руки и зацепиться за заднюю ось.

Я тут же почувствовал новые жестокие удары, когда меня потащило по земле вслед за повозкой на полном скаку. Чтобы избежать дальнейших ударов, я, превозмогая боль, подтянулся и залез внутрь фургона. Его стены изнутри были все в крови. Я увидел, что гроб был открыт, его крышка отброшена. Поднявшись по одной из веревок, я взобрался на крышу повозки, как это сделал до меня Вампир. Признаю, что мой недолгий проход по трясущейся крыше был далеко не таким уверенным, как у моего противника.

Но у меня было преимущество: Он не знал о том, что я к нему приближаюсь, когда он погнал лошадей вперед на бешеной скорости. Когда я оказался в шаге у него за спиной, я набросил ему на шею петлю веревки и стащил его с кучерского сиденья. Со всей силой, еще остававшейся внутри меня, я туго затянул веревку.

Он стал трепыхаться в наспех сделанной мною петле, вцепившись в веревку, врезавшуюся ему в шею. Его сопротивление было столь неистовым, что мы оба стали кататься по нашему ненадежному и очень опасному небольшому участку под ногами на крыше повозки. Я продолжал держаться, прекрасно понимая, что с жизнью моей будет покончено без всякой пощады и пользы, если я не выдержу. Я знал, что не смогу задушить Вампира, так как он не дышит. Но я надеялся стащить его с повозки и, если Господь Всемогущий милостиво одобрит мои усилия, сбросить его под колеса. Думаю, что предыдущая битва этого дьявольского Отродья, состоявшаяся несколько дней назад, его ослабила, а также, что вполне возможно, ослабили его и раны, и пребывание в ледяной воде, потому что в противном случае у меня не было бы ни единого шанса одержать победу над его огромной силой.

Тем временем лошади буквально взбесились от ужаса. Освобожденные от поводьев кучера, они продолжали мчаться в исступлении от испуга, сбиваясь с прямого курса. Повозка, царапаясь, врезалась в грубо отесанные стены, обдирая себе края, высекая искры там, где ее стальные колеса ударялись в камень. Вампир начал меня одолевать, и я пытался сосредоточиться на задаче, остро стоявшей сейчас передо мной, но давали о себе знать удары, полученные мною под фургоном. И я не заметил большого дуба впереди нас.

Я, разумеется, почувствовал сильное столкновение, когда повозка в него врезалась. Удар был сильнейшим, сокрушительным, и мы с Вампиром полетели в воздух.

Я так сильно ударился о землю, что на мгновение лишился чувств. К несчастью, Вампир мгновенно опомнился и тут же оказался у моего горла, схватив одной рукой меня за голову сверху и отодвигая ее в сторону, чтобы обнажить мне шею. Я пришел в себя, обнаружив его лицо в нескольких сантиметрах над собой, с открытым ртом и полностью обнаженными клыками. Я ударил его по ногам, сбив его с тем самым с ног и заставив его растянуться на земле, одновременно высвободившись из его смертельных объятий.

Я поднялся на ноги, то же сделало и Исчадие. Мы бросились друг на друга и столкнулись, как два сражающихся оленя. Мы сцепились и стали бороться, и даже в том слабом состоянии, в каком он пребывал тогда, Вампир легко мог меня одолеть. Я нанес ему несколько ударов, которые не нанесли ему никакого урона.

Он стал бить меня в ответ, и вот эти наносимые им сильные удары уж точно стали выводить меня из строя, лишая меня сил. Я не мог долго держаться в такой рукопашной схватке.

От удара в голову в глазах у меня всё закружилось, и в отчаянии я стал искать какой-то выход, источник какого-нибудь спасения. Я высмотрел за спиной Вампира наш фургон, накренившийся на сторону, а именно на ту, где сломалось колесо. Обод и обитое железом колесо куда-то исчезли, из ступицы торчало лишь несколько обнаженных и раздробленных спиц, расходившихся в стороны, как пальцы раскрытой руки.

«Теперь я избавлюсь от тебя раз и навсегда», сказал Дракула, приближаясь ко мне с вселяющей ужас решимостью.

Он снова схватил меня одной рукой сверху за голову, а другой — за плечо, намереваясь обнажить мне горло.

Я отдернул голову, высвободившись, и приставил плечо ему к груди. Упершись ногой, я рванулся вперед, отбросив Вампира назад. Я вложил в этот рывок все оставшиеся во мне силы, пока мы внезапно не остановились.

Я отступил на шаг назад и увидел, что Вампир пронзен одной из спиц колеса. В неистовой ярости он пожирал меня глазами, издав ужасающий, визгливый хриплый вопль, а затем этот зловещий свет угас, и его извивающееся тело ослабло, как будто он умер. Меня, конечно, этим не обмануть — ведь в конце концов, он был представителем животного вида бессмертной Нежити.

Я глядел на Вампира, проткнутого деревянной спицей, до тех пор, пока снова не нашел в себе силы перевести дыхание. Он не двигался.

Когда я несколько пришел в себя, я отправился на поиски нанятых мною крестьян. Двое оставшихся в живых сидели вместе под большой сосной, куря и сжавшись от холода. Я заметил их горящие сигареты еще до того, как увидел их самих. Мы вернулись назад, принявшись искать тела их земляков. Оба они были совершенно точно мертвы, у одного была сломана шея, и у него также Вампир выпил кровь, а другой скончался от множественных травм, вся его грудная клетка была разбита и проломана, как разбитый вдребезги ящик. Нам потребовался еще час, чтобы отыскать и приставить к трупу несчастного его голову.

Мы отметили места, где они лежали, наспех смастеренными крестами, чем-то, что возвышалось бы из падающего снега, чтобы можно было забрать их по возвращении.

Ветер теперь стал дуть яростными шквальными порывами, бешено забрасывая нас снегом и охватывая нас кружащимися вихрями.

Двое уцелевших крестьян, похоже, не слишком скорбели по случаю смерти своих сотоварищей — результат суровой, тяжелой жизни в этих краях, как я полагаю.

Они были напуганы гораздо сильнее, когда мы подошли к Вампиру. Даже в состоянии мертвого упокоения Дракула был окружен зловещей аурой и устрашающим обликом ядовитого ящера. Мы принялись удалять сломанное колесо, тщательно следя за тем, чтобы проткнувшая его спица осталась в его теле. Я был уверен в том, что именно это стало причиной его гибели и неподвижности — такой, в каком виде она вообще может существовать — временной или же нет.

С заменой колеса на запасное пришлось основательно повозиться в грязи, и это дело потребовало немалых усилий. Закончив с этим, мы отправились на поиски лошадей. Они вырвались на свободу, но забрели не очень далеко и не стали сопротивляться, когда мы привели их обратно, надев упряжь. Дракулу положили обратно в гроб, но на этот раз крышка его была надежно перевязана многочисленными оборотами нашей веревки.

И мы вновь двинулись в путь. Снег теперь падал сильно и сердито кружился вокруг, так как начал дуть сильный ветер. Я посоветовал кучеру ехать медленно, опасаясь толчков, которые могли высвободить Вампира, как раньше. Да вообще-то у нас и не было иного выбора, так как одно из наших других колес, а также, возможно, и ось были повреждены в результате столкновения.

Наконец мы проехали через небольшую деревушку, куда я и намеревался в конечном итоге добраться.

Эта деревушка была заброшенной, люди ее покинули после нескольких наводнений, дома до пустых глазниц в зияющих окнах были занесены песком и землей, кустарником и проросшими молодыми деревцами, торчавшими из крыш и комнат, их лишенных. Скорбное, печальное зрелище. То, что некогда было полно жизни и надежд, теперь являло собой надгробный памятник, напоминавший о хрупкой недолговечности человека и его слабых усилиях создать подобие спокойствия и жизненной стабильности.

В некотором отдалении от этого печального, опустевшего поселения находился холм, где когда-то над землей возвышалась церковь, которой не угрожали бушующие внизу воды, но которая не была защищена от прихожан. Было что-то дикое и жуткое в этом месте. Рассказывают, что священник, после череды язв и вспышек чумы, опустошивших его паству, потерял веру в Бога и, еретически замыслив доказать Его существование, попытался вызвать Дьявола: извращенная логика священника, что если существует Сатана, точно так же должен существовать и его Бог. Чтобы вызвать Князя Тьмы, священник совершал жертвоприношения по какому-то черному обряду — человеческие жертвоприношения, а именно младенцев, похищенных из окрестных деревень. И стал волком, охотящимся на собственную паству.

Подозрения в его отношении повлекли за собой и действия его односельчан, и в старом подземелье, вырытом под приходским флигелем, были обнаружены скелеты его жертв. Жители деревни подожгли церковь, заперев в ней священника-кощунника.

Выгоревший остов этого Дома Божьего теперь зарос сорняками и был заселен летучими мышами, которые запорхали, как привидения, трепеща крыльями при нашем приближении. Сама церковь не представляла для меня и для моих целей никакого интереса. Мне было нужно расположенное рядом с ним кладбище. Во время своих исследований, в поисках дома для упокоения моего врага, Исчадия, лежавшего в гробу, я наткнулся на это оскверненное место и некую гробницу, связанную с родом Дракулы.

Мы отыскали эту усыпальницу без труда. Огромное, благородно пропорциональное, это сооружение превосходило все остальные склепы своими размерами и архитектурой.

Большой мавзолей из черного камня доминировал над могилами, сгрудившимися вокруг него, как цыплята вокруг своей курицы.

Мы вытащили гроб вручную, с некоторыми затруднениями, из повозки и затащили в эту усыпальницу, ведь нас осталось только трое: я был ранен, сражаясь, у одного из моих людей отказала рука, и нас очень затрудняла утрата двух других крестьян, которые загружали гроб в фургон. Но нам все же удалось это сделать, после чего мы заперли дверь снаружи. Надеюсь, что это безлюдное и проклятое место станет определенной гарантией сохранности, пока я не смогу вернуться туда и запечатать его еще основательней. Возможно, мне удастся найти также способ сковать гроб так, чтобы из него невозможно было выбраться.

Почему я готов идти на все это, вместо того, чтобы просто уничтожить Короля-Вампира? Точно не знаю. Я говорю себе, что это чисто научное любопытство, почему и откуда появилось существо такого рода, у которого можно узнать многое такое, что может иметь огромную ценность для человечества. Надеюсь, что это оправдание не является лишь какой-то тщеславной затеей. Ведь это может обернуться погибелью для меня — и для всего мира.

Мы возвращаемся обратно домой, чтобы забрать по дороге погибших и продолжить собственную жизнь. Мое будущее для меня самого является загадкой, как, полагаю, и должно быть.

Итак, теперь на ваши плечи, дорогой читатель, ложится бремя решить, что делать с этим Существом. Будущее, если моя эпоха являет собой какой-то пример, станет, я уверен, свидетелем научных чудес. Несомненно, это будет лучший мир, и я надеюсь, что в те лучшие времена, которые наступят, люди смогут разгадать ребус, который я оставил вам после себя.

Удачи вам, и Да поможет вам Бог.

Абрахам Ван Хельсинг.

11 ноября 1896 года.

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

(Дипломатической почтой)

ДАТА: 15.4.41.

КОМУ: ОБЕРГРУППЕНФЮРЕРУ СС РЕЙНХАРДУ ГЕЙДРИХУ, ГЛАВНОЕ УПРАВЛЕНИЕ ИМПЕРСКОЙ БЕЗОПАСНОСТИ (РСХА.).

КОПИЯ: РЕЙХСФЮРЕРУ СС. ГЕНРИХУ ГИММЛЕРУ.

КОПИЯ: ОБЩИЕ СС, ВАЛЬТЕРУ ШЕЛЛЕНБЕРГУ, НАЧАЛЬНИКУ VI УПРАВЛЕНИЯ ВНЕШНЕЙ РАЗВЕДКИ СД.

ОТ: БАРОНА МАНФРЕДА ФОН КИЛЛИНГЕРА, КОНСУЛА ГЕРМАНИИ В БУХАРЕСТЕ, РУМЫНИЯ.

Накануне начала смелой операции «Барбаросса» против нашего величайшего врага — Советского Союза — и долгожданного искоренения коммунистической заразы наши румынские союзники подготовлены к ней недостаточно хорошо, как нам того хотелось бы. Кондукатор [ «вождь»] Антонеску с радостью готов напасть на своего исторического врага, однако оружейный арсенал Румынии до сих пор еще не стандартизирован, он устарел и в основном состоит из оружия иностранного производства.

Кое-какие определенные усилия ими предпринимаются, и не без успехов — как всегда, с нашей помощью. Приток немецких инструкторов и советников оказал большое влияние на модернизацию их военной программы, но им еще предстоит проделать многое в этом направлении и, увы, они все же не будут полностью готовы к предстоящему наступлению.

Этому мешает более чем двадцатилетнее господство французской оборонительной оперативной тактики. И даже с учетом этого, наблюдается значительный разрыв между теорией французов и практикой у румын.

Тем не менее, факт остается фактом, что такие солдаты — выходцы из крестьянства, как у них, в целом вполне могут обходиться меньшими продуктовыми рационами и довольствоваться худшими условиями дислоцирования, по сравнению с обычной немецкой пехотой. И могут безропотно выносить трудности в сложных условиях.

Положительный момент тут в следующем: живой силы, которую можно бросить против русской линии фронта, вполне достаточно. Ее хватит, чтобы нанести противнику некоторый урон, отвлечь ресурсы Советов, уничтожить вражескую технику и личный состав, не жертвуя нашими драгоценными немецкими ресурсами и солдатами.

Кроме того, у них имеется кавалерия, в довольно приличном состоянии, однако я не вижу большой пользы от нее в эпоху блицкрига.

Румынское население с самого начала было возмущено советской аннексией Бессарабии и Северной Буковины и передачей Южной Добруджи Болгарии, а Северной Трансильвании — Венгрии. Они были предложены в качестве жеста умиротворения под угрозой применения нашей военной мощи. Антонеску, похоже, смирился с ситуацией и теперь стал для нас союзником, после того как мы поддержали его правительство против попытки переворота против него, устроенного Симой и его «Железной гвардией».

Я настоятельно рекомендую содержать Симу и его сторонников в живых и под нашим полным контролем на территории Германии как стимулирующую угрозу против Антонеску для принуждения его к сотрудничеству.[1]

Тем временем румыны проводят зачистки всех нерумынских этнических элементов, выбрасывая их за пределы своих нынешних границ. Избавление от которых делает их армию более однородной и, следовательно, более надежной. Насколько именно надежной — это еще предстоит определить. Это покажут поля сражений.

В качестве предостережения хотелось бы отметить, что нужно быть очень осмотрительными с Антонеску, который прекрасно понимает, что его нефтяные месторождения в Плоешти жизненно важны для наших военных усилий. Он разместил вокруг нефтяных объектов значительные кордоны своих войск.

Можно быть уверенными в том, что, помимо формирования защитного кольца вокруг Плоешти, румыны готовы к подрыву нефтяных месторождений (как это сделали англичане во время Великой войны [имеется в виду Первая Мировая — прим. переводчика]), если когда-нибудь ход событий или военных действий обернется против Рейха. Мне абсолютно ясны ваши директивы относительно того, что мы должны сделать все возможное для сохранения этого жизненно важного ресурса, и мы примем для этого все необходимые меры. С учетом этого отправка нашего элитного Бранденбургского батальона[2] на усиление нашего 18-го охранного подразделения в Плоешти очень хорошо послужит этим нашим целям.

Недавние поставки нефти в Германию, как мне известно, были неутешительно низкими, ниже желаемого вами уровня, но дело в том, что железнодорожные перевозки затруднила нехватка вагонов-цистерн. И как только Дунай полностью освободится ото льда, можно будет возобновить поставки на полную мощность посредством барж.

Есть лишь одна ложка дегтя в бочке меда. В последнее время центром диверсий сопротивления стал район вокруг Брашова. Если этот мятеж продолжится и расползется за пределы Карпатских гор, Плоешти может оказаться под угрозой. Я направил капитану Лобенхофферу и его подразделению инструкции по работе с местной милицией и по подавлению и уничтожению этой вспышки, пока она не переросла в искру для пожара сопротивления и терроризма, который может распространиться по всей стране.

Буду крайне признателен за любые дальнейшие ваши рекомендации.

Хайль Гитлер.

Др. Манфред фон Киллингер.

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

КОМУ: МАНФРЕДУ ФОН КИЛЛИНГЕРУ, КОНСУЛУ ГЕРМАНИИ, БУХАРЕСТ, РУМЫНИЯ.

ОТ: КАПИТАНА ГЕОРГА ЛОБЕНХОФФЕРА, ВОЕННОГО АТТАШЕ, БРАШОВ.

ТЕМА: РАПОРТ О ПРОИСШЕСТВИЯХ.

4.4.41 — румынский военный связной, ехавший на мотоцикле по дороге N у Арнешти[3], столкнулся со струной от рояля, протянутой через дорогу. Он обезглавлен.

Пропали документы о передвижении румынских войск. Также пистолет и форма.

Никто не арестован.

Нападавший(-ие) остался неизвестным.

6.4.41 — убиты три сотрудника вспомогательной полиции СС, ранее местные фольксдойче, обедавшие в кафе на улице в Рышнове. Застрелены за столом проезжавшим мимо на велосипеде.

Владелец кафе и сотрудники задержаны и допрошены. Один задержанный скончался во время допроса.

Нападавший(-ие) неизвестен.

7.4.41 — военный грузовик, перевозивший солдат, и стоявший в очереди на блокпосту под Сэчеле, уничтожен гранатой, вставленной в бензобак. Двенадцать солдат, находившихся внутри, румынские призывники, получили ранения, трое убиты, в том числе один офицер.

Различные свидетели описывают преступника то как женщину, то как мужчину, то как ребенка.

Никто не арестован.

Личность нападавшего(-их) осталась невыясненной.

11.4.41 — под городом Кодля. В засаду попала колонна. Смог поговорить в госпитале с единственным выжившим. Вот его показания:

«Меня зовут Раду Лепадату. Я рядовой 1-й Горно-стрелковой дивизии. Был в составе патрулей, выселявших из хуторов в сельской местности евреев, цыган, смутьянов и подстрекателей. Последним пунктом в тот день у нас была ферма Лейбу, еврея. Выращивал кукурузу, сено, перец. Мы конфисковали то, что нашли. Это не мародерство.

Перераспределение. Семье Лейбу ничего из этого не понадобится там, куда их отправят. Мы посадили Лейбу, его жену и двоих детей в грузовик вместе с другими.

Человек двадцать задержанных, кажется, было. Взяли также кур. Корову. Я нашел для себя неплохие сапоги. Много носков также, связанных вручную. В горах холодно становится. Все были злы на рядового Лазаря Туку. Он теперь мертв. Лазарь застрелил корову до того, как мы завели ее в машину. И чтобы погрузить мертвую корову в грузовик, потребовалось шесть человек. Мертвую тушу, тяжеленный груз. Живая корова сама зашла бы в грузовик. Этот Тука тупой. Сержант называет его деревенским идиотом. Дочь крестьянина заревела, увидев гибель коровы.

«Колонна отправилась обратно на базу. Пять грузовиков. Форды. Хорошие грузовики. Сделаны в Румынии. [Примечание: это правда. Грузовики весьма неплохие.

Но они лишь собраны в Румынии из импортных частей. Импорт запчастей прекратился. Надежность этих транспортных средств, скорее всего, будет ухудшаться по мере продолжения войны. — Капитан Л.].

«В первом грузовике находились солдаты. Двенадцать человек. Во втором и третьем грузовиках — конфискованная техника, провизия и корова. И куры со связанными лапами. Четвертый грузовик был набит задержанными. Я ехал в последнем грузовике, пятом, вместе с шестью другими солдатами. Тука сидел рядом со мной. От него воняло навозом. Тука, деревенский дурачок, поднимал заднюю часть коровы.

«Мы ехали через лес. Дорога узкая. Ухабистая. Нас трясло как подшипники в банке из-под варенья. Аж задница заболела. Я встал. Чтобы использовать колени, как автомобильные пружины.

«Ехали через густой лес. Огромные старые деревья. Такие здоровые, что невозможно обнять стволы. Ветви их пересекались над дорогой, над нашими головами.

Дорога как тоннель с потолком из зеленой листвы.

«Я увидел человека на обочине дороги. Он появился из-за дерева. Подняв топор над головой. Я подумал, что это дровосек. Он опустил топор. Рассек веревку.

Я проследил взглядом за веревкой.

«Веревка высвободила бревно, подвешенное в воздухе. Огромное бревно. Толстое, как толстяк. Три-четыре фута толщиной. Двадцать футов в длину. Обрубленное, до острого конца. Бревно висело на двух канатах. И начало быстро опускаться, и — как это называется? Что вы говорите? Инерция, да, ускорилось. И с силой врезалось в наш грузовик. Сильнейший удар. Грузовик опрокинулся.

«Нас высыпало из него, как фасоль из мешка. Люди закричали. Некоторые оказались под грузовиком. Орут от боли. Я потерял винтовку.

«Поднялся. Ехавший впереди грузовик атаковали точно таким же образом.

«Другие грузовики вынуждены были остановиться. И оказались заблокированными на дороге в ловушке.

«И после этого на нас напали. Из деревьев. С обеих сторон. Открыли по нам огонь. И негде спрятаться. Я отыскал свою винтовку. Но так и не смог ни разу выстрелить. Меня сбило с ног. Пулей в ногу. Боли не почувствовал. Посмотрел на дыру от пули. Кажется, меня подстрелили. И снова потерял где-то винтовку.

«Все закончилось в считанные секунды. В ушах у меня звенело. От выстрелов.

«Тут нога у меня заболела. Сильно заболела. Аж кричать захотелось. Но вижу — Тука лежит, рядом со мной. Челюсть тю-тю. Только верхние зубы видны. Причем все из них видны. Гнилые зубы. А дыра на ее месте заполняется кровью. Он смотрит на меня. И я вижу, как глаза у Туки мертвеют.

«А из леса выходят люди. С оружием в руках. Гражданские. Человек, может, тридцать. Все с оружием. Я решил изобразить мертвеца. Какой-то старик выкрикнул приказ: «Собрать все оружие. Патроны. Пленных не брать».

«Они начинают стрелять в солдат. Даже мертвых расстреливали. Подошла какая-то женщина, выстрелила в мертвого Туку. Я прищурился, смотрю — красивая. Как богиня. Рыжеволосая. Она встала надо мной. Пнула в раненую ногу. Я охнул. Открыл глаза. Она посмотрела на меня снизу вверх. Поднесла пистолет. Навела его мне в лицо. Дуло такое огромное. Наверно, я мог бы залезть в него внутрь, как в канализационную трубу. Она выстрелила в меня. В голову.

«Очнулся я в больнице. У меня твердый череп. Отец всегда дразнил меня: череп как камень, говорил. Видимо, прав оказался».

(Примечание: Рядовому Лепадату сильно повезло. Пуля не пробила ему череп, который якобы «как камень», она просто прошла между костью и кожей и вышла сзади.

Рана в ноге похуже, раздроблена кость. Ее должны ампутировать.

(Но его показания проливают свет на весьма неприятное обстоятельство. В районе Брашова действует организованная группа сопротивления. Очень организованная, если верить этому рядовому. А я ему верю. Он слишком примитивен, чтобы лгать. Я со своим подразделением буду давить на местное ополчение, чтобы эта проблема была ликвидирована, пока она совсем не вышла из-под контроля. — Капитан Л.).

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

(Дипломатической почтой)

ДАТА: 20.4.41.

КОМУ: ОБЕРГРУППЕНФЮРЕРУ РЕЙНХАРДУ ГЕЙДРИХУ.

КОПИЯ: РЕЙХСФЮРЕРУ СС. ГЕНРИХУ ГИММЛЕРУ.

ОТ: БАРОНА МАНФРЕДА ФОН КИЛЛИНГЕРА, КОНСУЛА ГЕРМАНИИ В БУХАРЕСТЕ, РУМЫНИЯ.

Пересылаю вам нижеследующий рапорт капитана СС Лобенхоффера относительно действий сопротивления в районе Брашова. Похоже, усилия капитана и местной милиции малоэффективны против этой растущей подпольной террористической кампании против наших операций в этом регионе.

Возможно, настала пора увеличить наше присутствие в этом районе. Я говорил об этом с Антонеску, не желая испугать румын мыслью о том, что мы посягаем на их внутренние дела. Он заявил, что готов оказать любую помощь против этих повстанческих группировок. Очевидно, они представляют столь же серьезную угрозу его режиму, как и нашим собственным целям.

Позволю рапорту капитана самому говорить за себя. Мне не нужно напоминать вам, что Брашов находится менее чем в ста километрах от жизненно важных нефтяных месторождений Плоешти.

Хайль Гитлер.

Др. Манфред фон Киллингер.

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

ДАТА: 19.4.41.

КОМУ: БАРОНУ МАНФРЕДУ ФОН КИЛЛИНГЕРУ, ГЕРМАНСКОМУ КОНСУЛУ, БУХАРЕСТ, РУМЫНИЯ.

ОТ: КАПИТАНА ГЕОРГА ЛОБЕНХОФФЕРА, ВОЕННОГО АТТАШЕ.

ТЕМА: ПОЛЕВОЙ РАПОРТ.

На прошлой неделе в Брашове и его окрестностях мы столкнулись с множеством случаев диверсий и вопиющих фактов нападений на военнослужащих и технику: подорван бригадный склад горюче-смазочных материалов, регулярно перерезаются электрические провода и линии связи во всей округе, поджигаются казармы и транспортные средства, военнослужащих заманивают в переулки или в засаду и грабят, отбирая у них оружие, документы, а часто и форму. Имели место многочисленные случаи взломов арсеналов и кражи оружия с потерей более ста единиц оружия (более точный учет затруднителен, так как румынская система учета представляет собой лишь жалкую пародию на таковую), в том числе пистолеты, винтовки, автоматы, легкие и тяжелые пулеметы, даже колесная гаубица плюс ротные минометы. Также утрачены боеприпасы.

Ситуация выходит из-под контроля. Румынские власти не произвели ни одного обоснованного ареста. Имели место лишь задержания формально-символического характера, за которыми, как правило, следовали жесткие допросы. Подозреваемые под давлением сознавались, однако эти признания сомнительны, поскольку ни одно из них ничем серьезным не подтверждено. Собственное признание, каким бы насилием оно ни было вызвано, кажется для этих варваров вполне достаточным. Эти аресты — лишь фикция, и они никоим образом не способны положить конец терроризму; в действительности же, они, возможно, лишь подливают масла в огонь. Местное ополчение, похоже, совершенно беспомощно перед лицом этих восстаний, ничего не делает и лишь восстанавливает местное население против нас, переводя его на сторону сопротивления.

Значительная часть проблемы заключается в отношении ко мне моих румынских коллег. Они полностью игнорируют все советы, которые я им даю. Вы наверняка понимаете, что военный с такой родословной, как у меня, с моим опытом, достоинствами и подготовкой способен быть ценным источником, из которого можно почерпнуть разумные мысли и советы. Но я обнаружил, что это высокомерные и упрямые люди, и мои советы остаются сознательно и решительно не услышанными. Они что, не понимают, что мой род служит Германии еще со времен Фридриха Великого?

18 апреля я сопровождал капитана легионеров[4] Куанду в операции по облаве на евреев внутри Брашова, где мы должны были закрыть местную газетенку левацкого направления, «Брашов Аутоном» («Независимая Брашовская газета»). Этот листок в прошлом был замечен в коммунистической и антиправительственной пропаганде против Антонеску. Кроме того, ее редактор и издатель, Израиль Цингер, еврей.

Редакция газеты находится на первом этаже четырехэтажного здания недалеко от центра города. Румынские солдаты принялись уничтожать печатные станки с рвением бОльшим, чем требовалось — выбрасывая различные их части прямо из окон на улицу, вместе с мебелью, коробками со шрифтами, рулонами и пачками бумаги, выбросили даже самого Цингера. Все протесты со стороны этого еврея были подавлены ударами солдатских сапогов.

Был произведен повальный обыск всех трех верхних этажей, часть помещений в которых является квартирой семьи Цингера. Другие квартиры также были зачищены — операция была проведена, боюсь, весьма не вежливым образом, так как жилые помещения были просто разгромлены излишне ревностными, бандитскими действиями солдат. Мебель из них также была выброшена из окон верхних этажей и разбилась на булыжной мостовой внизу.

Их жильцы также не были избавлены от этого жестокого обращения. Один протестующий был застрелен на месте. Несколько женщин также подверглись насилию, тому самому, которому солдаты подвергают их испокон века. По моему мнению, такое жестокое обращение с населением со стороны наших союзников может лишь самым негативным образом отразиться на нас, немцах, и в конечном счете нанести ущерб целям Фюрера. Мы должны быть выше этого.

На противоположном конце площади капитан Куанда разместил один старый танк Рено FT-17, у высокого здания, скорее в качестве фактора устрашения, чем для чего-то другого. Командир танка, лейтенант-легионер Кодрин Далакис, стоял в башне, наблюдая вокруг.

Он не видел, как над ним и позади этого танка открылось окно на втором этаже. Из окна высунулась длинная палка с проволочной петлей на конце — очень похожей на те ловушки, которые использовались собачниками в моем родном Дюссельдорфе.

Эта петля-ловушка была накинута на голову командиру танка, и проволока затянулась. А затем задыхающийся и изо всех сил сопротивлявшийся лейтенант был вытащен из башни за шею, поднят вверх и затащен в здание через окно.

В этот момент из того же самого дома выбежал боец сопротивления, вскарабкался на танк сбоку и залез в люк, закрыв его за собой. Три выстрела, заглушенные несколькими дюймами закаленной стали, не были никем услышаны из-за хаоса и шума в квартирах. Эти его действия были установлены уже позже, после того, как все это произошло.

Люк танка открылся, трупы членов экипажа были из него вытащены и заменены тремя диверсантами.

Ничего этого ни я, ни капитан Куанда, ни остальная часть подразделения не видели, так как мы следили за сборами жильцов квартир. Эти люди были выстроены в шеренгу для проверки документов. Лиц с подозрительными документами погрузили в грузовики, специально для этой цели подогнанные. Я стал свидетелем бесчисленного плача и завываний с мольбами о пощаде. Тщетных, конечно же.

Одна из молодых женщин, стоявшая в шеренге, привлекла мое внимание. Капитан просмотрел ее документы и прошел дальше, бросив на нее еще один взгляд, совершенно объяснимый второй взгляд, так как ее красота была достойна этого, и даже более того. Роскошные черные волосы, не тщательно прибранные, как требует того нынешняя мода, а ниспадающие естественными волнами ей на плечи, обрамляли белоснежное, как алебастр, лицо с загорелыми щеками, умными зелеными глазами и прекрасным, как спелый виноград, ртом. Но что выделяло ее из толпы, это то, как она держалась. В то время как другие задержанные демонстрировали сильный испуг и опасения, эта девушка не выказывала никакого страха, наоборот, вместо этого она проявляла определенное хладнокровие, довольно презрительное отношение свысока, которое, я должен в этом признаться, стало для меня неожиданностью.

Я тоже проверил ее документы, гласившие, что ее имя и фамилия Ленора фон Мюллер.

«Вы же не здесь проживаете?», спросил я ее, так как в документе было указано место ее жительства в другой части города.

Я спросил это по-немецки, ожидая, что капитан переведет мой вопрос, но она ответила мне на моем родном языке.

«Я была в гостях», ответила она мне с оттенком вызова.

«Возможно, чтобы их предупредить», предположил я.

Она не ответила. Вместо этого она посмотрела на меня с ненавистью и презрением.

Я решил, что эта фрейлейн фон Мюллер должна быть подвергнута более тщательному допросу в моем личном кабинете, и взял ее за руку, намереваясь проводить ее к моему автомобилю. В этот момент капитан Куанда ухмыльнулся, взглянув на нее и еще раз оценив ее фигуру, которая, должен сказать, не уступала ее лицу.

Он обратился к ней.

«Возможно, я найду тебе применение, ты пригодишься у меня в квартире», предложил он ей на своем грубом немецком языке, облапав ее за грудь и ниже. К стыду своему, я ничего не сделал, чтобы предотвратить этот его отвратительный поступок. «Вообще-то тебе найдется даже масса применений», сказал он.

«Все знают, что творится в вашей квартире», сказала она, а затем плюнула ему на сапоги. Поступок самого вульгарного свойства для такой изысканной красоты, подумалось мне.

Капитан поднял было руку, чтобы ударить ее, но я задержал его. Я против жестокого обращения с женщинами и детьми, какое практикуют некоторые из его варварских собратьев по оружию.

В этот момент я услышал, как взревели мощные двигатели танка, и характерный лязг стальных гусениц по булыжнику.

Должен признаться, я был удивлен. Он остановился в нескольких метрах от того места, где стоял я, и башенное орудие, громко взвыв гидравликой, стало поворачиваться, до тех пор, пока дуло не оказалось наведенным прямо мне в голову. Мне стали видны нарезы и бороздки, вившиеся внутри ствола. А затем я услышал, в этом невозможно было ошибиться, как звякнул и лязгнул снаряд, досланный в затвор этой гаубицы. Более зловещего звука я не слышал никогда в своей жизни.

Не отрывая глаз, я смотрел в это черное жерло, уже мысленно представляя себе собственную смерть и задаваясь вопросом, почему это румынские танкисты помогают этим предателям. Но затем люк башни открылся, и из него вылез человек, лицо которого было скрыто косынкой, и обратился ко мне.

«Отпусти ее», приказал он по-венгерски. Я не пошевелился, так как не понимаю этого языка. Женщина повторила приказ по-немецки, и я понял, что одной рукой я по-прежнему сжимал ее руку. Я заметался и двинулся было к своему автомобилю. С рычанием двигателей и лязгом зубцов и шестеренок массивная пушка танка стала поворачиваться вослед каждому моему шагу. Я остановился. Орудие также перестало двигаться. Я отпустил девушку.

Она отобрала у меня пистолет и взвела рычаг затвора Люгера [пистолет; он же Парабеллум], дослав патрон. Она умело обращалась с оружием, и видно было, что очень профессионально.

Ствол орудия повернулся, нацелившись теперь в румынских солдат, собравшихся вокруг грузовика, набитого задержанными. Трое мужчин с такими же закрытыми тканью лицами разоружили солдат. Откуда они взялись, я не знаю.

Человек в башне отдал новый приказ: «Скажи своим освободить этих людей». Он был адресован мне. Я решил, что сейчас не время спорить с ним, доказывая, что это не мои люди, и переадресовал это требование капитану Куанде.

Он дал указание освободить заключенных. Евреи в грузовике тоже, кажется, были настолько шокированы таким поворотом событий, что растерялись, ничего не делая, и тогда черноволосая девушка бросилась к грузовику, размахивая моим пистолетом, и закричала им: «Быстрей! Уходите отсюда! Бегите!»

Они засуетились и стали спешно покидать грузовик, скрывшись затем вместе с ожидавшими их людьми в масках в переулке.

После этого черноволосая прошла мимо меня и подошла к капитану Куанде. Она обратилась к нему: «Кстати, от тебя уж точно никакой пользы». После чего она подняла мой Люгер и ударила его рукояткой в висок. Он упал на землю.

Я не успел никак среагировать, и тут орудие танка выстрелило. Снаряд попал в грузовик, который взорвался. Румынские солдаты бросились врассыпную и попрятались.

Я упал ничком на брусчатку.

Девушка забралась на танк, и он стал выезжать с площади.

Капитан Куанда собрался с силами, подполз к солдату, раненному взорвавшимся грузовиком, и вытащил у него гранату. Поднявшись на одно колено, Куанда приготовился бросить гранату в уезжавший танк, или же в эту девушку. Мы никогда не узнаем, в кого именно он целился.

Его тут же срезало очередью из 8-мм станкового пулемета Гочкисса, установленного на танке. Он упал на свою же гранату, и ее взрывом его тело было подброшено в воздух. То, что осталось от него — это рухнувшее на землю всего в нескольких миллиметрах от моего лица искромсанное мясо.

Я сразу же взял командование на себя, но без оружия мы не могли броситься за ними в погоню. Мы собрали наших раненых и погибших и вернулись под защиту нашей базы. Вооружившись и с подкреплением, мы вернулись на место преступления, и я возглавил поиски убийц. Ни их, ни задержанных мы не нашли. Предполагаю, что гражданские, собранные нами во время первоначальной облавы, теперь скрылись и покинули Румынию. Танк был обнаружен брошенным на картофельном поле на окраине города. Внутри он был сожжен, от пламени, видимо, взорвались его 37-мм орудийные снаряды, тем самым полностью его уничтожив. Неподалеку в карьере было найдено мертвое тело лейтенанта-легионера Далакиса, с него была снята форма.

Как показывает этот инцидент, действия сопротивления, что совершенно очевидно, становятся все более смелыми. Ожидаются более крупные террористические акции.

Хочу пояснить, что это отнюдь не моя вина. Заверяю вас, что эти акции являются прямым следствием игнорирования местным военным командованием моих в высшей степени профессиональных руководящих указаний, которые соответствуют самым высоким стандартам, установленным в Рейхе. Я рекомендую назначить меня командиром особого подразделения СС для подавления этого мятежа, пока он не распространился по всей стране, особенно на юг, в сторону Плоешти. Хотелось бы получить батальон (и, разумеется, соответствующее служебное повышение), но я принял бы в командование и роту. Если мы чему-то и научились в Польше и других оккупированных территориях, то это тому, что небольшие акты мятежа должны быть подавлены до того, как они перерастут в открытые революции — того типа, которые способны поднять и без того уже непокорную чернь.

Жду ваших указаний.

Хайль Гитлер.

Капитан Г.Лобенхоффер.

(PS: Люгер, который у меня отобрали, — это старый Lange Pistole 08 [разновидность Люгера времен Первой Мировой войны — Прим. переводчика], подаренный мне отцом, генералом артиллерии, после того, как ему вручили новый пистолет, Вальтер P38. Мне бы очень хотелось его вернуть, так как он представляет для меня. большую ценность, сентиментального рода, и я был бы крайне признателен, если по Румынии будет разослано соответствующее оповещение о розыске этого оружия).

ОТРЫВОК ИЗ НЕОПУБЛИКОВАННОГО РОМАНА ЛЕНОРЫ ВАН МЮЛЛЕР «КНЯЗЬ-ДРАКОН И Я»

[Примечание редактора: Совершенно очевидно, что подлинным автором романа является Люсиль Ван Хельсинг, о чем свидетельствует использование ею имени «Ленора Ван Мюллер» — варианта вымышленного псевдонима, мелькнувшего во время облавы на газету «Брашов Аутоном»].

Война — это война, это война и это еще раз война.

Оркестр на «Титанике» играл до самой последней минуты, пока корабль не погрузился в холодное, беспощадное море. Музыка для усыпления бдительности обреченных душ. И пассажиры танцевали. Вплоть до самой своей гибели.

Мир находится в состоянии войны. Румыния — в железных лапах гитлеровского лакея и лизоблюда Антонеску. Эта страна, моя страна, и вся Европа — в состоянии войны.

А замечательные люди — жители Брашова — пляшут. Они устроили праздник. День Святого Георгия [Юрьев день], пустое и бессмысленное празднество. Первый день весны. Сельчане встанут еще до восхода Солнца и искупаются в холодной реке — примитивное языческое верование, что от этого они станут здоровыми и сильными.

И это в эпоху, когда самолеты обрушивают с небес на наши головы адский огонь.

И в то время, когда весь мир содрогается, молодые брашовские девицы рассаживают базилик, выплевывая его семена изо рта, что якобы гарантирует здоровье урожая. Безумие. Их страна уложена как жертва на гитлеровский алтарь войны, а они плюются семенами как деревенские мужланы.

А накануне вечером, когда часы пробили полночь, местные жители погасили свет в своих домах, переворошили столовые приборы в буфетах, перевернули вверх дном посуду и кухонную утварь и повесили связки чеснока над дверями и коровниками для защиты от зловещих тварей, которые до сих пор царят в их средневековом воображении. В то время как реальная опасность — это принудительный призыв их мужчин в германскую военную машину, которая их пожрет.

Некоторые крестьяне выгнали своих коров на пастбища, чтобы там внимательно следить за скотиной и защищать ее от ведьм, намеревающихся украсть молоко. Другие хлестали друг дружку крапивой, чтобы быть здоровыми весь последующий год. Иногда Люсиль казалось, что она живет не в двадцатом веке, а в шестнадцатом.

Да, зло существует, она это чувствовала. Но не в виде ведьм, всякой нежити, чертей и блажинов. Истинное зло проистекало из Берлина, струясь в Румынию черным паводковым потоком.

Об этом думала Люсиль Ван Хельсинг, пока ехала на велосипеде по проселочной дороге в город. Последние фрагменты тумана еще окутывали поля морозным дыханием вокруг торчавших тут и там остатков стогов сена.

Люсиль по прошлым своим воспоминаниям праздника Юрьева дня знала, что на деревенской площади кондитеры сейчас устанавливают столы, ломящиеся от всяческой снеди и сладостей. Цыгане ставят палатки для гадалок и других разного рода развлечений. Обязательно будет кукольное представление для детей, акробаты, кувыркающиеся по брусчатке и ковыляющие на ходулях и заставляющие всех задирать головы, а деревенские шутники меж тем осведомлялись у них о погоде «там наверху».

Огнедышащий фокусник будет отрыгивать пламя, всех пугая, но затем приводя после этого всех в восторг. А от колокольни Ратуши к зданию на другом конце площади будет протянута проволока, по которой крошечная девчонка в колготках с опасностью для жизни пройдет с одного ее конца к другому, а толпа внизу будет охать и ахать.

И если кто-нибудь из цыган стащит бумажник или часы с ничего не подозревающего запястья, или станет причиной исчезновения какого-нибудь ожерелья, как будто оно вдруг испарилось невесть куда, то это воровство, казалось, все равно не расстроит людского веселья, равно как и война, нависшая над Европой.

Даже румынские солдаты будут в приподнятом настроении, они будут смеяться и пить, лакомясь вкусностями в различных ларьках. А некоторые даже за них заплатят.

На обреченном корабле играла музыка, и танцевали пассажиры, а ледяные океанские волны уже подкрадывались к их коленям.

Отец Люсиль приехал в город раньше, этим же утром, вызванный на встречу городских голов, созванную местным нацистским атташе капитаном Лобенхоффером. Обычно Люсиль ездила на встречи «отцов города» вместе с отцом, но из-за немца присутствовать сегодня на этом собрании ей было нельзя. Лобенхоффер сразу же узнал бы ее по инциденту у «Брашов Аутоном», откуда она скрылась вместе с его Люгером. Тогда на ней был черный парик, но она не была уверена в том, что его окажется достаточно, чтобы обмануть даже такого тупого нациста.

Она осознавала эту злую иронию, везя с собой оружие этого немца, спрятанное в рюкзаке в буханке свежеиспеченного хлеба, якобы для бабушки.

Люсиль была совсем не против ехать в город на велосипеде. Такие поездки она совершала в детстве много раз. На этом самом велосипеде. Она выехала на главную дорогу, ведущую в город. На нее нахлынули воспоминания, у каждого дома и крестьянского поля, мимо которых она проезжала. Она с наслаждением впитывала в себя атмосферу и звуки весны, распускающихся цветов плодовых деревьев, яблонь, слив, груш и вишни, смешанных с чуть заметным едким запахом навоза, разбросанного по свежевспаханным полям. Блестящая зеленая трава под деревьями была украшена опавшими лепестками, словно нарочно и тщательно уложенными художником по коврам. Она чуть не позабыла обо всем другом на свете посреди этого зеленого буколического пейзажа.

Оркестр на корабле продолжал играть. Но Люсиль была не из тех, кто танцует под его погребальную песнь.

Большинство домов вдоль дороги были безлюдны, так как их жители уже отправились в город на праздник, дороги были такими же пустынными. В голубом небе волнующимся облачком порхала стая скворцов. Коллективный бессмысленный полет, подумала она, так похожий на эту коллективную, бессмысленную войну.

Люсиль пыталась окунуться, утонуть в этом идиллическом весеннем царстве. И это, казалось, у нее получалось. Ее горькие размышления постепенно смягчались пред этой пасторальной картиной. Пока она не услышала у себя за спиной громкий грохот и рычащий гул двигателей. Оглянувшись назад, она увидела, что по дороге едет колонна машин.

Она свернула на своем велосипеде на узкую обочину, но вскоре была вынуждена вообще съехать с дороги. Балансируя на краю канавы, она почувствовала порывы воздуха, ударившие в нее со стороны проехавших мимо грузовиков.

Они были немецкими.

Все знают, какую важную роль играет внешность, женщины больше, мужчины меньше; красное платье говорит об одном, облегающее черное — о другом. Соответствующая прическа, убедительно и умело нанесенный макияж и правильно подобранная обувь, всегда правильная, подходящая обувь.

И поэтому Люсиль по достоинству ценила искусную руку, стоявшую за созданием немецкой формы, особенно этих страшных подразделений Ваффен SS. Серая, стильная, производящая сильное впечатление нацистская форма СС в сравнении с мешковатой коричнево-костюмной шерстью румынской армии отличалась как ястреб от дворовой курицы. Даже от немецкого транспорта исходила какая-то беспощадная сила и власть.

Люсиль глядела на то, как они двигались мимо нее, впереди ехал полугусеничный грузовой тягач с резиновыми шинами спереди и стальными гусеницами сзади.

Единственным пассажиром в нем был какой-то майор СС, стоявший прямо, одной рукой небрежно опираясь на стойку пулемета, установленного в центре машины.

Взгляд Люсиль был прикован к фуражке офицера и страшной эмблеме мертвой головы на ней. Под тенью козырька были видны холодные голубые глаза человека, столь же твердого, как сталь, на которой он ехал. На плечах его было длинное черное кожаное пальто, тянувшееся вплоть до щиколоток его черных сапог. Он стоял прямо, как статуя, высеченная в восславление Германского Тевтонского идеала.

Он проехал мимо Люсиль, даже не взглянув в ее сторону. Это было само по себе необычно, так как Люсиль Ван Хельсинг привыкла, что на нее обращают внимание.

Ее яркие, разлетающиеся в стороны рыжие волосы, потрясающей красоты черты лица и стройная, аппетитно сложенная фигурка обычно вызывали по меньшей мере один брошенный на нее взгляд, но чаще всего второй и третий. Она этим не очень-то и гордилась. Это был факт ее жизни с подросткового возраста. Она просто принимала это как должное. И да, она неоднократно пользовалась этим фактором, но рассматривала его как не более чем небольшое везение в наследственной лотерее.

Полугусеничный вездеход с грохотом проехал мимо нее, словно непристойным матерным лязгом своих стальных гусениц нарушив сельскую идиллию, окружавшую Люсиль.

За ним следовали четыре грузовика, набитые немецкими солдатами, также ехавшими стоя. Кто из нижестоящих чинов посмеет сидеть, если их командир стоит? Их форма тоже была продуманной и толковой, чистой, как автоматы и пулеметы, плотно пригнанные у них на груди. Каждый полный солдатами грузовик, проехавший мимо Люси, заставил ее похолодеть. Эти солдаты не были мобилизованными крестьянами. Это были закаленные войска, у каждого из них было лицо участника боевых действий. Люсиль знала, в чем разница. Она узнала этот взгляд на их лицах, она уже видела его в своем собственном зеркале. Это были убийцы.

Ситуация изменилась.

Как только проехал последний грузовик, Люсиль вновь села на свой велосипед и стала крутить педалями со всей силы, погнавшись в туче пыли вслед за колонной.

Она должна была предупредить отца и всех остальных.

Когда она приблизилась к окраине города, она взглянула на знакомые места уже другими глазами. Глазами немцев. Почерневший от огня остов танка, сдвинутый к обочине дороги. Надпись граффити известковой побелкой на башне: «Антонеску сдохни!» Румынские армейские каски на столбах забора — все изрешеченные пулями.

Сопротивление выставляло такие трофеи подобно тому, как средневековые легионы выставляли на заборах и кольях обезглавленные головы солдат противника. И теперь Люсиль смотрела другими глазами на эти издевательские насмешки, опасаясь, что их люди за это пострадают.

Она налегла на педали вдвое сильнее. Воздух уже разрывался звоном колоколов брашовских церквей, в честь праздника или в качестве предупреждения — точно сказать Люсиль не могла. Но она заметила, что один из колоколов издал какую-то фальшивую ноту, словно он треснул. Она никогда раньше этого не замечала.

Это произошло недавно, или же просто это нервы обострили ее чувства?

Колонна с ревом проехала по узким улочкам Брашова. По молчаливому сигналу поднятой руки майора полугусеничная махина остановилась в десятке кварталов от площади. За ней выстроились и остальные грузовики, следовавшие за вездеходом. Люсиль увидела, как они припарковались, и быстро свернула в соседний проулок.

В рулевом зеркале она увидела, как нацистский офицер сверился с картой и стал выкрикивать приказы своим подчиненным.

Пока она мчалась по узким улочкам и переулкам Брашова, ее мысли стали лихорадочно метаться от одного пугающего сценария к другому.

Отец в опасности. Заседание комитета было ловушкой. Сопротивление кто-то предал. Кто? Почему? Что она может сделать? Она должна была что-то сделать. Что угодно, чтобы спасти отца. Хоть что-нибудь!

Она въехала в Старый город, мчась по узким дорожкам между старыми саксонскими[5] зданиями, вынужденная прижимать локти ближе к телу, чтобы не задевать стен тринадцатого века. Она объехала старую греческую православную церковь, белоснежную под полуденным солнцем. Мимо кладбища румын и немцев, погибших в годы Первой Мировой войны. Где до сих пор были хорошо видны немецкие кресты на пострадавших от стихий цементных надгробиях, возвышавших свои мрачные вершины над нескошенной травой.

Оркестр играл старую знакомую мелодию.

У ворот Шкей она едва не столкнулась со стайкой школьников. Они были одеты в традиционные для Дня Святого Георгия праздничные наряды. Она промчалась мимо школы Иоганнеса Хонтеруса и приблизилась к Черной Церкви, прозванной так после того, как она была сожжена австрийцами во время одного из их многочисленных вторжений в Брашов. Ее велосипед так сильно гремел по брусчатке, что она боялась, что он развалится.

Бросив велосипед у церковной стены, она выхватила из корзины рюкзак и вошла в небольшую дверь «венчального» портала. Внутри церкви было темно и пахло сандаловым ладаном. Люсиль бросилась по проходу, мимо деревянных скамеек у нефа, отведенных для старых гильдий, спереди украшенных их гербами.

Оглядевшись по сторонам и убедившись, что церковь пуста, и ее никто не заметил, Люсиль поспешила к лестнице, ведущей на колокольню. Она остановилась перед ней лишь на долю секунды и бросилась затем вверх по винтовой лестнице. Подъем показался ей вечным, и дыхание ее превратилось уже в громкие, тяжелые, чуть хрипящие, глотающие воздух вдохи. Она почувствовала колющую боль в боку. Добравшись до колокольни, она взяла минутную паузу, чтобы отдышаться, а затем выглянула из одной из узких прорезей башни.

Люсиль вспомнилось, как они с подружками тайком пробирались в церковь и поднимались по этой бесконечной лестнице, чтобы, спрятавшись на этой колокольне, подымить запретными сигаретками, хихикая одновременно над пикантными фрагментами романа «Любовник Леди Чаттерлей» — единственными, вообще-то, кусками, которые они оттуда читали. Неужели она когда-то была столь невинной? Кроме того, именно здесь она тайно прочла ту самую Запретную Книгу, конечно же, одна.

С высоты в шестьдесят пять метров ей была видна вся центральная городская площадь Брашова. Праздник был похож на арабский базар, большая часть горожан вышла на улицы его отмечать. Ларьки и лавки с едой и лакомствами, цыганские развлечения — веселье было в полном разгаре. До Люсиль доносились детский смех и радостные крики взрослых. Шум веселья смешивался с приятными ароматами галушек и будинки [пирожные вроде пудинга].

Она достала из рюкзака Люгер. Отодвинув затворный рычаг, она дослала патрон в патронник, сняла пистолет с предохранителя и сунула его в карман своей кофты — если точнее, то кофты своего отца, которую она забрала себе. Под весом пистолета один из карманов старой вязаной кофты провис на добрый фут [30 см] по сравнению со вторым. Так не пойдет.

Вытащив пистолет из кармана, она сунула его себе за пояс брюк сзади движением, напомнившем ей на секунду гангстерские фильмы с участием Богарта и Кэгни.

Она почувствовала себя глупо.

Но потом, вспомнив о надвигающейся опасности, она порылась в рюкзаке и вынула из него свой бинокль. Она часто ездила на велосипеде по местам будущих партизанских засад, изображая натуралиста-орнитолога, следящего за различными птицами в бинокль, она даже регистрировала свои наблюдения в небольшой записной книжке.

Конечно же, она выучила наизусть справочник по румынским птицам — на случай, если ее остановит и начнет докапываться какой-нибудь заподозривший ее солдат.

И могла протараторить наизусть столько всяких сведений и подробностей из него, что их вполне хватило бы, чтобы обмануть любого любителя и, возможно даже, и некоторых профессионалов, так как она знала всё о жаворонке и беркуте, черном дятле, различных оляпках и редком белозобом дрозде. Это был удобный способ следить за передвижением войск, не вызывая особых подозрений.

Люсиль умела хлопать ресничками и кокетливо крутить пальчиком в пряди своих медных волос, умела наврать с три короба и отбрехаться при любой встрече, которых в последнее время становилось все больше, но блокнот, бинокль и болтовня о птицах всегда были у нее наготове, чтобы доказать свои утверждения. А пистолет — на случай, если это не удастся.

Однако вплоть до этой минуты использовать Люгер ей не приходилось.

Она навела резкость бинокля на здание в центре площади — трехсотлетнюю Ратушу. Оно было двухэтажным, с башней с часами, возвышавшейся над ними в качестве третьего этажа. В былые времена эта городская дума являлась тем центром, откуда сто привилегированных горожан, представители различных гильдий, собственно и управляли Брашовым. После того, как правление гильдий теперь ушло в историю, на верхнем этаже сегодня располагалась мэрия, и ее святая святых выходила окнами на площадь, с большим портиком на фасаде. Именно в этом крыле, крытом, но с большими открытыми арочными окнами, теперь и собрались отцы города, они пили и обедали при открытых окнах, на свежем воздухе, благодаря чему и могли следить за празднеством внизу на площади.

Ей было видно, кто именно собрался в портике. Они явно ждали чего-то или кого-то. Они не спеша расхаживали по этому огромному кабинету, с бокалами хереса в руках, курили вонючие сигары, которые раздал им мэр, державший для себя самого хороший табак в хьюмидоре, спрятанном в особом баре.

Люсиль знала их всех. Генерал Сучиу, румын, командир румынской Горно-стрелковой дивизии, контролировавшей Брашов и прилегающую территорию Трансильвании.

Он с большой неохотой нес офицерскую службу, казался какой-то вялой тряпкой, одетой в мятую, неуклюже сидевшую на нем военную форму, словно в какой-то комбинезон. Он чувствовал себя крайне неловко в роли военного и большую часть времени предпочитал заниматься своим лесопильным бизнесом, сдирая три шкуры с обманутого им правительства, так как он продавал древесину по завышенным ценам. Бизнес шел на ура. Война, как это всегда бывает, была для бизнеса мать родна.

Не так давно генерал расширил свой бизнес заводом в Тырговиште, заменявшим орудийные стволы, для того чтобы различные полевые орудия могли стрелять такими же 75-мм снарядами, которые применялись немцами. И, разумеется, неслучайно именно его подразделения заказывали такое переоборудование артиллерии в большом количестве. Люсиль собственной рукой внесла этот его завод в список целей диверсионных акций Сопротивления.

Он был мягким на вид человеком, который, казалось, всегда с крайней рассеянностью участвовал в текущем разговоре. Дивизия его была известна своей пассивностью и общей расхлябанностью. За каждую свою успешную операцию Сопротивление было благодарно ему за такое безвольное поведение и разгильдяйское отношение. Ходили слухи, что Сучиу на регулярной основе разворовывает пайки у своих же людей для последующей их перепродажи, и что в его дивизии можно за деньги приобрести офицерский чин или купить повышение в чине, или же, в одном случае, путем заключения земельного договора. Он процветал во время войны, равно как неплохо шли дела и у его портного, который был постоянно занят тем, что расширял форменные брюки генерала на поясе в районе его расширявшейся талии.

Но в данный момент этот толстомордый генерал, высунувшись из окна, с вожделением глядел своими бледными, как мыльная грязноватая вода масляными глазками на женские груди внизу, лучше видные с высоты часовой башни. Так как во время праздников принято было надевать традиционные крестьянские блузки с открытой шеей и грудью, глазки его лихорадочно бегали, как канарейка, пытающаяся сбежать из своей клетки, а его розовый язычок непрестанно покрывал слюной ему губы, как какой-то слизью.

Отец Петреску, католический священник, смотрел на генерала с вынужденно сдерживаемым презрением. Хотя большая часть жителей Брашова были лютеранами, Петреску являлся признанным местным религиозным авторитетом, этого положения он добился своим Краковским университетским образованием и невозмутимой беспристрастностью в любом споре. Лицо у него всегда было красным, и это еще больше усиливалось ввиду резкого контраста с белым воротничком и черной рясой: кожа его обгорела под летним солнцем и обветрилась зимними метелями, так как он объезжал на велосипеде весь свой приход, продавая избранные, самые пикантные фрагменты сплетен за еду и выпивку. Для изолированных друг от друга крестьянских и кулацких хозяйств, их жен и детей в долинах он выполнял функцию газеты, радио и, временами, от случая к случаю, священника.

Телосложением он был настолько хил, что каждая женщина, с которой он сталкивался в этих разъездах, пыталась хоть немного откормить клирика сытной едой, и часто ему давали в дорогу еду и провизию, которую он, кстати, распределял среди наименее благополучных адептов своей паствы. Отдавая должное ему в знак уважения к его доброте, общительности и безвозмездной помощи ближним, его часто приглашали к себе многие местные жители из некатолических домов.

Над священником склонился полицейский констебль Чиорян, пополнявший свой стакан алкоголем. Начальник местной полиции был огромным, похожим на какого-то медведя, человеком, одними лишь своими внушительными размерами и широченной грудью колесом способным запугать любого преступника, скандалиста или смутьяна.

Но он сочетал это с почти кротким, доброжелательным спокойствием в любой ситуации. Каким бы буйным ни был нарушитель спокойствия, невозмутимого поведения этого доброго констебля, дополняемого его гигантской рукой, положенной на разъяренное плечо, оказывалось достаточно, чтобы разрядить любую взрывоопасную ситуацию. Кроме того, он также был самым волосатым человеком, с которым когда-либо сталкивалась Люсиль. Усы его росли от носа до бак, руки его были сплошь, ковром, покрыты волосами настолько длинными, что их можно было заплетать в косички, волосы кудрями вылезали у него из воротника и пучками торчали из ушей, а брови тянулись одной длинной изгородью над карими глазами.

Полицейский со священником были поглощены каким-то серьезным разговором с мэром Мурешану, крошечного роста человечком, лысина которого компенсировалась неожиданно пышной бородой, похожей на взрыв бомбы. На лице его доминировал нос размером с грушу, испещренный филигранью красных и синих прожилок. Он носил на себе мантию своей должности, словно прямо родился в ней, как в рубашке, и щеголял ею, расхаживая по Брашову, как управляющий эксклюзивного французского ресторана, с раздутым самомнением, ощущавшимся за несколько миль от его должностного кабинета.

Отец Люсиль, профессор Абрахам Ван Хельсинг, прикуривал сигару от огня капитана Лобенхоффера. Позже она будет упрекать его за это; он обещал отказаться от никотина, который он сам объявлял ядом. Ему было уже за восемьдесят, и, по его собственному диагнозу, легкие его уже давно были не такими, как раньше.

Люсиль устроит ему позже за это нагоняй — если только он до этого доживет.

Нацист, Лобенхоффер, был высоким, болезненно-желтым человеком в очках, который, похоже, всегда чувствовал неприятный привкус во рту. Его тонкие, светлые усики, казалось, состояли из двенадцати жалких волосинок, нависавшими над влажным, тонким ртом, дергавшимся, когда Лобенхоффер чего-то пугался. Люсиль знала это не понаслышке.

Капитан и ее отец были погружены в какой-то серьезный разговор — скорее всего, о выдающейся родословной Лобенхоффера, восходящей к Гебхарду фон Блюхеру, знаменитому прусскому генералу. Отец рассказывал Люсиль, что Лобенхоффер может наизусть твердить о своей родословной, как ребенок, повторяющий алфавит, и делать это столь же монотонно. Проблема была в том, что немец не способен был запомнить, кому он уже перечислял этих своих предков, поэтому Ван Хельсинг и все те, кому приходилось беседовать с Лобенхоффером в Брашове, слышали список его предков уже так много раз, что могли ему сами его повторить.

Ее отцу, который все еще сохранял замечательную память, вероятно, приходилось прикусить себе язык, изо всех сил сдерживая себя, чтобы не остановить нудный речитатив Лобенхоффера.

С точки зрения Люсиль, группа, собравшаяся в мэрии, показалась ей с колокольни в чем-то однородной. Они находились в абсолютном неведении относительно того, что страшное немецкое SS собирается прервать их праздничную пирушку.

Люсиль попыталась придумать способ предупредить своего отца, спасти его от грозящей опасности. Однако сама она не могла это сделать; Лобенхоффер может узнать ее. Может, в здании причта внизу есть телефон? Может, она сможет нанять кого-нибудь из цыган, чтобы тот отнес записку? Она осмотрела толпу внизу и заметила Яноша. Янош!

Люсиль и Янош стали любовниками тогда, когда партизаны устроили засаду на автоколонну в лесу, их союз стал результатом праздничной победоносной вакханалии.

Янош также сыграл важную роль в спасении газеты «Брашов Аутоном» — именно он командовал танком, однако лицо его тогда было скрыто косынкой, поэтому Лобенхоффер его не узнает. Янош сможет предупредить отца и всех остальных. Стоит ли идти на такой риск?

Наведя бинокль на площадь внизу, она обнаружила, что Янош обжирается сосисками в хрустящем тесте за столиком Афины Вулы. Эта женщина при каждом удобном случае старалсь совать свою большую грудь прямо ему в лицо, кормя его собственноручно, словно скармливая лошади яблоко. Каким-то образом кусочки тертого картофеля падали в эту глубокую расщелину у нее меж грудей, заставляя ее залезать туда пальцами, чтобы их там отыскать. Похоже, у Яноша в эти секунды кружилась голова, когда он видел, как ее толстые пальцы ныряют в эту мясистую бездну.

Люсиль решила спуститься и вытащить его оттуда, и если уж не предупредить отца, то хотя бы спасти его от самого себя — задача, которая ей раньше удавалась.

Она уже начала засовывать бинокль обратно в сумку, когда услышала этот ужасный лязг и рев: колонна машин СС въехала на площадь со всех сторон, и ее грузовики перекрыли все возможные пути отхода с площади.

Полугусеничный вездеход со стоявшим в нем прямо офицером пёр как трактор прямо сквозь всю ярмарку, сокрушая своими колесами и гусеницами столики, ларьки и лавки, не обращая ни малейшего внимания на пешеходов, которые могли оказаться у него на пути. Перепуганное население отчаянно бросилось врассыпную из-под колес механического чудовища. Янош схватил какого-то застывшего на месте в испуге ребенка на руки буквально за несколько секунд до того, как малыша чуть не задавило.

Те, кто оказались в стороне, просто стояли, уставившись на то, как фашистские солдаты попрыгали с грузовиков и направили свои автоматы в толпу. Их движения были четкими и уверенными, что указывало на то, что они уже делали это раньше, и не раз. Командовавший операцией офицер сошел со своей машины невозмутимо и властно. Он повернулся к своему адъютанту и отдал какой-то приказ. Негромко — Люсиль не смогла разобрать слова. Он был из числа тех командиров, которые считали, что люди, говорящие слишком громко, делают это из-за собственной слабости.

Люсиль не слышала, что он сказал, но ей не пришлось об этом беспокоиться, так как адъютант повторил команду, выкрикнув своим людям:

«Арестовать цыган!»

И солдаты бросились выполнять приказ. Цыгане попытались скрыться, но негде было найти им убежища. Все улицы были перекрыты. Один цыган схватил свою жену и попытался вбежать во входную дверь булочной, скорее всего для того, чтобы сбежать через заднюю дверь. Раздался выстрел, и мужчина упал. Эхо этого выстрела разнеслось по всей площади, сменившись затем воем жены погибшего.

Все находившиеся на площади замерли на месте, там, где стояли. Солдаты СС притащили раненого цыгана и его плачущую жену к одному из грузовиков и швырнули их в кузов. Остальных представителей его нации теперь легко согнали вместе и погрузили в грузовики.

Командир вошел в Ратушу, даже не взглянув ни разу на хаос, им только что здесь устроенный.

Люси затаила дыхание. Предупредить отца она уже не успеет. Он сидел у окна, не в силах отвести глаз от трагедии, происходившей внизу. Люсиль стала крутить наводкой бинокля, пока лицо его не заполнило весь ее объектив. Она увидела его убитые горем глаза, и с губ ее сорвался единственный жалобный крик:

«Отец».

…………………………

Профессор Ван Хельсинг слушал, как капитан Лобенхоффер, бубня, пробирается по ветвям своего генеалогического древа, как белка за желудями, позволив своим мыслям сосредоточиться на более важных вопросах — таких, например, как то, как и почему некоторые культуры стали считать себя выше других.

Он был свидетелем этого явления во всем мире. Англичане правят индийцами, турки презирают армян, немцы пренебрежительно смотрят свысока, хм, на всех, богатые считают, что бедные — это низший биологический вид. Он думал о своих собственных соотечественниках — голландцах — и их крайне низком мнении об африканцах, восточных культурах.

Богатый опыт Ван Хельсинга говорил о том, что каждая раса демонстрирует одну и ту же панораму человеческих характеристик, от самых низших до самых высоких, от интеллектуально развитых людей до идиотов, добрых и злых — в равных пропорциях. Но кроме того, имела место явно преобладающая, самая опасная тенденция — неразумная беспомощная пассивность, позволявшая процветать злу. Похоже, единой чертой, объединявшей надменных людей, была просто их неприкрытая власть над теми, кого они считали слабыми и покоренными. Редко можно было найти таких хвастливых самовлюбленных нарциссистов, считавших, что они обладают таким высокоблагородным статусом просто исходя из довольно случайного факта своего рождения — как это тевтонское хвастливое трепло Лобенхоффер.

И что было такого особенного в характере немцев, что побудило их начать столько войн за последние сто лет? Если Лобенхоффер мог служить каким-то примером, то само это их предположение о своем превосходстве над другими. Единственным катализатором, необходимым для этого ядовитого пивного варева, является харизматичный политик, знающий, как воспользоваться этим высокомерным предрасположением.

Лобенхоффер добрался до габсбургской ветки своего разветвленного австрийского дуба, когда его речитатив был внезапно прерван каким-то шумом, довольно значительным, доносившимся с площади из открытых окон. Какофония стали, лязгающей по камню, ворвалась в кабинеты мэрии, и все бросились к окнам посмотреть на источник грохота.

Ван Хельсинг увидел немцев, выкатившихся внизу на площадь. Он узнал эмблему SS и сразу же понял, что ситуация только что обострилась. Он увидел, как эсэсовцы жестко и четко вырвали из толпы всех цыган. Он увидел, как спокойно и холодно был застрелен мужчина, пытавшийся бежать — это был Траян, стойкий участник румынского Сопротивления.

Профессор стал внимательно осматривать площадь, пытаясь отыскать другого борца за свободу, Яноша. Молодой человек вернулся за стол своей матери, торговавшей венским шницелем, и занял там свое место. Янош был парнем очень пылким, быстро и остро на все реагировавшим, не факт что лидером, однако яростным бойцом.

Когда было объявлено о проведении встречи в мэрии, Ван Хельсинг отправил его на праздник. Янош вместе с тремя другими людьми должен был обеспечивать нечто вроде охраны. Ван Хельсинг предпочел бы, чтобы эту группу возглавила его дочь, но ее лицо было известно немецкому капитану и некоторым из его людей, поэтому он оставил ее дома, в тревоге расхаживать по квартире.

Янош поднял глаза, посмотрев вверх, и их взгляды с противоположных концов площади встретились. Ван Хельсинг слегка покачал головой. Янош кивнул, обуздав свои дурные порывы. Он желал только одного — убивать немцев; его сестра была изнасилована бандой нацистов в Бухаресте. Ее последующее самоубийство только подлило масла в огонь, который и без того уже горел в этом парне.

Ван Хельсинг обратил затем свое внимание на майора СС, который вышел из машины, ехавшей первой, и направился в Ратушу. Профессор и все остальные, находившиеся в залах мэрии, замолчали, слушая четкие шаги его хрустящих сапог по лестнице, ведущей в помещения мэрии. Ван Хельсинг повернулся к Лобенхофферу и с осуждением на него посмотрел.

«Прошу прощения, что не мог вам об этом сказать», извинился Лобенхоффер, совершенно неискренне. «Военная тайна».

Лобенхоффер вызвал на встречу руководителей Брашова для того, чтобы, как он сказал, сообщить им нечто очень важное, а затем, когда все собрались, стал трепать всякий вздор и толочь в ступе воду, лившуюся из его пустой болтовни. А тем временем сам раздал сигары, и Ван Хельсинг взял одну из них, хотя и понимал, что Люсиль почувствует позже на нем ее запах и начнет его отчитывать. Приняли немного хереса. Разговор тянулся до тех пор, пока не оборвался, как ириска, вытянувшаяся в слишком тонкую нитку.

И теперь это ожидание закончилось. Чем-то гораздо более серьезным, чем могло бы закончиться это ожидание, подумал Ван Хельсинг с некоторым трепетом.

Новоприбывший офицер СС строевым шагом вошел в мэрию и остановился на секунду в дверях, словно проведя инвентаризацию лиц, находившихся в помещении. Голубыми глазами, лишенными эмоций, он пробежался от одного человека к другому, словно снайпер, ищущий цели.

Капитан Лобенхоффер, поправив мундир, шагнул вперед, вытянулся в струнку по стойке «смирно» и поднял ладонь вверх в сторону майора. Они обменялись приветствиями «Хайль Гитлер»; приветствие майора было гораздо более небрежным.

«Майор Рейкель, очень рад с вами познакомиться. Наслышан о ваших подвигах в Польше».

Тот, которого звали Рейкель, лишь кивнул в ответ. Лобенхоффер продолжал:

«Как вы просили, я собрал здесь все местное руководство. Это мэр Мурешану, отец Петреску и констебль Чиорян».

Рейкель кивнул каждому по очереди. Мэр протянул ему руку, но она была майором проигнорирована, и Мурешану медленно опустил ее и прижал к боку, с таким видом, будто сама эта его конечность с сожалением вздохнула.

Лобенхоффер хлопнул Ван Хельсинга по плечу, добродушно, но с некоторым панибратством.

«А это знаменитый доктор Ван Хельсинг. До войны он создавал здесь университет».

Рейкель осмотрел профессора чуть более тщательно.

«Вы голландец?» Это было скорее утверждение, чем вопрос.

«Да», ответил Ван Хельсинг. «Я женился на местной женщине и здесь обосновался».

«Врач?», спросил Рейкель. «Ваша специализация?»

«У меня есть определенный медицинский опыт за спиной, но в основном в качестве академического интереса. У меня докторские степени в области философии, антропологии, языков и в некоторых других областях. И тем не менее, я оказываю общую клиническую медицинскую помощь местным жителям».

«Образованный человек». Рейкель повернулся к Лобенхофферу. «Капитан, вас переводят, вам приказано отбыть к генералу Шуберту в Одиннадцатую армию».

«В Одиннадцатую…?» Лобенхоффер не смог сдержать своего шока. «Бессарабия… Воевать против Советов…?»

«Да», сказал Рейкель, кивнув головой. «И немедленно».

Лобенхоффер застыл на месте, как вкопанный, просчитывая в уме свое будущее. Цифры оказались не в его пользу.

«Нет нужды мешкать», подтолкнул Рейкель упиравшегося героя поневоле.

«Но разве я вам не нужен… проинформировать вас о регионе, о местных условиях, состоянии дел с нашими операциями против сопротивления, о моем понимании ситуации…» Лобенхоффер плыл против течения, пытаясь ухватиться за какой-нибудь спасательный круг. Но Рейкель оттолкнул его, сбросив его в воду.

«Я уже проинформирован. Я прочитал ваши отчеты. Идите».

Последнее слово было произнесено как самый мягкий и в то же время самый строгий и решительный приказ, с которым когда-либо сталкивался Ван Хельсинг.

Лобенхоффер громко щелкнул каблуками, отдал честь и вышел, как человек, отправляющийся на гильотину, что было недалеко от истины. Ходили слухи, что русские собрали многомиллионную армию на советской линии фронта, готовясь к неизбежному немецкому вторжению. Пакт о ненападении был ничем иным, как тактикой затяжек и проволочек с обеих сторон, которые тем временем собирали людей и готовили технику к тому, что неизбежно должно было стать кровавой бойней.

Ван Хельсинг услышал удаляющиеся шаги капитана, спускавшегося по ступеням лестницы, а затем чихающий мотор его штатной машины и стучащий шум двигателя, когда тот уехал навстречу своей мрачной судьбе.

Рейкель повернулся к оставшимся.

«Как я уже сказал, я проинформирован о гнусных действиях террористов в вашем регионе». Он осмотрел каждого, пока говорил это: «Никто из вас, конечно, ничего не знает об этих действиях сопротивления».

«Нам ничего неизвестно», заявил мэр Мурешану. «Мы сделали всё, что было в наших силах, чтобы их остановить. Но…»

Мэр пожал плечами, и этот его жест был самым европейским. Он красноречивее всего говорил о многом.

«Всё», подтвердил генерал Сучиу.

«А зачем вам делать что-то еще?» Губы Рейкеля сложились в нечто отдаленно похожее, как показалось Ван Хельсингу, на улыбку. Рейкель положил обе руки за спину и закинул голову вверх.

«Позвольте мне разъяснить вам мои взгляды на войну», начал Рейкель. Ван Хельсинг узнал позу человека, собирающегося прочитать им лекцию, которую он раньше уже читал и другим. «Они отличаются от той теории войны, которую преподают в наших военных академиях. От благородства на поле боя. От этого самого пресловутого кодекса благородного солдата. Я учился в Гейдельберге и слышал всю эту романтическую философию войны и впитал ее в себя, как и любой молоденький курсант.

Но затем я испытал эти теории на практике. В Варшаве. И они потерпели полный крах. Да, они полностью провалились».

Рейкель подошел к открытой арке и, небрежно махнув рукой, дал какой-то сигнал своим людям внизу. Он продолжил говорить тем, кто находился в зале, стоя к ним спиной, и настолько тихими были его слова, что собравшимся приходилось напрягать слух, чтобы их разобрать, а священник даже выступил вперед и приложил руку к уху.

«Польша в корне изменила мое мнение об этих теориях. Я понял, что это все концепции прошлого, девятнадцатого века, которым суждено умереть на современном театре военных действий. То, как я пришел к этому пересмотру своих взглядов, для вас значения не имеет. Важна сама идея».

На площади раздался какой-то шум и волнение. Протестующие крики, звуки драки, вопли и вой от страха. Ван Хельсинг вынужден был сдержаться, чтобы не броситься вперед и не посмотреть, в чем дело. Ему было видно, что и другие члены городского совета также боролись с этим искушением.

Рейкель повернулся к ним лицом.

«Тотальная война. Невозможно выиграть, если вы будете притворяться, что война — это не что иное, как бойня. Тот, кто убивает больше всех — побеждает. Никаких оговорок и предостережений. Никакой пощады. Неожиданно и безжалостно. Понимаете?»

Мэр кивнул, но Ван Хельсингу было видно, что на самом деле он не совсем понимает, о чем речь. Генерал Сучиу и Чиорян последовали примеру мэра. Ван Хельсинг не увидел причин реагировать и попытался пробраться к открытой арке. Рейкель не дал ему это сделать, перекрыв профессору путь, и на лице его вновь показалась та самая тонкая улыбка.

«Например, вот это ваше сопротивление», продолжил он лекторским тоном. «В конечном итоге оно окажется тщетным и обойдется вашему народу дороже, чем он мог бы обойтись. Вопрос в том, как дать ему это понять. Быстро. С наибольшей эффективностью».

Он махнул рукой в сторону арки, как какой-то официант, предлагающий сесть за стол, приглашая всех пятерых мужчин подойти вперед и взглянуть на площадь внизу. И тут они увидели, как эсэсовцы сгоняют людей с площади и выстраивают их вдоль стен окружавших площадь зданий.

«Что все это значит—?», начал было мэр Мурешану, но был остановлен Рейкелем, заставившим его замолчать поднятием руки. После чего нацист повернулся к Чиоряну:

«Констебль, назовите мне любое число от единицы до десяти».

Ван Хельсинг почувствовал, словно в зале вдруг стало холодно, а в груди его образовалась какая-то тяжесть. Чиорян был застигнут врасплох.

«Мне, эээ…, что-то ничего в голову не приходит». Он по природе своей был вообще-то копуном-тугодумом, и уж ни в коем случае его нельзя было назвать молниеносно сообразительным. А тут его еще вдобавок парализовал внезапный страх.

Рейкель пожал плечами, как будто этот ответ не имел никакого значения, и повернулся к отцу Петреску. «Тогда вы, г-н священник. Люди вашей сферы деятельности любят числа — Святая Троица, десять заповедей, семь смертных грехов… Число, пожалуйста».

Священник соображал чуть быстрее констебля: «Я знаю, вы и вам подобные презираете все религии, кроме вашего бога — Гитлера. Но я не потерплю никаких издевательств над моей верой».

Отец Петреску выпрямился, выпятив грудь, как будто он отважно стоял у стенки перед растрельной командой. Священники, подумал Ван Хельсинг, всегда пытались стать святыми, желательно мертвыми.

Несмотря на свои дурные предчувствия, Ван Хельсинг неожиданно для себя самого вдруг обнаружил, что шагнул вперед, к нацистскому майору, взглянув ему прямо в глаза.

«Не знаю, что вы задумали, майор», сказал Ван Хельсинг, «но мы не станем играть в ваши игры».

«Возможно, у вас нет выбора». Глаза у майора заблестели от неожиданного задора. Он наконец-то нашел себе достойного соперника.

«У нас всегда есть выбор, майор», ответил Ван Хельсинг немцу на его родном языке.

«Вы говорите по-немецки? Ну конечно же. Вы же голландец. Мы же одной, родственной крови, не так ли?»

«Общего у нас с вами, майор, не больше, чем у червя и яблока, которое он заражает».

Глаза нациста погасли: «Вы, мой голландский друг, это вы назовете мне число».

«А если я откажусь?»

«Вы слышали об индийских кроватях с гвоздями? У меня имеется вариант этого трюка, который я буду рад вам продемонстрировать».

Ван Хельсинг почувствовал, как в душу его с обнаженными когтями заползает жуткий страх.

…………………………

Что делать? Что делать? Люсиль была в отчаянии, в голове у нее вихрем проносились мириады ответов. Она может броситься на площадь, спасать отца. Но между ней и им столько всех этих вооруженных до зубов людей. А у нее только один пистолет. Должно быть что-то такое, что она все же могла сделать. Что-то должно быть!

Она порылась в карманах брюк и вынула пригоршню монет, быстро их перебрав. Сколько человек находилось в мэрии? Пять. Она отобрала пять монет, достоинством в один, пять, десять, двадцать и пятьдесят леев.

Сунув оставшуюся часть мелочи обратно в карман, она положила эти пять монет на цементный пол у своих ног. Зная, что у нее нет ни должного могущества, ни опыта на то, чтобы защитить всех в мэрии, она обозначила своего отца монеткой в 50 леев.

Проведя костяшками кулачка по торчавшему гвоздю, она немного подождала, пока порез не наполнится кровью. Сначала она поцеловала пятьдесят леев, а затем прижала кровавую ранку к поверхности монетки и положила ее на пол. Бормоча защитное заклинание на ломаном португальском языке, она нарисовала кровью круг вокруг монеты. Ей потребовалось несколько попыток, так как порез не был глубоким. В мысли ее вселились сомнения, когда она читала заклинание, надеясь, что она правильно его запомнила.

Когда Люсиль была в Бразилии, она обучилась там магии макумба, у Верховной жрицы Сантерии. Похоже, это была единственная белая магия, которой владела эта очень старая женщина, за исключением разве что некоторых любовных заклинаний, и она могла обернуться самыми плачевными и ужасными последствиями, если заказчик чем-то прогневал эту раздражительную и колючую ведьму. Люсиль лично была свидетельницей таких ужасающих результатов.

Остальные четыре монеты она расположила квадратом вокруг пятидесяти леев, наклонилась и плюнула на каждую из них. Закончив с колдовством, она чуть не сошла с ума, перепугавшись от мысли, что она, возможно, сделала какую-нибудь ошибку в ритуале, которая приведет к очень серьезным, если не смертельным последствиям.

Люсиль бросилась затем к своему узкому смотровому окошку и стала глядеть на Ратушу, жалея, что у нее нет заклинания, позволяющего ей видеть сквозь стены.

…………………………

«Так вот каков этот ваш новый стиль ведения войны, майор?» Ван Хельсинг встретил холодный взгляд немца собственным холодным взглядом. Он не боялся нациста.

Ван Хельсинг сталкивался в своей жизни с гораздо более грозными противниками. «Посредством устрашения и запугивания?»

«Никаких угроз и запугиваний, профессор. Совсем наоборот. Я человек действия и результатов. Как вы сами в этом убедитесь. Прямо сейчас…»

Но тут на лбу майора появились вдруг хмурые морщины, и его взгляд устремился куда-то вдаль, покинув старого профессора, как будто его в зале мэрии больше вообще не было. На какое-то мгновение глаза его стали пусты, словно в голове у него что-то затуманилось в умопомрачительном состоянии, известном как «фуга», а затем немецкий офицер вдруг повернулся к мэру. И противостояние Рейкеля с Ван Хельсингом внезапно прекратилось, как будто его никогда и не было вовсе.

Ван Хельсинг смутился от такой внезапной перемены фокуса внимания майора. Нацист вдруг стал действовать так, как будто Ван Хельсинга вообще больше не было этом в зале.

«Мэр?» Голос Рейкеля был коварно спокойным. «Будьте так любезны, назовите цифру».

«Не могли бы вы пояснить, наконец, к чему вы клоните?», спросил мэр. Он начинал понимать, что нацист клонит к чему-то ужасному. «Каковы ваши намерения, г-н майор?»

Рейкель не спеша подошел к столу мэра, небрежно взял в руки фотографию в рамке и, как всем показалось, остался восхищен ею. «Ваша семья?»

«Да». Лицо Мурешану стало таким же белым, как его борода.

«Майор», шагнул вперед генерал Сучиу. «Мне не нравится то, что здесь происходит. Это моя зона ответственности. Здесь я командую. Изложите цели своих действий».

Ван Хельсинг никогда не видел раньше, чтобы этот человек вел себя столь властно, и был удивлен его дерзостью. Впервые за все время Сучиу произвел на него впечатление.

«Моя цель, дорогой генерал, избавить вас от паразитов и вредителей, которые, расползаясь из вашей зоны ответственности, заражают всю вашу страну, ставя под угрозу судьбы вашего народа и наши общие цели. По какой-то причине сами вы не сумели искоренить эту заразу. Я могу отойти в сторону и позволить вам действовать в соответствии с вашим собственным планом, который, возможно, у вас и есть, если вы этого хотите. И предполагаю, что вы также возьмете именно на себя полную ответственность за успех или провал этих ваших действий».

И снова эта тонкая улыбочка, едва заметный подъем уголков губ.

«И, конечно же», продолжал он, шагнув вперед к нему так, что лицо его оказалось в нескольких дюймах от лица генерала. Сучиу вздрогнул. «В таком случае вы также согласитесь с последствиями такого провала с вашей стороны. Кстати, до сих пор вы не имели никакого успеха, на что и указано вашему вышестоящему командованию».

Генерал отступил на шаг назад: «У меня нет ни желания, ни соответствующего личного состава, чтобы подавить этих повстанцев. Они ваши».

Рейкель кивнул и вернулся к мэру, как будто его никогда и не прерывали. Он всмотрелся в фотографию: «Ваша дочь, очень красивая девочка. Сколько лет?»

«Семь», дрожащим голосом сказал Мурешану.

Рейкель повернулся к открытой арке и обратился к лейтенанту СС, стоявшему внизу.

«Семь, лейтенант Гут. Число семь. Только взрослых».

Наклонившись над балюстрадой, Ван Хельсинг увидел этого Гута — это была худая и более молодая версия самого майора. Его светлые волосы были коротко подстрижены, а голубые глаза лишены всяких эмоций. Гут подошел к выстроенным в шеренгу брашовцам, стоявшим вдоль стен домов с витринами, выходившими на площадь. Он достал из кобуры пистолет и начал считать людей, пропуская детей.

«Айн, цвай, драй…»

«Нет», услышал Ван Хельсинг самого себя, как голос его сам собою произнес только одно это слово.

На счет «зибен» («семь») Гут выстрелил в стоявшего перед ним мужчину, Михаила Паладу, малоразговорчивого водителя грузовика, иногда также подрабатывавшего таксистом. Ван Хельсинг зажмурил глаза, как будто застрелили его самого.

Раздался хорошо слышимый громкий вздох сотен людей, выстроенных на площади, и тело Палады рухнуло на брусчатку.

Но Гут продолжал считать людей дальше, не останавливаясь. Он вновь дошел до «зибен» и выстрелил еще раз. Еще одна невинная жертва, Надя Тириак, женщина, которая занималась уборкой и шитьем, большим успехом пользовались ее платья для девочек для первого причастия. Она рухнула на землю с пулей в голове, как кукла-марионетка, которой подрезали нитки.

Люди, выстроенные на площади, очнулись после шока и потрясенной тишины. Некоторые начали протестовать. Они были тут же жестоко избиты прикладами автоматов СС. Других запротестовавших сдерживала угроза, исходившая с другого конца автоматов, направленных на них.

А Гут двигался дальше. Бодо Фронтцек, скобарь, занимавшийся также починкой плугов, отец восьми девочек.

Отсчет и стрельба. Снова и снова и снова. Брашовцы начали отворачиваться при каждой отсчитываемой цифре «семь».

Ван Хельсинг знал всех жертв. Знал их детей, их родителей, их жен и мужей. Он как будто лично ощущал каждую пулю.

Один мужчина, Мик Банфи, закричал: «Убейте меня!», когда после седьмого отсчета жребий пал на женщину, стоявшую рядом с ним, вдову Абади. Но его просьбы и крики не возымели никаких последствий.

Женщины рыдали и выли. Взрослые мужчины плакали. Вальдемар Цирндорф поднес руки к лицу, либо для того, чтобы просить пощады, либо в тщетной попытке заслониться от пули, которая все равно пробила ему ладони, а затем лицо.

Янош Маер, бывший плотник, а теперь пламенный партизан и любовник дочери Ван Хельсинга, стоял в общем ряду дальше. Он больше не мог этого вытерпеть и вытащил из-под рубашки свой очень старый пистолет Уэмбли.

«Нет! Всё, хватит!», закричал он. «Перебьем их! Нас гораздо больше, чем их!»

И он выстрелил в немецкого лейтенанта. Пуля отколола штукатурку на фасаде кондитерской Израиля Цингера. Гут даже не пригнулся.

Янош тут же стал мишенью, пав жертвой целого десятка автоматов и пулеметов. Его тело заплясало на долю секунды под шквальным расстрелом, а затем рухнуло на землю. Площадь затихла, отзвуки выстрелов еще отдавались эхом в окружающих холмах. Немцы напряженно и внимательно следили за горожанами, ожидая нового взрыва недовольства. Но его не последовало.

«Он не считается», сказал Рейкель, тихим спокойным голосом с той же бесстрастностью, как он вел себя и во всем остальном.

Ван Хельсинг мог лишь стиснуть зубы. Он услышал чей-то крик, когда Янош вытащил пистолет, это был женский голос, очень похожий на голос его дочери, Люсиль.

Он стал искать ее глазами, вглядываясь в лица на площади, но нигде ее не увидел. Тогда он двинулся в обратную сторону и снова осмотрел выстроившихся в шеренгу людей, но все равно не увидел там Люсиль. Может, это его разум сыграл над ним такую злую шутку, заставив представить себе свой худший страх в этот ужасный момент?

Один мужчина, глядя на выстроенных в ряд людей, стал считать их, и это было заметно, от одной из жертв и далее к себе. Результат, очевидно, был кратным семи, и он завопил, как раненый кот, пока пуля из пистолета немецкого лейтенанта контрольным выстрелом не заставила его замолчать.

Гут продолжал считать и стрелять, и шок с каждым новым убийством стал ослабевать до такой степени, что в конце концов его жертвы просто стояли и ждали в каком-то фатальном оцепенении, стоя на месте и не в силах пошевелиться, пока Гут перезаряжал свой пистолет, стрелял и снова перезаряжал его. За ним следовал огромный детина-ефрейтор[6], передававший ему новые, полные обоймы.

Ван Хельсинг едва сдерживал свое возмущение и горе, скрежеща зубами, пока не заболели мышцы его челюсти.

«Варварство», прошипел Ван Хельсинг, с ненавистью глядя на Рейкеля. Нацистский майор встретил его взгляд абсолютно равнодушно.

«Именно», ответил Рейкель. «Тотальная война. И ничто иное. Как только люди станут свидетелями последствий любых враждебных действий, они прекратят свое бессмысленное сопротивление. Или же их убедят в этом их более разумные соседи. О, я совсем забыл». Он высунулся из арки. «Лейтенант Гут, подготовьте кровать для мэра».

Затем он повернулся к входу в зал, где Ван Хельсинг увидел двух терпеливо дожидавшихся эсэсовцев. Они стояли там все это время? Он не смог припомнить, когда они здесь появились. Рейкель кивнул им, и два этих солдата быстро подошли к недоумевающему Мурешану и, прежде чем этот маленький человек успел среагировать, схватили его за ноги и за руки и сбросили его со стены портика.

Ван Хельсинг и все остальные бросились посмотреть вниз и увидели шестерых немецких солдат, напряженно стоящих внизу по стойке смирно, со штык-ножами, примкнутыми к стволам автоматов. Они держали свое оружие устремленным вертикально вверх.

Мэр упал на вертикальные штык-ножи, насквозь ими пронзенный. Он закричал от мучительной боли, корчась, как змея, пораженная мотыгой.

Рейкель тоже высунулся наружу и равнодушно взглянул на беднягу.

«Прикончите его», тихо приказал Рейкель и быстро убрал голову.

И все шесть солдат выстрелили из своих автоматов, буквально продырявив пулями мэра, пронзенного их оружием. Прогремели выстрелы, фонтаном брызнула кровь, и в воздух полетели куски мяса.

«Мразь!», прорычал констебль Чиорян и бросился на нацистского майора. Ван Хельсинг заслонил своим телом Рейкеля от полицейского. Удар был сильнейшим, ошеломившим Ван Хельсинга. Два эсэсовца прикладами повалили Чиоряна на пол, выбив из него дух.

Рейкель обвел взглядом злые лица четверых оставшихся.

«Всегда лучше проучить кого-то из элиты, продемонстрировав пример того, что от репрессий не застрахован никто». На губах его заиграла уже знакомая дьявольская улыбка. «Абсолютно никто не застрахован».

Райкель уселся в кресло за столом мэра, заняв его место, устроился поудобнее и выбросил фотографию семьи мэра в корзину для мусора. Он посмотрел на четырех оставшихся, как будто удивленный тем, что они еще здесь.

«Вы свободны».

…………………………

«Нет места мести на войне». Эти слова произнес отец Люсиль после партизанского рейда, в ходе которого погибли многие ее товарищи по Сопротивлению. Люсиль была охвачена чувствами гнева и утраты, и она собиралась застрелить захваченного в плен солдата. Палец ее уже лег на курок Шмайсера, ствол которого она навела на несчастного румынского солдата с ревущим лицом. Но ее отец осторожно отвел ствол автомата в сторону и прошептал эти слова ей на ухо.

Она смирилась с этой мудрой мыслью, но затем задумалась над ней. Странная мораль войны была такова: суть войны заключалась в том, чтобы убить человека, который пытался убить вас, убить человека, который думал вас убить, убить человека, у которого был потенциал убить вас. Он убил вашего друга — разве это не достаточное основание, чтобы свершить определенный акт справедливости? Она все же была не согласна с изречением своего отца. Таковы были ее мысли, когда она бросилась вниз по лестнице с колокольни, перепрыгивая через одну или две ступеньки, ринувшись вниз почти сломя голову.

Люсиль Ван Хельсинг открыла дверь церкви и медленно пошла по площади, держа одну руку в кармане кофты и крепко сжимая пальцами Люгер, готовая застрелить майора СС, если ее отец вслед за мэром тоже будет выброшен из окна. Месть, возможно, на войне и не оправдана, но что касается ее лично, то месть будет единственным, что у нее останется.

Уверенность Люсиль в том, что ее защитное заклинание подействовало, полностью улетучилась. Еще находясь в колокольне и вглядываясь в бинокль в Ратушу, она услышала какой-то звон и посмотрела вниз, на монеты, расположенные у ее ног. Одна из них вдруг перевернулась, будто движением какого-то невидимого пальца. И в этот самый миг из окна был выброшен вниз мэр, которого постигла ужасная смерть. И она опасалась самого худшего. Не напортачила ли она с заклинанием?

Увидев варварское убийство мэра, она содрогнулась от ужаса, и, понимая, что следующим может оказаться ее отец, она бросилась по ступенькам колокольни вниз.

На площади члены семей убитых подбирали их трупы, под бдительным оком и оружием эсэсовцев. Люсиль увидела, как одна из пожилых женщин, Екатерина Тула, накрывает лицо мертвого Яноша Маера своим стареньким платком, а мать его в это время воет от горя.

Люсиль не стала останавливаться и скорбеть. Время для этого еще будет, потом. Она знала это по предыдущим месяцам, научилась этому в рейдах, следовавших друг за другом, теряя одного соратника за другим, некоторые из них были ее друзьями, и близкими друзьями. Пройдя через тяжелые испытания, она выучилась еще одному уроку: никаких личных отношений с тем, кто сражался вместе с ней плечом к плечу. Пока не случилось это с Яношем. Сближение с ним стало ошибкой с ее стороны, и она знала, что заплатит за это слезами. Она поклялась, и уже не в первый раз, что никогда больше не позволит себе ни с кем сблизиться снова.

Единственным исключением, конечно же, был ее отец. Отец и дочь были очень близки со времен смерти матери Люсиль, когда ей было десять лет. Мать была очень любима обоими, и после этой утраты Люсиль еще сильнее сблизилась с отцом, а он с ней.

Профессор всегда относился к своей очень смышленой дочери как к равной. Люсиль, в силу обстоятельств вынужденно ставшая внезапно взрослой, пыталась занять дома место матери, она готовила, помогала отцу, в том числе в клинике. Ее несомненный живой ум и сообразительность делали ее сильным соратником. Уже в подростковом возрасте ее интеллектуальные способности не отставали, а может даже и опережали его собственный интеллект и дальновидность.

Он обучал ее сам, намного выходя за рамки школьной программы, и сделал всё, чтобы ее образование продолжилось в швейцарских частных школах. Он возил ее с собой, длительное время занимаясь научной деятельностью и преподаванием в Мюнхене, Праге, Сарагосе. Но ее обучение в частных учебных заведениях обычно было кратковременным из-за, как она сама говорила, ее «независимого», бунтарского духа, а школы именовали это совсем другими терминами.

И она всегда возвращалась к отцу и говорила ему, что за неделю узнавала от него больше, чем за весь семестр с недоразвитыми отпрысками богачей и занудными тупыми преподавателями. Он задавался вопросом, может, она просто льстит ему, и есть ли ложка меда в этом чае, но она говорила это совершенно серьезно.

По правде говоря, она была папиной дочкой, и ей было так же одиноко без него, как и ему без нее. Вот почему Люсиль была полна решимости лично убить каждого немца в Брашове, в Румынии и во всей Европе, если майор тронет хоть один волосок на голове ее отца.

Но как раз в тот момент, когда она, разжигая внутри себя горячее чувство мести, оказалась в нескольких шагах от входа в Ратушу, из дверей вышел ее отец, вместе с генералом Сучиу, отцом Петреску и констеблем. У каждого из них в этот момент вдруг появилось жгучее желание оказаться в каком-нибудь другом месте.

Профессор Ван Хельсинг вышел последним, с нахмуренным от каких-то невысказанных вслух мыслей лицом.

Он увидел свою дочь. «Люсиль, что ты здесь делаешь?» Он оглянулся на двух эсэсовцев, которые встали на посту по обе стороны входных дверей. Никто из них не обратил особого внимания на Ван Хельсингов. А люди Лобенхоффера, по всей видимости, уехали вместе со своим капитаном.

Он обнял ее, положив руку ей на плечо, то ли для опоры, то ли от облегчения, она так и не поняла, и повел ее к небольшой группе плакавших родственников убитых, собравшихся вокруг трупов, лежавших по всему периметру площади. Люсиль также почувствовала себя уставшей — то были уже знакомые ей последствия заклинания и обычно остававшуюся после этого головную боль, угрожавшую расколоть ей череп.

«Кто-нибудь из них выжил?», спросил он, со скорбью глядя на случившееся.

«Они все мертвы. Немцы умеют это делать — уж этого у них не отнять». Люсиль убрала его руку со своего плеча. «Отец, прошу тебя, уходи отсюда немедленно».

«Что ты здесь делаешь? Тебя же могли расстрелять», стал он ее бранить с тревогой в голосе. «Как вот этих несчастных».

«Я была в колокольне», ответила она ему. «И видела… всё». Ее голос наполнился раздражением. «Когда они убили мэра… я спустилась вниз. Я не могла… я ничего не могла поделать… ничего».

«Я знаю», прошептал он. «Знаю».

«Я просто тупо стояла там, пока они убивали ни в чем не повинных людей». Она покачала головой от собственной беспомощности и стыда. «Я струсила. Мне стыдно».

«Мы должны выжить, чтобы сражаться завтра, и мы еще поборемся», утешил ее отец тем немногим, чем мог. «Можно, конечно, было броситься с ними в бой. И тогда бы все погибли. И кто после этого будет сопротивляться варварам?»

«Янош бросился в бой».

«И больше Янош уже не дерется. И какая польза от него теперь Сопротивлению? Нам не нужны мученики. Мы страдаем от избытка мучеников».

Он ослаб и вновь оперся на ее плечо. Она завела его за угол церкви. Отец остановился, взглянув на площадь. Она тоже повернулась и как раз в этот момент увидела гигантский флаг со свастикой, развернувшийся над портиком Ратуши.

«Их не так уж и много», сказала она. «Мы можем перебить их всех. Всех до одного из этих мразей».

«В Берлине у них гораздо больше таких», сказал ее отец.

Они забрали велосипед и молча двинулись к окраине города, к зеленому куполу горы Тымпа. Их дом стоял на Юго-Западе, в ее тени. Всю дорогу до своей крошечной виллы они не проронили ни слова. Люсиль не сказала отцу о своем заклинании. Отец был человеком научного мышления, он не верил ни в какие тайные магии.

И это несмотря на то, что у него был личный опыт столкновения с этим великим, легендарным существом оккультного мира. Он не знал, что его дочь занимается магическим искусством, пусть и любительски, и ей хотелось, чтобы все так и оставалось, во избежание ненужных и бесполезных конфликтов. Единственное, о чем она сожалела, это о том, что у нее не хватило сил спасти в мэрии всех, а удалось лишь защитить только своего отца. И смерть несчастного мэра ложилась тяжкой ношей ей на плечи.

Посасывая свой пораненный кулак, Люсиль глядела на свой дом какими-то чужими глазами, как будто никогда в нем не жила. Столетней постройки домик, стены которого снаружи были покрыты густыми зарослями вьющихся роз, только начинавших распускать бутоны. Их посадила мама, а отец преданно ухаживал за лозами.

У бутончиков лишь начинали проявляться цвета — красный, розовый, желтый и белый — такие многообещающие, что Люсиль почувствовала где-то глубоко в сердце злую насмешку судьбы. Янош…

Она стала внутренне бороться со своими воспоминаниями о молодом человеке, тяжелыми, затягивавшими ее, как тонущую жертву, борющуюся за воздух и цепляющуюся за поверхность, которая удаляется, а она в это время погружается в глубины отчаяния. Буем, который мог ее спасти, являлась мысль о мести. И она цеплялась за это желание, пытаясь сохранить здравый рассудок.

Они уже подходили к дверям дома, когда отец, наконец, заговорил. «Мы должны пересмотреть нашу тактику. Обстоятельства изменились».

«Я соберу людей», ответила она ему, когда он стал открывать дверь, радуясь тому, что голова ее занята какими-то другими мыслями, кроме Яноша.

«Будь очень осторожна», посоветовал он, вешая шляпу в коридоре. «У меня такое ощущение, что этот… майор — противник не такой бледный и хлипкий, как Лобенхоффер».

Их внимание привлек какой-то грохот, и они подошли к окну, выходящему на улицу. По дороге двигалась еще одна немецкая колонна грузовиков, битком набитых несгибаемо стоявшими эсэсовцами. Столбам пыли, поднятым машинами, казалось, потребовалась вечность, чтобы осесть в воздухе в отсутствие ветра.

«Уже подкрепления подходят. Нужно быть очень осторожными», повторил отец. «Очень, очень осторожными».

Стук в дверь испугал их обоих. Она положила руку на пистолет и пошла открывать дверь. Приоткрыв ее, держа палец на спусковом крючке, она увидела нервную фигуру, стоящую в тени крыльца. Это был Клошка, один из партизан.

«Мы схватили шпиона», сказал он.

Первой и единственной мыслью Люсиль была: Месть.

ИЗ ВОЕННОГО ДНЕВНИКА ДЖ. ХАРКЕРА

(Расшифрованная стенография)

24 АПРЕЛЯ 1941 ГОДА.

Да уж, хреновым шпионом я оказался! Не прошло еще и трех дней, как меня забросили в тыл врага — и вот меня уже везут в лагерь для военнопленных, где я просижу до конца войны. Полный мудак. Король и страна будут мною гордиться — не говоря уже о собственной матери.

Конечно, меня могут просто расстрелять. Эта мысль приходила мне в голову. И не раз. Может, даже каждые десять секунд. Я понятия не имею, кто меня схватил.

Мешок у меня на голове совершенно не пропускает света и затянут на шее. Сырая мешковина натирает мне кожу вокруг горла, вызывая воспаление. И это меньшая из моих проблем, о чем я не устаю себе напоминать, но трёт ужасно. Плюс к тому, я раз за разом вдыхаю свое собственное разгоряченное дыхание, что создает удушающую клаустрофобию. Я стараюсь поменьше дышать, не часто и не глубоко, так как понимаю, что потеряю сознание от недостатка кислорода. Руки у меня связаны за спиной, иначе я бы вцепился в этот проклятый мешок, как пойманное животное, которым я, вообще-то, теперь и являлся.

Я несколько раз звал своего сержанта и не получил никакого ответа, хотя вряд ли он мог бы мне ответить и сделал бы это в его нынешнем состоянии. Полагаю, он связан таким же образом. Чьи-то грубые руки вытащили меня из лошадиного загона, где мы улеглись переночевать. Эти головорезы, которые так грубо нас разбудили, зашвырнули меня, похоже, в какой-то грузовик. И я обнаружил, что лежу на дне его железного кузова, воняющего навозом и сеном. Кроме того, здесь ощущался резкий запах дизельного топлива, и я услышал ритмичный стук четырехцилиндрового двигателя. Меня било и колотило о жесткий пол, как бисер в коробке из-под сигар, и я не раз ударялся головой. Не иначе как отбивное мясо перед тем, как его бросят в кастрюлю.

Машина несколько раз останавливалась и не раз поворачивала. Я пытался уследить за поворотами, но вскоре потерял чувство расстояния и направления. Я слышал и двигатели других машин, некоторые из них проезжали мимо. Слышал какие-то голоса, но лишь приглушенные, ни одного слова я разобрать не смог.

Через некоторое время — его определить было невозможно — грузовик остановился, меня потащили по полу и подняли за плечи и за ноги, как мешок с зерном.

Я почувствовал краткую вспышку тепла, когда сквозь мешок у меня на голове просочилось солнце, а затем снова мрак, когда схватившие меня потащили меня вниз по лестнице, кряхтя от напряжения. Меня поставили на ноги и усадили на жесткий стул. Затем звук удаляющихся шагов, поднимающихся по лестнице, и я услышал, как закрывается дверь, скрипя петлями, умоляющими смазать их хоть каплей масла, а затем я остался один, как мне показалось, на несколько часов.

Возможная гибель или годы неволи в концлагере были сведены на нет еще более насущной проблемой. Во время этих тяжелых испытаний мой мочевой пузырь чуть не лопнул. Я человек устоявшихся привычек, и одна из них — это опорожнение этого органа каждое утро первым делом сразу же после пробуждения. И поэтому поездка в грузовике стала для меня кругом ада; каждый удар и толчок были похожи на удары по моему мочевому пузырю дубинкой. И когда меня посадили на этот стул, дерево которого вонзалось мне в кости, этот позыв стал непреодолимым, и, наконец, к моему ужасу и глубокому смущению, и, должен признаться, к некоторому облегчению, природа взяла верх. Я чуть не заплакал от стыда.

Так что, когда я, наконец, услышал спускающиеся по лестнице шаги, и этот проклятый мешок, наконец, был с меня снят, никакого облегчения я не почувствовал.

Меня больше беспокоил мой конфуз, чем последствия того, что я пойман как шпион. Я скрестил ноги, пытаясь скрыть свой позор. Мне развязали руки, и я почувствовал тысячи жал, вонзившиеся мне в плоть — это кровь стала возвращаться в конечности. Эта боль усилилась из-за ран у меня на ладонях, и я едва сумел сдержать мучительный крик. Я был полон решимости не позволить своим похитителям воспользоваться моими страданиями.

Моим глазам потребовалась минута, чтобы привыкнуть к свету, и когда это произошло, я увидел, что окружен тремя людьми, один из которых держал в руках мой собственный пистолет, наведенный не совсем прямо на меня, но глаза его бдительно следили за мной. На нем был берет, а на лице его красовались сталинские усы со свисавшими вниз концами. Другой, высокий, с военной осанкой, седыми волосами ёжиком, развязывал руки моему сержанту, который сидел на стуле в нескольких метрах передо мной. Третий, смуглый, с морщинками на глазах, как будто ухмылявшийся какой-то шутке, которую знал только он один, вытряхнул на пол мой ранец и стал рыться в моих вещах. Я стал наблюдать за его действиями с некоторой внутренней дрожью.

Он обнаружил там мою трубку, хорошую, гораздо лучшую, чем обычные пенковые, а затем осмотрел целый набор моих чернильных ручек. Я затаил дыхание, до тех пор, пока он не перешел к другому. Но затем он открыл коробку, в которой лежал на первый взгляд обычный кусок угля. Он взял его, перебрасывая из одной руки в другую, осмотрел его, недоумевая, а затем собирался уже ударить им по каменному полу. Мой сфинктер напрягся, и эта реакция не имела ничего общего с обычным утренним опорожнением пищеварительного тракта.

«Стойте!», наконец, закричал я по-румынски. «Не делайте этого, а не то отправите всех нас на тот свет!»

Он замер. Так же, как и двое других. Они уставились сначала на меня, а потом посмотрели куда-то поверх моего плеча. Я обернулся и увидел своего сержанта, сидевшего позади меня и привязанного, как и я, к стулу. Он лыбился, как ребенок рождественским утром. «БА-БАХ!», закричал он, испугав нас всех. Я был рад тому, что он, казалось, был теперь в лучшем состоянии, по крайней мере, не в таком плохом, как раньше.

«И какую же опасность представляет кусок обычного угля?», спросил чей-то голос, раздавшийся откуда-то с верхних ступенек лестницы.

Я вгляделся в черный силуэт спускавшегося вниз человека. Когда он вышел на свет, я увидел, что это господин весьма благородной и почтенной внешности, по меньшей мере лет семидесяти, с большой головой, чисто выбритый, с огромным лбом, густыми бровями и широко расставленными умными голубыми глазами.

А затем вниз по лестнице, как ангел с небес, спустилась молодая рыжеволосая девушка, которая, возможно, являлась самой прекрасной представительницей слабого пола, которых я когда-либо встречал в своей жизни. Ее потрясающие рыжие волосы были длинными, ниспадавшими на плечи большими волнами цвета красноватой ржавчины; поразительно зеленые глаза всматривались в собеседника сквозь густую челку, и были очень похожи на глаза настороженной, подозрительной рыси, следящей за вами из высокой густой травы. Кожа ее была такой бледной, что, казалось, она светилась. Фигурка у нее, похоже, была легкой, но это было трудно разглядеть под просторной кофтой и мешковатыми мужскими штанами, которые поддерживались, похоже, не поясом и не ремнем, а завязанным мужским галстуком.

Ее буквально окружала какая-то чувственная аура, словно сияние нимба из-за освещаемого солнцем облака, и меня сразу же заинтересовали ее формы под этим ее свитером, затмившие то конкретное текущее обстоятельство, что я схвачен этими людьми и нахожусь у них в руках.

Или тот факт, что она направила мне в грудь ствол немецкого Люгера. Мне вспомнилась фраза, сказанная моим отцом, когда власти объявили о наборе женщин в вооруженные силы.

«Женщине доверять оружие нельзя», заявил он. «Женщины очень возбудимы при любом стрессе. Они слишком хрупкие, слишком эмоциональные существа». Тогда я с ним согласился, несмотря на солидную выволочку, полученную от мамы. Я никогда не думал, что окажусь в таком состоянии, когда мне придется проверять на себе самом его теорию.

«Ты! Кто такой?», потребовала она от меня ответа. Я никогда не видел раньше настолько готового к убийству человеческого существа. Взгляд ее глаз был пугающе напряженным, исполненным лютой ненавистью. Видно было, что ей очень хотелось убить меня, она еле сдерживалась.

«Другая сторона вопроса — кто вы?», возразил я, бросив взгляд на отворот своей куртки, куда я прикрепил капсулу с цианистым ядом. Ее дал мне один агент УСС, американец, в Лондоне, чтобы я принял его в том случае, если попаду в плен к противнику. Передо мной стояла дилемма: достаточно ли я храбр, чтобы сделать этот мрачный шаг, дабы не раскрыть тайн под пытками? К моему ужасу, или же к радости, этой чертовой пилюли смерти там не оказалось — вероятно, она потерялась во время нашего ужасного, крайне неудачного перехода через реку, ставшего для нас катастрофой.

«На кого мы похожи?», спросила девушка. «Если бы мы были солдатами румынской армии, ты был бы уже давно в кандалах, и тебя бы везли в Бухарест. А если бы мы были немцами, ты был бы уже без нескольких ногтей и нес бы ахинею о том, какого цвета панталоны Черчилль надевает по воскресеньям».

То, что она сказала, было весьма резонным.

«Ваш позывной?», спросил пожилой господин на английском языке, чуть подпорченном легким акцентом, не немецким, но каким-то языком из той же лингвистической семьи.

«Перфлит[7]», ответил я. Я сам выбрал себе такой позывной.

«Кто командир?»

«Майор Сэмюэль Ф. Биллингтон».

Старик кивнул головой. Теперь настала моя очередь.

«А ваш позывной?», спросил я.

«Ледерблака», сказал он. Ответ был верным; и он являлся моим брашовским связным, которому я сам и придумал такой позывной, от древненорвежского слова «Ledhrblaka»

(«Кожаные крылья»), означавшим летучую мышь. И оно очень ему подходило; его кожа была такой же морщинистой и в складках, как старая шорно-седельная кожа.

«Можете звать меня профессором. Мы приносим вам свои извинения за такой грубый прием, но к нам поступали сведения о том, что немецкие и румынские шпионы выдают себя за английских спецназовцев, чтобы внедриться в Сопротивление».

«Не беспокойтесь», сказал я. «Я все понимаю, неизбежные издержки войны и все такое».

«Мы ждали вас в назначенной зоне высадки», сказал старик. «Что случилось?»

«Наш пилот по ошибке высадил нас возле Красного озера», сказал я ему. «Нам пришлось добираться сюда, как уж смогли, на свой страх и риск».

Девушка впилась в меня своими изумрудными глазами: «И что же вы тут забыли?»

«А вы кто такая?», спросил я, не столько как разведчик, сколько для того, чтобы перевести наш разговор на менее формальную основу.

«Возможно, твой злейший враг». Она подошла ко мне ближе и встала прямо передо мной. Я вдруг вспомнил о том, в каком позорном состоянии я находился, и о сопутствующем запахе, исходившем от моих коленей.

«Я не такая доверчивая, как мой отец», продолжала она, и ее мрачное угрожающее поведение подтвердили для меня ее настрой. «Еще раз спрашиваю, зачем вы сюда прибыли?»

И вот тут уже настал мой момент объясниться. Обмен нашими подпольными формальностями закончился, и я, наконец, получил возможность выступить с речью, которую я репетировал с того дня, как познакомился в клубе Сент-Джеймс с Гаем Гиббонсом, и он поинтересовался у меня, не хочу ли я поступить на службу в SOE[8].

Я встал, чтобы начать свою речь. Мои мокрые штаны прилипли к бедрам самым неудобным образом. Я старался не обращать внимания на свое отвратительное состояние и сконцентрироваться на том, что говорю.

«Я прибыл сюда, чтобы обеспечивать оперативную связь между вашим местным сопротивлением и Великобританией».

«И на фиг ты нам тут нужен?», снова встряла девушка.

«Пожалуйста, не перебивайте». Я боялся, что если она это опять сделает, то я потеряю нить своей заученной речи, и мне придется начать все сначала. «Нам известно, что в Первой Мировой войне немцы уступили только благодаря падению морального духа и развалу экономики, вызванному британской морской блокадой, в дополнение к обычной войне. Мы уже видели, что организованные движения сопротивления на оккупированной врагом территории, наподобие таких организаций, как Шинн Фейн в Ирландии и китайских партизан, действующих против японцев, могут оказать огромное влияние на такое состояние морального духа».

«Пока что вы только перевозите уголь в Ньюкасл». С каждой минутой она становилась все менее привлекательной.

«Эээ… британская блокада… организованное сопротивление… Ирландия… Ах да, и вот мы в SOE составили план по снабжению и мобилизации тайных армий по всей Европе. Во-первых, чтобы сковать силы Оси [гитлеровской Германии и её союзников], когда в конечном итоге произойдет вторжение».

«А что же будет до того, пока не наступит это желанное “когда”?» Она превратилась в натуральную какую-то затычку.

«Разжечь и раздувать пламя восстаний на порабощенных землях Европы, используя различные методы, включая промышленные и военные диверсии и саботаж, волнения и забастовки на предприятиях, непрекращающуюся пропаганду, нападения на предателей и лидеров нацистской Германии, бойкоты и беспорядки, а также проводить операции стратегического значения». Я был горд тем, что у меня получилось протараторить все важное без ошибки.

«Миленькая небольшая лекция». Она язвительно улыбнулась.

Несмотря на мое раздражение оттого, что она меня немного утомила, я должен признаться, что испытал какое-то одурманивающее потрясение моего либидо, когда она сочла меня достойным этой улыбки.

«Думаю, ты заслуживаешь того, чтобы тебя погладили по головке», продолжила она, с чуть более ощутимым сарказмом. «Но в последний раз спрашиваю, зачем ты нам нужен?»

«Я могу координировать сброс с самолетов оружия и боеприпасов, и всего другого, что вам может понадобиться», ответил я. «Например, вот этот кусок угля.

На самом деле это взрывчатка, которую можно бросить в топку паровоза. И таким образом, скажем, превратить вражеский поезд в небольшую груду обломков. Или можно спрятать его в печке или в кухонной печи казармы и превратить их сон в вечный».

Трое мужчин поглядели на этот кусок угля с несколько большим уважением.

«И как ты собираешься координировать эти сбросы нам?», спросила она.

«С помощью радиостанции».

«И где эта твоя радиостанция…?»

«Эээ… в данный момент она в несколько испорченном состоянии», смущенно признался я. «По пути сюда мы потеряли ее при переправе через реку».

Она покачала головой, глядя на меня.

«Там были волки», добавил я.

«Это безнадежно, тупик», вот все, что она сказала, и сердце мое упало — в глубокую беспросветную пропасть.

«Молодой человек», обратился ко мне ее отец, чуть более миролюбиво. «Мы раньше с вами нигде не встречались?»

Он вгляделся в мое лицо своими проницательными глазами, а я, в свою очередь, всмотрелся в его.

«Нет», признался я. «Не припоминаю, чтобы мы встречались где-нибудь раньше».

«Однако», продолжал он, «описанные вами акции Сопротивления не останутся без последствий. Репрессии со стороны немецких оккупантов гарантированы».

«И мы уже стали жертвами этих последствий», добавила его дочь, и в помещении, казалось, стало холоднее и темнее. «И как раз сегодня».

И они стали рассказывать мне о событиях на празднике дня Святого Георгия в Брашове, о появлении на нем некоего майора Рейкеля и о том, как он тут же стал зверски уничтожать население.

А пока они это рассказывали, я следил за тем, как человек с позывным Ледерблака снял повязку с головы моего сержанта и весьма профессионально осмотрел его рану, отчего я решил, что он, возможно, врач.

«Рана очень серьезная», сказал он. «Я вообще удивляюсь, что вы в сознании и способны передвигаться. Что произошло?», спросил он шотландца, который тупо смотрел вдаль.

И действительно, рана оказалась даже хуже, чем когда я увидел ее в первый раз: кожа болезненно покраснела или вовсе сошла, и под ней были видны блестящие кости черепа.

«Во время нашей выброски на парашютах сержант ударился головой о камни. В километрах от назначенной зоны высадки — это был результат того, что я бы назвал, мягко говоря, отвлекшимся пилотом. И с тех пор, как он пришел в сознание, он демонстрирует некоторую умственную недостаточность, определенную сбивчивость рассудка, боюсь, у него крыша поехала».

Я коротко рассказал им об этом. (Я не стал подробно останавливаться на том, какому опасному риску для собственной жизни я подвергся, спасая сержанта из пропасти, хотя упомянул о травмах своих рук). Я добавил также краткое описание того, как мы шли с гор в обход Красного озера к Брашову, описал нашу встречу с какой-то доброй старухой, обработавшей нам раны, о том, как нам помог ее родственник, довезший нас на грузовике к месту встречи с еще одним добрым самаритянином — вместе с которым мы отправились в опасный поход через горы на лошадях, и о том, как мы потеряли нашу радиостанцию во время опасной переправы через реку.

Я не стал говорить, как за нами гналась волчья стая, чтобы не звучать излишне мелодраматично.

Старик ощупал пальцами череп сержанта бережно, но очень умело. Сержант просто сидел неподвижно, как будто ему измеряли голову для нового котелка.

«Как его имя?», спросила девушка. «Ну или позывной, если вы уж так настаиваете на этой своей дурацкой скрытности».

«Эээ…» Мне вдруг стало стыдно признаться в том, что я не знаю, как зовут сержанта. Когда мы впервые встретились с ним на египетском аэродроме, из-за шума пропеллеров самолета наши представления друг другу были малопонятными, и я не расслышал ни слова из того, что он сказал. Тогда я махнул на это рукой, думая, что у меня будет уйма времени потом, чтобы узнать о нем подробнее. Но этот момент, из-за его травмы головы, случившейся позднее, так и не наступил. С тех пор он не ответил ни на один мой вопрос, и я обращался к нему только по званию, обозначенному на его форме, до того, как он переоделся в гражданскую шпионскую одежду.

Все смотрели на меня, ожидая ответа.

«Эээ… он проходит под позывным Ренфилд», сказал я им, постаравшись это сделать как можно увереннее. Мне показалось, что я услышал, как девушка ахнула, услышав это имя, а старик как-то особенно нахмурился, посмотрев на меня. Даже не знаю, откуда взялось это имя. Хотя вообще-то знаю — меня так впечатлил этот проклятый роман, и он оказывал на меня особое влияние теперь, когда я находился в стране, где происходит его действие.

Кошки на крышах, на черепицах,

Кошки с сифилисом и геморроем,

С жопами, сморщенными в улыбки,

Они упиваются радостью блуда.

Сержант — думаю, мне придется называть его отныне Ренфилдом — запел эту срамную песенку[9], как школьник на концерте. Все замерли и в изумлении уставились на этого поющего петухом шантеклера, и я почувствовал некоторый стыд. Какое странное первое впечатление мы произвели на них: я в обоссанных штанах и вульгарный Фрэнк Синатра.

«Он так себя ведет», сказал я им, «после того, как ударился головой. Или же, возможно, у него была такая привычка до того, как я с ним познакомился».

А Ренфилд меж тем продолжил свою петушиную трель:

У бегемота, похоже,

Редки поллюции,

Но когда они происходят, то текут ручьями,

И он упивается радостью блуда.

«Вы врач?», спросил я профессора, пытаясь отвлечь их от этой странной выходки.

«И врач тоже, помимо всего прочего», ответил он и повернулся ко мне. «Вы сказали, что поранили руки. Дайте посмотрю».

Осторожно сняв перчатки, я протянул ему свои пораненные руки, чтобы он их осмотрел. Я не мог не вздрогнуть, когда он удалил с них припарку, наложенную старухой.

«Кожа содрана серьезно», констатировал старик, осторожно ощупывая мои разодранные ладони. «Ему нужно наложить свежую повязку». Старик сказал это рыжеволосой девушке. Она кивнула и стала подниматься вверх по лестнице.

«Я вытаскивал сержанта из пропасти со скалы на парашютных стропах, и в руках у меня скользил нейлон», сказал я ему. «Я не мог его выпустить, иначе он бы упал и разбился насмерть, это уж точно».

Рыжая вернулась, вручила отцу бинты и стала прочищать сержанту рану, прикладывая ватные тампоны, чем-то смоченные, по запаху, видимо, меркурохромом.

«Похоже, у вас был еще тот походик», заметила рыжая, и я почувствовал, что покраснел.

«Что это за мазь?» Старик тронул пальцем пасту, которой были покрыты мои ладони, и понюхал ее.

Я объяснил ему, что та пожилая женщина в горах была так добра, что наложила мне на руку какую-то припарку. Он восхищенно улыбнулся и сказал мне, что руки мои очень неплохо заживают, и, к моему удивлению и радости, я обнаружил, что это действительно так. Он стал меня расспрашивать об этом, и я описал ему снадобье, примененное этой старушкой, а он в ответ сказал мне, что изучал местные народные лекарственные средства, пока его исследования не были прерваны войной.

Закончив с моими руками, он вновь принялся за Ренфилда. При содействии девушки он зашил рану и очень профессионально перевязал сержанту голову. Что было значительно лучше по сравнению с моими любительскими усилиями.

«У вашего спутника тяжелая черепно-мозговая травма. Здесь мы ничего не сможем с этим поделать, и не думаю, что какая-либо местная больница или врач способны справиться с таким случаем. Но эта опасность гораздо меньше той, если он начнет петь свои серенады и скабрезные арии персоналу какой-нибудь румынской больницы на английском языке и таким образом раскроет свое происхождение. Он будет тут же арестован», сказал он. «Мой совет — оставить все как есть, и надеяться на лучшее. Он может сам собою выздороветь».

Тут, как по сигналу, Ренфилд вновь затянул свою песенку:

У страуса очень прикольный член,

И не часто он трахается этим своим фитилем,

Поэтому, когда он трахается, он сует его очень быстро,

Упиваясь радостями блуда.

К этому моменту новизна стерлась, и никто больше уже не смотрел в изумлении на сержанта. Но ему было все равно. Думаю, он пел только для собственного удовольствия.

Профессор переключил свое внимание на рану у меня на колене, полученную при падении в реку. Он не выказал ни малейшего отвращения, задирая мне штанину, всю в моче, и я был крайне благодарен ему за его такое профессиональное отношение. Он сказал мне, что нужно будет прочистить рану и, возможно, потребуется наложить несколько швов. И пообещал мне душ и смену одежды.

Голова у Ренфилда была вся забинтована, как у Тутанхамона, но он глядел на всех, радостно сияя улыбкой идиота.

Ну а ты по утрам тащишься от стояка

(Это мочевой пузырь давит на предстательную железу),

И у тебя нет женщины, так что дрочи вручную,

Упиваясь сладостным блудом.

К моему изумлению, профессор вместе с рыжей разразились громким хохотом на этой последней строфе, остальные тоже присоединились к общему смеху. И я тоже.

Старик повел нас вверх по лестнице, и по пути я попробовал задать вопросы относительно сегодняшнего вторжении эсэсовцев. Они подробно рассказали мне о событиях на брашовской площади, о массовом убийстве гражданского населения и о том, как мэр был пронзен штыками. Я был потрясен молчанием, воцарившимся после рассказа об этих варварских убийствах. Все погрузились в скорбную, мрачную тишину.

Зачастую это единственное, чем мы можем почтить умерших — почтительным скорбным молчанием. Но в случае с дочерью профессора все было совсем не так. Лицо ее помрачнело, и она тихо сказала: «Я убью их. Каждого из этих сволочей. Убью их всех».

Именно в этот момент я понял, что влюбился.

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

(Дипломатической почтой)

ДАТА: 25.4.41 КОМУ: ОБЕРГРУППЕНФЮРЕРУ СС РЕЙНХАРДУ ГЕЙДРИХУ.

ОТ: МАЙОРА СС ВАЛЬТРАУДА РЕЙКЕЛЯ.

Контроль над местным населением Брашова установлен. Румынские военные дали нам полный карт-бланш. Приступлено к искоренению структуры сопротивления. Задержание подозреваемых и использование различных методов допроса в конечном счете обеспечат и выход на их руководство.

Одновременно проведены публичные демонстрации нашей принципиальной позиции в отношении любых возможных актов мятежа.

Хайль Гитлер.

ИЗ ВОЕННОГО ДНЕВНИКА ДЖ. ХАРКЕРА

(Расшифрованная стенография)

27 АПРЕЛЯ 1941 ГОДА.

Эта эсэсовская сволочь, некто майор Рейкель, еще раз, и с еще б; льшим зверством, продемонстрировал свою жестокость в отношении преследований всех, кто связан с Сопротивлением.

На следующее же утро после кровавой расправы в Юрьев День эсэсовцы провели облавы на девять домов, и в общей сложности пятнадцать мужчин, как молодых, так и стариков, были доставлены в Ратушу и брошены в подвал. Всю ночь были слышны вопли и плач собравшихся на улице женщин — матерей, жен и дочерей. Стоны и крики от боли изнутри смешивались с воем этих безутешных женщин снаружи, сливаясь в горестный мадригал, мучивший любого, кто его слышал.

Один из этих людей, схваченный дома прямо на глазах перепуганной до смерти матери, молодой парень по имени Вуя, действительно являлся членом местной партизанской ячейки. Немцы нашли несколько пар форм румынской армии, спрятанных под полом его курятника, а также тайник с оружием в заброшенном колодце на принадлежавшем ему участке.

В SOE во время подготовки нас учили, что под пытками ломаются все. Без исключения. Так что вопрос лишь в том, как долго вы сумеете продержаться. Но в то же время каждый обязательно должен молчать до тех пор, пока он в силах, чтобы дать время своим соратникам скрыться.

Вуя заговорил через день. Сопротивление организационно к этому уже было готово, создав независимые друг от друга ячейки из двух и трех человек на низшем, первичном уровне. Вуя выдал имена. Одного из них, по имени Жигмонд, вытащили из его мясной лавки, прямо в окровавленном фартуке. Ему было приказано бежать, но он повелся на миф, что такой сильный человек, как его дорогой друг Вуя, способен выдержать все, что могут сотворить с ним нацисты. Это обстоятельство, а также его бизнес и большая семья заставили его остаться в городе, и он не поддался никаким мольбам скрыться.

Шмайсер и гранаты, которые Жигмонд спрятал в туше свиньи, были у него конфискованы в качестве дополнительных доказательств, если таковые вообще были необходимы, его вины.

Третья ножка треножника их ячейки выполнила приказ, бежав в другую партизанскую группу на север, избежав ареста. Он ушел всего за несколько часов до появления нацистов у его мастерской по обивки мебели.

Рейкель, должно быть, решил, что выжал из этих двух несчастных всю ту информацию, какую только мог. Через два дня после того, как их схватили, их обоих, и Жигмонда, и Вую, показательно провели через весь город, а затем привязали стоя к пулеметному станку, установленному на платформе трехчетвертного грузовика [грузоподъемностью в три четверти тонны — Прим. переводчика]. Об этом тут же стало известно всему городу, и даже мне разрешили не прятаться и понаблюдать за развернувшейся затем публично устроенной трагедией:

Профессор, его дочь и я вместе прошли пешком небольшое расстояние от их дома, около полумили, до пересечения двух дорог, где собралось множество местных жителей. Над нашими головами на телефонных проводах расселась стая ворон, словно они тоже намеревались смотреть на сцену казни. Я старался не воспринимать это предзнаменование слишком серьезно. И это оказалось моей ошибкой. При приближении нацистского грузовика и сопровождающих его машин птицы взлетели, закружившись над нашими головами, как какие-то предвестники смерти из произведений Э.А.По.

Лица обоих несчастных были окровавленными, распухшими, все в синяках, кровоподтеках и ссадинах, лицо Вуя было особенно настолько вспухшим от кровотечений, что глаза его превратились в какие-то две узкие щели. Руки у них были искалечены, вывернуты и переломаны, пальцы совершенно неестественным образом изогнуты.

В промежности на штанах у них были видны крупные пятна крови, причина их появления была не совсем ясна, но заставляла представить себе самые ужасающие вещи.

Жигмонд пытался держать голову высоко и демонстративно дерзко, но то ли сил у него не было, то ли боль подвела, и он начал сползать вниз по шесту, на котором он был привязан. Два охранника за волосы подняли его обратно в вертикальное положение. Вуя стоял, опустив голову, глядя под ноги в пол, если ему вообще было что-то видно сквозь опухоль. Была ли эта его поза вызвана его моральным крушением, или его стыдом или измученностью, сказать было невозможно.

Часть горожан, стоявших у дороги, смотрели на них, некоторые отводили глаза, некоторые вообще отворачивались. Невозможно было понять, было ли поведение последних продиктовано отвратительностью этого действа или же протестом против унижения этих двух храбрых людей, двух несчастных, обреченных душ, которыми они действительно в те минуты являлись.

Процессия — две немецких военных машины спереди и сзади грузовика — остановилась у одного из перекрестков главной въездной магистрали в Брашов с севера.

Здесь в землю были вбиты колья, и обе жертвы были к ним привязаны, по рукам и ногам, распростертым в стороны таким образом, что их тела перекрывали узкую дорогу.

К этому времени движение остановилось, и на дороге встало шесть или семь машин. Никто даже не смел жаловаться. Оцепление из вооруженных нацистов было вполне способно отбить охоту к любым протестам. И поэтому мы просто стояли и ждали, в основном молча, лишь иногда были слышны приглушенные голоса, как будто присутствовавшие находились в церкви, а не под пасмурным весенним небом.

Прибытие майора Рейкеля, о котором я был уже много наслышан, оживило толпу. С каждой минутой количество собравшихся росло. Из остановленных машин стали выходить пассажиры, посмотреть, из-за чего их задерживают. Стали подходить местные жители из близлежащих домов, узнать, в чем дело. Майор прибыл на сильно шумевшем полугусеничном грузовике.

Я стоял на пастбище, вместе с тридцатью или сорока другими зрителями, ощущая себя ёжиком среди новорожденных котят. Я чувствовал себя еще очень неловко в новой подпольной маскировке — поношенных мешковатых штанах и кожаном пальто, которое висело на мне, как палатка без шестов. Но майор, стоявший высоко на машине, не обратил на меня никакого внимания.

Рейкель — меня проинформировали, что это и был тот самый зверюга, устроивший кровавую расправу на центральной городской площади, — с властным видом вышел из своего полугусеничного грузовика и подошел к двум партизанам, распростершимся на дороге и перегородившим по ней проезд. Он не сказал ни слова, а лишь бегло осмотрел их, с еле заметной улыбкой на своем холодном лице, а затем просто вернулся к своей машине и забрался на нее. Вновь встав на ней, выпрямившись во весь рост, он кивнул своему лейтенанту.

Этот лейтенант, по имени Гут, крикнул собравшейся толпе: «Пусть это станет предупреждением. Любая террористическая деятельность будет наказана. И не только конкретные преступники. Граждане, которые позволят этим повстанцам скрываться среди вас, будут наказаны по той же квоте, установленной вашим бывшим мэром.

То есть каждый седьмой». Затем он подошел к первому стоявшему в очереди автомобилю. Это был большой двухтонный безбортовой грузовик, которым управлял какой-то бородач.

«Поезжай», приказал лейтенант водителю.

Этот мужчина посмотрел из кабины на двух людей, лежавших прямо у него на пути. Объехать их было невозможно, так как с одной стороны дороги была крутая канава, а с другой ее ограничивал высокий бордюр. Водитель покачал головой.

Нацист поднялся на подножку, достал пистолет и приставил ствол к виску непокорного водителя. Бородач включил низшую передачу. Машина медленно покатилась вперед.

Вуя и Жигмонд повернули головы и увидели приближающиеся колеса, большие, черные, шипованные покрышки.

«Быстрей!», закричал Жигмунд.

Водитель закрыл глаза и с силой нажал на педаль. Двигатель взревел, и огромный механический зверь рванул вперед.

Массивные колеса переехали людей.

Водитель, со слезами на закрытых глазах, вздрагивал при каждом подскоке.

Раздался крик — одной из жертв, кого конкретно, было сложно понять. Послышались и гневные протесты из числа зрителей.

После того, как немец спрыгнул с подножки, водитель, увеличив скорость, помчался дальше, стремясь, полагаю, оставить весь этот кошмар позади.

Следующая машина была вынуждена сделать то же самое, затем следующая и так далее. Изуверские упражнения в терроре продолжались снова и снова, до тех пор, пока обе жертвы не превратились в кровавые мокрые места на дороге. Один из водителей, молодой человек с глубокой заячьей губой, закричал самому себе, проезжая этот небольшой отрезок.

Рейкель наблюдал за нами с довольным и практичным видом, а затем уехал, сделав свое дело и донеся населению свою мысль. Толпа свидетелей рассеялась, как утренний туман под взошедшим ярким солнцем.

Когда я направился вслед за Ван Хелсингами обратно к загону своего обитания в подвале, старик, мой связной, и его такая раздражительная, но соблазнительная дочка остановились поговорить с двумя людьми, притаившимися в тени большого вяза.

Я тоже остановился вместе с ними, желая попросить профессора попытаться связаться с Лондоном и попросить сбросить мне с самолета новую радиостанцию. Но общее настроение было очень мрачным, в подлинном смысле этого слова, и я решил не поднимать эту тему. Мы все посмотрели друг на друга.

«Предупреждение, они сказали», произнес один из этих людей. «А больше похоже на показательную жестокость».

«Это нам показали анонс, образчик грядущего мира», сказал профессор.

«Вы должны согласиться, Ван Хельсинг», сказал другой. «Настало время черепахе втянуть голову».

Ван Хельсинг! Я остолбенел. Эти слова прозвучали как ведро ледяной воды, которым плеснули мне в лицо. Остальную часть разговора я даже не слушал, после того как это имя эхом пронеслось у меня в мозгу, словно крик в туннеле. Ван Хельсинг!

На обратном пути к коттеджу я пребывал в полусумеречном, ошеломленном состоянии. Ван Хельсинг! Я не в силах был оторвать глаз от старика перед собой. Представьте себе, если бы персонаж какого-то мифа и легенды материализовался прямо перед вами, и как будто внезапно предо мной возник бы Улисс или король Артур и пригласил бы меня отужинать вместе. Ван Хельсинг! Голландский врач, философ, литератор, юрист, фольклорист, педагог. Коллега моего деда. Герой Книги!

Когда мы добрались до их дома, мне сказали опять вернуться в подвал, и я это сделал, хоть и неохотно. Кому захотелось бы покинуть общество Алого Первоцвета?[10]

Но я пошел.

В ошеломленном состоянии я спустился по лестнице в подвал и обнаружил там Ренфилда (теперь именно так его все и называли), в компании с теми тремя, которые нас схватили. Пол в этом помещении был грязным, тут пахло землей и луком со стеллажей, на которых хранились овощи. Полки на них были уставлены банками с домашними вареньями и консервами, другие — инструментами, банками с гвоздями и разными другими мелочами, запчастями для велосипеда. Единственным воздушным выходом тут был угольный желоб, окон не было, стены из гладкого речного камня. В центре подвала было сыро, там стояло несколько разномастных стульев, небольшой стол, на котором красовалась бутылка вина, покрытая калейдоскопом капель воска, и две раскладушки, которые были принесены сюда специально для нас с сержантом.

Темно и мрачно, по большому счету, однако не скажу, что неудобно, учитывая тот факт, что еще пару дней назад я думал, что меня ожидает лагерь для военнопленных, а то и еще что-нибудь похуже.

«Покажи-ка нам свои игрушки», сказал один из них, назвавшийся Хорией. Никто из них пока что не раскрыл своих настоящих имен, только свои позывные, по-прежнему соблюдая в отношении нас конспирацию.

Ранее я уже успел немного поболтать с Хорией и двумя другими парнями, Клошкой и Кришаном, моими похитителями. Они все были так привязаны друг к другу, как будто были тройняшками. Хория был невысокого роста, он щеголял довольно впечатляющими сталинскими усами, одно крыло у которых постоянно свисало, отчего его лицо казалось немного кривым. Он носил берет — подозреваю, не из-за того, что он был так хорошо пошит, а чтобы скрыть избыток лысой кожи на голове в северной империи. Он был убежденным коммунистом, воспитанным в этом духе в Советском Союзе.

Клошка был его полной противоположностью: он был высоким, постарше, с седыми и коротко остриженными волосами, как щетина на щетке стоявшими прямо, с лохматыми бровями, изгибавшимися вверх, к его вдовьему мыску, и прямой, почти стальной осанкой, как и подобает бывшему члену «Железной Гвардии», легендарному Румынскому Легиону Михаила Архангела — религиозным фанатикам, которые открыто исповедовали мученичество. Они убили четырех премьер-министров еще до прихода к власти Антонеску, который их распустил, и многие из них были брошены в тюрьмы.

У третьего, Кришана, лицо было смуглым, цыганским, с постоянной черной щетиной, а глаза прищуренные, как будто он вглядывался внутрь накуренной, полной дыма комнаты. Казалось, он всегда был готов рассмеяться, и он действительно часто смеялся, сверкая золотыми зубами, как сокровищами Али-Бабы в темной пещере.

У этих людей не было ничего общего. И при других обстоятельствах они вообще-то могли бы воевать друг с другом, но в данный момент их объединяло одно — ненависть к нацистам и/или Антонеску. То, что произойдет между ними после войны, сейчас было страшно даже представить себе, но теперь они являлись пока союзниками.

Под мрачноватым светом лампочки над головой я открыл свой вещмешок и устроил им небольшое шоу своих безделушек, которыми снабдили меня мои дорогие друзья из научно-исследовательских отделов SOE, а также нескольких предметов, которые дал мне мой американский помощник по УСС для того, чтобы «испытать их в полевых условиях» для своего собственного шпионского бюро.

Среди них была моя трубка, которая могла прилично дымить, при подходящей возможности, но кроме того, при повороте стрежня, она стреляла пулей.

Я продемонстрировал им невидимые чернила, без которых не обходится ни один секретный агент. Миниатюрный фотоаппарат размером с наручные часы и замаскированный под таковые. Пистолет Welrod с глушителем. Черный Джо, взрывчатку под видом куска угля. Их особенно позабавило аналогичное устройство в виде куска конского навоза.

Вся троица пришла в восторг от сигарет, обработанных ацетатом тетрагидроканнабинола — экстрактом индийского гашиша, которая по идее должна действовать как сыворотка правды. Идея заключалась в том, чтобы при общении или на вечеринке дать такую сигаретку противнику и после этого выжать у него необходимую информацию.

Кришан хотел опробовать одну из них на Хории, чтобы узнать, действительно ли он пользуется благосклонностью со стороны некоей Флоареи, но я вынужден был отказать, поскольку мой запас был ограниченным.

Наконец, я преподал им небольшой наглядный урок, нарисовав на земляном полу какой-то палочкой схему, как использовать карманную ручку-запал (капсюль-предохранитель), с зажигательной смесью и задержкой по времени. В SOE ее называли карандашом времени, и каждый из них можно было настроить на взрыв, отстоящий по времени от десяти минут до тридцати дней. Для этого нужно было лишь нажать на выступ на этом устройстве, чтобы выпустить кислоту, разъедавшую провод. И когда проводок обрывался, внутри детонировал запал, воспламенявший прикрепленную взрывчатку.

У нас состоялась довольно оживленная дискуссия по поводу практичности и возможного применения этих различных дьявольских инструментов, они курили свои окурки, а я пытался поддерживать огонь в своей трубке дольше тридцати секунд. У меня еще оставалась небольшая коробочка с табаком «Аркадия». Мы распили бутылочку посредственного токайского, который Клошка буквально материализовал из своего кожаного пальто, как фокусник, достающий кролика из шляпы.

Они пришли в полный восторг от моей небольшой презентации, и хотели, чтобы я продемонстрировал им действие и всего остального. Но поскольку число таких безделушек у меня было ограничено, а радиостанции, чтобы попросить прислать мне еще, не было, я отбоярился от них по поводу наиболее опасных разработок и дал им возможность поэкспериментировать с невидимыми чернилами, добавив, что подходящей заменой им могут быть молоко и моча. Это повлекло за собой опробование всех трех жидкостей. В результате вскоре в воздухе стал ощутим запах спаржи, и я воспользовался этой возможностью, чтобы сделать новые записи в этом дневнике.

Ренфилд же меж тем был занят собственным вещмешком, в котором содержалось несколько коробок гелигнита [взрывчатое вещество на основе нитроглицерина — Прим. переводчика], капсюли-детонаторы, бикфордовы шнуры, предохранители, детонаторы и катушки с проводами. Я посматривал на него, следя за тем, как он обращается со взрывчаткой, которой вполне хватило бы, чтобы уничтожить дом, в котором мы поселились, но он действовал, казалось, настолько аккуратно и здраво, как будто полностью отдавал себе отчет в своих действиях, и как будто используя все свои умственные способности. Он бережно проверял каждый капсюль, тщательно обращаясь с ним, как часовщик, и возвращал каждую металлическую трубочку на положенное ей место в специально сконструированном ударопоглощающем ящике.

Гелигнит, сама по себе мощная взрывчатка, был безвреден, пока в него не вставят взрыватель, и он проявлял должную осторожность, держа его отдельно и подальше от запалов.

Это занятие, казалось, его успокоило, и вместо того, чтобы распевать одну из своих гадких частушек, он довольно гудел себе что-то под нос, как трудолюбивая пчела. Мне показалось, что я узнал мелодию «Бу-бу, детка, я шпион». Неужели, каким бы ослабленным от ранения он ни был, у него все же сохранилось чувство юмора?

…………………………

Пока он был этим занят, мысли мои вернулись к моему ошеломляющему открытию — Ван Хельсингу.

В детстве я остро чувствовал, что с моей семьей связана какая-то мрачная тайна, Нечто, о чем мы никогда не должны говорить. Мои отец и мать были непреклонны в том, что Книга и все, что с ней связано, являлись в нашем доме запретными темами. Естественно, самого существования этого табу оказалось достаточно, чтобы оно возбудило во мне подростковое бунтарство. Поэтому я стремился разгадать эту тайну всеми возможными способами. Мой дедушка, источник этой тайны, обнаружил этот мой интерес, альбом для вырезок, который я прятал под кроватью, во время одного из моих посещений его дома, где я часто гостил. Я усердно заполнял его обзорами фильмов, журнальными статьями и разнообразными материалами, всем, что я мог найти относительно Книги и Фильма. Если отношение моей матери и отца к этой теме о чем-то мне говорило, то я мог ожидать от него серьезного осуждения и наказания.

Но, воздавая должное уму и проницательности деда, вместо наказания и дальнейших строгих внушений, старик раскрыл мне свою тайну, и между нами возникло как бы некое тайное общество из двух человек, и он так ничего и не сказал моим родителям о том, что доверил мне тайну своего прошлого.

Не было никаких документов, никаких доказательств, подтверждавших ее истинность — только Книга, шрам на лбу моей бабушки Мины и содержимое моего альбома, несерьезные размышления о популярной художественной литературе. Я ловил каждое его слово, когда он стал рассказывать мне о событиях, трагических и иного рода, которые произошли так много лет назад. Я знал эту историю наизусть, и я настолько вжился в нее, словно я лично участвовал в тех событиях. Его версия этих событий часто отличалась от книги — например, шрам моей бабушки, который в опубликованном изложении чудесным образом исчез, но на самом деле я видел его каждый день, он лишь всегда у нее был прикрыт челкой.

В целом обе этих версии оставались верными, по крайней мере, в общем изложении событий, пусть и не в некоторых деталях. И все же, из-за этих разночтений, как мне кажется, я всегда немного в ней сомневался, думая порой, что все это может быть просто мистификацией, каким-то развлечением для моего любимого дедушки, чтобы подружиться со мной и привязать меня к себе, возможно, какое-то случайное сходство имен, которым он воспользовался, а я, доверчивый ребенок, в это поверил. Это крохотное, но придирчивое сомнение всегда грызло уголок моего разума, как крыса головку сыра.

Но теперь у меня было живое тому подтверждение! Ван Хельсинг! Еще один человек, связанный с теми событиями. И притом в стране, где все это и произошло!

Меня сжигало любопытство.

Я услышал, как открылась дверь в подвал, и голос его дочери объявил об ужине. Мы поднялись наверх, где на обеденном столе была накрыта приятная и сытная трапеза. Его дочь, Люсиль — наконец-то она назвала свое имя — приготовила итальянский ужин из лапши с соусом песто, форели из местных речушек, хрустящего хлеба из овсяной муки и оливкового масла, в которое можно было его макать. Вино, десертное «Котнари», 1928 года, более чем заслуживало своего названия

— «Цветущая Румыния».

Их дом был небольшим саксонским коттеджем, с тремя спальнями наверху и современными ванными комнатами. Нижний этаж также был переделан на современный лад, там располагалась обширная библиотека профессора и отдельный кабинет для медицинского осмотра и оказания помощи. Мебель была самых разных стилей и эпох, и в каждой комнате было множество предметов, собранных, как я полагаю, во время странствий Ван Хельсинга по всему земному шару. Этих диковинных вещей было предостаточно: чучела животных, засохшие сморщенные головы, каменные глыбы с иероглифами, древние кувшины. Он также, по-видимому, питал пристрастие и к современным устройствам, от стереоптиконов [проекторов для слайдов] до электрических массажных инструментов. Помимо впечатляющей библиотеки, во всех комнатах на всех, какие только возможны, местах лежали книги и журналы, даже на кухне и в туалете. К звукозаписывающим устройствам, казалось, старик питал особое пристрастие; проволочные и восковые самописцы и фонографы самых разных типов и фирм-производителей вынужденно складировались в одном из углов гостиной на первом этаже.

Когда мы обедали, в камине пылал и, треща, вспыхивал сильный огонь, с глухим ревом отправлявшийся в дымоход. Тело мое прониклось таким теплом, навевая сонливую вялость, что мне пришлось отодвинуться от огня подальше.

Во время трапезы профессор, который ел довольно умеренно, показал всем листовку, которую немцы развесили по всему Брашову. Она была на румынском языке, и в ней объявлялось, что в регионе отныне действует военное положение, введен комендантский час, который вступает в силу немедленно, и предупреждалось о том, что любое нарушение порядка или «действия, направленные против цивилизованного и мирного принудительного обеспечения военного режима, немедленно столкнутся с серьезными мерами справедливого возмездия и закона».

«Справедливости и закона», прошипела дочь.

«Они что, думают, это нас остановит?», с вызовом воскликнул Хория.

«Многочисленные другие репрессивные меры, такие, как кровавая расправа на площади, обратят народ против нас», предупредил Клошка.

Кришан кивнул: «Нельзя подвергать риску жизни ни в чем неповинных людей».

«И что вы собираетесь делать?», спросил я Ван Хельсинга. Я не отрывал глаз от этого человека, надеясь при удобной возможности задать ему множество вопросов, роившихся у меня в голове.

«Должен собраться Совет, на нем и рассмотрим наши дальнейшие шаги», ответил он.

«Мне кажется, когда-то очень давно вы были знакомы с моим дедом, Джонатаном Харкером, из Эссекса», решился я, наконец, открыв дверь, которая так долго была для меня закрыта.

«Боже мой!», воскликнул он и уронил вилку. После чего он стал вглядываться в черты моего лица, подобно тому, как заблудившийся человек рассматривает карту.

«Ну конечно! У вас его глаза, нос, подбородок. Как поживает… ваш дедушка, говорите? Боже, годы, годы летят… Как он? Он ведь был юристом, если я правильно помню».

«Да, но он оставил юридическое поприще и стал викарием после ваших… приключений. Англиканской церкви, конечно. С ним все в порядке. Он очень живой для своего возраста, когда мы последний раз с ним виделись».

«А ваша бабушка? Вильгельмина, верно?»

«Да, хотя ее так никто никогда не называл — все называли ее Миной. Она ушла от нас навсегда в 36 году. Грипп». Я вспомнил доброе лицо моей бабушки, как всякий раз, когда она отбрасывала челку, свисавшую у нее над бровями, я мельком видел шрам у нее на лбу, след от облатки, и жуткую историю, приключившуюся с ней, моим дедушкой и этим человеком.

«Мне очень, очень жаль. Ах, замечательная, чудная Мина, жемчужина среди женщин. Жизнерадостная и красивая девушка. Такая умная. И проявившая большую храбрость во время того, что вы назвали нашим “приключением”».

«Я горжусь тем, что ее девичья фамилия является моим вторым именем, Джонатан Мюррей Харкер, сэр».

И я протянул ему свою руку. Он пожал ее, и я ощутил его кожу, сухую, как осенние листья, длинные и тонкие пальцы. Но пожатие его руки было крепким для человека его возраста. Сколько ему было лет? Внешне он был полон жизненных сил и жадного до знаний разума.

«Подумать только, после стольких лет, и так случилось, что мы встретились, здесь…» Он изумленно покачал головой.

«Не такая уж это и случайность, сэр. Я сам просился сюда, даже боролся за это, вообще-то. Когда я был еще мальчишкой, я сидел на коленях у дедушки, и он рассказывал мне о событиях, выпавших вам на долю с ним, вместе с Миной и тем другим молодым человеком, Моррисом, доктором Сьюардом, бедной Люси…»

Я вдруг понял, почему его дочь, Люсиль, была наречена таким именем. Никто не обмолвился ни словом на сей счет. Я взглянул на Люси. «Люсиль» было слишком формальным именем для такой амазонки. Я немного смутился, но она лишь улыбнулась мне. Мне кажется, я почувствовал какое-то новое уважение или интерес с ее стороны к моей персоне, и я не мог не чувствовать себя теперь увереннее под ее взглядом.

«Люси Вестенра[11]…», задумался профессор. «Бедная, бедная Люси». Он на мгновение словно оказался в объятиях Мнемозины.

«Меня назвали в ее честь», сказала Люси, скорее, чтобы заполнить кратковременную паузу своего отца.

«Названа в честь той, которую я потерял равно как из-за своих собственных ошибок, так и из-за хищнического нападения со стороны сил зла», сказал Ван Хельсинг, и плечи его опустились в грустной печали, показывавшей, что прошедшие с тех пор годы не смягчили его скорбь по этому поводу.

«Пока мне не ясно, благословение это или проклятие», сказала Люси. «Пока еще».

«Ты нашла свой собственный путь, милая». Ее отец положил свою ладонь ей на руку, и она нежно взглянула на него. «Иногда он был извилистым и пролегал по разным уголкам земли, он был усыпан разбитыми сердцами у твоих ног вместо брусчатки, но ты самостоятельная девушка, в этом нет никаких сомнений».

Я повернулся к ней и собрал все свое мужество, возможно, благодаря вину.

«Значит, вы некоторое время путешествовали?», спросил я ее.

«Мой отец, надо отдать ему должное, поощрял во мне дух космополитизма и да, поэтому я много путешествовала. Я училась в Швейцарии, Испании, даже в Англии».

«Ни одно учебное заведение не в силах было вытерпеть ее поведение дольше семестра». Ее отец покачал головой.

«Мое поведение», — ее глаза были устремлены на меня, когда она это говорила, и я не мог не поразиться этим пронзившим меня зеленым взглядом, — «являлось реакцией на средневековое схоластическое мышление этих учебных заведений и столь же устаревший взгляд на то, что женщина должна или может делать. Узколобые академические зануды и кретины. Особенно в Англии».

«И после обучения, вы вернулись сюда?», спросил я, пытаясь ее успокоить.

«Ненадолго. Я путешествовала по миру. Некоторое время жила в Берлине, Париже. Ах, Париж… Париж… стал моим разочарованием. Затем я поехала в Северную Америку.

В Нью-Йорке было весело. Я недолго была там участницей танцевально-хоровой группы в одном ужасном мюзикле, хотя мои танцевальные способности как у лошади за плугом. Затем я пересекла весь континент по железной дороге — там это называют странствующим поиском случайной работы — читала по дороге Эдгара Ли Мастерса, Одетса, Стейнбека, Фроста. Некоторое время я даже проработала на рыболовном судне в Саусалито, в Калифорнии. С тех пор я никогда в рот не возьму ни одной сардины. Проехала всю Центральную и Южную Америку вместе с одной португальской оперной певицей и ее жиголо в их туристическом автомобиле с ужасными рессорами и радиатором, в котором дыр было больше, чем в дуршлаге. Потом села на бродячий трамп-пароход, шедший в Индокитай, перелетела через весь Китай вместе с одной летчицей, находившейся под кайфом от опиума и Сапфо — это она была такой, а не я. Пешком прошла через Грецию и Италию и очутилась вновь в Берлине, где жила на кишевшем крысами чердаке вместе с шестью безденежными артистами, пока фашисты не сделали жизнь там невыносимой».

«Боже мой, девушка, вы прожили десять жизней!», воскликнул я.

«Она никогда надолго не садится ни на один цветок, как колибри». Профессор посмотрел мне в глаза. Возможно, в качестве предупреждения.

«Крылья мои очертаньем размыты, но клюв острый». Люси засмеялась серебристым музыкальным смехом, похожим на сладкозвучное позвякивание стаканов с водой, когда по ним играет умелая рука. От этого звука сердце мое замерло. У меня появилось похотливое, жгучее желание, чтобы она поцеловала меня своими пухленькими губами.

Ван Хельсинг с сочувствием посмотрел на меня. Несомненно, он уже был свидетелем того, как множество молодых людей подпадало под очарование его дочери.

«Она вернулась домой именно для того, чтобы предупредить меня о надвигающейся буре из Германии. И в этом отношении оказалась абсолютно прозорливой», добавил ее отец. «Ужасы во тьме витают, псы по всей Европе лают» [ «Ночи в скверные часы всей Европы лают псы» (перевод Иосифа Бродского)] «Йейтс». Я узнал эту цитату. «“Зверь, рыщущий у каждой двери и лающий на каждый заголовок”. МакНис».

«О, да вы как раз из таких», сказала Люси. «Парируете цитату цитатой. Поэзия не для дуэли, сэр».

Я вновь смутился и не в силах был встретиться с ней глазами. После ужина трое повстанцев ушли, двое из них стали прикалываться над Хорией по поводу вышеупомянутой Флоареи, сочиняя весьма подростково-вульгарные рифмы об их отношениях.

Когда я остался наедине с Ван Хельсингами, я не мог позволить себе задерживаться за столом ввиду присутствия Люси, боясь совершить какую-нибудь глупость, на которую я был вполне способен в моем тогдашнем состоянии влюбленного увлечения. В поисках убежища я очутился на своей узкой раскладушке в барсучьей норе подвала Ван Хельсинга.

Ренфилд уже спал, и мне не с кем было поделиться своим потрясающим открытием, хотя он, вероятно, вовсе не был бы в состоянии его оценить, так как в его мозгу большинство страниц склеилось. Сержант много спал; являлось ли это его обыкновением до несчастья, с ним приключившегося, я не знал, но я считал, что сон полезен для его выздоровления. Голая лампочка отбрасывала глубокие тени в углах комнаты, но я не решился ее выключить. Когда я это сделал однажды ранее, Ренфилд поднял такой шум, что мне пришлось снова ее включить. Мне показалось, что он смертельно боится темноты. И тут опять же вопрос, была ли у него эта фобия до несчастья или же после него — это мне было неизвестно.

Я лежал на туго натянутом брезенте раскладушки, глядя на старые деревянные балки над головой, и в голове моей крутились фантазийные сценарии о том, как мы с Люси конспирируем против врага. Боюсь, многие из этих фантазий напоминали голливудские сказки, где я в плаще и шляпе с полями а-ля Богарт или Брайан Ахерн целуюсь с Люси на какой-то туманной, незнакомой улице, где за каждым темным углом нас подстерегает опасность.

Эти сладкие грезы были внезапно прерваны скрипнувшей на лестнице дверью. Я увидел лишь босые ножки, но сразу же понял, что это Люси. Она спустилась по ступенькам и явилась мне, как медленно поднимающаяся занавеска. Сначала я увидел лишь нижний краешек зеленого шелкового кимоно, затем чуть больше, материал, вышитый белыми аистами с крыльями, распростертыми в свободном полете. Слабые очертания ее тела, изгиб ее бедра и подъем груди, высветившиеся в бликах отражений.

Лицо ее оставалось в тени, но свет лампочки превратил ее красноватые сбившиеся волосы в застывшие языки пламени. Черт, у меня крышу снесло от нее.

«Эй, англичанин?», прошептала она. «Ты не спишь?» Она не стала дожидаться ответа, а сочла тот факт, что я поднялся, утвердительным ответом.

«Пошли за мной», тихо произнесла она.

Я поспешно затянул ремень на брюках, который я ослабил для удобства, готовясь уснуть, и направился вслед за ней вверх по лестнице.

Не говоря ни слова, она провела меня через кухню и гостиную к лестнице, которая вела в комнаты наверх. Она подождала меня на третьей ступеньке, и когда увидела, что я действительно иду за ней, продолжила подниматься наверх. Я был полностью пленен ею, словно загипнотизирован покачиванием ее бедер под этим шелком. Мне был слышен мягкий шелест ткани, нашептывавший мне возбуждение, когда я представил себе, как ласкает этот материал ее кожу.

Она еще раз остановилась у двери, которую я посчитал ее спальней. Или, возможно, это спальня ее отца? Я запаниковал, думая, что слишком многое осмелился предположить, и что это было лишь приглашением на невинную встречу.

«Подойди ко мне, Джонатан. Приди ко мне, и мы уснем вместе», сказала она. В том, как она это произнесла, было нечто дьявольски сладкое.

Но затем я увидел борьбу у нее на лице. Она преодолела какое-то затруднение и открыла дверь. Взяв меня за руку, она ввела меня в комнату и закрыла за нами дверь. Щелчок замка, когда она повернула ключ, пронзил, словно током, мне позвоночник.

Глазами я следил за движением ее рук, когда она развязала пояс на талии, и одним лишь движением плеч халат упал с ее тела, как зеленый водопад. Она стояла предо мной во всем своем обнаженном великолепии.

Я услышал какой-то стон и предположил, что он исходил из моего собственного горла. А затем ее руки стали снимать с меня одежду. Я стоял неподвижный, не в силах никак ей помочь, парализованный вожделением. Я почувствовал какое-то одурманивающее головокружение, как будто вся кровь покинула мой мозг и ушла в какое-то иное место. Когда она сняла с меня брюки и нижнее белье, я, как и она, столкнулся с доказательствами, подтвердившими эту мою гипотезу о кровообращении.

Когда ее голые руки коснулись моего набухшего достоинства, я чуть не лишился чувств и был спасен лишь тем, что она толкнула меня на кровать.

Я слишком джентльменски воспитан, чтобы подробно описывать то, что произошло потом, но могу точно признаться в следующем: то, что случилось, заставило бы покраснеть от стыда любые юношеские эротические фантазии. Неоднократно. Снова и снова. Пока мы оба не погрузились в глубокий, обессиленный сон.

…………………………

Дописываю. Я вернулся на свою койку, по соображениям приличия, и должен признаться, что до сих пор нахожусь в каком-то полуобморочном состоянии. Это божественная женщина, одна из тех, кто был создан Им, собственной Божьей рукой, чтобы показать нам, мужчинам, и другим женщинам, что есть рай, куда мы можем войти, и что его врата могут находиться и здесь, на земле. Такая реальная, такая сладостная и прекрасная… но если задуматься, все же скорее горькая вишня.

ИЗ ВОЕННОГО ДНЕВНИКА ДЖ. ХАРКЕРА

(Продолжение)

28 АПРЕЛЯ.

Весь этот день я пребывал почти как в тумане. Блаженство минувшей ночи казалось мне чем-то вроде бреда. Были объявлены завтрак, а затем обед, но присутствовал только профессор. Избегала ли меня прекрасная Люси или, как объяснил мне ее отец, действительно устраивала собрание руководства партизанской ячейки, я не знал. Ел я мало, вел себя совершенно как полупомешанный лунатик, витая в сладких, я бы сказал, возбужденных воспоминаниях минувшей ночи. Аппетит у Ренфилда был зверским, ни в коей мере не ослаблявшимся из-за его недееспособности; он мог часами сидеть один, думая только о том, что занимало его мысли. Что это были за мысли, я не имел ни малейшего понятия.

Мои же собственные мысли постоянно возвращались к фантазиям о Люси и обо мне. В воображении моем рисовались драматические картины моих полных опасностей героических подвигов, в которых я командовал храбрыми партизанскими рейдами и возвращался в ее любящие объятия, а она перевязывала мне различные мелкие раны и награждала меня за подвиги нежнейшими занятиями любовью.

Источником, питавшим эти грёзы, очевидно, являлся мой юношеский интерес к Киплингу и Теннисону. В детстве я был пленен рассказами из эпохи британского владычества в Индии. «Жизнь бенгальского улана» [кинолента 1935 года, на основе одноименного романа Франсиса Йейтса-Брауна — Прим. переводчика] была мною прочитана, несколько раз перечитана и разыграна с моими товарищами на дворе; мы без конца убивали друг друга своими деревянными игрушечными мечами и опереточными ружьями. В местном кинотеатре я просиживал множество раз все сеансы фильма «Железная маска» [1929 г.] и пересказывал практически наизусть его сюжет школьным приятелям, в точности воссоздавая каждую деталь отчаянной храбрости Дугласа Фэрбенкса.

Моего отца, служившего в окопах во время Великой войны [Первой Мировой], это беспокоило, он не одобрял мою восторженную увлеченность романтикой войны.

Но романтические, рыцарские представления о воинской чести так просто не развеять, и они не улетучились.

И важной составной частью этих историй являлась награда за славу, любовь прекрасной женщины. В том, что я был вознагражден так рано, еще до того, как доказал свою ценность на поле битвы, я не раскаиваюсь. На самом деле мое желание проявить себя возросло в разы.

Оно же было почти поэтичным, положение, в котором я теперь оказался. У меня есть грозный враг, его зло наглядно, как и полагается, было им продемонстрировано во время кровавой расправы в Брашове и на перекрестке, и у меня есть Прекрасная Дама, которая признает и оценит любые героические деяния, которые я продемонстрирую всем.

И теперь мне была нужна лишь боевая задача, операция, в которой я себя проявлю.

Спускаясь, как во сне, вниз по лестнице, я обнаружил профессора, который что-то читал, углубившись в какой-то непонятный текст с темным смыслом. Он склонился над книгой, лежавшей на его столе, не замечая ничего вокруг себя, кроме страницы в нескольких сантиметрах от своего носа.

Я набрал себе немного сыра и хлеба из кладовки, немного колбасы и местного сидра. Накормив Ренфилда и себя самого, я не смог больше вытерпеть и все-таки прервал профессора, спросив его, где же милая Люси. Он заверил меня, что она скоро придет, но я заметил беспокойство в его глазах. Я разделил с ним его озабоченность, которая была усилена почти непреодолимым желанием ее объятий, если не чего-то большего.

Словно вняв моим страстным желаниям, она вдруг показалась в дверях, запыхавшись, бросив в сторону бинокль и расстегивая подвязки брюк для езды на велосипеде.

«Встреча назначена, и состоится уже менее чем через час», сказала она. «Я уведомила всех лично. По всему городу блокпосты и контрольно-пропускные пункты.

Поэтому я и задержалась».

«Неужели нельзя было позвонить по телефону?», спросил я несколько раздраженно, возмущенный тем, что она не взяла меня с собой на свои дерзкие вылазки.

«Нам нельзя рисковать, не исключено, что нацисты прослушивают линии», сказала она мне.

Я выругал себя самого за то, что не подумал об этой военной хитрости с ее стороны. Кто тут шпион?

Профессор схватил пальто. «Ты ела?», спросил он дочь. Она кивнула.

«Полагаю, вы умеете водить машину». Он адресовал эту фразу мне. Я сказал, что могу. Я заметил, что этот замечательный доктор вовсе не говорил на каком-то ломаном английском языке, как его характеризовали в Книге. Может, он выучился говорить на нем лучше в последующие годы? Или ирландец [Брэм Стоукер] сгустил краски в этом отношении?

Автомобиль был великолепным Bentley Speed Six Sportsman Coupe с плавной крышей 1930 года в безупречном состоянии. Он завелся с первого же раза, и двигатель его заурчал так же ровно и спокойно, как кошка старой девы. Профессор объяснил, что благодаря своему положению медицинского работника — опытного врача — он получает дополнительное топливо, сверх обычных норм военного времени в Румынии, примерно как полицейские, пожарные и, конечно же, военные машины.

Люси села рядом со мной и стала указывать мне путь, а я постарался сосредоточиться на вождении по нужной стороне движения. Она ни намеком не дала понять, что мы вместе провели эту сегодняшнюю ночь блаженства — так она, по моему предположению, притворно вела себя по отношению к отцу всегда. Нас дважды останавливали на блокпостах СС, один раз на окраине города и еще один раз — в самом Брашове. И всякий раз, когда у нас требовали документы, мои поддельные документы, изготовленные в SOE, легко проходили проверку, после чего нам читали нотации относительно комендантского часа. Профессор довольно быстро прекращал эти выговоры письмом — особым разрешением, выданным румынскими военными, объявлявшим, что он врач. На видном месте у него лежал универсального назначения черный чемоданчик, подтверждавший его полномочия, а Люси он представлял в качестве своей медсестры.

«Экстренный вызов», объяснял он. «К больному ребенку».

Когда я взялся за руль, я понял, что руки у меня больше не болят, я лишь ощутил их некоторую скованность от заживающих болячек и рубцующейся ткани. Та старуха, должно быть, как я и подозревал, была ведьмой. Тем не менее, на руках у меня были перчатки, для некоторой защиты кожи и для того, чтобы скрывать еще не полностью зажившие раны. Резаная рана на колене замечательно затягивалась и теперь уже совсем не причиняла мне боли.

Где-то среди узкого лабиринта брашовских улиц мне сказали остановиться и припарковаться. Я понятия не имел, где мы находимся, плохо зная город помимо тех сведений, которые были изложены в устаревшем «Лайдекере», приобретенном мною в каком-то лондонском книжном магазине. Он лежал у меня в кармане куртки, но во время той проклятой переправы через реку он выпал у меня, словно вытащенный Коварным Плутом [воришкой-карманником из романа Диккенса «Оливер Твист» — Прим. переводчика]. Я пытался запомнить наш маршрут, но когда мы двинулись пешком по лабиринту узких улочек, я совершенно запутался, так как вокруг не было никаких ориентиров, а лишь одни высокие стены, нависавшие с обеих сторон и закрывавшие вид.

«Дед не говорил мне, что вы врач», сказал я, когда мы шли по темным узким улочкам. «У меня сложилось впечатление, что у вас степень по философии».

«А также по социологии, психологии, истории, ботанике. В то время у меня был небольшой медицинский опыт. Хотелось бы, чтобы тогда он у меня был богаче», ответил он без тени высокомерия. «А когда я обосновался здесь, врачей было мало, их очень не хватало, поэтому я углубил свои медицинские познания, чтобы заполнить эту нехватку. А позже также немного занимался астрономией, физикой».

«Колибри не улетает далеко от дерева», вмешалась Люси, и они оба посмеялись.

«Стоять!» Из темноты появились два немецких солдата. Мы остановились. Один, ефрейтор, направил на нас свой шмайсер. Второй, его сержант, с подозрением нас осмотрел.

«Что вы делаете на улице после комендантского часа?», потребовал ответа сержант.

«Я врач». Ван Хельсинг выпрямился, ответив им властным тоном. «У меня срочный вызов. К ребенку с аппендицитом». Он вручил нацистскому сержанту документы с особым разрешением и немного приподнял свой черный чемоданчик к поясу, как доказательство своей профессии.

Сержант стал проверять документы, а его ефрейтор тем временем стал рассматривать Люси. Я подавил свое раздражение откровенно сексуальным подтекстом, с каким он на нее лыбился. Он даже погладил усы, как злодей из немого кино, тварь.

«А девчонка?», спросил ефрейтор.

«Я была девчонкой, когда ты считал волосы у себя на яйцах», поглумилась над ним Люси. Я заметил, как рука ее скользнула в пальто, в котором у нее лежал этот нелепый Люгер, с длинным, как у карабина, стволом.

Ван Хельсинг недовольно посмотрел на дочь.

«Это моя медсестра», объяснил Ван Хельсинг. «И моя довольно дерзкая дочь».

«Медсестра». Фриц усмехнулся. «Может, она осмотрит кое-что у меня. Иногда он набухает до вызывающих тревогу размеров».

Я старался держать себя в руках. А вот Люси не сдержалась.

«Я хорошо знакома с этими симптомами», сказала она. «И рекомендую тебе справляться с этим так, как ты обычно это и делаешь. Если нужно, могу выписать рецепт лечения — овца».

Нацист поднял руку, чтобы ее ударить. Рука Люси скользнула вглубь пальто, она обняла себя, как будто ей было холодно, но я знал, что она сжимает Люгер, готовая из него выстрелить.

Я шагнул к ефрейтору. И тут между нами встал сержант.

«А ты кто такой?»

«Их водитель».

«Почему не остался в машине?», спросил он. Я не был готов к этому вопросу, и мысли мои заплясали чечетку в поисках подходящего ответа. Меня спас Ван Хельсинг.

«Мы не любим ходить ночью одни», заявил профессор. «Я оказывал помощь нескольким вашим солдатам, и партизаны очень недовольны этим. Я опасаюсь за себя и свою дочь».

«И вы думаете, вот этот вас защитит?» Ефрейтор насмешливо на меня посмотрел. Я ощетинился слегка, но сумел сдержать себя каким-то сверхчеловеческим усилием, я даже не ожидал, что обладаю таковым.

«Что в чемодане?», спросил другой.

«Весьма малоприятный инструментарий моей прибыльной профессии», ответил Ван Хельсинг. Ефрейтор озадаченно нахмурился.

Сержант вернул Ван Хельсингу документы и махнул нам рукой, чтобы мы проходили.

Когда мы отошли на достаточное расстояние, когда они уже не могли нас слышать, Ван Хельсинг повернулся к Люси: «Напрасно их злить? — ничего хорошего для нашего общего дела это не даст», сказал он. «А лишь на короткое время даст почувствовать свое превосходство, а то и заносчивость. Мы должны казаться им безобидными».

«Они видят только мои сиськи», усмехнулась она презрительно. «Для них я уже поэтому безобидна».

Я был шокирован ее пошлостью. Как все эти противоречивые черты характера уживались в одном и том же существе? Очаровывающее заигрывание, а затем сразу же следом за ним агрессивная враждебность. Она напомнила мне героиню стихотворения Байрона:

Она идет во всей красе —

Светла, как ночь ее страны.

Вся глубь небес и звезды все

В ее очах заключены.[12]

Такая очаровательная, милая внешность, а язык как у хабалки.

Проблуждав еще некоторое время по лунному лабиринту переулков и узких улиц, мы, наконец, добрались до места назначения. Это было небольшое ателье; надпись на консервативного вида позолоченной вывеске на витрине скромно гласила: «Михай. Превосходного качества мужские модные костюмы на заказ».

Ван Хельсинг оглядел улицу в обоих направлениях, на предмет слежки. Никого не увидев, он открыл дверь и поспешно провел нас внутрь.

Внутри ателье стояло множество полок из темного дерева, из которых торчали рулоны различных тканей, а также витрины с рубашками и галстуками. Галстуки представляли собой единственное яркое пятно в этом ателье, а ткань, лежавшая на квадратных полках в шкафах, была серого, коричневого и черного цветового спектра, который придавал всему ателье подлинно мужскую, но мрачноватую атмосферу. На манекенах висели по виду очень хорошо скроенные и пошитые пиджаки, если не сказать даже больше — весьма модные.

Над дверью зазвенел колокольчик, известивший о нашем приходе, и нас встретил мужчина небольшого роста. Меня представили ему, это был щегольски одетый господин, рекламировавший свою продукцию в красивых и удобных домашних брюках и жилете из ткани в ёлочку. Это и был Михай, владелец ателье и лучший портной в Брашове.

Его тонкие «карандашные» усики были необычайно прямыми, словно нарисованными по линейке, кожа белоснежной, как живот у лягушки, а прилизанные бриллиантином волосы — черными и блестящими, как еще не высохшая краска.

Профессор Ван Хельсинг представил меня только как англичанина, и Михай этим вполне удовлетворился. Из-за бедер отца выглянул сын Михая — мальчик лет восьми, миниатюрная копия отца, только без усов.

Профессор наклонился, обратившись к мальчику:

«Как твой аппендицит, Тома?», спросил он.

«Ужасно». Ребенок театрально схватился за живот. «У вас есть какие-нибудь для меня лекарства?»

«Да», сказал Ван Хельсинг и достал из кармана лакричную палочку — конфету из корня солодки. «Но ты не должен принимать это до ужина».

Владелец провел нас к примерочной — крошечной комнатке размером с телефонный киоск, с зеркалами с трех сторон от пола до потолка, чтобы клиент мог как следует полюбоваться своим новым нарядом. Поднявшись на невысокую деревянную платформу, Михай протянул руку и дотронулся до светильника в крошечном шкафу — до одной из тех старых медных подвесных ламп, которые переделали из газовых в электрические. При этом одна из зеркальных стен распахнулась вовнутрь, а за ней оказалась лестница, ведущая вниз, в подвал.

Вслед за профессором и Люси я спустился вниз по бетонной лестнице. В центре подземной комнаты на проводе висела единственная голая лампочка, дававшая слабый свет с множеством темных укромных уголков по сторонам. Рулоны ткани, банки с пуговицами, катушки с нитками на штекерных панелях и огромное множество самых разных вещей и изделий, заполнявших полки, высившиеся от пола до потолка вдоль всех стен. В одном темном углу я заметил сложенное оружие, пять винтовок Маннлихера [австро-венгерских] и ведро с патронами для них. У манекена с приколотой к нему бумажной выкройкой стояли, похоже, прислоненные к нему ствол и опорная плита 60-мм миномета, а возле сложенных старых пожелтевших целлулоидных воротничков лежали гранаты французского образца.

Все, что нам было нужно, чтобы начать модно одетую революцию.

Под ярким светом лампочки примостился длинный стол, накрытый длинной широкой серой тканью в тонкую полоску с закрепленной на ней выкройкой уже на ткани.

Над ним плавали густые клубы сигаретного дыма, испускаемого тремя куряками, сидевшими вокруг стола. Одну из них мне представили как Анку, это была плотного телосложения невысокая женщина с черными с сединой волосами в беспорядке и черными глазами, пронзавшими вас насквозь, злыми и недоверчивыми. Лицо ее было изрезано глубокими морщинами, которыми ее цинизм по отношению к этой горькой жизни был запечатлен уже навсегда, как гравюра на дереве. Ее длинный изогнутый нос и словно специально, для театрального спектакля, размещенные на видных местах бородавки только усиливали ее сходство со злыми ведьмами с иллюстраций Артура Рэкема. Рядом с ней сидели двое на вид усталых от сражений молодых людей, которых мне представили как Павла и Фаркаша — самыми подходящими для них позывными.

Павел был высоким, похожим на студента молодым человеком, с огромным нимбом курчавых волос и очками в черной оправе. Фаркаш был бледным блондином, худощавым и хрупким, почти женственным парнем. Оба на вид были весьма измученными и изможденными, похожими на тех солдат, которых я видел вернувшимися из Дюнкерка.

Ван Хельсинг представил меня под моим псевдонимом и поручился за меня. Мы сели вместе с остальными вокруг стола.

«Не касайтесь ткани. Она очень дорогая», предупредил тот, которого звали Фаркаш, указывая на стол, и я от греха подальше отодвинул свой стул.

«Где Василе?», спросил Ван Хельсинг.

«Арестован», произнесла Анка. «Его забрали и увезли в замок».

«В замок?», осведомился я. Женщина прищурилась, как будто подозревая именно меня в аресте этого Василе.

«В Бран», объяснил Фаркаш. «Это старая крепость, которой уже несколько столетий». Бран был небольшой деревушкой, расположенной менее чем в 20 милях к юго-западу от Брашова.

«В Его крепость», пробормотал Павел.

«Кого Его?», спросил я.

«Того, чье имя мы не произносим», ответила Анка.

Я стал лихорадочно соображать. Могли они иметь в виду того, кто неотступно преследовал меня в моих трансильванских размышлениях? Я знал, что в Бране расположен замок Дракулы.

«Немцы покинули ратушу, там у них осталась лишь контора, координирующая работу патрулей и блокпостов».

«А почему в Бран?», спросил я. «Почему не в Цитадель?» Цитадель, построенная в средние века, была довольно мощной крепостью на севере города, возвышавшейся на всем городом.

«Она слишком большая, они не смогут удержать ее тем количеством людей, которые у них имеется. Бран меньше, его легче защищать», сказала Анка. «Хотя их численность увеличилась еще на одну роту СС».

«У гансов теперь как минимум три роты СС и гарнизон предателей-румын», сказал Павел. «Они вывезли всех заключенных из Ратуши в замок».

«Василе заговорит. Он знает, кто мы такие», сказала Люси.

«Василе? Нет», защитил Фаркаш своего товарища.

«Все начинают говорить», ответила Люси. «В конечном итоге».

«Он не заговорит», категорически сказала Анка.

«Мы не можем быть в этом уверены», предупредила Люси.

«Он повесился в своей камере, до того, как его начали пытать», сказала Анка. На некоторое время воцарилась тишина. Фаркаш достал из шинели бутылку вина, разлил ее в шесть кружек и раздал их нам. Он поднял свою.

«За Василе», поднял он тост, и мы выпили. Это было острое, горькое бордо — соответствовавшее обстоятельствам, полагаю.

«А Йон?», спросил Ван Хельсинг. «Надеюсь, причина его опоздания не столь трагична».

«Он сбежал в горы», рассказал нам Павел. «Дом его сожгли. И убили его собаку».

«Он любил эту собаку», грустно сказал Фаркаш. «Ласковый зверь был, хотя и вонючий».

«Я принес хлеб», объявил Павел. «Он еще горячий».

Он передал по кругу теплую буханку ржаного хлеба. Запах был восхитительный, и я оторвал себе кусок. Я недавно поел, но все равно не смог удержаться. Это было восхитительно вкусно. И конечно же, как раз в тот момент, когда рот мой был набит, ко мне повернулась Люси. Я улыбнулся ей, набитыми щеками, как у белки, запасающейся орехами. Эта женщина всегда умела находить меня в самом неловком положении.

«Таким образом, наши силы уменьшились, они ограничены теми, кого мы видим здесь», сказала она, указывая на сидевших вокруг стола.

«Что удалось узнать об этом майоре Рейкеле?», спросил Ван Хельсинг.

«Этот майор Рейкель», начала Анка. «Я порасспрашивала одного из солдат, белье которого стираю, об этом типе. Рейкель сделал себе имя во время вторжения в Польшу. Тогда он был капитаном, командовал айнзатцгруппами, военизированными эскадронами смерти, во время операции «Танненберг»[13]. Было уничтожено двадцать тысяч поляков. Капитан получил звание майора за эффективное проведение этой операции массового уничтожения».

«Рейкель этим занимался?», спросил Фаркаш.

«Именно он», ответила Анка.

«Поэтому, я считаю, что если мы продолжим сопротивляться, он будет делать то же самое и здесь, в Брашове», заявил Павел.

«Представляется разумным прекратить наши операции», сказал Ван Хельсинг. «По крайней мере, сейчас. Пока мы не сможем оценить наши силы».

«Нет!», вскричала Люси. «Нет! Прекратить?! Никогда!»

«Не прекратить», ответила Анка. «А взять паузу».

«Это и есть прекращение Сопротивления», возразила Люси. «За что погибли все наши друзья? Ради чего погиб Янош? Все те люди, которых мы потеряли, сражаясь…

Нет».

«Если продолжим сражаться — погибнут невинные люди», сказал Павел.

«Невинных людей нет», ответил Фаркаш. «Мы все солдаты. Мы все на войне».

«Красивые фразы хороши, конечно, когда твоя семья не подвергается опасности, или твои дети», ответила Анка, нахмурив брови.

«И что же, мы просто будем сидеть на жопе ровно, ожидая, когда немцы сами уйдут? Пока война не закончится? Пока нацисты не захватят всю Европу, Англию, весь мир?» Люси пришла в настоящее негодование.

«Дорогая моя, Люсиль». Ван Хельсинг положил руку ей на плечо, чтобы ее успокоить. Казалось, это подействовало как какое-то чудесное заклинание, усмирив ее пыл. «Мы знаем, в чем риск. Наша задача — найти способ помешать врагу, не потеряв собственные жизни и боеспособность. Если мы подвергнем гражданское население слишком многим жертвам в результате репрессий, то может оказаться так, что от нас отвернется наш собственный народ».

«Он нам не нужен», заявил Павел, упрямо выпятив подбородок.

«Нужен». Анка свирепо посмотрела на него. «Неизвестно, сколько людей знают о нас, о нашей деятельности».

«Наши ячейки хорошо законспирированы», возразил Павел.

«Наша засекреченность — это смех», ответил Фаркаш. «Городок у нас маленький. Все знают, кто чем занимается. Какая-нибудь девчонка забеременеет, и всем известно, кто отец, когда это произошло, за чьим сараем, и сделали ли они это стоя или сзади».

«И какого цвета на ней были трусики», кивнув, сказал Павел, соглашаясь с ним.

«Это правда?», спросил я, тут же ужаснувшись.

Люсиль лишь пожала плечами: «Наша командная ячейка хорошо законспирирована. Но…»

«У меня есть сыр, кашкавал», сказал Кришан и достал большой, завернутый в ткань клин. Развернув ткань, он вытащил довольно большой нож из голенища и отрезал себе кусок, а затем передал его и сыр другим собравшимся. Это был вкусный желтый сыр, не слишком острый, что-то вроде швейцарского эмменталя, и он очень хорошо сочетался с хлебом и вином. На некоторое время разговор прекратился, как случается с любой беседой, когда вмешивается еда, независимо от того, насколько серьезен разговор.

«Ну что? Мы согласились», сказал Ван Хельсинг, «что приостанавливаем операции».

«Нет!», Люси заявила. «Мы не согласимся!»

«Никогда», добавил Павел.

Я почувствовал такое же негодование, как и Люси с Павлом. По другим причинам, полагаю. Мне так хотелось впервые принять участие в войне, и теперь это оказывалось под угрозой срыва, а ведь я был готов и даже более чем желал приступить к своей миссии, которой я так страстно желал, а тут те самые люди, которые, как я надеялся, должны были организовать и повести меня в бой, заговорили о ее прекращении. И я пришел в большое уныние, так как главная моя цель исчезла.

«Расскажи, Фаркаш, что творят эти сволочи», подтолкнула его Люси.

«Арестовывают людей на улице и в домах», ответил Фаркаш. «Арестовывают — это даже неправильно будет сказать. Хватают. Без всяких обвинений. Людей просто… забирают, похищают. Цыган, евреев, всех других. Иногда родственникам говорят, что эти задержанные подозреваются во «враждебной деятельности», но чаще всего оснований вообще не называют».

«И местные власти ничего не делают?», спросил я.

«Констебль Чиорян покинул Брашов», бесстрастно сказал Ван Хельсинг. «Он решил некоторое время погостить у своей сестры в Белграде».

«Я была о нем лучшего мнения», разочарованно сказала Люсиль.

Пока они обменивались слухами и известиями, мое внимание было приковано к этому восхитительному сыру и ножу, когда его передавали по кругу. И я с нетерпением ожидал своей очереди, с аппетитом его предвкушая. Я уже налил в свою кружку еще этого пьянящего крепкого вина и тайком урвал еще один кусок этого чудесного хлеба.

«Никто и не знал, что у него есть сестра, а тем более в Белграде», сказал Фаркаш. «Отец Петреску обратился к Папе Римскому. Ватикан ответил, что это политический вопрос, а не экуменический, а они вне политики».

«Pula calului in virful dealului»[14], презрительно прошипел Павел.

«Кроме того, наши обращения к правительству Антонеску также остались неуслышанными», добавил Ван Хельсинг. «И мы должны противостоять этим зверствам сами».

«И эта зверства усиливаются», сказала Люси. «Имели место изнасилования, похоже, ничем не спровоцированные; опасности подвергается каждая женщина, сталкивающаяся с немцем. Семьи держат своих дочерей и жен дома взаперти, не позволяя им выходить на улицу ни днем, ни ночью. Даже в церковь не выпускают. И когда нацисты врываются в дом, женщин приходится прятать под кроватями, в шкафах и сундуках, даже в бочках. И все равно, некоторых из них… находят».

Стало ясно, что Люси, пока отсутствовала сегодня, занималась не только организацией встречи руководства Сопротивления.

«А также много случаев воровства», рассказал Павел. «Выносят имущество, не только деньги, но и драгоценности, столовое серебро, снимают картины прямо со стен. Все, что заблагорассудится».

«Беспокоишься насчет… вещей», с укором сказала ему Анка. «Когда насилуют, пытают и убивают людей?»

Она повернулась ко мне и посмотрела на меня, возбужденная, своими воспаленными глазами: «Эмиля Русу они заподозрили в том, что он из наших, и убили прямо у него на глазах всю его семью, пытаясь заставить его признаться. Восьмилетнего сына, десятилетнюю дочь, жену — перерезали им горло на глазах у отца, который не в силах был ничего сделать. Он плакал и кричал, чтобы убили его, а не их. Что он ничего не знает. Ничего. И это правда, он ничего не знал. И тогда они расстреляли его, по очереди».

«Это достоверно известно?», спросил я, так как знал, что слухи часто бывают преувеличены.

«Его семилетняя дочка была в комнате, пряталась, съежившись на высоком шкафу, где отец спрятал бедную девочку». Анка злобно сверкнула на меня глазами, и я почувствовал, что получил выговор, как следует.

«Беда в том, что эти бесчинства в деревнях меркнут по сравнению с тем, что происходит в замке», мрачно произнес Фаркаш. «Анка внедрила туда нескольких своих людей».

«Болтай поменьше», предупредила Анка.

«Разумеется», кивнул Фаркаш. «Но мы следим, как там те, кого схватили».

«Похитили», поправил Павел.

«На данный момент в замок отвезено четыреста двадцать два человека», продолжал Фаркаш, не обращая внимания на резкое замечание своего товарища. «Семьдесят три из них оттуда выпущены».

«И каждый из них подвергался пыткам», сказала Анка. «Самым ужасным. Им сдирали кожу со ступней. А потом заставляли ходить. Невыносимая пытка». Она содрогнулась.

«Им калечили… половые органы», сказал Павел. «Мужчинам. У них есть специальное оборудование для этого».

«Нам удалось установить, через информаторов Анки в стенах замка, что на сегодняшний день там содержится двести шестьдесят восемь заключенных», сказал Фаркаш.

«Таким образом, где еще восемьдесят один человек, неизвестно», вмешался я, математика всегда была у меня сильной стороной.

«Где они?», спросила Люси.

«За пределами замка обнаружена яма», тяжело вздохнул Павел. «Старый высохший водоем. Точно неизвестно, сколько в нем лежит трупов. Как минимум сорок. Чтобы полностью подсчитать их, нужно все их вытащить оттуда — что, конечно же, невозможно сделать, не подвергая себя опасности».

«Но некоторые из этих тел опознаны». Анка вдруг остановилась и повернулась к Люси. «Кому-нибудь придется сказать Хории, что его Флоарея в числе погибших».

Люси кивнула, взяв это бремя на себя. Мрачная тишина повисла в помещении, густая, как клубы сигаретного дыма.

«Эти тела…», продолжала Анка. «Те из них, которые можно рассмотреть, они тоже изуродованы».

«Пытки самого дьявольского характера», сказал Павел.

«По всему замку слышны крики», тяжело произнесла Анка, и я понял, что она и была этим внутренним информатором, и именно она и была свидетельницей этих извращений. Сыр, которого стало уже значительно меньше, наконец, добрался и до меня, и я с нетерпением отрезал себе скромный кусок, но затем почувствовал укол совести и вины. Я тут думаю о своем желудке, а мы обсуждаем трагическую судьбу наших соратников. Иногда я могу быть полнейшим идиотом.

«Чудовищно», заявила Люси.

«Именно. Этот Рейкель — чудовище», сказала Анка, и остальные мрачно кивнули, соглашаясь с ней.

«Да они все чудовища, эти гансы», пробормотал Павел.

«И как нам бороться с чудовищем?», прошептала Люси, с проклятием в голосе. Она стала смотреть на свое вино, словно ища ответа на этот вопрос в его кровавых глубинах.

Ван Хельсинг, который молчал (что было для него нехарактерно) во время перечисления всех этих ужасов и зла, воспринимая это просто как прослушивание урока в школе, глубоко вздохнул, как будто готовясь к погружению в темные воды.

«Когда-то давно я уже сражался с одним чудовищем», тихо сказал Ван Хельсинг. «Оно тоже было… грозным, ужасным. И не менее серьезным противником по сравнению с этими зверями».

Я был ошеломлен. И чуть не подавился хлебом с сыром. Неужели он имеет в виду то самое чудовище, о котором подумал и я?

Мы все повернулись и посмотрели на старика. У ахнувшей Люси перехватило дыхание: «Отец… нет».

ОТРЫВОК ИЗ НЕОПУБЛИКОВАННОГО РОМАНА ЛЕНОРЫ ВАН МЮЛЛЕР «КНЯЗЬ-ДРАКОН И Я»

Отец никогда не рассказывал ей о том, что именно много лет назад привело его в Трансильванию, но Люсиль слышала кое-что об этом, зловещие, шокирующие рассказы, настолько странные и кажущиеся невозможными, что в них трудно было поверить. Она слышала их в детстве, о них шептались в школе, в магазинах и лавках всякий раз, когда люди ее видели, и она иногда слышала обрывки того, о чем они говорили. Само присутствие Люсиль, казалось, побуждало людей заново рассказывать эти легенды.

В ответ она пыталась подтолкнуть отца, даже иногда спровоцировать его на то, чтобы он ей что-нибудь рассказал — хоть что-нибудь — об этой части своей жизни.

Но его молчание на эту тему было абсолютным, и вскоре она научилась больше никогда не поднимать этот вопрос.

Тайна эта со временем выросла из семени в большое темное дерево, бросавшее тень на их счастливую во всех других отношениях жизнь. Когда была еще жива мама, Люси тоже иногда давила на нее, но и та никогда не делилась с ней с какой-либо информацией, присоединяясь к молчанию мужа.

Поэтому Люсиль оставалось лишь собирать все, что можно было, из каких-то обрывков — мельком услышанных деревенских слухов, пересказов с чужих слов и, конечно же, из этого знаменитого романа. Отец получал многочисленные его экземпляры, которые присылали ему и автор, и поклонники книги, некоторые из них просили у него автограф или интервью, но он сжигал их все, до единого, в камине. Она отыскала эту книгу в школьной библиотеке и украла ее с полки. И тайком прочла запретный том, пряча его дома и читая урывками в ванной и при свете лампы под одеялом, как какую-то порнографию.

Ей хотелось задать отцу множество вопросов. Что именно в книге, мифах и сплетнях являлось правдой? Было ли это существо действительно реальным или это лишь преувеличенная версия какого-то сумасшедшего убийцы?

И теперь, когда они покинули ателье, эти вопросы вновь всплыли, к ней вернувшись. Но по дороге домой она ничего не говорила. Харкер, возможно, почувствовав ее настрой, тоже молчал. В голове у нее роилась масса вопросов, и ей казалось, словно она стоит перед каруселью проезжающих мимо нее деревянных лошадок, которые над нею смеются и издеваются. И к тому времени, когда они добрались до дома, она решила, что наконец-то поговорит с ним начистоту. Теперь у нее, наконец, появлялся шанс получить ответы.

Одно было совершенно точно и ясно. Отец только что в этом признался. Монстр действительно существовал. И этот факт повлиял на это ее решение: она хотела добиться от него ответов, но понимала, что они окрашены мрачным чувством опасности.

«Отец, ты намерен привлечь к нашей борьбе… вампира?»

«Да, намерен».

«Значит, он существует», сказал Харкер.

«Да, существует», ответил ее отец.

«Он не был уничтожен», настойчиво продолжал Харкер. «Как о том говорилось в книге».

«Книга?? Тьфу!», сплюнул Ван Хельсинг.

«Я пойду с тобой», тут же заявила Люсиль.

«Я запрещаю тебе», ответил отец.

«Мне кажется, я уже далеко не в том возрасте, когда ты можешь мне что-то запрещать».

Он ходил из комнаты в комнату, собирая со столов и из ящиков в столах и шкафах различные предметы и бросая их в свой черный саквояж. Люсиль неотступно следовала за ним, продолжая спорить с отцом на каждом шагу. Харкер тихонько тоже пошел за ними, погруженный в собственные размышления.

И так они прошли из гостиной в библиотеку, затем в комнату медицинского осмотра, а оттуда в сарай-пристройку, где стоял станок-верстак ее отца из дерева и металла, на котором он часто возился, мастеря свои изобретения, а потом обратно наверх, в его личные комнаты.

И все это время Ван Хельсинги перебрасывались между собой, словно играя в какой-то словесный теннис, возражениями, которые вращались вокруг одного и того же довода.

«Почему я не могу пойти вместе с тобой?», наконец-то потребовала она от него ответа.

«Потому что это очень опасно», сказал ее отец, кладя свое зеркало для бритья в свой медицинский чемоданчик.

«Опаснее немецкой пули?», спросила она.

«Безусловно», ответил он и стал собирать все другие зеркала, которые ему удалось найти. Она вместе с Харкером ходила за ним по пятам из комнаты в комнату, и они двое были похожи на двух щенков, плетущихся вслед за матерью.

«Тем более это причина, чтобы я тебя сопровождала», сказала она.

«Прости, Люсиль, но нет».

Одно зеркало было слишком большим и не поместилось в его чемоданчик, и он положил его на пол. К ее изумлению, он растоптал стекло, разбив его на кусочки.

Оно принадлежало ее маме, и они считали его чем-то неприкосновенным, священным. По крайней мере, до этой самой минуты. Он наклонился и осторожно собрал осколки, положил их в чемоданчик, пробормотав про себя: «Прости, Люба, мне так жаль, но я уверен, ты поймешь меня». Харкер опустился на колени и помог собрать разбитое зеркало.

«Тебе меня не остановить». Она встала перед отцом, перекрыв ему дверь. «Я давно уже взрослая».

Он выпрямился, и они встали друг перед другом, оба одинаково упрямые из-за родственной крови, и ни один не был готов уступить другому.

Отец положил ей руку на плечо и обратился к ней, апеллируя к единственному сильнейшему оружию, которым владел лишь он.

«Люсиль, дорогая моя, я единственный, кто знает это существо, и каким коварным оно может быть, и поэтому я единственный должен это сделать. Но чтобы это сделать, я должен мобилизовать для этого все свои силы и способности, полностью их контролируя. А твое присутствие будет только отвлекать меня, а это способно только убить меня, и нас обоих. Или же нас может ожидать участь гораздо худшая смерти. Мне нужно сосредоточиться, как во время хирургической операции, когда жизнь буквально висит на волоске. Как, впрочем, и есть на самом деле. Поэтому я прошу тебя, ради меня, ради успеха этого тяжелого испытания, ради твоей страны, отступи, отойди в сторону и дай мне это сделать. Одному».

Она на минуту замолчала, обдумывая его доводы. И как он и ожидал, как он и знал, что так и будет, Люсиль согласилась с ним — слабым и неохотным кивком головы.

«Но только возьми кого-нибудь с собой. Фаркаша», предложила она.

«Фаркаш слишком суеверен. Он будет скорее помехой, чем подспорьем».

«Тогда Павла», предложила она.

В этот момент Харкер, стоявший за спиной ее отца, быстро поднял руку, как школьник с готовым ответом и рвением угодить учителю.

Настала очередь кивнуть ее отцу: «Тогда Павла. Я спрошу у него, но местные вообще настроены к этому резко отрицательно из-за своих предрассудков—» «И меня!», наконец, воскликнул Харкер, как воздушный шар, заполненный до отказа.

Они оба посмотрели на него. Он нервно поглаживал свои тонкие, в линию, усики.

«Меня», повторил он. «Пожалуйста. Прошу вас, возьмите меня с собой».

ИЗ ВОЕННОГО ДНЕВНИКА ДЖ. ХАРКЕРА

(Расшифрованная стенография)

Я вдруг почувствовал, что нервничаю, и меня всего трясет. Вот оно, свершилось, то к чему я стремился. Я наконец-то увижу собственными глазами то, что настолько сильно изменило жизнь моего деда, что он оставил карьеру юриста и стал духовной особой. То, что оказало такое страшное воздействие на мою бабушку, что даже если во время обычного светского разговора речь заходила о дьяволе, ее рука рефлекторно тянулась к шраму на лбу. И вот теперь и я отправлялся в бой, на собственную встречу с источником всех этих жутких преданий.

По дороге мы подобрали Павла, который ждал нас на перекрестке к югу от Брашова, и я, следуя указаниям Ван Хельсинга, повел машину в деревню Сэчеле. Нас остановил один немец и два недавно появившихся блокпоста румынской армии. Медицинских документов профессора и лжи о том, что у жены Павла тяжелые роды, оказалось достаточно, чтобы мы смогли спокойно их миновать. Без сомнения, то, что Павел нервничал и ёрзал, а также его бледный вид придавали лжи правдоподобие.

Я повел машину бесчисленными поворотами по каким-то узким извилистым дорогам, мимо какой-то маленькой пасторальной деревушки. По чудесной, красивейшей местности, интереснейшей сама по себе; если б только это происходило при других обстоятельствах! Как замечательно было бы все это рассмотреть подробнее, остановиться, поговорить с людьми, узнать что-нибудь об их жизни, наполнив наши мысли и воспоминания всеми красками и живописными пейзажами этой нетронутой, дикой, прекрасной страны и ее необычными, своеобразными и чуднЫми жителями. Но увы…

После одного из поворотов асфальтированная дорога сменилась гравием, а еще один поворот вывел нас к двум грязным колеям, которые были настолько глубоки, что они сами управляли Бентли так, что я смог вообще выпустить из рук руль, и дальше мы двигались, как поезд по рельсам.

Мы все трое всю дорогу молчали, каждый погруженный в собственные мысли. Я заметил, что от Павла, сидевшего на пассажирском сидении рядом со мной, несло чесноком, и я сумел разглядеть гирлянду этого растения, висевшую у него на шее. Мне вспомнилось мусульманское предание о том, что, когда Сатана вышел из райского Эдемского сада, после падения человека, там, куда он ступал левой ногой, появлялся чеснок, а в том месте, где он касался земли правой ногой — лук.

Я также подметил, что на Павле теперь были и четки из какого-то темного дерева с большим серебряным распятием, которое висело у него почти до пояса. Я не видел на нем этот религиозный символ на предыдущем собрании, а милая Люси говорила мне, что он был убежденным коммунистом, отвергающим религию как «опиум для народа». Но думаю, что все возвращаются к прежним своим суевериям, прибегая к успокоениям, какие только возможны, когда они чем-то напуганы.

Дорога все больше стала покрываться заросшими сорняками и кустарником. И только я подумал, что нам не проехать дальше сквозь эту густую зелень, как Ван Хельсинг сказал мне, что я могу остановиться, а затем приказал нам выйти из машины. Ван Хельсинг открыл багажник Бентли и передал Павлу домкрат для шин, который в нем лежал. Затем мы покинули машину, и он повел нас вокруг живой сиреневой изгороди размерами с лондонский автобус.

Путь нам по этой тропинке вскоре преградила густая масса переплетающихся ветвями деревьев, коридор перекрывали молодые деревца, появившиеся недавно. Павел шел впереди, прорубаясь сквозь листву длинным ножом, который висел у него в ножнах на поясе. Я пожалел, что не взял с собой кинжал кукри своего дедушки.

Нож, за неимением ничего другого, мог служить хоть каким-то утешением в этой сумеречной роще каких-то фантастических, уродливо-зловещих и обвитых тяжелыми виноградными лозами деревьев с искривленными, увядающими или высохшими ветвями. Одного вида этого темного царства было достаточно, чтобы вызвать болезненно-мрачные фантазии. Меня переполняли собственные сомнения и страхи, и в меня вселился ужас от этого мрачного приключения, в которое я ввязался.

«О, бойся Бармаглота[15], сын!

Он так свирлеп и дик!

А в глуши рычит исполин —

Злопасный Брандашмыг…»,

— процитировал я. Моя попытка немного ослабить напряженность долей юмора осталась неуслышанной, оба моих спутника остались мрачными и унылыми, как несвежая баранина недельной давности.

Пока мы блуждали по этому жуткому лабиринту из переплетенных деревьев, сумрак стал сгущаться, и эта атмосфера стала наполнять меня страхом. Что это за жуткое, сверхъестественное царство наваждений, в которое я попал?

Наконец, мы вышли из этого леса, в деревьях которого шептался ветер, и я обнаружил, что стою перед развалинами церкви. Ее рушащиеся стены были украшены сложной резьбой по камню, которая за сотни лет дождя и ветра поистерлась так, что ее невозможно было различить. Серый камень был весь черен от плесени и в зеленых пятнах лишайника. Среди сорняков и шиповника в беспорядке, там и тут, валялись упавшие на землю каменные блоки. Я осмотрел остатки арочной двери и очертания заострявшихся вверх отсутствующих окон; внутри церковного здания лежали разбитые белые мраморные плитки, между которыми проросли пучки сорной травы и бурьяна. Каменные блоки фундамента стен, по некоторым признакам, имели, похоже, раннее римское влияние или даже были возведены в то время.

От шпиля остался лишь каменный крест, лежавший прислоненным к осевшей, стершейся стене.

Перед нами лежало надгробие, вернее, его разбитые остатки, словно головоломка, кое-как собранная. Я с трудом разобрал имя на нем, резьба изгладилась за многие десятилетия: Варни.

За этими развалинами располагалось кладбище. Проржавевшая железная ограда обрушилась, а за надгробиями так долго никто не ухаживал, что из одного из них, лежавшего на земле, пророс дуб, расколовший мрамор и, вспучив землю, отбросивший его в сторону, вместе с несколькими другими надгробными памятниками.

Я не в силах был оторвать глаз от этих печальных развалин, но затем Ван Хельсинг вывел меня из этой моей меланхолической подавленности.

«Нам нужно поторапливаться, пока светло». Ван Хельсинг подтолкнул нас вперед, и мы двинулись через кладбище. В его черном чемоданчике что-то звенело, как китайские колокольчики на ветру, минорным аккордом. За оградой было еще одно кладбище, поменьше. У многих могил здесь вообще не было каменных надгробий, а только железные колья с маленькими вертикальными стеклышками, за которыми некогда лежали бумажки, давно истлевшие, само же железо проржавело и покрылось бугристыми пупырышками ржавчины.

«Это участок неотпетых мертвецов», объяснил Ван Хельсинг. «Убийц, вероотступников и неопознанных трупов».

Здесь было очень мало надгробий, но имелась большая усыпальница-мавзолей, внутри которой имелось, по-видимому, около сотни секций. Имена усопших были ничем не отмечены и даже не обозначены, о чем я и заметил вслух.

«Эпидемия гриппа», объяснил Ван Хельсинг, когда я стал осматривать затхлую гробницу внутри. «Погибло так много людей, что не хватило выживших, чтобы всех их опознать».

В самом конце этого бедного, позорного кладбища находилась огромная усыпальница, вдвое больше мавзолея, высеченная из черного гранита, покрытого серебряными блестками и красными прожилками, бегущими по ней, словно потоки венозной крови. Древняя резьба по сторонам ее и спереди была стерта стихиями, но я сумел все-таки разглядеть двух драконов, изображенных по обеим сторонам входа, хвосты которых извивались вокруг готической буквы D. На каждом из этих барельефов кто-то высек грубые изображения крестов.

Это производившее сильное впечатление внушительное сооружение по всей окружности было неоднократно обернуто проволокой, завитки которой отстояли друг от друга примерно на фут, а между камнем и проволокой были всунуты кресты, самые различные. Тут были сотни распятий, всех мыслимых размеров и типов. Простые деревянные кресты, некоторые из них (это было сразу видно) вырезаны были вручную; кресты из латуни, меди, стали, железа, некоторые довольно изысканной работы; часть из них с изображениями Христа, самых разных объемных и рельефных образов — от довольно грубых и примитивных до прямо как живого; Христа в муках на кресте или уже умиротворенного, принявшего на себя боль или кричащего, с опущенным от страданий взором или же глазами, поднятыми к небу, словно задавая извечный вопрос.

«Откуда взялись все эти кресты?», пробормотал себе под нос Ван Хельсинг. «Кто все это сделал? Мне казалось, я тщательно скрыл эту свою тайну».

Мы все трое стояли теперь у входа в этот склеп: я — словно в плену какого-то наваждения, Ван Хельсинг — скорее всего, погруженный в собственные воспоминания, а Павел непрестанно крестился, бормоча молитву. Ветер шелестел листьями деревьев, а ветви их бились друг о друга, словно стуча костями.

Наконец, Ван Хельсинг открыл свой медицинский чемоданчик и вытащил из него кусачки для проволоки. Он перерезал один провод, и на землю каскадом посыпалось множество крестов. Павел спешно бросился подбирать их с земли. Следующая перерезанная проволока — и груда этих крестов только увеличилась.

Перерезав последнюю проволоку, Ван Хельсинг отступил на шаг назад и дал знак Павлу, который вставил клинообразный конец домкрата между дверью гробницы и косяком. Он немного надавил, но массивная, тяжелая каменная дверь сдвинулась всего на дюйм. Проржавевшие железные дверные петли громко и протестующе заскрежетали после десятилетий недвижимости. Лицо Павла от натуги покраснело, жилы на шее у него напряглись, когда он, упершись ногами в землю, стал давить на рычаг со всех сил.

С сильным скрежетом, таким же громким, как оханье и кряхтение Павла, дверь, наконец, поддалась и немного приоткрылась, так, что я сумел ухватиться за внутренний ее край и помочь сдвинуть огромную каменную плиту, открыв гробницу. Я был готов к малоприятным ощущениям и неожиданностям, и действительно — сквозь образовавшуюся щель, похоже, слабым потоком вырвался дурно пахнущий, неприятный воздух.

Одна из железных петель, полностью проржавевшая, отвалилась и с грохотом упала на каменный пол. Внутри склепа оказалось небольшое окошко в стене, расположенное довольно высоко напротив двери, через которое струился слабый свет на саркофаг из черного мрамора, стоявший в центре гробницы. Саркофаг был стянут двумя стальными лентами, скрепленными двумя покрытыми ржавчиной замками. Все вокруг здесь было освещено каким-то жутким оранжевым свечением, и я увидел садящееся за гробницей в кроваво-красных, как смерть, тонах солнце. Вид подходящий, как никогда, подумалось мне.

Ван Хельсинг вошел внутрь, и я последовал за ним. Павел заколебался и снова стал бормотать себе под нос молитвы. На лице его были явно заметны страх и малодушие, и он, похоже, оказался не в силах переступить порог вместе с нами.

«Павел», сказал Ван Хельсинг, мягким, успокаивающим тоном. «Ты смотрел в лицо нацистским пулеметам, ты получил удар штыком, в тебя стреляли. И уж конечно, ты сможешь сделать и это».

«Я… не могу». Бедняга покачал головой. «Мать рассказывала мне… всякое об этом».

«Тогда жди здесь», сказал ему профессор и взял домкрат из его обмякших рук. Павел отошел подальше от гробницы.

Здесь пахло плесенью, сыростью и еще чем-то — нечестивым разложением. Я стал пытаться дышать ртом, пока профессор осматривал черные кирпичные стены. Старый раствор крошился, и несколько кирпичей выпало из стены и лежало на полу. Гробница была мрачной, ужасной и отвратительной; над поблекшим камнем и покрытым пылью раствором властвовало царство пауков.

Профессор подошел к маленькому окошку и выбил домкратом стекло. Этот внезапный, лишенный смысла акт разрушения меня удивил. Я не видел никогда прежде, чтобы действия профессора были бы чем-то иным, кроме как наполненными разумом и смыслом. Расчистив окно и выбросив разбитые осколки наружу, он залез в свой волшебный чемоданчик и достал оттуда компас, а также, как мне показалось, что-то вроде крестьянского альманаха-календаря. Сверившись с этим периодическим изданием, он определил через окно азимут.

А затем мы принялись за работу. Солнце зашло, и мы стали работать при свете факелов, Ван Хельсинг велел Павлу встать у окна, чтобы тот светил нам своим фонарем, работавшим на батареях, в разбитое окно, имитируя рассвет. Профессору все время приходилось поправлять Павла, чтобы тот светил ему под нужным углом, так как у Павла уставали руки. Я же занимался тем, что вбивал деревянные клинья в стену, точнее, в раствор, так, как указывал мне это делать Ван Хельсинг.

Пока я этим занимался, я не мог удержаться и часто поглядывал на саркофаг, который в этом небольшом помещении занимал явно главенствующее положение. Он стоял так близко от меня. То, что внутри находится объект, вселяющий ужас и проливший столько крови, было почти за гранью понимания, в которое трудно было поверить. Почти. Однако, тем не менее, его близость была довольно пугающей, и мне трудно было сосредоточиться на простой работе по забиванию деревянных колышков в старый цемент.

Еще более смущающим был постоянный звук бьющегося стекла — это Ван Хельсинг разбивал все собранные им зеркала, одно за другим, на все более и более мелкие фрагменты. Звук царапающего по стеклу камня всегда был одним из тех, от которых у меня стынет кровь, и мурашки ползут по коже. Слышать этот звук всю ночь — от этого можно немного сойти с ума. Демоническая, омерзительная и зловещая атмосфера ни в коей мере не улучшала мое настроение. Мне неоднократно приходилось сдерживать себя, чтобы не крикнуть профессору: «Прекратите это, ради Бога». Но в конце концов, он закончил разбивать зеркала и занялся тем, что начал устанавливать их на вбитые мною клинья.

На все это ушло несколько часов, и в самый темный час этой ночи Ван Хельсинг предложил сделать перерыв и подкрепиться хлебом, сыром и вином, которые захватил с собой Павел. Но Павел, обычно ненасытный, отказался, и я тоже.

«Давайте поскорей покончим с этим», сказал я, и профессор согласился.

Вскоре работа наша вновь оказалась прерванной. Я вдруг почувствовал неожиданный порыв ветра, хлынувший мне в лицо, и, повернувшись, увидел самое странное зрелище. Какие-то цветочные лепестки темно-фиолетового цвета пронеслись в воздухе над саркофагом и, словно стая крошечных синих птичек, запорхали в склепе перед изумленными моими глазами.

Ван Хельсинг поймал один из этих лепестков в раскрытую ладонь и осмотрел его в тусклом свете. «Борец»[16], заметил он, оглядываясь по сторонам в поисках источника этого странного явления.

«Должно быть, их задуло внутрь через окно», предположил я, но сразу же понял, что эта версия его не удовлетворила. Он молча принялся за то, чем занимался.

Я последовал его примеру и тоже вернулся к своей работе.

Мы закончили примерно за час до рассвета, профессор постоянно поправлял и вносил бесконечные коррективы в свою странную конструкцию, в которой каждое одно движение вызывало смещение другого, которое, в свою очередь, изменяло следующее, и так далее, одно за другим, каскадом еле заметных поправок. Мы занимались этим до тех пор, пока окончательно не выбились из сил, умственно и физически, и когда я запротестовал, что, определенно, с меня хватит, Павел со мной согласился.

Ван Хельсинг ответил на это так: «Наши жизни на волоске, господа. Мы сделаем все как должно, и как следует, иначе погибнем. А также, возможно, погибнут и многие другие люди. И смерть — это еще лучшее, что может с нами случиться. Либо мы сделаем все правильно, либо нас ожидают самые ужасные страдания. Поверьте мне».

Я поверил ему. Мой дед посадил это семя ужаса, и вот теперь Ван Хельсинг взращивал это хищное, плотоядное растение, пожиравшее мое мужество.

В конце концов он дал команду Павлу, отпустив его, и завесил окно какой-то тряпкой, а я бросил на землю молоток. Мы вышли из гробницы наружу, и я увидел, как бледнеет на Востоке небо из-за Солнца. Я уставился на проблески рассвета, как будто видел его впервые в жизни.

Руки у меня от работы болели, и я увидел, как Павел пытается массировать себе руки на сгибах, так как ему несколько часов пришлось держать над головой фонарь. Ван Хельсинг взглянул на часы и посмотрел на нас. Он выглядел уставшим. Впервые с тех пор, как мы познакомились, он только теперь казался старым, тяжесть бремени, павшего на него, подрывала его обычную энергичность и силы.

«Рассвет уже надвигается», сказал он, поднимая домкрат, приставленный к стене склепа. «Вот теперь мы и увидим, действительно ли мы такие умные и хитрые, какими мы себе кажемся».

Он вошел в гробницу, и я последовал за ним. Внезапно мне захотелось покинуть этот царственный дом смерти на этом безлюдном кладбище и вернуться в кишащий людьми Лондон, где свежий воздух, и Солнце поднимается над Хемпстед-Хилл, где вольные полевые цветы растут, как им заблагорассудится.

«Закрой дверь», приказал Ван Хельсинг Павлу, и по коже моей поползли мурашки, когда камень заскрежетал по камню, окутав нас мраком, за исключением лишь слабого света из прикрытого тканью окна. Меня охватил страх, запах и сама атмосфера этой могилы пробрали меня до костей. Ван Хельсинг включил электрический фонарик, протянул мне домкрат и показал на замки, скреплявшие стальные ленты, которыми был стянут саркофаг. Замки легко сломались, и металлические полосы шириной в три дюйма упали на мраморный пол — с лязгом, который заставил нас обоих вздрогнуть.

Я наклонился и положил руки на крышку, из такого же самого черного гранита с красными прожилками, которым мавзолей был облицован снаружи, но этот гранит был тщательно отполирован до блеска, что было видно под слоем пыли. Ван Хельсинг, собравшись с силами, мне помог, и мы медленно сдвинули тяжелую плиту.

Она упала на пол с резким глухим стуком, разбив часть плитки на полу.

«У вас там все в порядке?», крикнул Павел снаружи. Голос его прозвучал тихо, казалось, будто он находится где-то далеко, за тысячу миль.

«Да, да!», закричал ему Ван Хельсинг.

Я не отрываясь смотрел на гроб, из черного лакированного дерева, простой, но по-своему элегантный.

«Of witch, and daemon, and large coffin worm,

Were long be-nightmared»[17],

— процитировал я стихотворные строки. И на этот раз я получил ответ.

«Китс», верно заметил Ван Хельсинг, взяв в руки монтировку и вставив ее под крышку гроба. Он несколько раз поднял и опустил этот рычаг, и вскоре с треском сварной шов был вскрыт. Еще один рывок, нажим и толчок — и крышка на петлях поднялась на несколько дюймов. Отшвырнув в сторону монтировку, с громким лязгом стали о мрамор, Ван Хельсинг руками поднял крышку в вертикальное положение.

Дракула. Легенда, миф во плоти, абсолютно телесный и материально ощутимый, то самое Существо лежало там торжественно и неподвижно. Я сразу же его узнал по описанию из Книги: бледное, словно восковое лицо, с высокой горбинкой орлиный нос, на который тонкой белой линией падал свет, чуть приоткрытый рот с острыми белыми зубами, видневшимися между синими губами. Усы, спускавшиеся к подбородку, и волосы до плеч были ярко-белого цвета. Своими руками с длинными пальцами и ногтями мягкого фиолетового цвета он все еще вцепился в круглый деревянный кол, пронзивший ему грудь. Верхушка кола была расколота и отделена.

Я замер, затаив дыхание. Вот, я стою здесь, перед этим легендарным монстром, центральным источником, средоточием всего того, о чем рассказывал мне мой дед. Я, наконец, встретился с тем самым Существом, которое занимало все мои мысли существенную часть моей жизни.

«Вот для чего я сам, добровольно и поступил в разведку SOE», прошептал я профессору. «Именно поэтому я так просил и умолял отправить меня в Румынию».

«И именно по этой же причине и я остался здесь», ответил он.

Ван Хельсинг также осматривал тело, погруженный в собственные размышления, воспоминания.

«Я думал, вы его уничтожили. Отрезали ему голову и все прочее», отважился я.

«Ох уж эта книга!», прошипел старик, а затем вновь заговорил по-профессорски: «Я не смог. Ученый во мне не смог это сделать, полагаю. Такой уникальный экземпляр, поразительный биологический вид. Мне хотелось изучить феномен этого существа. Именно поэтому я еще глубже погрузился в свои медицинские исследования.

Но затем… жизнь взяла своё, одержав надо мной верх, брак, ребенок, моя практика, предложение создать здесь университет, а теперь вот война. У меня все никак руки не доходили, не хватало времени. Возможно я… инстинктивно пытался увильнуть от этого тяжкого бремени. Но я никогда не забывал, я знал, что он здесь… и ждет…»

Мы оба внимательно осмотрели фигуру, лежавшую в гробу. Несмотря на все рассказы, у него был благородный внешний облик, широкий лоб, римский нос и поразительно чувственный рот.

«Странно», продолжил профессор. «Как будто и дня не прошло с тех пор, как я вместе со всеми остальными стоял вот здесь же, много лет назад. Тело выглядит точно таким же, как тогда, я не вижу ни следа разложения. Я не заметил никаких изменений, никакого удлинения ногтей или волос, что часто можно наблюдать у покойников. Плоть не ввалилась и не сжалась; и, похоже, не усохла ни в коей мере. Хотя волосы стали абсолютно седыми. Любопытно».

Он склонился над гробом, глаза его оказались буквально в нескольких сантиметрах от трупа, и он стал тщательно разглядывать каждый дюйм обнаженной плоти, словно ученый в мантии.

«Поразительно», прошептал он.

Я тоже внимательно изучил труп, с меньшим научным уклоном, но несколько большим трепетом. Мы что, действительно собираемся оживить это чудовище? И правильно ли это делать в принципе? Не является ли это богомерзким святотатством? И вообще, выйдем ли мы с Ван Хельсингом из этой гробницы живыми? И не постигнет ли нас та самая участь хуже смерти, о которой Ван Хельсинг говорил, и не раз?

Ван Хельсинг собрался с духом и обхватил обеими руками кол, который был вонзен в грудь существа.

Заостренная деревяшка вышла довольно легко. Не было ни живой, ни запекшейся крови, лишь почерневшие ее остатки, прилипшие к колу.

Мы оба инстинктивно отшатнулись на шаг назад от трупа, как будто только что открыли ящик с ядовитыми змеями. Но Дракула не пошевелился. Тело осталось таким же неподвижным, как и раньше.

«Я так и думал», сказал Ван Хельсинг и отшвырнул кол в сторону. Тот, гремя, покатился по плитке. Профессор подошел к своему медицинскому саквояжу, достал шприц и, задрав рукава рубашки и плаща, обнажил на сгибе локтя свои слабые вены пожилого человека.

«Нет! Возьмите мою кровь», сказал я, изумившись самому себе.

Я задрал собственный рукав и протянул ему свою руку. Не знаю даже, почему я это сделал. Думаю, потому, что старик выглядел таким уставшим и изможденным, и я подумал, что потеря крови может еще больше ослабить его. И если уж на то были серьезные основания, то мне не хотелось стать этому свидетелем.

Ван Хельсинг пристально посмотрел на меня, казалось целую вечность, вглядываясь в мое лицо, в поисках того же самого мотивационного обоснования. В конце концов, он перевел свое внимание на мою руку, осмотрев филигрань синеватых вен, которые переплетались у меня под кожей. Выбрав наиболее крупный кровеносный сосуд, он проколол его острием иглы. Я был горд тем, что не вздрогнул, но тут дело было скорее, мне кажется, в мастерстве флеботомической ловкости Ван Хельсинга, чем в моей храбрости.

Пробирка наполнилась темно-алой кровью. Когда она наполнилась, Ван Хельсинг вынул иглу из моей кожи. Он вновь наклонился над гробом, направил шприц в грудь Дракуле и нажал на поршень. Ярко-красная струя дугой хлынула в колотую рану. Затем он поднес иглу к лицу мертвеца и спрыснул оставшейся жидкостью рот вампира.

Кровь просочилась между синими его губами и исчезла внутри.

Я ахнул, и Ван Хельсинг отвернулся от своих медицинских инструментов, чтобы посмотреть, что случилось. В смятении, я оказался в состоянии лишь трясущейся рукой указать на рану в груди. Мертвая плоть стала заживать прямо у меня на глазах, я был этим поражен, над зияющей дырой в теле стала образовываться рубцующаяся ткань, а затем, столь же быстро, эта блестящая кожа начала становиться всё более твердой.

Тело Дракулы изогнулось. Затем сжалось. Вдруг резко открылись его глаза. Он широко разинул рот. Показались его клыки.

Ван Хельсинг отскочил и стал отходить назад, пока не ударился спиной в стену позади себя. Моя реакция была чуть медленнее. Я постоял на месте секунду, завороженный этими глазами. Они были желто-зеленого цвета, как у той черной кошки, которая некогда была у одной из моих тетушек. Пытаясь прийти в себя, я сделал шаг назад, и ногой споткнулся о брошенный на пол кол, отчего с грохотом повалился на пятую точку.

Ловко, как кошка, Дракула выскочил из гроба и встал, с ненавистью воззрившись на Ван Хельсинга, а затем на меня. Но тут силы, казалось, его словно покинули, все они были им потрачены на то, чтобы быстро выскочить из гроба, как я полагаю, и ноги его подкосились. Он был явно слаб, а мышцы его не функционировали должным образом.

Схватившись за саркофаг как за точку опоры, он вновь выпрямился и стал медленно поворачивать голову, осматриваясь по сторонам. Коварный лисий взгляд этих глаз миновал меня, все еще сидевшего на полу на заднице, а затем уставился на профессоре, прижавшемся к стене под маленьким окошком.

Дракула вытянул вперед длинную руку и дрожащим бледным пальцем указал на старика, которого он сразу же узнал.

«Ван Хельсинг!» Голос его прозвучал сухим хрипом, как старый пергамент, скомканный в шарик. «Ты!»

Существо собрало все свои силы и бросилось через всю гробницу к Ван Хельсингу, который сорвал с окна наскоро наброшенную им туда занавеску.

Склеп пронзил длинный столп солнечного света. Ударив в зеркало, установленное на одном из клиньев, которые я вбил в стене напротив, луч отразился в другом кусочке зеркала, которое, в свою очередь, отбросило солнечный блик в направлении другой боковой стены, на другой осколок зеркала, а затем на следующий и так далее, пока вся усыпальница не оказалась пересеченной потоками солнечного света.

Дракула отшатнулся сначала от одного, затем от другого луча, пока не обнаружил, что оказался зажатым в темном углу. Он зашипел от ярости и досады, как волк, пытающийся вырваться из ловушки, в которую угодила его лапа, и, как любой загнанный в угол зверь, его глаза заметались в отчаянных поисках пути к бегству, в поисках любого возможного выхода.

Он рванулся было к двери, но обнаружил, что отрезан от нее тремя лучами света. Он попробовал другой вариант. И этот путь оказался перекрыт.

Ван Хельсинг шагнул вперед, едва не заслонив собою луч, чтобы не разрушить клетку из солнечных лучей, которую он тут соорудил.

«Ты заперт тут в ловушке», сказал он Существу.

Я поднялся с пола, подыскав себе место, не перекрывавшее отраженные столбы света.

Разъяренный Дракула протянул руку в сторону Ван Хельсинга. Солнечный свет полоснул ему по коже, как паяльной лампой. Кожу ему мгновенно обожгло, она у меня на глазах покрылась волдырями и почернела. От места этого адского обжаривания поднялся дым, и я почувствовал в воздухе сладковатый запах гнилостности.

Дракула был вынужден тут же отдернуть руку обратно в тень.

«Чего тебе надо?», зарычал Дракула. Ядовитых змеиных зубов его уже больше не было видно. Видны были клыки, довольно длинные, но принципиально ничем не отличающиеся от тех, которые можно увидеть у нормальных людей. «Зачем ты разбудил меня и поднял из… вот этого?»

Он показал на гроб.

«У меня к тебе предложение». Ван Хельсинг заговорил с ним спокойно, как адвокат или какой-нибудь стряпчий, обсуждающий деловые контракты. «В твою страну вторглись захватчики».

«Опять? И кто же?»

«Немецкая армия».

«Гансы…»

Я заметил, что Дракула уделял мало внимания разговору, а вместо этого зыркал глазами на расположение фрагментов битых зеркал, крепившихся на клинышках, вбитых в кирпичную кладку. У меня было стойкое ощущение, что он явно не был в восторге от моего мастерства.

«Это уже вторая попытка немцев победить в мировой войне. Их целью является мировое господство», стал продолжать Ван Хельсинг, настороженно наблюдая за вампиром, как кролик следит за ястребом. «Они вновь принялись за старое, и они обозлены и жестоки. Жестоки, как никогда. Руководство вашей страны сдало им свою территорию, в том числе часть твоей собственной родины, и теперь сотрудничает с немцами. А твой народ стонет».

«Мой народ…» Дракула усмехнулся. «Он ненавидит и презирает меня. Считает меня чудовищем и зверем. Хуже, чем зверем. Которого нужно затравить собаками и убить».

Он продолжал рыскать глазами по лучам света, как будто они были узлом, который нужно распутать.

«Ты ведь когда-то был патриотом», продолжил Ван Хельсинг, ни на секунду не отводя глаз от вампира. «Героем, защитником своего народа, своей страны».

«Это верно. Я выгнал турок, бояр», с определенной гордостью ответил Дракула. Я поймал остатки благородного взгляда, взгляда княжеского, который когда-то жил в этом существе.

И теперь я точно знал, что все это правда. Это был Влад Цепеш, который жестоко, но справедливо правил древней Валахией в XV-м веке. Он сражался с Османской империей и победил, изгнал венгров из своих земель. Его имя переводится как Влад Колосажатель, так как он был известен тем, что сажал своих врагов на кол.

Говорят, что Османская армия однажды в испуге бежала, увидев тысячи своих соотечественников, все их гниющие трупы, выставленные на берегу Дуная, как крысы на шампурах.

Я еще размышлял над своими историческими познаниями об этом человеке, как вдруг Дракула выбросил вперед руку, как наносящая удар змея, схватил с пола деревянный кол и бросил его в один из осколков зеркала. Стекло разбилось, упав со своего места на стене, и внезапно целая секция солнечной тюрьмы Ван Хельсинга исчезла.

Вампир прыгнул на Ван Хельсинга, обнажив клыки. Профессор сунул руку в карман, вытащил свое бритвенное зеркало и отразил им солнечный свет от окна прямо в лицо Дракуле.

Существо ахнуло, лицо его покраснело, а кожа сошла, в том месте, где его обожгло солнцем. Наполовину ослепший, он снова бросился в свое убежище в тени.

«Я могу уложить тебя обратно в твою могилу», пригрозил Ван Хельсинг.

«Так и сделай», негромко ответил Дракула, прикрывая глаза. «В этом мире мне нет места».

«Твой народ хулит тебя только за то, что ты мучил его». Ван Хельсинг держал свое бритвенное зеркало наготове, пуская пляшущие солнечные зайчики над головой и вокруг вампира. «Я же предлагаю тебе возможность искупить свою вину. Шанс загладить все те страдания и боль, которые ты причинил».

«Искупление — это не для меня». Дракула покачал головой. «Чтобы искупить мои грехи, возместить все мои жестокие зверства, потребуются десятки жизней».

«Судя по всему, эти жизни у тебя еще впереди», сказал Ван Хельсинг, но Дракула, по-прежнему прикрывавший глаза руками, лишь снова покачал головой.

«А как насчет кое-чего другого?», спросил я.

Дракула убрал руки с лица и повернулся ко мне. Я обнаружил, что у меня дрожат руки, и спрятал их за спиной.

«Кровь», произнес я лишь единственное слово.

«Кровь». Дракула тоже произнес это слово, как будто оно было чем-то священным.

«Кровь нацистов», продолжал я, чуть более уверенно. «Кровь захватчиков. Вы получите ее вдоволь. Сможете напиться ее досыта. И снова стать героем для своих соотечественников».

«Кровь моих врагов». Что-то мелькнуло у него в глазах, нечто похожее на улыбку. «Мне очень сильно хочется крови».

«Крови более чем достаточно, чтобы удовлетворить даже твою ненасытную жажду», подхватил мои доводы Ван Хельсинг. «Но ты должен дать обещание, что будешь убивать только наших врагов».

«А с чего это вдруг ты мне решил доверять?», спросил Дракула.

«Справедливый вопрос. Тот, над которым я и сам задумывался», ответил Ван Хельсинг. «Я довольно долго изучал твою историю, древние рукописи, том за томом, и, несмотря на твой богомерзкий аппетит, ты когда-то был честным правителем, человеком слова. И сейчас я прошу именно об этом».

«Тогда вот вам мое слово. Пожирать я буду только своих врагов».

«Наших врагов», поправил я.

«Врагов моего народа. Хорошо. Договорились. Вот вам моя клятва», поклялся Дракула.

«Договорились», ответил Ван Хельсинг.

Дракула вгляделся внимательней в своего бывшего врага, а теперь союзника. Ван Хельсинг встал на пути луча света, разорвав оковы тюрьмы отраженных лучей.

В отсутствие ярко бивших из окна лучей Дракула смог теперь лучше разглядеть старика, и он явно был потрясен увиденным.

«Как ты постарел», изумленно сказал Дракула.

«Это правда, я постарел», признался Ван Хельсинг. «И ты тоже… но цвет волос у тебя остался прежним».

Ван Хельсинг обошел склеп и сбросил осколки зеркал на пол, разбив их. Я сунул руку в карман и обхватил пальцами рукоятку пистолета, сомневаясь, что он сможет защитить меня от этого существа. Вампир заметил это мое движение и, похоже, моя нервозность его лишь позабавила.

«Ты тоже кажешься мне знакомым», обратился он ко мне.

«Я внук Джонатана Харкера».

«Харкера…» Дракула на мгновение задумался. «А, того адвоката из Англии?»

«Того самого».

«Внук». Дракула покачал головой, свободно зашагав по склепу, но пригибаясь под окном. Он остановился перед Ван Хельсингом, который даже не вздрогнул.

Я продолжал держать руку в кармане, ища защиты в стали Браунинга. Я понимал, что у Ван Хельсинга не было такого же талисмана, и он был беззащитен перед этим существом. Это заставило меня еще сильнее зауважать профессора — настолько храбрым человеком он на самом деле был.

«Вы сильно ошибаетесь во мне, профессор», сказал Дракула, его голос, по мере того, как он все дольше говорил, становился все более похожим на человеческий.

«Нельзя сказать, что я совсем не изменился. Напротив. Думаю, я очень во многом изменился».

Он продолжал ходить по склепу, все более обретая уверенность походки по мере движения, и снова повернулся к старику. «И как мы будем действовать?», спросил он.

«Думаю, дождемся наступления ночи», ответил Ван Хельсинг. «Все ради тебя, чтобы тебе было удобно».

«Мне нужна кровь. Я ослаб и чувствую сильнейшую жажду. Очень сильную». Его янтарно-желтые глаза зашныряли от меня к Ван Хельсингу и обратно. Моя свободная рука инстинктивно поднялась к шее, и, хотя я и попытался скрыть этот жест, якобы поправляя воротник, вампир заметил это движение и хищно, по-волчьи мне усмехнулся.

«Держи себя в руках», сказал Ван Хельсинг. «Ты не животное».

«Не совсем», сказал Дракула. «Но ведь я и не человек, не так ли?»

Он снова улыбнулся. Злой, коварной улыбкой, клыками, еще не полностью удлинившимися и видными, но все же достаточно заметными, придававшими ему хищный оскал.

«Как давно я здесь… покоюсь?», спросил Дракула. «Какой сегодня день? Или лучше сказать — год?»

«Год сейчас», сказал я ему, «тысяча девятьсот сорок первый».

«Почти пятьдесят лет…» Дракула задумался, усваивая информацию. «И мир наверное сильно изменился?»

«Да», ответил Ван Хельсинг.

«Самолеты. У нас теперь есть машины, которые летают», вставил я. «И сбрасывают бомбы, людей».

«Теперь у нас такие способы убийства, которые впечатлили бы даже тебя», добавил Ван Хельсинг. «Произошла Мировая война. А теперь идет Вторая. Количество погибших в Первой идет на миллионы людей. Думаю, на этот раз человечеству суждено превзойти это число».

«Есть такой человек, его зовут Адольф Гитлер…», начал я.

Урок истории, со многими отступлениями, продолжался до заката. Мы с Ван Хельсингом перебрасывались историческими ориентирами и сравнениями туда-обратно, как в энергичном и быстром обмене ударами в бадминтоне, стремясь кратко, но возможно полнее изложить достижения человечества за последние полвека. Вампира особо заинтересовал рассказ Ван Хельсинга о том, как Трансильвания была поглощена Румынским Союзом после Великой войны и распада Австро-Венгерской империи.

Слухи о том, что Венгрия вскоре получит земли секлеров в Восточной Трансильвании, возмутили его еще больше.

«Моя страна стала каким-то куском хлеба, который делят за столом между собой мои враги, оторвут один кусок здесь, другой — там?»

Мы подозвали Павла, и он передал нам через окно мешок с вином и едой. Мы с Ван Хельсингом перекусили, и я даже предложил еды и вампиру, из любопытства, просто чтобы посмотреть, согласится ли он. Он отказался.

«Пища, которая мне нужна, течет по вашим венам», сказал он и наклонился ко мне, вдохнув мой запах носом: «Это ведь твоя кровь меня оживила, да?»

Я сумел только кивнуть, похолодев от ужаса с ног до головы. Внезапно голод мой тут же улетучился, и я вернулся к истории и расширению американской сферы влияния.

Когда свет из маленького окошка, наконец, ослаб, профессор кивнул мне, и я приложился плечом к двери склепа и крикнул Павлу, чтобы он мне помог. Нам удалось совместными усилиями отодвинуть дверь, и мы втроем вышли на ночной воздух.

О! Каким свежим и чистым показался мне мир после ужаса этого склепа. Как сладостно было видеть плывущие в небе облака и мимолетные проблески лунного света между несущимися тучками — подобные радостям и печалям человеческой жизни; как сладостно было дышать свежим воздухом, не оскверненным смертью и разложением.

Увидев вампира, Павел отшатнулся и попятился, бормоча молитву: «In manus tuas Domine commendo spiritum meum» [ «Отче! в руки Твои предаю дух Мой»; Лук.

23, 46; якобы слова Христа], сжимая одной рукой четки, а другой делая знак против сглаза.

Дракула не обратил на него внимания. Вместо этого он попытался поправить свою изрядно потрепанную одежду — черный костюм с белой рубашкой, которые не выдержали прошедшие годы, равно как и своего владельца. Плащ упал с его плеч на землю, и сквозь прохудившийся костюм стала просвечивать рубашка, там, где сгнили материал и швы. Дракула выглядел отвратительно, он даже казался немного смущенным, из-за состояния своей одежды.

Он взглянул на ночное небо, на Луну, уже начинавшую свое восхождение.

«А вот небеса не изменились», сказал он, когда Ван Хельсинг вывел нас с кладбища. «Ты что, собираешься застрелить меня, или нет?»

Мы с Ван Хельсингом обернулись и увидели Павла, целящегося большим револьвером в спину вампира.

«Павел, прошу тебя», умоляюще сказал Ван Хельсинг, и Павел положил оружие в карман. Мы стали пробираться дальше, через другое кладбище, мимо развалин старой церкви.

«Мне не знакомо это место», заметил Дракула.

«Немногим о нем известно», ответил Ван Хельсинг. «Я воспользовался для твоего погребения усыпальницей, возведенной для одного из твоих предков, умершего в Стамбуле. Тело его пропало в Черном море, поэтому саркофаг пустовал. Я посчитал, что лучше не привлекать внимания к месту твоего упокоения».

«Упокоения». На лице Дракулы мелькнула еще одна загадочная улыбка.

Когда мы добрались до автомобиля, Дракула настоял на осмотре Бентли. Он очень заинтересовался тем, как работает машина, особенно его заинтересовала приборная панель, и каковы функции каждого конкретного переключателя, ручки и рычага. Он был потрясен, узнав от меня, что по всему миру теперь миллионы таких машин, но большинство из них не такие великолепные, как эта, разумеется. И он еще больше удивился, когда я ему сказал, что в некоторых странах даже у обычных людей, иногда простых крестьян, есть такая роскошь в личной собственности.

Затем он повернулся ко мне и протянул руку. Удивленный этим, я взял ее и он пожал мою руку.

«Спасибо вам, что спасли меня из этого беспросветного, нескончаемого прозябания», сказал он несколько формально и с легким поклоном. Его рукопожатие было таким сильным, что я вздрогнул и поморщился, и оно нисколько не уменьшалось от того факта, что кожа его была холодна, как лед.

«Ммм… не за что… не за что», ответил я, пытаясь прийти в себя.

Павел не стал садиться рядом с вампиром. Профессор велел ему вместо этого сесть за руль. По моему предположению, это было сделано для того, что занять его, явно испуганного, каким-то физическим занятием. Ван Хельсинг сел впереди с Павлом, чтобы указывать ему дорогу, и оставив меня таким образом одного на заднем сиденье вместе со злейшим и опаснейшим врагом моего деда, которого он называл «воплощением зла».

Я лишился дара речи, трепеща от ужаса в присутствии этого легендарного существа — порождения мифов и ужасающих фантазий. Мое состояние прострации немного смягчалось тем фактом, что от Дракулы исходила вонь плесени и гниения. Я не знал, было ли это присуще вампиру изначально как существу, или же она исходила от его одежды, которая стала разваливаться на глазах, падать и засорять пол машины. Но запаха этого было достаточно, чтобы заставить меня открыть окно.

Когда я это сделал, Дракула повернулся к собственному стеклоподъемнику, осмотрел хромированную ручку и опустил стекло.

Высунув голову навстречу несшемуся ветру, словно спаниель на воскресной загородной прогулке, Дракула поинтересовался: «С какой скоростью мы движемся?»

Ван Хельсинг наклонился и взглянул на спидометр: «Сорок семь километров в час».

«Потрясающе», сказал сам себе Дракула и убрал голову обратно внутрь. Мне пришла на ум фраза: «Пришелец в чужой стране» — строчка из Исхода, кажется [Исход, 2:22].

Этот детский восторг, проявленный отвратительным монстром, стал для меня тем освежающим тоником, который позволил мне сосредоточиться и подготовиться хотя бы к одному из тысячи вопросов, роившихся у меня в голове, подобно порхающим воробьям, залетевшим в дом и не могущим оттуда выбраться. Пытаясь выглядеть непринужденно, я стал осматривать вампира, искать у него заостренные кончики ушей, описанные в Книге, и был абсолютно разочарован, увидев, что уши у него были такими же обычными, даже заурядными, как и у меня. Осмотрев его руки, я увидел, что на ладонях у него нет никаких волос, и ногти совсем не соответствовали тому описанию, которое я помнил по Книге; на них не было никаких острых когтей. Я вздохнул. Улучив момент, я чуть наклонился вперед, чтобы уловить его дыхание, ожидая мерзкого зловония могилы, как утверждалось в Книге, но и это тоже стало для меня разочарованием. Никакого ощутимого выдоха я не учуял.

Вообще. Я мысленно отчитал писателя за его выдуманные преувеличения и обратился к тому, что я знал точно — к истории.

«Эээ… это посажение на кол ваших врагов», спросил я. «Эээ… как именно это осуществлялось?»

«Просто, в принципе». Дракула пожал плечами. «Сам кол клали на землю, столб не давал основанию скользить, заостренный конец кола направляли в… ну как сказать?

…в анус, ноги человека привязывались к лошади, щелчок кнута, лошадь срывалась с места и …человек оказывался насаженным на кол. Затем кол поднимали и устанавливали вертикально в землю на всеобщее обозрение».

При мысли об этом невольно сжался мой собственный сфинктер.

«А многие ли… ммм… жили еще некоторое время после того, как их сажали на кол?», спросил я, посчитав, что если уж сказал А, то нужно сказать и Б.

«Поразительно много. Некоторые жили еще несколько дней».

«Должно быть, в мучительной агонии», сказал я.

«Конечно. Но ведь в этом и смысл, правда?»

Должно быть, на лице моем было заметно отвращение.

«Времена, когда я был воеводой, то есть правителем, были, как бы так сказать… грубыми, примитивными. А для примитивного, грубого народа вы должны тоже действовать грубо, наглядно. За кражу в одной деревне я содрал у вора кожу с ног, после чего посыпал их солью. Иногда мои самые восторженные и креативные последователи в таких случаях собирали коз, чтобы те слизывал соль с ран. Это очень болезненно. Крики вора слышны по всей деревне. Плюс к тому, рассказы об этом будут ходить от деревни к деревне, и наказание становится еще тяжелее после каждого такого пересказа. И народ начинал осознавать. Воровства я не потерплю. Никаких исключений из правил по закону. Я наказываю всех — мужчин, женщин, старых, молодых, богатых и бедных, никаких исключений для представителей какого-то класса, религии. И вскоре воровство пошло на убыль. Понимаете?»

«Да».

«Тогда вы понимаете, как важно было мне сажать на кол врагов».

«Полагаю, да».

«Я научился этому у турок. Я же был у них в плену какое-то время. Самое мрачное время в моей жизни. Они хлестали меня кнутом и били по нескольку дней, пока я больше не мог стоять на ногах. Позднее, когда я был освобожден и стал правителем своей страны, османы послали ко мне турецких послов требовать у моего народа дань. Я приказал прибить им к головам их собственные тюрбаны».

«Вы послали им сигнал, и они его получили и осознали».

«Вот, вы понимаете. Мой старший брат… они его ослепили, похоронив заживо в Тырговиште. И когда у меня появился шанс, я посадил на кол двадцать тысяч турок возле Тырговиште. Как вы сказали? “Сигнал послан, и сообщение получено”. Разве не так?»

«Нет… Да… То есть… эээ… я хотел сказать, что да, я вас понимаю».

Ван Хельсинг повернулся к нам лицом. «Теперь вы понимаете, почему он идеально подходит для борьбы с нацистами. Мы будем бороться с ними их же, или родственным им варварством».

«Варварские акции были хороши в варварские времена», сказал Дракула.

«Добро пожаловать в наше время», сказал Ван Хельсинг, повернулся и вновь стал смотреть вперед. Он молчал всю оставшуюся часть поездки. Как и я, думая о том, что именно мы собираемся обрушить на этот мир, выпустив из клетки.

Мы остановились в деревне, чтобы Павел мог позвонить по телефону и созвать совет в ателье.

Когда мы въехали в Брашов, вампир выпрямился в кресле и стал смотреть в окна, внимательно оглядывая город, по которому мы проезжали, поворачивая голову из стороны в сторону и осматривая здания. Взгляд его остановился на горе Тымпа, и я припомнил из своих исторических познаний, что он посадил на кол на ее вершине сорок купцов. Особый интерес он проявил, когда мы проезжали мимо Екатерининских ворот, и он, кажется, взволновался, увидев Черную башню, а затем и Белую башню.

Павел припарковал Бентли, и мы все вчетвером пошли пешком уже по самому Брашову, вампир шел сгорбившись, как старик, шаги его были нетвердыми, иногда даже он казался немощным. Я предложил ему опереться на мое плечо, но он с властным видом оттолкнул меня. Улицы были пустынны, видно было, что строго соблюдался комендантский час. Когда мы шли по этим затихшим улицам, я услышал вой собак, сначала одной или двух, а затем к ним присоединились и другие, и нас вскоре уже окружал несшийся со всех сторон собачий хор. Казалось, каждая псина, каждая дворняжка в городе выбрала именно этот момент, чтобы взвыть в ночное небо, и я не мог не задаться вопросом, не является ли присутствие вампира причиной этого тревожного, раздражающего хора.

Дракула смотрел на здания, как будто он был путешественником, который не был здесь очень долгое время, что, как мне кажется, было недалеко от истины.

«Брашов изменился», отметил он. «Вырос. Так много новых зданий. А ожидается еще больше, да? Эти лампы — они не мерцают».

Он посмотрел на уличный фонарь, а затем на лампу под абажуром, висевшую над витриной магазина.

«Они электрические», объяснил я и пустился в лекцию об Эдисоне, лампочке и итогах промышленной революции, когда вдруг был внезапно прерван.

«Стоять!» В узкий переулок вышли два эсэсовских солдата, преградив нам путь. Это были те самые немцы, которые остановили нас с Ван Хельсингами во время моей первой поездки на Совет.

Они навели на нас свои автоматы.

«А, доктор», обратился ефрейтор к Ван Хельсингу. «Опять обходишь больных? Где твоя хорошенькая медсестра? У меня есть для нее кое-что, что только она может вылечить».

«Моя дочь, вы имеете в виду?», спросил Ван Хельсинг, не скрывая своего негодования. «Буду признателен вам, если вы будете говорить о ней с уважением. Если вам вообще нужно говорить о ней».

«Следи за языком, а то костей не пересчитаешь», прорычал сержант. «Кто эти люди? Документы».

Павел вручил немцу свои документы. Солдат осмотрел их, затем полез в карман мундира и достал какую-то бумагу, которую он поднес к лицу, чтобы прочесть под светом уличного фонаря.

Я мало внимания обратил на часовых и вместо этого наблюдал за вампиром, взгляд которого, казалось, был прикован к символу мертвой головы на форме эсэсовцев.

Поэтому я и был застигнут врасплох, когда ефрейтор объявил: «Ты арестован» и навел автомат Павлу в лицо.

Нацистский сержант с подозрением осмотрел Дракулу. Он протянул руку и с любопытством потрогал убогое одеяние вампира, остатки его плаща. В руке немца остался оторвавшийся кусок ветхой ткани.

«А ты кто такой, бомж-попрошайка что ли? Документы», потребовал он.

«Меня зовут Владислав Дракула, я Князь Валахии, Влад Третий».

Оба эсэсовца нахмурились. Дракула, не обращая на них внимания, повернулся к Ван Хельсингу: «Это и есть, как я понимаю, наши враги».

«Да, это они», подтвердил Ван Хельсинг.

«Тогда с вашего позволения…» И с немыслимой, сверхъестественной быстротой вампир схватил сержанта за затылок, отдернул его на сторону, оголив ему шею, и вонзил внезапно и быстро удлинившиеся клыки солдату в горло.

И стал пить у него кровь.

Ефрейтор повернул свой автомат от Павла и навел его дуло на Дракулу. Прежде чем мы с Ван Хельсингом успели как-то отреагировать, вампир уже пришел в движение.

Не отрывая рта от горла сержанта, у которого он пил кровь, Дракула выбросил вперед руку и, схватив второго немца за шлем, раздавил его. Стальной шлем и голова внутри треснули, как яйцо, зажатое в кулаке.

Тело ефрейтора мгновенно обмякло, но осталось висящим над землей, удерживаемое вытянутой рукой Дракулы, хотя рот вампира так и остался прикованным к шее другого солдата, откуда он по-прежнему сосал кровь. Демонстрация такой силы меня поразила.

Солдат, которого пожирал Дракула, пытался кричать, но ни слова не сумел из себя выдавить. Его лицо, вначале покрасневшее от натуги и борьбы, затем побледнело, а потом стало полностью белым с синими оттенками. В считанные секунды он лишился всей крови.

Глаза Дракулы стали красными вокруг янтарно-желтых его белков, почти горящими, вены в глазах у него набухли, когда он пил кровь.

Закончив пиршество, Дракула свернул шею своей жертве и отшвырнул оба трупа. Это было сделано настолько быстро, что к тому времени, когда мы с Ван Хельсингом и Павлом опомнились после этого зрелища, Дракула уже шагал прочь. Стоя на узкой улочке, я обнаружил, что, пораженный, я уставился на раздавленный шлем, лежавший на брусчатке. В серой стали видны были сильные углубления, в форме руки, четырех обычных и одного большого пальца, как будто вдавленных в грязь, во всех смыслах артефакт самый примечательный.

То, как изменился вампир, было просто поразительно. Теперь он шел выпрямившись во весь рост, полный сил.

«Теперь я чувствую себя намного лучше», небрежно заметил он, словно после аперитива, которым, полагаю, и являлось для него это кровопитие.

«А что будет с немцем?», спросил я, торопливо пытаясь его догнать. «Он теперь не станет вампиром?»

«Нет, если я убью его до трансформации», сказал Дракула. «Чудесная ночь, не правда ли? Поздняя весна, если вы не ввели меня в заблуждение».

Я заметил, что цвет усов его изменился: из белого они превратились в темно-серые, так как к белым волоскам примешались черные, а волосы у него на голове претерпели те же изменения. Кроме того, на щеках появился румянец, и восковой цвет лица теперь уже исчез.

Он остановился, дав возможность Ван Хельсингу и Павлу его догнать; они задержались, оттаскивая труп в темный угол. Я подождал их, все еще пытаясь постичь и мысленно переварить то, чему только что стал свидетелем. Что это за человек, или что это за существо в человеческом облике?

Я вспомнил фразу, которую часто повторял мой дед: «Плата за ад, требующий жертв».

ОТРЫВОК ИЗ НЕОПУБЛИКОВАННОГО РОМАНА ЛЕНОРЫ ВАН МЮЛЛЕР «КНЯЗЬ-ДРАКОН И Я»

Все то время, пока отец Люсиль находился за городом, куда он выехал, чтобы столкнуться лицом к лицу со своим старым и древним врагом, она провела всю ночь и следующий день вся на нервах, пытаясь что-то читать и без нужды прибираясь в доме. По своему темпераменту она не была дотошной домохозяйкой, но ее отец, если не считать стопок бумаг и книг, которые волей-неволей накапливались грудами в разных местах дома как попало, был человеком, склонным к порядку, так что ей оставалось в основном только прибраться за собой.

После того, как она прибралась, она отправилась в подвал и попыталась поговорить с британским сержантом, но это было похоже на попытку поговорить с обезьянкой шарманщика. Он пребывал в очередном своем состоянии умопомрачения. До тех пор, пока она, ни о чем не подозревая, не спросила его об одном из его дьявольских устройств.

«Это запал?», спросила она, пытаясь побудить его хоть к какому-то общению. «Он длиннее обычного капсюля-детонатора».

«Да, потому что это детонатор с задержкой времени срабатывания». Ренфилд, обычно казавшийся на вид каким-то рассеянно-туманным, насторожился, вид его стал немного хитроватым. «Мы называем их “карандашами времени” или “переключателем номер десять”. Заметь, изначально это было немецкое устройство, усовершенствованное затем поляками. Для конкретной задержки времени взрыва существуют цветовые обозначения: черный цвет — на десять минут; красный — на тридцать; зеленый — на пять с половиной часов; желтый — двенадцать; и синий — на двадцать четыре часа. Точные сроки зависят от температуры».

Дальше он рассказал ей о компонентах запалов, «натяжных пружинах из стальной проволоки», «стеклянных ампулах хлористой меди», и о том, как «добавление глицерина, из-за его большей вязкости и устойчивости к замерзанию» привело к значительному увеличению времени задержки.

Затем он перешел к другим устройствам. Его весьма ясная и понятная лекция оказалась довольно информативной и в общем-то интересной для Люсиль — девушки, обожавшей узнавать все новое. Но когда Ренфилд в своих рассуждениях и объяснениях забрел уже до правильного химического состава пенообразующего вещества под названием «Вулкастаб», используемого для подрыва паровозных котлов, Люсиль начала мысленно возвращаться к своему отцу и той опасной задаче, которую он перед собой поставил.

Она все никак не могла отделаться от мыслей о самых ужасных и жестоких моментах тех историй о вампирах, которые она слышала в детстве. Повзрослев, она узнала, что, казалось, каждый румын — будь то взрослый или ребенок — мог во всех подробностях вспомнить и поведать какую-то леденящую душу историю об этой нежити. Кровавые подробности, которые когда-то будоражили и пробирали до костей маленькую девочку, теперь стали ее самым ужасным кошмаром во плоти.

Она занервничала и, меря подвал шагами, попыталась было вовлечь Ренфилда в разговор о его прошлом, о его семье, но его поврежденный мозг был похож на старое радио; несмотря на то, что лампы нагревались, оно было способно поймать лишь одну-единственную частоту. Через некоторое время этот канал пропадал, и он снова возвращался в себя, к своему немому, замкнутому на самого себя «я», прерываемому иногда грязными виршами. Люсиль сдалась и вернулась наверх.

После длительного внутреннего спора она, наконец, поддалась искушению. Зайдя в спальню отца, она набрала с его расчески немного его седых белых волос.

Она ощупала пальцами его тонкие шелковистые волосы и связала их в маленький пучок шнурком из одного его ботинка. Позже он, конечно же, расстроится, когда обнаружит, что один его ботинок пришел в негодность из-за ее мелкого воровства — если это «позже» у него будет. Выйдя из дома, она сорвала пять синих цветов аконита (борца) из сада. Их посадила ее мать, надеясь придать им силы.

На кухне она на столе начертила солью круг. Сорвав листья со стеблей этого «волчьего корня» и обезглавив их от цветов, она подрезала стебли по одной длине и выложила ими внутри соляного круга пятиконечную звезду. Лепестки цветов она сложила в центре этого пятиугольника, а на их синее ложе положила пучок волос отца.

Уколов палец острием кухонного ножа, она капнула кровью в каждый из пяти острых концов звезды. Защитное заклинание было из числа тех, которым она выучилась в Париже у одного колдуна под руководством Марии Нагловской, известной люциферианки. Но не успела она его произнести, как вспомнила о заклинании, которое она наложила на своего отца в Черной церкви — и о том, как упустила оставшихся, находившихся тогда в мэрии, и о последствиях этого упущения.

Поспешив в подвал, она обыскала койку англичанина на предмет оставшихся в ней волос и, испугалась, обнаружив там лишь три жалких усика. Этого было недостаточно, по ее мнению, чтобы они возымели какую-нибудь власть над человеком. Но затем она вспомнила о ране у него на колене и помчалась обратно на улицу к бочке с мусором. Ее содержимое еще не было сожжено, и, порывшись внутри, она отыскала выброшенную повязку, снятую ее отцом. Она обрадовалась, увидев, что на марле осталось коричневое пятно крови.

Взяв ее с собой в дом, она отрезала небольшой кусочек окровавленной ткани и аккуратно положила его рядом с пучком волос своего отца. Она озадаченно остановилась, не зная, как быть, чтобы защитить Павла, и, наконец, содрала сгусток запекшейся крови, образовавшийся у нее на порезанном пальце, и еще одной капелькой собственной крови написала на бумажке настоящее имя Павла. Это должно было подействовать. Бумажка присоединилась к предметам, обозначавшим ее отца и этого английского парня.

Она начала бормотать заклинание — сначала на латыни, а затем и на французском, для верности и чтобы подстраховаться, три раза на каждом языке, и в конце подожгла волосы, кровь и бумагу. Внезапно лепестки аконита поднялись в воздух сами по себе, некоторое время покружились, а затем ринулись к потолку фиолетовым облачком, исчезнувшим, немного не долетев до потолочных балок. Покончив со своим заклинанием, она собрала всё оставшееся, сложила это в чистый бумажный конверт и вынесла из дома на улицу, закопав его под тисом.

Теперь ей оставалось только ждать. Ждать и нервничать.

Остаток ночи она провела, расхаживая по комнате в перерывах между беспокойным сном. Она накормила сержанта и попыталась навести какой-то порядок в сложенных тут и там по всему дому стопками журналах и книгах. Наступил рассвет, и ее непрекращавшееся беспокойство перешло в состояние оцепенения, от отчаяния и безысходности, повергнув ее в любимое кресло отца. Пока она ждала телефонного звонка, она немного успокоилась, узнав знакомый запах отца, еще державшийся в коже кресла.

Лишь через несколько часов телефон, наконец, зазвонил. Она вдруг заколебалась, не решаясь ответить, боясь узнать о возможной потере дорогого и любимого папы.

Но когда Павел сказал ей, что все в порядке, и вампир оживлен, она потеряла дар речи. В голосе Павла она слышала сомнения, колебания, даже страх, но ей уже было все равно. Единственное, что было важно, это то, что ее отец был жив! Павел передал просьбу отца о немедленном собрании вечером всего партизанского руководства. Обрадованная этими известиями и тем, что есть чем теперь себя занять, она сделала несколько телефонных звонков и начала готовиться к поездке в Брашов. Ей хотелось попасть туда до наступления темноты и комендантского часа.

Отправиться в путь ночью без разрешительных документов отца было гораздо сложнее, и проблема усугублялась присутствием полоумного Ренфилда. Она не хотела оставлять его одного, на произвол судьбы. В последнее время немцы все чаще стали врываться в дома, и всегда без предупреждения. Ей очень не хотелось бы, чтобы они наткнулись на него, почти рехнувшегося, в ее отсутствие. Его поймают именно за то, кем он и является, шпионом, и последствия для него, не говоря уже о Ван Хельсингах, будут ужасными. И некого было позвать, чтобы за ним присмотрели.

Три брата — Марксы, как она их называла — Хория, Клошка и Кришан — участвовали в диверсионной операции под Плоешти, они руководили действиями партизан, задумавших вывести из строя буксы вагонов-цистерн, обслуживавших нефтяные месторождения. Харкер показал им, как подсыпать порошок карбида кремния в смазку буксы, заставляя подшипники заедать и тем самым полностью выводить из строя поезда. Нет, ей придется взять Ренфилда с собой.

Подняв его с собой наверх, Люсиль сунула ему за щеку кусок ваты, пока щека не раздулась, как от укуса пчелы. Затем она замотала ему челюсть снизу одной из своих косынок и завязала ее у него на макушке. Шляпа с обвисшими полями скрыла повязку у него на голове. Выглядел он нелепо, как чучело, но по опыту она знала, что лучше казаться глупым и слабым, чем возбуждать подозрения.

Они отправились к Брашову, вскоре поймав машину, на которой их подбросил до города один крестьянин, везший коз к мяснику. Когда они подъезжали к немецкому блокпосту, рука Люсиль скользнула в карман пальто, изнутри разрезанному, чтобы можно было достать Люгер, сунутый за пояс.

Проверка на блокпосту оказалась поверхностной, Люсиль заболтала их выдумками о том, что везет своего «двоюродного брата» к стоматологу для срочного удаления больного зуба. Разумеется, Ренфилд выбрал именно этот «подходящий» момент, чтобы выдать караулу очередную свою похабную серенаду, но из его набитого ватой рта были слышны лишь какие-то приглушенные звуки, и эсэсовцы не обратили на него внимания, приняв его пение за стоны, вызванные болью.

Брашов теперь казался совсем другим. Возможно, из-за свастик, развешанных повсюду, на магазинах и коммерческих структурах, бизнес таким образом декларировал свою лояльность, если не чистосердечно, то ради защиты и наживы. Она почувствовала себя иностранкой в родном городе.

Они приехали раньше срока, поэтому она остановилась у католической церкви в нескольких кварталах от Михая. Там они с Ренфилдом поужинали у отца Петреску в его кабинете. Старик-священник был из числа болтливых. Все знали, что то, что он услышал на исповеди, часто утекало наружу, выбалтываясь им в разговорах.

Местные католики хмурились от нехватки у него сдержанности. Но некоторые немецкие солдаты были католиками, несмотря на запрет нацистов поклоняться чему-либо другому, кроме Господина Гитлера, и поэтому священник становился ценным вместилищем всевозможной информации. Люсиль надеялась выведать у него информацию о том, что происходит в замке и среди эсэсовских оккупантов.

Из того, что слышал Петреску, выходило, что немцы увеличили число заключенных в замке, и там уже не хватает мест.

«Условия просто ужасные», сокрушался Петреску. «Камеры несчастных набиты битком, как сельди в бочке. Они настолько переполнены, что некоторые вынуждены спать стоя. Цыган и евреев целыми семьями бросают за решетку. Дети, женщины, вынуждены там жить в собственных испражнениях. Это… это грех».

«Но я слышала от одного крестьянина только что, сегодня вечером, что они до сих пор еще каждый день сгоняют туда людей», сказала Люсиль. «Как они собираются их всех там разместить?»

Люсиль пустилась в местные сплетни, последние из них касались вопроса о том, кто может быть отцом ребенка несчастной Катерины. Ее муж был призван в румынскую армию и находился на югославской границе уже более года без отпуска. Все гадали и даже спорили, делая ставки, на самых разных парней. У Катерины уже с тринадцати лет было сформировавшееся женское тело, и она с гордостью демонстрировала этот божий дар широкому кругу очень заинтересованных в этом лиц и до, и после замужества.

Отец Петреску облизнул губы и, погладив нос, принялся рассказывать о похождениях Катерины, и Люсиль задумалась, какой вывод сделал бы Юнг из физических тиков на лице святого отца.

В какой-то момент во время еды Ренфилд, который до этого момента хранил полное молчание, несмотря на удаление ваты, чтобы ему можно было есть, разразился песней.

The object of my affection

makes my erection

turn from pink to rosy red.

Every time she touches the head

it points the way to bed.

Объект моей привязанности

Вызывает у меня эрекцию,

Из розовой она превращается в розово-красную.

И всякий раз, когда она доходит до головки,

Она указывает путь в постель.

Священник, свободно владевший английским, услышав это, просто охренел. Ренфилд вдруг резко прекратил петь — так же неожиданно, как и начал. Люсиль продолжала есть, как ни в чем не бывало, а вскоре и святой отец вновь обратил свое внимание на вино и на собственные наблюдения за любовной жизнью Катерины.

Часы на стене мягким боем объявили, что уже близилось время партизанского собрания. Люсиль извинилась за себя и за Ренфилда, прервав дальнейшее перетирание скандальных слухов. Она знала, что священник в смятении; старик-отец способен и будет сплетничать, пока не оплывут все свечи.

Кроме того, Люсиль торопилась. Во время всего этого непристойного монолога мысленно она находилась совсем в другом месте, она беспокоилась о собственном отце. И всякий раз, когда взгляд ее падал на серебряное распятие, свисавшее с шеи Петреску, мысли ее возвращались к легендам о вампирах и прогоняющим их бичам: чесноку, шиповнику, боярышнику, горчичным семенам, крестам и святой воде. Отец уехал, не взяв с собой ни одно из этих средств.

Она набила щеку Ренфилда еще одной влажной ватой. Пропитанная слюной, она уменьшилась в размерах, и она заполнила недостаток своим носовым платком. Он оказался послушным, как ребенок, во время всей этой фигни, дав ей возможность еще раз завязать ему вокруг головы косынку. Они распрощались, и священник добавил к словам прощания свою обычную жалобную, но тщетную просьбу увидеть Ван Хельсингов на ближайшей воскресной службе.

Из-за комендантского часа они не встретили никого по пути к Михаю и, немного изменив свой маршрут, избежали встреч с немецкими патрулями. Портной проводил их через потайной ход в подвал, где их уже ждала Анка.

Люсиль вытащила вату и платок у Ренфилда изо рта и развязала косынку. Ренфилд ухмыльнулся Анке идиотской улыбкой и запел:

Let me ball you sweetheart,

I’m in bed with you.

Let me hear you whisper

That it’s time to screw.

Давай-ка пошалим, милая,

Мы же в одной постели с тобой.

Хочу услышать твой шепот,

Что настало время нам трахнуться.

Ошарашенная Анка повернулась к Люсиль за объяснениями.

«У него черепно-мозговая травма». Люсиль приподняла повязку Ренфилда, показав свежий красный шрам на том месте, где ее отец наложил швы ему на голове.

Анка кивнула. «Моего брата лягнула лошадь, когда ему было одиннадцать лет. Копытом в лоб. Запомни: никогда не задерживайся за животным, которое может пнуть.

Он лишился вкуса. И обоняния. Не может отличить сладкое от кислого, никакие приправы и специи не помогают. Не может также считать, не понимает цифры. Но у него восемь детей, и на подходе уже девятый».

«Очевидно, это не повлияло на всю производительность ниже шеи», заметила Люсиль.

«К радости его жены». Обе женщины рассмеялись.

Ренфилд обнаружил в углу тайник с фугасами и направился к нему с детским восторгом, как малыш, которому дали разобрать будильник.

Анка вскипятила чай на электроплитке, специально установленной для этой цели. Они обменялись сведениями о немцах, которые им удалось собрать с момента их последней встречи. Люсиль все время поглядывала на лестницу, ожидая отца, который мог появиться в любую минуту. Анка заметила озабоченность Люсиль и тревогу, сопровождавшую этот настороженный взгляд.

«Я говорила ему не ехать туда», сказала Анка. «Этого нельзя делать».

Наконец Люсиль услышала тяжелые шаги у них над головами и скрип петель открывающейся потайной двери. Все ее внимание было приковано к старенькой обветшавшей деревянной лестнице. Но оказалось, что это спускается лишь один Фаркаш. Он поздоровался с женщинами, и Анка коротко рассказала ему о Ренфилде, который решил подарить им серенаду:

My bonnie lies over the ocean.

My bonnie lies over the sea.

My father lies over my mother,

And that’s how I came to be.

Моя красотка ждет меня за океаном.

Красотка моя лежит и ждет меня за морем.

Отец мой лежит на моей матери,

Вот так я и появился на свет.[18]

Люсиль была слишком обеспокоена судьбой своего отца, чтобы обращать внимание на тупые деревенские похабности Ренфилда. Недавно она стала остро осознавать, что отец уже стар, и что ей, возможно, осталось не так много лет видеть его рядом с собой.

И ведь его нельзя было назвать слабым и немощным. Он был таким же крепким и энергичным и интеллектуально и физически, каким был всегда. Но она, как медсестра-помощница своего отца, не раз была свидетелем того, как внезапно охватывали болезни многих его пожилых пациентов. Выйдя однажды выбивать ковер от пыли, висевший на натянутой веревке, на следующее утро они оказывались в постели после удара, от которого так и не смогли оправиться. И поэтому в последнее время она старалась следить за ним, с тревогой воспринимая каждый его кашель, боль или судорогу во время его обычных ежедневных занятий — временами сильно его этим раздражая.

И опасная работа, которой они занимались, только усугубила это положение, с ее точки зрения. Он настаивал на том, чтобы лично руководить проведением некоторых рейдов и принимал в них гораздо более активное участие, чем это требовалось в его возрасте, состоянии и при его общественном положении. Тот факт, что то же самое можно было сказать и о Люсиль, сбрасывался со счетов ее молодыми плечами. «Каков отец — такова и дочь, одного дерева яблочки». В этом смысле поговорка была как никогда верной.

У них над головами послышались новые шаги. Сердце Люсиль при этих звуках забилось. Фаркаш сунул руку к обрезу, который он носил на ремне, подвешенном под своим длинным пальто. Непрерывные облавы эсэсовцев держали всех в состоянии крайнего напряжения. До руководящей ячейки они пока еще не добрались, но Рейкель со своими ищейками уже взбирались все выше и выше по лозе партизанской иерархии, устанавливая связи одной ячейки с другой и хватая их членов, постепенно заполняя головоломку нужными паззлами.

Люсиль потянулась за своим Люгером. Потайная дверь наверху лестницы вновь открылась. Люсиль глубоко и с облегчением вздохнула, увидев поношенные ботинки отца, спускающиеся вниз по ступенькам. Она бросилась вперед, чтобы обнять его. Они не были семьей, физически демонстрирующей чувства, и отец был удивлен этим трогательным открытым проявлением, но обнял ее, горячо и столь же радостно.

«Ты жив», прошептала она.

Люсиль была настолько охвачена радостным чувством от этого воссоединения, что не обратила внимания ни на Павла, ни на спустившегося англичанина.

Но вот следующий, тот, кто спустился в подвал за ними, привлек внимание и ее, и всех остальных. Все они внезапно словно оказались в каком-то плену его присутствия. Даже Ренфилд отвлекся от своих смертоносных игрушек и уставился на него.

Первое, что она заметила, это его осанку. Он был высоким, ростом выше 190 см, и головой почти касался потолочных балок подвала. Но он не пригибался и не склонял голову, как это часто делал Харкер, рост которого был далеко не таким высоким. Он шел, выпрямившись, словно пренебрегая опасностью, что что-нибудь возымеет наглость ударить его по голове.

Он оглядел подвал, охватив взглядом и заметив своими любознательными, янтарного цвета глазами всех и вся. Он, казалось, проявил очень живой интерес ко всему, что его окружало, словно ребенок в музее. Наконец, его взгляд остановился на Люсиль, и она почувствовала дрожащий трепет в груди, устремившийся к ее рукам и коленям. Она оперлась спиной на один из опорных столбов и прижалась плечами к дереву, пытаясь успокоиться. Четыре года назад Люсиль была в Штатах, где посетила Гранд-Каньон вместе с подругой-актрисой Дафной, делившей ложе с молодым человеком, который летом работал на плотине Гувера. Тогда она только что открылась, и они спустились в бетонные глубины на лифте, оформленном в стиле ар-деко.

Люсиль и так уже была потрясена этим гигантским бетонным сооружением, но когда они вошли в огромное замкнутое помещение, в котором находились гигантские турбины и трансформаторы, она почувствовала, как волосы у нее на голове встают дыбом, и мурашки бегут по коже. В помещении всё гудело, здесь всё жило какой-то собственной, непонятной жизнью, и она физически ощущала присутствие какой-то огромной силы, словно залегшей в засаде и чего-то ждущей, сдерживаемой гигантской силы, энергии, которая могла осветить — или же уничтожить — целый город.

Подобное же чувство она ощутила, когда в подвал спустился Дракула, в том числе и вставшие дыбом волосы, как почувствовали это и все остальные. Фаркаш попятился, пока не наткнулся на стул, остановивший его дальнейшее отступление. Анка перекрестилась и сделала растопыренными пальцами знак «козы», или «рога».[19]

Ренфилд встал, позабыв о минах, и, разинув рот, как загипнотизированный, уставился на вампира. Он пробормотал единственное слово: «О, Господин мой».

«Вы все-таки это сделали». Анка свирепо посмотрела на Ван Хельсинга. «Ну да, так и должно было произойти». Она прошипела эти слова.

Фаркаш залез под рубашку и вытащил маленький золотой крестик, висевший у него на шее на тонкой золотой цепочке. Он стал махать этим маленьким распятием перед Дракулой, который в ответ на это лишь одарил его великодушной, прощающей улыбкой. Это лишь подтвердило точку зрения Люсиль об абсурдности концепции человека-животного.

Она неоднократно наблюдала подобное религиозное перерождение на поле боя, так как многие из ее товарищей-партизан были коммунистами. Лежа там и истекая кровью, а некоторые и умирая, все они, казалось, впадали в одно и то же отчаянное и грозное пред лицом смерти состояние, полагая, что если Сталин не смог их спасти, то, возможно, их спасет Бог, которого они так яростно отвергали. К сожалению, и тому, и другому обычно не удавалось спасти обреченных людей.

«Это Фаркаш, Анка и сержант Ренфилд, еще один англичанин», представил всех друг другу отец. «А это граф Дракула».

«Князь», поправил Дракула, и слегка, формально поклонился. При этом Ренфилд вдруг подобострастно рванулся вперед, с такой покорностью, которую Люсиль никогда у него не замечала, поразив всех, и бросился к ногам вампира.

«О, Хозяин, Господин мой», прошептал Ренфилд, и его поведение можно было назвать лишь благоговейным почтением. Харкер поднял его с пола и усадил в угол, где сержант стал следить за каждым движением Дракулы.

«Какая мерзость», сказала Анка, резким тоном.

«Чрезвычайные обстоятельства, страшные, отчаянные заболевания требуют отчаянных лекарств и чрезвычайных мер», сказал ей Ван Хельсинг. «Он согласился сражаться за нас».

«Нет», Анка покачала головой. «Никогда».

«Никто из моих людей не будет сражаться вместе с этим… омерзительным дьяволом», выругался Фаркаш.

«Придержи язык», предупредил его Дракула и шагнул к Фаркашу, который отскочил. «Считай, ты счастливчик. Я поклялся доктору Ван Хельсингу, что не причиню вреда никому из его союзников. Но это не дает тебе права относиться ко мне оскорбительно».

«Люди, все вы, здесь присутствующие, прошу вас, послушайте меня». Ван Хельсинг поднял руки в знак примирения. «Мы все согласны с тем, что нам нужно что-то делать, чтобы как-то усилить нашу борьбу. У кого-нибудь есть другие варианты?»

Все молчали. Люсиль улыбнулась и заполнила паузу в разговоре: «А нельзя ли просто отбросить эти старые суеверия и предрассудки в сторону? Нам нужна любая посильная помощь, которую мы сумеем найти».

Она внимательно изучала вампира, с большим любопытством, сравнивая то, что она видела перед собой, с образом, созданным поражающими воображение рассказами, которые она слышала в детстве. Ее очень смутили усы. Бела Лугоши[20] был аккуратнейшим образом выбрит. А этот вовсе не скрывал свою сущность, как это делал актер, а держался величественно и царственно.

Он заметил, что она его рассматривает, и она поняла, что ему вдруг стало стыдно из-за состояния его одежды. Из дыры у него в брюках торчало колено, некогда белая рубашка была запачкана бесформенным пятном зелено-черной плесени, а смокинг едва держался, на нескольких последних оставшихся натянутых нитках.

Люсиль лишь на секунду заметила его смущение, это был мимолетный, слабый конфуз, который он быстро скрыл властной небрежностью. И ей показалось, что эта инстинктивная секундная реакция очеловечила его проблеском смертного, который некогда жил в нем внутри.

Эта двойственность делала его неожиданно привлекательным.

Дракула, в свою очередь, осмотрел в ответ Люсиль. Она показалась ему прекрасной, в ней не было ни капли девической сдержанности, которую он помнил у большинства женщин минувших времен.

Ван Хельсинг заметил немое общение между ними. «О, простите. Вот они, мои “изящные манеры”. Это моя дочь, Люсиль».

Дракула нахмурился, взглянув на профессора. «Ваша дочь?» Он повернулся к девушке, внимательно вглядевшись в ее лицо. «Ах да, теперь вижу сходство, ум в глазах».

Она улыбнулась ему, принимая его комплимент.

«А нельзя ли вернуться к обсуждению наших неотложных дел?», потребовала Анка. «Без этого…», и она холодно посмотрела на Дракулу. Люсиль шагнула вперед, встав между вампиром и Анкой, глядя сверху вниз на пожилую женщину.

«Давайте», сказала Люсиль. «А я тем временем отведу господина наверх и покажу ему приличную одежду».

«Чему я буду премного благодарен». Дракула с благодарностью ей улыбнулся. «Если я буду ходить в этих лохмотьях еще некоторое время, я могу обнаружить, что щеголяю в дезабилье. А это может шокировать ваши нежные чувства».

«Сомневаюсь, что тут есть кто-то, кого вообще можно чем-то шокировать, сэр», ответила Люсиль.

Ван Хельсинг сразу же почувствовал, что между ними двумя что-то происходит, и испугался за свою своенравную дочь. Харкер тоже почуял едва уловимые сигналы, исходившие от пары. Но у них обоих были более важные дела на повестке дня, и они занялись непокорными партизанами.

«Пойдемте со мной». Люсиль направилась к лестнице. «Уверена, у Михая найдется что-нибудь для вас подходящее».

Люсиль стала подниматься по лестнице, и Дракула последовал за ней. Ренфилд бросился было за ними, и в очередной раз Харкеру пришлось сдерживать своего потерявшего здравый рассудок сержанта.

Дракула вошел вместе с ней в отдел галантереи и мужского белья. Владелец и его сын отсутствовали, и по стуку столовых приборов и посуды, который был слышен этажом выше, Люсиль сделала вывод, что семья ужинала.

«Боюсь, что в данный момент у меня нет средств, чтобы заплатить за одежду», сказал Дракула.

«У моего отца в магазине открыт счет», сказала Люсиль. «Вообще-то, это кредит — пару лет назад он удалил у хозяина довольно крупный желчный камень».

Дракула попытался снять пиджак, но ткань была в таком печальном состоянии, что вытащить руки из рукавов было практически невозможно, и ему ничего не оставалось, как просто разорвать его.

Люсиль начала перебирать брюки, пытаясь вести себя как ни в чем не бывало.

«Граф Дракула…», задумчиво сказала она. «Я слышала много рассказов о вас».

«Не граф», поправил ее Дракула. «Воевода, Господарь, Князь, или Принц по-английски, Князь Валахии, причем трижды, если позволите похвастаться. А мое точное имя — Владислав Дракуля, меня назвали так в честь отца и деда. Моя мать была княжной Снежаной Молдавской. Вы можете называть меня Владом. Или, как когда-то называли меня близкие — Валом».

Она протянула ему несколько пар брюк на выбор и стала смотреть рубашки.

«Ваш отец рассказывал вам обо мне?», спросил он.

«Нет», покачала головой Люсиль. «Он никогда не говорил о вас. Мне приходилось самой все выяснять».

Он снял с себя лохмотья, которые некогда были рубашкой, и они упали на пол. Люсиль заметила какие-то красные пятна на изодранной ткани. Могла это быть кровь?

Она поднесла новую рубашку к его обнаженной груди, проверяя, подходит ли она по размеру. Кожа его была сине-белой. Телосложение — худым, но он был хорошо сложен и мускулист.

«Похоже, подходит в самый раз», сказала она. «Это правда, что вы бессмертны? И что вас невозможно убить?»

«С некоторыми оговорками», ответил Дракула. «Думаю, ваш отец это доказал».

Их взгляды встретились. Люсиль была вынуждена оторваться от выбора одежды. Было что-то такое в его близости, что заставляло ее чувствовать себя уязвимой, не контролирующей себя. Она ведь гордилась тем, что умеет владеть собой.

Чтобы чем-то себя занять, она стала выбирать носки. Осмотрев его ноги, она увидела, что ботинки его разваливаются, подошва одного из них хлюпает и отвисла, как язык у собаки.

Когда она обернулась, он уже был одет в брюки и надевал на себя рубашку.

«Померьте обувь», показала ему Люсиль. «Она там. Не слишком большой выбор, но все же…»

Она посмотрела, как он двигается. Брюки ему очень подошли, рубашка тоже. За всю свою молодую жизнь она одевала лишь несколько мужчин.

«Вам понадобится пальто». Ее рука задумчиво блуждала в стеллажах. «Вот хорошая верблюжья шерсть».

Дракула посмотрел на то, что она выбрала, и покачал головой.

«Я предпочел бы нечто большее… возможно, плащ».

«Плащ?»

Он подыскал себе такой, в конце стеллажа, черную укороченную накидку-мантию.

«Накидка?» Прищурившись, она всмотрелась в этот плащ. «Она больше подходит для оперы, мне кажется. Несколько старомодно, вот что я хотела сказать».

«Я стар, поэтому и стиль у меня должен быть соответствующим. Не так ли?» Дракула примерил плащ, осмотрелся в зеркале и одобрительно кивнул.

«Вот это мне подойдет», сказал он. «Я заплачу вашему отцу. Я припрятал кое-какие сокровища».

Люсиль нахмурилась, увидев его отражение в зеркале.

«Вы… отражаетесь в зеркале».

«Конечно. Почему же я не должен в нем отражаться?»

«Всякое рассказывают, говорят, вы не отражаетесь в зеркале».

«Ах. Это всё суеверия». Она услышала его легкий смешок. «И как это возможно, с научной точки зрения?»

«Не знаю. Слухи, сказки всякие, знаете».

«Ну, я не в силах игнорировать законы физики». Он снова рассмеялся, а затем встал прямо перед ней. «Но вот это я вполне могу сделать».

Он поднял руку и помахал раскрытой ладонью перед ее лицом, а затем посмотрел ей в глаза, вложив в этот взгляд всю свою силу.

«А теперь взгляни на меня снова», прошептал он. Голос его донесся до нее, как будто издалека. «Теперь ты меня не видишь».

Она повернулась к зеркалу. И хотя Дракула стоял рядом с ней, она увидела в зеркале лишь свое отражение.

«Что вы со мной сделали?», вскрикнула Люсиль с некоторой тревогой.

Вампир сделал еще один пасс рукой и тут же вновь появился в зеркале.

Она повернулась и посмотрела на него, явно разгневанная.

«Козёл. Больше никогда не манипулируй с моим разумом. Никогда».

«Прости. Это была всего лишь демонстрация… в ответ на твой вопрос… Прости».

Дракула смутился. Не из-за ее ответа, а из-за собственных извинений. С какой стати ему извиняться перед этой девчонкой, перед этим человеским существом?

Почему он чувствовал необходимость защищаться перед ней? Она только что вульгарно его оскорбила, что в былые времена привело бы к дуэли — будь она мужчиной.

Кем она абсолютно точно не являлась.

Они яростно глядели друг на друга некоторое время, и Люсиль показалось, будто время каким-то образом затянулось. Она подступила к нему поближе. Они оказались буквально в нескольких сантиметрах друг от друга. Она протянула руку к его лицу, испытав желание прикоснуться к нему, и ею полностью овладела потребность в этом физическом контакте.

Было ли это еще одним его гипнотическим трюком? Ей было все равно. Он просто стоял на месте и ждал, не сопротивляясь, и ее пальцы дрожали у его щеки.

«Мы договорились». Это был ее отец.

Они с Дракулой отошли друг от друга на шаг, как дети, застигнутые врасплох во время какой-то шалости.

«Англичанин предложил весьма проницательный план действий», сказал Ван Хельсинг.

За его спиной стоял молодой Харкер и, сияя от счастья, лыбился на Люсиль.

Она проигнорировала мальчика и повернулась к отцу, который явно понял, что прервал что-то происходившее между ее дочерью и Князем и был этому только рад.

«Ты можешь сражаться вместе с нами», сказал он. «Пока что, в данное время. Остальные, скажем так, отнеслись к этому сдержанно. Но ты покажешь себя, я знаю».

Из-за спины его появились Фаркаш, Павел и Анка. Вперед вышла Анка, это была небольшого роста плотная женщина, она попёрла вперед, расталкивая мужчин, как танк, пробивающий стену.

«Хоть одного из моих людей пальцем тронешь — тут же будешь уничтожен», обратилась она к Дракуле.

«Хочешь, чтобы он помогал нам, но угрожаешь ему?», с вызовом спросила ее Люсиль. Но Дракула положил руку ей на плечо. Она почувствовала холод его плоти, когда один из его пальцев коснулся ее шеи.

«Тебе не нужно защищать меня», сказал он и посмотрел на других. «Я заслужил того мнения, которое у них обо мне сложилось. Более того. Я благодарю всех вас за возможность снова служить своей стране и своему народу».

Он слегка поклонился, уже знакомым Люсиль поклоном, увидев при этом, что у него из-под брюк торчат босые ноги. Он пошевелил пальцами ног, что показалось Люсиль очень забавным и симпатичным.

«Мне нужна обувь», сказал он. «После чего мы отправимся на войну».

ИЗ ВОЕННОГО ДНЕВНИКА ДЖ. ХАРКЕРА

(Расшифрованная стенография)

Когда Люси покинула собрание и повела вампира наверх, чтобы подобрать ему новый гардероб, я заметался, не зная, что делать — отправиться туда вместе с ними или же остаться здесь и защищать свои предложения, на которых я настаивал. Мне нужно было, чтобы партизаны действовали и продолжили свою борьбу. Победил долг.

Я следил за дискуссией, разгоревшейся между партизанами, подыскивая возможность вмешаться со своей тщательно отрепетированной речью. Я корректировал свои аргументы со времени последнего заседания, когда было принято решение прекратить повстанческую деятельность.

Анка и Фаркаш по-прежнему яростно настаивали на том, что не станут сражаться вместе с вампиром.

«Ты не изложил свою позицию в отношении графа, Павел», обратился к нему Ван Хельсинг.

«В “Капитале”», начал Павел, «Карл Маркс использует образ вампира как метафору капитализма. Эксплуатация труда сродни высасыванию крови из цивилизации».[21]

Это заставило нас всех задуматься, наступила пауза, и посреди всеобщей озадаченности я воспользовался наступившим молчанием и заговорил:

«Мне кажется, у меня есть решение обеих наших проблем», сказал я. «А именно: опасности подвергнуться репрессиям за партизанские действия в Брашове и его окрестностях — и вашей явно крайней неприязни к графу. Но есть еще один возможный вариант действий, которым вы могли бы воспользоваться». Все повернулись и взглянули на меня. Мне не хотелось все испортить.

В такие моменты я проклинал свою внешность. Прискорбно признаться, но это факт: выгляжу я лет на десять моложе. Ну хорошо, ну может быть, на пять. Для меня вовсе не редкость, когда в пабах у меня просят предъявить какие-нибудь доказательства или документы о том, что я совершеннолетний, и при каждом знакомстве с женщиной, ох… Блин! Если бы я получал монетку в 2 пенса всякий раз, когда какая-нибудь хорошенькая женщина спрашивала меня: «Сколько тебе лет, дорогуша?»

— я был бы богат, как Фарук [король Египта и Судана в 1936–1952 годах].

«Можно направить силу ударов Сопротивления на другую часть Румынии, не затрагивая, таким образом, Брашов и его окрестности, оставив их в покое, пока отсюда не уйдут немцы».

Ван Хельсинг посмотрел на меня, как мне показалось, только с уважением. Я продолжил: «Ведь наша общая цель, и ваша, и моя, в том, чтобы усложнить жизнь врагу, верно? Это обязательно должен быть Брашов? Мы могли бы сделать мишенью наших атак нефтяные месторождения в Плоешти или начать мешать поставкам хрома из Турции, которые имеют огромное значение и для румынской, и для немецкой военной машины. Врагу можно нанести немалый ущерб и в других регионах вашей страны».

Наступила минутная тишина, когда все они стали обдумывать мое предложение. Я затаил дыхание, и не только из-за табачного дыма, висевшего в воздухе, как будто мы плыли в каком-то дирижабле.

«Мне кажется, это идеальный выход из положения». Ван Хельсинг поджал губы и кивнул. «Честь и хвала нашему британскому союзнику».

Даже Анка отнеслась с большим интересом, как мне показалось, к моему предложению. Она кивнула, нахмурившись, задумавшись над ним.

«И мы могли бы взять вампира с собой», поднажал я. «И он сможет, таким образом, либо доказать свою ценность — либо нет. И вам не придется мириться с его присутствием, если он вам так ненавистен».

К моему удивлению, они ответили положительно. Я едва обратил внимание на ход дальнейшего обсуждения этого вопроса между ними, потому что внутри меня, в голове моей, как будто стал бегать какой-то малюсенький карлик, делая бешеные круги и крича: «Получилось! У меня получилось!» Я только что поднес спичку к огню, который хотел разжечь Черчилль в этой части Европы. Несмотря на мои предыдущие неудачи, я все-таки начал выполнять поставленную передо мной задачу и оправдывать обещания, которые Габбинс увидел в том бесхитростном мальчике в клубе Сент-Джеймс. Мне не терпелось сообщить о своем триумфе в штаб-квартиру.

Конечно, у меня не было передатчика, и осознание этого факта вновь вернуло меня к разговору.

Обсуждение продолжилось тем, что они стали анализировать процедурные, тактические и материально-технические вопросы. Я воздержался от комментариев, решив, что свою часть задачи я выполнил, и решив не искушать судьбу. Честно говоря, я боялся выйти за рамки своей компетенции.

Пока они это всё обсуждали, я мысленно вновь вернулся к вопросу, что могло происходить наверху, этажом выше меня, с Люси и вампиром. Чем они там занимаются?

Наконец, был достигнут консенсус. Договорились, что Анка будет продолжать следить за Рейкелем и немецкими оккупантами (как их теперь стали называть). Фаркаш и Павел распространят приказ среди местных партизанских ячеек, чтобы они как можно скорее прекратили активные действия, но сохраняли готовность своих членов.

Мы с Люси должны были заняться диверсионными акциями на юге, а ее отец останется в Брашове, стараясь сохранять и поддерживать силы местного Сопротивления, насколько это возможно. Когда я услышал слова о вынесенном решении о том, что я буду действовать в паре с прекрасной Люсиль, голова у меня закружилась, словно меня затянуло в какой-то гигантский ментальный водоворот, и я будто потонул в омуте эротических наслаждений.

Я пришел в смятение, меня охватил трепет оттого, что я, наконец, приступил к выполнению своего боевого задания, сделав первый шаг навстречу своей судьбе, выполняя свое поручение и вступая в войну уже лично. И причем вместе с Люси, моей возлюбленной. Я закрыл глаза на ее короткое общение с вампиром у Михая.

Когда я увидел их вместе, честно говоря, я приревновал ее за ту заботу, которую она к нему проявила. Но я отбросил в сторону свою ревность — это правда, я действительно ее чувствовал — и успокоил себя тем очевидным фактом, что это просто невозможно, чтобы такое порождение древности, как он, и такая яркая, полная жизни и света девушка, как моя дорогая Люси, вообще и в принципе могли иметь что-то общее между собой, а тем более нечто хоть отдаленно похожее на связь, которая обнаружилась между Люси и мною. Она взяла на себя передо мной определенные обязательства, пусть, может, и плотские, но которые будут только усиливаться в ходе нашей любви. Я с нетерпением смотрю в наше общее будущее, с таким предвкушением, какое редко бывало в моей жизни. Я жажду приключений, жажду их начала.

Я подумал о том, чтобы подняться наверх, сразу же, как только мы вернемся в дом Ван Хельсинга, постучать в ее дверь и снова войти в это гнездышко наслаждений.

Я представил себе ее сонную улыбку, приветственный поцелуй и теплое приглашение в постель, уютную негу под одеялом и эротическое сплетение обнаженных тел.

Но я сдержал этот порыв. Мне не хотелось быть грубым, казаться необузданным, а может, даже каким-то озабоченным. А кроме того, существовала возможность, что я поднесу спичку к пороховой бочке, которую представлял собой характер Люси. Она была вспыльчивой натурой, как и большинство женщин, непредсказуемой и бурной. Минное поле эмоций, на которое я, в данный момент, не осмелился бы рискнуть вступить, из-за страха потерять конечности и придатки. Любой из них, если вы понимаете, что я имею в виду.

ОТРЫВОК ИЗ НЕОПУБЛИКОВАННОГО РОМАНА ЛЕНОРЫ ВАН МЮЛЛЕР «КНЯЗЬ-ДРАКОН И Я»

После встречи у Михая ячейка разошлась, и все уходили разными маршрутами, каждый через определенные промежутки времени, соблюдая осторожность.

Харкер с Ренфилдом отправились вместе с Анкой. Она попросила британского агента разведать обстановку и самому ознакомиться с замком Бран, поскольку теперь он стал штабом эсэсовцев. Кроме того, у нее для него имелись кое-какие документы, добытые у связного мотоциклиста румынской армии, и ему нужно было с ними ознакомиться и определить, представляют ли они какую-либо ценность для его начальства.

Харкер решил взять Ренфилда с собой, но сержант, что было ему не свойственно, засопротивлялся. Его пришлось физически увести от Дракулы, которым он, похоже, был просто зачарован. Харкер был также, по-видимому, раздосадован тем, что ему пришлось оставить вампира с Люсиль, но подчинился, как хороший солдат.

Люсиль ушла вместе со своим отцом и Дракулой. Она чувствовала какое-то смутное и бурное волнение, нараставшее внутри нее, видя, как вампир шагает впереди нее с почти кошачьей грацией. Она не стала анализировать это чувство, а лишь предалась ему, так как не чувствовала себя так уже давно, с подросткового возраста, с периода своих девичьих влюбленностей в кинозвезд. Она вспомнила свою коллекцию открыток, когда она с замиранием сердца теряла голову над Виктором Вина и Жаном Анджело [французские актеры].

«Вы говорили о переменах», обратился Дракула к отцу Люсиль. «Но не рассказали мне о переходе от патриархального к матриархальному правлению».

«Не понимаю, о чем вы», сказал ее отец.

«Когда женщины свергли власть мужчин?», спросил Дракула.

«Этого, уверяю вас, не произошло», вмешалась Люсиль. «Пока что, по крайней мере».

«Тогда почему этой сварливой ведьме позволено командовать?», Дракула посмотрел на нее и ее отца в поисках ответа. «Война — это испокон веков мужское дело».

«Мужское?» Люсиль посмотрела на вампира, нахмурив лоб. «Сопротивление — это дело всех и каждого».

«Анка — способная и убежденная партизанка. Зачастую она шумная, дерзкая и упрямая, но более чем способная и толковая», ответил отец.

«Способней, чем вы?», спросил Дракула.

«Она пользуется доверием местных жителей», сказал Ван Хельсинг. «Я живу здесь уже почти полвека, и они до сих пор называют меня “голландцем”, “иностранцем”.

А Анка — она для них своя. Ее семья живет в этой долине испокон века, уже многие поколения. Она тут своя. А я нет».

«И все равно, война не для женщин. Их чувствительность не приспособлена к суровым реалиям войны».

«Я бы не согласилась», сказала Люсиль. «И вообще-то, мне кажется, вам предстоит еще многое узнать о современных женщинах».

«Боюсь, я вас обидел», ответил ей Дракула. «Мне очень хочется узнать все, чему вы можете меня научить. Но биологические императивы отрицать нельзя».

Люсиль решила пока на время оставить этот спор. Ей не хотелось раздражать вампира. Почему, она сама не могла сказать.

Когда они шли по пустым улицам, Дракула остановился на месте, где блестела брусчатка, недавно политая водой.

Дракула обменялся взглядом с профессором.

«Я попросил Михая послать сюда наших людей, чтобы они здесь прибрались», заметил Ван Хельсинг. «И увезли трупы. Они исчезнут без вести».

«За эту землю многие сражались веками», сказал Дракула. «Валахи, саксы, турки. Во всей стране нет ни метра земли, которая не была бы орошена человеческой кровью — патриотов или захватчиков». Он покачал головой, и они продолжили путь к машине, которая была забрызгана грязью после вчерашней поездки.

Люсиль села за руль, а ее отец — на сиденье рядом с ней, описав ей краткое столкновение с двумя нацистами и расправу с ними. Дракула ехал сзади с привилегированным видом властителя. Она взглянула в зеркало заднего вида, и Дракула поймал ее взгляд. Он сделал преувеличенный вариант того самого жеста рукой, которым ее загипнотизировал, и игриво улыбнулся.

Люсиль невольно улыбнулась. Он так отличался от персонажа, изображенного в Книге, в фильмах, народных поверьях. Ей хотелось узнать его получше.

«Те женщины в вашем замке — они были вашими женами?», спросила она.

«Женщины в моем замке…?» Дракула нахмурился. «Вы слышали об этих женщинах где?»

«Узнала из Книги», ответила ему Люсиль.

«Из Книги… Что за Книга?», спросил он.

«Есть роман о вас… Не уверена, фантастика это или же…», она запнулась.

Отец спас ее: «Существует книга, весьма вольно трактующая события, связанные с нашим столкновением в Англии, с тем, что пережил Харкер в этой стране, и смешивает всё это со всяким фантастическим вздором», объяснил ее отец. «Написанная водевилистом».

«Было бы очень интересно сравнить твою версию событий с той, которая изложена в этой книге», предложила Люсиль. «И с вашей», сказала она отражению вампира в зеркале.

«Не могу даже представить себе более бессмысленного занятия, чем попытку сравнить вымысел с тем, что могло или же не могло происходить почти полвека назад», сказал Ван Хельсинг. «Давайте больше не будем касаться этой темы».

Последние слова были адресованы Люсиль. Она кивнула, но отец понимал, что тема не была закрыта. Его дочь была настырной, и не так просто отказывалась от того, что вызывало у нее интерес. А Дракула, как он заметил, разжег ее любопытство. Это его беспокоило. Нет, это его пугало.

Она вгляделась в лицо вампира. Это было резкое лицо, без сомнения, сильного человека, с орлиным носом, высоким лбом, густыми бровями, с копной волос, обильными кудрями, ниспадавшими на плечи, с довольно жестоких черт ртом, красными губами, широким подбородком и необычайной бледностью. В этих янтарных глазах был виден ум, ослаблявший ее общее чувство превосходства над большинством мужчин. Усы казались старомодными, но усиливали мужественность, исходившую от всего его вида. Ничего похожего на угодливость и вкрадчивость, как в исполнении Лугоши, не наблюдалось.

Ее удивили его руки. Это были не те руки, которые были описаны в романе, они не были грубыми и широкими, с короткими и толстыми пальцами, но длинные и артистические пальцы, как у пианиста, с которым она однажды была знакома. У него не было никаких длинных и острых ногтей и якобы росших на ладонях волос.

И хотя она читала, что у него изо рта пахло падалью, она не заметила ничего такого, когда они оказались близко друг от друга в ателье.

Но затем, посмотрев на его грудь, и имея некоторый опыт работы медсестрой у отца, Люсиль была поражена тем, что он, похоже, вообще не дышал. А что еще она ожидала увидеть? Она отругала себя. В конце концов, он же мертвец, не так ли?

Как только они приехали домой, они все втроем обосновались в библиотеке отца. Дракула стал бродить между полками, длинными белыми пальцами скользя по корешкам книг, как будто лаская ребра красивой женщины. Люсиль отправилась на кухню и приготовила тарелку с мясом и сырами. Она нарезала черный хлеб и принесла бутылку вина и три бокала.

Она поставила тарелку на низенький стол, стоявший в центре между тремя большими вольтеровскими креслами с подголовниками и кожаной кушеткой. Усевшись на нее, она чуть надкусила свой бутерброд, наблюдая за тем, как Дракула сел в одно из кресел и стал пролистывать что-то по анатомии. Ее отец тоже сел и посмотрел на вампира, как на дикую собаку.

«Вина?», предложила Люсиль. «Есть курица, ветчина, отличный сыр из Люксембурга, местный белый чеддер».

«Я не ем, спасибо», отмахнулся от ее предложения Дракула.

Она увидела, что отец посмотрел на пол, и наклонилась, подобрав с ковра лепесток борца. Увидев это и нахмурившись, он перевел взгляд на Люсиль и, похоже, уже приготовился задать вопрос. Она намеренно прервала возможные расспросы.

«Вина, папа?»

Она налила ему бокал, пока он делал себе бутерброд, задумавшись о чем-то, с отсутствующим видом. Люсиль наблюдала за ними обоими, не зная, чего именно она от них ожидала. Может быть, объяснения того, что произошло между ними тогда, сравнения легенды с реальными событиями, какого-то раскрытия истины, скрывавшейся за мифами и легендами.

Вместо этого произошло выяснение того, что произошло за то время, пока Дракула «отсутствовал». «Спал», по словам ее отца.

Профессор начал с бурской войны, продолжил испано-американской войной и закончил распадом Османской империи, что весьма порадовало бывшего князя Валахии.

Люсиль прервала его, коротко рассказав о теории социального дарвинизма и распространении демократии.

«Массы сами управляют собой», Дракула покачал головой. «Долго это не продлится. Массы это толпа, а она невежественна».

«Но мы просвещаем массы», возразила Люсиль.

«Просвещение не делает человека умным», сказал Дракула. «Невежество, намеренное невежество и умственная лень — вот характерные черты масс. Им нужны вожди.

Они жаждут лидерства и ничего не делают без вождей, объединившись путем общественного консенсуса».

Ван Хельсинг воспользовался этим моментом, чтобы описать процесс широкого распространения массового промышленного производства и его влияние на Европу и Соединенные Штаты. Он рассказал об изменениях, которые внес в общество автомобиль, о больших перспективах летательных аппаратов тяжелее воздуха.

Дракула, похоже, больше всего был поражен телеграфом и телефоном, особенно трансатлантическим кабелем — что можно говорить с другими людьми, находящимися на расстоянии сотен, если не тысяч километров, почти мгновенно.

В разговор вмешалась Люсиль, начавшая восторгаться потенциалом кино и радио; после чего она перешла к восторженным потокам похвал в адрес фонографа и звукозаписи.

Она вскочила было с места, чтобы это продемонстрировать, но отец остановил ее жестом руки.

«Это всё несерьезно», сказал Ван Хельсинг. «В другой раз».

И в своем профессорском стиле отец пустился в изложение обстоятельств Великой войны: газовые атаки, пулеметы, артиллерия, танки, хищные подводные лодки, миллионы погибших, почти семьсот тысяч трупов только при Вердене, вступление в войну Соединенных Штатов, изменившее соотношение сил, что привело к тяжелому, ненадежному и в конечном итоге не принесшему ожидаемых результатов миру.

Дракула слушал жадно, с любопытством, увлеченно, задавая острые вопросы.

Он выслушал описание русской революции, но отверг ее социалистические цели с еще большей горячностью, чем свое же собственное мнение о демократии: «Русские поклоняются своим царям, как иконам», сказал он. «Их тянет к безжалостному, сильному вождю, как пчелы не могут обойтись без матки».

«Еще один действующий биологический императив?» Люсиль улыбнулась, стремясь снизить едкость своего замечания.

Ее отец восторженно воспел Эйнштейна и попытался объяснить открытия этого гения, но Дракула явно запутался в глубинных философских сложностях, как в темном лесу. В конце концов он попросил прекратить обсуждение. «Всё это слишком мудрено для моего средневекового ума. Вы должны дать мне какие-нибудь книги для восполнения моих пробелов».

Ван Хельсинг согласился с ним и перешел к мировой депрессии, к тому, как Германия восстала из пепла Первой Мировой войны, к Гитлеру и его экспансионизму, к другим фашистским движениям, в Испании, Италии, и одновременно к быстрому проникновению японского империализма в Китай.

«Война. Война снова и снова. Человечество не меняется», размышлял вампир. «Эффективность его военных машин — может быть, но основной инстинкт убивать друг друга по причинам большим или малым никогда не перестает меня удивлять».

«Вы сами убили немало людей», отважилась Люсиль.

«Как правитель — да. Потому что я понял кое-что, что знали также и Кайзер, и этот ваш Гитлер, и Муссолини, император и премьер. Зачастую единственная возможность сделать так, чтобы все что-нибудь поняли — это свалить трупы в самую высокую груду, чтобы все могли ее видеть». Дракула пожал плечами, таким абсолютно человеческим жестом, что это даже смутило Люсиль.

Она отвернулась от него и заметила, что на противоположной стене уже показались лучи рассвета.

«Боже мой, уже утро», воскликнула она.

«Ты должна немного поспать, Люсиль», сказал ей отец, надеясь держать свою дочь на некотором расстоянии от вампира.

Люсиль озабоченно повернулась к Дракуле: «Вам же не нужно забираться… в гроб или что-то в этом роде?»

«Нет-нет». Дракула улыбнулся. «Но за комнату, где я смогу задернуть шторы, чтобы не проникал солнечный свет, я был бы очень признателен».

«Это можно устроить», ответил Ван Хельсинг. «Комната для гостей сгодится, не так ли, дорогая?» Люсиль кивнула в знак согласия.

«И могу ли я воспользоваться вашей библиотекой?», спросил Дракула. «Чтобы скоротать время. Книги всегда были моими добрыми спутниками. Они подарили мне многие часы наслаждения».

«Конечно». Ван Хельсинг улыбнулся. Он гордился своим собранием, и по праву, и подвел Дракулу к полкам.

«Посмотрим, посмотрим… может, стоит начать с «Майн Кампф». Это даст вам представление о нашем враге».

«С Фрейда!», воскликнула Люсиль, найдя его том и передавая его вампиру. «Чтобы по-настоящему понять и распознать ненавидящего самого себя солдафона».

«И кое-что из Шоу, позабавиться легким чтивом», добавил ее отец и передал книгу Дракуле.

«Тогда уж Герберт Уэллс», возразила его дочь. «И Оскар Уайльд! Вам понравится Уайльд». Она с воодушевлением принялась его искать и нашла среди стопок собрание его пьес.

«Так, немного [Джозефа] Конрада, Чехова, Тагора. Пруст?» Ван Хельсинг выхватывал книги с полок с такой же готовностью, как и его дочь.

«Пока нет», сказала Люсиль. «Но Джойс — конечно».

«Ах! Пиранделло!»

«Ибаньес!»

«Карел Чапек!»

«Ф. Скотт Фицджеральд!»

«Ремарк!»

«Кафка!»

«Грейвс!», выпалил в ответ ее отец. «Жизнь Фишера!»

«Джойс!»

«Ты уже вытащила Джойса, милая», заметил ее отец, и они оба посмотрели друг на друга, а затем на Дракулу, державшего в руках толстую стопку книг, достигавшую ему до подбородка. Они рассмеялись, и вампир тоже присоединился к ним.

Вид этого легендарного существа, смеющегося, как школьник, над шуткой в классе, заставил Люсиль изумленно уставиться на него.

«Что ж, думаю, мы как следует вооружили вас достаточным количеством материала для чтения на ночь на добрых пару недель, не говоря уже о днях», сказал Ван Хельсинг. «Люсиль, покажи, пожалуйста, нашему гостю его комнату. Я должен лечь отдохнуть. Какой бы забавной и веселой ни была эта ночь, мое старое тело уже не так выносливо, как когда-то». И он пошел к дверям. «Желаю вам спокойной ночи, хотя, скорее, спокойного дня». И он вышел из библиотеки.

Люсиль посмотрела на своего уходящего отца, со сгорбленными плечами, явно уставшего. Она пожалела, что так долго держала его на ногах. Но она бы не променяла эту ночь ни на что другое в своей жизни.

«Пойдемте со мной», сказала она Дракуле и повела его в гостевую спальню наверху. Ему пришлось пригнуться, чтобы не оказаться под лучами солнца, бившего сквозь окна на лестнице. Люсиль вошла в спальню первой и задернула шторы, а он подождал ее в коридоре, пока она это не сделает.

«Теперь можете входить», сказала она, включив прикроватную лампу. «Может, сегодня вечером нам удастся поговорить. Нам с вами наедине. Не об уроках истории, а о чем-то… более личном».

«С нетерпением буду ждать», прошептал Дракула. Его акцент придал его словам характер почти кошачьего мурлыканья.

Они постояли несколько секунд, в нескольких сантиметрах друг от друга. И Люсиль подтвердила свое предыдущее предположение. Он не дышал. Грудь не вздымалась и не опускалась, ноздри не расширялись, и она не чувствовала дыхания ртом.

Осознание этого факта настолько смутило ее, что она невольно попятилась от него, а затем выбежала из комнаты, закрыв за собой дверь.

Она обнаружила своего отца, ждущего ее в коридоре.

«Я знаю, что ты уже не в том возрасте, когда нуждаешься или должна выслушивать советы старика…», начал он.

«Я всегда уважала твои советы, папа», сказала она ему со всей искренностью. «Следую ли я им или нет — это совсем другое дело».

Он печально улыбнулся.

«Держись от него подальше», сказал он. «Это самое опасное существо, и, хотя сейчас он может казаться цивилизованным, ты просто не представляешь себе, на какие варварские действия он способен».

«Но ты же ему доверяешь».

«С оговорками», ответил он. «С большими оговорками».

И он обнял ее так крепко и нежно, как редко это делал. Уже дважды за эти сутки. Люсиль держала его в своих объятиях чуть дольше, чем ему это было удобно, но он позволил это.

«Поспи немного», сказал он ей. «Завтра ты возьмешь с собой на войну наше новое оружие».

ИЗ ПИСЬМЕННОГО СТОЛА АБРАХАМА ВАН ХЕЛЬСИНГА

(Перевод с голландского)

Что я наделал? Неужели этим своим необдуманным поступком я поставил под удар своих коллег, всю нашу борьбу с врагом? Подвергнув опасности и собственную любимую дочь?

Спустить с цепи это чудовище, выпустив его на волю, чтобы оно набросилось на мир — это страшная угроза и огромная ответственность. Лишь одному мне известно, каким дьявольским может быть его хищническое поведение, какими мерзкими и ужасными были деяния, сотворенные им над невинными и слабыми. И вот теперь он вновь рыщет по земле в поисках жертв. Способен ли я контролировать его? И вообще кто-нибудь?

И даже если нам посчастливится победить нашего противника — что потом? Что нам делать с этим нашим «монстром» после того, как война окончится? Мы что, положим его обратно в ящик, как рождественского ангелочка?

Эти вопросы мучают меня, не выходя из головы, являясь вновь и вновь, словно призраки бедной Люси Вестенра и Квинси Морриса.

Что я наделал?

ИЗ ВОЕННОГО ДНЕВНИКА ДЖ. ХАРКЕРА

(Расшифрованная стенография)

17 МАЯ 1941 ГОДА.

Когда партизаны попросили меня разведать обстановку вокруг замка Бран и изучить захваченные документы, должен признаться, я почувствовал определенную досаду от того, что был вынужден на время расстаться с вампиром и милой Люси. У меня было так много вопросов к нему, и так много еще я хотел сказать своей любимой.

Но из-за присутствия вампира в мыслях моих доминировал именно он. Я мысленно пинал себя за то, что не задал этому существу многих интересовавших меня вопросов, когда у меня была такая возможность. Мне хотелось знать как можно больше. Мне нужно было заполнить пробелы между тем, что рассказывал мне мой дед, и этой проклятой Книгой, которая была столь расплывчатой во многих отношениях и вопросах, и довольно часто противоречила той версии событий, которую описывал мне дед.

Люсиль, другая заноза у меня в мозгу, осталась с Дракулой. И я почувствовал определенный магнетизм, возникший между ними, как никогда заметный в тот момент, когда мы вдвоем вошли к ним, когда она его одевала. Нет никаких сомнений в том, что я в тот момент почувствовал — ревность. Но к кому именно я ревновал — я точно сказать не могу. Мне хотелось побыть наедине с каждым из них.

Наша разведка замка потерпела неудачу, так как мы не смогли подойти и на милю к этому старинному дворцу. Все дороги к крепости были перекрыты фашистскими блокпостами и часовыми. Издалека он действительно казался весьма грозным: он возвышался на горном выступе, прямо как те самые знаменитые средневековые крепости, с крутыми стенами и высокими зубцами. Сооружен он из желтого камня, крыши его покрыты красной черепицей, стены его поднимаются вверх, начинаясь от столь же вертикально тянущихся к небу скал, с одним-единственным входом по горной извивающейся дороге, усиленно охраняемой. В свое время он был неприступен, но с появлением современных средств воздушных бомбардировок этот замок становился лишь еще одной целью с воздуха. Я сделал ряд заметок на карте, которой меня снабдила Анка, на случай возможных атак в будущем.

После этого мы отправились в другое место — по виду похожее на заброшенный коровник с загонами, расположенный вдоль железнодорожных путей. Внутри этого вонючего громоздкого и неуклюжего сооружения мне вручили документы связного мотоциклиста, их дал мне дожидавшийся нас там Павел. Я заметил в одном из стойл изрешеченный пулями мотоцикл, а также румынскую военную форму, разложенную сушиться на ржавой тележке. В гимнастерке видны были дыры, и я очень сомневаюсь, что из-за моли. Это все, что осталось от несчастного мотоциклиста, полагаю.

Документы касались недавнего сокращения сроков подготовки новобранцев в румынской армии и острой нехватки солдат, которые умели бы читать, писать и, желательно, выполнять хотя бы минимальные арифметические подсчеты, необходимые для материально-технического обеспечения военного снабжения. В них высказывались предложения начать набор обучающего персонала по этим предметам и организовать курсы военных машинисток. Также там прилагался список повышений, рядовых и офицеров, а также ряд заявок на транспорт и запчасти. Я по достоинству, должным образом, оценил их и похвалил Анку за захват этих документов и сказал ей, что необходимо отправить весь их пакет в Лондон, так как эксперты там наверняка смогут выжать все необходимые сведения из этих фрагментов.

Павел же тем временем подвел Ренфилда к люку, покрытому шестью дюймами коровьего навоза. Лопатами навоз был отброшен в сторону, люк поднят, и под ним оказался тайник с оружием. Мы осмотрели его, это было сваленное в общую кучу немецкое, румынское и французское легкое стрелковое оружие, с соответствующими патронами и боеприпасами, некоторые из которых соответствовали калибрам этого оружия, а некоторые нет.

Ренфилд пришел в восторг, буквально влюбившись с первого взгляда в три коробки немецких полевых фугасов, в основном противотанковых и противопехотных.

У сержанта, казалось, даже слегка закружилась голова от счастья при виде их, и он тут же, у нас на глазах, разобрал одну из них. Он курил сигарету, которую у кого-то выклянчил, и, пока разбирал мину, пепел постоянно падал на вскрытую взрывчатку. Мы все с ужасом за этим следили, ожидая в любой момент, что хабарик выпадет у него с губ и отправит нас всех на тот свет к праотцам, однако он обращался с миной настолько умело и уверенно, как часовщик, что наши страхи оказались напрасны.

Наконец, нам удалось оторвать Ренфилда от его любимого занятия, после чего нас отвели в подвал одной из брашовских хлебопекарен, где нас ожидала груда мешков с мукой, на которых мы смогли отдохнуть. Неожиданно для себя, если учесть мою обеспокоенность вопросом Люсиль и Дракулы, я тут же заснул. Но сны мои оказались какой-то фантасмагорией из бесконечных вампиров, крови, кладбищ и могил, в которых я оказывался под хищными клыками и когтями стаи волков, причем один из них превратился в обнаженную Люси и продолжил меня пожирать.

Вздрогнув, я проснулся от грохота пулемета, выйдя из этого безумного кошмара, но когда ко мне вернулись чувства, и я вновь оказался в реальном мире, я понял, что звук этот был грохотом гигантского тестомеса в пекарне у меня над головой.

Я взглянул на светящийся циферблат своих часов. Оказалось, что натикало лишь несколько минут после трех часов ночи. Грохот и лязг, приглушенные голоса пекарей, работавших наверху, не давали мне заснуть в течение всего лишь нескольких коротких минут, после чего я снова погрузился в сон, теперь уже более спокойный, в сладком запахе дрожжей и успокаивающем благоухании выпекаемого хлеба, мягко обволакивавших меня в объятия Морфея, словно в объятиях мамы.

Спустя пару часов я был разбужен несколькими ударами по ноге. Это были Павел и Фаркаш. Они отвели нас наверх, где мне дозволили воспользоваться туалетом, а также наскоро и плохо умыться. Затем, после того, как нам выдали по горячему пирожку-хворосту с чашкой крепкого кофе, нас отвезли обратно к Ван Хельсингам.

ОТРЫВОК ИЗ НЕОПУБЛИКОВАННОГО РОМАНА ЛЕНОРЫ ВАН МЮЛЛЕР «КНЯЗЬ-ДРАКОН И Я»

После довольно многих уже и не очень достойных любовных похождений Люсиль Ван Хельсинг довольно быстро усвоила, что сожалеть о них ни в коем случае нельзя.

Нужно признать этот свой промах, эти сиюминутные слабости и устремиться вперед, с головой погрузившись в быстротечную жизнь.

Интрижка с англичанином являлась одним из таких ее ляпов. Она могла простить ее себе; сказать себе, что это было связано с утратой ею Яноша. Что этот роман был спровоцирован афродизиаком войны. Они с Яношем смирились с мыслью, что смерть является лишь очередным, текущим заданием, становящимся уже обыденным.

И поэтому они старались жить настоящим и посылать к черту будущее. Они с головой окунулись в страсть, подпитывавшуюся ощущениями людей, едва сумевшими избегнуть гибели, и императивом того, что завтрашнего дня для них может вообще уже не быть.

Она даже не была уверена в том, что желание переспать с Харкером было действительно сильным и серьезным. Возможно, все, чего она желала в тот вечер, это не остаться той ночью в своей постели в одиночестве, а просто обнять кого-нибудь, любого, кто попадется ей под руку, найти утешение в чьих-то объятиях.

Или же она была просто охвачена похотью. Такое с ней уже раньше бывало. Она была женщиной, четко осознававшей и умевшей с комфортом управляться с этой собственной похотью.

Кроме того, за те немногие, но весьма бурные годы, которые она прожила на этом свете, она пришла к выводу, что лучше всего не слишком задумываться и переживать за случившиеся эпизоды. Во всяком случае, не в такие времена, как сейчас.

Ее проблема со втюрившимся в нее английским мальчиком вдруг осложнилась внезапным ее влечением к графу. Не обязательно романтического характера, однако она определенно чувствовала к нему тягу некоторого очарования и влечения.

Люсиль спала мало, осознавая, что рядом с ней, в соседней комнате, находится вампир. Ей хотелось зайти к нему, забросав его кучей вопросов, как научных, так и других. Ей хотелось узнать, как может вампир существовать, каким образом он перерабатывает кровь в жизненную силу, поддерживающую его, каким образом его органы обходятся без кислорода.

И, кроме того, у нее были вопросы личного плана. Ей было интересно, каким был ее отец пятьдесят лет назад. До того, как он повстречался с мамой Люсиль.

Что же произошло в Англии на самом деле. Почему он соблазнил — или, говоря прямо — преследовал, как охотящийся хищник, этих двух женщин. Так много было вопросов, один из которых логически вел к следующему, подобно разветвляющимся в разные стороны ветвям дерева, к многочисленным ответвлениям загадок.

Наконец она оделась и вышла из комнаты. Оказавшись в коридоре, она удержалась от импульсивного желания постучать в дверь графа. Для этого время найдется позже, во время предстоящей операции на юге. Она давно уже не была ребенком, которому невтерпеж дождаться появления Микулоша[22].

Внизу она услышала молодого Харкера, в подвале разговаривавшего с Ренфилдом. Она подумала было о том, чтобы спуститься туда и уладить ситуацию, виновницей создания которой являлась она сама, но чувствовала себя не в настроении распутывать тот сложный эмоциональный клубок, ею же связанный. Возможно, у нее просто не хватило смелости сделать его несчастным только потому, что она была слишком слаба, чтобы держать в узде собственные низменные потребности.

Она услышала за окном снаружи двигатель автомобиля и выглянула сквозь кружевные занавески, увидев отца, прибывшего к дому в Бентли. Люсиль удивилась этому: она думала, что он спит в своей спальне. Но он рано встал и отправился в Брашов за документами для вампира. Без необходимых подходящих документов по сельской местности передвигаться уже больше было невозможно, и партизаны пользовались услугами дружественно настроенного к ним типографа, подделывавшего для них необходимые документы. Документы, талоны на продовольствие и визитка были изготовлены на имя Влада Валлаха — владельца похоронного бюро из Фынтына-Албэ в Буковине. Люсиль улыбнулась чувству юмора своего отца.

«Я отнесу их ему», сказала она и понесла документы наверх. Прежде чем войти, она постучалась.

«Войдите», объявил властный голос Князя.

Войдя в комнату, она обнаружила, что он улыбается, читая какую-то книгу. Он приподнял обложку, чтобы она ее увидела: это был сборник стихов карманного формата Огдена Нэша — американского поэта-юмориста.

«Очень забавно пишет этот парень», сказал он, закрыв книжку и отложив ее в сторону.

«Вы же потеряете место, на котором остановились», заметила она.

«Я запоминаю номер страницы, на которой остановился», ответил он ей. «Мне очень понравились многие тома, которые вы мне порекомендовали. Насыщенная и познавательная трапеза для ума. Весьма благодарен».

«Абсолютно не за что», сказала она. «Вы только скажите мне, когда вам будут нужны еще книги. Нам удалось раздобыть для вас кое-какие документы. Чтобы вы могли передвигаться по стране».

Она вручила ему документы, и он осмотрел их, но без особого интереса, не сделав никаких замечаний ни по поводу имени, ни даже по поводу профессии.

«Выезжаем, когда стемнеет», сказала она ему.

«С нетерпением жду возможности отправиться в путь», ответил Князь. «И наказать наших врагов».

«Я тоже», ответила она и повторила эти слова еще раз, про себя: «Я тоже».

Она вышла, оставив его одного дочитывать книгу, и спустилась вниз, обнаружив на первом этаже Хорию, Клошку и Кришана. Ее отец позвал за Харкером и Ренфилдом, чтобы те поднялись из подвала. Люсиль отправилась на кухню, отыскать там что-нибудь, чем можно накормить людей, и отец стал ей помогать. Это повлекло за собой обычные в последнее время разговоры о недавних требованиях немцев к румынским крестьянам: сдавать им картофель, сахарную свеклу и пшеницу — продукты, которые местные жители держали для себя про запас.

«Если так будет продолжаться и дальше, то продуктов не хватит, чтобы прокормить наше собственное население», стал жаловаться Кришан. «Производство продукции и так уже упало, потому что так много молодых людей призвано с хозяйств в армию».

«Так это составная часть плана немцев и есть», сказал Клошка. «Вот поэтому они и вторглись, чтобы использовать нас и другие страны и народы, которые они завоевали, как источник для прокорма своей военной машины».

Когда они приступили к еде, Люсиль явственно ощущала пристальное внимание юного Харкера к каждому ее слову, к каждому ее движению. При каждом удобном случае ему каким-то образом удавалось прикасаться к ней, касаться ее пальцев, когда она передавала ему масло, класть ей ладонь на плечо, когда он наклонялся, чтобы налить ей бокал вина, ожидая от нее (она это понимала) сигнала о том, что то, что произошло той ночью, было лишь началом чего-то большого, а вовсе не концом.

Но Люсиль, к его очевидному, заметному огорчению и ужасу, вела себя так, будто их любовной встречи никогда и не было. Она заметила, что ее отец посматривал на них обоих, осознавая, что в воздухе между ними ощущается какое-то напряжение.

Позже, когда солнце начало исчезать за горами, они стали загружать свой транспорт. Единственными пожитками Дракулы в этом новом для него мире, его единственным имуществом, оказалась стопка книг, которые одолжил ему профессор Ван Хельсинг, тома, которые он перевязал каким-то старым ремнем, как сделал бы это какой-нибудь школьник.

Князю поневоле пришлось улыбнуться, когда он увидел транспорт, подтверждавший характер той профессии, которая была обозначена в его новоиспеченных документах.

Хория раздобыл где-то для путешествия машину-катафалк. Что позволяло Люсиль воспользоваться своими документами и полномочиями медсестры, а всем остальным изобразить из себя наспех сымпровизированную «скорую помощь», доставлявшую в одну из бухарестских больницу «пациента» — раненного Ренфилда. Отец дал ей пузырек фенобарбитала, который она и впрыснула подрывнику, чтобы тот вдруг не разразился очередной своей песней в какой-нибудь самый неподходящий момент и не выдал их. Вампир должен был взять на себя роль владельца похоронного автомобиля, разрешившего воспользоваться катафалком по такому «чрезвычайному случаю». Принимая во внимание уязвимость вампира к дневному свету, было принято решение двигаться по возможности ночью. Одурманенный любовью английский лейтенант уселся за руль вести машину. Хория, Клошка и Кришан поехали за ними следом на некотором (безопасном) расстоянии в старом ржавом грузовике, перевозившем несколько ящиков с огурцами, якобы для засолки в деревню — любую, которая окажется на пути впереди.

Хория возразил, что время года неподходящее для соленых огурцов, и их сморщенная партия в бочках не пройдет ни одной проверки ни на одном из армейских блокпостов, особенно если у часового имеется за спиной хоть какой-нибудь мало-мальский опыт хозяйствования. Разговор перерос в бесполезный спор между братцами Марксами, пока, наконец, Люсиль не положила конец дискуссии несколькими хорошо подобранными словами и приказом трогаться с места. Перед тем, как они выехали, с ней попрощался отец, это было очень сердечное прощание с его стороны, с просьбой быть бдительной и очень осторожной.

Но после того как они проехали по дороге километров сорок, Харкеру пришлось остановить катафалк, когда они увидели, что грузовик вдруг притормозил на обочине дороги. Оказалось, что это Хория стал торговаться с каким-то крестьянином за несколько бочек яблок минувшего сезона. Вскоре сделка была заключена, соленые огурцы были сброшены с грузовика и заменены жухлыми яблоками. И теперь легенда была уже другой: что братцы Марксы направлялись к какому-то яблочному прессу для изготовления сидра. Для всех трех это решение оказалось приемлемым.

Люсиль была настолько встревожена и сосредоточена, что даже не пыталась принимать участие в каких-либо разговорах.

Взрывчатка и оружие были уложены в скрытый отсек под полом катафалка. Харкер положил свой пистолет под сиденье, но Люсиль не стала расставаться со своим Люгером, постоянно держа его наготове под рукой.

Их остановили лишь однажды, на краю Брашова. Документы Влада Валлаха не вызвали никаких вопросов, их пропустили без замечаний, и с этого момента они получили беспрепятственный проезд. Они решили начать свою повстанческую деятельность где-то между Брашовым и Плоешти, в треугольнике городов Комарник, Кымпина и Тырговиште, с диверсионной поездкой на восток, к Вылени де Мунте.

У этих городов проходило несколько железнодорожных линий, по которым на север перевозилось топливо, руда, войска и продовольствие для солдат, которых концентрировали на северной границе, в рамках подготовки к предстоящему вторжению в Советский Союз.

У Люсиль был свой человек в железнодорожном диспетчерском управлении Бухареста, информировавший их о потенциальных целях Сопротивления, с указанием конкретных поездов и грузов.

На первом этапе нужно было раздобыть новый радиопередатчик для английского шпиона. Было отправлено соответствующее сообщение, через Турцию, и Управление британских спецопераций SOE уже подготовило сброс рации с воздуха.

И вот, несколько дней спустя, в холодную ночь, на пустующем клеверном поле под городом Пучоаса, Харкер приказал всем выложить линию из канистр, наполненных бензином. Когда в ночном небе послышался двигатель самолета, они быстро поднесли наскоро смастеренный факел к испарениям, поднимавшимся из канистр. Пилот, руководствуясь этой линией из пылающих точек, сбросил большой тюк на парашюте. Внутри него оказался новенький радиопередатчик, замаскированный под обычный континентальный[23] чемодан.

Князь, не участвовавший в подготовке сигнальных огней, — эта работа для него была слишком крестьянской, как он сказал, — с нескрываемым трепетом наблюдал за приближением и пролетом самолета. Он помчался туда, где приземлился парашют, и осмотрел шелк, не обратив ни малейшего внимания на радиостанцию, но оценивающе ощупывая пальцами ткань.

«Такой превосходный материал для такой приземленной задачи», подивился он.

Харкер подобрал свой новый передатчик, как женщина, нашедшая куклу своего детства. Он показал всей группе, как отдел маскировки этой его SOE тщательно состарил внешний вид багажа, с помощью пролитого на чемодан чая и наждачной шкурки. Чемодан был не из легких, весом не менее девяти килограммов, но радио реально работало. После того, как этот английский парнишка установил связь со своими, несколько дней спустя был совершен еще один сброс с воздуха. На этот раз он состоял большей частью из взрывчатки и всякого рода эксцентричных устройств, предназначенных для того, чтобы сеять хаос.

Во время всех этих приготовлений бедняга-англичанин постоянно посматривал на Люсиль в поисках ее одобрения и похвалы. Он отчаянно нуждался в каком-то подтверждении того, что ночь, проведенная им в ее постели, не являлась каким-то случайным увлечением с ее стороны. Но Люсиль уже окончательно определилась, что ее слабость в ту единственную ночь есть исключение, и больше уже не повторится.

Она сдерживала свои эмоции, намеренно воздерживаясь от всякой поддержки и похвалы страдающего мальчика. Тем не менее, вина ее была немалая, и она понимала, что ответственность за кровоточащую рану у него в сердце лежала на ней, и что именно она являлась тем оружием, которое причиняло ему эту боль.

Она также осознавала, что начала называть его и относиться к нему, по крайней мере, во время мысленной своей с ним полемики, как к «мальчику», хотя сама она была всего лишь на три или четыре года старше Харкера. Возможно, из-за того, что он был неопытен в войне, как неоперившийся птенец, из-за его романтических представлений о предстоящих боях, его наивности и неопытности с женщинами.

А возможно, это было ее инстинктивное неприятие того, какими широко раскрытыми влюбленными глазами он смотрел на нее всякий раз, когда она ловила на себе его этот глупый взгляд. Как у влюбленного по уши подростка в коротких штанишках.

Сердце обливалось кровью видеть бедолагу, который, как ты знала, искренне тебя любит, ходит вокруг тебя и смотрит на тебя, с таким сокрушенным видом и с разбитым сердцем. В таком тяжелом положении она уже не раз оказывалась — с тех пор, как впервые один из ее мальчиков послал ей любовную записку, в которую была завернута конфета из рахат-лукума.

В конце концов Люсиль это надоело, она больше не могла этого выносить. Харкер сидел у своей рации и отправлял разведданные, собранные им после своего приземления в Румынии. Это продолжалось уже несколько часов, он переписывал свои заметки шифром, сверяясь со своей шифровальной книжечкой, а затем отправлял эти данные пакетными передачами. Он поднял глаза и посмотрел на нее, когда она встала рядом с ним, и она увидела в его глазах надежду. Черт бы его побрал.

«Ради экономии время и чтобы свести к минимуму твои страдания, мне кажется, ты должен знать, что я — …мы… — больше не будем продолжать… наши близкие интимные отношения», сказала она. «Отныне, я думаю, будет лучше, если мы будем поддерживать чисто профессиональные отношения. Я также надеюсь, что мы сможем остаться друзьями».

Он уставился на нее некоторое время, медленно переваривая в уме ее слова и их значение. На лице его мелькнула боль, лишь на какую-то долю секунды, которую он скрыл, можно сказать, довольно мужественно.

«Понятно», кивнув, сказал он. «Я все понял… Уверен, мы сможем поддерживать наши взаимоотношения так, чтобы они не носили больше личного характера, и продолжать выполнять свой долг и обязанности».

Он отвернулся от нее и продолжил заниматься своей радиостанцией. Люсиль понимала, что причинила ему боль, и она стала пытаться что-нибудь придумать, чтобы ее облегчить, но ничего не приходило ей в голову. И никогда не приходило и раньше. Она проходила через это множество раз и так никогда и не смогла придумать, как можно отвергнуть знаки внимания мужчины, не причиняя ему боли или гнева. Или и того, и другого вместе.

Они продолжали работать вместе, но это были жесткие и порой тяжелые взаимоотношения. Учитывая тот факт, какие опасности их ожидали, она могла лишь надеяться на то, что их отношения не станут помехой.

Имея в виду предстоящие им риски и опасности, Люсиль решила создать защитные амулеты-обереги для каждого из группы. Они прятались в одном из заброшенных крестьянских домов. Его владелец, крестьянин-вдовец, а также его сыновья были призваны в армию, и дома их остались покинутыми, а земля необработанной.

Внутри все было чисто и опрятно, как с иголочки. Она надеялась, что хозяева выживут и смогут когда-нибудь вернуться домой — в то место, которое они, очевидно, любили.

Над дверью курятника висели оленьи рога. Люсиль отпилила кончики шести рогов, каждый длиной с ее мизинец. Маленьким ножиком она вырезала на них китайский иероглиф «юнцзю» («навсегда»), затем вырезала с одной стороны грубоватое изображение хризантемы, а с другой стороны палаш — китайские символы бессмертия и бога войны, соответственно. Для верности и дополнительного везения она втерла в вырезанные ею надписи и изображения корицу.

Поискав у рядом находившегося ручья, она подобрала шесть камней, а затем выцарапала на гладкой поверхности каждого камня китайские иероглифы, символизирующие долгую жизнь. Просверлив отверстия в амулетах из оленьих рогов и в камнях долголетия, она продела сквозь них ремешки из сыромятной кожи и вручила каждому из парней эти привороженные обереги. Хория, Кришан и Клошка, типичные суеверные румыны, приняли их с удовольствием. Ренфилд дал ей надеть себе ремешок на шею без возражений, но и абсолютно безразлично и без всяких благодарностей. Молодой Харкер, задумчивый с тех пор, как она его отвергла, нахмурился, с подозрением отнесясь к ее мотивам, но тем не менее, когда она стала настаивать, позволил ей нацепить оберег себе на шею.

Князь же отказался от ее предложения. «Я такие верования ни в грош не ставлю», заявил он.

«Странно», ответила она. «Поскольку многие будут относиться к вам с таким же недоверием».

«Это правда», сказал он, кивнув. «И часто я полагался именно на это. Но, как правило, суеверия являлись моим врагом, а вовсе не союзником».

Люсиль не могла не сравнить Князя с этим неоперившимся англичанином. Дело было не только в разнице в возрасте; она вообще-то не воспринимала Князя как какого-то старика. Он был личностью культурной, благородного поведения, и уверенной в себе, иногда до наглости. Тем не менее, нельзя было отрицать какой-то тайны, загадочности в нем, если отбросить легенды и специфические особенности его существования. Ведь он мог рассказать об очень многом, чему лично был свидетелем на протяжении веков? Как он стал тем, кем является сейчас? Как ему удалось выжить? Скольких он пережил, любил, потерял?

Она сама надела на Князя оберег.

ИЗ ВОЕННОГО ДНЕВНИКА ДЖ. ХАРКЕРА

(Расшифрованная стенография)

Теперь у меня есть передатчик, и я, наконец, установил связь со своими кураторами и начальством. Они в восторге от нашей диверсионной операции и очень рады были получить разведданные о передвижениях румынских и немецких военных и их вооружении, которые я им отправил.

Я ничего не сказал им о вампире. По понятным причинам. Они посчитают меня сумасшедшим и после этого с подозрением будут относиться ко всей моей информации, я в этом уверен. Я в замешательстве, вся эта затея с вампиром выходит слишком далеко за рамки моих служебных обязанностей.

Я задал Князю множество вопросов о моем деде и об их общении с ним. Он отделался краткими ответами сквозь зубы, и чувствуется, что он смущается от произошедшего тогда, если не стыдится этого. Прекрасная Люси оказалась вовсе не удачливее меня, в отношении своих собственных расспросов.

Что касается ее неожиданного разворота на 180 градусов в отношении начавшегося было между нами романа, я до сих пор этим ошарашен и еще не пришел в себя.

Это действительно чересчур, просто возмутительно. Я не в силах в это поверить. Я убежден, что она разделяет мои чувства, и что этот отказ — лишь хитроумная уловка, чтобы замаскировать мои ухаживания и скрыть наши отношения от товарищей, дабы не вызвать разброд и шатания в наших рядах. Либо же она предпочитает, чтобы мы поддерживали между собой профессиональные отношения в стрессовые времена опасности для наших жизней, которые, без всякого сомнения, нам предстоит пережить в ближайшие несколько недель.

Каковы бы ни были ее мотивы, я отказываюсь признать, что наши отношения были ничем иным, как несерьезным флиртом. Я убежден, что нам суждено в будущем быть вместе. Моя любовь ничуть не ослабевает.

И верный признак потепления ее ко мне: сегодня она подарила мне сделанный ею самой, ее собственными руками, амулет-тотем дружбы. Мне было интересно, над чем она трудилась в углу нашего убежища, и когда она подарила мне собственноручно изготовленное ожерелье, я был ошеломлен. Значит, ей не все равно. И если не ошибаюсь, олений рог — символ сексуальной мужественности. Она не забыла ту нашу страстную, похотливую ночь! Молодчина и красавица! Жаркая девушка, все верно.

ОТРЫВОК ИЗ НЕОПУБЛИКОВАННОГО РОМАНА ЛЕНОРЫ ВАН МЮЛЛЕР «КНЯЗЬ-ДРАКОН И Я»

Этот чертов Харкер по-прежнему таращился на Люсиль влюбленными глазами, когда она оказывалась с ним наедине. Парень он был действительно довольно способный во многих отношениях, однако он, похоже, умудрялся находить самые разнообразные способы ей досадить, среди которых далеко не последней была его раздражающая манера поучать и читать лекции ей и другим.

«Наша задача — подорвать экономику противника, нарушить ему транспортные коммуникации и связь, прервать жизненно важные поставки и производство, уничтожить его до основания, а также как можно сильнее подорвать его моральный дух», сказал он им, причем не раз, и не два, а трижды.

А чем, по его мнению, занимались весь последний год Люсиль и ее соратники-партизаны — детские хороводы, что ли, водили?

Вторым сбросом груза с самолета оказались несколько контейнеров в форме футляров, каждый длиной почти в два метра, прикрепленные к парашюту. Ренфилд вскрыл их, как ребенок в свой день рождения. Помимо различных приспособлений, необходимых для подрывника, он извлек оттуда пачку брошюр для партизан, которые они должны были распространять среди своих соратников. Люсиль ознакомилась с этими произведениями — плодами трудов так называемых экспертов британской разведки SOE: «Искусство партизанской войны», «Руководство партизанского командира», «Как использовать сильнодействующую взрывчатку». Она захохотала и сильно смеялась, пока у нее не заболели бока; первые два буклета были красиво напечатаны на польском языке, а третий — на французском, так что все они были абсолютно бесполезны для румынского подполья. Князя они в особенности позабавили.

Однако брошюры эти оказались действительно очень горючими, потому что согрели их одной холодной ночью, проведенной в сырой конюшне. Их группа двигалась почти каждый день, стараясь не оставаться в одном и том же месте более одной или двух ночей. Ночевали в гаражах, подвалах, сараях и в домах немногих храбрых душ, сочувствовавших борьбе. Одну ночь Люсиль проводила в постели вместе с беспокойной шестилетней девочкой, следующую — с писающимся в кровать восьмидесятилетним ребенком, третью — среди выводка цыплят. Она предпочитала птиц.

Довольно часто потерявший здравый рассудок сержант Ренфилд предпочитал спать на улице. Он почему-то не выносил заключения в стенах любого помещения, где не было света. Тьма его пугала, он трепетал и дрожал от охватывавшей его тревоги. Он всегда требовал света, либо же настаивал на том, чтобы крышей ему было открытое небо. А так как отдыхали они днем, то особых проблем с этим не возникало. Но как-то раз, настигнутые сильным ливнем, они укрылись в каком-то картофельном погребе. И когда они закрыли люк, и внутри всё стало темно и мрачно, как в аду, британец, охваченный ужасом, взвыл так, что им пришлось искать другое убежище.

В сброшенном самолетом грузе находились орудия ремесла Ренфилда, дополнительная взрывчатка и прочее. Люсиль связалась со своим информатором в Бухаресте, и теперь, когда их снабдили всем необходимым, настало время действовать.

Их целью являлись железнодорожные линии.

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

(Дипломатической почтой)

ДАТА: 16 МАЯ 1941 ГОДА.

КОМУ: ОБЕРГРУППЕНФЮРЕРУ СС РЕЙНХАРДУ ГЕЙДРИХУ, РСХА.

ОТ: МАЙОРА СС ВАЛЬТРАУДА РЕЙКЕЛЯ.

КОПИЯ: ГЕНРИХУ ГИММЛЕРУ, РЕЙХСФЮРЕРУ СС.

ОТЧЕТ О ТЕКУЩЕМ ПОЛОЖЕНИИ — Брашов, Румыния.

Рад сообщить, что активность сопротивления вокруг Брашова и его окрестностей на юге Румынии снизилась. Этот спад в основном является прямым результатом жестких условий нашего управления и нескольких преподанных нами наглядных уроков, демонстрирующих наши намерения — строго и неотвратимо наказывать за любые беспорядки и мятежи.

Взято под стражу и допрошено определенное количество подозрительных лиц. Разнообразные методы допросов позволили получить ценную информацию, в том числе имена других оппозиционных активистов. Они, в свою очередь, вывели нас на еще большее число таких же террористов, и нам удалось обнаружить цепочку лиц, которые могут быть причастны к различным подрывным действиям. Таким путем мы смогли нарушить работу, если не уничтожить, три ячейки в оргструктуре террористов.

К сожалению, на данном этапе пока не удалось проследить эту цепочку до исходного источника — руководящей ячейки.

Клянусь честью, мы будем упорно их преследовать до тех пор, пока каждый террорист не окажется за решеткой и не будет наказан за свои преступления против нашего Фюрера и Рейха.

Заверяем вас также в том, что следим за всеми сообщениями, поступающими из Плоешти и других населенных пунктов, находящихся в непосредственной близости от него. Я внимательно слежу за любыми возможными беспорядками в этом районе, и в их отношении мною будут немедленно приняты меры.

В.Р.

ПРИЛОЖЕННАЯ ЗАПИСКА: (написана от руки на личном бланке В.Рейкеля).

Ойген,

[Примечание от редакции: Ойген — второе имя Рейнхарда Гейдриха]

Ты был в опере в последнее время? Культурная жизнь здесь самая жалкая, и единственная отрада для меня — это пластинки, которые ты мне присылаешь. Спасибо за статью Альфреда Розенберга и свежее издание «Новой аристократии из крови и почвы» [книга Рихарда Дарре]. У меня тут есть один многообещающий лейтенант, которому не помешает доза Дарре. Этот самый лейтенант, кроме того, неплохо владеет рапирой и шпагой, но еще более грозный противник на саблях. Он превосходно атакует, и наши с ним ежедневные встречи помогают мне поддерживать достойную форму. Его очень занимают мои рассказы о наших поединках в старые добрые времена в Киле. Конечно, эти рассказы всегда заканчиваются твоими поражениями. А ты можешь хвастаться такой же собственной ложью перед берлинскими красотками.

Я застрял здесь, в этом геморрое Европы, пытаясь распутать этот грёбаный румынский клубок. Я применяю здесь ту же старую добрую тактику «Ночи и Тумана»[24], которую мы выработали в Норвегии и Франции: все подстрекатели и нарушители спокойствия исчезают среди ночи, без всяких свидетелей, пропадая с концами в тумане войны, без вести, без всяких объяснений. И только если семье крупно повезет, возможно, родственники получат банку с их пеплом.

Я считаю, что этот румынский сброд невозможно германизировать, как бы мы ни старались. А эти местные агитаторы вызывают у меня омерзение. Они мне настолько отвратительны, что я их всех уничтожу. Румыны не солдаты, как мы; военного духа у них не больше, чем у оравы детей, играющих в индейцев и в старину Шаттерхенда[25].

Ха, я покажу им, что это вовсе не детская игра, выдуманная Фенимором Купером или Карлом Маем. Вместо этого они обнаружат, что оказались внутри кошмара, характерного скорее для Мэкена[26].

Передавай от меня мой искренний привет Лине.

Валли.

P.S. Спасибо за то, что замолвил за меня доброе словечко Гиммлеру. Может, оно станет моим билетом из этого захолустья на настоящую войну. С меня бутылка!

Ящик!

Валли.

ИЗ ВОЕННОГО ДНЕВНИКА ДЖ. ХАРКЕРА

(Расшифрованная стенография)

Первая наша цель — железнодорожная перегонная станция с множеством стрелок, в пункте, который является жизненно важным местом пересечения четырех железнодорожных линий со всех четырех сторон света. Я провел краткую рекогносцировку местности у этой развязки, а затем мы приступили к подготовке.

К всеобщему нашему удивлению, включая моему собственному, Ренфилд вдруг вышел из своего сомнамбулического состояния и показал себя настоящим подрывником, которым он считался. Казалось, когда вручаешь ему взрывчатку, он вновь становится тем же самым профессионалом, каким был до несчастного случая, с ним приключившегося.

И он с готовностью делился своими знаниями и опытом со всеми, кто желал его слушать.

Вместо непристойных частушек нам выпала честь прослушать урок по взрывчатке и боеприпасам.

«Бикфордов шнур — это сердцевина, из скрученной конопли, пропитанной порохом, и покрытой водонепроницаемым материалом. Он горит с относительно постоянной скоростью в один сантиметр в секунду; таким образом, получается задержка во времени между поджогом этого шнура и воспламенением капсюля-детонатора на другом конце, но все зависит от длины вашего шнура. Имейте в виду, что он дает возможность вашему диверсанту отойти на безопасное расстояние».

Подтверждение этой лекции было продемонстрировано одной славной ночью на стрелочной станции в Брязе. Несколько фунтов гелигнита были заложены под четырьмя рельсовыми путями и еще несколько — в тщательно просчитанных точках вокруг будки, сторожившей пересечение рельс. Запал был зажжен самим сержантом, а затем он побежал, глупо хихикая, в неподалеку находившуюся канаву, в которой мы все укрылись, приговаривая нам: «Черные дела на большой дороге, да на темных перекрестках, о е».

Один за другим последовали взрывы, как из пушек, стреляющих по очереди салют. Мы увидели, как все это место заволокло плотным облаком пыли, с падающими с неба прямоугольным градом кирпичами. Когда пыль рассеялась, мы увидели, что сторожки стрелочника больше уже нет, а рельсы погнулись, скрутившись в стальной клубок.

Зрелище это стало наглядным образным воплощением сложного клубка всех моих эмоций. Милая Люси держится от меня отстраненно, и холод, который я чувствую, когда оказываюсь рядом с ней, ледяной хваткой окутывает мне сердце. Мне кажется, что она несправедливо так ко мне относится. Я отдал ей всё, свое сердце, душу. И по-прежнему люблю ее всей душой. Почему она считает, что можно со мной обращаться таким образом? Неужели я этого заслуживаю? Мой ответ: нет. Не знаю, кого винить в моих мучениях. Я проанализировал все свои отношения с Люси, каждое свое слово и поступок, с той первой минуты, как мы встретились.

И не могу, хоть убейте, найти причину ее недовольства. Исходя из этого, я вынужден прийти к выводу, что это не моя вина. Может, это влияние ее отца? Не думаю, что я ему не нравлюсь, однако нельзя отбрасывать и желание отца защитить дочь. И мне кажется, я никоим образом его не обидел ни разу. Плюс ко всему, его с нами здесь нет, и он просто не в силах на нее повлиять. Кроме того, и Люси не из тех девушек, которые бездумно выполняют приказания отца, если она с ними не согласна.

А не может ли вампир иметь какую-то власть над ней? Я же вижу, как они общаются, разговаривают друг с другом, смеются, делятся мнениями о книгах, которые он постоянно читает. Может, это он виноват в моих страданиях?

Но я воздержусь от того, чтобы голословно кого-то обвинять. Может быть, если я смогу найти причину и источник нашего отчуждения, я смогу как-то бороться с тем, что теперь является моим невидимым врагом. Врагом, которого я клянусь победить. На кону мое счастье. Моя любовь.

Мой мир — это контраст самых ужасных пропорций. Абсолютная радость оттого, что я, наконец-то, приступил к выполнению своего задания, выполняя данные мною обещания королю и стране. Это светлый и радостный момент. А мрачный — это полнейшее, темное и опустошенное сумрачное уныние моего разбитого сердца из-за недружественного отношения ко мне Люси. Сердце у меня разрывается между радостным смехом и горьким плачем.

О, Боже, я в полном раздрызге!

ОТРЫВОК ИЗ НЕОПУБЛИКОВАННОГО РОМАНА ЛЕНОРЫ ВАН МЮЛЛЕР «КНЯЗЬ-ДРАКОН И Я»

Люсиль вовсе не была удивлена, как все остальные, внезапным прояснением сознания, которую Ренфилд демонстрировал всякий раз, когда его спрашивали о его ремесле. Она уже являлась свидетельницей временных прояснений его рассудка в подвале.

А вот что было для нее удивительно, так это то, что сержант почти боготворил вампира. Ренфилд постоянно следил за Дракулой, не отрывая от него глаз и наблюдая за каждым его движением, как собака, преданно глядящая на своего хозяина во время кормления. Даже когда Дракула просто сидел и читал часами, несчастная, не находившая себе покоя душа Ренфильда, уставившись, смотрела на него, как безмолвный часовой, следя за каждым движением Князя, даже если тот просто перелистывал страничку. Дракула относился к этому пристальному вниманию терпеливо и невозмутимо. Но, как и прежде, когда от Ренфилда требовались его навыки и умения, он сразу же превращался в толкового шотландца-подрывника. «Да, кордекс — это детонирующий шнур с почти мгновенной скоростью горения — 8 футов в секунду».

Как и во время первой акции, на железнодорожном переезде, этот чертов британец Харкер относился к Люсиль как к хрупкому обременению их операций, стараясь уберечь ее от любой опасной работы. Прямо из рук ее он взял взрывчатку, которую вручил ей Ренфилд.

«Я этим займусь», сказал он ей, как будто она была каким-то ребенком.

«Черта с два!», ответила она, выхватив ее с большей запальчивостью, чем ей того хотелось. Она считала, что доказала свою состоятельность, и не раз, за все время своего участия в партизанской борьбе, устраивая одну засаду за другой и не раз принимая участие в боях. Ей пришлось напомнить самой себе, что британец не был свидетелем ни одного такого боя. И тем не менее, подсознательное убеждение каждого чертового самца, что война является только мужским делом, и в ней нет места какой-то слабой самке, ее просто бесило. Тот факт, что Князь разделял убеждения Харкера, лишь увеличивал ее уязвленное самолюбие. Клошку и Кришана ее внезапные затруднения, похоже, лишь позабавили, но она, бросив на них уничтожающий взгляд, стерла ухмылки с их лиц.

Следующей их целью был мост через реку Яломица. Они залегли вокруг него на стрёме, следя за окрестностями, а Ренфилд тем временем целых два дня изучал это сооружение, взглядываясь в балки, опоры и фермы, сосредоточенно, как кошка, следящая за мышиной норой.

Железнодорожный мост, соединявший берега реки легким изгибом, был сооружен из дерева и стали. Ущелье, через которое он был переброшен, было глубоким, в двести метров, крутым и скалистым по сторонам. Добраться вниз можно было лишь по узкой тропинке, вившейся змейкой по одной из стен горной впадины. Информатор Люсиль сказал ей, что эта железная дорога является главным видом транспортного сообщения с находившимся неподалеку нефтеперерабатывающим заводом. Харкер предложил атаковать сам этот завод, и это предложение подверглось обсуждению. В итоге пришли к окончательному согласованному решению, что объект слишком хорошо охраняется, а их группа слишком малочисленна, чтобы можно было добиться успешного результата.

В ночь, когда решили подорвать мост, к Люсиль и Харкеру подошел Князь. «Мне пора, наконец, принять участие в вашем восстании», объявил он.

«Вы хотите пойти с нами?», спросил Харкер. Люсиль уловила страх в голосе англичанина.

«Нет, думаю, нет», ответил Князь. Харкер, похоже, почувствовал облегчение.

«Я вполне мог бы устроить собственную вылазку», предложил Князь. Харкер немедленно согласился, а затем и Люсиль тоже.

К разговору присоединились и другие участники группы, и Хория предложил вампиру избрать своей целью находившийся неподалеку склад с имуществом. Немцы систематически и старательно собирали конфискованные произведения искусства со всей Румынии, грабя церкви, музеи и частные коллекции — драгоценности и ценное имущество любого арестованного, будь он еврей или же просто «подозрительная личность».

И вот эти ценности были собраны на складе для систематизации перед отправкой — с обычной, характерной для немцев педантичностью. Немецкий личный состав, гестаповцы и эксперты в области искусства, ювелирных изделий и антиквариата занимались инвентаризацией украденных сокровищ. На время работы они заняли местную гостиницу, обосновавшись там. Вот на нее Дракула и нападет.

В принципе она вовсе не являлась каким-то важным и краеугольным военным объектом, но если представлялась возможность ликвидировать нацистскую охрану, то местные партизаны были готовы вывезти оттуда произведения искусства и ценности. Окрестные пещеры были хорошо им знакомы и считались достаточно большими, чтобы спрятать там от немцев все это имущество.

Князь согласился с таким заданием. Хория поведет машину и будет ему помогать. Люсиль посчитала, что такое задание слишком опасно лишь для двух человек, и сказала об этом.

«Вы неправильно считаете», ответил Князь. «Там будет один человек плюс я».

«Возможно, вы себя переоцениваете», сказала она.

«Сомневаюсь», ответил он, вновь продемонстрировав свое высокомерие.

«Я бы сказал, друзья, нужно, чтобы они как следует настучали им там по башке», сказал Харкер.

Люсиль смягчилась, хотя и опасалась за Князя. Она привыкла позволять друзьям подвергать себя опасности ради общего дела. Она пожелала им обоим удачи и проводила взглядом Хорию, увезшего Князя на машине в лунную ночь.

Затем они с остальными участниками отряда подъехали на грузовике к мосту, где — под руководством Ренфилда, и следуя его довольно толковым и последовательным указаниям — установили заряды среди балок и опорных конструкций. Ренфилд двигался за ними, соединяя взрывчатку проводами. После того, как все заряды были установлены, где надо, они отошли к западной стене ущелья, где Ренфилд подсоединил к концам проводов выключатель детонатора.

Ренфилд повернул ручку взрывного устройства, но последовавший за этим взрыв оказался вовсе не впечатляющим. Какой-то короткий, резкий треск, и всё. Ничего не произошло. Первой мыслью Люсиль было, что у них ничего не получилось.

Она сказала это вслух, на что Ренфилд ответил: «Думаешь, я только пержу, но не сру? Дело не в размере прибора, милая, а в том, куда его вставить». И он похотливо улыбнулся.

И тут Люсиль увидела, как большая центральная опора моста выгнулась, как коленный сустав, в том месте, где подорвался заряд. А затем раздался еще один небольшой взрыв, за которым последовала прерывистая серия слабых взрывов, похожих на треск пулемета, по всей протяженности сооружения, сопровождавшихся небольшими клубами дыма и искр, прострочившими мост, как стежки одеяло.

И у нее на глазах вся эта сложная конструкция медленно прогнулась, словно кланяясь, торжественно и изящно. А затем с протестующим пронзительным скрипом дерева, стоном и скрежетом искореженного железа и громоподобным грохотом — весь мост рухнул в лунные воды ручья. Крепкие опоры, державшие его многие годы, погибли за одну секунду, в течение которой массивный каркас переправы сдался на милость законов гравитации.

Она не в силах была удержаться и порадовалась этому, как и все ее товарищи. Она начала понимать абсолютно атавистическое удовольствие, которое подрывник получал от разрушения объекта — так сказать, из любви «к искусству», к процессу как таковому. И было очевидно, что чем больших размеров уничтожаемый объект, тем большей радостью сопровождается эта акция. Она вспомнила, как в первый раз выстрелила из пистолета и почувствовала внезапный прилив энергии, то чувство, похожее на которое она нигде больше не испытывала. Подрыв же объектов усиливал подобное опьянение до невероятной степени, какой она раньше и представить себе не могла.

Они вернулись в пустой гараж, который служил им убежищем в течение последних двух ночей. Он был похож на огромную темную пещеру, замкнутое пространство, в котором хватало места и для катафалка, и для грузовика. Потрескавшийся бетонный пол был покрыт тут океанами масляных пятен, повсюду валялись автозапчасти, крылья, двери, бамперы, колеса и шины, уложенные, сваленные или приставленные к стенам. Место это каким-то образом, видимо, было обойдено во время акций по сбору металлолома, устраивавшихся в военное время; его как-то проглядели и не заметили. Тут пахло маслом и резиной, но из дранных автомобильных сидений получились более или менее удобные кресла-кровати.

Там их уже ждал Хория, но вот Князя с ним не было. Люсиль тут же забеспокоилась.

«Где он?», спросила она.

«Он не пришел к месту назначенной встречи», сообщил Хория. «Он вошел внутрь, и там начался шум, гвалт и переполох. Я видел, как из здания стал выбегать персонал гостиницы. Затем там начался пожар. Я прождал час сверх назначенного времени. После чего вернулся сюда».

Люсиль кивнула, понимая, что Хория и так вышел за рамки допустимого риска.

«С ним все будет в порядке», сказал ей Харкер и, стараясь ее утешить, положил руку ей на плечо. Это случилось впервые после того, как они касались друг друга той ночью ее ошибки. Они оба остро ощутили этот контакт, и он быстро убрал руку.

«Но что будет, если он воспользуется этой возможностью и сбежит?», спросила она. «Что, если опасения моего отца были обоснованными? Неужели мы выпустили из клетки на свет божий невыразимое зло?»

У Харкера не было ответа на этот ее вопрос. Она поняла, что такие же опасения теперь возобладали и в его собственных мыслях. Он отправился затем к братцам Марксам, передававшим по кругу бутылку палинки [венгерский фруктовый коньяк]. Харкер схватил бутылку и сделал здоровенный глоток этого крепкого пойла двойной перегонки. Вскоре они все напились, вспоминая подрыв моста и участие в этом каждого из них. Даже Ренфилд принял на грудь и затянул песенку о мужике, который умел ублажать себя во все дыры. Это продолжалось до тех пор, пока славный бард не оказался единственным из всей компании, кто еще оставался в сознании.

Остальные же развалились на самодельных кроватях. Ренфилд постелил свои одеяла под единственным окошком, где сквозь мутное стекло виднелись звезды и полумесяц.

Люсиль не спалось, и она занялась тем, что стала вытаскивать из рук занозы. Они у нее появились тогда, когда она лезла по бревнам пролетных строений моста.

Ею овладела новая мысль. Может, вампира поймали? И даже, возможно, убили? Она знала, что Князь бессмертен, или же почти бессмертен, но все равно переживала.

А вдруг он уязвим по отношению к огню? Что если он не вернется к рассвету? Они должны были уехать отсюда следующей ночью, как только сядет солнце. Что, если он к тому времени не вернется? Осмелится ли она отложить отъезд? Им нельзя было его бросать — маленькая поправка: она не могла его бросить. Но провести здесь еще одну ночь было очень рискованно, особенно после того потрясения, который они устроили на мосту.

Вдруг она услышала какой-то шорох. Сначала она подумала, что это кто-то из их спящих людей. Или крыса, рыщущая в поисках еды. Но затем она снова услышала этот звук, в дальнем углу, напротив того места, где они спали, настолько темном, что разглядеть там ничего было невозможно.

Она осторожно приблизилась к этому месту, с Люгером в руке. Чем ближе она подходила, тем больше она там видела. Она разглядела там ящики с бутылками Кока-Колы — пять штук, сложенные друг на друга, блок цилиндров двигателя, полые поршневые трубы, старые и проржавевшие, а также что-то непонятное, неясной формы, покрытое черной тканью.

Ткань пошевелилась.

«Выходи оттуда», приказала она.

Черная ткань медленно поднялась, как клубы угольного дыма. Она подняла свой пистолет. Но затем узнала очертания знакомой фигуры: это был Князь, закрывшийся плащом, как шторой или защитным саваном.

«Князь Влад», прошептала она.

Он обернулся. В шоке она отступила.

Спереди он был весь в крови, свежей и уже запекшейся, ярко-красные пятна которой были особенно заметны там, где некогда была белая рубашка.

«Вы не ранены?», спросила она.

«Я цел и невредим», ответил он. Люсиль почувствовала какой-то оттенок отчаяния в его голосе, какую-то глубокую печаль. Она приблизилась к нему. Он тут же от нее отстранился.

«Не касайся меня», сказал он. «Я отвратительное чудовище».

«Ничего не понимаю», сказала она. «Пожалуйста. Позвольте, по крайней мере, дать вам чистую рубашку».

«Нет! Оставь меня!» Он отвернулся от нее.

«Не думаю, что вам следует разговаривать со мной таким тоном», сказала Люсиль. «Я лишь пытаюсь помочь, пытаюсь быть… вам другом».

«Я не заслуживаю доброго обращения», сказал он тихим голосом. «Не заслуживаю прощения и милости. И уж точно не заслуживаю дружбы».

«Почему?»

«Потому все то, что про меня говорят, и как меня называют, — это всё правда! Я чудовище». В голосе его было отчетливо слышно горестное сокрушение.

«Что случилось?», спросила она и шагнула вперед. Он попятился, но стена не позволила ему отступить от нее еще дальше. Она встала так, что оказалась перед ним, лицом к лицу. Он отвел взгляд от ее глаз, пытавшихся найти ответ.

«Что с вами произошло?», спросила она.

«Не смею даже сказать. Ты возненавидишь меня, как и все остальные. Как и я сам. Произошла… такая кровавая бойня, которую вы смертные, и представить себе не можете. Кровавая баня, настоящая мясорубка и скотобойня».

«Но разве вы не делали этого раньше?»

«Да. В этом и суть моей проблемы. Я думал, что исправился… что способен себя контролировать… обуздал свои навязчивые влечения. Но нет. Совсем нет».

«Ну, не печальтесь, не стоит жаловаться. Вместо того чтобы ныть об этом, сделайте что-нибудь».

«Это не тема для споров и препирательств», сказал он, махнув ей рукой, чтобы она уходила. «Пожалуйста, оставь меня одного. Тебе небезопасно находиться в моем присутствии».

Она протянула руку к его лицу, заставив его посмотреть себе в глаза. «Я могу вам помочь. Мы можем одолеть любую проблему. Вместе. У вас здесь есть друзья».

Он вздрогнул от ее прикосновения. «Уйди! Оставь меня!»

Она повернулась и ушла, потрясенная резкостью его отказа. Вернувшись на свое место в противоположном конце гаража, она села и стала следить за Князем: он вернулся в свое тайное укрытие в темном углу.

Ей было тяжело смотреть на то, как этот властный, благородного характера мужчина, каким она начала его воспринимать, восхищаться и даже чувствовать к нему влечение — превратился в такое подавленное, несчастное существо. Еще более печальным был тот факт, что она ничем не могла ему помочь.

ИЗ ВОЕННОГО ДНЕВНИКА ДЖ. ХАРКЕРА

(Расшифрованная стенография)

После нашего потрясающего во всех смыслах подрыва моста через Яломицу, и после того, как мы отпраздновали это событие, я проспал до полудня. Проснувшись, я обнаружил вампира в абсолютно подавленном состоянии, в задеревеневшей от засохшей крови одежде. Кришан отправился за едой и водой, и я дал ему денег, чтобы тот купил Дракуле чистую одежду. О стирке одежды не могло быть и речи — у нас не было ни соответствующих условий, ни времени.

Дракула слабо отреагировал на мой вопрос, чем я могу ему помочь — в любом случае, я не услышал от него никакой благодарности. Как будто он считал, что так и должно, ожидая такого услужения от нас и постоянно держась с нами надменно. Его королевское высочество. Он, кроме того, показался мне очень замкнутым и мрачным, погруженным в какие-то свои мысли. Люси тоже. Я чувствую какой-то разлад между ними, какую-то дисгармонию. Можно сказать, замечательная картина?

Клошка отважился отправиться в соседние деревни, разузнать о возможном ужесточении режима, усилении мер безопасности и других последствиях диверсии, совершенной нами прошлой ночью. Он успел вернуться вовремя — как раз к общему столу, еду для которого Кришан раздобыл в местной закусочной. Этот цыганский парень никогда не упускает возможности пожрать. Пока мы ели, он рассказал нам, что все только и говорят, что о взорванном мосте, и местная румынская полиция и военные пока еще продолжают осмотр того, что от него осталось. Ходят слухи о диверсии, но никаких особых чрезвычайных мер не предпринималось. Другой общей темой разговоров, интересующих население, является пожар, уничтоживший одну гостиницу. Никто из румынского персонала не пострадал, но ни один из немцев, в ней живших, не уцелел в этом адском пожарище, причина которого до сих пор неизвестна. В основном ходила версия о том, что имел место какой-то взрыв, в результате которого от жертв остались одни лишь обугленные куски и фрагменты тел, которые и были там обнаружены. Самое интересное, что никто из свидетелей не слышал ни взрыва моста, ни характерного звука сработавшей бомбы. И до сих пор не было объяснений ужасающему состоянию этих трупов.

Я попытался поздравить Дракулу с успешным завершением его первой вылазки, но мне был дан от ворот поворот ухмылкой и приказанием оставить его в покое.

Его настроение не улучшилось и подаренной ему новой одеждой. Неблагодарный клиент. Несмотря на то, что он переоделся, сменив свою испорченную одежду, он продолжал оставаться в дурном настроении. Я завидую этому чудовищу. Его вылазка завершилась безоговорочной победой. Он — целая армия, состоящая из одного-единственного бойца. Если бы у меня были его силы и возможности — какой хаос и разгром я мог бы тогда учинить!

Пока мы ждали наступления темноты, мне удалось улучить момент и пообщаться с Люси наедине.

«Люси, я тут все думал кое о чем… а может, нам, тебе и мне… или же, что еще важнее, если бы ты дала мне еще один шанс… ммм… продолжить нашу с тобой связь.

Как раньше, я имею в виду».

«Связь», повторила она, слегка улыбнувшись. Я был так рад этому мелькнувшему лучику жизни, лишенному забот и тревог. Он был похож на луч солнца, прорвавшийся после грозы. Воодушевленный, я поднажал и продолжил свои уговоры.

«Если бы ты только дала мне чуть больше времени себя показать», сказал я.

«Харкер, пожалуйста, не надо», сказала она.

«Зови меня Джонатан. Я сделаю все, что захочешь, Люси. Всё. Просто скажи мне, чего мне не хватает, и я превзойду все твои ожидания, я это точно знаю».

«Хар… Джонатан, прекрати. Мне казалось, что мы уже обсудили этот вопрос. Вот и оставь его».

И она отошла от меня.

Мы ехали к следующей нашей цели в полном молчании, никто из нас не произнес ни слова. На этот раз — в кои-то веки — я так жаждал услышать какую-нибудь вульгарную песенку Ренфилда.

ОТРЫВОК ИЗ НЕОПУБЛИКОВАННОГО РОМАНА ЛЕНОРЫ ВАН МЮЛЛЕР «КНЯЗЬ-ДРАКОН И Я»

Шпион Люсиль предупредил ее о товарном поезде, направлявшемся с награбленным в Германию. Более тридцати крытых грузовых вагонов, полностью загруженных хромовой рудой — ключевым материалом, необходимым для изготовления шарикоподшипников.

Как сказал Хория, «ни один двигатель не может работать без подшипников, ни один автомобиль или грузовик невозможно сдвинуть с места без подшипников. Ни один корабль, ни один самолет, ни один танк. Нет подшипников — нет войны».

Он устроил так, чтобы они смогли остановиться во Дворце масонов[27]. Кришан с Клошкой отправились в город, подыскивать новую цель для Князя, который, несмотря на свои недавние эмоциональные потрясения, настаивал на том, что продолжит выполнять свою часть задания.

Люсиль повезла Ренфилда и Харкера на машине, разведать обстановку и подыскать лучшее место для подрыва поезда. Князь с ними не поехал, оставшись во дворце, избегая дневного света и делая вид, будто погрузился в чтение книги. Люсиль знала, что он ее не читает; он ни разу не перевернул страницу за целый час, пока она за ним следила.

В течение всей поездки Харкер был угрюм и замкнут. Люсиль хотелось пожурить его за то, что он так обиженно дуется, как школьник, но она сдержалась. Она и так уже сделала ему больно, уязвив его, что было очевидно, хрупкую душу.

Вскоре подходящее место на железной дороге было найдено. Оно находилось довольно далеко от города, так что крушение поезда не будет угрожать жизням местных жителей.

По возвращении во дворец масонов Люсиль проверила Князя, и оказалось, что он прочел не дальше того места, когда она уходила.

Хория выложил на стол пирожки с мясом и ранние помидоры. Люсиль взяла один из них и, начав есть, направилась к темному углу, где по-прежнему оставался Князь.

«Вы не обязаны сражаться вместе с нами», сказала она ему. «Вы можете в любой момент выйти из боя».

Он посмотрел на нее, некоторое время не отводя глаз, с явной болью на лице. «Я — оружие, которым вы можете воспользоваться в любой момент по своему усмотрению», негромко ответил он. «Но будьте осторожны, я не контролирую себя во время кровавой бани, которую устраиваю, и мне не хочется, чтобы на моей совести были убийства невинных людей. Новые убийства невинных. Не хочу, чтобы такое повторилось».

«Что случилось минувшей ночью?», спросила она. «Расскажите мне».

«Это изменит ваше мнение обо мне», сказал он. «И не в лучшую сторону. А потеря уважения с вашей стороны причинит мне больше боли, чем мой прискорбный и отвратительный поступок».

«Неужели вы думаете, что я не делала чего-то такого во время этой войны, чего я не стыжусь, и о чем не жалею всей душой?» Жестом руки она показала на собравшихся вокруг еды людей. «Мы все совершали такие поступки, которые преследуют нас по ночам. За исключением, как я полагаю, Харкера. Но и с ним это произойдет, если он не погибнет в самое ближайшее время. Мерзкие поступки — неотъемлемая часть войны. Расскажите мне, что вас так сильно тяготит. Если мы хотим быть соратниками в этом противостоянии, если мы хотим полагаться друг на друга во имя наших жизней, если мы хотим быть друзьями, мы должны знать друг о друге всё».

Ей было видно, как Князь обдумывает ее слова.

«В гостинице… там была женщина, скорее девчонка еще, с одним из фрицев, в его комнате… и я оказался там прямо во время их совокупления…», начал он. «Совсем молоденькая, такая худая-худая, что можно было сосчитать ее ребра… А я… я обезумел от ярости, совершенно не контролировал себя… и я напал на нее».

Он стал сверлить взглядом ее глаза, словно бросая ей вызов, вызывая в ней ненависть по отношению к себе.

«Я насладился ею, пожрал ее, точно так же, как я это сделал с нашими врагами. Я разорвал ее на куски. А ведь она ни при чем, она ни в чем не виновата».

«Возможно», ответила Люсиль. «Но в некоторых оккупированных странах, даже в Румынии, те, кто сожительствует с врагами, считаются коллаборационистами. И их довольно часто наказывают. Даже убивают».

«И вы одобряете такие расправы?», спросил он.

«Нет. Но такие случаи бывают», ответила она. «Каждый ведет свою собственную войну, создавая свою собственную мораль. Если то, что вы сделали, вам кажется гнусностью, не повторяйте этого».

«Вы не улавливаете сути. Если бы я мог себя контролировать!. Это не так просто».

«Да, это так. Но вы разумный человек. Культурный и во многом умеете контролировать ваши… страсти, или голод, или что-то еще, что движет вами в такие моменты.

Вы же не нападали ни на кого из нас».

«Вы просто не знаете, что мне хотелось сделать с вами и вашими соратниками», сказал он.

«Нет, это вы не улавливаете главного», сказала она. «Вы в достаточной мере владеете собой и себя контролируете, чтобы не разорвать нас, как вы говорите, на куски. Постарайтесь делать то же самое, когда будете драться с нашими общими врагами. Война — не время для нежностей, нянчиться и сюсюкаться некогда.

Сражайтесь вместе с нами, или же возвращайтесь в свою могилу, либо же охотьтесь на невинных и девиц, за которых вы так переживаете. Вы же говорили раньше, что хотите искупить свою вину, очистить свое имя, что будете уничтожать для нас немцев. Так что плачьтесь в жилетку кому-нибудь другому. А теперь пойдемте, вас проинформируют о следующем задании. А если нет, то я подыщу вам транспорт, который отвезет вас туда, где нашел вас отец».

Она пошла к своим людям, которые сидели и ели. Князь последовал за нею. Он слегка кивнул головой Харкеру.

«Благодарю вас за новый гардероб», сказал он англичанину. «Ну что, где я понадоблюсь на сей раз?»

Клошка и Кришан проинформировали их о телефонной станции в нескольких милях отсюда, где разместился отряд немецких гестаповцев. Телефонные звонки по всей стране прослушивались нацистами.

«Гестапо?», переспросил Дракула.

«Разведслужба нацистов», пояснил Харкер. «Особо мерзкая группировка ничтожных мерзавцев, обожающих пытки, похищения и убийства».

Люсиль повернулась к Князю.

«Ну что, вы с нами, князь Влад?», спросила она.

«Несомненно», ответил он.

Когда стемнело, они разошлись группами. Хория вновь отправился вместе с Князем. Перед тем, как они ушли, Люси отвела Хорию в сторону.

«Держись рядом с ним. Не оставляй его на этот раз одного», сказала она ему. «И следи за тем, чтобы он нападал только на наших врагов. Только смотри не подвергай опасности себя самого, если он… потеряет над собой контроль. Понятно?»

Хория кивнул, она наскоро обняла его, пожелала удачи и вернулась к Харкеру и остальным. Поездка на сей раз обошлась без происшествий, ни одного румынского военного патруля они на пути так и не встретили.

У железнодорожных путей Харкер вручил Ренфилду инструменты из арсенала диверсанта, и подрывник вновь вышел из состояния балладного идиотизма.

«Спусковой механизм, работающий от давления». У рельса Ренфилд показал им небольшую коробку со штырем, торчавшим сверху. «Реагирует на вес, давящий на шарнирную металлическую пластину, от удара приводя в действие детонатор».

Была вырыта ямка, и в нее под стальным рельсом было установлено устройство, штырь которого почти касался рельса снизу.

«Пластичная взрывчатка». Ренфилд показал им брусок длиной двенадцать дюймов, толщиной в пару дюймов и шириной в четыре. Бледно-желтого цвета вещество, похожее на замазку. «В отличие от нитрата аммония, она безопасна в плане хранения и переноски».

Люсиль хорошо была знакома с этой аммиачной селитрой и знала, насколько она опасна. О том, как она спекалась в условиях влажности, после чего становилась опасной. Один из ее товарищей-партизан потерял руку, когда засохшая ее порция ни с того ни с сего вдруг взорвалась, когда он просто переносил ее в тайник.

Ренфилд сунул несколько фунтов пластида под рельсы, установив взрывчатку на некотором расстоянии от пускового устройства, а затем подсоединил их.

Когда заряды были установлены, Люсиль и остальные члены группы залегли на картофельном поле в двухстах метрах от заминированной железнодорожной линии.

Примерно через час паровоз проехал над заминированным участком и подорвался на их мине. Она услышала резкий взрыв и увидела, как локомотив взлетел в воздух.

Он повалился на наклонный гравий путей. Силой инерции движения железного зверя потащило по земле, вспахивая ее, как лезвием плуга. Медленно снижая скорость, огромная махина повалилась набок и, содрогнувшись, остановилась. Вагоны, полные хромовой руды, сложились гармошкой в неистовой какофонии визжащей и скрежещущей стали, наваливаясь друг на друга, словно оловянные игрушки, разбросанные каким-то разъяренным великаном.

Котел паровоза взорвался, из него в воздух взметнулся огненный шар, на мгновение превратив ночь в день. Тело ее содрогнулось от взрывного сотрясения. Открыв рот, Люсиль смотрела на пожар, ошеломленная происшедшим.

Они с подрывной группой вернулись в свое убежище, и на этот раз Харкер воздержался от праздничной выпивки. Они обнаружили там Хорию с Князем, которые уже вернулись со своего задания. Вампир стягивал с себя еще одну окровавленную рубашку. Люсиль подошла к Хорию, открывавшему бутылку раки, которую он где-то раздобыл. Он, как свинья, вынюхивающая трюфели, обладал способностью чуять алкоголь за версту.

«Как прошел ваш визит?», спросила она.

«Его Величество быстро и без труда со всеми разделались», ответил Хория. «Гестаповцы работали в отдельной комнате. Мы застали их во время полуночной пересменки, загнали обе смены в комнату для прослушивания, никем не замеченные. Когда Нечистый вошел туда, делать свою грязную работу, я собрал телефонных работников и выпроводил их всех оттуда. После того, как этот Черт закончил, мы взорвали всю эту телефонную станцию. Той самой фигней, которую дал мне старина Ренфилд.

Веселенький был взрыв, мощный».

Люсиль отошла от него, дав ему возможность отметить успех, и направилась туда, где со своими книгами разбирался Князь. «Боюсь, они у меня заканчиваются», сказал он ей.

«Нам придется найти книжный магазин», сказала она. «Итак, как прошло ваше рискованное предприятие?»

«Похоже, я испортил еще один комплект одежды», ответил он.

«Вы знаете, о чем я».

«Я… На этот раз мне удалось сдержаться».

«Отлично!»

«Но это было очень не легко».

«Но вам же все-таки удалось», сказала она.

«С превеликим трудом», вздохнул он. «Я почти поддался своим диким инстинктам. Когда я уходил оттуда, мне навстречу попался какой-то молодой человек. Один из сотрудников, вероятно, еще один безвинный местный житель. Я был опьянен своей жаждой крови и… Он был самым желанным… Пульс его бился, словно сладкозвучная песня, он манил, я слышал стук его сердца, я уже чувствовал вкус его крови… Он был для меня лишь средством утоления моей жажды, этого голода, который подавляет и управляет мною в таких случаях. Я остановился, но… Боюсь, я утратил остатки человечности, которыми, возможно, ранее еще обладал».

«Сомневаюсь в этом», ответила она. «Вы получаете удовольствие от литературы, поэзии. Похоже, вы жаждете и этого тоже. Так что где-то внутри вас должна оставаться частица человечности».

Она ткнула пальцем ему в обнаженную грудь. Он не отшатнулся от ее прикосновения.

«Это так», ответил он.

«И наверняка должны быть еще какие-то эмоции, беспорядочно порхающие внутри вас, какими бы спящими и скрытыми они ни были. Вы же когда-то переживали любовь, если этот роман хоть в какой-то степени правильно отражает события. К Люси Вестенра и Нине Мюррей, насколько я припоминаю».

«Эпизоды, не лучшие в моей жизни, вряд ли я могу ими гордиться». Он покачал головой, словно пытаясь прогнать эти воспоминания. «Вы заставили меня вспомнить те времена, когда я полностью потерял голову».

«Но это же были вполне человеческие чувства», сказала она. «Вот что я имела в виду. Возможно, это и не лучший пример. Скажите, когда в последний раз, до этого вашего романтического флирта в Англии, вы были влюблены?»

«Вы крайне любознательны», ответил он.

«Даже слишком?»

«Нет-нет. Просто я не привык к такой откровенности женщин», сказал он. «Если хотите знать, последняя женщина, которую я любил больше всех, умерла у меня на руках, уже увядшая, вся в морщинах, больная, в силу возраста, задыхаясь и проклиная меня за то, что я не старею вместе с ней».

«Значит, вы испытывали чувства печали и вины», заметила она. «И идете в правильном направлении. Следующее, с чем вы столкнетесь, это вы будете рассказывать неудачные шутки и громко пердеть. Точно вам говорю—» «Ты слишком много себе позволяешь, женщина!» Гнев его быстро прошел и вскоре вдруг растворился в широкой, волчьей улыбке. Она рассмеялась вместе с ним.

Люсиль увидела Харкера, наблюдавшего за ними, и страдание у него на лице. Она вздохнула; еще один травмированный, с которым ей придется иметь дело. Порой она чувствовала себя скорее нянькой, чем воином.

ИЗ ВОЕННОГО ДНЕВНИКА ДЖ. ХАРКЕРА

(Расшифрованная стенография)

Думаю, я установил источник разлада между мной и Люси. Уже в течение двух ночей я наблюдаю ее вместе с вампиром, они о чем-то напряженно беседуют, в стороне от всех остальных из нашей развеселенькой группы. Они говорят вполголоса. Слова эти мне не слышны, но между ними ощущается явная близость. Эта коварная тварь все это время соблазняла Люси? Какая наглость с его стороны, черт! Он ее загипнотизировал? Он способен на такое, это мне известно из разговоров с Люси.

Что я могу сделать в такой ситуации? Я умный человек, лучший в своем классе по «Тайным маневрам». Нет сомнений в том, что я смогу отыскать способ устранить соперника, не выдав себя.

Это была моя инициатива отправиться в следующий город днем, спрятав вампира в задней части катафалка и занавесив окна. Дракула читал, лежа рядом с Ренфилдом, находившимся в полукоматозном состоянии.

В этом следующем населенном пункте у нас были две цели: подъезжавшая туда колонна, ехавшая с юга, а также завод синтетического каучука, который должен был стать объектом атаки вампира.

«Резина чрезвычайно важна для их военной машины, для всех этих шин и других деталей, прокладок, колец, ремней и тому подобного», сказал я. «Резина и топливо».

Этот завод находился в процессе разборки, оборудование его демонтировалось и готовилось к отправке в Рейнскую область. Я объяснил Люси мотивы, лежащие в основе действий нацистов. Вампир слушал из-за перегородки, отделявшей передние сиденья от грузового отсека катафалка.

«Немцы вывозят все высокотехнологичные производства из порабощенных ими стран, с целью заново их собрать в Германии, чтобы покоренные ими народы отныне зависели от милости своих немецких хозяев. После чего население, превращенное в рабов, будет производить лишь сырье и поставлять рабочие руки, снабжая ими эти производства и производя продукты питания для всей этой нацистской сволочи. Румыния и подобные ей страны станут лишь сырьевыми и сельскохозяйственными странами-придатками под вечным гнетом Германии — и без техники, чтобы они никогда не смогли восстать против нее».

«Очень даже не глупо с их стороны», послышался голос Дракулы у меня из-за спины.

«Но мы хитрее», сказала Люси.

«Итак, на этом предприятии по производству резины и каучука, я должен устранить немецких надзирателей, верно?», спросил Дракула. «Где они ночуют?»

«Спят они прямо там», рассказал я ему. «Обустроились во флигеле начальства завода». После чего я добавил: «Я тут подумал, может на этот раз мне с вами туда пойти».

Люси нахмурилась, посмотрев на меня. Возможно, она догадалась об истинном моем мотиве — выяснить у Дракулы его намерения по отношению к ней.

«Думаю, что не стоит», ответил Дракула. «Хория вполне справится. Вы нужны в группе, которая будет сидеть в засаде».

Я не смог ничем возразить, не раскрывая своей хитрости. Мы прибыли в свое новое убежище — зернохранилище одного местного жителя, который был лояльно настроен к нашей борьбе: продналог, которым обложили немцы его запасы (по ценам ниже рыночных), определенно лишь усилил его мотивацию нам помогать.

Оставив вампира в безопасном укрытии в темном здании, мы с Люси и Ренфилдом поехали разведать место нашей следующей засады. Мы вручили Ренфилду фугасную мину, и он сразу же ожил в предвкушении открывавшихся перед ним возможностей вновь заняться взрывчаткой.

По возвращении Люси настояла на том, чтобы трижды остановиться: первый раз — чтобы купить вампиру новую одежду, и еще раз — у книжного магазина, чтобы пополнить его истощавшиеся запасы литературы. Я не мог сдержаться и был почти переполнен волной ревности. Сама эта картина, которую я себе представил — Люси, в воображении моем покупающая для меня такую обыденную вещь, как рубашка, — заставило мое сердце биться быстрее, в мыслях моих всё помутнело, и я чуть не потерял голову от нахлынувшего на меня приступа интимности. Мне пришлось заставить себя остановиться.

Третья остановка была для того, чтобы воспользоваться телефоном у дружественно настроенных к нам людей, чтобы она позвонила отцу и получила последнюю информацию о положении в Брашове. Большая часть ее разговора, однако, касалась расспросов его о том, питается ли он правильно и не залезает ли он на лестницу обрезать розы, растущие на доме, без присутствия кого-нибудь другого, кто мог бы присматривать за ним во время этого опасного занятия. Затем последовала пауза, во время которой она лишь слушала то, о чем говорил ей отец.

«У нас все очень удачно складывается с нашим сбором грибов», ответила она. Умная девочка, понимает, что телефоны могут прослушиваться. Затем последовала новая пауза, после чего она сказала: «Папа, не волнуйся. Мы стараемся избегать ядовитых».

По возвращении мы угостились едой, которую раздобыли братцы Марксы, как называет Люси своих соратников. Не знаю, притупилось ли мое чувство вкуса от однообразной пищи, или эти военные продовольственные нормы не вызывают больше искушения в качестве чего-то нового для чужестранца, но в последнее время еда стала для меня лишь чем-то вроде заправки топливом. Никакого удовольствия от нее.

Пока мы обедали (потребляли пищу — так вернее можно назвать это действо), запивая второсортным вином еще одну какую-то вариацию изделий из грубой кукурузной муки, я не мог не заметить, что Люси постоянно наблюдает за Дракулой. Вампир углубился в экземпляр «Листьев травы» Уитмена. Он читает постоянно, как какой-нибудь вдовец, которому больше нечего делать. Думается, что если вы ничего не едите, по крайней мере во время обычного человеческого обеда, и не спите, то вам приходится искать способы скоротать время. Он по-прежнему ведет себя очень барственно и высокомерно, даже попросил меня однажды стряхнуть пыль с его стула, и относится к нам зачастую как к вассалам и слугам. А я терпеть не могу тех, кто считает себя пупом земли, и на нем будто свет клином сошелся.

Люси изо всех сил старалась сделать так, чтобы никто не заметил, как она наблюдает за вампиром, но я все же поймал бросаемые ею вскользь взгляды над кружкой с вином. Объект ее пристального внимания мне был ясен.

Я не насколько глуп, чтобы поднимать этот вопрос в разговоре с Люси, поэтому вместо этого я улучил момент и подсел к вампиру. Я присел на связку ржи, и Дракула положил свою книгу.

«Мой дед считал вас своим врагом», сказал я.

«Он встал у меня на пути, мешая мне получить то, что я желал. Тогда», ответил Дракула. «Надеюсь, вы не считаете меня таковым».

«О, тсс, тсс, мы союзники, старина», ответил я. «На данный момент».

«“На данный момент”? Вы предполагаете, что общность наших интересов изменится?» Он устремил на меня свой властный взгляд.

«Нет, конечно, нет». Я быстро оставил его наедине со своими книгами, чувствуя себя почти трусом. Почему я не могу открыто поговорить с ним на столь дорогую мне тему? Будем ли мы сражаться с ним за руку Люси?

Когда угасли последние лучи солнца, Хория собрал дары Ренфилда и уехал вместе с вампиром. Люси собрала оставшихся вокруг карты, разложенной на поддоне над мешками с пшеницей. Она начала знакомить нас с маршрутом к месту засады. По расписанию движения колонна должна была оказаться там около десяти часов вечера. Я указал возможные пути отхода, взяв после нее на себя ведение инструктажа. У Люси есть привычка брать командование на себя, несмотря на то, что у нее нет военной подготовки, не говоря уже о том ее недостатке, что она женщина.

Я бы сказал ей об этом, но в последнее время наши отношения находятся на такой зыбной почве, что я боюсь, что от этого ситуация только ухудшится.

Добраться до этого места было непросто, на дорогах вокруг не было никаких знаков и указателей, а здешние места никому из нас знакомы не были. Я уже вел машину, когда мы ехали сюда на разведку, но тогда, в темноте, все выглядело иначе, и было так пасмурно из-за облаков, что трудно было разобрать какие-то ориентиры. К моему стыду, мы несколько раз теряли верное направление.

Наконец, когда мы оказались на месте, Рэнфилд порылся в своем инструментарии и снова взял на себя роль школьного учителя, знатока и мастера разрушения.

«Мина-растяжка». Ренфилд протянул через дорогу провод от телеграфного столба к стволу дерева, натянул его примерно на уровне метра от земли и подсоединил его к растяжке. Как обычно, он подробно описал детали этого устройства. Внезапные прояснения его рассудка уже теряли свое очарование.

Дорога шла к северу от Гура-Витиярей, куда, как гласила наша развединформация, должен был прибыть этот румынский военный конвой, перевозивший стрелковое оружие и боеприпасы к украинской границе. Клошка засел в колокольне маленькой церкви, в четверти мили к югу от нашего места засады. Он был нашим наблюдателем и средством раннего предупреждения. Колонна опаздывала. Было далеко уже за одиннадцать ночи, когда зазвенел церковный колокол, ударивший один раз.

Мы, все остальные из нас, поджидали колонну на крыше какого-то закрытого сельскохозяйственного предприятия, так что мы имели возможность наблюдать надвигающуюся катастрофу.

Первый грузовик врезался в провод, и взрывчатка, которую мы закопали на дороге, перевернула машину, как монету, подброшенную большим пальцем. Ее бензобак взорвался мощными желтыми потоками пламени. Шесть грузовиков, ехавших за ним, резко затормозили, сжигая шины. После этого Ренфилд подорвал еще четыре заряда, которые мы зарыли на дороге на расстоянии пяти метров друг от друга. Три машины подверглись уничтожению от таких же сильных взрывов, как и первая. Две из них, по-видимому, перевозили боеприпасы, о чем свидетельствовали вторичные взрывы артиллерийских снарядов и пуль, выстреливших и полетевших дугой в небо, некоторые с неоновыми следами от трассирующих боеприпасов.

Огнем от этих взрывов были охвачены и грузовики, оставшиеся невредимыми, и те тоже вскоре загорелись и взрывами были разнесены на куски. Яростное уничтожение продолжилось начавшими время от времени взрываться боеприпасами. В какой-то момент нам даже пришлось покинуть крышу, когда вокруг нас стали падать снаряды.

Куски дерева и металла посыпались нам на плечи, и мы бросились по гофрированной жести вниз.

За остальной частью фейерверка мы следили из безопасного убежища в сеновале в полукилометре от места акции. Я стал уже знатоком в тактике подыскивания путей отхода, всегда намечая как минимум два возможных выхода из любой ситуации, нами созданной.

Когда мы вернулись на склад, мы все были в приподнятом настроении. Но эта радость вскоре улетучилась, когда мы обнаружили там Дракулу. Он весь был в крови, как обычно, после одной из своих вылазок, но теперь его держал на мушке возбужденный Хория, который навел на вампира свой пистолет.

«Что случилось?», спросила Люси, встав перед Дракулой. Вампир отказался встретиться с ней взглядом, и она повернулась к Хории.

«Он напал на меня», начал Хория. Было видно, что он на взводе, даже испуган, и пистолет дрожал в его руке. «Он пошел туда, где спали немцы. А я отправился устанавливать бомбы на аппаратуру телефонной станции, чтобы ее уничтожить, верно же? Я возвращаюсь. Изнутри доносятся крики. Немцев. Румынская охрана это услышала и прибежала. Я спрятался. Тут выходит Дракула и набрасывается на этих солдат. Ничего подобного я никогда еще не видел. Ничего. Это ужас какой-то».

Бедняга даже содрогнулся, что все заметили, а затем стал продолжать. «Он убил их всех. Может, восемь, может, десять человек, не помню. Я выхожу к нему.

Мы должны были положить тела внутрь и поджечь здание, верно? Чтобы скрыть следы. И тут он бросается на меня. Я стреляю в него. И — ничего!. Пули не причиняют ему ни малейшего вреда. Я… я уж думал мне конец. И тут вдруг он останавливается. Как будто очнулся. И вот я отвожу его обратно сюда. Но доверия уже нет у меня к нему. Всю дорогу я держал его под прицелом».

«Но ты же сказал, что пули не причиняют ему ни малейшего вреда», сказал я.

«А что мне еще делать?», ответил он. «Чем его приструнить? Матерными словами, что ли?»

Вампир посмотрел на нас с жалким, несчастным выражением лица. Мне были видны дыры от пуль в его рубашке, каждая по краям с темным пятном от несгоревшего пороха. В него стреляли с близкого расстояния. И он выжил. По всему было видно, что никакого видимого вреда ему нанесено не было. Как такое возможно?

«Мне стыдно и грустно; я опустошен и убит горем», прошептал Дракула.

«Хория, сходи что-нибудь выпей», сказала Люси, положив руку ему на плечо той руки, в которой он держал оружие. Хория убрал пистолет и направился в противоположный конец склада, где Клошка открывал коньяк.

Люси повернулась ко мне: «Иди к ним», сказала она мне. Я подчинился. Но, отхлебнув вина, я увидел, как она опустилась на колени рядом с вампиром, что-то тихо говоря ему в ухо. Затем она обняла его. И я почувствовал себя так, будто кто-то ударил меня в грудь.

ОТРЫВОК ИЗ НЕОПУБЛИКОВАННОГО РОМАНА ЛЕНОРЫ ВАН МЮЛЛЕР «КНЯЗЬ-ДРАКОН И Я»

Внезапный повторный срыв Князя стал для нее неожиданностью. Обычно он, казалось, настолько владел собой, что ей даже было трудно представить, что он может вновь сорваться. Было видно, что он и сам был потрясен только что произошедшим рецидивом в худшую сторону.

«Вы снова потеряли над собой контроль?», спросила она.

«Невозможно потерять то, чего никогда не было», ответил он ей. Он казался каким-то абсолютно поверженным и разбитым. Она не смогла придумать, что сказать, поэтому она протянула руку и обняла его. И он покорился, словно завернувшись в нее, как несчастный, осиротевший ребенок. Она зашептала ему на ухо:

«Вы задаетесь вопросом, потеряли ли вы свои человеческие качества», сказала она ему. «Но ваши чувства сейчас свидетельствуют об обратном. То, что вы сейчас чувствуете, сожаление, вина, печаль, крушение — все это абсолютно человеческие чувства. Укорененные в сердцах каждого из нас. Вы не так уж и сильно отдалились от нас, как вам кажется».

Он не ответил, но и не отстранился от нее. Но следующее, что Люсиль помнила, это то, что она проснулась, свернувшись калачиком между двумя мешками с овсом, а на нее смотрит Князь, держа книгу в руках. Марк Твен, «Простаки за границей». Она улыбнулась ему, а он улыбнулся ей в ответ. Она никогда еще не испытывала такой сладкой неги с момента начала этой войны.

Но не успела она рассказать об этом своем чувстве Князю, как услышала у дверей какой-то шум. Люсиль бросилась туда и обнаружила там Кришана с Клошкой, преградивших путь юной школьнице, восьми или девяти лет, в католической школьной форме. Краснощекая, с большими голубыми глазами под челкой темно-каштановых волос, она вытерла нос тыльной стороной ладони и потребовала дать ей возможность поговорить с Ленорой Ван Мюллер. Люсиль представилась Ленорой, и маленький чертенок потребовал доказательств. Повеселив всех вокруг, Люсиль показала ей свои поддельные документы и получила в ответ сложенный листок бумаги. Девочка присела в изящном реверансе и убежала. Подошел Харкер, и Люсиль прочла послание вслух.

Посредством сарафанного радио в партизанской среде дошли слухи, что им пора уже уходить отсюда. Местные румынские военные создали большое специальное подразделение, единственной задачей которого было найти и ликвидировать группировку, устроившую засаду на их автоколонну и уничтожившую так много их солдат.

Группа тут же собрала вещи в катафалк и грузовик и отправилась на юго-запад, где обустроилась на новой базе. Вызвав самолет, они начали разведку местности вдоль реки Арджеш, обращая особое внимание на железнодорожные пути, проходившие вдоль этой водной артерии. Эта железнодорожная система являлась основной линией снабжения и поставок из Югославии в Северо-Восточную Румынию, где готовилось вторжение в Россию.

Вскоре им стало ясно, что военные изменили свою тактику на железнодорожном транспорте, что, скорее всего, являлось результатом недавних диверсий Люсиль и ее людей. Перед каждым имевшим важное значение поездом высылались вперед поисковые группы, перед которыми ставилась задача выявлять бомбы и неисправности вдоль рельсов — или же подорваться на минах вместо гораздо более ценного поезда, следующего за ними. Кришан назвал их «наживкой». «Коз выгнали вперед на разведку, чтобы соблазнить тигра». Циничный план противника состоял в том, чтобы пожертвовать некоторым количеством людей ради чрезвычайно важных для него грузов. Но вскоре солдаты, отправленные выполнять эту безнадежную, гибельное задание, начали возмущаться и бунтовать, поэтому армия стала отправлять перед главным локомотивом, имевшим приоритетное значение, дополнительный одиночный паровоз, чтобы он и подрывался на возможных заложенных там минах.

Но хитрецы не рассчитали, что имеют дело с еще более хитрой группой. Молодой Харкер связался со своим начальством и доложил им о проблеме. Волшебники из SOE подумали и принялись за дело.

Следующий сброс с воздуха снабдил их небольшую диверсионную группу новыми нажимными минами. Их спусковое устройство приводилось в действие только после прохождения определенного количества вагонов. Эти мины можно было настроить на несколько проезжавших вагонов, до восьми штук. Штырь взрывателя нажимной мины способен был даже отличать оси колес вагона от всего поезда и был снабжен барабанным колесиком, находившимся на устройстве сбоку.

Ренфилд воспользовался ими по максимуму, достигнув массового эффекта. По меньшей мере с полдюжины товарных поездов были превращены в искореженные железные обломки, а грузы их оказались сброшенными в рядом бежавшую речку или разбросаны по полям.

Люсиль очень порадовали такие результаты. Не только были уничтожены ценные локомотивы, вагоны и грузы, но противнику приходилось расчищать пути от массы обломков, а это очень трудоемкий процесс, требовавший больших усилий и отвлекавший рабочую силу. Рельсы, скрюченные и исковерканные, напоминающие лапшу, оставленную на тарелке и засохшую на ней, приходилось убирать, полотно восстанавливать, привозить новые рельсы, что приводило к задержкам, вынуждавшим десятки вагонов стоять в длинных очередях на путях в течение многих дней. И эти неподвижные махины оказывались слишком заманчивыми целями для группы, чтобы она могла сопротивляться такому искушению.

Одна такая вереница вагонов с дизельным топливом вдохновила двух британских агентов на акцию.

«Комбинированное фугасно-зажигательное взрывное устройство», объяснил Ренфилд. «Взрывчатка подрывает цистерну. А в это время другое устройство, установленное в нужном месте, взрывается и рассеивает дизельное топливо до мельчайших капелек, которое после этого воспламеняется второй, зажигательной частью. А потом просто смотрим на это веселье».

Что они и сделали, подорвав двадцать вагонов-цистерн с топливом, вспыхнувших, расплекивая огромные густые потоки огня. Столбы пламени, кружась, как торнадо, взметнулись в небо футов на тридцать-сорок, и засверкали языки пожарища, извиваясь, как живой зверь, жаждущий поглотить мир. На многие километры вокруг ночь превратилась в день.

Вглядываясь в это безумие огненных вихрей, Люси показалось, что она сможет увидеть в нем Сатану. Если он действительно существует, то непременно должен обитать где-нибудь там. Она сказала об этом Кришану, который ответил: «Знаешь, никакого дьявола нету — этот все тот же Бог, просто в пьяном состоянии».

Красота это невиданного огня была абсолютной, словно ядовитые цветы-бархатцы вдруг расцвели темной ночью. Нечто такое, что верно запечатлеть на холсте мог лишь какой-нибудь гениальный безумец вроде Ван Гога.

Никто так не радовался от удовольствия результатам своих трудов, как Ренфилд, который возликовал до невозможности громко. Он визжал от восторга, торжествующе и судорожно орал. Не раз и не два его ликующие крики могли привлечь внимание местных жандармов или солдат, выехавших на место катастрофы. В такие моменты Кришану приходилось зажимать Ренфилду рот рукой, заглушая его радостные вопли, а Харкер тем временем увел их со света во мрак, а затем стал и вовсе уводить отсюда группу.

После того, как они еле унесли оттуда ноги из-за неоднократных триумфальных воплей Ренфилда, Люсиль решила вводить ему небольшие дозы успокоительного, после того, как он установит свои заряды, конечно же, и этого всегда оказывалось достаточно, чтобы успокоить легко возбудимого бомбиста.

Они подорвали несколько поездов и железнодорожное полотно в Титу, постепенно продвигаясь на север и сделав то же самое в Гэешти, Китеаске и Питешти. Они также перерезали телефонные и телеграфные линии всякий раз, когда представлялась такая возможность. Они взрывали электростанции, питавшие военные базы и важнейшие предприятия. Сея повсюду хаос и погибель, как восклицал Харкер после каждого такого случая. И с каждым новым сбросом груза с самолета SOE снабжала их новым багажом хитрых военных «игрушек».

И многое из того, чем их снабжали, действительно оказалось именно военными хитростями. Что помогло Люсиль и Харкер сократить часть той эмоциональной дистанции, которая между ними возникла, когда оба они визжали от восторга, как дети, от различных мелких акций саботажа. Особое удовольствие они находили в бросании шипов-«кальтропов» на дорогу; «кальтроп» [он же «чеснок», тривол, трибол и т. д.] представлял собой тетраэдрическую шипованную штуковину с небольшими заостренными треугольничками с острыми, как лезвия ножей концами. Если разбросать эти «чесноки» по плоской поверхности, то они вставали так, что один острый конец их всегда был направлен вверх.

Люсиль и Харкер смеялись, как школьники, разыгрывающие учительницу, усеивая этими штуковинами дороги перед приближающейся военной автоколонной и наблюдая затем, как одна за другой лопаются у них шины, как воздушные шарики на частной вечеринке. Они убеждали сами себя, что эта акция представляет собой уничтожение ценных резиновых изделий, и это приводит к тому, что противнику требуется время и усилия для ремонта или замены шин, помимо нанесения морального урона врагу. Однако истинная причина заключалась в том, что это было просто невероятное удовольствие.

Другую взрывчатку, хитроумно замаскированную под куски угля, партизаны, изображавшие из себя гражданских, тайком подбрасывали в казарменные угольные желоба.

Придумана была и еще одна, еще более коварная и зловещая взрывчатка — она выглядела как мертвая крыса. Эти замечательные имитации крыс они подкладывали к дровам, в ожидании естественного человеческого побуждения выбросить этого отвратительного дохлого вредителя в рядом стоящую печку. Достаточно было лишь представить себе взрывающиеся печи и системы обогрева — и на душе становилось теплее, и всегда это вызывало улыбку.

Однажды им сбросили с самолета контейнер с порошком, вызывающим зуд, и Клошка стал издеваться над этим, прикалываясь, какой толк от этого вещества, если нет никакой возможности его применить. Но Хория нашел сочувствовавшую партизанам женщину, работавшую на фабрике по пошиву армейской формы. Ей удалось посыпать одежду этим вредоносным составом (колючими семенами растения мукуна, размельченными и разбрасываемыми из жестяной банки из-под талька).

Воодушевленный этой проделкой, Кришан нашел еще одного человека, работавшего на предприятии по производству презервативов. То, что Клошка называл «презервативами», а Хория — «веселыми шляпами», предназначалось для войск, дислоцировавшихся вдоль советской линии фронта, а также отправлялось и в немецкие части в оккупированной Франции. В Париже, судя по всему, была такая в них потребность, что немецкие производители в одиночку не могли угнаться за спросом.

Блестящая идея ввести такой же раздражитель в презервативы пришла в голову Кришану. После чего одного только упоминания слова «веселая шляпа» было достаточно, чтобы вся группа прыскала от смеха, как дети.

Донесения Харкера об этих более прозаических и приземленных, но коварных акциях побудили SOE сбросить им груз с каким-то составом под названием карбахол — мощным слабительным. Он стал распространяться группой среди других членов Сопротивления, которые затем подсыпали его в соль на румынских военных постах.

В отчетных донесениях после этого приводились колоритные описания поистине геркулесовых очищений — но не конюшен, а желудков, что стало еще одним поводом веселья среди членов отряда.

Некоторые из этих фокусов оказались не столь успешными, как например, зажигательная стрела, напоминавшая огромную спичку длиной 18 дюймов [45 см], с ударным взрывателем в головке. Ею нужно было стрелять из лука, по идее желательно с расстояния примерно пятидесяти метров. Но это хитроумное приспособление действовало лишь в половине случаев, и у Люсиль получалось забрасывать эту чертову штуку дальше, чем мог выпустить стрелу из лука любой самый сильный мужчина.

Во время этой серии рейдов, диверсионных и подрывных акций, саботажа и бесшабашных вылазок Князь оставался в их различных базах, служивших им укрытием, и их не покидал. Он не отказывался от участия в заданиях, предназначенных только для него, но просто никто не просил его это делать и не давал таких поручений.

Единственное, что Люсиль знала точно — это что Хория больше никогда не отправится на них вместе с Князем. Он сказал ей об этом прямо; очевидно, он был сильно травмирован тем последним случаем с вампиром.

Люсиль хотелось утешить Князя, чем-то помочь ему облегчить выход из пережитого им смятения, но он относился ко всем этим попыткам с холодным безразличием.

Близость, возникшая между ними той ночью на зерновом складе, не должна была повториться. Да и Люсиль была так занята подпольной работой, что у нее не хватало времени лаской выманить его из депрессии. Она не походила на какую-нибудь заботливую мамочку и считала, что война — не место с кем-либо нянчиться.

И у нее было стойкое ощущение, что Князь и не желал такой опеки над собой. Он был из тех, кому требовалось разбираться со своими внутренними проблемами самому. И она была готова предоставить ему такую возможность, не залезая ему в душу.

Между тем их усилия не пропали даром и, как оказалось, оказали серьезное воздействие на военные перевозки в регионе, о чем свидетельствовало увеличение числа патрулей — и именно эти патрули стали новыми мишенями отряда. Харкер продолжал регулярно отчитываться перед своим руководством — о передвижении войск, расположении предприятий и коммунальных объектов, которые нужно было наметить для будущих бомбардировок — и все эти разведданные, а также слухи (с указанием, что это именно слухи) передавались им по радиостанции.

Ночной образ жизни давал о себе знать, постоянные переезды и напряжение изнуряли всю команду, члены которой варились в одном котле и постоянно торчали друг у друга на глазах, порой в стесненных условиях. И все же они понимали, что вносят существенный вклад в дело Сопротивления.

Они решили сделать столь необходимую передышку, остановившись в старом загородном поместье ненавидящей фашистов почтенной дамы, некоей Сусанны Кароли, довольно полной, небольшого роста женщины, которой было уже за восемьдесят, и которая настаивала на том, чтобы все называли ее Тетушкой Засу. Ее очень впечатлили изысканные аристократические манеры Князя, и тем более его титул. Его внимательное и почтенное отношение к вдове только усилили ее благосклонность.

Вечером второго дня этого временного отдыха Люсиль вернулась после обзвона своих знакомых и связных, обнаружив молодого Харкера за передатчиком. Он получал указания от своего начальства в Британии. Она увидела, как он постоянно сверяется со своей книжечкой с кодами, расшифровывая сообщение. Его волнение росло с каждым словом.

Когда он собрал всю группу на совещание, он едва сдерживал радость.

«Немецкое гестапо создало в Бузэу учебный центр. Там специально отобранных румын обучают различным методам пыток, цензуре, поиску евреев, цыган и других врагов режима. Содержание под стражей и депортация также являются частью учебной программы. Это школа жестокости и этнических чисток».

«Сколько там людей?», спросил Кришан.

«Человек двадцать немцев», ответил Харкер. «Для этих целей они реквизировали бывший пансион для девочек. Небольшой, из двух зданий. Живут они в спальном жилом флигеле. Это за городом, к северу от него. Ложка дегтя в бочке с медом в том, что объект со всех сторон окружен румынским военным лагерем, а это как здания, так и временные палаточные городки».

«Опасно», заметила Люсиль. «Туда трудно попасть, и еще сложнее выйти».

«Игра не нашего уровня», поддакнул Клошка. «Если мы не в состоянии нападать на нефтяные месторождения, то и это тоже нам не под силу».

«Ради всего лишь нескольких немцев?», сказал Хория. «Не стоит рисковать».

«Есть еще кое-что». Энтузиазм Харкера нисколько не уменьшился. «Мое руководство установило, что в руки гестапо попали дневники одного румынского физика, некоего Деметра Олгарена. Немцам очень хочется заполучить эти дневники. Их содержимое может оказать серьезное влияние на ход войны».

«А сам физик?», спросила Люсиль. «Не лучше ли для них заполучить его самого?»

«Он умер под пытками на допросах», сказал Харкер.

«Что такого важного в этих записях?», спросил Хория после минуты молчания.

«Какое-то секретное оружие, которое создают нацисты», ответил Харкер. «Неизвестный вид оружия, способный оказать решающее значение на исход войны. И нужно срочно добыть эти бумаги, пока их не отправили в Берлин».

«И это тоже очень напоминает задание с верной гибелью», сказал Кришан и бросил сигарету в камин.

«Тогда, может, для меня что-нибудь найдется?»

Все вздрогнули и обернулись, увидев у себя за спиной Князя. Люсиль даже не заметила, что он слушал их разговор.

«Для вас?», спросил Харкер.

«Я умею маскироваться», ответил Князь. «Что, по-видимому, очень пригодится во время этой прогулки. Я легко смогу проникнуть в военный лагерь, пройти его и попасть в этот учебный центр».

«Может и так». Люсиль повернулась к нему. «Но готовы ли вы к еще одному нападению?»

«Я готов постараться заслужить свое воскрешение», сказал он.

«Я пойду с вами», заявил Харкер.

«Мне лучше действовать одному», сказал Князь, многозначительно взглянув на Хорию.

«Целью этой операции не обязательно является ликвидация гестаповцев», сказал Харкер. «Хотя это и было бы неплохим дополнением, но это вторично. Нам нужны дневники Олгарена. Вы сможете задержать персонал, пока я буду их искать. Двое смогут действовать столь же скрытно, как и один. И более эффективно. Я тоже не лишен способностей к конспирации. Меня обучали этому лучшие специалисты».

Люсиль было видно, что Князь обдумывает это предложение.

«Я тоже пойду», сказала Люсиль. Оба повернулись к ней.

«Не думаю, что это целесообразно», сказал ей Харкер. «Акция эта будет чрезвычайно опасной. Особенно для женщины».

«Пожалуйста, прекрати относиться ко мне, как к одной из ваших хрупких английских провинциалок. Которые, кстати, на самом деле вовсе не такие уж хрупкие, как тебе кажется». Люсиль почувствовала, как гнев ее усиливается. «Это не какой-нибудь роман Томаса Харди. Это война, черт возьми, и я участвую в ней дольше, чем ты».

Харкер пробормотал что-то, опешив от ее страстной эскапады. Люсиль поняла, что уделала его.

«Я не возьму вас с собой», сказал Князь. Люсиль удивленно повернулась к нему. Она собралась было возразить ему, но он поднял руку, заглушив ее протест.

«Не могу позволить вам отправиться вместе с нами».

«Не можете?», потребовала она ответа.

«И не позволю», решительно ответил он.

«Потому что это слишком опасно для женщины?» Она почувствовала, как лицо ее покраснело от возмущения. «Вы такой же дремучий, как этот английский болван».

Харкер опешил от этого язвительного оскорбления.

«Задание опасное, согласен», сказал Князь. «Но я еще более опасен. Я могу защитить вас от пули, дорогая Люсиль. Но поступая таким образом, я защищаю вас от чего-то еще более смертельно опасного: от самого себя».

Она была настолько ошеломлена, что не нашлась, что ответить.

ИЗ ВОЕННОГО ДНЕВНИКА ДЖ. ХАРКЕРА

(Расшифрованная стенография)

Я в полнейшем отчаянии. Теперь очевидно, что Люси меня ненавидит. Ну конечно же, «английский болван». От любви до ненависти, и всё в течение одного месяца.

Хоть убейте, не знаю, чем я спровоцировал такую злобу. Я думал, что эти последние несколько дней совместных действий, с общими целями, объединили нас, ну по меньшей мере, создали рабочие отношения. Но нет, она презирает меня. И теперь я жалкий урод.

Но я должен забыть об этом смятении и личных проблемах, сосредоточившись на предстоящем задании. На операции.

Во время подготовки Ренфилд собрал несколько своих дьявольских устройств для двух отдельных вылазок. Но когда мы уже собирались выезжать, сержант вдруг попытался поехать вместе с нами, со мной и Князем, даже попытался сесть в катафалк. Когда, после больших усилий с нашей стороны, его удалось вытащить из машины, он встал перед Дракулой на колени и стал умолять: «О, мой господин, позвольте мне сопровождать вас».

Он тянул вампира за пальто, как диккенсовский нищий попрошайка: «Прошу вас, о Владыка, пожалуйста».

Князь добрым жестом положил руку ему на плечо, и Ренфилд воспользовался этой возможностью, чтобы прижаться щекой к этой руке, нежно, как любовник.

«Ты должен остаться здесь», сказал Дракула своему просителю. «Но я обязательно вернусь к тебе».

«Да, Хозяин». И, к моему удивлению, Ренфилд покинул нас без всяких дальнейших жалоб и занялся своим инструментом, как будто этой любопытной сцены никогда и не было. Но я уже наблюдал аналогичные сцены и раньше. Всякий раз, когда Ренфилд слишком увлекался во время очередной своей лекции или же слишком громко радовался подрыву, требовалось лишь одного успокаивающего слова вампира, и сержант тут же унимался. Я с радостью передал эту командную прерогативу вампиру, так как, когда на чердаке моего сержанта начинают порхать птицы, он становится слишком невыносимым, и без того мне хватает проблем с Люсиль, с военными делами и со всем остальным.

Клошка отвез нас с вампиром к окраинам румынского военного городка. Хория отказывался оставаться наедине с Дракулой, и даже когда мы все сидели вместе, он отсел на самый край, чтобы оказаться как можно дальше от вампира. Когда нам нужно было, чтобы кто-нибудь отвез нас на машине к точке сброса груза, Хория отказался; не вызвались это сделать ни Клошка, ни Кришан. Очевидно, Хория рассказал своим товарищам, что с ним произошло. Люси не разговаривала с нами, поэтому мне пришлось принять волевое решение как командиру и приказать Клошке сесть за руль. Признаюсь, из-за тревожных опасений Хории я тоже почувствовал неуверенность относительно сопровождения вампира в этом рейде. Я останусь с ним наедине, и он раскроет мне свои самые ужасные порочные качества. Я стараюсь выбросить эти мысли из головы, но они все равно никуда не деваются, скрываясь во мраке, как… хм, это существо, сидящее рядом со мной.

Итак, с некоторой тревогой и неуверенностью я смотрел на то, как задние габаритные огни нашего грузовика исчезают на проселочной дороге. Останется ли Клошка здесь, дожидаясь нашего возвращения? Я мог лишь надеяться на это. И вернемся ли мы вообще? И в этом случае надежда была единственным моим утешением. Эта надежда, а также сила вампира, сидевшего рядом со мной — которая сама несла в себе угрозу.

Определив направление по моему компасу, мы отправились в лес, который граничил с подъездной дорогой. Это была густая чащоба, в основном состоявшая из деревьев лиственных пород, их ветви над головой заслоняли слабый свет полумесяца и расплескавшийся на небе бледный Млечный Путь. Я не мог не натыкаться на деревья и не наступать по сухие ветки, издавая больше шума, чем целое стадо лосей. Вот тебе и обучение искусству великого Кожаного Чулка![28]

Дракула не страдал такой неуклюжестью. Он двигался по лесу плавно и абсолютно тихо. Он как привидение огибал деревья, лавируя между ними прямо как ветер, лишь с легким шелестом. Он уворачивался от каждого дерева, от каждой ветки, как будто он их видел во тьме, что, вероятно, так и было на самом деле, учитывая его сверхъестественные способности.

Впереди показался свет, очерчивавший контуры деревьев перед нами. После того как мы добрались до самого края леса, мы увидели источник этой ложной зари.

Большие прожекторы, установленные на столбах высотой 25 футов, окружали со всех сторон временный лагерь румынских солдат. На нескольких гектарах земли с военной точностью были установлены палатки, большие и маленькие. На дорожках и тропинках между ними стояла пыль — они были удивительно оживленными в такой поздний час, так как мы прибыли туда чуть позже полуночи. Примечательно, что здесь не оказалось ни забора, ни ограды.

Дракула без страха двинулся вперед, а я последовал за ним, но с некоторыми колебаниями. Мне еще не хватало опыта шпиона-актера, чтобы уверенно общаться с врагами — своими жертвами, несмотря на мой маскарад румынского старшины-прапорщика — «maistru militar». Форма подошла мне хорошо, Кришан сшил замечательные брюки, хотя гимнастерка пахла табаком, запахом тела и тошнотворно-сладковатым средством для волос. Я добавил к этому одеянию кобуру с пистолетом Руби 7,5-мм калибра и сумку на плече. Дракула нес с собой портфель побольше. Мы оба выглядели что надо, весьма по-деловому. Как обычный военный и какой-то очередной гражданский бизнесмен, намеревающийся начать какой-то бизнес с военными.

И вновь мои опасения оказались напрасными, когда мы двинулись через лагерь, и никто не обратил на нас никакого внимания. Слава Богу, Дракулу удалось убедить отказаться от своего плаща. В обычной одежде он выглядел как еще один гражданский, ну, возможно, с чуть более благородной манерой держаться, чем большинство остальных.

За палатками мы увидели недавно возведенные деревянные сооружения — казармы и штабные постройки. Людей здесь было меньше, преобладали всё больше офицеры, обратившие на нас не больше внимания, чем все остальные. Побродив по этому гарнизонному городку еще некоторое время, я понял, что мы заблудились. Я признался в этом Дракуле.

«Тогда нам нужно спросить дорогу, не так ли?», сказал он, как ни в чем не бывало, как если бы мы просто не туда пошли у площади Пикадилли. Он подошел к ближайшему офицеру, который шел по направлению к нам. Это был румынский полковник, с весьма красным лицом и нелепыми усами, которые свисали у него даже ниже челюсти. У меня возникли опасения — не знаю, из-за страха ли быть раскрытыми или же просто оттого, что чувствуешь себя неуютно, когда вокруг офицеры, старше тебя по званию. Мне с трудом удалось изобразить жалкое отдание чести.

«Мы ищем немцев», сказал Дракула. «Не подскажете, где они?»

«Гестапо?», полковник невольно сделал шаг назад.

«Именно», ввернул я, пытаясь внести свою лепту.

Офицер подсказал нам дорогу, и через несколько минут мы подошли к перепрофилированному школьному зданию. Это было солидное старое каменное сооружение в три этажа, особняк восемнадцатого века, несколько перестроенный лет тридцать назад в пансион для девочек, который теперь снова поменял свое назначение.

В вестибюле стоял лакированный стол, расположенный таким образом, что он преграждал путь всем, кто входил снаружи через парадную дверь. Сидевший за ним сержант-румын что-то рисовал у себя в блокноте. Рядом с ним, приставленная к стене, стояла его винтовка.

Когда мы вошли, этот охранник тут же бросил свои рисунки и схватил винтовку. У гестаповцев, видимо, было строго с караульными порядками.

«Стоять», приказал он без особого рвения.

Дракула подошел к этому человек за столом и встал перед ним.

«Где спят гестаповцы?», спросил Дракула.

Караульный, казалось, растерялся от такого наглого вопроса.

«Сейчас здесь всё уже закрыто», ответил сержант. «Приходите завтра утром».

Дракула обошел стол, приблизившись к солдату, который явно несколько напрягся. Я увидел, как он выпрямился, готовясь к драке. Дракула не испугался. Он убедился, что охранник смотрит прямо ему в глаза, и помахал рукой у него перед глазами.

«Ты скажешь нам, где спят немцы», сказал он.

На лице сержанта не появилось никакого одурелого выражения, никаких явных признаков гипноза. Он просто ответил:

«На третьем этаже».

«А бумаги где?», спросил Дракула.

«На втором», ответил охранник.

«А на первом этаже что?», спросил я. Охранник не ответил, а лишь по-прежнему смотрел в глаза Дракуле.

«Что находится на первом этаже?», спросил его Дракула.

«Кабинеты».

«Подвальный этаж есть здесь?», продолжал Дракула.

«Там помещения для допросов. И камеры для задержанных».

«Спросите у него, кто в этих камерах», подсказал я Дракуле.

«Кто находится в камерах?», нажал он.

«В данный момент там никого нет», ответил охранник. «Они для обучения и тренировок. На рядовых и заключенных».

«Тебе пора спать», сказал ему Дракула. Сержант улыбнулся, поставил винтовку к стене и лег на пол за письменным столом. Свернувшись, как ребенок, калачиком, он мгновенно уснул.

Мы миновали стол и направились к лестнице, которая вела на второй этаж. По пути я взглянул в блокнот караульного. В нем не было, как я того ожидал увидеть, примитивной порнухи с голыми бабами, что так характерно для солдат. Вместо этого я увидел довольно тонко выполненный рисунок резвящейся пары лошадей. Он был немного в абстрактном ключе, но ощущалась мускулатура и радость животных, оказавшихся на свободе. Я был впечатлен.

Поднимаясь по лестнице, я спросил вампира, что именно он сделал с охранником.

«Он хотел нам все рассказать», сказал Дракула. «Я лишь открыл шлюзы».

«Чем?», спросил я. «Перекладиной?»

«Сильное предположение».

Мы остановились на лестничной площадке второго этажа. Я попробовал открыть дверь, ведущую к кабинетам. Она была запертой.

«Позвольте мне», сказал Дракула, схватив одной рукой дверную ручку и сунув пальцы в щель между петлями с другой стороны. Раздался скрежет железа и треск дерева, и он безо всяких усилий выломал дверь из рамы. Он поставил ее к стене и повернулся, двинувшись далее по лестнице.

«Пора подкрепиться», сказал он и стал подниматься на следующий этаж. «И, конечно же, уменьшить число наших врагов».

Я же вошел в коридор с кабинетами. Прямо перед собой я увидел регистратуру, а затем помещение делилось на два крыла — правое и левое. В каждом из них было по нескольку служебных комнат со стороны окон — гестапо любило вид из окна, полагаю. Единственное, что украшало голые коридоры, были фото маленького человечка со странными усиками в рамках и большой нацистский флаг. Со стороны двора находилась открытая зона со столами для секретарей или помощников, перед стеной за ними, вдоль которой выстроились картотечные шкафы. Я начал с них.

Немцы — народ, любящий порядок. Каждый стол в этом офисе сверкал чистотой и аккуратностью. Картотеки содержались самым педантичным образом. Я отыскал папку профессора Олгарена почти сразу же. Но внутри нее ничего не оказалось, кроме краткой биографии и резюме краткого «собеседования» с ним, закончившегося на полуслове. Я задался вопросом, что же это был за допрос такой, который привел к смерти человека, не успевшего закончить предложение.

Я быстро ознакомился с отчетом о смерти Олгарена, но не нашел в нем никаких упоминаний о бумагах профессора. Не найдя его дневников в картотеке, я тогда стал искать в столах и в кабинетах. Большинство из них оказались заперты. Но я предусмотрительно положил себе в сумку монтировку. Я, не стесняясь, ею воспользовался, вскрывая двери кабинетов и ящики столов, словно объявленный душевнобольным, ищущий документ со своим диагнозом-приговором. Когда я закончил, кабинеты и столы с обеих сторон офиса лежали в руинах.

И все же дневников я так и не обнаружил.

Я как раз стоял там, посреди всего этого моего вандализма, пытаясь сообразить, где же еще мне их искать, когда в офис вошел Дракула.

«Не могу найти дневников», сказал я вампиру.

«Я так и подумал, что такое может произойти», сказал Дракула. «И поэтому привел с собой кое-кого, кто сможет нам помочь».

На плече у него висел один из немцев. Он швырнул его в кресло. У парня был чрезвычайно растрепанный вид, он был почти в невменяемом состоянии, в одной только нижней рубахе и кальсонах. Он обнимал себя руками, как будто от холода, хотя в здании было чрезвычайно тепло. Он не глядел ни на одного из нас, а уставился пустыми глазами куда-то вдаль — туда, где не было забрызганного кровью вампира.

«Где дневниковые записи профессора Олгарена?», спросил Дракула. Тот не ответил, он просто сидел в потрясенном состоянии и молчал.

Дракула дал ему пощечину. Удар, на первый взгляд, был легким, но он сбил немца со стула. Вампир схватил его за волосы, поднял его и вновь усадил на стул.

«Почему бы вам не загипнотизировать его, чтобы получить ответ?», спросил я вампира.

«Некоторые устойчивы к гипнозу», ответил он. «Возможно, из-за страха возникает какая-то блокировка». Он вновь обратил все свое внимание на человека, сидевшего на стуле. «Еще раз спрашиваю, где дневники?»

На этот раз негодяй ответил.

«Зачем мне вам что-то говорить?», промямлил парень. «Вы все равно разорвете меня на части, как и всех остальных».

«Нет, он этого не сделает», сказал я ему. «Я обещаю тебе».

Дракула метнул на меня взгляд. У него по подбородку и шее стекала кровь, а засохшие ее сгустки прилипли к усам. Зрелище самое ужасающее из числа тех, которые я когда-либо видел. Но я уже видел его в подобном состоянии и раньше, после других его вылазок, и полагаю, уже до некоторой степени свыкся с этим.

«Договорились», сказал Дракула. «Я не стану разрывать тебя на части и пожирать. А теперь — где дневники?»

«Они в сумке посыльного», сказал парень. «Внизу. Должны быть отправлены с утренними депешами в Берлин».

«Я верю тебе», сказал Дракула. И он сломал ему шею с таким треском, что у меня сфинктер задрожал от ужаса.

Мы спустились по лестнице вниз — и вот она, мы обнаружили там эту брезентовую сумку посыльного рядом с дверью. Она была на замке, но я разрезал ее ножом кукри — боевым кинжалом гуркхов, который был у меня с собой в сумке. Внутри оказалось три небольших дневниковых книжечки-тетрадки, исписанные мелким почерком и математическими знаками. На внутренней обложке каждой из них было написано имя владельца — «Д.Олгарен». Я сунул все три в свою румынскую гимнастерку, а потом, подумав, и остальные бумаги. Кто знает, может эти документы окажутся ценными?

«Это то, что мы и искали?», спросил Дракула.

«Совершенно определенно», ответил я. «Дело сделано».

«Тогда давайте уничтожим следы моего присутствия», предложил он и вновь стал подниматься вверх по лестнице. Я последовал за ним на третий этаж. Как только дверь открылась, мне в лицо ударил запах крови, пронизывающим до костей туманом смерти. Скрепя сердце, я нехотя вошел вслед за Дракулой в большое помещение с двадцатью примерно койками, расставленными точно, как по чертежу. Мои ботинки зашлепали по кафельному полу, и, посмотрев вниз, я обнаружил, что стою по щиколотку в небольшом пруду крови. Я едва мог остановить комок, поднявшийся у меня в горле, и отвернулся. Но в других местах было не легче. Все стены были забрызганы артериальной кровью, рисуя своеобразный портрет гибели людей в ужасающих муках. Повсюду лежали бездыханные трупы мертвецов с белой, как нижнее белье, кожей. У многих шеи представляли собой разодранное мясо. Очевидно, Дракула предпочитал убивать своих жертв, сворачивая им шею, но у многих мертвецов отсутствовали конечности, грудные клетки были вскрыты, а ребра широко раздвинуты, как расколотые грецкие орехи. Не буду перечислять другие жестокие телесные повреждения, которые я здесь увидел.

Я не смог удержать подступивший к горлу комок и изверг довольно значительное количество рвоты на пол, попав на чью-то оторванную ногу. Непонятно почему, но я почувствовал определенную вину за такое осквернение перед покойным владельцем этой конечности.

Во время этого моего минутного несчастного конфуза Дракула ходил вокруг, разбрасывая фосфорные шашки, подготовленные для нас Ренфилдом. Фосфор горит при пяти тысячах градусов по Фаренгейту, уничтожая все, на что попадает. В результате огонь быстро распространяется, сжигая, надеюсь, все следы нашего вторжения — и все деяния вампира.

«Я уже давно понял, что нужно не оставлять после себя никаких следов», говорил он нам. «Такие следы, свидетельствующие о моем существовании, вызывают переполох и тревогу, а затем и противодействие. Вследствие чего у меня возникают значительные затруднения, а иногда они наносят мне вред, а то и ранения».

Я стал помогать ему устанавливать шашки, эти небольшие бомбочки он вынимал из своего портфеля. Каждая из них была с отложенным по времени возгоранием, так что у нас будет возможность сделать то же самое с помещениями, где находились картотеки.

Покинув это место кровавой бойни (в моем случае, с радостью) и спускаясь по лестнице, мы услышали внизу голоса. Не знаю, каким образом пробудился наш введенный в сон караульный — думаю, это сделал офицер охраны, проверявший своих людей. При каких бы обстоятельствах это ни произошло, но когда мы подошли к дверям архивного помещения, мы увидели, что теперь там находятся двое военных: наш загипнотизированный караульный и офицер. Они проверяли один за другим все кабинеты.

Разыскивая нас, справедливо рассудил я.

«Нужно их убрать», прошептал мне Дракула.

«А не могли бы вы просто загипнотизировать их обоих?», спросил я. Кровавая баня, свидетелем которой я только что стал наверху, вызвала во мне нежелание больше кого-либо убивать.

«Они слишком далеко», ответил Дракула. «Мне нужно находиться в непосредственной близости от них. Не думаю, что они позволят мне к ним приблизиться настолько, чтобы я мог на них воздействовать».

«Это верно», сказал я, приготовив свой пистолет.

«Я сам с ними разберусь», сказал Дракула. «Встретимся позже — там, где договорились».

Не дожидаясь ответа и продемонстрировав свое обычное высокомерие, он вошел внутрь. Я последовал за ним. Я не из тех, кто бросает товарищей.

Оба солдата тут же увидели нас и вскинули свое оружие: охранник — винтовку, а офицер — пистолет.

«Вот они!», крикнул караульный. Они тут же открыли огонь. Прямо по Дракуле, а я двигался в трех шагах позади него.

Честно говоря, до этого момента я не верил рассказу Хории о неуязвимости вампира к пулям. Я думал, что Хория в пылу боя, когда царит замешательство и неразбериха, неверно воспринял случившееся. Страх и нервное возбуждение в такие моменты делают свидетеля ненадежным.

И поэтому, когда те двое открыли огонь, и я увидел, как в Дракулу попали пули, я ожидал самого худшего — для вампира. Представьте себе мое изумление, когда я увидел, как две пули вылетели из Дракулы со спины, а он все равно остался на ногах без всякого видимого вреда. Проблема была в том, что одна из пуль попала мне в грудь, и силой удара я был сбит с ног.

Растянувшись на полу, я увидел, как Дракула бросился на них обоих. Одной рукой он схватил дежурного за шею и сжал, раздавив ему плоть и сухожилия. Голова у него оторвалась, как горошина из стручка. Дракула вырвал винтовку из мертвых рук обезглавленного часового (до того, как труп упал на пол) и затем ударил ею офицера в солнечное сплетение, пока ствол винтовки не вышел у него наружу со спины.

У изумленного офицера хватило сил выпустить еще две пули в Дракулу, после чего глаза его закатились, уставившись в потолок, как будто ответ на то, что только что произошло, был написан именно там, и жизнь оставила его.

Все это произошло за считанные секунды. Вампир двигался так быстро, что его движения показались мне порхающими. Но, с другой стороны, я не в полной мере владел своими чувствами, так как меня же только что подстрелили.

Расправившись с противником, Дракула бросился ко мне и помог мне подняться на ноги. Он крепко схватил меня и поднял с такой легкостью, словно я был каким-то пуком соломы.

«Вы ранены?», спросил он. Я был удивлен выражением озабоченности у него на лице.

Я быстро ощупал себя в больных местах и не нашел никаких повреждений. Что я обнаружил — так это пулевое отверстие в гимнастерке спереди. Может, я настолько серьезно и смертельно ранен, что нахожусь в шоке, не чувствуя раны, от которой сейчас погибну? Я слышал о таких случаях. Неужели я умру таким же озадаченным, как и этот офицер, который на моих глазах был пронзен винтовкой Karabiner 98k?

Расстегнув гимнастерку, я обнаружил дыру в одном из дневников и пулю, застрявшую во втором.

«Вам крупно повезло», заметил вампир. Я вытащил пулю в медной гильзе из этого блокнота и положил ее в карман для будущих своих рассказов о том, как я оказался на волоске от смерти. Но каким бы ни было мое потрясение от этого чудесного спасения, я не в силах был оторвать взгляда от четырех отверстий в груди Дракулы.

Он казался невредимым и невозмутимым, и не было видно никакой крови, по крайней мере, его собственной. Он отошел от меня и стал расставлять все новые наши зажигательные шашки, словно без единой царапинки.

Я последовал его примеру и начал устанавливать фосфорные бомбы на картотечных шкафах в кабинетах. Когда мы поставили последнюю, мы ушли. Во время стычки на офисном этаже шашки, которые мы установили наверху на месте кровавой бойни, возгорелись. Когда мы покидали этаж с кабинетами и шли по коридору, нам стал слышен рев огня над нами — это пламя и дым уже поползли вниз по лестнице.

Мы поспешили вниз, на первый этаж, и побежали к входным дверям. Когда я открыл их, я слышал, как заряды, которые мы заложили на втором этаже, начинают разрываться трескучим стаккато небольших хлопков, словно взрывающиеся чередой петарды.

Я выбежал из здания, оказавшись на прохладном ночном воздухе. Дракула положил руку мне на плечо, сдерживая меня, и, вспомнив, чему меня учили, я пошел вперед, стараясь, как мог, выглядеть как ни в чем не бывало. Дракула обнял себя за плечи, прижимая руки к груди, как будто ему было холодно, но я знал, что он прикрывает таким образом свое разодранное одеяние, кровь немцев и четыре пулевых отверстия. Я вновь застегнул на пуговицу свою гимнастерку, надеясь, что одно небольшое отверстие в темноте никто не заметит. На полпути из лагеря, уже будучи на границе между лесом и палатками, мы услышали, как у нас за спиной заколотил пожарный колокол, и я предположил, что наша пиротехника обнаружена.

Мы продолжили идти дальше и без всяких происшествий легко вошли в граничащий с лагерем лес примерно в том же месте, откуда и вышли из него. На этот раз поход через лес показался мне короче, и на условленном месте встречи ждать нам пришлось недолго. Кришан прибыл вовремя, и поездка обратно была весьма отрадной, так как в открытое окно грузовика струился ночной воздух, рассеивавший острый запах пороха и медный запах крови, въевшийся в вампира и, по всей вероятности, и в меня тоже.

По прибытии в наше убежище мне очень захотелось отпраздновать успех нашей операции и то, как я чудом спасся от смерти, подробно рассказав своим товарищам и о том, и о другом. К счастью, братцы Марксы заразились этим моим радостным настроением и, по правде говоря, как всегда, были готовы открыть бутылку.

Люси, по-прежнему находившаяся в дурном настроении, в пирушке участвовать отказалась. Может, их и называют представительницами прекрасного пола, но зачастую они могут быть самыми несносными и несправедливыми.

ОТРЫВОК ИЗ НЕОПУБЛИКОВАННОГО РОМАНА ЛЕНОРЫ ВАН МЮЛЛЕР «КНЯЗЬ-ДРАКОН И Я»

Люсиль смотрела на то, как мужчины — ее люди, ее подчиненные — собрались все вместе и радостно стали отмечать собственное спасение. Харкер принялся рассказывать всем остальным о своих подвигах, в то время как Князь был более сдержан. Но даже он присоединился к общему веселью, ткнув пальцем в дыру в гимнастерке англичанина и рассказав об удивлении Харкера, когда тот понял, что остался жив. Люсиль была смущена той болью, которую вызвала у нее их общая радость.

И как обычно, Люсиль превратила эту боль в гнев.

Она отошла от них и уединилась на переднем сиденье катафалка, закрыв дверь. В тишине, отгородившись от них под защитой кожи и хрома, она стала кипеть от злости. Она позволила своему негодованию какое-то время бурлить в котле взвинчивания собственных нервов, умышленно погрязнув в сладости враждебной ненависти к этому, специально накручивая себя и ввергая себя в состояние изощренной досады и уязвленного самолюбия, направленного против всего этого мужского царства.

Ей пришлось столкнуться именно с тем, что она так ненавидела — с неограниченным царствованием мужчин, заставлявших женщин «знать свое место». И это место было создано, определено и насильственно поддерживалось самими мужчинами.

Люсиль глубоко вздохнула и перенесла свою небольшую психическую вспышку гнева в запасники своей памяти, где она хранила всю хронику преступлений против нее самой и ее пола. А затем она начала составлять план того, как ей еще раз проявить себя. Теперь ей в очередной раз придется продемонстрировать все свое достоинство, способности и умения, чтобы доказать, что она не хуже любого мужика. А на войне даже лучше, чем большинство из них.

С первыми лучами восходящего солнца она отправилась на велосипеде в ближайший город и с дружественного телефона обзвонила всех своих знакомых, подыскивая новую цель для другой операции — операции, командовать которой будет она.

К тому времени, как она вернулась обратно в убежище, солнце уже садилось, скрываясь за горами. Она обнаружила, что мужчины собирают вещи, грузя их в машины, готовясь к переезду на новое место — на сахарный завод в Фокшанах.

«Планы изменились», объявила она и разложила на капоте катафалка карту. Она показала на карте Бакэу.

«Немецкая армия строит к югу от города аэродром», начала она. «Он еще в зачаточном состоянии, там с десяток самолетов, возможно, он будет расширяться, но все это очень похоже на топливозаправочную базу для бомбардировщиков, скорее всего, в рамках подготовки к предстоящему нападению на Россию».

«Крупная цель», заметил Кришан. «Аэродром».

«Скорее всего, усиленно охраняемый», добавил Харкер.

«Не очень», сказала Люсиль. «Охраняется ротой румын. Но их командир одалживает их днем одному промышленнику, изготавливающему цементные блоки, и поэтому многие из них засыпают ночью в карауле прямо на постах».

«Зачем он это делает?», спросил Харкер. «Заставляет их работать на гражданских?»

«Он деньги делает», ответил Клошка. «Рабский труд на офицера, который на этом зарабатывает. А цементные блоки и панели очень востребованы немцами».

«И что, там у них стоят эти самые летающие машины?», спросил Дракула.

«С полдюжины Арадо-240 и несколько старых Хейнкелей», ответила ему Люсиль, после чего обратилась ко всем остальным: «Службу там несут примерно 30–35 пилотов люфтваффе и технический персонал. Под их контролем также кабак, находящийся за пределами части, но они всегда возвращаются из него на базу к полуночи, в соответствии со своими правилами внутреннего распорядка».

«Класс! Похоже, это как раз для нас, верно, старина?» И Харкер дружески обнял за плечо Князя. Это лишь еще больше раздразнило Люсиль.

«И как вы намерены действовать?», спросила его Люсиль. «Вы двое?»

«Убить некоторое количество немцев». Харкер расплылся в улыбке, как ребенок в предвкушении от посещения зоопарка. «Ну и попутно уничтожить некоторое количество вражеских самолетов».

«Простите, но я расстрою ваши планы, лейтенант», сказала Люсиль. «Мне кажется, это задание будет слишком сложным лишь для двоих, каким бы грозным и сильным ни был наш Князь. Я отыскала людей, которым удалось там не так давно побывать. И они нарисовали мне вот это».

Она положила на карту какую-то схему и стала продолжать: «Как видите, самолеты расположены слишком далеко друг от друга и от технического персонала, чтобы можно было легко устроить там диверсию усилиями лишь двух человек. И немецкие казармы, вот эти пять отдельных строений, также находятся на некотором расстоянии друг от друга. Можно атаковать одну, пусть даже две казармы, но невозможно не привлечь тем самым внимание других казарм».

«Почему они так далеко отстоят друг от друга, самолеты и казармы?», спросил Хория.

«Похоже, такая схема часто применяется нацистами», продолжала Люсиль. «Размещение самолетов на значительном расстоянии от казарм затрудняет уничтожение базы одной воздушной бомбардировкой».

«Ну, значит, возьмем с собой также Хорию, Клошку и Кришана», сказал Харкер.

«Ага, а я останусь дома вязать носки?», усмехнулась Люсиль. «Нет, так не получится. Этим рейдом командовать буду я. Я его спланировала, я и буду им руководить.

Все ясно?»

Среди мужчин воцарилось молчание. Харкер открыл было рот, чтобы что-то возразить, но Люсиль не дала ему сказать ни слова, постаравшись бросить на него самый жесткий взгляд, какой только могла. Он сглотнул и отступил, не в силах выдержать ее взгляда. Она повернулась к Князю, который слегка поклонился ей корпусом и кивнул головой.

«Я в полном вашем распоряжении», сказал он.

Она знала, что у нее не будет проблем со своими людьми. Братья Марксы уже привыкли к тому, что Люсиль тут главная и доказывала это в бою. Она не раз сражалась с ними плечом к плечу. Она спасала их от гибели, и они делали то же самое для нее. Они пойдут за ней куда угодно, в любой бой; они доверяли ей, зная, что она выведет их из этого боя живыми.

Когда наступила ночь, она дала Ренфилду успокоительное, и они выехали. Дракула ехал впереди, Люсиль взяла вождение на себя у надувшегося еще сильнее Харкера, который сидел между ними. Англичанин всю дорогу молчал.

Дракула был на этот раз на удивление разговорчив. Он открыл окно, позволив ветру трепать ему волосы и лицо. Он вдруг стал рассуждать вслух на самые разные темы.

«Ночь неправильно понимается людьми», сказал он, вглядываясь во мрак, мчавшийся мимо. «Большинство людей воспринимает ночную пору как черное небытие. Но существует так много всего, что рождается после того, как нас покидает солнце, и воцаряется луна. Известно ли вам, сколько живых существ только начинают жить с наступлением темноты? Живых существ, ненавидящих день? Гораздо больше, чем вы в состоянии себе представить. Целый мир, который большинство людей никогда не видят и не слышат. Музыка ночи, крики рыщущих хищников, предсмертный вой их скулящих жертв, брачные призывы, вой от одиночества — волка, например.

Горестная, жалобная песнь, не правда ли?»

И он пустился в долгие рассуждения о природных качествах и повадках волка — существа, которое он знал, похоже, ближе всего. Они перешли в рассуждения о преданности одомашненных собак, затем об отвращении, которое Князь испытывал к кошкам, после чего он перешел к размышлениям о грызунах и о том, что, как он читал, именно они распространили черную чуму и многое другое, и поэтому, при более внимательном рассмотрении, кошки, возможно, все же сыграли свою важную роль.

«Представьте себе, какой-то клещ, жалкая и смешная блоха, но она оказалась способна истребить так много людей», удивлялся он. «Что низводит мое скромное хищничество до почти несущественных масштабов».

«Почти», сказала Люсиль, все еще злившаяся на него. «Почти, но не совсем».

Он повернулся к ней. «Так значит, как я вижу, женщинам дозволяется управлять этими автомобилями?», спросил он.

«О, вполне», ответила она. «Между родами, уборкой и уходом за мужьями мы, женщины, выкраиваем время для того, чтобы осваивать всевозможные полезные навыки, которые могут пригодиться».

Она сосредоточилась на двух столбах света, отбрасывавшихся на дорогу впереди нее машиной, а Князь отреагировал на ее сарказм тем, что замолчал, как и все остальные.

Прибыв в Бакэу, они нашли пристанище у торговца мотоциклами Эдуарда Фейеделема, который являлся членом местной подпольной сети. Это был высокий, красивый мужчина, с сильным, выступающим подбородком и безупречным, сшитым на заказ костюмом, из числа самых лучших торговцев. Он разместил их в гараже за своим автосалоном. Его механик и другой продавец уехали в Бухарест, забрать партию польских мотоциклов. И у Люсиль и ее группы поэтому появилось место, где можно было разместиться, пока его люди не вернутся через четыре дня. Фейеделем не был уверен в преданности и надежности своих подчиненных, поэтому он советовал партизанам покинуть его до их возвращения. Люсиль заверила его, что они к тому времени исчезнут.

Он попытался было пофлиртовать с Люсиль, хвастаясь тем, какой у него крутой бизнес — главное, приобрести продукцию, которой можно торговать. После того, как было введено нормирование бензина, мотоциклы стали очень популярным видом транспорта, так как им требуется гораздо меньше топлива, чем автомобилям.

Люсиль была с ним в этом согласна; она сама видела, как люди ездят на них даже зимой, в бури и метели, при отрицательных температурах, словно снежные всадники, укутанные, как эскимосы.

Фейеделем с упоением пел ей песни о том, как он богатеет, какой у него красивый замок недалеко отсюда, который он будет очень рад ей показать.

Люсиль отбилась от его ухаживаний и отправила его домой, к жене и детям. Он оставил ей ключ от гаража и подмигнул. Не успели все остальные члены отряда обустроиться, как Люсиль настояла на том, чтобы они немедленно отравились на разведку к выбранному ими объекту атаки.

На месте остался лишь один Князь, так как на горизонте уже начал алеть рассвет. После часовой езды она остановила машину и повела их дальше пешком, короткой прогулкой через лес, граничивший с расположенными в шахматном порядке пашнями — полями со свежим сеном и молодой кукурузой. Леса состояли тут в основном из зеленых сосен, среди которых попадались вертикальные косые линии белых берез. К тому времени, как они прибыли на окраину аэродрома, было уже достаточно светло, чтобы разглядеть расположение самолетов. Укрывшись в кустах, они провели рекогносцировку целей. Данные Люсиль оказались верными, так как они убедились в том, что многие румынские часовые еще спали на своих постах.

Немцы, она была вынуждена это признать, были очень хитры. Каждый самолет с трех сторон был укрыт стенами из мешков с песком и накрыт маскировочной сеткой.

В эту паутину были вплетены пучки пшеницы, из-за чего самолеты были не видны с воздуха. С высоты казалось, что это просто еще один участок пашни. Мастерские и полевые склады топлива были замаскированы аналогичным образом, они находились в промежутках между выстроившимися в линию самолетами.

Эти сооружения располагались на некотором расстоянии друг от друга на узкой полосе, которой, однако, хватало, чтобы самолет мог подрулить по ней до взлетно-посадочной полосы. Сама эта полоса была более широкой, и она была асфальтированной. Рядом с этой дорогой стояло пять зданий, где жили пилоты и обслуживающий персонал, плюс командный пункт, несколько хозяйственных построек и еще одно длинное сооружение, открытое с одной стороны, служившее пристанищем трем грузовикам, топливозаправщику, пожарной машине и машине командира. Все эти здания были специально сооружены таким образом, чтобы выглядели они как старые, покосившиеся от многолетних осадков крестьянские сараи, курятники и амбары.

С воздуха все это казалось, наверное, очередным крестьянским хозяйством. Почти невозможно было узнать в этом аэродром — зону, где сосредоточены самолеты и мастерские. А так как все здесь находилось на значительном расстоянии друг от друга, вся эта территория, по всей видимости, могла выдержать серьезную бомбардировку, не получив значительных повреждений.

Так как часовые спали, оказалось довольно просто проскользнуть через живую изгородь из кустов и зафиксировать расположение объектов. Когда они осматривались по сторонам, внезапно раздался громкий треск с помехами — это взревел громкоговоритель, установленный снаружи командного пункта, и на немецком языке был объявлен подъем. Из трех казарм стали, ковыляя, выходить мужики с заспанными рожами и потянулись к какому-то сооружению, которое, как решила Люсиль, являлось столовой. На них была серая форма люфтваффе, и Люсиль насчитала тридцать одного человека. Учитывая еще некоторое количество проспавших и людей, находившихся в здании штаба, Люсиль предположила, что подсчет ее информатора был довольно точным.

Ренфилд, придя в себя, уже был на чеку и, улучив минутку, набросал схему ангаров и зданий — довольно точную и умелую, подметила Люсиль; здесь выявились его способности инженера. Он подсчитал количество взрывных устройств, которые ему понадобятся, и рисуя, бормотал себе под нос их размеры и тип. Когда он сделал все необходимое, они поспешили скрыться, так как часовые начали просыпаться. Они проскользнули мимо охраны в свои машины. Люсиль снова повела машину, поехав обратно в гараж с мотоциклами. Там она выложила на полу макет аэродрома, воспользовавшись спичечными коробками и желтым мелом, которые нашла на верстаке. Она изложила свой план нападения, пройдясь по нему трижды. В третий, заключительный раз она заставила каждого вслух проговорить ей свои действия.

После чего приказала всем немного поспать. Харкер угрюмо молчал во время этой ее презентации и демонстративно недовольно и мрачно дулся, отправившись дремать в кузов грузовика и завернувшись там калачиком в одеяло, как ребенок, которого отругали.

Князь, помимо того, что стал настаивать на своем нападении на одну из казарм одному, без чьей-либо помощи, смотрел на нее, излагавшую предлагаемую ею тактику, с изумленной улыбкой, которая ее раздражала. После этого он ушел, погрузившись в последнюю свою книжную одержимость — в книги Жюля Верна. Он был уже на полпути к центру Земли.

Люсиль не чувствовала усталости, это было ее обычное состояние перед боем. Она лишь продолжала анализировать свой план, проходя его пошагово снова и снова и пытаясь представить себе, что может пойти не так и что пойдет не так. Ей очень хорошо было известно, что любой план может рухнуть, как только начинается стрельба.

Остальные тоже не могли уснуть, напряжение предстоящего боя действовало на всех как возбуждающий стимулятор. Кришан подсел к Ренфилду, готовившемуся к подрывам. Румын уже стал учеником этого шотландца и обсуждал с ним секреты этого ремесла, как студенты-художники, изучающие кубизм. Однажды, когда Ренфилд вновь не сдержался и затянул какую-то очередную грубую песенку, Кришан научил его дурно переведенной, но столь же скабрезной цыганской балладе.

Хория с Клошкой провели время за бутылкой вина, споря о преимуществах и гибельных разрушениях, которые несет с собой коммунизм, против того же самого в католицизме, получая кайф от этой беседы, как будто от самой трапезы. Словно они питались этими спорами, которые составляли смысл их существования, и они, казалось, сближали их обоих теснее, чем любую супружескую пару. И действительно, эти их постоянные перепалки напоминали Люсиль многие постоянно переругивающиеся между собою пары, которые день и ночь сражаются друг с другом, тем не менее, любя друг друга и оставаясь верными по гроб жизни.

Когда на улице стало достаточно темно, Люсиль приказала всем сесть в машины, и они выехали из Бакэу. Люсиль снова села за руль. Она слышала, как Ренфилд мурлыкал себе под нос какую-то развеселую мелодию на заднем сиденье катафалка. Его дьявольские устройства лежали в кузове ехавшего вслед за ними грузовика.

По дороге на них налетел грозовой ливень. Дождь стал барабанить ей по ветровому стеклу так сильно и так часто, что Харкеру пришлось кричать, чтобы его услышали.

«Дождь пошел!», заорал он ей, перегнувшись через Князя.

«Вы вечно Капитан Очевидность, лейтенант», ответила она.

«Может, стоит повернуть обратно», сказал он. «Попробовать как-нибудь в другой раз, когда погода прояснится».

«У г-на лейтенанта нет достаточного опыта подпольной работы, чтобы знать, что дождь — это друг диверсанта». Она понимала, что читает ему сейчас нотацию, как какой-нибудь препод студенту, и только получала от этого удовольствие. «Дождь скрывает шум нашего приближения. Если часовой не спит и на чеку, листья и ветки под ногами будут влажными, они не треснут и не хрустнут, выдав тем самым наши движения. Плюс снижается видимость. Караульные будут стараться где-нибудь укрыться от дождя и будут сокращать или вовсе пренебрегать своим патрулированием. Все будут стараться остаться внутри в зданиях, где тепло и сухо. Ну разве что ты можешь посчитать, что тебе будет слишком дискомфортно участвовать в акции…»

Тот заткнулся, проглотив любой возможный ответ. Ливень стал утихать, превратившись в моросящий дождь, и она свернула на обочину примерно в полукилометре от аэродрома. Люсиль остановила машину на поляне, расчищенной лесорубами, где вокруг пней валялись отсеченные ветви и бледные груды щепок. Поход через лес, как и ожидалось, оказался мокрым и малоприятным. Князь без оглядки шествовал сквозь дождь, шагая мимо сосен и берез во весь рост, ни разу не пригибаясь под ветвями, но каким-то образом умудряясь их обходить. Все остальные из-за дождя стали похожими на мокрых котов. Но вот Князя капли дождя обволакивали каким-то сказочным отблеском. Когда они достигли внешней границы аэродрома, Люсиль отвела Харкера в сторону.

«Этой ночью ты должен будешь вступить в бой с противником», сказала она ему. «Впервые в своей жизни, наверное. Говорю это тебе, как говорится, как мужчина мужчине».

«Уверен, что справлюсь, не ударю в грязь лицом, и ты останешься мною довольна», сказал он. «Как это и произошло тогда, той недавней ночью. Знаешь, в меня вообще-то попала пуля».

Она повернулась к остальным.

«Друзья мои, вы готовы ликвидировать охрану?», спросила она своих трех партизан. «Как вам известно, необходимо сделать всё тихо».

Кришан вытащил из кармана кусок провода и накинул его себе на шею. Люсиль увидела, как он сделал гарроту. Они расположились в развалинах старого особняка, где в углу стоял раскуроченный рояль, похожий на уродливую арфу. Остальная часть инструмента была порублена на дрова. Покопавшись в камине, Кришан вытащил оттуда остатки ножки из красного дерева, нарубил себе две деревяшки размером с кулак и прикрепил тонкую фортепианную струну длиной с метр к каждому этому куску дерева. До этого момента он не находил ей применения.

Двое других вытащили кинжалы, лезвия которых были окрашены в черный цвет, чтобы орудовать ими ночью. Все трое улыбнулись ей, они больше походили теперь на пиратов, чем на партизан. Вот и наступили времена, когда потребовались пираты.

«Когда закончите, возвращайтесь сюда к нам», сказала она. «Увидимся в месте сбора».

Они опустили на глаза свои вязаные шапки, поправив их так, чтобы можно было видеть сквозь глазницы, которые в них проделал и вышил Кришан. Он довольно ловко управлялся с иголкой и ниткой и некогда вручную сшил для Люсиль кожаную сумку в подарок ей на день рождения.

«Доброй охоты», сказала она, и они выскользнули в лес, тут же исчезнув во мраке. Харкер слегка толкнул ее локтем.

«Что это за проволока у Кришана на шее?», спросил он.

«Лучше самому это увидеть, чем описывать», ответила она. «Но с другой стороны, может, и наоборот». Она повела их к взлетно-посадочной полосе. На опушке леса, напротив зданий, они опустили на землю тяжелые сумки со взрывчаткой, которые нес каждый из них, и стали ждать возвращения братьев Маркс.

«Я бы мог им помочь», сказал Харкер.

«Они отлично со всем справятся», ответила она. «Не обижайся, но ты им будешь только мешать. Как и я».

Он не нашелся, что ей ответить. Они вчетвером стали ждать. Люсиль не могла не заметить, что Князь наблюдал за ней, как наблюдают за каким-нибудь животным, которого никогда раньше не видели. Как и она изучала его, впервые увидев. Несомненно, его интересовала этот ее аспект, с которого он никогда прежде ее не видел. Она ощущала это давление, это бремя, обусловленное главным образом ее собственной неуверенностью. Как получилось, что она чувствовала себя настолько уязвимой по отношению к его мнению и ожиданиям?

Во мраке послышался какой-то шорох, и рука Люсиль инстинктивно потянулась к Люгеру. Она стала вглядываться в деревья, пытаясь отделить их от того, что могло скрываться в темноте.

«Это наши», прошептал Князь. Люсиль не могла видеть то, что видел он, и осталась настороже. Затем тьму пронзил жалобный свист какой-то птицы — козодоя [жалобного]. Люсиль ответила тем же. У Харкера было свое оружие, американский пулемет Томпсона, он поднял его и направил в сторону леса, положив палец на спусковой крючок. Люсиль протянула руку и опустила ствол вниз.

Из темноты вышли три брата Маркса. На лицах у них были улыбки, а на одежде — кровь.

«Жалобные козодои — это не ночные птицы», сказала она Хории. «Свисти обычным козодоем или ухай совой».[29]

«Я не умею свистеть обычным козодоем», несколько смущенно ответил Хория.

«А сова у него получается больше похожей на овцу, испытывающую оргазм», сказал Кришан, и все тихо рассмеялись. Она повернулась к Ренфилду, который стоял, не шевелясь и не обращая внимания на дождь, лившийся на него.

«Готов, Ренфилд?» Он улыбнулся и поднял свою сумку с бомбами.

«Готов устроить тут им настоящий трах-тибидох», ответил он, и она знала, что он действительно способен это устроить.

«Приступай», приказала она. «И не забудь: оставшегося времени нам должно хватить, чтобы уйти отсюда. Как минимум полчаса».

«Тридцать минут, так точно», сказал он и бойко отдал ей честь. Затем он собрал сумки с бомбами, которые все остальные несли для него, и побежал к самолетам.

Люсиль подождала, пока он не скрылся из виду.

«Так, хорошо, подойдите ко мне, сказала она оставшимся. «Еще раз. Вот как мы будем действовать. Хория, ты пойдешь со мной к дальним западным казармам.

Я возьму на себя входную дверь, ты — черный ход. Казарма в центре — Харкер и Князь, Харкер с заднего входа. Кришан и Клошка берут на себя восточные казармы, Клошка — входные двери. По моей команде мы спереди бросаем по гранате».

«Или парочку». Клошка усмехнулся. «Чисто для смеха».

«Или три», добавила она и тоже улыбнулась. «После чего те, кто спереди, врываются внутрь и расстреливают всех, кто еще движется. Те, кто у заднего входа, занимаются только теми немцами, которым удастся вырваться оттуда. Они не должны входить в казармы. Иначе вас просто подстрелят свои же. Не лучший способ погибнуть. И смотрите, чтобы в вас не попали пули и осколки, вылетающие из стен и окон».

«А штаб?», спросил Харкер. «По-видимому, командир же у них там. Также, вероятно, там имеется и дежурный офицер, с которым тоже нужно будет разобраться».

«В штабе запасного выхода сзади нет», сказала ему Люсиль. «И я сказала Ренфилду приготовить нам кое-что особенное для тех, кто может оттуда выбежать, когда услышит, как мы работаем в казармах».

Она вытащила это из своей сумки и повела группу к лагерю. Они помчались к нему по открытой местности, отчего она вдруг испытала жутко неприятное чувство, однако этот участок они преодолели никем не замеченные. В штабной избе горел свет. Заглянув в окно, Люсиль увидела, что внутри этот домишко был разделен на две части; стена с дверью отделяли командный пункт спереди от, похоже, спального помещения сзади, где отдыхал командир. Харкер был прав: в командном пункте она увидела дежурного офицера, он спал за столом, его форменная гимнастерка люфтваффе была расстегнута, и перед ним стояла уже наполовину выпитая бутылка вина.

Перед дверью Люсиль ногой вогнала в землю деревянный кол. Она прикрепила к нему устройство Ренфилда. Это был кусок пластичной взрывчатки, прикрепленный к сломанной лопате и спереди начиненный гвоздями и винтами. Она воткнула его в землю таким образом, чтобы это железо было обращено к двери, а затем натянула от взрывного детонатора к дверной ручке провод. Когда кто-нибудь откроет дверь, детонатор сработает, и эти металлические куски со скоростью несколько тысяч футов в секунду полетят в того, кому не посчастливилось оказаться в этот момент в дверном проеме.

Она проверила, туго ли натянут провод, и повернулась к остальным, следившим за нею: «Охрененная растяжечка», прошептала она намеренно с акцентом, и все улыбнулись, даже Князь.

Установив свою мину-ловушку, Люсиль повела группу к казармам. Эти три здания выстроились в ряд по-военному аккуратно и точно, они все были одинаковыми и похожими друг на друга, словно одетыми по форме, несмотря на то, что были замаскированы под крестьянские дома. Столовая была такой же. Везде было темно.

Люсиль проверила, все ли заняли свои позиции. Она знала, что Харкер обиделся на то, что его отправили сторожить черный ход, а не атаковать спереди в дверь, но она назначила ему эту роль намеренно — именно для того, чтобы поставить его на место.

Заняв позицию у входа в восточную казарму, она увидела Клошку и Князя, наблюдавших за ней, оба они прятались в тени. Везде вокруг под лунным светом серебряным облаком висел густой туман.

Она вытащила из сумки с боеприпасами гранату и показала ее им, чтобы они это увидели. Князь одарил ее своей волчьей улыбкой. Клошка усмехнулся, и она увидела, как блеснул его золотой зуб, когда он поднял свои две гранаты. Она выдернула чеку, опустила спусковой рычаг гранаты, повернула ручку двери и медленно приоткрыла дверь казармы.

Кивнув Князю и Клошке, она бросила свою гранату внутрь, захлопнула дверь и, упав, растянулась на земле.

Последовавшим вскоре взрывом выбило стекла из окон, и она почувствовала, даже лежа в грязи, как сотряслась земля. Затем последовало еще два взрыва и душераздирающий пронзительный крик. Она не обратила на это ни малейшего внимания и вошла внутрь. Сделав это, она услышала еще один, чуть более приглушенный взрыв. Штаб.

Кто-то открыл дверь, ведущую к собственной погибели.

В казарме она увидела несколько опрокинувшихся двухъярусных коек, в воздухе летали перья — остатки разорванной подушки. Повсюду среди обломков валялись трупы, но только в передней части помещения. Из-за белого пуха, летавшего в воздухе, здесь все было похоже на какой-то сувенирный снежный шар на празднике, устроенном на седьмом круге ада.

В задней же части казармы человек 5–6 уже начали подниматься, оправившись от шока. Она открыла по ним огонь. Один из них, который потянулся к автомату, висевшему у него на койке, стал первой ее жертвой. А затем и все остальные, пока она шла по центральному проходу, стреляя в оглушенных взрывом, ошеломленных и раненых. Ответного огня не последовало. Она открыла черную дверь, и внутрь вошел Хория. Он оглядел казарму и с уважением кивнул. Она перезарядила оружие, и они вдвоем сделали по контрольному выстрелу в голову в каждого из солдат.

Выйдя наружу, под очищающий дождь, она снова перезарядилась. Князь только что вышел вместе с Харкером, а Клошка с Кришаном выходили из восточного здания.

Князь быстро вошел в штабной домик, перешагнув через труп, свесившийся над порогом. Раздался еще один крик, резко прервавшийся посреди вопля.

Все собрались перед зданием штаба. Вышел Князь и тоже присоединился к ним, и, как обычно, он был весь в крови. Люсиль взглянула на его только что вновь испачканную одежду, пропитанную ярко-красной кровью.

«Возможно, стоит снабдить вас чем-то вроде спецодежды, которую можно будет потом выбросить», сказала она ему, после чего повернулась к Харкеру. «Вам нужно обыскать штаб в поисках какой-нибудь ценной информации, лейтенант?»

Он кивнул.

«И не забудьте оставить там несколько подарочков от Ренфилда, чтобы уничтожить все следы того, что это дело рук Князя», добавила она.

Харкер сунул руку в собственную сумку с подрывными устройствами и вытащил оттуда несколько зажигательных шашек. Люсиль открыла ему дверь штаба, а Кришан с Клошка оттащили в сторону труп дежурного офицера. Заглянув внутрь, Харкер не смог скрыть своего минутного омерзения от увиденного. Люсиль увидела на стене брызги крови.

«Нужна помощь?», спросила она, шагнув к нему, намереваясь войти внутрь за ним следом.

«Не надо тебе это видеть», сказал он ей, преградив ей путь.

«Спасибо, что оберегаешь мои нежные чувства», сказала она со всей язвительностью, какую только смогла выразить, оттолкнув его и пытаясь войти внутрь.

Но тут ей на плечо легла сдерживающая рука Князя. Как будто ее схватила какая-то каменная скала. Он наклонился к ней и заговорил ей на ухо. Она не почувствовала никакого дыхания, лишь один только его голос.

«Я предпочел бы, чтобы вы не видели плачевные результаты моих действий», сказал он. Она отступила, и Харкер вошел один.

Люсиль повернулась к Князю: «Вы что, тоже пытаетесь защитить мою хрупкую натуру?»

«Скорее, это моя попытка защитить себя самого от собственного чувства неловкости», ответил он.

«Мы оба что-то слишком чувствительны для наших времен», сказала она и получила в ответ от него улыбку.

Харкер вышел из штаба. У него за спиной раздалась вспышка — это воспламенились «зажигалки».

«Операция завершена», объявил Харкер, запихивая в сумку стопку бумаг. «Дело сделано».

«Мои поздравления», сказала ему она, на этот раз без сарказма. Она оглядела группу, пересчитав людей. «А где Ренфилд? Он уже должен был вернуться».

«Я схожу за ним», вызвался Харкер.

«Нет», покачала головой Люсиль. «Это я должна сделать. Все остальные — идите к машинам. Встретимся там».

Ей было видно, что Харкер хотел что-то ей возразить, но, к его чести, сдержался и присоединился к остальным, побежавшим к машинам.

Люсиль пересекла взлетную полосу и пошла по подъездному пути самолетов, миновав защищенные маскировкой ангары. Сильный дождь прекратился, но грязь у нее под ногами густым пудингом липла к ее сапогам, отчего они с каждым шагом становились все тяжелее. Промокшая одежда прилипала к телу, отчего холод пронизывал ее до костей. Она отчетливо чувствовала, что адреналин, до сих пор ее подпитывавший, стал спадать. В каждом из ангаров из мешков с песком она стала искать потерявшегося Ренфилда, выкрикивая его по имени. Ей показалось, что она что-то увидела за четвертым ангаром, какое-то движение в темноте.

Она подняла пистолет, положив на курок палец и пытаясь разглядеть движущуюся фигуру. И тут она внезапно вырвалась из темноты — это был Ренфилд на велосипеде.

Он резко затормозил рядом с ней, с заносом велосипеда, как хвастающийся ребенок. Лицо его сияло свойственной ему идиотской улыбкой.

«Смотри, что я нашел!», гордо воскликнул он.

«Мы ждали тебя», упрекнула она его.

«Я нашел еще кое-что», сказал он. «Ха, склад боеприпасов. Ого-го, щас рванет!»

И в этот момент взорвался первый самолет. У него, должно быть, был полный бак топлива, о чем свидетельствовал огромный оранжево-желтый цветок пламени, распустившийся в воздухе. В небо взлетели факелы из пучков пшеницы и куски самолета.

После чего взорвался следующий, еще одним огненным цветком, таким же, как и первый. Третий же превзошел предыдущие, и небо озарилось пожарищем от груды подпрыгнувших бочек, скорее всего, с запасным топливом. Бурлящий огненный шар с ревом поднялся в ночное небо, мешки с песком неуклюже полетели в стороны, как согнанные с места ласточки, снопы пшеницы вспыхнули и загорелись, и по небу на землю поплыли искры, яростным и жгучим подражанием снежинкам.

Люсиль застыла на месте, ожидая следующего извержения. И поэтому она не увидела приближающуюся машину. Именно тогда она вспомнила о сарае, в котором находился автомобильный гараж. Накануне, когда они разведывали местность, там было шесть машин: три грузовика, топливозаправщик, пожарная и штабная машины. А сегодня, когда они проходили мимо этого сарая, она заметила только пять — и только грузовики, машины там не было. Это была ее ошибка.

И тут до нее также дошло, что она не заходила в здания и не подсчитывала людей. И теперь она не знала точно, сколько именно немцев были мертвы и, что еще важнее, сколько же их исчезло.

Она стала проклинать себя, когда в свете пламени, отбрасываемого горящими самолетами, появилась машина. Люсиль увидела, что из всех четырех ее окон высунулись нацистские офицеры, таращась на развевающееся пламя. Возможно, они возвращались с вечеринки, где праздновали чей-то день рождения, или повышение по службе, или же отмечали излечение кого-нибудь из них от гонореи. Это не имело теперь никакого значения. Она обязана была проверить местный кабак, контролировавшийся немцами.

Эти мысли пронеслись у нее в голове, и на несколько секунд она неподвижно замерла на месте. И она стояла так до тех пор, пока не увидела вспышки выстрелов из машины, мчавшейся прямо на них с Ренфилдом.

Если немцы и были пьяны до того, как увидели, как взрываются их самолеты, то после этого они быстро протрезвели и теперь целились из своих пистолетов в единственно доступные им цели — в женщину и мужчину, стоявших перед ними и освещенных ослепительными огнями горящего аэродрома.

Пули, ударявшиеся в землю вокруг Люсиль и Ренфилда, стали забрызгивать их грязью. Одной рукой она отпихнула Ренфилда, так, что он оказался у нее за спиной, а другой подняла пистолет и прицелилась в несущуюся навстречу машину. Все три ее пассажира и водитель высунули из окон свои пистолеты. И из этих пистолетов в нее летели пули.

ИЗ ВОЕННОГО ДНЕВНИКА ДЖ. ХАРКЕРА

(Расшифрованная стенография)

Боже правый, она просто потрясающая. Ничего подобного я не видел на свете. Она удивительный экземпляр. Признаю, что в последнее время я был немного зол на нее, за испытанные мною многочисленные унижения и многие другие прегрешения с ее стороны. Но после того как я собственными глазами увидел, как она действует на этом проклятом взрывающемся аэродроме, мои чувства к этой девушке — нет, к этой ЖЕНЩИНЕ! — усилились в разы.

Мы возвращались к своим машинам, как предложила нам это сделать Люси (я больше не могу употреблять слова «дорогая» или «милая», думая о ней; нужно будет подыскать какое-нибудь другое слово). Когда нам уже стали видны катафалк и грузовик, мои опасения за нее, оставшуюся там одну в поисках задержавшегося Ренфилда, возросли настолько, что я заставил себя остановиться.

«Я возвращаюсь», сказал я остальным. «Ренфилд на моей ответственности».

«Я с вами», вызвался Дракула.

Я повернулся к Хории: «Ждите нас здесь, в машинах. Мы мигом». Он кивнул, и я отправился назад тем же путем, которым мы пришли.

Подойдя к аэродрому, мы услышали взрыв. Вздымающееся в небо пламя сделало лес перед нами четким и рельефным, и стволы деревьев чернели на фоне этого преждевременного рассвета.

Затем раздался грохот еще одного взрыва, за которым последовал еще более мощный взрыв. Пока что оснований для тревоги не было, как я и ожидал, так как взрывы были результатом трудов Ренфилда. Но затем раздались выстрелы. Это меня подстегнуло, и я помчался вперед. Вампир тут же меня обогнал, и мне пришлось сильно поднажать, чтобы догнать его.

Он остановился там, где кончался лес, и начиналось расчищенное от деревьев пространство — рулежная дорожка для самолетов. Раздался новый взрыв — это взорвался еще один самолет, и я увидел хвостовую часть, вылетевшую из облака мешков с песком.

Однако все наше внимание было обращено на Люси, которая стояла прямо по центру рулежной дорожки и целилась в серый немецкий штабной автомобиль, мчавшийся к ней и к Ренфилду, который стоял у нее за спиной и пялился на пожарище, которое сам же и устроил. Из открытых окон машины торчали четыре руки, паливших четырьмя пистолетами в Люси — сцена прямо из какого-нибудь фильма про янки-гангстеров.

Но она твердо стояла на месте, озаряемая ярким светом огня горящего аэродрома, плясавшего желтой мерцающей иллюминацией. Она не дрогнула, когда почти шквальным огнем пули стали ударять в грязь и свистеть вокруг нее в воздухе. Спокойно прицелившись, она выстрелила, как будто жужжавшие у виска пули были лишь каплями дождя.

Она выстрелила, и лобовое стекло немецкой штабной машины разлетелось вдребезги. Водитель, очевидно, был ранен, так как автомобиль занесло, и он накренился на бок, летя прямо на Люси. Она же так и не дрогнула, а вместо этого воспользовалась этой возможностью, чтобы выстрелить в двух пассажиров с ближней к ней стороны. Машина прокатилась еще некоторое расстояние и остановилась. А затем, с невероятным хладнокровием, она перезарядила пистолет свежей обоймой, обошла машину и выстрелила несколько раз в заднее окно, убив оставшихся нацистов.

За этим потрясшим меня событием последовал мощный взрыв, раздавшийся за самолетами и цистернами с топливом. Трассирующими следами взмыли в воздух взорвавшиеся боеприпасы, захлопали патроны стрелкового оружия, и раздалось несколько более крупных взрывов — это сдетонировали бомбы.

Мы с Дракулой побежали через поле и вскоре оказались рядом с Люси и Ренфилдом. Сквозь грохот взрывов боеприпасов, оставшихся самолетов и залпов горящего топлива она что-то крикнула Ренфилду в ухо. Тот ответил тем, что бросил под штабную машину одно из своих устройств. Когда мы уходили, машина у нас за спиной взорвалась. Мы уже настолько свыклись с огненным хаосом, воцарившимся вокруг, что даже не оглянулись назад. Ну, за исключением Ренфилда, который всегда обязательно замешкается, чтобы поглазеть на пылающие последствия своей мастерски выполненной работы.

У катафалка трое товарищей Люси встретили ее, как вернувшегося героя, кем она, вообще-то, и действительно являлась. Лицо у нее было черным от пятен пороха и сажи, волосы в беспорядке спутались, они были мокрыми и блестящими, и теперь она была похожа на какую-то свирепую амазонку. Я никогда еще не был так очарован этой великолепной девушкой, простите, как я уже говорил раньше — ЖЕНЩИНОЙ.

Ренфилд с некоторой неохотой залез на заднее сиденье катафалка. «А нельзя ли немножко задержаться и посмотреть шоу?», спросил он.

«Извини», сказала ему Люси. «Но пора ехать, пока о случившемся не прознало местное ополчение, которое скоро сюда прибудет и испортит нашу маленькую прогулку».

Люси села в кресло водителя, я занял пассажирское сиденье, а между нами сел Дракула. Она выехала с аэродрома, остатки которого полыхали у нас за спиной.

Я не мог удержаться и оглянулся, посмотрев на развеселый бардак, который мы тут устроили, и не без удовольствия. Представьте себе, наш маленький отряд уничтожил целый аэродром. Пусть небольшой аэродром, но все же. Ребятки в Лондоне определенно вынуждены будут воздать мне должное уважение после такого подвига.

Дракула внимательно рассматривал Люси, как будто она была каким-то редким в ботанике видом растения, который он только что открыл — и это было недалеко от истины.

«Неужели все современные женщины такие, как вы?», спросил он ее. «Или вы исключение, достойное подражания, как Екатерина Великая?»

«Вы читали о ней?», спросила Люси.

«Мы с ней были…» Дракула сделал паузу. «У нас с ней были дружеские отношения. Она была внушающей уважение и восхищение женщиной, во всех отношениях. Как, очевидно, и вы».

Люси не могла скрыть своего восторга от такой высокой его оценки, а я не мог сдержать ревность, которую почувствовал в этот момент. Мы не стали возвращаться в гараж, но прокатались всю ночь, к моему большому сожалению, так как мне не терпелось осмотреть мотоциклы в салоне. Я питаю особое пристрастие к этому виду транспорта. Но нам нужно было оказаться как можно дальше от места нашего партизанского рейда.

Дракула ехал молча, читая книгу. У него, должно быть, было феноменальное зрение, так как лампочки на приборной панели едва давали какой-то свет, по крайней мере для того, чтобы можно было читать. Я углубился в собственные размышления, вернувшись к своему прежнему решению отыскать способ повлиять на Люси в отношении моих чувств к ней, обратив на себя ее внимание.

Ведь мы же идеально подходим друг другу.

ОТРЫВОК ИЗ НЕОПУБЛИКОВАННОГО РОМАНА ЛЕНОРЫ ВАН МЮЛЛЕР «КНЯЗЬ-ДРАКОН И Я»

Какими бы уставшими ни были диверсанты, остаточные явления от возбуждения после спасения от гибели делали утро после каждой акции периодом бессонницы, так как партизаны настолько переполнены этой остаточной энергией, что все равно не в состоянии уснуть.

Что касается Люсиль и Харкера, то они, если и не сблизились вновь, то, по крайней мере, достигли эмоционального равновесия. Его вожделения удалось обуздать, сдерживая его на некотором расстоянии, и из сострадания она пошла на ответные уступки, относясь к нему, как к брату. По крайней мере, так она считала до этого момента. Но нет, этот британчик был туп, как пробка.

По дороге к следующему убежищу отряда Харкер улучил момент, когда они заправлялись, и отвел ее в сторону. Он был в пылу страсти и сказал ей, что, как ему показалось, Люсиль никогда не была так прекрасна, как тогда, когда ее волосы были безумно перепутаны, лицо испачкано пятнами пороха, а глаза горели яростным гневом, и она поливала врага градом пуль из своего длинноствольного Люгера. Она могла ответить ему лишь вздохом, и он до конца поездки больше уже ничего не говорил.

Следующей ночью, когда он строчил что-то в своем проклятом дневнике этими своими куриными иероглифами, которые называл стенографией, Люсиль услышала, как он сказал вслух (как он это обычно делал, когда что-то записывал в дневник): «Она истинная девушка и только усиливается, меняясь в лучшую сторону, под давлением трудностей, способных уничтожить натуру более слабую».

Тем не менее, он соблюдал границы, установленные Люсиль, относительно избежания физических контактов. Когда они прибыли в это новое свое убежище, Харкер попытался поздравить ее с успехом на аэродроме, слегка ее обняв: «Молодец! Ах, честно скажу, это было великолепно», заявил он.

Люсиль тут же отстранилась, и англичанин, почувствовав себя неловко, виновато взглянул на нее, и из-за этого его щенячьего взгляда Люсиль испытала укол вины. И разозлилась на себя, даже больше, чем на Харкера.

Она думала, что их отношения, наконец, обрели оптимальный рабочий характер, удовлетворявший их обоих и свободный от каких-либо эмоциональных проблем. Они были уже взрослыми людьми и должны были жить и поступать как взрослые. Она думала, что этот вопрос был решен раз и навсегда. Но англичанин был тупым и непонятливым щенком.

В общем и целом, они, вшестером, составляли теперь единую грозную команду и создавали немало трудностей противнику, что доставляло всем радость. Единственной тенью, нависавшей над их борьбой, были сообщения для Харкера, прикреплявшиеся к грузам, сбрасывавшимся с воздуха. На другом конце связи сидел приятель англичанина, который отправлял ему записки (зашифрованные, конечно). Сообщения с родины, в основном касавшиеся немецких бомбардировок родной страны, и иногда в них упоминались общие знакомые, погибшие при бомбежках или в “настоящих сражениях”.

Несмотря на это взаимное мирное соглашение, Харкер все же умудрялся находить новые поводы ее раздражать. Его лекции о войне она, наконец, однажды прекратила тем, что спросила его, скольких человек он убил лично, лицом к лицу. Его ответом было лишь хмурое молчание.

Последними факторами раздражения были его постоянные расспросы об отце. Один за другим шли вопросы, касавшиеся «профессора», и ей становилось ясно, что все внимание англичанина было приковано ко временам и событиям, описанным в этом проклятом романе.

Его любопытство вторило ей самой, но она давала ему лишь скудную информацию и отказывалась отвечать на большинство его вопросов. Несмотря на то, что в течение многих лет она сама приставала к отцу с такими же самыми вопросами, ей не хотелось открывать Харкеру то, что ей было известно. Она чувствовала себя обязанной охранять частные секреты отца столь же строго, как это делал и сам старик. Если бы она что-то рассказала Харкеру, то это могло бы сойти за предательство.

В первую ночь после акции на аэродроме, его приставания стали слишком сильными, и она сбежала на крышу их нынешнего дома, где они скрывались. Они укрылись на верхнем этаже административного здания в центре города. Это была бывшая резиденция и штаб-квартира «короля орехового дерева» Румынии, венгра по имени Ференц Дежё Блашко. Это принадлежавшее ему здание было вторым по высоте в городе, ровно на шесть дюймов ниже шпиля католической церкви в двух кварталах отсюда. Такое архитектурное исключение из правил было согласовано с местной епархией.

Под его бывшими апартаментами находились шесть этажей офисов предприятия ореховой мебели. Блашко, активный и громкий антифашист, видя надвигающуюся катастрофу, продал все и сбежал за границу, выбрав местом своего обитания — кто бы мог подумать! — город Гранд-Рапидс в Мичигане.

Местные партизаны предложили им его бывшие апартаменты в качестве временного убежища. Они были богато оформлены ореховым деревом: паркет, панели от пола до потолка, декоративные потолки, и, да, вся мебель была ручной работы из резного дерева — орехового!

По сравнению с другими их конспиративными укрытиями, это убежище было довольно шикарным, лучше, чем многие из их предыдущих мест пребывания.

Люсиль поругалась с Харкером, сказав ему, чтобы он обращался за ответами на свои вопросу к ее отцу, и бога ради оставил ее в покое. Он отстал и занялся тем, что начал передавать свои ночные радиосообщения. Каждую ночь он отправлял рапорты своим руководителям из разведки SOE: о военных приготовлениях на местном уровне, о передвижениях войск, их вооружении, информацию, собранную другими ячейками Сопротивления, а также почерпнутую из собственных наблюдений.

На этот раз он передавал то, что они обнаружили в штабе люфтваффе. Так что он был пока что довольно занят, предоставив Люсиль самой себе. Она собиралась расспросить кое о чем Князя, который устроился в библиотеке Блашко и набирал себе очередную стопку книг, чтобы развлечь ими себя. Она понаблюдала за тем, как он просматривает полки, перебирая книги, и увидела радость в его глазах. Она решила его не беспокоить и вернулась к остальным.

Но тут братцы Марксы затеяли громкий спор о том, вступят ли в войну американцы. Отчаянно желая тишины и покоя, она поднялась по лестнице на крышу.

Там уже находился Ренфилд, отказавшийся от апартаментов, потому что все это темное дерево не давало ему покоя. Он постелил себе под звездами, и Люсиль позавидовала ему. Ночь была нежной и мягкой, в воздухе уже чувствовалось шепчущее дыхание лета. Лишь несколько маленьких облачков плыли по ясному и чистому в прочем звездному небу.

На кухне Люсиль обнаружила изящную белую фарфоровую чашку и заварила себе чай в чайнике. Она взяла его с чашкой с собой на крышу. Она предложила Ренфилду принести чашку чая и ему, но он уже был в некоммуникабельном состоянии отключенного сознания. Отойдя от него и подыскав себе удобное место в уголке на крыше, она налила себе чашку и выпила ее одним быстрым глотком. Чай был горячим, но она справилась.

А затем она стала пристально смотреть в чашку, на чаинки, как это она всегда делала. Но увидела она лишь темное их скопление с одной стороны. Гадание по чаинкам, как учила ее одна ирландская ведьма из Долки [пригород Дублина — Прим. переводчика], основывалось на толковании читателем узоров, образовывавшихся в чашке. А получались иногда определенные образы, символы. Птицы означали хорошие новости. Но вот другие фигурки — кошки, собаки, хищные животные и птицы, змеи — гадалка могла толковать весьма вольно. Символы могли быть сформированы как темной массой, то есть чаинками на белом фоне, либо же на них можно было смотреть в другом аспекте, толкуя их наоборот, то есть читая белое пространство.

Но теперь она не видела ничего ни там, ни там. Лишь черный комок неопределенной формы. Она подумала, что ошибка заключалась в ее технике и попыталась расслабиться, чтобы разум ее открылся всем сферам вокруг нее.

Она выплеснула чаинки и налила себе еще чашку чая и стала на этот раз медленно его пить, чтобы внешняя суета не мешала чувствительности, которая была ей необходима для толкования. Люсиль осторожно начала читать, начиная с настоящего, текущего положения, следуя от ручки и двигаясь вниз по спирали узора, по часовой стрелке. И снова она не увидела ничего, кроме темного комка чаинок, сбившихся с одной стороны чашки. Она сосредоточилась на этом скоплении влажных листьев. Ничего.

Люсиль попыталась вспомнить, чему ее учила ирландская ведьма — крошечная беззубая женщина с таким сильным акцентом, что Люсиль приходилось просить ее повторять сказанное три-четыре раза. Что же она упустила в ее обучении?

Она попробовала еще раз. Ренфилд теперь смотрел на нее, и она отвернулась от него. Люсиль всегда старалась не демонстрировать публично свои способности, зная, что может столкнуться либо с насмешками, либо со страхом.

Налив себе еще одну чашку, и вылив на этот раз чай в блюдце, так как выпить еще больше означало лишь то, что ей придется часто бегать в туалет, она сосредоточилась на результатах. И вновь она увидела лишь бесформенную массу, пусть и в другом направлении — от ручки, но все равно не поддающуюся толкованию. По крайней мере, для нее.

И тут она спохватилась. При каждой новой попытке толкования скопление чаинок находилось на разных сторонах чашки. Могло ли это что-нибудь означать? Как жаль, что ей не удалось поучиться подольше у своей наставницы. Но ведьма также читала курс Таро, и Люсиль тогда торопилась изучить карты, чтобы предсказать будущее своих отношений с одним английским оперным баритоном.

Что же именно она упустила? И тут внезапно ее осенило. При каждом новом толковании собрание чаинок находилось на восточной стороне чашки, независимо от того, как сидела Люсиль. Она подошла к восточной стороне крыши и выглянула наружу, в ночной мрак.

Перед ней раскинулся небольшой городок, казавшийся таким тихим и мирным. Единственное, что напоминало тут о войне, это были плотные шторы — светомаскировка, превратившая окна в светившиеся по контуру узкие полоски вокруг квадратов и прямоугольников. Она подумала о том, как за такими окнами люди могут жить своей обычной, будничной жизнью.

Она не была настолько наивной, чтобы думать, что они не в курсе о смертях и разрушениях вокруг себя, подбирающихся и к ним. Но она позавидовала их недолговременному покою в кругу семьи и друзей, их упорядоченной, довольной жизни. Ей так хотелось пусть даже короткой передышки от вечного напряжения и убийств.

Погруженная в чувство жалости к себе (а это бывало с ней редко), она увидела вдруг, как целый район города внезапно стал абсолютно темным.

Случайное везение, предчувствие. У Яноша была любимая фраза: «Случайность и везение — только на них я и полагаюсь». Это была его постоянная присказка на счастье. Люсиль в это не верила. В условиях войны нет, это не годилось.

Но факт был налицо: если бы она не поругалась с Харкером, если бы ей не надоели эти вечные споры братцев Марксов, если бы она не отвернулась от Ренфилда, если бы она не решила погадать на чаинках именно в эту самую ночь, если бы она не встала сейчас здесь, мечтая о жизни, которой у нее не было…

Интуитивное, случайное важное открытие. Может, ее любимый Янош был не так уж и далек от истины.

Свет вдруг снова загорелся. В небольшом микрорайоне города, всего в четырех или пяти кварталах, неподалеку от того места, откуда она сверху смотрела на городок. Может, просто электричество отключилось в результате аварии?

Но затем вдруг стал темным еще один микрорайон. Рядом с предыдущим, должно быть, примерно в шести других кварталах. Она тревожно вгляделась в этот большой черный квадрат, пока его приглушенные огни вновь не зажглись. А затем в еще одной части городских зданий погас свет, и снова рядом с предыдущей зоной отключения, на этот раз ближе к ним, всего в трех кварталах от того места, где они скрывались.

Вот это последнее обстоятельство окончательно превратило ее любопытство в тревогу.

«Ренфилд! Хватай свои вещи! Нужно уходить!» Она помогла ему собраться. «Брось на фиг эту свою постель! Пошли!»

Она стала толкать его к двери, ведущей на крышу, и они побежали вниз по лестнице. Оставив его в вестибюле, она ворвалась в апартаменты. Харкер по-прежнему сидел у своего передатчика, отбивая шифровки. Она сдернула у него с головы наушники, вырвала наскоро сымпровизированную антенну и вырвала из стены шнур электропитания.

«Кончай свою передачу!», крикнула она ему в изумленное лицо. «За нами уже почти пришли! Нужно бежать!»

Три братца Маркса ошеломленно уставились на нее.

«БЫСТРО!», закричала она.

А потом погас свет.

Люсиль выругалась. Они быстро собрали свое оружие и вещи, шаря в темноте, пока Хория не нашел свой фонарик. Князь спокойно уложил несколько отобранных им книг в чемоданчик, который он реквизировал во время рейда на гестапо. Харкер закрыл свой передатчик. Люсиль схватила собственную сумку, и они поспешили к лестнице.

Ренфилд ждал их на лестничной площадке, как брошенный родителями ребенок, не сходя с места, пока кто-нибудь его не заберет. Люсиль взяла его за руку, и они бросились вниз по лестнице, которую Хория освещал своим фонариком.

По пути она рассказала им, что увидела на крыше.

«Ничего не понимаю», сказал Хория. «Ну, у кого-то просто отключилось электричество. Такое постоянно у нас происходит. С проводкой полный швах».

«Электричество отключалось намеренно, по схеме. Секторами, по одному каждый раз», сказала она им.

Она пояснила, что этот метод используется армией и тайной полицией для поиска тайных радиопередач. Она слышала об этой тактике, которую гестаповцы применяли против Сопротивления в Париже. Как только они обнаруживали подозрительный сигнал, то отключали электричество в определенных районах. Если одновременно с этим подозрительная передача прекращалась, это означало, что передатчик находится в этом районе. Если он продолжал работать, они двигались дальше, пока не находили нужный сектор города.

Именно это в данный момент и происходило. И ужасное совпадение, что, когда Люсиль остановила передачу Харкера, то погас свет, означало, что их местонахождение обнаружено.

«Какая умная военная хитрость фрицев», сказал Князь.

«И смертельно опасная», ответила Люсиль.

Они добрались до выхода на улицу и остановились у дверей. Снаружи было чуть светлее, чем на лестнице, но не намного.

«Как они смогут нас найти?», спросил Клошка.

«Обыскивая дом за домом», ответила она. «Вероятно, они находились на границах каждой зоны поиска. И после того как сигнал исчез, они начнут нас искать».

Это тут же подтвердилось. Когда они стали пробираться по тротуару к первому же перекрестку, на улице справа показались фары.

«Грузовики!», закричал Кришан. Машины были в трех кварталах от них. Затем свет фар, блеснув, упал на угол слева от них, уже в двух кварталах. Фары были наполовину затемнены в целях светомаскировки, придавая грузовикам мрачный вид, даже зловещий.

Катафалк и грузовик с яблоками находились в старом авторемонтном гараже в трех кварталах от здания, где они скрывались, если идти прямо. Харкер повел группу туда, стараясь держаться самых темных мест. Они осторожно, но поспешно миновали первый квартал.

Люгер Люсиль висел у нее на шее на шнурке, и она сняла его с предохранителя, держа пистолет на уровне пояса, наготове.

Подойдя к следующему углу, они прижались к стене. Кришан, умевший действовать скрытно, пробрался вперед и выглянул, чтобы посмотреть, чисто ли впереди.

Люсиль услышала, как он выругался себе под нос, быстро убрав голову обратно.

«Часовой», сказал он им.

Люсиль и Харкер тоже выглянули. Да, там стоял один-единственный солдат-румын и курил, поставив винтовку рядом с собой. Харкер потянулся к пистолету, но Люсиль рукой сдержала его.

«Выстрел только привлечет к нам внимание других военных», предупредила она.

Кришан вытащил свою гарроту, посмотрел на часового, а затем повернулся к Люсиль за разрешением. Было очевидно, что Люсиль сместила Харкера с поста командира, и партизаны вновь смотрели на нее как на того, кто принимает решения. Харкер не стал выражать недовольство и, похоже, согласился с таким разворотом. Может, со временем он станет более достойным командиром.

«Позвольте мне», прошептал Князь. Она кивнула Князю. Тот шагнул за угол и спокойно, как ни в чем не бывало, зашагал к часовому.

«Стой, кто идет!» Часовой схватил винтовку и прицелился в вампира. Но к этому моменту Князь был уже всего в шести футах от солдата. Подняв руку, вампир пристально посмотрел на него.

«Ты проверил наши документы, и они оказались в порядке», сказал он часовому.

«Можете идти дальше», сказал загипнотизированный солдат. Люсиль вместе с остальными начала выходить из тени.

«В чем дело?», послышался чей-то голос, и появился другой солдат, застегивавший на ходу ширинку штанов. Он подошел к Князю. Сердце Люсиль упало. Охренеть, подумала Люсиль, попались всего лишь из-за того, что какой-то румынский рядовой отошел со своего поста поссать. Она хлопнула по плечу Кришана.

Тот отреагировал немедленно. Три шага, быстрых и тихих, как у кошки, и он оказался за спиной второго часового. Скрестив руки, он набросил струну, свернутую петлей, ему через голову на шею. Люсиль сомневалась, что обреченный солдат вообще это увидел. Что — серебряную струну, блеснувшую у него перед глазами?

Кришан дернул руками, опустив их к поясу, одним сильным движением затянув петлю из фортепианной струны.

Она рассекла часовому шею, как масло ножом. Раздался щелчок, когда струной ему перебило шейные позвонки. Голова упала ему на грудь и полетела на землю.

Кришан ударом колена отбросил от себя труп. Из обрубка шеи выплеснулась кровь с последними ударами гибнущего сердца: один, второй, третий ярко-красный всплеск, а затем все прекратилось.

Люсиль услышала, как Харкер прошептал: «Охренеть…»

В тот же самый момент и Князь приблизился к часовому, стоявшему перед ним. Тот потряс головой, как будто просыпаясь, но мгновенным движением Князь схватил его за шею и за руку. Без всякого видимого усилия вампир швырнул часового вверх, и тот взлетел в воздух, до самых окон второго этажа. Тело пролетело дугой по улице и с влажным стуком рухнуло головой вниз на мостовую. Хория бросился к нему, проверить, мертв ли он.

Харкер, разинув рот, все еще смотрел на оторванную голову, шлепнувшуюся на мостовую и вставшую там на попа, глядя на них серым своим лицом, с сигаретой, все еще светившейся в губах, искривившихся в предсмертной гримасе.

В воздухе еще стоял сильный запах крови, а Кришан тем временем снял с обезглавленного трупа гимнастерку. Клошка же отделил от головы каску. Люсиль взяла винтовку часового. К ним подошел Хория, вытиравший лезвие кинжала. «Харкер, иди вперед», приказала Люсиль, выводя его из шока. Он двинулся через перекресток.

Люсиль с остальными бойцами последовала за ним, Кришан повел с собой Ренфилда.

Люсиль опасалась, что Ренфилд может в любую минуту затянуть какую-нибудь свою песню и выдать их. Она не была уверена, что с ним сделает, если он так поступит.

Перережет ему горло? Чтобы спасти отряд и выполняемую им задачу? Она надеялась, что ей не придется принимать такое решение.

Следующий перекресток охранялся двумя рядовыми и ефрейтором. Все трое сидели на капоте стоявшей там машины и курили сигареты. Прислонив винтовку к крылу.

Люсиль никогда бы не позволила своим людям держать оружие так далеко от себя.

Харкер спрятался в тени. «Их слишком много для Князя, по-моему».

Они с Люсиль повернулись к вампиру.

«Не могу дать вам гарантии, что никто из них не выстрелит и не предупредит своих, которые после этого могут к нам сбежаться», сказал он.

«Согласна», сказала Люсиль. «Предлагаю попробовать поиграть в солдатиков».

Она повернулась к Клошке, который уже надел на себя гимнастерку и каску часового. Она вручила ему винтовку. Он навел ее ей в спину, и она подняла руки, словно сдаваясь. Хория с Кришаном последовали его примеру. Они уже разыгрывали раньше эту пантомиму. Харкер пожал плечами, спрятал пистолет в пальто и последовал вслед за Князем.

Они двинулись вперед, Клошка за ними, и стали переходить улицу.

Ефрейтор их увидел и соскользнул с машины.

«Нужна помощь, братан?», спросил он Клошку.

«Нет», ответил Клошка. «Я просто веду их на допрос».

«И что они сделали?», спросил ефрейтор, нахмурившись и посмотрев сквозь ночной мрак на сапоги Клошки. Обувь эта была не совсем военного образца. Но с другой стороны, румынская армия была печально знаменита своей расхлябанностью в отношении воинской формы, особенно в связи со всеми трудностями последнего времени и ее нехваткой.

«Да хрен его знает», ответил Клошка. «Я просто выполняю приказ».

Клошка продолжал идти, подталкивая Люсиль винтовкой в спину.

«И куда же ты, блин, их ведешь?», крикнул ему ефрейтор, потянувшись за оружием. «Сборный пункт же на пожарной станции».

Клошка оказался в безвыходном положении. Их трюк сорвался. Он развернул винтовку, убрав ее от спины Люсиль, и выстрелил ефрейтору в грудь.

Все остальные из отряда стали вытаскивать свое оружие.

Двое рядовых бросились к своим винтовкам. Князь чуть присел, приготовившись наброситься на них. Но прежде чем он успел прыгнуть, остальные партизаны открыли огонь.

Трудно было сказать, кто именно убил какого солдата, так как вся группа стреляла практически одновременно. Машина и двое солдат были изрешечены пулями.

Воздух наполнился сильным запахом и синим дымом пороха. Ренфилд шагнул в это облако и сделал глубокий вдох, втянув носом дым, словно тестируя духи. Он улыбнулся от удовольствия, не обращая никакого внимания на бойню, которая только что здесь произошла.

Ефрейтор попытался уползти, оставляя за собой след блестевшей в ночном свете крови. Люсиль подошла к нему и всадила ему в череп пулю.

Харкер бросил на нее неодобрительный взгляд. Но затем он исчез с его лица.

«Никаких свидетелей, знаю», сказал он, как бы извиняясь.

Она кивнула ему в ответ.

«Теперь нужно поторапливаться», сказала она.

Они услышали крики, эхом отзывавшиеся по улице. Появился свет фар, заворачивавших из-за дальнего угла.

Харкер первым бросился бегом к их машинам, но Князь с легкостью его обогнал. У гаража вампир не стал мешкать и дожидаться ключа, который был у Люсиль.

Он просто сорвал дверь с петель. Люсиль приказала двум машинам попытаться покинуть город разными путями, что повышало шансы скрыться хотя бы одной из них.

Они наскоро договорились о том, где встретятся — в уединенном месте отдыха у небольшой деревушки к северу от города. Люсиль потребовала, чтобы каждый из них вслух повторил ей время и место. После чего они сразу же разъехались.

Им пришлось пережить тяжелую, мучительную ночь, кружа по городу на катафалке. Харкер вел машину, и костяшки его пальцев белели на рулевом колесе, когда они долгое время пытались найти объездные пути, чтобы скрыться из города.

Снова и снова, раз за разом они видели впереди блокпосты и вынуждены были сворачивать в какой-нибудь переулок или проезд. Румынская армия блокировала весь городок.

Опасность наткнуться на армейское оцепление стала настолько серьезной, что Люсиль неоднократно приходилось выходить из катафалка и идти к ближайшему перекрестку, чтобы проверить, не угодят ли они, повернув, прямо в засаду.

Солнце уже начало показываться над горами, и Люсиль стала проклинать судьбу, понимая, что одно из их лучших орудий, Князь, теперь будет выведен из строя.

Она заметила, что у контрольно-пропускных пунктов уже начали скапливаться утренние машины. Люсиль приказала Харкеру встроиться в очередь. Ее план заключался в том, что охранникам будет так трудно пропустить трафик, что после беглого осмотра их катафалк сможет проехать.

Это были очень напряженные полчаса, когда они медленно продвигались вперед, вокруг сигналили гудки, а водители и пассажиры кричали на солдат с блокпоста.

К тому времени, когда подошла их очередь, измученные солдаты даже не удосужились спросить документы и просто махнули им, пропустив, — недовольными жестами, как будто отмахиваясь от неприятного запаха.

Любопытно, что Ренфилд, слава богу, проспал весь этот эпизод, так как ее транквилизаторы остались там, на крыше. Князь Влад лежал сзади, погруженный в проблемы и мучения Тарзана.

Катафалк первым прибыл на назначенное место встречи — зону отдыха для пикников на берегу озера, солнечное и буколическое. Они стали ждать, Люсиль смотрела на стрекозы, скользившие по тихой, неподвижной воде, а Харкер строчил что-то в своем дневнике. Их ужасный, кровавый прорыв казался теперь таким далеким, случившимся за миллион миль отсюда и тысячелетие назад.

Она вздрогнула, выведенная из задумчивости прибытием грузовика. Из него выскочили братцы Марксы и стали обниматься с Люсиль, Харкером и Ренфилдом. Князь скрывался в затемненном салоне катафалка, и Клошка постучал по крыше, получив в ответ изнутри приветствие: «С благополучным возвращением».

Хория рассказал Люсиль, что они сделали в деревне остановку, чтобы заправиться и, конечно же, поесть. Там они связались с местным партизаном, который передал им сообщение от ее отца. С некоторым трепетом Люсиль развернула записку.

Как обычно, она была краткой и предельно ясной: «Возвращайтесь домой — немедленно».

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

(Дипломатической почтой)

ДАТА: 27 МАЯ 1941 ГОДА.

КОМУ: ОБЕРГРУППЕНФЮРЕРУ СС РЕЙНХАРДУ ГЕЙДРИХУ, РСХА.

ОТ: МАЙОРА СС ВАЛЬТРАУДА РЕЙКЕЛЯ.

КОПИЯ: ГЕНРИХУ ГИММЛЕРУ, РЕЙХСФЮРЕРУ СС.

Три новости, заслуживающие вашего внимания:

1) Помещений для содержания задержанных, как оказалось, у нас не хватает, и некоторое их количество вскоре будет отправлено в концентрационный лагерь в Нойенгамме. Мы прицепим транспортные вагоны к грузу авиатоплива, следующего рейсом в Берлин. Большинство их этих арестованных к настоящему времени лиц — это в основном евреи, цыгане, коммунисты, извращенцы и небольшое количество Свидетелей Иеговы. К сожалению, немалое их количество нами утрачено, так как многие из них скончались во время энергично проводившихся допросов.

2) Полагаю, мы уже все ближе и ближе к поимке английских шпионов. Я отправил всех своих людей, кого только смог выделить, на их поиски, но пока что нам не удалось задержать никого, кто мог бы пролить свет на их местонахождение. Но заверяю вас, что мы будем продолжать работу в этом направлении с особой тщательностью. Как только в наших руках окажется хотя бы один иностранный агент, вы немедленно будете об этом проинформированы.

3) Для нас большая честь, что г-н Рейхсфюрер СС проявляет интерес к нашей работе здесь, в этой глуши. Мы осознаем, что перед ним стоит множество других задач колоссальной важности, и высоко ценим его внимание. Отчеты о наших методах допросов, которые он просил, будут весьма скоро вам отправлены. Уверен, что нам удалось разработать очень эффективную технику допросов, которая пригодится всем.

Хайль Гитлер.

ИЗ ВОЕННОГО ДНЕВНИКА ДЖ. ХАРКЕРА

(Расшифрованная стенография)

Как только мы прибыли в дом Ван Хельсинга, профессор быстро провел меня, Люси, Дракулу и Ренфилда внутрь в дом. Мне и Люси пришлось провести вампира через освещенный солнцем двор, развернув у него над головой гимнастерку, чтобы он укрылся в ее тени от смертоносного для него дневного света. Братьев Маркс отпустили, от души поблагодарив, и они отогнали катафалк и грузовик. Мне стало грустно, когда они уехали, поскольку мы так много пережили вместе на юге.

В гостиной Ван Хельсинга нас ожидала эта мерзкая дама, похожая на жабу, Анка, вместе со своими сотоварищами — Павлом и Фаркашом. Люси поспешно задернула шторы, чтобы Дракула смог туда войти. Я был уставшим и абсолютно выжатым, как лимон, от напряжения, пережитого в ходе нашего побега и долгой езды. Мне хотелось лишь одного — душа, чашки чая и что-нибудь поесть, но эта несносная, деспотичная Анка, похожая на злого тролля, настояла на том, чтобы мы сразу же приступили к делу.

«Над нашими людьми нависла огромная опасность», яростно и с горячностью сверкая глазами, заявила она. «Нацисты депортируют всех, кого им удалось схватить и бросить в тюрьмы, — в лагеря смерти в Германии».

«Когда?», спросила Люси, и усталость тут же исчезла с ее лица.

«Сегодня вечером», сказала Анка. «В восемь десять. Вагоны с ними прицепят к поезду, следующему с юга».

«Откуда это известно?», спросил я.

«У нас есть свои люди среди уборщиц в замке», сказала Анка. «Они многое подслушивают и читают. Они видели заказ-наряд на грузовой автотранспорт до железнодорожной станции».

«И у местных реквизировано четыре грузовика», сказал Фаркаш. «И бензин — на румынском военном складе».

«Их везут в Нойенгамме», добавил Павел.

«Нойенгамме…» Люсиль кивнула и повернулась ко мне. «Это, строго говоря, не лагерь смерти. Это трудовой лагерь, но оттуда никто еще не выходил живым».

«Там заключенных эксплуатируют до смерти», прошипела Анка. «Так что его тоже можно считать лагерем смерти».

«Абсолютно верно», согласился Ван Хельсинг.

«Нужно остановить эти грузовики. А если не удастся грузовики, то поезд», сказала Люсиль, и на лице ее появилась мрачная решимость. Я уже видел этот взгляд раньше — во время наших южных подвигов.

«Если мы устроим акцию здесь, это повлечет за собой репрессии», отрицательно покачала головой Анка. «Грузовой автотранспорт слишком близко от нас».

«Это верно», добавил я свою лепту.

«Но не можем же мы просто стоять в стороне и дать им увезти наших людей», сказала Люсиль.

Tin-a-ling, goddamn, find a woman if you can.

If you can’t find a woman, find a clean old man.

If you’re ever in Gibraltar, take a flying fuck at Walter.

Can you do the double shuffle when your balls hang low?

Динь-динь-дон, черт, найди себе бабу, если можешь.

А не можешь найти бабу — найди себе чистенького старого пидора.

Если будешь в Гибралтаре, п…уй к дяде Вальтеру.

Сможешь станцевать дабл-шафл, если тебе мешают свисающие яйца?

Это был, конечно же, Ренфилд, с улыбочкой деревенского идиота на лице заоравший во все горло очередную песенку. Никто из нас не смог скрыть своего раздражения этим дурацким свинством, прервавшим обсуждение столь страшной темы.

Do your balls hang low? Do they wobble to and fro?

Can you tie ’em in a knot? Can you tie ’em in a bow?

Can you throw ’em o’er your shoulder like a Continental soldier?

Can you do the double shuffle when your balls hang low?

У тебя висят яйца? Раскачиваются туда-сюда?

А ты можешь завязать их в узел? Можешь завязать их бантиком?

Можешь перебросить их через плечо,

как солдат какой-нибудь континентальной армии?

Сможешь станцевать дабл-шафл, если у тебя яйца висят и болтаются?

Внезапно кто-то захлопал в ладоши, и мы все отвернулись от свихнувшегося сержанта, посмотрев на Дракулу, который зааплодировал пошлой матросской песенке.

«Хорошо спето, Петушок», сказал Дракула.

«Благодарю вас, Мой Господин», ответил сержант.

После чего Князь обратился к Анке: «По-моему, проблема решается просто. Мы перехватываем поезд и останавливаем его в нескольких милях от города, на достаточно далеком от него расстоянии, чтобы не вызвать репрессий против местного населения. И вы хотите, чтобы это нападение не выглядело как операция Сопротивления.

Правильно я вас понимаю? Это снимет с вас подозрения, не так ли?»

«Я тоже об этом подумал», сказал Ван Хельсинг.

«И как же мы это сделаем?», спросил Фаркаш. Они с Павлом стояли у дальней стены гостиной, максимально дистанцировавшись от вампира, и в то же время не покидая комнату.

«Предоставьте это мне», сказал им Дракула.

«Ба-бах!», сказал Ренфилд. Он вновь привлек к себе наше внимание.

«Ба-бах?», усмехнулся Дракула, сверкнув своими знаменитыми клыками. «Мне это нравится. Человек, способности и таланты которого можно определить одним словом — Ба-бах. Да, мой добрый друг, тебе представится возможность продемонстрировать этот свой “Ба-бах”».

Ренфилд радостно засиял, как собачка, получившая кусок объедков со стола хозяина. Дракула повернулся к остальным: «У кого-нибудь есть карта маршрута, по которому пролегает эта железная дорога?»

Были излечены карты, они были выложены на стол и изучены. Дракула указал на место, которое ему было знакомо, и спросил, проходит ли поезд через эту точку.

Павел ответил утвердительно. Остальные стали обсуждать, как это все организовать, как подъехать к месту, выбранному вампиром, самим, и как затем вывезти оттуда пассажиров, когда и если у Дракулы все получится. Вампир не стал вдаваться в подробности своего плана. Анка, до сих пор являвшаяся заклятым врагом Князя, неожиданно согласилась с тем, чтобы он принял в этом участие, скорее всего, от отчаяния. После того, как были обговорены некоторые детали, участники совещания разошлись готовить акцию.

Благодаря этому у нас появилось время немного вздремнуть. Дракула уединился в библиотеке профессора. Люси поднялась в свою спальню. Я посмотрел ей вслед, на то, как она уходит, с печальным сожалением. Поспав часа три, я пополнил этот дневник новыми записями о последних событиях, порылся на кухне Ван Хельсинга, приготовив что-то на завтрак, и разбудил Ренфилда, накормив его и себя. После этого сержант сразу же вернулся в свою койку, а я с помощью шифровальной книжки стал составлять сообщение для своего лондонского начальства. Я еще не закончил, когда услышал звук автомобильных двигателей, которому вторил резкий звук тарахтевшего двухцилиндрового двигателя мотоцикла. Я выглянул в люк желоба для засыпки угля и с облегчением увидел Анку и Фаркаша, выходящих из своих машин. Павел приехал на двух колесах. Я также заметил, что уже почти стемнело.

Я стал трясти Ренфилда, чтобы тот очнулся, и помог ему погрузить в сумку пластичную взрывчатку и запалы-“карандаши”. Я вооружился несколькими дополнительными обоймами и гранатами.

Выйдя из дому, я стал помогать погружать в машины автоматы и боеприпасы. После чего завязалась одна из тех самых обычных перебранок, которые способны довести человека до такого же состояния полубезумия, в котором находился Ренфилд.

«Я не поеду вместе с этим», заявила Анка, с ненавистью глядя на Дракулу, который вышел из дому в полутьму сумерек.

«Я тоже», заявил Фаркаш.

«Смешной детский лепет какой-то», заметил вампир. «Мы на войне или нет?»

Я тоже так подумал. Мы тут пытаемся выполнить свой долг, внести свой посильный вклад в спасение мира, а эти сумасшедшие спорят о том, кому с кем сидеть, как будто это какой-то семейный выезд за город на пляж.

«Граф, извините, Князь — поедет рядом со мной», вздохнул Ван Хельсинг. «Так, теперь о блокпостах. Павел?»

«Там только один блокпост. Я им займусь и решу вопрос», сказал Павел, помахав бутылкой дешевого вина, которое дал ему профессор. Он сунул ее в седельную сумку своего мотоцикла, а затем взревел двигателем и уехал.

Ван Хельсинг похлопал меня по плечу. «Вы поведете машину», сказал он мне. «Как выедем из Брашова на север, все станет гораздо легче. Дорога идет параллельно рельсам».

Я сел за руль, а Дракула — на пассажирское сиденье рядом со мной. Интересно, Ван Хельсинг специально так сделал, чтобы вампир и его дочь не сидели рядом?

На заднем сидении Ван Хельсинг и Люсиль сели по обе стороны от Ренфилда, ни в малейшей степени не тесня друг друга, из-за вместительности салона Бентли.

Я воспользовался этой возможностью, чтобы завязать с вампиром легкий, дружеский разговор, почти светскую болтовню. Оказалось, что он тоже изучал языки, свободно говорил на немецком, венгерском, словацком, сербском, валахском и цыганском языках, добавим сюда и его английский. Мы обменялись несколькими фразами, и разговор показался таким легким и непринужденным, как если бы я общался со своим школьным приятелем. Жаль, что ревность помешала мне наладить с ним более дружеские отношения. Я дал себе слово продолжить эту новую дружбу.

На одном особо низком участке дороги висел густой туман, и чтобы расчистить стекла, мне пришлось включить «дворники». Это действие вызвало у вампира любопытство к машине, и он стал забавлять себя тем, что начал трогать переключатели, шкалы и циферблаты, ручки настройки и кнопки на приборной панели Бентли. Он открыл и осмотрел бардачок, даже выключил фары. Я уже объяснил ему ранее функции спидометра, одометра и датчика уровня горючего. Теперь же я кратко объяснил ему принцип работы тормозов и сцепления.

«Новые средства передвижения», восхитился он. «Потрясающе. И вы сказали, что даже обычные, простые люди умеют пользоваться такими механизмами? Если бы я не наблюдал это собственными глазами в наших поездках, я ни за что бы в это не поверил».

Мы проехали мимо блокпоста, о котором говорил нам Павел. Там стояла караульная будка, но все четыре румынских часовых валялись внутри нее и снаружи, без сознания. У ног одного из них лежала бутылка вина Павла.

«Яд?», спросил Дракула.

«Сильнодействующее успокоительное», ответил Ван Хельсинг.

«В некоторых крупных городах на дорогах одновременно движутся иногда сразу тысячи автомобилей», сказала Люси Князю. «Их так много, что возникают большие заторы, когда автомобили скапливаются, становясь в очередь друг за другом — нечто вроде стихийно возникших двигающихся блокпостов».

«Тысячи одновременно…» Дракула мысленно представил себе эту картину, которую я так часто наблюдал в Лондоне, что это стало для меня повседневной рутиной.

«Мне бы очень хотелось взглянуть на такой необыкновенный феномен».

«Это не столько феномен, сколько вечный геморрой», заметил я.

«Сможешь станцевать дабл-шафл, если тебе мешают болтающиеся яйца?», вновь стал горланить Ренфилд свою песню, затянув очередной куплет своей хрени.

«Ренфилд, прошу тебя», обратился к нему Дракула и, как и раньше, сержант тут же замолчал. Сколько раз я пытался заставить его замолчать, он ни разу не подчинился. Вот и еще одна причина для меня обижаться на вампира, полагаю. Но нет, я дал себе слово перестать так думать.

«С какой скоростью мы едем?», спросил Дракула, покрутив рукояткой окна, опустив стекло и высунув руку под поток встречного воздуха, совсем как делал это я, когда мне было лет семь-восемь. Я покачал головой, увидев эти его по-детски смешные движения, и услышал, как позади меня хихикнула Люсиль.

«Пятьдесят два километра в час», сказал я ему.

«Потрясающе», вновь сказал он. В последнее время это было его любимое словечко. Он снова поднял стекло и стряхнул с рук капли дождя.

В машине воцарилась тишина, слышно было лишь двигатель Бентли, урчавший под капотом, и приглушенный гул шин на дороге. Ван Хельсинг первым нарушил молчание.

«Что ж, Князь Влад, дочь сказала мне, что вы, приложив большие усилия, все-таки сумели умерить свои наиболее кровожадные порывы», сказал он.

«Да, я стремлюсь их побороть, стараюсь держать себя в руках», ответил Дракула.

«Надеюсь, что так», сказал Ван Хельсинг. «И все же, вы не можете винить меня в том, что у меня есть в этом отношении определенные сомнения. Во время последней нашей с вами встречи…»

«Я плохо контролировал свои страсти и вожделения», признался Дракула.

«Но теперь вы их контролируете, по вашим словам», сказал Ван Хельсинг.

«Да. Думаю, да», мрачно сказал Дракула. «Постарайтесь понять. Когда мальчик достигает совершеннолетия, его переполняют чувства, подавляя его волю и разум определенными, изначально заложенными животными побуждениями».

«Сексуальными влечениями», предположила Люси.

«Люси!», воскликнул Ван Хельсинг.

«Прямолинейность вашей дочери меня уже больше не коробит», продолжал Дракула. «Она груба, но права. Да, несовершеннолетний юноша плохо контролирует свое тело; его чувствами управляют вожделения».

«С женщинами то же самое», встряла Люсиль. Отец ее вздохнул, и этот вздох был слышен даже нам, сидевшим впереди.

«Тогда вы понимаете, о чем я», продолжил Дракула. «Тогда, в Англии, когда произошел этот прискорбный случай с несчастной мисс Вестенра и бабушкой молодого Харкера, я себя не контролировал. Мной управляли мои чудовищные желания».

«Вожделение», уточнила Люси, внося ясность в обсуждение.

«Да. К крови. Жажда крови», сказал Дракула. «И еще что-то. Жажда жить вечно, полагаю».

«Все равно это вожделение и похоть», возразила Люсиль.

Он оглянулся на нее, а я посмотрел на ее лицо в зеркале заднего вида. Был ли в этом разговоре какой-то подтекст, о котором я не знал?

«Да, вы правы». Дракула отвернулся от нее и вновь устремил свой взгляд в окно, в бесконечный мрак впереди машины. «Пока я лежал в могиле эти последние сорок с лишним лет, мне было о чем поразмыслить».

«Вы были в сознании?», Ван Хельсинг пришел в ужас. «Все это время? Лежа там, в гробу?»

«Да», подтвердил Дракула. «В конце концов, я же бессмертен. Сначала я думал, что сойду с ума. Но вместо этого я стал размышлять о своем прошлом, о том, как я превратился в… того, кто я сейчас, в то, что вы видите перед собой. И я пришел к выводу, что если я как смертное существо мог столь странным и таинственным образом видоизмениться, трансформироваться, то я смогу сделать то же самое и со своими мыслями. Теперь я чувствую, что освоился со своим состоянием. И я себя контролирую. По крайней мере, сильнее, чем когда-либо в прошлом».

«Посмотрим», сказал Ван Хельсинг.

«Да», согласился Дракула. «Мы это увидим».

Когда я проходил курс столь необычной военной подготовки в «лесной школе» разведки SOE в замке Болье в Хэмпшире, там был один инструктор, который когда-то служил в Бирме, во время конфликта по вопросу об обуви[30], и однажды между занятиями, когда мы курили за старым особняком, он дал мне небольшой, но ценный совет.

«Знай свой район боевых действий», сказал он мне. «Всегда старайся раздобыть карту. Даже если у тебя есть лишь какая-нибудь фигня из числа тех, что штампуют мудаки из Географического общества, все равно — обязательно изучи ее. Не ленись, не разевай рот. Разуй пошире глаза, черт, оглядись вокруг, внимательно осмотри окрестности и нарисуй собственную, на фиг, карту. По памяти. И сравни их — свою и официальную. А потом еще раз сделай то же самое. А потом еще раз. И делай это до тех пор, пока не начнешь ориентироваться на местности, как в трусиках своей бабы в шкафу».

Я прислушался к его совету со всей серьезностью. И во время нашей поездки на юг я изучил все местные карты, после чего, как меня учили, стал обращать внимание на все дороги, объекты и бросающиеся в глаза ориентиры, всякий раз, когда нам приходилось выезжать на местность. И каждый день я рисовал свою собственную карту, по памяти, повторяя это снова и снова, до тех пор, пока не получал полное представление о районе наших боевых действий, как если бы я родился и вырос там. С помощью этих карт я и разработал нашу тактику отхода.

И сегодня то же самое: я взял все, что смог узнать из карты Брашова, и то, что помнил, и нарисовал схему движения к тому месту, куда нам нужно было попасть сегодняшней ночью. И поэтому на этот раз мне не нужно было, чтобы кто-нибудь показывал мне дорогу, и я смог самостоятельно добраться до дороги, шедшей параллельно железнодорожным путям, ведущим на северо-запад.

Слева от меня шли рельсы, а справа — горы. По другую сторону рельсов лежала долина, по которой текла река, и поднимались вверх неприступной стеной горы.

В нескольких милях от города, по крайней мере, в двух часах езды от него, дорога поворачивала направо, так как рельсы проходили сквозь узкую расщелину, в которой хватало места лишь для реки и железнодорожной линии.

Препятствием на нашем пути была базальтовая скала высотой в несколько сотен футов, которую местные жители называли «Чертов зуб». Дорога огибала ее основание, а затем возвращалась к железнодорожным рельсам с другой стороны этой скалы. Там шла другая, несколько более широкая долина, пересекавшая дорогу под углом и образовывавшая плоское пространство в несколько акров.

В этом месте мы и должны были воспрепятствовать дальнейшему продвижению поезда.

У рельсов нас уже ждали три грузовика и две другие машины, скрытые из виду другой скалой, высотой с двухэтажный лондонский автобус. У машин нас дожидались Анка с Фаркашем, три водителя грузовиков и братья Марксы — Хория, Клошка и Кришан. Я был несказанно рад снова увидеться со своими боевыми товарищами.

Группа курила и разговаривала, как все солдаты перед боем. Все они были хорошо вооружены — автоматами, ручными пулеметами и патронташами, набитыми патронами и магазинами. Цыган Кришан украсил свой жилет шестью или семью гранатами, которые висели на нем, как новогодние игрушки на ёлке.

Я припарковался и вылез наружу, вооружившись собственным ручным пулеметом и патронташем. Затем появился и вампир, вышедший из Бентли, как король Георг из своей кареты.

Все разговоры прекратились, и три водителя уставились на него в страхе и благоговейном ужасе. А у одного вообще даже отвисла челюсть, и изо рта выпала сигарета, крошечным тлеющим метеором, упавшим на землю и вспыхнувшим.

Люсиль дослала патрон в патронник своего архаичного длинноствольного Люгера. Увидев, что Ван Хельсинг не вооружен, я предложил ему свой Браунинг, но он отказался, отрицательно качнув головой.

«Со своими дрожащими руками я буду представлять бОльшую опасность для своих же, чем для противника», с улыбкой сказал старик. «Я здесь только для того, чтобы наблюдать и советовать. Эта операция целиком в руках Князя».

И он повернулся к Дракуле, который чуть поклонился ему в знак благодарности — сдержанным кивком головы, унаследованным от Старого Мира. Все, не отрывая глаз, глядели на вампира, а он, подняв голову и вытянув шею, посмотрел в небо, на Луну, которая в тот момент спряталась за тонким облачком. Он осмотрел долину, горы на севере и Чертов зуб, поднимавшийся вертикально вверх, где вершина его исчезала во мраке.

«Сначала нужно будет остановить тепловоз», задумчиво проговорил Дракула.

«Да, взрывом!», ухмыльнулся Ренфилд своей безумной глупой улыбочкой. Затем вдруг лицо его изменилось, и он снова превратился в специалиста-подрывника.

«Могу взорвать рельсы. Могу поезд. Бомбой с таймером или же прямым взрывом — на ваш выбор, Владыка».

«О нет, мой друг». Дракула нахмурился, посмотрев на рельсы, огибавшие Зуб, а затем исчезавшие за ним. «Атака не должна быть похожа на нападение партизан».

«Могу пустить лавину!» Ренфилд начал на глазах возбуждаться. «Один тщательно заложенный в нужном месте малюююсенький заряд — и я смогу обрушить всю эту чертову гору. Уфф, но как вы туда заберетесь. Даже не представляю себе».

«Нет», повторил Дракула. «От этого могут пострадать заключенные, которых везут в поезде. Ты со своими смертоносными приспособлениями еще сыграешь для меня свою роль, но позже. Я сам остановлю поезд».

«Как?», одновременно спросили мы с Люси. Я улыбнулся ей. Она не улыбнулась в ответ.

Дракула не успел ответить, так как раздался рев мотоцикла Павла, остановившегося в фонтане гравия и песка.

Он прикурил сигарету от папиросы Фаркаша, а мы подошли и окружили его.

«После того, как я дал часовым бутылку… Кстати, что это за штука, профессор? Она вырубила их быстрее, чем ударом молотком по башке». Он усмехнулся сквозь дым, выпущенный изо рта.

«Хлоралгидрат», ответил Ван Хельсинг.

«Старый добрый Микки Финн[31]», рассмеялась Люси. Когда на лицах многих из нас появилось явное недопонимание, она объяснила: «Американское словечко. Продолжай, Павел».

«Окей. После того, как солдаты уснули, я поехал на станцию и забрался на крышу. Там смотрю — немцы загоняют пленных в вагоны для скота. Люди умоляют, пытаются узнать, куда их везут, но в ответ получают только удары ногами и прикладами. Нацисты некоторых грабят, некоторых раздевают догола, срывая одежду. Особенно с женщин. После чего эти крысиные отродья сожгли всю одежду, побросав ее в общую кучу, так что все это оказалось только ради забавы». Он плюнул на землю от отвращения.

«Ты видел там наших людей?», спросила Анка.

«И очень многих», ответил он, перечислив с десяток незнакомых мне имен. «И цыган. Малеву, помнишь, девчонку, которая ходит по канату и летает в воздухе в обтягивающей одежде? Ее один немецкий офицер вывел из толпы. Отделил от остальных. Там в поезде два особых вагона для этих фашистских офицеров, прибывших из Бухареста, похоже. Отца Малевы, Успенского, пожирателя огня, помнишь? Он бросился на немцев, стал с ними драться, защищая дочь, но его избили и бросили в вагон для скота».[32]

«Что случилось затем с Малевой?», спросила Люси.

«Ее бросили в один из офицерских вагонов. Это вагоны люкс, роскошные, там красные бархатные шторы, даже люстры есть. Полно немецких офицеров, они там пьют, курят сигары. Они наблюдали за избиением заключенных, как за представлением антрепризы. Я слышал, как эти сволочи смеялись. И вот эту девчонку Малеву отвели в этот вагон и бросили к их ногам, как мясо собаке».

«Сколько в поезде немцев?», спросил Ван Хельсинг.

«Я насчитал десять офицеров в одном вагоне и четырнадцать в другом», ответил Павел. «В каждом вагоне люкс по одному караульному. То есть еще два. И еще два караульных в вагонетке с углем за паровозом. Получается четыре».

«Только четыре вагона?», спросила Анка. «Два вагона люкс и два товарных?»

«Вагон с углем еще», сказал Павел. «Плюс пять вагонов-цистерн, прицепленных сзади».

«Далеко они от нас?», спросил Дракула.

«Через десять минут здесь будут, может, чуть больше», ответил Павел. «Я быстро гоняю».

Дракула повернулся ко мне: «Быстрей, вы должны отвезти меня». Он направился к Бентли, крикнув всем остальным: «Локомотив остановится здесь. Будьте готовы эвакуировать своих друзей. Держите свое оружие наготове, если хотите».

Я услышал, как Анка пробормотала что-то о том, кто это, мол, теперь тут отдает приказы. Прыгнув за руль, когда Дракула захлопнул пассажирскую дверь, я услышал, как хлопнула еще одна дверь, и, взглянув в зеркало заднего вида, увидел Люси, сидящую на заднем сиденье.

Я собирался было что-то возразить, но выражение ее лица ликвидировало любую такую возможную реакцию с моей стороны.

«Поезжайте назад тем же путем, которым мы сюда прибыли», приказал Дракула, и я умчался. Я обогнул Чертов зуб, и когда мы добрались до другой стороны, где дорога снова возвращалась к рельсам, он сказал мне остановиться.

Как только я остановил машину, он распахнул дверь и вышел из машины. Мы с Люси бросились к нему, рассматривавшему вертикальную стену скалы. Отвесная скала то тут, то там была усеяна рябиной и колючим кустарником, корнями цеплявшихся за трещины и расщелины каменной пропасти.

«Возвращайтесь на другую сторону», сказал Дракула. «Встретимся там».

После чего, к моему изумлению, он присел, согнув колени, и высоко подпрыгнул, гигантским скачком футов на двадцать вверх [на 6 м]. Ухватившись пальцами за неровности скалы, он начал подниматься по ее отвесной поверхности.

Как-то в детстве мы с родителями летом путешествовали по Северной Италии и Швейцарии. И вот однажды ленивым субботним утром, завтракая на свежем воздухе в нашей небольшой гостинице в коттедже, я увидел, как на гору, находившуюся напротив нас, по другую сторону долины, стали взбираться три альпиниста, и стал изумленно за ними следить. Звон их молотков, стучавших по альпинистским крюкам, эхом разносился по глубокому ущелью. Они медленно поднимались по отвесной базальтовой стене. За все время, пока мы завтракали, не думаю, что им удалось подняться хотя бы футов на тридцать.

Но Дракула ринулся вверх по скале с невероятной скоростью. Признаюсь, я потрясенно уставился на эту демонстрацию поразительного атлетизма. Я повернулся к Люси, которая была ошеломлена так же, как я.

«Быстро скачут мертвецы», пробормотал я про себя. «Denn die Todten reiten schnell». Люси нахмурилась и повернулась ко мне. «“Ленора”, баллада Готфрида Августа Бюргера»[33], пояснил я, но она лишь раздраженно покачала головой.

Дракула взобрался на скалу высотой сто футов за считанные секунды, как ящерица, бегущая по стене. А затем он сотворил еще более поразительный трюк. Он остановился, словно прилипнув голыми руками к скале, и развернулся на 180 градусов, оказавшись вниз головой. На голову ему упал плащ, сверкнув алой подкладкой, а затем, к нашему обоюдному изумлению, он, убрав одну руку с каменной стены, смахнул с лица полы упавшего плаща, чтобы они не мешали его обзору. Он прилип к скале, цепляясь за нее одной только рукой и ногами.

Я как раз собирался поделиться с Люсиль моим ошеломлением, но тут услышал, как она сказала: «Поезд».

И тут я тоже услышал его — этот тяжелый ритмичный пыхтящий стук паровоза, в чем ошибиться было невозможно, эхо которого доносилось из горных ущелий позади нас.

Когда вдали показался этот черный стальной зверь, из локомотива которого шел дым, гул стал усиливаться.

Я посмотрел вверх и увидел Дракулу, зависшего высоко над рельсами, словно летучая мышь на стене какой-нибудь пещеры. И в этот момент он прыгнул. Слишком рано, как мне показалось. Поезд был еще в ста метрах от скалы. Он расправил свой плащ, как крылья, и полетел вниз планирующим полетом. Казалось, он не дотянет до паровоза, рухнет на землю и, как минимум, будет раздавлен колесами поезда. Я хотел было крикнуть и предупредить его, но сдержался. Было уже слишком поздно.

Но нет, он влетел прямо в белый, вившийся червяком пар паровоза и на мгновение пропал из вида.

Но спустя секунду я вновь увидел его, он стоял в центре вагонетки с углем. Он легко приземлился на него, как ворона на телефонный провод, и теперь двигался к двум часовым, сидевшим на переднем торце вагона.

Они сидели к нему спиной, но что-то почувствовали и оба повернулись, уставившись на вампира, идущего к ним с развевающимся за спиной плащом, схожим с дымом из трубы паровоза. Один из них был настолько ошеломлен, что не в силах был пошевельнуться, увидев перед собой это внезапно появившееся привидение. Другой отреагировал чуть быстрее, он встал и поднял свой автомат MP38. И выпустил в вампира очередь. Дракула пошатнулся от ударивших в него пуль. Несмотря на чудовищный шум проходящего поезда, я услышал, как Люсиль рядом со мной ахнула.

Но я внимательно следил за вампиром, который бросился к охраннику. Пальцы его превратились в острые, как копья, когти, и он вонзил одну свою руку в грудь автоматчику. Крик охранника резко оборвался, и он, посмотрев вниз, увидел собственное сердце, вырванное из грудной клетки. Сомневаюсь, что за то короткое время, которое он после этого еще прожил, он успел понять, что именно с ним только что произошло.

Другой автоматчик оказался умнее и попытался сбежать, но Дракула в долю секунды одним прыжком оказался на нем сверху, вонзив ему в шею клыки. Бедняга затрепыхался, как рыба на леске, замахав руками, словно пытаясь улететь. Но вскоре эти движения замедлились, а затем его руки безжизненно повисли, и Дракула выбросил бездыханный труп, лишенный выпитой крови, далеко в реку, бежавшую параллельно рельсам.

Всю эту мефистофельскую сцену я видел фрагментами, так как клубившийся паровозный дым вился и плясал вокруг двигавшихся там фигур, как кружевные занавески на каком-то демоническом ветру.

Поезд исчез из виду, завернув за Чертов зуб.

«Нужно торопиться!», закричала мне в ухо Люси, и я вдруг понял, что она с такой силой вцепилась мне в руку, что мне реально стало больно.

Мы побежали к машине, и я погнал ее туда, где ждали наши.

То, что произошло в поезде, когда он скрылся из виду, я узнал позже от самого дьявола.

Покончив с двумя охранниками, Дракула подошел к моторному отделению, где у парового котла находились два машиниста. Один из них, крупного телосложения мужик, бросал в топку полные лопаты угля, а другой, старый машинист-механик, привычно следил за шкалами и датчиками, оба они и не подозревали о надвигающейся на них угрозе.

Дракула, прыгнув из вагона с углем, оказался в открытом машинном отделении, и тот, что с лопатой остановился, его огромная фигура чернела на фоне огня из открытой двери котла. Он изумленно глядел на вампира.

«Что ты тут делаешь?», спросил он по-немецки.

«Останавливаю этот поезд», спокойно ответил Дракула. Он прошел между двумя машинистами и взглянул на шкалы и рычаги управления локомотивом.

Кочегар поднял свою широкую лопату и бросился с ней на вампира.

Двигаясь с потрясающей скоростью, почти не заметной человеческому глазу, Дракула остановил одной рукой опускавшуюся ему на голову по дуге лопату. Ошеломленный тем, что его остановили буквально посередине удара, потный кочегар напрягся, выпучив мышцы, и решил всем своим массивным телом и обеими руками потягаться с одной рукой Дракулы. И кочегар проиграл.

Дракула набросился на него и укусил. Громила стал сопротивляться, но все было тщетно. Вампир выпил у него кровь, а затем, наполнившись новой энергией и силами, с треском сломал детине шею и отбросил его за ненужностью. Огромная тяжелая туша ударилась об пол, как мешок со старыми тряпками.

Дракула повернулся к машинисту, который забился в угол отделения.

«Не трогайте меня», взмолился старик. «Пожалуйста».

«Ты не немец?», спросил Дракула, уловив знакомый акцент в его голосе.

«Нет. Я румын. Из Слобозии. Не убивайте меня».

«Слобозия…». Дракула задумался. Он все же не до конца был уверен в правилах игры, на которую согласился. Должен ли он был убивать только немцев — как врагов, или же румынские коллаборационисты также являются разрешенными для него жертвами? Он решил, что ввиду своих предыдущих прегрешений он может ошибаться в сторону милосердия. «Ты не трансильванец, но… ты свободен и можешь идти».

«Идти?» Старик поднялся на ноги. «Куда?»

«Вон туда», сказал Дракула и, схватив старика одной рукой за воротник, а другой за пояс, выбросил его из поезда в темную ночь, как бросают на железнодорожных станциях мешки с почтой. Машинист полетел в реку, в которой послышался всплеск.

А затем Дракула опустил длинный рычаг тормоза.

Мы с Люси оказались по другую сторону Чертова зуба как раз в тот момент, когда поезд, пронзительно завизжав, стал останавливаться, вопя сталью по стали, что резало ухо. Между колесами и рельсами посыпались искры.

Я ловко и быстро остановил машину. Мы с Люси побежали к остальным партизанам. Поезд остановился так, что лишь паровоз и вагон с углем миновали Чертов зуб; остальные вагоны стояли вдоль этой огромной скалы.

Я увидел, как Дракула вновь спрыгнул в угольный вагон и зашагал в облаке дыма, клубившегося над поездом.

Следующим был первый пассажирский вагон люкс, ярко освещенный изнутри хрустальными люстрами. В нем было полным-полно ничего не подозревающих нацистских офицеров, которые что-то распевали под фортепиано, по клавишам которого колотил изо всех сил пьяный капитан. Все шумели, орали и пили. Мало кто выглянул из окна посмотреть, почему остановился поезд. Большинство из них не обращали никакого внимания на то, что происходит снаружи. Ведь им были видны из окон лишь каменная стена с одной стороны и река с другой, вот они и продолжали свою развеселую попойку. О чем им беспокоиться? Им суждено править миром.

Партизаны стремительно помчались вперед по узкому проходу между вагонами поезда и скалами. Я помчался за ними, пытаясь их остановить. Охранник, стоявший в тамбуре первого люксового вагона, их увидел и повернулся, развернув также в их сторону и свой автомат Шмайсера.

Я увидел, как Павел прицелился в часового из своей винтовки и собирался уже прокричать приказ Дракулы не стрелять, как вдруг из облака пара появился сам вампир, спрыгнул вниз, в тамбур, и одним взмахом руки перерезал немцу горло.

Затем Дракула вошел в вагон.

Павел с Фаркашом двинулись за ним следом.

«Нет!», схватил я Павла за руку и резко прошептал ему на ухо: «Пусть Князь ими занимается».

«Возможно, ему понадобится помощь», сказала Люси и направилась к вагону, но отец ее удержал.

«Мы все должны стать свидетелями того», сказал Ван Хельсинг, «как монстр одержит верх над своей грешной душой».

Шагнув в вагон люкс, Дракула остановился, осмотревшись. Весь вагон был сплошь обшит панелями из темного дерева и красными бархатными шторами с золотой парчовой отделкой. Яркими огнями сверкали люстры, висел густой синий сигаретный дым. Вдоль стен стояли латунные пепельницы и темно-коричневые кожаные кресла.

Большинство немцев было в парадной форме, и каждый в одной руке держал бокал, а в другой — сигару или сигарету. В углу примостился небольшой бар из полированного дерева; богатый выбор бутылок алкоголя удваивался их собственным отражением в зеркале за ними.

Один из немцев, с красным лицом и в пенсне, расхаживал по вагону, демонстрируя всем какую-то небольшую черную коробку с коротким стволом, торчавшим спереди.

Он наводил этот ящичек на одного из своих товарищей, и тот начинал что-то оживленно говорить, но в основном они только дурачились. Дракула сначала подумал, что это какое-то новое оружие, но потом, когда нацист направил его и на него, он увидел стеклянный глаз и понял, что это что-то вроде фотоаппарата.

К нему подошел один из офицеров, одетый в прекрасно пошитую на заказ, великолепную форму. Дракула не понял, что у него за звание, да это и не имело никакого значения.

«И что это мы тут остановились?», спросил у него офицер тоном человека, привыкшего командовать. «Вы кто?»

«Неправильные вопросы задаешь, смерд», ответил ему Дракула. Офицер нахмурился, пристально глядя на пулевые отверстия в рубашке вампира и брызги крови, оставшейся после поедания кочегара и часового.

«И какой же правильный вопрос?», спросил офицер, немного покачиваясь, но удерживаясь на ногах вопреки опьянению.

«Почему вы все еще живы?», сказал Дракула, протянув руку и свернув офицеру шею. Дракула выпустил мертвое тело, и громкий стук упавшего трупа привлек внимание рядом находившихся нацистов. Из полированных кобур появилось оружие.

Нам, находившимся снаружи, были видны лишь вспышки выстрелов внутри вагона люкс. Мы слышали крики, гортанные вопли ужаса и слезливые завывания умирающих.

Я увидел перепуганное лицо, шмякнувшееся в стекло окна изнутри, глаза, умоляющие о пощаде, пощаде, которой неоткуда было появиться, а затем это ужасное лицо исчезло, оттащенное от окна, как будто его никогда там и не было вовсе. После чего на стекло брызнула кровь ярко-малинового кровавого цвета, словно краска, брошенная на холст безумным художником.

Мы все замерли, глядя на то, как у нас на глазах разыгрывается эта сцена, словно из театра ужасов Гран-Гиньоль.

«Пойдемте», приказал Ван Хельсинг. «Не забывайте, что мы должны сделать!»

Выйдя из оцепенения, мы двинулись вслед за профессором мимо двух люксовых вагонов, осторожно крадясь под окнами. Во втором вагоне никто и понятия не имел о кровавой бойне, происходившей рядом, в соседнем вагоне, и из-за грандиозной шумной попойки никто там не услышал звуков кровожадного насилия Дракулы.

Павел принялся вскрывать замки на вагонах для скота болторезами с длинной ручкой.

Мы услышали позади какой-то грохот. Из окна первого люксового вагона вылетел немецкий офицер. Битое стекло и труп рухнули на крупный гравий и гальку ветки.

Я заметил, что Ренфилд задержался и смотрит на этот погром с нескрываемым ликованием.

Внутри первого вагона шел Дракула. Проходя через весь вагон, он убивал всех по ходу. Лишь нескольких своих жертв он пожрал, разорвав им шеи.

Из заднего тамбура вышел второй охранник. Он поднял свой Шмайсер и выпустил очередь в залитого кровью призрака, шедшего к нему. Град пуль ударил Дракуле в грудь и в солнечное сплетение. Очередь заставила его лишь податься назад, не более. После чего он оказался прямо перед этим несчастным охранником еще до того, как тот успел среагировать, почти невидимым для бедняги рывком. И к тому моменту, когда немец осознал, что вампир находится всего лишь на расстоянии одного фута от него, Дракула оторвал ему руку и сильно ударил ею другого немца. Оба офицера повалились на пол, где Дракула раздавил им глотки каблуками, словно каких-то паразитов.

Дракула держал в руке мертвую руку погибшего, по-прежнему еще сжимавшую Шмайсер. Вампир отделил эту руку от автомата, выбросил ее в сторону, и, стоя посреди устроенного им погрома, внимательно осмотрел Шмайсер MP38, словно размышляя, а не забрать ли его с собой?

«Потрясающе», подумал он вслух. «Какой существенный прогресс». Он положил автомат на бар, заглянул затем за полукруглую его стойку, посмотреть, не прячется ли там кто-нибудь, после чего осмотрел вагон, убедившись, что в живых никого не осталось, и вышел из него.

Резкий и отчетливый звук Шмайсера охранника в тамбуре, стрелявшего полной автоматической очередью, встревожил офицеров второго вагона, которые поняли, что что-то неладно. По крайней мере, некоторые из них. И когда Фаркаш распахнул дверь товарного вагона, я бросил взгляд на второй люксовый вагон и увидел с полдюжины немцев, вытащивших свои пистолеты и осторожно приближавшихся к тамбуру.

Рядом со мной находилась Люси, которая тоже это заметила. «Слишком много стволов против него одного», пробормотала она. «Мы что, бросим его там одного сражаться со всеми ними?»

Она подняла свой Люгер и бросилась к вагону.

Я, конечно же, последовал за ней.

Войдя в вагон с другой стороны, мы стали свидетелями отвратительной сцены: пьяные жлобы передавали друг другу по кругу молодую девчушку, и каждый из них срывал с нее часть одежды. Они были настолько поглощены этим извращенным занятием, сопровождавшимся непрекращавшимся пением хором, что сначала даже не заметили, что происходит в том конце вагона, где появился Дракула.

Когда вошел Дракула, покрытый свежей и уже спекшейся кровью, несколько офицеров на время оставили свои развлечения и соизволили обратить на него свое внимание.

У них появились новые, более неотложные основания уделить этому особо серьезное внимание, когда он врезался в центр скопления офицеров и начал их убивать.

И тут он тоже пожрал лишь нескольких, разрывая им шеи своими клыками. Он превратился в зверя, управляемого одной только жаждой крови и смерти, дав волю своему неконтролируемому яростному бешенству и инстинктам. И когда я смотрел на эту ужасающую картину, я думал только об одном — о том, о чем предупреждал нас Ван Хельсинг. Душа смертного человека в этом чудовище была не слишком заметна.

Но в тот момент времени на философские размышления не было, так как нацисты, находившиеся в нашей части вагона, повытаскивали свое оружие. Один придурок выстрелил себе в бедро, спьяну вынимая из кобуры свой Вальтер. Если не считать этого раненого алкаша, Дракуле противостояло теперь с десяток вооруженных людей. Пули для него были безредны, если бы их было двое или трое, однако довольно сильный огонь мог разорвать ему тело в клочья — до такой степени, что, боюсь, он не имел об этом четкого представления.

Поэтому я выстрелил в одного из немцев. В спину, да. Я не горжусь этим, но они превосходили нас в численности, и заранее благородно предупреждать врага о наших намерениях было бы глупостью.

Мой выстрел был поддержан и огнем Люси из Люгера. Мы вдвоем успели завалить пятерых или шестерых нацистов, еще до того как те успели обернуться к нам.

Некоторые из них были лишь ранены и стали стрелять в нас в ответ, даже во время падения. Мне еще предстоит усвоить урок: раненный человек столь же опасен, как и живой. Стрелять нужно на поражение.

Дракула тоже стал жертвой этого изречения. Одному из немцев из первого вагона удалось уцелеть, и он тайком подкрался к нему сзади.

Он почувствовал острую боль, инстинктивно сунул руку за спину и, ощупав, наткнулся на рукоятку ножа, воткнутого ему в плечо. Выдернув его, он повернулся к молодому лейтенанту-блондину, стоявшему перед ним с широко раскрытыми голубыми глазами и державшему в дрожащей руке пустые ножны.

«А ты думаешь, мне не больно?», спросил Дракула молодого вояку и вонзил кинжал нациста ему же самому в голову сверху.

На вампира бросился еще один немец, подняв свой пистолет. Дракула не стал ждать, пока тот выстрелит. Он просто схватил вояку за френч и одной рукой ударил его головой о стойку бара из красного дерева, после чего, перевернув его вверх ногами, стал бить его головой об эту твердую деревянную поверхность, словно вбивая гвоздь, несколько раз, пока его череп не слился с плечами, превратившись в кровавое месиво.

Пока Дракула один за другим расправлялся с немцами, мы с Люси занялись собственной кровавой бойней. Позже, когда у меня было время подумать об этом, я решил, что у меня случилось тогда какое-то умопомрачение из-за того, что происходило в этом вагоне. Были ли отличия той кровожадной рукопашной бойни, которую устроил там Дракула, от того, как обрушились на противника мы с Люси? Насилие, сотворенное первым, было несколько более зверским и, возможно, довольно неприглядным по сравнению с нашими, более эффективными методами, но результат был одним и тем же — полный вагон мертвецов.

Вспышка безумной жестокости прекратилась, и Дракула оглядел вагон. Все было в крови. Ни одного живого шевелящегося тела. Тишина и густой зловонный запах кровавой смерти заполнили вагон. Он посмотрел на нас красными глазами, налитыми кровью настолько, что они были какими-то мутными. Его бешеный взгляд был таким свирепым и нечеловеческим, что я взял Люси за руку и вывел ее из этой кровавой бани. Она не стала сопротивляться, будучи так же сильно потрясена, как и я, присутствием в этом чего-то демонического. Таким несомненно зверским было теперешнее состояние Дракулы, что я был уверен в том, что он потерял над собой контроль и того и гляди нападет и на нас. Она впервые увидела собственными глазами его жестокие зверства.

Оставшись один, Дракула заметил какое-то шевеление за стойкой бара. С кошачьим рычанием он обнажил клыки и зашипел, так как животная злоба все еще управляла его действиями. Он протянул руку вниз, схватил кого-то за большую копну волос и вытащил из-за стойки прятавшегося там человека.

Это была цыганка, прикрывавшая обнаженные груди скрещенными руками и в смиренном ужасе взиравшая на окровавленное существо перед собой. К стыду своему я вынужден признаться в том, что, торопясь уйти, я позабыл об этой пленнице.

Дракула почувствовал, как жажда крови затуманила ему разум, зрение и способность восприятия. Вокруг осталось лишь мясо и кровь, все превратилось в добычу.

Он чувствовал тепло тела девушки, слышал, как качает ее сердце кровь, видел, как пульсируют ее вены, и все это с обостренным восприятием, недоступным чувствам обычного человека.

Он уже чувствовал вкус сладкой крови, которая была совсем рядом. Но затем он почувствовал, будто что-то свербит у него в подсознании, что-то забытое, но с трудом припоминаемое, терзающее мозг, какой-то шепот совести, слабый отголосок того, что осталось от него как человека. Атавистическое животное начало, вселившееся теперь в его тело, взревело, стараясь подавить эту слабую мольбу.

Он нагнул шею девушки, обнажив вену, пульсировавшую столь манящим образом. Она, перепуганная насмерть, не оказывала сопротивления.

Мы с Люси отправились помогать остальным партизанам выводить заключенных из товарного вагона в грузовики. Многих пришлось выносить на руках. Я помог какой-то пожилой женщине — клянусь, она весила не больше крупной кошки — и она глядела на меня такими глазами, будто ее нес на руках сам Христос-Спаситель.

Крики и звуки борьбы, раздававшиеся из люксовых вагонов, прекратились. Ни звука, кроме журчания речных порогов. Казалось, мы все одновременно повернулись, увидев Дракулу, вышедшего из вагона с девушкой на руках. Она была завернута в его плащ.

Лицо Дракулы представляло собой зрелище не для слабонервных. Только когда человек лично сталкивается с такими ужасами, он способен понять, что это такое, и как это выглядит. Лицо его было еще искажено жаждой крови, глаза пылали демонической яростью, рот, руки и манишка были покрыты ярко-красной свежей и засохшей кровью после отвратительной трапезы. Да и весь его внешний облик в целом был ужасающим, на него страшно было даже взглянуть.

В юности, под влиянием жутких рассказов дедушки, я стал один за другим поглощать литературу о загадках и ужасах, особенно вымышленных писателями историй, в дешевых «желтоватых» изданиях. Я гордился своим «сокровищем» — почти полным собранием «Страшных историй» («Weird Tales») — американским журналом, печатавшим произведения самого разного качества. Некоторые из этих «историй» были способны сделать спокойный сон невозможным, заставляя меня, как в горячечном бреду, бормотать, к великому ужасу моих родителей: «Текели-ли! Текели-ли! Йа! Йа! Ктулху! Йог-Сотот!»[34] Но несмотря на все эти адские, кошмарные байки я все равно оказался неготовым увидеть это зрелище — вампира, выходящего из кровавой бани.

Цыгане вокруг нас все, как один, опустились на колени. Он посмотрел на них сверху вниз властным своим взглядом; его глаза, казалось, действительно пылали, и этот красный свет, шедший изнутри них, был зловещим, будто за ними полыхало пламя адского огня.

«Дракул», пронесся в толпе цыган тихий шепот с каким-то священным трепетом. По лицу Люси было видно, что ее шокировало это зрелище. Я увидел, как тень ужаса пала и на лицо Ван Хельсинга.

Отец девушки-цыганки бросился вперед, бережно забрав дочь (так как это, по-видимому, и была та самая Малева, о которой говорилось выше) из рук вампира.

Даже за маской его избитого и распухшего от кровоподтеков лица было видно, что он неизмеримо счастлив.

«Благодарю вас, мой Князь», прошептал он на своем родном цыганском языке. «Я, Успенский, в вечном долгу перед вами». Почтение в его голосе было абсолютным и искренним.

Дракула кивнул. Ярость у него на лице у нас на глазах стала рассеиваться. Люси приблизилась к нему, следя за этим переходом от зверского бешенства к утонченности и изысканности в поведении.

Вампир посмотрел на нее, а затем опустил взгляд ниже, на то, что осталось от его одежды, залитой кровью, от рубашки, изрешеченной пулями. Из его собственных ран сочилась какая-то темная сукровица.

«Мне нужна будет новая рубашка. В ближайшем будущем возможна новая поездка к портному?» Он подошел к реке, сорвав с себя рваные остатки рубашки. Он окунул разорванную ткань в бурлящую воду у берега, прополоскал ее и обтер ею себе лицо и грудь, вымыв также руки, словно это был обычный утренний туалет. Глядя на него, я был поражен, как прямо на глазах его раны стали заживать; они затягивались, покрывались коркой, затем становились блестящими оспинами, после чего вообще исчезали. Этот процесс заживления поразил меня до глубины души, и я вдруг осознал, до какой степени он действительно является инородным существом.

Партизаны и освобожденные заключенные еще смотрели на него, в изумлении разинув рты, но Павел и Фаркаш, которые были в курсе, что это вампир, погнали их к грузовикам. Ван Хельсинг вместе с Успенским зашагал к своей машине, одновременно осматривая девушку, которую отец нес на руках, прижав к груди.

«Похоже, она не пострадала», поставил диагноз Ван Хельсинг. «Уведите своих людей в горы. И спрячьтесь там как можно лучше».

«Мой народ и раньше подвергался гонениям», сказал цыганский вождь. «В наших горах сам Бог нас не найдет».

«Можете взять с собой и остальных?», спросил Ван Хельсинг, показав на евреев и других заключенных.

«Конечно. Все, кто в ежовых рукавицах бошей, теперь родственники».

Я вернулся назад, чтобы осмотреть результаты массовой ликвидации, устроенной Дракулой в люксовых вагонах. Не из-за того, что мне очень этого хотелось, нет, а потому что я подумал, что у этих офицеров могли быть какие-то документы, ценные для нашего разведывательного отдела. Когда я зашел в первый вагон, мне в нос ударил запах скотобойни, крови и мертвечины. Это была настоящая мясорубка, повсюду валялись оторванные части тел, некоторые из них я мог узнать, а некоторые нет. Мертвые лежали затихшие, с пораженными от ужаса лицами, с открытыми ртами и широко раскрытыми глазами, полными абсолютного ужаса.

Меня чуть не вырвало при виде этой картины и от такой вони; слава богу, я сдержался. Не знаю, почему мое внимание привлекли начищенные до блеска сапоги одной из жертв, человека, одетого в безупречную форму, от сверкающих черных сапог до Железного креста на груди — Первой степени, герой — все было идеально в его форме, он был разодет, прямо как на парад; единственным недостатком было кровавое месиво у него над шеей, где отсутствовала голова. Помню, я простоял там несколько секунд, пораженно уставившись на это отвратительное зрелище.

Отвернувшись, в окне, стекло которого было измазано ярко-красной кровью, я увидел Дракулу и Люсиль. Она держала в руках тряпку из остатков его рубашки и вытирала ему лицо — с нежностью, от которой у меня сердце опустилось. Через разбитое окно рядом мне было слышно, о чем они говорили.

«Я же сказал тебе не вмешиваться, разве не так?», сказал ей Дракула. «Почему ты бросилась в бой?»

Люси обиделась на него за этот вопрос.

«В тебя стали стрелять», сказала она гневно.

«Меня все равно не могли убить», заявил он без тени бравады.

«Но ведь ранили же?»

«Ранили».

Услышав какой-то жужжащий звук, я увидел на полу предмет — небольшую шестнадцатимиллиметровую кинокамеру, ручка которой все еще вращалась. Я поднял ее и выбросил из разбитого окна в сторону реки. Кто знал, что на ней было записано? Но на самом деле мысли мои были заняты не столько своей разведкой, сколько Люси и вампиром. Я постарался как можно скорее покинуть вагон, намереваясь прервать этот нежный тет-а-тет.

«А может, я только рад этой боли». Дракула посмотрел Люси в глаза.

«Возможно, как возмездию за ваши грехи?», спросил я, присоединяясь к разговору. Дракула посмотрел на меня, и я вдруг почувствовал, что насмерть перепугался.

В его взгляде чувствовалась леденящая кровь угроза.

«Не смейте даже думать, что способны понять, что я могу чувствовать или думать, молодой человек».

Челюсть у меня задрожала, и я лихорадочно стал пытаться придумать какой-то ответ. Но тут меня спас подбежавший к нам Ренфилд, который оттолкнул меня и обратился к вампиру.

«Хозяин! Владыка!», запрыгал Ренфилд вокруг пары, как щенок, выпрашивающий печенье. «Вы сказали, что я тоже должен попробовать! Да, вы говорили, что и я должен что-то сделать! Хозяин?»

«Да, мой друг». Дракула повернулся, положил руки на плечи своего усердного слуги. «Вот что мне хотелось бы, чтобы ты сделал. Можешь смастерить такое устройство, чтобы топливо в этих цистернах взорвалось?»

«Да», усмехнулся Ренфилд. «Запросто».

«Но можешь ли ты сделать так, чтобы это произошло, когда я сочту это нужным?»

«Ха, когда соизволите, тогда бомба и взорвется», ответил Ренфилд.

«Отлично», кивнул Дракула. «Тогда я желаю именно этого. Festina lente (лат.). Торопись медленно, и не делай всё наспех».

Мы собрались в тесный кружок, и Дракула изложил свой план. И когда он его излагал, я заметил кое-что примечательное. Ночь была холодной, мы все укутывались в свою одежду, и при выдохе у каждого перед лицом образовывалось белое облачко. У всех, кроме Дракулы. У него единственного не было такого тумана.

Изложенное ниже является моим предположением о том, как развивались события, на основе собранных свидетельств очевидцев, вторичных источников и моего собственного тайного посещения места действия:

Из-за непрекращающихся диверсий со стороны местных партизан железнодорожный вокзал города Брашова находился под охраной румынской армии. Охранявшее вокзал подразделение размещалось на старом складе, примыкавшем к путям. Прямо напротив этих путей находилось транспортное подразделение с большим автопарком.

Обычно он пустовал, так как у румынского генерала Сучиу была очень выгодная программа аренды транспортных средств местными коммерсантами, которым требовались грузовики для ведения бизнеса.

На рассвете на железнодорожном вокзале было тихо; командир не являлся ранней пташкой, а так как он подавал пример, подъем определялся тяжестью похмелья старшины.

Этим конкретным утром по станции бродил часовой, который на этот раз, в кои-то веки, бодрствовал. До этого он уснул в старом удобном кресле в конторе кассира, проснувшись оттого, что на коленях у него целая куча бегающих и извивающихся крыс дралась за сардельку, которую он до сих пор еще держал в руке после своей обычной полуночной трапезы. Один из этих грызунов перепутал его большой палец с сосиской, и этот укус его разбудил, заставив вздрогнуть. После спонтанного инстинктивного танца, во время которого он тщетно пытался ногами растоптать разбегающихся тварей и одновременно энергичным размахиванием руками прогнать крысу, все еще цеплявшуюся за вкусный большой палец, караульный решил больше уже не спать этой ночью, а тем более в ближайшем будущем, и он подумал, что, кроме того, сможет обойти территорию.

На путях было тихо. Над землей висел слабый туман, и от его охлаждения блестели рельсы. Утренний свет только начал показываться на усыпанном звездами небе.

Так как было еще недостаточно светло, часовой шел с керосиновым фонарем, разглядывая дорогу перед собой и пробираясь сквозь переплетения рельсов. Он отхлебывал из фляжки — единственной железной защиты от утреннего холода, и, скорее всего, являвшейся причиной его настолько крепкого сна, что пять грязных крыс забрались к нему на ноги и свили гнездо у него в промежности.

Перешагнув через рельсы (в предыдущий раз, когда он споткнулся, при падении он разбил себе губу, и у него вспух нос), он услышал какой-то звук, который его остановил. Он замер на месте, прислушиваясь. В чем дело? Что это? Затем, когда шум стал громче, он узнал знакомое механическое пыхтение паровоза, ошибиться в этом было невозможно.

Ничего необычного в этом на вокзале нет. Но он взглянул на свои часы — огромные старомодные карманные часы-луковицу из венгерского серебра. Брови его сдвинулись, и он слегка пожал плечами. Любопытно. По расписанию никаких поездов не было. За несколько месяцев ночных дежурств, из-за пьяной ссоры с сержантом, ему поневоле пришлось хорошо усвоить расписание их прибытия и отъездов. Но поезда и раньше прибывали без предупреждения, в основном из-за превратностей войны и некомпетентности чиновников. Например, спецпоезд, остановившийся здесь в начале его дежурства и забравший два товарных вагона для скота, перед тем как убыть на час позже обычного.

И почему-то этот новый прибывший поезд его насторожил, и ему потребовалась секунда, чтобы понять причину этого: ритмичное движение паровоза прибывающего поезда не замедлялось. А ведь даже те поезда, которые проходили через Брашов без остановки, были вынуждены снижать скорость. А этот состав не снижал скорости вообще. Да и вообще, судя по звуку, он двигался быстрее, чем любой поезд за все время службы этого караульного на вокзале.

Он вгляделся вдаль вдоль путей. Обычно ему всё было видно на довольно большом расстоянии, на три мили по ветке в ясный день, до того, как две параллельные стальные нити не скрывались из виду за дугой поворота.

Но этим тусклым туманным утром видимость была всего примерно на милю, и когда часовой, наконец, заметил паровоз и вагоны, приближавшиеся к нему, он похолодел от ужаса от увиденного.

Поезд несся к станции задом наперед. И вагоны, которые он увидел первыми, это были цистерны, наполненные авиационным топливом. Он видел, как они покидали станцию всего несколько часов назад — до того, как он поел и потом заснул. Авиатопливо. Тысячи галлонов.

И этот поезд не собирался останавливаться.

И он бросился бежать.

Едва он успел добежать до небольшой кирпичной будки — служебного помещения железнодорожников, как этот неуправляемый поезд врезался в вереницу товарных вагонов, стоявших на путях.

Вот тут-то и проявилось специфическое мастерство сержанта Ренфилда. Он смастерил довольно простой контактный детонатор, крепившийся не к первой, а к последней вагонной сцепке топливной цистерны. И как только это вагонное сцепление наталкивалось на какое-то сопротивление, оно давило на взрыватель, приводя его в действие. После чего сержант заложил свои заряды, и в этом тоже его таланты проявились еще раз.

Он взобрался на вагон-цистерну и, отвинтив задвижки люка шириной в два фута, открыл его.

«Важнейший момент, связанный с воспламенением любого нефтепродукта — это помнить, что возгорается не жидкость, а газ, выделяющийся при контакте открытого топлива с воздухом», читал он нам лекцию, как какой-нибудь преподаватель Кембриджа. Его безумие вновь куда-то улетучилось, уступив место его любимой теме — как взорвать что-нибудь ко всем чертям. «Чем больше газа вы сумеете получить от открытого топлива, тем сильнее взрыв. И поэтому мы помещаем вот этот заряд внутрь цистерны, наполненной жидкостью. Сначала взорвется он, вызвав испарение топлива, а затем, через долю секунды, подорвется вот этот заряд, установленный над топливом, воспламенив испарения. Ха-ха, и последует адский взрыв!»

Он подключил заряды — одно устройство, погруженное внутрь, а второе — сверху цистерны, подсоединив один вагон с другим и, наконец, с контактным ударником, прикрепив его к вагонному сцеплению.

«Всегда нужно подключать запальное устройство к зарядам в самом конце, последним», предупредил Ренфилд. «Какой-нибудь дурак может случайно его активировать, пока вы устанавливаете взрывчатку, или же запальное устройство может оказаться неисправным и подорвать заряд преждевременно. И поэтому вы должны работать в противоположном направлении — от взрывчатки к системе подрыва. И действовать очень осторожно, иначе можно всё испортить».

Он явно гордился своей профессией. Я всегда старался ему помочь, когда это было возможно, и было приятно наблюдать за его руками, работавшими так быстро и аккуратно.

Когда он закончил, он бросился туда, где дожидался окончания работ Дракула. На вампире теперь был старый морской плащ, который Люси нашла в багажнике Бентли.

Он был слишком мал, из-за чего Дракула выглядел нельзя сказать смешным, но каким-то странным образом уязвимым.

«Все готово, Хозяин», сообщил Ренфилд.

«Перестань называть меня Хозяином», возразил Дракула. «Нужно убрать трупы людей, убитых мисс Ван Хельсинг и мистером Харкером. Те, которые с пулевыми отверстиями.

Если их обнаружат, это испортит всю нашу задумку».

Вызвался Павел, сказавший, что рядом есть старый карьер, вода в котором просто бездонной глубины. Вместе с несколькими другими партизанами он быстро принялся за дело, начав отбирать нужные трупы.

Дракула вскочил в машинное отделение, и я стал помогать ему кидать уголь в огненную пасть котла. Я с трудом мог за ним угнаться: он бросал в три, может, даже в четыре раза больше лопат, чем мог это сделать я.

В какой-то момент он повернулся ко мне и поблагодарил меня за помощь в люксовом вагоне. Я понимал, что моя помощь была незначительной, но это выражение признательности было весьма благородным поступком, и мое мнение о нем вновь улучшилось.

После того, как котел был максимально заполнен, Дракула включил механизмы, поставив паровоз на задний ход. Когда большие стальные колеса начали вращаться, сцепляясь с рельсами, мы спрыгнули с локомотива и стали следить за тем, как он движется, возвращаясь туда, откуда прибыл, набирая обороты с каждым новым пыхом мощной машины.

И вот, в конечном итоге, когда несчастный часовой на станции Брашов увидел приближающийся поезд, локомотив уже на полной скорости мчался в его сторону.

И когда он попытался укрыться в своем этом крошечном кирпичном строении, размером не больше сортира на улице, вагоны поезда столкнулись с одним из неподвижно стоявших на ветке вагонов. И тут же взорвалось и мгновенно загорелось несколько тысяч литров авиатоплива.

Взрыв был беспрецедентным по силе. Им выбило стекла в окнах на расстоянии свыше мили от станции, полностью разрушило билетную кассу и кирпичное здание вокзала, которые были разнесены в пух и прах, разлетевшись на куски, как стопки кубиков сахара. Рельсы погнулись в скрюченные завитушки, похожие на ёршики для очистки курительных трубок, которые сгибают иногда от нечего делать. С неба на соседние армейские казармы посыпались кирпич и железо, пробившие гофрированную жестяную крышу, ранившие многих солдат и сделавшие строения непригодными для эксплуатации.

Вагоны подбросило в воздух, и они отлетели метров на сто, рухнув на землю так, будто само небо обрушилось на дома. Во всех отношениях это был самый удовлетворительный конец нашей операции.

Я сожалею только о том, что я и, самое главное, Ренфилд, не могли лично увидеть собственными глазами плоды своих трудов.

Кстати, караульный впоследствии был найден без сознания под грудой кирпичей, которая когда-то являлась вертикально прямыми стенами.

Возвращаясь обратно в город, мы ничего этого не знали. Некоторое время в машине все молчали, а потом заговорил Ван Хельсинг.

«Я видел ваше столкновение с немецкими офицерами», обратился профессор к Дракуле, сидевшему сзади вместе с Люси и Ренфилдом. «Это было не просто нападение.

Это была… бойня… Мясорубка… Ничего себе контроль над собственной жаждой крови!»

«По-видимому, мои усилия усовершенствовать внутреннее «я» находятся еще в зачаточной стадии», холодно ответил Дракула.

«Вы испугали меня», сказала ему Люси.

«Временами я сам себя пугаюсь», ответил он.

«Существо, посадившее на кол двадцать тысяч турок лишь в качестве простой меры предупреждения, возможно, не так уж и далеко скрыто под вашей кожей», сказал Ван Хельсинг.

«Полагаю, что да», согласился Дракула. Он не был сейчас в том уравновешенном состоянии, как это было обычно, и чувствовалось, ему было неудобно признаваться, соглашаясь с профессором.

«Вообще-то это можно сказать в отношении всего человечества», вмешался я. «Как бы мы ни гордились своей так называемой цивилизованностью, мы, похоже, постоянно возвращаемся к более атавистическим началам, отсюда и война, в которой мы сейчас принимаем участие».

Не знаю, что именно побудило меня выступить в защиту вампира, но это произошло, и я не пожалел об этом порыве.

«У меня к вам вопрос, доктор», обратился Дракула к Ван Хельсингу. «Вы же знали, как меня можно уничтожить, не пригвоздить этим колом, а полностью. Но вы этого не сделали. Почему вы воздержались?»

«Для меня самого это загадка», пожал плечами Ван Хельсинг, тем характерным для континентальных европейцев неопределенным образом. «В молодости я после получения диплома некоторое время жил в Баварии, в деревне, которая сейчас уже является небольшим городком. Я помню, как гулял там в лесу, отдыхая в перерывах между написанием глав своей первой книги. Лес этот был темным и мрачным, в нем обитали медведи и волки. Я очень любил эти прогулки. Словно я оказывался в сказках Мусея [древнегреческий поэт], полных сумрака, неизвестности и возможности столкнуться с чудовищами, драконами и ведьмами, великанами-людоедами и гномами, но со счастливым концом, так как я всегда находил дорогу домой, обратно в эту проклятую цивилизацию».

«Я испытал немало подобных эмоций с тех пор, как вы пробудили меня», заметил Дракула, «вступив в этот новый мир, где таких существ, как я, по идее существовать не должно».

Наступило минутное молчание.

«Но я вас прервал. Прошу вас, продолжайте», сказал Дракула старику.

«Ах да… ну вот, и однажды медведь из этого леса убил лошадь заводчика, и местные крестьяне тогда вооружились и вторглись в эти леса», сказал Ван Хельсинг.

«Они гнались и убивали каждого медведя, которого находили в этом лесу. Перебили всех зверей в нем и их детенышей. И вдобавок, для верности, всех волков, на каких наткнулись».

«Варварство», сказала Люси.

«Очень свойственное людям», сказал я.

«И после этого я опять отправился в этот лес, на прогулку, но лишь один, последний раз», печально проговорил Ван Хельсинг. «И это было уже совсем не то.

Нам нужны медведи в наших лесах. И волки. Как нужны нам людоеды и драконы».

«Дракон — это мой герб на фамильном перстне с печаткой», заметил Дракула. «Происхождением своим он обязан моему имени».[35]

«Это нам известно», заметил Ван Хельсинг, и тут его внимание было отвлечено от разговора видом из окна.

Впереди лежал Брашов. Теплый серый свет оживавшего неба был замаран в одном месте каким-то чернильным пятном, поднимавшимся из города. Черный столб дыма, расширявшийся по мере того, как он поднимался в небо, казался очень похожим на страшный ураган, унесший Дороти из сказки о Волшебнике из страны Оз.

«Дело рук Ренфилда», заметил я.

«Несомненно», добавил Ван Хельсинг.

«Ба-бах!», сказал Ренфилд, глазевший на результаты своей работы и радостно улыбавшийся, как ребенок, которому преподносят торт на день рождения.

«Ба-бах!», подхватили мы все остальные вместе и разразились общим смехом. Даже вампир не смог сдержать своего восторга.

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

(Дипломатической почтой)

ДАТА: 29 МАЯ 1941 ГОДА.

КОМУ: ОБЕРГРУППЕНФЮРЕРУ СС РЕЙНХАРДУ ГЕЙДРИХУ, РСХА.

ОТ: МАЙОРА СС ВАЛЬТРАУДА РЕЙКЕЛЯ.

КОПИЯ: ГЕНРИХУ ГИММЛЕРУ, РЕЙХСФЮРЕРУ СС.

Относительно уничтожения железнодорожного вокзала в Брашове:

Разрушения значительны. Здания, рельсы и различное оборудование и запчасти для локомотивов утрачены полностью. По оценкам экспертов, доставленных из Бухареста, потребуется от пяти до шести недель на мало-мальски сносный ремонт, который позволил бы поездам вновь здесь проходить. Но исходя из моего собственного опыта и знакомства с трудовой дисциплиной румын я ожидаю, что эти ремонтные работы продлятся от пяти до шести месяцев, если не лет.

До тех пор железнодорожные перевозки в Брашов и через него невозможны; мы будем обеспечивать себя всем необходимым автоколоннами.

Что касается причины этих разрушений: по прибытии моем на вокзал Брашова я смог засвидетельствовать весьма масштабное разрушение имущества. По всей территории разбросаны вагоны и чуть ли не целые поезда. Среди руин бушевали сильные пожары, настолько яростные, что плавились рельсы и стальные вагоны.

Имеется лишь один свидетель пожара — ефрейтор румынской армии, который дежурил там в карауле, охраняя вокзал, и описал причину ЧП — неуправляемый поезд, который убыл с этого же вокзала чуть ранее, вечером того же дня. Доказательством того, что он был прав, стали два пассажирских вагона, в которых находились немецкие офицеры, направлявшиеся на Родину, из Бранденбургского батальона охраны нефтяного месторождения Плоешти. В составе были также два вагона с заключенными, следовавшими в Нойенгамме, и три вагона-цистерны с авиатопливом.

Взрыв этого топлива мало что оставил после себя, кроме обугленных щепок и расплавленной стали, поэтому точную причину детонации, возможно, установить не удастся никогда; горючих качеств самого топлива, а также столкновения, похоже, оказалось достаточно, чтобы воспламенился бензин. Поезд, по-видимому, возвращался на станцию на чрезвычайно высокой скорости, когда врезался в терминал.

Следующий вопрос — это почему поезд шел задним ходом и увеличил скорость, возвращаясь к станции. Один из пассажирских вагонов был найден наполовину неповрежденным; точнее, была найдена половина этого вагона, упавшая на находящееся неподалеку земляничное поле — по меньшей мере в ста метрах от станции. То, что этот тяжелый фрагмент пролетел такое большое расстояние, показывает, насколько мощен был взрыв цистерн с топливом. Но это не единственное примечательное обстоятельство, связанное с этим артефактом.

Войти в этот вагон было все равно, что оказаться на скотобойне. Там все было в крови — пол, стены, даже потолок. Повсюду среди обломков валялись мертвые немецкие офицеры и части их тел. Обнаружены улики, указывающие на то, что эти люди явно погибли не в результате столкновения, а от рук какой-то невиданной силы. Эти люди были разорваны на части, горло и животы вскрыты, как будто какими-то когтями, конечности вырваны из гнезд, а на лицах их застыло выражение униженного страха и жути. Последнее, что видели эти мертвые глаза, заставило их лица превратиться в какие-то маски ужаса.

Некоторые из дознавателей, осмотрев эту бойню, предположили, что это последствия нападения медведя. Я спросил их, что это за медведь такой, который способен отправить локомотив двигаться задним ходом, и не получил внятного ответа. К тому же, мы не нашли останков заключенных, находившихся в двух других вагонах — ни одного. Они же не могли все испариться в результате пожара и взрыва, если предположить, что остальные жертвы-немцы были уничтожены именно из-за этого.

Могли ли они сбежать из вагона и устроить эту зверскую бойню?

Я приказал группе отправиться на поиски места, где остановился поезд. Один из моих лейтенантов предположил, что поезд, возможно, этого не делал, и мне пришлось напомнить ему простую физику: чтобы он двинулся задним ходом, он должен был остановиться. Это обстоятельство, а также тот факт, что заключенные вряд ли спрыгнули с движущегося поезда, особенно старые, ослабленные и немощные из их числа. Я приказал идти вдоль железной дороги, пройдя ее всю, шаг за шагом, не торопясь и внимательно, пока не будет найдено точное место, где берет начало это ЧП.

Я приказал единственного выжившего — охранника станции — отвезти в замок, где он был энергично допрошен. Никакой дополнительной информации установить не удалось.

К тому времени, когда этот допрос был прекращен, я получил оперативное сообщение о том, что место нападения установлено.

Так как дорога по большей части проходит параллельно путям, я решил возглавить небольшую автоколонну, отправившуюся к этому месту, примерно в 87,3 км к северу от Брашова.

Удивленный тем, как быстро это удалось установить, я был проинформирован, что один находчивый сержант автопарка реквизировал железнодорожную дрезину, работающую на бензине и используемую для осмотра рельс, и они медленно проехали на ней все расстояние, высматривая все необычное.

Этот дозор обнаружил тела двух бойцов подразделения охраны поезда, лежащие у рельсов. Несколько далее, за довольно своеобразным горным образованием, находится открытый песчаный участок, где поисковый отряд обнаружил еще два тела — немецких офицеров, убитых таким же образом, как и те, что были найдены на вокзале.

Также была обнаружена оторванная рука, плюс осколки разбитого стекла, скорее всего, из окна пассажирского вагона. У путей лежало несколько единиц оружия немецкого производства, из некоторых из них стреляли: их магазины были пусты или почти пусты.

Другой отряд, отправившийся на пешие поиски, обнаружил труп, запутавшийся в сучьях и мусоре у реки — по-видимому, тело гражданского пожарного, довольно крупного мужчины, с такими же зверскими следами нападения, как и у других жертв, у некоторых из которых наблюдались ужасающие разрывы кожи и мяса на шее.

Я осмотрел песок на предмет следов от шин, но наши собственные машины оставили там такую их мозаику, что она скрыла все, что могли оставить после себя преступники. Но я уверен в следующем: следов от шин там было больше, чем мог оставить наш транспорт.

Услышав крики от одной из поисковых групп, я был извещен о том, что на противоположном берегу реки был найден выживший. Им оказался машинист поезда. Он оказался в очень ослабленном состоянии, старым и чуть не утонувшим. Когда его спросили, что здесь произошло, он ответил, повторяя одно и то же слово.

Этот ответ был настолько невероятным, что я пришел к выводу, что он либо находится в состоянии шока от пережитого, либо лжет, и я отправил его под стражей в замок, чтобы ему оказали там определенную медицинскую помощь, достаточную для того, чтобы он был пригоден для допроса.

Идя по берегу реки, в состоянии глубокой задумчивости, сосредоточившись на этой загадке и на таком же, самом загадочном объяснении ее, данном машинистом, я вдруг заметил какой-то предмет, который бросался в глаза среди круглых камней — черную эмалированную квадратную коробку. Кинокамеру, из тех, что с ручкой сбоку, с помощью которой механизм заводится, как часы. Предмет из числа тех, которые любят наши более состоятельные офицеры, любители этого хобби, которым требуется нечто большее, чем обычная неподвижная фотография.

Я приказал одному из своих людей доставить эту кинокамеру в Брашов в местный фотомагазин и немедленно проявить пленку.

Пока шел допрос машиниста (см. прилагаемую расшифровку), прибыла проявленная пленка, вместе с владельцем фотоателье, привезшим свою личную проекционную аппаратуру.

Я просмотрел запись один — владелец ателье занимался своей аппаратурой.

Я не стану излагать, что показал этот просмотр. Если бы я был вынужден описывать увиденное словами, вы бы не поверили мне так же, как я не поверил машинисту.

Мне самому пришлось просмотреть эту пленку несколько раз, придя к неизбежному заключению и погрузившись в то, что, я с гордостью могу сказать, является здравым рассудком и рациональным мышлением.

Посмотрите ее сами. Это действительно подлинный документальный фильм о том, что произошло в этом пассажирском вагоне.

Должен заметить следующее: то, что на ней показано, выходит далеко за рамки всего того, с чем я сталкивался за всю свою службу в качестве профессионального военного, и я с нетерпением жду ваших указаний относительно того, как я должен действовать.

P.S. Киномеханику предписано хранить молчание.

ПРИЛОЖЕНИЕ: ПРОТОКОЛ ДОПРОСА, ПРОВЕДЕННОГО МАЙОРОМ В.РЕЙКЕЛЕМ И СПЕЦИАЛИСТОМ ПО ДОПРОСАМ ЕФРЕЙТОРОМ ШРЕКОМ (Также присутствует ротный писарь)

РАСШИФРОВКА СТЕНОГРАММЫ ДОПРОСА:

Допрашиваемый, некто Богдан Стелимес, гражданин Румынии, мужского пола, 53 лет, из Слобозии, прибывший сюда через Бухарест, машинист паровоза Румынской транспортной корпорации. В настоящее время гестапо проводится проверка его данных и прошлого.

Допрашиваемый на третьем часу допроса. Допрашиваемый до сих пор выдерживал легкое физическое запугивание. В ходе предварительного допроса допрашиваемый трижды приводился в сознание одним из наших медицинских сотрудников, через разные промежутки времени. В четвертый раз было установлено, что допрашиваемый симулировал бессознательное состояние и был мягко наказан за эту уловку. Что вызвало необходимость вновь прибегнуть к вмешательству медика, чтобы привести допрашиваемого в необходимое состояние, пригодное для проведения следующего этапа допроса.

Допрашиваемый продолжает упорствовать, что вынудило следователя прибегнуть к более агрессивным методам.

Допрашиваемый был передан ефрейтору Шреку.

Ефрейтор Шрек отвел допрашиваемого в собственную камеру для допросов. Допрашиваемый был помещен в деревянное кресло, к которому был закреплен кожаными ремнями на запястьях, лодыжках и груди. Это защищает допрашиваемого от излишних травм.

Кресло сооружено по специальным техническим характеристикам, разработанным ефрейтором Шреком. Ручки этого кресла из дуба или сопоставимой по прочности тяжелой древесины, равно как и ножки со спинкой. (Известны попытки использовать для этих целей сосну, так как гвозди в нее входят легче, однако из-за любого резкого движения допрашиваемого такое дерево может треснуть. Зачастую простого сопротивления и трепыхания допрашиваемого оказывается достаточно, чтобы вывести сосновое кресло из строя). Все детали из твердой древесины крепятся на винтах, так что каждая из них может быть удалена и заменена, если повреждается из-за многократного использования. Рекомендуется применение молотка весом в 1 кг, хотя ефрейтор Шрек пользуется двухкилограммовым ручным молотом с укороченной ручкой.

МАЙОР Р.: Еще раз спрашиваю, кто напал на поезд?

ДОПРАШИВАЕМЫЙ: Я уже говорил вам. И неоднократно. Вампир.

МАЙОР Р.: Вампир?

ДОПРАШИВАЕМЫЙ: Да, да!

Допрос на короткое время прекращается. Майор Рейкель дал ефрейтору Ш. указание приступить к более энергичным методам. Из ящика для инструментов ефрейтора был извлечен молоток, а также коробка гвоздей длиной в 100 миллиметров. (Предпочтительно использование плотницких гвоздей с двойной шляпкой, которые затем легче извлекаются).

Ефрейтор Ш. закрепил правую руку допрашиваемого ремнем, надеваемым с этой целью на подлокотник кресла, расположил гвоздь на стыке ладьевидной и головчатой костей и одним ударом молотка прирепил руку допрашиваемого к деревянному подлокотнику кресла.

Ответ допрашиваемого был звучным и энергичным, но нечленораздельным.

МАЙОР Р.: Кто напал на ваш поезд?

ДОПРАШИВАЕМЫЙ: Я уже говорил. И повторяю еще раз. Вампир.

Вторая рука допрашиваемого также была прибита, аналогичным образом, к другому подлокотнику кресла. И для этого вновь оказалось достаточно лишь одного удара молотком ефрейтора. Допрашиваемый ответил так же, как и ранее, хотя и с заметно меньшей живостью.

ДОПРАШИВАЕМЫЙ: Пожалуйста, не надо больше. Прошу вас, скажите мне, что вы хотите, чтобы я вам сказал, и я это скажу.

МАЙОР Р.: Кто напал на ваш поезд?

ДОПРАШИВАЕМЫЙ: Кого вы хотите, чтобы я назвал? Я назову их имена. Умоляю вас…

МАЙОР Р.: Информация, полученная таким образом, всегда ненадежна и не заслуживает доверия.

Неясно, кому было адресовано это замечание — допрашиваемому, сержанту или вашему покорному слуге — скромному протоколисту.

МАЙОР Р.: Еще пару гвоздей и бросьте его в камеру с другими заключенными, в качестве назидательно-мотивационной меры для тех, кому предстоит допрос.

ДОПРАШИВАЕМЫЙ: Нет, прошу вас, не надо.

МАЙОР Р.: Вампир… Этот народец крепок, но с фантазией.

В этот момент майор покинул камеру для допросов и, хотя начались новые удары молотком, ваш скромный протоколист вышел вместе с г-ном майором. Судя по последующим докладам, ничего существенного допрашиваемым более сообщено не было.

КОНЕЦ РАСШИРОФАННОЙ СТЕНОГРАММЫ.

ПРИЛОЖЕННАЯ ЗАПИСКА ЛИЧНОГО ХАРАКТЕРА

W.R.

Ойген,

Как там волшебная светская жизнь в чудесном Берлине? Здесь отвратительная еда, она не пригодна, наверное, даже для козлов. Вино на вкус как протухшая моча мертвеца. (Не спрашивай у меня, откуда я это знаю. Ха-ха). А женщины — тут про них шутят: если бы у меня была собака, такая же страшная, как румынка, я побрил бы ей зад и научил бы ее ходить этим задом наперед.

Ну вообще-то, не так уж все и плохо, но все это так раздражает, когда понимаешь, что мы сейчас на пороге Великой битвы, битвы за место в учебниках истории, за возвращение земли, украденной у нас царями. Вся моя жизнь была посвящена Отечеству, Родине, тому, чтобы стать солдатом на службе нашему Фюреру. Я жажду достойного боя, участия в настоящих сражениях, жажду вести своих людей вперед, глядя в лицо смерти, показать, на что я способен, своему отцу, моим боевым товарищам, моему Фюреру — а не играть в кошки-мышки с крестьянами.

Не бойся, я выполню свой долг здесь в полной мере своих возможностей, выполню поставленную передо мной задачу, но мне хочется принять участие в предстоящей битве, в войне, о которой будут писать впоследствии веками. Я хочу оставить свой след в этой истории.

Я закончу здесь свою работу — труды Геркулеса, вычищающего авгиевы конюшни.

И тогда, имей в виду, я буду давить на тебя по всем статьям, на профессиональном уровне и на личном, чтобы меня освободили от этой идиотской безотрадной должности. Будь уверен, я буду столь же непреклонен, как тогда, когда мы фехтовали с тобой на саблях.

Передавай привет Лине.

Валли.

ОТРЫВОК ИЗ НЕОПУБЛИКОВАННОГО РОМАНА ЛЕНОРЫ ВАН МЮЛЛЕР «КНЯЗЬ-ДРАКОН И Я»

После спасения своих соотечественников из фашистского поезда Люсиль и все остальные партизаны вернулись домой — почти вовремя, так как вампир едва успел укрыться от восходящего солнца. Ей был любопытен этот аспект физиологии вампира, единственное слабое место в том, что она считала неодолимой силой. У нее было так много вопросов к нему, но каждый раз, когда она оказывалась рядом с Дракулой, и у нее появлялась возможность задать ему их, она неожиданно резко останавливалась, как лошадь перед препятствием.

По прибытии в дом Дракула сразу же отправился в свою занавешенную шторами комнату. Ее отец выглядел чрезвычайно изнуренным, и Люсиль отправила его спать со стаканом теплого молока. Она опасалась за его здоровье. Тяжелые бессонные дни и ночи, требовавшие от него всех сил и энергии, напряжение, которое он испытывал и которое накладывалось на него из-за той роли, которую он играл в руководстве Сопротивления, были слишком велики для человека его возраста.

Она решила дождаться, пока он не допьет молоко. Она добавила ему в стакан легкое успокоительное. В конце концов, она же дочь врача.

«И кто тут из нас двоих ребенок?», спросил он, почувствовав присутствие в молоке лекарства и с отвращением скривив губы.

«Никто», ответила она. «Просто мы присматриваем друг за другом. Как делают это солдаты и члены семьи».

«Тогда с моей стороны было бы пренебрежением своими обязанностями не предупредить тебя еще раз», устало улыбнулся дочери Ван Хельсинг. «Будь осторожна с ним».

Она ничего не ответила. Поцеловав старика в лоб, она выключила свет и ушла. Он уже храпел до того, как она полностью закрыла дверь.

Внизу, когда она мыла на кухне в раковине стакан, к ней тут же прибежал этот англичанин, который без видимой причины начал копаться в шкафу. Она так устала от его постоянных домогательств. Почему она до сих пор не смогла подавить его неуместную, лишенную всяких оснований пылкую страсть? Ведь она же смогла захлопнуть двери перед носом многих таких же, как он. Из тех, кто от ухаживаний тут же переходят к разговорам о браке после одного-единственного поцелуя, танца или просто подмигивания из другого угла ночного клуба, а на следующий день уже начинают придумывать имена их общим детям. И каждый из этих заблуждавшихся в конце концов прислушивался к голосу разума и переставал за ней таскаться. Ну конечно, некоторые ушли с пересыпанными ругательствами гневными речами, а некоторые присылали ужасно несчастные, убитые горем письма. Но ухаживания, которых она не желала, заканчивались. Но тут…

Когда она мыла стакан, она осмотрела Харкера. Новые «полковые» усики никак не могли скрыть его молодость, а на самом деле даже подчеркивали его мальчишескую внешность. Он выглядел как подросток в пьесе школьного театра с тонкой линией, прочерченной карандашом для век над верхней губой. Веки его опускались к внешним уголкам, небольшой монголоидной складкой, что придавало его лицу несколько меланхолический облик. В результате получалось не столько то, что у него был печальный вид, сколько то, что он разделяет вместе с вами вашу печаль.

«Неплохо получилось», сказал он, когда она поставила стакан на стол. «Сегодня ночью. С этим поездом. Из нас получилась отличная команда. Из нас с тобой».

«Послушай, Харкер», начала она.

«Я тебе все время говорю, зови меня Джонни».

«Джонни — так обычно зовут уличных оборванцев, которые торгуют «Таймс» на Пикадилли», сказала она. «А вот Джонатан — это имя солдата, разведчика, человека, с которым нужно считаться. Я буду звать тебя Джонатан».

Она попробовала улыбнуться, но он не был этим очарован. «Послушай, Джонатан», начала она снова. «Я понимаю, что ты недоволен и обескуражен тем, что наш, скажем так, краткий момент близости так больше и не повторился».

«Не отсутствие повторения, сударыня», ответил он. «Но, скажем так, чертовски холодное игнорирование меня после этого, когда вы вели себя так, как будто этого никогда и не было».

«И это я и пытаюсь исправить. Если ты мне позволишь». Он кивнул, и она продолжила. «Я с тобой переспала. Один раз. И так как это не превратилось в секс каждой ночью, задета оказалась твоя гордость».

«Не гордость, нет».

«А что тогда? Хочу, чтобы ты знал: то, что я после этого отвергла твою любовь и ухаживания, ни в коей мере не было вызвано какими-то недостатками в твоих действиях той ночью».

«О, ну что ж, спасибо тебе огромное, черт. Очень мило с твоей стороны».

«Не злись. Всё прошло более чем удовлетворительно».

«Более чем удовлетворительно! Я вышью эти слова на подушке».

«Позволь мне всё объяснить». Люсиль знала, что она лишь роет себе еще более глубокую яму таким признанием: «Эта ночь была мимолетной оплошностью с моей стороны. В тот момент я очень нуждалась в какой-то физической поддержке. Искала какое-то дружеское плечо, а не только случайные объятия. И ты заполнил этот вакуум».

«А, ну понятно», нахмурился он. «Я заполнил этот вакуум, как набивка для матраца».

«Ну вот опять ты кипятишься. Не очень привлекательная черта характера, если можно так выразиться».

Он смутился, и она продолжила: «Мне просто хочется, чтобы ты понял. Эта ночь была моим умопомрачением каким-то и больше не повторится. И мне хотелось бы надеяться, что эта моя мимолетная оплошность не помешает нам работать вместе и, возможно, даже стать друзьями».

«Мы и так уже работаем вместе», возразил он. Она видела, что ему было больно.

«Но это облачко недоверия по-прежнему висит над нами, омрачая наши отношения, и мне хотелось бы, чтобы оно исчезло», сказала она. «Итак, мы можем попытаться так сделать? Просто стереть ту ночь из нашей памяти? Можем?»

«Проблема в том», начал он, «что для меня обсуждаемая ночь, эта твоя «оплошность», была довольно запоминающейся. Очень даже».

Он опустил глаза в пол, избегая ее взгляда.

«Прости», сказала она.

«Не надо извиняться». Он поднял глаза, встретившись с ней взглядом. «Вообще-то, она была и остается одной из самых незабываемых ночей в моей жизни, и я подозреваю, что она станет последней мыслью, промелькнувшей в моем сознании в минуту моей смерти».

Лицо у него исказилось от переполнявших его эмоций, а глаза наполнились слезами.

«Наверное, я должна чувствовать себя польщенной», тихо и мягко сказала она. «Вы все англичане такие романтики? Не отвечай, это чисто риторический вопрос.

Что нам нужно — это найти выход из этого тупика и работать сообща. Ну вот это, по крайней мере, возможно?»

«Думаю, мы должны это сделать». Он сжал губы и поднял подбородок. Сама иллюстрация пресловутой твердости, выдержки и мужества.

«Должны. Ты очень добрый, ты герой и очень симпатичный, Джонатан. Ты найдешь себе хорошую девушку. И она будет с тобой очень счастлива».

«Песня, которую поют каждому несчастному дуралею, влюбившемуся не в ту женщину», грустно сказал он и ушел с кухни.

Люсиль тяжело вздохнула и крикнула ему вслед: «Джонатан, когда ты наберешься опыта, то обнаружишь огромную пропасть между любовью и влюбленностью».

Но он уже ушел, и она сказала самой себе: «Как и я сама много раз этому училась».

Она отправилась в свою спальню и попыталась уснуть. Когда ей это не удалось, она попыталась что-то почитать, но обычное после партизанской операции возбуждение еще курсировало по ее организму. К этому добавлялось еще и то обстоятельство, что она никак не могла прогнать от себя картины того, что она увидела через окна поезда. Вампир, окруженный со всех сторон. Его сила и мощь, выпущенная из заточения, грубое, атавистическое превосходство вампира над столькими людьми, вооруженными людьми. И следующая картина, когда она потом смывает с него кровь у берега реки. Она видела, как раны от пуль заживают прямо у нее на глазах.

Люсиль в изумлении смотрела на новые блестящие шрамы. Это была настоящая магия, сильная магия, ничего общего не имевшая с ее примитивным, слабым и дилетантским оккультизмом.

Раньше, когда она бывала в таком возбужденном состоянии, она находила избавление от этого в каком-нибудь распутном приключении. Но именно из-за этого она оказалась в такой сложной и запутанной ситуации, как с Яношем и с этим проклятым англичанином. Нет, никакого снятия напряжения таким образом не будет, спасибо большое.

И тут Люсиль обнаружила, что стучится в дверь Дракулы.

«Войдите», сказал он.

Он лежал на красном из конского волоса шезлонге с книгой в руке и лампой, стоявшей рядом, отбрасывавшей ему на лицо золотое сияние с одной стороны и тень с другой. Ярко-желтый свет частично скрывал бледность его лица.

Соблюдая приличия, он встал, когда она вошла.

«Мисс Ван Хельсинг», слегка поклонившись, сказал он ей. «Разве вы не должны сейчас спать?»

«Сон бежит от меня после таких ночей», объяснила она и улыбнулась ему. «Но вы — разве вы никогда не спите? Есть сведения о том, что вы спали в гробу».

«Вы уже говорили как-то об этом раньше. Иногда я пользовался гробом, как видом транспорта. Путешествовать при дневном свете может оказаться для меня делом опасным, да и таможенные инспекторы не очень удивятся, обнаружив в гробу мертвеца».

«Но разве вам не требуется сохранять контакт с родной землей? Вы же клали ее в гроб, верно?»

«Вы думаете, что я лежу в земле? Откуда исходят такие идеи? От вашего отца?»

«Нет. Как я уже говорила, он никогда не разговаривал со мной о вас. Они исходят из той книги о вас».

«Ох, из этого водевиля. С якобы подлинным рассказом о моем прошлом?»

«Не совсем. Она продавалась как художественное произведение, но все же, до некоторое степени, она повествует о вас и о моем отце в Англии. О Мине. Люси Вестенра. О приключениях дедушки Харкера здесь, в Трансильвании».

«Мина и Люси…» Дракула посмотрел во мрак, задумавшись. «Как я уже говорил, тогда я был другим человеком. Представьте себе, вы живете так долго, и вам всё начинает надоедать, вам становится… скучно. В высшей степени скучно, и следующий этап — это то, что некоторые философы считают экзистенциальным нигилизмом.

Именно такое состояние в конечном итоге и привело к моему вторжению и бесчинствам в Англии».

«А на какой стадии вы находитесь сейчас?», спросила она.

«Поживем — увидим», ответил он. «Поиски смысла жизни — нелегкое испытание, и существует множество путей, выбрав которые, можно заблудиться».

«Я тоже нахожусь в таком же странствии».

Они помолчали.

«Я вас понимаю», сказала Люсиль. «Серьезно. У меня у самой был период необузданных приключений и авантюр. Как только я стала совершеннолетней, я сбежала из этого дома. Можно назвать это подростковым бунтарством; два человека слишком долго были слишком близки. Но Брашов казался мне слишком маленьким, такой грубой деревней, а мне хотелось гораздо большего. Да и Румыния в целом казалась маленькой и жалкой детской площадкой».

«А теперь вы рискуете ради нее своей жизнью».

«Чертова ирония судьбы, правда?»

«И куда же вы отправились?»

«Побывала везде, во всех центрах бурлящей жизни: в Париже, Берлине, Лондоне, Нью-Йорке, в Калифорнии, Гонконге, Индии… Это было время… До войны было время экспериментов. Не только у меня. Это же были двадцатые годы… Молодежь всего мира ударилась в вакханалию. Я и сама немного с ума сходила. И почувствовала… что это уже слишком. В конце концов я вернулась домой, к прежней жизни, унявшись и предупредив отца, что нацисты уже маршируют, взбивая пыль своими сапогами.

Я надеялась, что он решит переехать в Австралию. Но с другой стороны, и в этой части мира тоже уже начинался пожар, устраиваемый японцами, разве не так?

Похоже, нет такой безопасной гавани, где можно укрыться от этой войны».

Она пожала плечами, наклонившись вперед. Его глаза стали разглядывать ее лицо, ее глаза, красновато-каштановые локоны, похожие на соболиную кисть художника.

«Все дело в том, что я понимаю, в чем суть вашей попытки себя контролировать», сказала она шепотом. «Я знаю, что такое вожделение».

Она приблизилась к нему, сев на шезлонг. Их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. Она опустила свои губы к его губам. Дракула резко отстранился.

«Спасибо за понимание», сказал он довольно сухо. «Да, и что касается этого романчика — мне было бы интересно почитать эту книжицу-небылицу».

«Есть еще фильм», сказала она, немного отодвинувшись от него, чуть смущенная, но не подавая виду.

«Фильм? Ах, да, движущиеся картинки, о которых вы говорили. Называется, кажется, кинотеатр».

«Нам нужно сходить туда!», вскочила она с неожиданным воодушевлением. «О, в Брашове сейчас как раз работает один такой!»

Дракула был поражен ее почти детской радостью. Все претензии на искушенность, все попытки изобразить из себя изощренную львицу мигом исчезли, и перед собой он увидел маленькую девочку, восторженно радующуюся общему энтузиазму. И тут он на миг позабыл о своем ужасном прошлом, и перед глазами его возникла картина из детства — его младший брат, радующийся тому, что нашел в саду ящерицу-тритона.

«Мы должны сходить туда!», воскликнула она. «Мы просто обязаны туда сходить!»

«Что, прямо сейчас?»

«Вечером», заявила она, смущенно опустив подбородок. «Всё, замётано! И да! Я принесу вам эту книгу».

И она умчалась в библиотеку. Там она отыскала нужный том, на корешке переплета которого позолоченными буквами красовалось название: «Заболевания крови племен Океании». Но это была лишь ширма, всего лишь суперобложка, снятая с другого издания и надетая на экземпляр Книги.

Она бросилась обратно вниз по лестнице в комнату Дракулы. Он терпеливо стоял там, на том же месте, где она его оставила.

«Отцу много присылали экземпляров этой книги». Она вручила ему том. «Однажды сам автор презентовал ее ему на какой-то конференции на Мальте. Не думаю, что отец ее прочел. Но точно знаю, что он сжег ее в камине. Самый резкий и невероятный поступок для человека, который боготворит литературу в любой ее форме. И весьма болезненный, наверно, пробуждающий тягостные воспоминания».

«Это болезненно для всех, кто оказался вовлечен в эти события», ответил Дракула.

«Я нашла этот экземпляр, когда мне было девять. Украла его».

Он взял в руки книгу и поднял ее, осмотрев обложку. Вверху было очень простое название — Дракула, а под ним — имя автора. Он пролистал страницы, не глядя на нее.

«Итак. Сегодня вечером». Она попятилась спиной к двери. «Встречаемся!»

И она исчезла. Дракула слушал ее удаляющиеся шаги, до сих пор еще ошеломленный ее многочисленными обликами, в которых она представала: лидера террористов, бродяги по миру, медсестры, книжницы, а теперь еще и возбужденной девицы.

А Люсиль, вернувшаяся в свою комнату, лежала на кровати, глядя в потолок, сама удивляясь смелости своей попытки флирта с вампиром, и смущенная его отказом.

Эти мысли, а также ожидание обещанной и уже назначенной встречи, погрузили ее разум в омут, который, в конечном итоге, засосал ее в беспокойный, как в бреду, сон.

Поездка из дома к кинотеатру превратилась в довольно рискованное приключение. Люсиль забыла, что летние дни длиннее, и когда уже начало приближаться время показа, солнце еще находилось над горами.

«Мы опоздаем на фильм», хныкала она. В будние дни в Брашовском кинотеатре показывали только один фильм за вечер, и даже после начала фильма в небе все равно было еще светло. Она объяснила это Дракуле.

«Давайте попробуем», сказал он.

«Но вам же нельзя выходить наружу при свете дня», возразила она.

«Можно, с некоторыми предосторожностями», ответил ей Дракула. «Если в двух словах — то солнечный свет опасен лишь для кожи и глаз».

«Значит, вы можете прикрыться одеждой?»

«Я уже делал это, и успешно».

«Отлично», вернулось к ней ее детское воодушевление.

Она поискала и нашла темные очки, которые неоднократно пыталась всучить отцу, но безуспешно. В этих очках вампир выглядел еще более экзотично. Это впечатление мгновенно сгладилось шарфом, связанным одной благодарной пациенткой, которая, по-видимому, не смогла сдержать свои вышедшие из-под контроля спицы, произведя на свет божий шерстяное полотно длиной почти три метра. Она обмотала им его шею несколько раз, до тех пор, пока лицо его не оказалось почти полностью закрыто шарфом.

Затем настала очередь кожаных перчаток и широкополой шляпы, которую Люсиль носила в саду. Он выглядел нелепо, но в конце концов теперь не было видно ни сантиметра его смертельно-бледной кожи. Она решила, что Дракула теперь похож на Клода Рейнса из фильма «Человек-Невидимка» [1933 г.].

Что касается самой Люсиль, то она впервые за несколько месяцев надела платье. До войны она неотступно следила за стилем и модой, как мужчины гоняются за богатством. Но прагматические требования войны изменили ее приоритеты. И теперь она носила рубашки отца, от которых он отказывался, и старые брюки, подпоясываясь галстуком или ремнем, который подарил ей один моряк в надежде на поцелуй. У нее имелось кое-что оставшееся из сделки получше — пояс макраме, связанный из лески, мастерски выполненный одним старым, но крепким еще моряком. Очень красивая и прекрасно сделанная вещь, которая, скорее всего, намного переживет память о поцелуе.

Отказавшись сегодня от практичности, она нашла мягкое облегающее платье — облегающее в нужных местах. Она побрила ноги и даже нанесла легкий макияж. И по понятной причине: ведь она отправлялась на свидание! С самым уникальным человеком на земле!

Когда она въехала в Брашов, охранники на блокпосту пропустили их, просто махнув руками, узнав машину. Они с Князем прошли пешком два коротких квартала до кинотеатра, успев к мультфильму. Дракула был очарован старыми черно-белыми кривляниями и выходками Багза Банни и Элмера и громко рассмеялся, когда кролик заявил: «Конечно же, вы понимаете, что это означает войну». Во время кинохроники она попыталась было ему объяснить, что мультяшный кролик цитировал фразу из фильма братьев Маркс «Утиный суп», но вампир зашикал на нее. Он был поглощен кинокадрами маленького человека с нелепыми усами.

А потом начался «Кинг-Конг» [1933 г.; первый фильм о нем], и больше уже никто ни с кем не разговаривал. Слышались лишь вскрикивания и аханья от мучений трагического монстра и возлюбленной им блондинки. Сидя рядом с вампиром в темноте, она обнаружила, что наблюдает за ним больше, чем за кинокартиной на экране.

Дракула, не отрываясь, смотрел на изображения, проносившиеся перед ним, завороженный тем, что проецировалось посредством столба света на серебряный занавес.

Он, словно остолбенело прикованный к своему креслу, был ошеломлен магией, проносившейся у него перед глазами. Каким образом ожили эти фотографии, став такими подвижными, такими реалистичными? Откуда бралась музыка? Он не видел нигде вокруг спрятанного оркестра. Но эти вопросы быстро улетучились, когда он позабыл всё, плененный сюжетом. И когда персонажи высадились на Острове Черепа, его будто унесло вместе с ними на эту таинственную землю.

Люсиль видела, как на его бледном лице плясал отраженный свет. Его эмоции, до сих пор в основном скрытые за царственной внешностью, теперь полностью отображались у него на лице, они были ей видны невооруженным глазом. Он ахал, смеялся, смотрел в благоговейном трепете, однажды даже резко пригнулся, разинув рот, в изумлении глядя на экран, когда музыка Макса Стайнера стремительно усилилась, набирая высоту и напряжение, а затем загрохотала, когда зверь подошел к стенам, в ожидании катастрофы становясь почти невыносимой. Он затаил дыхание, когда красавицу решили принести в жертву, он ёрзал и изворачивался в кресле, как будто это он сам сражается с гигантским ящером.

Сцены в Нью-Йорке привели его в восхищение. Он привскочил в кресле и потянулся в сторону экрана, когда гигантская горилла, сбежавшая от своих похитителей, уничтожила наземный поезд, шедший по эстакаде, а затем взобралась на небоскреб.

И когда Конг упал, и над лежавшим на улице чудовищем, истекавшим кровью, Денхэм произнес свою печально-задумчивую фразу: «Чудовище погибло из-за красавицы», — Люсиль увидела слезу в глазу вампира, розоватую капельку, скользящую по белой, как мел, щеке.

Люсиль стало интересно, а не узнал ли он в этом несчастном существе, таком могущественном и в то же время с такой трагической судьбой, самого себя? Изгой, вечно одинокий, возможно, единственный, если не последний в своем роде. Король без королевства. Она наблюдала за тем, как он пристально следил за фильмом, изучая его лицо. Могло ли быть нечто общее у Князя с этим могучим Конгом, влюбившимся в смертную женщину?

Она протянула к нему руку, пытаясь его утешить, и он взял ее, обхватив своими пальцами ее ладонь. Она почувствовала, какой холодной была его кожа.

Как только зажегся свет, он сразу же бросился ее расспрашивать. Он спросил, действительно ли был обнаружен такой зверь, и был сильно разочарован, когда она ответила, что нет. Он стал расспрашивать ее о кинохронике, с бесконечным перечислением немецких триумфов, ликованием народа и восхвалением «сверхчеловека» Гитлера. Дракула заметил: «Так вот, значит, каков этот самый человечишко, по вине которого все эти горести и причинивший столько страданий».

Было уже абсолютно темно, когда они покинули кинозал. Дракула, теперь уже освободившийся от своих обмоток, спросил, как делаются мультфильмы. Он был в особенности восхищен музыкой, звучавшей фоном у Багза и Элмера, — «мощнейшей и брутальной оркестровой темой».

Она спросила его, как ему понравился сам фильм.

«Гениально», ответил он. «Потрясающе. Я бы даже сказал, глубокий фильм. И ты говоришь, что в числе этих фотодрам есть какая-то одна обо мне?»

«Да», Люсиль взяла его под руку, когда они вошли в вестибюль. «Но вам она вряд ли понравится. Там все несколько преувеличено и переиграно. Актер, играющий вас, маленького роста, мерзкий и словно пресмыкается».

«‘Пресмыкается’… Он что — ползает?»

«Нет, это просто такое сленговое выражение. Оно означает, что он “неприятный”, “гадкий”. Ладно, проехали».

«“Проехали”?»

Они прошли сквозь скопление выходивших из театра и толпившихся у входа людей. Некоторые из них уставились на Дракулу не только из праздного любопытства, а с какой-то долей страха. Люсиль была абсолютно уверена в том, что они никак не могли его узнать или сказать, кто он такой, поэтому она заподозрила, что такая реакция, должно быть, происходила на каком-то более глубинном, физиологически-инстинктивном уровне. Он не обратил на это никакого внимания.

«Это тоже сленг. Это выражение означает “забудем об этом”. Но подождите, сначала вам нужно увидеть, как танцует Фред Астер! Это просто поэзия, выраженная в движениях. О! А Бастер Китон! Еще один поэт физических трюков. И посмотреть «Волшебника из страны Оз». Вы будете… когда поднятый ураганом дом опускается на землю, и экран из черно-белого становится… Не хочу портить впечатление. «Правила игры»! “Белоснежка”! “Тридцать девять ступеней!”» Дракула медленно покачал головой, пораженный: «Каждый раз, когда я думаю, что этот мир скатился в варварство, что человек превратился в еще одно бездушное животное, появляется что-то такое, что меняет мое мнение. Музыка, поэтическая строчка, литературное произведение, нечто совершенное, потрясающее, как вот это великолепное произведение искусства, которое ты мне только что показала, что-то вдохновляющее, дающее мне надежду».

Люсиль вывела его из задумчивости, толкнув его локтем и обратив его внимание на грузовик, забитый до отказа немецкими солдатами, подкатившийся и остановившийся перед кинотеатром.

Нацисты выпрыгнули из машины и налетели на толпу, некоторые из них ворвались в вестибюль и зрительный зал с облавой на тех, кто задержался внутри.

Уже знакомый ей лейтенант Гут вышел из кабины грузовика и крикнул: «Все вон из театра!»

Он встал перед толпой, положив кулаки на бедра. «Заведение закрыто. Собираться более четырех человек в Брашове отныне запрещено».

Сезара Тирлю, владельца заведения и одновременно его киномеханика, и его жену, Василикэ, служившую там билетершей, насильно выволокли из кинотеатра. Двери его заперли и сковали цепью.

Прикладами автоматов и ударами сапог эсэсовцы стали разгонять толпу от здания. Одну пожилую женщину так грубо и жестоко толкнули, что она упала на ребенка, и они оба повалились на тротуар.

Дракула пришел в ярость и шагнул было вперед, намереваясь вмешаться. Но Люсиль оттащила его назад, заставив отвернуться и уведя его в тень.

У себя за спиной они услышали, как нацисты разбивают окна билетной кассы.

Затем раздался крик Василикэ. Дракула обернулся, и Люсиль тщетно попыталась удержать его, но это было то же самое, что голыми руками обрушить Эмпайр-Стейт-Билдинг.

Она прильнула губами к его уху: «Не привлекайте к себе внимания. Нужно уходить, чтобы продолжить борьбу в другой раз».

Она не могла поверить, что повторила сейчас именно то, о чем ее столько раз предупреждал отец. Совет, который она демонстративно и неоднократно игнорировала.

«Я предпочел бы сразиться сейчас», яростно сказал Дракула.

«И мы все тоже», прошептала Люсиль, с таким же гневом. «Но нам нельзя отвлекаться, нужно выбирать, какая битва важнее».

Он позволил ей увести себя из этой потасовки.

«В другой раз», сказала она.

«В другой раз», повторил Дракула. «И, надеюсь, уже скоро».

ВЫДЕРЖКИ ИЗ ДНЕВНИКА НЕУСТАНОВЛЕННОГО ЛИЦА

(Перевод с немецкого)

[От редакции: несмотря на все приложенные усилия, на данный момент пока невозможно с абсолютной точностью подтвердить, что это действительно личный дневник Адольфа Гитлера, написанный его собственной рукой. Пока мы по-прежнему всеми доступными способами пытаемся проверить его подлинность].

20 мая.

Герру Вольфу[36] не спится. Его Разум, постоянно, как вращающееся водяное колесо, занят тем, что планирует предстоящую операцию «Барбаросса». А этот грубый фарс, устроенный Гессом — о чем он только думал? Он определенно тронулся умом.

Герр Вольф попытался что-то почитать и закончил роман Хемингуэя «Фиеста». Полная чепуха, романтическая белиберда, наполненная коммунистическими спорами и перебранками. Герой — неверно употребленное слово по отношению к нему — идеальная метафора, применимая ко всем американцам. Импотент и инвалид. Почти совсем как Калека [Рузвельт], ими правящий.

HH [Гиммлер] упорно не отстает от меня со своим назойливым требованием посмотреть какой-то фильм, который ему прислали с Балкан.

Неужели он не понимает, что вторжение в Советы — это наш шанс на Лебенсраум? Герр Вольф представляет себе на этой территории жизненное пространство для расширившейся Германии, как Индия для британцев, колонию для немцев, где возникнут прекрасные просторные фермы, новые чудесные жилые здания и сооружения, проекты которых герр Вольф разработал сам, лично (зачастую рисуя их во время этих жутких совещаний, на которых его генералы приводили ему все мыслимые и немыслимые доводы и причины не делать то, что должно, будет и уже сделано). Они рассказывают Герру Вольфу о том, что Россия слишком велика, что боевые действия продлятся очень долго, и мы окажемся застрявшими в тундре в этой проклятой русской зиме, как Наполеон. Им не хватает ВИдения. А у герра Вольфа есть ВИдение, преодолевшее все препятствия, до сих пор стоявшие перед нами. Если бы он слушал генералов, мы бы до сих пор вели переговоры с французами.

Это испытание генералов и герра Вольфа на силу политической воли, которое они проиграют. И победит, как всегда, Железная Воля герра Вольфа.

На этих новых землях появятся новые государственные учреждения, похожие на дворцы, прославляющие наше Отечество; это будет закрытое Общество, оплот обороны, бастион против губительных влияний русских варваров, лишенное каких-либо дегенеративных смешений, которым склонны предаваться изнеженные, кастрированные британцы.

Перенос реализации плана Барбаросса на более поздние сроки из-за неоправданно и неожиданно затянувшегося освобождения Югославии привел Герра Вольфа в крайнее нервное раздражение. С огромным нетерпением он ждет, когда же Прорастут Семена, расцветет растение, а затем появится плод, который созреет, и он жаждет, наконец, первым вкусить его — первым, ведь первый укус всегда оказывается лучшим и самым сладостным. Молотов ведет затяжные переговоры, пытаясь добиться от нас компромисса с коммунистами, который никогда не будет найден. Сталин предупрежден Черчиллем о наших намерениях, но Сталин не доверяет англичанам, подозревая их в попытке обмануть Советы и спровоцировать их на объявление нам войны.

У герра Вольфа есть шпионы в окружении Сталина и…

[ОДНА ИЛИ НЕСКОЛЬКО СТРАНИЦ ОТСУТСТВУЮТ].

…и американцы заморозили все немецкие активы в Соединенных Штатах. Что было вполне ожидаемо, типичный слабовольный ответ Калеки и его американских евреев, решающих свои проблемы излюбленным своим оружием — Наживой.

Советники отговорили Герра Вольфа запретить эту отвратительную привычку курить, курить сигареты и трубки, особенно сигары. Вся страна в тисках этой вызывающей раздражение дурной привычки, даже женское население попало под разрушительное влияние этой зависимости. Предложение герра Вольфа о том, чтобы вместо запрета на каждую пачку наносилось бы изображение черепа и костей, напоминающее курильщику о последствиях, также не встретило одобрения. Герр Вольф предпочел бы, чтобы солдатам не выдавали этот мерзкий продукт и, может быть, выдавали вместо табака шоколад, но его предупредили, что это вызовет восстание среди военных.

Вот какой губительной и вредоносной стала эта пагубная привычка.

Кроме этого больного вопроса, есть еще один: не совсем подходят Герру Вольфу новые костюмы. Герр Вольф не может носить плотно облегающие мундиры и кители.

Ему нужно поднимать и двигать руками! Он думает, что за этой проблемой кроется какая-то диверсия. Будет проведено расследование.

Шутка дня — с подачи HG [Геринга]. Как свести с ума еврея? Ветчиной за полцены. Очень смешно. Ха-ха.

Герр Вольф ознакомился с последними сообщениями из Египта. Король Фарук заявляет, что с радостью встретит нас у себя, если мы гарантируем изгнание из его страны британцев. Когда я читал об этом, меня вновь прервал HH, и вновь насчет этого проклятого фильма. Десять минут — вот все, о чем он просил, а затем даже стал умолять.

Герр Вольф уступил. Будучи вождем, нужно уважать мнение тех, кем вы решили повелевать. Если HH предъявит что-то важное, то герр Вольф должен будет признать обоснованность такой озабоченности, или же неоправданно ослабить его в глазах своих товарищей. Великий Фюрер должен понимать, что таковы правила игры.

Герр Вольф позволил отвести себя в небольшой частный кинозал, куда было подано кофе и морковный пирог. Накануне вечером в этом кинозале герр Вольф получил наслаждение, вновь посмотрев «Жизнь Бенгальского Улана». Другая картина, которую должны были показать, новую ленту с участием Греты Гарбо, была отклонена, поскольку герр Вольф почувствовал недомогание — необычно сильную боль в желудке.

В кинозале их ждал другой H — Рейнхард [Гейдрих]. Он пояснил: этот фильм своим происхождением имеет события, произошедшие в Румынии четыре дня назад — а именно, нападение на поезд, на котором некоторые наши офицеры ехали в отпуск на побывку. Огромная потеря для Родины. Один из этих храбрецов вез с собой кинокамеру. Пленка, которая будет показана далее, отснята во время этого нападения.

HH кивнул киномеханику в аппаратной, и свет погас. Из окна аппаратной на экран выпрыгнуло белое свечение.

Герр Вольф увидел развлекающихся немецких офицеров — явно в железнодорожном вагоне. Они пили, смеялись и пели — и всё это молча, без звука. Камера тряслась, и снято было, ну, по-дилетантски, хотя пленка была цветной, что говорило об увлеченности кинематографиста своим хобби. Был один забавный момент, когда довольно толстый лейтенант продемонстрировал свое уникальное умение глубоко втягивать из трубки дым и выпускать его затем из ушей. Герр Вольф не знал, что такое возможно.

Если не считать этого единственного фокуса, в отношении всего остального Герру Вольфу стало скучно, и он всем своим видом стал намекать, что у него есть гораздо более важные дела, чем смотреть на пьяное веселье и шалости военных, что это не является приоритетом его внимания, несмотря на любовь к своим солдатам на войне.

HH попросил набраться еще немного терпения, объяснив, что у них не было времени отредактировать фильм, да и, вообще-то, контекст сам по себе важен, так как фон, на котором разворачиваются эти события, доказывает: то, что он сейчас увидит, не является подделкой.

Итак, герр Вольф стал дальше смотреть на то, как будущий Фриц Ланг [(1890–1976); немецкий кинорежиссер] задержал свою кинокамеру, причем очень долго, на новоявленном Эмиле Яннингсе [1884–1950; немецкий актер], который веселил всех без исключения тем, что, отодвинув фуражку на затылок, закатывал разные глаза, по одному, и они вращались у него независимо друг от друга — еще один трюк, которого герр Вольф никогда прежде не видел, и тут вдруг камера резко отвернулась от этого шута горохового и показала, как вошел…

Герр Вольф был словно прикован к своему сиденью, неотрывно следя за фильмом до самого конца, пока кинокамера, лежащая на боку на полу вагона, не остановилась на неподвижном мертвом лице и глазах человека, который, как понял герр Вольф, и являлся оператором камеры. Единственным движением в кадре были брызги крови, попавшие на объектив и медленно поползшие по нему вниз до тех пор, пока они не скрыли все остальное за собой розовой пеленой.

Фильм закончился абсолютным мраком. Герр Вольф, пораженный, глядел на белоснежную гладь неподвижного, все еще светившегося экрана, пока не стало больно его глазам. Как такое возможно? Может ли такое быть?

— Прокрутите пленку еще раз, — приказал он.

Это было сделано. Никто не проронил ни слова, пока пленка перематывалась назад, повторно заправлялась и была показана заново.

И герр Вольф просмотрел эти поразительные кадры еще пять раз. На этот раз веселые выходки этих несчастных офицеров казались мрачными, вселяя в душу Герра Вольфа ужас.

После последнего показа герр Вольф обратился к HH и RH.

Вопросы были простыми и четкими. К чести RH, ответы были такими же.

— Кто это видел?

— Здесь только мы втроем и киномеханик.

— А в Румынии?

— Офицер, командовавший подразделением СС, и киномеханик, который будет молчать.

— Может это быть подделкой?

— Возможно, но это очень сложно сделать. Когда отрывается рука… разрывается горло… Я даже не знаю, как это можно сделать. Я мог бы проконсультироваться с кем-то из наших профессионалов кино.

— И тут тогда другой вопрос возникает: с какой целью фабриковать такое? Зачем? Я не могу придумать ни единого заслуживающего внимания ответа. (Это было замечание RH).

— Забудьте о профессионалах, — приказал герр Вольф. — Нужно, чтобы об этом знало как можно меньше людей. Кто прислал пленку?

— Майор Вальтрауд Рейкель из Румынии. Офицер СС, которому вполне можно доверять. Не из тех, кто любит розыгрыши.

— Мы с ним вместе были в олимпийской команде по фехтованию, — поручился RH.

— Из Румынии, говорите?

— Да, если точнее — из Трансильвании.

Трансильвания. Герр Вольф задумался над этим, после чего отдал распоряжение:

— Отправить киномеханика на русский фронт. Обычным пехотинцем. Сегодня же вечером. Пусть болтает там что угодно, все равно простому рядовому никто не поверит.

Что же касается… этого персонажа на пленке… найти и схватить его. Живым или мертвым. Или же неживым и немертвым. (Герр Вольф усмехнулся собственной игре слов). В каком бы он ни был состоянии, задержать его и сохранить в таком состоянии для нас.

ОТРЫВОК ИЗ НЕОПУБЛИКОВАННОГО РОМАНА ЛЕНОРЫ ВАН МЮЛЛЕР «КНЯЗЬ-ДРАКОН И Я»

По возвращении из кинотеатра Люсиль с вампиром проговорили всю ночь. Она рассказала ему о своей поездке с отцом на парижскую Выставку современного ар-деко в 1925 году. Ей было пятнадцать лет, и она была очень впечатлительным и увлекающимся подростком. Увиденный первым ночью фонтан Лалика[37], освещенный изнутри неоновым светом, установил для нее романтический идеал, образец, которому соответствовало затем каждое событие, все то, что она там увидела.

Они посетили галерею Пьера [Лёба] и посмотрели первую групповую выставку сюрреалистов, работы Пауля Клее, Ганса (Жана) Арпа, Мана Рэя, Миро. По ее настоянию они неоднократно туда возвращались, и Люсиль решила стать художницей. Она еще точно не знала, что именно станет средством ее художественного выражения — фотография, скульптура или живопись — но она твердо решила, что именно жизнь художника станет ее судьбой.

Затем они зашли в магазин Коко Шанель, и в течение двух дней она думала, что именно высокая мода может стать ее призванием и будущей профессией Она вспомнила также о том, как впервые увидела рекламу спектакля «Негритянское ревю» с Жозефиной Бейкер. Плакаты ее висели повсюду, на каждом фонарном столбе, пустой стене и над каждым писсуаром. И ей захотелось быть такой же, как она, нет, ей захотелось стать именно этой стриптизершей с напомаженной прической и прилизанным на лоб локоном. Ее отец отказался разрешить ей посетить это считавшееся крайне сомнительным стрип-шоу, но это лишь усилило искушение.

Тем не менее, она по меньшей мере целый год после этого подражала ей, нося такую же прическу. До тех пор, пока у нее не наступил период Греты Гарбо.

После того, как они вернулись домой, она стала фанатичной поклонницей всего французского. Не обязательно страны как таковой. Она была одержима тем, что происходило в Париже. Это был золотой век литературы и искусства в Городе света [т. е. в Париже], и от этого она еще сильнее чувствовала себя так, будто она тут погрязла в трясине глухой деревни. Она отравляла жизнь отцу, постоянно грубя ему и попрекая тем, что у нее такая убогая, безотрадная, изолированная от большого мира жизнь.

Она заставила его подписаться на все парижские журналы: «The Transatlantic Review», «Gargoyle», «Tambour», «Transition», «Vogue», на парижское издание «The Chicago Tribune». Она следила за жизнью и произведениями Хемингуэя, Дос Пассоса, Эзры Паунда, Фицджеральдов, Джойса, Пикассо и Шагала, которые, к радости Люсиль-подростка, рисовали обнаженную натуру. Она знала, чем занимается и какие планы у Дягилева с его «Русскими балетами», приставала к отцу насчет последней пластинки Стравинского, следила за экзистенциалистами столь же рьяно, как ее подруги следили за свиданиями своих сверстников. Гертруда Стайн назвала свое двухместное авто «Годива», и Люсиль, узнав об этом, и своему велосипеду дала такое же название.

Пару месяцев она была коммунисткой, социалисткой — чуть меньше, а анархисткой — целую зиму.

Отец покупал ей шелковые чулки, духи Амбре и Флер де Пеше, о которых она где-то вычитала. Она заказала крем из измельченного миндаля и начала курить зловонные сигареты в длинном мундштуке из слоновой кости. Она ощущала теперь себя иностранкой, почти совсем такой же, как любая американка.

Сразу же после окончания частного женского пансиона она поругалась с отцом и, собрав чемодан, укатила в Париж. Но прошло уже пять лет с той первой любви, и творческий огонь, зажегший так много талантов, потускнел, превратившись в грязноватые угольки. Вино, абсент и кокаин слишком многих принесли в жертву.

Она сидела с сутенерами и уличными девками в клубе «Le Rendevous des Mariniers» на набережной Ке д’Анжу, и то, что она здесь увидела, лишь расстроило ее и опечалило, и никакой романтики она уже больше найти тут не смогла.

По ночам она ходила танцевать в джаз-клубы. Она познакомилась там с Хемингуэем, буйным пьяницей с легко уязвимым эго. Ее кумир Зельда [Фицджеральд, художница, жена Фрэнсиса Скотта Фицджеральда] лежала в психушке. Она купила годовой абонемент в [книжный магазин] «Шекспир и компания» и как-то раз заметила там Сильвию Бич, приносящую чай Сэму Беккету и Жан-Полю Сартру. Прокравшись мимо полок с книгами, она смогли подслушать, о чем они говорили. Никаких великих мыслей она у них не услышала, они лишь жаловались на дождь. Люсиль была настолько этим смущена, что постеснялась объявить о своих недавних писательских амбициях.

Она тусовалась в колонии сексменьшинств и оказалась в объятиях одного вечного бессребренника и собутыльника Генри Миллера и Анаис Нин.

Через некоторое время она пришла к выводу, что парад закончился, и на улицах остались лишь одни вышедшие в тираж бывшие знаменитости и неудачники. Золотой век превратился в медный, и причем в потускневшую медь. Она услышала однажды, как какой-то молодой, но бородатый пианист сказал, что потерянное поколение стало поколением «фишу» — пропащим, конченным поколением. Она с грустью осознала, что Париж стал не столько островком художников, сколько сборищем туристов и позеров.

Как-то раз, прихлебывая луковый суп в «Le Chien Qui Fume» [ресторан «Курящая собака»] в Ле-Але, она подслушала разговор репортеров, описывавших дикие выходки партии нацистов в Мюнхене. Она решила отказаться от уже гниющих плодов Парижа и попробовать Берлин.

Задержавшись на некоторое время в Берлине, после короткой паузы гулянок и разврата она направилась на Запад, в Англию, а затем в Соединенные Штаты, читая по дороге Эдварда Каммингса на островах и Джона Стейнбека в Америках. На Востоке она читала Фэй Мина и Кавабату.

Но даже там звон меча о щит стал слышен все громче. Помрачневшая, истощенная умом и душой, она решила вернуться домой и предупредить отца. Но перед этим она остановилась в Берлине, чтобы найти подтверждение слухам о войне. За те несколько лет, что она путешествовала по миру, город резко изменился. Когда она впервые там побывала, он был известен как «Порочный Берлин», город, полный решимости нарушить все общественные нормы, условности и традиции. Предельно вызывающее поведение являлось правилом и смыслом существования.

Район Фридрихштадт кишел тысячами проституток, их было так много, что шлюхи делились на категории, обслуживавшие все возможные виды разврата. В то время это казалось колоритным и до некоторой степени красочным, из-за уличных шлюх, которых, исходя из специализации, называли по-разному: ходячими скелетами, кузнечиками, ботфортами, выдрами, полушелком, надгробными плитами, Госпожами и просто Nutte — шалавами.

Сутенеры, жиголо и симпатичные мальчики рыскали по туристическим гостиницам и пансионатам в центре города, с накрашенными румянами лицами, губами в помаде и подведенными тушью глазами, словно малыши, набросившиеся на косметичку матери.

Этот город греха очаровывал и, приятно дразня, возбуждал Люсиль. Дети торговали на улицах порнографическими открытками, как газетами. Мутные кабаре были прибежищем наркоты и танцев ню — для клиентуры! Существовали арены для обнаженных боксеров и борцов, приватные пыточные кабинеты и порнографические фильмы, изображающие учителей гимназий и нянь, унижающих своих голых подопечных различными предметами и способами.

Берлин превратился в бесконечную, почти истерическую вакханалию, в которой немцы пытались забыть чудовищные ужасы недавно проигранной войны и ежедневную трагедию массовой безработицы и беспрецедентной инфляции. Экономический кошмар, когда за целую тачку марок можно было купить лишь буханку мучнистого хлеба.

И Люсиль тоже это вкусила, вступив ногой в неглубокий край этой грязной лужи. И ее затянуло в соблазнительный водоворот разложения и безрассудных острых ощущений.

Один порочный уик-энд она провела с авантюристкой-извращенкой, стареющей дамой легкого поведения, шлявшейся по тусовкам с испуганной обезьяной-пауком, вцепившейся ей в шею. Обезьянка была одета, а вот на этой даме была лишь норковая шуба длиной до бедер и брошь, наполненная кокаином.

Люсиль выпила какую-то странную смесь из белых роз, смоченных в зелье из хлороформа и эфира, а затем съела замороженные лепестки. На следующее утро она проснулась среди полудюжины других обнаженных тел. Она не помнила, чтобы посещала когда-либо эту квартиру во время своего путешествия. Тело ее было покрыто синяками, пятнами от губной помады и сигаретным ожогом. Она ничего не помнила о том, что произошло той ночью.

На следующий день она бежала из этого города и начала скитаться по миру в поисках жизненного опыта и самой себя.

Вернувшись, она нашла Германию совсем другой. Сначала заново вычищенный Берлин впечатлил Люсиль. Нацисты привнесли в жизнь города определенный порядок и процветание, а отсюда и взаимную вежливость и учтивость, чего она раньше не наблюдала. Но за этой внешней пеленой сонливого спокойствия она обнаружила новую поднимающуюся истерию.

Она стала свидетелем инцидента, когда одну женщину вышвырнули из трамвая, она была с бритой налысо головой, избитым, в синяках лицом, искаженным от страха.

Это несчастное одинокое существо лежало на улице, и обычные прохожие, проходившие мимо, пинали ее ногами. Люсиль бросилась к этой женщине и помогла ей встать. Тут она и увидела объявление, висевшее у бедной женщины на шее: «Якшается с евреем». Люсиль вдруг поняла, что то, о чем раньше шептались, теперь стало криком.

Злобный антисемитизм отчетливо проявлялся в кино и на радио; а газеты еще пуще разжигали страсти. Проводились сожжения книг и демонстрации, на которых ораторы извергали ненависть и ядовитую злобу. По улицам разгуливали фашисты в коричневых рубашках, избивая евреев, а законная полиция лишь наблюдала за этим, ничего не делая. Юмористы и комики из кабаре были брошены за решетку за то, что рассказывали безобидные шутки о Гитлере, его дружках и окружении.

Американский джаз и современное искусство фашисты заклеймили дегенеративными.

И маленький ефрейтор с усами Чарли Чаплина со своими речами, воинственно разглагольствующий, подстрекающий и возбуждающий в населении националистический угар, воспевал очистительную силу и великолепие войны.

И этот знаменитый «Berliner luft» («воздух Берлина»), представление о том, что сам берлинский воздух бодрит его жителей, будоражит их и наполняет их жизнью, эта пьянящая его атмосфера превратилась в отравленный, ядовитый воздух.

Переломный момент, когда смутная тревога переросла в страх, наступил одной холодной ноябрьской ночью. Коричневорубашечники и сочувствующие им быдловатые гопники напали той ночью почти на все еврейские магазины, дома и синагоги в Берлине и, как она узнала позже, по всей Германии. Они подожгли еврейские здания, за исключением тех случаев, когда огонь мог угрожать соседнему «арийскому» строению, которых не трогали. В таких случаях, вместо поджога еврейского здания, его ломали кувалдами и топорами.

Повсюду били витрины — до тех пор, пока улицы не были усыпаны битым стеклом, отчего этот погром получил название «Хрустальная ночь».

Люсиль бродила по холодному городу, наблюдая за безжалостным уничтожением еврейской собственности. В ту ночь полиция и пожарные бездействовали, просто наблюдая за актами насилия. Модно одетые женщины в восторге хлопали в ладоши, глядя на то, как подвергаются разгрому еврейские больницы, а их пациентов сбрасывали с кроватей, пиная их ногами и избивая.

Матери поднимали над головами толп людей своих младенцев, чтобы тем было видно, как рушатся синагоги, и подначивали детей постарше швырять эти же самые камни и кирпичи в окна домов евреев.

Увидев это, Люсиль пришла в отчаяние. Что произошло с этим народом?

В ту ночь было арестовано и отправлено в Дахау, Бухенвальд и Заксенхаузен тридцать тысяч евреев. Было сожжено около тысячи синагог, разрушено семь тысяч еврейских магазинов и предприятий. Никто не знал точно, сколько именно евреев было забито до смерти. И после всего произошедшего, в довершение ко всем этим несправедливым издевательствам, словно и этого коричневым было мало, евреи были оштрафованы на миллиард долларов — «для возмещения ущерба». Магазины и дома евреев были конфискованы в оплату этих расходов.

Она поспешила отправиться домой, предупредить отца.

Люсиль никогда никому не рассказывала подробности своих путешествий по миру, и она сама не понимала, почему так разоткровенничалась, раскрыв душу этому странному лицу. И это не был простой молонолог с изложением фактов ее прошлого. Князь прерывал ее рассказ, задавая вопросы, высказывая свое мнение. Это был разговор, в котором он поделился с ней лишь очень малой частью своей жизни, своими подвигами, приключениями и тем, за что ему было стыдно.

Дискуссия временами накалялась, и никто из них не обижался на то, что собеседник придерживается иной точки зрения. Иногда дебаты превращались в спор ради спора, в словесную перепалку, в которую они оба вступали одинаково охотно, словом за слово, за аргументом контраргумент, налетая друг на друга словесно, как два фехтовальщика: выпад и отбив, парирование и пикировка, ни в чем не уступая противнику и не сдаваясь.

Они даже повздорили по поводу фильма, который только что посмотрели.

«Мне понравился фильм, не сомневайтесь в этом», сказала Люсиль. «Но это еще один пример мужских фантазий о женщине, находящейся во власти доминирующего самца».

«А вы не подумали, что это равным образом может быть и женской фантазией — быть захваченной сильным самцом?»

«Могу согласиться с таким обобщенным образом, но только потому, что думать таким образом женщинам внушил, промыв мозги, мужской правящий класс», возразила она. «И все равно здесь женщина рассматривается как объект».

«Объект красоты и желания, извечная тема поэзии, литературы», возразил Дракула. «Почему же не могут присутствовать эти древние мотивы и в этой истории, выполненной в новых, современных формах искусства?»

«И все равно она является лишь объектом. Не равной ему», сказала она. «Еще одна жертва еще одной индустрии, где доминируют мужчины, в мире, где доминируют мужчины».

Люсиль была удивлена собственной горячностью, не понимая, почему она вообще с такой страстностью относится к этому вопросу. Во время своих путешествий по миру она видела повсюду примеры закабаления и тяжелого, каторжного труда, которым подвергалась большая часть представительниц ее пола, но она никогда не чувствовала, что являлась одной из них, разделяя вместе с ними их борьбу. Она четко отдавала себе отчет в том, что всегда была какой-то особенной, другой.

Возможно, из-за своего острого ума; она знала, что умнее обычного человека, и гораздо образованнее. Но ее индивидуализм выходил за пределы ее мозга; дело было в том, как она вообще смотрела на мир, всегда как-то со стороны. Она всегда была наблюдателем, независимо от того, что лично во многом участвовала, какой-то чуждой, инородной по отношению к остальному человечеству. Она не сетовала на этот факт; она просто знала об этом и смирялась с этим особым своим положением, как и со своими рыжими волосами.

Она всегда была одна, и это ее состояние одиночества являлось такой же неотъемлемой частью ее личности, как и ее неприязнь к кабачкам и гороху.

«Мне кажется», сказал Дракула с улыбкой, «что вы позволили своему современному образу мышления вторгнуться в то, что является лишь бизнесом развлечений, но удивительно эффективным, который способен выйти за рамки своей сферы действия. Тем не менее, я признаю, что мои познания в этой сфере ограничены».

«Это так», вмешалась она, задирая его. «Я спорю с невежеством. Прискорбно, но вы абсолютно неквалифицированы для этого спора, сэр».

«Согласен». На ее улыбку он ответил своей встречной улыбкой. «Давайте взглянем на историю, изложенную в фильме, с точки зрения господина по имени доктор Фрейд. Я прочел его книгу, и мне кажется, что символика гигантского самца, темного происхождения и такого же цвета кожи, вывезенного из дикого континента и ввергнутого в современный мир, в огромный мегаполис, а затем нападающего на механических зверей этого города и забирающегося на самую высокую его вершину, явного представителя мужского пола…»

Размышления Дракулы были прерваны вошедшими в комнату профессором Ван Хельсингом и молодым Харкером.

«Люсиль». Отец поцеловал ее в лоб. «Ты не спишь?»

Она взглянула на часы и оторопела. Был уже час после рассвета.

«Мы разговаривали», объяснила она.

«Хм, проговорили всю ночь», сказал ее отец, внимательно глядя на Дракулу. «Времяпрепровождение, которому я предавался так много раз».

«И я тоже», вмешался Харкер. «В школьные дни… э-э-э… ночи. Решая мировые проблемы за пинтой пива. Или двумя». Он улыбнулся Люсиль. «Или даже тремя».

«Да, доктор Ван Хельсинг, я прочел книгу, которую вы мне дали. Что вы думаете об этом Фрейде?», спросил Дракула.

«Давайте сначала позавтракаем», сказал ее отец и повел их вниз.

«Туфта это», заявил Харкер, когда они спускались по лестницу. «Этот Фрейд. Лже-наука».

Люсиль стала помогать с готовкой, а Харкер мешаться у нее под ногами. Дракула сел за стол, в ожидании дальнейшего обсуждения.

«Некоторые из его теорий, я это признаю, кажутся немного странными», сказал Ван Хельсинг. «Но саму идею изучения человеческой психики как объекта научного исследования я поддерживаю. Это можно сравнить с нашими исследованиями отдаленных уголков Амазонии, глубин океана, нашей Солнечной системы, миров, которые нам пока еще неизвестны, и которые ждут, чтобы мы разгадали их всеми доступными инструментами и способами, которыми мы располагаем. Человеческий разум — одна из этих темных, загадочных земель, которую мы должны начать, так сказать, картографировать, даже если некоторые места на этой карте отмечены условным обозначением “Здесь обитают чудовища”».

«Есть многое на свете, друг Горацио…», начал Дракула.

«…что и не снилось нашим мудрецам», закончила Люсиль.

Они с Дракулой переглянулись и рассмеялись. Англичанин не разделил с ними этого юмора, а вместо этого нахмурился, глядя на них двоих.

«Вы вдвоем так поладили, я смотрю», заметил Харкер. «Что никогда не подумаешь, что вас отделяют друг от друга пятьсот или более лет».

«У мисс Ван Хельсинг очень древняя душа», сказал Дракула, скорее адресуя эти слова ей, чем кому-либо еще на кухне.

«Зовите меня Люсиль, пожалуйста», сказала она ему. «А Князь Дракула — человек широких, прогрессивных взглядов, не закостеневший в старых, запретительных и репрессивных идеях, господствующих в наше время».

«И все равно он убийца», категорически заявил Харкер. Его слова тут же испортили общее приподнятое настроение, заставив всех замолчать. Люсиль повернулась к Харкеру, сжав губы в тонкую и твердую линию.

«Сейчас война, лейтенант», заявила она. «Мы все убийцы. И вы тоже».

«Но мы убиваем в силу необходимости», возразил Харкер. «А Князь забирает жизни, чтобы поддерживать свои жизненные силы, для, скажем так, пропитания. А порой (это он и сам признает), из-за собственной кровожадности. А это не совсем одно и то же».

«Не одно и то же?», спросил Дракула. «Видимо, у вас небольшой военный опыт, неужели вы не наблюдаете иногда кровожадности у своих товарищей в бою? Разве вы не убиваете других, чтобы сохранить себе жизнь? И разве вы не убиваете некоторых животных для собственного пропитания?»

«Вы ставите знак равенства между человеческими жизнями и жизнями безмозглых диких зверей, коров и овец?», грубо спросил Харкер. «Само собой, кто бы сомневался, что это так. Потому что вы же не человек. Вы и сам тоже какой-то зверь. Симулякр, лишь внешняя видимость человека».

«Но схож с ним достаточно, для того чтобы испытывать негодование от вашего тона, молодой человек». Глаза Дракулы запылали гневом. Он встал и повернулся к Харкеру. Англичанин не мог не затрепетать от могущества вампира.

Люсиль стала искать способ разрядить внезапно возникшую напряженность.

«Отец», сказала она довольно громко. «Что-нибудь известно о реакции нацистов на нашу маленькую вылазку прошлой ночью?»

Ван Хельсинг был более чем рад подхватить у нее эстафету. «Похоже, мы привели противника в замешательство, дезориентировав его», сказал он. «Или, точнее, не мы, а Князь. Я бы даже сказал, мы посеяли семена страха в среде оккупантов. Одни говорят о том, что на поезд напал медведь, другие — о волчьей стае, третьи — даже о пумах. Или еще того хуже».

«Великолепно», сказала Люсиль.

«Немецкие войска, дислоцированные в Плоешти, отказываются ехать на побывку на родину, если не могут добраться туда самолетом. Возможно, мы проигрываем в численности и оружии, но мы способны настолько запугать врага, что можем парализовать его деятельность».

«Что мы и делаем», сказал Харкер, отвернувшись от вампира. «Страх, несколько удачно размещенных бомб, стремительная просчитанная диверсия — и мы способны их парализовать. На данный момент. Но что дальше?»

«Что касается этого вопроса, сегодня утром у меня для вас на завтрак приготовлены не только яйца. Возможно, нашей веселой группе предостоит новая вылазка», сказал ее отец, махнув рукой Харкеру, чтобы он сел. Люсиль снабдила его тарелкой, и Ван Хельсинг выложил перед англичанином идеально приготовленный омлет.

Ее отец был таким же взыскательным поваром, как и хирургом, и его блюда всегда выглядели как на картинке, так, будто они были приготовлены специально для иллюстраций. Он разбил яйца в миску для Люсиль.

«Старый завод в Сфынту-Георге, производивший крылья к машинам Tatra, недавно переоборудован для производства артиллерийских снарядов», стал продолжать Ван Хельсинг.

«Это то самое место, где используется рабский труд, верно?», спросила Люсиль. «Я считала, он настолько сильно охраняется, что нам и думать даже нельзя на него напасть».

«Да, это так», согласился ее отец. «И раньше, вплоть до настоящего момента, итоговый результат такого нападения, а именно кратковременная остановка производства оружия, не стоил для нас тех возможных затрат, которые мы могли бы понести, потеряв людей и навлекая возможные ответные карательные меры возмездия на местное население.

«Однако теперь, хоть цена, которую придется заплатить за такую попытку, возможно, нисколько и не уменьшилась, но результат вырос в цене», сказал ее отец.

«В двух отношениях: во-первых, немецкие власти организовали на территории завода подразделение по сбору разведывательных данных — совместную группу в составе сотрудников гестапо и офицеров румынской военной разведки, пользуясь высокой защищенностью комплекса».

«Цель этого подразделения?», спросил Харкер.

«Перед ними поставлена задача составить список нежелательных лиц из числа румынских граждан», сказал им Ван Хельсинг.

Слова эти тягостным грузом повисли на кухне, как дым от плиты.

«Досье на всех, у кого есть хоть капелька еврейской крови, с родословными записями до четырех-пяти поколений», продолжил Ван Хельсинг. «Списки цыган, гомосексуалистов, коммунистов, левых и ряда отдельных конкретных лиц, которых власти либо считают угрозой, либо просто они им чем-то не нравятся, либо у них просто желают отобрать собственность».

«И в нужное время, как я понимаю, эти люди будут собраны и отправлены в концлагеря», сказала Люсиль. «И больше оттуда никогда не вернутся».

«Вы сказали, что в двух отношениях», сказал Дракула. «Что еще такого ценного на этом заводе?»

«Там начали производить снаряды для нового артиллерийского орудия», ответил Ван Хельсинг. «Модифицированный вариант “Большой Берты” времен Великой войны.

Называется оно «Толстый Густав» и еще одно — «Дора». Осадные орудия. Пушки, самые большие в мире. Настолько огромные, что их можно перевозить только несколькими железнодорожными вагонами. Сверхтяжелый гаубичный снаряд, способный пробивать 7-метровый слой бетона и 1 метр бронированной стали. Диапазон дальности стрельбы — от 35 до 55 км».

«Из такого орудия можно вести огонь через Ла-Манш по Лондону», сказал Харкер с некоторой тревогой.

«В Георге производятся два типа снарядов», продолжал Ван Хельсинг. «Семитонный и одиннадцатитонный. Оружие страшной разрушительной силы».

«Поэтому это артиллерийское производство должно быть остановлено», резюмировала Люсиль, «а список уничтожен».

«Но, как уже отмечалось ранее, завод неприступен», добавил ее отец.

«Тогда нам нужно разработать план», сказал Дракула.

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

(Дипломатической почтой)

ДАТА: 22 МАЯ 1941 ГОДА.

КОМУ: ОБЕРГРУППЕНФЮРЕРУ СС РЕЙНХАРДУ ГЕЙДРИХУ, РСХА.

ОТ: МАЙОРА СС ВАЛЬТРАУДА РЕЙКЕЛЯ.

КОПИЯ: ГЕНРИХУ ГИММЛЕРУ, РЕЙХСФЮРЕРУ СС.

Получил ваше сообщение. Приступаю к осуществлению операции и сделаю все возможное для поимки упомянутого вами лица. У местных повстанцев в нашем штабе есть по крайней мере один шпион; информация о времени отправления остановленного железнодорожного состава была известна только личному составу моей канцелярии.

Мы не стали немедленно перекрывать эту утечку и уничтожать ее источник, а вместо этого воспользовались тем, что осведомлены о его существовании, в собственных целях. Я составил необходимые записки и отдал все указания о создании подразделения, расположенного на предприятии по производству боеприпасов в Сфынту-Георге.

Это подразделение, плюс продукция военного завода, должны стать подходящей приманкой, способной выманить из укрытия мятежников и нашу главную цель. Помимо сфабрикованных письменных документов, я отдал устные распоряжения для осуществления операции «приманки». Разговоры об этом, как мною и задумано, должны быть услышаны как можно большим количеством людей в штабе.

Вдобавок к этой небылице, на территории завода на самом деле была создана канцелярия, укомплектованная весьма пестрой и разношерстной группой румынских военных под руководством одного из моих доверенных лейтенантов. Но даже он не знает об этой уловке. Он ежедневно шлет мне жалобы с подробным описанием некомпетентности своих подчиненных.

На завод Сфынту-Георге мной направлены три кадровых сотрудника гестапо из Плоешти и группа сотрудников безопасности из моего подразделения.

Я лично проинформировал эту группу охраны, что их поставят к стенке, если хоть малейшая частица этой информации выйдет наружу за пределы подразделения.

Уверен, что этой наживки окажется достаточно для того, чтобы заманить в ловушку наших противников и их недавних новобранцев — английских шпионов и того, кого вы ищете.

Буду держать вас в курсе происходящего.

Хайль Гитлер.

ИЗ ВОЕННОГО ДНЕВНИКА ДЖ. ХАРКЕРА

(Расшифрованная стенография)

23 мая 1941.

Я конченный идиот и болтун! Не знаю, что на меня нашло. Вероятно, когда я вошел на кухню и увидел, как они разговаривают и смеются с такой интимностью, я сразу же почувствовал себя лишним, и что-то на меня нашло. Не знаю, что.

Нет, знаю. Это была ревность, основательно меня унизившая, щелкнувшая меня по носу. Обычная отвратительная ревность. Проблема в том, что мне нравится этот человек, то есть я хотел сказать этот вампир. Он представительной внешности, умный и, на первый взгляд, достойный, благородный человек. Или же раньше нравился, до этого момента. Я попытался подавить свои чувства к прекрасной Люси, забыть ту ночь блаженства, но у меня не получилось. Я потерпел в этом полный провал.

У меня не хватило сил.

И поэтому я все полностью испортил. Я облажался. Мой отец как-то сказал мне, что многие пошли не в ту степь, думая не тем, что над шеей, а тем, что ниже пояса. Он забыл сказать мне о том, что находится между ними, о сердце. Вот где берет начало это неуклюжее, грубое поведение; вот где окопалась моя боль.

Должно быть, ей кажется, что мне безнадежно горько, что я сломлен, что сердце мое разбито. И, должен признаться, что моя несгибаемая стойкость и мужество, похоже, несколько дрогнули под давлением стольких испытанных мною тяжелых эмоций. Это был горький удар, напомнивший мне о том, чему учила меня мама — что зачастую нам приходится проходить чрез горькие воды тяжелых испытаний, прежде чем мы достигнем сладких.[38]

Но я не должен сдаваться. На карту поставлено нечто гораздо важнее моих эмоциональных страданий: предстоящая операция и возможный мировой конфликт, который неумолимо докатится и до нас, когда Россия и строптивые американцы соберутся с духом и мобилизуются, включившись в настоящую серьезную схватку.

Я обманывал в своих сообщениях штаб, и от этого я чувствую себя еще более удрученно. Я ни разу не упомянул в своих донесениях начальству ни самого вампира, ни его участия в вылазке на юг, ни причастности его к освобождению заключенных на железной дороге. Я убежден, что если бы я это сделал, то сильно пострадало бы доверие к моим бюллетеням. Я знаю, о чем они подумали бы, если бы я им сообщил, вместе с кем я действую — с неким мифическим существом, а тем более с самим Дракулой — это было бы встречено с недоверием и вызвало бы сомнения относительно моей психической адекватности, и исходя из этого, моей способности выполнить свое задание. Они бы подумали, что я рехнулся. И меня, как минимум, отзовут в Англию. А мне очень не хочется отказываться от такой уникальной возможности и покидать дорогую Люси. И вот поэтому я продолжаю стоять на своем — на этом грехе умолчания.

По возвращении в Брашов, мне пока что не удается побудить местных партизан предпринять более агрессивные акции — диверсии или действия, беспокоящие противника.

Я призывал к этому Анку, Павлу и Фаркаша, во время операции по освобождению заключенных на железной дороге, но страх навлечь крайние репрессии удерживает их от этого. И я не упрекаю их за это, так как нацисты известны в прошлом своими многочисленными чудовищными акциями возмездия. В конце концов, ведь опасности подвергаются именно их собственные семьи и друзья. Я пытаюсь представить себе, что я бы делал на их месте, если бы это происходило в Грейт-Франшеме (Норфолк) или в Монк-Шерборне (Хэмпшир). Стал бы я рисковать жизнями своих товарищей и родственников?

Но этот список «нежелательных лиц», как его называют, должно быть, цель стоящая и, к тому же, она достаточно далеко находится от Брашова и не должна вызвать каких-то ответных репрессивных мер. Да, немцы потом могут снова начать собирать такие сведения и составлять картотеку, но наш налет приостановит эту работу, и мы сможем предупредить тех, кто в списке. Плюс к тому, я должен что-нибудь сделать, что угодно.

Каждый день я слышу о подлых бомбардировках моей страны и о храбрости британских летчиков, защищающих нашу Родину. И мне хочется как-то ей помочь. За короля, страну и все остальное. Этот дальнобойный артиллерийский снаряд, производимый на заводе-тюрьме, представляет собой непосредственную угрозу, нависшую над моим собственным домом и очагом. И я должен сделать все возможное, чтобы ее устранить.

В случае если мы добьемся успеха в Сфынту-Георге, я разработал план эвакуации (с конкретными маршрутами) тех, кто находится в этом списке, из Румынии в Стамбул и Одессу. Используя местную ячейку и некоторых агентов и ресурсы SOE в соседних странах, ряд сочувствующих будут укрывать беглецов, перемещая их в следующее убежище, а затем с вокзала на вокзал, пока они не выскользнут из-под контроля силовиков Оси.

Но, кроме задержки производственной деятельности и операций фашистов, этот рейд будет рассматриваться как некая демонстрация против германо-румынского режима, знамя, высоко поднятое партизанами. Это может помочь привлечь к их борьбе новых людей и, возможно, приведет к активизации их деятельности, добиваться которой так часто и настойчиво рекомендует наше МВД.

И теперь только бы облегчение моих личных проблем было бы столь же обнадеживающим.

ВЫДЕРЖКИ ИЗ ДНЕВНИКА НЕУСТАНОВЛЕННОГО ЛИЦА

(Перевод с немецкого)

…и шумиха о Польше развеется, как шелуха от пшеничных зерен на ветру. Кто сейчас помнит, как вырезали всех армян? Никто. Если герр Вольф способен послать Цвет немецкой нации в Ад Войны, не испытывая ни малейшей жалости к пролитию драгоценной немецкой крови, то он уж точно имеет право ликвидировать низшую расу, плодящуюся, как паразиты.

Если Герру Вольфу суждено править миром, любое действие, которое способствует этому правлению, оправдано. Править или погибнуть — единственные конечные результаты, заслуживающие внимания.

[Примечание редактора: далее крупными буквами во всю ширину страницы написано слово “r;cksichtslos!” — “безжалостно!”] 25 мая.

Герр Вольф не может уснуть. Он думает, что у него рак. У него постоянные головные боли, головокружения, дурнота, боли в желудке и в кишечнике. Порой после длительного приема ванны симптомы отступают. Он целыми днями расхаживает, не зная покоя. Возможность существования этого существа держит его, несмотря на все недуги, в состоянии лихорадочного психического возбуждения. Если это легендарное существо действительно существует, то мы заставим заткнуться наших критиков, этих Фом Неверующих.

С первых же дней своего пребывания в Вене герр Вольф стал читателем «Остары» — журнала, в котором мистик-теоретик Ланц фон Либенфельс пытался примирить и сочетать оккультизм с современной наукой. Герр Вольф с тех пор и стал Верующим.

Герр Вольф надеялся, что поиска и обретения Копья Судьбы будет достаточно, чтобы заставить скептиков замолчать, но тщательное изучение этого предмета не выявило у него никаких магических свойств или эманаций. Этот артефакт либо подделка, либо же не настоящее копье Лонгина.

И поиски Отто Раном Святого Грааля, по преданию обладающего невероятной силой, своим результатом имели лишь, похоже, обычную винную чашу. Пользовались ли ею на Тайной вечере или нет, неизвестно, но этот предмет не имеет абсолютно никаких оккультных свойств. Да и вообще, этот сосуд практически не удерживает воду.

Экспедиция в Северную Африку в поисках Утраченного Ковчега дала еще менее удовлетворительные результаты, равно как и исследования, проводившиеся в Тибете относительно эликсира Вечной Жизни.

Герр Вольф в курсе, что этот интерес к Сверхъестественному подвергается насмешкам. Но даже надменные британцы позволили Ведьмам из Ковентри создать магический Круг Силы вокруг их любимого и драгоценного для них острова в надежде предотвратить вторжение. Они даже согласны с тем, что мы сразу же после Дюнкерка не вторглись к ним из-за успешно проведенного ими этого самого заклятия.

Бомбардировщики герра Вольфа ежедневно нарушают это колдовское кольцо, им на него плевать.

HH верит. Он приверженец ясновидения, целительства, колдовства и пытается добывать золото из неблагородных металлов. Он помог Герру Вольфу создать условия для Гануссена, чтобы тот нашел корень мандрагоры и, выкопав его со скотобойни, перенес в место рождения Герра Вольфа, чтобы устранить любые препятствия на пути мирового господства Герра Вольфа.

Интерес герра Вольфа к тому, что некоторые могут назвать Фантастичным, основано на чисто Научных принципах. Разве не все грани нашего мира требуют надлежащего и равного изучения? Ведь доказано, что некоторые народные средства знахарства оказались столь же эффективны, как и самые современные лекарства.

Недавно нашим ученым удалось преобразовать физическое вещество под названием Уран в совершенно новый элемент — Плутоний. Они с большим энтузиазмом смотрят на перспективы исследований в данном направлении и обещают, что это даже может привести к созданию нового оружия, немаловажной значимости и силы. Вот так мифический Философский Камень становится реальностью, а мечта алхимиков — превращение элементов — свершившимся фактом. Большинство этих исследований в области мифов и магии окажутся напрасными, но сколько попыток провалилось, прежде чем человек поднялся в воздух и полетел, как птица? Вот еще один подвиг, когда-то считавшийся невозможным, покуда он не был совершен.

Таким образом, консультирование герра Вольфа астрологами или нумерологами и изучение ценных возможностей, которые могут быть и у других заслуживающих внимания необыкновенных явлений и феноменов, вовсе не более бессмысленны, чем тот факт, который нужно учитывать, что один ослепший ефрейтор[39] в один прекрасный день вдруг стал Фюрером.

Есть вещи, которые человек не в силах понять, но которые все же существуют. Ох, это все наша наука виновата: ведь она хочет все объяснить; а если не может, то говорит, что тут и нечего объяснять, потому что этого не существует: перемещения тел в пространстве, материализации, астральных тел, чтения мыслей, гипноза. Сегодня существует много такого в электротехнике, что было бы признано жуткой ересью тем самым человеком, который открыл электричество — и которого самого бы, еще не так давно, сожгли бы на костре как колдуна.

Теперь у нас будет научное доказательство того, что раньше считалось нереальной фантастикой. Жертвы нападения на поезд (или же куски этих жертв) уже исследуются в настоящее время помощником доктора М. Этот человек, барон фон Ф., занимавшийся в прошлом возможностью существования масла Диппеля — Эликсира Жизни, — теперь изучает кровь укушенных и надеется найти ключ к разгадке материальной телесности напавшего на них хищника.

Между тем, голова у герра Вольфа идет кругом от вращающихся в ней мыслей о возможностях этой новой находки. Он кое-что почитал об этом легендарном существе.

Эта мерзкая ночная тварь пользуется поддержкой некромантических сил. Он способен управлять стихиями, бурей, туманом, громом. Он может командовать низшими гадкими тварями, крысами, совами, летучими мышами, ночными мотыльками, лисами, волками. Он может стать крошечным, может вдруг вырасти, а может и вовсе исчезнуть. Он способен перемещаться под лучами лунного света крошечными частичками пыли. Он способен повелевать мертвыми!

Мы должны поймать это существо! Обязательно!

ИЗ ВОЕННОГО ДНЕВНИКА ДЖ. ХАРКЕРА

(Расшифрованная стенография)

27 мая 1941.

Предварительная рекогносцировка нами военного завода по изготовлению боеприпасов принесла плохие вести. Весь комплекс обнесен со всех сторон 14-футовой [4,2 м] в высоту конструкцией из нержавеющей стали и железных столбов с колючей проволокой сверху. Внутри территория патрулируется часовыми и караулом.

На этой охраняемой территории выстроены грубые бараки, где живут подневольные рабочие, занятые рабским трудом, в то время как в новых постройках размещается подразделение охраны. За рабочими днем и ночью надзирает вооруженная охрана. Въезд туда только один, через широкие ворота, в которые могут въехать грузовики, доставляющие технику, снаряжение и новых заключенных, на замену тем, кто умер на каторге. Продукты их труда покидают лагерь через те же ворота.

Цеха и производственные линии работают круглосуточно семь дней в неделю. Если один из рабочих падает от истощения или голода, его расстреливают на месте.

Некоторые умирают прямо на своем рабочем месте. Трупы бросают в плавильные печи. Я видел это сам в бинокль. С высокой точки наблюдения — крыши многоэтажного служебного здания, находящегося через дорогу от завода.

На крыше завода имеется ряд узких окошек, под самым козырьком, вентиляционные прорези в которых постоянно открыты, что позволяет выпускать наружу зловонный воздух, а днем впускать внутрь свет для работы. Через эти отверстия я сумел довольно хорошо рассмотреть то, что находится внутри. Это картина настоящего ада. Всевозможные машины, непрестанно дымящие, испускающие пар, среди них огромные десятитонные молоты и прессы, сотрясающие землю своими непрекращающимися ударами и грохотом. Оборудование и рабочие покрыты грязью, сажей, угольной пылью. В цехах штампуются, свариваются и фрезеруются стальные гильзы для снарядов, затем в них закладывается порох, и сверху они в завершение завинчиваются собственно реактивным снарядом.

Результатом этого зловещего процесса являются артиллерийские боеприпасы. Снаряды необычайно огромные. Я подумал сначала, что это мне показалось из-за того, что я смотрю под наклоном, но затем я смог сопоставить их размеры с рядом расположенными знакомыми мне объектами и предметами и понял, что каждый снаряд примерно пяти метров в длину.

Я доложил о результатах своей рекогносцировки ячейке партизанского руководства. Все собрались за тем же самым исцарапанным столом в подвале у Михая. Дракула стоял в одиночестве в темном углу. Я заметил, что Люси сидела на сложенных рулонах ткани ближе всех к вампиру.

Я был только рад, что был вынужден сосредоточиться на своем докладе. Все стали рассматривать план, который я нарисовал с помощью Ренфилда, вместе с которым мы и проводили нашу рекогносцировку. Он оказался отличным рисовальщиком.

«Охрана внутри самого завода?», спросил Фаркаш.

«И сверху, и внизу», ответил я ему. «Патрулируют по мосткам над производственным цехом и ходят внизу среди рабочих. Все вооружены. Охранники в цеху нужны, чтобы понукать рабочих вкалывать без передышки. Если заключенный стал работать медленнее или падает, его избивают. Ночью охранников меньше, чем в дневное время».

«Где у них склады с порохом?», спросил Ван Хельсинг. Ренфилд сразу же навострил уши, услышав этот вопрос, обрадовавшись тому, что мы, наконец, обсуждаем то, что его интересует. Он подошел к столу и указал на нужное место на плане.

«Вот эти несколько насыпей за собственно заводом», пояснил я. «Не настолько далеко от него, как требуется в целях безопасности, но переоборудование завода позволило расположить их только на таком расстоянии. Там же складируются и готовые снаряды. Вот здесь и здесь. Они уложены на поддоны в ожидании вывоза».

«Ох!», воскликнул Ренфилд. «Вот бы все это бомбануть!»

«Да, сержант». Я похлопал его по плечу. «У тебя будет возможность поиграть в свои любимые игрушки».

«А где составляется и хранится этот список?», спросила Анка.

«Вот здесь». Я показал на план. «В конторе на втором этаже, над собственно заводскими цехами. Она выходит окнами на заводские цеха, что позволяет начальнику смены наблюдать за производственными линиями».

«Прямо в центре комплекса», заметил Павел. «Контора эта окружена стеной, цехами завода и всей охраной».

«Очень опасную операцию мы затеваем», сказал Фаркаш.

«Я думаю, что ее осуществить невозможно», заявила Анка. «Скажите англичанам, пусть разбомбят его своими самолетами».

«Это невозможно сделать, не убив при этом рабочих», сказала Люсиль.

«Они обречены в любом случае», ответил Фаркаш.

«Выходит, мы должны будем отыскать возможность проникнуть внутрь, завладеть списками и уничтожить записи, а затем выйти оттуда, не причинив вреда никому из этих несчастных», резюмировал Ван Хельсинг. «Непростая задача».

«Вообще-то», добавил я, «мне кажется, мы должны освободить заключенных». И я описал маршрут выхода и план действий на случай эвакуации, которые я подготовил для тех, кто в списках.

«Не забудьте про ба-бах!», сказал Ренфилд со слышимым в голосе небольшим беспокойством, как ребенок, напоминающий своим родителям, что они обещали ему сладкое.

«Бабахнуть было бы неплохо», сказал я. «Очень сильным взрывом, чтобы уничтожить боеприпасы. Но только после того, как мы эвакуируем рабочих». Я не мог выбросить из головы картины страданий этих несчастных, надрывающихся как каторжники над этими своими машинами, жестокости их надзирателей, унижений и абсолютных мучений, свидетелем которых я стал во время своей рекогносцировки. Я должен был что-то сделать, чтобы спасти их из этих издевательских условий. Что угодно, иначе их ужасная участь наверняка будет преследовать меня всю жизнь.

«Мне это не нравится. Круглосуточно вооруженные часовые, три яруса, четыре яруса в глубину. Это смертельная ловушка», сказала Анка и оттолкнула от себя мой план, словно выбрасывая грязную салфетку.

«Мне кажется, я смогу помочь вам в этой затее», впервые за все время сказал Дракула.

Анка свирепо посмотрела на вампира. «Мы провели совещание и приняли решение относительно вашего участия в нашей борьбе», объявила она. «Мы больше не будем действовать совместно с таким богомерзким монстром».

«Что за совещание? Когда оно состоялось?», спросила Люси. «И почему мне ничего не сказали?»

«Мы знали, что ты будешь возражать», ответила Анка. «Это окончательное решение. Мы не будем действовать совместно с этим чудовищем». Она бросила на Дракулу самый недобрый взгляд, какой только смогла.

«Даже если это означает победу немцев?», спросила Люси. «Не надо ребячиться».

«Это богопротивное дело!», прошипела Анка.

«Суеверная чушь», сказал я, удивляясь самому себе тем, что снова защищаю Князя.

Анка бросила на меня тот же недобрый взгляд. «Вам лучше запомнить это, молодой человек из Англии», сказала она с какой-то странной страстью. «Мы в Трансильвании, а Трансильвания — это не Англия. Наши обычаи не такие, как у вас».

Я на некоторое время отошел от них, собравшихся в круг, как следует отчитанный, понимая, что вышел за пределы своей компетенции.

«Что произойдет после того, как мы победим нацистов?», спросил Фаркаш. «Он набросится на нас, удовлетворяя свои гнусные желания».

«Несколько мелодраматично, вам не кажется?», сухо заметил на это Дракула. «Вы уверены, что знаете меня настолько хорошо, что способны предсказать, как я буду себя вести?»

«Мы все видели ваше поведение в поезде», пробормотал Павел.

«Моя бабка прекрасно тебя знала, настолько хорошо, что сердце ее пронзил кол», сказала Анка сквозь стиснутые зубы. «Мой дед сам отрезал ей голову. Он так и не оправился после этого ужасного деяния. То, что он рассказывал нам, разные истории… Этот монстр похищал наших детей, младенцы пропадали и гибли от рук этого безбожного чудовища».

«Дети?», Дракула нахмурился. «Откуда взялась эта чушь?»

Анка встала и шагнула навстречу вампиру, лицо ее исказилось от ненависти. «Мы не потерпим тебя, дьявол!»

«Отец». Люси повернулась к отцу, чтобы тот вмешался. Он ближе всех знал эту толстую женщину. Но Ван Хельсинг лишь покачал головой.

«Я спорил с ними до хрипоты», сказал он. «Но у меня всего лишь один голос. Я не могу заставить кого-то что-то делать, даже при том, что считаю, что они ошибаются. Сильно ошибаются».

«Мы сами справимся», сказала Анка. С этим словами Анка попросила, чтобы Дракула покинул собрание.

Ван Хельсинги, Ренфилд и я вышли вместе с ним. На улице, когда мы шли к машине, вампир нарушил тишину.

«Их тут же перебьют, если они нападут на этот военный завод, не так ли?», обратился он ко мне.

«Боюсь, что да», сказал я ему. «Он сильно укреплен. И единственная тактика, о которой я когда-либо слышал от любого из них, это лобовая атака».

«Но на их стороне фактор внезапности», предположила Люси.

«От внезапности мало толку, если уступаешь в численности», возразил Ван Хельсинг. «Кроме того, противник прочно укрепился. Люди, безусловно, погибнут».

«Возможно, мое вмешательство может спасти их жизни», сказал Дракула.

«Вас одного?», спросил я.

«Я помогу вам», тут же ответила Люси.

«И я, мой Господин», присоединился к ней Ренфилд.

«Я тоже, конечно, помогу, чем смогу», сказал я им. Разумеется, если женщина и умственно отсталый человек намерены принять участие в этой самоубийственной затее, у меня не было иного выбора, кроме как тоже заявить о своем участии.

«Но ведь нас только пятеро?» Ван Хельсинг нахмурился. «Нет, это невозможно».

«У меня довольно близкое знакомство с невозможным». Дракула улыбнулся.

ОТРЫВОК ИЗ НЕОПУБЛИКОВАННОГО РОМАНА ЛЕНОРЫ ВАН МЮЛЛЕР «КНЯЗЬ-ДРАКОН И Я»

Люсиль с Дракулой шли вдоль стены, окружавшей военный завод. Прогулка оказалась долгой. Объект занимал четыре рядом расположенных больших квартала. С ним соседствовали другие строения — тоже в основном производственные, но меньших размеров, а также административные здания.

Ночь была тихой, все остальные предприятия уже закрылись, даже швейные фабрики. Шаги Люсиль по бетонному тротуару сопровождались лишь приглушенным гулом и грохотом машин из-за стены. Вампир ступал бесшумно, как кошка.

Люсиль почти притворялась, что они вовсе не проводят разведку местности, а вместо этого они с Князем — гуляющие под луной влюбленные. Они даже держались за руки, поддерживая романтическтй маскарад для всех посторонних, кто мог их увидеть — прохожих, случайных или нет. Она держала в своей руке его холодную руку, но к этому времени она уже привыкла к холоду его прикосновений, и даже была рада им. Они давали ей потрясающее ощущение близости с ним.

Несущиеся над головой темные облака создавали в воздухе гнетущее чувство надвигающейся грозы.

Они сделали один круг, обойдя весь комплекс и встретив, наконец, молодого Харкера, ожидавшего их там, откуда они начали свою прогулку. Прислонившись к стене, он курил трубку, переодетый в бродягу.

«Все тихо?», спросил Харкер.

Люсиль кивнула.

«Здесь тоже», сказал он.

«Что ж, похоже, и место, и время вполне подходящие», сказал Дракула, осматривая стену, возвышавшую у них над головами на восемь футов вверх.

«Как начнем? Устроим шухер?», спросила Люсиль. «Давайте, вот тут, подсадите меня».

«Подсадить?» Дракулу это выражение, похоже, озадачило.

«Помогите мне перелезть через стену», объяснила она.

«В соответствии с планом, сформулированным вашим отцом», сказал Дракула, «вам надлежит атаковать снаружи».

«Это неразумно», вмешался Харкер, «в самый последний момент отклоняться от намеченного плана атаки».

«Похоже, я, как обычно, в меньшинстве», ответила она. «Трое мужчин против одной женщины».

«Силы равны», сказал Дракула с улыбкой, «если эта женщина вы».

«Я помогу вам», предложила ему Люсиль с кривой усмешкой и, сцепив пальцы рук, расположила их пригоршней-чашечкой. Вампир проигнорировал предложенную помощь, чуть присел, согнув колени, и подпрыгнул ровно и прямо вверх, ловко приземлившись на вершине стены. Он держался на узком опорном столбе легко и непринужденно, как белка на телефонном проводе.

Люсиль, открыв от изумления рот, уставилась на него. Затем они с Харкером переглянулись и одновременно вздохнули. Она вновь подняла голову к Дракуле.

«Понтуешься», сказала она.

Вампир наклонился и протянул руку Харкеру.

«Вы можете передумать», предложил Дракула англичанину.

«Харкеры никогда не уклоняются от выполнения своего долга», сказал молодой человек и кивнул Люсиль. Она снова сложила ладони вместе, и он сунул ногу в девичье стремя. Благодаря ее поддержке и собственному прыжку Харкер оказался на достаточной высоте, чтобы Дракула схватил его за выброшенную вверх руку.

Дракула легко поднял молодого человека на стену, как ребенка. Харкер зацепился штаниной за колючую проволоку, и она порвалась, но в остальном он никак не пострадал.

Вампир обернулся, кивнул и улыбнулся Люсиль, затем спрыгнул на другую сторону и скрылся из виду. И Харкер тоже вместе с ним.

Выполнив эту свою часть плана, Люсиль поспешила отойти от стены. Эта улыбка не выходила у нее из головы.

ИЗ ВОЕННОГО ДНЕВНИКА ДЖ. ХАРКЕРА

(Расшифрованная стенография)

Дракула спрыгнул со стены вниз, словно спикировав и изящно приземлившись, как балерина после величаво-царственного прыжка. Он поднял руки ко мне, и я соскочил со своей крайне ненадежной и опасной высоты. Он легко поймал меня, как пожарный падающего ребенка, и поставил меня на ноги. На мгновение я ощутил стальные мышцы его рук. Словно он был сделан из чугуна.

Мы двинулись к заводу. Чтобы попасть туда, мы должны были пройти мимо построек для рабочих и охраны. Восемь бараков, сооруженных из тонких деревянных досок, почти планок, в паре футов над землей. В этой наружной фанерной обшивке были щели, древесина там искривлялась, вероятно, она была еще молодой, когда возводились эти строения, и это говорило о том, что строительство было дешевым и поспешным. Завод и различные хозяйственные постройки были из кирпича и бетонных панелей; строения поменьше, невзрачные утилитарного назначения прямоугольники, в основном были одноэтажными. Собственно заводское здание было, как минимум, трехэтажным, длиной в четверть мили. Под остроконечной крышей по центру шла линия окон, и некоторые из них были открыты, для того чтобы выпускать наружу зловонный воздух, скапливавшийся внутри. Стекла были грязными, почти черными. Да и вообще все вокруг нас было покрыто столетней сажей, копотью и грязью, окрашивавшими все вокруг в унылый грязновато-серо-коричневый цвет. Под бледной луной все здесь напоминало черно-белую фотографию. Даже новые бараки уже были покрыты черноватой пылью, из-за чего выглядели такими же старыми, как и остальные. За несколько часов до этого прошел сильный дождь, превративший землю в грязное месиво из луж, но здания выглядели так, будто их никогда не мыли ничем иным, кроме щетки трубочиста.

Мое облегчение в связи с нашим легким проникновением внутрь периметра противника было резко прервано внезапным появлением двух патрульных. Когда они вдруг появились из-за угла одного из бараков, их тащили за собой два гигантских ротвейлера.

Увидев нас, собаки тут же начали лаять и рычать, поводки их натянулись, чуть ли не срываясь с цепи, и их хозяева едва сумели их удержать.

«Бисмарк!», крикнул первый патрульный, успокаивая своего тут же ставшего послушным зверя.

«Крупп!», закричал второй, с тем же результатом.

И тут до меня дошло, что на патрульных была немецкая форма. Во время предварительной рекогносцировки я выявил лишь румынскую охрану. И никаких патрулей с собаками.

«Эй, вы там!», рявкнул нам по-немецки один из фашистов. «Стоять!»

Я замер на месте. Но Дракула продолжал идти, невозмутимо шагая по территории, как ни в чем не бывало, словно гуляя воскресным днем. Ну наверно, вполне возможно вести себя таким образом, сохраняя в себе подобный настрой, если ты бессмертен. Что же касается меня, простого смертного, то я остановился. Дракула, однако, продолжал идти прямо к этим двум парам — собак и людей.

«Стоять!», снова раздался приказ, уже прямо адресованный вампиру, и оба охранника сняли свои автоматы.

Рука моя скользнула к ремню моего собственного оружия — пулемета Томпсона, владельцем которого я стал благодаря сбросу с воздуха груза. Американского производства, это оружие.45-го калибра предпочитают гангстеры и агенты ФБР. Прекрасное оружие, которое было абсолютно бесполезным, когда висело у меня на спине под пальто. Инстинктивное ошибочное движение. Я же понимал, что не успею пустить его в ход до того, как выстрелит один из этих охранников.

Дракула проигнорировал эту команду и помахал им рукой. Еле сдерживаемые часовыми собаки теперь пришли в бешенство, обнажив клыки, из их рычащих морд летели брызги слюны.

Часовые наклонились и спустили своих псов с поводков. Эти два зверя бросились вперед, несколько сотен фунтов зубов и когтей понеслись прямо на Дракулу.

Я потянулся за спину, к своему Томпсону, но оба охранника приставили автоматы к плечам и взяли меня на прицел. Рука моя замерла.

Ротвейлеры были всего в нескольких метрах от Дракулы, когда он вдруг поднял руку, ладонью к зверям.

И псы остановились, как вкопанные, заскользив лапами в жидкой грязи, глядя на вампира и не в силах отвести от него глаз.

Дракула поднял указательный палец к небу и слегка им покрутил. Я был поражен, увидев, как псы, мгновенно превратившиеся в подлизывающихся шавок, покорно развернулись, словно оказавшись на сцене цирка на Пикадилли. После чего я был ошарашен еще сильнее — как и их хозяева, полагаю, — когда животные бросились на своих же владельцев.

Оба охранника внезапно вынуждены были перестать целиться в меня и повернуть свое оружие против своих же собак.

«Бисмарк! Стоять!»

«Крупп! Стоять!»

Но животные проигнорировали их приказы. Они набросились на фашистов, с бешеной яростью впиваясь им в шеи, разрывая им горло и уродуя до безумия. Раздались ужасающие звуки человеческого воя и клацанья зубов. Я услышал звуки влажного разрыва тканей, гортанные вопли и крики настолько животные, что сложно было сказать, от кого они исходят — от человека или от зверя.

Дракула не обратил особого внимания на этот кошмар и двинулся дальше, тем же маршрутом, каким до этого шел к заводу. Я последовал за ним. Оглянувшись на двух патрульных, я увидел их неподвижные трупы и пожиравших их зверей, с покрытыми венозной кровью мордами. Мне вдруг вспомнился Дракула, весь покрытый кровью нацистов. Я покачал головой, прогоняя от себя это отвратительное зрелище, и поспешил вслед за вампиром, радуясь тому, что он на моей стороне.

Наш путь пролегал между убогими бараками. Я бежал трусцой мимо окон, в основном с разбитыми стеклами, или же прикрытых газетами и тряпками. Из этих печальных жилищ доносился запах — отчетливый запах пота и страданий.

Мы пересекли открытое пространство, отделявшее бараки от огромного производственного корпуса, влажно хлюпая по черной грязи сапогами, впитывавшими ее, всякий раз после того, как я вытаскивал ногу из липкой и вязкой слякоти. Больше никаких охранников мы по пути не встретили.

Когда мы добрались до заводской стены, Дракула снова присел на корточки и затем прыгнул вверх. На сей раз он взлетел на крышу. Я побежал вдоль стены, пригибаясь под окнами, чтобы не высовываться, пока, наконец, не обнаружил дверь. Она оказалась отворена, и поэтому я, заглянув в щель между петлями, смог разглядеть собственно цеха.

В ночной воздух ворвался грохот и гул металла о металл, лязг молота по наковальням, грохочущие удары гигантских прессов и молотов и прочие оглушительные скрежещущие и громыхающие звуки в промежутках между рокотом этого гула. Я услышал усиливающийся вой станков, режущих металл, а временами периодический громкий рев печи, извергавшей в воздух потоки огненных брызг. Из-под красно-желтых огней клубился пар, а над своими блестевшими от масла машинами в изнеможении трудились рабочие. Некоторые из них были голыми по пояс, раздевшись из-за влажной жары, и их тела блестели от пота.

У них над головами, обходя сверху конвейер по мосткам, цех патрулировали два охранника. Сквозь линию грязных окон, тянувшихся вверху у потолка, едва-едва проникал лунный свет. Мне показалось, что, подняв глаза, я увидел тень, скользнувшую по стеклам, закопченным серой.

Мостки заканчивались у заводской конторы с лестницей, ведущей на этаж вниз. В ней было несколько больших окон, предоставлявших хороший обзор цеха и рабочих.

Под этой конторой располагалось складское помещение для инструментов, отмеченное соответствующей табличкой на полудвери. Там рабочие точили себе сверла, и им выдавали или меняли инструменты.

Наверху в конторе горел свет, и мне были видны четверо мужчин, игравших в карты за столом, они курили и смеялись. На двух из них была узнаваемая форма гестапо.

На первом этаже между рабочими слонялись четыре охранника. Они, как и солдаты на мостках, были из румынской армии.

Я прокрался внутрь, укрывшись в темном углу за какой-то огромной железной глыбой — по-видимому, каким-то сломавшимся и не использовавшимся оборудованием.

Я поднес к глазам свой Томпсон и стал следить сквозь прицел пулемета за часовыми на мостках. Я стрелял из Томпсона лишь однажды, обучаясь обращению с оружием в Англии. Это оружие было не самым точным в стрельбе, но свои недостатки оно с лихвой компенсировало мощностью огня, выпуская пули со скоростью от 720 до 850 выстрелов в минуту, в зависимости от конкретного образца. И эти пули были грозного.45-го калибра, способными завалить быка.

Один из часовых наверху дошел до конца своего отрезка эстакады мостков и собирался уже развернуться, чтобы пройти свой маршрут заново, как из окна, расположенного под наклонным углом, выскользнул Дракула — так, будто он как-то вытек из него. Часовой уставился на него на мгновение, скорее всего, остолбенев от этого призрака. Из того, что рассказывал мне позже Дракула, я узнал, что охранник был поражен даже сильнее, чем я предполагал. Вампир загипнотизировал его, заставив поверить, что это не человек, а туман просочился в открытое окно.

Охранник заглянул сквозь проем мансардного окна крыши в ясную ночь. Там никакого тумана не было. Откуда взялся этот ползучий туман?

Он приблизился к этому клубившемуся облаку, осторожно, даже с явной опаской, наклонился к нему и прищурился, чтобы поближе рассмотреть это необычное явление.

Находясь полностью во власти гипнотических чар, охранник в изумлении смотрел, как то, что ему в состоянии гипноза казалось туманом, превратилось в туманные руки. Одна из них подползла к паху часового, а другая обхватила туманными пальцами охраннику шею. И две эти парообразные руки вдруг схватили его за промежность и горло и каким-то чудесным образом подняли его в воздух.

В этот момент он частично очнулся — настолько, что этого ему хватило, чтобы закричать.

Но было уже поздно. Его тело резко и с силой опустилось вниз, грянувшись оземь, и он ударился спиной о решетку мостков. Я совершенно четко услышал, как что-то там треснуло, даже сквозь грохот механической какофонии. Мертвый охранник был сброшен с мостков и рухнул прямо в пасть одной из рычавших внизу машин и вслед за этим был сразу же разрублен на куски мяса.

Дракула двинулся далее по мосткам ко второму охраннику, который вовремя повернулся и, увидев вампира, навел на него свою винтовку.

Некто старший сержант Сэдлер научил меня в свое время, как нужно эффективно обращаться с ручным пулеметом, учитывая его низкую точность и ограниченную дальность. «Представь себе, что это, блин, садовый поливочный шланг, прицелься чуть ниже и затем поднимай поток пуль по направлению к цели. Не очень точно, но зато, на хрен, эффективно». Чтобы этого добиться, он научил меня, как правильно заряжать магазин: каждая третья пуля должна быть трассирующей, и тогда траектория очереди отслеживалась в виде оранжевого следа, летящего дугой к цели. И вот, будучи прилежным учеником, я теперь прицелился в мостки часовому под ноги. Первая пуля угодила в деревянную доску, подняв в воздух град щепок. И когда я стал поднимать ствол, вместе с ним высоту стали набирать и пули, и пятая или шестая из них поразила охранника в грудь. Эта крупнокалиберная пуля сбила его с ног, и он рухнул на пол внизу. Этого никто не заметил ни там, внизу, ни в заводской конторе. К счастью, его крик и звук пулеметной очереди потонули в грохоте заводского шума.

Именно в этот момент я услышал ужасный грохот и почувствовал, как содрогнулся пол у меня под ногами. Я обернулся, увидев огромное полотно стального лезия-отвала, с содроганием остановившееся внутри заводского здания, и обломки разрушенной им стены, рушащиеся на дымящуюся решетку мощного тягача. Прибыли Ван Хельсинг и Люси.

Дракула кивнул мне в знак благодарности и направился к конторе. Но охранник внизу, чуть было не раздавленный своим упавшим сверху товарищем, тут же насторожился и понял, что наверху над ним творится что-то неладное. Он поднял глаза и прицелился в вампира из своего дробовика. Он выстрелил. Дробинки ударили в стальные опоры мостков, проделав дыру в деревянных досках и продырявив снизу подол плаща Дракулы.

Я стал искать глазами стрелявшего, но тот скрылся за токарным станком.

ОТРЫВОК ИЗ НЕОПУБЛИКОВАННОГО РОМАНА ЛЕНОРЫ ВАН МЮЛЛЕР «КНЯЗЬ-ДРАКОН И Я»

Люсиль отошла от стены и побежала по улице туда, где ее ждал отец за рулем угнанного грузовика. Они остановили его в квартале от завода. Она забралась в кабину. У нее сосало под ложечкой от тревоги за судьбу двух мужчин, которым она только что помогла войти в пасть чудовищу. Она проверила свой Люгер, убедившись, что патрон в патронник дослан.

Ренфилд сидел рядом с Ван Хельсингом, колени английского солдата нервно вибрировали то вверх, то вниз, как поршни. Он вцепился в большую сумку, лежавшую у него на коленях, с такой силой, что костяшки даже побелели, с широко раскрытыми от возбуждения глазами.

Ее отец, не отрывая взгляда, следил за заводскими воротами, которые находились в двухстах метрах перед ними. Дорога, на которой они остановили грузовик, вела прямо к въезду на заводскую территорию. На обочине стояло несколько других грузовиков, поэтому их грузовик не привлекал к себе нежелательного внимания, просто еще один тягач.

«Они перелезли через стену», сообщила им Люсиль. «Как дела здесь?»

«Все то же самое», сказал ей Ван Хельсинг. «Но разве эти охранники не кажутся какими-то необычно бодрыми и настороженными, что странно для такого позднего часа?»

Она прищурилась, вглядываясь сквозь ночной мрак в охранников. С обеих сторон закрытые кованые ворота охранялись четырьмя румынскими военными, по двое с каждой стороны. Винтовки висели у них на плечах, но по их виду не похоже было, что они устали. За время своего участия в Сопротивлении она провела немало изнурительных часов, следя за караулами. А сейчас уже был третий час ночи, и люди, которые так долго дежурили, обычно уже с трудом отгоняли от себя сон и усталость от несения караула.

«Они действительно кажутся бдительней обычного, чем можно было бы предположить, учитывая отсутствие событий и скуку», отметила она. «Но это не имеет отношения к делу. Ну что? Начнем?»

Ее отец уже думал о том, чтобы добавить свой голос к другим и попросить свою дочь воздержаться от участия в предстоящем столкновении, но он знал, что это бесполезно. По этому вопросу они оба неоднократно спорили, до хрипоты, возвращаясь к нему снова и снова, как по замкнутому кругу. Он лишь почувствовал, как прихватило у него сердце при мысли о том, что она подвергнет себя опасности или, не дай Бог, будет ранена.

Но он знал, какой упрямой она может быть, и поэтому он подавил свой внутренний протест, с силой надавив на сцепление, включил грузовик на передачу и нажал на педаль газа.

Двигатель зарычал, и грузовик покатился вперед, набирая скорость с каждым новым оборотом огромных шин. Ведь они же угнали не обычный грузовик. Эта машина была специально предназначена для того, чтобы убирать зимой занесенные снегом дороги. Шесть гигантских колес вгрызлись в асфальт, и огромное V-образное стальное лезвие-отвал выдвинулось перед всем капотом, зависнув под углом на всю ширину кабины.

Ван Хельсинг немного приподнял плуг, не настолько, чтобы двигатель стал уязвимым, но на достаточную высоту, чтобы защитить сидевших в кабине. Сам же он смотрел поверх этого гигантского лезвия, целясь им в ворота.

Один из охранников у ворот услышал грохот приближающегося двигателя и направил на грузовик прожектор. Другой крикнул: «Стой!», но его едва ли можно было услышать сквозь шум двигателя и чихающий глушитель.

Ван Хельсинг, не обращая внимания на приказ, просто продолжал жать ногой на педаль газа, пока не почувствовал половицу. Машина набирала скорость. Теперь начали кричать и два других охранника, но и их голоса невозможно было разобрать, так как двигатель взвыл от напряжения, работая на полную мощность.

Все четыре охранника стали целиться в них из винтовок: двое опустились на одно колено, а двое встали за ними. В голове Люсиль мелькнула мысль: это были не простые заводские охранники, это были профессиональные солдаты, дисциплинированные и подготовленные.

Они открыли огонь по несущемуся на них грузовику. От полотна плуга стали со звоном отскакивать пули. Две из них разбили лобовое стекло. Люсиль испуганно повернулась к отцу, но старик лишь стряхнул осколки стекла с лица и продолжал вести машину вперед. Она длинным стволом своего пистолета расчистила окно от оставшегося стекла, прицелилась в охранников и выпустила в эту четверку полную обойму патронов. Сидевший рядом с ней Ренфилд лишь хихикал.

Охранники отпрыгнули в стороны от ворот, когда грузовик врезался в кованое железо.

С сильнейшим грохотом лезвие снегоочистителя врезалось в ворота. Грузовик снизил скорость, потащив по бетону железо. Раздался ужасающий скрежет, и от контакта с землей полетели искры.

Люсиль получила возможность перезарядиться, затем она высунулась из бокового окна и выстрелила в двух часовых со своей стороны кабины, прежде чем те успели подняться на ноги. Она всадила в них все свои пули.

Ренфилд бросил гранату прямо возле лица Ван Хельсинга. Граната упала на колени одному из караульных. Люсиль не увидела взрыва: грузовик к тому моменту уже миновал ворота — но она услышала позади себя взрыв, почувствовав, как сотряслась земля.

Впереди стал виден завод. Пандус для погрузки и разгрузки оборудования под углом поднимался там к деревянным двойным дверям, которые вели в цеха. Но эти двери были недостаточно широкими, чтобы в них мог въехать их снегоотвал.

Ван Хельсинг не колебался ни секунды. Грузовик взмыл вверх по пандусу, врезавшись отвалом в двери. Под его ударом дерево раскрошилось, от опорных колонн отвалились кирпичи. Грузовик ворвался внутрь собственно завода. Моторизованный монстр содрогнулся и остановился, корпус его наполовину оказался внутри, а из-под капота повалил пар.

Люсиль выпрыгнула из кабины и осмотрелась. Она услышала выстрелы и увидела, от кого они исходили: это Харкер стрелял в потолок. Она проследила взглядом, куда он целился, и увидела, как с мостков вниз рухнул охранник.

И по тем же мосткам шагал Дракула к своей намеченной цели — застекленной заводской конторе в их конце.

Громыхнул выстрел. Люсиль узнала звук дробовика и увидела, как плащ Дракулы что-то хлестнуло, словно резким порывом ветра. Она поискала глазами источник и заметила присевшего на полу охранника, досылающего в патронник новую пулю и вновь целящегося в вампира.

Она вытащила из Люгера пустую обойму и перезарядилась.

ИЗ ВОЕННОГО ДНЕВНИКА ДЖ. ХАРКЕРА

(Расшифрованная стенография)

Дракула был уже в нескольких шагах от заводской конторы, когда ему навстречу на мостки вышли два немецких офицера, вытаскивая пистолеты. Они что-то ему вызывающе крикнули, но я не услышал этого из-за шума оборудования и выстрелов внизу в цеху.

С удивительной быстротой Дракула бросился на них, схватив каждого за офицерскую портупею и, показав поразительную силу, поднял их обоих у себя над головой и ударил их друг о друга. Они столкнулись головами и проломили друг другу черепа.

Дракула легко швырнул их с мостков вниз, как выбрасывают пустую пачку от сигарет.

Я двинулся к охраннику, метившемуся из своего дробовика в Дракулу, но услышал чьи-то выстрелы и увидел, как он пригнулся. Оглядевшись в поисках причины того, почему он замешкался, я увидел Люси, стрелявшую в него из своего Люгера.

Ван Хельсинг стрелял из карабина из открытого окна кабины, укрывшись за полотном плуга как за щитом.

Все охранники в цехе укрылись за станками и различным оборудованием, и мы обнаружили, что угодили в настоящее полномасштабное сражение.

Рабочие разбежались, попрятавшись от выстрелов. Я стал пробираться к охраннику с дробовиком, который снова выстрелил в вампира. Стекло в конторе наверху треснуло и полетело вниз, как сосульки с крыши, разбившись на сверкающие осколки на полу.

Не обращая внимания на каскады оконного стекла, Дракула ворвался в контору. Один из нацистов шагнул к нему навстречу и направил на вампира свой пистолет, приказав ему сдаться. Был ли этот немец идиотом, храбрецом или кретином, для Дракулы значения не имело: он схватил этого строптивого чувака, нагнул ему голову на сторону и полакомился его незащищенным горлом.

Он стал пить. Немец поднял пистолет, пытаясь выстрелить Дракуле в голову. Я крикнул, пытаясь предупредить Дракулу, хоть и понимал, что вампир этого не услышит.

Дракула внезапно с отвращением оторвался от шеи немца.

«Он заражен венерой!», прошипел Дракула, выплюнул кровь, свернув жертве шею, прежде чем та успела нажать на курок своего Вальтера. Вампир повернулся к другому немцу, который выстрелил в него из своего PPK [тоже Вальтер — Прим. переводчика]. Четырьмя пулями, прямо Дракуле в грудь. Под воздействием силы выстрелов вампир отшатнулся. Он поморщился, но, скорее всего лишь от грохота выстрелов, так как это был единственный вред, который могли нанести ему пули.

Стрелявшему был виден голод в красных глазах Дракулы, с клыков его капала кровь, которой был измазан его рот. Немец приставил к своей голове Вальтер и сделал один выстрел, необходимый для того, чтобы избежать участи, ему грозившей. Дракула покачал головой, наверное, из-за того, что лишился возможности насытиться.

Внизу под заводской конторой распахнулась дверь инструментальной мастерской, по лестнице со всех ног бросились вверх пять человек. Я узнал их форму. Ваффен СС!

Я стал поливать их огнем из своего Томпсона. Двое из них упали; двое укрылись за сверлильным станком. Пятый споткнулся и упал, выронив оружие. Я выстрелил в него очередью, но промахнулся. Цепляясь всеми четырьмя конечностями, он полез по лестнице вверх, к конторе.

Дракула вскрывал картотечные ящики и выбрасывал их содержимое на пол. Он не видел и не слышал, как к нему сзади подошел солдат СС. Но он увидел тень, нависшую перед собой на стене, и повернулся как раз в тот момент, когда нацист ударил его в грудь.

Дракула охнул, взвыв от боли, как раненый зверь. Он схватил немца за гимнастерку, подтянул его к себе и впился зубами ему в горло, жадно присосавшись к нему. Солдат стал беспомощно и тщетно дрыгаться и корчиться, замахав руками и болтая ногами, он пытался пинать ими Дракулу, но сопротивление его с каждой секундой слабело.

ОТРЫВОК ИЗ НЕОПУБЛИКОВАННОГО РОМАНА ЛЕНОРЫ ВАН МЮЛЛЕР «КНЯЗЬ-ДРАКОН И Я»

Люсиль была ошеломлена, увидев еще с полдюжины хорошо вооруженных немецких солдат, внезапно ворвавшихся на завод с черного хода. Откуда взялись все эти проклятые немцы?

Она увидела эсэсовцев, высыпавших из инструментальной мастерской. И хотя ее порадовали действия Харкера, завалившего большинство из них, само появление этих немецких солдат на мгновение ее абсолютно потрясло. Харкер, проведя рекогносцировку, ничего не говорил о том, что здесь есть нацисты, не говоря уже об эсэсовцах. Харкер заметил здесь только сотрудников гестапо, занимавшихся составлением списка «нежелательных лиц». Эти подкрепления могли означать только то, что это была хорошо спланированная ловушка.

Она узнала одного из эсэсовцев — высокого лейтенанта с сильно щербатым лицом. Он командовал одним из блокпостов в Брашове. Что он здесь делает?

Люсиль выпустила по новым противникам всю обойму из своего Люгера. Они укрылись за ящиком еще необработанных железных деталей. Она перезарядила пистолет.

Тем временем ее отец продолжал стрелять из-за полотна снегоочистителя. Ренфилд полез в свою сумку и достал еще одну ручную гранату.

«Нет!», приказал Ван Хельсинг. «Здесь слишком много заключенных!» Ему пришлось кричать сквозь грохот перестрелки. Ренфилд неохотно убрал гранату.

«Беги в контору!», приказал ему ее отец. «Сожги записи!»

Ренфилд ухмыльнулся, набросил себе на плечо саперную сумку, выбрался из кабины и побежал по заводскому цеху, уклоняясь от пуль и виляя по пути между станками.

Она была впечатлена его внезапной ловкостью и проворством, как у футболиста, умело скакавшего и прорывавшегося сквозь защитников.

Люсиль и ее отец продолжали вести огонь, не давая противнику высунуться, чтобы безумный сержант мог бросками перебегать от одного укрытия к другому.

Люсиль прицелилась в высокого лейтенанта, пробиравшегося вдоль груды необработанных стальных деталей к лестнице, ведущей в контору. Ее палец уже начал сжимать курок, когда ее вдруг резко перевернули на спину.

На нее набросился один из охранников-румын. Люгер вылетел у нее из рук, когда она начала бороться с напавшим на нее солдатом, прижатая его весом. Ей на помощь поспешил один из рабочих, прятавшихся под конвейером, но он был сбит с ног пулей, выпущенной невидимым стрелком. Другие рабочие отреагировали на это тем, что забрались еще глубже под станки, где укрывались от выстрелов.

Ее отец столкнулся с собственными трудностями. Его оружие, старый французский карабин MAS 38, заклинило, и он пытался устранить дефект. Двое эсэсовцев, поняв, что он не ведет по ним ответный огонь, поднялись и бросились на него. Всё, он покойник.

Они быстро добежали до грузовика, распахнули двери и навели свое оружие на старого профессора, который бросил своё. Один из них спросил: «Это тот, кого мы ищем?»

«Нет», ответил второй, сверившись с фотографией. Ван Хельсинг мельком увидел зернистое фото. Дракулы в поезде.

«Тогда его можно пристрелить, да?», спросил первый солдат и поднял пистолет к голове Ван Хельсинга. Но так и не успел спустить курок.

За спиной двух немцев появились рабочие, сжимавшие в руках трубы и стальные арматуры. Они толпой набросились на эсэсовцев и забили их до смерти. Профессору показалось, что рабочие сделали это даже с излишней ненавистью.

Люсиль же отчаянно дралась за жизнь. Охранник схватил ее за горло руками и стал его сжимать, пока она не начала задыхаться. Легкие ее горели, зрение стало затуманиваться. Сопротивляясь ему изо всех своих убывающих сил, ей удалось вновь подняться на ноги.

Некоторое время они шатались в неуклюжем танце, пока Люсиль, отступая и пятясь, не оказалась в огромной башне из бухающей от грохочущих ударов стали, которая оказалась десятитонным молотом.

Машина еще вовсю громыхала и клацала — глубокими, гулкими лязгающими ударами стали о сталь. Обычно в ее маслянистую пасть подавались латунные листы, где они сгибались в большие трубы. Теперь же она колотила лишь впустую по воздуху, всякий раз сотрясая заводской пол маленькими землетрясениями, когда бились друг о друга, сталкиваясь и соприкасаясь, ее прессы. Прижатая бедрами к основанию машины, Люсиль всем телом ощущала эти ритмичные содрогания.

Как бы она ни старалась отбиться от охранника изо всех сил, тот оттеснял ее назад, выгибая ей позвоночник, и вскоре ее голова оказалась под молотом. Затылком она коснулась матрицы пресса, выполненной из твердых сплавов, и это придало ей дополнительный стимул вырваться из лап грозившей ей опасности. Она выбросила вперед руку, стараясь пальцами за что-то ухватиться, как краб на камне, вслепую шаря по сторонам и стараясь нашупать что-то похожее на орудие сопротивления.

Пальцы ее наткнулись на гаечный ключ и подняли его, замахнувшись им в голову напавшего, в попытке грохнуть верзилу по голове ключом. Но он отбил удар, отбросив гаечный ключ в сторону ударом локтя вверх. Ключ вылетел у нее из руки, упав в жерло пресса. Один-единственный мощный штампующий удар молота — и гаечный ключ мгновенно оказался расплющен.

Люсиль увидела это и поняла, что ее череп будет раздавлен еще быстрее и легче.

Держа руку под подбородком Люсиль, охранник медленно, но верно приближал ее голову к месту, где сталкивались два пресса. Все ее чувства болезненно обострились: в ноздрях она ощущала остро-ядовитый кислотный запах растворителя, тяжелый дух смазочного масла, с примесью озона, а в ушах у нее громыхал сотрясающийся молот, ударявший сталью о сталь. Она сейчас погибнет.

Собравшись с силами, охранник рывком затащил ее голову на платформу пресса. Она подняла глаза и увидела десять тонн металла, несущихся вниз, к ее лицу.

Волевым усилием, внезапно придавшим ей сил, она вырвалась, в последнюю секунду отдернув голову из-под падающего молота. Стальные прессы столкнулись друг с другом в паре сантиметров от ее носа. Она почувствовала, как из пространства между прессами вырвался воздух, ударивший ей в лицо неприятным запахом, как будто изо рта.

Пресс вновь поднялся вверх, готовясь опуститься снова. Охранник изменил свою тактику. Убрав руки с ее горла, он схватил ее за талию и поднял, сунув верхнюю часть ее тела под молот. И не выпускал ее оттуда.

Она запаниковала, глядя на смерть, летящую на нее сверху, сопротивляясь изо всех оставшихся сил. Она увидела, как верхний пресс уже помчался вниз, к ее лицу.

И вдруг ее что-то неожиданно вырвало из-под молота. Пресс шмякнулся, опустившись вниз, как захлопнувшиеся врата ада.

Она отвела взгляд от молота и обнаружила, что находится в руках Дракулы. Вернее, в руке, потому что он вытащил ее только одной рукой. Она посмотрела в его бледно-янтарные глаза, а затем снова на то место, где она только что чуть не погибла. Шесть дюймов ее волос лежали на нижнем прессе молота, аккуратно отрезанные, как будто парикмахером.

Она вновь повернулась к своему спасителю. «Вы спасли мне жизнь», сказала она хрипло, измученным горлом.

«Береги ее», сказал Дракула, «потому что она драгоценна».

И он повернулся к напавшему на нее охраннику. Тот лежал на полу, куда бросил его Дракула. Румын поднялся, схватил монтировку и бросился на вампира. Дракула поймал стальное орудие посередине удара и вырвал монтировку у него из рук, а затем, подбросив ее в руке и развернув, зацепил ею охранника за грудную клетку и приподнял его над землей, как рыбу на копье, и швырнул охранника в пасть десятитонного пресса.

Люсиль отвернулась, чтобы не увидеть то, что произошло после этого. Но услышала, как что-то влажно хлюпнуло, раздавленное весом. Дракула прижал ее к себе, и она обхватила его руками, цепляясь за него, как за плывущую в бурном море доску.

ИЗ ВОЕННОГО ДНЕВНИКА ДЖ. ХАРКЕРА

(Расшифрованная стенография)

Я беспомощно стоял и смотрел, не в силах ничего сделать, как Дракула вырвал Люси из лап смерти. Я попытался подобраться к ней, когда она боролась с охранником, но из-за шедшего уже на убыль перекрестного огня не смог это сделать. Дракула тоже увидел эту схватку у десятитонного молота и просто спрыгнул с мостков, пролетев вниз футов тридцать или даже больше. В своем рваном плаще, развевающемся у него за спиной, он выглядел прямо как огромный ворон, опускающийся с неба на добычу. Он отшвырнул румынского солдата от Люси и вырвал ее из пасти машины. Когда она с благодарностью обняла его, сердце у меня в груди остановилось.

Но стрельба вывела меня из эгоистичной задумчивости, и я увидел Ренфилда, пытавшегося подняться по лестнице в контору, но огонь противника несколько раз его отгонял. Я выпустил длинную очередь, и солдаты на некоторое время прекратили стрелять, и этого времени моему сержанту хватило, чтобы добраться до своей цели.

Оказавшись в конторе, он установил там свои зажигательные заряды и таймер. Я вставил в свой Томпсон свежую обойму, приготовившись к новым залпам эсэсовцев.

Но тут снова показали себя рабочие, отреагировав так же, как и при спасении Ван Хельсинга. Они набросились на солдат со всем, что только пригодно было для боя: гаечными ключами, отвертками, монтировками и прочими попавшимися под руки железяками, выплеснув всю злобу, накопившуюся за время принудительного рабства. Солдатам отомстили даже жестче, чем нужно, расправившись с ними за считанные секунды.

Ренфилд спустился из конторы по лестнице без инцидентов. Я встретил его, и мы поспешили к Ван Хельсингу, находившемуся в грузовике, где нас уже ждали Дракула с Люси. Ренфилд по дороге разбрасывал по заводу куски гелигнита [динамита] с таймерами, у бочек с топливом и маслом, у раскаленных, светившихся красным цветом печей; один брусок взрывчатки он положил на толстый трубоотвод, на котором трафаретом было нанесено предупреждение. Он сеял вокруг себя хаос и смерть, словно фермер, бросающий семена репки в плодородную глинистую почву.

«Пора бы попрощаться с этим местечком», сказал Ван Хельсинг. «Сколько у нас времени, сержант?»

«Пятнадцать минут», ответил Ренфилд.

«Нужно поторопиться, если мы хотим заняться топливохранилищами и боеприпасами», сказал я, стараясь не обращать внимания Дракулу и Люси, до сих пор стоявших обнявшись.

«Да, все остальные заряды я уже подготовил», сказал нам Ренфилд в разумном своем воплощении. «Осталось только сбросить их и подзорвать».

«Я помогу тебе», вызвался я. «Люси, вы с отцом эвакуируете гражданских. Дракула, прикроете их?»

«Сделаю», ответил вампир.

И тут вдруг в конторе раздался взрыв, и она вспыхнула огромным огненным заревом.

Ренфилд довольно захихикал.

Я посмотрел на часы и яростно посмотрел на него: «Пятнадцать минут, говоришь? Ага, как же!»

Он пожал плечами: «Хм, боеприпасы по самой низкой цене, выгодного правительственного подрядчика», вот единственное, что он на это ответил.

ОТРЫВОК ИЗ НЕОПУБЛИКОВАННОГО РОМАНА ЛЕНОРЫ ВАН МЮЛЛЕР «КНЯЗЬ-ДРАКОН И Я»

Люсиль вместе с отцом поспешили вывести рабочих с завода. Некоторые из них сообщили ей, что на территории есть еще солдаты, в казармах неподалеку от их бараков.

Она удивилась тому, что они не были разбужены звуками боя, развернувшего внутри фабрики, но, по всей видимости, обычный производственный грохот оборудования скрыл шум перестрелки.

Дракула направился прямо к указанному зданию. Он вошел в казарму, и она услышала те же звуки кровавого ужаса, которые сопровождали и кровавую баню в вагоне и на аэродроме.

Рабочие тем временем захватили различные грузовики и военную технику, находившуюся на территории комплекса, и погрузили в них своих товарищей по несчастью.

Некоторые из этих несчастных настолько ослабли от перенапряжения в цехах и недоедания, что их приходилось нести или тащить.

Два англичанина побежали мимо поддонов с готовыми артиллерийскими снарядами, сложенных во дворах за казармами, разбрасывая подрывные заряды, они были похожи на мальчишек, доставлявших газеты.

То же самое они сделали и пробежав среди бункеров, где хранился порох для изготовления снарядов. Затем они присоединились к Ван Хельсингам у разрушенных ворот.

«О да, это будет неплохой ба-бах», сказал сияющий Ренфилд. «Классное шоу. Красивейший пламенный красный цветок. Целый букет ба-бахов. Жаль, что мы его не увидим».

Они стали ждать Дракулу, который вскоре и появился, весь залитый кровью. Когда к нему подошла Люсиль, она нечаянно схватила его за повисшую сбоку руку, и он поморщился.

«Надо уходить отсюда», сказал Ван Хельсинг и повел нас из комплекса. «Боюсь, что нас тут ждали, и у противника может быть где-нибудь поблизости подкрепление».

«Это будет самое впечатляющее извержение, Хозяин», сказал Ренфилд Дракуле. «Лучшее из всего, что я создал. Может, подождем и посмотрим?»

«Задерживаться нельзя», ответил вампир и, коснувшись своей раненной руки, вздрогнул. Мимо начали проезжать машины и грузовики с бежавшими рабочими, некоторые из них пялились на Дракулу и что-то кричали.

Люсиль увидела двух ротвейлеров, выбежавших из ворот и помчавшихся по улице, щелкая по кирпичам когтями, как высокими каблуками по мозаике терраццо. Собаки бежали, разинув пасти, в таком состоянии, которое можно было назвать только радостью и ликованием, известным лишь тем, кто увидел свободу впервые после долгого пребывания в кабале.

Бентли Ван Хельсинга находился в квартале от завода. Вся группа побежала по вымощенной кирпичом улице туда, где он был припаркован. На полпути Дракула пошатнулся и упал. Люсиль и Харкер тут же подбежали к нему, помогли подняться на ноги и довели его до Бентли.

Ван Хельсинг открыл дверь машины и помог усадить вампира на заднее сиденье. Сам Ван Хельсинг сел за руль, а Люсиль села на заднее сиденье рядом с Князем.

Харкер уже почти сел в машину, как вдруг остановился и огляделся.

«А где Ренфилд?», спросил он.

«Он вроде бежал за нами», сказала Люсиль. Она обыскала глазами улицу, но британского сержанта и след простыл.

«Вернемся и найдем его», предложил Ван Хельсинг.

«Отец», сказала Люсиль. «С Князем что-то не так».

«Нет», запротестовал Дракула. «Надо найти сержанта».

Но было видно, что силы покидают вампира. Люсиль не могла понять, в чем причина его внезапной слабости. Разве он не бессмертен, ведь ему даже пулевые ранения нипочем, как комариные укусы?

«Поезжайте», сказал Харкер. «Я отыщу Ренфилда. У меня есть кое-какие соображения, куда он мог отправиться».

Он наклонился к Люсиль: «Позаботься о Князе. Встретимся в Брашове. Уезжайте поскорей, пока от взрывов не поднимут по тревоге всех солдат в округе».

И он побежал к заводу.

Профессор завел машину и уехал. Но не успели они проехать и мили, как от взрыва мощнейшей силы даже их машина содрогнулась на колесах. Люсиль оглянулась и в заднем окне увидела слишком ранний ярчайший рассвет, устроенный пропавшим сержантом.

ИЗ ВОЕННОГО ДНЕВНИКА ДЖ. ХАРКЕРА

(Расшифрованная стенография)

Предварительную рекогносцировку я проводил с крыши шестиэтажного административного здания чуть к северу и через дорогу от военного завода по производству боеприпасов. С этой высоты хорошо просматривался весь тюремный комплекс, и, кроме того, мы получили некоторое представление о том, какие возможности предоставляли заводские окна на крыше. Ренфилд сопровождал меня во второй вылазке, имевшей целью провести разведку целей уже по его специальности. Мы целый день и большую часть ночи осматривали территорию в свои полевые бинокли.

И теперь я предположил, что свихнувшийся сержант вернулся на эту самую нашу наблюдательную точку, поглазеть на зрелище, которое он сам и устроил. Место в ложе для лучшего шоу в городе.

Входная дверь была приоткрыта, стекло в ней было разбито, и по всему вестибюлю валялись сверкающие осколки. Очевидно, сюда и вломился Ренфилд. Он был здесь.

Я влетел в здание и, не останавливаясь, бросился вверх по лестнице, прыгая через две, а то и три ступеньки.

Я был уже на третьем этаже, когда первым взрывом на лестничной клетке выбило стекла. Я бросился на пол. На меня обрушилось битое стекло. Затем я вскочил, осторожно отряхнул с одежды осколки и выглянул из пустого окна. Я увидел серию мощных взрывов: завод разлетелся на куски прямо у меня на глазах. В воздух взлетали кирпичи и сыпались с неба на землю каменным градом. Обломками оказались забросаны улица, бараки и казармы, хозяйственные постройки.

Вслед за этим пожарищем последовали вторичные взрывы: это взорвались топливопроводы, извергая пламя, словно изо рта какого-то дракона, сопровождавшееся оглушительным ревом.

Затем начали взрываться поддоны со снарядами. Первый такой поддон взлетел в воздух в извержении пламени и осколков, за ним последовал второй, а затем и еще один — и так началась цепная реакция колоссальных масштабов. Некоторые снаряды взмывали дугой в ночное небо, как ракеты во время какого-то юбилея.

Я не мог оторвать глаз от этого пиротехнического шоу, надеясь, что Ренфилд сейчас тоже наслаждается делом рук своих. Мне показалось, что я услышал его детский смех где-то наверху.

Затем к звукам взрывов, переполоху и грохоту нескончаемого извержения снаружи прибавился какой-то приглушенный гул. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что это за звук — это были бегущие шаги на лестнице внизу, шаги очень многих людей, громыхавших по ступеням.

Я бросился в боковую дверь, ведущую с лестницы на третий этаж, закрыл ее за собой и оказался в темном коридоре с комнатами и кабинетами по сторонам. Приоткрыв дверь лестничной клетки еще раз, я посмотрел вниз и увидел с десяток эсэсовцев, бежавших вверх по лестнице, с оружием наготове. Они миновали мой этаж, помчавшись на крышу. Я закрыл дверь, сделал глубокий вдох и попытался оценить ситуацию.

Ясно было, что мне нельзя идти ни вверх, ни вниз. Мне хотелось надеяться, что я ошибся насчет места, куда желал попасть Ренфилд. Эта надежда не оправдалась уже довольно скоро, так как фашисты стали спускаться вниз, на этот раз уже не спеша, и двое из них тащили под руки Ренфилда, находившегося без сознания.

Рука моя потянулась к пулемету, но никаких дальнейший действий с моей стороны не последовало. Я знал, что любое из них будет самоубийством. Тем не менее, мне было стыдно за свою робость. Стыдно, что я струсил.

А потом я услышал немецкий голос, гулко прозвучавший на лестнице. «Обыскать здание! Найти всех остальных! Обыскать каждый этаж!»

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

(Дипломатической почтой)

КОМУ: ОБЕРГРУППЕНФЮРЕРУ СС РЕЙНХАРДУ ГЕЙДРИХУ, РСХА.

ОТ: МАЙОРА СС ВАЛЬТРАУДА РЕЙКЕЛЯ.

КОПИЯ: ГЕНРИХУ ГИММЛЕРУ, РЕЙХСФЮРЕРУ СС.

Относительно вашей последней корреспонденции, отвечаю на ваши вопросы в том же порядке, в каком они были заданы:

1) Мы подготовились к атаке. Ожидалось, что противник нападет ночью и скрытно. Однако в действительности налет был осуществлен гораздо большими силами, чем ожидалось. По словам людей, там находившихся, в крупном и хорошо организованном нападении участвовали от 15 до 30 человек, вооруженных минометами и пулеметами. И лишь благодаря нашей бдительности и тому, что мы заранее подготовились, обнаружив разведывательный наблюдательный пункт противника, а также благодаря постоянному наблюдению, наши усилия были вознаграждены захватом в плен одного из нападавших. Справедливости ради следует заметить, что мы недооценили противника и слаженность его действий во время рейда. Больше такого не повторится.

2) Нашей целью не являлось защитить завод или список. Они были лишь приманками, чтобы заманить их в устроенную нами западню. Уничтожение боеприпасов вызывает сожаление, но хочу напомнить вам, что лично сам Фюрер дал нам приказ захватить это существо «любой ценой».

3) Нет, нам не удалось схватить существо, являвшееся целью данной операции. Неудача с моей стороны, я это признаю. Если кто-то должен быть за это наказан, то это именно я. И я готов покинуть свой пост. И отправиться на русский фронт.

4) Но мы действительно заманили того, кто вам нужен, в нашу западню. На некоторых из погибших наших людей были обнаружены следы, подтверждающие, что на них набросилось именно это существо. (Трупы находились в плохом состоянии, из-за разрушительного воздействия огня и взрывчатки. Нам мало что осталось для их обследования). Так что это существо было среди нападавших и участвовало в налете. В этом отношении наш план доказал свою оправданность и эффективность.

Мы выманили объект нашей охоты. И сможем сделать это снова.

5) Тот тип, которого мы поймали, приведет нас к добыче. Я в этом абсолютно уверен. По всей видимости, это один из британских шпионов, которые, по слухам, действуют в нашем регионе. И поэтому, являясь таковым, он наверняка связан и даже является участником подпольного руководства. Захват и гибель этих террористов станет для нас радостной победой. Я уверен, что главный объект нашей охоты близок к этому узкому кругу. Мы приступаем к допросам захваченного в плен лица (которое в данный момент пытается симулировать психическое расстройство. См. прилагаемую стенограмму). Но мы его сломаем. Все ломаются.

Если он не владеет нужной нам информацией, то его можно будет использовать в качестве наживки. Если они так сильно рисковали ради простого списка, они рискнут еще больше ради одного из своих. И на этот раз мы подготовимся гораздо лучше.

Хайль Гитлер.

ОТРЫВОК ИЗ НЕОПУБЛИКОВАННОГО РОМАНА ЛЕНОРЫ ВАН МЮЛЛЕР «КНЯЗЬ-ДРАКОН И Я»

Возвращение из Сфынту-Георге оказалось тревожным и полным опасностей. Попытавшись сразу же выехать из города, они обнаружили блокпосты везде, куда бы ни поворачивали. Но местные партизаны всегда были готовы к такой возможности. Ван Хельсингу оставалось лишь найти знаки, нанесенные мелом.

Спешно нарисованные на углах зданий и фонарных столбах стрелки указывали ему, куда можно поворачивать, а куда нет; свастики же предупреждали о немецком блокпосте впереди. Эти направляющие знаки позволили им, наконец, покинуть Сфынту-Георге.

Оказавшись за пределами города, они решили, что опасность миновала, но затем профессор заметил знак мелом на бетонном указателе километров — грубо нарисованное свиное рыло. Он снизил скорость, смутившись.

Но затем Ван Хельсинг поехал дальше. Они с дочерью стали обсуждать, что может означать этот символ, и имеет ли он вообще какое-либо отношение к ним, когда вдруг их фары высветили крестьянина, стоявшего на обочине дороги. Рядом с ним, на веревке, стояла большая пятнистая свинья. Это чрезвычайно необычное видение, появившееся посреди ночи, плюс предшествовавший ему любопытный знак, склонили Ван Хельсинга к решению остановить машину.

«Добрый вечер», сказал Ван Хельсинг в окно автомобиля. «Выгуливаете хрюшку?»

«У нее проблемы со сном, когда вокруг шумят армейские грузовики, устраивающие на дорогах блокпосты и все прочее».

«Блокпосты?», спросила Люсиль, отвернувшись от Дракулы, который лежал вялый и неподвижный.

«На дороге, там впереди», ответил крестьянин, худой, немолодой уже человек с морщинистой обветренной кожей, серебряными бакенбардами и слезящимися глазами.

«Меня тоже раздражает звук армейских грузовиков», сказал Ван Хельсинг. «Хотелось бы избежать неприятностей».

«Тогда поезжайте за мной и Пеппи», посоветовал крестьянин. «И выключите фары».

Ван Хельсинг выключил фары и, пользуясь бледным задом свиньи как розовым маяком, двинулся вслед за ней по темной проселочной дороге.

Она представляла собой две еле проторенные колеи посреди недавно вспаханных полей. Пеппи шествовала весьма игриво, вертя задницей, как парижская проститутка.

Несмотря на свое бесстыдство, походку свинюшки едва ли можно было назвать резвой, и Ван Хельсингу приходилось держать скорость автомобиля чуть выше холостого хода.

Люсиль повернулась к Дракуле, который тяжело развалился на сиденье, обессиленный, с закрытыми глазами и открытым ртом, как будто что-то безмолвно крича.

Он явно страдал от боли, теряя силы, и было такое непривычное ощущение, что он не в состоянии сопротивляться волне тошноты и заражения, его одолевавших.

Люсиль также охватило чувство беспомощности. Она так долго помогала своему отцу, усваивая знания еще подростком под его медицинской опекой, что давно уже стала квалифицированной медсестрой, но этих знаний было недостаточно, ведь этот человек был уникален. Он был холоден на ощупь, но ведь он всегда был таким холодным, и она не знала, чем ему помочь.

Она вынуждена была признать тот факт, что он не является человеком и поэтому обычные средства и лекарства окажутся не эффективными. Как они с отцом будут его лечить?

«Папа, нам нужно поторопиться», сказала она еще раз. Она попыталась скрыть нотку страха в голосе, но это ей не удалось.

Ван Хельсинг высунул голову из окна и обратился к крестьянину: «Почтеннейший, а нельзя ли поместить Пеппи в багажник нашего автомобиля и двигаться чуть быстрее?»

«Пеппи уташнивает, когда ее перевозят на машинах», объяснил крестьянин. «И к тому же, все равно уже недолго осталось».

Наконец, они подъехали к какому-то ветхому сараю на перекрестке двух проселочных дорог. Крестьянин остановил свою свинью и наклонился к машине.

«Вот по этой дороге налево. Поезжайте по ней, пока снова не выедете на асфальтированную дорогу», проинструктировал он. «И блокпост останется у вас за спиной.

Как я понимаю, это для вас будет не очень сложно».

«Спасибо вам», сказал Ван Хельсинг. «И надеюсь, Пеппи будет теперь сладко спать».

Старик поднял правую руку в оскорбительном жесте, согнув локоть и сжав второй рукой бицепс. Не в нацистском приветствии, а в том, которое Люси видела у многих партизан.

«Гитлер капут!», хлестко заявил он.

Старик ухмыльнулся, показав больше десен, чем зубов, а затем повернулся и двинулся обратно — тем же путем, что пришел сюда, ведя за собой свою игриво фланирующую хрюшку.

Это были два медленных километра движения по указанной дороге, если таковой ее можно было назвать. Ван Хельсингу, еще опасавшемуся включать фары, пришлось наклониться вперед, сгорбившись и нависнув над рулевым колесом, чтобы разглядеть колеи, по которым он двигался. После показавшейся бесконечной езды автомобиль снова вырулил на асфальт.

Люсиль посмотрела в заднее окно и увидела военные машины в полукилометре за ними, в свете их фар были видны солдаты. Они останавливали каждую машину и грузовик, покидавшие Сфынту-Георге. Ван Хельсинг подождал, пока они не окажутся на вершине холма, скрывшись из виду, и затем снова включил фары. Затем он смог, наконец, увеличить скорость, и он сделал это с превеликим удовольствием.

Чувствуя беспокойство и нетерпение дочери, он нажал на педаль газа и помчался к Брашову.

Оставшаяся часть поездки прошла без происшествий. В мыслях Люсиль преобладала тревога за слабеющего Дракулу. Она наблюдала за ним, держа его голову у себя на коленях.

Он лежал в полуобморочном состоянии, сознание его расплывалось по мере распространения по телу яда. Он пытался на чем-то сосредоточиться, хоть на чем-то, чтобы удержаться в реальности, изо всех сил стараясь оставаться в сознании.

Он сосредоточился на девушке, склонившейся над ним, с исполненным тревогой и беспокойством лицом. Что это за очаровательное, но грозное создание? Такая бесстрашная и смертоносная, пламенная и жестокая, и такая красавица, временами исполненная детского восторга и радости. Каким образом все эти противоречивые черты могли уживаться в одной женщине, было для него удивительно. И каким-то даром судьбы. Если кому-то суждено вести его по этому удивительному новому миру, то это именно ей.

Если он выживет.

Наконец они добрались до дома, и Ван Хельсинг подошел к Люсиль, чтобы помочь ей дотащить вампира до дома. Но Князь удивил их, отстранившись и отказавшись от помощи.

«Я сам смогу дойти», выдохнул он. Но слова его находились в резком противоречии с его возможностями, и он тут же упал на одно колено. И когда отец с дочерьми вновь взвалили на себя тяжкий груз, возражений больше не последовало.

Ван Хельсинг повел их в свою клинику, в ту часть дома, где он принимал пациентов.

Оказавшись там, они усадили Дракулу в кресло для осмотра больных. Пока Люсиль включала свет, профессор разрезал вампиру рубашку, обнажив его рану.

«Можете вы мне сказать, что вас беспокоит?», спросил Ван Хельсинг. «Я не столь силен в вашем… в особенностях вашей физиологии».

«Меня ударили ножом», сказал Дракула. Он вытянул шею, осмотрев рану. Из нее сочилась темная жидкость, это была не совсем кровь, а какая-то более темная и густая жидкость.

«Действительно, вижу небольшую колотую рану в передней грудной области, между большой грудной мышцей и широчайшей мышцей спины». Ван Хельсинг осмотрел и потрогал это место. «Но это же в основном крупные мышцы. А не жизненно важные органы».

«Вам же раньше уже наносили раны ножом и даже стреляли, и это не влекло за собой никаких серьезных повреждений», сказала Люсиль. «Я же видела это».

«Думаю, этот нож, вероятно, был серебряным», сказал Дракула. «Почему так, с какой стати, не знаю. Серебро не сохраняет остроты и плохо подходит для оружия».

«Некоторые воинские ритуальные кинжалы эсэсовцев выполнены из серебра», объяснила Люсиль.

«Серебро для вас вредно?», спросил Ван Хельсинг.

«Чрезвычайно», ответил Дракула. «Для меня это яд».

«Интересно», сказал Ван Хельсинг, размышляя вслух и тыкая скальпелем в порез.

«А есть какое-нибудь противоядие от этого?», спросила Люсиль.

«Нет, из того, что известно мне — нет», сказал Дракула. «Если честно, я и сам не так уж и силен в собственной физиологии».

«Потрясающе», воскликнул профессор. «Вот почему я оставил вас в живых. Ведь остается еще так много невыясненных вопросов относительно вашего биологического вида».

«И самый важный из них сейчас — это то, как нам его вылечить», с укором сказала Люсиль отцу.

«Конечно, конечно». Ван Хельсинг повернул лампу на гибкой ножке, осветив рану. На теле имелись еле заметные шрамы от недавних пулевых ранений, уже зажившие.

Но в бледной плоти вампира имелась также свежая рваная рана, почерневший порез, и от нее под кожей расползались ядовитые усики. Люсиль даже было видно, как они растут прямо у нее на глазах, эти крошечные ответвления, распространявшиеся по грудной области.

«Заражение быстро распространяется», сказала она отцу.

«Я вижу это», сказал профессор. «Но не знаю, как это остановить. Может, антибиотиками?»

«Должно быть, в ране еще остается осколок этого губительного для меня металла. Вы должны удалить его из меня». Дракула поморщился от уколов скальпеля Ван Хельсинга, прощупывавшего рану.

«Кусочек серебра в ране, говорите?», спросил Ван Хельсинг, нахмурившись.

«Да, и побыстрей, пожалуйста», прошипел Дракула сквозь стиснутые зубы. «И вы также должны удалить зараженную плоть».

«Очень похоже на отрезание гангрены или сгнивших тканей», сказала Люсиль. Она подошла к операционному хирургическому лотку, наполнив его отцовскими инструментами.

Она стала макать каждый из них в спирт, не желая тратить время на нагрев автоклава.

«Рана кровоточит не сильно», заметил Ван Хельсинг.

«Кровь я беру у других, и не так просто получить ее от меня в дар», сказал ему Дракула.

«Вы уверены, что это недавняя рана?», спросил Ван Хельсинг. «Некроз уже на поздней стадии».

«Некроз?», спросил Дракула.

«Омертвение тканей», последовал ответ от Люсиль.

Дракула рассмеялся: «Я же, в конце концов, ходячий мертвец», сказал он. «Вытащите серебро, пожалуйста, пока отравление не распространилось еще сильнее».

«Сначала немного анестезии», предложил Ван Хельсинг.

«Анестезии? Еще одно новое слово в моем словаре», сказал Дракула. «Объясните, пожалуйста».

«Обезболивающие средства», сказала Люсиль и пошла к запертому шкафу, где у них под замком лежали пробирки и склянки.

«Они на меня не подействуют», покачал головой Дракула. «Если бы смягчение боли было бы для меня возможным, я бы давно уже погиб от нее. Пожалуйста, вырежьте пораженные ткани. Я чувствую, как пока мы тут с вами говорим, заражение продолжает распространяться».

И действительно. Люсиль были видны ядовитые вены, черным пауком расползавшиеся под его белой, как известь, кожей.

«Готовы?», спросил Ван Хельсинг вампира.

Люсиль протянула Дракуле руку, который взял ее. Дракула кивнул доктору.

Ван Хельсинг взял щипцы и ввел их кончиками в рану, прощупывая. Дракула стиснул зубы, не возражая, хотя было видно, что ему больно. Люсиль поразилась тому, какими уверенными были движения рук ее отца, даже в таком преклонном возрасте.

«Есть!», объявил Ван Хельсинг и извлек небольшой треугольный кусочек белого металла. Он бросил его на поднос и взял скальпель.

«Теперь удалить мертвую ткань, говорите?», спросил он вампира.

«Некроз, если вам так удобно. Мертвая ткань — это я». Дракула слабо улыбнулся.

Скальпель вонзился в кожу вокруг раны, куда черное поражение еще не добралось. Лицо Дракулы исказилось от боли.

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

(Дипломатической почтой)

КОМУ: ОБЕРГРУППЕНФЮРЕРУ СС РЕЙНХАРДУ ГЕЙДРИХУ, РСХА.

ОТ: МАЙОРА СС ВАЛЬТРАУДА РЕЙКЕЛЯ.

КОПИЯ: ГЕНРИХУ ГИММЛЕРУ, РЕЙХСФЮРЕРУ СС.

СТЕНОГРАММА ДОПРОСА (01/06/41).

Допрос проводится майором В.РЕЙКЕЛЕМ и специалистом по допросам ефрейтором ШРЕКОМ. Также присутствует ротный писарь.

Допрашиваемый закреплен в специально сконструированном ефрейтором кресле для допросов. У допрашиваемого имеются синяки и ссадины, полученные при задержании и во время предыдущего, незадокументированного допроса.

МАЙОР Р.: С кем вы работаете?

ДОПРАШИВАЕМЫЙ:

Caviar comes from virgin sturgeon.

Virgin sturgeon’s a very fine dish.

Very few sturgeon are ever virgin,

That’s why caviar’s a very rare dish.

Икра — продукт девственного осетра.

А девственный осетр — замечательное блюдо.

Но очень немногие осетры девственны,

Поэтому икра — очень редкое блюдо.

Ефрейтор Ш. берет в руки инструменты — молоток и гвозди.

МАЙОР Р.: Мы могли бы сэкономить массу времени, весьма неприятного для нас обоих, если бы вы назвали мне одно только имя. Только одно. Это не так уж и сложно, не правда ли?

ДОПРАШИВАЕМЫЙ:

Oysters they are fleshy bivalves.

They have youngsters in their shell.

How they diddle is a riddle,

But they do, so what the hell.

Устрицы — это мясистые моллюски,

У них в раковинах детки.

Как они трахаются — это загадка,

Но они трахаются, вот ведь черт!

МАЙОР Р.: Вы расскажете мне, с кем вы сотрудничаете.

Ефрейтору Ш. приказано снять брезент в углу камеры для допросов. Под ним труп, сильно обгоревший. И хотя останки обуглены, по ним хорошо заметно, что горло у погибшего разорвано, как будто каким-то животным. (Писарю после этого пришлось ненадолго отлучиться в уборную).

ДОПРАШИВАЕМЫЙ:

The other night, dear, as we lay sleeping,

I could not help it, I lost control.

And now you wonder, just why I’m leaving;

You will find out in nine months or so.

Той ночью, милая, когда мы с тобой переспали,

Я ничего не мог с собой поделать и словно обезумел.

И теперь ты удивляешься, почему я уезжаю;

Тебе всё станет ясно месяцев через девять.

Командир кивает ефрейтору Ш. Небольшой гвоздь (30 миллиметров) вставляется между средними костяшками первого пальца левой руки допрашиваемого. Он отвечает криком, но разобрать в нем что-либо невозможно.

МАЙОР Р.: Имя. Одно только имя.

ДОПРАШИВАЕМЫЙ: Р.М.Ренфилд, сержант, Королевские инженерные войска.

Майор Р. кивает еще раз. Вставляется второй гвоздь, закрепляемый аналогичным образом, но на этот раз на втором пальце той же руки.

ДОПРАШИВАЕМЫЙ: Меня не уничтожить сантиметр за сантиметром! Я вытерплю всё, за Господина и Хозяина моего!

ИЗ ВОЕННОГО ДНЕВНИКА ДЖ. ХАРКЕРА

(Расшифрованная стенография)

Услышав приказ обыскать все этажи здания, я побежал по коридору, отчаянно дергая каждую дверь. Я вел себя прямо как крыса, угодившая в ловушку и лихорадочно ищущая выход из опаснейшей ситуации. И справа, и слева, все двери во все кабинеты и комнаты были заперты. Я пожалел о том, что не уделил должного внимания курсу взлома замков в поместье Болье, но так уж получилось, что в тот день у меня было жуткое постпраздничное похмелье после победы в крикете.

Я подумал было разбить стекло одной из дверей, но вскоре отказался от этой идеи; разбив стекло, я на 100 процентов выдал бы себя тем, кто обыскивал помещения, как это случилось и у меня на входе в здание.

Наконец, одна из дверей поддалась моим паническим толчкам. Войдя туда, я сразу же понял по резкому неприятному запаху, что нахожусь в уборной. Вскоре я сообразил, что это был даже не мужской туалет: об этом говорило отсутствие писсуаров и наличие изящного ротангового диванчика, выкрашенного в белый цвет с выцветшими розовыми подушками. Кабинки были выкрашены желтой, облезшей от давности краской, а когда-то белые восьмиугольные плитки, которыми был выложен пол, были битыми во множестве мест, и каждая неправильной формы трещина в них была черной от многолетней грязи. Воздух был насыщен сырой влагой и благоухал мускусом сигаретных окурков и тошнотворно-сладким запахом духов.

В отчаянии я стал повсюду, где только можно, искать какое-нибудь место, где можно было спрятаться. Но ничего такого там не оказалось — ни вентиляционного отверстия, ни какого-нибудь технического подпола. Одинокое окошко находилось весьма высоко от пола и было явно слишком маленьким, чтобы я мог в него пролезть.

По виду оно было таким, будто его не открывали со времен Наполеона. Местечко это было плотно закупорено, как герметичная подводная лодка, что, вероятно, было связано с запахом.

Я прижался спиной к двери и услышал, как дребезжат дверные ручки и трясутся двери в коридоре — точно так же, как делал это я, войдя сюда. Я выглянул в коридор и увидел одного-единственного солдата, один за другим проверяющего офисы.

Эта нацистская сволочь вскоре обнаружит то же самое, что и я. Что открывается здесь только одна дверь. Та самая, за которой притаился я. До обнаружения у меня оставались считанные секунды. Биение моего собственного сердца и кровь, стучавшая у меня в висках, были похожи на удары молота, они казались мне такими громкими, что я был уверен, что их слышно даже моему преследователю.

Отставив в сторону свой Томпсон — даже один выстрел из пулемета поставит на уши все здание — я вытащил пистолет Welrod.32-го калибра с глушителем, который был у меня при себе большую часть всей южной кампании. Тогда мне не пришлось им часто пользоваться, я выстрелил из него лишь несколько раз. Он не отличался большой точностью стрельбы, но ведь туалет был крошечной каморкой. Это будет убийством с близкого расстояния. И слава Богу, так как стрелок из пистолета из меня ужасный, я не способен попасть в задницу слону, даже если бы держал его за хвост.

Мои пальцы обхватили рукоятку пистолета, сжимая ее изо всех сил. Длинная трубка, в которой прятался ствол, лежала у меня на ноге.

Дверь слегка приоткрылась. В уборную вошел немецкий солдат в гимнастерке до боли знакомого уныло-серого цвета.

Любопытный парадокс войны, на котором я пока подробно не останавливался, — это тонкая грань между обычным умышленным убийством и убийством на войне. То, как цивилизованный человек, религиозный и верующий, приученный ненавидеть убийство и разумом, и морально, обычный человек, которого наши законы, вера и нормы семейного воспитания учат, что решительно неправильно убивать другого человека, может вдруг резко, по щелчку какого-то переключателя в мозгу, внутренне согласиться и оправдать убийство своего врага, посчитав его не только необходимым, но и правильным. И часто прославляемым.

Я и до этого, разумеется, убивал представителей противника, во время наших действий на юге, в вагоне на железной дороге, и вообще-то там я убил людей даже больше, чем пришлось на мою долю на этом военном заводе примерно с час назад. Но все эти убитые мною жертвы находились на расстоянии от меня, я их воспринимал просто как цели в тире, которые падали; тот факт, что они были мною бесповоротно и окончательно ликвидированы, мною лишь отмечался, но я о нем не задумывался.

И после этого они сразу же исчезали и забывались, удаленные из действительности и рационального осознания, выразимся так. В ситуации, когда либо ты убиваешь, либо тебя, ты просто действуешь, и все прочие мысли и эмоции заглушаются ощущением чистой радости и облегчения, что сам ты остался жив.

Но самым значимым фактором этого традиционно-ортодоксального убийства является именно удаленность от цели.

А этот человек, вошедший в дверь, находился на таком близком от меня расстоянии, что я даже почувствовал лук и перец в его дыхании. Настолько близко, что я увидел конъюнктивит, от которого у него вспухло одно веко, отчего даже казалось, что он подмигивает мне. Настолько близко, что я увидел его загорелую кожу и необычно низко опускавшийся вдовий мысок, видный из-под краешка его пилотки. Он чем-то напоминал мне моего дядю Клайва.

Но вовсе не память о дяде заставила меня тормознуть (он надоедливый кретин), поэтому, мне кажется, дело именно в этом близком нахождении солдата от меня и, не могу подобрать других слов, в том факте, что это был именно живой человек, во плоти и крови, находившийся недалеко от меня — вот это и заставило меня воздержаться от импульсивного убийственного намерения.

Я развернул свой Велрод, схватив его вместо рукоятки за толстый ствол и ударил немца пистолетом по голове. Удар сбил набок его пилотку, и он, похоже, ничего не почувствовал, кроме как испугался от неожиданности. Но, в отличие от противников «Бульдога» Драммонда[40], он не упал к моим ногам, лишившись сознания.

Я ответил на отсутствие схожести его действий с поступками отрицательных героев бульварной литературы тем, что ударил его по голове еще несколько раз.

Однако и это все же не дало ожидаемого результата. И даже больше того — одна его рука метнулась к автомату Шмайссер, висевшему у него на плече. Другую же он выбросил вперед, схватив меня за пояс, чтобы не упасть, как я полагаю, поскольку мои новые жестокие удары, посыпавшиеся на него, возымели определенный эффект.

Он упал на одно колено и потянул меня за собой. Мы повалились на пол; Welrod вылетел у меня из рук и покатился по плитке с зубодробительным звуком стали о камень. Мы стали кататься по полу, схватившись друг за друга и борясь, я пытался как можно сильнее к нему прижиматься, чтобы он не смог выхватить Шмайсер, а он пытался от меня отстраниться. Фиалковый запах бриллиантина его средства для укрепления волос был настолько сильным, что я даже стал кашлять.

И вновь возвращаясь к временам моей военной подготовки. Кроме обучения пользоваться пистолетом, винтовкой и другим боевым оружием, я получил несколько уроков рукопашного боя, которому тренировал нас небольшого роста парень родом из Уэллса, сержант Чарли Холл, который усердно пытался обучить нас, студентиков, как нужно драться. У него было множество техник, от подленьких приемов кулачного боя до заходов, бросков и контрударов восточного бокса. Им нас учили по большей части в ритуалистическом духе — позициям и выпадам, больше похожим на балет, чем на драку.

Но этот солдат, с которым я боролся в женском туалете, ни в коей мере не мог и никогда в жизни не посещал уроков хореографии Чарли. Он стал пытаться выдавить мне глаза, кусался, царапался и пинался. Я отвечал тем же, бешено сражаясь, как берсерк. Это была битва варваров, и мы оба были под стать своим озверелым предшественникам. Стараясь не отпускать его от себя, я был вынужден терпеть жестокие удары по спине. Он также ударил меня коленом в пах. Я убрал руки с его туловища и схватил его за горло, сунув большие пальцы ему в гортань, пока не почувствовал, что у него ломается хрящ, как куриная косточка. После этого его дыхание стало свистящим. Но он продолжал меня бить с еще большей силой. Однако я держался, и весьма твердо, могу признаться с гордостью.

Я пинал его ногами, царапался, кусался, сражаясь за свою жизнь, как дикий зверь. Наконец, мне удалось ударить коленом ему в грудь — или же это он ударил меня коленом, я точно не помню, так как был полностью захвачен бешеным неистовством этой рукопашной схватки, — но так или иначе, кто-то из нас оттолкнулся ногой, и мы оказались отброшенными друг от друга. Он поднялся и стал судорожно пытаться схватить свой автомат, который до этого момента был закинут у него за спину. Я же пополз к своему пистолету.

Я прицелился, и он тоже. Я выстрелил. Пистолет кашлянул, и фашист вздрогнул. Над правой его бровью появилась дырка — неплохой выстрел, учитывая все обстоятельства и то, что я тяжело дышал. Думаю, я был удивлен не меньше, чем он. Его поднимавшийся Шмайсер остановился. Велрод — оружие однозарядное, и я стал готовиться снова его применить.

Он глубоко вздохнул, а плечи его сжались, как будто он потягивался в конце тяжелого долгого дня. Затем он нашел в себе остатки сил и поднял ствол автомата, направив его мне в лицо. Я следил глазами за медленным подъемом ствола, понимая, что одно слабое нажатие спускового крючка выпустит в мою сторону целую очередь.

Но затем он вдруг остановился, поднес другую руку к вспотевшему лбу, словно намереваясь почесать зудящее место, появившееся из-за моей пули.32-го калибра.

И он упал, медленно, набок, как падает большое срубленное дерево.

Я рухнул спиной на стену и соскользнул на пол, пытаясь перевести дух большими глотками воздуха и ожидая, что в любую минуту в дверь ворвутся другие немцы.

ОТРЫВОК ИЗ НЕОПУБЛИКОВАННОГО РОМАНА ЛЕНОРЫ ВАН МЮЛЛЕР «КНЯЗЬ-ДРАКОН И Я»

Возвращаясь в клинику с новой бутылкой карболки, Люсиль услышала внутри голоса. Это разговаривали ее отец и вампир. Что-то заставило ее остановиться за дверью и подслушать их.

«Вы должны понять, Князь», говорил ее отец. «Дочь — это божий дар для меня».

Она услышала стон Дракулы: это доктор отрезал вокруг раны поврежденную ткань.

«Вы причиняете мне боль, чтобы меня предостеречь?», спросил Дракула.

«Я могу причинить вам не только боль. Я могу покончить с вами совсем. Навсегда», предупредил его Ван Хельсинг. «Я уже победил вас однажды. Но я обращаюсь к вам, как джентльмен к джентльмену. Когда я поселился здесь, в Трансильвании, после столкновения с вами, я уже тогда был не молод. Я встретил здесь женщину, чудесную, благословение судьбы, а потом у нас родился ребенок. Для меня самого это загадка, чем я заслужил такое счастье, это выше моего понимания».

«Кармическая награда за победу надо мной, возможно?» За этим вопросом последовало болезненное шипение.

«Можно взглянуть на это и так. Я души не чаял в жене и дочке. Я потерял жену, упокой, Господи, ее нежную душу. После этого Люсиль стала для меня всем.

К сожалению, когда она выросла и стала уже взрослой, я продолжал относиться к ней как к ребенку, отсюда и ее бунтарская жилка, и мятежная полоса в ее жизни».

Еще один приглушенный стон Дракулы от боли.

«Я пытаюсь дать вам понять, что с радостью пожертвую своей жизнью, чтобы ее защитить. Вы это осознаете?»

«Да», ответил Дракула. «И вы должны знать, что за все короткое время нашего с ней знакомства я почувствовал то же самое, и сделаю то же самое».

Люсиль почувствовала, как у нее вдруг сердце остановилось, и перехватило дыхание. Она попыталась отдышаться, глотая ртом воздух, но все равно на какое-то мгновение ей показалось, что она вдруг стала мертвой. Ирония ситуации не ускользнула от нее.

В комнате стало тихо, и Люсиль, улучив этот момент, решила войти. Она вылила карболку в почковидный медицинский тазик и замочила в этой жидкости иглу и нити для наложения швов. Все продолжали молчать, пока отец стал зашивать зияющую рану.

Когда он закончил, Люсиль обмазала швы и область вокруг них йодом и помогла отцу перевязать вампира. Она старательно избегала смотреть им обоим в глаза.

Отец заговорил первым: «Думаю, я удалил всю зараженную плоть. Я не имею никакого представления о ваших способностях к восстановлению, так что, полагаю, нам придется просто ждать и смотреть. А теперь спать». Он повернулся к Люсиль. «Вы оба».

«Доктор сам должен выполнять собственные назначения», сказала Люсиль. Глаза у него были отяжелевшими, а лицо вытянулось.

Дракула спустил ноги с кушетки, поднялся, но затем пошатнулся. Люсиль тут же пришла ему на помощь.

«Я помогу вам добраться до вашей комнаты». И она, поддерживая его, стала выводить его из клиники, а отец ее начал прибираться. «Я сама уберусь тут, чуть позже, папа. Прошу тебя», сказала она умоляющим тоном.

«Я хочу сначала проверить, вернулись ли два наших англичанина», сказал ей отец. «Пойду узнаю».

«Куда же им еще идти, кроме как только сюда?», спросила она. «Ложись спать, мы разберемся с ними потом, когда хоть немного отдохнем. До тех пор мы ничего не можем сделать. Если они будут уже здесь, когда мы проснемся, то и вопрос вообще снимется сам собой».

Отец согласился и последовал за ней и Дракулой вверх по лестнице, старик шагал медленно и устало. Она остановилась на секунду, убедившись, что он вошел в свою спальню, а затем помогла вампиру добраться до его комнаты и уложила его в кровать. Ей пришлось убрать стопку книг, чтобы освободить ему место для ног.

Он опустил голову на подушку, и она повозилась еще немного, укрывая его.

«Спасибо, мне больше не требуется ваша помощь», сказал он ей.

«Я знаю», ответила она. «Вы бесстрашное чудовище».

Он улыбнулся, а затем слабо рассмеялся, отчего ему стало немного больно, и он невольно схватился за свою рану.

И в этот момент, в это самое мгновение его беззащитности, ранимости, уязвимости, Люсиль увидела перед собой не миф, не легенду, и не историческую фигуру, а человека. Человека, которым он был до того, как стал вампиром, и даже до того, как стал Князем. Возможно, она даже заметила, глядя на него, черты мальчика — до того, как он, возмужав, стал мужчиной.

И ее охватило глубокое сочувствие к нему. К тому, кто чувствует свое одиночество, вынужденную изоляцию из-за своей необычности. Ведь он был существом, отделенным от остального мира, у него не было ни спутников, ни товарищей, не было рядом никого, такого же, как он, никого, кто понимал бы его, никого, с кем можно было бы разделить эту необычную жизнь.

Люсиль почувствовала острую близость с Князем, свою схожесть с этим существом, этим мужчиной. Она теперь была им, а он — ею.

ИЗ ВОЕННОГО ДНЕВНИКА ДЖ. ХАРКЕРА

(Расшифрованная стенография)

После жестокой и изнурительной битвы в женском туалете покинуть само здание мне оказалось относительно просто. Я снял с мертвеца его форму и натянул ее поверх своего тряпья бродяги, под которого я маскировался. Очень кстати оказалось, что он был крупным мужчиной, поэтому форма подошла мне довольно сносно.

Распрощаться с Томпсоном было тяжелее, но я все-таки принял это решение, сунув его под диван, и взяв вместо него Шмайсер моего покойного противника. Военный трофей и все такое. Тело я оставил там же, где оно лежало, не придумав, как и куда спрятать этот чертов окровавленный труп. На самом деле, крови вообще-то было мало, она лишь немного сочилась каплями из дыры в голове.

После этого я просто вышел из туалета, и этот первый шаг наружу заставил меня похолодеть от страха. Но в коридоре оказалось пусто. Я сделал еще одну остановку, у двери на лестничную площадку, еще раз проверив свою маскировку. Опустив пилотку пониже на лоб, я открыл дверь и, войдя, оказался посреди хаотического движения солдат, спешивших по лестнице вниз.

«Все чисто». Я услышал эти слова, неоднократно повторенные разными голосами по всей лестнице, как сверху, так и снизу. В свою очередь, и я повторил эту фразу, постаравшись как можно лучше произнести ее на своем нижненемецком диалекте сержанту СС, стоявшему на площадке чуть выше меня, и затем присоединился к общей массе спускавшихся нацистов.

Снаружи немецкие солдаты слонялись у обочины, болтая между собой, куря и смеясь, как делают это все солдаты, получившие краткую передышку между приказами.

Я смешался с толпой, но стал медленно пробираться к ее краю, отчаянно сопротивляясь растущему желанию бежать из этого дымного гадюшника, кишащего врагами.

Но тут, благодарение Господу, взяло верх то, чему меня учили, и я услышал голоса моих инструкторов в школе обмана и тайных трюков. Они сумели вбить мне в голову, что бежит только тот, кто в чем-нибудь виноват; ни в чем не виновный же ведет себя естественным, обычным образом, сливаясь с окружающими. Руководствуясь этим положением, я стрельнул сигарету у одного фашиста и прикурил от горящей сигареты у другого. Это была нелегкая задача — добиться, чтобы руки у меня не дрожали. Признаюсь, мне пришлось заглушить кашель, когда дешевый крепкий табак резанул мне горло, как наждачная бумага. Во время этого маскарада я искал глазами своего сержанта. И безрезультатно, так как Ренфилда нигде не было видно.

К этому времени я постепенно пробрался к краю группы и оказался всего в трех шагах от угла здания, подвергшегося налету фашистов. Незаметно отходя назад, но продолжая оставаться лицом к гогочущей толпе немцев, я вскоре оказался там, и, когда я решил, что никто за мной не наблюдает, я сделал решающий заключительный шаг за угол, скрывшись из виду.

Бросив взгляд на эту улицу, я не увидел там немцев и двинулся по ней как ни в чем не бывало, насколько, конечно же мог, просто как один какой-то солдат, прогуливающийся с сигаретой в зубах. Если бы я столкнулся с кем-нибудь, я бы сослался на рассеянную мечтательную задумчивость типичного болвана. Я навострил уши, готовясь услышать возможные крики у себя за спиной. Прогулка была напряженной, но моя уловка осталась незамеченной.

Пройдя с полквартала, я заметил на обочине машину. Оглянувшись по сторонам, не смотрит ли кто, я попробовал открыть дверь. Заперто. И было видно, почему.

Это было двухместное закрытое купе Lagonda Le Mans — великолепное, обтекаемой формы торжество автомобильного искусства. Ненавидя себя за это, я разбил боковое окно Шмайссером. Никто не заметил этот кощунственный вандализм, поэтому я залез внутрь, открыл изнутри дверь, проскользнул на сиденье и перелез на сторону водителя.

Вспомнив еще один урок моих наставников в SOE, я выдрал провода зажигания из-под приборной панели, чтобы мне их было видно, и после нескольких неудачных комбинаций смог завести двигатель. Проведенные мной дальнейшие манипуляции с дросселем заставили машину ожить и заурчать, и я уехал на ней.

Сняв с себя гимнастерку и пилотку моего бывшего противника, я, проехав несколько кварталов, выбросил их в окно. Я спрятал Шмайсер под пассажирским сиденьем.

Теперь, когда мне удалось бежать, моей главной и неотложной задачей было предупредить Люси и, конечно же, остальных членов нашей ячейки, что Ренфилд попал в плен. Было очевидно, что его будут допрашивать и, если информация из штаба СС верна, пытать, пока он не выдаст все, что ему известно. Несмотря на его нынешнее слабоумие, необходимо было считаться со всеобщей уверенностью в том, что «все когда-нибудь начинают говорить». Нужно было предупредить всех, с кем он контактировал. Что касается меня лично, то я больше всего тревожился за Ван Хельсингов, но в опасности оказывалось все Сопротивление.

Лагонда ехала прямо как автомобиль-мечта, двенадцать цилиндров реагировали фантастически, мчась, как лев за антилопой. Если бы только парни из Шрусбери меня сейчас видели!

Довольно скоро появилась первая проблема. Когда я приблизился к окраинам Сфынту-Георге, я увидел впереди блокпост. Быстро повернув, я поехал по другому бульвару и обнаружил, что и этот путь тоже блокирован: группа румынских солдат проверяла каждого, кто покидал город, пешком или на машине.

Вновь изменив направление, я в нескольких кварталах остановил машину, обдумывая ситуацию. Вполне вероятно, что все выезды из города охраняются аналогичным же образом. Вопрос для меня состоял в том, настолько ли хороши мои документы, подделанные старыми троллями из отдела фальшивых документов, чтобы я смог пройти сверхбдительное их изучение. Для меня стало очевидным, что немцы и румыны подстерегали нас там, на заводе, а сейчас нас ищут. Они устроили там засаду и теперь блокировали все выезды, пытаясь нас поймать. Я мог лишь надеяться, что Ван Хельсингам удалось проскользнуть до того, как были установлены блокпосты.

Я решил, что не могу рисковать своими документами. То, что меня могут поймать, беспокоило меня далеко не в первой степени. А беспокоил прежде всего вопрос, как мое пленение может угрожать моим товарищам. Мне во что бы то ни стало нужно было сообщить брашовским партизанам о задержании Ренфилда. Меня мучила картина Люси в лапах проклятого майора Рейкеля.

Солнце уже начало подсвечивать пасмурное небо. С востока катились облака, отбрасывавшие еще невидимый солнечный свет на дома и улицы передо мной. Время убегало прямо на глазах. Я поехал дальше, проверяя свою догадку о блокпостах, надеясь на чудо, что я ошибаюсь. И меня вовсе не обрадовало, что она оказалась верной: блокпосты были на каждом выезде из Сфынту-Георге.

Остановившись еще раз, я попытался определиться, стоит ли, наконец, рискнуть своими фальшивыми документами, сердясь на себя за свою нерешительность, как вдруг я увидел владельца одного из заведений, устанавливавшего столики и стулья для уличного кафе.

Я тут же выскочил из машины и подошел к нему, пузатому человечку с завитыми усами, заканчивавшимися острыми кончиками.

«Почтеннейший, у вас есть телефон?», спросил я. Он пробормотал что-то утвердительное. Сунув руку в карман, я стал рыться в нем в поисках пригоршни леев, которая там лежала, но ничего не обнаружил, кроме крошек табака и коробки спичек. Тут до меня дошло, что на мне до сих пор штаны убитого мной человека.

Я стал искать снова и на этот раз залез в штаны, скрытые под внешней парой.

Владелец кафе открыто таращился на того, кто, скорее всего, казался ему человеком, шарящим у себя в нижнем белье. Его изумление вскоре быстро превратилось в желтозубую улыбку, когда я всучил ему бумажки. Он проводил меня к телефону, и телефонистка сразу же соединила меня с номером Ван Хельсингов в Брашове.

Но я услышал лишь странное гудение и жужжание в трубке, периодически прерывающиеся взрывами помех. Наконец, телефонистка сказала мне, что не может установить связь. Единственный другой номер, который был мне известен, принадлежал портному Михаю, он функционировал как подпольный центр обмена сообщениями для руководящей ячейки.

Но и эта попытка установить связь тоже потерпела неудачу. Телефонистка для порядка извинилась и сказала мне, что, должно быть, произошел обрыв линий на Брашов, хотя никакой бури не было, что обычно являлось причиной этого; возможно, обрушился какой-нибудь один из телефонных столбов, что уже имело место в 32-м году. Она еще продолжала что-то лепетать мне в трубку, но я уже повесил ее, в совершенно подавленном состоянии. Что же мне теперь делать? Владелец кафе принес мне чашку кофе и кусочек лимонного пирога. Я поблагодарил его и сел за один из столиков на улице, воспользовавшись этой скромной трапезой как шансом поразмыслить.

Что же, что же делать? Нужно было бить тревогу, иначе все усилия партизан пойдут прахом, и вся созданная ими структура рухнет. Моих соратников постигнет мрачная участь. И я не мог отрицать того факта, что опасность, над ними нависшая, возникла по моей вине. Я являлся командиром сержанта Ренфилда и по званию, и по должности. Он был моим подчиненным, а я потерпел полный провал при исполнении, командуя им, и я несу ответственность перед ним, перед своими товарищами по вооруженной борьбе, и, в конечном счете, за провал своего задания и всей операции в Румынии.

Я не из тех, кто с головой погружается в жалость к самому себе и в самобичевание, по крайней мере, ненадолго. Я сразу же стал думать, как исправить свои проколы. Дороги были перекрыты, так что я не мог добраться до Брашова этим путем. Телефоны были отключены, случайно ли, или намеренно, — не имело значения.

Из подполья Сфынту-Георге я никого не знал; все контакты с местными поддерживал Ван Хельсинг, поэтому я не мог просто передать свое предупреждение через кого-то другого. Я оказался в безвыходном положении. Так что я просто в бессилии сидел там за столом и в отчаянии проклинал самого себя.

В конце концов, я решил хотя бы просто встать и пойти куда-нибудь, посчитав, что любое движение вперед лучше, чем просто отсиживать задницу. Я поблагодарил владельца кафе за кофе и пирожное и вернулся к Лагонде. Тяжело было отказываться от этой прекрасной машины, но я опасался, что кто-то уже поднял тревогу по поводу ее исчезновения. Мне хотелось забрать Шмайсер, так как я посчитал, что при случае он мне может пригодиться.

У меня возникли трудности при попытке спрятать автомат под курткой, он оказался довольно громоздким, и я уже подумал было оставить его, как вдруг мимо меня промчался мотоциклист. На этом моторизованном байке трафаретами были нанесены различные военные знаки и обозначения, а мотоциклистом был солдат в форме. И это была румынская армейская машина. Судя по толстому ранцу, свисавшему у него с плеч, мотоциклист скорее всего был курьером-посыльным.

Мне потребовалась лишь какая-то доля секунды, чтобы осознать, что мотоцикл — гораздо лучшее спасательное средство, чем выпендрежная Лагонда. Если мне каким-то образом удастся заполучить этот мотоцикл и, что было бы просто замечательно, форму курьера, я смог бы проехать через любой блокпост. Поэтому я поехал за ним на своей угнанной машине.

Но затем этот внезапный порыв поступить именно так стал терять блеск своей привлекательности. Этот чувак на двух колесах скорее всего как раз таки приведет меня прямо в лапы какого-нибудь командного пункта румынских военных, где шансы уцелеть у меня меньше, чем у снежинки в чайнике. И когда я переключился с первой на вторую передачу, мой мозг сделал то же самое. Итак, каков же мой план? Переключившись со второй передачи на третью, я стал лихорадочно соображать, стараясь придумать какой-нибудь хитрый ход. Может, заставить его съехать с дороги? А смогу ли я это сделать, не повредив мотоцикл? Обогнать его и, перекрыв ему дорогу машиной, заставить его остановиться? Стимулировать его, выстрелив из автомата?

Но затем боги мне улыбнулись: мотоциклист свернул на боковую проселочную дорогу и остановился перед домиком, который знавал в прошлом лучшие времена: стены его рушились, в окнах не было стекол, они были прикрыты рубероидом, крыльцо покосилось. Когда он слез с мотоцикла, открылась входная дверь, и в его объятия бросилась молодая женщина в ночной рубашке. И они вместе вошли в избушку.

Я остановил свою Лагонду и подошел по проселочной дороге к мотоциклу. Это был польский «Sokol 1000», не тот красавец «Norton Manx», на котором я ездил, путешествуя летом по Испании, но он казался довольно практичной и годной машиной. Я взглянул на избушку, не смотрит ли кто на меня, и ничего не заметил.

Изнутри слышался лишь ритмичный стук, очень похожий на стук изголовья кровати о стену. Нельзя сказать, чтобы я был многоопытен в таких вопросах. Молодчина, курьер, спасибо тебе огромное! Скатив «Сокол» с подножки, я провел мотоцикл пешим ходом по дороге с четверть мили, и только затем завел ногой двигатель.

Рев при этом был таким громким, что я оглянулся на избушку в параноидальной подозрительности, но там никто даже не пошевелился, и я помчался прочь.

Так как на мне не было камуфляжа в виде формы посыльного, то дороги для меня продолжали оставаться проблемой. Я решил их избегать и срезать путь, двигаясь вне дорог, по пересеченной местности. И «Сокол» как раз идеально для этого подходил.

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

(Дипломатической почтой)

ДАТА: 2 ИЮНЯ 1941 ГОДА.

КОМУ: ОБЕРГРУППЕНФЮРЕРУ СС РЕЙНХАРДУ ГЕЙДРИХУ, РСХА.

ОТ: МАЙОРА СС ВАЛЬТРАУДА РЕЙКЕЛЯ.

КОПИЯ: ГЕНРИХУ ГИММЛЕРУ, РЕЙХСФЮРЕРУ СС.

Мнение о том, что энергичная физическая составляющая допроса является единственным способом получения результатов, ошибочно.

Физическое устрашение — лишь первый шаг к получению успешных результатов. В то время как у некоторых допрашиваемых оно ослабляет волю, у других подобные методы могут только усилить сопротивление. Но и в том, и в другом случае имеются свои выгоды: протестующие вопли допрашиваемых, их крики от боли способны скорее даже больше деморализовать заключенных в соседних камерах, чем сломить дух того, кого допрашивают в данный момент.

Относительно подозреваемого, которого мы задержали в Сфынту-Георге (Р.М.Ренфилд, сержант, 6-й Королевский шотландский полк фузилерных стрелков, как он неоднократно это нам повторял. Да, именно неоднократно, как молитву глухому богу, который его не услышал), он выдержал все наши усилия вытащить из него хоть какую-нибудь более или менее вразумительную информацию искусными методами мастера своего дела — моего главного следователя ефрейтора Шрека.

Ефрейтор работает со мной со времен Польши, и его труды принесли самые эффективные результаты. Он большой специалист в Verscharfte Vernehmung [методах усиленного допроса] и в использовании различных его приемов: электродов, резиновых дубинок, генитальных тисков, паяльника, воды и льда. Уверяю вас, он может за сутки выжать все соки из любого мужчины или женщины.

Мой первый шаг заключался в том, чтобы изолировать взятого нами в плен, дав ему время побыть наедине с самим собой и задуматься, представляя себе, каким будет следующий уровень пыток. Его камера специально построена так, чтобы не пропускать света, там так темно, как не бывает ни в одной другой тюрьме.

Дверь за спиной англичанина захлопнулась, и он был оставлен наедине с ужасами собственного воображения. Менее чем через три часа он стал умолять, чтобы это прекратилось. Его мольбы сопровождались заявлениями и обещаниями содействовать нам. И хоть как-то немного осветить камеру. Допрашиваемый, по правде говоря, на самом деле находился на грани истерии, когда его, наконец, выпустили. Он дрожал, сжавшись в углу, готовый давать ответы на любые задаваемые ему вопросы.

Как однажды заметил наш наставник Генрих Гиммлер, зачастую самым эффективным стимулом является не физическая, а моральная пытка.

У нас есть собственные террористы.

ОТРЫВОК ИЗ НЕОПУБЛИКОВАННОГО РОМАНА ЛЕНОРЫ ВАН МЮЛЛЕР «КНЯЗЬ-ДРАКОН И Я»

Во время первого своего самостоятельного посещения Парижа Люсиль увлеклась молодым русским художником-сюрреалистом. В его творчестве преобладали изображения поездов, движущихся в туннели, а-ля ди Кирико. Его художественный почерк был несколько банальным, бьющим на эффект, но она тогда впервые оказалась в Париже одна, и это был первый художник, с которым она сошлась, и он был довольно сексуален своей неряшливостью, в стиле бродячего кота из подворотни. Его притягательность, возможно, объяснялась тем фактом, что она могла понять лишь одно слово из десяти, которые вылетали из его бородатого и нахального рта.

Однажды она решила принять участие в движении за свободную любовь, которую исповедовали этот русский и круг его полунищих друзей-гедонистов, кочевавших по дешевым съемным меблированным комнатам. Она купила черный шелковый кружевной пеньюар ручной работы из Нидерландов и коротко подстриглась в стиле Теды Бары[41], что, как она считала в то время, было очень сексуально и соблазнительно.

Вся романтика встречи вскоре развеялась, оставив после себя лишь анекдотическое смущение, когда ее кавалер впал в вызванную опиумом и абсентом дремоту.

Она пошла домой и смущенно спрятала этот пеньюар, завернув его в ткань, в дальний угол ящика в шкафу, как какая-то старая дева хоронит себе в шкаф сувенир с воспоминаниями. И этот кусочек тонкого, как паутинка, материала путешествовал вместе с ней во всех ее передвижениях по миру, все так же завернутый в ткань. И, к сожалению, ей так и не представилось подходящего случая развернуть это легкое и тонкое одеяние.

Но этой ночью она бережно достала пеньюар из ящика, где он хранился, как старое воспоминание. Ощущение шелка, ласкающего ее кожу, того, как он прильнул к ее телу, было похоже на поцелуй любовника. Она медленно обернулась перед зеркалом. Шелк был прозрачен, сквозь него просвечивали ее соски, выступающие груди, был смутно виден ее пупок. Она уже довольно давно не рассматривала себя в зеркало обнаженной, и она заметила, что больше не была уже худой, как подросток-гаврош, какой она была в Париже или даже в прошлом году. Эта девчоночья костлявость куда-то исчезла, преобразившись; теперь это были пленительные формы женского тела.

Но как только она вошла в комнату Дракулы, сразу же начались проблемы. Она встала у двери, зная, что свет фонарей только усилит ее возбуждающий образ.

Вампир почти не обратил внимания на ее дерзкую, бесстыдную позированность. Он лишь взглянул на нее поверх книги, опустил ее, сунув внутрь большой палец, заложив таким образом страницу, и склонил голову набок, как собака, рассматривающая белку.

Она подошла к кровати, надеясь, что ее физическая близость к нему или просто возможность лучше ее рассмотреть вызовут ожидаемую реакцию.

«Пришла проведать пациента», сказала она, понимая, что только что стала персонажем дурного порнофильма.

Однако он хотя бы улыбнулся ее притворству. Она сняла с его груди повязку. Единственным следом, оставшимся от недавней раны, были черные усики от швов на блестящем шраме.

«Удивительно», сказала она, наклонившись над ним. Она поймала его взгляд, устремленный на пеньюар, ниже шеи, туда, где свисали ее груди. Значит, он все-таки не полностью невосприимчив.

«Нет, вы посмотрите-ка», сказала она, полуподтрунивая над ним.

Их глаза встретились, и на лице его появилась улыбка.

«Как это было много-много лет назад», заметила она.

«Свидетельство высокой квалификации моего врача», сказал он. «И его медсестры, конечно же».

«Отец отдал бы всё, чтобы узнать, как функционирует ваш организм». Она взяла из его рук книгу. Это был опус Брэма Стоукера. Вырвав у себя из головы волос, она заложила им страницу, а затем положила том на тумбочку. «Как вам понравилась книга?», спросила она.

«В ней всё несколько зловеще и театрально-наигранно», сказал он.

Она присела на край кровати, и он отодвинулся, чтобы ей было удобней.

«Автор не был католиком случайно?», спросил он.

«Не знаю. Он был театральным антрепренером, кажется».

«А, ну тогда все ясно».

«Конец вам вряд ли понравится». Она откинулась на подушку и сбросила с ног тапочки. Она вытянулась на шелковом одеяле, не касаясь его тела своим. «Не покажется ли вам бестактным, если я задам вам ряд вопросов относительно вашего… состояния?»

«Нисколько. Я в долгу перед вами, и я к вашим услугам».

«Ряд интимных вопросов?»

«Насколько интимных?»

Она приблизилась к нему так, что кожа ее почти уже касалась его. «Овладевающая вами страсть… она жаждет только крови?»

Он не отстранился от нее: «Что вы имеете в виду?»

«Вы знаете, что именно я имею в виду».

«Неужели все девушки этого века так откровенны?»

«Просто ответьте на вопрос».

Он помолчал некоторое время, а затем повернулся к ней и посмотрел на нее, рассматривая черты ее лица так, как заблудшая душа смотрит на восход солнца, пытаясь найти надежду в наступающем дне.

«Мои желания разнообразны», сказал он, обняв ее.

ИЗ ВОЕННОГО ДНЕВНИКА ДЖ. ХАРКЕРА

(Расшифрованная стенография)

2 ИЮНЯ 1941 ГОДА.

Я покидал Сфынту-Георге через какое-то поле, бобовое кажется, вдоль зелени, обвивавшей прямую линию из проволоки и столбов, тянувшуюся на многие акры.

Должен сказать, это был настоящий подвиг, вести «Сокол» между узкими грядками, пригнувшись над рулем и стараясь не высовывать голову над побегами, чтобы меня не было видно с дорог, служивших границами полей бобовых культур. Я останавливался в конце каждой возделанной почвы, оглядываясь по сторонам, не видит ли меня кто-нибудь, а затем, никого не увидев, выезжал на следующее поле.

Я проехал от бобового поля к яблоневому саду, а от него — к кустам ежевики, живой изгороди, колючки которой рвали мне одежду и кожу. Но я не снижал скорости и не ослаблял своей решимости. Вполне вероятно, что Ренфилд к настоящему времени уже раскололся. Люси и Сопротивлению грозила серьезная опасность, и я был единственным, кто мог их спасти. Если только успею вовремя добраться до Брашова.

Должен признаться, что мои мысли об этом часто прерывались воспоминаниями о произошедшем в туалете. Я убил человека в рукопашной схватке, в тесном помещении, близко от себя. Его лицо постоянно всплывало у меня перед глазами, как навязчивая мелодия, которую никак не можешь выкинуть из головы, мелодия ужасная, скверная и гадкая; его потное лицо, налитые кровью глаза, его губы, искривившиеся от ненависти или страха, а, возможно, и отчаяния. То же отчаяние, зеркальное его отражение, скорее всего, он видел и у меня на лице. Я вспомнил кое-что из Кьеркегора: «Ничего так не боится человек, как узнать, на какие страшные вещи он способен».

Из-за кошмарных картин умирающего фрица, всплывавших у меня перед глазами, я чуть было не разбился. Отвлекшись на это, когда я мчался по сухой оросительной канаве со скоростью 60 км/ч или даже больше, я вдруг увидел перед собой бетонный водоотвод. Я едва сумел вывернуть мотоцикл на насыпь, чуть было не опрокинувшись на этой проклятой хрени, затем переправился на другую сторону по коровьей тропе и спустился вниз, прежде чем я опомнился, и до меня дошло, что произошло.

Миновав блокпосты и даже саму возможность на них наткнуться, я выехал на основную дорогу, ведущую к Брашову, и стал выжимать из мотоцикла максимальную скорость. Машина оказалась настоящим зверем. Большую часть пути стрелка спидометра крутилась у скорости сто километров в час.

Подъезжая к Брашову, я стал узнавать местность, и теперь я был уже в состоянии избегать постоянных блокпостов, которые, как я знал, там находились. Чтобы добраться до дома Ван Хельсинга, мне пришлось ехать прямо через весь город. Когда я проезжал мимо ателье Михая, я с ошеломлением увидел грузовик с эсэсовцами, подъезжающий к его витрине, из которого выпрыгнуло шесть штурмовиков, вломившихся в ателье через входную дверь.

Я остановил «Сокол» у бордюра и, повернувшись, стал следить за ателье мужской одежды.

Михай пользовался популярностью среди нацистов, по крайней мере, офицеров, так как он угождал их чванливым пристрастиям к красивой и элегантно скроенной форме. Помимо того, что он был искусным и дотошным портным, для них он выполнял работы по исключительно низким ценам, ниже себестоимости. Но потерю в доходах, мы, партизаны, отбивали полученной информацией. Подобно тому, как женщины сплетничают со своими парикмахершами, мужчины шутя выбалтывают многое своим портным: офицеры хвастаются своими повышениями или ворчат о переводах, выдавая разного рода ценные крупицы информации военного характера и слухи. А Михай умел хитро выведать детали, скрывавшиеся за наиболее ценными ее фрагментами.

«Какую подкладку желает господин лейтенант? Для жаркой погоды, или холодной? Это играет роль при покрое формы. Шелковую для Северной Африки или шерстяную для русского фронта?»

Ответ довольно часто сопровождался сообщением излишних подробностей и баек, с указанием порой дивизии, дислокации, дат и имен, и все это передавалось в Лондон посредством моего передатчика.

Поэтому не было ничего необычного в том, что я увидел у ателье немцев, но обычно они не вламывались во входную дверь. Вскоре после этого грубого вторжения на моих глазах Михая выволокли из магазина с окровавленным лицом из-за раны на голове. Его бросили в кузов грузовика. Из магазина послышались звуки ломаемой мебели и битого стекла, после чего нацисты стали выносить из ателье оружие из тайника. И я понял, что наше убежище в подвале раскрыто.

Ренфилд заговорил.

И Михай был разоблачен как партизан. Кто еще? Люси? Я тут же завел мотоцикл с чувством крайней тревоги, заставившей мое сердце заколотиться. Даже руки у меня задрожали, не находя себе места, и в спешке я чуть было не опрокинулся на мотоцикле: заднее колесо сработало, а переднее в этот момент взлетело в воздух. В конце концов, мне все-таки удалось справиться с управлением, и я помчался к дому Ван Хельсинга.

ОТРЫВОК ИЗ НЕОПУБЛИКОВАННОГО РОМАНА ЛЕНОРЫ ВАН МЮЛЛЕР «КНЯЗЬ-ДРАКОН И Я»

Однажды, поехав вместе с отцом на медицинскую конференцию в Венецию, Люсиль подхватила грипп. Она лежала на этой странной медицинской койке с жаром и температурой, которые ни один из врачей, которых вызвал отец, не мог никак сбить.

Когда они оставили ее одну, она нашла себе временное облегчение. Сняв с себя ночную рубашку и нижнее белье, она легла на мраморный пол, дав возможность холодному камню впитать тепло ее мечущегося в жару обнаженного тела.

Примерно так она чувствовала себя и теперь, в объятьях вампира, позволив его хладному телу поглотить огонь, заполыхавший внутри нее после того, как они слились воедино.

Она осторожно потянула его швы, медленно вытаскивая их из раны, как нитки из свитера.

«Больно?», спросила она.

«Не так уж и сильно, чтобы я тебя выпустил».

«Давно это произошло?» Она посмотрела в его янтарно-желтые глаза. «Когда ты стал подвержен… той, иной форме вожделения?»

«В каком веке это произошло?»

«Печально. Действительно это так печально». Она игриво посмотрела на него, и он ответил ей тем же. Отлично, он чувствовал себя лучше.

Когда они обнялись, Люсиль почувствовала, что он сдерживается; из-за своей силы, своей невероятной мощи, которая способна сокрушить ее, так легко раздавить.

О чем это могло говорить о ней, если возникающее насилие ей казалось мощным афродизиаком? В нее вселилось такое же животное неистовство, возбужденное, как никогда прежде, и вдруг ей привиделись картины минувших эпох: людей в старинных одеждах, которых она видела только на древних картинах. Она увидела, как отбираются жизни, как эти жизни высасываются, поглощаются, включаются в состав других организмов. Она чувствовала, как умирает — а затем возрождается заново, снова и снова.

Коснувшись ее своей холодной рукой, он слегка провел по ее ребрам, по углублению ее талии, по нежному гребню бедра.

«Я бы сказал, что это того стоило, но ты можешь воспринять этот комплимент за простую лесть», сказал он.

Повернувшись, она залезла на него сверху, ощущая его немалый рост. Словно она обняла мраморную статую — такой холодной была его плоть, такой гладкой на ощупь, твердой на поверхности, но в то же время податливой, такой податливой.

«Скажи, ты испытываешь нечто похожее на оргазм, когда впиваешься в людей и пожираешь их кровь?»

Она укусила его за шею, сжав зубами белую плоть — но легко, лишь оттянув кожу. Он не оказался невосприимчивым к ее ласкам; она чувствовала, как растет его интерес между двумя их телами.

«Когда ты кусаешь кого-нибудь», настаивала она, «это такой же кайф, как при сексе?»

«Секс? Не помню».

«Тогда нам нужно будет освежить твою память».

И она поцеловала его. Глубоко и жадно прижавшись своими губами к его губам. Он взял ее руками за голову и притянул к себе. Они перевернулись, он оказался над ней, и чувствовалось, что они оба вожделенно стремятся соединиться во плоти, в одно существо, поглощая друг друга.

Он провел ладонью по ее груди, и ее соски отреагировали мгновенно. Рука опустилась ниже, и она задрожала, но не от холода.

Когда они слились, она стала задыхаться, глотая ртом воздух. Они стали двигаться, и против, и навстречу друг другу, влекомые страстью.

Дракула ласкал ее взором, словно гладя глазами, а она лишь поддерживала его в этом, подталкивая всем выражением своего лица, губами, опухшими и израненными от желания, изящным изгибом бледной шеи. Проходившая синей линией под светлой кожей магистральная артерия пульсировала ритмом ее сердца, ритмом их совокупления.

Он вдруг как одержимый уставился на эту вену, прикованный ее обещанием крови, прикованный бьющимся пульсом жизни…

Люсиль заметила, на что был обращен его зачарованный взгляд.

«Да! Сделай это!», воскликнула она в муках эротической мании. «Укуси меня! Возьми мою кровь!»

Он поддался ее страстным мольбам, опустил голову, и у него вытянулись клыки. Рот его завис над ее горлом, чувствуя на губах тепло ее плоти.

«Ну давай же», прошептала она хриплым от вожделения голосом.

Люсиль склонила голову набок и приготовилась, закрыв глаза в приятном предвкушении.

«Кусай же меня, черт!»

Она почувствовала, как он вдруг резко отстранился от нее. Она открыла глаза и увидела, что он сидит на краю кровати спиной к ней. Затем вдруг он зашагал по комнате, отойдя от нее как можно дальше.

«Не могу», услышала она его слова. «Я не сделаю этого».

У Люсиль даже перехватило дыхание — настолько внезапно ее оторвали от края пропасти вожделения.

Дракула вернулся к кровати, теперь уже держа себя в руках, клыки его втянулись. Он начал одеваться, понимая, что Люсиль обижена и разгневана на него. Но это лишь подстегнуло его собственный гнев.

«Я тебе не игрушка для удовлетворения твоего любопытства», сказал он.

«А я и не шутила. Я абсолютно серьезно».

«Серьезно или нет, но тебе не нужно то, о чем ты просишь».

«Нет нужно», сказала она горячо.

«Нет». Он отрицательно покачал головой. «Мое существование — не предмет зависти и желания».

«Да что ты? Может, дело в том, как ты справляешься с таким существованием».

«Возможно». Это признание ослабило его гнев. «Но запомни мои слова. Тебе не захочется испытать то, о чем ты просишь».

«Это ты как говоришь». Она повернулась, чтобы одеться, взяла в руки пеньюар, но затем с горечью и некоторым раздражением отбросила эту легкомысленную вещичку в сторону и вместо этого завернулась в покрывало. Она встала перед ним, глядя ему в глаза.

«Большую часть своей жизни ты обладал силой и властью, в той или иной форме. Тебе также хорошо известно, каково это — не иметь ни власти, ни сил вообще.

Я имею в виду твое пребывание в плену у турок. А в моем мире умная женщина рассматривается не более чем лошадь, умеющая говорить, или танцующая собачка.

К нам относятся как к аксессуару, безделушке для какого-нибудь мужчины. Даже ты рассматриваешь меня только как женщину, когда речь идет о таких «мужских» вещах, как боевые действия».

«Рассматривал раньше — и сожалею об этом».

«Но ты и все остальные мужчины на самом деле считаете именно так. Никто меня не уважает за мой ум, данные мне от природы способности и талант. Но война все это изменила. Все изменилось в тот день, когда я впервые взяла в руки пистолет. И у первого же мужчины, увидевшего, как я навела на него оружие, я увидела в глазах уважение ко мне».

«Возможно, ты ошибочно приняла страх за уважение?», спросил Дракула.

«Да хоть и страх, тоже сгодится. Но все это уважение закончится вместе с войной».

«Всегда будет какая-нибудь другая война», сказал он.

«Несомненно. Но я видела, как мужчины тебя высоко оценивают. Они видят твою силу. И тебя уважают», сказала она.

«Ты опять ошибаешься. Это страх! И отвращение».

«Как я уже сказала, я согласна и на такую замену». Она подступила к его груди, снова оголив шею. «Укуси меня».

Она наклонилась к нему вплотную, дыша горячим сирокко ему в лицо. Он посмотрел на обнаженную вену, провел пальцами по голубой жилке, почувствовав ее бьющийся пульс под своим большим пальцем.

Люсиль задержала дыхание в тревожном ожидании, когда он обхватил ее за талию одной рукой, крепко прижав к себе, а другой прижал к себе ее голову, скользнув пальцами в ее спутавшиеся волосы.

Дверь спальни распахнулась. В комнату ворвался ее отец.

«Люси!», вскричал он. «Князь!».

«Отец, я уже взрослая и —».

Ван Хельсинг увидел их обнявшимися, а на дочери его было одно только одеяло. Он замер на долю секунды, но затем вспомнил, зачем сюда пришел.

«Немцы!», прошипел он. «Они у наших дверей! Нужно бежать!»

Он бросился обратно к двери. Дракула и Люсиль последовали за ним.

Она помчалась в свою комнату, схватила платье и туфли, выбросила покрывало и на бегу надела платье через голову. На мгновение ткань ее ослепила, и она чуть не столкнулась с перилами. Она остановилась на лестнице, сунув ноги в туфли.

Отец с Дракулой находились у окна, выходящего на улицу. Снаружи раздавался громкий стук и лязг, сливавшийся с ревом двигателя.

«Эсэсовцы», пробормотал ее отец. «Они—» Он не успел договорить, как вдруг соседняя стена обрушилась внутрь вместе с кирпичом, раствором и досками. Из обломков показались передняя часть и ствол орудия танка.

Дракула внезапно оказался в лучах палящего солнца. Он отшатнулся, упал на пол, кожа его задымилась, и он прикрыл глаза рукой.

Люсиль с отцом схватили вампира под мышки и оттащили его от света, лавируя между обломками сломанной мебели и щебня. В воздухе густым туманом повисла пыль от штукатурки.

У них за спиной по танку начали карабкаться солдаты, пролезая в дом через пролом в стене. Атакой командовал лейтенант Гут. Он показал на Дракулу и закричал:

«Взять его!» Дракула, уже опомнившийся, помог Ван Хельсингам добраться до клиники и захлопнул за ними дверь.

Оказавшись внутри, вампир перетащил тяжелый шкаф, перекрыв им вход, с такой легкостью, словно это была какая-то коробка для обуви. Люсиль с отцом перетащили шезлонг, заблокировав дверь в прихожую.

Люсиль повернулась к Князю и осмотрела его лицо, кожа на котором выгорела и покрылась волдырями. «Больно?», спросила она. Он покачал головой, но это была ложь.

Ее отец бросился к своему столу и, приставив к нему плечо, откатил его к стене на роликах. Под ним оказался люк.

«Быстрей!», скомандовал старик, пытаясь поднять люк. Люсиль тоже схватилась за люк, и они подняли его.

Раздался грохот ударов в дверь клиники с противоположной стороны. Дракула помог Люсиль спуститься вниз по лестнице в зияющий мрак под люком.

Дверь в прихожую с треском и грохотом поддалась, а затем рухнула на шезлонг. По упавшей двери, как по мосту, внутрь поползли пятеро немецких солдат.

Раскрыв объятья, Дракула бросился на вторгшихся эсэсовцев СС, оттеснив их назад. Он оглянулся на Ван Хельсингов.

«Бегите!», закричал он. «Скорее!»

Люсиль заколебалась, но отец потащил ее вниз. Она отбилась от отца и начала уже подниматься по лестнице, но Дракула ногой захлопнул над ними люк. Упавшая на пол дверь ударила Люсиль по голове, и та без сознания свалилась с лестницы.

Количество солдат, собиравшихся наброситься на Дракулу, быстро увеличивалось. С десяток людей попытались проникнуть в комнату, сбившись в кучу, как схваткой в регби.

Вампира стали оттеснять назад и, не находя точки опоры для ног на полу, он стал тормозить вражеских солдат, скользя ногами по дереву. Но через некоторое время они одолели его своим количеством. Солдаты навалились на него сверху, и он оказался погребенным под десятками тел.

Напрягшись и рванув, он поднял всю эту толпу нацистов и разбросал их в разные стороны, как кегли.

Дракула поднялся с пола, с налитыми кровью глазами, с выросшими клыками. Он предстал перед врагом во всей своей дьявольски ужасной красе, готовый приступить к кровавой бойне.

Но когда он шагнул к ним, стена клиники внезапно обрушилась. В комнату ворвался полугусеничный вездеход, осыпанный новой лавиной кирпича и штукатурки.

На вампира снова упали солнечные лучи. Он вскрикнул от боли, свернувшись в защитный клубок.

Из кузова вездехода на поверженное тело Дракулы набросили стальную сетку. Кожа его задымилась и стала сгорать. Его начали заворачивать в эту сетку, и не один раз, до тех пор, пока он не стал почти незаметен в сплетении стальных тросов.

Гут забрался в машину и стал выкрикивать приказы. Его люди бросились связывать пойманного в сеть Дракулу. Потребовалось двенадцать, если не более, человек, чтобы поднять тяжелый стальной кокон и бросить его в кузов полугусеничного вездехода.

В воздухе ощущался запах опаленной кожи.

«Накройте его брезентом», велел Гут. «Приказано доставить его живым».

Так и сделали. Вездеход задним ходом выехал из разрушенного дома и поехал затем по двору к дороге. Сквозь металлический лязг гусениц бронемашины были слышны вопли вампира от боли и возмущения.

Люсиль с отцом наблюдали за этим из беседки, стоявшей перед двором одного из участков по другую сторону от усадьбы Ван Хельсинга, в нескольких домах от нее. Они присели за беседкой, глядя сквозь деревянные планки решетки. Она могла лишь в бессилии наблюдать, как проклятые немцы разрушают ее дом и захватывают Князя. На мгновение она стала даже оплакивать то, от чего она неоднократно в сердцах убегала. Свой дом.

После того, как Люсиль потеряла сознание, отец потащил ее по туннелю, но не успел пройти и его половины, как она очнулась и смогла идти дальше самостоятельно.

Она хотела вернуться и помочь Дракуле, но запыхавшийся и выбившийся из сил Ван Хельсинг уже обрушил туннель позади себя заранее заготовленными обвалами.

Погнавшиеся за ними немцы в этот момент пришли в замешательство, обнаружив, что проход дальше завален. Они предположили, что туннель шел по прямой, и, выйдя наружу, исходя из этого предположения, мысленно провели прямую линию и бросились в заброшенный сарай, стоявший через дорогу напротив дома Ван Хельсинга.

Но ее хитрый отец прорыл туннель так, что он поворачивал после участка обвала и далее вел к соседнему участку.

Над домом копошились немцы, они искали и нашли-таки оружие, но кроме того, они выносили из дома имущество Ван Хельсинга, как воры. Через некоторое время солдаты бросили это дело и, оставив двоих охранять дом, уехали. Люсиль помогла отцу вылезти из укрытия. Они пробрались через соседский двор в неподалеку находившийся гараж, где у них стояла машина на случай побега.

Все это время мысли Люсиль были сосредоточены на одном — на тяжелом положении, в котором оказался Дракула, человек, который, как она считала, являлся ее возлюбленным.

ИЗ ПИСЬМЕННОГО СТОЛА АБРАХАМА ВАН ХЕЛЬСИНГА

(Перевод с голландского)

Моим изначальным и худшим опасением было то, что объектом насилия Князя может стать моя собственная любимая дочь, как это произошло с бедной Люси Вестенра.

Но как неоднократно учила меня жизнь, самые худшие страхи могут превратиться в еще более запутанный кошмар. Думаю, Люсиль привязалась, нет, влюбилась в этого дьявола. Между нами об этом не было произнесено ни слова, но у меня же есть глаза, и отец же все видит и понимает. И это меня до крайности беспокоит.

Правда, он показал, что уже не является тем кровавым мясником, с которым я сражался тогда, ну, за исключением тех случаев, когда он набрасывался на немцев.

И в нашем кругу подпольщиков он вел себя как… ну, в общем-то, по-человечески — довольно эрудированный, положительный господин, культурный, тактичный, порядочный.

И тем не менее, его отношения с моей дочерью, в любой форме, — это абсолютное табу и мерзость для меня. Так продолжаться не может. И не должно. Но я не могу поднимать эту тему в разговорах с Люсиль. Я знаю свою дочь. Если я запрещу им общаться, она открыто всё сделает наоборот, просто назло мне.

Вопрос отпадет сам собой, конечно, если нам не удастся его освободить. И тут я оказываюсь на распутье, разрываясь в отношении того, что же я должен теперь делать. Должен ли я спасти вампира? В чем заключается мой долг? Сейчас я фактически делаю всё для галочки, без обычного задора, и мне кажется, Люсиль начинает подозревать, что я недостаточно предан нашему общему делу.

О, что же я наделал?

ИЗ ВОЕННОГО ДНЕВНИКА ДЖ. ХАРКЕРА

(Расшифрованная стенография)

4 ИЮНЯ 1941 ГОДА.

Этим вечером лишь решимость и сила привычки смогли заставить меня сделать новую запись в этом дневнике. Потому что я настолько несчастен, настолько пал духом, настолько разочарован во всем мире, включая саму жизнь; мне даже было бы все равно, если бы я услышал сейчас шорох крыльев Ангела Смерти. В последнее время он с успехом хлопает этими своими мрачными крыльями над всей Европой, и я чувствую, как его темная тень накрывает и мою душу.

Я видел, как немецкий вездеход с грохотом выкатился из развалин дома Ван Хельсинга, а за ним танк, двигавшийся гораздо медленнее и неповоротливей. За ними последовал грузовик, набитый эсэсовцами. Я знал, что Дракула в вездеходе, он связан чем-то вроде наброшенной на него сети. Я видел, как его схватили. Но что случилось и где находятся Люси с отцом мне, к своему горестному сожалению, ничего не было известно. Я мог лишь предположить, что их куда-то увезли.

А у меня ничего не вышло.

Проезжая на «Соколе» в пределах видимости дома Ван Хельсинга, я увидел, как туда подъехали немецкие боевые машины, и как солдаты окружили дом. Я остановил свой мотоцикл и слез с него, следя за происходящим из зарослей кизилового кустарника.

Проклиная себя за то, что опоздал, я уже ничем не мог помочь милой Люси. И ее отцу. И вообще никому другому, если уж на то пошло. Это провал, полный провал, а я жалкий неудачник. Если бы я не сидел так долго в этом кафе, в нерешительности, размышляя, что же делать, если бы я не запоздал со своим решением ехать сюда… Если бы ехал быстрее… Если бы, если бы, если бы… Что же мне делать теперь?

И вот я сижу теперь здесь, в сыром зернохранилище, и компанию мне составляет лишь пара дерзких крыс. И меня накрывают горестные размышления, подобно тому, как туман окутывает пашню за стенами этого жалкого убежища.

Я опоздал. Опоздал и не спас Ренфилда. Не успел предупредить Михая. Слишком поздно прибыл к дому милой Люси. Поздно, поздно, всё слишком поздно!. Это слово, что — станет мне печальной насмешливой эпиграммой?

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

(Телеграмма)

ДАТА: 4 ИЮНЯ 1941 ГОДА.

КОМУ: ОБЕРГРУППЕНФЮРЕРУ СС РЕЙНХАРДУ ГЕЙДРИХУ, РСХА.

ОТ: МАЙОРА СС ВАЛЬТРАУДА РЕЙКЕЛЯ.

КОПИЯ: ГЕНРИХУ ГИММЛЕРУ, РЕЙХСФЮРЕРУ СС.

МЫ ЕГО ЗАДЕРЖАЛИ.

ИЗ ВОЕННОГО ДНЕВНИКА ДЖ. ХАРКЕРА

(Расшифрованная стенография)

5 ИЮНЯ 1941 ГОДА.

События, изложенные ниже, я либо наблюдал собственными глазами, либо сумел собрать о них сведения от очевидцев:

Павел работал в своем гараже. Я не знал, чем он занимался на гражданке, но оказывается, он со своим дядей содержал авторемонтную мастерскую. И он лежал под старым Ситроеном и снимал поддон картера, разговаривая с хозяином этой старой машины, Франтишеком Зеклосом, который рассказывал ему о том, как небольшой обвал в горах разрушил ходовую часть его машины. Он огибал какую-то гору, и вдруг увидел, как на него катится кусок гранита размером с чемодан. Выбор был следующим: либо полететь вниз с высоты 50 футов с одной стороны дороги, либо врезаться в стену горы. Оба варианта водителя не устраивали, поэтому он решил «оседлать» скалу и, пытаясь это сделать, разбил поддон картера и, возвращаясь в город, оставлял за собой черный след, как от улитки.

«Как Гензель и Гретель, сыпавшие после себя хлебные крошки», заметил Павел из-под машины. Когда он не получил ответа, он взглянул туда, где находились сапоги старого Франтишека. Вместо этого он увидел черные сапоги эсэсовца. Повернув голову, он увидел еще три пары таких же сапог. Они окружили машину со всех сторон.

Предвидя такую возможность, Павел развил в себе привычку прятать в ходовой части всех автомобилей, над которыми он работал, пистолет. Это было первое, что он делал, приступая к работе. И он потянулся к бельгийскому пистолету, который он положил на рессору. Но чьи-то руки схватили его за лодыжки и вытащили из-под Ситроена. Не успел он поднять пистолет, как один из сапогов наступил ему на руку.

Последовала череда ударов руками и ногами, и окровавленный Павел лишился сознания. Затем его заковали в наручники и отправили в замок Бран.

Товарищ Павла Фаркаш обрабатывал огромную подушку теста в пекарне своего шурина, нарезая и укладывая дрожжевые куски в формы для хлеба. Его работа тоже позволяла добывать ценную для Сопротивления информацию, поскольку его шурин являлся одним из местных поставщиков продовольствия для подразделения СС, разместившегося в замке, а также для румынского гарнизона Брашова.

В этот момент толстый румынский ефрейтор запихивал гогоси [пончики] себе в рот, казавшийся слишком маленьким, чтобы прокормить такую массивную тушу.

«И что, много там солдат на этой новой артиллерийской батарее?», спросил Фаркаш.

«Какая разница?» В бездонной гастрономической бочке бесследно исчез пончик номер четырнадцать.

«Возможно, я смогу вам помочь, например, нарезать хлеб тоньше. Меньше буханки будут. А с лишним хлебом можно делать что угодно: продавать, есть, обменять на что-нибудь. Еще пончиков?»

«Не возражаю». Он потянулся за следующим, но был прерван внезапным треском и грохотом: это одновременно распахнулись передняя и задняя двери пекарни.

Фаркаш сразу же понял, в чем дело, и, бросившись к боковой двери, распахнул ее. Путь ему преградил эсэсовец. Фаркаш метнулся обратно в пекарню и сильным ударом сбил с ног одного немца, врезавшегося в печь. Солдат взвыл от боли, ударившись лицом о раскаленную сталь. К Фаркашу бросились два солдата. Он повалил одного на пол ударом плеча, а другого отбил предплечьем. Тот зашатался и упал на огромный, вертикально стоящий тестомес. Одна рука немца застряла в гигантской чаше, и вращающаяся лопасть машины зацепила нациста за руку и затянула его целиком в чашу, где голова его была мгновенно раздавлена, с треском оборвав его нечеловеческий крик.

Фаркаш кинулся к входной двери, проход к которой на мгновение остался свободным, никем не прикрытый.

Но снаружи его поджидали другие немцы, которые тут же набросились на него. Его немедля избили до полусмерти и увезли.

Анка, деспотичная партизанская «мама», целыми днями ползала на четвереньках перед людьми, которых презирала. Ей удалось устроиться на работу в замок одной из уборщиц, которых нацисты нанимали. Притворяясь, что не понимает немецкого языка, она каждый день мыла полы, держа ухо востро насчет любой информации, которую ей удавалось подслушать. Погружая в ведро щетку, орудуя шваброй или тряпкой вытирая пыль, даже моя туалеты, она подслушивала приказы, сплетни и мелкие разговоры, реплики, которыми перебрасывались канцеляристы из штаба, офицеры и их подчиненные, даже мелкие сошки. Она ссыпала бумагу из мусорных корзин в мешки, которые затем уносила к себе на квартиру в городе. Там она просматривала их не спеша, когда было время, с бокалом посредственного коньяка.

В этот день она подслушивала молодого лейтенанта, жаловавшегося на свою судьбу, застрявшего здесь, в этой вонючей дыре, в Румынии, в то время как дружка его сестрички назначили на хорошо оплачиваемую и непыльную должность в Нордхаузене, охранять заключенных на заводе по производству ракет А4.

«Что за ракета — “Агрегат-4”?», спросила его машинистка.

«Оружие Возмездия»[42], последовал его ответ.

Анка повернулась к своей подруге-прачке Думитре, и они обменялись взглядами, отметив эту информацию.

Анка услыхала цокот каблуков сапог по кафельному полу еще до того, как увидела их: по коридору к ней шагали два мордоворота-эсэсовца. Что-то в их поведении показалось ей подозрительным, обострив ее паранойю. Сапоги остановились в нескольких сантиметрах от ее ведра.

«Анка Паску? Вы арестованы. Встать».

Она покорно кивнула, в совершенстве овладев униженной манерой поведения фашистской прислуги, положила швабру обратно в ведро и погрузила руку в серую воду.

И вытащила ее обратно, уже держа в руке Вальтер ППК.

Два выстрела. Два трупа. В точности как там, на ферме Мугура, где она тренировалась в стрельбе на пугалах. Но выстрелив в головы, а не в тыквы.

Она бросилась бежать. Испуганный вооруженный постовой в конце коридора поднял винтовку. Она выстрелила в него на бегу, перепрыгнув через падающее тело.

Выскочив наружу, она побежала по двору. Она была весьма шустрой для пожилой женщины. Четыре года назад она заняла второе место в Будапештском конкурсе танцев в стиле свинга и джиттербага. Когда Анка подбежала к воротам, туда как раз подъезжал курьер на мотоцикле, возвращавшийся с вокзала. Она выстрелила в него, подхватила мотоцикл, до того, как он упал на землю, и умчалась прочь, прежде чем успели отреагировать другие немецкие солдаты, находившиеся во дворе. Они открыли по ней огонь, и она почувствовала, как скользнула у нее по плечу пуля, но вскоре она исчезла за поворотом.

За ней погнались на машинах, и вскоре был обнаружен ее мотоцикл, со следами крови на руле, в полумиле от замка, сброшенный в канаву. Несмотря на тщательные поиски, ни следа от резвой, как пуля, уборщицы обнаружено не было — к полному смущению, как можно предположить, офицера, руководившего ее поисками.

Свидетелем этих подвигов Анки я не был. Зато я видел своими собственными глазами, как схватили Фаркаша — еще один случай, когда я опоздал, не успев предупредить или помочь партизанам. Это уже становилось дурной, даже ужасной привычкой.

Оставив свой «Сокол» в каком-то узком проезде, я прошел далее пешком три квартала до пекарни. Когда я увидел, что туда уже прибыли немцы, я изобразил из себя покупателя и подошел к обувной лавке, находившейся через дорогу. Задержавшись у витрины, якобы меня интересуют новые башмаки, я даже сделал вид, что осматриваю каблуки собственной обуви. Я поднял ногу к спине и как раз этим занимался, когда немцы, не занятые избиением бедного Фаркаша, стали окружать прохожих и зевак, оказавшихся рядом, в том числе и меня.

«Эй ты!», крикнул мне один из немцев, показав на меня рукой. Я же вел себя так, будто не услышал и не увидел фрица, и начал уходить, как ни в чем не бывало — ну, насколько смог.

«Эй, стой!», послышался следующий приказ, но к тому времени я уже поворачивал за угол. Как только я скрылся из виду, я побежал, услышав позади себя крики немцев. Не смея оглядываться назад, я чувствовал, как напряглись у меня мышцы между лопатками — в ожидании пули.

Уже подбегая к следующему углу, я все-таки оглянулся и увидел двух бегущих за мной фашистов, оба с оружием в руках. Послышалось еще несколько криков «Стоять!»

Я ответил тем, что побежал еще быстрее, скрывшись в следующем проулке. Мой мотоцикл был в двух кварталах отсюда, я значительно опережал их и был уверен в том, что успею скрыться. Разве что мне помешают какие-то непредвиденные препятствия…

Оглянувшись, чтобы проверить, как там мои преследователи, я не заметил перед собой разбитого участка мостовой с развалившейся брусчаткой, и, подвернув лодыжку, я грохнулся и растянулся на земле. Я с трудом поднялся на ноги, но нога моя, как сразу же выяснилось, оказалась почти непригодной точкой опоры, и я почувствовал дикую боль. Я обнаружил, что утратил преимущество над немцами. Они почти уже догоняли меня. И один из них уже поднимал винтовку. Нет ничего более тягостного, чем видеть перед собой твой собственный конец в виде ствола с наведенным тебе в лицо прицелом.

Два фрица были уже всего в нескольких метрах от меня, один из них держал меня намертво, если можно так выразиться, в своем прицеле. Я уже мысленно стал представлять себе, как меня схватят, начнут допрашивать, выяснять имя, какое звание и все прочее, представил свою встречу в плену со своим старым приятелем Ренфилдом, где я, возможно, еще раз, перед казнью, увижусь с Люси — ну, в общем, весь этот романтический вздор.

И вот такие у меня были пораженческие мысли, как вдруг дверца угольного желоба в стене дома, мимо которого только что пробежали немцы, приоткрылась. В переулке показалась чья-то фигура. Она подняла пистолет с нелепым длинным стволом и навела его в спины моих преследователей. Люси!

На лице моем, должно быть, настолько явно было написано внезапное удивление, что фриц, прицелившийся в меня, начал оборачиваться. Люси просто приставила пистолет ему к затылку и прошептала по-немецки:

«Брось пушку».

Что он и сделал. Второй немец тут же остановился, как вкопанный. Он обернулся, потянувшись за своим оружием. Люси покачала головой.

«Не двигайся, не то вышибу твоему приятелю мозги 9-миллиметровым калибром», сказала она ему, и он выпустил из рук винтовку, со звоном грохнувшуюся на тротуар.

«Ну как, Джонатан? Похоже это на Кэгни и Богарта?»

Она рассмеялась, а я радостно рассмеялся про себя, бросившись вперед, к ней, слегка прихрамывая, тут же позабыв о боли при виде этой храброй и дерзкой девчонки. Я подобрал обе винтовки; ни у одного из них пистолетов не оказалось.

Винтовка, которая еще несколько секунд назад была наведена на меня, теперь обратилась против моего врага.

«Люси…», начал я. «Черт, я так… рад тебя видеть».

«Потом». Она ткнула одного немца пистолетом и указала на дверь угольного желоба. «Лезь вниз», приказала она.

Один фриц подчинился быстро. Второй стал упираться, и я немного простимулировал его прикладом своей винтовки. Его винтовки, если уж быть слишком придирчивым.

Внизу лестницы, рядом с желобом, ждал профессор Ван Хельсинг. Он также был вооружен и внимательно следил за спускавшимися пленниками. Подвал оказался чистеньким, там пахло плесенью и табаком. Вдоль одной из стен там стояла какая-то старая мебель и пыльный стеклянный витринный шкаф.

Я закрыл за нами дверь. Люси с отцом заставили немцев снять форму, и я связал им руки и ноги шнуром от штор, который я отыскал в сваленных в кучу заплесневевших занавесках, лежавших в углу.

«Слава Богу, вы в безопасности». Я едва сдерживал радость. «Я думал, вас схватили. Или еще того хуже».

«Пока еще не в безопасности», сказала Люси.

«Нам нужно покинуть город, и как можно скорее», добавил ее отец.

Шторами мы заткнули фрицам рты и привязали их к опорной балке.

«Теперь осталось только дождаться темноты и ускользнуть отсюда», сказала Люси.

«Дракулу же схватили, верно?», спросил я, уже зная ответ на свой вопрос.

«Да», ответила Люси упавшим голосом.

«Как вы считаете, что мы должны сделать, чтобы это исправить?», спросил я. Люси молчала, о чем-то глубоко задумавшись. Мне ответил профессор.

«Мы освободим его», сказал Ван Хельсинг. «И всех наших товарищей. Но сначала мы должны заручиться помощью».

«Мы освободим их», прошептала Люси, поклявшись скорее самой себе, чем нам.

Последовавшую затем тишину прервали приглушенные крики и хлопанье дверей. Это воодушевило наших пленных, и Люси постучала одного из них по голове рукояткой своего Люгера, а я тем временем подошел к дверце угольного желоба и приоткрыл ее, выглянув наружу.

Переулок обыскивали эсэсовцы, проверяя каждую дверь. Люси подошла ко мне. Мы оба увидели, в каком серьезном положении мы оказались. Через несколько минут нас обнаружат.

«Ищут этих двоих, думаю», сказала она, выразившись лаконично.

«Сюда», сказал Ван Хельсинг, направившись к лестнице, выводившей вверх из подвала.

«Немцы и перед домом тоже были», предупредила Люси.

«Постойте», сказал я. «Устроим им отвлекающий маневр?»

Покопавшись в карманах, я обнаружил кожаный футляр, в котором у меня лежало с полдюжины «карандашных» запалов, выбрав самый короткий, с таймером на тридцать секунд (устройство было помечено черным цветом, номинально оно было рассчитано на десятиминутную задержку, но печальный опыт применения их в полевых условиях научил нас другому). Из другого кармана я достал зажигательное вещество и заменил шнур.

По моей просьбе Люси локтем приоткрыла угольную дверцу. Я убедился, что нацисты заняты своими делами и на нас не смотрят, разбил стеклянный предохранитель и швырнул устройство через весь переулок на крышу гаража. Вскоре последовал взрыв. Негромкий, но достаточный, чтобы привлечь внимание противника. В воздух тут же взметнулось пламя, вслед за которым повалил черный дым. Я подумал, как бы в этот момент возрадовался бы наш кретин — старина Ренфилд.

Выбросив из головы эти грустные размышления, я запер угольную дверь и отправился вверх по лестнице вслед за профессором и Люси. Наверху дверь выходила в табачную лавку. Ее владелец, маленький смуглый человечек, стоял у окна своего заведения на стрёме.

Мы подошли к нему. Отряд немецких солдат на улице находился в состоянии полного беспорядка, сопровождавшегося криками и неразберихой. Затем все они общим скопом побежали за сержантом, который повел их за угол, и они скрылись из виду.

«Уходите, сейчас самое время!», прошептал табачник, тревожно их поторапливая.

И мы так и сделали, выбежали за дверь и помчались по этому узкому проулку туда, где Ван Хельсингс нырнул в шикарный польский Fiat 508, за который мой бывший сосед по квартире, Уиндэм Стэндинг, отдал бы свои напольные часы с гирями.

Но теперь перед нами встала следующая проблема. Как выбраться из Брашова? Мы понимали, что наверняка будет объявлена тревога, и дороги будут тщательно проверяться, и у солдат, скорее всего, на руках будут наши имена и описания. Положение наше было неприятным и затруднительным.

ВЫДЕРЖКИ ИЗ ДНЕВНИКА НЕУСТАНОВЛЕННОГО ЛИЦА

(Перевод с немецкого)

…его не сложившаяся личная жизнь. Ева требует замужества. Герр Вольф пытался объяснить ей, что у него другая жена — Германия! Но Е.Б. хочет детей. А герр Вольф предпочел бы их не иметь, особенно если существует такая возможность, что они станут похожими на свою мать. Она покорна и податлива, как воск, и герр Вольф способен придавать ей любую форму по своему желанию, и она поддается этому, даже желает этого. Моя милая Овечка[43] — прекрасная спутница, но ее кровь не должна передаваться по наследству. И герр Вольф уверен, что и его собственная кровь уже так давно заражена этой встречей, что оставила в душе его ожог.

6 июня.

Герру Вольфу нужны еще желудочные таблетки против выделения газов, а также Нео-Баллистоль[44]. Нужно напомнить об этом CS[45].

Свежий анекдот — от HL.

Раввин и католический священник живут напротив друг друга и постоянно соперничают друг с другом. И вот как-то раз священник покупает себе новый Mercedes 260. Раввин видит это, продает свой Форд и покупает новый Роллс-Ройс. Священник видит Ройс и приводит свою паству, и они целый час трижды обходят Мерседес крестным ходом с песнопениями. Раввин призывает на помощь синагогу, собирает своих людей, и они обходят Ройс целых пять раз, распевая молитвы два часа.

Священник видит всё это и окропляет свой Мерседес святой водой. Тогда раввин обрезает три дюйма выхлопной трубы Роллс-Ройса. Ха-ха-ха. Очень смешно.

Нужно найти более подходящего партнера для Блонди [овчарка Гитлера]. Овчарка-жених GT не проявил к ней интереса после того, как Блонди оскалила на него зубы при первом же его появлении.

D подарил герру Вольфу новую картину [Франца] фон Штука. Очень экспрессивно и вдохновляюще.

Прошлым вечером еще один частный показ фильма — «Белоснежка и семь гномов». (Подумать только, что этот Дисней вытворяет со своей анимацией! Она намного превосходит то, что могут передать актеры. Гномы просто потрясающие! Можно только представить себе, что г-н Дисней мог бы сделать с «Песней о Нибелунгах»…

«Зигфридом»… — Нужно сказать G [Геббельсу?], чтобы он привлек его к реализации этого проекта после войны. У г-на Диснея наверняка немецкая кровь. Скажу HH [Гиммлеру] провести исследования по этому вопросу).

Подготовка плана «Барбаросса» продолжается ускоренными темпами, а тем временем не оснащенные всем необходимым британцы вытесняются из Сирии и Ирака. Чертовы мелкие войнушки следуют одна за другой. Гегемония пьяницы Ч [Черчилля] на Ближнем Востоке заканчивается. Японцы заставили американцев обратить все свое внимание на Тихий океан, что отвлекло огромные ресурсы от Европы, в нашу пользу.

Но за общим ходом этой войны и помимо нее есть еще Мрачная Тень, нависающая над плечом герра Вольфа, и он ожидает новостей из Брашова.

Герр Вольф не может сосредоточиться. Его разум не находит себе покоя, он в состоянии душевного возбуждения и смятения из-за поимки Существа. Эта неспособность сконцентрироваться стала даже мешать на фоне нынешнего вихря событий и активной деятельности окружающих. Возможность того, что такое Существо действительно существует, поражает разум, зароняя в нем сомнения тем фактом, что такие сверхъестественные существа еще существуют среди нас, смертных. Может быть, есть и другие? Не обязательно такого же биологического вида, как это Существо, но какие-нибудь другие создания из древних мифов и легенд. Возможно, наконец, будет доказано, что Древние Нордические Боги на земле действительно существовали. Подумать только, могучий Тор — возможно, вовсе не сказки, которые рассказывают детям, а такая же наша история, как Хлотарь, Одилон и Оттон Великий.

«Что за дьявольское искусство за этим кроется? Что за магия пробудила эти силы?»

Но герр Вольф — сторонник презумпции[46]. Необходимо провести расследование, строгое и тщательное, дабы подтвердить, истинно ли наше открытие. Уже отданы соответствующие распоряжения, и результаты этого анализа будут вскорости и оперативно ему доложены.

И все же…

ОТРЫВОК ИЗ НЕОПУБЛИКОВАННОГО РОМАНА ЛЕНОРЫ ВАН МЮЛЛЕР «КНЯЗЬ-ДРАКОН И Я»

Лошадь была старой, с настолько провисшей спиной, что брюхо ее почти касалось земли. Она медленно, едва-едва тащилась вперед. В старой гриве ее видны были проплешины, там, откуда волосы несчастной клячи просто сбежали — возможно, надеясь добраться куда-нибудь, в какое-нибудь любое другое место, быстрее, чем эта улитка с копытами. Жалкое животное плелось с опущенной вниз головой, усталое, полуслепое, или же ему, возможно, уже просто надоел один и тот же маршрут, по которому оно тащилось уже сотни раз.

Крестьянин был под стать своей лошади — старый, сгорбившийся, жизнь так сильно согнула ему плечи, что для того, чтобы увидеть, что впереди, ему приходилось вглядываться вверх из-под зарослей густых бровей. Его седые волосы были похожи на груду стальных стружек. Выступ у него между плеч лишь подчеркивал искривленную линию его стариковского позвоночника.

Лошадь неторопливо переставляла копыта одно за другим. И когда она медленно поползла по Брашову, доставляя заказ, вокруг крытой повозки стали вертеться дети, кружа вокруг извозчика и его пестрой старой клячи и издеваясь над ними обоими. Старик не прогонял их; это были дети крестьян и торговцев, которым он еженедельно привозил свою картошку, и эти его покупатели были единственной «родней», у него оставшейся, помимо верной его клячи.

Тише едешь — дальше будешь, и пусть ехал он медленно, но, тем не менее, доехал, куда нужно, а только это и было главным. Картошка не портится и не тает на солнце. Плюс минус пара часов для клубней не имели никакого значения. Кроме того, и природные циклы тоже медленны и устойчивы; это известно всем, кто возделывает землю.

Крестьянин Волара представлял собой хорошо знакомую картину для румынских часовых, стоявших на посту на окраине города. Старик усмехнулся тому, что никому из солдат не пришло в голову поинтересоваться, почему это крестьянин, торгующий картошкой, выезжает из города с повозкой, полностью груженной картофелем, а вовсе не с пустой. Если бы его остановили, то у него была заготовлена про запас ложь: это семенной картофель, и из серо-коричневой его кучи выглядывали проросшие глазки, похожие на желто-зеленые иглы дикобраза.

Поездка в город от его хозяйства до рынка и обратно занимала у его старой кобылы Цинцинеллы три часа. Иногда больше.

И вся эта поездка стала для Люсиль с Харкером настоящим мучением. И когда эта старая колымага, наконец, остановилась возле такого же старого и полуразвалившегося сарая, они оба выскочили из кучи картошки, под которой лежали, как два черта из табакерки на пружинах.

Оба они были покрыты грязной землей, черными, как трубочисты, с ноющими от боли суставами из-за того, что им пришлось так долго лежать неподвижно. Не помогло и то, что рессоры повозки были разбиты еще в те времена, когда лошадь была еще жеребенком; каждый камешек и колдобина на дороге наносили им синяки и ушибы.

Ее такому же грязному отцу пришлось помогать вылезти из повозки. Он едва мог ходить, и Харкер подставил старику плечо, поддерживая его, как помогают подвыпившему другу.

«В жизни больше не взгляну на картофельные вареники», заявила Люсиль.

Пока они отряхивались, из сарая вышла Анка. Одна рука у нее висела на кое-как сделанной перевязи.

«Отлично», сказала она им. «Вам удалось миновать блокпосты».

Она повернулась к вечернему солнцу, садившемуся за гребни гор и уже готовому скрыться из виду.

«Как только солнце сядет, наши люди отвезут вас к Черному морю. Оттуда вы сможете отправиться в Россию».

«Мы не намерены сбегать отсюда», сказала Люсиль с оттенком тона, не допускающего возражений. «Мы возвращаемся обратно. В замок».

«Зачем это, интересно?», спросила Анка.

«Чтобы спасти наших товарищей», ответил Ван Хельсинг. Он двинулся было к Анке, чтобы осмотреть ее руку, но она оттолкнула его, нахмурившись.

«Я должен освободить Ренфилда», добавил Харкер.

«А вместе с ним и чудовище?», спросила Анка.

«Он сражался вместе с нами», сказала ей Люсиль. «За нас».

«Но не со мной и не за меня», сказала Анка.

«Мы надеялись, что вы поможете нам», сказал Ван Хельсинг Анке. «Людьми, оружием».

«Только не для того, чтобы спасать вампира. Что касается остальных, это безнадежно». Анка была непреклонна.

«А как же Павел, Фаркаш? Это же ваши люди», сказал ей Харкер.

«Они знали, чем рискуют». Анка отвернулась, не в силах посмотреть им в глаза.

«Ну что ж, за сержанта Ренфилда я несу личную ответственность, и я намерен вытащить его из этой тюрьмы». Молодой Харкер стиснул зубы, и теперь уже не по-мальчишески.

Старик-крестьянин отвез повозку в сарай и отвязал свою старую клячу.

Анка отвела Люсиль, ее отца и Харкера в рядом стоявший дом. Это был маленький каменный домик, в котором, похоже, была лишь одна комната, с железной печкой в углу и кроватью напротив, у стены. Сквозь грязноватое окно Люсиль смогла разглядеть сортир на заднем дворе.

Отец ее стал возражать Анке: «Знаю, у вас личная неприязнь к Князю Дракуле», начал он. «Но разве нельзя забыть о ней, на время, пока мы сражаемся с гораздо более грозным противником? Использовать его, как винтовку. Вы же не питаете ненависти к какой-нибудь пуле, убивающей немца».

«Не пытайтесь сбить меня с толку своей философией», сказала ему Анка. «Он — чудовищное отродье, противное и человеку, и Богу. Пусть гниет там, в этом замке, который сам и построил».

«В таком случае мы получим помощь у кого-нибудь другого», сказала Люсиль. Но где взять эту помощь, она понятия не имела. Она чувствовала, что надежда покидает ее, как вода, утекающая в канаву.

«Где?», спросил Харкер, вечный Капитан Очевидность.

«У меня есть кое-какие идеи на сей счет», сказал Ван Хельсинг. Люсиль и Харкер повернулись к нему с надеждой в глазах.

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

ДАТА: 10 ИЮНЯ 1941 ГОДА.

КОМУ: ОБЕРГРУППЕНФЮРЕРУ СС РЕЙНХАРДУ ГЕЙДРИХУ, РСХА.

ОТ: МАЙОРА СС ВАЛЬТРАУДА РЕЙКЕЛЯ.

КОПИЯ: ГЕНРИХУ ГИММЛЕРУ, РЕЙХСФЮРЕРУ СС.

ДОПРОС, ПРОВЕДЕННЫЙ МАЙОРОМ В.РЕЙКЕЛЕМ, СПЕЦИАЛИСТОМ ПО ДОПРОСАМ ЕФРЕЙТОРОМ ШРЕКОМ И ЛЕЙТЕНАНТОМ ГУТОМ. Также присутствует ведущий протокол ротный писарь.

Происходящее записывается на 35-миллиметровую кинокамеру военным кинооператором.

СТЕНОГРАММА ДОПРОСА:

Допрашиваемый прибит к стене камеры большими железнодорожными костылями, вбитыми в ладонь каждой руки, таким образом, что ноги его не касаются пола. В качестве дополнительной меры предосторожности ноги скованы цепью с кольцом, закрепленном в полу.

Это было сделано, пока допрашиваемый находился без сознания, предположительно в результате воздействия солнца.

Перед допрашиваемым сооружен и установлен небольшой деревянный помост высотой сорок пять сантиметров. Он позволяет приближаться к висящему телу и осматривать допрашиваемого. С лица допрашиваемого и с частей его тела, не прикрытых одеждой, свисает обожженная кожа. Полоски этого эпидермиса были удалены, равно как и образцы его живой ткани. Эти образцы направлены в Берлин для анализа.

Во время этой процедуры допрашиваемый пришел в сознание.

МАЙОР Р.: Мне трудно поверить, что вы тот, за кого вас принимают. Возможно, стоит проверить?

Ефрейтор Ш. получает указание майора покинуть помещение для допросов.

Майор Р. рукояткой своего кинжала СС пытается открыть допрашиваемому рот, чтобы осмотреть зубы. Допрашиваемый сопротивляется — успешно.

МАЙОР Р.: Не вижу клыков. Вы способны превращаться в летучую мышь? У меня так много вопросов. И мы получим ответы на все из них. В конечном итоге.

Вопросы эти из списка, присланного из Берлина.

МАЙОР Р.: Но сначала мы проведем над вами опыт.

Входит ефрейтор Ш., таща за собой одного из схваченных местных повстанцев. Этот заключенный называет себя только по имени — «Павел». Он был подвергнут интенсивному допросу и физически изнурен, потеряв в ходе допроса один глаз. Похоже, это отверстие чем-то прижгли. Несмотря на это, он все же слабо пытается сопротивляться.

МАЙОР Р. (обращаясь к допрашиваемому): Легенда гласит, что вы реагируете на вкус крови.

Допрашиваемый не отвечает. Майор Р. передает свой кинжал ефрейтору Ш.

Допрашиваемый пытается вырваться из оков, что-то кричит в знак протеста. Ревет что-то неразборчивое.

Ефрейтор Ш. берет одной рукой за волосы задержанного, называющего себя «Павлом», и оттягивает ему голову назад, обнажая горло.

Заключенному «Павлу» перерезается горло. Начинается кровотечение. Ефрейтор Ш. удерживает заключенного за волосы так, чтобы голова его находилась в вертикальном положении. Кровь стекает в оловянную чашу лейтенанта Г. Крови заключенного значительно больше, чем может уместиться в бокале. Кровотечение продолжается еще некоторое время, пока не наступает смерть. Труп бросают на пол. Сосуд с кровью передается майору.

Майор Р. поднимается на деревянный помост и подносит сосуд с кровью к лицу допрашиваемого. Майор Р. приказывает кинооператору подойти поближе. Оператор предлагает вместо этого сменить объективы. Предложение принимается.

Допрашиваемый отворачивается от кубка с кровью. Но он действительно демонстрирует непроизвольную реакцию. Глаза допрашиваемого наливаются кровью, что вызвано внезапным увеличением в объеме капилляров глазных яблок. Клыки его верхней челюсти удлиняются на три-пять сантиметров; но в тот момент точно измерить их должным образом было невозможно. Похоже, они не растут, а выдвигаются из области альвеол.

Допрашиваемый пытается увернуться от кубка, вырваться из своих оков, и расшатывает один из костылей, которыми он прикреплен к стене. Левый.

МАЙОР Р.: Да, mirabile dictu [невероятно (лат.)], настоящий вампир. Фюрер будет доволен.

Майор Р. сходит с помоста. Ефрейтор Ш. получает приказание подправить ослабший костыль. Ефрейтор Ш. поднимается на деревянный помост с молотком в руке.

С громким, каким-то животным криком, допрашиваемый вырывает из стены свою левую руку с костылем в ней, переворачивает ее тыльной стороной и вонзает этот самый костыль ефрейтору Ш. в правую глазницу.

Ефрейтор Ш. отвечает на это собственным очень громким криком и прикрывает рану руками, из-за этого роняя молоток.

Допрашиваемый вытряхивает из руки костыль и этой высвободившейся конечностью пытается вытащить второй, удерживающий в стене его правую руку.

Ваш покорный слуга шифровальщик наблюдает за происходящим из смотрового окна за пределами камеры.

Майор Р. подходит к противоположной стене помещения для допросов и открывает ставни, установленные недавно, специально на случай подобных непредвиденных обстоятельств.

В камеру хлынул солнечный свет. Допрашиваемый оказывается залит ослепительно яркими лучами. Он отскакивает, вскрикивает, похоже, от боли и прикрывает глаза свободной рукой.

Майор Р. поднимает брошенный молоток и подбирает вырванный костыль. При содействии лейтенанта Г. они с большим трудом отрывают свободную руку допрашиваемого от лица и прибивают ее к стене. Кинооператора также призывают на помощь, и после неоднократных приказов майора Р. он подчиняется.

Майор Р., в конце концов, пронзает руку допрашиваемого костылем, заново прибивая ее к стене. Настойчиво и энергично.

После того, как допрашиваемый обездвижен, ставни закрываются.

Кожа допрашиваемого обуглилась, наблюдается дым.

Ефрейтор Ш., продолжая кричать, удаляется из камеры. Оператор, покинувший камеру, возвращается на свое место, продолжать снимать. Майор Р. приказывает прекратить съемку.

МАЙОР Р. (обращаясь к кинооператору): Проявите пленочку как можно быстрее. Вы лично. Никто не должен об этом знать. Никто. Любого, кто нарушит секретность, постигнет участь вот этого.

Майор указывает на труп назвавшегося «Павлом».

МАЙОР Р. (обращаясь к расшифровщику): Пленка должна быть немедленно отправлена в Берлин: негатив и один экземпляр расшифровки. Второй экземпляр передадите мне. И ваши записи должны быть уничтожены в моем присутствии. Понятно? И постарайтесь сделать всё как следует, наилучшим образом. Помните, всё это будет смотреть и читать Фюрер. Лично сам Гитлер.

Труп выносят. Помещение тщательно запирается.

ИЗ ВОЕННОГО ДНЕВНИКА ДЖ. ХАРКЕРА

(Расшифрованная стенография)

11 ИЮНЯ 1941 ГОДА.

Эта старая карга Анка несколько смягчила свое жесткое неприятие задуманной нами операции и помогла нам с транспортом. На этот раз мы двинулись в путь на тракторе с прицепом. В отношении «комфорта» это был шаг вперед: мы не были погребены под грудами картошки, и трактор двигался намного быстрее скаковой фаворитки нашего прошлого фермера. Ван Хельсинг не сказал нам, куда мы направляемся, но, не имея никакого собственного плана, я на это согласился.

Мы остановились у подножия нависших над нами Карпат, где под отвесным обрывом примостился еще один каменный домик, задняя часть которого находилась прямо внутри горы. Там нас снабдили походными рюкзаками, крепкими ботинками и необходимой одеждой для подъема в горы. Также нам были выданы дополнительные боеприпасы:

Люси — для Люгера, а мне — новый Томпсон, заменивший тот, который я вынужден был бросить в Сфынту-Георге.

Поесть нам подала маленького роста полненькая женщина, розовощекая и с венчиком белокурых волос, неопределенного возраста, где-то между двадцатью и сорока годами. Я уже забыл, когда я ел в последний раз, так что я сожрал гораздо больше своей доли рагу с тушеной бараниной и употребил большую часть бутылки кислого вина. Далее нам указали на одеяла на полу, рядом с железной печкой, от которой исходило успокаивающее тепло. И я погрузился в сон, словно по щелчку выключателя.

Но во снах мне являлось искаженное яростью лицо мужчины, пытавшегося меня задушить. Я несколько раз просыпался в поту, но не из-за печки. После каждого такого кошмара я снова погружался в глубокий сон, и этот ужасный цикл повторялся снова и снова, пока ослепительно яркие утренние солнечные лучи, пробивающиеся через окно, не спасли меня от себя самого.

Холодный завтрак подала нам та же женщина с ангельским личиком, и мы принялись готовиться к предстоящему путешествию. Когда мы уходили, хозяйка выбежала на улицу и почти насильно всучила каждому из нас небольшой мешок из-под муки, наполненный съестным для нашего похода.

«Тут сушеные фрукты, печенье, сыр», сказала она нам.

«Огромное вам спасибо», сказала Люси. «Не знаю даже, как вас отблагодарить».

«Остановите эту войну, пока не убили моего сына». Страстность, исходившая от этого ангельского личика, удивила меня. «Да хранит вас Господь», добавила она без всякой иронии.

И поцеловала каждого из нас в щеку. После чего мы отправились в путь по тропе, огибавшей дом с одной стороны и поднимавшейся далее по склону, извивавшемуся вверх, по направлению к возвышающимся над нами вершинам.

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

(Курьерской почтой)

ДАТА: 13 ИЮНЯ 1941 ГОДА.

КОМУ: ОБЕРГРУППЕНФЮРЕРУ СС РЕЙНХАРДУ ГЕЙДРИХУ, РСХА.

ОТ: МАЙОРА СС ВАЛЬТРАУДА РЕЙКЕЛЯ.

КОПИЯ: ГЕНРИХУ ГИММЛЕРУ, РЕЙХСФЮРЕРУ СС.

СТЕНОГРАММА ВТОРОГО ДОПРОСА.

ДОПРОС ПРОВОДИТСЯ МАЙОРОМ В.РЕЙКЕЛЕМ И СПЕЦИАЛИСТОМ ПО ДОПРОСАМ ЕФРЕЙТОРОМ ШРЕКОМ. Также присутствует ваш покорный слуга ротный писарь. Происходящее записывается на 35-миллиметровую кинокамеру военным кинооператором.

Средства ограничения движений допрашиваемого усилены. Грудь его теперь сдерживает цепь, привинченная концами по обе стороны груди к стене. На каждом запястье наручники, также прикованные к стене и прочно в ней крепящиеся. Как муха в паутине, только в стальных оковах. В ответ на ваш вопрос о безопасности: доступ к камере допрашиваемого ограничен, и большая часть нашего подразделения даже не знает ни о присутствии допрашиваемого, ни о самом факте его существования.

МАЙОР Р.: Ефрейтор, вы можете отказаться от участия в допросе. Вижу, что вы еще не оправились от ранения. И ваше поврежденное из-за потери глаза зрение — вполне достаточные основания для того, чтобы сделать небольшую передышку.

Рана на лице ефрейтора прикрыта серой тканевой повязкой.

ЕФРЕЙТОР Ш.: Мне достаточно и одного глаза, я справлюсь, г-н майор. И мне не терпится вам помочь. Очень не терпится.

Последняя фраза обращена допрашиваемому, который выглядит весьма изнуренным и ослабшим, но непокоренным. С момента последнего облучения солнечным светом у допрашиваемого появилась белая прядь в волосах, похожая на молнию в ночном небе. Объект не реагирует на издевательства и угрозы ефрейтора. Лишь по его глазам, внимательно следящим за каждым нашим движением, можно понять, что он в здравом сознании.

МАЙОР Р. (обращаясь к допрашиваемому): Руководство потребовало провести дополнительные тесты. Надеюсь, вы не возражаете. Ха, вру. На самом деле, надеюсь, вы будете как раз таки против, хотя бы только из-за ефрейтора.

Майор Р. достает из ранца связку чеснока. И сует ее допрашиваемому в лицо. Допрашиваемый никак не реагирует.

МАЙОР Р.: Чеснок на вас не действует?

ДОПРАШИВАЕМЫЙ: Крестьянские суеверия. Приберегите его для своего гуляша.

Майор Р. выбрасывает чеснок в сторону. Из этого же ранца он извлекает деревянное распятие — грубой ручной работы фигурку Иисуса, вырезанную из какого-то светлого дерева и прибитую медными гвоздями к кресту из дерева более темного цвета, размерами примерно двенадцать сантиметров на тридцать.

Этот предмет также подносится к лицу допрашиваемого на расстоянии ширины ладони. Допрашиваемый спокойно осматривает предмет.

ДОПРАШИВАЕМЫЙ: Будет ли кощунством предположить, что в тех обстоятельствах, в которых я в данный момент оказался, я могу испытывать огромное сочувствие к этому бедняге?

МАЙОР Р: Значит, Крест нашего Спасителя не вызывает у вас страха и отвращения?

ДОПРАШИВАЕМЫЙ: Только носитель такового. Боюсь, развеяно еще одно суеверие. Выдуманное церковью, пытающейся изобразить, что она способна повелевать тем, что ей абсолютно не подвластно. Они всегда так действуют. Чтобы хоть как-то унять страхи толпы, которой они не в силах ничем помочь.

МАЙОР Р.: Тогда, полагаю, и святая вода тоже не даст ожидаемых результатов.

С этими словами майор Р. брызнул водой из бутылочки в лицо допрашиваемому.

ДОПРАШИВАЕМЫЙ: Освежает, но не более. Если б вы набрали этой святой воды целую ванну, и позволили бы мне ее принять, я был бы вам крайне признателен.

МАЙОР Р.: Любопытно…

Майор внимательно изучает допрашиваемого в течение примерно трех с половиной минут.

МАЙОР Р.: А вот все эти легенды… Скажите, вы можете превращаться в туман, просачиваться в таком виде под дверями и через тончайшие щели в окнах? Превращаться в летучую мышь, летать? Полагаю, нет. В противном случае вы бы наверняка уже это сделали и сбежали.

ДОПРАШИВАЕМЫЙ: Может, дело в том, что я задержался здесь, чтобы насладиться столь благородным и изысканным общением с вами?

МАЙОР Р.: Рассказывают и многое другое. Что вы бессмертны. Что вас не берут пули и ножи.

Майор Р. вытаскивает из ножен свой кинжал. Другой рукой он достает пистолет — Маузер Schnellfeuer M712.

МАЙОР Р.: Что из этого проверим первым?

ЕФРЕЙТОР Ш.: Позвольте мне! Г-н майор, разрешите мне. Прошу вас наградить меня таким позволением.

МАЙОР Р.: Полагаю, это вполне справедливо. Хорошо. Но только слишком не увлекайтесь. Может оказаться, что это лишь еще одна романтическая басня, а у нас приказ сохранить ему жизнь.

ЕФРЕЙТОР Ш.: Только боль, г-н майор. Только боль, клянусь вам.

Майор Р. передает кинжал и пистолет ефрейтору. Ефрейтор Ш. подходит к допрашиваемому, поднимается на деревянный помост и подносит кинжал к глазу допрашиваемого.

Тот невольно пытается уклониться, но вскоре его голова ударяется о стену.

МАЙОР Р.: Только не в глаза, ефрейтор. Я понимаю ваше желание поквитаться, но… Конечности, если вам так этого хочется.

Два выстрела. Быстрых, один за другим. Два удара кинжалом. Равномерно распределенных по всем четырем конечностям. Правая рука: колотая рана в области бицепсов между плечом и локтем. Левая рука: пулевое ранение в предплечье. Правая нога: колотая рана в верхней части бедра. Левая нога: пулевое ранение в икру.

Допрашиваемый реагирует сдавленным криком.

Майор Р. внимательно изучает лицо допрашиваемого.

МАЙОР Р.: Он испытывает боль. Отлично, будем иметь в виду.

Засовывая пальцы в отверстия вокруг ран в одежде допрашиваемого, майор Р. разрывает ткань вокруг поврежденных участков.

Майор Р. подзывает кинооператора, чтобы тот снял пораженные участки с близкого расстояния.

Раны по существу не кровоточат. Из отверстий сочится лишь немного темно-красной, почти черной вязкой жидкости. Раны быстро затягиваются и, похоже, тут же начинают заживать. На это уходит около сорока семи минут. Еще за двадцать три минуты образуется и исчезает рубцовая ткань. Слышно, как оператор бормочет себе под нос молитвы, меняя кассеты.

МАЙОР Р.: Вы это сняли? Да? Фюрер будет очень доволен. Очень, очень доволен.

Допрашиваемый с бешеной злобой смотрит на майора — только так можно описать его взгляд.

ПРИМЕЧАНИЕ МАЙОРА РЕЙКЕЛЯ:

В ответ на ваш вопрос в вашем последнем послании о способности этого Существа к трансформации: думаю, если бы вампир мог превращаться в летучую мышь, он бы это уже сделал и улетел — окна и даже решетки камеры не способны стать преградой для подобной твари.

Также, согласно вашему запросу, постоянное наблюдение за объектом не выявило наличия каких-либо пищеварительных процессов, мочеиспускания или чего-то подобного.

Но время покажет.

ИЗ ВОЕННОГО ДНЕВНИКА ДЖ. ХАРКЕРА

(Расшифрованная стенография)

13 ИЮНЯ 1941 ГОДА.

Этот горный поход был, конечно же, несколько более толковым, чем наши с Ренфилдом и тем громоздким передатчиком хождения по мукам после нашего катастрофического приземления на парашютах в Румынии. Ван Хельсинг был превосходным проводником, он хорошо знал Карпаты, так как изучал горные растения, используемые в народной медицине. Через каждые несколько ярдов на склонах гор он умудрялся находить растение, заслуживающее внимания. Над «поясом можжевельника» (как он его назвал) он показал нам иван-чай, ландыши, голубику, первоцвет и еще какое-то растение, под названием «исполнение желаний».

Может, он и был лет на 50 или 60 старше меня, но глаза у него были такими же острыми, как у юноши. Он замечал то одну птицу, то другую, указывая на них мне, потому что сам я даже не смог бы их заметить. А Люси оказалась настоящим орнитологом, узнавая и называя каждую птицу. Так я познакомился с местной синицей, дятлом, зуйком (или ржанкой), жаворонком и, кажется, с величественно летевшим горным орлом, парившим в воздушных потоках высоко-высоко у нас над головами.

Профессор, задрав голову, любовался на парящих хищных птиц. «Когда я был молод и резв на ногу», сказал он мне, «я часто бродил по этим горам не только для удовольствия, но и для собственного назидания, учась у природы».

«Если темп, который вы задали сейчас, когда вы стары и немощны, является каким-то показателем, я бы не выдержал с вами и мили в те времена», заметил я, и я совершенно серьезно так считал. Лодыжка у меня до сих пор еще болела после того случая, когда я, споткнувшись, грохнулся в брашовском переулке, но я не жаловался вслух на болезненные ощущения. Недостойно это делать молодому человеку, когда рядом женщина со стариком, стоически продолжавшие двигаться вперед.

Мы редко делали привалы, ели и утоляли жажду на ходу. Но чем выше мы поднимались, тем воздух становился разрежённее, и вскоре даже стойкий старик стал искать место для ночлега.

Я приставал к профессору с вопросами по поводу того, куда мы направляемся и для чего, но он помалкивал об этом, сказав только, что мы ищем помощи, чтобы организовать вызволение наших товарищей. Как и где мы найдем единомышленников в этих пустынных горах, я не мог себе представить.

Местом нашей ночевки стал небольшой отлогий уклон с одной стороны огромной скалы с выступом из сланцевых пород. Мы развели небольшой костер и разложили одеяла. Ван Хельсинг повеселил нас рассказом о своих поисках гробницы Аттилы: якобы и этот вождь гуннов, и его сокровища были некогда зарыты именно в этих горах, а все те, кто копал его могилу и погребал его, по преданию были казнены, чтобы скрыть место захоронения. Аттила, по слухам, был погребен в трех гробах: в первом — из золота, втором — из серебра и последнем — железном. Самая заманчивая на свете приманка для кладоискателей, охотников за сокровищами и историков. Они так и не нашли эту гробницу, и его, похоже, до сих пор интриговала версия, что, возможно, она действительно существует. Он кратко поведал нам биографию человека, которого называли «Бичом Божьим» («Наказанием Господним»), и которому воевать доставляло наслаждение.

Люси молчала на протяжении всего нашего восхождения, это было странное молчание для такой обычно прямолинейной и падкой на резкое словцо девушки.

Мы поужинали содержимым мешков с мукой, которыми снабдила нас карга. Увесистый лимонный пирог был просто восхитительным, сочным и с исключительно точно рассчитанным балансом кислого и сладкого.

Старик поел и тут же уснул, как убитый, со звучным и громким храпом, напоминавшим рев какого-то рыскающего в ночи животного. Я выразил свое беспокойство тем, что какой-нибудь ночной зверь может ошибочно принять его храп за брачный зов, но Люси не клюнула на мою уловку с намерением втянуть ее в разговор.

Тогда я осторожно подсел к ней, когда она задумчиво бросала себе в рот кусочки сушеного инжира, которые подсунул ей отец. Я знал, что ее тяготило, отчего она была такой мрачной и подавленной «Ты тревожишься за него», сказал я.

«Я знаю своего отца», сказала она. «Утром он опять погонит нас вперед до изнеможения. Он говорил мне, что женился на моей матери из-за того, что она была первой женщиной, которая от него не отставала и поспевала за ним нога в ногу, когда он шел по улице».

«Ты знаешь, кого я имел в виду», продолжал я.

«Это не твое дело».

«Ох нет, моё. С того дня, как мы с тобой повстречались», сказал я. «Но я бы не стал за него особо беспокоиться. В конце концов, он бессмертен».

«Не совсем. Спроси об этом моего отца. И думаю, бессмертие не обязательно плюс, когда ты под пытками».

«Согласен». Это навело меня на мысли о том, что сделали эти немецкие сволочи с Ренфилдом, чтобы заставить его заговорить.

«Извини», сказал я.

«Тебе не за что извиняться. Превратности войны и всякая такая фигня».

«Есть за что», сказал я. «Я должен был тщательней присматривать за бедным сержантом Ренфилдом. Он, несчастный полоумный, попал в плен, находясь под моим командованием, бедный, бедный Ренфилд».

«Сражаясь за спасение моего народа». Она положила свою руку на мою. «Мне пришлось узнать, и уже давно, что, сражаясь на войне, мы теряем людей. И нельзя позволить этим утратам остановить борьбу. Всех спасти невозможно, и если пытаться это сделать, это ни к чему не приведет, можно проиграть. Мы должны продолжать сражаться. Слишком многое поставлено на кон, чтобы прекратить борьбу».

«Конечно». Я схватил ее руку, и она посмотрела мне в глаза. «И мы спасем наших друзей. Обещаю».

Она кивнула и вернулась к своей скудной трапезе. Мои слова показались пустыми даже мне самому.

ВЫДЕРЖКИ ИЗ ДНЕВНИКА НЕУСТАНОВЛЕННОГО ЛИЦА

(Перевод с немецкого)

…не могу поверить в то, что Нацистская медицинская ассоциация в очередной раз не смогла разработать такой анализ крови, который способен выявлять малейшие примеси еврейской крови. Семь лет — и все безрезультатно! Ученые? Идиоты! Нота бене: может, поручить барону фон Ф заняться этими исследованиями. Пока что он не обнаружил ничего существенного в образцах, взятых у погибших в поезде под Брашовым и в образцах кожи, собранных в замке Бран.

15 июня.

На обед запеченная картошка в мундире и льняное масло с прекрасным салатом из помидоров. Сейчас начало сезона, и помидоры придают необычайно пикантный вкус.

Закажем на ужин спагетти — любимое блюдо герра Вольфа. Оно напоминает ему о днях и ночах, проведенных в том кабачке, «Osteria Bavaria». Маленький внутренний дворик, выкрашенный в помпейский красно-оранжевый цвет, это маленькое святилище в дальнем углу, где герр Вольф и его соратники, простые и скромные люди, обсуждали Спасение Германии, Преобразование Мира. И сейчас мы реализуем именно Это. Некоторые считают, что герр Вольф жаждет реванша за свое скромное происхождение, за то, как с ним обращались в те ранние годы. О-о, как теперь, наверное, содрогаются эти негодяи, как они дрожат, но в сердце Его нет таких низких и жалких чувств! Он просто выполняет свое Предназначение, предписанное ему богами.

У Герра Вольфа приступ метеоризма[47]. К сожалению, таблетки доктора Костера против газов не помогли облегчить дискомфорт. И какой дискомфорт!

Блонди приняла ухаживания Харраса, овчарки! У герра Вольфа большие надежды на появление щенков в ближайшем будущем, хотя бы ради того, чтобы продолжить великолепную родословную Блонди.

У Герра Вольфа есть еще одно основание для радости. Сидя во мраке своего частного кинозала вместе с HH [Гиммлером] и наблюдая за кадрами из Румынии, он так зачарованно смотрел на экран, что его горячий шоколад остыл, а взбитые сливки превратились в какую-то белую слизь, и он на некоторое время даже позабыл о своей желудочной колике. Врачи тоже идиоты!

Тестирование на чесноке и религиозных предметах познавательно, но герру Вольфу это не интересно, сказки все это и религиозный мусор. А вот свойства быстро исцеляться, наблюдавшиеся в ответ на удары ножом и выстрелы, — это нечто такое, что способно перевернуть мир.

БЕССМЕРТИЕ!

Сначала у герра Вольфа возникли идеи создать бессмертную армию. Герр Вольф, как Вотан, Бог Войны, поведет за собой армию мертвецов. Солдат, каждый из которых обладает силой десятерых человек, как показала первая пленка. Солдат, которые неуязвимы для пуль, штыков, болезней. (Ох уж, эти болезни, это настоящая зараза! Именно они истощают наши силы). Против них будут бессильны даже газовые атаки! Жертвой одной из них на войне стал и сам герр Вольф. И он никогда не забудет перенесенных страданий.

Но после некоторых дальнейших размышлений эта идея создания армии сверхлюдей вскоре поблекла.

Бессмертие — это нечто такое, что нельзя раздавать каждому желающему прохожему или обычному солдату, как фляги или ранцы. Даже элитным войскам.

Бессмертие — это сила и власть. Сферы, недоступные мелкому средненькому человечку.

Кто должен владеть таким божественным даром?

Ответ ясен.

Но сначала — передается ли это свойство другим? На этот вопрос нужно получить ответ.

А затем изучим возможности.

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

(Доставлено спецкурьером)

ДАТА: 16 ИЮНЯ 1941 ГОДА.

КОМУ: ОБЕРГРУППЕНФЮРЕРУ СС РЕЙНХАРДУ ГЕЙДРИХУ, РСХА.

ОТ: МАЙОРА СС ВАЛЬТРАУДА РЕЙКЕЛЯ.

КОПИЯ: ГЕНРИХУ ГИММЛЕРУ, РЕЙХСФЮРЕРУ СС.

СТЕНОГРАММА ТРЕТЬЕГО ДОПРОСА.

ДОПРОС ПРОВЕДЕН МАЙОРОМ В.РЕЙКЕЛЕМ И СПЕЦИАЛИСТОМ ПО ДОПРОСАМ ЕФРЕЙТОРОМ ШРЕКОМ. Также присутствует ротный писарь. Происходящее записывается на 35-миллиметровую кинокамеру военным кинооператором.

Допрашиваемый на вид кажется гораздо более измученным, чем прежде. Когда мы вошли, он с трудом смог поднять голову.

Майор Р. обращается к ефрейтору Ш., у которого отсутствующий глаз теперь прикрыт черной повязкой. Майор Р. машет ему бумагой — полученным сообщением.

МАЙОР Р.: От самого фюрера, ефрейтор! Нашего Фюрера!

Ефрейтор Ш. вытягивается в струнку по стойке смирно.

МАЙОР Р.: Ефрейтор, как лично вы готовы доказать свою преданность Фюреру?

ЕФРЕЙТОР С.: Я готов отдать жизнь за него. За Германию.

МАЙОР Р.: Возможно, именно это вам и придется сделать.

На лице ефрейтора Ш. заметно удивление.

ЕФРЕЙТОР Ш.: Умереть… г-н майор?

МАЙОР Р.: …и возродиться к жизни бессмертным. Подумайте об этом, ефрейтор. Неуязвимым для пуль! Сильнее, чем сейчас, хотя вы и сейчас сильный! Вы сами лично являлись свидетелем таких способностей.

ЕФРЕЙТОР Ш.: Каким образом, г-н майор?

МАЙОР Р.: Сделайте так, чтобы вампир вас укусил.

ЕФРЕЙТОР Ш.: Укусить? Меня, г-н майор?

МАЙОР Р.: Именно так и передаются такие способности. Сможете сделать это ради своей страны? Ради своего Фюрера? Вы же храбрый человек?

ЕФРЕЙТОР Ш.: Так точно, г-н майор.

МАЙОР Р.: Даже спрашивать вас об этом означает оскорбление вашей храбрости. Конечно, вы храбры. Именно так я и сказал Гиммлеру.

ЕФРЕЙТОР Ш.: Гиммлеру, г-н майор?

МАЙОР Р.: Да, Шрек, ваше имя теперь известно в залах и коридорах самой Рейхсканцелярии. И скоро вы будете удостоены чести стать героем Отечества, ефрейтор.

Или мне лучше сказать — Сержант?

Ефрейтор, или теперь уже сержант Ш. с трепетом переваривает эту информацию, что-то бормоча дрожащими губами, а майор Р. тем временем подходит к допрашиваемому.

МАЙОР Р.: Вы голодны, друг мой? Давно уже, наверное, ничего не ели? Возможно, мы дадим вам что-нибудь, чтобы разогреть аппетит.

По приказу майора писарь и кинооператор покидают помещение. Майор выходит вместе с нами и запирает за нами дверь, оставляя сержанта в камере одного. Нам приказано наблюдать через решетку двери.

Допрашиваемый переводит свое внимание с майора на сержанта Ш., который поднимает стальную фомку, которую он принес с собой. Он поднимает ее над допрашиваемым, который готовится принять ожидаемый удар.

Но вместо этого сержант фомкой извлекает из стены костыли, которыми был пригвожден допрашиваемый. Также с груди допрашиваемого снимается цепь. Затем с помощью цепи и костылей его руки приковываются к стене.

Допрашиваемый падает на пол. Лодыжки его по-прежнему скованы, но допрашиваемый слишком слаб, чтобы высвободиться из них.

Сержант Ш. встает над допрашиваемым, с твердыми намерениями.

СЕРЖАНТ Ш.: Укуси меня. Сделай меня таким же, как ты.

ДОПРАШИВАЕМЫЙ: Это невозможно. Ты этого недостоин.

Сержант Ш. пинает допрашиваемого ногами.

СЕРЖАНТ Ш.: Кусай меня, говорю.

ДОПРАШИВАЕМЫЙ: Я очень разборчив относительно того, что кладу себе в рот, в отличие от такого педераста, как ты.

Сержант С. разрывает на себе рубашку, обнажая свой грозный торс. (Стоит отметить здесь, что сержант — бывший профессиональный боксер в тяжелом весе, он на голову выше большинства других мужчин и весит не менее 120 килограммов). Сержант продолжает бить допрашиваемого ногами.

СЕРЖАНТ Ш.: Кусай меня!

Допрашиваемый, похоже, ощущает боль от каждого удара, но по-прежнему отказывается покориться.

МАЙОР Р.: Покажите ему кровь. Соблазните его.

Сержанту потребовалось некоторое время, чтобы сообразить, как это сделать. Он носит на шее ожерелье — серебряные рунические литеры SS. Порвав его, сержант Ш. острием этих символов надрезает себе предплечье. Из пореза течет кровь. Наклонившись к допрашиваемому, сержант Ш. сует ему в лицо свою окровавленную плоть.

Реакция следует незамедлительно. У допрашиваемого вытягиваются клыки, краснеют глаза. Допрашиваемый смотрит на руку сержанта с чувством, которое можно описать только как голодное вожделение, но сдерживается.

СЕРЖАНТ Ш.: Пей! ПЕЙ, ЧЕРТ БЫ ТЕБЯ ПОБРАЛ!

Сержант хватает допрашиваемого за волосы, пытаясь силой ткнуть его лицом в кровь на руке.

Молниеносно, почти незаметно глазу, рука допрашиваемого вырывается и хватает сержанта за шею, обхватывая пальцами его за горло.

Допрашиваемый начинает подниматься. Сержант сопротивляется, пытаясь придавить его к полу. Несмотря на то, что вес сержанта почти вдвое, а может, и больше превышает вес допрашиваемого, последний все равно оказывается способным пусть медленно, но все-таки встать на ноги.

Сержант Ш. борется с ним, пытаясь высвободиться из удушающего захвата. Но ему это не удается, несмотря даже на то, что он сопротивляется обеими руками против одной только руки допрашиваемого. На руках сержанта проступают вены, очень выпукло и рельефно, выпирают мышцы.

МАЙОР Р.: Боритесь с ним! Сражайся же, черт, тупая дубина!

Борьба очень впечатляющая: два существа огромной силы в физической схватке не на жизнь, а на смерть.

Сержант Ш. бросает борьбу и тоже в ответ обхватывает допрашиваемого своими огромными и мощными руками за шею, пытаясь его задушить.

ПРИМЕЧАНИЕ: Во время этой борьбы серебряные руны, которые сержант по-прежнему сжимал в руке, соприкоснулись с кожей допрашиваемого, и, похоже, обожгли его. Допрашиваемый отреагировал на ожог, охнув от боли и отдернувшись.

Допрашиваемый вырывается из рук сержанта и вонзает клыки сержанту Ш. в шею в области яремной вены, которая вздулась от напряжения во время борьбы.

МАЙОР Р.: У вас получилось, сержант! Победа за нами! А теперь уходите!

Сержант Ш. бешено пытается вырваться. Но начинает слабеть по мере того, как допрашиваемый высасывает из него кровь.

МАЙОР Р.: Оторвитесь от него! Это приказ! Уходи от него, идиот!

Допрашиваемый, наконец-то, сам отрывается от сержанта. С его клыков и подбородка капает кровь. Допрашиваемый улыбается майору Р.

ДОПРАШИВАЕМЫЙ: Благодарю вас. Мне очень это было нужно.

Допрашиваемый меняется на глазах. Он больше не выглядит изможденным и изнуренным. Он бодр, выпрямился во весь рост. Он полон сил и энергии.

МАЙОР Р.: Быстрее, сержант! Быстрей!

Сержант С., значительно ослабевший в результате этого столкновения, ползет к двери. Майор Р. открывает дверь.

Допрашиваемый бросается к ней. Но его сдерживают цепи на ногах.

Майор Р. протягивает руку сержанту Ш.

Допрашиваемый, взяв в руки цепи, тянет их. Они рвутся, как будто они бумажные. Допрашиваемый прыгает к открытой двери.

Майор Р. бросает сержанта и захлопывает дверь. И вовремя, потому что как раз в ту же секунду допрашиваемый врезается в сталь.

МАЙОР Р.: Сержант! Подойдите к двери!

Допрашиваемый преграждает путь к двери сержанту, который стоит на четвереньках.

ДОПРАШИВАЕМЫЙ: Вы что, думаете, я не понимаю, что вы пытаетесь сделать?

Одной лишь рукой допрашиваемый легко поднимает сержанта за шею, полностью отрывая его от пола.

ДОПРАШИВАЕМЫЙ: Есть один пункт, который вы не продумали.

Допрашиваемый швыряет сержанта в стену. Сержант Ш. падает на пол, обмякший, и стонет. Допрашиваемый ставит ногу сержанту Ш. на горло и надавливает на него, пока не раздается хруст. Можно констатировать смерть сержанта.

ДОПРАШИВАЕМЫЙ: Нельзя оставлять за собой неполноценные копии самого себя.

Майор Р. отпускает писаря и оператора. И когда они начинают уходить по коридору, они слышат, как допрашиваемый колотит кулаками в стальную дверь. Дверь бронированная, специально именно для этого заключенного. Грохот ужасающий.

Допрашиваемый кричит им вслед: «Можно привести коня к воде! Можно насильно заставить его пить! Но уцелеете ли вы при таком насилии — это совсем другой вопрос!»

ОТРЫВОК ИЗ НЕОПУБЛИКОВАННОГО РОМАНА ЛЕНОРЫ ВАН МЮЛЛЕР «КНЯЗЬ-ДРАКОН И Я»

После трех дней хождений то вверх, то вниз по Карпатам отец Люсиль наконец-то раскрыл им цель их странствий — отыскать цыган. Ромалэ укрылись где-то в этих горах, скрываясь от румынской армии, пытавшейся этническими чистками уничтожить их сородичей по всей стране.

Исторически они были одними из первых жителей этих земель. Да и сама Румыния обязана им своим названием — по имени ромалэ, как они сами себя называют.

Но они были меньшинством, которое веками преследовалось. Из-за такой враждебности они стали скрытным народом — и грозной боевой силой.

Когда отец объявил об этом, у Люсиль возродилась надежда. Главное было найти теперь этих неуловимых мстителей, и найти вовремя. Но экспедиция их всё продолжалась, они бродили по каким-то узким тропам, страдая от холодного ветра, жаркого солнца и разреженного воздуха. Оптимизм Люсиль начал угасать, так как они еще не встретили на своем пути ни единой живой души, кроме самих себя — участников экспедиции, а уж тем более цыган.

Вся троица остановилась у небольшого источника, струившегося вниз по отвесной стороне горы тоненьким водопадом, который приятно плескался по скалам, сочившись по расщелине, а затем вновь исчезал где-то внутри горы. Они наполнили водой фляжки и уселись на стволе упрямой кривой сосны, прильнувшей к утесу, сделав привал и подкрепив силы уменьшающимся пайком.

«Оставшейся еды нам надолго не хватит», сказал Харкер — Святой Покровитель Очевидных Истин.

«Задача, стоящая перед нами, из-за обширности этих гор, огромна, я это знаю», заметил отец Люсиль. «Если мы не найдем их в ближайшие пару дней, мы не найдем их вообще. Они, возможно, ушли так далеко в эти горы, что не выйдут из них до окончания войны».

Он оглядел окружающие их вершины. Люсиль не могла не заметить темные круги под глазами отца, его впалые щеки, понурые плечи. Он устал; его возраст и напряженный поход истощили те скудные внутренние резервы, которые у него еще оставались.

После того, как они немного перекусили, Харкер извинился, сказав, что ему нужно отойти, и вырвал несколько чистых страничек из своего дневника. Он строчил что-то в этой своей чертовой книжке при каждой возможности.

Люсиль повернулась к отцу: «Идем еще один день вместе, а затем мы оставим тебя в каком-нибудь безопасном месте», сказала она ему. «После чего мы с Харкером продолжим поиски».

«Мы найдем их», заявил отец. «Или, скорее всего, они нас найдут».

«Если нам удастся выйти на цыган, они нам помогут?»

«Мы можем только попросить их об этом».

«Они должны нам помочь!», вскричала Люсиль с отчаянием в голосе. «Должны!» Она понимала, что ее слова звучат истерично, и постаралась смягчить последнюю фразу. Она тоже уже была на грани истощения.

«Он так для тебя важен?»

«Для меня важно Сопротивление», сказала она. «А для Сопротивления важен он. На кону судьбы мира, отец».

«Я не хуже тебя понимаю, что поставлено на карту», упрекнул он ее. «А вот что мне любопытно, так это в чем тут твоя заинтересованность. Свобода от угнетения или что-то другое? Нечто более личное?»

«Может, все это вместе взятое», ответила она. «И еще многое другое».

Помолчав некоторое время, он снова заговорил: «Я боюсь за тебя».

«За мою безопасность?», спросила она. «Мне кажется, я доказала, что способна сама себя защитить».

«Ты ошибаешься, недооценивая угрозы», сказал он. «Да, Князь кажется культурным, цивилизованным. Но это лишь маска. Под ней он подобен дикому зверю, льву, который нападает при первой же ошибке на того, кто самонадеянно полагает, что приручил его. Да он и сам признает, что плохо контролирует свои звериные наклонности. Ты в опасности — каждую секунду, находясь рядом с ним. Я это точно знаю. Я видел, какие бедствия он оставлял после себя, оскверняя невинных женщин. Тот факт, что тебя назвали в честь одной из его жертв — лишь жестокая ирония судьбы».

«Для меня жестокая ирония в том, что наши поиски способов его освобождения только отдаляют меня от Князя».

Ей вдруг стало стыдно за свой ответ. Когда она увидела озабоченность в глазах отца, она была тронута.

«Я боюсь за твою душу», мрачно подытожил он, а затем сразу же извинился: «Прости меня, милая моя. Старики, такие, как я, видели в жизни так много печали и несчастий, и знают причины их».

Они замолчали и сидели рядом, пока не вернулся Харкер, а затем снова двинулись в путь по еще одной горной козьей тропе, вившейся вокруг очередной горы.

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

(Доставлено спецкурьером)

ДАТА: 17 ИЮНЯ 1941 ГОДА.

КОМУ: ОБЕРГРУППЕНФЮРЕРУ СС РЕЙНХАРДУ ГЕЙДРИХУ, РСХА.

ОТ: МАЙОРА СС ВАЛЬТРАУДА РЕЙКЕЛЯ.

КОПИЯ: ГЕНРИХУ ГИММЛЕРУ, РЕЙХСФЮРЕРУ СС.

Ниже привожу новые данные о развитии событий на данный момент:

Наш заключенный упорствует и не желает идти на компромиссы. Последние полутора суток он кидался на решетку и бился о двери своей камеры. Снова и снова, безостановочно, с яростной силой. Его соседи жалуются на постоянный шум, грохот и крики — те, у кого во рту еще есть языки.

Ярость его настолько велика, и Существо это настолько сильно сшибается со сталью, что это наверняка должно причинять твари сильную боль. Тем не менее, он упорно продолжается биться о решетку, несмотря на всю жестокую боль, которую должен ощущать. Более того, мне сообщили, что эти удары порой бывают настолько ужасающими, что у него происходит вывих плеча. После чего это Существо своими собственными руками устраняет вывих, вворачивая конечность на свое место.

У меня была когда-то в прошлом такая травма, и могу засвидетельствовать, что она сопряжена с самой мучительной болью. И такое происходило не раз! Было ли это всякий раз одно и то же плечо или разные, я точно сказать не могу, так как очевидцы были настолько этим ошарашены, что относительно таких подробностей их показания ненадежны.

(К сведению и размышлению: способности этого Существа к восстановлению просто поразительны. Следует также отметить, что раны, пробитые у него в руках рельсовыми костылями, полностью зажили, и на них даже не осталось рубцов).

Стальные двери и решетки камеры уже начали внушать некоторое беспокойство, выгибаясь наружу, однако еще держатся — пока. Поразительное проявление силы и решимости.

Мы рассмотрели возможность попытки побега, хотя это и почти невероятно (слово «невероятно» становится обычным явлением во всем этом ЧП). Я приказал установить пулеметную точку в конце коридора, неподалеку от камеры Существа, с тяжелым пулеметом MG34. Пулеметные расчеты усилены сменяющимися нарядами моего личного состава СС. Эти посты круглосуточны.

Возникла проблема с дальнейшим исследованием Существа, так как оно на данный момент свободно разгуливает внутри камеры, ничем не скованное — ни цепями, ни наручниками. Поэтому я разработал план нападения, с помощью которого смогу вновь контролировать Существо.

Чтобы вам понятна была наша проблема, поясню: окно, которое пропускало в камеру солнечный свет и служило нашим единственным средством контроля над Существом, теперь прикрыто. Вампир заткнул это отверстие гимнастеркой покойного ефрейтора.

Двое моих лучших людей спустились по веревке к нему с внешней стороны замка. У окна камеры они стали ждать моего сигнала.

Время атаки было согласовано с углом падения солнечных лучей. И когда я подошел к дверям камеры, Существо посмотрело на меня свысока и надменно спросило, будет ли сегодня у него в меню еще один немец для пиршества.

Проигнорировав эту издевательскую шутку, я отдал приказ начинать.

По этой команде два солдата, находившиеся снаружи, сорвали руками ткань, препятствовавшую проникновению солнечного света. Вследствие того, что это препятствие было устранено, в камеру проник солнечный свет, заполнивший большую часть помещения.

Тварь была вынуждена отступить в угол, все же оставшийся в тени.

Мы, воспользовавшись этим, торопливо открыли дверь камеры, и двое моих людей вытащили тело ефрейтора Шрека. После этого дверь была сразу же закрыта и заперта.

Существо снова съязвило, поблагодарив нас за вынос трупа и отметив, что оставлять тело в его камере негигиенично.

Но в тот момент Существо меня уже не интересовало.

Все мое внимание было обращено теперь на покойного ефрейтора, точнее к тому, что он держал в сжатом кулаке. Покойный по-прежнему цепко держал в мертвой руке медальон СС, которым он так дорожил. Я вытащил его из хладных пальцев и осмотрел. В цепочке не было ничего необычного, и руны СС тоже довольно простого исполнения, два на три сантиметра, напоминающие две молнии. Не было даже клейма производителя, лишь на обратной стороне выбиты цифры, обозначающие, что изделие изготовлено из 90-процентного серебра.

Я вновь перевел свое внимание на заключенного и увидел выжженный у него на коже отпечаток рун СС, которые по-прежнему были еще различимы у него на шее.

Очевидно, они появились тогда, когда ефрейтор пытался задушить его медальоном, лежавшим теперь на ладони Шрека.

Оставшийся от ожога след не зажил, в отличие от других ранений — порезов и ссадин, которые он получил в драке, пытаясь освободиться и срывая кандалы с запястий и лодыжек. От всех этих ран, а некоторые были довольно глубокими, не осталось ни следа, что было им продемонстрировано и ранее, с исцелением рук, пронзенных костылями.

А вот следы от ожога остались.

Ожога серебром.

У меня есть кое-какие догадки на сей счет — а вместе с ними и план укротить это Существо, чтобы оно подчинялось нашим приказаниям.

ИЗ ВОЕННОГО ДНЕВНИКА ДЖ. ХАРКЕРА

(Расшифрованная стенография)

17 ИЮНЯ 1941 ГОДА.

И я, и Люси мы оба беспокоимся о ее отце. Еще один бесплодный день блужданий по этим горным тропам, которые зачастую недоступны и горным козлам, а тем более старику и женщине, какими бы врожденно выносливыми они ни были. Он человек необычайно стойкий, с железным самообладанием, неукротимой решимостью и энергией, но его возраст превратился уже в определенный фактор, и он довольно сильно измотан.

Мы стали чаще останавливаться, из-за одышки профессора Ван Хельсинга, которая, несмотря на то, что сам он это отрицает, не совсем вызвана разреженным воздухом из-за нашего подъема в горы. Судя по моей карте, сегодня мы поднялись на высоту выше полутора тысячи метров.

Наблюдая за Люси, заботящейся о своем отце, я увидел ее для себя в новом свете; то, как она нежно оказывала ему помощь, демонстрировало ее заботу и способность чувствовать боль другого, чего я раньше в ней не замечал, женскую сторону неистовой Амазонки, в образе которой она обычно представала. То обстоятельство, что эта женщина сочетала в себе все эти стороны в такой весьма ей идущей и привлекательной форме, лишь усиливало мою страсть. То, что было до этого, должен признаться, возможно, являлось скорее страстным увлечением, мгновенной юношеской влюбленностью, если хотите, вызванной такой близостью в столь уязвимый для нас обоих момент. Но теперь моя любовь к ней повзрослела, возмужала и окрепла, по мере того, как я узнавал об этой женщине все больше.

Как выразить ей это новое эмоциональное состояние — вот вопрос, на который я должен буду ответить. И поскорее. Пока Люси и Князь вновь не окажутся вместе.

Днем мы сделали привал в густой роще корявых, терзаемых ветром сосен. Доктору Ван Хельсингу пришлось помогать даже сесть, и мне было видно, что и Люси тоже выбилась из сил. Я тоже устал, все мышцы ныли, лодыжка распухла. Но более всего меня мучило то, насколько непродуктивными до сих пор оказались все наши поиски.

Люси согласилась со мной. Она стала умолять профессора:

«Прости, папа, мне очень жаль, но все наши усилия оказались бесполезны», сказала она ему. «Завтра мы покидаем горы и найдем какое-нибудь место, где ты сможешь отдохнуть. После чего мы сможем пересмотреть наши планы».

«Мы никогда не найдем цыган, блуждая неведомо где, как три слепые мыши, профессор», добавил я.

«Цыган ты не найдешь», снова начал свою эпиграмму профессор.

«Они найдут тебя», ответил ему чей-то голос из тени деревьев.

К нашему крайнему удивлению, вскоре из тени к нам вышел на свет божий и сам сказавший эти слова. Это был Успенский, цыганский вожак, с которым мы познакомились во время спасения из поезда его людей.

Он свистнул, и из-за деревьев и скал показалось еще с десяток вооруженных цыган. Каким образом мы оказались ими окружены со всех сторон, никоим образом это не заметив, я до сих пор не понимаю. Я не видел и не слышал, чтобы они к нам приближались.

Нас повели обратно тем же путем, каким мы пришли, примерно с километр, по той же тропе, цыгане избавили нас от рюкзаков. Благодаря этой небольшой любезности с их стороны я почувствовал значительное облегчение, и шагать мне стало так легко, что я забыл о страданиях, которые испытывал всего несколько минут назад.

Подойдя к зарослям дубового кустарника, мимо которых мы в тот день прошли, даже не глянув, Успенский раздвинул листву, словно это была какая-то штора, и его люди стали исчезать в скрытой за кустарником расщелине в скале.

Он приказал двум своим людям стереть все следы на километр в обоих направлениях, а затем жестом предложил нам войти в открывшийся проход.

Войти внутрь горы было все равно, что оказаться в каком-нибудь театре в Вест-Энде, в котором с поднятием занавеса тебе открывается какой-то иной, новый мир.

Мы оказались в огромной пещере, по размерам способной соперничать с Винчестерским собором, и не менее величественной. В огромной чаше высотой не менее пятидесяти метров в максимальную высоту, с боковыми вестибюлями, прямо как действительно в церкви, разделенной массивными сталагмитами, поднимавшимися снизу, словно величественные каменные солдаты, стоящие на своем вечном посту. Сверху свисали сталактиты — множеством дамокловых мечей, вселявшим чувство неуверенности, что в любой момент они могут упасть мне на голову. Некоторые из них срастались со своими собратьями снизу, образовывая мощные колонны, что только усиливало сходство с базиликой.

Пещера была освещена масляными лампами и мерцающими свечами, отбрасывавшими на стены жуткие тени, отплясывавшие зловещий макабрический свинг.

«Сталагмиты, сталактиты — я никогда не могла запомнить, кто из них кто», заметила Люси.

«Сталагмит растет с пола вверх, а сталактит свисает вниз с потолка», сказал я ей, гордясь своей эрудицией. «Мой учитель геологии, профессор Милтон Форд, научил меня небольшому удобному способу это запомнить: если он плотный, то это сталактит, он крепится к потолку. Если нет, и он растет с пола вверх, то это сталагмит. Улавливаешь?»

«Смотрите под ноги, юный Харкер, а то вступите в помет летучих мышей», просветил меня, в свою очередь, Ван Хельсинг.

Я неуклюже подпрыгнул, словно в шотландском танце, увернувшись от беловатой кучки, а затем поднял голову, ища глазами на потолке пещеры мерзких зверюшек, но в ее темных нишах не увидел ни одной из них.

Затем, когда мои глаза привыкли к тусклому освещению, я смог осмотреться вокруг, различив подробности. Цыгане превратили внутренность пещеры в подземное поселение.

Тут имелась кухня, где готовили оленя, кипели горшки и кастрюли, а женщины хлопотали на самодельных столах и вокруг костров и открытого огня. В одном из углублений сбоку я заметил школу, в которой велись занятия, дети там примостились на бревнах, сгорбившись над дощечками при свете керосиновых ламп.

В другом боковом подземелье под каменным сводом по полу кувыркался какой-то молодой человек, выделывавший различные акробатические сальто и трюки перед группой детей постарше, которые, в свою очередь, пытались повторять его гимнастические упражнения с разной степенью успешности.

Мы свернули в один из боковых туннелей, и, к своему изумлению, я увидел над собой молодую женщину, парившую в воздухе. Когда мы подошли ближе, я разглядел проволоку, протянутую между двумя сталагмитами, по которой она шла легко и изящно, словно двигаясь по полу бальной залы. Наши глаза встретились, и я не знаю, было ли это отблеском костров, отразившимся в этих черных очах, но почему-то у меня мурашки побежали по спине, а кожа на лице потемнела. Последнее я мог приписать солнцу, загару и обветренности, но первое я могу объяснить только каким-то цыганским заклинанием или чарами.

Успенский заговорил, и я попытался сосредоточиться на его словах.

«…следили за вами последние два дня, проверяя, не идут ли вслед за вами солдаты».

«Заметили кого-нибудь из них?», спросил Ван Хельсинг.

«Нет, никого», ответил цыганский вождь.

«Мы соблюдали осторожность», сказал я ему. «Вели себя осмотрительно и бдительно».

«Так осторожно и бдительно, что знали, что мы за вами скрытно следим?», спросил Успенский.

Я не нашелся, что ответить. В этот момент мы вошли в какое-то сужающееся ответвление пещеры, в некое подобие коридора, который вскоре внезапно расширился.

Там на тлеющем огне коптили рыбу два цыгана, выкладывавшие филе на гриль из сплетенных веток молодых деревцов.

«Что вы делаете?!», вскрикнул Успенский и сразу же стал забрасывать сапогами угли землей. «Здесь нельзя разводить вообще никакого огня».

Те извинились и стали поспешно собирать свой скарб, перенося коптильню в другое место. Тот факт, что они сразу же и без возражений подчинились, я воспринял как свидетельство того, что они признают в Успенском своего лидера, обладающего авторитетом и властью в общине.

«Почему здесь запрещено разводить огонь?», спросил Ван Хельсинг. «Здесь есть что-то вроде пещерного газа?»

«Нет, дым может повредить вот этому». И Успенский ткнул вверх большим пальцем руки. Мы подняли глаза. Потолок здесь был ниже, и на нем были нарисованы, или лучше сказать, намалёваны, пиктограммы — явно просматривались лошадь, а также изображения двух людей, женщины с преувеличенно, подчеркнуто выделенными женскими половыми признаками, и мужчины с таким же преувеличенно выступавшим мужским половым органом. По крайней мере, я надеюсь, что они были преувеличены, хотя бы потому, что иначе мужчина и женщина не смогли бы удерживать равновесие и передвигаться.

«Наскальная живопись», с восхищением глядя вверх, сказал Ван Хельсинг. «Палеолит, скорее всего».

«Они чудесны», тихо и с благоговением сказала Люси. «Они заткнули бы за пояс большую часть живописи Лувра».

И они действительно были на это способны. Мы все остановились, наслаждаясь чудесным зрелищем. Целый маленький зверинец был изображен рукой неизвестного художника тонко и очаровательно. На потолке были видны небольшие изображения оленя, летящего на полном скаку, медведя, бешено за кем-то гнавшегося.

«В Румынии и Трансильвании насчитывается одиннадцать с лишним тысяч пещер», объяснил нам Ван Хельсинг. «В двадцатых годах я участвовал в картографической экспедиции. И есть наверняка и много других, скрытых, как вот эта. Эта “пестера” — он воспользовался румынским словом, означавшим пещеру — карстовая, она образовалась в результате выщелачивания известняка. Некоторые же пещеры соляные. Очень древние».

«Когда мы здесь обустраивались, превращая пещеру в свое жилище, мы обнаружили тут кости медведя, и не одного», сказал нам Успенский.

«Ursus spelaeus», кивнул старый профессор. «Пещерные медведи. Боюсь, что на них так много охотились, что теперь они стали крайне редким видом».

«Слава богу, для нас», сказал цыган. «А теперь отдохните, разделите вместе с нами нашу еду, обустраивайтесь среди нас. Теперь у вас есть где укрыться».

Люси повернулась к нему: «Мы ищем вовсе не убежище».

ВЫДЕРЖКИ ИЗ ДНЕВНИКА НЕУСТАНОВЛЕННОГО ЛИЦА

(Перевод с немецкого)

18 июня.

Герр Вольф не может больше ждать. Его переполняет любопытство, и он приказал подготовить свой частный поезд к отправке в Румынию. Войну можно вести по телеграфу и по телефону. На публике, с речами, будет выступать двойник герра Вольфа. Он будет показываться там, где это необходимо, сохраняя иллюзию, что фюрер находится в Берлине. У двойника, по мнению герра Вольфа, лишь внешнее сходство, но другие, знающие об обмане, говорят, что он просто невероятно на него похож. У герра Вольфа есть сомнения на этот счет, но он находит, что даже такого поверхностного сходства будет вполне достаточно; люди смотрят только на усы. Что касается выступлений, то эрзац-Вольф даже несколько переигрывает, демонстрируя свое прежнее искусство (актера). Близнец знает слова, выучил реплики, хорошо подражает мимике, жестам, но говорит не от души. Хотя и этого будет вполне достаточно. Публика все это схавает, в основном ведь здесь действуют ожидания самой толпы, скорее отвечающей на то, какие идеи озвучивает человек, а не на то, что они видят перед собой.

Никто не узнает, что герр Вольф отсутствует, даже HG [Геринг], который бы этого не одобрил. HG постоянно талдычит о личной безопасности герра Вольфа и пытается контролировать все его передвижения. Но по большей части это беспокойство о благополучии герра Вольфа — лишь притворство, попытка повысить собственное влияние. Герр Вольф знает об этом скрытом мотиве и поэтому способен манипулировать им, а также и другими, кто пытается использовать ту же тактику. Так я исполняю свое Предназначение Судьбы.

Относительно мотивов герра Вольфа — он не в силах удержаться. Он должен лично увидеть это легендарное Существо. И хотя тесты с ним еще не завершены, но герр Вольф больше не может ждать. Даже если способности Существа не передаются другим, герр Вольф должен лично, собственными глазами увидеть этот феномен.

Слишком велико все то, что поставлено на карту. Для герра Вольфа это может стать ключом к тому, чтобы самому стать живой Легендой, ключом к пути в Валгаллу.

Герр Вольф избран сверхъестественными силами для того, чтобы спасти свою Нацию. И это открытие может стать частью значительно большего Плана.

ОТРЫВОК ИЗ НЕОПУБЛИКОВАННОГО РОМАНА ЛЕНОРЫ ВАН МЮЛЛЕР «КНЯЗЬ-ДРАКОН И Я»

Она почувствовала некое подобие комфорта, сидя у костра из ароматных бревнышек, потрескивавших и сыпавших искрами, уносившимися вверх, во мрак. Музыка цыган с гитарой и скрипкой, исполнявших песни в стиле манеле, убаюкивала Люсиль усыплявшим бдительность чувством безопасности, которого она не испытывала уже, наверное… целую вечность.

С самого ее детства эта чуть восточная музыка напоминала ей о доме и тихом пении матери у ее кроватки. Воспоминания эти были неясными, лицо мамы расплывчатым, словно выцветшая фотография, но они сохранялись и возвращались, и это придавало ей утешение в тяжелые времена.

Позже она слышала эти мелодии от уличных певцов у берегов Сены в Париже, на испанских пляжах в сумерках, как-то раз в Новом Орлеане (Луизиана), и всякий раз эта музыка утешала и успокаивала ее.

Она встала и отправилась бродить по пещерам. Музыка у нее за спиной стала постепенно затихать, отдаваясь в ее закоулках летящим вслед пугающим эхом, очень похожим на тот, который она слышала во сне, когда чувствовала себя одинокой или испуганной. Она забрела в какое-то помещение, похожее на небольшую прихожую, где какая-то женщина, сгорбившаяся над ступкой и пестиком, что-то перетирала, бормоча себе под нос какой-то монотонный напев. Люсиль стало любопытно, и она присела рядом с ней на корточки.

«Что это вы делаете?», спросила Люсиль. «Готовите какое-то зелье?»

Женщина и носом не повела, продолжая мычать себе под нос, пока не закончила, а затем подняла голову и внимательно посмотрела на Люсиль. Она была уже не молода, с загорелой, обветренной кожей и со сломанным носом, склонившимся набок, к одной щеке. Но на лице ее выделялись необычные глаза: один из них был пронзительно голубым, а другой — темно-коричневым. Люсиль видела такое необычное явление лишь однажды, у собачки китайской породы.

И в этот момент эти очи сверлили взглядом ее собственные глаза, вглядываясь куда-то глубоко внутрь Люси. Люсиль показалось, что эта женщина вглядывается прямо в ее душу, в глубину ее сути.

«Ты сестра». Женщина взяла в свои руки ладони Люсиль. «По колдовству. Я Веста».

«Я Люсиль». Она была застигнута этим врасплох. «Ой, я лишь балуюсь».

«Балуюсь? Что это за баловство такое?»

«Так, просто играюсь». Люсиль пожала плечами и пренебрежительно улыбнулась.

«Это не “игрушки”», усмехнулась Веста, обнажив гнилые зубы. «Духи могут быть суровыми властителями».

Она выпустила руки Люсиль из своих ладоней и вместо этого положила одну из своих ладоней ей на сердце.

«В тебе есть сила», сказала ведьма, ибо именно ее Люсиль теперь узнала в этой цыганке. «Сила, которая не задействована. Ах!»

Женщина ахнула и быстро отошла от Люсиль, как будто ее что-то оттолкнуло.

«В чем дело?», спросила Люсиль.

Женщина схватила ступку с пестиком и попыталась уйти, бормоча что-то себе под нос. Люсиль догнала ее, схватила за плечо и развернула к себе так, что они снова оказались лицом к лицу.

«Что вы там увидели?», потребовала она ответа.

«В моей профессии — а это призвание — очень скоро учишься доставлять только добрые вести», ответила она. «Если же то, что ты видишь, приносит плохие вести, лучше промолчать. Или солгать. Такие, как мы, не могут лгать друг другу, поэтому я ничего не скажу. Я не открою тебе тень, которая нависла над тобой».

«Какую тень?», спросила Люсиль.

Цыганка ничего не ответила, а вместо этого отложила ступку и пестик в сторону и стала рыться в глубоких карманах своего залатанного пальто, вытащив оттуда пригоршню странных предметов. Она стала перебирать их, запихивая некоторые из них обратно себе в карман, пока не остался последний из них: маленький кожаный мешочек, связанный простой нитью, такой длинной, что она могла служить ожерельем. Пожилой женщине пришлось напрячься и подняться на цыпочках, чтобы перебросить эту веревочку через голову Люсиль.

«На случай, если потеряешь свою любовь», прошептала женщина на ухо Люсиль, звуком, похожим на раздавленные сухие листья.

И она ушла. Люсиль не бросилась за ней вслед. Она осталась одна, размышляя над пляской теней, отбрасываемых мерцающим факелом. Она была окружена светом четырех или пяти факелов, но вокруг нее было и столько же теней. Ее теней, похожих на сборище шекспировских ведьм, шабаш Люсиль.

Она покинула это помещение и вновь стала блуждать в бесчисленных коридорах пещеры, но, наконец, нашла своего отца и Харкера. Они сидели вместе с цыганским вождем. Она тоже подсела к ним.

«Ах, вот и ты», сказал ее отец. «Теперь мы можем приступить к делу».

Он повернулся к цыгану и изложил цель их похода — сформировать группу для спасения узников замка Бран.

«Никто, кроме вас, нам не поможет», добавила Люсиль свою собственную просьбу.

«Мы, рома, это хорошо понимаем», сказал он. «Время от времени каждая страна относится к нам как к париям. Мы разделяем эту участь вместе с евреями».

Он налил ей в чашку глинтвейна (по-румынски “vin fiert”). Она жадно его выпила, и по телу ее заструилось тепло.

«Они держат в заложниках наших товарищей», сказал Харкер. «А также Князя».

«Ах, Князя». Успенский кивнул. «В этих землях он всегда был нашим заступником. И он спас дорогую моему сердцу дочь и многих наших людей. Я перед ним в долгу».

Он взглянул через огонь туда, где музыкантов окружили цыганки. На этих женщинах были яркие платья, алые юбки с желтыми узорами, ярко-оранжевые и зеленые кофты, платки, шали и косынки, и все яркие, радужных цветов, как какая-нибудь бабочка. Люсиль позавидовала этой зрелищной демонстрации, но она знала, что если бы она надела вещи таких ярких расцветок, она выглядела бы безвкусно, слишком кричаще и аляповато. А эти женщины носили такую одежду с самоуверенным апломбом, что делало их яркими, живыми и жизнерадостными.

Она повернулась к их вожаку: «Значит, вы нам поможете?», спросила она.

Отец остановил ее.

«Не позволяйте моей полной решимости и слишком торопливой дочери на вас давить», сказал он. «Предложение это рискованное. Можно потерять, и наверняка будут потеряны жизни людей».

Успенский по-волчьи оскалился:

«Тяжела жизнь моего народа, но он крепок и живуч, сражаясь до конца».

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

(Доставлено спецкурьером)

ДАТА: 18 ИЮНЯ 1941 ГОДА.

КОМУ: ОБЕРГРУППЕНФЮРЕРУ СС РЕЙНХАРДУ ГЕЙДРИХУ, РСХА.

ОТ: МАЙОРА СС ВАЛЬТРАУДА РЕЙКЕЛЯ.

КОПИЯ: ГЕНРИХУ ГИММЛЕРУ, РЕЙХСФЮРЕРУ СС.

Последняя информация относительно нашего весьма специфического постояльца:

Вчера вечером произошел инцидент. Описанное ниже собрано мною по показаниям присутствовавших при этом.

Перед камерой существа на посту стоят два охранника, в задачу которых входит следить за продолжа. oимся ослаблением стальных решеток и дверью, подвергшейся интенсивному штурму. В вечернем карауле стояли рядовой Густав фон Вангенхайм и ефрейтор Иоганн Готтовт.

Заступая на караул, фон Вангенхайм, подойдя к двери, проверил все прутья и осмотрел сварные швы на предмет наличия повреждений, а также дверные петли (которые извлекаются из стен и рамы). При этом ефрейтор Готтовт стоял метрах в двух от него, с оружием наготове. По завершении осмотра Вангенхайм поднял глаза и столкнулся лицом к лицу с заключенным.

Фон Вангенхайм застыл на месте, словно завороженный. Ефрейтор спросил, в чем дело.

Вангенхайм ответил, что все в порядке. Позже, когда мысли его прояснились, он дал понять, что именно заключенный сказал ему, как ответить на этот вопрос, заставил его это сделать, как будто загипнотизировав.

Теперь, по прошествии некоторого времени, я думаю, что это вполне разумное предположение.

Когда фон Вангенхайм, как завороженный, смотрел, уставившись, внутрь камеры после осмотра решетки, со стороны заключенного к нему поплыл какой-то туман и завис перед его лицом. Он лишь с легким любопытством поглядел на это удивительное явление, сказав Готтовту, что «все в порядке, не о чем беспокоиться».

(И вновь, как и в том случае, Вангенхайм позже разъяснил, что он только повторил, как попугай, то, что приказал ему сказать заключенный).

Затем этот туман принял форму руки и обвил своими туманными пальцами шею Вангенхайма. Стоя с этой угрожающей рукой-призраком, сжимавшей ему горло, фон Вангенхайм услышал следующие приказания заключенного — так, словно они были воплощением человеческой логики.

«Возможно, вам следует открыть дверь и проверить, все ли крепко держится внутри».

Фон Вангенхайм повторил это указание, словно это была его собственная мысль, и он потянулся за ключом к этой двери. И тут ефрейтор Готтовт понял, что происходит.

Ефрейтор схватил загипнотизированного рядового, пытаясь оттащить того от двери, когда фон Вангенхайм попытался вставить ключ. Но он обнаружил, что рука заключенного как тисками схватила фон Вангенхайма за шею.

Фон Вангенхайм, по-прежнему находившийся в состоянии транса, стал сопротивляться попыткам Готтовта его освободить. У Готтовта оставался единственный выход — сначала ударить фон Вангенхайма по голове, чтобы тот отрубился. Он сделал это прикладом винтовки. Тем же приемом он ударил затем и заключенного — по руке, в которой Существо по-прежнему намертво удерживало фон Вангенхайма в висящем состоянии. Этим ударом ему удалось сломать заключенному пальцы.

(Следует также отметить, что в пылу исступленной атаки и стремясь выручить товарища, Готтовт также повредил Вангенхайму ухо и раздробил ему ключицу).

Заключенный, наконец, выпустил фон Вангенхайма, который упал на пол.

Да, едва не случилось непоправимое, я это признаю. Но с другой стороны, теперь, по прошествии времени, выясняется, что мы обнаружили еще одну способность, которой обладает наш клиент. Способность околдовывать других. Необходимо ли для этого ему находиться на достаточно близком расстоянии от жертвы, а также каково это расстояние, на котором эта способность оказывается действенной, еще предстоит изучить, после проведения большего количества экспериментов.

Буду держать вас в курсе любых иных возможных событий.

Хайль Гитлер.

ИЗ ВОЕННОГО ДНЕВНИКА ДЖ. ХАРКЕРА

(Расшифрованная стенография)

20 ИЮНЯ 1941 ГОДА.

Мы в жалком состоянии, как грязные носки, как сказала бы моя мама. Наша спасательная группа крайне малочисленна; едва ли ее окажется достаточно для нападения на этот проклятый кровавый замок. Успенский и одиннадцать его людей, плюс его дочь. Не знаю, чем эта девушка может быть чем-то полезна, кроме как быть обузой, и я сделал ошибку, высказав это сомнение вслух, рядом с Люси, метнувшей в меня гневной тирадой о мужском взгляде свысока, которую я постарался вынести максимально стоически, как только мог.

Если честно, присутствие этой юной леди меня не очень-то и тревожит. Накануне вечером, еще до того, как мы узнали, что цыганский король согласился нам помогать, я наблюдал за игрой двух молодых людей в опасную разновидность «ножичков» — вместо которых были кинжалы, предмет, без которого ни одного цыганского мужчину невозможно себе представить (боюсь спрашивать женщин, имеются ли они и у них). Стоя лицом друг к другу, на расстоянии не более фута один от другого, они бросали эти большие ножи друг другу в ногу, запуская их из определенной точки своего тела выше пояса — например, от подбородка, с локтя, со лба и так далее, вплоть до крайних акробатических изощрений, которые приходилось проявлять одному из них, так как победитель каждого раунда выбирал точку, откуда сопернику надлежало сделать бросок.

Так вот, возвращаясь к рассказу об этом происшествии — я следил за этой забавой, когда вдруг почувствовал руку у себя на плече, и ко мне подсела эта молодая цыганка — воздушная гимнастка. Я вспомнил ее имя, Малева, и поздоровался с ней на ее родном языке.

«Вы говорите на нашем языке?», улыбнулась она мне, сверкнув белыми, как бриллианты, зубами на фоне смуглой, коричневато-желтой кожи, которые еще сильнее контрастировали с ее иссиня-черными, как воронье крыло, волосами и темными глазами.

«Знаю всего несколько слов», честно признался я. «Языки — мое хобби. Выхватываю какие-то слова то там, то тут, запоминаю их. Ты ведь дочь Успенского, верно?»

Она кивнула. «Он на совете, где старейшины обсуждают просьбу гаджо».

«Гаджо?»

«Это те, кто не являются цыганами. Ты например». Она ткнула меня пальцем в грудь, смеясь. «Я научу тебя цыганским словам. Как твое имЕ?»

«Име… а! Имя?», спросил я. Она кивнула. «Джонатан Харкер».

Она попыталась произнести мое имя по слогам, но затем покачала головой, сморщив нос.

«Мне оно не нравится. Я буду тебя звать rom baro (цыганский барон)» «Rom baro?»[48]

«Это значит “босс”. Ты же английский босс, разве нет?»

«Ну, в каком-то смысле, да. Хм… Цыганский барон…» Я попробовал это произнести. «Мне это нравится. Скажи мне еще вот что. Как по-вашему будет “красивая”?»

«Паквора».

«Тогда я буду называть тебя именно так — Паквора».

Она прикусила нижнюю губу и посмотрела мне прямо в глаза. Эффект получился лукавым, но самым привлекательным. Я горжусь тем, что не отвел взгляда, и даже более того — пристально взглянул ей в глаза в ответ и глубоко запал в их темные глубины, чуть в них не утонув.

«Теперь у нас новые имена. Тайные. Никому не говори о них. Мы связаны этой тайной».

Она протянула мне сжатый кулачок, выставив вперед один только мизинчик. Подражая этому жесту, я сделал то же самое, и мы соединили мизинцы, как дети, дающие друг другу клятвенное обещание.

Затем она взяла мою левую руку и, вглядевшись в мою ладонь, провела своим указательным пальцем по линиям. Пощекотав ногтем мне ладонь самым сексуальным образом. Должен признаться, я немного возбудился.

«Ты уже был здесь когда-то раньше», пробормотала она. Тихим голосом, чуть громче шепота, и очень соблазнительным.

«Не совсем», ответил я. «Ты имеешь в виду Румынию? Вообще-то, я здесь впервые».

«Твои родственники были здесь когда-то».

«Эээ… мой дед…» Тут до меня с ошеломлением дошло, что она только что угадала мое прошлое. Это что — какая-то цыганская магия?

Она наклонилась ближе ко мне, пристально глядя на мою ладонь. Затем ее поведение изменилось, появилось удивление, а затем она стала очень серьезной.

«Ты мой хранитель», сказала она.

Я задумался над этой фразой, готовый уже поправить ее или же попросить ее пояснить их смысл, но тут она, пользуясь тем, что держала меня за руку, притянула меня к себе. И поцеловала меня в губы, просто легонько чмокнув, но все же шокировав меня этим. И я имею в виду именно шок, потому что я почувствовал какой-то электрический заряд, пробежавший по всему моему телу — от губ к самым подошвам ног.

Не успел я опомниться, как она вскочила и умчалась. Я снова почувствовал эту самую краску возбуждения у себя на лице, и лишь через некоторое время сумел прийти в себя. Я решил прогуляться, немного развеяться, успокоившись.

Бродя по пещере, я удивлялся тому, как цыгане сумели обустроить себе здесь свой быт, сколько стойкости и способности приспособиться демонстрирует человек, всегда и везде. Какими бы ни были преследования, невзгоды и тяготы, бедствия — антропогенные или же в результате буйства природы — люди всегда находят способ выжить, даже найти какие-то остатки счастья.

Эти мои размышления неоднократно прерывались сладостными, навязчивыми мыслями о черноокой цыганской красавице. Некоторыми этими экзотическими видениями гордиться я не могу, так как они были на грани блуда. Чтобы сохранить уважение к самому себе, я продолжил свой осмотр молчаливых пещер.

В пещере с наскальными рисунками я обнаружил Люси. Она лежала на спине, луч ее фонарика, работавшего от батарейки, плясал по расписанному потолку. Момент был самым подходящим, чтобы с ней поболтать.

Я сел рядом с ней и воспользовался этой возможностью, чтобы полюбоваться красотой черт ее лица, освещенных мягким отраженным обволакивающим светом, и обнаружил, что сравниваю его со специфическим очарованием Малевы.

«Поразительно», заметила она. «Такая красота, но мало кто ее может оценить. И создано все это людьми, которые изготавливали все свои инструменты из камня.

Вот чем мы отличаемся от низших существ».

«А немцев включаешь в объект своего восхищения?», пошутил я.

«Вообще-то тебе следовало бы увидеть кое-какую архитектуру, созданную немцами. Часть ее довольно красива в своем зверском стиле. Лучшую выставку в Берлине провели тогда, когда Гитлер собрал то, что он считал «дегенеративным искусством». Экспозиция интенсивно распродавалась, что полностью разрушило его замысел.

И я знаю массу очень талантливых людей из мира искусства, которые являются законченными садистами. Нет, искусство не делает нас гуманными, или просто людьми».

«И это ставит на повестку дня следующий вопрос», сказал я и тоже лег на спину, присоединившись к ее восхищению нарисованной на потолке лошадью, пойманной в круг света ее фонарика.

«И что бы это могло быть?», спросила она.

«Знаешь, с ним у тебя нет будущего», сказал я ей.

«Ты думаешь о моем будущем?», спросила она.

«Я беспокоюсь о том, чтобы с тобой все было хорошо», сказал я. «Чего ты можешь от него ожидать? Очень сомневаюсь, что у вас с ним могут быть дети. И он не собирается умирать, стареть. А ты будешь. Стареть. И что тогда?»

«Ты уже все продумал», сказала она, рассматривая меня своими зелеными глазами.

«Продумал», ответил я. «И только потому, что беспокоюсь за тебя, вовсе не вкладывая сюда никакого личного интереса».

«Правда?», она мягко улыбнулась.

«Честно».

«Хорошо, давай рассмотрим логику твоих аргументов», начала она. «Во-первых, ты исходишь из предположения, что меня заботит собственное будущее. Извини меня, но эта война научила меня тому, что ни один из нас не может рассчитывать на будущее. Мы собираемся напасть на замок, где мы будем в меньшинстве, где у нас будет меньше оружия, чем у противника, и у нас вообще мало шансов выжить. Если я чему-то и научилась в этой войне, так это тому, что ты живешь лишь данным конкретным мгновением, свистящим у виска, — возможно, последним. А что касается детей… Кто решится дать жизнь ребенку, ввергнув его в этот мир смерти и разрушения? Не я уж точно. Что касается того, чтобы дожить до старости?» Короткий, насмешливый смех сорвался с ее губ. «Все это привилегии мирного времени».

Она поднялась с земли, отряхнула брюки и вручила мне фонарик.

«Вот. Не забудь запереть, когда будешь уходить».

Я остался лежать там, усваивая то, что она мне только что сказала, играя фонариком и высвечивая у себя над головой древние рисунки. Восхищаясь изяществом форм и линий. Искусной рукой художника, если точнее, конечно же. Я думал о том, насколько жестоким был мир, в котором он жил, где ему приходилось сражаться не только с себе подобными, но и с природой, со стихиями, приходилось сражаться лишь за какой-то кусок мяса. И все же у него были сердце и душа, позволявшие ему создавать прекрасное, настолько полное изящества, как то, что я видел над собой.

Вдруг кто-то заслонил мне рисунки. Чье-то лицо нависло над моим собственным. Малева. Отражение света моего фонарика наполнило ее глаза искрящимся огнем.

Она приложила палец к губам, что привлекло мое внимание к ее пухлому, спелому рту. Чувственная, сладострастная улыбка, набухшая и знойная. Она протянула руку вниз и выключила фонарик.

Я погрузился в темноту настолько черную, что мне не видна была даже собственная рука, хотя я держал ее всего в нескольких дюймах от глаз.

Затем я услышал шелест ткани.

«В чем дело…?», начал спрашивать я, но нежная рука прикрыла мне рот. А затем другая ее рука взяла мою ладонь и положила ее на свое обнаженное тело.

То, что за этим последовало, было самым эротическим моментом в моей жизни. Вслепую из-за отсутствия света, я испытывал всё только на ощупь. Это было переплетение тел, плоть на плоти, пальцы, губы и языки, исследования и открытия, пока я не предался беспрецедентным чувственным излишествам и перегрузке, не имевших себе равных ни у одного из мужчин, никогда.

ВЫДЕРЖКИ ИЗ ДНЕВНИКА НЕУСТАНОВЛЕННОГО ЛИЦА

(Перевод с немецкого)

Герр Вольф недолго поспал (единственный вид сна, который ему пока еще по силам). После того, как он проснулся и оделся (новое достижение), его камердинер HL принес ему легкий завтрак — чай, печенье и яблоко. Выглянув в окно своего личного вагона, он увидел, как мимо пролетают виды Венгрии и Румынии. На поезд глазели грязные, чумазые дети, некоторые из них показывали неприличные жесты. Румыны — мерзкая раса выродков, рожденных от кровосмешения, низких недоразвитых людишек-гномов, лишенных культуры. Есть поговорка, что существует три вида румын: они либо сутенеры, либо педерасты, либо скрипачи, причем мало кто из них умеет по-настоящему играть на скрипке.

20 июня.

Герр Вольф прибыл на одну из грязных румынских застав в разгар дня, намеренно остановившись на запасной ветке в километре от вокзала Брашова, дожидаясь, когда зайдет солнце и с железнодорожной станции будут удалены лишние глаза посторонних любопытных.

Из окон герру Вольфу было видно, что на станции в самом разгаре велся ремонт: повсюду были возведены строительные леса, валялись штабеля бревен, досок и стройматериалов, все вокруг было покрыто цементной пылью. Осмотрев остатки сооружения, которые не были превращены в руины, герр Вольф подумал, зачем вообще восстанавливать этот старый скучный кусок мусора вместо архитектуры. Лучше было бы сравнять его с землей и выстроить все заново. Он даст местным ряд советов и, возможно, приведет некоторые примеры того, что было построено в Германии им. Он продиктовал эти мысли секретарше, ехавшей вместе с ним.

В ожидании наступления ночи мысли герра Вольфа перенеслись к проблеме его Смертности. Ему неоднократно удавалось избежать смерти, он чудом выжил в окопах под Ипром, был на волосок от гибели из-за бомбы, подложенной под подиум во дворце спорта «Шпортпаласт». Он считает это Защитой Свыше; Судьба всегда хранила его для Великой Роли.

Эта нынешняя возможность — еще один подарок Судьбы. В последнее время герра Вольфа преследуют навязчивые тревожные мысли о том, что станет с Рейхом и с Европой через сто, тысячу лет, без должного руководства. Падут ли они от отсутствия должного внимания или разложения, как это уже случалось раньше?

Герр Вольф пришел к выводу, что он незаменим; ни одно другое военное или гражданское лицо не в состоянии занять его место. Даже после того, как он после победоносной войны удалится на покой в Линц, судьбы Рейха будут зависеть только от него одного, и он должен что-то сделать, чтобы сохранить то, что было с таким трудом создано. Это следующий шаг в эволюции Герра Вольфа к тому, что Ницше называл «Сверхчеловеком».

Герру Вольфу дано Божественное Историческое Предназначение, вернуть Германию к чистым истокам, и вполне уместно, чтобы ему были даны и некие Сверхъестественные силы и средства, дабы сохранить этот Рейх навсегда.

Обладая бессмертием, он сможет стать Властелином Мира, занять достойное место в истории наряду с Фридрихом Великим, Чингисханом. Нет, не стоит мыслить такими смертными категориями. Встать рядом с Тором, Одином!

В Брашове их встретила приветственная делегация — небольшая группа из подразделения СС, как и было указано в телеграмме местному немецкому коменданту — ожидать прибытия руководителя среднего звена.

Развевались флаги, румынские и немецкие, несколько изношенных и выцветших знамен со свастикой, но командир находился на своем месте. Он встретил гостя, проявив должные знаки внимания и воинской чести, и герр Вольф похвалил его в этом отношении.

Одобрение это как-то потерялось для бедного солдата, майора WR, так как офицер изрядно смутился, узнав своего гостя. Майор рассыпался в извинениях за скромный прием и внешний вид своих солдат, которые выглядели прекрасно, учитывая тот факт, что они находились при исполнении в полевых условиях.

Герр Вольф попытался успокоить майора, проинформировав перепуганного офицера, что он путешествует инкогнито, что нахождение здесь герра Вольфа ни в коем случае не должно быть раскрыто и что, если произойдет утечка информации об этом, последствия будут самыми ужасными. Фатальными.

Камердинер герра Вольфа, HL, проинформировал майора, что курить в присутствии герра Вольфа запрещено.

Герра Вольфа быстро провезли через очаровательную деревню Брашов к замку, где размещается гарнизон СС. Местность эта напомнила герру Вольфу окрестности его собственной уединенной горной резиденции — Бергхофа. Замок этот был странным, по-старомодному эксцентричным, несколько холодным и сыроватым, как, впрочем, и сами эти места, пахнущим плесенью и древесным дымом.

Был предложен ужин, в основном состоявший из разнообразных мясных блюд, но герр Вольф нисколько не был этим обижен: хитрость, примененная для сокрытия личности того, кто посетил майора, оказалась настолько успешной, что повара были не готовы к его вегетарианской диете. Он попросил супа с овсянкой, если таковой возможно приготовить. Герр Вольф сказал майору, что слон — самое сильное животное в мире, но он не ест мяса. Намек им понят не был. Майор определенно ляйхенфрессер[49]. Герр Вольф почувствовал это в его дыхании.

Суп ему принес подхалимно-пресмыкающегося вида лейтенант Г. Был также накрыт стол на двенадцать человек, и отправлено сообщение об отмене остальных приглашенных.

Герр Вольф наполнил свою тарелку сырами и хлебом, которые смог найти, отхлебнув чай с липой, а майор тем временем стал рассказывать о различных мерах, которые он предпринимает против местного подполья — в основном успешных. Герр Вольф уже прочитал все это в представленных ему материалах, и он перевел разговор на прошлое майора, о котором он уже тоже все узнал из того же досье. Но многое можно узнать о человеке по тому, как он сам рассказывает о себе.

Майор вел себя скромно, но не угодливо-раболепно, и когда Герр Вольф затронул тему достижений этого офицера в фехтовании и его выступления на Берлинских Олимпийских играх, офицер заявил, каким великолепным и блестяще проведенным было все это мероприятие, и каким замечательным для него самого был опыт личного участия в играх. Характерный баварский акцент майора напомнил герру Вольфу о его детстве. Майор, похоже, железный солдат, твердый, как сталь Круппа. Герр Вольф задался вопросом, не будет ли разумным и полезным повысить его в звании и перевести в Рейхсканцелярию. Он подумает над этим. Ведь этот храбрый и, как кажется, умный офицер, скорее всего, окажется не хуже многих генералов герра Вольфа. Новому рейху нужны люди с творческим видением, бросающие вызов невозможному и достигающие его, а не скептики и пораженцы, из которых сейчас состоит его Генеральный штаб.

На этом терпение герра Вольфа к лирике подошло к концу, и он потребовал у майора отчета относительно главной цели своего приезда сюда. Вампир по-прежнему находился под стражей, и герру Вольфу не терпелось лично взглянуть на легендарное существо. Но майор все время посматривал на часы и поглядывал в окно.

И лишь когда в комнату начали проникать первые лучи рассвета, майор, наконец, счел время подходящим для этого. Солнце находилось «под нужным углом». Они вышли из-за обеденного стола и спустились в глубины замка.

В архитектуре этого замка есть один любопытный момент: подземелье его устроено в расщелине горы, так что даже на глубине, под землей, можно иметь окна.

По пути майор рассказал о своем последнем открытии: о том, что вампир уязвим к прикосновению серебра, и что этот металл для этого существа может быть смертельным.

Майор дал указание одному из своих людей, рядовому Фенору, ранее работавшему на гамбургском литейном производстве, расплавить как можно больше серебра, собранного у евреев и цыган, а также у некоторых религиозных деятелей из церкви в Зэрнешти, укрывавших беглых террористов, и попросил этого кузнеца сковать ему серебряный меч.

Майор Р. с гордостью показал герру Вольфу результаты этих трудов — красивый клинок в форме сабли с узорной символикой Ваффен-SS, выбитой на рукояти. Майор заметил, что клинок тяжеловат и не очень удобен в обращении, но для намеченной цели он вполне подойдет.

План майора состоял в следующем: впустить в камеру вампира другого человека, чтобы тот его укусил, человека, которого это Существо не могло бы убить, не колеблясь, после того, как жертва подвергнется заражению вампирским укусом — друга или, возможно, одного из своих соратников по терроризму.

Герр Вольф поинтересовался, а станет ли Существо пожирать друга. Майор ответил, что, будучи офицером, принимавшим участие в конфликте в Варшавском гетто и польских лагерях для интернированных, он стал свидетелем того, как голод побеждает все социальные сдерживающие факторы. Опыт Герра Вольфа в окопах Великой войны только подтвердил предположение майора.

Затем, в соответствии с этим планом, после того, как мы получим укушенного, нужно будет, чтобы этот зараженный укусил одного из наших и, таким образом, можно будет контролировать распространение этой способности.

Герр Вольф выразил сомнение в том, что с новым вампиром будет легче справиться, чем с тем, который имеется у них на данный момент.

Над решением этой проблемы майор уже размышлял. Он нашел жертву, которая уже была настолько слаба, морально и физически, что сделает свое дело.

Во время этого разговора они спускались по узкой лестнице, извивающейся и крутой, которая безостановочно вела вниз, и затем оказались в нижнем подвальном этаже, по сторонам длинного коридора которого имелись клетки с большими, запертыми на засовы стальными дверями. Проход между ними был выложен серым камнем с арочным потолком, сырым и гнетущим, как и большинство других подвалов. Из камер до герра Вольфа доносились стоны, жалостное нытье и всхлипывания различных клиентов, голоса эти отдавались эхом, умножая страдания внутри. Воздух и запахи, исходившие из камер, были отвратительными и грязными.

Майор остановился у одной из них. Внутри, забившись в угол, сидел заключенный, о чем-то мрачно задумавшийся, с мутным, безжизненным, унылым, горестным взглядом на лице, сжавшись, как будто от холода. Заключенный был небрит, с ввалившимися глазами, в грязной одежде и с окровавленными и гротескно распухшими руками, которые он держал перед собой, как какие-то клешни. Он сосал один палец, как младенец. Это чучело, шутовское подобие человека оказалось британцем, и он напевал какую-то пошлую песню. Майор перевел ее текст. Что-то о женщине со слишком большим задом и о мужчине с крошечным органом и их трудностях в соитии. Мелодия показалась ему знакомой, но герр Вольф никак не мог сообразить, что это за песня, и неспособность назвать эту навязчивую мелодию стала его мучить. Это бессмысленное повторение слов сразу же опровергло часто повторяемое утверждение, что бред сумасшедших — это Божественное сокровение. Если только Бог любит моветон.

Когда он закончил напевать эту свою песенку, Томми [прозвище английских солдат — Прим. переводчика] замер и стал, словно зачарованный, следить за ползущим по стене камеры огромным насекомым. Резко выбросив руку, это жалкое существо, без сомнений, сумасшедшее, шокировало герра Вольфа тем, что схватило кюхеншабе [таракана (нем.)] и сунуло его себе в рот, как какой-то сухарь. Хрум-хрум, и зубы его с хрустом стали разжевывать панцирь, да так громко, что в коридоре даже послышалось эхо от этого звука. Герру Вольфу этот вызывающий омерзение поступок показался особенно отвратительным, так как он терпеть не мог всех насекомых со времен той самой ненавистной ему, зараженной клопами и тараканами квартирки в Вене.

Майор рассказал ему о случае, произошедшем ранее, когда охранник увидел, как в камеру влетела птица и затем, как ему показалось, куда-то исчезла. А через несколько минут заключенного вырвало целой кучей перьев.

Герра Вольфа начало тошнить, но он стоически сохранил спокойствие, ничем себя не выдав, и вскоре дверь камеры была открыта, и в нее вошли двое охранников, вытащив заключенного. Он заскулил и завопил, как кролик в ловушке-клетке. Если критерием выбора именно его являлась слабость, то этот выбор майора был подходящим.

Герр Вольф спросил, как звать заключенного. Когда ему в ответ назвали его имя, оно показалось ему еврейским, что объясняло его трусливое поведение.

Охранники потащили заключенного — он был так напуган, что идти не мог — по коридору мимо поста с пулеметом к другой камере. Эта дверь была деформирована, выгнута наружу, однако видно было, что она сохранила целостность и некоторую прочность.

Эта конкретная камера была залита солнечным светом, струившимся из окна, яркие лучи которого на мгновение даже ослепили г-на Вольфа, и он не заметил сначала того, что она вообще-то занята.

В одном не освещенном солнцем углу, скрываясь в скудной тени, кто-то был. Потребовалось некоторое время, чтобы глаза герра Вольфа привыкли к свету и тени.

Постепенно очертания этой фигуры стали различимы. Она была высокой и бледной, кожа у нее словно светилась, как будто подсвеченная изнутри лампочкой. Белая прядь в темных волосах, длинных, как у богемы, придавала фигуре вид какой-то театральный. Несмотря на печальное состояние одежды, разодранной и порванной во многих местах, фигура стояла, гордо выпрямившись, с присущим ей врожденным достоинством.

В конце концов, если легенды верны, это ведь лицо королевских кровей. Он не дрогнул и не отвел взгляда, когда герр Вольф стал его осматривать. Под благородным лбом его красновато-желтые охристые глаза впились в герра Вольфа.

Герру Вольфу были знакомы эти глаза, он видел их каждый день в зеркале. Герр Вольф встретил этот пронзительный взгляд своим собственным ответным взором, не испугавшись, и уверенный в том, что он способен смутить взглядом и опустить глаза любого человека, от генерала до иностранного лидера. Но затем Герр Вольф вспомнил предостережение майора о гипнотических способностях Существа и оторвал от него взгляд.

Существо задало вопрос, на румынском языке, и майор перевел:

— Это действительно вы?

Герр Вольф заметил, что и он может задать тот же самый вопрос.

Майор извлек свой новый меч, и дверь камеры была с осторожностью открыта. Вампир не вышел из укрытия, оставшись в своем темном убежище.

В камеру к вампиру бросили Томми, и дверь затем была поспешно заперта. Некоторое время оба заключенных смотрели друг на друга, причем англичанин обратился к Существу как к «Хозяину» и «Владыке». Больше ничего никто из них не успел сказал, за те буквально несколько секунд, в течение которых Томми схватил другое насекомое, на этот раз паука, и съел его с некоторым видимым удовольствием, но, слава богам, без этого отвратительного громкого хруста.

После этой своей отвратительной трапезы Томми приблизился к вампиру и с отчаянием в глазах передал ему свою просьбу на английском языке (майор продолжил переводить): не поможет ли ему Господин Дракула с ширинкой на брюках, так как он не может нормально действовать руками, и ему приходиться мочиться в штаны.

Эта просьба была передана так униженно, с таким жалким стыдом, что герр Вольф на какое-то мгновение даже почувствовал к нему какое-то сострадание.

Для этого Томми должен был приблизиться к Существу, и мы замерли в ожидании, но вампир сделал только то, что его просили. Ни зубов, ни укуса, ни крови.

Операция эта была унизительной, но вампир сохранил хладнокровие, чем-то напоминавшее грандиозную отрешенность.

В дни бедности и тягот герр Вольф, бывало, ходил по мюнхенскому зоопарку Хеллабрунн, наблюдая за животными, расхаживавшими в клетках. Герр Вольф часто делал то же самое в своей крохотной квартирке. Однажды в зоопарке он услышал, как смотритель объявил, что сейчас состоится кормление крупных кошачьих.

Герр Вольф дождался этого, и когда львам бросили сырое мясо, он с благоговением наблюдал, как великолепные гигантские кошки стали пожирать свою пищу, сражаясь и рыча друг на друга.

Такой же трепет он почувствовал и теперь, ожидая, когда же вампир набросится на свою жертву.

В течение нескольких последующих часов ничего интересного не происходило, но герр Вольф остался на своем посту, как бдительный часовой.

Довольно долго герр Вольф расхаживал у камеры, глядя на вампира, который стоял в своем углу, не двигая ничем, кроме этих своих жестоких, издевающихся глаз.

Майор принес герру Вольфу стул, на который он иногда садился, но в остальное время продолжал расхаживать по коридору, как он привык это делать. На небольшом обеденном столике для развлечения герру Вольфу поставили тарелку с чем-то вкусным. Герр Вольф принял свои таблетки, которые он пил ежедневно, сожалея, что ему приходится отказаться от инъекций доктора М.

Он попытался вовлечь вампира в разговор, спросив его, как же случилось так, что он стал таким, какой сейчас. Вампир выбрал молчание.

Герр Вольф поинтересовался о тех временах, когда Князь правил страной, надеясь преодолеть пропасть между ними, поделившись бременем лидерства.

И вновь ответа не последовало.

Герр Вольф знает силу молчания, и в течение некоторого времени он решил вести себя точно так же. Прошло несколько часов, и майор Р. принес еще один стул, присоединившись к герру Вольфу, и они вместе слегка перекусили. Вампир же следил за солнечными лучами, проникавшими через его окно и медленно ползшими по полу камеры. Через некоторое время свет полностью угас. Солнце село, и висевшая в коридоре голая лампочка щелкнула, озарившись тусклым светом. Вампир, тем не менее, остался в своем углу.

Принесли свежеиспеченный черный хлеб и чашки с горячим шоколадом, и герр Вольф позволил себе ненадолго расслабиться. После того, как герр Вольф и майор отужинали, майор стал менее официальным тоном беседовать с герром Вольфом как с равным, как будто смешной своей напыщенностью ритуал преломления хлеба стирает дозволенные границы субординации. Майор стал восторгаться ведением герром Вольфом войны, той быстротой, с какой расширяется новая Империя Нацизма.

Он стал превозносить военный гений герра Вольфа без нотки подхалимажа. Затем он стал восторгаться планами герра Вольфа насчет вампира, в отношении создания армии вампиров. Герр Вольф не стал поправлять его в этом предположении. Майор тем временем продолжал, рисуя в своем воображении солдат, неуязвимых для обычных вооружений, никогда не утомляющихся и не спящих, невероятной силы и так далее.

Это вызвало у вампира злобно-саркатический смех.

— Империя вампиров! — воскликнуло Существо и рассмеялось еще громче и эспрессивней.

Майор обиделся на эту вспышку, но герр Вольф знал, что спровоцировало сарказм.

Вампир вышел из угла на искусственный свет и объяснил, издеваясь над майором за его ограниченное мышление.

— Никакой армии вампиров не будет, друг мой. Какой лидер позволит какому-то простому солдату заполучить больше власти, чем у вождя? Нет, вампирская сила будет передана только одному-единственному человеку.

И с этими словами вампир с ненавистью уставился прямо на герра Вольфа.

Герр Вольф признал верным вывод вампира. В детстве Вольф был болезненным ребенком и до сих пор еще страдал кучей недугов. Призрак надвигающейся неминуемой смерти преследовал его, как зловещий хищник; рак, которым страдала его мать, станет наиболее вероятной причиной его кончины. Боль в желудке постоянно напоминала ему о том, что ему недолго уже осталось в этом мире. Больше всего его всегда тревожило то, что он не доживет до исполнения Своего Предназначения и умрет до завершения Своей Борьбы за восстановление Отечества в славе и мощи.

Майор ответил, что это только правильно:

— Чтобы Рейх жил вечно, им должен руководить человек, который его создал.

Герр Вольф не мог сказать точно, являлось ли это неискренним выражением преданности лишь на словах, но он был уверен в преданности этого человека, так что каково было истинное отношение майора к этому, значения не имело.

Герр Вольф призвал Существо присоединиться к нему.

— Мы вдвоем, вместе, могли бы править миром, стать двумя великими вождями, править империей, которая просуществует дольше, чем Римская.

Существо снова замолчало и вновь скрылось во мраке, заставив герра Вольфа как-то странно похолодеть от ужаса. Герр Вольф прибег ко всей своей чудодейственной силе убеждения, но вампир так и не отреагировал.

Наконец, это Существо, которого называют Дракулой, подошло к решетке и, встав перед герром Вольфом, заявило, что за долгие годы своего существования он понял, что существует несколько неоспоримых истин.

— И одна из них неопровержима: сосредоточение слишком большой власти в руках одного человека всегда вырождается в несчастье, бедствия, как правило, не его, а других людей. Мне это известно по собственному исключительному опыту.

Вновь наступила тишина, когда вампир отступил к дальней стене. Прошел еще час в бездействии.

Во время этого томительного ожидания майор Р. подарил герру Вольфу в знак своей признательности свой пистолет, Маузер M712, который он унаследовал от своего отца, героя германской восточноафриканской кампании в Великой войне. Очень красивое оружие, с рукояткой из слоновой кости и изготовленной на заказ кобурой из слоновьей шкуры. Герр Вольф милостиво принял подарок и положил его на обеденный столик.

И опять, в течение нескольких последующих часов ничего не происходило. Герру Вольфу доставлялись депеши, переданные через его секретаря на вокзале, информирующие его о последних событиях в Рейхсканцелярии и на различных фронтах, особенно на советском. Особенно непритными были бюллетени операции «Орлиный налет»[50].

Несмотря на все заверения и прогнозы H и G [Гиммлера и Геринга], британцы до сих пор еще сражались в воздухе, и сопротивление их не уменьшалось, и уж тем более они не терпели поражения. Если так будет продолжаться, операция «Морской Лев» станет невозможной. Мы не можем вторгнуться на этот проклятый опостылевший остров без полного господства в воздухе. Герр Вольф занимался всеми этими депешами, не отрывая глаз от камеры.

В камере был момент кратковременной активности, когда вампир приблизлся к хныкающему Томми. Кроме шепота между ними ничего не было слышно, и вскоре Существо вернулось на прежнее свое место у стены.

Герр Вольф был крайне раздосадован тем, что не знал, что между ними произошло, и он предложил майору рассмотреть возможность установки микрофонов в камере для записи любых возможных в будущем их тайных разговоров. Майор ответил, что это будет сделано при следующей ближайшей возможности.

Герр Вольф поинтересовался, когда в последний раз вампир ел и как долго он мог обходиться без еды в промежутках между приемами своей пищи. Майор рассказал, что последней жертвой его был покойный ефрейтор Шрек, а относительно того, как часто Существо должно есть, они никакого представления не имеют.

Герр Вольф вдруг вспомнилась мелодия грубой песенки Томми — «Да, у нас нет бананов!»

Вампир по-прежнему надменно стоял в своем углу, глядя на нас с царским видом превосходства над нами; Томми по-прежнему униженно забился в угол у стены и тёр рукой о камень — безостановочно, как делают это умственно неполноценные в сумасшедших домах. Этой своей маниакальной активностью он соскреб корку с ладоней, и они начали кровоточить. Этот зоофаг, пожирающий насекомых, возбуждался все больше и больше, и в глазах его возник какой-то подозрительный взгляд, который всегда наблюдается, когда у сумасшедшего возникает какая-то безумная навязчивая идея.

Герр Вольф, чувства которого притупились от однообразия, был застигнут врасплох, когда вампир, наконец, неожиданно начал действовать. Это произошло с такой невероятной быстротой, что трудно было понять, что именно произошло.

Вампир бросился на англичанина.

ИЗ ВОЕННОГО ДНЕВНИКА ДЖ. ХАРКЕРА

(Расшифрованная стенография)

21 ИЮНЯ 1941 ГОДА.

Вернувшись в Брашов, мы покопались под развалинами дома Ван Хельсинга, переоделись и довооружились из скрытого тайника. Мы покинули город незадолго до заката, проехав по пути через два небольших городка. На стенах домов, выходивших на улицы, мимо которых мы проезжали, были выбиты даты строительства, и некоторым из них было уже лет сто, а то и двести. Из труб поднимались едва видные струйки голубого дыма. Люди, худые, как тени-призраки, покидали свои дома. Слева от этих городков тянулись горы, покрытые зеленью и листвой. Проезжая мимо, мы увидели унылого черного ослика, посмотревшего на нас с надменным и скучающим презрением.

К тому времени, когда мы добрались до подножия горы замка Бран, воцарилась ночь, вступившая в свое полноправное властвование. Замок представлял собой сооружение из желтого известняка и кирпича, возвышавшееся на гребне небольшой горы, откуда просматривалась вся окружающая его местность, как строили такие крепости в прошлом, на протяжении многих веков. Узкий проход, над которым возвышался замок, прорезала бойкая тонкая речушка. Вдоль дороги через реку виднелись руины какого-то внушительного древнего сооружения, вырубленного из мягкого речного камня, видно было, что римских времен. Руины давно заброшенные, заросшие виноградной лозой и кустарником. Покинутые развалины правителей давно минувших эпох.

Четкие очертания замка черным силуэтом выделялись на фоне темно-синего ночного неба. Было что-то жуткое и необычное в этом месте.

Замок завершался одной круглой башней со шпилем и с полдюжины остроконечных крыш различной высоты. Из нескольких дымоходов вился дым, тут же рассеивавшийся ветром.

Поднимавшиеся вертикально вверх стены замка вырастали из отвесных скал, с ними сливаясь. Местность внизу под ними представляла собой беспорядочные заросли из деревьев и кустарника. Скрываясь в этой листве, мы бросками начали передвигаться от укрытия к укрытию, постепенно поднимаясь вверх. Другие участники нашей группы воспользовались в качестве прикрытия густым кустарником, росшим по сторонам вившейся вверх к замку дороги, подходя к нему с этого направления.

Крепость была построена в 1212 году, а затем сожжена монголами. Ее возродили трансильванские саксы, когда здесь возникла граница между Трансильванией и Валахией, и с помощью этой крепости не пустили к себе османов. Вплоть до недавних времен, перед войной, замок был резиденцией румынской королевы Марии[51].

Она умерла за три года до начала войны, и в замке хранилось ее сердце. Я предположил, что этот мерзавец Рейкель мог любоваться на него, получая наслаждение от работы своего палача.

Я стоял в кустах вместе с Малевой, и ее близость мешала мне сосредоточиться. От нее пахло ванилью и еще каким-то экзотическим ароматом, я не мог понять, чем именно. Мы произвели разведку местности и дворца, и я понял, насколько сложна стоявшая перед нами задача.

Въездные ворота и извилистая дорога, ведущая к ним, охранялись двумя пулеметными точками. Попытка прорваться туда будет стоить нам многих жизней. А стены были настолько крутыми, что их не осилить было и альпинисту. Я заметил об этом вслух.

Малева повернулась ко мне. «Но только не Малеве», сказала она и, быстро поцеловав меня, бросилась к основанию стены. Я с некоторым трудом опомнился после этой второй с ее стороны демонстрации любви, задавшись вопросом, поступала ли она так с каждым мужчиной. Была ли она просто девушкой из числа физически любвеобильных, или же она посылала мне какие-то сигналы, которые я должным образом не воспринимал? Или, может, она просто дразнила меня. В чем же мое слабое место, если внимание, проявляемое ко мне девушками, вечно так мучит меня и выбивает из колеи?

Из-за этих эмоций я был сбит с толку, забылся и не обратил внимания на ту задачу, которая стояла передо мной в данный момент. Я попытался заново сосредоточиться и, задрав голову, стал следить за двумя часовыми, патрулировавшими парапеты на вершине замка. К счастью, на стене их оказалось мало, обитатели замка спали под защитой отвесных укрепленных стен. И, должен признаться, мне стало страшно атаковать такой грозный бастион. Особенно учитывая тот факт, что мы собирались это сделать силами команды любителей, а не обученных солдат, и даже силами не опытных бойцов Сопротивления, а необученной группы… по-другому их трудно было назвать — артистов цирка! И одной хрупкой девушки, почти ребенка.

Но с другой стороны, ни я, ни немецкие оккупанты, не учли уникальных способностей Малевы. Она стала взбираться по скалистому склону, как ребенок по дереву, находя опоры для рук и ног там, где я бы их никогда не нашел. Добравшись, похоже, до гладкой поверхности самого здания, она, подпрыгнув, ухватилась за подоконник одного из нижних окон и оттуда стала прыгать от одного окна к другому, расположенных своеобразными ступеньками в шахматном порядке, с захватывающей дух ловкостью, пока не добралась до самих выступавших из-за стен стропил, поддерживавших крышу. Повиснув на одной из этих массивных балок, она подтянулась и оказалась на собственно самой этой крыше. Этот мастерский трюк был проделан ею так быстро и был настолько поразительным, что я даже чуть не позабыл о том, где мы находимся, и чуть было не захлопал в ладоши. Так кто же тогда тут любитель?

Со своей рискованной точки опоры Малева начала тащить вверх веревку, обвязанную вокруг ее талии.

Эта тонкая бечевка соединялась с гораздо более толстым канатом, который она крепко привязала к стальному основанию громоотвода, крепившегося на вершине крыши.

Один за другим я и еще пятеро других вояк из нашего цыганского легиона взобрались по канату с узлами на расстоянии примерно каждого ярда один от другого, для того чтобы нам удобней было по нему подниматься. Оказавшись на крыше, мы тихо и молча двинулись по черепице, сняв обувь и повесив ее на шеях на шнурках.

Мы стали пробираться по глиняным черепицам в носках или же, в некоторых случаях, вообще босиком.

Хорошо, что, когда мы забрались на крышу, мы сразу же заметили двух часовых на парапетах. Они охраняли возвышавшуюся над замком башню, и над их головами с шумом трепетал нацистский флаг на мачте. Немцы шагали по прямоугольнику башни, делая повороты. Парапет находился прямо над нами, чуть выше, достаточно им было бросить взгляд в нашу сторону, и мы были бы обнаружены.

Мы осторожно подкрались к невысокой стене, рассчитав наши передвижения так, чтобы они происходили только в тот краткий момент, когда часовой на башне оказывался к нам спиной. Это происходило только во время одного короткого их прохода по стороне этого прямоугольника. Наше вторжение потребовало от нас бесконечного терпения, так как мы, притаившись, молча ждали, пока часовой дойдет до угла и снова окажется к нам спиной. И каждый такой раз пересечь это расстояние удавалось только одному из нас.

Когда перебежало достаточное количество человек, Малева с тремя другими цыганами проворно забрались на парапет. Один из них подбежал к одному из фашистских часовых, прыгнул ему на плечи, как носят иногда на плечах детей, закрыл часовому обеими руками рот и повалил его на спину. К ним бросилась Малева и еще один из ее товарищей, и, пока он отнимал у немца оружие, она достала из чулка нож и ударила охранника в сердце, сунув его между ребер с беспощадной точностью.

Я заметил, что она даже подергала рукояткой ножа туда-сюда, тем самым разрезав ему сердце. Натренированный прием? И все это было проделано тоже очень быстро и без лишнего шума.

После этого они занялись следующим часовым, и на этот раз Малева просто перерезала ему горло сзади, и мне осталось только размышлять над вопросом, почему мне постоянно попадаются девушки, которые так готовы, и даже жаждут, убивать. И так чертовски хорошо это делают.

ВЫДЕРЖКИ ИЗ ДНЕВНИКА НЕУСТАНОВЛЕННОГО ЛИЦА

(Перевод с немецкого)

— Он пьет! ОН ПЬЕТ КРОВЬ! — закричал майор, то ли от удивления, то ли от восторга, герр Вольф так и не понял.

К начавшемуся шумному аду кромешному добавились и крики Томми; пулеметчики тоже стали кричать, спрашивая, что происходит.

Вдоль каменных стен разнесся леденящий кровь вой Томми — это вампир погрузил свое лицо в его горло. Затем, столь же резко и неожиданно, Существо отпустило свою жертву. Кровавые пятна появились на шее Томми, и, в свою очередь, на лице вампира, который зашипел на нас, как разъяренная кошка, показав тем самым удлинившиеся зубы хищного зверя.

Герр Вольф признается, что в ужасе ахнул.

Майор Р. извлек свой новый меч, лязгнув металлом о металл, и приказал открыть камеру.

ИЗ ВОЕННОГО ДНЕВНИКА ДЖ. ХАРКЕРА

(Расшифрованная стенография)

Так как со вторым часовым на парапете цыгане расправились столь же легко и тихо, как и с первым, мои сомнения в их компетентности, и особенно девушки, были теперь забыты. Черт, если бы у меня была рота таких чертей, я смог бы выиграть войну.

Устранив опасность быть замеченными часовыми, мы теперь смогли подойти от внешней стены к внутренней и посмотреть вниз, где мы увидели небольшой дворик, тремя этажами ниже. Сбросив сверху веревку, мы спустились во внутренний двор. Малева с двумя цыганами остались на парапете, держа веревку, охраняя и наблюдая с высоты. Когда я подошел к веревке, я ей кивнул, и она улыбнулась мне в ответ, сверкнув белыми зубками, как маяком во мраке.

Когда мы спустились во двор, один из цыган, знавший замок еще с тех времен, когда его мать гадала на картах Таро покойной королеве Марии, повел нас троих к дверям, ведущим в замок.

Мы собрались за генератором, который недавно установили во дворе. От него пахло дизельным топливом, он тарахтел и трещал, и этот грохот лишь немного смягчался стеной высотой восемь футов из мешков с песком, сложенных вокруг него.

Нашей задачей было захватить главные ворота. Поскольку часовые, находившиеся там, ожидали, что какие-либо проблемы могут возникнуть только снаружи, они не подозревали, что опасность кроется внутри и позади них. Мы пересекли двор, стараясь держаться в тени, и я остановил свою команду в нескольких метрах от пулеметной точки. Пулемет и люди смотрели на дорогу, ведущую к воротам.

За мешками с песком лежало трое, прохлаждаясь и куря сигареты. Один из них, похоже, спал сидя. Я предположил, что они дремали по очереди и в любую минуту были готовы разбудить своих товарищей при приближении сержанта караула. За ними стояли еще два часовых, по обеим сторонам кованых ворот, с той расслабленностью, которая бывает у уставших от скучного, однообразного занятия.

Руки в перчатках у меня вспотели. Я снял перчатки и вытер потные ладони о штаны, перекладывая свой широкий изогнутый нож кукри из одной руки в другую.

Я чувствовал через носки холод камней под ногами, и мне очень хотелось снова надеть обувь, но я понимал, что стоящая передо мной задача должна быть выполнена до того, как я смогу позволить себе такую роскошь. Таким мелким кажется то, что я думал о своих ногах и о том, чтобы по-быстренькому укокошить пару-тройку живых людей, стоявших на пути между мною и моим комфортом, но я считаю, что эти факторы также являются приоритетными в бою.

Вспоминая уроки, которые были мне преподаны в шпионской лесной школе, я прополз вперед и выбрал себе цель — солдата, сидевшего за пулеметом, так как посчитал его самой важной целью. Одно нажатие курка поднимет по тревоге на ноги весь замок, и мы получим кровавую бойню. В меньшинстве и в ближнем бою наши шансы были нулевыми. Я вспомнил о Малеве и о смелом нападении, которое она совершила всего несколько минут назад, и перепрыгнул через мешки с песком.

Обхватив своей жертве голову, я сунул сверху четыре пальца ему в рот, насильно открыв его, резко оттянул назад его верхнюю челюсть и шею до упора, а затем полоснул по натянутому горлу ножом. Спасибо вам, сержант-инструктор Чарли Холл.

Я обернулся и увидел, как мои цыгане как раз в этот момент уничтожали и других немцев. Цыган, находившийся неподалеку от меня, просто сорвал с караульного шлем и с силой ударил стальным его ободком часовому в висок, отчего жертва тут же потеряла сознание, если не погибла. Шлем гулко прозвенел, как колокол, и цыган кинжалом нанес ему последний контрольный смертельный удар.

Двух часовых, стоявших у ворот, постигла та же участь. Пока цыгане снимали с солдат оружие и боеприпасы, я подошел к воротам и махнул белым платком в темную ночь на дорогу, ведущую в замок. Из темноты появились Люси, ее отец, Успенский и остальная часть нашей группы.

Мы прорвались в крепость.

ВЫДЕРЖКИ ИЗ ДНЕВНИКА НЕУСТАНОВЛЕННОГО ЛИЦА

(Перевод с немецкого)

Томми отшатнулся от вампира, схватившись за горло, между пальцами у него текла кровь. Он вскрикнул, повернувшись к нам, стоявшим по другую сторону решетки.

Вампир присел в углу с окровавленными клыками.

Дверь камеры была открыта, и двое людей майора протянули внутрь руки англичанину, чтобы его вытащить. Необходимо было его извлечь оттуда, пока он только что заражен и пока Существо не успело убить свою жертву.

Майор держал свою серебряную саблю наготове, и тут Томми рухнул на пол. Схватив англичанина за ноги, солдаты попытались вытащить его из камеры. Но у дверей укушенный стал сопротивляться, схватившись за раму и не давая себя извлечь.

В этот момент герр Вольф понял, что происходит что-то неладное.

Когда Томми растянулся на полу, упираясь под напором охранников, стала полностью видна его шея, и стало ясно видно, что на коже у него раны не было, что кровь имела своим происхождением кровавые раны у него на ладони. Нас обманули.

Герр Вольф тревожно прокричал об этом. Но закрывать дверь камеры было уже поздно. В дверном проеме застрял Томми.

Майор крикнул своим людям:

— Вытащите его или бросьте! Но закройте эту чертову дверь!

Вампир на умопомрачительной скорости метнулся через всю камеру и распахнул стальную дверь с такой силой, что она ударилась о стену. Один из солдат оказался между стеной и дверью, которая вдребезги сокрушила его насмерть.

Майор также был сбит с ног и отлетел в сторону, врезавшись в герра Вольфа, и они вдвоем упали на пол в клубке спутавшихся рук и ног.

Дракула остановился в коридоре, вырвавшись из клетки, лицом к пулеметной точке, находившейся в конце коридора, и шести вооруженным эсэсовцам за ней.

Как только майор немного пришел в себя, он выкрикнул приказ открыть огонь. Герр Вольф вместе с майором прижались к полу, и ошеломленная пулеметная команда, очухавшись, сообразила, что к чему, и начала стрелять.

Вампир прыгнул вверх и вцепился в потолок. Каким образом он проделал этот трюк, Герр Вольф так и не понял. Существо быстро пронеслось по потолку, как какое-то насекомое, устремившись к пулеметному расчету. Они подняли ствол пулемета вверх, целясь в вампира, но пули только отскакивали от потолка, не попадая в цель.

Дракула спрыгнул на пол позади пулеметного расчета и быстро расправился с шестью эсэсовцами, размещенными там специально для того, чтобы обеспечивать безопасность герра Вольфа. Вампир схватил одного из них за ногу и, размахнувшись им, как дубиной, обрушил его на остальных пятерых. Эта демонстрация силы одновременно и поразила Герра Вольфа, и привела его в восторг.

Затем вампир напал на пулеметный расчет, пожирая одного и одновременно удушая другого и ударив ногой третьего. Солдат, которого он пнул ногой, пролетел футов двадцать по коридору и врезался в стену с громким хрустом костей и звуком шмякнувшегося мяса. Самым поразительным. И самым неприятным.

Дракула сломал шею тому, кого пожирал, затем обернулся и впился глазами в герра Вольфа, почувствовавшего злой умысел в этом озлобленном взгляде. Впервые после окопов герр Вольф ощутил, что находится на краю гибели.

ОТРЫВОК ИЗ НЕОПУБЛИКОВАННОГО РОМАНА ЛЕНОРЫ ВАН МЮЛЛЕР «КНЯЗЬ-ДРАКОН И Я»

Когда ворота замка открылись, Люсиль с отцом прошли внутрь, встретившись там с Харкером. На его рукаве блестели брызги крови. Она обняла его и радостно вздохнула:

«Ты цел», сказала она, даже не взглянув на убитых немцев, которых оттаскивали от пулеметного гнезда.

«Весьма польщен тем, что ты соизволила побеспокоиться обо мне», сказал Харкер, и она вгляделась в его лицо, чтобы понять, шутит ли он, или же его беспокоила все та же самая старая проблема.

«Мы далеко еще не в безопасности — скорее, мы шагнули в пасть льву», предупредил Ван Хельсинг.

Они оставили двух цыган охранять ворота и поспешили через двор к главному входу в замок. Они остановились перед массивной деревянной дверью в выступавшем вперед портале из грозного камня, истерзанного временем и погодными ненастьями.

Люсиль посмотрела вверх, разглядывая хмурые стены, окружавшие двор. Темные окна свидетельствовали о том, что враг спит, и обещали слабое противодействие, но Люсиль знала, что эта тишина кратковременна, и скоро всё изменится.

Сама дверь была старой, поцарапанной и утыканной большими железными гвоздями. Приоткрыв ее, они обнаружили, что вход свободен. Внутри оказались две лестницы, одна вилась вверх, а другая спиралью опускалась вниз. Харкер повернулся к помогавшим им цыганам.

«Кто знает, где могут спать немцы?» Люсиль была поражена тем, что он спросил это на их родном языке. Когда они ехали обратно в Брашов, она видела, как он разговаривал с цыганкой Малевой, по-видимому, изучая ее язык. Люсиль посчитала это уловкой, предлогом для англичанина пообщаться с экзотически красивой девушкой. Так значит, он все-таки действительно чему-то научился, пусть даже его выговор и фразы и были неестественными.

Она не была удивлена тем, что он был очарован Малевой. Похоже, англичанин, подавленный обществом, был весьма уязвим для экзотических женщин за пределами своего заторможенного, фригидного небольшого острова. В Индии, на Дальнем и Среднем Востоке, в Африке эти бледные, зажатые мужчины быстро поддавались чарам необычных прелестей иностранок. И Люсиль была просто счастлива, что его страсть больше не была направлена на нее. Она заметила в себе укол ревнивой обиды из-за того, насколько быстро сместился объект его внимания — непостоянство, свойственное изменчивой юности, предположила она, — но в целом она, в общем-то, вздохнула с облегчением оттого, что он отстал от нее и двинулся дальше, к следующей.

Поднял руку один из цыган, пятнадцатилетний мальчик с ресницами, такими длинными, что им могла позавидовать Вивьен Ли. Он объяснил, что ранее был заключенным в этом замке, и его заставляли собирать и стирать постельное белье захватчиков. Люсиль узнала в нем одного из тех, кого они спасли из поезда, направлявшегося в концлагерь. Женщине никогда не забыть такого красивого мальчика. Он разобьет немало сердец — если останется жив этой ночью.

«Ты пойдешь со мной», сказал Харкер мальчику, а затем обратился к Люсиль и ее отцу.

«Профессор, думаю, будет лучше, если вы останетесь во дворе, защищать нас с тыла. Люси, если ты спустишься вниз с цыганским королем и его людьми и освободишь заключенных, я устрою немцам сюрприз одной из игрушек Ренфилда».

С коварной усмешкой он поднял сумку, которую они вытащили из-под развалин подвала дома Ван Хельсинга. Она знала, что этот ранец был наполнен несколькими фунтами гелигнита и еще одним фунтом шурупов и гвоздей для шрапнели.

Он хлопнул рукой по плечу Успенского: «И прослежу за тем, чтобы Малева благополучно вернулась из башни».

Он отдал честь Люсиль и всем остальным, а затем бросился вверх по лестнице с возгласом: «Колодки убрать[52], и всем удачи!» Мальчишка последовал за Харкером и быстро обогнал его, поведя их вперед.

Люсиль улыбнулась тому, как по-командирски он себя вел и опять упомянул Малеву. Она была уверена, что эти двое занимались не только языком, а если еще и нет, то это определенно ожидало их в скором будущем. И вновь только в том случае, если оно у них будет после сегодняшней ночи. Она прекрасно осознавала, что их было всего-то какая-то дюжина против десятикратно превосходящего их противника.

Люсиль направилась вслед за Успенским в глубины замка. Пока Харкер отдавал указания, цыганский король облачился в эсэсовскую форму, стащенную с одного из убитых у ворот часовых.

Дойдя до площадки, на которой лестница заканчивалась, они вышли в короткий коридор, который резко поворачивал направо. Он освещался газовыми рожками, этот участок замка еще не был электрифицирован. Их тени падали на стену рядом, удваивая их скудную численность, когда они подкрались к углу.

Выглянув из-за угла, Люсиль увидела двух немецких часовых, стоявших у большой двери. За дверью, по словам их проводника, находился бальный зал, а за ним — коридор, ведущий в подземную тюрьму, где содержались их товарищи и Князь.

Успенский вытащил из кармана бутылку спиртного, сунул сигару в рот и подмигнул нам. Он немного поправил свое немецкое одеяние, улыбнулся и пошел вперед.

Повернув за угол, он поплелся по коридору, натыкаясь на громоздкую мебель и врезаясь и отскакивая от стены. Нетвердо держась на ногах и петляя, он стал приближаться к часовым у двери и невнятно заговорил по-немецки.

«Неплохо мы повеселились в городе сегодня», сказал он, размахивая бутылкой. «Попробуйте-ка эту фигню. Ее старина Шаттерхенд называл огненной водой. Огоньку не найдется?»

Он сделал большой глоток из бутылки и протянул к ним сигару. Один из часовых порылся в кармане гимнастерки и, достав спички, чиркнул одной из них, поднеся ее пламя к цыгану.

Схватив руку со спичкой своей рукой, Успенский надул щеки и выплюнул алкоголь, распылив его в воздухе. Струя от спички воспламенилась, и в темном коридоре вспыхнул огонь. Брызги из человека-огнемета хлынули часовому в лицо, и он оказался охвачен огнем. На немце загорелись волосы и одежда. Еще один глоток — и цыган поджег изумленного второго караульного, замершего на месте и пораженно уставившегося на внезапное возгорание своего товарища. Оба они взвыли.

Пока подожженные солдаты стали бить и хлопать по своей пылающей одежде и коже, Люсиль вместе с отцом пробежали по коридору и закололи их ножами.

Перешагнув через тлеющие тела, мимо них протолкнулись два цыгана и открыли большие двери.

Танцевальный зал был пуст, и они побежали по паркетному полу, оставив двух цыган закрыть двери и спрятать трупы. Зал был большим, с высокими потолками.

Над головой висели хрустальные люстры, завернутые в простыни, похожие на гигантские осиные гнезда. На стенах висели зеркала, и Люсиль увидела себя и цыган в бесчисленном множестве. Она взглянула на эти отражения, и увиденное ее поразило. Они выглядели как бандиты, жестокие убийцы, жаждущие кровной мести.

Что было не так уж и далеко от истины.

Выбежав в соседнее помещение, оказавшееся лишь небольшим вестибюлем, они обнаружили еще одну винтовую лестницу, ступеньки которой вели лишь в одном направлении — вниз.

У самой лестницы Люсиль выглянула через перила, увидев плечи и серую пилотку другого часового. Успенский прицелился в него из пистолета. Люсиль отвела в сторону руку с пистолетом и покачала головой, прошептва: «Нет, давайте постараемся оставаться незамеченными как можно дольше».

Охранник с кем-то разговаривал: «Казарменные слухи. Тьфу ты! Вампиры, оборотни, монстры какие-то. Бред сивой кобылы!»

Ему ответил кто-то другой: «Ничего не слышал об оборотнях. Что за оборотни? Это оборотень убил Шрека?»

Итак, внизу на лестнице было двое солдат. Она обошла перила и увидела носки сапог второго из них.

Успенский начал было спускаться по лестнице. Люсиль его остановила.

«Теперь моя очередь», прошептала она, протянув ему свой Люгер и сняв пальто, а затем и рубашку с брюками. Один из цыган начал возражать, но она заставила его замолчать взглядом. Под одеждой на ней была тонкая батистовая кофточка и панталончики, но лифчика не было. Одежда, которую ей удалось спасти из руин дома Ван Хельсинга.

Она обнаружила, что несколько цыган пялятся на ее соски, видные сквозь кофточку, и вместо того, чтобы возмутиться или смутиться этим, она довольно улыбнулась.

Значит, это сработает.

Подойдя к одной из газовых ламп на стене, она сняла с нее стекло и погрузила палец в скопившуюся сажу. Обмазав черным кожу вокруг глаз и немного пройдясь также сажей по впадинам щек, Люсиль сверилась с результатами в своем отражении на висевшей на стене картине, покрытой стеклом. Удовлетворенная тем, что она надлежащим образом походила на привидение, она стала спускаться по ступенькам вниз.

Успенский положил ей руку на плечо, остановив ее.

«Что ты делаешь?», спросил он резким шепотом.

«То, что нужно», прошептала она в ответ, подчеркнуто убрав его руку со своей ключицы.

«Ты что? Без пистолета?», сказал он. «Даже без ножа».

«У меня есть вот это». Она дерзко облапала себя ладонями за груди, а затем начала спускаться по лестнице. Она широко раскрыла глаза и подняла руки, постаравшись как можно лучше изобразить из себя ходячее Привидение в Белом.

Двое часовых сначала увидели ее ступни, а затем бледные ноги. Один из них крикнул «Стоять!», но Люсиль продолжала спускаться медленным, размеренным шагом.

Один из охранников навел на нее свой Шмайссер, но когда стала видна ее грудь, его бдительность ослабла. И когда взгляд его был прикован к соскам, видным сквозь тонкую ткань, ствол его автомата опустился.

Внимание его напарника сосредоточилось на той же области тела.

Пламя газовых ламп заплясало отблесками и тенями по ввалившимся глазам призрака, появившегося перед двумя солдатами, как какое-то эротическое видение из их снов — или кошмаров, в зависимости от их типа юнгианских наклонностей.

«Что за черт!», пробормотал один.

Люсиль, вытаращив немигающие глаза, продолжала разыгрывать из себя лунатичную обворожительную колдунью и направилась к ближайшему охраннику, что-то тихо бормоча.

«…Помогите, помогите мне…», повторяла она. Озадаченный нацист перед ней растерялся, возбужденный, что позволило Люсиль подойти к нему ближе, затем еще ближе.

«Я помогу тебе», сказал он. «Вот этим». Он опустил автомат и схватился за промежность. Как раз этого ей и надо было.

«Осторожней, Фриц», предупредил второй.

Но было уже поздно. Люсиль ударила старину Фрица коленом в пах. Тот согнулся и повалился перед ней на колени. Вырвав Шмайсер у него из рук, она ударила его по голове прикладом.

Второй часовой выпрямился и навел на нее свой автомат. Люсиль бросилась было к нему, но споткнулась об упавшего Фрица и тоже упала на пол.

Второй тюремщик перешагнул через нее и сунул ствол своего автомата Люсиль в лицо. Она попыталась навести на него свой реквизированный у первого Шмайсер.

Но автомат оказался зажат под ногой у Фрица. Она изо всех сил стала пытаться его выдернуть.

Стоявший над ней охранник улыбнулся и щелкнул предохранителем. Этот металлический щелчок раздался для нее в этом небольшом помещении, словно раскат грома.

Люсиль приготовилась умереть.

Но тут вдруг на нее и на тюремщика упала чья-то тень. Раздался глухой треск, и второй охранник рухнул на пол, а над ним стоял злой как черт Успенский, который несколько раз подряд ударил охранника.

Цыган спрыгнул вниз с лестницы и, полетев прямо на тюремщика, рухнул на него, как мешок с зерном, и повалил его на пол.

Когда оба часовых были ликвидированы, по лестнице к ним спустились остальные члены группы. Люси снова оделась и вытерла лицо протянутым ей платком. Успенский вернул ей Люгер, а еще один цыган осторожно приоткрыл единственную дверь на лестничной площадке.

«Вот она. Тюрьма. Она там», заявил он.

И тут они услышали знакомый звук стрекота пулемета.

ВЫДЕРЖКИ ИЗ ДНЕВНИКА НЕУСТАНОВЛЕННОГО ЛИЦА

(Перевод с немецкого)

Герр Вольф обнаружил, что не в состоянии пошевелиться, когда вампир зашагал к нему с явно злодейским умыслом в своих красных глазах. Герр Вольф осознал, что сейчас ему настанет конец. Все последние годы он был уверен, что смерть к нему подкрадывается — покушения на его жизнь, его болезни, один тревожный звонок за другим, череда смертельных опасностей. Единственное, чего он не ожидал — что он погибнет от рук какого-то мифического полузверя.

Но тут вдруг между ним и Дракулой встал майор Р.

— Отойдите, Мой Фюрер, спрячьтесь за мной, — воскликнул этот мужественный человек, несгибаемый воин, и взмахнул своим новым мечом.

Точным и быстрым отрывистым ударом он нанес порез вампиру в предплечье. Дракула отскочил, словно ошпарившись, и схватился за рану рукой.

— Серебро! — таким был его ответ.

Майор подтвердил это и продолжил атаковать вампира, который стал отступать.

Герр Вольф выкрикнул майору приказ не убивать Существо. Майор ответил, что он хочет лишь укротить его, заставив подчиниться. Он отогнал Дракулу еще на несколько шагов, загнав вампира в угол. Майор воссиял, на мгновение возгордившись своей победой, а это всегда является ошибкой.

С яростным криком из-за спины Герра Вольфа выпрыгнул Томми и, промчавшись по коридору, набросился на майора Р. Они вдвоем повалились на пол, начали бороться, и в этой драке майор выронил саблю. Дракула мгновенно налетел на майора и вонзил ему зубы в шею.

Парализованный от ошеломления герр Вольф, как зачарованный, стал смотреть на этот акт. Но затем он опомнился, вспомнив о своей цели, насколько важно было не дать Дракуле убить майора. Как-то неосознанно герр Вольф обнаружил в своей руке подаренный ему пистолет. Он даже не помнил, как он взял его со столика, стоявшего рядом с его стулом. Он машинально дослал патрон в патронник и прицелился, и это движение заставило его вспомнить, как будто в живую, дни его Великой войны.

Герр Вольф выстрелил в вампира, попав ему в предплечье. Дракула вскрикнул и, оторвавшись от лакаемой крови, поднял лицо. Он выпустил майора, который упал на пол, задыхаясь, но еще живой.

— Серебряные пули! — торжествующе закричал майор.

По-видимому, он был прав, так как вампир стал корчиться, и довольно энергично, сжимая раненую руку.

Теперь у герра Вольфа появилась возможность выстрелить почти в упор, и он снова открыл огонь. Но под пули бросился англичанин, и выстрелы герра Вольфа, если точнее их было пять, попали в Томми.

К упавшему шпиону подскочил Дракула и, подняв его с пола, унес его одной рукой, оставшейся невредимой. Они оба исчезли за углом коридора.

Герр Вольф бросился к майору Р., надеясь, что офицер еще жив. Он действительно оказался жив и сказал герру Вольфу, что они должны покинуть это место, пока вампир не вернулся сюда обратно.

Пошатываясь, майор поднялся на ноги, подобрал свою серебряную саблю и повел герра Вольфа по коридору. Они вошли в какую-то дверь, которую затем заперли за собой. Герру Вольфу пришлось помогать майору, сильно истекавшему кровью от укуса в шею. Он явно слабел на глазах.

Двигаясь вместе с майором, указывавшим путь, они проследовали по лабиринту подземных туннелей. Все это время герра Вольфа занимала одна только мысль — если легенды верны, то теперь он обладает своим собственным вампиром, послушным Ему! Вот оно, Бессмертие! Яблоки Идунн[53] теперь у него в руках!

ОТРЫВОК ИЗ НЕОПУБЛИКОВАННОГО РОМАНА ЛЕНОРЫ ВАН МЮЛЛЕР «КНЯЗЬ-ДРАКОН И Я»

Люсиль вместе с остальными дождалась, пока стрельба не прекратится, а затем они тихонько спустились в подземную тюрьму. В коридорах здесь было темно; лампочки, свисавшие с потолка, располагались на большом расстоянии друг от друга, оставляя большие участки совершенно не освещенными. Лампочки горели тускло, как будто генератор был перегружен. Были видны лишь нити накаливания, светившиеся оранжевым светом, и свет, ими излучавшийся, едва достигал пола.

Партизаны осторожно крались по коридору, на каждом шагу ожидая столкнуться с вооруженными немцами. Но как ни странно, в коридоре было пусто. На стене рядом с покинутым столом они нашли кольцо с ключами, рядом с ним в пепельнице еще дымилась сигарета. Успенский дал указание своим людям начать открывать камеры.

Они освободили своих соотечественников и товарищей, и Люсиль пришла в ужас от того, в каком состоянии находились ее друзья. Из-за плена и пыток многих из них невозможно было узнать. Истощение их усиливалось грязными камерами, сыростью и холодом.

Они нашли Фаркаша и Михая, с окровавленными лицами, которые все были в синяках, кровоподтеках и вспухшими почти до неузнаваемости от избиений. Их можно было узнать лишь по радостным голосам. Их стали обнимать, но оба они были настолько физически разбиты и обессилены, что их пришлось выносить на руках.

Фаркаш крикнул Люсиль, проходя мимо нее, хриплым, упавшим от горя голосом: «Павла убили, самым зверским образом!» Затем он гневно воскликнул: «Отомстите им за него от меня».

Как бы ни была Люсиль шокирована и подавлена состоянием своих товарищей, ее внимание было всецело сосредоточено на вопросе о местонахождении и судьбе Князя.

Открытие каждой двери стало для нее кратковременной пыткой, напряженным моментом мучительного откровения и последующего разочарования, так как Князя нигде не нашли. И последующей волны чувства вины, ее охватывавшей, когда беднягу, находившегося внутри, выводили из камеры.

Слишком многие заключенные нуждались в помощи, и вскоре Люси осталась лишь вместе с одним Успенский, так как остальные участники группы помогали ослабленным людям эвакуироваться в безопасное место.

Они продолжили поиски оставшихся заключенных и застенка, в котором могли содержать в заточении Дракулу.

Коридор поворачивал, и Люсиль прижалась к стене. Она выглянула за угол, посмотреть, нет ли там немцев. Но опасения оказались напрасными, так как в коридоре впереди было тихо, схватка там давно закончилась.

Она повернула за угол и прошла мимо трупов немцев, валявшихся на полу. Посреди всей этой кровавой бойни совершенно неуместно смотрелись пустой стул и небольшой столик. На столе, словно для чаепития, стояли чашка с остывшим шоколадом и тарелка с единственным сушеным фиником и кусочком недоеденного сыра, прямо посреди этой картины крови и смерти.

В воздухе пахло порохом, стены и потолок были усеяны свежими воронками от пуль, выбитых в камне. На боку лежал пулемет на лафете-треноге. В растекавшейся луже крови валялось девять убитых немцев.

Еще один осторожный шаг за следующий поворот туннеля — и Люсиль в ошеломлении остановилась. У стены сидел князь, державший на руках еле живого Ренфилда.

Люси бросилась к ним и, опустившись на колени, осмотрела их обоих. У Ренфилда оказалось сразу несколько ран, одна из них, в груди, клокотала кровавой пеной, пульсируя в едином ритме с поднимавшейся и опускавшейся грудью.

Его глаза, устремленные на Князя, затем повернулись к Люсиль.

«Сержант Ренфилд, докладываю о выполнении задания». Он поднял было искалеченную руку, пытаясь отдать честь, но ладонь его сумела проделать лишь половину пути, после чего он лишился сил, и рука упала на пол, как застреленная птица.

«Можно что-нибудь сделать?», спросил Дракула.

Люсиль покачала головой. Она уже видела людей с простреленными легкими, и знала, что мало чем можно было ему помочь, особенно учитывая другие ранения и потерю сержантом крови. Лицо его было белым, а губы синими, когда он попытался улыбнуться.

Не зная, что делать, Люсиль протянула руку и отбросила со лба умирающего волосы. Сколько раз уже ей приходилось это делать, пытаясь хоть чем-то облегчить страдания человека, который вот-вот умрет.

«Давайте вместе споем…», начал он. Но песня затихла у него на губах. Люсиль увидела, как жизнь покидает его глаза.

Дракула выпустил бездыханного сержанта и поднялся на ноги. С секунду он скорбно смотрел на Ренфилда.

«Он умер доблестным солдатом», прошептал Дракула. «Пожертвовав своей жизнью ради меня». Затем он повернулся к ней и цыгану: «Я надеялся, что вы спаслись и укрылись в безопасном месте», сказал он Люсиль, обняв ее одной рукой.

«Ты же меня знаешь», прошептала она ему на ухо, горячим дыханием, коснувшимся шеи.

«Да, знаю». Они поцеловались. Это было так же хорошо, как и в первый раз, и она почувствовала, как тает в его объятиях. Он отстранился и попытался улыбнуться, но улыбка недолго задержалась у него на губах.

«Здесь Гитлер», сказал он.

Люсиль выругалась, сначала про себя, а потом и вслух.

«Это невозможно», отказался в это поверить Успенский.

«Знайте, что это возможно и это факт», сказал Дракула и отправился назад тем же путем, каким они сюда пришли. Он сжимал одну руку другой своей рукой.

«Ты ранен», сказала Люсиль. Князь осмотрел свою руку.

«Серебряные пули», заметил он. «Майор проницателен. Удали пулю, вызывающую заражение, пожалуйста».

«Я… Я не могу. Ни инструментов нет, ни элементарной стерилизации», запротестовала она.

«Вот». Успенский протянул ей свой кинжал с тонким и острым лезвием. Люсиль быстро, не желая продлевать страдания Князя, вставила нож в рану и вытащила пулю, которая с глухим звоном упала на пол.

«Нужно наложить швы», сказала она Князю, возвращая кинжал цыгану, который насухо вытер нож о гимнастерку убитого немца.

Когда она повернулась к нему спиной, Дракула уже исчез, помчавшись по коридору так быстро, что, как говорится, его и след простыл.

ВЫДЕРЖКИ ИЗ ДНЕВНИКА НЕУСТАНОВЛЕННОГО ЛИЦА

(Перевод с немецкого)

Майор привел герра Вольфа в какое-то помещение в самой глубине замка, в его святая святых. Герр Вольф закрыл толстую дверь, перекрыв ее перекладиной, прислоненной стоймя к стене.

В центре этого помещения обращало на себя внимание большое круглое отверстие в полу. Это был старый колодец, из которого древняя крепость брала воду, скорее всего питаемый подземными источниками. Вода в нем поблескивала под колышущимся светом газовых рожков, мерцая на сквозняке выдыхаемого замком воздуха. Герр Вольф заглянул в темные глубины вод и не увидел в них дна.

Осмотрев этот памятник археологии, герр Вольф отвернулся от него и увидел майора, растянувшегося на полу и судорожно корчившегося от сильной боли. Его крики отзывались громким эхом по всему этому помещению, отражаясь от древних камней. У Герра Вольфа мурашки побежали по коже от этих криков, и он стал искать глазами выход, но вскоре понял, что запертая им только что дверь являлась единственным входом и выходом отсюда.

Он оказался в ловушке, в западне, один, с умирающим человеком. По крайней мере, так он думал до тех пор, пока, при более тщательном осмотре майора, не обнаружил, что этот человек вместо этого претерпевает какую-то странную трансформацию. Его кожа бледнела, губы не становились пурпурными, а кожа не приобретала оттенка желтоватой предсмертной бледности, которая была так знакома герру Вольфу по Западному фронту.

Нет, сама субстанция его кожи претерпевала какие-то глубокие изменения, становясь какой-то стекловидно полупрозрачной, а глаза его краснели от разрыва капилляров. В момент самого громкого душераздирающего вопля бедняги герр Вольф сумел разглядеть, что клыки верхней челюсти майора увеличились, превратившись в звериные.

Трансформация происходила прямо у него на глазах!

Но затем герр Вольф подумал о другом. Он оказался запертым в этом мрачном склепе один на один с вампиром. А не повлияет ли эта трансмутация на его разум?

Не набросится ли он на него, как какой-нибудь голодный зверь? Не возобладает ли эта богомерзкая кровожадность над его здравым смыслом, его преданностью своему Фюреру?

Когда майор перестал корчиться от физических мучений и замер, герр Вольф попятился к двери. Схватив пистолет, заряженный серебряными пулями, он машинально направил его ствол в сторону майора. Затем майор нетвердо поднялся на ноги, медленно и осторожно, как инвалид, вновь обретающий в себе силы после долгого выздоровления. Он повернулся и посмотрел на герра Вольфа с таким выражением на лице, которое можно было описать только как экстатическое и ликующее.

Тут герра Вольфа осенила мысль, что этот момент стал еще одним событием, которое реализует его Предназначение. Это кульминация его Превосходства над остальным человечеством. Его победы над врагами неоднократно доказывали, что он стоит выше всего остального человечества. Герр Вольф больше не был связан ограничениями морали обычных людишек. Он эволюционировал в сверх- и постчеловеческое состояние, и теперь перед ним стояла возможность сделать следующий неизбежный шаг — подняться и занять свое законное место рядом с Богами.

Пред ним стояло Бессмертие. Сможет ли он его достичь?

Он подумал о словах доктора Шертеля[54]: «Тот, у кого нет внутри демонического семени, никогда не произведет на свет нового, волшебного мира».

Сможет ли он это сделать? Он должен суметь.

ОН ДОЛЖЕН!

ИЗ ВОЕННОГО ДНЕВНИКА ДЖ. ХАРКЕРА

(Расшифрованная стенография)

Расставшись с Люси и ее людьми, я отправился вслед за цыганенком Санду по лестнице вверх. Проход был узким, и локтями я постоянно ударялся о грубую стену.

В замок лишь недавно было проведено электричество, причем довольно грубо: оголенные провода крепились скобами к стенам и потолкам; выключатели, розетки и освещение были установлены с полным пренебрежением, со сколами мрамора, камня, повреждением многовековой древесины. Было совершенно очевидно, что эти нацистские троглодиты не питали никакого уважения к истории. К моему стыду, я с громким стуком ударился головой о перекладину выхода на первом этаже. Пацан с беспокойством повернулся ко мне, но я жестом попросил его двигаться дальше.

На площадке третьего этажа я еще раз точно так же опростоволосился. На этот раз я поранил лоб ударом о балку, и у меня пошла кровь. Мальчишка поднял брови, поглядев на меня, и указал на дверь.

Я приоткрыл ее, и оттуда сразу же в нос нам зловонным туманом ударили испарения мужских тел, обитающих в одном помещении, в музыкальном сопровождении храпа, пердежа, кряхтения и кашля. Заглянув туда, я увидел кучу откидных нар в помещении, которое когда-то, должно быть, являлось великолепной библиотекой. У одной из стен была установлена небольшая дровяная печь, и ее дымовая труба тянулась по стене, выходя в разбитое стекло в окне. Видимо, немецкие дикари топили эту печь книгами; на полу рядом с ней валялись целые груды томов, и некоторые из них, размером с саму эту печь, были разорваны на куски.

Это надругательство возмутило меня до глубины души; одного этого было достаточно, чтобы установить у двери заряд. Я прикрепил один конец лески к дверной ручке, а другой привязал к шнуровому выключателю, который я затем вставил в заряд. Весь этот боекомплект, с бруском динамита, обмотанным гвоздями, я прикрепил к порогу. Затем мы прокрались по лестнице вверх к другой площадке, к двери, выходившей на крышу.

Выйдя наружу, мы встали у парапета. Я заметил Малеву и ее товарищей, присевших за стенами парапета. Двое из них целились из своего оружия в территорию замка, держа ее под прицелом, а еще один следил за внутренним двором внизу.

Санду тихо свистнул, и нас узнали. Малева перепрыгнула через стену в мои объятия.

«Мы захватили замок», восторженно прошептала она. «Прямо как Эррол Флинн[55]».

Я не мог не обнять ее в ответ, и тоже с некоторым явным восторгом. Худая и легкая, как щепочка, цыганка заметила кровь у меня на лбу, и то, что на лице у нее я сразу же увидел беспокойство, глубоко тронуло мое сердце.

«Нужно вытащить тебя отсюда до того, как здесь начнется ад кромешный», сказал я ей, прошептав это ей на ухо, которое, как я заметил, находилось так близко, что я мог укусить ее за мочку. Мне хотелось сделать и это, и многое другое. Но солдат внутри меня переборол мужчину, и я повел ее и остальных цыган к двери на лестницу.

Мы уже начали спускаться вниз и добрались до первой площадки, как услышали внизу приглушенные выстрелы. Затем своим отвратительным воем во все горло взревел автомобильный клаксон. Я остановил свою цыганскую банду и как раз собирался всех поторопить спускаться быстрей, как вдруг в этот момент взорвался заряд, заложенный у двери библиотеки.

Взрывная волна прокатилась по ступеням лестницы вверх, и мы все вдруг оказались отброшенными назад на ступеньки. С трудом поднявшись на ноги, я стал спускаться вниз. Повернув за угол, я увидел дверной проем библиотеки. Над верхней балкой клубился дым, и оттуда на четвереньках выползал раненый, в разорванной в клочья форме и окровавленный от множества ран.

Тревожно поторапливая своих людей, я повел их вниз по лестнице. Мы были уже почти у самой библиотеки, как из дымящегося дверного проема по нам был открыт огонь. У моего лица просвистели пули, ударившие в каменную стену. Я остановился, и все, кто бежал за мной, попятились. Санду, неосторожно протиснувшись мимо меня, чуть не попал под огонь.

Я схватил мальчишку за воротник и вытащил его из-под пуль.

«Назад!», закричал я и выстрелил в черную дыру бывшей библиотеки. Я едва мог различать звуки из-за оглушительных последствий взрыва, но я почувствовал, как вибрируют деревянные ступеньки, когда мои люди побежали назад, обратно, тем же путем, каким мы явились сюда.

Из библиотеки хлынул град очередей, и я тоже открыл ответный огонь, стреляя до тех пор, пока не убедился, что цыгане в безопасности. Затем я побежал вслед за ними.

Мы заново собрались всей нашей небольшой группой на крыше. Встав у двери, я перезарядился и стал стрелять короткими очередями из своего Томпсона всякий раз, когда на лестнице показывалась голова какого-нибудь ганса.

«Спускайтесь вниз по веревке», крикнул я Малеве. Она кивнула, и они снова взобрались на стену и пробрались по крыше туда, где с крыши по-прежнему свисала вниз, во двор, веревка.

Один за другим цыгане сползли вниз, оказавшись в безопасности. Немцы теперь вслепую стреляли туда, где я занял свою позицию, высовывая свое оружие из-за угла и стреляя, как попало, беспорядочными очередями куда-то в моем направлении. Дверь, ведущую на крышу, своим не прекращавшимся шквальным огнем они изрешетили в клочья, и теперь она больше не годилась для укрытия, поэтому я встал с другой стороны косяка, продолжая вести ответный огонь.

Малева вернулась ко мне: «Все спустились».

«Теперь твоя очередь», сказал я ей. Она посмотрела мне в лицо и, протянув руку, вытащила у меня из щеки осколок камня. Я тоже коснулся рукой лица и обнаружил липкую кровь, лившуюся из раны. Я даже и не заметил, как в меня попал этот осколок.

«Ты должен пойти вместе со мной», сказала она.

«Обязательно», ответил я. «Но только после того, как ты будешь в безопасности».

Я знал, что это ложь. Положение мое было неважным во всех отношениях. У меня кончались патроны; оставался только один магазин после того, как закончится этот. Возможно, примерно на двадцать пять выстрелов. Их хватит только на то, чтобы задержать немцев, пока Малева будет спускаться вниз. Но как только я отойду от двери, я понимал, что фрицы бросятся в атаку, и у меня не хватит времени, чтобы добраться до веревки, а уж тем более спуститься вниз, и они меня настигнут. Ей не нужно было об этом знать.

Она все еще медлила.

«Черт! Уходи отсюда!», сказал я, но бунтарский огонь непослушания, который я увидел в ее глазах, заставил меня прибегнуть к иной тактике: «Прошу тебя», взмолился я.

Она кивнула и помчалась к стене, перелезла через нее и исчезла. Я с сожалением вздохнул, глядя на то, что я сделать не смогу, и вновь перевел свое внимание на лестничную клетку.

Вверх по лестнице отчаянным рывком бросились вверх два немца. Я выпустил в них остатки своего магазина, и они упали. Когда я менял магазины, мне показалось, что я услышал крики Малевы с крыши. К тому моменту я совершенно оглох от всей этой пальбы и не смог разобрать слова.

Снизу кто-то протянул руку, пытаясь вытащить одного из раненых немцев из-под моего огня, и я сделал пару выстрелов по ней. Рука исчезла, и я отругал себя за то, что потратил патроны на подобные мелкие цели. Больше нельзя было валять дурака попусту — я знал, что вскоре появятся цели более серьезные. Я также понимал, что нахожусь в обреченном положении. Я не смогу выдержать длительного огня. Я не питал особых надежд, что мне удастся его избежать, но меня это не беспокоило. Это моя работа. Все правильно, так и должно быть. Я выполню свое задание. Любой ценой, как говорится. Любой. Ценой. Даже погибнув.

Тут я почувствовал, что меня хлопают по плечу, я обернулся и увидел стоящих позади меня Малеву и Санду, согнувшихся под тяжестью двух ранцев за плечами.

Они бросили их к моим ногам. Три Шмайсера, целая куча магазинов и один ранец, битком набитый гранатами.

«Остальные наши атакуют их снизу», сказала Малева.

«Ха, мы тут не на конфетки играем», усмехнулся я. «Мы атакуем их сверху».

Именно это мы и сделали. Выставив вперед два шмайсера, вместе с Малевой и Санду, швырявшим гранаты над нашими головами на лестницу перед нами, мы двинулись в атаку на немцев.

Словно в каком-то безумном исступлении, плечом к плечу с цыганкой, мы вдвоем стали одновременно палить из автоматов, перезаряжаясь на ходу, пока Санду бросал гранаты, и шаг за шагом стали спускаться вниз по лестнице. Нам приходилось перешагивать, обходить, а иногда и идти по трупам, стреляя в те из них, кто хоть еле заметно шевельнулся, иногда стреляя в уже мертвых, чтобы никто из них не выстрелил нам в спину после того, как мы их пройдем.

В библиотеке мы остановились и бросили еще шесть гранат, наверное, исключительно из-за кратковременной паранойи. В этот момент мы услышали стрельбу внизу и приступили к взятию в клещи последней цитадели фрицев, разделявшей нас и наших товарищей. Мы довольно быстро устранили это последнее препятствие и вскоре внезапно оказались на свежем воздухе во дворе.

Я сделал глубокий вдох, глотнув воздуха, который уже не благоухал порохом и кровью. И обнаружил, что обнимаю Малеву и по-настоящему, серьезно ее целую.

И конечно же, в этот самый момент из замка решили выйти ее отец и профессор и подойти к нам.

Я быстро отстранился от девушки и увидел, как лицо ее отца искривилось в язвительной усмешке.

«Так ты спас мою дочь для меня или для себя, англичанин?», спросил он.

«Это она меня спасла», ответил я ему. «А я просто выразил ей свою признательность».

Это вызвало смех у всех собравшихся. Но веселье было недолгим, так как мы вдруг снова оказались под огнем.

У ворот возникла перестрелка: грузовик, полный эсэсовцев, возвращавшихся с какого-то задания в часть, был обстрелян пулеметным расчетом наших цыган. Я повел свою группу по двору на подмогу к защитникам ворот, намереваясь тоже вступить в бой, и тут мы внезапно оказались под огнем сверху.

Когда пули стали со звоном отскакивать от булыжников под ногами, мы все бросились искать укрытия. Я поискал глазами открывших огонь и увидел четыре винтовки, торчавшие из окон третьего этажа. С этого безопасного высокого места двор для них становился легко простреливаемым тиром.

Мы с Малевой присели под навесом здания. К нам присоединились профессор с Успенским.

«Где Люси?», спросил я у ее отца.

За него ответил Успенский: «Отправилась за Князем», сказал он. «А он — за Гитлером».

«За Гитлером?!» Я не мог сдержать своего удивления.

«Похоже, он прибыл сюда за вампиром», сказал Ван Хельсинг.

«Гитлер…?» Я все еще пытался переварить это известие, когда заметил небольшую группу людей, жавшихся к стене в противоположном конце двора. Они были худыми, все в лохмотьях. Заключенные. Освобожденные из плена. Это хорошо. И тут я вспомнил кое-что еще.

«Что с Ренфилдом?», спросил я.

«Погиб», мрачно ответил Успенский. «Погиб, как герой».

«Несомненно». Но я не стал горевать и оплакивать его. Вместо этого я почувствовал, как внутри меня вскипает ярость. «Тогда мы отомстим за него». Я начал осматриваться по сторонам, уясняя для себя наше положение, и стал искать способ включиться в бой у ворот.

«Все пути отхода перекрыты!», прокричал Ван Хельсинг сквозь стрельбу. И мы увидели, что немцы овладели пулеметной точкой у ворот, отбросив цыган назад и заняв позиции за мешками с песком.

«Нужно увести всех отсюда, пока не прибыли румынские подкрепления!», крикнул Успенский. «Я уверен, немцы уже их вызвали!»

Они все посмотрели на меня, и я понял, что именно для этого меня сюда и прислали.

Я повернулся к Санду, который не отходил от меня с момента боя на лестнице. «Есть еще гранаты?», спросил я.

«Пять штук», ответил он, проверив свою сумку.

«Этого хватит», сказал я, глядя на снайперов, засевших на третьем этаже. «Теперь только бы как-то забраться с ними туда».

Я почувствовал, как меня хлопнули по плечу. Малева. Лицо маленькой проказницы было измазано порохом, и она была похожа на диккенсовского гавроша. Гавроша со исключительно сексуальной составляющей, должен признаться.

«Я знаю, как доставить яблоки через окно», сказала она загадочно и дернула меня за рукав, чтобы я следовал за ней. Я позволил ей провести себя обратно в замок через незаметную дверь, которая вела на кухню, а затем через другую дверь на самую клаустрофобную из замкнутых со всех сторон лестниц. Мы побежали затем вверх по узкой лестнице. Я вынужден был горбиться из-за низкого потолка; и вновь я обнаружил настолько близко расположенные друг от друга стены, что задевал их плечами с обеих сторон. Какими маленькими должны были быть строители и обитатели этих крепостей? Малева держала меня за руку все время подъема по винтовой лестнице, и я почувствовал какое-то странное ощущение, похожее на вывих, когда мы бежали вверх, держась с ней за руки, как мальчик и девочка, резвящиеся в Гайд-парке. На меня нахлынули эмоции, связанные с воспоминаниями о тех беззаботных днях невинного детства.

Когда мы поднялись на четвертый этаж, Малева подвела меня к окну. Когда звук выстрелов усилился, моя романтическая задумчивость рассеялась, и мне таким резким и грубым образом напомнили, в какой тяжелой боевой ситуации мы находимся.

Малева прикладом своего Шмайсера расчистила окно от стекла, и мы оба выглянули в образовавшееся отверстие, осмотрев ситуацию сверху. Пулемет у ворот теперь не был развернут стволом к дороге, ведущей к замку, а наведен внутрь двора. Временами раздававшиеся с этой огневой позиции короткие очереди удерживали партизан прижатыми во дворе. Стрелявшие из винтовок у окон находились этажом ниже нас и в пятнадцати-двадцати ярдах справа от нас. Эти нацистские снайперы не знали, что теперь здесь находились мы, они стреляли вниз по иногда появлявшимся целям. Еще двое были в резерве и заменяли их тогда, когда у их товарищей пустели магазины, и им нужно было перезаряжаться.

Я подумал было открыть по ним огонь, но нам плохо было их видно, попасть в них было сложно, и в любом случае мой Шмайсер был недостаточно точен для того, чтобы ударить наверняка. К тому же, при этом мы ввяжемся в еще одну перестрелку, уступая противнику в численности.

Я сказал об этом Малеве, которая показала мне на гранаты.

«Это гораздо лучше, разве не так?»

«Слишком далеко, точно бросить не получится», ответил я ей.

«Но я могу подобраться к ним поближе», сказала она и указала на телефонные провода прямо под нами, протянутые через двор от здания к зданию. Несколько проводов тянулись из нашего окна вверх, прямо над точкой снайперов.

Я вспомнил ее хождение по канату в пещерах и улыбнулся. Пока она снимала обувь, я сказал ей, что если ее заметят, пусть сразу же возвращается. Я взял несколько немецких гранат-колотушек М24 с длинной рукояткой и подготовил их, отвинтив крышки, чтобы оттуда выпали шарики со шнурами, а затем уложил их в ранец, рукоятками вверх, так, чтобы шнуры не спутались.[56] Она кивнула и надела эту сумку с гранатами через голову, и она повисла у нее на плече.

Затем я помог ей вылезти на карниз, где она встала на проволоку — как ни в чем не бывало, столь же буднично, как если бы я с подземной платформы вошел в вагон поезда.

Двигаясь по проводам, она вскоре преодолела это расстояние между нашим окном и немцами. Положив свой Шмайсер на подоконник, я следил в прицел за нацистскими снайперами, на случай, если они ее заметят, и мне придется прикрывать ее отход.

Но они ее даже не заметили, время от времени паля в цыган внизу, когда те высовывались.

Малева достала из сумки гранату, выдернула фарфоровый шарик, воспламеняющий пятисекундный запал. А затем я стал свидетелем самого невиданного спокойствия в самой стрессовой ситуации, которое я когда-либо наблюдал в своей жизни. Она отсчитала три секунды из пяти, а затем бросила гранату в открытое окно. Видимо, она больше доверяла поставщику, предлагавшему самую низкую цену, чем мы с покойным Ренфилдом.

У фрицев была лишь секунда, чтобы заметить то, что упало к их ногам, прежде чем граната взорвалась. А тем временем она схватила вторую гранату и повторила этот потрясающий бросок.

Взрывами выбило все стекла в ближайших окнах, и во внутренний двор полетело целое облако осколков.

Поразительно, но Малева даже не пошатнулась на такой опасной и неустойчивой высоте. Я махнул ей рукой, чтобы она возвращалась, но она повернулась ко мне спиной и встала на другой черный трос, направившись к пулеметной точке. Во время этого своего поразительного шествия по натянутому тросу она вновь сунула руку в сумку, висевшую у нее на плече.

У меня не было возможности отозвать ее назад. Я пытался перекричать грохот выстрелов, по-прежнему раздававшихся внизу, но все было бесполезно. И к тому же, я ни в коем случае не хотел привлекать к ней внимание. Кроме того, сомневаюсь, что она бы мне подчинилась. Понимая, что ей может понадобиться огневое прикрытие, я плюнул на окно и бросился вниз по лестнице, помчавшись по ней сломя голову, перепрыгивая через две, три, а то и четыре ступеньки.

Я выбежал наружу и обнаружил, что ситуация так и не сдвинулась с мертвой точки. Я увидел Малеву над нашими головами и показал на нее ее отцу, который крикнул ей, чтобы она остановилась.

Она проигнорировала его приказ и продолжила свою опасную пробежку по воздуху. Но теперь уже все цыгане уставились на нее, что, к моему глубоко сожалению, предупредило находившихся у пулемета немцев.

Один из них поднял свой автомат и прицелился. Я заорал, пытаясь ее предупредить. Немец выстрелил. И попал ей в руку или плечо, трудно сказать. Я видел только брызнувшую кровь и как она, вздрогнув, изогнулась, а затем зашаталась на проводе.

Она упала, но успела ухватиться за провод ногой и повисла на согнутом колене, а вот сумка ее упала на землю.

Немец снова выстрелил — на этот раз, к счастью, промахнувшись. Но его сослуживцы стали делать то же самое, и в воздухе вокруг нее тут же зажужжали пули, как шершни, кружащие над бедной девушкой.

Я не знаю, что на меня нашло. Я бросился через весь двор, паля на бегу из своего Шмайсера. Фрицы на мгновение пригнулись, нырнув в укрытия, и я успел пробежать по двору некоторое расстояние, оказавшись под висящей головой вниз Малевой.

«Прыгай!», крикнул я ей.

Она отцепилась от провода, и я поймал ее на руки. И на мгновение время словно остановилось. Она посмотрела на меня широко раскрытыми глазами, с совершенно неуместной и не сочетавшейся с ее глазами улыбкой на губах. «Видишь», сказала она, «ты мой хранитель». Я хотел поцеловать ее, но лишь выдавил из себя одно слово:

«Паквора», сказал я. И она была именно такой: просто прекрасной.

Но не время было носиться с букетами. Звук выстрелов вывел нас из этих безумных грёз. Я увидел искры от пуль, сверкавшие вокруг нас по булыжникам, и тут вдруг вспомнил, где я и какой опасности мы подвергаемся.

А в следующую секунду рядом с нами оказался Успенский.

«Возьмите ее», сказал я ему, и когда он это сделал, я схватил сумку. Сунув в нее руку, я на бегу стал дергать за шнуры каждой «колотушки», помчавшись к пулеметной точке рваными зигзагами, которыми мог бы гордиться мой тренер по хоккею на траве, не обращая внимания на воспламенившиеся M24 и град пуль, летевших мне навстречу. Я почувствовал, что что-то разорвало мне куртку — пуля, пронзившая меня, но я не остановился.

Когда я оказался на расстоянии броска, я швырнул сумку через стену из мешков с песком и бросился на булыжную мостовую.

Меня сострясла взрывная волна, прокатившаяся по всему моему телу, словно какой-то великан ударом гигантской руки пригвоздил меня к земле.

Когда я поднялся на ноги, мимо меня неслись вооруженные цыгане зачищать пулеметную точку, и я был ошеломлен, увидев, что только что сделал. До такой степени, что у меня ноги задрожали, как томатный заливной студень моей бабушки.

Я направился туда, где оставил Малеву, и увидел обессиленных заключенных, которых выносили или выводили из ворот. Над лежавшей на земле Малевой склонился Ван Хельсинг, а над ним Успенский, и профессор накладывал ей на плечо наскоро подготовленную повязку.

Я подошел к ним, внезапно почувствовав и самого себя очень ослабевшим.

«Что, плохо дело?», спросил я, с тяжким бременем вины на душе за то, что позволил ей подвергнуть себя такой опасности. Но цыганка ответила тем, что вскочила с земли и бросилась ко мне в объятия, поцеловав. Я ощутил поразительное, невероятно чувственное вторжение кончика ее языка.

«Ты спас меня!», воскликнула она, и я сразу же смутился. И стал глядеть по сторонам — куда угодно, только не в глаза девушки.

Мой взгляд упал на ее отца, который только пожал плечами, как часто это делают европейцы, движением, которое говорило слишком многое, что понять это сразу.

Я пришел в себя и сделал глубокий вдох, пытаясь успокоиться.

«Если Гитлер действительно в замке, мы обязательно должны его схватить», сказал я, бережно высвобождаясь из объятий Малевы и отводя их в замок.

«Это наш шанс положить конец этой войне. Здесь и сейчас», заявил Ван Хельсинг и вместе с цыганами двинулся за мной следом.

ВЫДЕРЖКИ ИЗ ДНЕВНИКА НЕУСТАНОВЛЕННОГО ЛИЦА

(Перевод с немецкого)

Герр Вольф вгляделся в бледное, почти безжизненное лицо майора Р. и почувствовал, что сделал несколько непроизвольных шагов назад. Пальцы его сжали пистолет Маузер, когда к нему двинулся этот обратившийся. В присутствии майора герр Вольф ощутил грозившую ему смертельно опасность. Ничто из сказанного или сделанного этим офицером не передавало эту зловещую ауру, но она все равно исходила от него, как жар от пылающего огня. Герр Вольф не мог не попятиться назад.

Майор, похоже, понял, что встревожило герра Вольфа, и перестал приближаться к нему. Свет от газовых ламп на стене, отражаясь от вод колодца, рябью проносился по его лицу, похожему на лицо какого-то призрака.

— Мой Фюрер, вам придется приказать мне совершить этот поступок. Я не могу это сделать с вами по своей собственной инициативе.

Герру Вольфу пришла в голову мысль, что последствия такого поступка могут быть крайне печальными. Он может умереть. Возможно, майор еще не полностью контролирует себя и свое новое состояние, и может оказаться не в состоянии остановиться, пока не выпьет у Герра Вольфа всю кровь до смерти.

Герр Вольф испугался? Возможно. Возможно, его сдерживала необходимость акта подчинения для того, чтобы это сделать. Герр Вольф не позволял себя подчинить ни одному человеку в мире уже довольно давно.

Но страх? Он отбросил все сомнения и колебания. Он с точностью мог сказать, что ему не Предопределено Судьбой умереть от рук какого-то мифического существа в подземном склепе мрачного и безвестного румынского замка. Нет. «Если не поставишь на карту свою жизнь, то ее никогда и не выиграешь».

Герр Вольф разорвал воротник, обнажив шею холодному сырому воздуху.

— Выполняйте свой долг, полковник, — приказал Герр Вольф, тут же повысив его в звании.

— И да поможет нам Бог, — сказал полковник.

Он шагнул вперед и положил одну руку герру Вольфу на голову, а другую — на противоположное плечо, чтобы то ли он сам, то ли герр Вольф (это было не совсем ясно) не дергались.

Полковник открыл рот, обнажив два влажных клыка, блестящие белые зубы, острые и смертоносные на вид. Он опустил голову. Но при первом же прикосновении этих зубов герр Вольф отскочил назад — возможно, чисто инстинктивно.

Он приказал полковнику прекратить, сказав, что с этим действием нужно немного повременить, и все тщательно обдумать. Герр Вольф слишком важен для Рейха, чтобы так поспешно рисковать собственной жизнью. Он решил, что будет лучше, если полковник отправится вместе с герром Вольфом в Берлин. Там они решат, как правильно будет действовать дальше.

Эта пауза оказалась для полковника довольно трудной. Герр Вольф отчетливо видел по выражению его лица охватившее его кровожадное вожделение. Однако медленно, с трудом, исключительно благодаря силе воли, офицер овладел собою.

Герр Вольф подошел к дверям, поднял перекладину и приказал полковнику Р. идти вперед, так как полковник знал дорогу.

Они не успели пройти большое расстояние, как наткнулись на запыхавшегося лейтенанта Г., который в сильном возбуждении заявил им, что замок подвергся нападению, и доложил полковнику, что его подразделение на грани разгрома.

Полковник сразу же принял командование на себя и объявил, что Фюрера необходимо немедленно эвакуировать. Герр Вольф напомнил полковнику, что ему приказано сопровождать Герра Вольфа в Берлин.

Герр Вольф двинулся под охраной двух своих верных офицеров по лабиринту из коридоров и залов, больших и малых. Лейтенант постоянно оглядывался на полковника, посматривая на своего командира сначала озадаченно, затем с тревогой, а в конце концов с опаской. Герр Вольф тоже заметил изменения в полковнике — в его внешности, разумеется, налитые кровью глаза и странную бледность — но также и в его осанке и поведении, в легкости его движений, которые Герр Вольф раньше не замечал.

Стали слышны выстрелы, становившиеся все громче, по мере того, как они поднимались по лестнице. Замок действительно подвергся штурму. Герр Вольф вдруг осознал, что его жизнь в опасности. Нельзя допустить, чтобы он попал в руки врага!

Одну из не поддававшихся дверей полковник открыл с такой невероятной силой, что сорвал ее с петель и отшвырнул в сторону, как бросают прочитанную газету.

Они вошли в большое сводчатое помещение, которое, по-видимому, использовалось как цейхгауз — склад оружия, патронов, военного снаряжения и боеприпасов.

Повсюду здесь были сложены ящики и коробки со знакомыми обозначениями. Герр Вольф был приятно удивлен тем, насколько аккуратно располагались и содержалось здесь резервное оружие и боеприпасы, воздав должное профессионализму полковника и его личного состава.

На одной из стен здесь висело в качестве украшения средневековое оружие: щиты, алебарды, булавы, длинные и короткие мечи. Лейтенант Г. подошел к огромной скамье из красного дерева, украшенной изысканной резьбой, спинка которой была выше человеческого роста. После небольшого толчка она отошла от стены; легкость, с какой он это сделал, объяснялась несколькими искусно скрытыми колесиками. За ней оказался проход, темный кирпичный тоннель древней постройки.

Лейтенант пояснил, что в древности это был секретный туннель, выводивший к дороге у подножия горы.

Полковник повел Герра Вольфа через этот зал к подземному ходу, но это их короткое путешествие было прервано появлением постороннего.

Вампира. Дракулы!

Все внимание чудовища было приковано к герру Вольфу, который почувствовал холодный страх, сжавший ему сердце ледяными пальцами.

— Ты, — вампир указал своим длинным пальцем на герра Вольфа. — Твоей борьбе пришел конец.

Он решительно и целенаправленно зашагал к герру Вольфу, полный явно недобрых намерений.

Но тут между своим Фюрером и вампиром встал храбрый полковник Р. Он извлек свою серебряную саблю и преградил Дракуле путь, как новый Зигфрид наших времен.

— Спасите Фюрера, уведите его в безопасное место, — приказал полковник. — Это ваша задача первостепенной важности!

Лейтенант Г. взял герра Вольфа за руку и повел его в туннель.

Герр Вольф задержался у прохода, не желая терять обратившегося полковника, этот свой шанс на бессмертие. И все же существовала реальная угроза, что Герр Вольф может быть захвачен врагом. А этого нельзя было допустить! Он остановился и посмотрел на то, как вампир схватил со стены меч и шагнул к полковнику, бросившему ему вызов. Лейтенант грубо втащил Герра Вольфа в тоннель и захлопнул толстую бетонную дверь, петли которой протестующе заскрипели визгом ржавой стали.

За секунду до того, как дверь захлопнулась, герр Вольф увидел вбежавшую в оружейную девушку — рыжеволосую красавицу, свирепого облика, настоящее видение современной Валькирии, с длинноствольным Люгером в руке. Она помчалась к нему, ее пылающие ненавистью глаза были устремлены именно на герра Вольфа, и ее решимость была тому доказательством. А потом она исчезла, так как захлопнувшаяся дверь скрыла от него эту поразительную картину.

ОТРЫВОК ИЗ НЕОПУБЛИКОВАННОГО РОМАНА ЛЕНОРЫ ВАН МЮЛЛЕР «КНЯЗЬ-ДРАКОН И Я»

Люсиль бросилась обыскивать каждое помещение подземелья, она металась по замку, как крыса в кладовке, резко и с силой распахивая двери, заглядывая внутрь, быстро осматривая помещение и мчась к следующему, отчаянно пытаясь найти Князя. Но все безрезультатно. Так много здесь было этих помещений. Бесчисленное количество, и пустых.

Ну, в одной из них, большой сушилке для выстиранного белья, как оказалось, кто-то был — немецкий солдат со спущенными штанами на девушке, не старше 12–13 лет. Юбки у нее были задраны к талии; он погружался в нее так, будто вонзал копье в доску.

Они оба испуганно вздрогнули при ее появлении. И вздрогнули чуть сильнее, когда Люсиль выстрелила фрицу в голову и захлопнула затем за собой дверь. Люсиль услышала, как девчонка пискнула. Затем она продолжила свои поиски, которые, казалось, становились к этому времени все более тщетными. Она услышала выстрелы и взрывы — снаружи, видимо, развернулся серьезный бой, но продолжила поиски человека, к которому теперь так привязалась, стараясь не терять последней надежды.

Она остановилась на какую-то секунду, чтобы сориентироваться в лабиринте замка. Ее уверенность в правильности избранной ею цели была сильна, как никогда, но она совершенно потерялась, заблудившись в глубинах этого замка, не имея никаких абсолютно подсказок, куда мог подеваться Князь Влад. Осознав это, она была самым неприятным образом ошеломлена, и замерла на месте.

И тут она вдруг почувствовала, как что-то обожгло ей грудь, словно раскаленный уголек упал ей между грудей. Она быстро сунула руку за пазуху и обнаружила, что пальцы ее сжимают кожаный мешочек, подаренный ей загадочной цыганкой в пещерах.

Она вытащила его, сняв с шеи шнурок. Мешочек был теплым у нее на ладони, словно она держала в руке маленькую птичку. Она развязала его и высыпала себе в руку то, что находилось внутри. Это оказался красноватый порошок, похожий на румяна, инертный, но теплый. Что она должна была с ним делать? Что сказала цыганка?

«На случай, если потеряешь свою любовь»? Тогда Люсиль решила, что это какое-то псевдо-любовное зелье, которое цыганки за деньги старались всучить мещанкам.

Но что если…?

Ее размышления были прерваны звуками взрывов, напомнив ей о том, что под угрозой жизни других людей. У нее не было времени возиться с этим дурацким бесполезным порошком.

Подняв ладонь к лицу, она сдула с ладони пыль. Образовалось небольшое алое облачко, и она уже собралась было уйти, когда вдруг заметила, что пыль не оседает.

Облачко висело в воздухе, и пыль начала кружиться в вихре. Она обошла вокруг этого любопытного зрелища и сказала: «Найди его». Откуда взялись вдруг эти слова, она понятия не имела, равно как и о том, почему и зачем она их произнесла. Она каким-то образом просто откуда-то знала, что нужно делать.

Из облачка высунулась красная стрелка, выстрелом вылетевшая из него и помчавшаяся по коридору перед ней. Люсиль бросилась за ней вслед.

Она последовала за этой путеводной нитью, которая была видна лишь ей одной, за струйкой алого тумана, которая вела ее к возлюбленному. Как безумная, она помчалась вперед.

Она летела так быстро, что, когда, распахнув дверь в какое-то складское помещение, по-видимому, в цейхгауз, увидела Князя в стойке ан гард [к бою (фр.)] перед нацистским офицером, она сначала захлопнула дверь, готовая двигаться дальше, и даже уже сделала шаг, прежде чем осознала, наконец, то, что увидела перед собой. Красное облачко испарилось, словно подтвердив то, что она его нашла.

Она быстро отступила назад и снова открыла дверь. Да, Дракула находился здесь. Но что-то еще привлекло ее внимание, какое-то движение в противоположном конце помещения, в еще одном дверном проеме. Там стоял человек с короткой темной челкой, зализанной на лоб, с теми самыми, всем известными усиками, скорее странным клочком усов… Неужели…?

О Боже, это он! Дракула сказал правду.

Гитлер!

«Задержи его!», крикнул ей Дракула, и она помчалась через весь склад, но когда добежала, то эта дверь, скользнув, уже закрылась. Она захлопнулась в нескольких сантиметрах от ее лица, чуть не прищемив ее выброшенные вперед пальцы. Она вцепилась в дверь, стала царапать ее, но не смогла прочно ухватиться, а тем более открыть ее.

Она выругалась и повернулась к Князю и его противнику. Они кружили друг против друга, производя в воздухе изящные пируэты кончиками своих мечей, и настороженно следя друг за другом.

Было что-то такое в немецком офицере, что заставило Люсиль внимательней к нему присмотреться. Его глаза, его кожа, то, как он двигался. Холодок пробежал по ее телу, а по коже — мурашки.

Он был вампиром.

Затем она заметила кровавое пятно у немца на шее, черно-красное пятно на воротнике его формы. Он был укушен. И выжил. Тут Люсиль вспомнила его имя: Рейкель, убийца мэра, Яноша и стольких многих ее друзей.

«Я не боюсь тебя», обратился нацист к Дракуле, подчеркнув свои слова резким неприятным смехом.

«А следовало бы», предупредил Дракула.

«Теперь я обладаю твоими силами», сказал немец, торжествующе усмехаясь.

«Какими-то да», ответил Дракула. «Но часто силы оказывается недостаточно, как обнаруживали это однажды многие тираны».

Люсиль заметила, что одна рука у Князя безжизненно повисла сбоку, та самая, из которой она извлекла серебряную пулю.

Нацист бросился в атаку. Мечи, лязгнув, сшиблись, и Дракула ловко парировал удар. Схватка длилась не дольше мгновенья, выпад и отражение клинков, схлестнувшихся с такой скоростью, которая недоступна была ни одному человеку, который не в силах даже за этим уследить. Для Люсиль это выглядело лишь ярко сверкнувшим металлом о металл, затем последовал отход и новое кружение по складу. Они проверяли друг друга.

«Я был капитаном олимпийской сборной Германии по фехтованию, завоевал медали в боях по всей Европе».

«Не знаю, о чем ты», сказал Дракула.

«О турнирах. Соревнованиях за медали. Ты когда-нибудь видел немецкого офицера со шрамом на щеке?», спросил немец. «Шрамы, оставшиеся от дуэлей? Ими хвастаются».

«Помню одного боша с таким шрамом», ответил Дракула.

Еще один выпад и встречная контратака на потрясающих скоростях.

«Мы, владеющие клинком, называем таких людей неудачниками». Немец улыбнулся. Люси стали видны его новые клыки. «У меня нет ни одного шрама. Я сам оставляю шрамы».

«Вижу. У тебя нет шрамов». Дракула усмехнулся в ответ. «Ну, тогда мы подарим тебе один такой».

И он именно это и сделал. Едва заметным взмахом сабли он рассек нацисту щеку. Эсэсовец потрясенно коснулся пореза. Кровь не хлынула, лишь чуть проступила.

Затем Дракула бросился в атаку, отгоняя немца назад.

«Видишь ли, я дрался на дуэлях не за медали. И не ради тщеславия», заявил Князь. «Я дрался, защищаясь, чтобы избежать смерти. А это лучший учитель, ты не согласен?»

И он полоснул немца по груди, разрезав ему форму и кожу.

«Я дрался, чтобы ранить…», сказал Дракула, нанеся ему еще одну рану ударом с плеча, на этот раз по предплечью немца.

«…и убить своего врага». Этот порез рассек нацисту брюки, обнажив бедра Рейкеля.

Люсиль увидела в глазах немца внезапное изумление и растущую панику. Он был вынужден отступать назад через весь склад, а затем стал отходить вдоль стены, пока не оказался у двери напротив.

Открыв ее свободной рукой, а другой по-прежнему отбиваясь саблей от Князя, он предпринял короткую атаку, а затем скрылся в соседнем помещении.

Дракула последовал за ним, а сразу же за Дракулой — и Люсиль.

Оказалось, что это танцевальный зал, в котором Люсиль раньше уже побывала. Он был длинной прямоугольной формы, с одной полностью зеркальной стеной, как в балетном классе, со старыми зеркалами в отвратительных реках и притоках разводов. В ближнем к ней углу стоял зеркальный бар, единственный след современности, созерцаемый сверху златокрылыми херувимами, порхавшими на небесно-голубом потолке.

Пространство другой стены прерывалось через равные интервалы богато орнаментированными окнами, в высоту тянувшимися от пояса человека до потолка.

В тот момент у этих раскрытых окон стояло человек двадцать немецких солдат, целившихся из автоматов из окон наружу. Они все, как один, отвернулись от окон, из которых вели огонь по территории замка внизу, и стали смотреть на двух мужчин, танцевавших по паркетному полу, как в какой-то сцене из фильма с участием Дугласа Фэрбенкса.

Люсиль скрылась в тени дверного проема, пока солдаты не успели перевести свое внимание от фехтующей пары на нее. Затем она спряталась за баром.

Дракула и нацистский офицер продолжали биться, сшибаясь клинками, противники не обращали внимания на своих зрителей. Дракула, тесня, гнал немца по всей комнате. Эсэсовцы, стоявшие у окон, с разинутыми ртами наблюдали за этим зрелищем.

Рейкель получил еще один порез, поперек туловища, рассекший ему гимнастерку и обнаживший его мертвенно-бледную грудь. Офицер получил уже с десяток резаных ран, мелких и крупных, и он был явно утомлен.

Он обернулся к солдатам у окон.

«Что вы стоите? Убейте его!», закричал он на них.

Солдаты повернули свои автоматы в сторону Дракулы и открыли огонь.

Некоторые пули стали попадать в Князя, отбрасывая его назад, словно ударами невидимых кулаков, затрудняя ему атаку против их командира.

Но многие пули вместо него угодили в зеркальную стену, разбив стекло, которое обрушилось на пол хрустальным водопадом с сопровождавшим его соответствующим оглушительным звоном и грохотом, ударившим по перепонкам Люсиль.

Немцы на секунду прекратили стрелять и в ужасе и с изумлением уставились на человека, в которого только что у них на глазах попало с десяток пуль, и который не получил никаких ощутимых физических повреждений, кроме ударов.

Увидев, как на Князя обрушился град шквального огня, Люсиль прицелилась из своего длинноствольного Люгера и начала отстреливать немцев. Некоторые из них переключились на нее, своим огнем разбив зеркальное покрытие бара и пробив дыры в дереве внизу.

Один из немцев выпустил в нее весь свой магазин, вынудив Люсиль укрыться, а сам тем временем пробежал мимо нее и выскочил за дверь, ведущую в оружейный склад. Она выстрелила в него, но промахнулась.

Дракула отвернулся от Рейкеля и бросился на солдат со своим мечом, рубя ряды серых гимнастерок, словно кукурузные стебли косой. Те стали валиться на пол, некоторые даже не поняли, что только что потеряли руку, или же им только что отсекли ногу, а кое-кто даже не успел осознать, что мертв, хотя еще стоял на ногах. Из разрубленных артерий фонтанами стала бить кровь.

Люсиль убила еще троих, но затем услышала глухой щелчок, означавший, что ее затвор заблокирован автоматической задержкой. У нее закончились патроны, и она выругалась.

Но оснований беспокоиться уже не было. Молниеносным ударом с плеча Дракула рассек последнего солдата надвое. И вновь повернулся к Рейкелю.

Люсиль поднялась из укрытия и стала смотреть на их дуэль. Она понимала, что это был опасный бой, не на жизнь, а на смерть, но она также видела превосходство Князя над немцем и не беспокоилась за него. Она расслабилась и стала просто следить за боем как за зрелищем.

Но затем она что-то заметила краем глаза. Повернувшись, она увидела солдата, которому удалось скрыться. Он вернулся в зал. На плече у него лежал Панцершрек [немецкий ручной противотанковый гранатомет], который партизаны называли «печной трубой». Это действительно была большая труба, стрелявшая 88-мм ракетой.

Должно быть, он взял ее из арсенала, который они только что покинули.

От ужаса у нее перехватило дыхание. Князь мог выдержать несколько пуль, но она лично подбила танк одной из таких ракет. Эта штука его просто уничтожит.

Она инстинктивно подняла Люгер, намереваясь застрелить солдата, но вспомнила, что пистолет пуст. Она ринулась через комнату к одному из убитых. Солдат с базукой тем временем упорно старался прицелиться в Князя, который в смертельном танце порхал по залу.

Люсиль вырвала пистолет из руки убитого, сняла его с предохранителя и прицелилась в немца у дверного проема. Его рука лежала на спусковом крючке.

Она выстрелила в него. Дважды попав в грудь.

Тот пошатнулся. В предсмертных судорогах он каким-то образом все-таки запустил ракету. Выстрел получился шальным, снаряд угодил в потолок, раздался сильнейший взрыв. Сверху дождем посыпались штукатурка и деревянные обломки.

Только начало оседать белое облако пыли и штукатурки, как послышался скрип древесины, не выдержавшей давления, и одна из толстых потолочных балок рухнула на пол.

Ударив Дракулу и пригвоздив его к полу.

Рейкель успел отскочить, опомнился, перелез через груду обломков и встал над беспомощным Князем.

Люсиль выстрелила в Рейкеля. Но кроме удара, чуть отбросившего его назад, пули оказали на него воздействие не большее, чем на Дракулу.

Рейкель склонился над Князем, высоко подняв саблю для смертельного удара с плеча.

«Кажется, легенда гласит, что вампира убивает деревянный кол, вогнанный в сердце?», издеваясь, размышлял вслух Рейкель. «Или для этого хватит серебряного клинка? Настало время провести еще один эксперимент. Жаль, что здесь сейчас нет моего писаря, который бы зафиксировал этот торжественный момент».

Люсиль вдруг обнаружила, что вскочила и несется через весь зал. Промчавшись к ним, она бросилась на Князя, закрыв его своим телом, когда сверкающая серебряная сабля опустилась вниз.

Она не слышала своего крика, когда в нее вонзился клинок, пронзив сбоку ее кожу, мышцы и ребра. Она лишь почувствовала, как ее покидают силы.

Дракула изо всех сил стал пытаться высвободиться, когда внезапно всего в нескольких дюймах от его лица появилось лицо Люсиль. Затем он увидел, как глаза ее расширились от шока, почувствовал ее резкий выдох на своей коже.

Он почувствовал ее боль, как если бы она была его собственной, как если бы они были близнецами, соединенными разумом и телом. Безграничное сопереживание.

Невыносимые муки.

Что бы ни вызвало крик Дракулы — мучительная боль, протест или ярость, но он вырвался из-под рухнувшей балки, прижавшей его к полу, и бросился на немца.

Атака для него осложнялась раненной ногой, которую он вынужден был тащить за собой, когда вновь стал рубить нациста, и тот снова был вынужден отступать под таким натиском.

Но затем Рейкель атаковал Дракулу, поразив Князя в мертвую ногу, наконец, тоже нанеся вампиру рубленую рану. Немец улыбнулся, довольный своим успехом.

«Одно-единственное ранение?», спросил Дракула. «Да будет тебе известно: я только рад боли».

«Тогда держи еще», с глумливой усмешкой ответил Рейкель.

Дракула получил еще один рубленый удар и зашипел от мучительной боли.

«Боль лишь напоминает о том, что ты чувствовал, когда был человеком». Дракула бросился в атаку на нациста, получая одно ранение за другим, но заставляя фашиста отступать. «Я с радостью встречаю каждую боль».

Он отогнал немца к открытому окну. И майор оказался у подоконника. Ему некуда было дальше отступать; позади него было лишь открытое окно, воздух и смертельное падение вниз вдоль отвесной стены замка. Дракула улыбнулся и вихревым пируэтом своего меча разоружил Рейкеля, выбив саблю у него из руки.

«Коль уж ты такой у нас проницательный, ты должен знать еще об одном небольшом заблуждении, основанном на суевериях», сказал Дракула немцу, приставив свой клинок ему к горлу. «Кол, вогнанный в сердце, не убивает вампира. Он лишь приостанавливает жизнь. Чтобы убить такого, как мы, нужно обезглавить бестию».

Немец лишь беспомощно наблюдал за тем, как меч Дракулы, проделав дугу, поднялся у него над плечом.

«Но я же бессмертен—» Отрубленная голова его упала на груду пыли и мусора. Дракула пнул обезглавленное тело ногой, и оно, сброшенное через подоконник, лениво полетело вниз, к земле.

А затем Князь рухнул. Он пополз по полу, перелезая через трупы и обломки, и исторгнул из горла горестный, скорбный крик мольбы:

«Люсиль…».

ИЗ ВОЕННОГО ДНЕВНИКА ДЖ. ХАРКЕРА

(Расшифрованная стенография)

Пока мы искали Люси и вампира, у меня голова пошла кругом при одной только мысли, что мы можем захватить в плен самого Гитлера. А если не захватить в плен, то, по крайней мере, убить его. И положить конец этой жестокой войне. Я могу спасти Европу! Могу спасти Англию!

В спешке я обогнал профессора Ван Хельсинга, и мне пришлось вернуться, чтобы помочь старику подняться по лестнице, так как всё случившееся сильно истощило силы пожилого человека, исчерпав его скудные ресурсы.

Мы стали обыскивать комнату за комнатой. Но вскоре мы услышали глухой взрыв, потрясший до основания крыло замка, в котором мы вели поиски. Со старых балок у нас над головой посыпалась пыль, опускаясь на нас серым облаком.

Ориентируясь на этот взрыв, мы бросились наверх, поднявшись по еще одному пролету винтовой лестницы с максимально возможной для профессора скоростью, иногда останавливаясь, чтобы он мог отдышаться.

Лестница вывела нас к длинному залу, в котором висел густой туман пыли от штукатурки.

Мы вошли как раз в тот момент, когда Дракула замахнулся мечом на немецкого офицера, и на наших глазах голова этого самого офицера покатилась по полу, остановившись у наших ног. На лице отрубленной головы застыло выражение изумления и ужаса. И я могу понять, почему. По всему залу валялось множество его собратьев по оружию, все они были мертвы, и многие были разрублены на куски.

Дракула выронил меч, а затем медленно опустился на колени. Он был в ужасном состоянии, с многочисленными глубокими резаными ранами по всему телу. Он пополз куда-то, но не к нам, а к большой груде щебня.

Он выкрикнул, каким-то жалостным воплем, одно лишь слово — точнее, имя:

«Люсиль!»

И тут я ее увидел. Она лежала на спине, раскинув руки, на обрушившейся балке. Груда пыльной обвалившейся штукатурки, на которой она лежала, была забрызгана кровью, и когда мы к ней подбежали, то увидели темную лужу крови, увеличивавшуюся в размерах. Одежда ее тоже была вся в крови из-за открытой резаной раны у нее на груди, такой глубокой, что сквозь разрубленные белые кости был виден пульсирующий орган.

Дыхание ее было прерывистым и, когда Дракула склонился к ней, она заговорила еле слышным шепотом.

«Ты убил ту тварь, которая убила меня?», спросила она его.

«Убил», ответил он. Голос его тоже превратился в один хрип, но полный эмоций.

Я повернулся к ее отцу, который тут же начал осматривать дочь, осторожно ощупывая ее пальцами. Она застонала от боли при его прикосновении, и он пробормотал извинения.

«Нужно отвезти ее в больницу», сказал Дракула.

Ван Хельсинг посмотрел на него, потом на меня и покачал головой.

«Она не переживет этой поездки».

«Тогда придется оперировать здесь», заявил Дракула.

«Я не смогу, я тут бессилен», сказал Ван Хельсинг и разрыдался. «И ни один врач не сможет это сделать».

«Отец, не мучься, все в порядке». Люсиль, утешая отца, положила свою ладонь ему на руку. В глазах его стояли слезы.

«Сделайте же что-нибудь!» Я обнаружил, что кричу. «Наверняка вы сможете что-нибудь сделать!»

Профессор повернулся ко мне и слабо покачал головой — самое печальное зрелище, которое я когда-либо видел. Я увидел, как он сломался прямо у меня на глазах.

Он поднял руки над головой в каком-то немом отчаянии. Наконец, он закрыл лицо руками и начал плакать, скорее даже взвыл, криком, казалось, исходившим из самого разбитого его сердца. Он снова поднял руки, как бы взывая ко всей Вселенной. «Боже! Что я наделал?»

Но я не стал поддаваться панике и беспомощности. Я не смирюсь с ее смертью. Даже несмотря на то, что она отвергла мои чувства к ней, я ведь сражался с ней плечом к плечу; мы вместе делили опасности и радости. Я не мог, не мог позволить ей умереть.

Я опустился на колени перед Дракулой, который обнял Люси, поддерживая ее за голову и плечи.

«Вы в силах ее спасти», предложил я. «Сделайте это».

«Нет», категорически заявил вампир. «Нет. Вы не понимаете, о чем просите».

«Сделайте это!», закричал я на него.

Дракула повернулся к Ван Хельсингу: «Вы же знаете».

«Да», ответил Ван Хельсинг с такой печалью в голосе, какую я никогда прежде не слышал. «Но—» Это его слово повисло в воздухе.

«СДЕЛАЙТЕ ЭТО!», призвал я, выкрикнув эти слова каждой частицей своего существа. «Вы можете. И вы это сделаете».

Вампир посмотрел на умирающую девушку.

Она с усилием слабо улыбнулась. Дракула медленно покачал ей головой.

«Ты всегда получаешь то, что желаешь», сказал он ей. «Не так ли?»

И он склонился над ней со всей торжественностью священника перед алтарем.

ВЫДЕРЖКИ ИЗ ДНЕВНИКА НЕУСТАНОВЛЕННОГО ЛИЦА

(Перевод с немецкого)

21 ИЮНЯ.

Этот замечательный лейтенант Г. повел герра Вольфа по затхлому, покрытому плесенью туннелю, петлявшему под замком. Тут царили лишь сырость и мрак, и он следовал за дрожавшим в руке лейтенанта факелом, не чувствуя направления движения, не имея никакого понятия, куда они идут, лишь ясно было, что вниз. Этот спуск в конечном итоге привел их к другой массивной двери, открыв которую, они оказались в зарослях деревьев и кустарников у подножия горы.

Из замка наверху до них доносились звуки выстрелов и взрывов. Звуки ожесточенного боя. Герр Вольф понимал, что ему грозит серьезная опасность быть убитым, и повернулся к своему сопровождающему.

— Мы должны немедленно покинуть это место, — приказал он. — От моей жизни зависит будущее всего Рейха.

Лейтенант разведал дорогу и обнаружил, что нам ничто не угрожало. Зато он обнаружил машину, итальянский автомобиль, довольно изысканной формы и с роскошным интерьером из тонкой кожи, дерева и хрома.

Герр Вольф остановился у двери машины и посмотрел на зАмок. За окнами его были видны частые желтые вспышки, ненадолго освещавшие стены внутри, и каждая такая вспышка сопровождалась треском выстрелов и взрывами гранат.

Где-то там, в этой перестрелке, осталась его Надежда обрести Бессмертие, Силу Богов. Может, рискнуть и вернуться? В личных интересах, да. Но без него Германия падет, Надежда рухнет. Он мог рисковать собственной жизнью, но не судьбами Отечества. Он сел в машину. Возможно, полковнику удастся сбежать. Почему-то в этом отношении у герра Вольфа были сомнения.

Поездка обратно в Брашов и на вокзал прошла без осложнений, и Герра Вольфа уже ждал его личный поезд, локомотив которого пыхтел и был готов к отъезду, как это и было предусмотрено в установленном порядке.

Герр Вольф приказал лейтенанту остановить машину на некотором расстоянии от поезда. Он поблагодарил его за успешное спасение и выстрелил ему в висок из пистолета полковника. Герр Вольф удивился тому, что сохранил при себе этот пистолет. Для верности он сделал еще два выстрела лейтенанту в грудь. На лице лейтенанта застыло выражение предсмертного шока.

Лейтенант являлся свидетелем событий, о которых никто не должен был знать и говорить, и, следовательно, представлял собой опасность для Рейха. Превратности военных судеб.

Возможно, это был первый человек, которого герр Вольф убил в своей жизни лично, своею собственной рукой. За исключением, возможно, Томми, там, в замке, судьба которого, погиб он или нет, осталась ему неизвестной. Задумавшись над этим поступком, герр Вольф обнаружил, что он его отнюдь не смущал. По его мнению, Совесть является еврейской выдумкой, а не одним из качеств Великого Лидера.

Поездка на поезде обратно в Берлин прошла без происшествий, и у герра Вольфа было время обдумать то, что произошло. Герр Вольф остался недоволен своими действиями, либо их отсутствием. На какой-то краткий момент ему представилась возможность пересечь Бифрост[57], мост в Валгаллу, стать равным Богам, жить вечной жизнью, указывая путь любимой Германии до Скончания Времен.

А он не сумел. Чаша сия его миновала. Он проявил трусость.

Этого больше не повторится. И на этом все вовсе не закончилось. Если существует одно такое Существо, то есть и другое. Поиски будут продолжаться, сколько бы ни потребовалось времени.

ИЗ ПИСЬМЕННОГО СТОЛА АБРАХАМА ВАН ХЕЛЬСИНГА

(Перевод с голландского)

Худший мой кошмар воплотился в реальность. После потрясений, испытанных в замке, на меня обрушились несчастья, и я плачу и причитаю, как Иов.

И я также должен сделать признание. Когда румынское подразделение спешило на подмогу к замку Дракулы, глазам им предстало ужасное, богомерзкое зрелище.

От Брашова до Брана вдоль всей дороги стояли деревянные столбы, колья, воткнутые в землю, и на каждом из них висел посаженный на кол фашистский солдат.

Да, войска были встречены картиной пятисотлетней давности.

И кто же был исполнителем этого варварского действа? Вовсе не наш древний союзник, а два человека из этой нашей так называемой цивилизованной эпохи: Джонатан Харкер и я, с помощью нескольких цыган. Полагаю, мы свершили этот акт, увековечив его, из-за нашего глубокого гнева и горя. Я понимаю, это не оправдание, но что сделано — то сделано. Я потерял всю свою человечность? Я же помню, как сам упрекал Князя за такую дикость. И кто же теперь монстры?

Что же касается моей дорогой Люсиль… мои эмоции настолько сильны, они так переполняют меня, что я не в силах думать о ее будущем.

Что я наделал?

Да поможет Бог всем нам.

ИЗ ВОЕННОГО ДНЕВНИКА ДЖ. ХАРКЕРА

(Расшифрованная стенография)

22 ИЮНЯ 1941 ГОДА.

Сегодня мы похоронили беднягу Ренфилда. На маленьком кладбище у небольшой церквушки в нескольких милях от Брашова. Он был храбрым бойцом, и в безумном состоянии, и иногда вменяемым, и мне будет его не хватать. Как жаль, черт, что мы не успели познакомиться поближе до его расстройства. Судя по тем личным качествам, которые проявлялись у него, когда он был вменяемым, мне кажется, что он был бы более чем неплохим чуваком, добрым парнем и довольно веселым собутыльником.

Я прочел над его могилой:

Те, кто так храбро сражался — и в смерти остаются воинами;

Упрямых и стойких до конца, их никто не в силах осрамить.

Пусть погибли в бою их тела, но волшебна сила их душ —

Капитаны теней и призраков, герои среди мертвецов!

«Гимн павшим». Точно не помню, откуда это — что-то восточное, по-моему — но перевод Артура Уэйли.

Затем выступил Ван Хельсинг:

«Мы, поклявшиеся освободить мир, воздаем честь этому человеку. Нелегкий наш труд мы должны исполнять в тиши, а наша борьба — быть тайной. Мы, те, кто готов подвергнуть опасности даже собственные души ради жизни тех, кого мы любим — ради блага всего человечества, ради чести нашей страны и во славу Бога, мы высоко ценим его жертву, и однажды мы поведаем о ней миру».

Но все это казалось чем-то слишком мрачным и скорбным для человека, который, даже находясь в полубезумном состоянии, был переполнен жизнью, и поэтому я почему-то выбрал песню, и стал тихо напевать себе под нос:

Да пошли они к черту, да пошли они на… —

И длинные, и короткие, и высокие.

К черту всех этих сержантов и их долбаных сыновей,

Нахуй пошли все ефрейторы и прапора,

Потому что мы с ними прощаемся,

И возвращаемся домой, в родные казармы и на квартиры.

Не светит им повышений по эту сторону океана,

Так что не унывайте, ребята, ну их на… и к черту их всех!

Сначала я пел один, но потом обнаружил, что ко мне присоединилась Малева, а затем и несколько цыган, старавшихся, как могли, справиться с языком, а в конце даже Ван Хельсинг. На глазах у меня навернулись слезы, и мне не стыдно в этом признаться.

После погребения я попытался утешить Ван Хельсинга, который был столь же обескуражен и убит горем тем фактом, что дочь его выжила, как он был бы безутешен, мне кажется, и в случае ее смерти. Боюсь, что напряжение последней недели сломило даже его железную волю.

Мы шли под унылым дождем по грязи кладбища, и я спросил его:

«Так значит, всё кончилось?»

«Нисколько. Отнюдь». Он отрицательно покачал своей огромной головой. «Это лишь только начало».

Я сказал ему, что не уверен, что понял его. Он сказал мне, что вчера немцы вторглись в Советский Союз и что погибнет очень много других храбрых бойцов, таких как сержант Ренфилд (клянусь, что когда война закончится, я узнаю его настоящее имя), прежде чем весь этот ужас закончится.

Но я понимал, что тяжесть, его гнетущая, была обусловлена состоянием его дочери, тем, что с ней будет, тем, кем она станет.

Этим вопросом, а также другим, мрачным и неведомым облаком висевшим над этими тревожными и невеселыми временами, главным, ужасным и пугающим вопросом — был ли укушен Гитлер?

«Дорогой Джонатан», сказал он, помотав своей выдающейся головой, «впереди нас ждут странные и ужасные времена».

ОТРЫВОК ИЗ НЕОПУБЛИКОВАННОГО РОМАНА ЛЕНОРЫ ВАН МЮЛЛЕР «КНЯЗЬ-ДРАКОН И Я»

ЭПИЛОГ

Стоя на балконе одинокой горной хижины, Люсиль наблюдала, как бледнеет в цветовой гамме рассвета фиолетовое небо, из мягкого пурпурного оттенка становясь темно-красным, а вскоре затем заполыхав ярко-красной киноварью. Рядом с ней стоял Дракула, успокаивающе сжимая ее руку. Необычная для нее в прошлом холодность его прикосновения исчезла, и температуры их тел теперь были одинаковыми. Она не заметила, когда все так переменилось.

Люсиль знала, что это был последний рассвет Солнца, который она увидит в своей жизни.

Вершины Карпат превратились в неровную черную раму этого великолепного зрелища на горизонте. А затем эти очертания, похожие на зубья гигантской пилы, растворились, исчезнув под натиском чистого огня, когда из-за гор выскользнуло солнце.

Люсиль почувствовала, как будто жар хлынул ей в лицо. Она резко подняла руку, закрываясь от палящего огня, но и ладонь ее тоже горела, как будто она стояла под полуденным солнцем пустыни. Затем пламя стало таким обжигающим, что терпеть его больше возможности не было. Она позволила Князю отвести себя обратно в убежище — в тень хижины. Он закрыл дверь, и комната погрузилась во тьму.

Любопытно; она обнаружила, что видит всё так же ясно даже в кромешной темноте, как и при ярком свете. Еще одно новое знание о своем новом состоянии. В последнее время их было так много.

Дракула притянул ее к своей груди.

«Я предупреждал тебя», сказал он.

«Наверное, я всегда была из тех, кому приходится учиться на собственной шкуре», ответила она.

«Я заметил это в тебе». Он поцеловал ее, и она ответила тем же. «В числе других твоих замечательных качеств».

«Рада, что ты обратил на них внимание», сказала она и поцеловала его в ответ.

Вдруг она отстранилась и, нахмурившись, посмотрела на него:

«Я… я чувствую голод…»

КОНЕЦ

Примечания

1

Подробнее о ситуации в Румынии в описываемые годы можно прочесть в Википедии в статьях «Антонеску, Йон», «Мятеж 1941 года в Румынии» и других.

2

Известен также как дивизия «Бранденбург», Бранденбургский полк и т. д., немецкий диверсионный спецназ в годы войны. — Прим. переводчика.

3

Некоторые румынские, венгерские, цыганские и славянские имена, фамилии и географические названия, упоминаемые в тексте романа, могут несколько отличаться от оригинального их произношения. — Прим. переводчика.

4

Легионеры, Легион — так именовала себя фашистская партия Румынии «Железная гвардия», а вслед за ней и режим Антонеску стал именоваться «Национал-легионерским государством». — Прим. переводчика.

5

Речь идет о трансильванских саксах — этнических немцах, издавна живших в регионе. — Прим. переводчика.

6

Следует иметь в виду, что встречающееся здесь и далее в тексте воинское звание «ефрейтор» в применении к несоветским военнослужащим может быть также переведено и как «капрал». И капрал, и ефрейтор — звание промежуточное, между рядовым и сержантом. — Прим. переводчика.

7

Перфлит, Биллингтон, а также упоминаемый ниже Ренфилд — имена и название поместья, фигурирующие в книге Брэма Стоукера «Дракула». — Прим. переводчика.

8

Управление специальных операций (англ. Special Operations Executive), сокращённо УСО (англ. SOE) — британская разведывательная служба времён Второй Мировой войны, действовавшая в 1940–1946 году и занимавшаяся диверсионно-разведывательной деятельностью на территориях, захваченных гитлеровской Германией и ее сателлитами, и оказывавшая помощь силам Сопротивления. — Прим. переводчика.

9

Песенка неизвестного автора, для которой я изложил здесь смысл ее текста, не рифмуя. Прослушать английский оригинал можно на Ю-Тьюбе здесь. — Прим. переводчика.

10

Герой, спасающий других от смертельной опасности, по прозвищу героя популярного в свое время романа баронессы Эммы Орци «Алый Первоцвет» (1905 г.), подробнее о нем см. в Википедии. — Прим. переводчика.

11

В тексте Дункана ее фамилия указана как «Westerna», но при переводе сохранена фамилия из оригинала Стоукера — «Westenra». — Прим. переводчика.

12

«Еврейские мелодии», перевод С.Маршака; более точный перевод:

Ее походка прекрасна, как ночь

Безоблачного края и звездного неба;

И все лучшее, что есть в темном и светлом,

Сливается в ее облике и в глазах ее.

13

Операция «Танненберг» (нем. Unternehmen «Tannenberg») — кодовое наименование немецкой операции по массовому уничтожению поляков в период Второй Мировой войны (часть Плана «Ост»). — Прим. переводчика.

14

«Конский член, торчащий на вершине холма» (рум.) — странного смысла румынская поговорка антирелигиозного характера, имеет оскорбительный смысл против попов, а также толкование: «Не делай то, как учит поп». См. об этом ЗДЕСЬ. — Прим. переводчика.

15

Бармаглот (англ. Jabberwocky, русский перевод Дины Орловской) — стихотворение Льюиса Кэрролла, входящее в повесть-сказку «Алиса в Зазеркалье»; иногда так называют только первое его четверостишие. Подробнее см. Википедию. — Прим. переводчика.

16

Борец (аконит, волчий корень) — крайне ядовитое стройное растение с очень красивыми фиолетовыми цветами. — Прим. переводчика.

17

И всех его гостей душили сны:

Вампиры, черти, ведьмы, колдуны.

(Перевод Е. Витковского).

Гостей подпивших буйный пляс томил

Чертей и ведьм — и в черноту могил

Тащили их во сне к червям голодным.

(Перевод Сергея Сухарева).

Из романтической поэмы Джона Китса «Канун Святой Агнессы» (The Eve of St. Agnes; 1819 г.). — Прим. переводчика.

18

Грубое искажение очень известной шотландской народной песенки, известной также в рок-н-ролльной перепевке Биттлз. — Прим. переводчика.

19

Жест указательным пальцем и мизинцем считается магическим знаком, защищающим от зла. Он использовался суеверными людьми как в Европе, так и в Азии, для защиты от сглаза и ведьм, как аналог плевка через плечо. В таком качестве «коза» упоминается в романе Брэма Стокера «Дракула»: «…в толпе у дверей гостиницы все перекрестились и наставили на меня два растопыренных пальца. Не без труда я добился от одного из своих спутников объяснения, что все это значит; …он сказал, что жест служит как бы амулетом и защитой от дурного глаза». Якобы коза защищает от цыган, ведьм и прочей нечисти и от дурного глаза. — Википедия.

20

Бела Ференц Дежё Блашко, более известный как Бела Лугоши (1882–1956) — американский актёр венгерского происхождения. Наиболее известен исполнением роли графа Дракулы в одноимённой бродвейской постановке 1927 года и в последовавшем за ней фильме. — Прим. переводчика.

21

«Капитал — это мертвый труд, который, как вампир, оживает лишь тогда, когда всасывает живой труд и живет тем полнее, чем больше живого труда он поглощает» (К.Маркс. Капитал, том 1). — Прим. переводчика.

22

Дед Мороз в Венгрии, венгерский аналог Санта-Клауса. — Прим. переводчика.

23

Под словом «Континент», «континентальный» англичане понимают всю Европу, за исключением самой Великобритании. — Прим. переводчика.

24

«Ночь и туман» (нем. «Nacht und Nebel») — директива Адольфа Гитлера от 7 декабря 1941 года, подписанная и приведенная в исполнение Главнокомандующим вооруженных сил Германии Вильгельмом Кейтелем. Директива разрешала похищение антинацистских политических активистов на всей территории, оккупированной Германией во время Второй Мировой войны. (Википедия).

25

Старина Шаттерхенд (англ. Old Shatterhand — старина «Разящая рука») — персонаж ряда произведений Карла Мая, праведный белый человек, друг индейцев. Советскому зрителю известен, главным образом, благодаря запоминающейся игре американского актёра Лекса Баркера в фильмах совместного производства ФРГ и СФРЮ (Югославии) 1960-х годов. (Википедия).

26

Артур Мэкен (1863–1947) — британский писатель, автор ряда мистических произведений с уклоном в ужасы, предтеча Говарда Лавкрафта.

27

То есть в здании, где раньше собирались масонские ложи. Румынское масонство, как и масонские организации многих других стран Европы, в которых восторжествовал фашизм, самораспустилось в 1930-х годах. — Прим. переводчика.

28

Кожаный Чулок — одно из прозвищ Натти Бумпо, героя романов Дж. Ф.Купера. — Прим. переводчика.

29

Есть обычные козодои, а есть так называемые жалобные козодои. По-английски обычные именуются «nightjar», а жалобные — «whippoorwill». Подробности см. в Википедии. — Прим. переводчика.

30

У Тибо Мина, короля Бирмы в 1878–1885 годах, возник конфликт с англичанами из-за того, что они не хотели заходить в его дворец, снимая обувь. В результате этого инцидента, а также безумной политики короля Тибо, который занимался массовыми человеческими жертвоприношениями, Англия вторглась в Бирму, захватила ее и свергла Тибо. Подробности см. в Википедии. — Прим. переводчика.

31

Снотворное, подмешиваемое в алкоголь, в преступных целях, чтобы жертва заснула, и ее ограбить. В России более известен «клофелин». Микки Финн — владелец бара-салона в Чикаго в начале XX века, который подмешивал клофелин клиентам и грабил их. — Прим. переводчика.

32

Малева — старая цыганка из голливудского фильма ужасов про оборотней «Человек-волк» (1941), ставшего классикой хоррора. В этом фильме Малеву сыграла русская актриса Мария Успенская, эмигрировавшая в США в 1922 году. Отсюда, очевидно, Патрик Шейн Дункан и заимствовал эту фамилию, причем в тексте романа фамилия отца цыганки Малевы фигурирует везде как «Ouspenkaya», но при переводе эта ошибка в фамилии исправлена мною на «Успенский». — Прим. переводчика.

33

«Ленора» — баллада Готфрида Бюргера, написана в 1773 или в 1774 году. Строчка переводится «Быстро скачут мертвецы», но в переводе В.А.Жуковского она звучит так: «Гладка дорога мертвецам!» — Прим. переводчика.

34

Заклинания и чудовища из произведений Говарда Лавкрафта. — Прим. переводчика.

35

Дракула (Дракул) — прозвище Влада III Басараба, также известного как Влад Цепеш (рум. Vlad;epe;), князя (господаря) Валахии в 1448, 1456–1462 и 1476 годах, прототипа заглавного персонажа в романе Брэма Стокера «Дракула». Прозвище это означает «черт», «дьявол», и лишь в меньшей степени «дракон». Оно было унаследовано Владом III от отца, Влада II. Влад II являлся рыцарем ордена Дракона, созданного в 1408 году королём Венгрии (а впоследствии императором Священной Римской Империи) Сигизмундом I Люксембургом и королевой Барбарой по образцу венгерского ордена Святого Георгия. Рыцари ордена носили медальоны и подвески с изображением свернувшегося в кольцо золотого дракона, и Влад II при посвящении в рыцари в 1431 году также получил из рук короля медальон (орден) с драконом. Став господарем Валахии в 1436 году, Влад II поместил изображение дракона на золотые монеты, которые чеканил от своего имени и которыми принудительно заменял прежние деньги, а также на личную печать и свой геральдический щит, что стало причиной появления прозвища, которое затем унаследовал Влад III. (Википедия). — Прим. переводчика.

36

«Герр Вольф» — прозвище, которое дал себе сам Гитлер еще в юности (имя Адольф происходит от старо-немецкого слова «волк»). Так иногда называли Гитлера его родственники, а позже и сотоварищи по нацистской партии. — Прим. переводчика.

37

«В 1925 году со всего мира съезжались в Париж участники и гости Международной выставки современных декоративных и промышленных искусств. В дополнение к строительству своего павильона, [французский ювелир Рене] Лалик создал 40-футовой высоты стеклянный фонтан «Les Sources De France» с подсветкой. Его украшали 13 больших стеклянных статуэток, стилизованных женских фигур древнегреческой мифологии. Стенд Лалик представлял много изделий, в том числе его знаменитых ваз, сделанных в технике жидкого воска. Экспозиция принесла Рене славу художника-стеклодела, не меньшую, чем ювелира» («Путь Ren; Lalique — от непревзойденного ювелира к самому знаменитому производителю стекла»). — Прим. переводчика.

38

Во время исхода из Египта на пути страдавших от жажды евреев встретился родник. Но вода в нем оказалась непригодной для питья. Она была горькой. И тогда Моисей бросил в родник дерево, на которое указал ему Бог — и вода утратила свою горечь, став сладкой. — Прим. переводчика.

39

Как известно, 15 октября 1918 года Гитлер получил отравление газом под Ла Монтень в результате взрыва рядом с ним химического снаряда. Поражение глаз — с этим временная потеря зрения. Затем он лечился в баварском полевом лазарете в Уденарде, затем в психиатрическом отделении прусского тылового лазарета в Пазевальке. Находясь на излечении в госпитале, он узнал о капитуляции Германии и свержении кайзера, что стало для него большим потрясением. (Википедия).

40

Хью «Бульдог» Драммонд — герой произведений «Сапёра» (псевдоним писателя Германа Кирилла Макнейла), серии его романов, впервые опубликованных в период с 1920 по 1954 годы. Считается прототипом Джеймса Бонда. Он капитан, награжденный орденом «За выдающиеся заслуги» и Военным крестом, ветеран Первой Мировой войны, который после войны стал частным детективом. Жестоко дерется и побеждает всех своих врагов-злодеев. — Прим. переводчика.

41

Теда Бара (1885–1955), урождённая Теодосия Барр Гудман — американская актриса, звезда немого кино и секс-символ конца 1910-х годов. — Прим. переводчика.

42

Vergeltungswaffen (нем.). Речь идет о «Фау-2» (от нем. V-2 — Vergeltungswaffe-2; другое название — нем. А-4 — Aggregat-4, агрегат) — первой в мире баллистической ракете дальнего действия, разработанной немецким конструктором Вернером фон Брауном и принятой на вооружение вермахта в конце Второй Мировой войны. — Прим. переводчика.

43

«В кругу самых близких и испытанных друзей он [Гитлер] иногда называл ее [Еву Браун] Tschapperl, что приблизительно переводится как «дурочка» или, в лучшем случае, «теленок». Но это, возможно, звучало не так уничижительно, как кажется. В Австрии — включая деревню Шпитталь, где родилась его мать Клара Пельцль, — слово имеет ласкательный оттенок, не обиднее, чем если бы он называл Еву «цыпленочек мой» (Анжела Ламберт, «Загубленная жизнь Евы Браун»). — Прим. переводчика.

44

Средство для ухода за кожей. — Прим. переводчика.

45

Ряд упоминаемых далее лиц под литерами CS, HL, GT, G и D из окружения Гитлера в тексте не расшифровываются, и угадывать, кто это именно, я не стал.

Буду благодарен за подсказки. — Прим. переводчика.

46

Презумпция — предположение, признаваемое истинным, пока не доказано обратное. — Прим. переводчика.

47

Газы в кишечнике, когда пучит живот. — Прим. переводчика.

48

В русской речи глав цыганских общин принято называть баронами. Сами цыгане используют это слово почти исключительно при общении с нецыганами (гаджо), называя так не только главу, но и выборного представителя, и любого старейшину — такая путаница из-за созвучия титула с цыганским выражением ром ба’ро (букв. «важный цыган»), обозначающим и глав, и представителей, и старейшин. В цыганском языке и культуре титула барона как такового нет из-за отсутствия наследной аристократии. См. Википедию. — Прим. переводчика.

49

Трупоед (негативно о мясоедах в среде вегетарианцев). — Прим. переводчика.

50

«Орлиный налет» («Орлиная атака», «Adlerangriffe») — кодовое наименование операции Люфтваффе против Англии, разработанной Германом Герингом и проводившейся в середине августа 1940 силами 3-го воздушного флота Германии под командованием фельдмаршала Хуго Шперле. Имела целью уничтожение Королевских военно-воздушных сил и подготовку последующего вторжения и оккупации Великобритании. Боевое мастерство и мужество английских летчиков, а также действия мощной противовоздушной обороны полностью сорвали планы «Адлерангриффе», что не позволило Гитлеру осуществить операцию «Морской лев» и высадиться на Британские острова. После тяжелых потерь, понесенных Люфтваффе, основное усилие было перенесено на ночные бомбардировки английских городов. — Прим. переводчика.

51

Мария Александра Виктория Эдинбургская (англ. Marie Alexandra Victoria of Edinburgh), в браке и вдовстве известна как Мария Румынская (рум. Maria a Romniei; 29 октября 1875, Иствэлл-парк — 18 июля 1938, замок Пелишор) — британская принцесса; дочь Альфреда, герцога Эдинбургского и Саксен-Кобург-Готского, и великой княжны Марии Александровны. По отцу — внучка королевы Виктории, по матери — императора Александра II. В браке — последняя королева Румынии. (Подробнее см. Википедию). — Прим. переводчика.

52

Команда авиаторов; имеется в виду убрать стояночные колодки (башмаки) под колесами самолета для взлета. — Прим. переводчика.

53

Идунн — в германо-скандинавской мифологии богиня вечной молодости, хранительница «молодильных» яблок, благодаря которым боги сохраняют вечную молодость. — Прим. переводчика.

54

Эрнст Шертель — немецкий оккультист, автор книги «Магия: история, теория, практика» (1923), которую он послал в дар Гитлеру. Гитлер внимательно ее прочел, оставив на полях немало заметок. — Прим. переводчика.

55

Эррол Флинн (1909–1959) — голливудский актёр, кинозвезда и секс-символ 1930-х и 1940-х годов. Прославился в амплуа отважных героев и благородных разбойников. Наибольшую известность получил благодаря фильмам «Одиссея капитана Блада» (1935), «Приключения Робин Гуда» (1938), «Додж-сити» (1939), «Дорога на Санта-Фе» (1940), «Морской ястреб» (1940), «Они умерли на своих постах» (1941), «Джентльмен Джим» (1942), «Цель — Бирма» (1945). — Прим. переводчика.

56

Чтобы взорвать эту немецкую гранату, нужно было отвинтить крышку в нижней части рукоятки, дёрнуть за выпадавший при этом шнур с фарфоровым кольцом и бросить гранату в цель. При выдёргивании вытяжного шнура, соединённая с ним проволочная тёрка, завитая в спираль, проходя через отверстие в стаканчике, выпрямлялась, создавая трение и воспламеняя тёрочный состав. Пламя тёрочного состава зажигало пороховую мякоть замедлителя, которая горела около 4,5–5 секунд. Огонь от пороховой мякоти передавался капсюлю-детонатору (запалу), взрыв которого вызывал детонацию взрывчатого вещества заряда гранаты. (Википедия). — Прим. переводчика.

57

Бифрост (Биврёст) — в германо-скандинавской мифологии сказочный мост-радуга между небесами и землёй, ведущий в Вальхаллу и соединяющий Асгард с другими мирами. — Прим. переводчика.

Content

Патрик Шейн Дункан
ДРАКУЛА ПРОТИВ ГИТЛЕРА

Примечания