Адольфо Бьой Касарес

Изобретение Мореля. План побега. Сон про героев

© Adolfo Bioy Casares and Heirs

of Adolfo Bioy Casares, 1940, 1945, 1954

© Перевод. В. Спасская, наследники, 2022

© Перевод. А. Миролюбова, наследники, 2024

© Издание на русском языке AST Publishers, 2024

* * *

Изобретение Мореля

Хорхе Луису Борхесу

Сегодня здесь, на острове, начались чудеса. Вдруг наступило лето. Я перетащил постель к бассейну и купался допоздна. Спать было невозможно. Стоило вылезти из воды, как через две-три минуты капли, не принося облегчения, превращались в пот. На рассвете меня разбудил патефон. Я не смог вернуться в музей за вещами и убежал, прячась по расщелинам. Сейчас я стою на южной, низкой оконечности острова, в гуще водяных растений, отбиваясь от комаров, по пояс в грязной воде, и думаю, что по-идиотски поспешил с бегством. Вряд ли эти люди приехали за мной; скорее всего они меня и не видели. Но судьба моя неумолима, и вот я торчу здесь, без всего, в самой неудобной, наименее пригодной для жизни части острова, среди болот, которые раз в неделю заливает море.

Я пишу эти строки, чтобы оставить память о недобром чуде. Если через день-другой я не погибну, утонув или сражаясь за свою свободу, я напишу трактаты «Моя защитительная речь, обращенная к живым» и «Похвала Мальтусу». Я обрушусь с этих страниц на тех, кто вырубает леса и заселяет пустыни; я докажу, что нынешний мир с его усовершенствованиями в сфере сыска, документации, журналистики, с его радиотелефонами и таможенными досмотрами делает непоправимой любую ошибку правосудия, становится для преследуемых беспросветным адом. До сих пор я пока не написал ничего, кроме этого листка, о котором вчера и не помышлял. Сколько дел у человека на пустынном острове! Как мучительно тверда древесина! Как необъятно пространство и как мала юркая птица!

Мысль приехать сюда подал мне один итальянец, торговавший коврами в Калькутте; он сказал (на своем языке):

– Для беглеца – такого, как вы – в мире есть лишь одно место, но жить в этом месте нельзя. Это остров. Году в двадцать четвертом белые построили там музей, часовню, бассейн. Сооружения закончены и заброшены.

Я прервал его, прося помочь мне туда добраться; торговец продолжал:

– На остров не заглядывают ни китайские пираты, ни белые суда Рокфеллеровского института [1]. Там рассадник неизвестной болезни, которая начинается снаружи и убивает, проникая внутрь. У человека выпадают ногти и волосы, отмирает кожа и роговица глаз, больной живет всего неделю-другую. Японский крейсер «Намура» встретил яхту, побывавшую на этом острове, – все, экипаж и пассажиры, были мертвы, без кожи, без волос, без ногтей. Яхту потопили, обстреляв из пушек.

Однако моя жизнь была столь ужасна, что я решился… Итальянец пробовал меня отговорить, но все же я сумел заручиться его помощью.

Вчера вечером я в сотый раз заснул на безлюдном острове… Глядя на здания, я думал, во сколько обошлась доставка сюда этих камней; а как легко было бы построить печь для обжига кирпича. Я заснул поздно; но на рассвете меня разбудили музыка и громкие голоса. Сон беглеца чуток; я уверен, что сюда не подходило ни одно судно, не прилетали ни самолет, ни дирижабль. И однако в эту душную летнюю ночь на травянистых склонах холма внезапно появились люди; они танцуют, прогуливаются, купаются в бассейне, словно отдыхающие, приехавшие пожить в Лос-Текес [2] или в Мариенбад [3].

От болот, где стоячая вода мешается с морской, я вижу вершину холма, вижу гостей, поселившихся в музее. Их необъяснимое появление можно было бы отнести на счет этой душной ночи, счесть их видениями, возникшими в моем мозгу; однако здесь нет ни галлюцинаций, ни призраков – это настоящие люди, по крайней мере такие же настоящие, как я.

Одеты они так, как одевались несколько лет назад; эта причуда подчеркивает, мне кажется, некую фривольность, но надо признать, что теперь принято преклоняться перед магией недавнего прошлого.

Кто знает, отчего судьба обрекла меня – приговоренного к смерти – постоянно следить за ними. Они танцуют на холме, среди высокой травы, где так много змей. Это мои невольные враги: явившись сюда, чтобы послушать «Валенсию» и «Чай вдвоем» – громозвучный патефон разносит мелодии по всему острову, перекрывая шум ветра и моря, – они, сами того не ведая, лишили меня всего, созданного с таким трудом и необходимого для жизни, загнали в гибельные прибрежные болота.

Наблюдать за ними – опасная игра: как любое культурное общество, они непременно владеют хитрыми современными способами опознания личности и, обнаружив меня, путем ряда манипуляций и процедур, используя отпечатки пальцев и бдительных консулов, не замедлят отправить в тюрьму.

Я преувеличиваю: я слежу за этими ненавистными гостями с каким-то наслаждением – ведь я столько времени не видел людей, но нельзя же смотреть на них безотрывно.

Во-первых, у меня много работы – место, где я нахожусь, способно убить самого сноровистого отшельника, а я оказался здесь совсем недавно, и у меня нет инструментов.

Во-вторых, я опасаюсь, что они захватят меня врасплох, пока я буду подглядывать за ними, или поймают, пожелав осмотреть эту часть острова; если я хочу обезопасить себя, надо устроить тайное убежище в самых густых зарослях. И наконец, увидеть их непросто – они на вершине холма, и тому, кто подстерегает их снизу, кажутся мимолетными видениями; они возникают лишь тогда, когда подходят к краю расщелин.

Положение у меня незавидное. Пришлось переселиться в эти болота как раз тогда, когда приливы особенно высоки. Несколько дней назад вода поднялась выше, чем за все время моего пребывания на острове.

Когда смеркается, я собираю ветви, покрываю их листьями. И уже не удивляюсь, пробуждаясь в воде. Прилив начинается часов в семь утра, иногда и раньше. Но раз в неделю он бывает настолько высок, что каждый может стать последним. Я делаю зарубки на стволе, ведя счет дням; любая ошибка – и я захлебнусь.

Неприятно думать, что эти записи походят на завещание. Если иного не дано, надо постараться, чтобы мои утверждения можно было проверить; пусть никто, когда-либо заподозрив меня во лжи, не усомнится в главном: меня осудили несправедливо. Эпиграфом к этому документу я поставлю девиз Леонардо да Винчи «Ostinato rigore» [4] и попытаюсь строго его придерживаться.

Кажется, остров этот называется Виллингс и входит в архипелаг Эллис [5]. Дальнейшие подробности вы можете получить у торговца коврами Далмацио Омбрельери (калькуттский пригород Рамкришнапур, Хайдарабадская улица, 21). Этот итальянец кормил меня несколько дней, что я прожил у него, завернутый в персидские ковры, потом погрузил в корабельный трюм. Упоминая о нем в этом дневнике, я не хочу его компрометировать, не хочу быть неблагодарным… «Моя защитительная речь, обращенная к живым», несомненно, убедит всех: как в действительности, так и в памяти людской – а именно там, быть может, и находится рай – Омбрельери проявил милосердие, пожалев несправедливо осужденного, и все, кто когда-либо вспомнят его, будут думать о нем с благодарностью.

Я приплыл в Рабаул; с визитной карточкой торговца коврами навестил члена известнейшего сицилийского общества; в металлическом свете луны, в чаду консервной фабрики по переработке моллюсков я получил последние инструкции и краденую лодку; налег на весла и приплыл на остров (с компасом, в котором не разбираюсь, не ориентируясь в море, с непокрытой головой, больной, в бреду). Лодка ткнулась в песок на восточном берегу (очевидно, коралловые рифы, окружающие остров, были в те часы под водой); я просидел в лодке еще день и ночь, вновь и вновь переживая весь этот ужас и забыв, что уже доплыл.

Остров покрыт растительностью. Травы и цветы – весенние, летние, осенние, зимние – торопливо сменяют друг друга, причем больше спешат народиться, чем умереть, занимая время и землю идущих им вслед; неудержимо скапливаются, густеют. И напротив, деревья здесь больны – у них высохшие кроны, покрытые лишаями стволы. Я нахожу этому два объяснения: либо травы отнимают у почвы все силы, либо корни деревьев уперлись в камень (тот факт, что молодые деревца здоровы, подтверждает мою гипотезу). Деревья на холме настолько затвердели, что обрабатывать их невозможно, но и от тех, что растут внизу, тоже никакого толка – древесина крошится, в руках остаются лишь мягкие щепки, липкая труха.

На вершине холма, над поросшими травой ущельями (ущелья на западе – каменистые), построены музей, часовня и бассейн. Все три сооружения современных форм, прямоугольные, без украшений, выложенные из нешлифованных камней. Как часто бывает, камень кажется плохой имитацией и не очень гармонирует со стилем зданий.

Часовня – продолговатая, низкая (от этого она кажется еще длиннее). Бассейн сделан хорошо, но поскольку его края приходятся вровень с землей, в него неизбежно забираются змеи, лягушки, жабы, водяные насекомые. Музей – большое трехэтажное здание с плоской крышей, по фасаду идет галерея, другая, поуже, – позади дома, а наверху высится цилиндрическая башенка.

Оказалось, что дом открыт, и я сразу же там обосновался. Называю его музеем потому, что так говорил о нем торговец-итальянец. Почему? Вряд ли он знал это сам. Здесь мог бы разместиться великолепный отель человек на пятьдесят или санаторий.

Внизу – холл, где вдоль стен тянутся книжные шкафы; книг не счесть, но подобраны они односторонне: только романы, стихи, пьесы (за исключением одной книжечки – Белидор, «Travaux. Le Moulin Perse» [6], Париж, 1937; она лежала на столике из зеленого мрамора, а теперь оттягивает карман моих драных штанов. Я взял ее отчасти потому, что меня привлекло странное имя – Белидор, а отчасти из-за названия «Le Moulin Perse» – не объяснит ли книга назначение мельницы, стоящей внизу, недалеко от берега). Я прошел вдоль полок, подыскивая материал для неких исследований, которые оборвались с началом судебного процесса и которые я попытался продолжить на пустынном острове (я считаю, мы теряем бессмертие из-за того, что борьба со смертью не претерпела никакой эволюции, она направлена на первую, самую очевидную цель – поддерживать жизнь во всем организме. Следовало бы стремиться к сохранению лишь того, что важно для сознания).

Стены в холле облицованы розовым мрамором, кое-где в них сделаны узкие зеленые ниши, наподобие утопленных пилястров. Окна с голубыми стеклами достигли бы второго этажа в моем родном доме. Четыре алебастровых светильника – в чаше каждого из них могло бы поместиться по шесть человек – льют ровный электрический свет. Книги немного облагораживают это пестрое убранство. Одна дверь ведет на галерею, другая – в круглую залу; еще одна, маленькая, укромно спрятанная за ширмой, – на винтовую лестницу.

Из галереи поднимается главная лестница – она оштукатурена под мрамор и покрыта ковром. Под навесом стоят плетеные кресла, вдоль стен – полки с книгами.

Столовая большая – площадью примерно шестнадцать метров на двенадцать. На стенах, над капителями тройных колонн из черного дерева, расположены площадки, нечто вроде лож, и в каждой красуется статуя сидящего божества – полуиндийского, полуегипетского, сделанного из терракоты цвета охры; статуи втрое больше человеческого роста; их окружают темные выступающие листья гипсовых растений. Ниже идут большие панели с рисунками Фудзиты [7], они выпадают из стиля (слишком скромны).

Пол круглой залы представляет собой аквариум. В воде, в невидимых стеклянных коробах помещены электрические лампы (единственный источник света в этой зале без окон). Я вспоминаю аквариум с отвращением. Когда я вошел туда в первый раз, там плавали сотни дохлых рыб – каково-то было выгребать их оттуда; потом я дни напролет промывал аквариум свежей водой, но все равно ко мне тут всегда липнет запах тухлой рыбы (этот запах напоминает родные пляжи, море без конца выбрасывает на песок массу рыбы, живой и дохлой, запах разносится на многие километры вокруг, и местные жители устают зарывать рыбу в землю). В этой комнате с освещенным полом и черными лаковыми колоннами ты представляешь себе, как чудесным образом идешь по поверхности пруда где-то в густом лесу. Одна дверь ведет в холл, другая – в маленький зеленый зал, где есть пианино, патефон и зеркальная ширма (створок двадцать, не меньше).

Спальни, роскошные и неуютные, обставлены современной мебелью. Их здесь пятнадцать. В своей я провел грандиозные преобразования, результаты которых были ничтожны. Больше у меня нет ни картин (Пикассо), ни дымчатого стекла, ни книг с подписями знаменитостей, но я живу среди разрухи.

Дважды при схожих обстоятельствах я совершил открытия в подвалах. В первом случае – когда в кладовой стали иссякать продукты; я искал еду и открыл целое машинное отделение. Обходя подвал, я заметил, что ни в одной стене не было небольшого оконца, которое я углядел снаружи, – с толстыми стеклами и решеткой, оно пряталось за каким-то хвойным кустом. Словно споря с кем-то, утверждавшим, что этого окна нет, что оно мне приснилось, я вышел наружу убедиться, так ли это.

Окно было на месте. Спустившись в подвал, я с трудом сориентировался и нашел участок стены, соответствовавший окну. Значит, стена была двойной. Я принялся искать щели, потайные двери. Подумал, что здесь, на острове, в замурованном пространстве, должны храниться сокровища, но потом решил проломить стену и войти: ведь скорее всего там склад – если не пулеметов и боеприпасов, то, возможно, продовольствия.

Я взял железный засов, закрывавший одну из дверей, и, преодолевая слабость, продолбил в стене отверстие; оттуда брызнул голубой свет. Я трудился не покладая рук и в тот же день проник внутрь. Моим первым ощущением было не разочарование (ибо продуктов там не нашлось) и не облегчение (ибо я обнаружил водяной насос и электрическую установку), а долгий, восхищенный покой: стены, потолок, пол – все было облицовано голубым фарфором, и даже сам воздух (свет проникал сюда лишь через высокое оконце, скрытое кустом) пропитывала насыщенная голубизна, как пену иных водопадов.

Я очень мало понимаю в моторах, но тем не менее смог запустить в действие некоторые из них. Когда у меня кончается дождевая вода, я включаю насос. Меня удивили и собственные способности, и прекрасное состояние несложных, в сущности, машин. Я прекрасно знаю: если что-то сломается, мне останется лишь смириться. Я такой невежда в технике, что до сих пор не смог понять назначение ни зеленых моторов, находящихся в той же комнате, ни вала с лопастями, который установлен в южной, низкой части острова (он соединен с подвалом металлической трубой; если бы не его удаленность от берега, я бы решил, что он имеет какое-то отношение к приливам, я мог бы вообразить, что он служит для подзарядки аккумуляторов, наверняка существующих при генераторе). Из-за моей технической беспомощности я стараюсь экономить: включаю моторы, лишь когда это крайне необходимо.

И все же однажды свет в музее горел всю ночь. То была вторая серия моих открытий в подвалах.

Я был нездоров. Мне подумалось, что где-то здесь может находиться аптечка; наверху я ничего не нашел, спустился в подвалы… и в эту ночь забыл о болезни, забыл о том, что такие кошмары случаются лишь в снах. Я обнаружил потайную дверцу, лестницу, второй подвал. Вошел в многоугольную камеру, напомнившую мне бомбоубежище, которое я видел в какой-то кинокартине; стены здесь были выложены симметрично расположенными плитками двух типов – одни из чего-то вроде пробки, другие из мрамора. Я сделал шаг: под каменными аркадами в восьми разных направлениях я увидел, словно в зеркалах, восемь таких же камер. Потом услышал шаги, пугающе ясные, – они раздавались вокруг, сверху, снизу – по всему музею. Я сделал еще шаг-другой: звуки пропали, словно утонув в снегу, – так бывает на холодных нагорьях Венесуэлы.

Я поднялся по лестнице. Кругом царила тишина, слышался лишь далекий шум моря, все было неподвижно, не считая разбегавшихся насекомых. Я боялся нашествия призраков – или полицейских, что было менее вероятно. Несколько часов я прятался за занавесками, терзаясь мыслью, что выбрал неудачное место: наверное, меня видно снаружи; если я захочу убежать от того, кто войдет в комнату, мне придется открыть окно. Немного погодя я осмелел и решил осмотреть дом, но мне было неспокойно: я ведь ясно слышал осторожные шаги, раздававшиеся кругом, на разных этажах.

На рассвете я вновь спустился в подвал. Вокруг опять зазвучали шаги – вблизи и вдали. Но теперь я все понял. Сердясь на себя, одинокий и окруженный двойниками, я продолжал исследовать второй подвал в сопровождении навязчивой стаи звуков. Здесь девять одинаковых камер, ниже – еще пять. Они похожи на бомбоубежища. Кто же эти люди, соорудившие в двадцать четвертом году это здание? Отчего они забросили его? Каких бомбардировок опасались? Удивляет, почему инженеры, построившие такой прекрасный дом, были по-современному предубеждены против лепнины – до такой степени, что создали это голое помещение, способное свести человека с ума: твой легкий вздох повторяется эхом, и в течение двух-трех минут ты слышишь вздохи повсюду – близко, далеко. Когда эхо замолкает, воцаряется тишина, жуткая, как тяжесть во сне, не дающая тебе убежать.

Внимательный читатель может составить на основе моих наблюдений список более или менее удивительных предметов, ситуаций, фактов; последнее – это поразительное появление на холме нынешних его обитателей. Надо ли связывать этих людей с теми, что жили здесь в 1924 году? Можно ли предположить, что сегодняшние туристы – те же строители, которые соорудили музей, часовню и бассейн? Трудно поверить, будто один из этих людей, устав слушать «Валенсию» и «Чай вдвоем», сел и начертил проект такого дома, правда, отравленного эхом, но зато надежно защищающего от бомб.

Каждый вечер, на закате солнца, на скалу приходит женщина. Голова ее повязана цветным платком; она сидит, обхватив руками колено; наверное, еще до рождения кожу ее позолотило солнце; глаза, черные волосы, осанка – все делает ее похожей на какую-нибудь цыганку или испанку с самых безвкусных картин.

Я старательно умножаю страницы дневника и забываю о трактатах, которым надлежит оправдать пребывание моей тени на этой земле («Моя защитительная речь, обращенная к живым» и «Похвала Мальтусу»). Однако то, что я сейчас пишу, будет предупреждением. Эти строки останутся неизменными, несмотря на нестойкость моих убеждений. Главное – придерживаться истины, хорошо мне известной: ради собственной безопасности я должен навсегда отказаться от любой помощи со стороны ближнего.

Я ничего не жду. Но мне не страшно. Утвердившись в этом, я успокоился.

Однако женщина дала мне кое-какую надежду. Надо опасаться надежд.

Вечер за вечером она любуется закатом, а я из своего укрытия любуюсь ею. Вчера и сегодня тоже я обнаружил, что ночью и днем жду этого часа. Женщина, чувственно-гибкая, как цыганка, с ее слишком большим, слишком ярким платком на голове, кажется смешной. Однако я чувствую – наверное, слегка подшучивая над собой, – что, если бы мог на мгновение ощутить на себе ее взгляд, услышать обращенное ко мне слово, на меня пахнуло бы спасительным теплом, исходящим от друзей, от невесты, от родных.

Должно быть, мои надежды порождены препятствиями в образе рыбаков и теннисиста с бородкой. Сегодня меня рассердило, что женщину сопровождал на скалу какой-то тип в теннисном костюме; это не ревность, но вчера я тоже ее не видел – когда я шел к скалам, на пути у меня оказались рыбаки; они ничего не сказали – я спрятался, и меня не заметили. Я попытался обойти их сверху – бесполезно: там, глядя на них, стояли их друзья. Пришлось сделать большой крюк, я подошел, когда солнце уже село и пустынные скалы ждали приближения ночи.

Наверное, я собираюсь совершить ужасную глупость: эта женщина, греющаяся в последних солнечных лучах, может выдать меня полиции.

Я к ней несправедлив, но не могу забыть, как оберегает нас закон. Те, кто определяет наказание, распоряжаются нашей жизнью, и мы, защищаясь, отчаянно цепляемся за свободу.

Сейчас, грязный, обросший, изрядно постаревший, я питаю надежду на благотворное общество этой несомненно прекрасной женщины.

Верю, что главная трудность мимолетна: изменить первое впечатление в свою пользу. Наружность обманчива, я должен это доказать.

За пятнадцать дней приливы трижды превращались в наводнения. Вчера я чудом не утонул. Вода застигла меня врасплох. По своим зарубкам я высчитал, что большой прилив должен быть сегодня. Если бы на рассвете я заснул, то уже был бы мертв. Очень скоро вода стала прибывать с решимостью, какая овладевает ею раз в неделю. Я был настолько легкомыслен, что теперь не знаю, чему приписать эту неожиданность: ошибкам в расчетах или временному изменению периодичности больших приливов. Если приливы изменили свои привычки, жизнь в этом болоте станет еще рискованнее. Однако я приспособлюсь. Я перенес уже столько лишений!

Множество дней я был болен, в жару, страдал от болей и ломоты, заботясь лишь о том, как бы не умереть с голоду, не в силах писать (а я должен высказать людям свое возмущение, я дорого заплатил за это право).

Когда я приехал, в кладовой музея были кое-какие припасы. В печи – классической закопченной печи – я испек из муки, соли и воды несъедобный хлеб. Вскоре я стал есть сырую муку из мешка (запивая ее водой). Но всему пришел конец, даже порченым бараньим языкам, даже спичкам (я расходовал по три штуки в день). Насколько выше нас по развитию стояли изобретатели огня! Много дней – неловко, исцарапывая руки в кровь – я бился над изготовлением ловушки; когда она наконец сработала, я смог полакомиться птичьим мясом – окровавленным, сладковатым. Следуя традиции отшельников, я также пробовал есть корни. Боль, холодный пот, пугающая слабость, припадки, которых я не помню, незабываемые страшные галлюцинации – все это научило меня отличать, какие растения ядовитые [8].

Я зол: у меня нет никаких инструментов, и место здесь нездоровое, непригодное для жилья. Однако несколько месяцев назад нынешняя жизнь показалась бы мне недостижимым раем.

Ежедневные приливы не опасны и не всегда начинаются в строго определенный час. Иногда они подмывают листья, служащие мне ложем, и я просыпаюсь в морской воде, смешанной с грязной, болотной.

Для охоты я отвожу вторую половину дня; по утрам стою по пояс в воде, двигаться тяжело, как будто часть тела, погруженная в воду, непропорционально велика, зато здесь меньше ящериц и змей; комары не исчезают весь день, весь год.

Инструменты остались в музее. Надеюсь как-нибудь набраться смелости и вызволить их оттуда. А может, это не так уж необходимо: люди скоро уедут, и вероятно также, что у меня просто галлюцинации.

От лодки я отрезан, она осталась у восточного берега. Правда, я не слишком много потерял: лишь сознание, что я не в плену, что могу покинуть остров; но разве я в состоянии уплыть? Я знаю: лодка – это ад. Я плыл сюда из Рабаула. У меня не было ни пресной воды, ни шляпы. Когда сидишь на веслах, море бесконечно. Раскаленное солнце, усталость – все это было сильнее меня. Больной, я плавился в жару, страдал от видений, которые не кончались.

Теперь самое важное для меня – находить съедобные корни. Я сумел так хорошо наладить свою жизнь, что делаю все необходимое, и у меня еще остается время на отдых. В этом смысле я свободен и счастлив.

Вчера я припозднился, а сегодня работал без передышки, и все же кое-что осталось на завтра; когда столько дел, мысли о вчерашней женщине не лишают меня сна.

Накануне утром море затопило низину. Никогда оно не разливалось так широко. Вода еще прибывала, и тут пошел дождь (дожди здесь редкие, но невероятно сильные, с ураганным ветром). Пришлось искать укрытия.

Сосредоточив все внимание на скользком склоне, стене дождя, порывах ветра и ветвях, преграждавших путь, я поднялся наверх, сообразив, что можно спрятаться в церкви (там никогда никого не бывает).

Я зашел в помещение, отведенное для священника, – здесь он завтракает и переодевается (среди обитателей музея я не видел ни священника, ни пастора), – и вдруг передо мной оказались два человека, они словно не вошли, а возникли из ничего, порожденные игрой света или воображения… Нерешительно, неуклюже я спрятался внизу, у алтаря, среди ярких шелков и кружев. Они не заметили меня. До сих пор не понимаю почему.

Какое-то время я сидел, не шевелясь, съежившись в неудобной позе под главным алтарем и, чуть раздвинув шелковые занавеси, смотрел, что происходит в церкви, прислушивался к звукам, доносившимся сквозь бурю, глядел перед собой на темные горки муравейников, на суету муравьиных дорожек, на больших светлых муравьев, на сдвинутые с места плитки пола… Слушал, как скользят по стенам и падают с потолка частые капли, как бурлит вода в желобах, как дождь стучит по земле, как грохочет гром; я сосредоточился на этом слитном шуме бури, скрипах деревьев, реве моря, кряхтенье балок, чтобы выделить чьи-то приближающиеся шаги или голос, чтобы избежать еще одного неожиданного появления…

Сквозь дождь и ветер пробились обрывки мелодии, ясной, очень далекой… Потом музыка замолкла, и я подумал, что она – точно фигуры, которые, как подметил Леонардо, начинаешь видеть, глядя какое-то время на пятна сырости. Мелодия зазвучала снова, и глаза у меня затуманились, гармония разнежила меня, но за удовольствием таился страх.

Чуть погодя я подошел к окну. Вода – белая, матовая за стеклом и густо-темная вдали – висела почти непроницаемой пеленой… Я был настолько поражен, что, забыв про осторожность, выглянул в открытую дверь.

Здесь живут неслыханные снобы (или пациенты, сбежавшие из желтого дома). Отнюдь не из желания порисоваться – или они уже учли мое присутствие? – эти люди ради оригинальности преступают границы всех терпимых неудобств, рискуют собственной жизнью. Видит Бог, это правда, а не мои злые домыслы… Они вынесли патефон, стоявший в зеленой комнате, соседней с аквариумом, и теперь все, мужчины и женщины, рассевшись на скамьях или на траве, беседуют, слушают музыку, танцуют среди бешеного ливня и ветра, способного повалить деревья.

Женщина в цветном платке стала мне необходимой. Быть может, все эти гигиенические усилия – стараться ничего не ждать – немного смешны. Ничего не ждать от жизни, чтобы не разочаровываться, не рисковать; считать себя мертвым, чтобы не умереть. Мое существование показалось мне вдруг невыносимым летаргическим сном; надо проснуться. После бегства, после непрерывной борьбы с усталостью, разрушавшей мой организм, я достиг покоя; может статься, мои поступки вернут меня к прошлому, я снова предстану перед судом – но это лучше, чем нынешнее долгое чистилище.

Все началось восемь дней назад. Тогда впервые совершилось чудо: на острове появились люди! Вечером я дрожал у подножия южных скал. Я сказал себе, что все это вульгарно: цыганский облик женщины и моя влюбленность – следствие долгого одиночества. Я вернулся два вечера спустя: женщина сидела на скале, и постепенно я пришел к мысли, что единственное чудо – это она; потом настали горькие дни, когда я не видел ее: рыбаки, бородач, наводнение, ликвидация его последствий. Сегодня к вечеру…

* * *

Я напуган, но еще больше недоволен собой. Теперь надо ждать, что с минуты на минуту сюда явятся гости; если они задерживаются – malum signum [9], значит, они прикидывают, как меня поймать. Припрячу-ка свой дневник, подготовлю объяснение и буду ждать неподалеку от лодки – готовый сражаться, готовый убежать. И все же я не думаю об опасностях. Меня тревожит другое: я был слишком неосторожен и теперь могу потерять женщину, потерять навсегда.

Искупавшись, чистый и еще более взлохмаченный (после мытья борода и волосы встали у меня торчком), я отправился к ней на свидание. План у меня был такой: подождать ее на скалах; женщина, придя, увидит, как я увлеченно наблюдаю закат; времени хватит на то, чтобы удивление и возможное неудовольствие сменились любопытством; нас свяжет общая любовь к солнечным закатам; она спросит, кто я, и мы станем друзьями…

Я ужасно опоздал (меня приводит в отчаяние собственная непунктуальность; подумать только, что при дворе пороков, называемом цивилизованным миром, в Каракасе, она была моим особым отличием, одной из самых характерных привычек!).

И теперь я все испортил: женщина глядела на закат, а я внезапно возник из-за камней. Неожиданно появившийся, обросший, да еще при взгляде снизу, я должен был показаться страшилищем.

В любую минуту за мной придут. Объяснений я не приготовил. Я не боюсь.

Эта женщина не только играет под цыганку. Меня поражает ее отвага. Она ничем не дала понять, что видит меня. Ни малейшего невольного жеста, даже веки не дрогнули.

Солнце все еще стояло над горизонтом (то было не солнце, а лишь его видимость – я взошел на холм, когда оно уже село или вот-вот сядет, и мы видим солнце там, где его нет). Я торопливо вскарабкался по камням и увидел женщину: цветной платок, руки, обхватившие колено, устремленный вдаль взгляд – все то, что делало мир ярче. Я с трудом перевел дух. Скалы, море словно поплыли перед глазами.

Подумав о море, я услышал его шум, его движение, его усталый ропот – оно было рядом, оно точно было за меня. Я слегка успокоился. Вряд ли женщина могла слышать мое дыхание.

И тут, чтобы отсрочить миг, когда придется заговорить, я открыл старый закон психологии. Обратиться к женщине лучше с высокого места, глядя сверху вниз. Это физическое преимущество отчасти компенсирует мои недостатки.

Я поднялся повыше. Новые усилия еще больше удручили меня. Мне стало не по себе:

от поспешности: я просто вынужден был заговорить с ней сегодня же, если я не хотел ее напугать – в этом пустынном месте, в этот сумеречный час, – мне нельзя было медлить ни минуты;

от всего ее облика: словно позируя невидимому фотографу, она была спокойна, как вечер, только еще абсолютнее; и мне предстояло нарушить ее покой.

Начать разговор – рискованное предприятие. Есть ли у меня голос?

Долго смотрел я на нее из-за камней. Потом смутился: она еще подумает, будто я подглядываю. И вышел вперед, наверное, слишком внезапно, однако грудь ее вздымалась так же ровно, женщина так же задумчиво смотрела вдаль, точно я был невидим.

Это меня не остановило.

– Сеньорита, вы должны выслушать меня, – сказал я в надежде, что она не снизойдет к моей просьбе, от волнения я забыл приготовленные фразы. Мне подумалось, что обращение «сеньорита» здесь, на острове, звучит нелепо. К тому же фраза была слишком категорична (в сочетании с внезапным появлением, вечерним часом, безлюдьем).

– Понимаю, что вы не удостоите… – продолжил я.

Уж не помню всего, что я сказал. Я был почти невменяем. Говорил размеренно и негромко, с настойчивостью, придававшей словам некий неприличный смысл. Снова назвал женщину «сеньорита». Потом замолчал и стал смотреть на мирный закат, надеясь, что это общее занятие сблизит нас. Затем опять заговорил. Я так старался овладеть собой, что говорил все тише, оттого тон казался все неприличнее. Прошло несколько минут, мы оба молчали. Я принялся требовать, умолять, это было отвратительно. В конце я вел себя особенно смешно: почти крича, срывающимся голосом я просил, чтобы она оскорбила меня, чтобы отдала в руки полиции, но только не молчала.

Казалось, женщина не то что не видит и не слышит меня – ее уши словно не были предназначены для слуха, ее глаза словно не годились для того, чтобы видеть.

По-своему она все же оскорбила меня: показала, что совершенно не боится. Когда стемнело, женщина подхватила мешочек с шитьем и неторопливо направилась вверх по холму.

За мной еще никто не пришел. Может, этой ночью они сюда не явятся. Может, эта женщина настолько необыкновенна, что не упомянула о моем появлении. Ночь темна. Я хорошо знаю остров: ночью целая армия меня не отыщет.

И опять она будто не видела меня. Я совершил лишь одну ошибку – промолчал, допустил, чтобы воцарилась тишина.

Когда женщина пришла на скалы, я сидел и смотрел на закат. Она постояла, выбирая, где бы расстелить плед. Потом двинулась ко мне. Я мог бы коснуться ее рукой. Эта мысль привела меня в ужас (словно я опасался коснуться призрака). Было что-то жуткое в том, насколько ей безразлично мое присутствие. И все же, усевшись рядом со мной, она как бы бросала мне вызов и в то же время сводила это безразличие на нет.

Вынув книгу из сумки, она принялась читать. Я воспользовался передышкой, чтобы успокоиться.

Потом, увидев, что женщина отложила книгу и подняла глаза к горизонту, подумал: «Она готовит фразу». Но фразы не последовало. Тишина длилась, сгущалась. Я понял, как опасно ее не прерывать, но, непонятно почему, молчал.

Никто из ее знакомых не искал меня. Или она не говорила обо мне, или их настораживает мое присутствие здесь (и потому женщина ежедневно приходит на скалы, чтобы отвлечь меня, придать эпизоду романтическую окраску). Я не верю ей. И готов к любой неожиданности, к тайному заговору.

Я замечаю в себе склонность предвидеть только худшее. Эта склонность развилась за последние три-четыре года; она не случайна и сердит меня. Женщина возвращается, ищет желанной близости, ее поведение предвещает возможность слишком счастливых перемен, чтобы это было правдой… Я забываю о бороде, о своих годах, о полиции, которая столько гонялась за мной и, наверное, все еще ищет, упорная, как сбывшееся проклятие. Нечего обманывать себя надеждой. Я пишу это, и тут же мне в голову приходит мысль, которая сама по себе – надежда. Не думаю, чтобы я обидел женщину, но может, все-таки было бы кстати принести извинения. Что делает мужчина в подобных случаях? Посылает цветы. Это глупый план… но такие глупости, когда их совершают со всей почтительностью, завоевывают сердца. На острове много цветов. К моему появлению вокруг бассейна и у музея еще сохранились клумбы. Наверняка я сумею выложить узор из цветов на траве, возле скал. Вдруг природа поможет мне добиться благосклонности женщины, поможет покончить с молчанием и чрезмерной осторожностью. Это будет мой последний поэтический аргумент. Я не умею сочетать краски, в живописи я почти ничего не смыслю… И все же надеюсь, что в состоянии выполнить свой скромный замысел, доказывающий пристрастие к садоводству.

Я встал на рассвете. Во мне жило чувство, что мое самопожертвование не будет напрасным.

Я нашел цветы (их много на дне ущелий). Принялся срывать те, что казались менее неприятными. Даже цветы неопределенной окраски по-животному жизнелюбивы. Какое-то время спустя я захотел привести их в порядок – они уже не помещались в руках; оказалось, что все завяли.

Я собрался было отказаться от своего плана, но вспомнил, что повыше, недалеко от музея, есть еще одно место, где много цветов… Было рано, и мне подумалось: риск невелик, можно пойти и посмотреть. Приезжие, конечно же, еще спят.

Цветы наверху мелкие, с жесткими лепестками.

Я сорвал один-другой. Они не спешат умирать так стремительно.

Их недостатки – размер и то, что они растут на виду.

Почти все утро я торчал на холме, меня обнаружил бы любой, кто имел смелость встать до десяти. Но похоже, что беда, зависевшая от такой малости, не произошла. Собирая цветы, я следил за музеем и не заметил никого из его обитателей; это позволяет предположить, что и они не заметили меня.

Цветы совсем крохотные. Мне придется пересадить тысячи и тысячи кустиков, если я хочу сделать кое-что покрупнее, чем игрушечный садик (он был бы красивее и устроить его было бы проще, но есть опасность, что женщина попросту не увидит его).

Старательно подготовив площадку, я стал рыхлить почву (земля здесь твердая, территория, которую я хочу занять, очень велика), потом полил ее дождевой водой. Когда все будет готово, придется опять идти за цветами. Постараюсь, чтобы меня не поймали, главное, нельзя, чтобы прервали мою работу или увидели ее прежде, чем она будет закончена. Я забыл, что пересаживать цветы надо с несусветными предосторожностями. Не хочу думать, что после таких опасностей, таких усилий цветы могут не дожить до захода солнца.

К сожалению, мне чужда эстетика садоводства, но, во всяком случае, моя работа будет выглядеть трогательно среди травы и сорняков. Конечно, это надувательство: в соответствии с моим планом сегодня вечером здесь будет красоваться тщательно выложенный узор из цветов, а завтра мой сад умрет или опустеет (если задует ветер).

Мне немного стыдно описывать свой проект. Я выложу огромную фигуру сидящей женщины: обхватив руками колено, она смотрит на закат; перед женщиной – коленопреклоненная фигура маленького мужчины, сделанная из листьев (под этим изображением я поставлю в скобках слово «я»).

Внизу будет надпись:

Возвышенный, близкий и тайный магнит,

как роза, живое молчанье хранит.

Моя усталость уже перешла в болезнь. Я мог бы сделать себе божественный подарок – улечься под деревьями и отдыхать до шести. Но я отложу это удовольствие. Наверное, я слишком возбужден и оттого ощущаю настоятельную потребность писать. Предлогом служит мысль, что отныне передо мной открываются три варианта будущего: либо общество этой женщины, либо одиночество (то есть смерть, мертвым пробыл я последние годы, но сейчас, после встречи с женщиной, это уже невозможно), либо грозное судилище. Так что же меня ждет? Трудно предугадать заранее. Однако работа над этими записками может обострить столь полезную способность к предвидению и, пожалуй, благоприятно повлияет на будущее.

Я работал точно под властью чар – результат словно бы не вытекал из моих действий. Наверное, именно в этом и заключается волшебство: надо со всем усердием трудиться над каждой операцией, сосредоточиться на посадке каждого цветка, точно подогнать его к предыдущему. В ходе работы нельзя было понять, что получится в конце – беспорядочное скопление цветов или женская фигура.

И однако произведение мое не кажется неряшливым, оно отличается достаточной чистотой линий. Я не смог выполнить задуманное. Мысленно как будто нет особой разницы – делать женскую фигуру сидящей, с руками на колене, или стоящей; но выложить из цветов первую почти невозможно. Моя женщина стоит прямо, расставив ступни, повернув голову в профиль, и смотрит на заход солнца. Голова – это лицо и платок из лиловых цветов. Кожа получилась плохо. Я не смог добиться смугловатого оттенка, который и отталкивает, и привлекает меня. Платье – из синих цветов, оторочено белой каймой. Солнце сделано из странных здешних подсолнухов. Море – из тех же цветов, что и платье. Я стою на коленях, в профиль, маленький (примерно в треть женской фигуры), зеленый, выложенный из одних листьев.

Надпись я изменил. Первая получилась слишком длинной, чтобы выписывать ее из цветов. Я превратил ее в следующую:

От смерти пробудила ты меня.

Хорошо, что я был мертвецом, страдавшим бессонницей. Ради красивой фразы я пренебрег вежливостью. Подпись могла читаться как скрытый упрек. Но все-таки я вернулся к той же идее. Думаю, меня ослепляло желание представить себя бывшим мертвецом и привлекала банальная находка, казавшаяся мне литературно очень удачной – заявить, что смерть рядом с такой женщиной невозможна. Вариации в рамках этой куцей мысли порой оказывались чудовищными:

Ты мертвеца здесь к жизни пробудила.

Или:

Был мертв я – а теперь горю любовью.

Расстроившись, я отказался от своего намерения. Надпись из цветов гласит:

Скромный знак робкой любви.

* * *

Все случилось так, как примерно и стоило ожидать, – просто, нормально, неожиданно благоприятно. Я погиб. Разбивая этот цветочный узор, я совершил страшную ошибку, подобно Аяксу [10] – или еще кому-то из эллинов, уж не помню, – заколовшему животных, но в этом случае заколотые животные – я сам.

Женщина пришла раньше обычного. Она оставила сумку – из которой выглядывала книга – на камне и расстелила плед на другом, более ровном. Одета она была как для тенниса, на голове фиолетовый платок. Какое-то время женщина, словно в полудреме, смотрела на море, потом поднялась и пошла за книгой. Она двигалась с той естественностью, с какой мы движемся, бывая одни. По дороге за книгой и обратно она прошла мимо моего цветочного узора, но притворилась, будто не замечает его. А мне сейчас и не хотелось, чтобы она его разглядывала; напротив, когда женщина появилась на дорожке, я понял свое заблуждение и страстно пожалел, что не могу стереть с лица земли эту роковую улику. Постепенно я успокаивался, мной овладевало безразличие. Женщина раскрыла книгу, положила руку на страницу и продолжала смотреть на закат. Она ушла, когда стало темно.

Теперь я утешаюсь, раздумывая о своем наказании. Справедливо ли оно? Чего мне ждать после того, как я преподнес столь безвкусный подарок? Я смиренно думаю, что раз могу критиковать свое произведение, оно не испортило меня. Пусть я и создал клумбу, но бояться меня нечего. И все-таки это моя работа.

Я хотел было добавить, что здесь дают о себе знать опасности творчества, сказывается трудная обязанность соединять в своей душе – одновременно, в равновесии – разных людей. Но к чему? Подобные утешения бесполезны. Все потеряно: надежда на жизнь с женщиной, былое одиночество. Безутешно продолжаю я этот монолог, который сейчас уже неоправдан.

Несмотря на нервное напряжение, сегодня я ощутил душевный подъем, наблюдая, как вечер переходит в ночь – незамутненно прозрачный, оттененный яркой красотой этой женщины. То же блаженство я испытал ночью: я видел во сне публичный дом со слепыми проститутками, куда меня водил Омбрельери в Калькутте. Вошла эта женщина – и публичный дом преобразился в роскошный, богатый флорентийский дворец. «Как романтично!» – крикнул я, чуть не разрыдавшись от восторженности и счастья.

Однако несколько раз я просыпался, огорченный, что ничем не примечателен, что недостоин женщины с ее редкой деликатностью. Я не забуду, как она поборола неудовольствие, которое вызвала у нее моя ужасная клумба, и милосердно притворилась, что не видит ее. Меня удручали также звуки «Валенсии» и «Чая вдвоем» – они разносились по острову вплоть до рассвета.

Мне неприятно перечитывать все, что я писал о своей судьбе – с надеждой или со страхом, в шутку или всерьез.

Сейчас мне очень не по себе. Кажется, будто я заранее знал, к каким мрачным последствиям приведут мои поступки, и все же продолжал действовать – упрямо, легкомысленно… Так делают только во сне, в бреду… Сегодня после обеда я увидел сон, символический и вещий: разыгрывая партию в крокет, я знал, что убиваю человека. Потом этим человеком неизбежно становился я.

Теперь кошмар продолжается… Я окончательно потерпел крах и принимаюсь рассказывать сны. Хочу проснуться и встречаю сопротивление, которое мешает нам разорвать путы самых страшных сновидений.

Сегодня женщина пожелала, чтобы я ощутил всю глубину ее безразличия. Она этого добилась. Но ее тактика бесчеловечна. Я жертва и все же надеюсь, что оцениваю происходящее объективно.

Она пришла с этим ужасным теннисистом. Вид его должен успокоить любого ревнивца. Он очень высок. Одет в теннисный пиджак гранатового цвета – слишком для него широкий, белые брюки и белые с желтым туфли огромного размера. Борода кажется приклеенной. Кожа женская, желтоватая, мраморная на висках. Глаза темные, зубы – отвратительные. Говорит он медленно, как-то по-детски разевая рот – маленький и круглый; видишь его красный язык, вечно прижатый к нижним зубам. Кисти рук у него длинные, бледные, так и чувствуется, что они всегда влажны.

Я сразу же спрятался. Не знаю, видела ли она меня; думаю, да, потому что ни разу не оглянулась, не поискала меня взором.

Уверен, мужчина поначалу вовсе не обратил внимания на мой садик. Женщина сделала вид, что не замечает его.

Я услышал французские восклицания. Потом они замолчали. Словно вдруг погрустнев, оба смотрели на море. Мужчина что-то произнес. Всякий раз, как волна с шумом ударяла о камни, я быстро делал два-три шага вперед, все ближе и ближе. Они французы. Женщина качнула головой, я не расслышал, что она сказала, но, несомненно, то был отказ; слегка прикрыв глаза, она улыбалась – горько или самозабвенно.

– Поверьте мне, Фаустина, – сказал бородач с плохо сдержанным отчаянием, и так я узнал ее имя – Фаустина (но это уже не важно).

– Нет… Я знаю, куда вы клоните…

Теперь она улыбалась иначе – просто легкомысленно. Помню, в тот миг я ненавидел ее. Она играла и с бородачом, и со мной.

– Как ужасно, что мы не понимаем друг друга. Времени мало, всего три дня, потом уже будет безразлично.

Ситуация мне не совсем понятна. Этого человека я должен считать своим врагом. Похоже, он печален, но я не удивлюсь, если его печаль – лишь игра. А игра Фаустины невыносима, почти омерзительна.

Мужчина изменил тон, желая замять сказанное.

– Не беспокойтесь. Не будем же мы спорить вечно… – сказал он и добавил еще несколько фраз примерно в том же духе.

– Морель [11], – глуповато произнесла Фаустина, – знаете ли, что вы человек загадочный?

Вопрос Фаустины не повлиял на его шутливое настроение.

Бородач пошел за ее платком и сумкой, лежащими в нескольких метрах от них на камне. Возвращаясь, он помахивал ими и говорил на ходу:

– Не принимайте всерьез того, что я сказал… Иногда я думаю, что если пробуждаю в вас любопытство… Но не сердитесь…

На пути туда и обратно он прошел по моей бедной клумбе. Не знаю, сделал ли он это умышленно или нечаянно – последнее было бы еще обиднее. Фаустина видела все, клянусь, что видела, но не пожелала спасти меня от унижения; она продолжала задавать вопросы, улыбающаяся, заинтересованная, и казалось, она просто сгорает от любопытства. Считаю ее поведение неблагородным. Что и говорить, цветочный узор – полнейшая безвкусица. Но зачем позволять бородачу его топтать? Разве я и без того недостаточно растоптан?

Однако чего можно ждать от таких людей? Тип обоих как нельзя лучше соответствует идеалу, к которому стремятся изготовители больших серий неприличных открыток. Они так подходят друг другу: бледный бородач и цыганка с пышными формами и огромными глазами… Мне даже кажется, эти двое знакомы мне по лучшим коллекциям, которые предлагают в известном квартале Каракаса.

Я все еще спрашиваю себя: что мне думать? Конечно, это отталкивающая женщина. Но чего она добивается? Она играет с нами обоими, впрочем, возможно, бородач – лишь способ, чтобы играть со мной. Ей не важно, что он страдает. Присутствие Мореля только указывает на то, что я ей безразличен, безразличен абсолютно, до конца.

А если нет… Уже столько времени Фаустина подчеркивает, будто не видит меня… Мне кажется, если это будет продолжаться, я убью ее или сойду с ума. Порой я думаю, что крайне вредные условия, в которых я живу, сделали меня невидимым. Это было бы совсем неплохо: я мог бы овладеть ею силой, ничем не рискуя…

Вчера я не пошел на скалы. Много раз я твердил себе, что не пойду и сегодня. Но уже в середине дня знал – не устою. Фаустина не пришла, и кто знает, вернется ли она. Ее игра со мной закончилась (когда была растоптана клумба). Теперь мое присутствие будет ей неприятно, как повторение шутки, понравившейся в первый раз. Постараюсь, чтобы шутка не повторилась.

Но на скалах я просто потерял голову. «Я сам виноват в том, что Фаустина не пришла, – упрекал я себя, – потому как первым чересчур решительно отказался от свиданий».

Затем я поднялся на холм. Вышел из-за густых кустов и неожиданно увидел двух мужчин и женщину. Я остановился как вкопанный, затаил дыхание; между нами не было ничего (метров пять пустого, сумеречного пространства). Мужчины сидели ко мне спиной, женщина – лицом, она глядела прямо на меня. Я увидел, как она вздрогнула. Резко повернулась, посмотрела в сторону музея. Я отступил за кусты. Она сказала веселым голосом:

– Сейчас не время для историй о привидениях. Идемте в дом.

До сих пор не знаю, действительно ли они рассказывали истории о привидениях, или привидения возникли во фразе оттого, что произошло нечто странное (вдруг появился я).

Они ушли. Невдалеке прогуливались мужчина и женщина. Я испугался, что меня заметят. Пара приблизилась. Я услышал знакомый голос:

– Сегодня я не ходила…

(Сердце у меня екнуло. Мне подумалось, что речь шла обо мне.)

– И ты очень жалеешь?

Не знаю, что ответила Фаустина. Бородач делал успехи. Они уже были на «ты».

Я вернулся назад, твердо решив оставаться там и ждать, пока море унесет меня с собой. Если эти люди придут сюда, я не сдамся и не сбегу.

Моей решимости хватило на четыре дня (этому способствовали два высоких прилива, которые задали мне работу).

Я рано взобрался на скалы. Фаустина и бородач в костюме теннисиста пришли чуть позже. Они говорили на хорошем французском, даже слишком правильно, почти как южноамериканцы.

– Я утратил все ваше расположение?

– Все.

– Раньше вы верили в меня.

Я отметил, что они уже не говорят друг другу «ты»; но сразу же вспомнил: люди, перейдя на «ты», часто сбиваются, «вы» проскальзывает само собой. Виной тому, подумал я, может быть и тема разговора. В нем тоже воскрешалось прошлое, только в ином плане.

– И вы поверили бы мне, если бы я увез вас ненадолго перед тем вечером в Венсенне?

– Я никогда не поверила бы вам. Никогда.

– Влияние будущего на прошлое, – сказал Морель оживленно, но очень тихо.

Потом они долго молчали, глядя на море. Наконец мужчина заговорил, словно отгоняя мучительные мысли:

– Поверьте мне, Фаустина…

Он назойлив. Возвращается к тем же уговорам, что и восемь дней назад.

– Нет… Я знаю, куда вы клоните.

Разговоры повторяются, этому нет оправдания.

Читатель не должен думать, что перед ним горькие плоды моего уединения, не должен также слишком легко связывать воедино слова «преследуемый», «одинокий», «мизантроп». Я изучал проблемы общения еще до судебного процесса; разговор – это обмен новостями (например, метеорологическими), выражение общего возмущения или общих радостей (например, интеллектуальных), уже известных собеседникам или разделяемых ими. Их побуждает удовольствие говорить, выражать вслух согласие или несогласие.

Я смотрел на них, слушал, чувствовал, что происходит нечто странное, и не мог понять, в чем тут странность. Как сердил меня этот нелепый негодяй!

– Если бы я сказал, куда клоню…

– Я вспылила бы?

– Или возникло бы взаимопонимание. Времени мало. Всего три дня. Ужасно, что мы не понимаем друг друга.

Я не сразу сообразил, что слова Фаустины и бородача полностью совпадают с их словами и движениями, слышанными и виденными восемь дней назад. Проклятое вечное возвращение. Но не целиком: моя клумба, в тот раз растоптанная Морелем, сейчас – просто неровная площадка с остатками мертвых цветов, примятых к земле.

Первое впечатление обрадовало меня. Я поверил, что и впрямь сделал открытие: наши поступки повторяются, повторяются непременно, незаметно для нас самих. Благоприятный случай позволил мне подметить эту закономерность. Нечасто приходится быть тайным свидетелем нескольких встреч одних и тех же людей. Сцены проигрываются снова и снова, как в театре.

Слушая Фаустину и бородача, я выправлял свои воспоминания о предыдущем их разговоре (записанном на память несколькими страницами выше).

Я опасался, что это открытие вызвано ненадежностью моей памяти: реальную сцену я сравнивал с чем-то полузабытым, упрощенным.

Затем, вдруг рассердившись, я стал подозревать, что все это – лишь представление, розыгрыш, злая шутка.

Здесь я должен кое-что объяснить. Никогда я не сомневался, что надо дать Фаустине почувствовать: главное – это мы, она и я (а бородач здесь ни при чем). И все-таки мне захотелось наказать этого типа, поиздеваться над ним, выставить в смешном свете.

И вот случай представился. Как воспользоваться им? Я попытался что-нибудь придумать (хотя и кипел от ярости).

Замерев, я поджидал удобного момента, чтобы выйти ему навстречу. Бородач отправился за платком и сумкой Фаустины. Повернулся, пошел назад, помахивая ими и говоря на ходу (как в прошлый раз):

– Не принимайте всерьез того, что я сказал… Иногда я думаю…

Он был в нескольких метрах от Фаустины. Я решительно сделал шаг вперед, готовый ко всему, но ни к чему в особенности. Необдуманность – источник грубости. Я указал на бородача, словно представляя его Фаустине, и прокричал:

– La femme a barbe, madame Faustine! [12]

Неудачная шутка, было даже неясно, против кого она направлена.

Бородач продолжал идти к Фаустине и не столкнулся со мной лишь потому, что я резко отступил в сторону. Женщина разговаривала с ним как ни в чем не бывало; лицо ее было по-прежнему веселым и оживленным. Мне все еще страшно от ее спокойствия.

С того мгновения я терзался стыдом, мне хотелось упасть перед Фаустиной на колени. Я не мог дождаться захода солнца. И пошел на скалы в полном сознании своей вины; меня обуревало предчувствие, что, если все обернется хорошо, я устрою мелодраматическую сцену со слезными жалобами и мольбами. Но я ошибся. То, что происходит, – необъяснимо. На холме никого нет.

* * *

Увидев, что на холме нет ни души, я испугался: это могло означать, что мне расставили ловушку. Осторожно, по временам прячась и выжидая, я обошел весь музей. Но достаточно было бросить взгляд на мебель и стены, словно подернутые забвением, чтобы убедиться: людей здесь нет. Даже более того, люди здесь давно уже не живут. После почти двадцатидневного отсутствия трудно утверждать, что все предметы в доме со множеством комнат находятся именно там, где они были в момент твоего ухода; и все же я знаю – для меня это очевидно, – пятнадцать человек гостей и еще столько же прислуги не сдвинули с места ни одного стула, ни одной лампы или если что-то и сдвинули, то затем опять расставили все в том же порядке. Я осмотрел кухню, прачечную, увидел еду, которую оставил двадцать дней назад, белье (украденное из шкафа в музее), которое двадцать дней назад повесил сушиться; еда протухла, белье высохло, но их никто не касался.

Я принялся кричать на весь дом: «Фаустина! Фаустина!» Ответа не было.

Теперь я пытаюсь объяснить случившееся, сопоставляя два факта, вернее, факт и воспоминание. В последнее время я пробовал новые корни. Кажется, в Мексике индейцам известно питье, настой из корней (это и есть воспоминание – или наоборот, нечто полузабытое), отведав который, человек бредит в течение нескольких суток. Вывод (относительно пребывания на острове Фаустины и ее друзей) логически приемлем, однако лишь играя с собой, я мог бы принять его всерьез. Я и впрямь будто играю: только что я потерял Фаустину, а между тем рассматриваю эти проблемы с точки зрения какого-то гипотетического наблюдателя, какой-то третьей стороны.

Но тут же, ничему не веря, я вспомнил о своем положении беглеца, о могуществе правосудия. А вдруг это лишь чересчур хитрая тактика? Мне нельзя впадать в уныние, нельзя расхолаживаться, расслабляться – ведь может грозить катастрофа.

Я осмотрел часовню, подвалы. Перед сном решил обследовать весь остров. Поднялся на скалы, по травянистым склонам холма спустился на берег, даже забрался в топи (из чрезмерной осторожности). В конце концов пришлось признать, что назойливых гостей здесь нет.

Я вернулся в музей почти ночью. Мне было не по себе. Хотелось яркого света. Я перепробовал много выключателей – свет не горел. Очевидно, это подтверждает мою теорию о том, что мотор приводится в действие морскими приливами (через эту гидравлическую мельницу или вал, который находится в нижней части острова). Гости растратили всю энергию. После двух высоких приливов последовал период длительного затишья. Он окончился сегодня к вечеру, когда я входил в музей. Пришлось закрыть все окна и двери: казалось, ветер и море разнесут, разрушат остров.

В первом подвале, среди огромных, мерцавших в полумраке моторов, я почувствовал, что больше не выдержу. Уже ни к чему собирать силы, нужные для самоубийства, ведь с исчезновением Фаустины я не могу даже ощутить анахронического удовлетворения от собственной смерти.

Просто так, чтобы оправдать свой спуск в подвал, я попытался привести в действие генератор. После слабых щелчков в доме вновь воцарялось спокойствие, а снаружи бушевала буря, колотя ветвями кедра по толстому стеклу.

Не помню, как я вышел. Поднявшись наверх, услышал стук мотора; постепенно свет залил весь дом, и я оказался перед двумя мужчинами: один был в белом, другой в зеленом (повар и слуга). Кто-то из них спросил (по-испански):

– Вы можете объяснить, почему он выбрал это место на краю света?

– Наверное, он знает почему (тоже по-испански).

Я жадно вслушивался. Передо мной были другие люди. Новые привидения (порождения моего мозга, измученного лишениями, ядами и жарой, или этого адского острова) были иберийцами, и из их слов я заключил, что Фаустина не вернулась.

Они продолжали спокойно разговаривать, словно не слышали моих шагов, словно меня здесь не было:

– Не отрицаю, но как это вздумалось Морелю?..

Их прервал подбежавший человек – судя по всему, рассерженный до крайности:

– Сколько можно? Еда готова уже час назад.

Он пристально посмотрел на них (так пристально, что я спросил себя – не борется ли он с искушением взглянуть на меня) и убежал, кипя от злости. Повар поспешил за ним, а слуга бросился в противоположную сторону.

Я успокаивал себя, но никак не мог унять дрожь. Прозвучал гонг. Моя жизнь подошла к такой черте, когда дрогнули бы и герои. Думаю, любого бы сейчас охватило смятение. Мне становилось все страшнее. К счастью, это длилось недолго. Я вспомнил про гонг. Много раз я видел его в столовой. Мне хотелось убежать. Но понемногу я приходил в себя. Собственно, бежать невозможно. Буря, лодка, ночь… Даже если буря бы утихла, выйти в море в такую безлунную ночь – настоящее безумие. Кроме того, лодка долго не продержалась бы на воде… А нижняя часть острова наверняка затоплена. Далеко мне не убежать. Лучше послушать, последить за этими людьми, посмотреть, что будет.

Оглянувшись по сторонам, я спрятался, улыбаясь своей догадливости, в маленьком закутке под лестницей. Это (позже понял я) было очень глупо. Если бы меня стали искать, туда заглянули бы в первую очередь. Я ждал, ни о чем не думая, очень спокойный, но все еще растерянный.

Передо мной возникли два вопроса.

Как они прибыли на остров? В такую бурю ни один капитан не решился бы подойти к берегу, а предположить, что людей переправили сюда на лодках, – нелепо.

Когда они прибыли? Ужин был готов уже давно, но когда я спустился в подвал четверть часа назад, на острове никого не было.

Они упомянули Мореля. Значит, речь шла о возвращении тех же людей. И возможно, подумал я (сердце мое заколотилось), что я опять увижу Фаустину.

* * *

Я выглянул из-под лестницы, полагая, что меня мгновенно схватят, и все разом объяснится.

За дверью никого не было.

Поднявшись наверх, я прошел антресолями, ступил на один из четырех балконов, просунул голову между темными листьями и глиняным божеством и глянул вниз, в столовую.

За столом сидело более десятка человек. Мне почему-то подумалось, что это новозеландские или австралийские туристы; казалось, они расположились здесь прочно и не собираются уезжать.

Хорошо помню, как я оглядел всех собравшихся, прикинул, не туристы ли они, решил, что они не похожи на прежних, и только тогда вспомнил о Фаустине. Поискал ее глазами и сразу нашел. Меня приятно удивило, что ее соседом был не бородач; я тут же обрадовался: значит, его нет (и, еще не поверив этому, незамедлительно обнаружил его напротив Фаустины).

Шла ленивая беседа. Морель завел разговор о бессмертии. Говорили о путешествиях, о праздниках, о системах (питания). Фаустина и белокурая девушка обсудили тему лекарств. Алек – тщательно причесанный молодой человек восточного типа, с зелеными глазами – попробовал рассказать о своей торговле шерстью, но этим никто не заинтересовался, а он не настаивал. Морель принялся с энтузиазмом планировать, как построит на острове футбольное поле или теннисный корт.

Теперь я смог получше разглядеть обитателей музея. Слева от Фаустины сидела женщина – Дора? – со светлыми волосами, уложенными мелкими волнами; она постоянно улыбалась, крупная ее голова была наклонена вперед, как у норовистой кобылки. По другую руку от Фаустины сидел смуглый молодой человек с живыми глазами, он хмурился, сдвигая густые брови. Дальше – высокая плоскогрудая девушка с брезгливым выражением лица; в глаза бросались ее чрезвычайно длинные руки. Эту девушку звали Ирен. Дальше та, что сказала «сейчас не время для историй о привидениях» на сумеречном лугу, когда я поднялся на холм. Других я не помню.

Маленьким я рассматривал книги с картинками и играл в открытия: чем дольше смотришь на картинку, тем больше находишь в ней новых предметов, и так без конца. Какое-то время я раздосадованно глядел на панели Фудзиты с изображениями женщин, тигров или кошек.

Сотрапезники перешли в холл. Осторожно, замирая от страха – сколько у меня врагов в гостиной, в подвале (слуги), – я спустился по узкой лестнице к двери, скрытой ширмами. Неподалеку я увидел девушку по имени Ирен, сидевшую с вязанием в руках возле алебастрового светильника, она беседовала с другой женщиной; я поискал глазами остальных и, рискованно высунувшись, увидел Мореля – вместе с пятью гостями он играл в карты; женщина, сидевшая спиной ко мне, была Фаустина; под небольшим столиком ноги игравших теснились почти впритык, и я провел несколько минут – а может, и довольно долго, – забыв обо всем на свете и пытаясь разглядеть, соприкасаются ли ноги Мореля и Фаустины. Затем это малопочтенное занятие сменилось ужасом: на меня уставился краснолицый слуга с круглыми глазами; он вошел в гостиную. Я услышал шаги и бросился прочь, притаился между двумя рядами алебастровых колонн в круглом зале, над аквариумом. Под моими ногами плавали точно такие же рыбы, каких я выудил дохлыми сразу по приезде.

Уже ничего не боясь, я подошел к двери. Фаустина, Дора – ее соседка по столу – и Алек поднимались по лестнице. Фаустина двигалась с заученной медлительностью. Ради этого узкого тела, слишком длинных ног, бессмысленной чувственности я рисковал покоем, вселенной, воспоминаниями, переживаниями, обретенным богатством – сведениями о нраве приливов и нескольких безобидных корнях.

Я последовал за ними. Внезапно они вошли в одну из комнат. Дверь напротив была приоткрыта, за ней оказалась пустая спальня, где горел свет. Я осторожно вошел. Конечно, кто-то, выходя, забыл повернуть выключатель. Вид постели и туалетного столика, отсутствие книг, одежды, малейшего беспорядка доказывали, что здесь никто не живет.

Когда прочие обитатели музея отправились по своим комнатам, я забеспокоился. Услышав шаги на лестнице, захотел потушить свет, но безуспешно: выключатель заело. Я не настаивал. Если бы в пустой комнате вдруг погас свет, это, пожалуй, привлекло бы чье-нибудь внимание.

Не будь этого выключателя, я, наверное, улегся бы спать. Меня клонило в сон, и этому способствовали усталость, гаснувшие одна за другой полоски света под дверьми, успокоенность оттого, что большеголовая женщина все еще была в комнате Фаустины. Я подумал, что если кто-то пойдет по коридору, он непременно заглянет ко мне, чтобы потушить свет (остальная часть музея была уже погружена в темноту). Это, наверное, неизбежно, но не слишком опасно. Убедившись, что выключатель испорчен, человек сразу же уйдет, чтобы не мешать другим. Мне было бы достаточно только ненадолго притаиться.

Пока я размышлял, в дверях показалась Дора. Глаза ее скользнули по мне. Она ушла, так и не попробовав потушить свет.

Я похолодел. Решив выйти отсюда, я мысленно представил себе весь дом – где бы спрятаться понадежнее? Не хотелось оставлять эту комнату, из которой я мог следить за дверью Фаустины. Я уселся на кровать и заснул. Во сне я увидел Фаустину. Она вошла в комнату. Постояла совсем рядом. Я проснулся. Свет был потушен. Не шевелясь, стараясь не дышать, я пытался привыкнуть к темноте, но испуг не проходил.

Встав с постели, я вышел в коридор, прислушался к тишине, наступившей вслед за бурей; ее ничто не нарушало.

Я тихо двинулся по коридору, ожидая, что вот-вот откроется какая-нибудь дверь и меня схватят сильные руки, я услышу безжалостный, насмешливый голос. Странный мир, в котором я так тревожно жил последние дни, мои предположения, мое томление, Фаустина – все это был лишь скользкий путь, ведущий к тюрьме, к эшафоту. В темноте я медленно спустился по лестнице. Подошел к одной из дверей, попробовал ее открыть – она была заперта; я даже не смог повернуть ручку (мне встречались такие дверные замки, которые не дают ручке опуститься; но мне непонятна и конструкция окон: задвижки не стронуть с места, а иных запоров нет). Я убеждался, что выйти невозможно, нервничал все больше (и от бессилия, и от темноты) и был не в силах справиться даже с внутренними дверьми. На лестнице для прислуги послышались шаги. Я заторопился и не сумел выйти из холла. Бесшумно, держась вдоль стены, я дошел до одного из алебастровых светильников и с большим трудом, рискуя упасть, забрался внутрь огромной чаши.

Долгое время я беспокойно ворочался между скользкой поверхностью колпака и хрупкой лампочкой. Я спрашивал себя, осталась ли Фаустина наедине с Алеком, ушел ли кто-нибудь из них вместе с Дорой, или раньше Доры, или позже.

Утром меня разбудили голоса (я был слишком слаб и затуманен сном, чтобы вслушаться в разговор). Потом все затихло.

Хотелось выбраться из музея. Я начал приподниматься, боясь поскользнуться и разбить огромную лампочку, боясь, что кто-нибудь снаружи увидит мою голову. Наконец с неимоверными усилиями я спустился на пол. Чтобы немного успокоиться, спрятался за шторами. От слабости я не мог отодвинуть их, они казались твердыми и тяжелыми, точно складки каменного покрывала на могильном памятнике. Перед глазами, мучительно дразня, возникли пышные булочки и другая еда, существующая в цивилизованном мире; наверняка в буфетной ее предостаточно. Порой я словно терял сознание, в иные минуты мне хотелось смеяться. Наконец я смело двинулся в прихожую, к лестнице. Дверь была открыта. Кругом никого. Я прошел в буфетную, восхищаясь собственной смелостью. Послышались шаги. Я попытался открыть наружную дверь и опять схватился за одну из этих неподвижных ручек. Кто-то спускался по лестнице для прислуги. Я бросился к главному входу. Сквозь открытую дверь я увидел край плетеного стула и чьи-то скрещенные ноги. Я снова вернулся к лестнице, там тоже слышались шаги. В столовой уже были люди. Я вбежал в холл, заметил раскрытое окно и почти одновременно – Ирен и ту женщину, что говорила о привидениях, а затем и молодого человека с густыми бровями; он шел ко мне с открытой книгой в руках и декламировал французские стихи. Я остановился, потом, напрягшись, проскользнул между ними, чуть их не задев, выпрыгнул в окно и, преодолевая боль в ногах (до газона не меньше трех метров), помчался вниз по склону, то и дело спотыкаясь и падая; назад я не глядел.

Я приготовил себе немного еды. Жадно набросился на нее, но аппетит быстро пропал.

Сейчас у меня почти ничего не болит. Я спокоен. Думаю, хотя это и невероятно, что в музее меня не заметили. Прошел целый день, а за мной никто не явился. Прямо страшно поверить в такую удачу.

У меня есть факт, который поможет читателям определить время второго появления пришельцев: на следующий день на небе засияли два солнца и две луны. Конечно, то могло быть явлением сугубо местным, однако более вероятно, что этот мираж вызван особым состоянием луны, солнца, моря и воздуха и, наверное, виден повсюду; виден и в Рабауле. Я заметил, что второе солнце – очевидно, отражение первого – сияет еще свирепее и, похоже, с позавчерашнего и до вчерашнего дня температура стремительно поднялась. Кажется, будто новое солнце превратило весну в иссушающее лето. Ночи очень светлы: в воздухе словно разливается отсвет северного сияния. Но я предполагаю, что две луны и два солнца не представляют большого интереса, без сомнения, о них уже знают повсюду – люди или видели их собственными глазами, или прочитали сообщения более полные и научно обоснованные. Я упоминаю о них не оттого, что считаю явление любопытным или поэтичным, а просто затем, чтобы мои читатели, получающие газеты и отмечающие дни рождения, смогли бы датировать эти страницы.

Две луны светят с небес впервые. Но два солнца уже известны. О них рассказывает Цицерон в труде «De Natura Deorum» [13]: «Tum sole, quod, ut e patre audivi, Tuditano et Aquilio consulibus evenerat» [14].

Думаю, что процитировал точно [15]. Учитель Лобре в колледже «Миранда» заставил нас выучить наизусть первые пять страниц второй книги и последние три страницы третьей. Больше я ничего не знаю из этого сочинения.

За мной никто не явился. Иногда я вижу пришельцев наверху холма. Быть может, из-за какого-то душевного несовершенства (и туч комаров) я начал тосковать по вчерашнему вечеру, когда жил без надежды на встречу с Фаустиной, а не в этой печали; я скучаю по тому мигу, когда вновь почувствовал себя хозяином безлюдного музея, властителем одиночества.

Теперь я вспомнил, о чем думал позапрошлым вечером в ярко освещенной комнате. Я думал о природе пришельцев, об отношениях, связавших меня с ними.

Я попытался выдвинуть несколько объяснений.

Быть может, я заразился этой пресловутой чумой, она влияет на воображение: я представляю себе людей, музыку, Фаустину, а тело мое тем временем покрывается страшными язвами, предвестниками смерти, которые я не вижу, потому что мой мозг затуманен.

Быть может, вредный воздух низины и нехватка питания сделали меня невидимым. Пришельцы просто смотрят сквозь меня (или их умение владеть собой превосходит все границы; втайне, радуясь собственной решимости, я отмел всякие предположения об ухищренном спектакле, разыгранном ради моей поимки). Возражение: птицы, ящерицы, крысы, комары прекрасно меня видят.

Мне подумалось также (впрочем, я и сам не очень в это верю), что пришельцы – существа иной природы, с другой планеты, с глазами, которые не служат для зрения, с ушами, не созданными для слуха. Я вспомнил, что они разговаривают на правильном французском, и развил свою нелепую теорию дальше: может быть, французский язык существует параллельно в обоих мирах, но используется в различных целях.

Четвертая гипотеза возникла из-за моего пристрастия рассказывать сны. Прошлой ночью мне приснилось вот что.

Я в сумасшедшем доме. Туда отвезли меня родные после долгой беседы с врачом (или с судьей?). Морель был там директором. В какие-то мгновения я знал, что нахожусь на острове, в другие верил, что я среди умалишенных; потом я сам был директором этого заведения.

Вовсе не обязательно, впрочем, принимать сон за явь, а явь – за безумие.

Пятая гипотеза: пришельцы – компания умерших друзей, я – странник на манер Данте или Сведенборга [16], а может, тоже мертвец, только иной касты, в иной миг своей метаморфозы; этот остров – чистилище или небо для тех мертвецов (значит, должны быть и другие небеса – если бы существовало одно на всех и нас снова ждали бы там прелестная супруга и ее литературные среды, многие давно бы перестали умирать).

Теперь я понимаю, почему на страницах романов возникают плаксивые, стенающие привидения. Мертвые продолжают пребывать среди живых. Им трудно изменить свои привычки, отказаться от сигар, от славы сердцееда. Мне делается страшно от мысли (подумал я, словно глядя на себя со стороны), что я невидим; страшно, что Фаустина, такая близкая, живет на другой планете (имя Фаустины повергло меня в печаль); но скорее всего я мертв, я пребываю в ином измерении (и увижу Фаустину, увижу, как она уезжает, не замечая меня, и мои жесты, мольбы, атаки – все будет впустую); словом, каждый из вариантов сулит крах надежд.

Увлеченно размышлял я на эти темы. Собрал доказательства того, что мои отношения с пришельцами – отношения между существами разных миров. На этом острове могла произойти катастрофа, которую не успели заметить здешние мертвецы (я и населявшие его животные), затем появились пришельцы.

Значит, я мертвец! Меня несказанно обрадовала эта остроумная мысль (обрадовала тщеславно, как удачная литературная находка).

Я вновь оглянулся на свою жизнь. Безрадостное детство, игры на Пасео-дель-Параисо; дни, предшествовавшие моему аресту – такие чужие, словно их прожил не я; долгие скитания; месяцы, проведенные на этом острове. Смерти дважды представлялся случай оборвать мою жизнь. Сначала – в дни перед приходом полиции в розовый зловонный пансион на Оэсте, 11, против «Пасторы», в мою душную комнату (тогда процесс проходил бы уже перед лицом верховного судии, а бегство и странствия превратились бы в путь на небо, в ад или в чистилище, в зависимости от его решения). Был у смерти и второй шанс – когда я плыл в лодке. Солнце разламывало мне череп, и хотя я доплыл, в помешательство я впал, наверное, намного раньше. Мало что помню я об этих днях, за исключением дьявольского, ослепительного сияния, качки, плеска воды и мук, превосходивших человеческие силы.

Я так долго думал об этом, что все мне слегка наскучило, потому я продолжал рассуждать уже менее логично: я не был мертв, пока не появились пришельцы, в одиночестве нельзя быть мертвецом. Чтобы воскреснуть, надо уничтожить свидетелей. Это будет просто. Я не существую, и они не заподозрят, что их уже нет.

Думал я и о другом, строя планы, как овладеть Фаустиной: невероятное, мгновенное, словно приснившееся насилие будет иметь значение только для меня.

Такие пустые, ничего не объяснявшие объяснения приходили мне на ум в особо тревожные минуты. Человек не выносит долгого напряжения – так же, как удовольствие длится лишь один миг.

Это ад. Сияние двух солнц нестерпимо. Мне нехорошо. Я съел какие-то клубни, похожие на репу, сплошные волокна.

Солнца пылали, стоя одно выше другого, и вдруг (наверное, я все время смотрел на море) я увидел судно – оно покачивалось среди рифов очень близко от берега. Казалось, я спал (под этим двойным солнцем даже мухи как сонные) и внезапно проснулся, через несколько секунд или несколько часов, не заметив ни того, ни другого. Это был белый грузовой пароход с высоченной желтой трубой (как у пароходов компаний «Ройэл мейл» и «Пасифик лайн»). Вот мой конец, возмущенно подумал я. Ясно, они приехали, чтобы изучить остров. Пароход дал три гудка. Пришельцы высыпали на обрыв. Некоторые женщины махали платками.

Море было неподвижно. С парохода спустили лодку. Почти час не могли запустить мотор. На остров высадился моряк в офицерской форме, должно быть, капитан. Остальные вернулись на борт.

Капитан взошел на холм. Меня охватило неудержимое любопытство, и, несмотря на боли, несмотря на съеденные клубни, камнем лежащие в желудке, я поднялся с другой стороны. Капитан почтительно приветствовал островитян. Его спросили, как прошло путешествие, все ли он достал в Рабауле. Я стоял за статуей умирающего феникса, не боясь, что меня увидят (похоже, прятаться бесполезно). Морель подвел моряка к скамье. Они сели и заговорили.

Я уже понял, что это за судно. Оно принадлежит гостям или Морелю и пришло, чтобы их забрать.

«У меня есть три возможности, – подумал я. – Овладеть ею силой, проникнуть на борт, дать ей уехать».

Если я овладею Фаустиной, ее будут искать и рано или поздно найдут. Неужели на всем острове нет места, где бы ее спрятать? Я помню, что, заставляя себя думать, морщил лицо, как от боли.

Еще можно вывести ее из комнаты вскоре после полуночи и уплыть на веслах – в той же лодке, на которой я приплыл из Рабаула. Но куда? Повторится ли чудо, удастся ли нам доплыть? Как мне ориентироваться? Пуститься по морю наугад вместе с Фаустиной – стоит ли это долгих лишений, которые придется вытерпеть в лодке посреди океана? А может, и коротких – вполне вероятно, что, отплыв совсем недалеко, мы пойдем ко дну.

Если мне удастся проникнуть на пароход, меня найдут. Конечно, я заговорю, буду просить, чтобы позвали Фаустину или Мореля, объясню им мое положение. И может быть – если моя история покажется им подозрительной, – я еще успею убить себя или сделать так, чтобы меня убили, прежде чем мы придем в первый порт, где есть тюрьма.

«Надо на что-то решиться», – подумал я.

Высокий плотный человек с женственными манерами – на его плохо выбритом красном лице торчала черная щетина – подошел к Морелю и сказал:

– Уже поздно. Надо успеть все подготовить.

– Минутку, – ответил Морель.

Капитан встал, Морель, выпрямившись, торопливо договаривал что-то, потом тоже поднялся, хлопнул капитана по спине и, повернувшись к высокому – капитан тем временем взял под козырек, – сказал:

– Пошли?

Высокий, улыбнувшись, взглянул на черноволосого молодого человека с густыми бровями и повторил:

– Пошли?

Молодой человек кивнул.

Втроем они поспешили к музею, не обращая внимания на дам. Капитан подошел к женщинам, вежливо улыбаясь, и все медленно последовали за тремя мужчинами.

Я не знал, что делать. Сцена, хоть и нелепая, встревожила меня. К чему им надо готовиться? Но хватит волнений. Пусть они уплывают отсюда вместе с Фаустиной; все равно я буду пребывать в бездействии, слегка огорченный, но уже ничего не опасаясь.

К счастью, время отъезда еще не настало. Вдалеке мелькнули бородка и тощие ноги Мореля. Фаустина, Дора и женщина, говорившая о привидениях, Алек и трое мужчин, бывших здесь чуть раньше, в купальных костюмах спускались к бассейну. Я приблизился, перебегая от куста к кусту. Женщины, семеня, со смехом трусили вниз, мужчины прыгали и растирались, словно затем, чтобы согреться – это необъяснимо сейчас, когда светят два солнца. Я предвидел, что они будут разочарованы, глянув в бассейн. С тех пор, как я не меняю воду, он непригоден для купания (по крайней мере нормальных людей): вода в нем зеленая, тусклая, в пене, покрыта листьями водяных растений, чудовищно разросшихся за эти дни; там плавают мертвые птицы и наверняка – живые лягушки и змеи.

Полуобнаженная, Фаустина безмерно хороша. Она шумно и чуть глуповато радуется, подобно всем, кто купается на людях. Фаустина первая нырнула в бассейн. Я слышал, как купальщики плещутся и смеются.

Сначала вышли Дора и женщина постарше. Пожилая дама взмахнула рукой и сосчитала:

– Раз, два, три.

Должно быть, все пустились наперегонки. Мужчины вернулись, тяжело дыша. Фаустина еще оставалась в бассейне.

Тем временем моряки высадились на берег и пошли осматривать остров. Я спрятался среди пальм.

Расскажу по порядку обо всем, что я видел и слышал вчера вечером и сегодня утром, – о событиях немыслимых, невероятных; наверное, чтобы выдумать их, судьбе пришлось немало потрудиться… Кажется, в действительности происходило совсем не то, что было описано на предыдущих страницах; кажется, мое положение иное, чем я думал.

Когда купальщики пошли переодеваться, я решил наблюдать за ними день и ночь. Однако вскоре убедил себя, что это ни к чему.

Я уже уходил, и тут появился черноволосый молодой человек с густыми бровями. Мгновение спустя я заметил Мореля: он следил за молодым человеком, осторожно выглядывая из окна. Затем спустился по лестнице. Я был недалеко и слышал их разговор.

– Мне не хотелось говорить, пока здесь были люди. Я хочу вам кое-что открыть – вам и еще немногим.

– Пожалуйста.

– Не здесь, – сказал Морель, недоверчиво озираясь на деревья. – Сегодня вечером. Когда все уйдут, останьтесь.

– Чтобы клевать носом?

– Так даже лучше. Чем позже, тем лучше. Но главное, будьте осторожны. Я не хочу, чтобы все стало известно женщинам. От истерик у меня самого начинается истерика. Прощайте.

Он почти бегом пустился к дому. Перед тем, как войти, оглянулся. Молодой человек пошел следом, но Морель замахал руками, останавливая его. Тогда он изменил направление и стал расхаживать взад и вперед, положив руки в карманы и небрежно насвистывая.

Я попытался обдумать то, что видел, но без особой охоты. Мне было тревожно.

Прошло примерно четверть часа.

Другой бородач, седой, толстый, которого я здесь еще не упоминал, вышел на лестницу, огляделся, посмотрел вдаль. Спустившись по лестнице, он застыл перед домом, похоже, чем-то напуганный.

Морель вернулся, подошел к нему, они недолго поговорили. Я сумел расслышать лишь несколько слов:

– … если бы я сказал вам, что все ваши действия и слова записываются?

– Мне было бы все равно.

Я спросил себя, не обнаружили ли они мой дневник, и понял, что надо держаться настороже, победить искушение отдохнуть, отвлечься. Меня не должны застичь врасплох.

Толстяк опять остался один, видно было, что он растерян. Морель появился с Алеком (молодым человеком восточного типа, с зелеными глазами). Они удалились втроем.

Из музея вышли мужчины, слуги вынесли плетеные стулья, расставили их в тени хлебного дерева, большого и больного (я видел отдельные, не такие большие, экземпляры в старой усадьбе, в Лос-Текес). Дамы расселись на стульях, мужчины устроились на траве. Я припомнил вечера на родине.

Фаустина направилась к скалам. Меня уже сердит, как люблю я эту женщину (и смешит: ведь мы ни разу не разговаривали). Она была в теннисном костюме, с фиолетовым платком на голове. Как буду я вспоминать этот платок, когда она уедет!

Мне захотелось предложить себя в спутники, поднести ей сумку или плед. Я шел за ней, держась поодаль, видел, как она уронила сумку на камень, расстелила плед, села и замерла, глядя на море или на вечернее небо, передавая им свой покой.

Мне представлялась последняя возможность попытать счастья. Я мог броситься на колени, признаться в своей любви, признаться во всем. Но я передумал. Это показалось неуместным. Конечно, женщины принимают с полной естественностью любой знак внимания. Но пусть уж лучше все разъяснится само собой. Всегда подозрительным кажется незнакомец, который вдруг, ни с того ни с сего, принимается рассказывать нам свою жизнь, говорит, что сидел в тюрьме, осужден на пожизненное заключение и что мы – смысл его жизни. Мы боимся, что все это – лишь уловка, чтобы продать нам узорную ручку, на которой выгравировано: «Боливар. 1783–1830», или бутылку с корабликом внутри. Другой способ – заговорить с ней, глядя на море, точно задумчивый и неопасный сумасшедший; обсудить тему двух солнц, отметить нашу общую любовь к закатам; немного подождать ее вопросов; в любом случае упомянуть, что я писатель и мне всегда хотелось жить на безлюдном острове; признаться, как рассердил меня их приезд; рассказать, что пришлось перебраться в сырую часть острова (это позволит занимательно описать низину и связанные с ней бедствия), и так подойти к самому главному: теперь я боюсь, что все уедут и сумерки перестанут приносить мне уже привычную радость – свидание с нею.

Фаустина поднялась. Я разволновался (она точно услышала мои мысли). Женщина пошла за книгой, которая наполовину выглядывала из сумки, лежавшей в стороне, метрах в пяти. Потом вернулась, села. Открыла книгу, положила руку на страницу и словно задремала, любуясь закатом.

Когда зашло одно из солнц, Фаустина встала. Я пошел за ней… затем побежал, бросился на колени и почти прокричал:

– Фаустина, я вас люблю.

Я поступил так, решив, что лучше всего поддаться вдохновению, действовать под влиянием минуты. Результат мне неизвестен. Послышались шаги, на меня упала темная тень. Я спрятался за пальмой. В ушах так стучало, что я почти ничего не слышал.

Морель сказал, что должен поговорить с ней. Фаустина ответила:

– Хорошо, идемте в музей. (Это я расслышал ясно.)

Они заспорили.

– Я хочу воспользоваться случаем, – возражал Морель, – сейчас, пока мы вдали от музея, вдали от взглядов наших друзей.

Я услышал также слова «предупредить тебя», «ты не такая, как все», «ты умеешь владеть собой».

Могу подтвердить, что Фаустина наотрез отказалась остаться. Морель смирился.

– Сегодня вечером, когда все уйдут, будь добра подождать.

Они шли между рядом пальм и стеной музея. Морель говорил, не переставая, и часто жестикулировал. Раз, взмахнув рукой, он взял Фаустину под локоть. Дальше они шли молча.

Увидев, как они исчезли в дверях музея, я подумал, что надо приготовить себе поесть: ночью я должен быть в форме, чтобы следить за происходящим.

Звуки «Чая вдвоем» и «Валенсии» разносились по острову до рассвета. Несмотря на свои намерения, я поел мало. Не было сил смотреть на танцующих и в то же время перебирать и пробовать тягучие листья, корни, отдающие землей, клубни, похожие на мотки толстых и твердых нитей; я решил пойти в музей и поискать хлеб и другие настоящие продукты.

Я вошел в полночь через черный ход. В буфетной, в чулане – повсюду были слуги. Ну что же, я спрячусь и подожду, пока все разойдутся по комнатам. И тогда я, быть может, услышу, что откроет Морель Фаустине, густобровому молодому человеку, толстяку, зеленоглазому Алеку. Потом стяну что-нибудь из съестного и поищу способ выйти.

В сущности, заявление Мореля меня особенно не интересовало. Я страдал оттого, что у берега стоял пароход, что отъезд Фаустины близок.

Проходя через холл, я увидел призрак трактата Белидора – книги, которую унес с собой две недели назад: она лежала на том же столике зеленого мрамора, на том же краю зеленого мраморного столика. Я ощупал карман, вытащил книгу, сравнил: то были не два экземпляра одной книги, а один и тот же экземпляр, повторенный дважды; синие чернила слегка расплылись, обволакивая облаком слово Perse, в нижнем наружном углу была косая царапина… Речь идет о внешнем сходстве. Я не мог даже дотронуться до книги, лежавшей на столе, и поспешно спрятался, чтобы меня не обнаружили (сначала несколько женщин, потом Морель). Проскользнув через залу с аквариумом, я притаился в зеленой комнате, за ширмой (она была сложена домиком). Сквозь щель ширмы мне была видна зала с аквариумом. Морель отдавал приказания:

– Поставьте сюда стол, а рядом стул.

Другие стулья расставили в несколько рядов перед столом, как в лекционной аудитории.

Было очень поздно, когда в залу потянулись люди. Собрались многие. Слышался шум, удивленные вопросы, кое-кто одобрительно улыбался, но в целом здесь царил усталый покой.

– Присутствовать должны все, – сказал Морель. – Пока все не придут, я не начну.

– Нет Джейн.

– Нет Джейн Грей.

– Только этого не хватало.

– Надо за ней сходить.

– Кто сумеет сейчас вытащить ее из постели?

– Без нее нельзя.

– Она спит.

– Без нее я не начну.

– Я схожу за ней, – сказала Дора.

– Я тебя провожу, – предложил густобровый молодой человек.

Этот разговор я хотел записать дословно. Если теперь он выглядит искусственно, виновата бумага или память. Разговор звучал абсолютно естественно. Глядя на этих людей, слушая их слова, нельзя было ожидать событий магических, отрицающих реальность, которые произошли чуть погодя (хотя все и совершалось над освещенным аквариумом, над хвостатыми, бугристыми рыбами, среди леса черных колонн).

Морель обратился к кому-то, кого я не видел:

– Поищите его везде. Я видел, как он входил сюда, правда, уже давно.

О ком они говорили? Мне подумалось тогда, что очень скоро поведение пришельцев наконец перестанет быть тайной.

– Мы все обошли, – отозвался грубый голос.

– Не важно. Ступайте и найдите его, – ответил Морель.

Похоже, я в ловушке. Меня подмывало выйти, но я сдержался.

Припомнил я и то, что зеркальные комнаты были адом, где совершались чудовищные пытки. Мне стало жарко.

Вернулись Дора и молодой человек вместе с пожилой, явно нетрезвой женщиной (я видел ее у бассейна). Появились и два субъекта, очевидно слуги, предложившие свою помощь; один из них сказал Морелю:

– Это невозможно.

(Я узнал грубый голос, слышанный незадолго до того.)

Дора крикнула Морелю:

– Хейнс спит в комнате Фаустины. Его оттуда не выволочь.

Значит, они говорили о Хейнсе? Я не связал слова Доры с репликами Мореля и мужчин. Кого-то искали, кого-то надо было найти, и я испуганно видел во всем намеки и угрозы. Теперь я думаю, что скорее всего эти люди никогда не обращали на меня внимания… Больше того, теперь я знаю, что они не могут меня искать.

Это правда? Разве человек в своем уме способен поверить в то, что я слышал прошлой ночью, в то, что я, как мне думается, знаю? Посоветовал бы он не видеть во всем хитрые маневры, чтобы меня изловить, поскорее забыть этот кошмар?

А если это маневры – зачем они так сложны? Почему им прямо не схватить меня? Разве не безумие – устраивать такое трудоемкое представление?

Жизнь приучила нас, что все в мире совершается более или менее последовательно, связно. А сейчас действительность предстала передо мной сдвинутой, нереальной. Когда человек пробуждается или умирает, ему не сразу удается отбросить страшные сновидения, жизненные заботы и привычки. Теперь мне трудно будет отказаться от привычки бояться этих людей.

Перед Морелем лежали листки тонкой желтой бумаги с текстом, напечатанным на машинке. Он достал их из плоской деревянной чаши, красовавшейся на столе. Там же было множество писем, приколотых к вырезкам с объявлениями из журналов «Яхтинг» и «Мотор боутинг». В письмах спрашивалось о ценах на старые суда, об условиях продажи, сообщалось, что покупатель хочет приехать и посмотреть их. Некоторые из этих писем я видел.

– Пусть Хейнс спит, – сказал Морель. – Он слишком тяжел, если тащить его сюда, мы никогда не начнем.

Морель уперся руками в стол и взволнованно заговорил:

– Я должен сделать заявление. – Он нервно улыбнулся. – Ничего страшного. Чтобы не допускать неточностей, я решил сначала все написать. Выслушайте меня, пожалуйста.

(Морель принялся читать желтые листки, которые я вкладываю в папку. Сегодня утром, убегая из музея, я заметил их на столе и прихватил с собой [17].)

«Вы должны простить мне эту сцену, поначалу скучную, затем страшную. Мы забудем о ней. Думая о приятной неделе, прожитой здесь, не станем придавать ей особого значения.

Поначалу я хотел ничего вам не говорить. Вам не пришлось бы пережить вполне естественное беспокойство. Я один рассчитал бы за вас все, вплоть до последней минуты, во избежание протестов и бунтов. Но вы мои друзья, вы имеете право знать».

Он замолчал, обводя всех глазами, руки его подрагивали, губы кривились в нервной улыбке; потом он продолжил с новой силой:

«Моя вина состоит в том, что я фотографировал вас без вашего позволения. Конечно, это не просто фотография, это мое последнее изобретение. В фотографии мы будем жить вечно. Представьте себе сцену, на которой полностью воспроизводится наша жизнь в течение семи дней. Мы актеры. Все наши действия записываются».

– Какое бесстыдство! – крикнул черноусый мужчина с торчащими зубами.

– Надеюсь, это шутка, – сказала Дора.

Фаустина не улыбалась. Казалось, она возмущена.

«Я мог бы сказать вам по приезде: мы будем жить для вечности. И, наверное, мы все бы испортили, изо всех сил стараясь непрерывно веселиться. Но я подумал – любая неделя, проведенная нами вместе, будет приятной, если не чувствовать себя обязанными непременно проводить время хорошо. Разве не так?

И вот я дал вам вечную беззаботность.

Разумеется, людские творения несовершенны. Кое-кого из друзей нет с нами. Клод прислал извинения: он работает над гипотезой в форме то ли романа, то ли теологического трактата о несогласии Бога и личности; гипотеза эта, как он считает, принесет ему бессмертие, и он не хочет прерываться. Мадлен уже два года никуда не выезжает, боясь за свое здоровье. Леклерк договорился с Дэвисами поехать во Флориду».

– А бедняга Чарли, конечно… – прибавил он, помолчав.

По тону этих слов, по ударению на слове «бедняга», по торжественному молчанию, по тому, как кое-кто тут же заерзал, двинул стулом, я заключил, что этот Чарли мертв, точнее, умер совсем недавно.

Морель продолжил, словно спеша развеять общую грусть:

– Но он со мной. Если кто-то пожелает увидеть его, я могу показать. То был один из моих первых опытов, увенчавшихся успехом.

Он остановился. Казалось, он заметил, как настроение в зале снова переменилось (сперва слушателям, пребывавшим в приятной скуке, сделалось не по себе, они слегка осуждали его за допущенную бестактность: в шутливой речи вдруг напомнить о мертвеце; теперь они были в недоумении, почти в ужасе).

Морель поспешно вернулся к желтым листкам.

«Уже давно мои мысли были заняты двумя важнейшими предметами – моим изобретением и…» Сейчас между Морелем и аудиторией опять установилась симпатия. «Например, я разрезаю страницы книги, гуляю, набиваю трубку и рисую себе счастливую жизнь с…»

Каждая пауза вызывала бурные аплодисменты.

«Когда я закончил свое изобретение, мне захотелось (сперва это была просто фантазия, потом – захватывающий проект) навечно воплотить в жизнь свою сентиментальную мечту…

Мысль о том, что я наделен высшим даром, и уверенность, что легче заставить женщину полюбить себя, чем создать рай, побудили меня действовать без долгих размышлений. И вот надежды внушить ей любовь остались далеко позади, я уже не пользуюсь ее доверием и дружбой: я лишен точки опоры, у меня нет желания жить.

Следовало выработать тактику. Набросать планы». (Морель изменил тон, как бы извиняясь за излишнюю серьезность своих слов.) «Поначалу я думал или убедить ее приехать сюда вдвоем (но это было невозможно: я не видел ее наедине с тех пор, как признался в своей страсти), или попытаться похитить ее (тогда мы ссорились бы вечно).

Заметьте, на этот раз слово «вечно» – не преувеличение». Морель очень изменил этот абзац. Кажется, он сказал, что подумывал похитить ее, и потом стал шутить.

«Теперь я объясню вам суть моего изобретения».

До сих пор рассказ Мореля был крайне неприятным и беспорядочным. Человек науки, но притом излишне вздорный и суетный, Морель выражается точнее, когда оставляет сантименты и переходит к своим любимым трубам и проводам; от его стиля по-прежнему коробит, речь пересыпана техническими словами, он тщетно пытается использовать некие ораторские приемы, но излагает мысли намного яснее. Пусть читатель судит сам:

«Какова функция радиотелефона? Восполнить – в плане звуковом – чье-то отсутствие: при помощи передатчиков и приемников мы можем из этой комнаты вести разговор с Мадлен, хотя она находится от нас на расстоянии более двадцати тысяч километров, в пригороде Квебека. Того же достигает и телевидение – в плане зрительном. Меняя частоту колебаний, то ускоряя, то замедляя их, можно распространить этот эффект на другие органы чувств – собственно, на все.

С научной точки зрения способы восполнить отсутствие можно было до недавнего времени сгруппировать более или менее так:

В плане оптическом: телевидение, кинематограф, фотография.

В плане звуковом: радиотелефон, патефон, телефон [18].

Заключение.

До недавнего времени наука ограничивалась тем, что помогала слуху и зрению победить время и пространство. Заслуга первой части моих работ состоит в том, что я преодолел инерцию, уже обросшую традициями, и логически, следуя почти параллельным путем, развил рассуждения и уроки тех ученых, которые усовершенствовали мир, подарив ему упомянутые изобретения.

Я хочу подчеркнуть, что глубоко благодарен тем промышленникам – как французским («Сосьете Клюни»), так и швейцарским («Швахтер» в Санкт-Галлене), – которые поняли важность моих исследований и дали мне возможность работать в их закрытых лабораториях.

К моим коллегам я не могу испытывать тех же чувств.

Когда я поехал в Голландию, чтобы переговорить с выдающимся инженером-электриком Яном ван Хёузе – изобретателем примитивного прибора, позволяющего определить, говорит ли человек правду, – я услышал массу ободряющих слов, но за ними стояло подлое недоверие.

С тех пор я работал один.

Я занялся поисками еще не открытых волн и колебаний, созданием приборов, чтобы улавливать их и передавать. Сравнительно легко я нашел способ передачи запахов; гораздо труднее оказалось уловить и передать ощущения тепловые и осязательные в строгом смысле этого слова, тут потребовалась вся моя настойчивость.

Кроме того, надо было усовершенствовать уже существующие средства. Наилучших результатов добились изготовители патефонных пластинок, это делает им честь. Давно можно утверждать, что голос наш не подвластен смерти. Зрительные образы сохраняются, хотя и весьма несовершенно, с помощью фотографии и кинематографа. Эту часть работы я направил на то, чтобы удерживать изображения, получаемые в зеркалах.

Человек, животное или предмет становятся для моих приборов как бы станцией, передающей концерт, который вы слышите по радио. Если вы включите приемник запахов, вы почувствуете аромат веточки жасмина, приколотой к груди Мадлен, хотя и не будете ее видеть. Запустив в действие спектр осязательных ощущений, вы сможете коснуться ее волос, мягких и невидимых, и научиться подобно слепым узнавать мир на ощупь. Но если вы включите всю систему приемников, перед вами предстанет Мадлен, ее образ, воспроизведенный полностью, целиком; вы не должны забывать, что речь идет об образах, извлеченных из зеркал, но к ним добавляются упругость, ощущаемая при касании, вкус, запах, температура – все это абсолютно синхронизировано. Ни один человек не признает, что это образ. И если сейчас мы увидим наши собственные изображения, вы сами мне не поверите. Скорее вы подумаете, что я нанял труппу актеров – невероятных, неправдоподобных двойников.

Это первая часть системы; вторая записывает, третья проецирует. Здесь не нужны экраны или бумага, эти проекции, если можно так сказать, принимаются всем пространством, и не важно, день на дворе или ночь. Чтобы вам стало яснее, я попробую сравнить части системы с телевизионным аппаратом, который показывает нам изображения, пересылаемые с более или менее удаленных передатчиков; с камерой, которая снимает на пленку изображения, переданные телевидением; с кинопроектором.

Я думал скоординировать прием изображений и заснять сцены из нашей жизни: вечер с Фаустиной, наши с вами беседы; так я мог бы составить альбом весьма долговечных и очень четких картин, приятное наследство нашим детям, друзьям и поколениям, которые будут жить иначе.

В сущности, я полагал, что если воспроизведениями предметов станут предметы (как, например, фотография дома – это предмет, представляющий другой предмет), то воспроизведения животных и растений уже не будут животными и растениями. Я был уверен: созданные мною подобия людей не будут осознавать себя (как, скажем, персонажи кинофильма).

Но тут меня постигла неожиданность: после долгой работы, соединив гармонически все данные, я увидел воссозданные личности, они исчезали, если я рассоединял проектор, они жили лишь в прошлом, воспроизводя только отснятые сцены; когда эпизод кончался, он тут же повторялся снова – словно пластинка или фильм, которые, достигнув конца, опять запускаются с самого начала; но любой зритель не отличил бы этих людей от настоящих (кажется, будто они существуют в другом мире, куда заглянул человек из нашего). Если мы признаем, что люди, окружающие нас, обладают сознанием и всем тем, чем мы отличаемся от предметов, то не сможем отказать в этих свойствах существам, созданным моим аппаратом, тут не найдется никаких стоящих, значимых аргументов.

Когда все чувства собраны воедино, возникает душа. Надо лишь подождать. Ты видишь Мадлен, слышишь ее, можешь ощутить вкус ее кожи, ее запах, коснуться ее рукой – значит, перед нами сама Мадлен».

Я уже говорил, что стиль Мореля неприятен, он употребляет много технических слов и тщетно прибегает к ораторским приемам. Вульгарность же целого говорит сама за себя.

«Вам трудно признать существование системы, искусственно, столь механическими способами воспроизводящей жизнь? Вспомните, что из-за несовершенства нашего зрения движения иллюзиониста кажутся нам волшебством.

Чтобы создавать живые изображения, мне нужны живые передатчики. Я не творю жизнь.

Разве нельзя называть жизнью то, что существует на пластинке, то, что возникает, если завести патефон, если повернуть ручку? Можно ли утверждать, будто жизнь всех – точно китайских марионеток – зависит от кнопок, которые нажимают неведомые существа? А сколько раз вы сами задавались мыслью о судьбах человеческих, возвращались к вечным вопросам: куда мы идем? где пребываем – словно пластинки, которые еще никто не слушал, – до тех пор, пока Бог не повелит нам родиться? Разве вы не ощущаете параллели между судьбами людей и изображений?

Гипотеза о том, что у изображений есть душа, очевидно подтверждается воздействием, которое оказывает моя машина на людей, животных и растения, служащие передатчиками. Конечно, к этим результатам я пришел лишь после многих частичных неудач. Помню, я делал первые опыты со служащими фирмы «Швахтер». Без предупреждения я включал приборы и снимал их за работой. Приемник был еще несовершенен: он не сочетал гармонично все данные, в иных случаях изображение, например, не совпадало с осязательными ощущениями; иногда ошибки незаметны для неспециалистов, в других случаях расхождения очень велики».

Стовер спросил Мореля:

– А ты мог бы показать нам эти первые изображения?

– Конечно, если вы попросите, но предупреждаю, среди них есть призраки чуть искаженные, – ответил Морель.

– Прекрасно, – сказала Дора. – Пусть он покажет. Никогда не мешает немного поразвлечься.

– Я хочу их видеть, – продолжал Стовер. – Помню, что в фирме «Швахтер» было несколько необъяснимых смертельных случаев.

– Поздравляю, – сказал Алек, отсалютовав. – Вот вам и первый верующий.

– Да ты что, не слышал, идиот? – сурово отозвался Стовер. – Чарли тоже сфотографировали. Когда Морель был в Санкт-Галлене, среди служащих «Швахтера» начался мор. Я видел снимки в газетах. И я узнаю этих людей.

Морель затрясся и, грозно нахмурившись, вышел из комнаты. Поднялся невероятный шум.

– Вот, пожалуйста! – крикнула Дора. – Ты его обидел. Сходите за ним.

– Как у тебя язык повернулся – сказать такое Морелю.

– Но вы ничего не поняли, – настаивал Стовер.

– Морель – человек нервный. Не знаю, зачем нужно было его оскорблять.

– Вы ничего не поняли! – в ярости закричал Стовер. – Своим аппаратом он снял Чарли, и Чарли мертв; снял служащих фирмы «Швахтер», и там стали загадочным образом умирать люди. Теперь он говорит, что снял нас!

– Но мы живы, – заметила Ирен.

– Себя он тоже снял.

– Да неужто никто не понимает, что это шутка?

– Сам гнев Мореля подтверждает мою правоту. Я никогда не видел, чтобы он сердился.

– И все же Морель поступил с нами нехорошо, – проговорил человек с торчащими зубами. – Он мог бы нас предупредить.

– Я пойду за ним, – сказал Стовер.

– Никуда ты не пойдешь! – крикнула Дора.

– Пойду я, – предложил человек с торчащими зубами. – Я не скажу ему ничего плохого, попрошу прощения от имени всех, пусть продолжит объяснения.

Все столпились вокруг Стовера. Сами взволнованные, они пытались его успокоить.

Вскоре посланец вернулся.

– Он не хочет. Просит его извинить. Я не смог его привести.

Фаустина, Дора и пожилая женщина вышли из комнаты.

Потом в зале остались лишь Алек, человек с торчащими зубами, Стовер и Ирен. Спокойные, серьезные, они, казалось, были заодно. Затем ушли и они.

Я слышал голоса в холле, на лестнице. Погасли огни, дом наполнился бледным светом утра. Я настороженно выжидал. Все было тихо, лампы не горели. Они спят? Или притаились, чтобы меня схватить? Я просидел в засаде уж не помню сколько, весь дрожа; потом решил выйти из убежища (думаю, чтобы услышать собственные шаги, убедиться, что кто-то еще жив); я сам не замечал, что делаю, – именно этого, наверное, и добивались мои предполагаемые преследователи.

Подойдя к столу, я спрятал бумаги в карман. Подумал со страхом, что в этой комнате нет окон, надо пройти через холл. Двигался я чрезвычайно медленно, дом казался мне нескончаемым. Я застыл в дверях холла. Наконец, тихо, осторожно подошел к открытому окну, выпрыгнул и побежал.

Спустившись вниз, в болото, я понял, что встревожен, и стал бранить себя: надо было сбежать в первый же день, не пытаться проникнуть в секреты этих людей.

Теперь, после объяснений Мореля, я был уверен, что все случившееся – происки полиции; непростительно было так долго этого не понимать.

Пускай это и нелепо, но, конечно же, объяснимо. Кто бы безоговорочно поверил человеку, который заявляет: «Я и мои товарищи – призраки, мы лишь новый вид фотографии». В моем случае недоверчивость еще более объяснима: меня обвиняют в преступлении, я приговорен к пожизненному заключению, и вполне возможно, что кто-то все еще занят моей поимкой, сулящей ему повышение по службе.

Но я был очень утомлен и сразу же заснул, строя туманные планы бегства. Прошедший день оказался беспокойным.

Мне приснилась Фаустина. Сон был очень грустным и волнующим. Мы прощались – за ней пришли – она уплывала на пароходе. Потом мы опять оказывались наедине и прощались, как влюбленные. Я плакал во сне и проснулся, охваченный безмерным отчаянием – потому что Фаустины не было со мной – и все же какой-то скорбной радостью – потому что мы любили друг друга открыто, не таясь. Испугавшись, что Фаустина уехала, пока я спал, я быстро вскочил. Пароход уплыл. Печаль моя была беспредельна, я уже решился покончить с собой, как вдруг, подняв глаза, увидел на верху холма Стовера, Дору, а потом и других.

Мне уже ни к чему видеть Фаустину. Я твердо понял: не важно, здесь она или нет.

Значит, все, сказанное Морелем несколько часов назад, – правда (но возможно, он сказал это впервые не несколько часов, а несколько лет назад; он повторял это, потому что речь его записана на вечную пластинку, входит в заснятую неделю).

Теперь эти люди и их непрерывные, повторяющиеся действия вызывали у меня неприязнь, почти отвращение.

Уже много раз появлялись они там, наверху, на холме. Какой невыносимый кошмар – жить на острове, населенном искусственно созданными привидениями; влюбиться в одно из этих изображений – еще хуже, чем влюбиться в призрак (пожалуй, нам всегда хочется, чтобы любимое существо отчасти было призраком).

* * *

Добавляю страницы (из стопки желтых листков), которые Морель не успел зачитать:

«Поскольку мой первый план: привести ее к себе и заснять сцену моего – или нашего – счастья был невыполним, я задумал другой, наверняка более удачный.

Мы открыли этот остров при обстоятельствах, вам известных. Три условия были для меня особенно благоприятны. Первое – приливы. Второе – рифы. Третье – освещенность.

Регулярность лунных приливов и обилие атмосферных гарантируют почти непрерывное действие системы, запускающей мою машину. Рифы – это естественные заграждения, воздвигнутые против непрошеных гостей, проход знает лишь один человек – наш капитан, Макгрегор, и я позаботился, чтобы больше он не подвергался таким опасностям. Яркое, но не слепящее освещение позволяет надеяться, что изображения получатся четкими, с минимальным, незаметным отклонением.

Признаюсь вам, обнаружив столь замечательные свойства, я, не колеблясь, вложил все свои средства в покупку острова и в постройку музея, часовни, бассейна. Нанял грузовой пароход, который вы зовете яхтой, чтобы сделать нашу поездку еще более приятной.

Слово «музей», которым я обозначаю этот дом, осталось с тех пор, когда я работал над проектами, не подозревая, к чему они приведут. Тогда я думал соорудить большие «альбомы», точнее, музеи, семейные и публичные, чтобы сохранять изображения.

Пришло время объявить вам: этот остров, с его постройками, – наш общий маленький рай. Я принял меры предосторожности – материальные и моральные – ради его защиты, полагаю, они будут действенными. Здесь мы останемся навечно, пусть и уедем завтра, – и будем вновь и вновь проживать эту неделю, минуту за минутой, потому что такими сняли нас аппараты; наша жизнь навечно сохранит новизну, ведь в каждую секунду проекции у нас не будет иных воспоминаний, чем в соответствующую секунду съемки, и грядущее, столько раз отступавшее назад, навсегда [19] останется неведомым».

Время от времени они появляются. Вчера на холме я видел Хейнса, два дня назад – Стовера и Ирен, сегодня – Дору и других женщин. Они мешают мне, если я хочу наладить свою жизнь, надо отрешиться от этих образов.

Уничтожить их, разрушить проецирующие аппараты (наверняка они находятся в подвале) или сломать вал – вот о чем я мечтаю чаще всего, но я удерживаю себя, я не желаю обращать внимание на своих товарищей по острову; они достаточно реальны, чтобы стать наваждением.

Однако, полагаю, такая опасность мне не грозит. Я слишком занят своими заботами – как пережить приливы, утолить голод, приготовить еду.

Теперь я пытаюсь устроить себе постоянную постель; если я останусь внизу, это не получится: деревья – сплошная труха, они меня не выдержат. Но пора изменить свою жизнь, ведь большие приливы не дают мне спать, а в другие дни мелкие наводнения будят меня в самые разные часы. Не могу привыкнуть к этому купанию. Сначала я не засыпаю, думая о той минуте, когда вода, грязная и тепловатая, накроет меня и я на миг захлебнусь. Мне хочется, чтобы приливы не застигали меня врасплох, но усталость побеждает, и вот уже вода, точно тяжелое жидкое масло, тихо вливается в гортань. В результате – непреходящее утомление, раздражительность, склонность опускать руки перед любым препятствием.

Я перечитал желтые листки. Нахожу, что делить средства преодоления отсутствия на временные и пространственные приводит к путанице. Может, следовало бы сказать: средства досягаемости и средства досягаемости и удержания. Радиотелефон, телевидение, телефон – это только средства досягаемости; кинематограф, фотография, патефон – архивы в полном смысле этого слова – это средства досягаемости и удержания.

Таким образом, все аппараты, направленные на преодоление отсутствия, – средства досягаемости (до того, как получить снимок или пластинку, надо сделать их, заснять, записать).

Так же нельзя исключать вероятность того, что всякое отсутствие, в конце концов, пространственное… Где-нибудь, там или сям, непременно пребывает образ, прикосновение, голос тех, кто ушел из мира живых (ничто не теряется…).

Значит, есть еще слабая надежда, и ради нее я должен спуститься в подвалы музея и разглядеть машины.

Я подумал о тех, кого уже нет в живых: когда-нибудь охотники за волновыми колебаниями снова восстановят их. Я размечтался: быть может, кое-что удастся и мне самому. Вдруг я изобрету систему для пространственного воссоздания умерших. Скажем, использовать аппарат Мореля, дополнив его устройством, которое не позволяло бы улавливать волны живых передатчиков (конечно, крупных…).

Кто знает, а вдруг зародыш бессмертия таится во всех душах, в разложившихся и живых. Но увы! – недавно умершие так же заплутаются в лесу магнитных волн, как и те, что умерли давно. Чтобы сложить уже несуществующего человека со всеми его элементами, не прихватив ни одного чужого, надо обладать преданностью и терпением Исиды [20], воссоздавшей Осириса.

Уже созданные образы будут появляться бесконечно долго, это гарантировано. Вернее, будет полностью гарантировано в тот день, когда люди поймут: дабы защитить свое место на земле, надо исповедовать мальтузианство и следовать ему на практике.

Прискорбно, что Морель спрятал свое изобретение на этом острове. Хотя возможно, я ошибаюсь, и Морель – знаменитая личность. Если же нет, то, сообщив об этом изобретении, я мог бы добиться награды – незаслуженного прощения. Но пускай даже Морель не обнародовал свои работы – тогда это сделал кто-нибудь из его друзей. В любом случае странно, что никто не говорил о нем, когда я уезжал из Каракаса.

Я преодолел отвращение, которое чувствовал к призракам. Теперь они меня не беспокоят. Я удобно живу в музее, избавившись от приливов. Сплю хорошо, уже отдохнул и опять ощущаю спокойную уверенность, которая позволила мне уйти от преследователей и добраться до острова.

По правде говоря, когда призраки меня касаются, мне становится слегка не по себе (особенно если я отвлекся); это тоже пройдет, и сам факт, что я способен отвлекаться, доказывает: живу я вполне нормально.

Я привык смотреть на Фаустину без эмоций, как на простой предмет. Из любопытства уже дней двадцать я хожу за ней по пятам. Это нетрудно, несмотря на то, что открыть двери – даже не запертые на ключ – невозможно (если они были закрыты, когда снималась сцена, то должны быть закрыты и при проекции). Наверное, двери можно взломать, но я боюсь, что частичная поломка выведет из строя всю систему (хотя это маловероятно).

Фаустина, уходя к себе, закрывает дверь. В одном только случае я не могу войти, не касаясь призраков: когда Фаустину сопровождают Дора и Алек. Потом эти двое быстро исчезают. В первую неделю я остался в коридоре, у закрытой двери, подглядывая в замочную скважину, но там зияла пустота. На следующий раз я решил подсмотреть снаружи и с большим риском пробрался к окну, испуганно цепляясь за шершавые камни, обдирая руки и колени (до земли было метров пять). Но окно прикрыто шторами.

Теперь я переборю себя и войду в комнату вместе с Фаустиной, Дорой и Алеком.

Остальные ночи я провожу возле кровати Фаустины, на полу, на циновке, и умиляюсь, глядя на нее, такую спокойную, – она не подозревает, что мы спим вместе, а это становится привычкой.

Человек в одиночку не может делать машины и запечатлевать образы, ему остается лишь весьма несовершенный способ описывать или рисовать их для других, более удачливых.

Ничего я не обнаружу, просто глядя на эти машины: неведомые, непонятные для меня, они работают, подчиняясь воле Мореля. Завтра я узнаю все наверняка. Сегодня я не мог спуститься в подвал: всю вторую половину дня я добывал себе еду.

Если когда-нибудь изображения исчезнут, не надо предполагать, будто я их уничтожил. Наоборот, с помощью своих записей я рассчитываю их спасти. Им грозит наступление моря и наступление людских полчищ – следствие прироста населения. Больно думать, что им грозит и мое невежество, сберегаемое всей библиотекой, – здесь нет ни одной книги, которая могла бы помочь в научной работе.

Не буду распространяться об опасностях, нависших над островом, над землей, надо всеми людьми, которые забыли о пророчествах Мальтуса; если же говорить о море, то при каждом высоком приливе я боюсь, как бы остров не залило полностью; в рыбацкой таверне, в Рабауле, я слышал, что острова Эллис, или Лагунные – непостоянны, одни исчезают, другие появляются (а я вправду на этом архипелаге? Могу ссылаться лишь на сицилийца и Омбрельери).

Странно – изобретение обмануло своего изобретателя. Я тоже считал, что изображения живые, но наше положение неодинаково: Морель все задумал, он присутствовал при создании своего детища, довел его до конца, а я встретился с аппаратом, когда он был уже готов и действовал.

Эта слепота изобретателя в отношении изобретения восхищает нас, ведет к переоценке критериев… Быть может, я обобщаю, говоря о безднах в душе человеческой, излишне морализирую, осуждая Мореля.

Но я, несомненно, аплодирую его попытке – явно бессознательной – обессмертить человека; он ограничился тем, что сберег чувства и, даже ошибаясь, предсказал правду: человек возникает сам по себе. В этом я вижу справедливость моей старой аксиомы – не надо стараться сохранить живым весь организм.

Рассуждая логически, мы убеждаемся, что Морель не прав. Изображения не живут. И все же, мне кажется, имея этот аппарат, стоит изобрести другой, который позволит определить, думают ли, чувствуют ли эти фигуры (или по крайней мере, есть ли у них мысли и чувства, с которыми они жили во время съемки; конечно, нельзя проверить соотношения с этими мыслями и чувствами их сознания). Аппарат, очень похожий на существующий, будет настроен на мысли и чувства датчика: на любом расстоянии от Фаустины мы узнаем, о чем она думает, что ощущает в плане визуальном, слуховом, осязательном, обонятельном, вкусовом.

А когда-нибудь создадут аппарат еще более совершенный. Все, что думалось и чувствовалось в жизни – или в минуты съемки, – станет как бы алфавитом, при помощи которого изображение будет продолжать все понимать (как мы, с помощью букв алфавита, можем понимать и составлять все слова). Таким образом, жизнь будет хранилищем смерти. Но даже и тогда изображение не оживет: оно не сможет воспринимать ничего существенно нового, оно будет знать лишь то, что думало и чувствовало, или последующие комбинации из пережитых мыслей и чувств.

Тот факт, что для нас нет ничего вне времени и пространства, заставляет предположить: наша жизнь не слишком отличается от посмертного существования, которое можно обрести с помощью этого аппарата.

Когда изобретением займутся умы менее примитивные – не то что Морель, – человек выберет приятное, уединенное место, приедет туда с теми, кого любит больше всех, и будет жить вечно в своем маленьком, отдельном раю. Один и тот же сад, если сцены будут сняты в различные моменты, вместит не один рай, а неисчислимое множество, и люди, населяющие их, будут перемещаться одновременно, не сталкиваясь, ничего не зная друг о друге, почти совпадая в пространстве. К несчастью, то будет легкоранимый рай, ибо образы не смогут видеть людей, а людям, если они не послушаются Мальтуса, когда-нибудь понадобится земля даже самого крошечного райского сада, и они уничтожат его безобидных обитателей или обрекут их на небытие, рассоединив бесполезные машины [21].

Я следил в течение семнадцати дней. Никто, ни один влюбленный, не смог бы заподозрить в чем-то Мореля и Фаустину.

Не думаю, что Морель в своей речи имел в виду ее (хотя она была единственной, кто не смеялся). Но даже признав, что Морель влюблен в Фаустину, как можно утверждать, будто Фаустина тоже влюблена?

Если мы настроены не доверять кому-то, повод всегда найдется. Однажды вечером они гуляют под руку между рядом пальм и стеной музея – что странного в этой прогулке друзей?

Вознамерившись вести слежку под девизом Леонардо «Ostinato rigore» (Упрямая строгость), я выполнил план с доскональностью, делающей мне честь: пренебрегая собственным удобством и приличиями, я придирчиво контролировал как движения их ног под столом, так и их лица, их взгляды.

Один раз вечером в столовой, другой раз в гостиной ноги их соприкасаются. Если признавать умысел, то почему отрицать рассеянность, случай?

Повторяю: ничто не доказывает, что Фаустина любит Мореля. Наверное, подозрения родились из моего эгоизма. Я люблю Фаустину, Фаустина – средоточие моей жизни, и я боюсь, что она влюблена; доказать это должен ход событий. Когда я опасался полицейских преследований, изображения на острове двигались, как шахматные фигуры, разыгрывая партию с тем, чтобы меня поймать.

Морель придет в ярость, если я обнародую его изобретение. Это несомненно, никакие восхваления ничего не изменят. Друзья Мореля сплотятся, движимые общим возмущением (включая Фаустину). Но если она рассердилась на него – ведь она не смеялась вместе со всеми во время речи, – то может стать моей союзницей.

Есть иная гипотеза: Морель умер. В этом случае про его изобретение уже рассказал кто-нибудь из друзей. Если нет, надо предположить коллективную смерть, чуму, кораблекрушение. Все это невероятно, но я по-прежнему не понимаю, отчего, когда я уезжал из Каракаса, об изобретении никто не знал.

Можно объяснить и по-другому: Морелю не поверили, он безумец, или – так я думал поначалу – все они безумны, остров – санаторий для сумасшедших.

Эти гипотезы столь же проблематичны, как эпидемия или кораблекрушение.

Если я приеду в Европу, Америку или Японию, мне придется трудно. Едва я успею прославиться – скорее как шарлатан, чем как изобретатель, – до меня докатятся обвинения Мореля и, вполне вероятно, приказ об аресте из Каракаса. Самым печальным будет то, что в эти беды ввергнет меня изобретение безумца.

Но я должен убедить себя: бежать ни к чему. Жить среди этих образов – счастье. Когда сюда явятся преследователи, они забудут обо мне перед чудом этих недостижимых людей. Я остаюсь.

Если я встречу Фаустину, как она будет смеяться моим рассказам о том, сколько раз говорил я с ее образом, как рыдал перед ним, как был влюблен. Мысли о будущей встрече с ней превращаются в порок, записываю их, чтобы положить им предел, увидеть, что в них нет ничего привлекательного, забыть о них.

Повторяющаяся вечность может показаться страшной стороннему наблюдателю, но она удобна для тех, кто в ней заключен. Свободные от плохих известий и от болезней, они всегда живут словно впервые, не помня о прошлом. Кроме того, из-за режима приливов бывают перерывы, и повторение отнюдь не навязчиво.

Привыкнув видеть повторяющуюся жизнь, я нахожу свою безнадежно случайной. Тщетно пытаться что-то исправить: у меня нет следующего раза, каждый миг единственный, особый, многие теряются по недосмотру. Но для изображений тоже нет следующего раза (все они точно такие же, как первый).

Нашу жизнь можно рассматривать словно неделю, прожитую этими образами, которая повторяется в соседних мирах.

* * *

Не делая уступок собственной слабости, я все же представляю себе волнующее событие: мой приход в дом Фаустины, интерес, с каким она будет слушать мои рассказы, дружбу, которая потом обязательно возникнет между нами. Кто знает, может, на самом деле я иду долгой и трудной дорогой, ведущей меня к Фаустине, туда, где наконец я смогу отдохнуть.

Но где живет Фаустина? Я следил за ней в течение нескольких недель. Она говорит о Канаде. Больше мне ничего не известно. И есть еще один, страшный вопрос: жива ли Фаустина?

Наверное, оттого, что сама мысль кажется мне поэтической и душераздирающей – искать человека, живущего неизвестно где, неизвестно, живущего ли вообще, – Фаустина для меня дороже всего на свете.

Есть ли хоть какая-то возможность уехать отсюда? Лодка сгнила. Деревья гниют. Я не настолько искусен в плотницком деле, чтобы построить лодку из другого дерева (например, из стульев и дверей, я даже не уверен, что смог бы построить ее из стволов). Надо дождаться какого-то судна. Но этого бы мне не хотелось. Мое возвращение тогда уже не будет тайной. Живя здесь, я ни разу не видел судна, кроме парохода Мореля, а это не настоящий пароход, только изображение.

И потом, если я достигну цели, если найду Фаустину, то окажусь в неудобнейшем положении. Надо будет представиться, окружив себя тайной, просить, чтобы она приняла меня наедине, и уже это со стороны незнакомца вызовет недоверие; позже, услышав, что я был свидетелем ее жизни, она решит, будто я ищу какую-то бесчестную выгоду, а узнав, что я приговорен к пожизненному заключению, подумает, что ее страхи подтверждаются.

Раньше мне не приходило в голову, что некое действие может принести удачу или неудачу. Теперь по ночам я повторяю имя Фаустины. Конечно, мне нравится его произносить, но я продолжаю твердить это имя, когда устаю, когда валюсь с ног (порой, засыпая, я чувствую головокружение, нездоровье).

Прежде всего надо успокоиться, тогда я найду способ выбраться отсюда. А пока, рассказывая, что со мной произошло, я привожу в порядок свои мысли. Если я должен умереть, эти страницы донесут весть о моей мучительной агонии.

Вчера образов не было. Машины отдыхали, и я в отчаянии страдал от предчувствия, что больше никогда не увижу Фаустину. Но утром вода начала подниматься. Я отправился в подвал до появления изображений. Мне хотелось понаблюдать за машинами, попытаться понять их работу (чтобы не зависеть от воли приливов и суметь исправить их, если что-то откажет). Я надеялся, что, увидев, как машины приходят в действие, я разберусь в них или по крайней мере соображу, в каком направлении надо думать. Эта надежда не сбылась.

Я проник через отверстие, пробитое мной в стене… Сейчас я слишком взволнован. Надо внимательнее строить фразы. Войдя в комнату, я испытал то же удивление и то же счастье, что в первый раз. Мне показалось, будто я окунулся в неподвижную голубую реку. Потом я сел и стал ждать, спиной к дыре (мне было больно видеть этот проем, обезобразивший гладкую поверхность небесно-голубого фарфора).

Так я просидел довольно долго в приятной рассеянности (сейчас трудно в это поверить). Потом зеленые машины заработали. Я сравнивал их с насосом, подающим воду, и электрическим мотором. Рассматривал машины, слушал их вблизи, ощупывал – и без всякого толку. Они сразу показались мне непроницаемыми, и потому я, быть может, отчасти притворялся перед собой, будто старательно изучаю их – словно выполняя обещанное или стыдясь кого-то, следящего за мной (из-за того, что я с такими надеждами пришел в подвал, что столько ждал этой минуты).

От усталости я снова поддался нахлынувшим чувствам. Надо овладеть собой. Успокоившись, я найду способ выйти.

Теперь расскажем подробно о том, что со мной произошло: я повернулся и, опустив глаза, пошел к выходу. Взглянул на стену – мне показалось, что я потерял ориентацию. Поискал взглядом проем. Его не было.

Я подумал, что передо мной интересный оптический феномен, и отступил в сторону, чтобы изменить угол зрения. Протянул руки, как слепой. Ощупал стены. Подобрал с пола куски фарфора и кирпичей, оставшиеся с тех пор, когда я пробивал отверстие. Тронул стену там, где был проем, долго водил по ней рукой. Пришлось признать, что она восстановилась.

Неужели я был настолько зачарован небесной голубизной этой комнаты, таинственной работой моторов, что не услышал, как каменщик заделывает стену?

Я прижался к ее поверхности. Ощутил ухом свежесть фарфора, услышал непроницаемую тишину, словно с другой стороны не было ничего.

На полу, там, где я бросил его, войдя сюда впервые, лежал железный лом. «Хорошо еще, что его не заметили, – простодушно подумал я. – Иначе бы потихоньку унесли».

Я опять приложил ухо к стене. Она представлялась неприступной. Ободренный тишиной, я прикинул, где было отверстие, и начал бить ломом (почему-то веря, что проломить стену легче там, где раствор свежий). Я стучал и стучал, страх мой усиливался. Изнутри фарфор был неуязвим. При самых сильных, самых отчаянных ударах он только звенел, но на поверхности не появлялось ни единой трещины, на пол не падало ни одного голубого осколка.

Я взял себя в руки и решил передохнуть.

Потом вновь набросился на стену, теперь в разных местах. На пол брызнули голубые крошки, потом откуда-то валились большие куски стены; я продолжал колотить, почти ничего не видя, слишком торопливо орудуя тяжелым ломом, но стена оставалась целой, несмотря на мои усилия и упорство; наконец я упал на пол, всхлипывая от изнеможения. Потрогал куски кирпича, гладкие с одной стороны, шероховатые, землистые – с другой; потом с какой-то необычайной зоркостью мои прояснившиеся глаза увидели ненарушенную голубизну фарфора, нетронутую сплошную стену, закрытую комнату.

Я опять взялся за лом. Там, где отскакивали куски стены, не оставалось ни единого отверстия, ни светлого, ни темного, стена восстанавливалась с быстротой, недоступной моему взору, и приобретала нерушимую твердость, становилась такой же, как на месте прежнего проема.

Я закричал: «Помогите!», снова раз-другой ударил по стене и без сил свалился на пол. Последовал глупейший припадок, я рыдал, ощущая на лице теплую жгучую влагу. Было так страшно убедиться, что я в заколдованном месте, понять, что волшебство совершается на глазах такого человека, как я, – неверящего, смертного, отрезанного от всех, – словно затем, чтобы отомстить за себя.

В плену этих ужасных голубых стен я поднял глаза вверх, к маленькому окошку. Там наконец был хоть какой-то разрыв. Я увидел, сначала ничего не понимая, а потом – похолодев от испуга, как кедровая ветвь раздваивалась, словно уходила в сторону от самой себя, а дальше оба побега опять совмещались, послушные, будто призраки, делаясь единой ветвью. «Мне не выйти отсюда. Это место зачаровано», – явственно подумал я или сказал вслух. Когда я сформулировал этот вывод, мне стало стыдно, точно симулянту, заведшему свою выдумку слишком далеко, и вдруг я понял все.

Эти стены – как Фаустина, Морель, рыбы из аквариума, одно из солнц и одна из лун, трактат Белидора – лишь проекции, бросаемые машинами. Они совпадают со стенами, которые выложили каменщики (это те же стены, снятые аппаратом, а затем спроецированные на самих себя). Там, где я сломал стену или отбил от нее куски, остается стена спроецированная. И пока действуют машины, нет силы, способной пройти сквозь эту проекцию или ее разбить.

Если я сломаю одну стену целиком, когда машины остановятся, комната окажется открытой, это будет уже не комната, а ниша; но когда машины начнут работать, стена восстановится вновь и будет непроницаемой.

Очевидно, Морель задумал это двойное ограждение, чтобы никто не смог коснуться машин, хранящих его бессмертие. Однако он не досконально изучил природу приливов (наверняка то был иной солнечный цикл) и верил, что система будет работать непрерывно. И он же пустил слух о пресловутой чуме, до сих пор надежно предохранявший остров от любопытных.

Моя задача – остановить зеленые моторы. Конечно, нетрудно будет найти место, где их рассоединить. За один день я научился пользоваться мотором, вырабатывающим свет, и насосом, подающим воду. Выйти отсюда легко.

Меня спасло окошечко – вернее, спасет, мне не суждено умереть от голода, не суждено, смирившись, преодолеть отчаяние и слать приветы тем, кого я оставляю на земле, – подобно японскому капитану с тонущей подводной лодки, добропорядочному, законопослушному чиновнику, который мучился в агонии на морском дне. В «Нуэво диарио» я прочел письмо, найденное на подводной лодке. Умерший приветствовал императора, министров и по иерархии всех морских начальников, которых успел перечислить, ожидая наступление удушья. Помимо того, он описывал собственные ощущения: «Теперь у меня из носа пошла кровь; кажется, лопнули барабанные перепонки».

Я иду по стопам этого капитана, записывая с такими подробностями все свои действия. Надеюсь, я не повторю его конца.

Пережитые мною ужасы запечатлены в дневнике. Сегодня я много писал; думается, бесполезно искать неизбежные аналогии с умирающими, которые строят обширные планы на будущее или, идя ко дну, успевают увидеть в мельчайших деталях всю свою жизнь. Последний миг должен быть сумбурным, беспорядочным, мы всегда так далеки от него, что не можем представить себе мутящие его тени. Сейчас я брошу писать и спокойно посмотрю, как остановить моторы. Тогда проем откроется вновь, как по мановению волшебной палочки: если же нет, я (хотя и навсегда потеряю Фаустину) примусь колотить их ломом, как колотил стену, разобью их, отверстие мгновенно откроется, и я окажусь на воле.

Мне все еще не удалось остановить машины. У меня болит голова. Легкие нервные приступы, с которыми я быстро справляюсь, прогоняют наступающую сонливость.

У меня такое ощущение (несомненно, ошибочное), что, если бы мне удалось глотнуть немного свежего воздуха, я сразу же решил бы все проблемы. Я попытался разбить окно, но оно неприступно, как все, что меня окружает.

Твержу себе: главная трудность – не в сонливости, не в отсутствии воздуха. Эти моторы должны очень отличаться от остальных. Логично предположить, что Морель сконструировал их так, чтобы в них не разобрался первый же, кто приедет на остров. И все-таки трудность управления, очевидно, заключается в отличии от других. Поскольку я не разбираюсь ни в одном, эта главная трудность исчезает.

Вечность Мореля зависит от моторов; очевидно, они очень прочны, значит, лучше не пытаться их разбить. Я только устану и зря изведу воздух. Чтобы удержать себя от необдуманных действий, я пишу.

А если Морель сообразил заснять моторы…

В конце концов страх смерти избавил меня от ощущения собственной некомпетентности; мне словно вдруг дали увеличительное стекло; моторы перестали быть случайной глыбой металла, обрели формы и смысл, позволили понять их назначение.

Я рассоединил машину и вышел наружу.

В машинном отделении я смог опознать (кроме водяного насоса и генератора, уже упомянутых выше):

а) группу передатчиков энергии, связанных с валом, который находится в нижней части острова;

б) отдельную группу приемников, записывающих устройств и проекторов вместе с сетью аппаратов, расположенных так, чтобы охватить всю территорию острова;

в) три портативных аппарата – приемники, записывающие устройства и проекторы – для съемки и проецирования отдельных объектов.

Еще я нашел – там, где, по моим предположениям, находился самый главный мотор, а на деле это был ящик с инструментами – неполные чертежи, задавшие мне дополнительную работу и предоставившие сомнительную помощь.

Озарение наступило не сразу. Перед тем я прошел через следующие этапы: Первый – отчаяние. Второй – раздвоение на актера и зрителя. Я сосредоточился на ощущениях подводника, задыхающегося в морских глубинах и в то же время как бы на сцене. Спокойный, сознавая свою стойкость и смущаясь собственного геройства, я потерял на этом этапе много времени; когда я вышел, было уже темно, и нельзя было искать съедобные коренья.

* * *

Прежде всего я запустил приемники и проекторы отдельных изображений. Я расположил перед аппаратом цветы, листья, мух, лягушек. И с волнением смотрел, как рядом с настоящими появляются их двойники.

Потом я совершил оплошность.

Я поднес к приемнику левую руку, включил проектор, и возникла рука, отдельная рука, лениво шевелящая пальцами – такая, какой я ее заснял.

Теперь она – еще один предмет, почти животное, существующее в музее.

Проектор работает, я его не выключаю, не избавляюсь от руки; вид ее не отталкивает, скорее забавляет. В фантастическом рассказе зловещая рука неотступно преследовала бы героя. А на деле – что в ней опасного?

Растительные передатчики – листья, цветы – погибли через пять-шесть часов; лягушки – через пятнадцать.

Копии продолжают жить, они не подвержены распаду.

Теперь я не знаю, какие мухи настоящие, а какие искусственные.

Цветы и листья, возможно, завяли без воды. Лягушек я не кормил, повлияла на них, наверное, и смена среды.

Что же касается руки, изменения, как я подозреваю, происходят от страхов, которые нагнал на меня аппарат, а не от него самого. Я ощущаю непрерывное, хотя и слабое жжение. Стала шелушиться кожа. Накануне я разволновался. Я чувствовал, что с рукой произойдет что-то ужасное.

Мне снилось, что я чешу ее, и она легко распадается. Скорее всего я ее повредил.

Вынести еще один день – выше моих сил.

Прежде всего мне захотелось перечитать абзац из речи Мореля. Потом, развеселившись, я подумал, что сделал открытие. Не знаю, как это открытие превратилось в другое – остроумное и смертоносное.

Я не убью себя сразу. Уже стало привычным, что самые блестящие мои теории рассыпаются на следующий день, остаются доказательством странных комбинаций неумения и энтузиазма (или отчаяния). Быть может, если я запишу свою идею, она утратит смысл.

Вот фраза, удивившая меня:

«Вы должны простить мне эту сцену, поначалу скучную, затем страшную».

Почему страшную? Им предстояло услышать, что их фотографируют новым способом и без предупреждения. Конечно, неприятно узнать a posteriori [22], что восемь дней вашей жизни во всех их подробностях запечатлены навсегда.

В какой-то миг я подумал: «Один из этих людей скрывает роковую тайну; Морель постарается раскрыть секрет и рассказать о нем».

Случайно я припомнил, что в основе того ужаса, который испытывают иные народы перед фотографией или рисунком, лежит убеждение, будто душа человека переходит в его образ, и человек умирает.

Меня рассмешила такая мысль: неужели Морель, сфотографировав друзей без их согласия, почувствовал угрызения совести; я подумал, что обнаружил в уме своего ученого современника пережитки древнего страха.

Я вновь перечел фразу:

«Вы должны простить мне эту сцену, поначалу скучную, затем страшную. Мы забудем о ней».

Что означают последние слова? Что вскоре ей не будут придавать значения или что люди будут уже не в состоянии ее вспоминать?

Спор со Стовером оставляет гнетущее впечатление. У Стовера зародились те же подозрения, что и у меня. Не знаю, отчего я так долго этого не понимал.

Далее, гипотеза относительно того, что у изображений есть душа, явно требует, чтобы передатчики, когда их снимают, расставались со своей. Об этом заявляет сам Морель:

«Гипотеза о том, что у изображений есть душа, очевидно, доказывается тем воздействием, какое оказывает моя машина на людей, животных и растения».

Действительно, надо быть очень смелым и уверенным в себе, надо иметь совесть, граничащую с бессовестностью, чтобы заявить такое самим жертвам; но это чудовищное свойство не противоречит всему поведению человека, который, претворяя в жизнь свою идею, организует коллективную смерть и самостоятельно решает судьбы других.

Какова же эта идея? Собрать в одном месте почти всех друзей и создать маленький рай? Или какой-то неизвестный план, в который я не проник? Если он неизвестен, то, возможно, и не представляет для меня интереса.

Полагаю, что я смог бы теперь опознать мертвых мореплавателей, обнаруженных на пароходе, который затем потопит крейсер «Намура»: Морель использовал собственную смерть и смерть своих друзей, чтобы подтвердить слухи о болезни, гнездящейся на острове, слухи, уже распространенные Морелем для защиты своей машины, своего бессмертия.

Но если моя мысль справедлива – значит, Фаустина мертва, значит, нет иной Фаустины, кроме этого образа, для которого я не существую.

В таком случае жизнь для меня невыносима. Как продолжать эту пытку: жить рядом с Фаустиной и знать, что она невероятно далека? Где мне ее найти? Фаустина растаяла, исчезли ее жесты, ее сны, таившие чужое прошлое, вне острова ее нет.

На первых страницах я сказал:

«Неприятно думать, что эти записи походят на завещание. Если иного не дано, надо постараться, чтобы мои утверждения можно было проверить; пусть никто, когда-либо заподозрив меня во лжи, не усомнится в главном: меня осудили несправедливо. Эпиграфом к этому документу я поставлю девиз Леонардо «Ostinato rigore» [23] и попытаюсь строго его придерживаться».

Я обречен на стенания и самоубийство и все же не забываю о клятве строго придерживаться правды.

Сейчас я исправлю ошибки и объясню все, что не было членораздельно объяснено; таким образом, я приближу мое повествование к идеалу достоверности, который с самого начала освещал мне путь.

Приливы. Я прочел книжечку Белидора (Бернар Форест де). Она начинается с общего описания приливов. Признаюсь, что приливы, наблюдаемые здесь, предпочитают следовать его объяснениям, а не моим домыслам. Надо принять во внимание, что я никогда не изучал приливы (быть может, лишь в школе, где никто ничего не изучал) и описал их в первых главах этого дневника, только когда они оказались важными для меня. Прежде, пока я жил на холме, они не представляли опасности и, хотя были интересны, не было времени спокойно понаблюдать за ними (опасность представляло почти все остальное).

Ежемесячно, в соответствии с объяснениями Белидора, случаются два прилива максимальной высоты, в новолуние и в полнолуние, и два прилива минимальной высоты – в дни лунных четвертей.

Иногда через семь дней после максимального прилива происходит атмосферный прилив (вызванный сильными ветрами и дождями); именно это привело меня к ошибочному выводу, что большие приливы бывают раз в неделю.

Непунктуальность ежедневных приливов. Согласно Белидору, приливы ежедневно начинаются на пятьдесят минут раньше, когда луна прибывает, и опаздывают на пятьдесят минут, когда луна убывает. На острове это происходит не совсем так: думаю, что опережение или отставание составляет примерно четверть часа или минут двадцать в день; привожу эти скромные наблюдения, сделанные без помощи измерительных приборов; быть может, ученые дополнят то, чего здесь не хватает, и смогут сделать какой-нибудь полезный вывод, чтобы лучше узнать мир, в котором мы живем.

В этом месяце было много больших приливов: два лунных, остальные – атмосферные.

Появления и исчезновения, первое и последующие. Машины проецируют изображения. Машины действуют благодаря приливам.

После более или менее долгого периода, когда приливы были незначительны, наступило время высоких приливов, доходивших до вала, который установлен внизу, у побережья. Машины пришли в движение, и вечная пластинка завертелась с той минуты, как замерла прежде.

Если речь Мореля была произнесена в последний вечер недели, первое появление людей наверное относится к вечеру третьего дня.

Очевидно, перед первым появлением изображений не было так долго потому, что режим приливов меняется в зависимости от солнечных циклов.

Два солнца и две луны. Поскольку заснятая неделя повторяется на протяжении всего года, на небе светят эти не совпадающие два солнца и две луны (мы видим также, что обитатели острова дрожат от холода в жаркие дни, купаются в грязной воде, танцуют среди зарослей или в грозу). Если бы остров ушел под воду – за исключением тех мест, где находятся аппараты и проекторы, – изображения, музей, сам остров все равно оставались бы видимыми.

Не знаю, чем вызвана столь чрезмерная жара последних недель – может быть, наложением температуры, которая существовала при съемке, на температуру теперешнюю [24].

Деревья и другие растения. Те, что были засняты, высохли, остальные – одногодичные растения (цветы, травы) и молодые деревца – сочны и крепки.

Выключатель, который заело, дверные ручки, которые не нажимаются, неподвижные шторы. Примените к ручкам и выключателям то, что намного раньше я сказал о дверях: если они были заперты, когда сцена снималась, то должны быть заперты, когда сцена проецируется.

По этой же причине шторы нельзя пошевелить.

Человек, который гасит свет. Это Морель. Он входит в комнату против спальни Фаустины, останавливается на миг у постели. Читатель помнит, что в моем сне все это сделала Фаустина. Мне неприятно, что я спутал Фаустину с Морелем.

Чарли. Несовершенные призраки. Поначалу я их не находил. Теперь думаю, что обнаружил пластинки. Но я не ставлю их. Они могут расстроить меня, а это ни к чему в моем положении (будущем).

Испанцы, которых я видел в буфетной, – слуги Мореля.

Подземная камера. Зеркальная ширма. Я слышал, как Морель говорил, что они служат для экспериментов (оптических и акустических).

Французские стихи, которые декламировал Стовер:

Âme, te souvient-il, au fond du paradis,

de la gare d’Auteuil et des trains de jadis [25].

Стовер говорит старухе, что это строки Верлена.

Теперь в моем дневнике не должно быть непонятных мест [26]. Исходя из сказанного, можно понять почти все. Остающиеся главы уже не вызовут удивления.

Пытаюсь объяснить себе поведение Мореля.

Фаустина избегала его, тогда он задумал эту неделю, убил всех друзей, чтобы стать бессмертным вместе с Фаустиной. Так он возмещал отказ от реальных возможностей. Морель понял: другим смерть не повредит – в обмен на какой-то срок жизни, обещающей неизвестно что, он даст им бессмертие в обществе любимых друзей. Так же он распорядился и жизнью Фаустины.

Но мое возмущение настораживает меня: быть может, я приписываю Морелю собственные чудовищные намерения. Я влюблен в Фаустину, я способен убить других и себя, – это я чудовище. А если Морель в своей речи вовсе не имел в виду Фаустину, если он был влюблен в Ирен, в Дору, в старуху?..

Я возбужден и говорю глупости. Морель игнорировал этих якобы любимых им женщин. Он любил недосягаемую Фаустину. Поэтому он убил ее, убил себя вместе со всеми друзьями, поэтому изобрел бессмертие!

Красота Фаустины стоит безумств, почестей, преступлений. Я отрицал это из ревности или из самозащиты, чтобы не признавать за другим права на любовь.

Теперь я смотрю на поступок Мореля, как и должно, – с восхищением.

Моя жизнь ничуть не ужасна. Оставив беспокойные надежды отправиться на поиски Фаустины, я привыкаю к блаженной участи созерцать ее постоянно.

Вот моя судьба: жить, быть счастливейшим из смертных.

Но мое счастье, как и все человеческое, непрочно. Созерцание Фаустины может прерваться (хотя я не в состоянии вынести даже такой мысли):

из-за разладки машин (я не сумею их починить);

из-за какого-либо сомнения, которое, вдруг возникнув, может омрачить мою райскую жизнь (надо признать, что кое-какие жесты и разговоры Мореля и Фаустины способны привести людей с менее твердым характером к ошибочным выводам);

из-за собственной смерти.

Главное преимущество моего решения в том, что саму смерть я могу сделать необходимым условием и гарантией вечного созерцания Фаустины.

Я спасен от бесконечных минут, необходимых для того, чтобы подготовить свою смерть в мире без Фаустины; спасен от бесконечной смерти без Фаустины.

Когда я почувствовал, что готов, я включил приемники синхронного действия. И записал семь дней. Роль свою я играл хорошо: непредубежденный зритель не подумает, что я втерся со стороны. Это естественный результат тщательной подготовки, двухнедельных исследований и репетиций. Я повторял без устали каждое движение. Изучил то, что говорит Фаустина, ее вопросы и ответы; часто я ловко вставляю какую-то фразу, и кажется, будто Фаустина отвечает мне. Я не всегда следую за ней; зная ее движения, я часто иду впереди. Надеюсь, что в целом мы производим впечатление неразлучных друзей, которые понимают друг друга без слов.

Меня смущала надежда избавиться от изображения Мореля. Знаю, что это бесполезно. Однако, когда я пишу эти строки, я чувствую то же желание, то же смущение. Досаждала и зависимость изображений друг от друга (особенно Мореля и Фаустины). Теперь все иначе – я вступил в этот мир, и уже нельзя убрать образ Фаустины без того, чтобы не исчез мой собственный. Меня радует также, что я завишу – и это более странно, менее оправданно – от Хейнса, Доры, Алека, Стовера, Ирен и так далее (даже от самого Мореля!).

Я заменил пластинки: теперь машины будут вечно проецировать новую неделю.

В первые дни неприятное сознание того, что я играю роль, лишало меня естественности, затем я его победил, и если образ в дни показа – как я думаю – может мыслить и подвержен сменам настроений, наслаждение созерцать Фаустину будет той средой, где я буду жить вечно.

Старательно и неустанно я освобождал свой дух от забот и тревог. Я старался не задумываться над действиями Фаустины, забыть ненависть. Наградой мне – спокойная вечность, даже более: я смог ощутить течение недели.

В тот вечер, когда Фаустина, Дора и Алек входили в комнату, я героически сдержал себя. Не пробовал ничего уточнять. Теперь меня немного сердит, что я оставил этот пункт неясным. В вечности я не придаю ему значения.

Я почти не чувствую процесса умирания; все началось с тканей левой руки, однако смерть весьма преуспела: жжение увеличивается так постепенно, так постоянно, что я его не замечаю.

Я теряю зрение. Ничего не чувствую на ощупь. Кожа сохнет, отваливается, ощущения смутны, болезненны, я стараюсь их избегать.

Стоя у зеркальной ширмы, вижу, что я лыс, безбород, без ногтей, розоватого цвета. Силы мои истощаются. Что же до боли, создается нелепое впечатление: мне кажется, будто она увеличивается, но я чувствую ее меньше.

Непрерывное слабое беспокойство по поводу отношений Мореля и Фаустины отвлекает меня от мыслей о собственной смерти – это эффект неожиданный и благотворный.

К несчастью, не все мои рассуждения столь полезны, во мне – лишь в воображении, тревожа меня – теплится надежда, что моя болезнь – результат сильного самовнушения; что машины не причиняют вреда; что Фаустина жива и вскоре я уеду отсюда, отправлюсь ее искать; что мы вместе будем смеяться над этим ложным кануном смерти; что мы приедем в Венесуэлу, в другую Венесуэлу, ибо, родина, сейчас ты для меня – это сеньоры из правительства, полиция во взятой напрокат форме, стреляющая без промаха, преследование на шоссе, ведущем в Ла-Гуайру, в туннелях, на бумажной фабрике в Маракае; и все же я тебя люблю и, умирая, многократно приветствую тебя: ты – это еще и времена журнала «Кохо илюстрадо», кучка людей (и я, мальчик, почтительный, ошеломленный), которые каждое утро с восьми до девяти слушали строфы Ордуньо, мы становились лучше от его стихов; и вот мы – пылкие члены литературного кружка – едем от Пантеона до кафе «Рока Тарпейа» в трамвае номер десять, открытом и дряхлом. Ты, родина, – это хлеб из маниоки, большой, как щит, чистый, ароматный. Ты – это вода, которая заливает долину и стремительно увлекает за собой быков, лошадей, ягуаров. И ты, Элиса, среди китайцев в прачечной, в памяти все больше похожая на Фаустину; ты велела отвезти меня в Колумбию, и мы проехали через плоскогорье в самое холодное время; чтобы я не замерз, китайцы укрыли меня жаркими мохнатыми листьями ароматного кустарника – фрайлехона; и пока я смотрю на Фаустину, я не забуду тебя – а я еще думал, что тебя не люблю! И Декларация независимости, которую нам читал в день 5 июля [27] в овальном зале Капитолия – властный Валентин Гомес, а мы – Ордуньо и его ученики, – чтобы сбить с Гомеса спесь, не сводили восхищенных глаз с картины Тито Саласа «Генерал Боливар переходит границу Колумбии»; и все же признаюсь, что позже, когда оркестр играл «Слава народу, // что сбросил гнет, // уважая законы, // добродетель и честь», – мы не могли сдержать патриотического волнения, и сейчас я тоже не сдерживаю его.

Но моя железная воля непрерывно подавляет эти мысли, способные нарушить последний покой.

Я все еще вижу свое изображение рядом с Фаустиной. И забываю, что это результат моих стараний; посторонний зритель поверил бы, что мужчина и женщина одинаково влюблены друг в друга, нужны друг другу. Быть может, так кажется оттого, что я плохо вижу. Во всяком случае, меня утешает, что я умираю, добившись того, чего хотел.

Душа моя пока еще не перешла в изображение, иначе бы я умер и, наверное, перестал бы видеть Фаустину, чтобы остаться вместе с ней в сценах, которым не будет свидетелей.

Того, кто на основе этого сообщения изобретет машину, способную воссоздавать целое из разрозненных элементов, я попрошу вот о чем. Пусть он отыщет Фаустину и меня, пусть позволит мне проникнуть в небесный мир ее сознания. Это будет милосердный поступок.

План побега

«План побега» – книга, которую мне нравилось сочинять. Я посвятил ее Сильвине, и это, наверное, доказывает, что роман мне показался хорошей или, по меньшей мере, приемлемой литературой. С годами я почувствовал, что и в «Плане побега», и в «Изобретении Мореля» нет ничего, кроме строго необходимого для сюжета, и именно это расхолаживает читателя, ведь вместе с отступлениями в повествование входит жизнь. В последующих изданиях я попытался исправить ошибку.

Однажды Нале Роксло заметил, что «План побега» представляется ему менее занимательным, чем «Изобретение Мореля», но сказал он это с насмешкой, будто подразумевая: «Может, ту, другую книгу тебе надиктовал Борхес». Я не обиделся. По правде говоря, в то время мое писательство держалось на честном слове, и книги не имели откликов. Я часто размышлял над известной фразой: «Habent sua fata libelli» [28]. В то время, когда я сочинял эти книги, мог ли кто-нибудь вообразить, что человек, не получивший законченного университетского образования, будет получать литературные премии, будет принят королем и осыпан почестями?

А. Б. К.

Сильвине Окампо

Пока врачи, из их любви, меня

Расчерчивают, словно атлас…

Джон Донн. Гимн Богу, моему Богу, написанный во время болезни

I

27 января – 22 февраля

Еще не завершился мой первый вечер на этих островах, а я уже успел увидеть такие важные и серьезные вещи, что должен просить тебя о помощи. Попробую объяснить всё по порядку.

Это – первый абзац первого письма моего племянника, лейтенанта флота Энрике Неверса. Среди друзей и родных найдется немало таких, кто скажет, что его невероятные, внушающие ужас приключения, наверное, оправдывают столь тревожный тон, но им, людям ближнего круга, известно также, что подлинным оправданием вполне может быть свойственное Энрике малодушие. Полагаю, что это начало письма включает в себя истину и заблуждение в пропорции, к которой могут только стремиться самые точные пророчества. Не думаю, что было бы справедливо считать Неверса трусом. Хотя он сам признавал, что как герой оказался не на высоте тех катастрофических событий, какие вокруг него происходили. Нельзя забывать и о том, что по-настоящему его обуревали совсем другие заботы, а катаклизмы выходили далеко за пределы обыденного.

С момента отплытия из Сен-Мартена и до сегодняшнего дня я постоянно, словно в бреду горячки, размышляю об Ирен, – признается Неверс, как обычно, беззастенчиво, и продолжает:

Вспоминаю и друзей, ночи, проведенные за беседами где-нибудь в кафе на улице Вобан, между темных зеркал у иллюзорного предела метафизики. Думаю о жизни, которую оставил, и не знаю, кого больше ненавидеть – Пьера или себя самого.

Пьер – мой старший брат; как глава семьи он решил отослать Энрике, на него пусть и возлагается ответственность.

27 января 1913 года мой племянник взошел на борт судна «Николя Боден», плывущего в Кайенну[29]. Лучшие моменты пути Энрике провел за книгами Жюля Верна, или за медицинским справочником «Тропические болезни для всех», или за написанием дополнений к своей монографии об Олеронском морском кодексе. Он избегал разговоров о политике и приближающейся войне, хотя впоследствии пожалел, что не принимал участия в этих беседах. В трюме везли человек сорок ссыльных. Энрике признавался, что ночами представлял (сначала сочиняя приключение, чтобы забыть о своей ужасной судьбе, потом, к досаде, невольно воодушевляясь), как спустится в трюм и поднимет мятеж. В тюрьме уже не рискнешь поддаться игре воображения, писал он. В смятении и страхе оттого, что совсем скоро ему придется жить в тюрьме, Энрике уже не делал различий – надзиратели, узники, отпущенные на поселение, – от всех с души воротило.

18 февраля он высадился в Кайенне. Его встретил адъютант Легрен, весь оборванный, нечто вроде полкового цирюльника – белокурые локоны, голубые глаза. Неверс спросил его о губернаторе.

– Он на островах.

– Поехали к нему.

– Ладно, ладно, – кивнул Легрен. – Будет время зайти в канцелярию губернатора, перекусить, отдохнуть. Пока не отплывет «Селькер», вам до островов не добраться.

– Когда он отплывает?

– Двадцать второго.

Через четыре дня.

Они забрались в ветхую коляску, с поднятым верхом, темную. Неверс с трудом заставил себя разглядывать город. Обитатели – негры или белые с пожелтевшей кожей, в просторных блузах и широкополых соломенных шляпах, либо же заключенные в красно-белых полосатых робах. Не дома – домишки, выкрашенные охрой или в розовый, бутылочно-зеленый, голубой цвета. Никаких мостовых. Время от времени коляску окутывало сквозившее облако красноватой пыли. Неверс пишет: Непритязательный дворец губернатора обязан своей славой высоким потолкам и местной древесине, крепкой, как камень. Ее еще иезуиты применяли для построек. Жуки-древоточцы и сырость начинают разъедать ее.

Дни, которые Неверс провел в столице мест заключения, показались ему сезоном в аду. Он размышлял над тем, насколько слаб, ведь согласился же, желая избежать конфликтов, отдалиться на год от своей суженой. Боялся всего – болезни, несчастного случая, взысканий по службе, что отложило бы или вовсе исключило его возвращение, и немыслимой измены Ирен. Воображал, будто обречен на какие угодно бедствия, без сопротивления позволив распорядиться своей судьбой. Среди заключенных, ссыльных и надзирателей он себя самого считал арестантом.

Накануне отплытия на острова некие господа Френзине пригласили Неверса отужинать. Он спросил Легрена, можно ли отказаться. Тот пояснил, что это люди «очень солидные», не следует портить с ними отношения.

– Они к тому же на вашей стороне, – добавил он. – Губернатор оскорбляет своим поведением все приличное общество Кайенны. Он анархист.

Я подбирал слова для блистательного, полного презрения ответа, – пишет Неверс. – Но, поскольку сразу на ум ничего не пришло, вынужден был поблагодарить за совет, примкнуть к двурушникам и лицемерам и ровно в девять часов явиться к господам Френзине.

Готовиться начал заранее. Либо опасаясь, что его подвергнут допросу, либо по дьявольской склонности к соблюдению симметрии, прочитал в «Ларуссе» статью о тюрьмах.

Примерно без двадцати девять Неверс спустился по лестнице губернаторского дворца. Пересек площадь с пальмами, остановился поглазеть на скромный памятник Виктору Югу[30], позволил чистильщику добавить блеска своим сапогам и, обогнув Ботанический сад, приблизился к дому Френзине, весьма вместительному, зеленого цвета, с толстыми стенами из необожженного кирпича.

Чопорная привратница провела его по длинным коридорам, через подпольную винокурню, и на пороге гостиной, устланной пурпурными коврами и сияющей позолоченной резьбой на стенах, объявила о его приходе. Там было человек двадцать. Неверс запомнил немногих: хозяев дома – господина Френзине, его супругу и дочь Карлоту, девочку двенадцати-тринадцати лет, – все тучные, низенькие, плотные, розовые, – и некоего господина Ламберта, который прижал его к горке с пирожными и спросил, не считает ли он, что главное в человеке – чувство собственного достоинства (Неверс всполошился, поняв, что тот ждет ответа, но тут вмешался другой гость: «Вы правы, поведение губернатора…»). Неверс отошел. Ему хотелось послушать о губернаторе, но он не желал ввязываться в интриги. Неверс повторил про себя фразу незнакомца, фразу Ламберта, заключил, что «всякая вещь есть символ всякой другой вещи» и остался доволен собой. Запомнил он и некую госпожу Верне. Она томно ходила кругами, и Неверс подошел с ней поговорить. Сразу узнал о том, как возвысился Френзине: еще вчера подметал пол в питейном заведении, а сегодня – «король» местных золотых приисков. Выяснил, что Ламберт – комендант островов и что Педро Кастель, губернатор, сам расположился на островах, а коменданта отправил в Кайенну. Это неприемлемо, Кайенна всегда являлась центром управления. Но Кастель всегда идет против правил, он хочет оставаться один на один с заключенными… Еще эта госпожа осудила Кастеля за то, что он пишет и публикует в престижных специальных журналах короткие стихотворения в прозе.

Перешли в столовую. Справа от Неверса сидела госпожа Френзине, слева – жена президента Банка Гвианы, а напротив, за четырьмя гвоздичками, изгибавшимися арками над высокой вазой синего стекла, – Карлота, дочь хозяев дома. Вначале постоянно звучал смех, было весьма оживленно. Неверс заметил, что вокруг него разговор затихал. Правда, по его собственному признанию, он сам не отвечал, когда к нему обращались, а старался припомнить то, что вычитал вечером в «Ларуссе». Преодолев «амнезию», Неверс с энтузиазмом обрушил на гостей свои знания: он заговорил о страже порядка Бентаме, который написал «Защиту лихвы», изобрел гедонистический подсчет общей суммы счастья и тюрьмы-паноптиконы; помянул также систему бесполезных принудительных работ и унылые застенки Оберна. Вроде бы отметил невзначай, как гости, едва он умолкал, спешили сменить тему, но лишь позднее ему пришло на ум, что вряд ли было уместно в таком обществе рассуждать о тюрьмах. Неверс совсем запутался, уже не воспринимал того немногого, о чем говорилось вокруг него, как вдруг из уст госпожи Френзине услышал (так ночью мы слышим собственный крик и просыпаемся) имя: Рене Гиль. Неверс «поясняет»: Я-то сам хоть в обмороке, хоть в бреду могу вспомнить поэта, но то, что о нем упомянула госпожа Френзине, было удивительно. Он спросил ее довольно дерзко:

– Разве вы знаете Гиля?

– Да как не знать-то? Не сосчитать, сколько раз я сидела у него на коленях, в кафе моего отца, в Марселе. Я тогда была девчонкой… барышней то есть.

С внезапным благоговением Неверс поинтересовался, помнит ли она какие-нибудь строки певца гармонии.

– Я-то не помню, а вот дочь может прочитать нам красивое стихотворение.

Надо было спасать положение, и Неверс тотчас заговорил о кодексе Олерона, этом важном coutumier [31], установившем принципы плаваний по океану. Постарался вызвать в сотрапезниках возмущение против ренегатов или чужестранцев, утверждающих, будто автором кодекса являлся Ричард Львиное Сердце. Предостерег их также и против более романтической, но столь же надуманной кандидатуры Элеоноры Аквитанской. Нет, заявил он, эти драгоценные кодексы (как и бессмертные творения слепого барда) не были трудом одного гения, их создали граждане наших островов, разные, но слитые в едином деле, как каждая из частиц наносной почвы. Вспомнил, наконец, легковесного Пардессю и призвал присутствующих не увлекаться его ересью, блистательной и извращенной. Снова пришлось предположить, что затронутые мною темы были интересны меньшинству, правда, другому, признается Неверс. Однако из сочувствия к публике он спросил:

– Не согласится ли губернатор оказать мне помощь в исследовании кодексов?

Вопрос нелепый, но я желал дать им хлеба и зрелищ, включить в круг обсуждаемых тем губернатора, чтобы все были довольны. Заговорили о культуре Кастеля, сошлись на его «личном обаянии». Ламберт попытался сравнить Кастеля с мудрецом из какой-то прочитанной им книги, дряхлым старикашкой, который вынашивал проект взорвать здание Комической оперы. Беседа перешла на другие темы: сколько стоит здание Комической оперы и где такие помещения просторнее и выше, в Европе или в Америке. Госпожа Френзине заметила, что бедные надзиратели голодают из-за зоосада, который развел губернатор.

– И если бы они не держали кур… – выразительно сказала она, поворачиваясь во все стороны, чтобы ее услышали.

Сквозь гвоздички Неверс смотрел на Карлоту, она сидела молча, скромно опустив голову.

В полночь он вышел на террасу. Опершись о балюстраду, рассеянно глядя на деревья в Ботаническом саду, темные, в ртутных потеках лунного света, стал декламировать стихи Гиля. Прервался – ему послышался легкий шорох: это ропот американской сельвы, сказал он себе; но нет, так скорее шуршат белки или обезьяны. Неверс заметил в саду какую-то женщину, она делала ему знаки. Он принялся вновь смотреть на деревья, читать стихи Гиля и услышал женский смех. Перед уходом еще раз увидел Карлоту. Она находилась в комнате, где лежали шляпы гостей. Карлота протянула коротенькую ручку со сжатым кулачком, раскрыла ладонь. Неверс смутно различил сияние, а потом кулон – золотую сирену.

– Дарю тебе ее, – просто сказала девочка.

В эту минуту вошли какие-то господа. Карлота стиснула кулачок.

Всю ночь Неверс не спал, думал об Ирен, а ему представлялась Карлота, в похабном и зловещем обличье. Он пообещал себе, что никогда не поплывет к архипелагу Спасения, а на первом же судне вернется на остров Ре.

Двадцать второго Неверс сел на проржавевший «Селькер». Плыл на острова среди негритянок, измученный качкой, и громадных клеток с курами, все еще больной после вчерашнего ужина. Спросил у какого-то матроса, нет ли других средств сообщения между островами и Кайенной.

– В одно воскресенье «Селькер», в другое – «Рембо». Но администрации не на что жаловаться, у них есть катер.

Все предвещало недоброе с тех пор, как я отплыл с острова Ре, пишет он, но при виде островов меня внезапно охватило отчаяние. Много раз Неверс представлял возвращение, а приехав, почувствовал, как исчезает всякая надежда. Чудо уже не свершится, никакое бедствие не помешает ему исполнять свою должность в тюрьме. Потом признает, что вид островов не такой уж скверный. Более того, высокие пальмы и скалы – воплощение островов, о которых он всегда мечтал вместе с Ирен. Тем не менее они вызывали отвращение, и наше жалкое поместье в Сен-Мартене воспоминание представляло в выгодном свете.

В три часа дня он прибыл на остров Реаль. Записывает: На пристани меня ждал смуглолицый еврей, некий Дрейфус. Неверс сразу обратился к нему: «Господин губернатор». Часовой шепнул ему на ухо:

– Это не губернатор, а Дрейфус, условно освобожденный.

Дрейфус, похоже, ничего не расслышал. Он ответил, что губернатор отсутствует. Проводил Неверса в квартиру при администрации. Та не отличалась романтическим (правда, потускневшим) блеском дворца в Кайенне, но для проживания годилась.

– Я в вашем распоряжении, – объявил Дрейфус. – Меня приставили прислуживать господину губернатору и вам, мой лейтенант. Располагайте мною.

Был он среднего роста, с землистым цветом лица, маленькими и блестящими глазками. Говорил, не шевелясь, весь вкрадчиво-мягкий. Когда слушал, прищуривался и чуть-чуть растягивал губы – выражение явно саркастическое, выдающее скрытую проницательность.

– Где губернатор?

– На Чертовом острове.

– Едем туда!

– Невозможно, мой лейтенант. Господин губернатор запретил въезд на остров.

– А вы мне даже пойти прогуляться запрещаете? – Выпад слабоват, так себе. Но Неверс вышел, громко хлопнув дверью. Дрейфус сразу оказался рядом. «Можно ли пойти с вами?» – спросил с отвратительно сладкой улыбкой. Неверс не ответил, они двинулись вместе. Остров нельзя назвать приятным: всюду с ужасом видишь заключенных, ходишь свободным среди заключенных.

– Губернатор с нетерпением ждет вас, – произнес Дрейфус. – Уверен, сегодня же вечером он вас навестит.

Неверсу показалось, будто он уловил иронию. Спросил себя: это просто такая манера говорить или проницательный еврей понял, что я настроен против губернатора? Губернатора Дрейфус всячески превозносил, с восторгом повторял, как Неверсу повезло (провести молодые годы под руководством такого мудрого и внимательного начальника), и себя самого поздравлял с тем же.

– Надеюсь, все же не годы, – вырвалось у Неверса, и он сразу пояснил: – Надеюсь, что мое пребывание здесь не затянется на годы.

Неверс дошел до высоких прибрежных скал. Поглядел на остров Сан-Хосе (прямо по курсу), на Чертов остров (среди волн, подальше). Думал, что остался один. Вдруг Дрейфус заговорил своим мягким тоном. Неверс оступился, испугался, едва не упал в море.

– Это я, только и всего.

Дрейфус продолжил:

– Уже ухожу, мой лейтенант. Будьте осторожны. Скалы поросли мхом, легко поскользнуться, а внизу, в море, акулы только того и ждут.

Неверс продолжал смотреть на острова (ступал осторожнее, делал вид, будто ступает осторожнее).

И когда остался один, очень удивился. Ему почудились огромные змеи среди растительности Чертова острова. Забыв об опасности, подстерегавшей в море, он сделал несколько шагов и увидел при свете дня, словно Коули в астрологической ночи Лох-Несса, или краснокожий в озере Орконес, зеленоватое допотопное чудище. Захваченный зрелищем, Неверс забрался выше на скалы. Роковая правда обнаружилась: Чертов остров был «замаскирован». Дом, цементный двор, скалы, небольшой корпус – все было под «камуфляжем».

Что это означает? – пишет Неверс. – Он – одержимый, этот губернатор? Он сошел с ума? Или это означает войну? В версию войны хотелось верить, он попросит перевода на военный корабль. Или проведу всю войну здесь, вдали от Ирен? Дезертирую? И добавляет постскриптум: Вот уже восемь часов, как я прибыл. До сих пор не видел Кастеля. Не расспросил его об этих камуфляжах, не услышал лжи.

II

23 февраля

Неверс обошел острова Реаль и Сан-Хосе (в своем письме от двадцать третьего он пишет: Я до сих пор не нашел предлога явиться на Чертов остров).

Площадь каждого из этих островов, Реаля и Сан-Хосе, не более трех квадратных километров, Чертова острова – несколько меньше. По словам Дрейфуса, на островах обитает в общей сложности шестьсот пятьдесят человек: пять – на Чертовом острове (губернатор, секретарь губернатора и трое политических заключенных), четыреста – на острове Реаль, чуть более трехсот сорока – на острове Сан-Хосе. Главные постройки находятся на острове Реаль: администрация, маяк, госпиталь, мастерские и склады, красный барак. На острове Сан-Хосе расположен военный лагерь, окруженный стеной, и здание – за`мок – из трех корпусов: два для приговоренных к одиночному заключению и один для умалишенных. На Чертовом острове есть строение с плоской крышей, похоже, новое, несколько хижин, крытых соломой, и полуразрушенная башня.

Заключенные не обязаны выполнять никаких работ, почти целый день они свободно разгуливают по островам (только те, кто содержится в замке, никогда не выходят). Неверс видел этих затворников: в крохотных камерах, насквозь отсыревших, в полном одиночестве, имея лишь лавку для сна и ветошь, чтобы прикрыться, слыша грохот прибоя и постоянные крики безумцев, сами уже лишившиеся рассудка, выбиваются из сил, чтобы нацарапать ногтями на стенах какое-то имя, число. Видел умалишенных: голые, среди огрызков овощей, воющие.

Неверс вернулся на остров Реаль, обошел красный барак. Тот имел репутацию самого коррумпированного и кровавого места в колонии. Надзиратели и арестанты ждали его посещения. Все было в полном порядке, грязь и убожество, которые трудно забыть, замечает Неверс в порыве безудержного сентиментализма.

В госпиталь он входил с содроганием. Место оказалось почти приятным. Неверс увидел там меньше больных, чем в замке и в красном бараке. Спросил, где врач.

– Врач? У нас давно нет врача, – ответил один из тюремщиков. – Губернатор и секретарь пользуют больных.

Пусть я добьюсь только того, что восстановлю против себя губернатора, – пишет Неверс, – но я все равно попытаюсь помочь заключенным. Потом пробует изложить некую смутную мысль: действуя так, поддерживая существование тюрем, я становлюсь соучастником. И добавляет, что постарается избегать всего, что могло бы отсрочить его возвращение во Францию.

III

Губернатор все еще пребывал на Чертовом острове, занимаясь некими таинственными работами, о которых Дрейфус ничего не знал, или утверждал, что не знает. Неверс решил разведать, не кроется ли в них какая-нибудь опасность. Действовать нужно было крайне осмотрительно. Чтобы пробраться на остров, предлог доставки продуктов и почты не годился. Имелся, правда, катер и несколько лодок, но также действовал подвесной канатный транспортер, его-то, согласно приказу, и следовало использовать. К этой конструкции (куда человек не помещался), прибегали, говорил Дрейфус, потому, что море вокруг Чертова острова обычно бывало бурным. Поглядели туда – полный штиль. Тогда Дрейфус спросил, не думает ли лейтенант, что подвесную дорогу установили по приказу Кастеля.

– Этот путь уже был налажен, когда я прибыл в эти места, – добавил он. – К сожалению, прошло немало лет, прежде чем губернатором назначили господина Кастеля.

– Кто живет на острове? – поинтересовался Неверс, хотя ранее Дрейфус ему это уже говорил.

– Губернатор, господин де Бринон и трое политических заключенных. Был еще один, но господин губернатор перевел его в красный барак.

Данный поступок – поместить политического заключенного среди обычных уголовников – вызвал, должно быть, искреннее и всеобщее возмущение, Неверс распознал его даже в словах этого фанатичного губернаторского адепта. Сам Неверс помрачнел, мысленно повторяя, что не стерпит подобного бесчинства. Потом ему пришло в голову, что такое действие Кастеля предоставляет ему наиболее безопасный способ выяснить, что происходит на Чертовом острове. Этот заключенный, решил он, не откажется поговорить (а если не захочет, достаточно будет изобразить неприязнь к Кастелю). Неверс спросил Дрейфуса, как зовут заключенного.

– Ферреоль Бернхейм.

Он назвал также и номер. Неверс достал записную книжку и занес туда эти данные на глазах у Дрейфуса, потом поинтересовался, кто такой Де Бринон.

– Он просто чудо, истинный Аполлон! – воскликнул Дрейфус с искренним восхищением. – Молодой санитар, из хорошей семьи. Секретарь губернатора.

– Почему на островах нет врачей?

– Один врач всегда был, но теперь губернатор и господин Де Бринон сами присматривают за больными.

Ни тот, ни другой врачами не являлись. Можно сослаться на то, что врачом не был и Пастер, похваляясь своими знаниями, рассуждает Неверс.

– Не знаю, благоразумно ли отдавать предпочтение знахарям.

В замке и в красном бараке он видел самых разных больных, от анемичных до прокаженных. Неверс осуждал Кастеля, ведь больных следовало вывезти с островов и отправить в госпиталь. Наконец сообразил, что его страстное негодование сродни детскому страху заразиться, больше не увидеть Ирен, остаться на островах на месяцы, до самой смерти.

IV

3 марта

Сегодня я совершил оплошность, пишет он в письме от третьего марта. Он поговорил с Бернхеймом. Вечером направился в красный барак и велел позвать его. То был человечек с гладко выбритым лицом цвета старого резинового мяча, собачий взгляд его темных глаз, глубоко посаженных, тянулся как бы снизу вверх, издалека, смиренно. Он встал навытяжку, словно немецкий солдат, стараясь держаться прямо.

– Что вам угодно? – Голос звучал высокомерно, во взгляде читалась глубокая печаль. – Я не выступаю против властей, но с нынешними не хочу иметь никакого дела, кроме как…

Неверс вздрогнул от удивления.

– Я не отвечаю за то, что случилось до моего приезда, – с обидой произнес он.

– Вы правы, – кивнул Бернхейм, опустив голову.

– Так что же произошло?

– Ничего. Этот гад ползучий, дискредитирующий власть, выдернул меня с Чертова острова и соединил с уголовниками.

– Вероятно, вы чем-то провинились.

– Ну конечно, – усмехнулся он. – Я спрашивал о том же самом. Но вам известны мои обязанности: первое – собирать кокосы, второе – вовремя возвращаться в хижину. Клянусь вам, еще не родился человек, превосходящий меня в пунктуальности.

– Я походатайствую, чтобы вас перевели на ваш остров.

– Не заступайтесь за меня, начальник. Не хочу ничем быть обязан господину губернатору. Я – язва на совести Франции.

Позднее, без всякой логики, Неверс пишет: Бернхейм, как зачарованный, глаз не сводил с моего шрама. Люди думают, что этот рубец я получил в бою. Прекрасно, пусть заключенные воображают, будто это знак воинственного нрава.

Не следовало ему так легкомысленно намекать на эту отметину: шрамы (подозреваю, что они нравятся женщинам – но и только!) противны человеческой природе. Неверс знает, что это – не знак воинственного нрава. Должен понимать, что это – знак идиосинкразии, которая, возможно, обеспечивает ему место в истории психических расстройств. Неверсу было лет двенадцать-тринадцать. Он занимался в саду, неподалеку от тенистой беседки, окруженной кустами лавров. Однажды вечером заметил, как из беседки выбежала девочка с растрепанными волосами, она плакала, у нее текла кровь. Неверс видел, как девочка удалялась, охвативший его ужас помешал ему прийти на помощь. Он хотел обследовать беседку, но не решился. Хотел бежать, однако любопытство удержало его. Девочка жила неподалеку, ее братья, трое парней чуть старше Неверса, появились очень скоро. Зашли в беседку и сразу вышли из нее. Спросили, не видел ли он какого-нибудь мужчину. Неверс ответил – нет. Парни уже уходили. Им овладело отчаянное любопытство, и он крикнул вслед: «Я никого не видел, потому что сам целый вечер провел в беседке!» Он говорил мне, что, наверное, орал, как сумасшедший, иначе бы парни ему не поверили. Они поверили и едва не забили его до смерти.

Возвращаюсь к рассказу о третьем марта на островах. Они пошли прогуляться. Уже долго беседовали, когда Неверс вдруг подумал, что ведет себя неосмотрительно. Неистовая искренность Бернхейма покорила его. Он понял, что соглашается или принимает без возражений явные выпады против губернатора и против французского правосудия. Вспомнил, что явился сюда не для того, чтобы разделять возмущение этого человека, и не для того, чтобы защитить его от неправого суда. Он пришел лишь затем, чтобы расспросить его, поскольку боялся, что в тайне Чертова острова есть нечто, способное отсрочить его возвращение. В таких мыслях Неверс укреплялся, пока Бернхейм подробно рассказывал, вновь переживая все бедствия, обрушившиеся на него, повторяя, что его судьба – худший позор нашей истории.

– А теперь, закончив свои «камуфляжи», чем занимается губернатор? – спросил Неверс.

– «Камуфлирует» внутренность дома, – ответил Бернхейм и добавил: – Посмотрим, пригодится ли ему это, когда…

Неверс уже не слушал. Раз Неверс «камуфлирует» внутренность дома, он сумасшедший; раз он сумасшедший, о страхах можно забыть.

Неверс остался доволен встречей. Однако, подумал он, губернатор не должен о ней узнать. Нужно остерегаться мнительности больного и его коварных планов.

Возвращаясь в административный корпус, Неверс заметил, как вдали, между скал и пальмовых рощ Чертова острова, бродит какой-то человек. За ним следовала стая разнообразных животных. Один из надзирателей ему поведал, что этот человек – губернатор.

V

Пятого числа он пишет:

Хотя губернатор и ждал меня с нетерпением, но до сих пор еще не появился. Мое желание увидеть этого господина имеет пределы; я всего лишь хотел бы знать, полностью ли он потерял рассудок, должен ли я его изолировать от общества, или расстройство ограничивается лишь одной манией.

Следовало выяснить и другие моменты: как ведет себя Де Бринон? Заботится о душевнобольном? Издевается над ним?

Если губернатор не окончательно сошел с ума, Неверс будет консультировать его по вопросам управления. По сути, сейчас управления не было. Что тому виной? Безумие? Попустительство? В таком случае губернатор не так уж плох. Но как не испытывать недоверия к человеку, чье призвание – руководить тюрьмой? Хотя, размышлял Неверс, я и сам здесь, призвание ли меня сюда привело?

В библиотеке Кастеля имелись книги по медицине, психологии и несколько романов XIX века, античных классиков было мало. Неверс не являлся знатоком медицины. Единственным, что он сумел извлечь из справочника «Тропические болезни для всех», было льстящее самолюбию, но преходящее уважение слуг. Во всяком случае, так он считал пятого марта.

В письме от этого числа Неверс благодарит меня за книги, которые я послал, и сообщает, что его двоюродный брат Ксавье Бриссак был единственным из семьи, кто пришел его провожать. К несчастью, – пишет он, – корабль назывался «Николя Боден», и кузен вспомнил, что все жители Олерона и Ре, сидя вокруг столиков в кафе «Мираж», постоянно, на все лады повторяют: те открытия, что англичане приписали Флендерсу, совершил Николя Боден. Ксавье добавил, наконец, что пребывание Неверса на этих островах, столь заманчивых для энтомологов и насекомых, вселяет надежду, ради славы Франции, на появление трудов, столь же солидных, как труды Бодена, но по другой дисциплине, более согласующейся с природой Неверса.

Потом он пишет о Дрейфусе: Должен признать, что он не так докучлив на своем архипелаге, как другой Дрейфус в опусах наших писателей[32]. Я его почти не вижу, нечасто слышу, но все идет своим чередом, обед подается вовремя, а кофе так и вовсе великолепен. В то же время он себя спрашивает, не судьбоносно ли такое примирение, не начало ли это примирения со своей участью, и добавляет: В бессонные ночи я познал этот страх перед расслабляющим воздействием тропиков, когда уже больше не хочешь возвращаться. Но следует ли упоминать об опасностях такого рода? Страх перед ними – иллюзия. Все равно, что воображать в мечтах, будто не существует ни климата, ни насекомых, ни этой немыслимой тюрьмы, ни пронизывающего каждую мелочь чувства разлуки с Ирен.

Насчет тюрьмы, насекомых и даже разлуки с Ирен мне нечего возразить. Что до климата, полагаю, он преувеличивает. События, которые нас занимают, произошли в феврале, марте и апреле, то есть зимой. Правда, там уже в марте обычно врывается лето. Зима в Гвиане такая же знойная, как лето в Париже… но Неверс, против воли старших, не один отпуск провел в Париже и ни на что не жаловался.

Он продолжал искать объяснения поведению губернатора. Иногда опасался, что слишком легко принял версию сумасшествия. Решил не забывать, что это всего лишь версия, основанная исключительно на словах Бернхейма. Тот, может, обмолвился или сказал: «Он “камуфлирует” внутренность дома», имея в виду, что губернатор расписывает стены каким-то экстравагантным образом. Если Кастель покрывает стены внутри здания такими же пятнами, как с внешней стороны, будет ли справедливо предположить, что в обеих ситуациях речь не идет о «камуфляже»? Не исключено, что это эксперимент, смысла которого ни Бернхейм, ни я не понимаем. Во всяком случае, пишет он с трогающей душу надеждой, существует вероятность, что эти росписи не являются предвестием грядущей войны.

VI

Однажды вечером на террасе, когда Дрейфус наливал ему кофе, завязалась беседа. Из-за ненависти ко всему в этой колонии я был к несправедлив к бедному еврею, пишет Неверс. Дрейфус был весьма начитан – ему были известны названия почти всех томов в библиотеке, – сведущ в истории, одарен от природы способностью к языкам, говорил по-французски и по-испански с сентенциозным изяществом, с тончайшей иронией, проникающей в самую суть. По наличию в его речи устаревших оборотов можно было предположить, что такую манеру он усвоил из книг. Неверс заподозрил, что существует иное объяснение, не столь фантастическое – Дрейфус, вероятно, испанский еврей, он видел таких в Каире и в Салониках: окруженные людьми, говорившими на других языках, они продолжали общаться по-испански, на том языке, на каком говорили в Испании во время изгнания евреев четыреста лет назад. Наверное, его предки были купцами или моряками и также владели французским; возможно, из уст Дрейфуса он слышал языки Средневековья.

Он полагал, что в области литературы Дрейфус не отличался тонким вкусом. Напрасно старался Неверс добиться от него обещания (это ничего бы не стоило ему, но успокоило бы мою совесть) когда-нибудь прочитать труды Феокрита, Мосха, Биона или хотя бы Маринетти. Зря старался уклониться от пересказа «Тайны желтой комнаты».

Согласно Неверсу исторические изыскания его денщика не ограничивались сидением за книгами, он провел собственные исследования, касающиеся прошлого колонии; пообещал показать ему вещи, представляющие интерес. Неверс сказал, что его интерес заключается в том, чтобы ничего не знать о настоящем и прошлом этого тягомотного края.

Потом спросил, почему на островах так много сумасшедших.

– Климат, лишения, инфекции, – объяснил Дрейфус. – Не думайте, что все, подобно вам, приехали сюда здоровыми. Подобное положение вещей порождает упорную клевету: вам скажут, что, если губернатор хочет избавиться от того или иного помощника, он объявляет его умалишенным и сажает под замок.

Желая сменить тему, Неверс спросил, зачем губернатору зоопарк. Дрейфус закрыл руками лицо и произнес прерывисто, дрожащим тоном:

– Да, это ужасно. Вы хотите, чтобы я признал… Но это великий человек.

Неверс говорит, что Дрейфусу было все труднее подавлять смятение, он и сам волновался, словно предчувствуя какое-то жуткое откровение. Дрейфус продолжил:

– Знаю, есть вещи, которые не состыкуются. Лучше забыть о них, забыть.

Неверс не решился настаивать. Он отмечает: Собачку можно стерпеть как полный спеси придаток тетушки Бриссак. Но как общаться, где предел брезгливости в общении с человеком, окружающим себя стадами дурно пахнущих животных? Дружба с животным невозможна, сожительство чудовищно, продолжает мой племянник, ища сомнительной оригинальности. Ощущения у животных развиты не так, как у нас. Мы не в силах вообразить их жизненный опыт. Хозяин и собака никогда не живут в одном и том же мире.

Наличие животных и ужас Дрейфуса намекают на что-то, – разъясняет мой племянник пророчески, – не похожее на реальную действительность. Однако Кастель вовсе не мудрец, непонятый или замышляющий зло; он сумасшедший или скаредный коллекционер, который тратит продукты, предназначенные для заключенных, на зоологический сад.

И все же Неверс заявляет: Я не стану писать в газеты, сейчас обличать Кастеля. То, что какой-то губернатор объявляет умалишенными своих врагов, могло быть анонимной клеветой или вероломством Дрейфуса. Скорее всего, Неверс счел неразумным враждовать с губернатором тюрьмы, особенно если она находится на острове посреди моря. Когда-нибудь он вернется во Францию, и если сделает выбор в пользу обличения… Но он соединится с Ирен, будет счастлив, и страстные порывы сегодняшнего дня станут частью сна о Чертовом острове, ужасающем, оставшемся в прошлом. Он как будто проснулся среди ночи: понимал, что снова заснет и сколько-то часов будет видеть сны, однако настраивал себя на то, чтобы не принимать ничего всерьез, быть гибким и уступчивым, хранить безразличие (если вдруг забудет, что все происходит во сне).

Неверс испытал облегчение, уверенный, что больше не совершит необдуманных поступков.

VII

Он пишет, что ночью 9 марта настолько устал, что не было сил прервать чтение «Трактата об Исиде и Осирисе» Плутарха и лечь спать.

Этот первый визит губернатора Неверс вспоминал, как привидевшийся во сне. Он услышал шаги внизу, во дворе, выглянул, никого не увидел. С прирожденной сноровкой подчиненного спрятал книгу и стал просматривать бумаги. Губернатор вошел. Улыбчивый старик с седой бородой и замутненным взором голубых глаз. Неверс подумал, что счесть его сумасшедшим легко, и нужно в этом плане с собой бороться. Губернатор раскрыл объятия и вскричал тоном престарелого волокиты или актера японского театра:

– Наконец-то, дорогой друг, наконец. Как же я вас ждал! Этот достойный человек, Пьер Бриссак, прислал мне подробное письмо, где все рассказал о вас. Вот я перед вами и надеюсь на ваше сотрудничество.

Он кричал, обнимая Неверса, хлопал по спине и вновь заключал в объятия. Неверс пытался отстраниться от этого наплывающего лица, горячего дыхания.

Губернатор профессионально притворяется симпатягой, говорит Неверс, но признается, что с первой минуты смотрел на него с неприязнью. Такая черствость – нечто новое в моем племяннике, наверное, не было большой ошибкой отправить его в Гвиану.

Губернатор поручил ему надзор за островами Реаль и Сан-Хосе. Отдал ключи от архива и арсенала.

– Моя библиотека в вашем распоряжении. Остатки библиотеки – книги, которые еще не разобрали надзиратели.

Неприятный старик, – пишет Неверс. – Глазами, широко открытыми, будто они взирают на чудо, он постоянно искал мой взгляд, стараясь заглянуть в лицо. Он либо кретин, либо лицемер.

Неверсу удалось упомянуть, что он видел «камуфляжи». Губернатор не понял, или сделал вид, будто не понял.

– Это эксперименты? – прямо спросил Неверс. И пожалел, что сам подсказал объяснение.

– Да, эксперименты. Но ни слова больше. У вас усталый вид. Эксперименты, дорогой друг, эксперименты.

Неверс буквально валился с ног. Уже в полудреме подумал: наверное, губернатор, чтобы не говорить о «камуфляжах», чарами навел на него столь сильную усталость.

Губернатор пролистал бумаги и произнес:

– Работаете в такой поздний час. Да, несомненно, работа захватывает.

Мой племянник поднял на него удивленный взгляд.

Губернатор, казалось, был безмерно к нему расположен.

– Я не говорю о работе вообще… – уточнил он. – И не думаю, что эти бумаги могли бы вас заинтересовать. – Сделав паузу, он продолжил: – Захватывает сама наша работа, управление тюрьмой.

– Смотря на чей вкус… – отозвался Неверс.

Слабая реплика, однако не бесполезная, она спасала от того, чтобы выразить притворно (из трусости, из чистой трусости) бесчестное согласие. Но Неверс не был уверен, что ответ прозвучал презрительно.

Губернатор объявил:

– Возможно, я слишком спешу с выводами.

– Не исключено, – кивнул Неверс, укрепившийся в своей неприязни.

Губернатор взглянул на него влажными голубыми глазами. Мой племянник тоже на него посмотрел: широкий лоб, по-детски розовые скулы, белоснежная борода, забрызганная слюной. Ему показалось, будто губернатор не знает, на что решиться: уйти ли, хлопнув дверью, или сделать новую попытку привлечь к себе. Подумал, должно быть, что польза, которую я принесу, стоит нового объяснения, или же возобладала его кротость.

– Есть один пункт, дорогой друг, относительно которого мы сойдемся. Это и ляжет в основу. Замечаете ли вы, как сильно я желаю прийти с вами к согласию?

Он замечал, это раздражало. Кастель продолжил:

– Буду откровенен, я возложил все надежды на вас. Мне было необходимо то, что здесь труднее всего найти: сотрудник высокой культуры. Ваш приезд устраняет проблемы, спасает мой труд. Поэтому я вас приветствовал с энтузиазмом, который вам, возможно, показался чрезмерным. Не просите у меня объяснений. Когда мы узнаем друг друга ближе, понимание придет само собой.

Неверс промолчал, а Кастель произнес:

– Возвращаюсь к тому, что мы положим в основу нашего согласия. Для большинства людей – бедняков, больных, заключенных – жизнь ужасна. Есть еще один пункт, по какому мы можем сойтись: наш общий долг – попытаться улучшить их жизнь.

Неверс замечает: Я подозревал, что страстное волнение старика покоится на политических лозунгах. Теперь перед ним предстал новый ужас: как бы он ни ответил, они продолжат говорить о политике и обсуждать тюремные порядки. Неверс промолчал.

– Мы имеем редкую возможность воздействовать на группу людей. Заметьте, мы практически свободны от контроля. Неважно, что группа маленькая, что она теряется среди тех, «кому несть числа и чьей нищете нет предела». Мы подадим пример, и наш труд получит всеобщее признание. Мы обязаны спасти стадо, за которым надзираем, от его судьбы.

Кастель сделал целый ряд двусмысленных, внушающих тревогу заявлений, но единственным, что взбудоражило моего племянника, было упоминание о «стаде». Это слово возмутило его настолько, что он словно очнулся, уверяет Неверс. Губернатор добавил:

– Полагаю, что наш труд, труд тюремщиков, может быть весьма благодарным.

– Всем бы тюремщикам так рассуждать, – прошептал Неверс с осторожностью, но тут же повысил голос: – Если бы можно было что-нибудь сделать…

– Я думаю, сделать можно. А вы?

Неверс не удостоил его ответом.

Позднее вспомнил, что намеревался попросить разрешения посетить Чертов остров. Но губернатор уже ушел.

VIII

Неверс ходил по берегу против Чертова острова. Тайная цель: присмотреть причал для секретной (и невероятной) высадки. Менее опасно (и более неосуществимо) было бы открыто посетить Кастеля.

Он не глядел по сторонам, и Бернхейм появился из-за скал, подкрался сзади. Неверс даже не вздрогнул: перед ним тот же взгляд побитой собаки. Бернхейм попросил, чтобы они спрятались в скалах. Неверс согласился.

– Моя интуиция меня не подводит! – воскликнул Бернхейм. – Я знаю, когда можно доверять человеку.

Неверс его не слушал. Скромное, а все же откровение: он ощущал в Бернхейме неприятное противоречие между высокомерным тоном и печальным взглядом. Но вопрос все-таки уловил.

– Вы – игрушка в руках Кастеля?

Ответил отрицательно.

– Я так и знал! – крикнул Бернхейм. – Мы почти не знакомы, но я открою вам тайну, которая отдаст мою судьбу в ваши руки.

На высоких утесах, метрах в двадцати над ними, появился Дрейфус. Кажется, не заметил их и удалялся, глаз не сводя с какой-то точки посреди бескрайнего моря. Желая избавиться от одержимого, Неверс сказал:

– Вон там Дрейфус, – и стал карабкаться по скалам.

Увидев его, Дрейфус вроде бы не удивился; некоторое время они шли рядом, потом еврей спросил:

– Видите эту башню?

Башня стояла на Чертовом острове: бревенчатая, выкрашенная в белый цвет, метров восьми высотой, она завершалась платформой. Неверс поинтересовался, для чего она служит.

– Ни для чего, – вздохнул Дрейфус. – Для того, чтобы одни помнили историю, а другие насмехались над ней. Ее выстроил губернатор Даниэль в 1896 или 1897 году. Поставил наверху часовых, которые караулили денно и нощно, и пушку Гочкиса. Попробуй капитан сбежать – огонь!

– Капитан Дрейфус?

– Да, Дрейфус. Хочу, чтобы вы знали: оттуда весь архипелаг как на ладони.

Неверс спросил, не в родстве ли он с тем самым Дрейфусом.

– Не имею чести, – сообщил тот.

– Дрейфусов много.

– Я этого не знал, – произнес еврей. – Мое имя Борденав. Дрейфусом меня прозвали, заметив, что я твержу постоянно о капитане Дрейфусе.

– Как и все наши писатели.

– Правда? – Дрейфус широко раскрыл глаза и удивленно улыбнулся. – Если вы желаете увидеть маленький музей капитана…

Неверс последовал за ним. Спросил, родился ли он во Франции. Он родился в Южной Америке. Потом они осмотрели «музей» Дрейфуса. То был желтый фибровый чемодан, содержащий конверт, в котором пришло письмо госпожи Лусии Дрейфус губернатору Даниэлю; рукоятка перочинного ножа с инициалами Ж. Д. (Жак Дрейфус?), несколько мартиникских франков и книга «Был ли Шекспиром мистер Бэкон, или наоборот?» Новуса Овидиуса, автора «Чувственных Метаморфоз», члена Академии Медалей и Надписей.

Неверс собрался уходить. Дрейфус заглянул ему в лицо, остановил его и спросил:

– Вы не думаете, что Виктор Гюго и Золя – самые великие люди во Франции?

Неверс пишет: «Золя – понятно, он написал «Я обвиняю»[33], а Дрейфус одержим Дрейфусом. Но Виктор Гюго… Человек, который для пылкого преклонения выбирает в истории Франции, более богатой генералами, чем самая неразличимая на карте южноамериканская республика, двух писателей, достоин, по совести, пусть даже беглой похвалы».

IX

Ночью двадцать второго он не мог заснуть. Бессонница придала огромную важность признанию Бернхейма, которое Неверс не захотел выслушать. Он смутно страшился какой-то кары за то, что не стал слушать арестанта. Вымотанный, возбужденный, решил немедленно посетить красный барак. Усилием воли отложил это до утра. Прикидывал в деталях этот немыслимый визит: как заставит себя после бессонной ночи проснуться пораньше, как начнет говорить с Бернхеймом, как намекнет на предыдущую встречу. На рассвете Неверс уснул и видел сны. Во сне он опять уезжал из Сен-Мартена, снова страдал от разлуки с Ирен, и это страдание изливал в письме. Помнил первую фразу: Я уступил, я расстаюсь с Ирен; люди, которые могут помешать… Дальше помнил только смысл, примерно такой: люди, которые могли бы помешать его возвращению, уверяли, будто мешать не станут. Последней фразы не забыл (говорит, что во сне она казалась неопровержимой; подозреваю, что в своем сумеречном бдении он попал в самую точку): поскольку причин для разногласий нет, боюсь, мне уже не вернуться, не увидеть вновь Ирен.

Утром Дрейфус принес ему два письма – одно от Ирен, другое от Ксавье Бриссака.

Двоюродный брат посылал весть, для Неверса чудесную: 27 апреля Бриссак заменит его. Это означало, что Неверс окажется во Франции к середине мая. Кузен сообщал также, что и Ирен написала письмо. Неверс утверждает, что не торопился ознакомиться с ним. Там не могло быть ничего неприятного, ничего важного. Письмо Ирен было написано позднее, чем послание Ксавье, но в нем не содержалось ни намека на свежие новости.

Неверс был счастлив, надеялся, что обрел душевное равновесие. Пытался оправдать Пьера (признавал его правоту: нет мужчины, достойного Ирен, и он, бледный, многоречивый завсегдатай кафе, достоин менее прочих).

Вспомним, что предшествовало этой ссылке в Гвиану. Произошло событие, всем известное (пропали бумаги, немаловажные для семейной чести и собственности на солеварне, все указывало на Неверса); Пьер поверил в его виновность, попытался спасти Ирен… Неверс беседовал с ним, и – так он уверяет – оправдался. Две недели был совершенно счастлив – все уладилось. Потом Пьер позвал его, поговорил с ним резко (вероятно, скрывая неспокойную совесть) и велел отправляться в Гвиану. Даже намеками, словно стыдясь, шантажировал его: в случае непослушания он обо всем расскажет Ирен. И добавил: «Через год ты вернешься и сможешь жениться на Ирен; по крайней мере, получишь мое согласие». По мнению Неверса, это доказывает, что Пьер признавал его невиновность.

Как же тогда он объяснил, зачем отправляет Энрике в Гвиану? Туманно. Привел доводы разного рода: всякое обвинение бросает тень, взять хотя бы капитана Дрейфуса (многие из тех, кто отрицал его вину, отказывались признавать, что он совершенно чист). Есть призрачная надежда на то, что дальний путь и суровая жизнь в Гвиане изменят его пагубные привычки просиживать в кафе ночи напролет; да и Ирен, того гляди, разлюбит его.

Неверс тоже никак не объяснил собственное странное поведение по отношению к Ирен (ни словом не упомянул темные дела, в которых оказался замешан). Подобное поведение сыграло на руку Пьеру.

Вот его доподлинные слова: Если я убедил тебя, если Пьера, который предпочел бы не верить мне, убедил тоже, какие трудности возникли бы с Ирен, ведь она меня любит? (Я это пишу с суеверной, унизительной робостью) …Единственным оправданием моего извращенного отношения к Ирен являются моя глупость и извращенное отношение к себе самому.

Неверс послал Ирен стихи:

Лишь твоих шагов затихнет звук,

Воскресают все мои печали,

Я страшусь – чего еще вы ждали? —

Близости чудовищных разлук.

Ирен упрекает его, справедливо, за то, что он написал ей эти строки, именно он, тот, кто ее оставил. Еще спрашивает, не намекает ли он на то, что их отдаление друг от друга связано не только с географией (в первой строке он обращается к ней на «ты», а в третьей – на «вы»), но это всего лишь шутка, может, слегка педантичная. Письмо Ирен светлое и нежное, как и женщина, что его писала.

Неверс был счастлив – через месяц все его заботы исчезнут. Письмо Ксавье, тем не менее, его беспокоило. Почему Ирен поделилась тем, что напишет ему, с этим болваном? Наверное, прибегла к столь примитивному средству сообщения, желая не упускать ни единой возможности доставить мне радость, вновь повторить, что она меня ждет и любит? В этом смысл послания. Это самое важное во всех письмах Ирен. И все же, признается он, в иные минуты абсурдного обострения чувствительности (а может, тому виной среда или климат, здесь такое происходит нередко) я предаюсь постыдным страхам. Я не должен был даже упоминать об этих мимолетных ощущениях. Упоминаю лишь затем, чтобы устыдиться и прогнать их.

Х

23 марта Неверс сделал обход острова Реаль и посетил красный барак – не ради того, чтобы найти Бернхейма, не для обещанного признания (объясняет он, думая, что это свидетельствует в его пользу), – а из-за обычной рутины.

Вечер выдался ясный. Все сверкало: желтые стены строений, песчинка на черной коре кокосовой пальмы, собеседник в красно-белую полоску. Вспомнив недостижимую темноту своей комнаты, Неверс торопливо, неверными шагами стал пересекать сияющий двор.

Заметил тень. Увидел под лестницей тенистое место, решил укрыться. Там Бернхейм сидел на какой-то бадье и читал книгу. Неверс приветствовал его с преувеличенной сердечностью.

– Вы не представляете, – произнес Бернхейм, с трудом подбирая слова, – как я продвинулся со времени нашей первой встречи. Я полон энтузиазма.

В глазах у него сверкали слезы, взгляд был печальный.

– В чем выражается ваше продвижение?

– Во всем. Приток жизненной силы… Полнота, сопричастность природе, кто его знает…

– Чем вы занимаетесь?

– Шпионю.

– Неужели?

– Да, надзираю. Мне нужно с вами поговорить. Угадайте, кому я обязан своим обновлением?

– Не знаю.

– Кастелю.

– Вы помирились?

– Ни в коем случае. – Помолчав, он выпалил: – Надо служить делу!

Похоже, Бернхейм ждал от Неверса ответа, потому что раздельно, настойчиво повторил:

– Дело – прежде всего.

Неверс не хотел ему подыгрывать.

– Что вы читали? – поинтересовался он.

– «Теорию цвета» Гёте. Эту книгу никто не спрашивает. Дрейфус выдает ее по разумной цене.

– Вы ведь жили на Чертовом острове. Что Кастель делал с животными?

Впервые, уверяет Неверс, какой-то остаток, «тень» цвета оживила лицо Бернхейма. Жуткая картина. Казалось, его вот-вот стошнит. Немного придя в себя, он произнес:

– Вы знаете мое кредо. Насилие – хлеб наш насущный. Но не над животными…

Неверс подумал, что не вынесет, если Бернхейм в его присутствии потеряет над собой контроль. Он сменил тему.

– Вы сказали, нам нужно поговорить…

– Да, нам нужно поговорить. Только не здесь, пойдемте.

Они зашли в туалет. Бернхейм указал на мраморные плиты и прошептал, весь дрожа:

– Я вам клянусь, клянусь кровью всех, кто был здесь убит: грядет революция.

– Революция?

Неверс его почти не слушал. Размышлял, как нелегко определить, безумен человек или нет.

– Революционеры готовят нечто грандиозное. Вы можете это предотвратить.

– Я? – удивился Неверс.

– Да, вы. Но давайте проясню свою позицию. Я действую не в пользу нынешней власти, а из здорового эгоизма. Вы расскажете правду: я обнаружил заговор. Но вы, наверное, считаете меня сумасшедшим, озираетесь в поисках Дрейфуса, чтобы уйти… Однако вы мне поверите. Может, не сегодня, но поверите. Ведь вы и навели меня на след.

– Я навел вас на след?

– Когда рассказали о «камуфляжах». Я только и думал, что о войне, и не сообразил, что речь идет о камуфляже. С той поры я вас уважаю. Вы скажете, что это ваше открытие – просто глупость. Любое важное открытие выглядит нелепо. Но все знают, что Педро Кастель – революционер.

– У меня много работы, – сухо произнес Неверс.

– Я был к этому готов. Когда мои слова сбудутся, вы поверите. Кастель увезет Пресвитера на Чертов остров не сегодня-завтра. Он – уголовник, обратите внимание. Кастель изгнал меня и взял его; ему нужны верные люди, те, кто не в ладах с законом. Вас он отправит в Кайенну. По двум причинам: избавиться от единственного неудобного свидетеля и привезти динамит.

– Кто его привезет?

– Да вы сами, и вы не будете первым. Ваш предшественник раз десять ездил в Кайенну. Взрывчатки накопилось столько, что весь архипелаг взлетит на воздух.

Похлопав Бернхейма по плечу, Неверс сказал, что обо всем позаботится. Пересек двор, вошел в административное здание и, миновав лестницы и коридоры, добрался до своей комнаты и сразу испытал огромное облегчение.

XI

26 марта

Неверс не знал, было ли то, о чем поведал Дрейфус, недобрым знаком. Хотелось спросить совета, но у кого? Он сам, все еще в ужасе от того, что приходится жить в тюрьме, соображал плохо (к тому же перегрелся на солнце). Может, со временем такая жизнь станет привычной, подумал он, и час, когда эта новость показалась ему ужасной, вспомнится с облегчением. Ведь все прошло, и опасность потерять рассудок миновала. Но, хотя Неверс и не приспособился к жизни в тюрьме (и, что кажется невероятным, этому радовался), все же был склонен придавать значение сведениям, полученным от Дрейфуса.

За три дня, которые этой вести предшествовали, не случилось ничего, достойного упоминания. Дрейфус казался подавленным, печальным (я решил не приставать к нему с вопросами, – пишет Неверс, – жизнь на этих островах оправдает любое отчаяние). Кастель распорядился, чтобы ему прислали несколько книг (труд Мари Гаэль о резонансе осязания и топографической анатомии спрутов; работу английского философа Бэйна о чувствах и интеллекте; Маринеску о синестезиях; наконец, как рассвет после долгой тьмы – испанского классика Суареса де Мендосу); Дрейфус их все переправил проволочным транспортером.

Вечером двадцать пятого Неверсу показалось, будто Дрейфус подавлен, как никогда; он накрывал на стол в полном молчании, и это угнетало: разговор во время трапез превратился для них в скромную, но приятную традицию. Вдруг, спрашивал себя Неверс, уважая печаль денщика, он усугубляет ее, вселяет опасение, что офицер недоволен. Не зная, как завязать разговор, предложил тему, которой хотел избежать:

– За что осудили Бернхейма?

– За измену.

– Значит, его, а не вас следовало прозвать Дрейфусом, – попытался он перейти на прозвища, тему не такую скользкую, как все, что касалось Бернхейма.

– Не говорите так о капитане Дрейфусе, – обиделся Дрейфус.

– Какие еще прозвища здесь в ходу?

– Какие прозвища… ну, например, Пресвитер.

– Кто такой Пресвитер?

– Марсильяк, с Сан-Хосе. У него пресбиопия, старческая дальнозоркость, вот я и прозвал его Пресвитером. Он видит лишь то, что вдали, вблизи без очков совершенно ничего не видит. Даже своего тела.

Дрейфус вспомнил стишок из «Тайны желтой комнаты»:

«Не потеряла даль своих очарований

И не утратил сад свой предвечерний блеск»

Неверс поздравил его с хорошей памятью, но Дрейфус оставался безутешен. Вскоре он признался:

– Видите, я заговорил о Пресвитере, а как раз о нем я и не хотел упоминать. Уже несколько дней я пребываю в растерянности. Завтра вы сами узнаете, может, будет лучше, если я расскажу сейчас. Пожалуйста, не клеймите господина Кастеля, он великий человек и наверняка понимает, что делает. Кастель приказал, чтобы завтра утром, в самый ранний час, мы доставили Пресвитера на Чертов остров.

XII

27 марта

Губернатор застал его врасплох. Зашел в кабинет незаметно. Очень близко, у самого затылка, Неверс услышал пронзительные крики, и его объял ужас, связанный с давним воспоминанием, когда внезапно, как из-под земли, выскочил ряженый.

– Что читаете?

– Плутарха. – Отпираться было бессмысленно.

– Зачем теряете время? Культура не предполагает общения с примитивными умами! – сентенциозно прокричал он своим тоном кукольника. – Философы до сих пор пережевывают диалоги Платона, и самые требовательные зрители смеются шуткам Мольера над врачами. А будущее – оно неясно, скрыто во мгле.

– Во мгле, в камуфляже, – ввернул Неверс не без задней мысли.

Воцарилось молчание. Вскоре Неверс прервал его:

– Эта книга мне интересна. Там говорится о символах.

– О символах? Но вы не думаете, что за тысячу восемьсот лет эту тему обогатили?

Очевидно, заявляет Неверс, Кастель пришел не за тем, чтобы побеседовать о культуре и о символах. Какое-то время он рассеянно листал «Трактат об Исиде и Осирисе» и, наконец, спросил:

– Что вы думаете о нашем последнем разговоре?

– В общем, ничего.

– Раз вы ничего не думаете, значит, вам не нравится тюрьма, – быстро произнес Кастель. – А раз вам не нравится тюрьма, вы не можете усмотреть в моих идеях что-либо дурное.

– Ну, не знаю. – Неверсу не хотелось вступать в дискуссию. – Идеи ваши, наверное, хороши, но посвящать себя тюремному делу означает, определенным образом, становиться соучастником. Лучше я буду неукоснительно, как автомат, выполнять свою работу.

– Как автомат? Разве в этом призвание молодежи? Где ваша молодость?

Неверс не знал, что ответить. Кастель продолжил:

– Молодежь революционна. Даже я, старик, верю в действие.

– Вы анархист?

Кастель заглядывал ему в лицо подобострастно, почти слезливо, пока Неверс не отвернулся. Несомненно, губернатор понял, что зашел слишком далеко, но продолжал кричать своим несокрушимо визгливым голосом:

– Не знаю! Я не занимаюсь политикой. Я верю в разделение труда. Политики верят в изменение общества. Я верю, что можно изменить человека…

– Каким образом? – спросил Неверс, делая вид, будто ему интересно. Он так и предполагал, что губернатор занят исследованиями.

– Воспитанием, в первую очередь. Преобразования, которых можно достичь, бесконечны.

Он, Неверс, уверял губернатор, даже не подозревает о возможностях педагогики. Она в силах спасти больных и заключенных. Потом Кастель признался, что ему необходим сотрудник.

– Мы с вами совершили бы невероятное. Войдите в мое положение, оно трагично. Меня окружают подчиненные, они превратно поймут мои замыслы. Само тюремное законодательство запутанно, заключение как наказание все еще преобладает в Европе. Мы не только идем враскачку, гусиным шагом, но еще и гогочем, как гуси, твердим одно и то же: наказание – единственное, на что имеет право преступник. Излишне упоминать, что мои намерения идут вразрез с этой доктриной.

Неверс решил, что настал момент выложить карты на стол. Он объявил с дрожью в голосе:

– Я не заинтересован в сотрудничестве с вами.

Кастель промолчал. Он безмятежно смотрел вдаль, словно стены вдруг исчезли. Похоже, он совсем вымотался, лицо приобрело свинцовый оттенок. Кастель так и выглядел, когда вошел, или отказ Неверса выбил его из колеи? Он не был похож на человека, который беседовал с Неверсом девятого марта.

Я слышал, что подобные перемены случаются с людьми, принимающими опий или морфин. Неверс признается, что этот человек, к кому он хотел бы питать отвращение, показался ему очень старым и чуть ли не полным достоинства; он уже готов был поверить в то, что революция – благо, и предложить помощь. Потом вспомнил Ирен, вспомнил свое решение не предпринимать ничего, что могло бы отсрочить отъезд.

Кастель задержался еще на несколько тягостных минут, делая вид, будто заинтересовался Плутархом. Наверное, не захотел уйти сразу, чтобы не выглядеть обиженным. Наконец махнул рукой, то ли признавая поражение, то ли на прощание, улыбнулся и вышел. Неверсу не было его жаль.

XIII

23 марта

Речи губернатора могли быть истолкованы двояко: из одной фразы следовало, что революция будет педагогическая. Неверс, уже совершенно потеряв ориентиры, без колебаний оказывает предпочтение второму вероятному истолкованию – в пользу восстания заключенных. Но губернатор ни слова не сказал о поездке в Кайенну. Непредубежденный наблюдатель не нашел бы никаких подтверждений пророчествам Бернхейма.

И потом, как вписываются «камуфляжи» в схему восстания? Чистое безумие – поднять мятеж и остаться на островах. И все же, размышлял Неверс, именно на это указывает «камуфляж» – на оборону. В общем, беспокоиться не о чем: Кастель сумасшедший.

Имелось иное объяснение. «Камуфляжи» служили защитой от предполагаемого штурма во время восстания (в случае, если бы задуманное не свершилось с достаточной быстротой). На это указывал факт, что губернатор не «камуфлировал» другие острова. Задавшись нелепой целью закрепиться на островах и провозгласить коммунистическую республику, он «закамуфлировал» бы всю территорию.

Похоже, Кастель не знал о скором отъезде Неверса. Иначе зачем посвящал его в свои тайные планы? Без сомнения, они настолько поглощали губернатора, что он даже перестал читать корреспонденцию (если смена Неверсу уже в пути, губернатора должны были поставить в известность). Другое объяснение – Кастель собирается осуществить переворот до приезда Ксавье.

XIV

3 апреля

Из-под навеса складского помещения Неверс наблюдал, как заключенные в широкополых соломенных шляпах и блузах в белую и красную полоску появлялись и пропадали в густом тумане. Образовалась просека, и он увидел вдали человека, который направлялся к нему. Вскоре туман сомкнулся, и человек оказался рядом. Это был Дрейфус.

– Будьте осторожны, мой лейтенант!

– Думаете, они воспользуются туманом?

– Нет. Я не о них говорю, – ответил Дрейфус, ничуть не удивившись. – Я о тумане: саван для европейцев, вот как мы его называем, поскольку он убивает.

Он помолчал, чтобы продлить эффект сказанного, и продолжил:

– Я прибыл с Чертова острова, господин губернатор передал для вас записку.

И вручил конверт. Забыв о конверте, Неверс глядел на Дрейфуса и не спрашивал, как дела на острове. Тот тоже косился исподтишка. Наверное, прикинул Неверс, ему любопытно узнать, о чем записка. По этой причине он решил сам не задавать вопросов и не удовлетворять любопытство Дрейфуса. Но собственного любопытства сдержать не сумел. Прочитал записку. Утешился тем, что внезапно повернулся, поймал на себе взгляд Дрейфуса и окончательно смутил его. Затем произнес безразличным тоном:

– Похоже, надо ехать в Кайенну.

– За продуктами?

Неверс не ответил.

– Я угадал! – торжественно провозгласил Дрейфус.

Неверс не стал допытываться, как удалось ему угадать. Зародилось подозрение, что речи Бернхейма были правдивы, хотя бы отчасти.

– Как там росписи губернатора?

– Он их завершил. Камеры – загляденье.

– Он что, расписал камеры?

– Да, под мрамор.

– Что еще на острове новенького?

– С бедным Пресвитером случился припадок бешенства. Как раз когда ему устроили лучшую жизнь… Мы входим – а у него пена изо рта и глаза из орбит вылезают.

– Он умрет?

– Неизвестно. Сегодня лежал без чувств, однако румяный и крепкий, как прежде. Губернатор и господин Де Бринон уверены, что его спасут. Но лучше бы ему умереть.

Неверс спросил, почему он так считает. Дрейфус рассказал историю Пресвитера.

Пресвитер был вторым помощником на судне «Грампус», которое потерпело крушение в Тихом океане. На борту находились семнадцать человек. Капитан и еще пятеро сели в шлюпку, первый помощник и пятеро с ним – в следующую, а Пресвитер и четверо оставшихся – в последнюю. Шлюпки должны были двигаться одна за другой, в пределах видимости. На третью ночь Пресвитер отстал. Через неделю шлюпки капитана и первого помощника достигли берегов Чили, и они высадились, измученные жаждой и почти обезумевшие. Через две недели английский корабль «Тувит» подобрал Пресвитера. Он ютился на гуановом островке, среди развалин заброшенного маяка, один, с ножом в руках, под яростными атаками белых чаек, беспощадных, нескончаемых и твердил о каких-то чудищах. На лезвии ножа засохла кровь. Ее подвергли анализу: птичья и человеческая. Пресвитер не помнил, как попал на остров и что там делал все эти дни. Против него не было других улик, только исчезновение товарищей и засохшая кровь. Если Пресвитер и убил их, доказывал адвокат, мэтр Касно, то совершил это в припадке безумия.

Но уже имевшаяся судимость – в 1905 году он стал участником нашумевшей драки в казино города Тура – и рвение прокурора на взлете многообещающей карьеры приговорили его.

– Что там были за чудища? – спросил Неверс.

– Галлюцинации.

– А чайки?

– Настоящие. Если бы не обломки маяка, его бы заклевали насмерть.

Неверс направился в кабинет. После трех часов чтения тревога утихла. Через несколько дней он поедет в Кайенну. Проявив благоразумие, избежит затруднений, связанных с гипотетическим восстанием Кастеля. Ксавье – вот человек, донельзя подходящий, чтобы заменить его: кузен будет бороться, карать, наводить порядок. Неверс задумался: если не забывать, что единственная его цель – выбраться из проклятой гвианской передряги, очень скоро он вернется во Францию, к Ирен.

Потом вспомнил, какие новости привез ему Дрейфус. Если у Пресвитера припадок бешенства, на островах эпидемия. Это ввергло его в ужас.

XV

5 апреля

Дело не в том, что меня не пускают на Чертов остров, чтобы никто не заподозрил, какие там творятся дела; им нужно (Неверсу казалось, что он нашел неопровержимое доказательство) меня заморочить, вызвать видения и ложные страхи. Об эпидемии он уже и не вспоминал. Никто не болел бешенством. Не было никакой заразы. Опасность – в мятеже.

Неверс демонстрирует, как пришел к такому открытию. Чтобы забыть о бешенстве, накладывал на свои страхи другие образы, ласкающие сердце: осенний лес в Фонтенбло, лицо Ирен. Они были прозрачные, как отражения в воде; если пробегали волны, удавалось на время исказить черты лежащего на дне неизменного чудища. Потом он принялся размышлять: раз уж не отделаться от мыслей о болезни, следует изучить ее, предотвратить. Взял книгу о тропических хворях, тщетно просмотрел указатели – «бешенство» там не значилось. Вскоре догадался пролистать книгу и нашел синоним – «водобоязнь». Прочитал главу. Вспомнил, что уже читал ее на борту. Сделал открытие: симптомы, обнаруженные у Пресвитера, не являлись симптомами бешенства. Глаза навыкате – ничего подобного; пена изо рта – маловероятно; румянец и крепкое тело – невозможно. Встретившись с Дрейфусом, Неверс спросил:

– Кто сказал, что у Пресвитера был приступ бешенства?

– Господин Кастель.

Неверс хотел сообщить ему о своем открытии, но удержался. С каждым днем Дрейфус все больше ценил своего лейтенанта, однако Кастель по-прежнему был для него кумиром. К тому же Дрейфус был весьма невежествен. Он не знал, за что осудили капитана Дрейфуса; восхищался Виктором Гюго потому, что путал его с Виктором Югом, флибустьером, который стал губернатором колонии… Неверс добавляет: Никогда я всерьез не полагался на то, что он истинно ироничен. Просто игра лицевых мускулов (как у многих крестьян). Можно приписать ее слабому, но постоянному отравлению листьями сардонии, ядовитого лютика.

Но он был спокоен. Мятеж вспыхнет в его отсутствие. Дрейфус принес ему список того, что следует закупить в Кайенне. Там не было динамита, не было ничего, что можно в здравом уме принять за динамит. Кастель хочет удалить меня, чтобы на островах не осталось ни свидетеля, ни оппозиции. Таковых и не будет, – заверяет он. – Мне приказано отплыть восьмого. Жаль, что не прямо сейчас. Я не герой подобных катаклизмов…

Неверс рассказывает о размышлениях (языком характерно нечетким, метафорическим), которые я не без колебаний здесь привожу. Но если смягчить краски в этом очерке, он утратит силу воздействия на недоброхотов и клеветников. Надеюсь, однако, что очерк не попадет в руки врагов Неверса. Вот что он говорит: В мыслях я одобряю, поддерживаю любое восстание заключенных. Однако в непосредственно данной реальности нужно быть рожденным для действия, уметь принимать, среди стрельбы и крови, единственно верное решение. Он понимал, в чем его долг: расследовать, готовит ли Кастель восстание, подавить бунт, обвинить губернатора. Но мы должны признать, что он не являлся хорошим служакой, не был отлит из такого металла. Каждый должен быть готов умереть за какое-то дело, в любой момент, как истинный рыцарь, – пишет он. – Но не за все дела подряд, без разбору. Не надейтесь, что я неожиданно проявлю интерес к мятежу, ввяжусь в него и погибну в Гвиане. Неверс с нетерпением дожидался дня отплытия.

XVI

7 апреля

Невероятная возможность побега – вот что волновало его. Он отказался от дальнейших расследований. Не хотел ни во что ввязываться. Ждал восьмого числа со все возрастающим нетерпением: вчера, особенно сегодня это было невыносимой навязчивой идеей. Сейчас все изменилось.

Проснувшись после сиесты, перед самой кроватью, в чрезмерной от себя близости (на выходе из обезличивающей, отдаляющей летаргии) Неверс увидел Дрейфуса. Тот сообщил:

– У меня для вас два письма от господина губернатора.

Одно было адресовано ему, второе – некоему Лейтао из Кайенны. Неверс вскрыл первое. В короткой записке излагалась просьба привезти очки согласно приложенному рецепту.

– Для кого очки? – уточнил Неверс.

– Для Пресвитера, – ответил Дрейфус.

Это означало, что его будут ждать, и ужасная судьба, которой он вроде бы избежал, все еще грозила ему.

Дрейфус произнес самым безмятежным тоном:

– Знаете новость? Я покидаю вас.

– Почему?

– Господин губернатор подписал приказ о моем переводе на Чертов остров. К пяти часам нужно собрать пожитки.

Оставалось два часа до отъезда Дрейфуса.

Неверс боялся, что все его рассуждения – бред. Подозревал, что даже такие посредственности, как Дрейфус, могут не оставить камня на камне от его неопровержимых доказательств того, что назревает мятеж. Но разве просветить его не будет безумием?

Неожиданно Дрейфус признался, что идеал его жизни – уехать в Буэнос-Айрес. Бразильские контрабандисты рассказывали, что в Буэнос-Айресе за несколько жалких сентимо можно объехать весь город на трамвае.

Неверс не знал, на что решиться, а до отъезда Дрейфуса оставалось все меньше времени.

XVII

Далее вставляю документ, который, возможно, прояснит какие-то моменты в моем рассказе. Речь идет о письме, его адресовал мне мой племянник Ксавье Бриссак (тот самый, что заменил Энрике Неверса на островах Спасения), оно датировано 8 апреля 1913 года, написано на борту транспортного судна «Улариус», следующего в Гвиану.

Не подумав дважды, направляемый страстью, нет, направляемый людьми, обуреваемыми страстями, ослепленными ненавистью, ты осудил своего брата Пьера и меня, оклеветал нас. Зачем? Ты хотел, чтобы Энрике, твой протеже, мог покинуть Гвиану, и подумал, что его наводящие уныние письма, вероятно, растрогают Пьера. Они его не растрогали. Тем не менее он меня позвал, спросил, приму ли я назначение. Я принял и, словно в юности, в свои восемьдесят лет Пьер, этот прославленный мореход, бестрепетно вступает в битву с политиканами и бюрократами. Добивается моего назначения, и я, чтобы сменить твоего протеже Энрике, отправляюсь в ад. И какова твоя благодарность? Походя, будто в шутку, ты клевещешь на Пьера, всерьез – на меня.

То, в чем ты обвиняешь меня, очень серьезно, однако я начну с опровержения твоих домыслов относительно Пьера, поскольку я не литератор, не живущий среди богемы симпатяга, а капитан фрегата Ксавье Бриссак. Это я был настоящим лейтенантом флота и надеюсь стать настоящим капитаном корабля – я, приверженный своей родине, семье, государству.

Со всем почтением, но твердо заявляю, что мой отъезд не доказывает «извращенную манию Пьера отправлять племянников на Чертов остров». Он доказывает…………….

По прочтении корреспонденции Пьер проявил некоторые признаки усталости, но не растрогался ничуть. Он не считает, что эти письма могут внушать тревогу относительно душевного состояния Энрике, и так комментирует их: «Испытывать тревогу сейчас и особенно из-за этих писем? Его душевное состояние меня беспокоит давно, я уже привык». Но, зная, что, если вернется Энрике, ты будешь доволен, вступает в битву, в неблагодарную битву, чтобы добиться его замены. Для него неважно, что результатом его трудов станет серьезное смягчение наказания, им самим наложенного. Для него важно, что эти труды приведут к примирению: ты вернешься в наше поместье в Сен-Мартене и окончательно оставишь то, что он называет «абсурдной жизнью в изгнании среди разрушенных солеварен Сен-Пьера».

Почему он решил, что Энрике заменю я? Не обманывай себя, это не «мания»… Он полагает, что под сенью выдающегося губернатора колонии я……………………………………….

Настал момент опровергнуть вторую клевету. Это ложь, будто я выдумал, что Ирен дала обещание выйти за меня замуж. Это чудовищная ложь, будто я отправляюсь на Чертов остров, желая помучить Энрике. Вообрази мое положение, я должен терпеть наговоры, не имея права воскликнуть: спросите у Ирен! Я поклялся ей, что ничего не скажу до возвращения Энрике, до тех пор, пока она не объяснится сама, при личной встрече. Ирен боится, что такая весть, принесенная кем-то другим, его слишком ранит. Если ты с ней заговоришь, а меня не будет рядом, чтобы защититься, она решит, что я не оценил подобной деликатности. Однако заботы Ирен до такой степени стали и моими заботами, что, хотя и желая всюду и везде быть достойным ее чувств, я задумывался порой, а надо ли в данном случае неукоснительно хранить верность клятве. Действительно, если мы намереваемся сделать так, чтобы Энрике избежал излишних страданий, должен ли я позволить, чтобы он вслепую, мечтая о счастье вернуться к любимой, отправился навстречу горькому прозрению?………………………………………………………………

…………………………………………………………………………………………..

Ты считаешь, я поеду, чтобы мучить Энрике. Мои благородные чувства – предлог; в действительности это удовольствие бить лежачего. Не надейся, что я прощу того, кто выдумал подобную низость. Знаю, это не ты. Ты повторяешь то, что тебе сказали. Понимаю также, что найду того, кто меня оговорил – мои слова слышали немногие. Все они нам знакомы. Все принадлежат к нашей семье. Поэтому я полагал, что могу им доверять. Забывал, что с ними нельзя говорить откровенно. В нашей семье уже нет людей свободных, только орудия Пьера, орудия ненависти. Я стараюсь об этом забыть. Не в моих привычках жить постоянной войной.

Зачем я поеду?

Так приказал Пьер. Ты хочешь увидеть Энрике, а он мечтает вернуться. (Я не одобряю поступки Энрике и его образ мыслей. Однако ненависти к нему, на какую ты намекаешь, у меня нет.) Если я не поеду, все затянется надолго; охотников до тропиков, тюрьмы, болезней сложно отыскать. Я не рассчитываю на жалкие победы, ничем не ослеплен. Знаю, что иду на жертвы (чего ты – говорю об этом с горечью – признавать не желаешь). Если это истерзало того, кто только мнил себя любимым, какие мучения ожидают того, кто любим? Одно утешает: у меня впереди все, а его ничего не ждет.

Как я тебе сказал, двадцать восьмого, а не двадцать седьмого, я приплыву в Кайенну. Я бы хотел освободить вас раньше, его – от заслуженного изгнания, тебя – от незаслуженных тобою писем. Но мы потеряли три дня на якорной стоянке. Надеюсь, задержек больше не возникнет.

Перечитываю это письмо. Чтобы не потерять терпение, тебе придется проявить огромную снисходительность. Я, пылкий поборник иерархии, уговариваю тебя отказаться от своих убеждений, последовать моим советам. Я, худший из твоих племянников, прошу, чтобы в моих действиях, в моей готовности заменить Энрике ты усматривал только честные намерения. Не знаю, получится ли у тебя. Неизвестно, вправе ли кто-либо просить, чтобы человек перестал видеть вещи через призму своей страсти…………………………………………………………………..

…………………………………………………………………………………………..

…………………………………………………………………………………………..

Во всем, что делает Пьер – говорю об этом с горечью, – ты склонен видеть злой умысел. Во всем, что делаю я – говорю об этом без горечи, – склонен видеть его злой умысел. Тем не менее я взываю к нашей семье, помня о ее многочисленных бедах. Оставь навсегда солеварни Олерона. Я прошу не из эгоизма – это гиблое дело. Пьер утверждает, что ты искал прибежища в крушении. Возвращайся к нашим благоденствующим солеварням на Ре. Меня ожидают лишения Чертова острова, но настоящей бедой будет оставить без присмотра наши солончаки.

Ах, мой дорогой Антуан, грустно, когда в семье разлад. Ради общего блага, ради огня домашнего очага, который наши поколения должны сохранить и передать дальше, ведь Сен-Мартен, столица кантона, смотрит на нас и в нас нуждается. Ради собственного спокойствия, благоденствия края – пусть прекратится это взаимное недоверие. Как французский офицер, как ваш племянник и член нашей древней семьи…

И т. д. и т. п.

XVIII

Еда, которую подавал ординарец, заменивший Дрейфуса, была невкусная, кофе отвратительный. Но Неверс успокоился. Недобрые знаки, терзавшие его, оказались пустяками. Эти наваждения он приписывал климату, тлетворным туманам и солнцепеку, доводящему до бреда, а также Бернхейму с его нелепым безумием.

Неверс не только успокоился, он скучал. Желая развеяться, решил поболтать с Бернхеймом. Кое-какие из его предсказаний сбылись, но не самое главное, то, что наряду со скрытным и подозрительным поведением Кастеля указывало на возможность террористического акта. Не было никакого запроса на динамит, и если сегодня он не поступит, то его и не будет вообще, ведь губернатор думает, что я отплываю в Кайенну сегодня вечером. Неверс предполагал задержаться там до четырнадцатого или даже пятнадцатого. Собирался тянуть время, потому что до двадцать седьмого оставалось совсем немного. Хорошо бы его возвращение на острова совпало с прибытием Ксавье Бриссака. Если губернатор действительно намерен произвести революцию, пусть лучше мой кузен примет бразды правления. Неверс считал, что ему уже нечего бояться. Однако продолжал держаться настороже.

XIX

11 апреля

В восемь утра Неверс высадился в Кайенне. Этот город, где мало заключенных, много поселенцев и даже свободных, теперь воистину представляется мне земным раем. Около рынка он встретил госпожу Френзине с дочерью, и его пригласили к обеду. Неверс приглашение принял, но, как сам пишет, с хмурым видом и недостаточно расшаркиваясь. Оправдывается тем, что ему срочно требовалось помыться и переодеться. Оправдание было бы приемлемо, соверши он путь по суше; после недолгого морского плавания в этом нет смысла.

Прибыв во дворец, Неверс велел Легрену приготовить ванну. Тот объяснил, как ни в чем не бывало, что воду перекрыли и до одиннадцати помыться не получится.

Это настолько выбило Неверса из колеи, что он не мог заниматься служебными делами, тем более, не мог читать, потому что книги лежали в чемоданах. Неверс забыл попросить Легрена распаковать вещи, а самому рыться в чемоданах или кликнуть кого-нибудь из прислуги не хватало духу.

В половине двенадцатого пришел Легрен и сообщил, что воду открыли. Неверс дал ординарцу ключи от чемоданов, чтобы тот разложил вещи. Обнаружил у себя только одну связку – не хватало ключей от архива и от арсенала. Новый денщик вполне мог засунуть их в чемодан. Искать было некогда. Нужно было срочно принять ванну и побриться, ведь Френзине обедали ровно в полдень.

Неверс признает, что застолье у Френзине было приятным. Карлота читала стихи Гиля. Он припомнил строки:

Солью пропитаны плавники

Летучих рыб над морской волною,

Память стелется пеленою,

Но сверкают крупинки тоски.

Затем в сопровождении Френзине, под постоянно палящим солнцем Неверс обошел магазины Кайенны. Купил почти все, исполнил поручения. Желая отсрочить возвращение, намеренно забыл о некоторых (в частности, об очках для Пресвитера).

Подозреваю, что заблуждаюсь, предполагая, будто таинственные дела, творящиеся на Чертовом острове, связаны с политикой, с революцией, – пишет он. Может, Кастель – кто-то вроде доктора Моро. Но с трудом верилось, что реальность способна походить на фантастический роман. Вдруг окажется, что осмотрительность, велящая мне тянуть здесь время до двадцать седьмого, чрезмерна до несуразности.

Изнывая от жары, едва не получив солнечный удар, Неверс только в пять часов сумел отделаться от господина Френзине.

И пошел в Ботанический сад, отдохнуть под деревьями.

Вернулся во дворец, когда уже стемнело.

Мучили мысли об Ирен.

ХХ

Ночь с 10 на 11 апреля; 11 апреля

Неверс записывает: Заснуть невозможно. Так легкомысленно отнестись к тому, что забыты ключи, корил он себя. Вдруг заключенные доберутся до них: поджоги, мятеж, трибунал, гильотина – или острова до конца дней. Он размышлял не о том, как предотвратить бедствия, а представлял, как перед военным судом отвечает на обвинения, какие усилия, бесполезные, ничтожные, прилагает для собственного оправдания.

Желая успокоиться, решил послать телеграмму. Но что скажут, если должностное лицо тюремной администрации, позабыв ключи, еще и телеграфирует о своей халатности? Написать письмо? Мне следовало сообразить, что «Рембо» отчалит только через пять дней. К тому же он сам испортил отношения с губернатором. Благоразумно ли отправлять ему такое письмо? Написать Дрейфусу? А если Дрейфус решит захватить оружие и пробиться на волю? Подобная реакция будет более естественной, чем исподтишка проверить, закрыт ли арсенал (притом даже не поставить себе это в заслугу)…

Утром Неверс немного успокоился. Решил провести в Кайенне еще день, просто отдохнуть. Вернуться на острова – все равно, что снова слечь от той же самой болезни. Вероятно, там он окажется в ситуации, которая перевернет, сломает его жизнь.

Если до сих пор до ключей не добрались, рассуждал Неверс, почему до них должны добраться именно сегодня? Они, несомненно, заперты в ящике его письменного стола, и спешить некуда. Так или иначе, он уедет на следующий день.

О том, что Неверс делал одиннадцатого, у нас нет никаких сведений. Знаем только, что вечером он отдыхал под деревьями Ботанического сада.

XXI

Ночь 11 апреля

Неверс провел ночь в ожидании утра, чтобы самому отчалить. Свое поведение считал немыслимым. Или немыслимо (вопросил он себя, исполнившись к себе презрением) уже то, что ему не удается заснуть? А почему он не может заснуть – из-за постоянных метаний или из страха перед бессонницей? Если есть хотя бы малейшая возможность того, что промедление подвергнет риску Ирен (его будущее с Ирен), его бездействие непростительно. Неверс страстно желал броситься в гущу событий, вживую, в реальности овладеть ситуацией, но владел ею не более, чем актер, исполняющий роль.

Решил подняться. Поищет катер «Беллерофон» и отправится на острова ночью. Подплывет незаметно, может, получится предотвратить мятеж. Если острова уже во власти бунтовщиков, ночь тоже подходящее время. Потихоньку начал вставать. Он предвидел трудности, выйти из дворца непросто – двери заперты, придется кого-то позвать. И давать объяснения? Как потом избежать пересудов, выводов по поводу столь стремительного отъезда? Вылезать из окна опасно, его могут увидеть и узнать, или не узнать и влепить пулю. Предвидел Неверс и трудности с часовыми в порту, когда настанет момент отвязывать «Беллерофон».

А если, пришло ему в голову, острова так и лежат, застывшие в своем неизменном, ужасающем покое, а беспорядки, вплоть до перестрелки, вызовет он сам своим появлением? Тогда объяснений не избежать, придется держать ответ перед Кастелем и во всем ему сознаться. Но Неверс решился отчалить и заранее обдумывал все свои действия: строил планы, сочинял объяснения на любой случай. Безудержно предавался игре воображения: видел себя сражающимся на островах, восторгался преданностью Дрейфуса или высокопарным слогом корил его за предательство. Или же Бернхейм, Кастель и Карлота Френзине со смехом твердили наперебой, что это абсурдное плавание подорвет его репутацию, покончит с ним. Или являлись мысли об Ирен, и Неверс изнывал в бесконечных борениях раскаяния и любви.

Издали донесся гул голосов. Это условно освобожденные на огромных телегах, запряженных волами, выехали убирать мусор. На Неверса повеяло холодом, занимался рассвет. Немного подождать, и его отъезд уже никого не удивит.

XXII

12 апреля

Неверс проснулся в девять утра. Чувствовал себя усталым, но вновь обрел ясность рассудка. Плыть ночью было бы бесполезно, вероятность бедствий незначительна. Ключи остались в его кабинете, арестанты там не бывают, и мало кто из охранников имеет туда доступ. Скорее всего, ключи в ящике письменного стола, а ящики всегда заперты. Даже если кто-нибудь случайно доберется до ключей, нужно еще определить, что они от архива и от арсенала, а это непросто в тюрьме, где столько ключей, где все запирается на ключ. О мятеже нелепо и помышлять, строгий режим довел заключенных до скотского состояния, а Кастель интересуется социальными проблемами и вопросами устройства тюрем с чисто садистической точки зрения. Наверное, я был болен, пишет Неверс, раз поверил безумным речам Бернхейма.

От жизни в тюрьме недолго и заболеть. Совесть и тюрьмы – вещи несовместные, – сказал он при мне однажды вечером, в порыве, как ему мнилось, благородных чувств. В нескольких метрах отсюда (он имел в виду склад в Сен-Мартене) прозябают эти несчастные. Одна мысль о них должна была бы уничижать нас. В подобном затмении рассудка виновен его отец. Если во время семейной прогулки на глаза попадались тюремные решетки, он хватал детей за руку и уводил прочь в спешке, словно желая оградить от непристойного и пагубного зрелища. Несомненно, в своем решении отправить Энрике в Гвиану Пьер проявил суровость, но попал в самую точку, задев больное место.

Неверс открыл окно, выходящее во двор, и позвал денщика. Через несколько минут тот откликнулся. Явился через четверть часа и спросил:

– Что вам угодно, мой лейтенант?

Наверное, и сам не знал. Смущенный вопросительным выражением лица ординарца, ответил:

– Чемоданы.

– Как вы сказали?

– Ну да, чемоданы, баулы, багаж. Я уезжаю.

XXIII

Рядом с рынком Неверс встретил семейство Френзине.

– Вот и мы! – воскликнул Френзине с экзальтацией. – Гуляем. Все вместе, так безопаснее. А вы – куда направляетесь с этим? (Он, наконец, заметил чемоданы).

– Уезжаю.

– Уже покидаете нас?

Неверс заверил их, что, вероятно, вернется к вечеру. Это их утешает, повторяли Френзине.

– Мы вас проводим до пристани, – предложила жена.

Он пытался отказаться. Одна Карлота была на его стороне, просилась домой, но никто ее не слушал. Во внезапной сердечности господ Френзине Неверс усмотрел желание что-то скрыть или откуда-то увести его. Он смотрел на город с грустью, словно предчувствуя, что не вернется сюда. Пристыженный, поймал себя на том, что ступает в пыль, желая унести с собой немного красноватой кайеннской земли. Сообразил, почему волновались Френзине: он застал их врасплох поблизости от рынка.

Но провожали его сердечными словами, а нервозность воскрешала в памяти другие прощания.

Слезы подступили к глазам.

XXIV

Прежде чем причалить, Неверс обогнул Чертов остров. Ничего нового. Ни души. Животные, как всегда, разгуливают на воле. Он высадился на острове Реаль. Немедленно направился в административный корпус – там, в письменном столе, лежала связка ключей. Он спросил у ординарца, заместившего Дрейфуса, есть ли новости. Новостей не было.

К вечеру явился Дрейфус. Они обнялись, как друзья после долгой разлуки. Никакой иронии не было заметно в лице Дрейфуса, он восторженно улыбался. Наконец произнес:

– Господин губернатор заждался вас.

– Я могу поехать на Чертов остров?

– Нет, мой лейтенант. Вы привезли то, что вам заказали письмом?

– Каким письмом?

– Письмом от имени губернатора. Я вам его вручил вместе с другими запросами.

Неверс сунул руку в карман, письмо там и лежало. Пришлось импровизировать.

– Мне сказали, что ничего не получится до двадцать шестого.

– До двадцать шестого! – ахнул Дрейфус.

– До двадцать шестого. Я привез, что смог. Съезжу еще раз.

– Губернатор расстроится. Не время расстраивать его.

– Что с ним?

– Увидите – не узнаете. Помните, каким губернатор приезжал сюда в первый раз? Он преобразился.

– Преобразился?

– Перенес приступ, такого тяжелого еще не бывало. Весь посерел, словно пеплом покрылся. А походка – видели бы вы сами: движется, как во сне.

В Неверсе проснулась совесть. Он предложил:

– Если на то пошло, поеду прямо сегодня. Постараюсь добиться толку…

– Хотя бы очки для Пресвитера вы достали? – спросил Дрейфус.

– Нет.

– Человек плохо видит.

– Он очень болен?

– Господин губернатор говорит, что ему лучше, но его сильно прихватило. Днем мы держим Пресвитера в темноте, ночью будим. Но он не видит вблизи, различает лишь то, что отстоит от его глаз дальше, чем на два метра. Приходится все для него делать: мыть, кормить. Ест он днем, пока спит.

– Пока спит?

– Когда просыпается, он слишком нервный, лучше его не трогать. Часто бредит и видит всякие ужасы.

Неверсу стало жаль беднягу. Потом, по зрелом размышлении, он решил, что очки не помешали бы Пресвитеру. Желая сменить тему, поинтересовался:

– Что еще нового на острове?

– Ничего. Жизнь очень тяжелая. Постоянно ухаживаем за больными.

– За больными? Их несколько?

– Да. Пресвитер и еще один заключенный, Жюльен. Вчера с ним случился припадок.

– Сначала Пресвитер, потом Кастель, затем…

– Это не одно и то же. Господин губернатор давно страдает от головных болей. Работать с господином Кастелем – великая честь. Сам больной, он ни на минуту не покидает Жюльена. И господин Де Бринон тоже самоотверженно трудится целыми днями, а ведь знатный человек. Благородство – в крови, мой лейтенант, в крови.

– Кастель не выходит?

– Почти никогда. Разве что ненадолго, ночью, проведать Пресвитера или поговорить с другими заключенными.

– Какими заключенными?

Дрейфус потупил взгляд и пояснил:

– Остальными, теми, кто здоров. Они приходят к нему в главный корпус.

– Могут заразиться.

– Нет, к больному даже мне нельзя заходить. Господин Де Бринон приносит пищу.

– Де Бринон и губернатор едят в комнате больного?

– И спят тоже.

– Часто ли губернатор посещал этот остров и остров Сан-Хосе?

– С тех пор, как вы уехали, ни разу.

– А Де Бринон?

– И он тоже.

– А вы сами?

– И я не приезжал. Говорю вам, много работы.

Неверс задался вопросом, заметил ли кто-нибудь, что тюрьма оставалась без руководства. Решил, что не мешало бы провести обход, да не забыть заглянуть в архив и в арсенал.

XXV

Неверс обошел острова Реаль и Сан-Хосе. Бесконечная цепь наказаний, лишений… Возможно, тюремщики и стали больше злоупотреблять своей властью, но это не бросалось в глаза. Без начальства самая ужасающая из тюрем работала, как часы. Осужденные только и могли, что украсть лодку и потерпеть крушение вблизи островов или разбить себе голову о плиты в отхожем месте. Любой мятеж обречен. Он попал во власть навязчивой идеи, им овладел постыдный припадок безумия.

Неожиданно кто-то тронул Неверса за плечо. Он обернулся, на него смотрел в упор старый заключенный, некий Порделанн. Арестант начал медленно поднимать правую руку, Неверс отпрянул и сумел разглядеть в руке у старика нечто зеленое с красным. Он показывал крохотную собачью конуру.

– Продается, – нараспев проговорил он. – Сколько дадите?

Порделанн поддернул штаны и осторожно опустился на колени. Поставил конуру на землю, нагнулся к самой дверце и крикнул: «Константино!» Из конуры выскочила деревянная собачка. Старик засунул ее внутрь, хлопнул в ладоши, и собачка выскочила снова.

– Вы это сами сделали? – спросил Неверс.

– Да. Собачка выходит на любой звук. Когда батарейки сядут, их надо заменить. Сколько дадите?

– Пять франков.

Неверс дал пятнадцать и продолжил обход, ощущая неловкость: того гляди, эта игрушка подорвет его авторитет.

В списках заключенных красного барака он заметил изменения. Делож и Фавр были переведены на Чертов остров, Роде и Цурлиндер с Чертова острова заместили их. Неверс вспомнил, как занервничал Дрейфус, когда разговор коснулся заключенных. Задался вопросом, не дожидался ли Кастель его поездки в Кайенну, чтобы отдать приказ о переводе. Но не возмутился. Может, губернатор и не совсем самодур – на Чертовом острове с заключенными обращаются лучше, и, вероятно, среди семисот пятидесяти заключенных на островах Реаль и Сан-Хосе нашлись такие, кто заслужил послабление, а трое из четверых политических, помещенных на Чертов остров, оказались кончеными негодяями. Хотя в принципе он выступал против того, чтобы смешивали уголовных и политических.

Неверс вернулся в управление и направился в архив. Папки, полки, паутина – все на своих местах. Прошел в арсенал: ничего не пропало. В дальнем конце, как всегда, стояли пулеметы Шнейдера, справа, на полу – ящики с боеприпасами, надежно запертые, заполненные доверху (он попытался сдвинуть один с места). Слева – бочка масла для швейных машинок, которое использовалось как смазка; там же, слева, ружья на ко`злах. Однако желтая штора, закрывавшая козлы с ружьями, была отдернута, а Неверс помнил ее задернутой. Он стал заново все пересчитывать. Итог оказался тем же: за исключением шторы, нарушений выявлено не было. Наверное, вообразил он, какой-нибудь несчастный нашел ключи, забрался в арсенал, осмотрел запасы оружия, но предпринимать ничего не стал: он, дескать, не готов, сейчас не время, да и подельников не хватает. Лучше положить ключи на место и вернуться в ночь (подготовить план, а главное, лодку с провизией). Неверс признается, что, заперев дверь и забрав ключи, он, наверное, нарушил планы неведомого узника.

Энрике вошел в свою комнату, поставил игрушку на комод, опустил жалюзи и прилег. Сообщения Дрейфуса его поразили: может, Кастель вовсе и не злодей. Дельный управленец не должен забывать о тюрьме, допустить, что она в состоянии управляться сама собой. Любой опытный губернатор верит в необходимость отдавать приказы, вмешиваться… Не исключено, что Кастель – неплохой человек.

То, что симптомы Пресвитера не совпадали с симптомами бешенства, еще не доказывает вину губернатора. Возможно, у Пресвитера проявилась болезнь, сходная с бешенством, а губернатор назвал ее бешенством, желая упростить, чтобы Дрейфус понял; или Дрейфус все-таки понял плохо, или плохо объяснил.

Эти страхи нелепы. Неверса глубоко уязвлял факт, что порой он становится маньяком, сумасшедшим. И все же он испытывал облегчение: оставалось дождаться приезда Ксавье, однако восстановления нормальности в мире и дожидаться следует в нормальном, трезвом рассудке. Неверс вспомнил о запрете на посещение Чертова острова. Так или иначе, подумал он, там есть какая-то тайна.

XXVI

Тайна Чертова острова меня не касается, даже если она существует. Удивительно, что моему племяннику понадобилось столько времени, чтобы прийти к подобному выводу. Мы-то, с нашим врожденным чувством долга, не могли бы остаться равнодушными к такому секрету.

В очередной раз я вспомнил, что пребывание в Гвиане – всего лишь эпизод в моей жизни… Со временем он сотрется, как все прочие сны.

От одного наваждения Неверс перешел к другому. Винил себя в том, что Пресвитер оставался незрячим, а для больных не хватало лекарств. Даже решил немедленно поехать в Кайенну, поискать то, что не привез в первый раз. Позвал денщика. Никто не откликнулся. Тогда он собрал чемодан и сам отнес его на «Беллерофон».

Перед тем, как плыть в Кайенну, Неверс медленно обогнул Чертов остров. Заметил заключенного, удившего рыбу с откоса на юго-западной оконечности. Окруженное скалами и выше – рощами хлипких пальм, место это было скрыто от глаз обитателей островов Реаль и Сан-Хосе и даже поселенцев Чертова острова, если только те нарочно туда не сунутся. Надумав себе внезапное озарение, Неверс решил с этим человеком поговорить. Вряд ли его застигнут врасплох, а если застигнут, последствия проявятся позднее.

Он пришвартовался, завязав сложнейший узел, исключавший любую возможность быстро и незаметно скрыться.

Заключенный был необъятно толст. Он озирался, будто желая удостовериться, что никого поблизости нет. Неверс подумал, что такое поведение скорее подобает ему, незваному гостю, чем здешнему арестанту; сразу допустил, что этот человек замышляет нападение. С таким противником, решил Неверс, драка не будет опасной. Зато все узнают о том, что он высадился на Чертов остров. Отступать было поздно.

– Хорошо клюет? – спросил он.

– Нормально. Неплохое средство от скуки. – Заключенный напряженно улыбался.

– Здесь лучше, чем в красном бараке?

Стараясь не выдавать волнения, Неверс расслышал чьи-то шаги наверху. Шаги приближались, и он спрятался за колючим кустом. Где-то рядом толстяк улыбался, нахваливал:

– Здесь чудесно. Никогда не смогу отблагодарить господина губернатора за то, что он для меня сделал.

– Вы – Фавр или Делож?

– Фавр, – кивнул толстяк, стукнув себя кулаком в грудь. – Фавр.

– Где вы живете? – поинтересовался Неверс.

– Там. – Он указал на вершину хребта. – В хижине. Делож – в другой, чуть поодаль.

Шаги зазвучали вновь. Со дня приезда в Гвиану Неверс постоянно слышал шаги часовых, но никогда – столь звонкого топота целой толпы. Он буквально вжался в куст и спросил:

– Кто это там?

– Конь, – ответил Фавр. – Вы его не видели? Поднимитесь по склону.

Неверс не знал, что делать, не хотел перечить арестанту, но и подниматься побаивался – вдруг узник воспользуется моментом, бросится к катеру и совершит побег. Он все же поднялся, скрытно принимая меры предосторожности (стараясь, чтобы его не заметили сверху; не упуская из виду человека внизу). Конь без привязи – старый, белой масти – наматывал круги безостановочно, один за одним. Заключенный не сдвинулся с места.

– Что с ним такое? – удивился Неверс.

– А вы не знаете? Когда его отвязывают, он, вместо того, чтобы пастись, носится кругами, как безумный. Забавно, как только с голоду не подохнет. На этом острове все животные словно взбесились.

– Эпидемия?

– Нет. Господин губернатор – настоящий филантроп. Подбирает взбесившихся животных и лечит их. Но сейчас, когда люди болеют, ему не до животных.

Не желая, чтобы беседа прервалась, Неверс произнес:

– Значит, вы тут не скучаете?

– Вам известны условия. Хорошо еще, что по вечерам мы какое-то время говорим с господином губернатором.

Неверс не стал спрашивать, о чем они говорят. Из этой первой беседы было бы достаточно почерпнуть какие-то сведения о росписях, которые губернатор затеял в центральном корпусе. Желая ненавязчиво подойти к теме, он поинтересовался:

– Условия? Какие?

Рыбак встал во весь рост и драматическим жестом отбросил удочку.

– Господин губернатор подослал вас, чтобы меня разговорить?

– Нет.

– Не лгите! – заорал толстяк, и Неверс забеспокоился, заглушает ли эти крики шум прибоя. – Не лгите. Вы застигли меня врасплох. Если я и нарушил слово, то по ошибке. Как я мог подумать, что вас подослали, чтобы подловить меня?

– Подловить вас…

– Видя ваше звание, я решил, что мы можем говорить. Этим же вечером я все объясню господину губернатору.

Неверс схватил его за локти и встряхнул.

– Даю слово, что господин губернатор не подсылал меня, чтобы вас подловить, или шпионить за вами, или для чего-то еще. Вам что, ни с кем нельзя общаться?

– Только с Деложем.

– Вы многим обязаны господину губернатору, а теперь хотите огорчить его, признавшись, что нарушили приказ? Это ли благодарность?

– Он говорит, что поступает так ради нашего блага, – вздохнул заключенный. – Объясняет, что собирается нас спасти, а если мы проболтаемся…

– Если проболтаетесь, навредите себе, – перебил его Неверс, влекомый своей врожденной, несокрушимой способностью упускать любой случай, какой бы ни представился. – Я вам вредить не хочу. Я ничего не скажу господину губернатору. И тем самым мы избавим его от огорчения. Вы тоже ничего не скажете. Могу я на вас положиться?

Толстяк, стеная и тихо всхлипывая, протянул ему мокрую руку. Неверс различил, как она блестит в вечерних сумерках, и горячо пожал.

Потом вернулся на остров Реаль. Он не оставил намерения ехать в Кайенну. Отправится завтра с утра, поскольку считал неосмотрительным пускаться в плавание ночью.

XXVII

– Куда собираетесь? – поинтересовался Дрейфус. Было десять часов утра. Неверс одевался.

– Еду в Кайенну.

– Губернатор велел вам не беспокоиться, – заметил Дрейфус. – Раз вам ничего не обещали до двадцать шестого, то и ехать незачем. Губернатор хочет навестить вас.

Дрейфус удалился. Неверс сожалел о том, как повел себя накануне. В самом деле, корил он себя, как теперь снова заговорить с Фавром? После искреннего обмена обещаниями и полного согласия (не огорчать Кастеля, не выходить из подчинения Кастелю) продолжать общение немыслимо.

Уже почти стемнело, когда Неверс спустился к пристани. По дороге встретил своего денщика.

– Едете в Кайенну? – спросил тот.

– Нет. Попробую завести «Беллерофон». Мотор барахлит.

Он выбрал неудачный предлог. Моторы интересуют всех представителей рода человеческого. Денщик, того гляди, увяжется следом, или мерный рокот мотора уличит Неверса во лжи. Он ускорил шаг. Прыгнул в катер, завел мотор и вышел в море. Забирал то в одну, то в другую сторону, будто действительно испытывал мотор. Вскоре направился к Чертову острову.

Фавр замахал рукой. Он рыбачил на том же месте, и с ним находился еще один заключенный. Больше Неверс никого не различил.

Фавр радостно приветствовал его, представил своего товарища Деложа, объяснив тому:

– Не пугайся. Это друг. Он ничего не скажет господину губернатору.

Делож глядел недоверчиво. Был он тщедушный, или казался таким рядом с Фавром; рыжеволосый, с блуждающим взглядом. Его подвижное лицо выражало тревогу, он рассматривал Неверса с плохо скрываемым любопытством.

– Не бойся, – повторял Фавр. – Начальник хочет нам помочь. Мы можем говорить с ним и узнавать, что происходит в мире.

Неверсу показалось, будто он обрел в Фавре союзника. Решив этим воспользоваться, он, против всякого благоразумия и здравого смысла, заговорил о том, что собирается как можно скорее покинуть острова.

– Если бы вы могли уехать, какое место выбрали бы, чтобы жить? – спросил он у Фавра.

Делож заметался, как испуганный зверь. Это воодушевило Фавра, и тот ответил:

– Я бы поплыл на необитаемый остров.

До того как прибыть на эти острова, Неверс тоже лелеял такую мечту. Его возмутило, что ее разделяет арестант с Чертова острова.

– Разве вы не хотите вернуться во Францию, в Париж? Или уехать в Америку?

– Нет, – возразил Фавр. – В больших городах невозможно обрести счастье. (Наверняка, подумал Неверс, эту фразу он где-то вычитал или услышал.)

– И потом, – пояснил Делож звучным глубоким тоном, – господин губернатор предупредил, что там нас все равно рано или поздно найдут.

– Даже если помилуют, – поспешно добавил Фавр, – больше никто не станет нам доверять. Даже родные.

– На нас останется клеймо, – неожиданно радостно заявил Делож. – Клеймо на всю жизнь.

– Делож, – произнес Фавр, тыкая в товарища пальцем, – хотел в Маноа, в Эльдорадо.

– В Эльдорадо? – удивился Неверс.

– Да, где глинобитные хижины крыты золотом. Я сам не видел, потому и утверждать не могу. Кастель нам открыл глаза. Там золото идет по цене соломы. Но я понимаю, почему он нас отговаривает: Маноа – на материке, в центре Гвианы. Как пройти охраняемую зону?.. – Внезапно Фавр замолчал, потом взволнованно продолжил:

– Вам лучше уйти. Если явится Дрейфус или губернатор узнает…

– Дрейфус никогда не выходит по ночам, – буркнул Делож.

– Пожалуй, и правда поздновато, – поспешил подыграть Неверс.

Он не хотел расстраивать Фавра, даже не знал, что сказать, чем его успокоить. Крепко пожал ему руку, сощурился, покачал головой – язык жестов, пылкий, но по необходимости расплывчатый.

Кастель готовит их к побегу? Наверное, болезнь Жюльена и Пресвитера нарушила планы… Предполагает отвезти их на какой-то остров. Неверс стал припоминать, какие подходящие острова имеются в Атлантике. Доставить их в Тихий океан у него не получится. Разве что он пророет тоннель… Это не мое дело. Особенно, если меня уже здесь не будет.

Но Неверс до конца не постигал планов Кастеля. Пока он еще тут, на островах, надо все выяснить досконально, стараясь не подвергаться риску. Может, мой племянник полагал, что имеет передо мной обязательства. Он озвучил столько несуразных предположений, что теперь, перед лицом чего-то вероятного, хотел докопаться до правды.

XXVIII

Найдутся те, кто возложит на меня ответственность за бредовый план, который привел Неверса к неоднозначным открытиям и загадочной смерти. Я не привык уходить от ответственности, однако не собираюсь брать на себя незаслуженную вину. В предыдущей главе я сказал: «Может, мой племянник полагал, что имеет передо мной обязательства. Он озвучил столько несуразных предположений, что теперь, перед лицом чего-то вероятного, хотел докопаться до правды».

Дрейфус сообщил, что губернатор придет вечером. Неверс томился, около десяти часов перед ним забрезжил план, после чего он немного выпил для храбрости, чтобы его осуществить. До одиннадцати Неверс твердо верил, что губернатор придет, потом начал сомневаться и, наконец, решил, что с самого начала было абсурдно его ожидать. Такое убеждение, выпивка и первый том «Опытов» Монтеня привели к тому, что Неверс уснул за столом. Его разбудил губернатор.

Возлагать на меня прямую ответственность было бы несправедливо, Неверс задумал свой план в десять вечера, осуществил в полночь, и я находился во Франции, а он – на островах Спасения. Что до общей ответственности за то, что я не призвал его к порядку и не отговорил от необдуманных поступков, ее я тоже отрицаю. Если когда-нибудь найдутся мои письма к Неверсу, все увидят, что их мало и что, если я и проявляю какой-то интерес к его «расследованию», то лишь из вежливости… Наверное, кто-то спросит, как без всякого давления со стороны человек, раньше не проявлявший беззаветной отваги, придумал ложь, которая подвергала опасности его жизнь, или свободу, или возвращение, столь громогласно желаемое. Как осмелился он эту ложь высказать, откуда набрался решимости и сноровки разыграть перед губернатором спектакль и убедить его.

Прежде всего Неверс не был робок, то есть робок в буквальном смысле. Ему хватало мужества говорить, но не хватало смелости отвечать за последствия своих слов. Он объявлял во всеуслышание, что перипетии реальной жизни не занимают его. Неверса интересовали запутанные дела. Подтверждением моих слов служит то, что он ввязался (явно и неприкрыто) в дело, которое и заставило его покинуть Францию. Другим аргументом является его поведение в тюрьме (с первой минуты, полностью отвергая субординацию, он подверг сомнению действия своего командира). К сказанному мной может присоединиться некая дама из Сен-Мартена.

Кроме того, хотя на Неверса действительно никто не влиял, вряд ли можно сказать, будто ничто на него не влияло. Он выпил, и последним толчком явилось состояние губернатора.

Неверс проснулся, почувствовав давление на плечо. То была рука губернатора. Не глядя на него, Кастель обогнул стол и уселся напротив. Его покачивало, он слегка отклонился от курса: прошел мимо стула на пару метров вперед, потом вернулся и сел в полном изнеможении. Взгляд был рассеянный, глаза под набрякшими веками ввалились. Кастель был бледен, как мертвец: так гримируются плохие актеры, играя роль стариков. Вероятно, это сходство с плохим актером напомнило Неверсу о его намерении разыграть спектакль.

Губернатор выглядел больным. Неверс вспомнил, как Дрейфус говорил о «приступах» головной боли; на память пришло выражение «ходит, как во сне». Он подумал, что способность к критическому суждению у Кастеля явно ослаблена… Если губернатор и нащупает слабое место в его представлении, то закроет на это глаза, чтобы не утомлять себя. Неверс решил сделать свой ход, непродуманный, отчаянный, и с торжественным видом встал.

– Знаете, почему я здесь?

Он почти орал, желая доставить Кастелю дополнительные мучения. Тот закрыл глаза и стиснул голову руками.

– Я тут потому, что меня обвиняют в краже документов.

Этой ночью Неверс солгал, повинуясь импульсу, тому же отчаянному стремлению все разузнать, что и много лет назад, в обстоятельствах, о которых не давал забыть его долговечный шрам. Он продолжил, понизив голос (чтобы его услышали):

– Меня обвиняют в том, что я продал эти документы иностранной державе. Я здесь в результате шантажа. Человек, обнаруживший кражу, знает, что я невиновен, но что все указывает на меня, и никто в мою невиновность не поверит. Он сказал, что не выдаст меня, если я уеду из Франции на год. Я принял условие так, словно был виновен. Теперь, естественно, он меня предал. Двадцать седьмого прибывает мой двоюродный брат Ксавье Бриссак, чтобы исполнить свой скорбный долг: заменить меня и вручить вам приказ о моем аресте.

Выслушав, губернатор спросил:

– Это правда?

Неверс кивнул.

– Откуда мне знать, что вы невиновны? – осведомился губернатор в изнеможении, в отчаянии. В этой усталости Неверс угадывал твердую волю человека, располагающего средствами, чтобы разрешить любую проблему.

– От Антуана Бриссака, – ответил Неверс. – Спросите у моего дяди Антуана, а то и у самого Пьера. Вы с ними знакомы.

Жизнь среди заключенных начала подтачивать характер моего племянника. То, что он сослался на Пьера, могло, наверное, показаться мстительным озорством, но злоупотреблять моей дружбой было нечестно. Кроме того, мы оба находились во Франции – мог ли Кастель немедленно заручиться нашим свидетельством?

– Убеждены, что вас приговорили?

– Да, – кивнул Неверс.

Его подвергали допросу, значит, поверили.

Губернатор хриплым, дрожащим тоном снова спросил, уверен ли он. Неверс ответил «да». Немного оживившись, губернатор воскликнул:

– Я рад!

Потом он закрыл глаза и спрятал лицо в ладонях. И ушел, слабо отнекиваясь, когда Неверс предложил проводить его.

XXIX

Он вынул пистолет из кобуры.

Был совершенно парализован. Мысли, скорее, образы, мелькали, словно в бреду. Он хотел понять, разгадать. Не получалось.

Медленно, полный решимости, он прошел через кабинет, открыл дверь, миновал нескончаемые галереи, поднялся по винтовой лестнице и шагнул к себе в комнату, в темноте. Запер дверь на ключ. Зажег свет.

Складывалось впечатление, будто он двигался во сне, как сомнамбула, как призрак. Ему не хотелось спать, он не чувствовал ни усталости, ни боли, не ощущал своего тела. Ждал. Взял пистолет в левую руку и вытянул правую. Рука дрожала.

В эту минуту – или позднее? – в дверь постучали.

Вот чего он дожидался. Но не оробел. Эти удары пробудили его от кошмарного сна. Он уловил в них реальность, с восторгом, с торжеством. Неверс, как и многие, умер, не ведая, насколько его реальность напоминает драму.

Положив пистолет на стол, он направился к двери.

То был Кан, часовой. Он заметил свет в окне и «зашел поговорить».

Кан почтительно стоял около стола. Неверс взял оружие, и, когда стал объяснять, что собирался разрядить его и почистить, пистолет выстрелил.

Подозреваю, что после короткого, героического представления перед Кастелем он предугадал возможные последствия. Нервы у него не выдержали.

ХХХ

План Неверса заключался в том, чтобы представить государственным дело о солеварнях, расколовшее нашу семью и удалившее его из Франции. Может, в силу вступила натянутая параллель с Дрейфусом. Не следует лишний раз подчеркивать, как легкомысленно применил он в своих целях вопрос, к которому любой из нас в подобных обстоятельствах отнесся бы с почтением и священным трепетом.

Под влиянием алкоголя, наверное, думал, что опасная, нестерпимая ситуация, в какую он себя поставил, останется без последствий. Последний разговор с Фавром и Деложем убедил его в том, что губернатор готовит побег в самое ближайшее время. Обмен заключенными между Чертовым островом и островами Реаль и Сан-Хосе имеет однозначную цель: собрать вместе заключенных, которых приговорили несправедливо. Мое ложное признание может вызвать следующие последствия: губернатор отвезет меня на остров и раскроет свои планы, или заберет меня, не раскроет планы, но позволит участвовать в побеге (надо постараться, во‐первых, расследовать дело; во‐вторых, устраниться от побега). Или же, справедливо на меня обиженный, не возьмет меня на остров, ничего мне не сообщит и не захочет, чтобы я бежал вместе со всеми. Других последствий мое «признание» не возымеет, хотя бы Ксавье и приехал до начала событий. Губернатор не в том положении, чтобы осложнять себе жизнь; он не станет обвинять меня. Не будет он и дожидаться прибытия Ксавье. Совершенно абсурдный ход мыслей: даже если бы Кастель хотел, чтобы какие-то заключенные бежали, незачем было бежать ему самому (он мог уехать, когда угодно, он не находился под арестом).

Миновало четыре дня, а Неверс не получал вестей от губернатора. Это молчание его не слишком печалило, родилась даже невероятная надежда, что его слова вообще останутся без последствий. На четвертый день ему вручили записку с приказом явиться на Чертов остров вечером двадцать четвертого числа.

XXXI

16 апреля

Ровно в двенадцать часов, как и в предыдущие ночи, Неверс отворил дверь своей комнаты, прислушался и двинулся по темному коридору. Спустился по скрипучей лестнице, стараясь не шуметь, слушать. Прошел через кабинет, через необъятный вестибюль, пропахший мастикой. Открыл дверь, выбрался наружу, в непроглядную ночь, под низкое небо, затянутое облаками.

Сначала зашагал прямо, потом свернул налево, к роще кокосовых пальм. Глубоко вздохнул, содрогаясь, прислушался, не уловил ли кто-нибудь вздоха. Передвигаясь бесшумно, задержался около следующей пальмы, добрался до дерева, чьи ветви нависли над водой. Сквозь них различил очертания лодки и вокруг нее призрачные полосы пены, которые рассыпались и собирались снова на глянцевой черноте моря. Он подумал, что будет слышен плеск вёсел, но грести надо начинать сразу. Нельзя допустить, чтобы течение понесло его вдоль берега. Он забрался в лодку и энергично заработал вёслами.

Он направлялся к Чертову острову, к тому месту, где встречался с Фавром и Деложем. Плыть туда было немного дольше, но причал казался достаточно надежным. Нечто вроде губчатых сводов толкалось о дно лодки, и вокруг скользили плоские пятна мертвенной белизны. Неверс думал прежде (несколько дней назад, во время первой вылазки), что эти мимолетные пятна белизны, наверное, волны, подсвеченные скудными проблесками луны, проникавшими сквозь разрывы в облаках. Потом вспомнил, что тела заключенных, умерших на островах, ночами грузили в эту лодку и бросали в море. Ему рассказывали, что акулы кружили вокруг лодки, как голодные псы. Отвращение при мысли, что он может прикоснуться к акуле, торопило высадиться поскорее, но Неверс продолжал двигаться к месту, которое назначил заранее. Сам не знал, восхищаться ли своей смелостью или презирать себя за то, что испытывает страх.

Неверс привязал лодку и взобрался по склону юго-западной оконечности острова. Хребет показался не таким высоким, почти сразу он очутился в пальмовой роще. К этим деревьям Неверс приходил уже четвертую ночь. В первую он вроде трезво оценил опасность, которой подвергается, и решил вернуться. Во вторую обогнул хижину Фавра. В третью обошел вокруг главного корпуса.

Неверс как раз выбирался из рощи и направлялся к хижине Фавра, когда заметил, как две тени движутся ему навстречу. Он отступил, перебегая от пальмы к пальме. Бросился на землю; почва, кишащая насекомыми, зудела и шевелилась под ним. Тени скользнули в хижину. Поскольку в хижине было темно, Неверс подумал, что это Фавр с Деложем возвращаются после беседы с губернатором, и решил навестить их.

Но они не зажигали свет. Наверное, надо приблизиться к окну и подглядеть. В эту минуту вышел, покачиваясь, один из двоих. Вскоре появился второй. Они шли друг за другом и несли нечто вроде носилок. Неверс посмотрел внимательнее. На носилках лежал человек.

Не шевелясь, утопая в насекомых, Неверс ждал, пока они отойдут подальше. Потом побежал к лодке и быстро отплыл, покидая остров. На следующий день в письме ко мне жаловался, что лежал слишком далеко и не разглядел лиц тех двоих.

На другой день Неверс не поехал беседовать с Фавром и Деложем. Не поехал и ночью. И вечером третьего дня. И восемнадцатого числа. Двадцать шестого он отправится в Кайенну. Двадцать седьмого прибудет Ксавье, а сам он, во что трудно поверить, вернется во Францию. Неверс избавился от мерзкого сна об островах Спасения, и казалось абсурдом ввязываться в то, что уже осталось в прошлом.

XXXII

Если его заметят часовые на острове Реаль, никаких последствий не возникнет (понятно, что, если его не узнают или сделают вид, будто не узнали, полетит пуля). А вот если его увидят на Чертовом острове, ситуация будет гораздо серьезнее. Возможно, все сведется к тому, что придется предоставить какое-то убедительное объяснение. Но если тайны острова чудовищны, а приключение шестнадцатого числа на это вроде указывало, не будет абсурдным предположить, что, посещая остров, он рискует жизнью. Какого человека вынесли из хижины Фавра? Что с ним случилось? Он заболел? Его убили?

Ночью девятнадцатого искушение одолело Неверса, и он встал, чтобы плыть на остров. У дверей административного корпуса болтали двое часовых. Неверс вернулся в свою комнату и сказал себе: судьба нарочно снарядила в караул эту пару, чтобы он передумал. Но двадцатого отплыл; пробыл несколько минут и уехал под впечатлением, будто спасается от серьезной опасности. Двадцать первого вернулся. В хижине Деложа горел свет. Без особых предосторожностей Неверс приблизился к окну, подглядел: Делож, чьи волосы казались еще рыжее, готовил кофе; он сосредоточенно насвистывал и правой рукой, а иногда и обеими дирижировал воображаемым оркестром. Неверсу очень хотелось войти и спросить, что случилось с Фавром. Но он намеревался выяснить, что происходит в главном корпусе. Неверс твердо решил, что это – его последнее вторжение на остров.

Он направился к главному корпусу, переходя от дерева к дереву. Вдруг остановился – два человека шагали ему навстречу. Неверс спрятался за пальмой. Потом двинулся за ними, но их было не догнать. Неверс терял много времени, петляя между стволами пальм. Двое вошли в хижину Деложа. Приближаться, чтобы подглядеть, было опасно: пришлось бы пройти перед самой дверью или сделать слишком большой крюк. Неверс предпочел подождать. Он знал, чего ждет. В дверях появился один из двоих, он покачивался, словно что-то тащил. Вскоре возник другой. Они несли человека. Какое-то время Неверс постоял между деревьями. Затем вошел в хижину. Ему показалось, что все раскидано в полном беспорядке, как на фотографиях с места преступления. Припомнилось, что тот же беспорядок он увидел через окно, когда Делож готовил кофе. Кофейная чашка стояла на кухонном столике. В хижине ощущался смутный больничный запашок. Неверс вернулся на остров Реаль.

XXXIII

Дата возвращения приближалась, и Неверс понемногу терял интерес к тайнам Чертова острова. Ему не терпелось уехать, окончательно освободиться от этого наваждения. Он был полон решимости отплыть на том же корабле, на каком прибудет Ксавье; двадцать шестого числа он поедет в Кайенну, двадцать седьмого вернется на острова вместе с Ксавье, двадцать девятого отправится во Францию. Но до этого настанет вечер двадцать четвертого. Вечер, который он должен будет провести на Чертовом острове.

Из предосторожности Неверс задумал хитрый план для этого неизбежного вечера: он привяжет лодку к «Беллерофону», отбуксирует ее к тому дереву, возле которого всегда высаживался, а потом на катере подплывет к пристани. Если придется спасаться бегством, у него будет лодка в надежном месте. Потом он изменил план: надо оставить в тайном месте «Беллерофон», а к пристани подплыть на лодке. Для поспешного бегства лучше сгодится катер.

Двадцать четвертого Неверс подплыл на «Беллерофоне» и высадился под тем деревом. Поднялся по склону, пересек пальмовую рощу и направился к главному корпусу. Он похлопал в ладоши, никто не ответил; хотел войти, но дверь была заперта. Неверс уже возвращался, когда наткнулся на Дрейфуса; тот, похоже, шел от пристани.

– Где вы причалили? – спросил Дрейфус. – Я жду вас с шести часов. Уже думал, вы не приедете.

– Я давно стучусь в дверь. Даже собрался ехать обратно.

– Тут все так заняты. Господин губернатор вас ждал и ждал. Где вы причалили?

Неверс махнул рукой куда-то в сторону пристани.

– Зачем меня позвали? – поинтересовался он.

– Не знаю. Господин губернатор просит вас провести эту ночь в хижине Фавра. Завтра я приготовлю вам комнату в главном корпусе.

– Фавр заболел?

– Да.

– Пресвитер, Жюльен и Делож тоже больны?

– Откуда вы знаете, что и Делож болен?

– Неважно. Плохо то, что меня вытащили сюда, чтобы заразить. Заставить переночевать в той хижине, чтобы уж наверняка.

Они направились к хижине. Там было очень чисто, все старательно прибрано. Трудно отыскать таких хороших слуг, подумал Неверс, нужно попытаться забрать Дрейфуса во Францию. Дрейфус ему сообщил:

– Я дожидался вас, и мне было некогда стряпать. Ужин поспеет к девяти. Вы уж простите.

Неверс захватил с собой книгу Бодлера. Среди стихотворений, тогда прочитанных, он упоминает «Соответствия».

От девяти до половины десятого Неверс был почти спокоен, даже весел. Ужин оказался превосходным, и присутствие Дрейфуса ободряло. Оставшись один, он продолжил чтение. Около одиннадцати часов погасил свет и встал около двери. Неверс хотел спать, очень устал. Подумал, что миновало уже достаточно времени и можно ложиться. Но сначала взглянуть на часы. Он чиркнул спичкой. Прошло всего четырнадцать минут. Неверс вновь прислонился к косяку. Долго-долго стоял так. Уверяет, что глаза закрывались.

Он открыл глаза: все еще на некотором расстоянии к хижине направлялись двое. Неверс отскочил назад и подумал, что нужно выйти и спрятаться в роще. Но его заметят. Он попал в ловушку. Тогда Неверс попытался вылезти в окно, и у него получилось (с трудом, поскольку окошко было маленькое). Он остался посмотреть, что произойдет, но не из любопытства. Ему было так страшно, что он не мог пошевелиться.

Двое вошли в хижину. Тот, что пониже, склонился над кроватью. До Неверса донесся громкий возглас.

– Что такое? – раздался странный, почти нечеловеческий голос.

– Зажги-ка спичку, – произнес человек, хорошо знакомый. Неверс побежал к катеру.

XXXIV

Двадцать пятого числа, на рассвете, Неверс высадился в Кайенне и сразу направился в губернаторский дворец. Прилег, но уснуть не получилось. Он перенервничал, и, чтобы успокоиться и собраться с мыслями, написал мне следующие строки:

Я объявил господину Кастелю открытую войну. В любую минуту с островов придет приказ о моем задержании. Правда, ему выгоднее не делать резких движений; если он вынудит меня защищаться, то проиграет.

Я должен предупредить Ксавье. Если губернатор сможет его убедить, никто не знает, что меня ждет. Но если убедить его сумею я, возникнет другая проблема: нужно будет помешать Ксавье начать судебное дело против Кастеля, тогда мне придется выступать свидетелем и отложить отъезд.

Неверс вспомнил о письме с поручением. Вынул конверт из кармана и прочел:

Г-ну Альтино Лейтао

18-бис, Улица де Бель-Фоль

КайеннаОн прошел на кухоньку, где готовил себе завтраки, и согрел воды. Намочил пальцы и провел ими по склейке конверта. Попытался осторожно открыть его, с некоторой сноровкой (вначале), с нетерпением (потом). Разорвал конверт, прочитал:

«Любезный друг Лейтао!

Буду признателен, если вы вручите подателю сего двойную партию вашего пользующегося отменной репутацией динамита. Мы производим здесь взрывные работы, срочные и высокой важности.

Преданный вам ваш неизменный клиент

Фернандо Педро Кастель.

6 апреля 1914 года

Когда прошло первое удивление – губернатор о нем лично даже не упомянул, – Неверс, вникнув в иронию положения, приложил все усилия, чтобы снова запечатать конверт. Все равно будет заметно, что его открывали. Взял другой конверт, попытался подделать почерк Кастеля. Полный провал.

В восемь часов явился Легрен, чумазый, волосы дыбом. Неверс спросил, когда прибывает корабль Ксавье.

– Завтра приплывет на острова. Сюда он не заходит.

Неверс решил на следующий день вернуться с динамитом на острова. Если Кастель ничего не скажет Ксавье, он тоже промолчит, и Кастель убедится в том, что я не заговорю. Если Кастель обвинит меня, динамит станет аргументом в мою защиту.

– Скажите мне, Легрен, кто такой Лейтао?

– Лейтао? Глава компании бразильских контрабандистов. Компания мощная. Если какой-то беглец попадает к ним на корабль – хоть бы они и пообещали доставить его в Тринидад, хоть бы и взяли плату за проезд, поверьте: его, в конце концов, распотрошат, добираясь до монет в заднем проходе. На суше он безобиден.

Неверс подумал, что это письмо – лучшее оружие против Кастеля. Нужно сохранить его, оно даже убедительнее, чем сама взрывчатка. Но, чтобы сохранить письмо, ни в коем случае нельзя идти к контрабандисту. Неверс пишет мне: Предъявив письмо, я не только докажу предосудительную дружбу Кастеля с контрабандистом; тем самым я продемонстрирую, что взломал корреспонденцию. Сомневаюсь, чтобы он обманул себя таким надуманным доводом. Скорее предположу, что он боялся возвращаться на острова, не исполнив приказ Кастеля.

В общем, подумал Неверс, нельзя, чтобы Лейтао понял, что письмо открывали. После долгих размышлений перед пишущей машинкой решение было найдено. На голубом конверте без штампа Неверс напечатал имя и адрес Лейтао.

В девять часов он стоял около дома на улице де Бель-Фоль. Дверь открыла полуголая негритянка, она привела Неверса в маленький кабинет, заполненный книгами, и сказала, что предупредит хозяина.

Чуть позднее вошел, вздыхая, огромный мужчина в полосатой серо-красной пижаме. Был он смуглый, короткие волосы встрепаны, щеки небриты несколько дней. Руки белые, крохотные, как у ребенка.

– Чем могу быть полезен? – прогудел он могучим басом и снова вздохнул.

Неверс вручил ему письмо и стал наблюдать, стараясь определить, заподозрит ли что-нибудь Лейтао.

Тот что-то искал, равнодушно, не торопясь, открывал и закрывал ящики письменного стола. Наконец вынул нож для разрезания бумаги. Бережно открыл конверт, извлек письмо и развернул его на столе. Еще раз вздохнул, стал невозмутимо шарить в карманах пижамы, пока не нашел платок, потом принялся искать очки. Протер их, водрузил на нос, прочитал письмо. Положил очки на стол, провел рукой по лицу и, вздыхая, словно вышел из транса.

– Как себя чувствует господин губернатор? – спросил с улыбкой, которая Неверсу показалась вымученной.

– Неважно.

Лейтао со вздохом заметил:

– Великий человек, господин губернатор, великий человек. Но не верит в науку. Врачам не верит. Очень жаль. – Он встал, тучный, огромный, и ушел.

Через полчаса Неверс все еще оставался один, робко подумывая о бегстве и опасаясь ловушки. Появился Лейтао, держа двумя крохотными, белоснежными пальчиками безупречно перевязанный пакет.

– Вот, – сказал он, вручая пакет Неверсу. – Передайте мое почтение господину губернатору.

Он провел руками по лицу, вздохнул и отвесил торжественный поклон.

Неверс что-то пробормотал на прощание, покинул кабинет, прихожую и выбрался на улицу.

Я сочувствовал, – пишет он, – этому скользкому контрабандисту, осевшему в Кайенне. Сострадал всем людям и предметам, какие попадались на глаза. Они оставались – как силуэты на глухих полустанках, которые видишь из окна поезда, когда тебя переполняет незаслуженное счастье отъезда.

XXXV

Вечер двадцать седьмого

Еще не стемнело, когда Неверс подплыл к островам. Кто-то подавал ему знаки с Чертова острова. Он не ответил. Море было бурное, и Неверс не решался выпустить руль из рук. Сразу подумал, что, делая вид, будто его это не касается, укрепляет свою репутацию человека себе на уме. Он отдался на волю волн, чтобы «Беллерофон» немного приблизился к Чертову острову. Человек, который подавал знаки, был Дрейфус. После странной ситуации в хижине Деложа Неверс не доверял никому, даже Дрейфусу. Тем не менее испытал огромное облегчение, узнав его и повинуясь порыву, помахал рукой в ответ. Этот жест, решил он, обязывал его пристать к Чертову острову. Дрейфус стоял на юго-восточном склоне, там, где Неверс всегда высаживался, и упорно указывал жестами в направлении пристани. Но Неверс пришвартовался у самого склона, рядом с деревом, раскинувшим свои ветви над морем. Дрейфус бросился к нему, раскрывая объятия.

Неверс подумал, что прием многообещающий, он недаром вернулся на острова и, в последнюю очередь, что он выдал свое тайное место высадки.

– В добрый час! – закричал Дрейфус. – Вы не представляете, как я вас ждал!

– Приятно слышать, – растроганно произнес Неверс, потом вроде уловил в голосе Дрейфуса некие нотки, намекавшие на иную подоплеку столь теплого приема. – Что-нибудь случилось?

– Навалились все беды, – вздохнул Дрейфус и, озираясь, добавил: – Но не следует болтать лишнего.

– Губернатор заболел? – спросил Неверс, словно продолжал верить в приступы головной боли, будто не было намертво врезавшейся в память сцены в хижине Деложа.

– Да, – кивнул Дрейфус. В это было трудно поверить.

Неверс представил, как он дергает за ниточки, организуя уничтожение всех и каждого. Но не надо предаваться игре воображения, возможно, придется противостоять ей.

Ветер стих. Неверс заметил, гордясь собой, что надежность твердой земли под ногами – достоинство, какое только мы, моряки, способны оценить. Они поднялись вверх по склону до пальмовой рощи. Неверс помедлил, он не спешил в главный корпус, где его ожидали неприятные ситуации, которые следовало разрешить. Он спросил, ничуть не беспокоясь:

– Капитан Ксавье Бриссак уже прибыл?

– Кто?

– Капитан Ксавье Бриссак.

– Нет. Сюда никто не прибывал.

– И вы его не ждете?

– Откуда мне знать…

Знать ему неоткуда, подумал Неверс. И все-таки (пишет он) я едва отогнал от себя безумные мысли: Дрейфус не знает о скором приезде Ксавье, потому что его не будет никогда. Все это я выдумал сам, отчаянно желая уехать. Но и то, что корабль Ксавье задержался, уже достаточно скверно…

– Думаете, этот капитан появится?

– Уверен.

– Было бы хорошо. Нас так мало.

– Мало для чего?

– Вам же известно, какое положение на островах. Губернатор болеет несколько дней, нами никто не управляет.

– Вы чего-то боитесь?

– Не то чтобы боюсь. Но, возможно, ваш капитан прибудет слишком поздно.

XXXVI

Неверс размышлял, противостоит ли Дрейфус заговору или принимает в нем участие. Дрейфус объявил:

– Это будет, наверное, серьезная ситуация. Я боялся, что, когда восстание вспыхнет, останусь один, с больными и господином Де Бриноном.

Неверс подумал, что положение, похоже, действительно серьезное. Ему необязательно держать марку перед Дрейфусом. Он станет заботиться не о том, как бы не уронить себя, а как облегчить ситуацию. Это наставление он мысленно повторил четыре или пять раз.

Они вошли в главный корпус, пахло дезинфекцией и едой. Запах больницы, понял Неверс. Мельком увидел на стенах красные, синие, желтые пятна. То был знаменитый внутренний «камуфляж»; Неверс взглянул без всякого интереса, испытывая огромное желание уже находиться в пути.

– Где сейчас губернатор? – спросил он.

– В камере. В одной из четырех, что находятся в этом корпусе…

– Вы заперли его в камере? – воскликнул Неверс.

Дрейфус, казалось, забеспокоился. Стал оправдываться:

– Я здесь ни при чем. Мне отдают приказы, а я выполняю.

– Кто отдает?

– Губернатор. Сам я бы так не поступил. Я выполняю приказ. Губернатор велел поместить себя в камеру.

– Ведите меня, я хочу немедленно говорить с господином губернатором!

Дрейфус глядел на него в изумлении.

– Говорить с господином губернатором?

– Вы меня слышали?

– Господин губернатор вас не услышит. Он никого не узнает.

– Я хочу с ним поговорить.

– Воля ваша, – вздохнул Дрейфус. – Но, знаете ли, наступает ночь. Есть приказ не беспокоить больных по ночам.

– Вы хотите сказать, что я должен дожидаться утра, чтобы его увидеть?

– Чтобы увидеть – нет. Вы его увидите сверху. Но, прошу вас, не шумите, потому что он не спит.

– Раз он не спит, почему мне нельзя пообщаться с ним?

Он уже пожалел, что вступил с Дрейфусом в дискуссию.

– Чтобы пообщаться с ним, нужно подождать до утра, когда он уснет.

Неверс подумал, что уже противостоит мятежу, и ирония Дрейфуса – не просто напряжение лицевых мускулов; она сознательная, к тому же весьма грубая. Но Дрейфус говорил на полном серьезе. Неверс признался, что не понимает.

– Думаете, я понимаю? – усмехнулся Дрейфус. – Таков приказ губернатора. У нас здесь все запутано, и в итоге все мы сойдем с ума. Но я должен выполнять приказы.

– Приказано говорить с больными, когда они спят?

– Да. Если вы заговорите с ними ночью, они не услышат или сделают вид, будто не слышат. Я их мою и кормлю днем.

Мой племянник вроде бы понял.

– Пока они бодрствуют? – уточнил Неверс.

– Нет, пока спят. Когда они бодрствуют, их лучше не беспокоить. Господин Кастель оставил вам инструкции в письменном виде.

– Давайте их сюда!

– Они у господина Де Бринона. А он находится на острове Реаль. Мы могли бы поплыть туда на катере или на лодке.

– Непременно поплывем. Но сначала я хочу поговорить с господином Кастелем.

Дрейфус посмотрел на него с изумлением. Неверс твердо стоял на своем. Пока он не переговорит с губернатором, никто никуда не уедет.

XXXVII

– Желаете увидеть их – проходите.

Дрейфус открыл дверь и хотел пропустить Неверса вперед, но тот сказал: «Я за вами» и, осознавая бесполезность и театральность жеста, схватился за пистолет. Они прошли через просторный кабинет, где стояли старые кожаные кресла и стол со стопками книг и бумаг, разложенных в безупречном порядке. Дрейфус помедлил.

– Вы уверены, что будет благоразумно сейчас навещать господина Кастеля? Положение на острове серьезное. Я бы не стал терять время.

– Выполняйте! – крикнул Неверс.

Дрейфус с почтительным поклоном пропустил его вперед. Неверс согласился пройти, пожалел об этом, поднялся по лестнице и на самом верху остановился перед дверью. Отворил ее, и они выбрались на плоскую крышу к далекому звездному небу. Посередине крыши горела желтоватая электрическая лампочка.

– Не шумите, – предупредил Дрейфус. – Сейчас мы их увидим.

XXXVIII

Для лучшего понимания невероятных событий, о которых я расскажу, и чтобы читатель ясно представил первое и уже фантастическое впечатление, какое сложилось у Неверса, едва он взглянул на «больных», следует описать ту часть корпуса, где они содержались. В центре, на уровне цокольного этажа, находится открытый двор; посреди двора – квадратное строение, ранее включавшее в себя четыре одинаковые камеры. Дрейфус сообщил, что губернатор велел снести внутренние стены, – пишет Неверс. – Потом приказал возвести нынешние. Между ними располагаются четыре неодинаковые камеры неправильной формы. Чего хотел добиться губернатор этими переменами, – тайна, которую я не разгадал.

Любопытно, что он все-таки разгадал ее. Не выдает ли подобная непоследовательность отсутствие способности к синтетическому мышлению? Или, что вероятнее, Неверс не удосужился перечитать это последнее письмо? Причудливая цель Кастеля заключалась (как читатель убедится, взглянув на план, прилагаемый к данной главе), в том, чтобы каждая из четырех камер имела смежную стену с тремя остальными.

Над камерами нет крыши, они просматриваются сверху. Раньше проходы галереи тянулись от террасы, пересекали весь двор и скрещивались над камерами. Кастель убрал те части галерей, которые нависали над камерами, и расширил верхнюю кромку стен так, чтобы по ней могли ходить часовые. Неверс замечает: перил там нет, а стены очень высокие; прежние галереи были, наверное, более безопасными.

Над камерами и над двором можно натягивать куски парусины. По распоряжению Кастеля это обязательно делают в случае дождя.

Одна из камер находится строго внутри. Если бы мне пришлось затвориться в какой-то из них, – пишет Неверс, – я выбрал бы эту. По крайней мере, я был бы избавлен от горячечной жути зеркал. Он намекает, в своей обычной драматической манере, на большие дешевые зеркала, установленные в других камерах. Они покрывают с внутренней стороны все стены, выходящие во двор.

XXXIX

Неверс прошел по галерее, держась за перила, и заглянул вниз: центральный павильон без крыши, двор и стены, его окружавшие, были покрыты яркими пятнами – красными, желтыми и синими. Белая горячка, подумал он. И добавил: Кажется, будто какой-то человек с отсутствием вкуса разукрасил двор ради праздника, в связи с чем вспомнил «Ад», меланхолический дансинг в Брюсселе, где мы познакомились с интересной группой молодых художников.

По галерее добрался до павильона без крыши, немного помедлил, преодолев минутную нерешимость, двинулся дальше по кромке стены. Перейти с одной галереи на другую (следуя по кромке стены, над павильоном) было нетрудно. Неверс решил, что лучше идти, не останавливаясь, до противоположной стороны, но замер. В первые минуты, когда перед ним предстало это отвратительное зрелище, он почувствовал нечто вроде головокружения или тошноты (но такие ощущения вызвало не отсутствие перил). Камеры пестрели росписями; не было никаких других отверстий, кроме крыши. Двери сливались с пятнами на стенах. В каждой камере находилось по одному «больному»; лица всех четверых были размалеваны, наподобие белокожих кафров, с желтой краской на губах. На всех одинаковые красные пижамы в желтую и синюю полоску. Все они вели себя спокойно, но потихоньку двигались, и Неверсу чудилось, будто эти движения слаженны, составляют ансамбль, или, как это называется в мюзик-холлах, живую картину (однако он сам добавляет, что никаких отверстий из камеры в камеру, чтобы они могли видеть друг друга, не было). Неверс заподозрил, что заключенные разыгрывают спектакль, что это – некая непостижимая шутка, направленная на то, чтобы смутить его или отвлечь, имея в виду некие извращенные цели. Он решил немедленно встретиться с Кастелем лицом к лицу. Не владея своим голосом, крикнул:

– Что все это означает?

Кастель не ответил. Ни единый мускул не дрогнул на его лице, он как будто не слышал. Неверс крикнул снова. Кастель оставался невозмутимым, и больные оставались невозмутимыми.

Неверс заметил, что все они поменяли позу. Несколько секунд он думал, что поза сменилась внезапно, пока он глядел на губернатора, но потом сообразил, что они постоянно движутся, почти незаметно, с медлительностью минутной стрелки.

– Кричать бесполезно, – предупредил Дрейфус. – Они не слышат или не хотят слышать.

– Не хотят слышать? – переспросил Неверс, едва сдерживаясь. – Получается, что они симулируют. Больны они или нет?

– Еще бы нет. Но я с ними общаюсь и без криков, имейте это в виду – даже голоса не повышаю. Но неожиданно они перестают меня слышать, словно я по-турецки говорю. И тут – кричи не кричи. Я поначалу сердился, считал, что они надо мной насмехаются. Потом представил, будто это я потерял голос, а вопли мои меня же и оглушают.

– Они обезумели?

– Сами знаете, как может лихорадка скрутить человека, и без того изнуренного.

Казалось невероятным, оставаясь в здравом уме, видеть этих людей, четыре восковые фигуры, образующие живую картину в четырех камерах, не сообщающихся между собой. Удивительно, что губернатор расписал камеры столь обильно и хаотически. Правда, Неверс припомнил, что в санаториях для невротиков есть зеленые комнаты, чтобы успокаивать больных, и красные комнаты, чтобы их возбуждать. Он вгляделся в росписи. Преобладали три цвета: красный, желтый и синий; имелись и сочетания их разных оттенков. Всмотрелся в людей. Губернатор, с карандашом в руке, повторял слова, почти невнятные, и медленно переходил от растерянности к отчаянию и от отчаяния к восторгу. Фавр, толстый, как никогда, плакал с застывшим лицом, в окончательном безобразии бурлескных изваяний. Пресвитер исполнял роль загнанного зверя, с опущенной головой и ужасом в глазах, он, казалось, рыскал по клетке, хотя на самом деле не сходил с места. Делож улыбался горделиво, будто вознесся на небеса, такой вот баловень судьбы (низкорослый и рыжий). Неверсу явилось в ощущении смутное воспоминание, и его определенно затошнило, потом он увидел воочию жуткое посещение музея Гревена в восемь лет.

В камерах не было ни коек, ни стульев, вообще никакой мебели. Он обратился к Дрейфусу:

– Полагаю, им раскладывают койки перед сном.

– Нет, – возразил Дрейфус. – Приказ губернатора. Им ничего такого не полагается. И я, когда вхожу в камеры, натягиваю пижаму, такую же, как у них.

Неверс уже не слушал.

– Может, это и приказ губернатора, – пробормотал он, – но это негуманный приказ. Я не намерен ему подчиняться.

Последние два-три слова он проговорил четче.

– Они спят вон на тех тюфячках, – пояснил Дрейфус.

Неверс этих тюфячков не заметил. Они были прибиты к полу и расписаны таким образом, что сливались с пятнами.

Ему было тошно, но не страшно. Эти четверо казались безобидными. В состоянии, которое он сам определил как мимолетное помешательство, Неверс вообразил, будто они находятся под воздействием какого-то алкалоида, и все это устроил Дрейфус. Какие цели преследовал Дрейфус и чего ждал от него самого, ему не открылось.

XL

Или губернатор виновен во всем? Вряд ли, ведь он сам – один из «больных». Конечно, – продолжает Неверс, – есть люди, которые делают сами себе операции; есть и такие, кто убивает себя. Вероятно, он их усыпил и усыпил сам себя, усыпил надолго, может, на годы или до самой смерти. Несомненно, Дрейфус им дает (сознавая это или нет) какой-то наркотик. Наверное, – размышлял он, уже влекомый вихрем предположений, – этот наркотик вызывает два чередующихся типа грез, они соответствуют сну и бодрствованию. Первые внушают покой, ими пациенты наслаждаются в дневное время. Вторые – активность, и они приходят ночью, ведь ночь по сравнению с днем пуста, не так богата событиями, способными эти грезы прервать. Пациенты движутся, словно сомнамбулы, и их пригрезившаяся судьба не будет более ужасной или непредсказуемой, нежели наяву, может, даже более обозримой (хотя не менее сложной), поскольку зависит от прежней истории и от воли субъекта. От этих жалких потуг на размышления Неверс переходит к метафизическим фантазиям, приплетает Шопенгауэра и велеречиво пересказывает собственный сон. Он сдал экзамен и ждет вердикта экзаменаторов. Ждет с нетерпением и страхом, ведь от этого вердикта зависит его жизнь. Неверс проницательно замечает: однако же я сам вынесу этот вердикт, поскольку мнение комиссии, как и все в этом сне, зависит от моей воли. И заключает, нарушая законы логики: вероятно, вся судьба (болезни, счастье, наш телесный облик, везение и невезение) зависит от нашей воли.

Его, погруженного в раздумья, выжидательное присутствие Дрейфуса тяготило. Нужно было решать, как вести себя непосредственно в данную минуту, и Неверс стал тянуть время.

– Идем в кабинет, – хотел он скомандовать, но получилось слишком напевно.

Они ушли с плоской крыши, заперли дверь, и Неверс сел во вращающееся кресло за рабочим столом губернатора. Величественным жестом пригласил Дрейфуса тоже присесть. Тот, явно под впечатлением, опустился на краешек стула. Неверс не знал, о чем говорить, но, если он хотел овладеть ситуацией, беседа должна была получиться серьезной, ее Дрейфус от него и ждал. Он почувствовал прилив вдохновения и, едва сдерживая эмоции, спросил:

– Губернатор оставил для меня инструкции?

– Да, – ответил Дрейфус.

– Они у вас?

– Они у господина Де Бринона.

– Где сейчас господин Де Бринон?

– На острове Реаль.

Разговор получался каким-то вялым, жалким подобием диалога, и Неверс рассеянно внимал ответам. Он разглядывал вазу, или римскую урну, стоявшую на столе. По фризу тянулся барельеф: танцовщицы, старик и юноша проводили обряд per aes et libram [34]; посередине лежала мертвая девушка.

– Как добраться до острова Реаль?

– У нас имеется лодка. И потом есть ваш катер.

Неверс не постыдился спрашивать об очевидных вещах. Спокойно размышлял о том, что девушка с вазы, вероятно, умерла накануне свадьбы. Несомненно, в этой урне хранился ее прах. Возможно, он до сих пор там. Урна была запечатана.

– Но этой ночью, мой лейтенант, я бы и пальцем не пошевелил. С места бы не тронулся до утра.

В голосе Дрейфуса звучала тревога. Неверсу хотелось бы знать, подлинная или наигранная.

– Почему вы не намерены ехать сегодня?

Неверсу не терпелось выяснить, хранится ли что-нибудь в урне, и он приподнялся, чтобы встряхнуть ее. Дрейфус приписал движение Неверса торжественности момента.

– Будьте разумны, мой лейтенант! – воскликнул он. – Отложите поездку до утра, и ночью я вам расскажу, почему вы сделали то, что сделали.

Неверс промолчал.

– Я бы на вашем месте не сердился, – продолжил Дрейфус самым проникновенным, сладким тоном. – Я бы поговорил со мной, мы наметили бы план, и я стал бы дожидаться того капитана, который, как вы обещали, прибудет.

Неверс решил немедленно плыть на остров Реаль. Он боялся, что был несправедлив к губернатору, и теперь хотел из почтительности проявить интерес к инструкциям, для него оставленным. Его приезд, – привел он последний довод, – может, вызовет смятение среди мятежников, что пойдет всем на пользу.

– Так что, вы едете или остаетесь? – наконец спросил он.

Вопрос был задан умело. Дрейфус уже не возражал, его единственным страстным желанием было не оставлять больных. Неверс вышел из главного корпуса и направился к дереву, служившему ему причалом. Он вспрыгнул на катер и быстро доплыл до острова Реаль. Пожалел, что пришвартовался открыто, не таясь. Ему не встретился ни один часовой. Неверс задумался, не сулит ли столь легкая победа над Дрейфусом какого-нибудь несчастья. Остров тонул во тьме (вдали, в госпитале и в здании администрации, мерцало несколько огоньков). Неверс прикинул, откуда начинать поиски Де Бринона. Вероятно, с госпиталя.

Поднимаясь по склону, он вроде увидел две тени, притаившиеся между пальмами. Решил, что лучше идти не спеша. Двинулся очень медленно. Сразу сообразил, какой пытке себя подверг… Неверс шел между голых стволов, словно в плохом сне. Вскоре он добрался до госпиталя.

Де Бринон находился там. У Неверса не возникло сомнения. Молодого человека атлетического сложения, с бодрым и честным лицом и умным взглядом, который, от всего отрешившись, склонялся над больным, он видел впервые. Но знал – этот молодой человек и есть Де Бринон. Неверс испытал огромное облегчение. Он спросил (ответ его не интересовал, просто нужно было как-то начать разговор):

– Вы – Де Бринон?

XLI

Снаружи Неверс слышал веселый гомон. Отворив дверь, он очутился в гнетущей тьме, посреди которой дрожали в тишине и смраде три желтоватые свечи. Рядом с одной свечой сияло лицо, в его чертах запечатлелось выражение, вселяющее бодрость. Де Бринон поднял голову; во взгляде светился ум, улыбка была искренняя.

– Что вам угодно? – произнес он.

Такое впечатление, рассказывает Неверс, что расстояние, отделявшее его от Де Бринона, исчезло и голос – жутким образом – прозвучал около самого его уха. Поясняет, что называет голосом звук, который услышал, потому что на вид Де Бринон был человеком, но слышал он блеяние овцы. Блеяние, для овцы поразительно членораздельное. Было похоже, добавляет Неверс, что чревовещатель подражает овце; притом Де Бринон, говоря, почти не открывал рта.

– Я – Де Бринон, – вновь зазвучал странный голос, и Неверс узнал его: то был один из двух голосов, какие он слышал на Чертовом острове в ночь своего поспешного бегства. – Что вам угодно?

Можно было только догадываться, что тон предполагался любезным. В ясных глазах блеснула простодушная детская радость. Неверс предположил, что Де Бринон – умственно отсталый.

Глаза привыкли к темноте палаты, и ему удалось кое-что разглядеть. Там находилось четверо заключенных. Неверсу показалось, что они злобно косятся на него. Не видно ни одного надзирателя. Со времени его последнего визита беспорядка и грязи стало больше. Де Бринон делал операцию на черепе больного, его руки и рукава были в крови.

Неверс заговорил, стараясь, чтобы голос звучал твердо:

– Мне нужны инструкции, которые оставил для меня господин губернатор.

Де Бринон нахмурился, поднял голову, покраснел.

– Ничего не знаю насчет инструкций, которые оставил господин губернатор. Не знаю ничего.

И стал пятиться, как загнанный зверь. Неверс расхрабрился перед лицом такого противника. Забыв о людях, смотревших на него из полутьмы, сухо произнес:

– Давайте сюда инструкции или буду стрелять.

Де Бринон завизжал, словно в него уже впилась пуля, и расплакался. Заключенные разбежались в разные стороны. Неверс шагнул вперед, вытянув руку.

Санитар вытащил из кармана конверт и вручил его, завывая:

– У меня ничего нет, ничего нет.

В это мгновение вошел Дрейфус. Неверс взглянул на него с тревогой, но лицо Дрейфуса было невозмутимо. Губы его зашевелились.

– Поспешите, мой лейтенант, – услышал Неверс свистящий шепот. – Случилось несчастье.

XLII

– Делож умер, – сообщил Дрейфус, когда они вышли наружу.

– Умер? – воскликнул Неверс.

До сего момента четверо больных с Чертова острова ему уже казались почти мертвыми. Теперь мысль, что Делож умер, у него не укладывалась в голове.

– Что произошло?

– Не знаю. Я ничего не видел. Теперь меня беспокоят другие.

– Другие? Что с ними?

– Неизвестно. Но лучше быть рядом.

Неверс снова прошел через пальмовую рощу. Напряженно вглядывался: вроде бы никого нет. Неожиданно он услышал женский смех и различил две тени. Сначала Неверс испытал неприятное ощущение, этот смех задел, оскорбил его, ведь Делож умер. Потом сообразил, что смех свидетельствует о том, что Дрейфус, возможно, не сошел с ума… (если бы надзиратели оставались на своих местах, их женщины держались бы скромнее).

Дрейфус вел его не к пристани. Неверс был настолько взволнован, что данный факт осознал лишь позднее, припоминая события этого невероятного дня. Они сели в лодку. Дрейфус греб изо всех сил. Они добрались до Чертова острова, не сказав друг другу ни слова.

Привязывая лодку, Дрейфус оступился и упал в воду. Уж не собирался ли он напасть, подумал Неверс, и не разрешил ему пойти переодеться.

XLIII

Первой заботой было отсрочить момент, когда он увидит Деложа; момент, который врежется, во всех жестоких подробностях, в его память. Властным тоном Неверс распорядился:

– Сначала общий обзор. Поднимаемся.

Он прошел через кабинет; словно во сне, увидел себя смотрящим на старую мебель, повторяющим, что трагедия, которую уготовили для него острова Спасения, наконец, совершилась, и он почувствовал огромное облегчение. Неверс поднялся по лестнице, двинулся по галереям, нависавшим над двором, и добрался до камер. Взглянул вниз.

Между этими людьми как будто существовала телепатическая связь. Они словно знали, что нечто ужасное произошло; верили, что то же самое случится с каждым из них… В их позах (их незаметных глазу движениях) выражалась готовность отразить атаку; собранные, они рыскали, пригнувшись, как в замедленном танце, будто уворачиваясь от врага. Неверс снова выдвинул версию безумия. Предположил, что, одержимые одним и тем же безумием, видят одни и те же галлюцинации одновременно.

Потом всмотрелся в мертвеца. Делож лежал на полу около одной из стен камеры: блуза разорвана в клочья, на горле жуткие темные пятна.

Снова поглядел на остальных. Они казались трогательно беззащитными в своих воинственных позах. Неверс задался вопросом, что за ненависть могла бы оправдать преследование и убийство этих невменяемых.

Дрейфус покосился на него и направился к плоской крыше. Неверс двинулся следом. Они спустились, прошли через кабинет, через двор.

В этот ужасный момент Неверс как будто видел себя со стороны, даже позволил себе мысленно пошутить: приписал – не слишком оригинальное суждение – «камуфляж» двора некоему Ван Гогу, художнику-модернисту. Подумал, что сам он останется в своей памяти, будто в аду, отпускающим глупые шутки в этом разрисованном дворе из кошмарного сна и шагающим навстречу ужасу. Однако, когда они приблизились к двери камеры, ему хватило присутствия духа, чтобы спросить у Дрейфуса:

– Дверь заперта на ключ?

Дрожа от страха или от холода (была такая влажность, что одежда на нем не сохла), тот ответил утвердительно.

– Когда умер Делож, она тоже была заперта на ключ?

Дрейфус кивнул.

– Имеется еще ключ, кроме вашего?

– Да, в письменном столе, в сейфе. Но единственный ключ от сейфа хранится у меня с тех пор, как господин губернатор заболел.

– Хорошо. Открывайте.

Неверс надеялся, что его четкие распоряжения придадут энергии и его действиям. Возможно, отчасти так и случилось. Он решительно шагнул в камеру. В волосах и на лице покойного виднелись пятна засохшего пота. Разорванная блуза и отметины на горле представляли собой даже для такого, как Неверс, неопытного следователя, явные следы борьбы.

– Несомненно, это убийство, – заявил он.

И тут же раскаялся. Я должен был утаить эту мысль от Дрейфуса. К тому же, – пытается он оправдаться, – Деложу уже все равно… а я не должен был позволить, чтобы бесконечный сон о Чертовом острове меня задержал. Я должен был тщательно избегать любой возможной отсрочки своего возвращения в Сен-Мартен, к моей судьбе, к Ирен. Расследование преступления продлится долго… Наверное, будет уже слишком поздно.

XLIV

Неверс задался вопросом, какой мотив мог иметь Дрейфус для убийства Деложа. Ведь сам Дрейфус умолял его не ехать на остров Реаль. Или просто хотел запутать следы? Стремился предотвратить преступление, поскольку он – маньяк и убивает, когда остается один? Но до сих пор Дрейфус находился наедине с больными…

Они вышли из камеры и заперли ее на ключ. Неверс взял ключ себе. В кабинете Дрейфус открыл сейф, вынул связку ключей, объяснил, от чего каждый. Все были на месте. Неверс и их прихватил с собой.

Промокший, жалкий, Дрейфус следовал за ним, как послушный пес. Неверс счел его безобидным, однако не позволил пойти переодеться. Решил, что должен отнестись к делу со всей ответственностью, а Дрейфус пока единственный подозреваемый.

Перед ним возникало все возрастающее скопление тайн. Каждая из них существует независимо от других? Или они связаны и образуют систему, вероятно, еще не завершенную? Нужно свериться с инструкциями губернатора. Дрейфус захотел навестить больных, они пошли навестить их. Неверс, в оправдание множественного числа, приводит опасение, что Дрейфус сбежит или еще кого-нибудь убьет.

Он снова принял версию, что все это подстроил Дрейфус, рассмотрел основания для подозрений и уверился, как никогда, в его невиновности. Сразу захотел высказать имевшиеся у него подозрения, чтобы Дрейфус опроверг их, и они вместе приступили бы к разгадке тайн. Но отложил это, понимая, что благоразумнее будет сдержаться, дотерпеть до конца. Послезавтра прибудет Ксавье, и он предоставит кузену беспристрастный отчет о событиях. А если Ксавье не появится, отплывет на «Беллерофоне» в Кайенну и поставит в известность местные власти. Тут Неверс вспомнил, что Дрейфус привез его на лодке, а «Беллерофон» остался на острове Реаль.

XLV

Нужно было выходить из апатии – пишет он. – Чтобы выиграть время (никакого плана у меня не было), я решил обследовать остров. Заговорив об этом с Дрейфусом, он узрел опасности, таившиеся в этом предложении, и заменил «остров» на «дом». Наверное, неосмотрительно было бы удаляться от камер, да и отходить друг от друга глухой ночью, в диких зарослях было бы опрометчиво.

Начали с кабинета Кастеля. Дрейфус заглянул под диван, за шторы, в платяной шкаф. Если преступник наблюдал за нами, – отмечает Неверс, – мы уронили себя в его глазах. Неверс стоял неподвижно около двери, руководя действиями Дрейфуса, однако не выпуская из виду двор и главный корпус. Потом они зашли в комнату, которую Дрейфус назвал «лабораторией». Она была большая, бедно обставленная, грязная и разоренная. Неверсу комната напомнила дурно пахнущий зал, где мсье Жакимо лечил собак и кошек старых дев из Сен-Мартена. В углу находились какие-то ковры и две-три ширмы; все они были раскрашены, как камеры и двор. Неверс сравнил их с палитрой художника и высказал какие-то туманные замечания относительно аналогий между предметами (они существуют только для того, кто на эти предметы смотрит) и насчет символов (они – единственный известный человеку способ соприкоснуться с реальностью).

– А это что такое? – спросил он, указывая на ширмы.

Он подумал, что ширмы служили для экспериментов со зрением больных (дальтоников?). Дрейфус придерживался иного мнения.

– Безумие, болезнь мозга, – повторял он, вздыхая. – Знаете, что он делает? Чем занят сейчас, в эту минуту? Всю ночь не выпускает из рук карандаш и бумагу.

– Синий карандаш и желтую бумагу? Я видел. Почему вас это так беспокоит?

Интересно, подумал Неверс, что сейчас творится в камерах.

– Нет ничего забавнее сумасшедшего, – заключил Дрейфус, улыбаясь. – Но на господина губернатора тяжело смотреть. Что там цирковые клоуны! Бродит, возглашая, словно беспамятный, какую-то несусветицу о штилях на море и чудищах, которые вдруг превращаются в алфавиты. Тогда он приходит в восторг и начинает скрести карандашом по бумаге. Наверное, воображает, будто пишет.

– Эти поиски бесполезны, – объявил Неверс. – Мы теряем время.

Он хотел добавить, что нужно обследовать камеры, но передумал. Лучше делать вид, что он не боится.

– Убийца может следовать по нашему маршруту, за нами или впереди нас, – произнес Неверс. – Так мы никогда его не найдем. Нам надо разделиться и двигаться в разных направлениях, пока мы не столкнемся друг с другом.

Дрейфуса это удивило. Неверс прикинул: он или промолчит, или откажется под каким-то предлогом. Дрейфус промолчал. Неверс не стал настаивать. Он испытал прилив симпатии к Дрейфусу и с искренним сочувствием в очередной раз заметил, что он мокрый и дрожит. От Дрейфуса это не укрылось.

– Можно, я переоденусь? – спросил он. – Надену сухое и через пару минут вернусь.

Раз он решился провести несколько минут в одиночестве, – признает сам Неверс, – значит, ему действительно очень плохо.

Но Неверс хотел немедленно вернуться к камерам.

– Есть что-нибудь выпить? – спросил он.

Дрейфус ответил утвердительно. Неверс дал ему выпить полстакана рому.

– Теперь идемте наверх, посмотрим на больных.

Они подошли к дорожкам, проложенным над двором. Дрейфус шагал впереди. Неожиданно он остановился, побледнел (лицо его посерело, как у всех мулатов, когда они бледнеют) и, почти не шевеля губами, произнес:

– Еще один умер.

XLVI

Неверс заглянул в камеру.

Огромный, с распухшим лицом, с застывшим взглядом, устремленным вверх, Фавр лежал на полу камеры мертвый. В других камерах ничего нового не происходило: Пресвитер и губернатор находились в тех же внушающих тревогу позах загнанных зверей, напряженно выжидающих момента, чтобы либо пуститься в бегство, либо напасть на загонщика.

Дрейфус и Неверс спустились, открыли камеру Фавра (запертую на ключ) и вошли. Осмотрев труп, предположили, что Фавр умер от удушения после яростной борьбы.

Неверс был подавлен. Присутствие преступника его ничуть не смущало. Как противостоять человеку, который душит свои жертвы сквозь стены тюрьмы? Завершилась ли на Фавре серия убийств? Или пострадают другие больные? Или вообще все обитатели острова? Нет ничего невозможного в том, подумал Неверс, что глаза убийцы откуда-то следят за ним.

– Пойдемте в камеры! – неожиданно резко приказал он. – Вы останетесь с Пресвитером, а я с Кастелем. Не хочу, чтобы их тоже убили.

Неверс был в долгу перед губернатором и теперь обязан был его защитить. Дрейфус никак не мог решиться. Неверс отстегнул пояс с пистолетом и отдал ему.

– Выпейте еще, – сказал он. – Запритесь в камере Пресвитера и ходите взад-вперед. Движение и ром согреют вас. Пистолет прогонит страх. Если позову, бегите ко мне.

Они пожали друг другу руки и разошлись по камерам, которые решили охранять.

XLVII

Камера губернатора была заперта на ключ. Неверс осторожно открыл дверь и вошел на цыпочках, стараясь не шуметь. Кастель стоял спиной к двери и не обернулся. Даже не слышал, как я вошел, подумал Неверс. Он размышлял, запирать ли дверь. Наконец решил запереться на ключ, оставить ключ в замочной скважине и самому занять позицию около двери. Губернатор стоял спиной к Неверсу и лицом к стене, смежной с камерой Пресвитера. Он поворачивался (Неверс долго вглядывался, прежде чем это определил) в левую сторону чрезвычайно медленно. Чтобы Кастель его не замечал, Неверсу нужно было постепенно сдвигаться вправо. Он собирался предпринять это не из страха, хотя поведение губернатора и казалось угрожающим, а просто хотел избежать объяснений по поводу своей задержки в Кайенне. Опасался, что Кастель потребует пакет, который передал Лейтао.

Без напряжения, рассеянным взглядом Неверс мог уследить за очень медленными движениями губернатора, улавливал, как тот шепотом произносил слова, невнятные. Потом сделал шаг вправо и приблизился к Кастелю со спины. Губернатор умолк. Неверс замер. Стоять вот так, без движения, вдруг показалось ему тяжело. Бормотание Кастеля возобновилось.

Неверс старательно вслушивался. Губернатор повторял какие-то фразы. Неверс пошарил по карманам, вытащил конверт с инструкциями. Кастель начинал что-то говорить и сразу запинался в растерянности. Собирая обрывки фраз, Неверс записал на конверте:

Медаль – это карандаш, а копье – бумага, чудища – это мы, люди, а штиль на море – цемент, а, б, в, г, д, е, ж, з, и, й, к, л, м, н, о, п, р, с, т.

Губернатор произносил буквы раздельно, будто пытаясь их закрепить, словно мысленно набрасывая сложные рисунки. На бумаге прописывал «а», «б», «в» со все возрастающим ликованием; потом получались только палочки и помарки. Тогда он забывал о карандаше и бумаге, которые держал в руках, плакал, снова заводил нараспев: «чудища – это мы, люди…» и повторял алфавит с надеждой, с победным ликованием.

Надо прочитать инструкции, отметил для себя Неверс. Но продвижение губернатора, хотя и крайне замедленное, заставило его переместиться. Он настолько привык двигаться по чуть-чуть, что ему показалось, будто он отошел от двери на опасное расстояние. Потом сообразил, что достигнет ее в два прыжка. Воображать, что такие мучительные движения можно симулировать – чистое безумие. С губернатора сошла прежняя сероватая бледность; маленький, розовый, с белоснежной бородой, он напоминал ребенка, отвратительно безвкусно переряженного гномом. Глаза его были широко открыты, на лице застыло выражение подавленности и страха.

Неверс пытался оставаться настороже, однако этот чопорный парный танец утомлял его. Он подумал, что можно немного отвлечься. Даже если он и пропустит какие-то жесты и знаки, хватит шага, чтобы скрыться с глаз Кастеля. Двигаясь лениво и томно, он забывал порой, что должен выслеживать не столько губернатора, сколько жестокого убийцу, готового напасть в любой момент.

Неверс вгляделся в цветные пятна на стенах и на полу камеры. На стенах пятна были желтые и синие, с красными прожилками. На полу у стен – бордюр, синий и желтый, а дальше на полу – сочетания всех трех цветов и группы производных от них. Неверс записал следующие группы оттенков:

а) старое золото

небесно-голубой

кармин

б) лиловый

лимонный

киноварь

в) пунцовый

шафранный

морской волны

г) индиго

канареечный

пурпурный

д) лилейный

золотой

огненный

Тюфячок, прикрепленный к полу, был цвета индиго, канареечный и пурпурный. Неверс вспомнил, что двор, как и стены, расписан желтыми и синими пятнами, с красными прожилками. Красные прожилки повторялись периодически.

Эта периодичность подсказала ему, что сумятица красок подчинена некоему замыслу. Интересно, не связан ли этот замысел с внезапными смертями заключенных?

XLVIII

Неверс разорвал конверт и прочитал:

Энрике Неверсу

«Получение этого письма возмутит вас, тем не менее я должен его написать. Не стану спорить, вы предоставили мне ясные и многократные доказательства того, что не желаете иметь со мной дела. Вы скажете, что это письмо – очередное проявление моей невероятной настойчивости, но также вынуждены будете признать, что это проявление – посмертное, поскольку сочтете меня чуть менее, чем мертвецом, и куда более потерянным для жизни, чем умирающий. Согласитесь, что у меня уже не осталось времени для дальнейших уговоров. Выслушайте меня в спокойной уверенности, что Педро Кастель, с кем вы познакомились и кого отвергли, больше не будет надоедать вам.

Итак, наши действия по отношению друг к другу. Вы приехали на острова с предубеждением, которое делает вам честь, то есть готовы были ненавидеть все, что здесь вас окружало. Со своей стороны, я нуждался в сотруднике. Боли, терзавшие меня в последние годы, усилились, и я понял, что жить мне осталось недолго.

Я нуждался в человеке, способном передать найденное мной обществу. Я мог сам поехать во Францию, но прежде следовало подать в отставку, дождаться, пока ее примут и прибудет тот, кто заменит меня. Я не знал, продержусь ли столько времени. Вскоре мне стало известно, что в колонию приезжаете вы, что я заполучу себе в помощники автора монографии о «Кодексах Олерона». Прошу вас, вообразите, какое облегчение я испытал, какое ликование и нетерпение меня охватили. Я ждал вас с надеждой, повторяя: это человек высокой культуры; одиночество и неодолимое притяжение моих открытий соединят наши души.

Потом я понял, что могут возникнуть трудности. Было необходимо ставить опыты, подразумевавшие безразличие к человеческим законам и даже к жизни отдельных людей или, по крайней мере, основанные на окончательном убеждении в непреходящей ценности моих открытий. Я знал, что вы – человек высокой культуры. Согласитесь ли вы на подобные эксперименты? Хватит ли моей жизни, чтобы убедить вас?

Итак, я ждал вас со вполне оправданным трепетом. Этот трепет, необходимая скрытность и ваше предвзятое отношение ко всему, что творится на островах, вызвали у вас отвращение. Напрасно я старался это побороть. Смею заверить, что сейчас я чувствую к вам живейшую неприязнь. Будьте также уверены, что если я поручаю вам передать миру мое открытие и оставляю вам часть своего имущества, то лишь потому, что у меня нет выбора.

Де Бринон не в состоянии передать открытие. Он справляется с ручной работой, я его научил; уместно его использовать в первых преображениях, но Де Бринон болен. Рассмотрим Борденава: будучи поселенцем, он не может покидать колонию. Борденав – человек подневольный, его никто не станет слушать. Я мог бы доверить изобретение друзьям, которые есть у меня во Франции. Но пока письмо туда дойдет, пока они примут необходимые меры – что может случиться? Что может произойти с доказательствами моих утверждений, с моими доказательствами из плоти и крови? Мое изобретение имеет непреходящую ценность – и вы вскоре убедитесь в этом, – и чтобы оно не пропало, у меня нет иной альтернативы, как только оставить его на вас. Рассчитываю, что и у вас не будет выбора, как только принять поручение, даваемое против воли.

Я надеялся, что располагаю временем, но вскоре убедился, что нужно срочно принимать решение. Боли усиливались. Я отправил вас в Кайенну, чтобы вместе с продуктами и прочими припасами, которых уже не хватало в тюрьме, вы привезли обезболивающее, тогда я забыл бы о страданиях и мог работать. Или господин Лейтао действительно не имел лекарств – в это трудно поверить, – или вы не пожелали их привезти. Боли стали невыносимыми, и я решился сделать тот шаг, который по соображениям морали заставил совершить осужденных Марсильяка, Фавра и Деложа. К тому же шагу, по соображениям морали, основанным на изрекаемой вами откровенной лжи, я попытался принудить вас. С того момента я из человека науки превращусь в предмет науки. Я уже не буду испытывать боли и стану слышать (до скончания времен) первые такты «Симфонии ми минор» Брамса.

К письму прилагаются объяснение моих открытий, методы их применения и распоряжение относительно моего имущества».

Неверс перевернул листок и на следующей странице прочитал:

РАСПОРЯЖЕНИЯ ОТНОСИТЕЛЬНО ИМУЩЕСТВА

«На Чертовом острове, пятого числа апреля месяца 1914 года… Если правительство Франции удовлетворит одно из прошений (а и б), излагаемых ниже, десятую часть моего имущества следует вручить как вознаграждение за оказанные услуги лейтенанту флота Энрике Неверсу.

а). Я, губернатор колонии, и заключенные Марсильяк, Делож и Фавр до самой смерти должны оставаться в этих камерах под присмотром отпущенного на поселение Борденава, пока тот жив, а потом – смотрителя, которого сам назначит, чтобы он неукоснительно соблюдал инструкции, оставленные мною упомянутому Борденаву.

б). Я, губернатор колонии, и заключенные Марсильяк, Делож и Фавр должны быть перевезены морем, в четырех каютах, расписанных так же, как эти камеры, во Францию, а там помещены в дом, который следует построить в моем поместье Сент-Бре. В доме следует устроить такой же двор, как в этом корпусе, и четыре камеры, идентичные тем, в каких мы сейчас обитаем.

Если какое-либо из этих условий будет принято, расходы следует покрыть из оставшихся девяти десятых моего имущества; средства следует вложить в…».

Далее следуют указания для росписи потолка в камерах (отмечаю: на острове камеры не имеют крыши), рекомендации для смотрителя, угрозы в адрес правительства (в случае, если оно не примет ни одно из условий, он напыщенно высказывается насчет «ответственности перед потомством…»); и таинственная финальная фраза: «Если после смерти всех нас, включая Борденава, останется что-либо из моего имущества, следует вручить это Р. П. А.». Что означают эти инициалы, – загадка, которую я не сумел разрешить; адресую ее любезному читателю.

XLIX

Неверс объявляет, что не лишенный самолюбования стыд и практически неудержимое раскаяние (в том, как он вел себя с губернатором) помутили ему рассудок, и приходилось прилагать немалые усилия, чтобы уяснить себе смысл этих вводящих в изумление страниц. Он признает, что примерно на четверть часа выпустил губернатора из виду, но не настолько, по его уверениям, отвлекся, чтобы не заметить, как появился и вышел преступник. Его заверения я принимаю, ведь чтение, его занимавшее, не было столь увлекательным, да и вообще, если не считать чтения романов, люди редко полностью отвлекаются от реальности. Значит, мы готовы разделить убеждение Неверса в том, что никакое сильное впечатление не отключило его чувства в то время, пока он читал распоряжения относительно имущества Кастеля. То, что произошло позднее, относится к категории засвидетельствованных событий: свидетель либо лжет, либо обманывается, либо говорит правду. Только проследив логику всех его заявлений, можно выбрать одно из трех.

Неверс утверждает, будто услышал сдавленные стоны. Был момент, когда он уловил их неосознанно, и другой, когда начал к ним прислушиваться. Эти моменты, четко различимые умом, сменили друг друга быстро. Когда он поднял голову, губернатор стоял в той же позе, что в самом начале, только пошатывался, вытянув руки вперед. Неверс подумал, что каким-то невероятным образом губернатору хватило времени поменять позу и заметить его. Уж не от ужаса ли перед его присутствием в камере лицо Кастеля побагровело и посинело? Неверс задался таким вопросом, путая с сомнамбулизмом состояние Кастеля. Говорят, вспомнил он, что сомнамбул опасно будить. Он бросился на помощь, хотя в глубине души его удерживала непростительная брезгливость, было неприятно прикоснуться к больному (такую брезгливость вызывал не вид губернатора, а его состояние, точнее, то, что Неверс был этим состоянием ошарашен и ничего в нем не понимал). Неожиданно его остановили крики Дрейфуса, тот звал на помощь. Неверс признается: он подумал, что Дрейфус убивает Пресвитера; потом заявит, что тот необъяснимым образом умер на его глазах. В это мгновение у Неверса возник еще один вопрос: не вызвано ли поведение губернатора тем, что он знает о происходящем с Пресвитером, если да, то как осуществляется эта таинственная связь между больными? Нерешимость Неверса длилась несколько секунд. Вдруг Кастель рухнул на пол. Неверс спросил, что с ним, но тот уже был при смерти. В дверь постучали, Неверс открыл. Дрейфус вбежал, взволнованный, и попросил о помощи. Пресвитер бьется в судорогах и хрипит, словно в агонии, он не знает, что делать… Дрейфус замолчал, увидев труп губернатора.

– Поверьте мне, – закричал он, выдержав паузу, словно придя к какому-то заключению, – поверьте, бедняга знал, что здесь стряслось!

– Здесь нам уже нечего делать, – произнес Неверс, взяв Дрейфуса за плечи и выталкивая его из камеры. Понятно, какое впечатление произвела на него смерть губернатора. – Спасем Пресвитера.

Когда Неверс вел перед собой Дрейфуса, внезапно лишившегося воли, снова произошло нечто невероятное. Неверс утверждает, что чьи-то руки (или возникло ощущение, будто это руки) мягко, совсем не прилагая силы, сжали ему горло, словно кто-то подкрался со спины. Неверс обернулся. В камере лежало только мертвое тело.

L

– Спасем Пресвитера! – крикнул Дрейфус. На его лице впервые отразилось нетерпение.

А Неверс не торопился. Он даже не думал о Пресвитере. Он размышлял о письме губернатора, об инструкциях, которые Кастель, по его словам, оставил, а он, Неверс, пока не получил.

– Господин Кастель пишет, что оставил для меня объяснение своих открытий, – произнес он. – Здесь при мне только письмо и распоряжение относительно имущества.

– Каких еще вам надо объяснений, – осуждающе буркнул Дрейфус. – Бежим спасать Пресвитера.

– Ладно, – кивнул Неверс. – Но потом я поеду на остров Реаль, пусть Де Бринон прояснит мне это дело.

Дрейфус схватил Неверса за локоть и заговорил убежденно, со страстью:

– Подумайте хорошенько, не рискуйте собой!

Неверс протолкнул его вперед. Они вошли в камеру Пресвитера.

– Смотрите сами! – вскричал Дрейфус. – Я правду сказал. Он понимает, что происходит.

Неверс говорит, что Пресвитер действительно казался потрясенным: он едва дышал, и глаза у него вылезали из орбит.

Неверс сделал Дрейфусу знак молчать и негромко пояснил:

– Возможно, понимает. Но лучше ему молчать, так, на всякий случай. Хорошо бы доставить его в кабинет.

– В кабинет? – растерялся Дрейфус. – Но вы же знаете… их нельзя выводить из камер…

– Те двое из камер не выходили.

На лице Дрейфуса вновь возникло выражение иронии.

– Ясно, – объявил он, будто проникнув в суть дела. – Все ясно. Вы считаете, там ему будет безопаснее.

Неверс обратился к Пресвитеру:

– Господин Марсильяк, я хочу, чтобы вы прошли с нами в кабинет.

Пресвитер вроде бы услышал, но не эту безобидную фразу, а нечто ужасающее. Он изменился в лице и весь затрясся (в замедленном темпе).

– Понесем его, – распорядился Неверс. – Вы хватайте под мышки, а я за ноги.

Спокойная решимость, прозвучавшая в этих словах, заставила Дрейфуса подчиниться. Но, когда они взяли Пресвитера, сам Неверс ужаснулся и пробормотал:

– Да он мертвый.

Тело было застывшим.

– Они все такие, – вздохнул Дрейфус.

Неожиданно Неверс заметил, что Пресвитер сопротивляется, упорно, медленно.

Усилия, которые Пресвитер прилагал, чтобы вывернуться, начинали их раздражать. Дрейфус огляделся, будто в поисках помощи. Когда они вышли во двор, Пресвитер принялся кричать:

– Я тону! Тону!

Он произносил слова медленно, словно считая слоги в стихе.

– Как это вы тонете? – спросил Неверс, забыв, что Пресвитер глухой.

– Мне не дают плыть, – ответил Пресвитер.

Его отпустили.

LI

– Понесем его дальше, – сказал Неверс Дрейфусу.

Пресвитер, казалось, был в ужасе, он кричал, растягивая слоги:

– Чудища!

Его схватили. Он вырывался, застывший, почти неподвижный. Все твердил:

– Чудища.

– Почему мы – чудища? – спросил Неверс.

– Я тону! Тону!

Пресвитора отпустили. Он снова начал свое медленное странствие к камере.

– Объясните, почему вы тонете?

Пресвитер не ответил.

– Отнесем его в кабинет, – решительно проговорил Неверс.

Его понесли. Было нелегко тащить застывшее тело. Пресвитер вопил:

– Я тону! Тону!

– Я вас не выпущу, пока не скажете, почему тонете, – заявил Неверс.

– Штиль на море, – пробормотал Пресвитер.

Его оттащили в глубь кабинета, до самой удаленной от двора стены. Пресвитер сразу же направился к двери, в замедленном темпе. Выражение ужаса не покидало его лица.

Неверс отвлекся. Его не обеспокоило прикосновение к затылку слабых, словно призрачных рук. Он нашел на письменном столе папку, озаглавленную: «Объяснение моих опытов; инструкции Энрике Неверсу». Внутри лежали отдельные листки, вероятно, черновик объяснения. Краем глаза Неверс заметил, как Пресвитер движется, словно ожившая статуя, к двери во двор.

LII

«Если вещи утратят способность символизировать одна другую, станут невозможными ни наука, ни повседневная жизнь»

Х. Альмар. Трансмутации (Тр. I, V, 7)

Неверс прочитал:

«1. – Жизнь и мироздание, как их видит любой человек. Мы живем поверх камней и глины, среди деревяшек с зеленой листвой, пожирая фрагменты вселенной, в которую включены; между костров, между потоков, сопрягая отголоски, защищая прошлое и будущее, страдающие, теплокровные приверженцы ритуалов, видя сны о том, что видим сны, умащивая себя, обоняя, осязая, между людей в ненасытном саду, который вместе с нашим падением канет.

Как их видит физика. Тусклая, бесконечная протяженность протонов и электронов, излучающихся в пустоту, или, может (призрак вселенной), совокупное излучение материи, которой не существует.

Словно расшифровывая тайнопись атомов в их различных движениях, человек истолковывает: это – вкус капли морской воды, это – ветер в темных казуаринах, это – жесткость полированного металла, это – аромат клевера в гекатомбе лета, это – твое лицо. Если потоки атомов собьются с курса, этот ирис, возможно, станет нагонной волной, опрокидывающей плотину, или стадом жирафов, или великолепием заката. Если произойдет сбой в моих чувствах и они разладятся, то, вероятно, в четырех стенах моей камеры раскинет ветви яблоня из первозданного сада».

«Откуда тебе знать, что птица,

пересекающая небосвод,

не являет собой безбрежный мир сладострастия,

закрытый для твоих пяти чувств?»

Уильям Блейк

«2. – Мы принимаем мир таким, каким его открывают наши чувства. Будь мы дальтониками, нам был бы неведом какой-то цвет. Родись мы слепыми, нам вообще были бы неведомы цвета. Есть цвета ультрафиолетового спектра, и мы их не воспринимаем. Какой-то свист слышат собаки, а люди – нет. Если бы собаки говорили, их язык был бы беден словами, указывающими на зрительное восприятие, но включал бы в себя множество терминов, выражающих оттенки запахов, нам недоступных. Особое чувство показывает рыбам, плавающим среди ночи, как изменяется давление воды, где расположены скалы и другие подводные препятствия. Мы не понимаем, как ориентируются перелетные птицы, что направляет бабочку, выпущенную в отдаленном месте огромного города, к предмету ее любви. Все виды животных, которых приютило мироздание, существуют в разных мирах. Если посмотреть в микроскоп, реальность меняется: мир, знакомый нам, исчезает, и отрезок материи, который нашему глазу представляется единым и находящимся в покое, становится множественным, пребывает в движении. Нельзя утверждать, что одна картина ближе к истине, чем другая. Обе истолковываются, интерпретируются через посредство схожих механизмов, по-разному калиброванных. Наш мир – синтез, полученный через посредство чувств; микроскоп нам представит совсем другой. Изменятся чувства – и образ изменится. Мироздание можно описать как совокупность символов, способных выразить что угодно. Если изменить калибровку наших чувств, мы прочитаем в азбуке природы иные слова.

3. – Нервные клетки человека различаются согласно разным чувствам. Но есть живые организмы, они видят, обоняют, осязают, слышат посредством единственного органа. Все упирается в эволюцию клетки. A noir. E blanc, I rouge… [35] – утверждение отнюдь не абсурдное, это – импровизированный ответ. Соответствие между звуками и цветами существует. Единство чувств и образов, представлений и данностей имеет место, и эта алхимия способна превратить боль в наслаждение, а тюремные стены в просторы свободы.

4. – Стены тюрьмы в просторы свободы.

Эта тюрьма, где я пишу, эти листы бумаги являются тюрьмой и листами только для определенной калибровки чувств (человеческой). Если я изменю ее, наступит хаос, где, следуя определенным правилам, можно вообразить или создать все, что угодно.

Разъяснение:

Мы видим на расстоянии некий прямоугольник и полагаем, что видим (и знаем, что это так) башню цилиндрической формы. Уильям Джеймс утверждает, что мир представляется нам как неопределенный поток, слитное течение, неоглядный разлив реки, где нет ни людей, ни предметов, лишь смутные запахи, цвета, звуки, прикосновения, боль, холод или жар… Суть мыслительной деятельности заключается в том, чтобы отсекать фрагменты от непрерывного всеединства и отделять их друг от друга, а потом ради утилитарных целей соединять в группы – предметов, людей, животных, растений… Как условные субъекты Джеймса, мои пациенты столкнутся с этой обновленной громадой и в ней должны будут заново смоделировать мир. Снова придать значение целокупности символов. Прошлая жизнь, предпочтения, мое руководство помогут обрести утраченные предметы, предметы, которые они сами изобретут посреди хаоса.

5. – Если пациенты после преображения свободно столкнутся с миром, интерпретация, какую они дадут каждому предмету, выйдет из-под моего контроля. Во вселенной, вероятно, существует порядок; есть, безусловно, порядок в моих операциях… Но не знаю, хватит ли мне жизни, чтобы исследовать критерий интерпретации.

Итак, ключевой пункт – столкнуть пациентов с реальностью, не изобилующей элементами. Перечислите все, что есть в самой обычной комнате: стулья, столы, кровати, шторы, ковры, лампы… Уже интерпретация стула мне показалась изнуряющей задачей.

Размышляя над этим, я осознал: вернуть им свободу в их собственных камерах – какой получился бы сарказм. Очень скоро я убедился: вот что разрешит мои затруднения. Камеры, пустые помещения, могут стать для преображенных садами самой безграничной свободы.

Я подумал, что камеры должны показаться пациентам местами красивыми и желанными. Это не может быть родной дом, поскольку мои люди не увидят бесконечную череду предметов, его наполнявших. Это не может быть крупный город, по той же причине. Это может быть остров. Притча о Робинзоне – иллюзия, привычная человеку с самых давних времен, и уже «Труды и дни» подхватили традицию Счастливых Островов, так глубоко укоренившуюся в мечтаниях людей.

Следовательно, в мои задачи вошло: приготовить камеры так, чтобы пациенты их должным образом воспринимали и жили в них соответственно. Приготовить пациентов так, чтобы они из собственной камеры извлекли остров в его буйном сочетании красок, форм и перспектив. На интерпретации могла повлиять прошлая жизнь каждого субъекта. Поскольку я произведу в каждом одинаковые перемены и представлю перед ними одинаковую реальность, чтобы избежать неприятных сюрпризов в интерпретациях, следовало выбрать людей, чьи жизни не слишком различались. Однако обстоятельств и их сочетаний такое множество, что все усилия найти между ними жизни, не слишком различающиеся, будут тщетными. Но факт, что пациенты провели более десяти лет, последних, в уголовной тюрьме, вселял определенную надежду.

Я рассудил также, что, если два или три месяца до операции будут мною посвящены подготовке, воспитанию пациентов, риск неожиданных интерпретаций уменьшится. Я пробудил в моих людях чаяние свободы, заменил желание вернуться к родному очагу или в город древней мечтой о необитаемом острове. Как дети, день за днем эти люди просили снова и снова описывать остров, где они будут счастливы. Наконец стали живо воображать его, он превратился в наваждение».

Замечание Неверса: Я говорил с Фавром и Деложем в тот подготовительный период. Несомненно, им было велено ни с кем не общаться, чтобы наваждение не рассеялось, и люди извне не выказали недоверия и не пришли к ложным заключениям (как, например, я).

«6. – Программа: оперировать мозг и нервы на всем их протяжении. Оперировать ткани (кожный покров, глаза и т. д.), опорно-двигательный аппарат.

Я уменьшил скорость их движений, они стали более мучительными и затрудненными. Для обхода камеры им нужно столько усилий, сколько требуется, чтобы обогнуть остров».

Замечание Неверса: Это объясняет, почему Пресвитер был таким застывшим, когда мы подняли его, чтобы отнести в кабинет.

«Для защиты их от шумов, которые могут служить проводниками противоречащей реальности (нашей), я соединил слух с осязанием. Человек или предмет, производящий звук, должен касаться пациента, чтобы тот услышал».

Замечание Неверса: Поэтому Кастель не слышал меня. Порой они слышали Дрейфуса, иногда нет. Пресвитер, когда мы тащили его по двору, услышал меня.

«Такие сочетания чувств возникают в патологических состояниях даже у здоровых людей. Чаще всего встречается синтез слуховых и хроматических ощущений (и снова: A noire, E blanc… [36]) или слуховых и хроматических ощущений с ощущениями вкусовыми.

Я модифицировал зрительную систему. Они видят, как сквозь перевернутый бинокль. Поверхность камеры может им показаться маленьким островом.

Чтобы исчезли (зрительно) стены камер, необходимо было изменить в моих людях систему, отвечающую за восприятие пространства. Приведу параграф из трактата доктора Пелькари: “В мембране глаза есть участки, особенно чувствительные к каждому отдельному цвету. Есть клетки, анализирующие цвета; есть другие, сочетающие ощущения хроматические и световые. Нейроны в центре сетчатки позволяют оценивать пространство. Система хроматическая и система восприятия пространства возникает в клетках глаза, первоначально идентичных, а потом видоизменившихся”. Об этом смотри также у Суареса де Мендосы, Маринеско, Дауни. Я решил проблему, сочетая клетки хроматические с клетками, отвечающими за пространство. У моих пациентов клетки, чувствительные к цветам, воспринимают пространство. Три основных цвета дают три измерения. Синий – ширина, желтый – длина, красный – высота».

Замечание Неверса: Значит, дальтоник окажется в двухмерном мире? А чистый дальтоник, который видит только один цвет, в одномерном?

«Вертикальная стена, выкрашенная синим и желтым, покажется пляжем; кое-где наложенные красные мазки предстанут как море (красный цвет обозначит высоту волн).

Разными комбинациями трех цветов я обозначил в камерах топографию островов. Во второй подготовительный период, непосредственно после операции, я представил пациентам эти сочетания. Они заново рождались в мир. Им нужно было научиться его интерпретировать. Я направлял их, помогал увидеть холм, море, протоку, пляж, скалы, лес.

Мои пациенты утратили способность воспринимать цвета как цвета.

Я соединил зрение со слухом. Другие люди слышат, лучше или хуже, через преграду в виде твердого тела. Преображенные видят через преграду в виде твердого и непрозрачного тела. Так я усовершенствовал зрительное ощущение выхода за пределы камеры.

Первая моя операция показала неожиданную связь между осязательными, зрительными и слуховыми нервами. Соответственно, пациент может прикасаться на расстоянии, как мы слышим на расстоянии и через твердые тела, как видим на расстоянии через тела твердые и прозрачные.

За неимением времени для сравнения и выбора я ничего не менял в своих операциях и всегда повторял первую: все мои пациенты обладают, может, себе во благо, способностью прикасаться на расстоянии».

Замечание Неверса: 1). Это объясняет легкое давление вроде как слабых рук на мой затылок. 2). Когда они прикасаются сквозь стену, чувствуют ли они боль, или проницают ее легко, как мы – газ или жидкость, или вообще ничего не ощущают? Хотя осязательные центры должны возбуждаться, чтобы они слышали, полагаю, что их каким-то образом подвергли анестезии, иначе информация, полученная через зрение, и информация, воспринятая осязанием, противоречили бы друг другу.

«7. – Панорама для человека, который находится на центральном острове или в центральной камере: ограничивающие остров пляжи (желтая и синяя канва, почти без красных вкраплений); затем – море с его заливами и бухтами (скалы); потом другие острова с их насельником и пляжами; затем, до горизонта, острова, окруженные заливами (отраженные в зеркалах внешних стен).

Панорама для насельников периферических островов: с трех сторон они видят другие острова; в зеркалах – собственный остров, другие и те, что отражаются в зеркалах соседних камер».

Замечание Неверса: Поверхность двора расписана, как стены центральной камеры. Вот почему Пресвитер боялся утонуть. Кастель окружил острова подобием моря, чтобы преображенные не пускались в путь к краям непредвиденных интерпретаций. Зеркала периферических камер воспроизводят знакомые образы, отодвигая бессвязный фон двора.

«8. – Другая возможность: изменить эмоции (как их изменяют тонизирующие средства или опий). Мир, этим достигнутый, будет похож на выпивку, на небеса или на любовь – полнота ощущений, несовместимая с разумом.

Еще возможность (для лечения умалишенных: изменить их восприятие реальности так, чтобы она подстроилась под их безумие).

Еще (для будущих исследователей): в людях, чья личность и чья память ужасны, преобразить не только восприятие мира, но и своего “я”. Добиться путем изменений в чувствах и соответствующей психологической подготовки, чтобы бытие прервалось, и в прежнем индивидууме родилась новая личность. Но, поскольку жажда бессмертия есть почти всегда жажда бессмертия личного, на этот опыт я не посягнул.

Мироздание…»

(Здесь обрываются записи Кастеля).

Заметки Неверса

Желая избежать непредвиденных интерпретаций, как я подозреваю, Кастель решил, что общаться с преображенными, кормить их и мыть следует, пока они спят (не просыпаясь, подчиняться командам и даже вставлять в разговор краткие реплики – довольно часто встречающаяся реакция, спонтанная у многих взрослых и почти у всех детей).

Смена часов бодрствования и сна. Было уместно устроить камеры без крыши, чтобы дневной свет проникал к преображенным. Интерпретация неба явилась бы трудной проблемой. Смена часов помогла ее обойти.

Животные на Чертовом острове. Помню старого коня, которого Фавр считал взбесившимся. Он не мог пастись, не опознавал свой корм. Несомненно, конь был одним из первых, кого Кастель подверг трансформации. Животные, которых он держал на Чертовом острове, все бесноватые, по мнению Фавра, служили для опытов.

Преображение Кастеля. Без особого труда он видел камеры островами, а пятна – пляжами, морями или холмами; долгие месяцы Кастель придумывал, как представить одно другим (пока замышлял росписи камер, раскрашивал стены, готовил заключенных к преображению).

Похоже, губернатор был уверен, что разделяет мечту об островах, которую внушил другим, но, понимая, что навсегда утратит наше виґдение реальности, испугался. Повторял буквы и пытался их изобразить; старался вспомнить, что копье (желтая бумага, то есть желтое пятно, то есть длина) в то же время бумага; вспомнить, что медаль (синий карандаш, то есть синее пятно, то есть ширина) в то же время карандаш; вспомнить, что пугающе тихие воды моря в штиль, его окружавшие, в то же время цемент.

Что до его странного утверждения, что он уже никогда не почувствует боли, а будет слушать до скончания времен первые такты «Симфонии ми минор» Брамса, тут я нахожу единственное объяснение: губернатору удалось, или он сделал попытку преобразить ощущения боли в ощущения слуховые. Но, поскольку никакая боль не предстает всегда в одной и той же форме, мы никогда не узнаем, какую музыку слушал Кастель.

Как преображенные видят друг друга? Вероятно, как перетасованные и движущиеся перспективы, ничего общего не имеющие с человеческим обликом; но, наверное, как людей (глядя на собственные тела, они видят те же перспективы, что и в остальных; нельзя исключать, что эти перспективы приобретут для них форму человека – получили же другие форму островов, холмов, морей, пляжей; но также нельзя исключать, что эти перспективы, увиденные только как таковые, станут единственным образом человека, им в данное время знакомым).

Пресвитер не видел людей, он видел чудищ. Его поместили на остров, а он на острове в Тихом океане пережил самый животрепещущий опыт, ужасный кошмар, ставший ключевым для его души. Обезумев от солнцепека, голода и жажды, он заметил в чайках, на него налетавших, и в своих товарищах по несчастью одно-единственное чудище, разветвленное, разлетающееся осколками.

Это объясняет живую картину, замедленный балет, согласованные позы преображенных. Они видели друг друга сквозь стены. Пресвитер преследовал их. На Счастливых островах он встретился с островом своего кораблекрушения и повторял раз за разом свой собственный бред – охоту на чудищ.

Они прикасались на расстоянии и через стены. Каждый видел, как руки Пресвитера смыкаются на его горле, и по ассоциации идей начинал задыхаться. Любая фантазия реальна для того, кто верит в нее.

На мой затылок руки Пресвитера надавили чуть-чуть. Я двигался слишком быстро для него, он не успел…

Даже в Дрейфусе и во мне (хотя мы и не были размалеваны) Пресвитер видел чудищ. Если бы он видел себя самого, то, наверное, не стал бы интерпретировать других как чудищ, но он был близорук и без очков не видел собственного тела.

Почему Кастель твердил, что чудища – это мы, люди? Повторял это Пресвитеру, стараясь убедить его? Или сам, оказавшись на своем архипелаге, боялся увидеть себя окруженным чудищами?

Я не нашел следов Жюльена, одного из «больных» с Чертова острова. Как все открытия, изобретение Кастеля требует жертв и потребует еще. Даже неважно, чего можно достичь. Важен возвышенный, полный спокойной радости труд ученого.

Светает. По-моему, я слышал выстрел. Пойду посмотрю. Потом вернусь, и…

Это были последние строки, написанные Неверсом.

LIII

Фрагменты письма лейтенанта флота Ксавье Бриссака. Письмо отправлено с островов Спасения и датировано третьим мая.

Пьер обманул Ирен, обвиняет меня в краже документов, клевещет на меня… То же самое обвинение, помнится, послужило причиной изгнания Энрике. Тем не менее Пьер добьется приказа о моем возвращении. Ему известно, что копии писем Энрике попали ко мне в руки.

Рад, что Энрике был награжден посмертно за мужество, проявленное во время мятежа. Строго говоря, награду он получил благодаря влиянию нашей семьи и донесению, которое направил тебе Борденав, он же Дрейфус.

Пока не стану упоминать о его возможной ответственности за побег заключенных. Все же смею тебя уверить – расследование продвигается. Ключи от арсенала находились в его распоряжении, бунтовщики вошли, не взломав двери…

Об Энрике ходят противоречивые слухи. Одни заключенные заявляют, что его убил Марсильяк, он же Пресвитер; беглые, пойманные в Гвиане, – что он уплыл на лодке под предлогом погони за Де Бриноном. Должен признать, что в заключенном Бернхейме я нашел самого энергичного и полезного информатора.

Посылаю тебе некоторые вещи, принадлежавшие Энрике. Между ними – золотой кулон в виде сирены, чудом избежавший алчности арестантов.

Последние события сильно взволновали Борденава. Порой я задаюсь вопросом (имея в виду идиотизм секретаря), уж не «преобразил» ли и его Кастель… Во всяком случае, он кажется не совсем нормальным… Я внушаю ему ненависть и страх. Понимаю, что эти чувства вызваны расстройством Борденава и моя за них ответственность минимальна. И все же вижу в них знак превратностей судьбы.

Знаю, он переслал тебе конверт с последним письмом Энрике. Мне донесли заключенные. Не вздумай вообразить, будто Борденав это сделал по моему совету…

Теперь он пропал. Я объявил его в розыск как опасного преступника. Кроме того, ходят слухи, что Борденав намеревается донести на меня, заявить, будто я убил Энрике. Думаю с болью в сердце, что эта абсурдная ложь может достигнуть Сен-Мартена, и Пьер воспользуется ею, чтобы мучить мою обожаемую Ирен, упрекать ее за страстную любовь ко мне…

И т. д. и т. п.

Сон про героев

I

Карнавал 1927 года – его три дня и три ночи – был отмечен первым таинственным пиком в жизни Эмилио Гауны. Мог ли кто-то предвидеть страшный предначертанный конец и издали повлиять на ход событий – вопрос весьма непростой. Предположив, что обстоятельства, которые жалкий и суетливый ум человеческий туманно обозначает словом судьба, на самом деле сотворены неким неведомым демиургом, мы, конечно же, ничего не проясним, а наоборот, добавим сюда новую загадку. То, что вроде бы произошло с Гауной в конце третьей карнавальной ночи, превратилось для него в своего рода желанный магический объект, обретенный и потерянный в вихре удивительного приключения. В последующие годы он без конца возвращался к этим переживаниям, пытаясь разгадать их суть, и неисчерпаемость этой темы очень роняла его в глазах друзей.

Друзья собирались каждый вечер в кафе «Платенсе» на углу улицы Ибера и проспекта Техар и в отсутствие доктора Валерги – человека, бывшего для них учителем и образцом, – говорили о футболе. Себастьян Валерга, мужчина немногословный и склонный к частой потере голоса, обычно толковал о скачках – «захватывающих цирковых состязаниях прошлых лет», о политике и о храбрости. Гауне иногда хотелось бы побеседовать об автомобилях – о «гудзоне» и «студебекере», о гонках на пятисотмильной трассе в Рафаэле и о соревнованиях, организуемых клубом «Аудакс» в Кордове, но, поскольку других эти темы не интересовали, он вынужден был молчать, что сообщало ему, так сказать, некую внутреннюю жизнь. По субботам и воскресеньям они ходили болеть за футбольную команду «Платенсе», а иногда в воскресенье, если было время, заглядывали в отделанную под мрамор кондитерскую «Лос Аргонаутас», чтобы немного поглазеть на девушек и посмеяться над ними.

Гауне только что исполнился двадцать один год. У него были темные курчавые волосы, зеленоватые глаза, узкие плечи. В этом предместье он поселился недавно, всего два-три месяца назад. Его семья была из Тапальке, и от этого городка ему запомнились лишь немощеные песчаные улицы, полные утреннего света, когда он прогуливался с собакой по кличке Габриэль. Очень рано он остался сиротой, и родственники увезли его в Вилья-Уркиса. Там он познакомился с Ларсеном, рыжеволосым мальчиком-одногодком, ростом чуть повыше его. Позже Ларсен переехал в Сааведру. Гауна всегда мечтал жить самостоятельно и не чувствовать себя никому обязанным. Когда Ларсен нашел ему место в мастерской Ламбрускини, Гауна тоже перебрался в Сааведру и снял пополам с другом комнату в двух кварталах от сквера.

Ларсен представил Гауну приятелям и доктору Валерге. Последний произвёл на молодого человека большое впечатление. Доктор воплощал для него один из возможных вариантов будущего – идеальный, маловероятный, в какой он всегда играл сам с собой. Мы пока не будем говорить о влиянии этого восхищения на судьбу Гауны.

Однажды в субботу Гауна брился в парикмахерской на улице Конде. Парикмахер Массантонио рассказал ему о лошадке, которая должна была бежать в тот день на ипподроме в Палермо. Она, как пить дать, придет первой, и на каждый билет наверняка выпадет больше пятидесяти песо. Просто позор не сделать на нее изрядную, щедрую ставку, и уж потом все эти жадюги из тех, что не видят дальше своего носа, конечно же будут рвать на себе волосы. Гауна, никогда не игравший на скачках, отдал парикмахеру все тридцать шесть песо, которыми располагал, – слишком уж приставал и зудел этот Массантонио. Затем молодой человек попросил карандаш и записал на обороте трамвайного билета имя лошадки – Метеорико.

В тот же вечер, без четверти восемь, Гауна вошел в кафе «Платенсе» с газетой «Ультима Ора» под мышкой и сказал приятелям:

– Парикмахер Массантонио помог мне выиграть на скачках тысячу песо. Предлагаю потратить их вместе.

Он разложил газету на столе и прочел, старательно выговаривая слова:

– В шестом забеге на ипподроме Палермо победил Метеорико. Выигрыш – 59 песо 30 сентаво на билет.

Пегораро не мог скрыть недоверия и досады. Это был грузный парень с широким лицом, веселый, шумный, несдержанный и – секрет, известный всем и каждому, – с вечными фурункулами на ногах. Гауна посмотрел на него, потом вынул бумажник и, приоткрыв, показал пачку ассигнаций. Антунес, которого из-за его роста называли Долговязым или Жердью, заметил:

– За одну ночь столько не пропьешь.

– Карнавал длится не одну ночь, – отозвался Гауна.

Заговорил молодой человек, похожий на манекен с витрины местного магазина. Звали его Майдана, по прозвищу Бриолин. Он посоветовал Гауне открыть собственное дело и вспомнил, что недавно продавался газетный киоск при одной железнодорожной станции.

– То ли в Толосе, то ли в Тристан-Суарес, точно не помню, – пояснил он. – Где-то по соседству, только место не слишком оживленное.

По мнению Пегораро, Гауне следовало бы снять квартиру в северном районе и открыть агентство по трудоустройству.

– Сидишь себе развалясь за столиком, перед тобой личный телефон, принимаешь приезжих и с каждого берешь по пяти песо комиссионных.

Антунес предложил отдать все деньги ему. Он передаст их своему отцу, и через месяц у Гауны будет вчетверо больше.

– Закон сложных процентов, – сказал он.

– У меня еще будет время экономить и отказывать себе во всем, – ответил Гауна. – А сейчас повеселимся вместе.

Ларсен поддержал его. Тогда Антунес предложил:

– Спросим совета у доктора.

Никто не осмелился ему возразить. Гауна заказал еще по рюмке вермута для всех, они выпили за лучшие времена и двинулись к доктору Валерге. На улице Антунес, обладавший звучным и слезливым голосом, который годы спустя принес ему определенную славу на ярмарках и благотворительных вечерах, затянул «Бокал забвения». Гауна с дружеской завистью подумал, что у Антунеса всегда найдется подходящее к случаю танго.

Заканчивавшийся день был жарким, и теперь люди кучками стояли в дверях, беседуя между собой. Антунес разошелся и пел во всю глотку. Гауну пронзило странное ощущение, будто он видит себя со стороны: вот он идет по улице с друзьями, и народ провожает их неодобрительными взглядами; это было радостно и приятно. Он всматривался в неподвижные кроны деревьев на фоне вечернего лиловатого неба. Ларсен легонько подтолкнул певца локтем. Тот замолчал. До дома доктора Валерги оставалось чуть больше пятидесяти метров.

Как всегда, дверь открыл сам доктор. То был плотный человек с широким, бритым, смуглым лицом; оно было подчеркнуто неподвижным, и однако, когда доктор смеялся – заметно опуская челюсть, показывая верхние зубы и язык, – выражение его смягчалось, становясь почти женственно кротким. Верхняя часть его тела, слегка выступая на уровне живота, была непомерно велика. Двигался он чуть тяжеловато, словно с силой проталкивая что-то вперед. Доктор впустил их поодиночке, всматриваясь каждому в лицо. Это удивило Гауну, ведь было еще достаточно светло, и доктор с первой минуты должен был бы узнать гостей.

Дом был низкий, приземистый. Доктор провел их по боковому коридору, потом через гостиную, прежде бывшую двориком, и ввел в кабинет. Здесь было два балкона, выходивших на улицу. На стенах висело множество фотографий людей, обедавших в ресторанах и в зеленых беседках или стоявших вокруг жаровен, на которых жарилось мясо, и два парадных портрета: доктора Луны – вице-президента республики – и самого Валерги. Во всем ощущался порядок, бедность и определенное достоинство. Доктор чрезвычайно вежливо пригласил их присесть.

– Чему обязан такой честью? – спросил он.

Гауна не ответил сразу, потому что в тоне доктора ему почудилась скрытая и необъяснимая язвительность. – Ларсен торопливо пробормотал что-то, но Валерга тут же вышел из комнаты. Молодые люди нервно заерзали на стульях. Гауна спросил:

– Кто эта женщина?

Он смотрел в открытую дверь – сквозь гостиную, сквозь дворик. Женщина в черном сидела на низеньком стульчике и шила. Она была очень старая.

Гауне показалось, что его никто не услышал. Через какое-то время Майдана ответил, словно проснувшись:

– Это служанка доктора.

Валерга принес на подносике три бутылки пива и несколько бокалов. Поставил поднос на письменный стол, разлил пиво по бокалам, сделал пригласительный жест. Кто-то попытался заговорить, но доктор заставил его замолчать. Он заявил, что встреча эта важная и что говорить подобает человеку, должным образом уполномоченному. Все посмотрели на Гауну, и тот наконец произнес:

– Я выиграл тысячу песо на скачках и считаю, что лучше всего потратить их на карнавале, повеселиться вместе.

Доктор смотрел на него совершенно бесстрастно. Гауна подумал: «Я обидел его своей поспешностью», однако добавил:

– Надеюсь, вы окажете нам честь и поддержите компанию.

– Я не банк, чтобы поддерживать компании, – ответил доктор с улыбкой, но тут же добавил со всей серьезностью: – Одобряю ваше решение, друг мой. Выигранные деньги надо тратить щедро.

Обстановка разрядилась. Все отправились на кухню и вернулись с блюдом холодного мяса и новыми бутылками пива. Поев и выпив, они стали просить доктора что-нибудь рассказать. Доктор вытащил из кармана маленький перочинный ножичек, отделанный перламутром, и принялся чистить ногти.

– Мы заговорили об игре, – начал он, – и мне припомнился один вечер, году в двадцать первом, когда меня зазвал в свою контору толстяк Манелья. Глядя на него, такого пузатого и трясущегося, никто и представить себе не мог, что он обращается с картами деликатно, точна дама. Я не почитаю себя завистником, – провозгласил он, вызывающе оглядев всех по очереди, – но я всегда завидовал Манелье. И сейчас еще я прямо диву даюсь, вспоминая о том, какие чудеса выделывал покойник руками, в то время как вы сидели раскрыв рот. Но что толку, как-то на рассвете его прохватило росой, и меньше чем через сутки он отправился на тот свет от двустороннего воспаления легких.

В тот вечер мы вместе поужинали, и толстяк попросил меня проводить его до конторы, где он с друзьями думал поиграть в труко [37]. Я и не знал, что у толстяка была контора и вообще какое-то дело, но стояла жара, мы плотно поели, и мне подумалось, что невредно проветриться перед сном. Меня удивило, что он решил идти пешком, особенно когда я увидел, как он сопит и пыхтит, но просто до тех пор он ничем не проявлял свою жадность и любовь к деньгам. Однако я еще больше удивился, когда он вошел в ворота похоронной конторы и, не глядя на меня, сказал: «Вот мы и пришли. Войдете?». Я всегда испытывал отвращение ко всему, связанному со смертью, так что вошел с большим неудовольствием; мы прошли между двойным рядом катафалков, поднялись по винтовой лестнице и оказались в его конторе. Там в табачном дыму его ждали друзья. Я не смог бы сейчас вам их описать. Вернее, помню, что их было двое, у одного всё лицо было обожженное, сплошной шрам, представляете? Они сказали Манелье, что третий – его назвали по имени, но я не прислушивался, – не смог прийти. Манелья не удивился и попросил меня сесть за отсутствующего. Не дожидаясь моего ответа, толстяк открыл фанерный шкафчик, вынул колоду, положил на стол, потом достал хлеб и две желтые баночки из-под молочной помадки. В одной были фасолины, служившие фишками, в другой – молочная помадка. Мы бросили жребий, но я понял, что это неважно: кто бы ни играл со мной в паре, он все равно будет подыгрывать толстяку.

Поначалу удача словно колебалась. Когда звонил телефон, толстяк отвечал не сразу. «Чтобы не говорить с полным ртом», – объяснял он. Я просто диву давался, сколько хлеба с помадкой ел этот человек. Повесив трубку, он тяжело вставал на ноги, открывал шаткое окошечко, выходившее на конюшню, и обычно выкрикивал: «Полный комплект. Гроб за сорок песо». Потом давал размеры и адрес. Почти все гробы были за сорок песо. Помню, что из окошечка сильно несло сеном и аммиаком.

Могу вас заверить, что толстяк преподал мне поистине незабываемый урок ловкости рук. К полуночи я начал проигрывать всерьез. Я понял, что перспективы неблагоприятны, как говорят земледельцы, и что пора встряхнуться. Это мрачное место действовало мне на нервы. Толстяк столько раз открывал сильные комбинации, причем совершенно не к чему было придраться, что я рассердился. У этих мошенников дело снова шло к выигрышу; толстяк выложил карты на стол – туз, четверку и пятерку – и закричал: «Тройка пик!». «Хватит и одной», – ответил я и, взяв туза, полоснул его ребром карты по лицу. Кровь так и брызнула во все стороны. Даже хлеб и молочная помадка стали красными. Я не спеша собрал деньги, лежавшие на столе, и спрятал их в карман. Потом сгреб карты, промокнул ими кровь и размазал по его роже. Повернулся и спокойно вышел, никто меня не остановил. Покойник как-то раз оклеветал меня перед приятелями, утверждая, что у меня под картой был спрятан перочинный нож. Бедняка Манелья думал, что у всех такие ловкие руки, как у него.

II

Неверно, что молодые люди хоть раз усомнились в правдивости этих рассказов. Они понимали, что времена изменились. Знали, что если когда-нибудь дойдет до дела, доктор их не разочарует; но как это ни парадоксально, казалось, будто они стремились обойти, отодвинуть этот вожделенный миг, словно опасаясь, что в результате какой-нибудь неожиданной стычки жертвами окажутся они сами. Быть может, Ларсен и Гауна, в откровенном разговоре, о котором позже предпочитали не вспоминать, сошлись на том, что склонность Валерги распространяться о своих похождениях отнюдь не подрывает его авторитет; в нынешние времена храбрецам не остается ничего другого, как воскрешать в памяти славные дела прошлого. Если бы кто-нибудь спросил, почему этот человек, так охотно повествовавший о своей жизни, слыл молчальником, мы ответили бы, что, пожалуй, дело тут в голосе, в интонации, и предложили бы припомнить ироничных людей, которых спрашивающему довелось знать: нельзя не согласиться, что часто ироническая гримаска, прищур глаз, особый тон бывают тоньше, чем сами слова.

Для Гауны разговоры о храбрости доктора Валерги были полны тайных намеков и отзвуков. Гауна думал: «Ларсен вспоминает тот раз, когда я перешел на другую сторону улицы, чтобы не драться с мальчишкой гладильщицы. Или тот раз, когда к нам пришел лягушонок Вайсман – он и вправду походил на лягушку – вместе с Фернандито Фонсекой. Мне было лет шесть-семь, я переехал в Вилья-Уркиса совсем недавно. Перед Фернандито я почти преклонялся, Вайсман мне в общем-то нравился. Вайсман вошел в дом один. Он сказал мне, что, по словам Фернандито, я плохо отзывался о нем, и он пришел меня побить. Я был так поражён предательством и враньём Фернандито, что не захотел драться. Подойдя вместе с Вайсманом к двери, я увидел, что как Фернандито, укрывшись за деревом, строит мне рожи. Через несколько дней Ларсен встретил его на пустыре; разговор зашел обо мне, и вскоре ребята увидели Фернандито, которого вела за руку соседка; он прихрамывал и ревел, а из носу у него текла кровь. А может быть, Ларсен вспоминает мой день рождения, когда мне исполнилось семь лет. Я был убежден, что стать семилетним – это большое событие, и согласился боксировать с мальчиком постарше. Тот не хотел причинять мне боль, и бой был долгим; всё шло прекрасно до тех пор, пока мне это не надоело; наверное, я спросил себя, как все это кончится – словом, я бросился на землю и заревел. А может быть, Ларсен вспоминает то воскресенье, когда я дрался с черным Мартелли. То был веснушчатый мулат, удивительно широкий в бедрах. Пока я наносил ему короткие удары в корпус, он спросил, откуда у меня столько силы. На секунду я подумал, что он говорит всерьез, но потом увидел на его губах, голубоватых снаружи, а внутри красных, как сырое мясо, противную улыбку.

А Ларсен вспоминал тот день, когда на их улицу прибежала бешеная собака, и Гауна удерживал ее на расстоянии, размахивая палкой, чтобы дать убежать Ларсену и другим ребятам. И еще Ларсен вспоминал, как ночевал в доме у Гауны. Они были втроем с тетей Гауны, и незадолго до рассвета в дом забрались воры. Тетя и он сам обомлели от страха, а Гауна громко двинул стулом и сказал: «Дядя, скорее бери револьвер», как будто дядя был дома, а потом спокойно выглянул во двор. Из глубины комнаты Ларсен видел, как луч фонарика светил в небо, поверх стены, а внизу стоял Гауна – костлявый, крохотный, беззащитный, настоящее олицетворение храбрости.

Ларсен считал, что не раз убеждался в храбрости друга. Гауна думал, что Ларсен в общем-то трусоват, но когда понадобится, сумеет себя показать; про себя же думал, что вовсе не ценит собственную жизнь, что если кто-то предложил бы поставить ее на кон, он, встряхивая стаканчик с игральными костями, не испытал бы ни особых сомнений, ни особого страха; но ему была неприятна мысль о кулачной драке, может, он боялся, что его удары окажутся слабыми и над ним станут смеяться, или – как потом объяснит ему колдун Табоада – сталкиваясь с враждебной энергией, он неудержимо терял терпение, и его тянуло сдаться. Он думал, что такое объяснение может быть правильным, но боялся, что на самом деле правильнее другое. Сейчас его не считали трусом. Он вращался среди претендентов на звание отпетого, числился среди тех, кто не спасует. Но ведь сейчас почти все конфликты ограничивались словесной перепалкой; стычки случались лишь на футболе, когда бросали пустые бутылки и камни или дрались без разбору, кучей. Теперь вся храбрость сводилась к апломбу. Вот в детстве характер испытывается по-настоящему. И по мнению Гауны, в результате этого испытания выходило, что он трус.

III

В тот вечер, рассказав кое-что еще, доктор проводил их до дверей.

– Встречаемся здесь же завтра в половине седьмого? – предложил Гауна.

– Отлично, в половине седьмого начинается вечернее представление, – подтвердил Валерга.

Приятели молча удалились. Войдя в «Платенсе», они заказали по рюмочке.

– Я должен пригласить парикмахера Массантонио, – произнес Гауна, размышляя вслух.

– Ты должен был посоветоваться с доктором, – отметил Антунес.

– Не возвращаться же сейчас, – сказал Майдана. – Он подумает, что мы его боимся.

– А если не посоветоваться, он рассердится, вот увидишь, – настаивал Антунес.

– Пусть думает, что хочет, – осмелел Ларсен. – Но представьте, как он нас встретит, если мы сейчас снова заявимся к нему, чтобы просить разрешения.

– Я не говорил «просить разрешения», – сказал Антунес.

– Пусть Гауна идет один, – посоветовал Пегораро.

– Мы должны пригласить Массантонио, – заявил Гауна и встал, положив на стол несколько монет, – даже если придется поднять его с постели.

Перспектива поднять парикмахера с постели соблазнила всех. Забыв про Валергу и про угрызения совести из-за того, что не попросили его совета, они наперебой стали строить предположения о том, как спит парикмахер и договорились отвлечь сеньору, пока Гауна будет беседовать с ее мужем. Увлекшись этими планами, ребята ускорили шаг и ушли вперед, оставив Ларсена и Гауну позади. Те, словно сговорившись, расстегнули штаны и принялись поливать улицу. Гауне вспомнились другие ночи, другие улицы, когда они вот так же мочились на асфальт при свете луны; он подумал, что дружба – такая, как у них, – самая большая радость в жизни мужчины.

Приятели ждали их у дома, где жил парикмахер.

– Пусть Гауна идет один, – распорядился Ларсен.

Гауна пересек первый двор; мохнатая грязно-желтая собачонка, привязанная к дверной ручке, тявкнула разок-другой; Гауна проследовал дальше и пройдя второй двор, остановился слева перед одной из дверей. Постучал, сперва робко, потом решительно. Дверь приоткрылась. Показалась голова Массантонио, он сонно моргал и казался чуть лысее, чем обычно.

– Я пришел пригласить вас, – сказал Гауна, но остановился, потому что парикмахер очень мигал. – Я пришел вас пригласить, – он говорил раздельно и вежливо; слушая его, можно было предположить, что внутри, в едва уловимом со стороны алкогольном бреду, молодой Гауна превратился в старого Валергу, – чтоб вы помогли нам – моим приятелям и мне – потратить тысячу песо, которые благодаря вам я выиграл на скачках.

Парикмахер все еще ничего не понимал. Гауна объяснил:

– Завтра в шесть мы ждем вас у доктора Валерги. Оттуда все вместе пойдем ужинать.

Парикмахер, уже проснувшись, слушал его настороженно, хотя и пытался это скрыть. Гауна ничего не замечал и вежливо, навязчиво повторял свое приглашение.

– Да, но моя супруга, я не могу ее оставить, – жалобно возразил Массантонио.

– Да она только обрадуется, если вы оставите ее ненадолго, – ответил Гауна, не сознавая своей наглости.

В приоткрытую дверь он видел край разобранной постели – одеяла и подушки, видел также золотистую прядь волос и голую женскую руку.

IV

На другое утро Ларсен почувствовал, что у него болит горло; к вечеру он был в гриппу. Гауна предложил приятелям «отложить поход до лучших времен», но, встретив всеобщее неодобрение, не настаивал. Теперь, сидя на белом деревянном ящике, он слушал своего друга. Ларсен в нижней рубашке лежал на полосатом матрасе, завернувшись в одеяло, подложив под голову низкую подушку, и говорил:

– Вчера, ложась в постель, я уже что-то подозревал; сегодня с каждым часом я чувствовал себя все хуже и хуже. Все утро я мучился, думая, что не смогу пойти с вами, что к вечеру меня свалит жар. В два часа дня так оно и было.

Слушая его объяснения, Гауна с любовью думал о Ларсене – какой он человек, насколько не похож на него самого.

– Управительница советует мне полоскать горло солью, – продолжал Ларсен. – А моя мама всегда была большой сторонницей полосканий чаем. Хотелось бы услышать твое мнение. Но не думай, что я опустил руки. Я уже бросился в бой и начал принимать «фукус». Конечно, если спросить у колдуна Табоады – а он знает побольше, чем иные дипломированные врачи, – он выбросит все эти лекарства и заставит меня целую неделю есть одни лимоны; при одной мысли об этом я уже желтею.

Разговоры о гриппе и о том, как с ним бороться, почти примирили его с судьбой, почти ободрили его.

– Только бы тебя не заразить, – сказал Ларсен.

– Ты еще веришь в это.

– Не скажи, комната-то маленькая. Хорошо еще, что сегодня ночью тебя здесь не будет.

– Ребята не переживут, если мы отложим все назавтра. И не думай, что им так уж хочется в загул, просто страшно сказать Валерге, что дело переносится.

– Их вполне можно понять, – Ларсен заговорил другим тоном: – Да, пока я не забыл: сколько ты выиграл на скачках?

– Я же сказал: тысячу песо. Точнее, тысячу шестьдесят восемь песо тридцать сентаво. Шестьдесят восемь песо с тридцатью сентаво я оставил Массантонио, который сказал, на кого ставить.

Гауна посмотрел на часы и добавил:

– Мне уже пора. Жаль, что ты не идешь.

– Ну, давай, Эмилито, – ответил Ларсен напутственным тоном. – И не пей слишком много.

– Ты же знаешь, какой я любитель, у меня есть воля, и не говори со мной, как с пьянчугой.

V

Увидев парикмахера Массантонио, доктор Валерга никак не прокомментировал его появление. Гауна внутренне поблагодарил Валергу за это проявление терпимости; со своей стороны, он понял, что приглашать парикмахера было ошибкой.

Поскольку с ними был Валерга, они не стали наряжаться в карнавальные костюмы. Между собой – спрашивать мнения доктора они не решались – они делали вид, что выше этого глупого карнавала и презирают ряженых. На Валерге были брюки и полоску и темный пиджак; в отличие от молодых людей он не повязал платка на шею. Гауна подумал, что если после праздников у него останется немного денег, он купит себе брюки в полоску.

Майдана (а может, Пегораро) предложил для начала посмотреть процессию в Вилья-Уркиса. Гауна возразил, что он оттуда и там все его знают. Никто не настаивал. Валерга сказал, что можно поехать в Вилья-Девото, «ведь рано или поздно все мы там окажемся» (этот намек на находившуюся там тюрьму был встречен дружным одобрительным смехом). Воодушевленные, они направились на станцию Сааведра.

Вагон был полон ряженых. Приятели бурно выражали свое неодобрение. Вопреки их протестам Валерга был настроен примирительно. Радость Гауны слегка омрачалась опасением, что какая-нибудь из масок станет подшучивать над доктором или что Массантонио рассердит его своей робостью. Миновав Колехьялес и Ла-Патерналь, они прибыли в Вилья-Девото (или просто Вилья, как говорил Майдана). Поглядели на процессию; Валерга высказал мнение, что в этом году карнавал не такой веселый, и рассказал о карнавалах времен его юности. Зашли в клуб «Ос Мининос». Молодые люди пошли танцевать. Валерга, парикмахер (очень стеснявшийся, очень раздраженный) и Гауна беседовали, оставшись сидеть за столом. Доктор говорил о предвыборных кампаниях и конных клубах. Гауна чувствовал себя слегка виноватым перед доктором и перед Массантонио и немного сердился на последнего.

Они вышли проветриться на пустынную площадь Ареналес, а потом, перед клубом «Вилья-Девото», у них произошел короткий и неясный инцидент с людьми, находившимися по другую сторону металлической сетки.

Когда жара стала нестерпимой, появилась группа музыкантов – шумная и откровенно беспардонная. Музыкантов было всего несколько, но казалось, что их очень много, – с маленькими и большими барабанами и тарелками, с красными накладными носами на вымазанных сажей лицах, в черных балахонах. Они кричали вразнобой:

Наконец-то мы явились —

впрочем, это не беда:

только рюмку нам поставьте —

мы исчезнем без следа.

Гауна подозвал коляску. Невзирая на протесты кучера и настойчивую готовность Массантонио ретироваться, они взгромоздились на нее вшестером. Пегораро устроился на передке, рядом с кучером; сзади, на главном сидении, разместились Валерга, Массантонио и Гауна, а на приставном – Антунес и Майдана. «В Ривадавию и Вилья-Луро», – приказал Валерга кучеру. Массантонио попытался выпрыгнуть. Всем хотелось избавиться от него, но сойти ему не дали.

По пути они встречались с карнавальными процессиями, какое-то время следовали за ними, затем ехали дальше; заходили в бары и другие заведения. Массантонио, тоскливо шутя, заверял, что если он не вернется немедленно, сеньора измолотит его палкой. В Вилья-Луро был случай с потерявшимся мальчиком; доктор подарил ему бутылку лимонада с наклейкой «Прекрасные аргентинки» и потом отвел его в полицейский комиссариат, или домой к родителям. Так, по крайней мере, смутно запомнилось Гауне.

Они уехали из Вилья-Луро после трех ночи. Сев в коляску, они направились во Флорес, затем в Нуэва-Помпея. Теперь уже Антунес сидел на передке и сладким голосом распевал «Ночь волхвов». Обо всем этом отрезке у Гауны сохранились лишь обрывочные впечатления. Кто-то сказал, что Антунес там наверху распелся, как соловей, и что кучер плакал. Почему-то Гауне очень ясно, хоть и причудливо, запомнилась лошадь (что было странно, так как он сидел в глубине экипажа). Она казалась ему очень большой и какой-то угловатой, потемневшей от пота, шла она, будто спотыкаясь, широко расставляя ноги, и по временам кричала человеческим голосом (последнее ему несомненно приснилось); в другие минуты он видел лишь ее уши и загривок и испытывал к ней необъяснимую жалость. Потом на каком-то пустыре в лиловатый миг перед зарей – миг небытия – разыгралось большое веселье. Сам Гауна закричал, чтобы Массантонио держали покрепче, и Антунес разрядил в воздух свой револьвер. В конце концов они пришли пешком в усадьбу, где жил какой-то друг доктора. Их встретила свора собак, потом вышла хозяйка, еще злее, чем собаки. Хозяина не было дома. Хозяйка не хотела их пускать. Массантонио объяснял сам себе, что не может задерживаться, ведь ему надо рано вставать. Валерга распределил их комнатам. Как они потом оказались в другом месте, было тайной; Гауна помнил, как проснулся в доме, сколоченном из листов жести; как у него разламывалась голова; как они ехали в очень грязной повозке, а затем в трамвае; помнил ясный, очень яркий день в каком-то большом дворе в Барракасе, где они играли в шары; чье-то замечание в отношении того, что Массантонио исчез – он услышал это известие с большим удивлением и тут же забыл о нем; ночь в публичном доме на улице Освальдо Круса, где услышав мелодию «Лунный свет», которую играл слепой скрипач, он горько пожалел, что пренебрег своим образованием, и испытал горячее желание побрататься со всеми присутствующими, оставив в стороне – как он заявил вслух – индивидуальные частности и превознося благородные побуждения. Затем он почувствовал, что ужасно устал. Они куда-то шли под дождём. Заглянули – чтобы освежиться – в турецкие бани (однако теперь он видел, как дождь поливает помойку в Баньядо-де-Флорес – пустырь, где жгут мусор – и грязные борта повозки). Из турецких бань ему запомнилась лишь некая маникюрша, накрашенная и в халате, которая серьезно разговаривала с каким-то неизвестным, и утро – бесконечное, туманное, счастливое. Он помнил также, как шел по улице Перу, спасаясь от полиции, – ноги были точно ватные, но в голове прояснилось; как вошел в кинематограф, как обедал в пять вечера, страшно голодный, среди биллиардных столов в кафе на Авенида-де-Майо, как, сидя на капоте такси, двигался по центру среди карнавальной процессии и как сидел на спектакле в театре «Космополита», думая, что находится в «Батаклане».

Они наняли второй таксомотор, весь увешанный внутри маленькими зеркальцами; впереди, над ветровым стеклом, болтался чертик. Гауна испытал прилив уверенности, велел шоферу везти их в Палермо и возгордился, услышав слова Валерги: «От вас, ребята, осталась одна тень, зато у Гауны и у меня, старика, есть ещё порох в пороховницах». При въезде в Арменонвиль они слегка столкнулись с частной машиной, с «линкольном». Из «линкольна» выскочили четыре юноши и девушка в маске. Если бы не вмешательство Валерги, юноши побили бы шофера таксомотора, однако тот почему-то не проявил благодарности, за что и получил от доктора в назидание пару надлежащих слов.

Гауна попытался подсчитать, сколько раз с воскресного вечера он напивался допьяна. Никогда еще у него так не болела голова и он не чувствовал себя таким усталым.

Они вошли в зал, «большой, как страница “Ла Пренсы”», – объяснял Гауна, – или как павильон в Ретиро, только там нет модели паровоза, которая бежит по рельсам, когда бросишь десять сентаво». Зал был ярко освещен, украшен вымпелами, флажками и разноцветными шарами, по краю шел ряд деревянных колонн, на дверях висели шторы; здесь была масса народа, все гудело, гремела оглушительная музыка. Гауна обхватил голову руками и закрыл глаза; он чувствовал, что вот-вот закричит от боли. Через какое-то время оказалось, что он разговаривает с девушкой, приехавшей с парнями в «линкольне». На ней была полумаска и домино. Он не заметил, блондинка она или брюнетка, но рядом с ней ему было хорошо (головная боль каким-то чудом прошла), и с той ночи он часто думал о ней.

Некоторое время спустя вернулись парни из «линкольна». Они вспоминались Гауне так, словно он видел их во сне. Один казался выдающимся деятелем из учебника Гроссо, с невероятно худым лицом. Другой был высокий и бледный, словно слепленный из хлебного мякиша; третий – блондин, тоже бледный, большеголовый; у четвертого были кривые ноги, как у жокея. Этот последний спросил Гауну: «Кто вам позволил красть нашу маску?» и, еще не договорив, встал в боксерскую позу. Гауна быстро нащупал на поясе свой нож. Это походило на собачью драку: оба очень быстро отвлеклись. В какой-то миг Гауна услышал голос Валерги, говорившего убедительным, отцовским тоном. Потом он вдруг почувствовал себя замечательно, огляделся и сказал девушке: «Похоже, мы снова одни». Они пошли танцевать. Посреди танца он потерял девушку в маске и вернулся к столику, где сидели его приятели и Валерга. Тот предложил прогуляться к озерам, «чтобы немного освежиться и не закончить вечер в полицейском участке». Гауна поднял глаза и увидел у стойки девушку в маске и блондинистого юношу. В приливе досады он принял предложение доктора. Антунес указал на начатую бутылку шампанского. Они наполнили бокалы и выпили.

Потом его воспоминания искажаются и путаются. Девушка в маске исчезла. Он спрашивал о ней, но ему не отвечали или пытались успокоить уклончивыми фразами, будто он был болен. Однако он не был болен. Он просто устал (поначалу как бы затерявшись в усталости, огромной, тяжелой и распахнутой, как морское дно; в конце концов, затаившись где-то в самой ее сердцевине, успокоенный, почти счастливый). Затем он оказался среди деревьев, в кольце людей: пристально следя за подвижным ртутным отблеском луны на лезвии своего ножа, он вдохновенно бился с Валергой из-за денег (что было нелепо, какие денежные споры могли быть у него с доктором?)

Он открыл глаза. Теперь отблески появлялись и исчезали в щелях между досками пола. Он догадывался, что снаружи – наверное, совсем близко – властно сияло утро. В глазах, в затылке ощущалась глубокая, тягучая боль. Он лежал в комнатушке с деревянными стенами, на койке, в полумраке. Пахло травой. На полу, между досками, – словно дом стоял верх тормашками, и вместо пола был потолок, – он видел полоски солнечного света и темное, бутылочно-зеленое небо. Иногда полоски расширялись, был виден полный света подвал, а зеленая глубь колыхалась. Это была вода.

Вошел человек. Гауна спросил, где он находится.

– Ты не знаешь? – услышал он в ответ. – На причале озера в Палермо.

Человек приготовил ему мате и отечески поправил подушку. Его звали Сантьяго. Довольно грузный, лет сорока с лишним, светловолосый, очень загорелый, с добрыми глазами и шрамом на подбородке. На нем была синяя фуфайка с длинными рукавами.

– Вчера вечером я вернулся и нашел тебя на койке. Немой ухаживал за тобой. Я так думаю, что тебя кто-то принес.

– Нет, – ответил Гауна, тряхнув головой. – Меня нашли в лесу.

От этого движения у него закружилась голова. Потом он сразу же заснул. Проснувшись, он услышал женский голос, показавшийся ему знакомым. Он встал – сразу же или много погодя, сказать было трудно. Каждое движение отдавалось в голове тупой болью. За дверью, в ослепительном свете дня он увидел девушку, стоявшую спиной. Он ухватился за притолоку. Ему хотелось увидеть лицо девушки. Хотелось увидеть потому, что он был уверен: это дочка колдуна Табоады.

Он ошибся. Девушка была ему незнакома. Наверное, это была прачка, так как она подхватила с земли плетеную корзину. Близко, у самого лица, Гауна услышал какой-то хриплый лай. Прищурив глаза, он обернулся. Лаял человек, похожий на Сантьяго, только шире, темнее, с бритым лицом. На нем была сильно поношенная серая фуфайка и синие штаны.

– Что вам? – спросил Гауна.

Всякое произнесенное слово было точно огромным животным, которое, ворочаясь в голове, грозило разнести ее вдребезги. Человек снова издал нечленораздельные хриплые звуки. Гауна понял, что это Немой. Немой хотел, чтобы он вернулся на койку.

Он вошел и снова лег. Проснувшись, почувствовал, что ему намного легче. Возле него были Немой и Сантьяго. С Сантьяго они дружески поговорили. Речь шла о футболе. Сантьяго и Немой ухаживали за полем в одном футбольном клубе. Гауна рассказал о пятой лиге Уркисы, в которую его взяли с улицы, когда ему исполнилось одиннадцать лет.

– Однажды, – сказал Гауна, – мы играли против ребят из клуба КДТ.

– И эти из КДТ врезали вам по первое число, – отозвался Сантьяго.

– Куда там! – возразил Гауна. – Когда они забили свой единственный гол, мы к этому времени уже накидали им пять штук.

– Немой и я работали в КДТ. Ухаживали за полем.

– Да вы что! И ведь могло случиться, что мы виделись с вами в тот день!

– Конечно. К этому я и веду. Вы помните раздевалку?

– Как не помнить. Деревянный домик, слева, между теннисными кортами.

– Точно, браток. Вот там мы с Немым и жили.

Возможность встречи в тот далекий день и открытие, что у них есть общие воспоминания, касающиеся топографии уже не существовавшего клуба КДТ и деревянного домика, – все это раздуло теплый огонек зарождавшейся дружбы.

Гауна рассказал о Ларсене и о том, как они переехали в Сааведру.

– Теперь я болею за «Платенсе», – заявил он.

– Неплохая команда, – ответил Сантьяго. – Но я, как говорил Альдини, предпочитаю «Экскурсьонистас».

Затем Сантьяго рассказал, как они остались без работы и как потом получили концессию на озере. Сантьяго и Немой казались моряками – два этаких старых морских волка. Быть может, оттого, что сдавали лодки напрокат; быть может, из-за фуфаек и синих штанов. Каждое из двух окошек дома было обрамлено спасательным кругом. Со стен смотрело пять фотографий: Умберто I, пара молодоженов, аргентинская футбольная команда, которая на Олимпийских играх проиграла уругвайцам, команда «Экскурсьонистас» (в цвете, вырезка из журнала «Эль Графико») и над койкой Немого – сам Немой.

Гауна приподнялся.

– Мне уже лучше, – сказал он. – Думаю, что дойду.

– Спешить некуда, – заверил его Сантьяго.

Немой приготовил мате. Сантьяго спросил:

– А что ты делал в лесу, когда Немой тебя нашел?

– Если бы я знал, – ответил Гауна.

VI

Самым странным во всем этом было то, что Гауну неотвязно преследовала мысль о приключении на озере, а девушка в маске составляла лишь часть этого приключения, часть волнующую, навевавшую сладкую тоску, но вовсе не самую главную. По крайней мере так, хотя и другими словами, он сказал Ларсену. Быть может, он хотел подчеркнуть, что не придает особой важности делу, связанному с женщинами. Есть признаки, подтверждающие эту версию; хуже, что они же ее и опровергают: например раз вечером он заявил в кафе «Платенсе»: «Еще чего доброго окажется, что я влюблен». Чтобы сказать такое своим друзьям, человек с характером Гауны должен был быть помрачен страстью. Но эти слова свидетельствуют, что он и не скрывал своих чувств.

В остальном же, он сам признавался, что так и не видел лица девушки, а если и видел мельком, то был слишком пьян, ибо на его воспоминания – обрывочные, фантастические и не внушающие доверия – полагаться было нельзя. И все же занятно, что эта неизвестная девушка произвела на него такое сильное впечатление.

То, что произошло в лесу, тоже было странно. Гауна так и не смог объяснить все связно и вместе с тем так и не смог забыть. «Если сравнивать это с девушкой, – говорил он, – она, собственно, почти не имеет значения». Во всяком случае, девушка оставила в его душе яркий и неизгладимый след; но яркость эта шла от других видений, уже без девушки, которые предстали перед ним какое-то время спустя.

После этого приключения Гауна стал другим человеком. Хоть оно может показаться невероятным, но благодаря этой истории, при всей ее смутности и туманности, он приобрел определенный престиж у женщин, и даже, по словам иных, отчасти поэтому в него влюбилась дочка колдуна Табоады. Все это – нелепая перемена, совершившаяся с Гауной, и ее нелепые последствия – очень не нравилось его приятелям. Прошел слушок, будто они собрались подвергнуть его «терапевтической процедуре» и будто доктор их отговорил. Быть может, это выдумано или преувеличено. Однако суть в том, что они и раньше никогда не считали его полностью своим, а теперь уже сознательно смотрели на него как на постороннего. Проявлять эти чувства им мешала общая дружба с Ларсеном и почтение к Валерге – их общему грозному покровителю. Так что внешне отношения между Гауной и компанией оставались прежними.

VII

Мастерская помещалась в сарае из листов жести, стоявшем на улице Видаль, в нескольких кварталах от сквера Сааведра. Как утверждала сеньора Ламбрускини, летом сарай был духовкой, а зимой, в холода, когда все листы обрастали инеем, туда нечего было и соваться. И все же рабочие держались за мастерскую Ламбрускини. Клиенты были правы, что и говорить: от работы там еще никто не умер. Для хозяина самым приятным делом было попивать мате или кофе – в зависимости от времени дня – и слушать болтовню ребят. Я думаю, что за это они его и уважали. Он был не из тех зануд, которым всегда есть что сказать. Ламбрускини помешивал мате трубочкой и слушал, слушал – красное лицо его светилось благодушием, глаза стекленели, нос пламенел, точно огромная клубничина. Когда воцарялась тишина, он рассеянно спрашивал: «А что еще слышно?», словно боялся, что если все темы будут исчерпаны, ему придется вернуться к работе или утомляться, говоря самому. Конечно, когда он пускался вспоминать об отцовском доме или об уборке винограда в Италии, или о своих годах учения в мастерской Вильоне, где он помогал подготовить первый «гудзон» Риганти, он преображался. Распалившись, он говорил и говорил, бурно жестикулируя. Тогда ребята скучали, но прощали ему, потому что это быстро проходило. Гауна делал вид, что ему тоже скучно, но порой спрашивал себя, что же было скучного в рассказах Ламбрускини.

В тот день Гауна пришел в час дня и огляделся, ища хозяина, чтобы извиниться за опоздание. Ламбрускини сидел в углу на корточках и пил кофе. Гауна открыл было рот, но Ламбрускини сказал:

– Ты много потерял сегодня. Тут явился один клиент со «штутцем». Хочет, чтобы мы подготовили машину к Национальным гонкам.

Гауна попытался заинтересоваться известием, но не смог. В этот день всё его раздражало.

Он оставил работу незадолго до пяти. Оттер руки до локтей тряпкой, смоченной в бензине, потом взял кусочек хозяйственного мыла и вымыл руки, ноги, шею, лицо; тщательно причесался, смотрясь в осколок зеркала. Одеваясь, он думал, что после мытья этим котелком холодной воды ему стало лучше. Сейчас он пойдет в «Платенсе» и поговорит с ребятами. Внезапно он ощутил огромную усталость. Ему уже не было интересно узнать, что произошло прошлой ночью. Захотелось пойти домой и лечь спать.

VIII

Гауна вошел в кафе «Платенсе», освещенное приметными стеклянными шарами, которые свисали с потолка на длинных шнурах, обсиженных мухами. Ребят здесь не было. Он нашел их в биллиардной. Когда Гауна открыл дверь Бриолин – Майдана – готовился к карамболю. На Майдане был чуть ли не фиолетовый костюм, туго застегнутый на все пуговицы, а на шее – пышный ярко-белый шелковый платок. Немолодой господин в трауре, известный под прозвищем «Черная кошка», собирался записать результат на доске. Очевидно Майдана поторопился, и хоть карамболь был нетрудным, он промазал. Все засмеялись. Гауне показалось, что атмосфера насыщена смутной враждебностью. Майдана постепенно успокоился.

– Великий чемпион бьет без ошибки, – извинился он, – но не выносит помех.

– Что вы хотите? Вдруг является святой… – услышал Гауна замечание Пегораро.

– Святой? – беззлобно отозвался он. – Да уж тебя-то перед смертью я сумею причастить.

Он почувствовал, что расспросить о событиях прошлой ночи будет не так просто, как он предполагал. Впрочем, он не испытывал ни особого желания, ни особого любопытства.

Все следили за игрой, и тут внезапно явился он. Хотя смятение ребят вполне можно было понять, Гауна все же спросил себя: а не было бы объяснение иным, если бы он знал, что случилось накануне.

Если он хочет, чтобы приятели что-то ему рассказали, надо быть очень осторожным. Сейчас нельзя ни уходить, ни задавать вопросов. Он просто должен находиться тут. Это как с излечимыми болезнями – их излечивает лишь время. Он ясно ощущал, что выключен из разговора. С ребятами такое происходило у него впервые. Или он впервые заметил, что это происходит. «Я дождусь семи», – сказал он себе. Он был свидетелем, но таким, которому нечего свидетельствовать. Он продолжал размышлять: «Массантонио закроется не раньше восьми. Когда он закроется, я пойду к нему. Значит, я уйду не в семь, а без четверти восемь». Противоречить самому себе доставило ему тайное удовольствие. Больше удовольствия, чем заниматься этим непривычным делом: подглядывать за своими друзьями.

IX

Парикмахерская была уже закрыта металлической шторой, и он вошел через боковую дверь. В глубине виднелся земляной двор, просторный и неухоженный, с тополем посредине, обнесённый нештукатуреной кирпичной стеной. Смеркалось.

Он открыл решетку и позвал. Служаночка хозяина (сеньора Лупано, который сдавал парикмахеру помещение), сказала, чтобы он немножко подождал. Гауна видел спальню, кровать из ореха с накладными металлическими украшениями, голубое покрывало и на нем черную целлулоидную куклу, шкаф из такого же дерева, что и кровать, – в его зеркале отражались покрывало и кукла – и три стула. Девочка не возвращалась. Гауна услышал во дворе грохот жестянок. Он сделал шаг назад и посмотрел. Какой-то человек перелезал через стену.

Подождав, он снова позвал. Девочка спросила, разве сеньор Массантонио еще не вышел к нему.

– Нет, – ответил Гауна.

Служаночка снова пошла за парикмахером. Потом вернулась.

– Не могу его найти, – сказала она как ни в чем не бывало.

Х

В этот вечер они не встречались с Валергой. Несмотря на усталость, Гауна решил его навестить. Потом подумал, что если хочет, чтобы ему помогли раскрыть тайну озер, он не должен делать ничего необычного, не должен привлекать к себе внимания.

В среду ему позвонил в мастерскую незнакомый женский голос. Неизвестная назначила ему встречу на этот же вечер: его просили быть в половине девятого на проспекте Техар, против Вальденегро, – там, где стоят несколько домов, окруженных садами. Гауна спросил себя, не та ли это девушка, и сразу решил, что нет. Он не знал, идти ему или не идти.

В девять он все еще стоял один на пустыре. К ужину вернулся домой.

С Валергой они встречались по четвергам. Когда Гауна вошел в кафе «Платенсе», доктор и ребята уже были там. Доктор приветливо поздоровался с ним, но больше к нему не обращался; собственно, он не обращался ни к кому, кроме Антунеса. До него дошли слухи, что Антунес – знаменитый певец, и ему было очень больно (конечно, то была шутка), что этот певец не счел «бедного старика» достойным слушателем. Антунес нервничал; он был очень польщен и очень испуган. Он не хотел петь, предпочитая скорее отказать себе в этом удовольствии, чем выслушивать мнение доктора Валерги. Последний упорно настаивал. Когда наконец, после долгих просьб с одной стороны и извинений с другой, трепеща от надежды и стыда, Антунес начал прочищать горло, Валерга сказал:

– Я расскажу вам, что произошло у меня как-то раз с одним певцом.

История была длинная, заинтересовала почти всех, и об Антунесе забыли. Гауна подумал, что если все не получится само собой, не стоит обращаться к доктору с вопросами.

XI

В этот вечер, в постели, ежась от холода и грызя кусок черствого хлеба, он думал, что каждый человек непоправимо одинок. Он теперь был уверен, что на озерах с ним произошло нечто необыкновенное, и наверное именно оттого все друзья, за исключением Ларсена, пытаются это от него скрыть. Гауна ощутил твердую решимость вновь увидеть то, что смутно мелькнуло перед ним в ту ночь, обрести то, что потерял. Он чувствовал себя намного старше ребят, быть может, даже старше самого Валерги, но не смел заговорить об этом с Ларсеном – тот обладал неколебимым здравым смыслом и был слишком осмотрителен.

Конечно же, его пронзило щемящее чувство одиночества.

XII

Через несколько дней Гауна пошел постричься в парикмахерскую на улице Конде. Войдя, он увидел нового парикмахера.

– А где Массантонио? – спросил он.

– Уехал, – ответил незнакомец. – Разве вы не видели витрины?

– Нет.

– А еще говорят, не надо скупиться на рекламу, – заметил парикмахер. – Пожалуйста, пойдите сюда.

Они вышли на улицу. Снаружи парикмахер указал на объявление, где говорилось: «Большие новшества в связи со сменой владельца».

– И какие же это новшества? – спросил Гауна, снова входя.

– А что вы хотите? Чтобы я написал: «Большая распродажа в связи со сменой владельца»?

– Что случилось с Массантонио? – снова спросил Гауна.

– Он с супругой уехал в Росарио.

– Навсегда?

– Думаю, что да. Я искал парикмахерскую, и мне сказали: «Праканико, на улице Конде есть не парикмахерская, а игрушка. Хозяин ее продает». По правде сказать, он просил недорого. Угадайте, сколько я заплатил?

– А почему Массантонио ее продал?

– Точно не знаю. Мне рассказали, что один из этих парней, каких везде хватает, положил на него глаз. Сначала силком потащил на карнавал. Потом явился сюда. Меня уверяли, что если бы парикмахер не перескочил через ограду, парень прикончил бы его прямо здесь, в зале. Ну так угадайте, сколько я заплатил?

Гауна призадумался.

XIII

Затем как-то вечером Пегораро напился в «Платенсе». Кто-то из ребят стал шутить насчет жары – как хорошо от нее помогает граппа. Из духа противоречия Пегораро принялся осушать стакан за стаканом. Игра в бильярд шла вяло, и Пегораро привел в смятение друзей, предложив посетить колдуна Табоаду. Никто в него особенно не верил, но все боялись, что он предскажет какие-нибудь неприятности и это сбудется.

– Прекрасный способ выбрасывать деньги на ветер, – заметил Антунес.

– Идешь туда, – объяснил Бриолин Майдана, – отдаешь два кругляша, тебе рассказывают белиберду, которая даже в голове не укладывается, и выходишь ни жив ни мертв. О плохом лучше не знать заранее.

Идея посетить Табоаду особенно встревожила Ларсена. Гауна тоже думал, что лучше не ходить, хотя и спрашивал себя, не узнает ли он что-нибудь о приключении на озерах.

– Современный человек, – заверил Пегораро, осушая еще один стакан, – консультируется с Колдуном и потом живет без тревог, в соответствии с программой, прозрачной, как окно из целлулоида. С вами все ясно, – продолжил он, – вы просто боитесь. Давайте разберемся: кого вы не боитесь? – Он вызывающе огляделся, потом вздохнул и добавил, словно говоря сам с собой: – Тот же доктор держит вас в кулаке.

Ребята вышли из кафе. Ларсен что-то забыл, вернулся, и больше его не видели. По дороге Пегораро попросил Антунеса – по прозвищу Жердь – спеть им танго. Антунес кашлянул разок-другой, упомянул о необходимости утолить жажду хотя бы глотком воды или фунтиком мармеладных пастилок, сладких, как сахарный сироп, заявил, что состояние его горла, честно говоря, внушает ему серьезные опасения, и попросил его извинить. За разговором они оказались у дома Табоады.

– Всего несколько лет назад, – сказал Майдана, – здесь были одноэтажные дома и огороды.

Они поднялись на четвертый этаж. Им открыла черноволосая девушка. Провинциалка, подумал Гауна. Она была из тех девушек с узким и выпуклым лбом, какие так ему не нравились. Они прошли в маленькую гостиную с акварелями на стенах и кое-какими книгами. Девушка попросила их обождать. Потом один за другим они стали входить в кабинет Колдуна. Гостиная была очень тесная, и после консультации каждый сразу же уходил. Все договорились встретиться в кафе.

Выйдя, Пегораро сказал Гауне:

– Он настоящий колдун, Эмилито. Угадал всё, я даже штаны не спускал.

– Что он угадал? – спросил Гауна.

– Ну… угадал, что у меня прыщи на ногах. Знаешь, у меня все ноги в прыщах.

Гауна вошел последним. Серафин Табоада протянул ему очень чистую и очень сухую руку. Это был худой невысокий человек с густыми волосами, костистым высоким лбом, запавшими глазами и выступающим красноватым носом. В комнате было много книг, фисгармония, стол и два стула; на столе в беспорядке громоздились книги и бумаги, стояла пепельница, полная окурков, лежал серый камень, служивший пресс-папье. На стенах висели две репродукции – портреты Спенсера и Конфуция. Табоада указал Гауне на стул, предложил ему сигарету (Гауна отказался) и, закурив сам, спросил:

– Чем могу служить?

Гауна подумал секунду, потом ответил:

– Ничем. Я пришел за компанию с друзьями.

Табоада бросил только что зажженную сигарету и закурил другую.

– Жаль, – сказал он, словно собрался встать и положить конец разговору, но все же остался сидеть и загадочно произнес: – Жаль, потому что у меня есть что вам сказать. Значит, в другой раз.

– Кто знает.

– Не надо отчаиваться. Будущее – это мир, в котором есть всё.

– Как в лавке на углу? – отозвался Гауна. – Есть всё, если верить рекламе, но попробуйте-ка что-то попросить, и вам ответят: к сожалению, уже кончилось.

Гауна подумал, что Табоада, пожалуй, не так уже умен и хитер, скорее, просто любит поговорить. Тот продолжал:

– Наша судьба течет в будущем, словно река, – в том направлении, в каком мы начертим ее здесь, внизу. В будущем есть всё, потому что всё возможно. Там вы умерли на прошлой неделе, и там вы живете вечно. Там вы превратились в разумного человека, но также превратились и в Валергу.

– Я не позволю смеяться над доктором.

– Я не смеюсь, – коротко ответил Табоада. – Но мне хотелось бы спросить у вас, если вы не рассердитесь: он доктор чего?

– Вы сами должны знать, – сразу же ответил Гауна, – ведь вы колдун.

Табоада улыбнулся.

– Неплохо, молодой человек, – сказал он, потом продолжал объяснять: – Если в будущем мы не найдем того, что ищем, значит, мы не умеем искать. Всегда можно ожидать чего угодно.

– Я многого не жду, – заявил Гауна. – К тому же я не верю в колдовство.

– Быть может, вы и правы, – печально отозвался Табоада. – Но надо еще узнать, что вы называете колдовством. Вот например чтение мыслей. Поверьте, не так уж сложно понять, о чем думает рассерженный и пугливый молодой человек.

Пальцы Табоады казались очень гладкими и очень сухими. Он непрерывно закуривал одну сигарету за другой, делал несколько затяжек, и тушил окурок в пепельнице. Или оттачивал кончик карандаша о полоску серы на спичечном коробке. В этих движениях не было нервозности. Гася сигарету, он казался не нервным, а рассеянным.

– Вы давно приехали сюда? – спросил он.

– Вам лучше знать, – откликнулся Гауна и сразу же опомнился, спросив себя, не выглядит ли его поведение немного смешным.

– Это верно, – согласился Табоада. – Вас позвал сюда друг. Потом вы завели других друзей, быть может, менее достойных вашего доверия. Вы совершили, так сказать, некое путешествие. И теперь тоскуете, как Одиссей, вернувшийся на Итаку, или как Язон, вспоминающий золотые яблоки.

Не упоминание о приключении тронуло душу Гауны. За словами Табоады ему приоткрылся неведомый мир, пожалуй, более чарующий, чем полный отваги и ностальгии мир Валерги.

– В этом путешествии (ведь надо как-то его назвать), – продолжал Табоада, – не все хорошо и не все плохо. Ради себя самого и ради других не предпринимайте его вновь. Это прекрасное воспоминание, а воспоминания – это жизнь. Не разрушайте ее.

Гауна опять почувствовал враждебность к Табоаде и еще недоверие.

– Чей это портрет? – спросил он, чтобы прервать Колдуна.

– На этой гравюре изображен Конфуций.

– Я не верю в священников, – сурово заявил Гауна и, помолчав, спросил: – Если я хочу припомнить то, что произошло в этом путешествии, что я должен делать?

– Попытаться поправиться.

– Я не болен.

– Когда-нибудь вы поймете.

– Возможно, – согласился Гауна.

– Отчего бы и нет? Хотите понять – станьте колдуном; поверьте, достаточно немного методичности, немного прилежания и опыта целой жизни.

Чтобы отвлечь Табоаду, а затем вернуться к расспросам, Гауна указал на камень, служивший пресс-папье.

– А это что?

– Камень. Камень из Сьеррас-Байас. Я подобрал его собственными руками.

– Вы были в Сьеррас-Байас?

– В 1918 году. Хоть это и может показаться невероятным, я подобрал этот камень в как раз день заключения мира. Как видите, это память.

– Девять лет назад! – заметил Гауна.

Он осмелел, подумал: «Это просто несчастный старик» и после короткой паузы спросил:

– О том, что вы называете моим путешествием, мне не надо больше расспрашивать?

– Никогда не надо прерывать расспросы, – заговорил Колдун. – Но самое важное – с каким настроением вы расспрашиваете.

– Я что-то не улавливаю, сеньор, – признался Гауна. – Но тогда почему я должен забыть об этом путешествии?

– Не знаю, должны ли вы забыть. Я даже думаю, что вы не сможете забыть его, я просто считаю, что вам это ни к чему…

– Теперь я задам вам личный вопрос. Надеюсь, вы поймете меня правильно. Что вы думаете обо мне?

– Что я думаю о вас? По-вашему, я могу сказать вам это в двух словах?

– Не горячитесь, – кротко сказал Гауна. – Я спрашиваю вас, как попугая, который вытягивает зеленую бумажку: повезет мне или нет? Я здоров или нет? Храбрый я или нет?

– Мне кажется, я понимаю вас, – ответил Колдун, потом рассеянно продолжал: – Каким бы храбрым ни был человек, он не может быть храбрым при любых обстоятельствах.

– Хорошо, – сказал Гауна. – Я видел девушку в маске…

– Я знаю, – ответил Табоада.

Уже веря в него, Гауна спросил:

– Я увижу ее снова?

– Вы спрашиваете, увидите ли ее снова. И да, и нет. Я защитил вас от слепого божества, я разорвал сеть, которая должна была образоваться. Хотя она прозрачней, чем воздух, она образуется снова, когда меня не будет, чтобы этому помешать.

Гауна снова ощутил презрение и злость. Теперь ему хотелось только одного: поскорее покончить с этим. Он встал и спросил:

– Вы можете дать мне еще какой-нибудь совет?

Табоада монотонно ответил:

– Больше нечего советовать. Нечего предсказывать. С вас три песо.

Гауна, прикинувшись рассеянным, начал перебирать книги; на корешках он прочел иностранные имена: какой-то граф, наверное итальянец, потому что кроме прочих нелепостей, буква «т» была удвоена, и стоял титул или фамилия, при виде которой ему пришла в голову идея как-нибудь написать письмо в газету, чтобы выложить все как есть, и подписаться этим словом – «Фламмарион». Он положил на стол три песо.

Табоада проводил его до двери. Дочь Колдуна ждала лифта. Гауна спросил: «Как дела?», но не решился протянуть ей руку.

Когда они спускались, вдруг потух свет, и лифт остановился. Гауна подумал: сейчас самое время сказать что-нибудь к месту. Помолчав, он пробормотал:

– Ваш отец не сказал мне, что сегодня у меня именины.

– Это короткое замыкание, – беззаботно ответила девушка. – Свет скоро зажжется.

Гауна уже не думал о своих реакциях, о своих нервах, о том, что говорить: он ощущал присутствие девушки, как внезапно ощущаешь неудержимое сердцебиение. Зажегся свет, лифт мирно опустился. Остановившись в дверях подъезда, девушка протянула ему руку и улыбаясь сказала:

– Меня зовут Клара.

Он увидел, как она подбежала к автомобилю, ждавшему у тротуара. Из машины вышло несколько юношей. Гауна подумал, что девушка расскажет им о случившемся, и они будут смеяться над ним.

Он услышал смех.

XIV

В первый раз Гауна вышел пройтись с дочкой Табоады в один из субботних дней. Ларсен сказал ему:

– Почему бы тебе не обуться и не сбегать в булочную?

Квартал – словно большой дом, в котором есть всё. На одном углу – аптека; на другом – магазинчик, где можно найти башмаки и сигареты, а девушки покупают ткани, серьги и гребни; напротив – продуктовая лавка. Довольно близко – скобяной магазин (Ла Суперьора), а посреди квартала – булочная.

Хозяйка бесстрастно обслуживала покупателей. Она была крупная, величавая, глухая, белая, чистая; ее жидкие волосы, разделенные на прямой пробор, образовывали две волны над ушами, большими и бесполезными. Когда подошла очередь Гауны, он сказал, сильно шевеля губами:

– Пожалуйста, сеньора, дайте мне сдобы для мате.

Вот тогда он и почувствовал, что девушка смотрит на него. Обернулся, огляделся. Клара стояла у витрины, где были выставлены банки с леденцами, плитки шоколада и томные белокурые куклы в шелковых платьях, начиненные конфетами. Гауна отметил черные гладкие волосы, смуглую гладкую кожу. Он пригласил ее в кино.

– Что идет в «Эстрелье»? – спросила Клара.

– Не знаю, – ответил Гауна.

– Донья Мария, – сказала Клара, обращаясь к булочнице, – не одолжите ли мне газету?

Булочница достала из-под прилавка аккуратно сложенные листы газеты «Ультима Ора». Полистав страницы, девушка развернула газету там, где сообщалось о спектаклях и фильмах, и принялась ее изучать. Потом сказала со вздохом:

– Надо поторапливаться. В половине шестого идет фильм с Перси Мармоном.

Гауна посмотрел на нее уважительно.

– Глядите, – сказала Клара, – такая вам бы понравилась?

Она показывала ему рисунок в газете, сделанный неумелой рукой, где была изображена почти обнаженная девушка, державшая гигантский конверт; Гауна прочел: «Открытое письмо Ирис Дульсе сеньору судье по делам несовершеннолетних».

– Мне больше нравитесь вы, – ответил Гауна, не глядя на нее.

– Почем вам платят за вранье? – спросила Клара, подчеркивая каждый ударный слог. Потом обратилась к булочнице: – Возьмите, сеньора. Спасибо. – Она отдала газету и продолжала разговаривать с Гауной: – Знаете, раньше я хотела стать певицей в кабаре. Но теперь, если ты несовершеннолетняя, тебе проходу не дают.

Гауна не отвечал. Он обнаружил, что почему-то ему расхотелось куда-либо с ней идти.

– Я обожаю театр, – продолжала Клара. – Я буду выступать с труппой «Элео». Ею руководит один коротышка по фамилии Бластейн. Ужасно противный.

– Почему противный? – равнодушно спросил Гауна.

Он думал о театрах, которые видел, гуляя по центру, о выходе артистов, об умопомрачительной жизни, длившейся чуть ли не до рассвета, – женщины, красные ковры, наконец, дорогие прогулки в просторных открытых таксомоторах. Никогда он и предположить не мог, что дочь Колдуна введет его в этот мир.

– Противный. Стыдно рассказывать, что он мне говорит.

– А что он говорит? – сразу же спросил Гауна.

– Он говорит, что его театр – словно автомат для сосисок, и что я вхожу с одной стороны уличной девчонкой, – она выговорила это, чуть запнувшись, чуть порозовев, – а выхожу с другой стороны, прилизанной и чинной, точно учительница из лицея.

Гауну захлестнула горячая волна гордости и гнева, приятное чувство, которое, пожалуй, можно было бы истолковать так: девушка будет принадлежать ему, и тогда посмотрим, как он сумеет ее защитить. Он произнес еле слышно:

– Уличная девчонка. Я пересчитаю ему все кости.

– Уж скорее веснушки, – серьезно поправила Клара, – их у него предостаточно. Но оставьте его в покое. Он противный.

И после паузы мечтательно произнесла:

– Знаете, я буду женщиной с моря. Это пьеса одного иностранца, скандинава.

– А почему не взяли пьесу национального автора? – агрессивно поинтересовался Гауна.

– Бластейн такой противный. Для него искусство важнее всего на свете. Послушали бы вы, что он говорит.

– Если бы я был правительством, – объяснил Гауна, – я обязал бы всех ставить пьесы национальных авторов.

– То же самое говорим и мы с одним, который немного не в себе и играет роль старого учителя девочки по имени Болетта, – поддержала Клара, потом добавила с улыбкой: – Но не думайте, конопатик не такой уж плохой. Как он любит говорить о женских тряпках! Заслушаешься.

Гауна посмотрел на нее с неудовольствием. Они прошли несколько метров в молчании. Потом простились.

– Не заставляйте меня ждать, – попросила Клара. – Через двадцать минут подходите к дверям моего дома. Только не к самым дверям. Стойте за полквартала.

С некоторой жалостью к девушке Гауна подумал, что все ее предосторожности напрасны, он не придет. Или придет? Он печально вернулся домой.

Ларсен сказал ему:

– Я уж думал, что ты умер. Хорошо еще, что я не поставил воду, как только ты ушел.

– Мне надо немного воды для бритья, – отозвался Гауна.

Ларсен глянул на него с некоторым любопытством и занялся примусом и водой; заглянул в пакет, принесенный Гауной; взял сдобу, политую жженым сахаром, и надкусил. Затем одобрительно заметил:

– Знаешь, надо забыть о наших грандиозных сумасбродных планах. Я убеждаюсь, что нам незачем менять булочную. Толстуха на высоте.

Гауна наладил бритву и, чтобы хоть что-то видеть, повесил зеркальце у двери.

– Потом побреешься, – сказал Ларсен, готовя мате. – Пропустишь первую заварку.

– Я пропущу их все, – ответил Гауна. – Мне некогда.

Его друг молча принялся за мате. Гауне стало грустно. Годы спустя он сказал, что в этот миг припомнил слова, как-то сказанные Феррари: «Вы живете себе спокойно, общаетесь с друзьями, и вдруг появляется женщина, вторгается в вашу жизнь и все прибирает к рукам».

XV

Когда они вышли из кинематографа, Гауна предложил:

– Давайте зайдем в кондитерскую «Лос Аргонаутас» и выпьем по рюмочке уругвайской вишневки.

– Не могу, какая жалость, – ответила Клара. – Мне надо пораньше поужинать.

Сначала он почувствовал недоверие, потом обиду и произнес лживым голоском, которого девушка еще у него не слышала:

– Вы вечером куда-то идете?

– Да, – простодушно ответила она. – Сегодня репетиция.

– Это наверное весело. – заметил Гауна.

– Иногда. Хотите, приходите меня посмотреть.

Удивившись, Гауна ответил:

– Не знаю. Не хочу вам мешать. Но если вы меня приглашаете, я приду.

И тут же добавил делано искренним тоном:

– Я очень люблю театр.

– У вас есть клочок бумаги? Я запишу адрес.

Он нашел бумагу – полоску от программы кинематографа, – но ни у кого из них не было карандаша. Клара написала губной помадой: «Фрейре 3721».

Сколько раз потом на протяжении последующих лет, в кармане брюк, лежавших на дне сундука, или между страницами «Истории жирондистов» (книги, которую Гауна очень ценил, так как унаследовал ее от родителей, и которую несколько раз начинал читать), или в самых невероятных местах, он натыкался вдруг на эту полоску бумаги – неоднозначный символ, знак, как бы говоривший: «Этим все началось».

Часов в десять, под моросившим дождем, Гауна торопливо шел по улице, глядел на номера домов, сверял их с бумажкой; ему казалось, что он сбился с пути. Он собственно не знал, что ожидал увидеть под номером 3721, но удивился, обнаружив, что это магазин. Вывеска гласила: «Аргентинский Ливан. Галантерея “А. Надин”». Здесь было две двери: одна, закрытая металлической шторой, находилась между двумя витринами, тоже закрытыми металлическими шторами; вторая – деревянная, с решетчатым окошечком посредине, украшенная большими гвоздями из кованого железа. Он нажал звонок у деревянной двери, хотя номер «3721» был написан на другой.

Какое-то время спустя ему открыл тучный мужчина; в полумраке Гауна разглядел две черные арки бровей и отдельные пятна на лице. Мужчина спросил:

– Сеньор Гауна?

– Он самый, – ответил Гауна.

– Проходите, проходите, мой любезный сеньор. Мы вас ждем. Я сеньор А. Надин. Как вам эта погода?

– Плохая, – отозвался Гауна.

– Просто с ума сошла, – подхватил Надин. – Поверьте, я прямо не знаю, что и думать. Раньше не скажу, чтобы она была прекрасная, но худо-бедно вы хоть могли приготовиться. Теперь же, напротив…

– Теперь всё вверх тормашками, – подтвердил Гауна.

– Хорошо сказано, мой любезный сеньор, хорошо сказано. То вдруг тебе холодно, то вдруг тебе жара, а кое-кто еще удивляется, если вы подхватите грипп или ревматизм.

Они вошли в маленькую гостиную с мозаичным полом, освещенную лампой под абажуром со стеклянными подвесками. Лампа была водружена на некую усеченную пирамиду, деревянную с перламутровой инкрустацией. На стене висел национальный герб и картина, изображавшая историческое объятие Сан-Мартина и О’Хиггинса. В углу стояла фарфоровая раскрашенная статуэтка, она представляла собой девушку и собаку, носом приподнимавшую ей юбку. Смирившись с судьбой, Гауна перевел взгляд на громадного Надина: полукружия бровей были очень черные, очень широкие; лицо покрыто родинками самых разных оттенков черного и коричневого; нечто в нижней челюсти напоминало удовлетворенное выражение пеликана. Лет ему было около сорока. Ворочая языком так, словно вылизывая дно кастрюльки из-под молочной помадки, он объяснил:

– Идемте скорее. Репетиция уже началась. Артисты превосходны; драма несравненна, но сеньор Бластейн загонит меня в гроб.

Он достал из заднего кармана штанов красный платок, от которого в воздухе разлился сильный запах лаванды, и словно салфеткой провел им по губам. Казалось, рот у Надина всегда был влажный.

– Где они репетируют? – спросил Гауна.

Надин не остановился для ответа. Жалобным тоном он пробормотал:

– Здесь, мой любезный сеньор, здесь. Следуйте за мной.

Они вышли во двор.

– Где они будут играть? – не отставал Гауна.

Голос Надина больше походил на стон.

– Здесь. Сейчас вы все увидите сами.

«Так значит, вот какой это театр», – подумал Гауна, улыбнувшись. Они подошли к сараю с беленым фасадом, стены и крыша которого были из цинка, и открыли раздвижную дверь. Внутри шел спор: несколько человек сидело, а двое стояли на очень большом столе, по обе стороны которого до обеих стен шли фанерные щиты, выкрашенные в лиловый цвет. На столе, служившем сценой, не было никаких декораций. В углах громоздились ящики с товарами. Надин указал Гауне на стул и ушел.

Один из актеров, стоявших на столе или помосте, держал перекинутое через руку женское пальто. Он объяснял:

– У Эллиды должно быть пальто. Она возвращается с купанья.

– Какая связь, – кричал маленький человечек с веснушчатым лицом и густыми, соломенного цвета всклокоченными волосами, – между тем обстоятельством, что Эллида возвращается с купанья и этим невыразимым предметом, переходящим в рукава, пояса, пелерины?

– Не кипятитесь, – советовал второй человечек (темноволосый, с двухдневной бородой, одетый в куртку молочника; к презрительно искривленным губам, липким от высохшей слюны, была приклеена обмусоленная сигарета, в руке он держал либретто). – Автор голосует за пальто, так что склоните головы. Вот здесь стоит печатными буквами: «Под деревьями, в аллее, появляется Эллида Вангель. На ее плечи накинуто пальто; волосы распущенные, еще влажные».

Вошел Надин, приведя новых зрителей. Те уселись. Человечек с всклокоченными волосами вскочил на помост и схватил пальто. Потрясая им, он завопил:

– Зачем вам распинать Ибсена на этих реалистических рукавах? Хватит накидки. Чего-нибудь, что намекало бы на накидку. Помните, что мы будем разыгрывать магическую сторону. На самом деле, Эллида – это девушка, которая видела море с маяка, а главное, знала моряка с дурной репутацией. Извращенность притягивает женщин. На Эллиде лежит клеймо. Вот и вся история, согласно библии, которой потрясает Антонио, – он указал на человечка с либретто. – Но у кого хватит жестокости бросить гения на произвол судьбы? Мы не откажем ему в помощи. В нашей драме Эллида – это сирена, как на картине Баллестэда. Она таинственным образом вышла из моря и обручилась с Вангелем. Они создают счастливую семью. Точнее, все знают, что в их дом пришло счастье, но никто из них не может быть счастлив, потому что Элида томится и страдает, ее притягивает море. – Он сделал паузу, потом добавил: – Но что говорить с тупицами, – и спрыгнул с помоста. – Репетиция продолжается!

Безо всякого перехода актеры вернулись к пьесе. Один из них сказал:

– Жизнь на маяке отметила ее неизгладимой печатью. Здесь никто ее не понимает, ее называют женщиной с моря.

Второй актер отозвался с преувеличенным удивлением:

– Да неужели?

Антонио – человечек с либретто – закипятился:

– Но откуда вы возьмете накидку?

– Отсюда, – яростно закричал человек с всклокоченными волосами, двинувшись к ящикам.

Огромный сеньор А. Надин бросился к нему, воздевая руки.

– Я отдаю вам мою жизнь, мой дом, мой сарайчик! Но товар – нет! Товар трогать нельзя!

Бластейн невозмутимо открывал один ящик за другим.

– Где тут желтая ткань? – спросил он.

– Этот сеньор меня убьет, – простонал Надин. – Товар трогать нельзя.

– Я спросил, где вы прячете желтую ткань? – неумолимо повторил Бластейн.

Он нашел материю, попросил ножницы (которые Надин протянул ему с глубоким вздохом), отмерил две длины на руке и отрезал свирепо и неровно.

Увидев рваные края, Надин горестно затряс головой, сжимая ее в своих громадных руках, на которых блистали созвездия красных и зеленых камней.

– Нет больше порядка в этом доме! – воскликнул он. – Как теперь запретишь прислуге таскать понемногу то одно, то другое?

Бластейн, взмахнув материей, точно золотым пламенем, обернулся к помосту.

– Что вы окаменели, – спросил он актеров, – словно два соляных истукана?

Он опять вспрыгнул на помост и тут же исчез за лиловым щитом. Репетиция продолжалась. Внезапно Гауна, очень растроганный, услышал голос Клары. Она произнесла:

– Вангель, ты здесь?

Один из актеров ответил:

– Да, дорогая.

Клара вышла из-за щита в желтой накидке на плечах. Актер протянул к ней руки и воскликнул с улыбкой:

– А вот и наша сирена!

Быстрыми шагами Клара подошла к нему, взяла его за руки и проговорила:

– Наконец-то я тебя нашла! Когда ты приехал?

Гауна следил за репетицией, не отрывая глаз и приоткрыв рот. Его обуревали противоречивые чувства. В нем еще слабым и долгим эхом отдавалось первоначальное разочарование. Ему было словно стыдно перед самим собой. «Как это я не усомнился, – думал он, – когда мне сказали, что театр находится на улице Фрейре?». Но теперь, удивленный и гордый, он видел, как знакомая Клара преобразилась в незнакомую Эллиду. Он полностью отдался бы приятным чувствам – тщеславному, почти супружескому удовлетворению, – однако мужские лица, невыразительные и внимательные, глядевшие на сцену, наводили на мысль о неизбежном стечении обстоятельств, которое могло бы отнять у него Клару или даже оставить ее ему, внешне нетронутую, но пропитанную изнутри изменами и ложью.

Тут он заметил, что девушка приветствует его с выражением доверчивой радости. Репетиция прервалась. Все присутствующие громко высказывали свое мнение о драме и о игре актеров. Гауна подумал, что он глупее всех – только ему нечего было сказать. Клара, сияя молодостью, красотой и некой новой значительностью, спустилась с помоста и шла к нему, глядя так, будто никого вокруг не существовало, будто ожидая, что он один поздравит ее за всех, одарит лаской и теплотой. Но между ними возник Бластейн. Он вел за локоть какого-то громадного молодого человека, золотистого, очень чистого, с розовой кожей, словно только что вылезшего из горячей ванны; этот великан был одет во все новое и в целом блистал обилием серого и темно-коричневого, фланели, трикотажа и трубок.

– Клара, – воскликнул Бластейн, – представляю тебе моего друга Баумгартена. Новое слово в театральной критике. Если я правильно понял, он дружен по клубу Санитарных работ с племянником фотографа из журнала «Дон Гойо» и напишет небольшую заметку о нашем начинании.

– Надо же, как хорошо, – отозвалась девушка, улыбаясь Гауне.

Тот взял ее под руку и отвел в сторону.

XVI

По вечерам он провожал ее на репетицию. После работы он тоже заходил за ней, и если в этот день репетиции не было, они гуляли в сквере. Так прошло несколько дней; когда настал четверг, Гауна не знал, что ему делать: встретиться с Кларой или идти к доктору Валерге. В конце концов он решил сказать ей, что этим вечером занят. Девушка, не скрывая разочарования, сразу же приняла объяснение Гауны.

Ларсен и Гауна пришли к доктору около десяти. Антунес по прозвищу Жердь говорил на экономические темы: о возмутительных процентах, которые дерут некоторые ростовщики, поистине позорящие эту профессию, и о сорока процентах прибыли, которые он получал бы, если бы смог осуществить свои заветные и тщеславные мечты. Глядя на Гауну, Валерга пояснил:

– У нашего друга Антунеса, присутствующего здесь, смелые планы. Его влечет коммерция. Он хотел бы открыть на рынке овощной киоск.

– Но остановка за малым, – вмешался Пегораро. – У мальчика нет начального капитала.

– Может Гауна что-нибудь подкинет, – с улыбкой предположил Майдана, наклоняясь вперед, чуть ли не складываясь пополам.

– Хотя бы нарисованных, – добавил Антунес, словно желая обратить все в шутку.

Доктор Валерга очень серьезно посмотрел Гауне в глаза и слегка качнулся в его сторону. Потом молодой человек говорил, что в этот миг почувствовал, будто на него обрушилось водонапорная башня, которую привезли из Англии на пароходе. Валерга спросил:

– Так сколько же осталось у вас после карнавала, дружок?

– Нисколько, – ответил Гауна возмущенно. – Ничего у меня не осталось.

Ему дали высказаться, излить свой гнев. Успокаиваясь, он слабо добавил:

– Даже жалкой бумажки в пять песо.

– Ты хочешь сказать, в пятьсот, – поправил Антунес, подмигивая.

Воцарилась тишина. Наконец Гауна, бледный от ярости, спросил:

– Сколько, по-вашему, я выиграл на скачках?

Пегораро и Антунес собрались что-то ответить.

– Довольно, – приказал доктор. – Гауна сказал правду. Кто сомневается – пусть проваливает. Хоть бы даже и готовился стать звездой зеленщиков.

Антунес что-то забормотал. Доктор поглядел на него с интересом:

– Что вы пучите глаза, – спросил он, – точно ягненок, у которого глисты? Не будьте эгоистом, дайте нам услышать ваш голос. Какой он там у вас, соловьиный, что ли? – теперь он говорил удивительно мягко. – Не заставляйте себя просить, по-вашему, прилично, чтобы все вас ждали? – Он изменил тон. – Ну, начинайте, начинайте.

Антунес сидел, уставившись в пустоту. Он закрыл глаза. Потом открыл. Дрожащей рукой провел платком по лбу, по щекам. Когда он спрятал платок, показалось, будто его лицо фантастическим образом впитало белизну ткани. Он был бледен, как мел. Гауна подумал, что кто-нибудь должен заговорить – возможно Валерга, – но молчание не прерывалось. Наконец Антунес шевельнулся на стуле; казалось, он расплачется или упадет в обморок. Поднявшись со стула, он сказал:

– Я все позабыл.

Гауна быстро пробормотал:

– «Мне не забыть, как танцевал он танго».

Антунес взглянул на него бессмысленно. Снова вытер лицо платком, провел им по сухим губам. Через силу, медленно, натужно, раскрыл рот. Плавно полилась песня:

Куда ж ты уехал, мой милый Хулиан?

Неужто все было коварство, обман?

Гауна подумал, что совершил ошибку: как его угораздило подсказать Антунесу именно это танго? Валерга не упустит возможности поглумиться над ним. Почти с тоской Гауна уже заранее слышал его шутки («Ну-ка, скажи нам откровенно: кто он, твой милый Хулиан?» и так далее). Смирившись, он поднял глаза: Валерга слушал с невинно-благостным выражением, но вскоре поднялся и едва заметно сделал Гауне знак следовать за ним. Певец замолк.

– Быстро же кончается у тебя завод, как я вижу, – укорил его доктор. – Ты пой, пока мы не вернемся, не то я отобью у тебя охоту изображать граммофон. – Он обратился к Гауне: – С этой слащавостью ему бы быть скрипачом в веселом доме.

Антунес затянул «Мой грустный вечер»; молодые люди сидели, делая вид, что слушают певца. Гауна с некоторым апломбом, но томясь душой, последовал за Валергой. Тот провел его в соседнюю комнату, где стоял сосновый столик, лакированный платяной шкаф из светлого дерева, кровать под серым одеялом, два стула с соломенными сиденьями и венское кресло, казавшееся неуместным, почти изнеженно-роскошным среди этой спартанской обстановки. Посреди облупленной стены висела маленькая, круглая, в рамке, но без стекла, засиженная мухами фотография доктора, сделанная во времена его невероятной молодости. На сосновом столике были расставлены голубой стеклянный графин с водой, коробка с мате марки «Наполеон», сахарница, сосуд для мате с серебряным мундштуком, лампа с золотыми украшениями и оловянная ложка.

Доктор обернулся к Гауне и, положив руку ему на плечо – что было необычно, потому что Валерга, казалось, из инстинктивного отвращения избегал касаться людей, – провозгласил:

– Сейчас, если вы не станете болтать, я покажу вам кое-какие вещи, которые показываю только друзьям.

Он открыл коробку из-под печенья «Изящные искусства», которую достал из платяного шкафа, и вывалил на стол ее содержимое: три-четыре конверта, набитые фотографиями, и несколько писем. Указывая пальцем на фотографии, он сказал:

– Пока вы смотрите, выпьем мате.

Из того же шкафа он вытащил эмалированную посудинку, наполнил ее водой из графина и поставил на примус. Гауна с завистью подумал, что их примус поменьше.

Здесь было изрядное количество фотографий Валерги. На иных, с балюстрадами и растениями в вазонах, красовалась подпись фотографа, другие – проще обставленные, менее напряженные – явно были произведениями безвестных любителей. Кроме того, на столе оказалась огромная куча фотографий стариков, старух, младенцев (одетых и стоящих; голых и лежащих); все это были люди, Гауне совершенно не известные. Иногда доктор пояснял: «это двоюродный брат моего отца», «моя тетя Бланка», «мои родители в день золотой свадьбы», но по большей части предоставлял Гауне изучать снимки безо всяких комментариев, храня почтительное молчание и бросая на молодого человека придирчивые взгляды. Если тот слишком быстро перекладывал какую-либо фотографию к уже просмотренным, доктор советовал тоном, в котором смешивались упрек и поощрение:

– Тебя никто не погоняет, сынок. Так ты ничего не разберешь. Рассматривай их с чувством и с толком.

Гауна был очень взволнован. Он не мог понять, почему Валерга показывал ему все это, и чувствовал с недоумением и благодарностью, что его учитель и образец оказывает ему большую честь, торжественно подтверждая, что ценит его, быть может, даже считает своим другом. Он был бы в любом случае чрезвычайно тронут и признателен, но ему казалось, что в этот вечер его чувства были особенно горячи, ведь сейчас, думал он, он уже не тот, что прежде, не тот, каким представлялся доктору, не предан ему безраздельно. Или предан? Да, он был уверен, что не изменился, однако важнее всего в тот мин было знать, что доктор, с его требовательностью, смотрит на него новыми глазами.

Потом они пили мате. Гауна сидел на стуле, доктор – в венском кресле. Они почти не разговаривали. Если бы кто-нибудь взглянул на них со стороны, он бы подумал: это отец и сын. Это же чувствовал и Гауна.

Рядом, в соседней комнате, Антунес в третий раз затянул «Стакан забвения».

Валерга заметил:

– Надо заткнуть пасть этому горлопану. Но прежде я хочу тебе еще кое-что показать.

Какое-то время он шарил в шкафу, потом повернулся, держа в руках бронзовую лопатку, и объявил:

– Этой лопаткой доктор Сапонаро положил раствор на первый камень, легший в основание часовни здесь за углом.

Гауна благоговейно взял предмет и несколько секунд восхищенно его созерцал. Перед тем как вернуть лопатку в шкаф, Валерга быстро протер рукавом те места, на которых остались следы неумелых и влажных пальцев молодого человека. Потом достал из неисчерпаемого шкафа еще одну вещь – гитару. Когда его молодой друг торопливо и послушно попытался осмотреть и ее, доктор отстранил его, говоря:

– Пошли в кабинет.

Антунес, пожалуй уже с меньшим энтузиазмом, чем раньше, пел «Мой грустный вечер». Победно потрясая гитарой, доктор спросил громовым низким голосом:

– Ну, скажите мне, кому взбрело в голову петь всухую, когда в доме есть гитара?

Все, включая Антунеса, встретили шутку взрывом искреннего смеха, быть может приободренные интуитивным ощущением, что напряженность прошла. Впрочем, достаточно было взглянуть на Валергу, чтобы увидеть: он в прекрасном настроении. Избавившись от опасений, молодые люди просто рыдали от хохота.

– Сейчас вы увидите, – заявил Валерга, отталкивая Антунеса и садясь, – на что способен этот старик, когда берет гитару.

Улыбаясь, он неторопливо начал перебирать струны. Время от времени среди его умелых, нервных аккордов проскальзывала мелодия. Тогда он вкрадчиво напевал:

А бедняжка мать ничего не знала,

сидела под вечер, мате попивала.

Потом обрывал себя и замечал:

– Больше никаких танго, мальчики. Пусть они остаются для хулиганов и скрипачей в веселом доме, – и хрипло добавлял: – Или для зеленщиков.

И опять с благостной улыбкой, ласково и спокойно, словно времени не существовало, перебирал струны. За этим занятием, которое, казалось, нисколько не утомляло его, он просидел до полуночи. В комнате царила атмосфера общей сердечности, радостного дружелюбия. Перед тем, как попросить их уйти, доктор велел Пегораро принести из кухни пиво и стаканы. Они провозгласили тост за счастье всех и каждого.

Собственно, выпили они мало, но были так возбуждены, что походили на пьяных. Выйдя кучей, они зашагали по пустым улицам; далеко вокруг разносились их шаги, песни, крики. Залаяла какая-то собака, петух, которого они наверняка разбудили, разразился хриплым кукареканьем – и в ночи повеяло деревней и далью предрассветных полей. Первым откололся от группы Антунес; затем ушли Пегораро и Майдана. Когда они остались вдвоем, Ларсен решился спросить:

– Скажи честно, тебе не показалось, что доктор был слишком жесток с Антунесом?

– Конечно, – ответил Гауна, снова поразившись, как они с Ларсеном понимают друг друга. – Я хотел сказать тебе то же самое. А как тебе номер с гитарой?

– С ума сойти, – отозвался Ларсен, трясясь от смеха. – Откуда бедняге было знать, что в доме есть гитара? Ты знал об этом?

– Я – нет.

– Я тоже. Но признайся, что шуточки со словом «всухую» были немножко противными.

Гауна откинулся на стену, чтоб удобнее было смеяться. Он знал, что Ларсен не терпел соленых шуток; не защищая его, он все же каким-то образом сочувствовал другу, а кроме того, это всегда его очень смешило.

– Чего ты хочешь, брат, – смело заявил Гауна. – Положа руку на сердце, признаюсь, что Антунес, пожалуй, лучше поет, чем Валерга играет на гитаре.

Эти слова вызвали у них такой приступ хохота, что они согнулись пополам, и держась за животы, шли, шатаясь из стороны в сторону, стоная и подвывая. Когда они немного успокоились, Ларсен спросил:

– А для чего он водил тебя в другую комнату?

– Показать кучу фотографий совершенно незнакомых людей и даже бронзовую лопатку, которой какой-то там доктор неизвестно когда положил первый камень какой-то там церкви. Вот бы ты смеялся, если бы меня увидел, – потом он добавил: – А самое странное, что временами мне казалось, будто доктор Валерга похож на колдуна Табоаду.

Наступило молчание, потому что Ларсен старался не упоминать ни о колдуне, ни о его семье; но напряженность быстро прошла, Гауна почти что ее и не заметил. Он предпочел вновь отдаться чувству радостного единения с другом – тесного и неизменного. С некой братской гордостью он подумал, что вместе они оказываются намного проницательнее, чем поодиночке, и наконец, с преждевременной ностальгией, в которой предугадывалось будущее, понял, что эти разговоры с Ларсеном – как бы родина его души. И тут же с неодобрением вспомнил о Кларе.

«Завтра я мог бы сказать, – промелькнуло у него в голове, – что не встречусь с ней вечером. Но я этого не скажу. Дело не в том, что я слабоволен. Просто с какой стати я буду предлагать Ларсену пойти вместе куда-нибудь в будний день? Мы можем видеться, когда нам нечего делать». И тут же печально признался себе: «С каждым днем мы видимся все меньше».

Когда они пришли домой, Ларсен заметил:

– Сказать тебе откровенно, поначалу мне все это не понравилось. Мне показалось, что все сговорились напасть на тебя.

– А мне кажется, что они попытались натравить Валергу, – сказал Гауна. – Тот понял их маневр и поставил их на место.

XVII

На следующий день после работы Гауна ждал Клару в кондитерской «Лос Аргонаутас». Он поглядывал на свои ручные часы и сверял их с часами, висевшими на стене; смотрел на людей, которые, входя, одинаковым движением толкали бесшумную стеклянную дверь: казалось невероятным, но одна из этих расплывчатых мужских фигур или кошмарных – если вглядеться – женских могла преобразиться в Клару. В свою очередь, на Гауну посматривал – или так ему чудилось – официант. Когда этот снующий наблюдатель впервые приблизился к столику, Гауна на время отослал его прочь со словами: «Я закажу потом. Жду знакомых». Наверное, официант решил, тоскливо думал Гауна, что это просто предлог, чтобы посидеть и ничего не заплатить. Он боялся, что девушка не придет и тогда официант убедится в справедливости своих подозрений или будет презирать его как человека, которого женщины водят за нос и даже посылают понапрасну торчать в кафе «Лос Аргонаутас». Сердясь на Клару – отчего она не идет, – он размышлял над тем, во что превращается мужчина под влиянием женщин. «Женщины разлучают человека с друзьями. Заставляют уходить из мастерской до конца работы, второпях, с чувством, что тебя все ненавидят (и в один прекрасный день это может стоить тебе места). Женщины делают человека мягким, как воск. Из-за них ты томишься в кондитерских, тратишь деньги по кафе, чтобы потом говорить комплименты и басни и слушать с раскрытым ртом всякие объяснения, безропотно глотать все, что услышишь, и отвечать «хорошо, хорошо». Он глядел на огромные стеклянные цилиндры с металлическими крышками, полные карамели, и как во сне воображал, что его зарывают в эту сладкую гущу. Когда он очнулся и с испугом подумал, что вот он отвлекся, а Клара, может быть, заглянула в кафе, не заметила его и ушла, он обнаружил ее в дверях.

Гауна подвел девушку к столику, так торопясь ей услужить, так поглощенный ее созерцанием, что забыл о своем намерении, созревшем во время ожидания, мстительно взглянуть на официанта. Клара попросила чай с бутербродами и кексами, Гауна – только кофе. Они посмотрели друг другу в глаза, спросили друг друга, как поживают, что делали за это время, и молодой человек почувствовал, что его смутная и нежная заботливость каким-то образом предвещает еще далекую, невообразимую и пожалуй унизительную участь. Пока он думал об этом, жажда такого будущего стала настойчивой и определенной. Он спросил:

– Как все прошло вчера вечером?

– Очень хорошо. Я работала совсем мало. Они репетировали отдельные сцены из первого акта. Труднее всего им далась сцена, где Баллестэд говорит о сирене.

– О какой сирене?

– Умирающей сирене, которая заблудилась и не может больше найти дороги к морю. Это картина Баллестэда.

Гауна посмотрел на нее несколько растерянно; потом, словно решившись, спросил:

– Ты меня любишь?

Она улыбнулась:

– Как тебя не любить, когда у тебя такие зеленые глаза?

– С кем ты была?

– Со всеми, – ответила Клара.

– Кто тебя провожал?

– Никто. Представляешь, этот высокий молодой человек, который будет писать о нас в «Доне Гойо», хотел меня проводить, но было рано. Я еще не знала, придется мне еще репетировать или нет. Он устал ждать и ушел.

Гауна посмотрел на нее с выражением простодушным и торжественным.

– Самое главное, – произнес он, взяв ее руки в свои и наклонив голову, – это говорить правду.

– Я тебя не понимаю, – ответила Клара.

– Гляди, – сказал Гауна, – я попробую тебе объяснить. Человек сходится с другим, чтобы поразвлечься или чтобы любить; в этом нет ничего плохого. И вдруг один, не желая причинить боли другому, что-то от него скрывает. Другой обнаруживает, что от него что-то скрыли, но не знает, что. Он пытается докопаться до истины, принимает объяснения, делает вид, что не верит им полностью. Так начинаются беды. Я хотел бы, чтобы мы никогда не причиняли друг другу зла.

– Я тоже, – отозвалась Клара.

– Но пойми меня. Я знаю, что мы свободны. Сейчас, по крайней мере, совершенно свободны. Ты можешь делать все, что хочешь, только всегда говори мне правду. Я тебя очень люблю и больше всего рад, что мы понимаем друг друга.

– Так со мной еще никто не говорил, – заявила девушка.

Он встретил сияющий взгляд ее чистых светло-карих глаз, и ему стало стыдно; ему показалось, что его вывели на чистую воду; захотелось признаться, что вся эта теория насчет свободы и откровенности – сплошная импровизация, отголосок припомненных второпях разговоров с Ларсеном, и теперь он ее излагал, чтобы замаскировать свои расспросы, свою настоятельную потребность знать, что она делала в тот вечер, когда он не захотел ее видеть; чтобы как-то скрыть неожиданное и жгучее чувство, внезапно овладевшее им: чувство ревности. Он начал что-то бормотать, но девушка воскликнула:

– Ты просто замечательный.

Гауне показалось, что она смеется над ним, но взглянув на нее, он понял, что она говорит серьезно, почти восторженно, и теперь не знал, куда деваться от стыда. Он подумал, что даже не особенно верит в то, что сказал, не надеется, что они будут полностью понимать друг друга, и в общем, не так уж ее любит.

XVIII

Когда Гауна, проводив Клару, вернулся домой, Ларсен уже спал. Гауна тихо лег, не зажигая света. Потом прокричал:

– Как ты там?

Ларсен ответил тем же тоном:

– Хорошо, а ты?

Почти каждый вечер они переговаривались таким образом, с койки на койку, в темноте.

– Иногда я спрашиваю себя, – продолжил Гауна, – не лучше ли обращаться с женщинами по старинке, как говорит доктор. Поменьше объяснений, поменьше красивых слов, надвинуть шляпу на глаза и говорить с ними через плечо.

– Так нельзя обращаться ни с кем, – отозвался Ларсен.

– Видишь ли, брат, – пояснил Гауна, – я даже не знаю, что тебе сказать. Не для всех хороши одни и те же идеалы. Мне кажется, что мы с тобой чересчур уступчивы; так можно докатиться до любого позора, до любой трусости. Мы не умеем возражать людям, сразу же выкидываем белый флаг. Надо быть потверже. Кроме того, женщины портят нас своими заботами и вниманием. Бедняжки, их просто жаль: ты говоришь любую чушь, а они слушают тебя раскрыв рот, как малыш учительницу. Понимаешь, смешно опускаться до их уровня.

– Я бы не говорил так уверенно, – ответил Ларсен, уже засыпая. – Они любят обласкивать, но незаметно вертят тобой как хотят. Не забывай, что пока ты день-деньской обливаешься потом в мастерской, они культивируют свои мозги еженедельником «Для тебя» и разными журналами мод.

XIX

Гауна снова сидел на репетиции. На сцене стоял актер, исполнявший роль Вангеля, и Клара в роли Элиды. Мужчина говорил напыщенным тоном:

– Ты не можешь прижиться здесь. Наши горы гнетут тебя, давят на твою душу. Мы не даем тебе того, что так тебе нужно: побольше света, побольше ясного неба, горизонта, простора.

– Это правда, – отвечала Клара. – Днем и ночью, зимой и летом я чувствую, как влечет меня море.

– Знаю, знаю, – отвечал Вангель, поглаживая ее по волосам. – Поэтому наша больная бедняжка должна возвратиться домой.

Гауне хотелось слушать дальше, но критик из «Дона Гойо» бубнил у него над ухом:

– Я хотел бы изложить подоступнее проблемы, стоящие перед нашим театром. Молодой, начинающий автор, аргентинец, задыхается, тонет, не имея возможности увидеть воплощенной свою фантазию. В плане чисто художественном положение, смею вам доложить, просто устрашающее. Я сам сочинил мистерию, нечто в высшей степени современное: некий салат из Маринетти, Стринберга, Кальдерона де ла Барки, сдобренный секрециями моих незрелых желез, поданный в онирическом бреду. И что же? Какие гарантии мне предлагают? Кто будет это ставить? Следовало бы посбить спесь с театральных трупп, пусть даже пригрозив напустить на них конную полицию. В то время как безвестный автор, далекий, если хотите, от совершенства, прозябает в конуре, не в силах явить миру своих уродцев, толстобрюхая публика, это буржуазное божество, изобретенное франкмасонским либерализмом, развалившись в удобных креслах, за которые платит бешеные деньги, смотрит то, что ей заблагорассудится, выбирая пьесы, не будь дура, среди лучшего, что есть в международном репертуаре.

Тем временем Гауна думал: «Хоть ты и много знаешь, братец, прочел уйму книг, но сейчас, не раздумывая, ты поменялся бы местами с таким невеждой, как я, лишь бы проводить Клару». Баумгартен продолжал:

– Нечто подобное, как мне рассказывают, происходит и в книжной сфере. Приведу вам в пример моего двоюродного брата, он совершенно такой же, как я, – красивый, большой, светловолосый, белый, неиспорченный, сын европейца. Его обуревает жажда творчества. Это наше молодое дарование, он подписывается «Ба-би-бу». Так вот, он сочинил книгу «Тоско, карлик-великан». Сам сделал макет, нарисовал обложку. Вся семья вложила деньги. Прекрасная получилась книга. Страниц в ней мало, зато они большие, примерно досюда, – Баумгартен наклонился и похлопал себя по икре, – буквы черные, как на вывеске, поля такие широкие, что текста почти не видно. Так вот, спросите ее в книжном магазине, и продавцу приходится спускаться во второй подвал и доставать ее из упакованной стопки с клеймом Раньо – старого типографа. Откройте газету, можете читать до одурения заметки в так называемом библиографическом разделе – и ни слова, ни строчки. Это просто безобразие. А если вы и встретите заметку, то ее можно легко отнести к чему угодно, скажем, к книге сонетов, которые накропал член-корреспондент Академии истории. Требование нашего времени – это рецензия в газете, под которой стоит подпись, рецензия содержательная. Моральный и материальный долг наших литераторов – броситься на штурм. Нам нельзя останавливаться до тех пор, пока каждая аргентинская книга не удостоится серьезного разбора, и в особенности, разбора дружественного, как она того требует. Иногда мой двоюродный брат пугает свою жену, заявляя, что скоро бросит писать.

Между тем Гауна думал: «Отчего бы тебе немножко не помолчать? Как ни крутись, но этот зеленый джемпер, этот мохнатый пиджак, эта розовая и чистая ряшка – что твоя, что твоего двоюродного братца и наверное всех троих родичей, – все это ничуть не поможет тебе проводить Клару после репетиции, а это единственное, чего бы тебе хотелось».

Он отвлекся. Вдруг он заметил, что здоровяк больше не говорит, а стоит возле сцены. Клара направлялась в их сторону.

– Буду ли я иметь честь, – говорил Баумгартен с самой лощеной своей улыбкой, потирая руки, словно и впрямь их мыл, – видеть вас сегодня вечером и доставить к порогу вашего собственного дома?

– Вы видели меня уже предостаточно, – ответила Клара, не глядя на него. – Я ухожу с Гауной.

На улице она взяла его под руку и, слегка повиснув на нем, попросила:

– Отведи меня куда-нибудь. Мне очень хочется пить.

Они обошли весь район, устали, но ничего не нашли – все кафе и лавки были закрыты. Клара почти не смотрела на них, только повторяла, что очень хочет пить и что падает с ног. Гауна спрашивал себя, почему бы девушке не успокоиться и не вернуться домой: там наверняка есть кран, чтобы напиться и даже вымыться целиком, и кровать, где она может спать, как королева, хоть до Судного дня. Кроме того, его утомляли женские капризы. Об усталости лучше было не вспоминать; он спрашивал себя, каким он будет наутро, когда придется вставать в шесть часов и идти в мастерскую. Быть может под влиянием книги, упомянутой Баумгартеном, он подумал, как было бы хорошо, если бы девушка стала крошкой сантиметров в пять ростом. Тогда он сунул бы ее в спичечный коробок – он вспомнил мух, которым его школьные товарищи обрывали крылья, – спрятал бы в карман и пошел спать.

Вдруг Клара воскликнула:

– Ты не представляешь, как мне нравится бродить с тобой в такую ночь.

Он посмотрел ей в глаза и почувствовал, что очень ее любит.

ХХ

Следующим вечером они не репетировали. Вернувшись с работы, Гауна из лавки позвонил Кларе и спросил, куда они пойдут. Клара сказала, что из деревни приехала ее тетя Марсела и, может быть, придется куда-нибудь ее сводить; девушка попросила перезвонить ей через десять минут, она переговорит с Марселой и будет знать, что они решат. Гауна спросил дочку лавочника, можно ли немного подождать. Девушка смотрела на него большими зелеными грушевидными глазами; у нее были две длинные косы, она была очень бледная и казалась неумытой. В честь Гауны она поставила пластинку с танго «Прощайте, парни». Тем временем лавочник шумно спорил с коммивояжером, который предлагал ему «благороднейший товар – шлепанцы с подкладкой из фетра». Лавочник, погруженный в свои чеки, твердил, что двадцать пять лет стоит за прилавком, но никогда не слышал об обуви с подкладкой из ветра. Быть может из-за врожденной привычки не придавать важности такой мелочи, как произношение, они не замечали разницы между фетром, который предлагал один, и ветром, который отвергал другой; спор все продолжался, спорщики говорили и говорили, презирая друг друга, каждый выжидал, когда другой замолчит, чтобы ответить ему, даже не выслушав, никуда не торопясь, но крайне возмущаясь.

Гауна снова позвонил Кларе. Она сказала:

– Ничего не поделаешь, дорогой. Сегодня мы не встречаемся. Завтра вечером жду тебя в театре.

В свете того, что случилось потом, все подробности этого вечера приобретают особое значение – по крайней мере, для Гауны. Выйдя из лавки, он направился домой, напевая танго, услышанное на пластинке. Ларсена не было. Гауна подумал, что можно сходить в «Платенсе» и повидать ребят; или навестить Валергу; сделать или то, или другое и вместе с тем продолжить расследование – уже такое далекое, такое позабытое – событий, происшедших в третью ночь карнавала. Все эти проекты заранее расслабляли, утомляли его, нагоняли скуку. Ему ничего не хотелось – даже оставаться в комнате. Так начался свободный вечер, которого он столь жаждал.

С новой силой рассердившись на Клару, он подумал, что утратил привычку быть один. Чтобы не сидеть вот так, глядя на пустые стены и думая о чепухе, он отправился в кинематограф. По дороге он опять напевал «Прощайте, парни». На углу улиц Мельян и Мансанарес ему встретилась тележка булочника, запряженная чубарой лошадкой; он скрестил большой и указательный пальцы и загадал, чтобы у него все было хорошо с Кларой, чтобы он раскрыл тайну третьей ночи, чтобы ему повезло. Как раз тогда, когда он собирался войти в кинематограф, по улице проехала еще одна повозка с чубарой пристяжной. Он смог расцепить пальцы.

В кино он успел увидеть последние сцены с Гаррисоном Фордом и Мари Прево; он очень смеялся и почувствовал себя лучше. Потом, после перерыва, во время которого по проходам с шумом носились дети и ходил взад-вперед продавец сластей, начался фильм «Любовь бессмертна». Это была длинная история о сентиментальной любви, продолжавшей за гробом, девушки были прекрасны, юноши – бескорыстны и благородны, все они старели у зрителя на глазах и в конце, седые, сгорбленные, с запавшими глазами, собирались, опираясь на палки, на заснеженном кладбище. Персонажи были или слишком хорошими, или слишком плохими, а действие – целой цепью неудач и невзгод. Гауна вышел с неприятным, мерзким ощущением, и даже возвращение во внешний мир и глоток ночного воздуха не смогли его успокоить. Со стыдом он признался себе, что напуган. Ему показалось, будто горести и несчастья вдруг отравили все вокруг, и больше уже нельзя ждать ничего хорошего. Он попытался запеть «Прощайте, парни».

Когда он вернулся домой, Ларсен собирался уходить. Они поужинали вместе в том ресторанчике на улице Вилела, где едят трамвайные кондукторы. Как всегда, дон Педро – старый француз, шофер грузовика, – тяжело плюхнувшись за обычный стол, крикнул:

– Фрикандо с яйцами.

Как всегда, хозяин уточнил из-за стойки:

– С водой или с содовой, дон Педро?

И как всегда, дон Педро ответил пропитым голосом:

– С вином.

В тот вечер они как-то не находили темы, и Гауна заговорил о Кларе. Ларсен почти не отвечал. Гауна чувствовал, что он молчит умышленно, и, стараясь разговорить друга, пустился в многословные объяснения, оправдываясь и нахваливая девушку. Ему хотелось, чтобы у Ларсена сложилось хорошее мнение о Кларе, но он боялся показать влюбленным, порабощенным; тогда он начинал отзываться о девушке плохо и с досадой видел, что Ларсен кивает и соглашается. Он говорил без остановки, говорил один, и наконец замолк, недовольный, подавленный, словно запал, с каким он хулил Клару, сбивая друга с толку и выставляя себя неуравновешенным глупцом, вдруг иссяк, оставив в душе утомление и пустоту.

XXI

Когда Гауна подходил к дому Надина, появилась Клара в голубом платье и сиреневой шляпке. Открыв дверь, турок объявил:

– Сегодня вы первые. – Огромные черные брови углами поднялись кверху; он улыбался – всеми своими родинками, всеми складками на лице, растягивая красные влажные губы. – Даже мой любезный сеньор Бластейн еще не пришел. Но не стойте в коридоре, здесь вам неудобно. Проходите в сарайчик. Вы знаете дорогу. А я бьюсь над радиоприемником, который не работает.

Словно вдруг вспомнив что-то крайне важное – скажем, об опасности, которая им грозит, – Надин вернулся и спросил:

– Что вы скажете мне об этой жаре?

– Ничего, – ответил Гауна.

– Я тоже не знаю, что и думать. С ума можно сойти. Ну хорошо, не стану вас задерживать. Идите, идите. Я вернусь к своему хитроумному аппарату.

Клара шла впереди. Гауна молча думал: «Я знаю все ее платья. Черное, в цветах, голубое. Знаю удивленное выражение глаз, когда они становятся очень серьезными и детскими; родинку на пальце, скрытую золотым кольцом, форму и белизну затылка там, где начинаются волосы». Клара сказала:

– Здесь пахнет турком.

Они подошли к сараю. Клара не сумела сразу открыть дверь. Гауна смотрел на нее. Было что-то очень благородное в лице девушки, когда она осматривала тяжелую щеколду с выражением искренней сосредоточенности. Теперь она, прикусив губу, толкала щеколду обеими руками, надавливала на дверь коленкой. Наконец створка открылась. От усилия лицо Клары слегка порозовело. Гауна, стоя неподвижно, смотрел на нее. «Бедняжка», – сказал он про себя и внезапно почувствовал нежность и жалость; ему захотелось погладить ее по голове.

Он вспомнил время, когда едва знал ее в лицо. Тогда он и представить себе не мог, что они полюбят друг друга. Клара дружила с ребятами из центра, приезжавшими за ней на автомобилях. Он всегда чувствовал, что не может состязаться с ними; они принадлежали к другому миру – неведомому и конечно же ненавистному; приблизившись к ней, он выставил бы себя на посмешище и потом бы страдал. Клара казалась ему девушкой желанной, далекой, пользующей авторитетом, быть может самой заметной в их районе, но совершенно недоступной. Ему даже не нужно было отказываться от нее, потому что он никогда не смел ее добиваться. Теперь она была перед ним – восхитительная, как зверек или цветок, или маленькая прелестная вещица, которую надо было беречь, которая принадлежала ему.

Они вошли. Клара зажгла свет. С одной стены свисала огромная тяжелая ткань, на которой были нарисованы золотые контуры двух масок с неумеренно раскрытыми ртами. Гауна спросил:

– Что это?

– Новый занавес, – ответила Клара. – Его расписал один друг Бластейна. Погляди на эти разинутые рты – тебе от них не противно?

Гауна не знал, что ответить. Ему не было противно от этих ртов, они не вызывали у него никаких чувств. И тут же он спросил себя: а вдруг эта фраза, казавшаяся ему бессмысленной, объяснялась неодолимой потребностью – все мы ощущали ее когда-нибудь – что-то сказать, сказать что угодно. Девушка нервничала; ему показалось даже, что у нее чуть дрожат руки. Неужели она меня боится? – подумал он с удивлением. – Неужели кто-то может меня бояться? Он снова испытал прилив нежности к Кларе: она походила на бесприютного ребенка, которого хочется пригреть. Клара заговорила. Гауна услышал ее слова не сразу. Клара сказала:

– У меня нет никакой тети Марселы.

Все еще рассеянно, все еще ничего не понимая, Гауна улыбался. Девушка повторила:

– У меня нет никакой тети Марселы.

Продолжая улыбаться, Гауна спросил:

– А с кем же ты была вчера?

– С Алексом, – ответила Клара.

Имя ничего не сказало Гауне. Клара продолжала:

– Он пригласил меня пойти куда-нибудь вчера. Я отказалась, потому что никогда не собиралась встречаться с ним. Ты позвонил, и я поняла, что мы пойдем бродить, как всегда, или забьемся в кино. Почувствовала, что больше не могу, и мне захотелось встретиться с другим. Я попросила тебя перезвонить через десять минут, чтобы за это время позвонить ему и спросить, не передумал ли он. Он ответил, что нет.

– С кем ты встречалась? – спросил Гауна.

– С Алексом, – повторила Клара. – С Алексом, Алексом Баумгартеном.

Гауна не знал, надо ли ему встать и дать ей пощечину. Он продолжал сидеть, улыбаясь с деланным равнодушием. Необходимо было сохранять это полное внешнее равнодушие, потому что внутри смятение нарастало. Если он утратит над собой контроль, может произойти что угодно: он упадет в обморок или расплачется. Наверное он молчал слишком долго. Надо было что-то сказать. Когда он раскрыл рот, его больше тревожило не то, что он скажет, а как он сумеет что-то выговорить. Он произнес первое, что пришло в голову:

– Сегодня ты тоже встречаешься с ним?

Он видел, что девушка улыбается и отрицательно качает головой.

– Нет, – заверила она. – Никогда больше я с ним никуда не пойду. – И через секунду добавила слегка другим тоном (это, быть может, означало, что речь шла уже не о Баумгартене): – Мне не понравилось.

Как до спящего, который, сперва смутно, а затем почти проснувшись, слышит голоса окружающих, до Гауны вдруг дошли шумные возгласы, смех и крики Бластейна, турчаночки Надин и актеров. Входившие на минуту останавливались, хлопали его по спине, здоровались с ним. Тем временем Гауна улыбался, чувствуя – чего с ним никогда не было, – что оказался в центре сцены. Ему хотелось, чтобы все они отошли подальше; он боялся – вдруг кто-нибудь спросит, не болен ли он, не случилось ли с ним чего-нибудь. Наконец Бластейн воскликнул:

– Уже поздно. Даже сам Гауна, с его деланной улыбочкой, и тот сгорает от нетерпения. Давайте готовиться к репетиции.

Он вскочил на стол и исчез за одним из боковых щитов. Остальные последовали за ним. Клара сказала Гауне:

– Ну хорошо, дорогой, мне надо готовиться.

Она быстро поцеловала его в щеку и ушла вслед за другими.

Оставшись один (словно в какой-то миг, сам не зная когда, он уже принял решение), Гауна сбежал. Отступил к двери, пересек двор, прошел по коридору и очутился на улице.

XXII

Он направился к югу, свернул на Гуайру, потом налево, по улице Мельян. «Променяла меня на этого мерзавца, – думал он, – на этого упитанного, лощеного, чистого кабана. А еще говорит, что мы близки. Если ей нравится этот кабан в вязаном жилете, если ее вкусы так отличаются от моих, как она может считать, что мы близки?» Он улыбнулся своим мыслям. «У всех женщин вкусы иные, чем у меня». Он заметил, что какой-то мальчуган удивленно уставился на него. «Только этого не хватало. Иду по улице и смеюсь сам с собой». Он ощутил прилив благородной беспечности, словно был слегка пьян. «Я словно пьян от вина ее черного коварства», – продолжил он. Подумал, что эти слова должны были бы его огорчить, но почему-то уже ничто его не огорчало. «Ах, черное вино ее коварства», – сказал он вслух. Начал напевать танго. Понял, что напевает «Прощайте, парни». Он обтер рот рукой и сплюнул.

Пожалуй, лучше всего было бы закончить вечер в «Платенсе». Он мысленно увидел всех, кого встретит там: Пегораро, Майдану, Антунеса, быть может, Черную кошку. Услышал, как шепчет: «Если кто-то захочет подраться, то я готов». (Поскольку почти все они были его друзья, странно, что такая мысль пришла ему в голову.) В кафе он забудет о своих огорчениях. А для этого он станет другим человеком, большим забавником, чем дон Браулио, рабочий из Управления санитарных работ. Представив себя в образе красноречивого говоруна, предвидя успехи, сулящие мимолетное забвение, он почувствовал тоску.

Потом ему подумалось, что лучше было бы остаться в театре. «Они заметят мое отсутствие. Не только Клара, но и Бластейн и все остальные. Быть может, Клара всем все объяснит. Она не такая, как другие женщины».

«Мне безразлично, – продолжал рассуждать он, – будут эти люди знать или нет. Больше они меня не увидят. Клара тоже. Хуже всего, что сегодня, раз меня там не будет, ее снова будет провожать этот омерзительный тип. Нет, это не должно меня волновать. Хуже, если она станет меня искать, будет поджидать у мастерской или возле дома. Хуже всего, если придется объясняться». Мысль о грядущем объяснении лишала его сил. Хорошо бы дать ей две пощечины и оставить навсегда. Но он не сможет так поступить. У него не хватит духа так ее унизить. Когда Клара взглянет на него, его решимость растает. «Поделом мне за все мое дружелюбие и рассудительность. Какая глупость. Дружить с женщинами – это для гомиков».

Улица полого уходила вниз; метрах в ста спуск кончался, и улица терялась среди деревьев, словно тенистая аллея. Глядя на туманные городские дали, на эти тонущие в сумерках крыши, дворы и купы деревьев, Гауна ощутил ностальгию, какую порождает у нас созерцание моря, когда стоишь на берегу; он подумал о других далях; припомнил, как велика страна, и ему захотелось сесть в поезд и ехать долго-долго, наняться на сбор урожая где-нибудь в Санта-Фе или затеряться в пампе.

Но от этих проектов приходилось отказаться. Он не мог уехать, не переговорив с Ларсеном. И даже Ларсену он не хотел рассказывать, как с ним обошлась Клара.

Не оставалось ничего другого, как вернуться, притвориться любящим, веселым. «Выстроить прочную линию обороны, в которой она не могла бы найти ни малейшей щели, – и постепенно взращивать в себе равнодушие, а потом начинать отдаляться. Понемногу, не торопясь, очень ловко». Размышляя об этом, он воспламенялся, словно наблюдая со стороны за собственным подвигом, словно был собственной публикой. «Очень ловко, с таким мастерством, что эта несчастная Клара никогда не свяжет мое охлаждение с Баумгартеном, с этой историей». Кларе будет казаться, что он отдалился, потому что разлюбил ее, а не потому, что презирает ее, не потому, что она его предала, разбила его сердце. Гауна почувствовал, что очень взволнован.

Незачем было спрашивать, что делала она с Баумгартеном. «А я-то был так спокоен, уверен в себе, чувствовал себя настоящим мужчиной, и оказалось, что в этой истории именно я оказался несчастным, именно меня обманули, будто женщину».

Был и другой выход: подстеречь этот кабана на пустыре и спровоцировать. «Если он начнет драку, я сделаю ему одолжение и пощекочу его ножичком, по самую рукоятку. Хуже всего, что Клара подумает, что я сошел с ума. А что я скажу Ларсену? Я покажусь ему идиотом, от каких бывает противно».

Он вошел в бар – зеленый дом в виде маленького замка с зубцами вдоль крыши – на углу улиц Мельян и Оласабаль. За стойкой маячил грязный тщедушный человечек; с мокрой тряпкой в руках он склонялся над металлическим краном в виде стройной шеи и горбоносой головы фламинго, и с безутешным отчаянием смотрел в раковину, полную немытых стаканов. Гауна попросил порцию темной каньи. После третьего стакана он услышал пронзительный гнусавый и, как ему показалось, дьявольский голос, повторявший «Судьба, судьба». Он глянул вправо и увидел, как по краю стойки к нему идет попугайчик.

Дальше, ниже, откинувшись на спинку маленького стула, почти лежа на полу и глядя в потолок, отдыхал негнущийся человек; параллельно с ним, прислоненный к спинке такого же стула, лежал ящик, из которого торчала, точно нога, длинная палка. Попугай настойчиво твердил: «Судьба, судьба» и продолжал перебирать лапками; он был уже совсем рядом. Гауна хотел расплатиться и уйти, но буфетчик куда-то запропастился, нырнув в дверь, которая вела в темные глубины. Птица захлопала крыльями, раскрыла клюв, взъерошила зеленые перья и сразу же стала снова аккуратно-гладкой; она сделала еще один шаг в сторону Гауны. Тот обратился к человеку, отдыхавшему на стуле.

– Сеньор, – сказал он, – Ваша птица чего-то хочет.

Не шевельнувшись, человек ответил:

– Она хочет предсказать вам судьбу.

– А во сколько это обойдется? – спросил Гауна.

– Недорого, – отозвался человек. – Для вас – двадцать сентаво.

Он взялся за ящик и ловко, не сгибаясь, поднялся. Гауна обнаружил, что у него деревянная нога.

– Да вы с ума сошли, – возразил молодой человек, с неудовольствием наблюдая, как птица вертит головой, собираясь вскарабкаться на его руку.

Деревянная нога с готовностью сбавил цену:

– Десять сентаво.

Он схватил попугая и поставил его перед ящиком. Птица наклонилась и вытащила зеленый билетик. Ее хозяин взял билетик и протянул Гауне. Тот прочел:

Спросите – мудрый ворон вам ответит:

всё, что вы ищете на жизненной дороге,

в безмерной щедрости дадут вам боги.

Пока пируйте же на праздничном банкете.

– Я так и думал, что у этой птицы дурной характер, – заметил Гауна. – Она не хочет, чтобы мне повезло.

– Не смейте так говорить, – уже рассерженно ответил человек с деревянной ногой, поворачиваясь к Гауне. – Мы оба всегда желаем клиенту счастья. А ну-ка покажите мне билетик. Вот видите, вы даже читать не умеете. Здесь написано большими буквами, что вы получите все, что ищете. Не знаю, чего вам еще надо за столь умеренную плату.

– Ну ладно, – ответил Гауна, почти смирившись. – Но там написано, что это ворон, а не попугай.

– А мой попугай мудр, как ворон, – ответил хозяин птицы.

Гауна протянул ему монету, заплатил за канью и вышел на улицу. Спустившись по улице Мельян до Пампы, он свернул направо и потом двинулся по проспекту Форест. Здесь все было не так, как в его районе. Вместо убогих домишек, казавшихся ему простосердечными и веселыми, тут, отступив от улицы, среди загадочного узора садов, за строгими оградами стояли молчаливые виллы. Ветви деревьев сплетались шатром. Гауне думалось, что высокомерные привратники смотрят на него подозрительно и свысока; в его жилах кипела отвага, его обуревало желание созвать всегда готовых ребят из Сааведры и устроить тут бог знает что… Но вся беда в том, что ребята за ним не пойдут. К несчастью, в эту эпоху эгоизма подвиги – дело одиночек. А одиночка – на что он способен?

Гауна припомнил свой район. Слово Сааведра вызывало в его памяти не окруженный рвом сквер, где тянулись к небу тонкие эвкалипты; он вспоминал пустую, довольно широкую улицу, вдоль которой шли ряды низких, неодинаковых домов, таких отчетливых в безжалостном послеполуденном свете.

Как человек, который в неправдоподобные ночи и бесконечные серые рассветы, следующие за чьей-то смертью, среди глубокой скорби вдруг ловит себя на мысли уже посторонней, уже отрешенной, Гауна внезапно спохватился: о чем он думает? Ему захотелось вернуться к своей боли, к одиночеству, к Кларе.

Он искал причину несчастья в себе, в явно неправильном своем поведении, но при этом подозревал, что каким-то смутным и глубинным образом во всем виноваты поступки, на первый взгляд никак не связанные с желаниями Клары: например то, что он напевал танго «Прощайте, парни», или то, что утром сначала завязал шнурки на левом ботинке, а потом на правом, или то, что вечером окунулся душой в дурман несчастья, исходивший от фильма «Любовь бессмертна».

Он брел, точно лунатик, не глядя по сторонам, или вдруг непроизвольно сосредотачивал взгляд на каком-то одном предмете: скажем, почему-то стал разглядывать с пристальностью художника могучий наклонный ствол дерева на пустом тротуаре проспекта Форест; сизо-зеленые ветви гнулись, словно проливаясь дождем мелких листьев, и Гауна спросил себя, отчего дерево не спилили.

Теперь он шел на запад; снова подумал о Кларе, снова оказался среди домишек, похожих на те, что стояли в его районе (похожие, но не такие же, сказал он себе); его путь лежал по бесконечным незнакомым улицам; с некоторой печалью он отметил, что дни становятся короче; вошел в бар, спросил стопку, затем другую; вышел и зашагал дальше, увидел проспект – оказалось, что это Триумвирато – и свернул налево.

Инстинктивно ему хотелось наказать Клару и наказать Баумгартена. «Чем больше будет шума, тем дальше отступит сегодняшняя боль». Пусть даже люди узнают о его унижении, но тогда он сможет ее забыть. Надо ее забыть, чтобы жить с новыми силами. Плохо то, что в какой-то неизбежный момент, когда волнение утихнет, он вспомнит сегодняшний день и то, что девушка ему сказала. Плохо то, что месть увековечивает позор. Раз Клара обманула его сегодня, ни к чему ударить ее и даже потом убить… «И напротив, – пробормотал он, – если ухаживать за ней, чтобы позже забыть…» К сожалению, тогда пришлось бы вернуться и опять лицемерить, казаться самоотверженным, преданным. Хотя и не столь разумно, но гораздо приятнее было дать ей пощечину – сначала ладонью, затем тыльной стороной руки – и уйти навсегда.

Казалось, он шел целую вечность; обогнул стену кладбища Чакарита, пересек железнодорожные пути и различил вагоны, стоящие среди домов, прошел мимо огороженных пустырей, печей для обжига кирпича и наконец побрел с опаской по улице Артигас, под темными деревьями, своды которых вздымались словно выше небес. Опять перешел через пути, вышел на площадь Флорес и внезапно понял, что очень устал; хотелось есть, сойти в кафе или ресторан, сесть и что-нибудь перекусить. Но везде было слишком много народу. Народу было столько, что он рассердился. Пошел дальше, увидел проходивший трамвай – двадцать четвертый номер, побежал и догнал его. Он собирался было, как всегда, остаться на площадке, но ноги у него подкашивались, «просились сесть», как выразился он; пришлось пройти в вагон. Он понял, что судьба улыбнулась ему: сиденья были мягкими. Удобно устроившись, он заплатил за билет и с некоторой гордостью (похожей на ту, что испытывает каждый, видя в избирательном списке свое имя, написанное заглавными буквами) прочел надпись: «Вместимость: сидячих мест 36». Достал из кармана брюк зеленоватую пачку сигарет «Баррилете» и принялся курить – спокойно, не торопясь.

XXIII

Трамвай то катился на восток, то петлял по улицам южных кварталов; Гауна думал о Кларе, о Баумгартене, рисовал себе, как расправляется с Баумгартеном в присутствии Клары, как бьет Клару по щекам и потом прощает ее, как ему не удается ни то, ни другое, потому что соперник тяжелее Гауны и руки у него длиннее, а девушка выставляет его на смех; расстроившись, он воображал тогда, как угрюмо и окончательно замыкается в себе, и все жители Сааведры говорят о нем с почтением. Лязг колес, достигавший мгновенной кульминации, когда трамвай набавлял скорость или поворачивал, втайне аккомпанировал течению его мыслей. Гауна ощущал всю глубину своего несчастья, жалел себя, убеждался, что случай его – исключительный, и думал, что если бы кто-то дал ему сейчас бумагу и карандаш и знай он хоть начатки музыки, хоть половину того, что понимает в фортепьяно самая некрасивая из его двоюродных сестер, он прямо тут же сочинил бы танго, которое в один миг сделало бы его любимцем, идолом великого аргентинского народа, а Гардель-Раццано остался бы с носом; но нет, его жизнь не изменит курса, будущее предначертано: после поездки в трамвае он рано или поздно вернется в Сааведру. Хуже всего, что и мысли тоже останутся прежними: он неизбежно будет помнить о предательстве Клары, что заставит его удалиться от мира, искать одиночества; и столь же неизбежно будут присутствовать его отношения с Кларой – не только сентиментальные, но и дружеские, полные взаимопонимания, которые потребуют объяснений, воскресят в нем некое чувство ответственности, будут подталкивать к самому разумному из решений: помириться, забыть, принести в жертву уязвленное самолюбие; а Ларсен и все соседи – они будут взирать с огорчением, с удивлением, с презрением на его позор. Чтобы все изменить, надо совершить безумный поступок, и не просто безумный, который лишь усугубил бы его падение, но нечто особенное, остроумное – такое, что перечеркнуло бы прошлое, сбило бы людей с толку, заставив их смотреть в другую сторону, уже не помня о нынешнем плачевном положении. Но тут ему не хватит фантазии, он чувствовал, что способен только совершить огромную глупость, которая сделает его посмешищем. А может, и нет. Может, ему не хватит решимости. Перед ним еще оставалось два пути. Вернуться, спрятав свои чувства, проглотив свою обиду, – то, что было самым для него важным, притворяться, чтобы укрыться в одиночестве, мечтая о далекой мести; или второй путь – устроить драку. Вот это был выход. После драки все переменится. Сам путь не важен, просто на него будут смотреть иначе, но это уже немало. Хорошо, драка – но с кем? Самым очевидным противником был Баумгартен, но надо будет подыскать другого, кого никак нельзя будет связать с изменой Клары. Надо предпринять нечто такое, что отвлекло бы внимание людей в другую сторону и заняло бы его самого.

Трамвай, дергаясь, катился по пустынной улице Барракас. Гауна увидел свет, падавший на тротуар. Он встал с места, но когда вышел на площадку, трамвай был уже на углу. Гауна посмотрел назад. Легким и точным движением спрыгнул на мостовую и медленно зашагал по середине улицы, глядя на рельсы, – мерцание голубоватых бликов тревожило его, вызывая мгновенное ощущение чего-то уже виденного. Он поравнялся с освещенным подъездом. Дверь была приоткрыта, и он вошел, не позвонив. «Слишком много народу, – сказал он себе. – Лучше уйти». Прямо перед ним была спина мужчины в черном, рядом – плечо другого, в куртке пекаря. Он попытался протиснуться вперед, приподнимаясь на цыпочки, чтобы увидеть, что там делается, и думал: «Лишь бы не случилось чего, не то еще возьмут в свидетели». В этот миг он почувствовал, как кто-то стиснул его локоть. Это была немолодая низенькая дама, чересчур белокурая, в чересчур зеленом платье. Гауна с интересом оглядел ее: жирно наложенная губная помада слегка растеклась, а накладная мушка на щеке казалась пятнышком сажи. Дама сказала ему с резким иностранным акцентом:

– Вы знали, что у нас свадьба?

– Нет. Я тут ни с кем не знаком, – ответил Гауна.

– Тогда вам придется прийти завтра, – объяснила дама и сразу же добавила: – Но сейчас попразднуйте с нами. Идемте, выпейте вина – у нас есть «Сарагосское» и «Веселый дед», отведайте пирожного.

Они с трудом пробились к столу, где стоял поднос с пирожными. Его угостили обещанным и представили двум барышням, очень строгим с виду. У одной были раскосые глаза и кошачье лицо; она говорила без умолку, с деланным возбуждением. Другая была темноволосая, молчаливая, и ее участие в разговоре казалось сводилось к простому присутствию, к тому, что она стоит рядом, к тому, что здесь, под скромным легким платьем, пребывает в покое ее тело. Гауна смутно уловил, что сеньориты работают в Росарио, и услышал, как несколько минут спустя сам рассуждает о неудержимом прогрессе этого аргентинского Чикаго – города куда более веселого, чем Буэнос-Айрес, города, где он надеется когда-нибудь побывать.

– Мы-то никогда не выходим из дому, – с обидой заметила разговорчивая сеньорита, – так что нам безразлично, как там веселится Росарио.

Дама-иностранка рассказывала ему о свадьбе:

– Найдутся злые языки, которые станут говорить, что это несерьезно, потому что нет ни священника, ни гражданской регистрации. Но я прошу вас, подумайте, какие браки в наши дни. Нудила – славный человек, и я уверена, что у Магги будет теперь кому позаботиться о медицинских справках, о разрешении из муниципалитета и многом другом. Скажите, чего еще надо женщине от своего мужа.

Потом она предложила Гауне еще пирожных и позвала пойти поздравить молодых. Гауна попытался уклониться, но вынужден был последовать за дамой, прокладывая себе путь среди толпы. Новобрачные, стоя в углу столовой, принимали поздравления гостей, которые в доказательство того, что здесь все было отмечено непринужденностью и хорошим вкусом, быстро переходили к сальностям и скользким шуткам. Молодая – бледная, возможно белокурая девушка в круглой шляпке, надвинутой на самые глаза, была в очень коротком платье и туфлях на высоких каблуках. Новобрачный оказался плотным седым человеком; его черный костюм и подчеркнутая опрятность наводили на мысль, что он приехал погостить из провинции; и напротив, руки у него были маленькие, мягкие, ухоженные. Поздравив их, Гауна стал протискиваться во двор. Он подумал, что необходимо проветриться (в доме стояла страшная духота, дышать было нечем). Гауна обливался холодным потом; на миг ему показалось, что он теряет сознание. «Какой позор, какой позор», – повторял он про себя. Тут его отвлекли плаксивые звуки скрипки. Наконец он очутился во дворе – довольно узком, вымощенном красными, уже затоптанными плитками; в горшках и жестяных банках виднелись растения с белыми и желтыми цветами. Музыкант стоял в углу, прислоняясь к тонкой железной колонне, в окружении группы любопытных. Дама-иностранка говорила почти в ухо Гауне.

– Как вам показались новобрачные? – спросила она.

Чтобы хоть что-то ответить, Гауна сказал:

– Невеста совсем недурна.

– Вам придется прийти завтра, – отозвалась дама. – Сегодня она не может вас обслужить.

В смутной надежде отделаться от своей спутницы, Гауна подошел к скрипачу. Ему показалось, что на лбу музыканта нарисована корона – то был венчик из маленьких бледных отметин, вероятно, рубцов, в виде цепочки или ряда ромбов. Лет скрипачу было около тридцати; он был без шляпы, и его длинные негустые каштановые волосы волнами падали на плечи, придавая ему некую изысканность и определенное достоинство. В странно открытых глазах застыло выражение скорби; бледное лицо заканчивалось остроконечной, мягкой и чахлой бородкой. Возле скрипача стоял маленький мальчик, рассеянно вертя шляпу.

– Сыграйте нам еще вальсок, маэстро, – смиренно попросил Гауна.

Плавно, словно затем, чтобы заслониться от сильнейшего, но замедленного удара, музыкант воздел руки – казалось, он распят на колонне, – хрипло застонал, в страхе отступил и бросился бежать, натыкаясь на стены, окружавшие дворик. Мальчик со шляпой очнулся, кинулся к скрипачу, схватил его за руку и потащил к выходу. Гауна ничего не мог понять, но вместо того, чтобы задуматься о причине столь неуместного бегства, вдруг припомнил, как отчаянно металась по комнате залетевшая в окно птица, – он видел это ребенком в доме дяди, в Вилья-Уркиса. Потом он опомнился и заметил, что все смотрят на него опасливо, возможно даже с почтением. Было очевидно, что дама-иностранка пыталась что-то сказать, но отчего-то не могла произнести ни слова. Не дожидаясь, пока она придет в себя, Гауна двинулся к выходу. Люди расступались перед ним и провожали его взглядами. Молодой человек вышел на улицу, перешел на другую сторону и не торопясь зашагал прочь. Пройдя метров двести, он оглянулся. Никто его не догонял. Он продолжил путь и через какое-то время спросил себя, что же собственно произошло. Ответить он, конечно, не мог. И вновь непроизвольно на какой-то миг в голове возникло танго «Прощайте, парни».

Когда он вернулся, Ларсен спал. Гауна тихо разделся, открыл кран над раковиной и подержал голову под холодной струей. Потом лег спать с мокрыми волосами. Перед его закрытыми глазами возникали образы, маленькие живые лица, выраставшие одно из другого, как вода из фонтанов; они гримасничали, исчезали и заменялись другими – похожими, но чуть иными. Так, тихо лежа на спине, он следил за этим непроизвольно развивавшимся и бесконечным внутренним спектаклем, пока наконец не заснул и проснулся почти сразу же от звонка будильника «Тик-так». Было шесть часов утра. К счастью для Гауны, сегодня была очередь друга готовить мате.

– Ты поздно лег вчера, – сказал ему Ларсен.

Гауна ответил неопределенным «да», посмотрел на Ларсена, который разжигал примус, и подумал: вечно он найдет повод осудить Клару. Гауна чуть было не сказал, что накануне был не с ней, как бы объясняя: на этот раз Клара не виновата. И сразу же рассердился на себя, обнаружив, что его первым побуждением было встать на ее защиту. Один за другим оба помыли лицо и шею. Покончив с мате, оба были уже одеты.

– Что ты делаешь вечером? – спросил Гауна.

– Ничего, – ответил Ларсен.

– Поужинаем вместе.

На миг Гауна задержался в дверях, думая, что Ларсен спросит, не поссорились ли они с Кларой, но самое большее, чего мы можем ждать от ближнего, – это безразличное непонимание; Ларсен промолчал, Гауна смог уйти, и неприятное объяснение было отложено, возможно – навсегда.

Улицу заливал яркий белый свет, воздух был горяч и неподвижен, как в полдень; одна лишь тележка молочника, звонко прогремев на пустом углу, свидетельствовала, что еще очень рано. Гауна двинулся по теневой стороне, спрашивая себя, как избежать встреч с девушкой во время новогодних праздников. Потом подумал, что день двадцать четвертого декабря был самым жарким за все лето. И философски улыбнулся, припомнив рождественские картинки, с изображенными на них снежными пейзажами. Он вошел в мастерскую и почувствовал, что сейчас задохнется: там не было воздуха, одна духота. «А в два часа дня, – содрогнулся он, – металл будет раскаленным. Сегодняшний день серьезно поспорит с рождественским».

Присев – кто на корточки, кто на шины, – Ламбрускини и механики потягивали мате. У Феррари были редкие тонкие волосы в мелких завитках, голубые глаза, смотревшие на все презрительно, бледное, безбородое лицо; в углу рта вечно торчал замусоленый, жеваный окурок. Когда он говорил, были видны длинные, слабо сидящие зубы и черная дыра между ними; он был худой и сутулый и как-то неестественно выворачивал свои большие ступни. Когда его просили сходить куда-нибудь, он почему-то всегда поглаживал ноги – обутые или босые – и недовольно восклицал: «Плоскостопие. Освобожден от всякой службы». У Факторовича были каштановые волосы, темные глаза, блестящие и пристальные, широкое белое лицо, странно плоское и твердое, словно вырезанное из дерева, огромные остроконечные уши и большой заостренный нос. Смуглая кожа Касановы так блестела, будто была покрыта лаком; густые короткие волосы спускались чуть ли не до бровей, словно на голову был натянут черный тесный чулок. Низкий, почти без шеи, он казался не столько толстым, сколько раздутым, а двигался мягко, ловко. Он всегда улыбался, но ни с кем особенно не дружил. Как утверждали механики, нужно было иметь терпение Ламбрускини, чтобы его выносить.

Разговор шел о поездке за город, к одному родственнику сеньоры Ламбрускини. Хозяин приглашал всех.

– Выезжаем первого числа на рассвете, – сказал он Гауне. – На тебя тоже рассчитываем.

Гауна торопливо кивнул. Когда остальные продолжили разговор, он спросил себя, сможет ли поехать, умудрится ли провести первое января без Клары.

– Сколько нас? – спросил Ламбрускини.

– Я сбился со счету, – ответил Феррари.

– Ты забыл о самом главном, – прерывал их Факторович. – Вопрос транспорта.

– Нет ничего лучше, чем «броукуэй» сеньора Альфано, – заметил Касанова.

– Машины клиентов неприкосновенны, – провозгласил Ламбрускини. – Их можно брать только для крайних надобностей и только под предлогом обкатки. Нам хватит и «букашки».

XXV

Огромным усилием воли Гауна избегал в эти дни встречи с девушкой. Первого января в три часа утра он вместе с Ларсеном пришел в дом хозяина. «Букашка» – старая зеленая «ланча», пассажирскую кабину которой Ламбрускини сменил на кабинку для шофера и открытый кузов, – стояла на улице. Несколько человек, которых Гауна в темноте не разглядел, уже сидели в кузове, откинувшись на борта, тревожась из-за задержки и ежась от холода. При виде молодых людей ожидавшие прокричали им сверху «С новым годом!»; Гауна и Ларсен ответили тем же. Послышался неповторимый голос Феррари:

– Да оставьте вы новый год в покое. Все точно с ума посходили.

Заговорили о погоде. Кто-то заметил:

– Просто поверить невозможно: сейчас холод пробирает до костей, а через несколько часов все будут обливаться потом.

– Сегодня жары не будет, – заверил женский голос.

– Нет? Вот посмотришь, Рождество еще покажется тебе детской игрушкой.

– Я и говорю: погода совсем сдурела.

– Нет, брат, надо быть справедливым. Чего ты хочешь? Сейчас ведь всего три часа утра.

Гауна решил войти в дом и спросить, не надо ли помочь Ламбрускини загрузить машину, и тут же спросил себя, не свидетельствует ли этот порыв о его врожденной услужливости. Его характер еще не сложился: он сам понимал, что может быть смелым и трусом, открытым и замкнутым, что его поступки еще зависят от внезапных решений и случайностей – словом, что пока он еще ничто. Из дверей вышли Ламбрускини, Факторович, жены обоих, дети. Последовали объятия, взаимные пожелания счастья. Гауна и Ларсен помогли погрузить кое-какие запасные части для «ланчи», кое-какие инструменты, чемоданчик и примус. Ламбрускини, жены, кто-то из ребятишек сели в кабину; остальные забрались в кузов. Когда машина тронулась, объятия еще не закончились; грузовичок дергался и подпрыгивал, люди падали друг на друга, раздавался смех. В этой каше Гауна очень близко от себя услышал голос, говоривший: «Пожелай мне счастья, дорогой». Он был в объятиях Клары.

– Я встретила сеньору Ламбрускини в галантерейной лавке, – объяснила девушка. – Она рассказала о прогулке, и я напросилась на приглашение.

Гауна промолчал.

– Я позвала турчаночку Надин, – добавила Клара, указав в темноте на подругу. Потом медленно обняла сзади плечи Гауны и крепко притянула его к себе.

Они проехали через весь город, потом через Энтре-Риос и мост Авельянеда выбрались на территорию провинции, проследовали по шоссе Павон, направляясь в Ломас, Темперлей и Монте-Гранде. Клара и Гауна, окоченевшие, крепко обнявшись, по всей вероятности, счастливые, встретили свой первый рассвет за городом. Недалеко от Каньуэлас какой-то автомобиль несколько раз пытался их обогнать, наконец это ему удалось.

– Смотрите, «Ф.Н.», – заметил Факторович.

– Что это за марка? – спросил Гауна.

– Бельгийская, – заявил Касанова, удивив всех.

– Здесь встретишь какие угодно машины, – с гордостью подтвердил Факторович, – есть даже одна аргентинская: «анасагасти».

– Будь я правительством, – провозгласил Гауна, – я не позволил бы ввозить в страну ни одного автомобиля. Со временем стало бы больше машин аргентинского производства, и какими бы отвратительными они ни были, люди покупали бы их без звука, в кредит, за немалые деньги.

Все одобрили такую политику и стали приводить новые доводы в ее пользу, но разговор был прерван первым проколом. Сменив шину, они продолжили путь; снова остановились, снова сменили шины, осмотрели, разобрали, прочистили и установили на место топливный насос; потом двинулись дальше, по ямам и кочкам, и добрались до реки Саладо. Переправа на пароме вызвала живой интерес и у детей, и у взрослых. Ларсен боялся, что нагруженная «букашка» слишком тяжела и паром не выдержит; хотя паромщики уверяли, что никакой опасности нет, Ларсен продолжал тревожиться. Однако его никто не слушал, и ему пришлось смириться с тем, что все – машина и пассажиры – переправятся через реку за один раз, но он все-таки твердил, что предупреждал их, что он ни за что не отвечает и умывает руки. Несмотря на это, он упорно вмешивался во все операции, следил, как машина въезжает на паром, как ее закрепляют, проверил канаты и громко спорил по поводу каждой процедуры. Ребятишки прислушивались к нему. Когда все в целости и сохранности достигли противоположного берега, он уже и не помнил о прошлых страхах, они развеялись без следа.

Путники пообедали около одиннадцати в тени казуарин. Пока женщины готовили еду, мужчины, разведя отдельный костерчик, грели воду для мате. Было уже жарко, и после обеда все немного вздремнули.

Было почти два часа, когда они снова тронулись в путь. Проехали Лас-Флорес, затем Колораду; тут Ларсен сказал:

– Теперь надо смотреть в оба.

– Точно, – подтвердил Факторович. – надо не проворонить поворот.

– Но сперва будет мост, – поправил его Ларсен.

Все с беспокойством следили за дорогой. Показался мост, они переехали его под треск досок и сбоку увидели канал, прямой и высохший.

– Когда мы поравняемся с эвкалиптовой рощей, обнесенной живой изгородью, – напомнил Ларсен, – надо будет свернуть налево, оставив рощу и шоссе по правую руку.

– Не суетись, – посоветовал ему Гауна, подмигивая Феррари. – Учитывая, куда мы едем, самое лучшее – заблудиться.

– Голосую за то, чтобы вернуться домой, – заявил Феррари.

– Вот несносные, – сказал турчаночка.

– Роща, роща! – возбужденно крикнул Ларсен.

Но он недолго радовался своей победе, потому что Ламбрускини быстро свернул налево, и роща осталась позади. Ларсен обернулся, чтобы посмотреть на нее.

– Он похож на капитана, – заметила турчаночка.

– На капитана пиратского корабля, – отозвался Факторович.

Все засмеялись. Узкая дорога за автоматическими воротами была уже ничем не отгорожена и вскоре превращалась в колею среди высокой травы, вьющуюся по бескрайним полям. Клара показывала детям на лошадей, коров, овец, соколов-чиманго, сов, птичек-печников. Казалось, эти объяснения мешали Ларсену, которому надо было целиком сосредоточиться на дороге. Они много раз сбивались с пути, подъезжали к селениям, кричали «Слава Пречистой деве!» в знак приветствия, просили указать дорогу и снова ее теряли. То и дело они останавливались. Ларсен и Ламбрускини выходили, смотрели налево и направо, советовались. Дети тоже спрыгивали на землю и принимались гоняться за куисами [38], бросая в них комья сухой глины. Потом их приходилось дожидаться. Остальные аплодировали.

– Я ставлю на Луисито, – говорила Клара.

– А я – на куиса, – говорил Феррари.

– Вы хуже детей, – сердился Ларсен. – Вас больше волнует охота на куисов, чем дорога.

– Хоть бы не было дождя, – воскликнула турчаночка.

Ветер переменился, с юга надвигались серые тучи. Место было пустынное. Высокая трава клонилась и качалась на фоне низкого темного неба. Клара в порыве возбуждения сжала локоть Гауны и приглушенно воскликнула:

– А вот и ручей!

Они увидели ручей, бегущий среди высоких берегов, которые заросли густой темно-зеленой травой. На излучине блеснула вода – непроницаемая, спокойная.

– Глядите, роща Чорена! – крикнул Ларсен.

Вдали виднелись несколько ив, несколько черных тополей, отдельные эвкалипты.

– Надо же! – воскликнула турчанка, прыгая, ойкая, смеясь. – Мы все-таки доехали.

– Если мы останемся здесь, с нами произойдут ужасные вещи, – сказал Феррари, содрогаясь, и видно было, что он не притворяется. – Лучше бы вернуться.

Они остановились у рощи, перед воротами, сделанными из ржавой колючей проволоки и обрывков старой мешковины. Ламбрускини несколько раз просигналил. Две овчарки серо-бурого цвета, с высокими лбами и человеческим выражением на мордах, встретили их почти беззвучным лаем. Их злость очень быстро прошла, они задрали лапы, сбрызнув колеса «ланчи», помахали хвостами и рассеянно пошли прочь. Ламбрускини снова дал сигнал. Раздался безошибочно испанский голос, кричавший:

– Иду, иду!

Показался человечек, одетый в лохмотья – лысый, в очках, с жесткими, торчащими усами; он улыбался, растягивая узкий рот и показывая крупные зубы. Подойдя, он подал руку – короткую, негнущуюся, шершавую – и сказал каждому: «Хорошо, а вы? С новым годом», а сеньоре Ламбрускини: «Как тебе прыгается, сестричка?» и поцеловал ее в обе щеки. Казалось, той это не понравилось. Человечек, показывая свои бесчисленные желтые зубы, разводил руками, приглашая проходить, восхищенно повторяя при этом:

– Смелее, смелее. Ставьте грузовик куда хотите. Здесь ему будет прекрасно, прекрасно, – он указывал на сарайчик, не мазаный, а сколоченный из досок и жести, полный пыли. – Я ждал вас к обеду. Или вы не обедали? Еды здесь всегда хватает. Но чего нет, того нет, на удобства вы не рассчитывайте…

Напрасно сеньора Ламбрускини пыталась его прервать и перейти к представлениям. Пока Ламбрускини ставил машину, остальные двинулись к дому – низкому, из необожженного кирпича, с навесом вдоль фасада. Сюда выходили три двери: спальни, пустой комнаты и кухни.

– Как вы думаете, будет дождь? – спросил Ларсен.

– Наверное нет, – ответил Чорен. – Ветер был недурной, но теперь он задул с юга и, к счастью, разгонит тучи.

– Как нам повезло! – воскликнул Ларсен.

– Именно так, – согласился Чорен. – Собачье везенье, с позволения сказать. Давно не было такой засухи.

Гауна, желая показать, что разбирается в сельском хозяйстве, спросил, как стадо.

– Стадо-то ничего, – ответил Чорен, – а вот отара никуда, чумка замучила – поди, от засухи.

Это различие между стадом и отарой убедило Гауну, что хотя он родом из Тапальке, его познания в скотоводстве немногим больше, чем у его друзей.

Сеньора Ламбрускини рассказывала им об огромном фруктовом саде своего родственника. Факторович, Касанова и дети, воспользовавшись всеобщим разговором, потихоньку улизнули, чтобы отведать фруктов. Они нашли два-три персиковых дерева без плодов, гнилую грушу и сливу, усеянную крохотными красными сливами. К вечеру у них слегка разболелись животы.

Гауна, Клара, Ларсен и турчаночка тоже удалились от всех. Пробираясь среди кустов, под деревьями, они дошли до ручья. Гауна и Клара сели на ветвь агуарибая, росшего на склоне; низкая ветка тянулась над водой. Клара показывала Гауне все вокруг: закат, оттенки зелени, полевые цветы.

– Я словно до сих пор был слепым, – сказал молодой человек. – Ты учишь меня видеть.

Поодаль Ларсен и турчаночка развлекались тем, что бросали в воду кусочки туфа, обломки дерева – так, чтобы они два-три раза подпрыгнули на поверхности.

Когда они вернулись, всех мучила жажда. Чорен взял кувшин, несколько раз качнул насос, наполнил кувшин и протянул им. Подошел Феррари и отхлебнул глоток.

– Горькая, – сказал он.

– Горькая, – весло согласился Чорен. – Люди говорят, что она лечебная, и приезжают за ней издалека. Поди знай. У меня вот язва, и доктор твердит, что это от нашей воды.

Когда они остались одни, Феррари сказал:

– Хоть бы у меня язва открылась. По крайней мере, будет, чем заняться.

И задумчиво погладил себя по подошве.

– На вас трудно угодить, – заметила турчанка.

Под вечер они пили мате в больших керамических чашках, заедая галетами. Феррари их не ел – по его мнению, галеты были слишком твердые, соленые и отдавали землей. Ужинали они похлебкой из баранины.

– У кого не откроется язва, тот свалится от чумы, – заявил Феррари.

Клара попросила Гауну не пить вина.

– Только один стакан, – возразил молодой человек. – Всего стакан, чтобы перебить привкус бараньего жира.

За первым стаканом последовали другие. Женщины легли спать в спальне – те, что постарше, на кровати, Клара и турчаночка – на койке. Дети спали на охапках соломы, мужчины тоже, только в пустой комнате. Феррари сказал, что пойдет спать в грузовик, но вскоре вернулся. Чорена никто не видел; одни говорили, что он спал на кухне, другие – что на улице, под повозкой.

На следующий день на обед и на ужин снова была баранья похлебка.

– Этот человек никогда и не пробовал ничего другого, – отметил Ламбрускини.

– Спорю, что он в жизни не видел турецкого гороха, – сказала турчаночка.

– Если он попробует отбивную, – подхватил Феррари, – да еще с лимоном… он перейдет на другие рельсы.

– Он в жизни не видел рельсов, – заверила Клара.

Потом женщины, помогавшие Чорену на кухне, убедили его внести изменения в меню. На прощальный ужин было подано мясо, жареное на углях.

Под вечер, когда они вышли пройтись, Гауна сказал девушке:

– Все это время мы смеялись над неудобствами и не понимали, что то были самые счастливые дни нашей жизни.

– Нет, понимали, – откликнулась Клара.

Они шли умиленные, чуть печальные. Клара останавливала его, чтобы он понюхал клевер и другой – желтый – цветок с более едким запахом. Радостно припоминали они эпизоды путешествия и последних дней, словно все это было в далеком прошлом. Клара взволнованно описывала рассвет в полях: казалось, будто весь мир вдруг наполнился прозрачными озерами и пещерами. Вернулись они усталые. Они очень любили друг друга в этот день.

Им показалось, что сеньора Ламбрускини смотрит на них как-то странно. Когда на миг они остались втроем, она сказал Кларе:

– Тебе повезло, дочка, что ты выходишь за Эмилио. До сих пор, насколько мне известно, хорошими партиями считались старики.

Гауна был тронут, устыдился своей растроганности и подумал, что эти слова должны были бы пробудить в нем желание сбежать. Он чувствовал несказанную нежность к девушке.

В эту ночь они задумали сбежать ото всех. Когда все заснут, они встанут, потихоньку выйдут наружу и встретятся за домом. У Гауны было такое чувство, будто все видели, как он выходил, но он не мог понять, важно это ему или безразлично. Клара ждала его с собаками. Она сказала:

– Счастье, что я вышла первая. Ты не смог бы сделать так, чтобы собаки не лаяли.

– Это правда, – согласился Гауна, восхищаясь ею.

Они спустились к ручью. Гауна шел впереди и раздвигал ветви, открывая ей путь. Потом они разделись и вошли в воду. Он держал ее, всю в лунных отблесках, покорную его ласкам. Клара казалась ему сказочно прекрасной и нежной, бесконечно любимой. В ту ночь они любили друг друга под ивами, вздрагивая от треска цикад, от далекого мычания, чувствуя, что вся земля вокруг разделяет восторг их душ. Когда они возвращались, Клара сорвала веточку жасмина и дала Гауне. Эта веточка хранилась у него долго – чуть ли не до сих пор.

XXVI

Девушки должны быть блондинками, с величавой осанкой, чуть похожими на статую Республики или Свободы, с золотистой кожей и серыми, на худой конец голубыми, глазами. Клара была худенькой, темноволосой, с этим выпуклым лбом, которые были так ему неприятны. Он полюбил ее с самого начала. Забыл о приключении на озере, забыл приятелей и доктора, забыл про футбол, а что касается бегов, то некое чувство благодарности заставило его в течение нескольких недель, с субботы по понедельник, следить за судьбой лошади по кличке Метеорико – судьбой, впрочем, столь же быстролетной, как и таинственный блеск небесных тел, давших ему имя. Гауна не потерял работу, потому что Ламбрускини был человеком добрым и понимающим, и не потерял дружбу Ларсена, потому что дружба – благородная и смиренная золушка, привыкшая к лишениям. Терпеливо, очень покорно и искусно он принялся ухаживать за Кларой и стал несносен почти для всех, кто его знал. Клара поначалу причиняла ему страдания и была с ним настолько откровенной, что порой эта откровенность оказывалась хуже всякой лжи; при этом она вовсе не хотела умышленно причинять ему боль; без сомнения, она была чистосердечна и, как всегда, верна ему. Со временем все становится известно, и Ларсен с ребятами спрашивали себя, отчего Гауна все это терпит. Клара была в то время одной из самых популярных девушек в округе – ее последующий образ самоотверженной и преданной подруги как-то стирает из нашей памяти это примечательное обстоятельство, – и пожалуй, как думали иные, в страсти Гауны было не столько подлинного чувства, сколько тщеславия; но сейчас этого уже никак не проверишь, да и в конце концов столь циничное и подловатое сомнение можно в равной степени отнести к любому роману, так что может быть предпочтительнее припомнить – ибо она более значительна – фразу, которую как-то вечером Гауна сказал Ларсену: «Я стал ухаживать за ней, чтобы суметь забыть». Ларсен, всегда верящий любому слову друга, на этот раз усомнился в его искренности. После той необъяснимой и глупой встречи с Баумгартеном девушка влюбилась в Гауну и, как говорили люди, образумилась. Она даже отдалилась от друзей из труппы «Элео»; приняла участие в единственном и, как утверждалось, программном спектакле «Женщины с моря» (спектакле, от присутствия на котором Гауна воздержался – его останавливало самолюбие, хотя и подталкивала ревность, – и больше их не видела. Турчаночка рассказывала, что после загородной прогулки Клара полюбила Гауну с настоящей страстью.

Дни Гауны, наполненные работой и Кларой, пролетали незаметно. Замкнувшись в своем мире, укрытом от чужих глаз, точно галереи заброшенной шахты, влюбленные подмечают различия и оттенки часов, в которые не происходит ровно ничего, кроме заверений в любви и взаимных восхвалений; но в сущности, один вечер, когда гуляешь под руку с семи до восьми, похож на другой вечер, когда гуляешь под руку с семи до восьми, и одно воскресенье, когда кружишь по скверу Сааведры и сидишь в кино с пяти до восьми, похоже на другое воскресенье, когда кружишь по скверу Сааведры и сидишь в кино с пяти до восьми. Все эти дни, такие одинаковые, проходили очень быстро.

В этот период Ларсен и другие друзья слышали, как Гауна не раз говорил, что ему хотелось бы поступить на корабль или уйти на сезонные работы в Санта-Фе или в Пампу. Время от времени он задумывался об этом воображаемом бегстве, но потом забывал о нем и даже отрицал бы, что когда-то замышлял такое. Гауна спрашивал себя, может ли человек быть влюбленным в женщину и в то же время отчаянно и тайно желать освободиться от нее. Если он вдруг представлял себе, что с Кларой может что-то случиться – что она почему-то станет мучиться или заболеет, – его жестокое юношеское безразличие исчезало, и ему хотелось плакать. Воображая себе, что она может бросить его или полюбить другого, он чувствовал прилив ненависти, и ему становилось физически нехорошо. Он предпринимал массу усилий, лишь бы видеть ее и быть с нею.

XXVII

Было воскресенье. Под вечер Гауна, один в комнате, лежал в постели, глядел в потолок и курил, скрестив на спинке кровати ноги в шлепанцах, надетых на босу ногу. Клара осталась дома, чтобы побыть с доном Серафином, у которого «здоровье пошаливало». В семь Гауна пойдет ее навестить.

Они решили пожениться. К этому решению оба они пришли невольно, неотвратимо, никто первым ничего не предлагал.

Вернулся Ларсен. Он ходил в булочную за плюшками для мате.

– Мне достались только креольские булки. С ума сойти, сколько люди едят сдобы и хлеба! – воскликнул он, открывая пакет и показывая его содержимое Гауне, который едва взглянул в его сторону. – Хоть самому становись пекарем!

Не без зависти Гауна подумал, что мир его друга очень прост. И продолжал размышлять: действительно, Ларсен – человек незамысловатый, но в его характере проглядывает некое упрямство. Гауна не мог говорить с другом о своей девушке (по крайней мере, говорить непринужденно, без стеснения). До поездки за город – потому что Ларсен сторонился ее и явно не одобрял страсть, превратившую жизнь Клары и Гауны в некую тайну и в то же время сделавшую из нее публичное зрелище; он не одобрял эту и вообще любую страсть. После поездки – потому что познакомился с Кларой и теперь осудил бы малейшую неверность со стороны Гауны, никоим образом не понял бы его желания убежать. Быть может, Ларсен чувствовал такое дружеское расположение, такое уважение к Кларе, какого он сам не смог бы испытывать ни к одной женщине. Быть может, под простотой друга таилась деликатность, какую Гауне было не понять.

Если они не могут говорить об этом, вдруг подумал он, тут не целиком вина Ларсена. Друг не раз заговаривал о Кларе, но Гауна всегда менял тему. Любые слова, касавшиеся девушки, раздражали, почти обижали его. С Феррари, с которым они довольно близко сошлись, они часто обсуждали, горячо и с обилием примеров, какое это наказание – женщины. Конечно, все эти поношения в адрес женщин вообще в устах Гауны относились к Кларе. В такой форме он мог о ней говорить.

– Недурно же ты устроился, – дружески упрекнул его Ларсен, доставая из шкафа сосуд для мате. – Если ты не прикован к кровати, мог бы немного подрумянить хлебцы.

Гауна ничего не ответил. Он думал, что если кто-то и намекнул на целесообразность женитьбы, то это несомненно была не Клара и не ее отец. «Надо признать, – сказал он себе, – что вероятнее всего это был я сам». Наверное, в какой-то миг, будучи с ней, в порыве нежности, каким-то смутным образом он захотел жениться и тут же предложил ей выйти за него, чтобы ни в чем ей не отказывать, ничего не припрятывать для себя. Но теперь он не был уверен. Рядом с ней он был совсем не такой, как когда был один… Когда он был с ней, мысли, возникавшие у него, когда был один, казались ему такими надуманными, так сердили его, словно кто-то пытался приписать ему чужие чувства. Теперь, будучи один, он думал, что не должен жениться; через какое-то время, увидев ее, он поймет, что неизменное будущее в мастерской Ламбрускини и, что хуже всего, в собственном доме как-то отступит на задний план, просто исчезнет. Ему будет хотеться лишь одного: продлить миг, когда они вместе.

Гауна встал, достал из платяного шкафа оловянную вилку с гнутыми зубцами, насадил на нее хлебец и принялся обжаривать над примусом.

– Видишь, – сказал он, втыкая вилку во второй хлебец, – если бы я поджарил их раньше, они бы уже остыли.

– Твоя правда, – отозвался Ларсен и передал ему мате.

– Что ты будешь делать? – печально, через силу, спросил Гауна. – Что ты будешь делать, когда я съеду? Останешься здесь или переберешься куда-нибудь?

– А почему ты съедешь? – удивился Ларсен.

– Да после свадьбы, старик, – напомнил ему Гауна.

– Верно, – согласился Ларсен. – Я и не подумал.

Гауна вдруг рассердился на Клару. По ее вине что-то в его жизни отомрет и, что хуже, в жизни Ларсена тоже. Столько лет они прожили вместе, это стало для них спокойной привычкой; казалось, тот, кто нарушит ее, поступит плохо.

– Я останусь здесь, – сказал Ларсен, все еще слегка ошарашенный. – Хотя это будет дороговато, я предпочитаю остаться в этой комнате, чем искать другую.

– На твоем месте я поступил бы так же, – заявил Гауна.

Теперь была очередь Ларсена пить мате. Потом он торопливо сказал:

– Какой я дурак. Может, вы хотите эту комнату. Я не подумал…

От слова «вы» чувство злобы к Кларе усилилось. Гауна ответил:

– Нет, я ни за что не отобрал бы у тебя комнату. Кроме того, она для нас мала.

Произнеся «для нас», он рассердился еще больше.

– Я буду скучать по холостяцкой жизни, – продолжил он. – Женщины, как бы тебе сказать, обрубают нам крылья. Своими заботами они делают нас мнительными и даже немного «женовидными», как говорил наш немец в гимнастическом зале. Через несколько лет я буду домашним, как кот булочницы.

– Оставь эти глупости, – со всей искренностью отозвался Ларсен. – Клара не просто хорошенькая, она красавица и стоит куда больше, чем я, ты, булочница и ее кот. Скажи мне, когда ты перестанешь дурить?

XXVIII

Незадолго до темноты, когда Гауна уже собрался выходить, хлынул дождь. Молодой человек подождал в парадной, пока не прояснится, и вдруг увидел, как обычные цвета их квартала – зелень деревьев, светлая у эвкалипта, который вздрагивал всеми листьями на дальнем краю пустыря, более темная у параисо, росших вдоль тротуара, коричневатые и серые двери и оконные рамы, белые стены домов, охристо-желтый галантерейный магазин на углу, красные афиши, все еще извещавшие о провалившейся продаже земельных участков, синее стеклянное объявление в доме напротив – все эти краски неудержимо и враз заиграли ярче, словно охваченные каким-то паническим восторгом, поднявшимся из земных глубин. Гауна, обычно ненаблюдательный, отметил увиденное и подумал, что надо рассказать об этом Кларе. Примечательно, как воспитывает нас общение с любимой женщиной – впрочем, ненадолго.

Улицы были залиты водой, и кое-где на углах люди перебирались с тротуара на тротуар по скользким шатким дощечкам. На проспекте Техар он встретился с Пегораро. Тот, словно желая убедиться, что Гауна – не призрак, трогал его, хлопал по спине, обнимал, восклицая:

– Надо же, брат, откуда ты взялся? А то ведь совсем пропал…

Гауна ответил что-то неопределенное и попытался продолжить путь; Пегораро зашагал рядом.

– Давненько ж ты не приходишь в клуб, – отметил он, останавливая Гауну и разводя руки ладонями наружу.

– Давно, – согласился Гауна.

Он думал, как отделаться от Пегораро, не доходя до дома Колдуна. Ему не хотелось, чтобы приятель знал, куда он идет.

– Видел бы ты новую команду. Тогда бы вспомнил о добрых временах и понял бы, что нет ничего лучше футбола. Клуба теперь не узнать. Клянусь мамой, что дала мне этот медальон, у нас никогда не было такого переднего края. Видел Потенцоне?

– Нет.

– Тогда не говори мне о футболе. Лучше закрой пасть, другими словами, помалкивай. Потенцоне – новый центр нападения. Ведет мяч, как волшебник, какие финты и обводки, но как дойдет до ворот – весь запал пропадает, чего-то ему не хватает. Казалось бы, верный гол, и вдруг шиш, если ты меня понимаешь. А Перроне ты тоже не видел?

– Тоже.

– Да чего ж ты зеваешь, друг? Теряешь лучшее в жизни. Перроне – самый быстрый крайний за всю нашу историю. Это совсем другой случай. Мчится, как стрела, подлетает к воротам, а там вроде бы теряется и выкидывает мяч в аут. А Негроне ты видел?

– Ну, этот и в мое время был уже почти ветераном.

Пока Пегораро, делая вид, что не слышал ответа, объяснял дефекты этого игрока, Гауна размышлял, что как-нибудь в воскресенье надо изобрести хороший предлог и заглянуть в клуб. С грустью припомнил он времена, когда не пропускал ни одной игры.

– Ты куда сейчас идешь? – спросил Пегораро.

Гауна подумал, что, наверное, девушка ждет его в дверях, и вдруг понял: неважно, пусть Пегораро знает, куда он идет. Он вспомнил слова Ларсена о Кларе и удовлетворенно улыбнулся.

– В дом Табоады, – ответил он.

Пегораро снова остановил его, расставив руки, вывернув ладони наружу. Склонив голову набок, он спросил:

– А ты знаешь, что этот человек – настоящий колдун? Помнишь вечер, когда мы все были у него? Ну так вот, ты помнишь, что у меня все ноги были в фурункулах? Ну так вот. Этот тип пробормотал два-три слова, я и не расслышал, начертил в воздухе какие-то закорючки, и на другой день от всех фурункулов и следа не осталось. Клянусь тебе этим медальоном. Только знаешь, я никому не сказал ни слова, чтобы не подумали, будто меня можно провести всякими колдовскими штучками.

Клара ждала Гауну у дверей. Издали она показалась ему не такой уж красивой. Он вспомнил, что вначале, когда они встречались на улице или в других людных местах, ему нравилось представлять себе, с каким завистливым одобрением все смотрят, как он берет ее под руку. Сейчас он даже не был уверен, хорошенькая ли она. Он простился с Пегораро.

– Так когда же ты придешь в клуб? – спросил тот.

– Скоро, Толстяк. Обещаю тебе.

Пока Пегораро не скрылся из виду, Гауна не переходил улицу. Девушка двинулась ему навстречу и поцеловала его. Она закрыла дверь, нажала кнопку выключателя, и они вошли в лифт.

– Видел, какой дождь? – заметила Клара, пока они поднимались.

– Прямо ливень.

Он вспомнил о своем намерении рассказать ей о буйстве красок и яркости света после дождя, но вдруг ощутил внезапный гнев и замолчал. Они вошли в гостиную.

– Что с тобой? – спросила Клара.

– Ничего.

– Как это ничего? Скажи мне, что случилось.

Надо было найти какое-то объяснение. Гауна спросил:

– Ты все еще встречаешься с Баумгартеном?

Чтобы замаскировать неуверенность, он заговорил слишком громко.

Клара делала ему знаки, боясь, что его услышат. Ожидая ответа, он все больше накалялся.

– Отвечай же, – повторил он презрительно.

– Я никогда с ним не встречаюсь, – заверила Клара.

– Но ты думаешь о нем.

– Нет.

– Так почему же ты встретилась с ним в тот вечер?

Он загнал ее в угол дивана, настаивал, требовал объяснений. Клара не смотрела на него.

– Почему? Почему? – настаивал он.

Клара взглянула ему в глаза.

– Ты сводил меня с ума, – ответила она.

Гауна слегка опешил.

– А теперь? – спросил он.

– Теперь нет.

Она замолчала, спокойно улыбаясь. Гауна уложил ее на диван, склонился к ней. «Это зверек, бедный зверек, – подумал он. – Вблизи она так хороша». Он нежно поцеловал ее в лоб, в веки, в губы.

– Пойдем к твоему отцу, – сказал он потом.

Клара продолжала лежать, не открывая глаз. Наконец она медленно поднялась, подошла к зеркалу, чуть улыбнувшись, посмотрела на себя. «Ну и вид!» – воскликнула она, тряхнув головой. Слегка привела себя в порядок, тронула прядь на лбу Гауны, подтянула ему галстук, взяла за руку и постучала в дверь к отцу.

– Войдите, – отозвался голос Табоады.

Колдун лежал в постели; его рубашка, распахнутая на груди, была такой широкой, что по контрасту сам он казался особенно маленьким и щуплым. Его седые волосы большими волнами обрамляли высокий и узкий лоб и в благородном беспорядке падали назад. Простыни сверкали безупречной белизной.

– Какой дождь, а? – заметил он, гася сигарету в пепельнице, стоявшей на ночном столике.

– Прямо ливень, – подтвердил Гауна.

В комнате царила смесь безразличия и претенциозности, неприятный бедняцкий разнобой – быть может, из-за отсутствия вкуса, этакая нагота, несовершенная, но суровая, какую нечасто встретишь внутри и снаружи аргентинских домов, и в селениях, и в городах. Кровать Табоады была узкая, железная, выкрашенная в белый цвет, а ночной столик – тоже белый – деревянный и совсем простенький; в комнате стояло три венских стула, у стены – маленькая кушетка с одной боковой спинкой, обитая кретоном (когда Кларе было четыре-пять лет, она была обита плетеной тканью); на угловом столике угадывался телефон, накрытый тряпичной куклой-негритянкой (вроде тех кур, какими накрывают чайники); на современном комоде из кедра с черными блестящими ручками красовался цветок, который в хорошую погоду был розовым, а перед дождем становился голубым, коробочка, выложенная ракушками и перламутром, с надписью «На память о Мар-дель-Плата», фотография в бархатной рамке, вышитой бисером, изображавшая родителей Табоады (старомодных людей, конечно же, менее культурных, чем их сын, но гораздо культурнее, чем родители всех его соседей), и книга в тисненом кожаном переплете – «Симуляторы таланта в борьбе за жизнь» Хосе Инхеньероса.

– Все это, – объяснил Табоада, заметив, с каким любопытством рассматривает Гауна предметы на комоде, – принесла мне Клара. Бедняжка совсем меня избалует такой массой подарков.

Девушка вышла из комнаты.

– Как ваше здоровье, дон Серафин? – спросил Гауна.

– Ничего, – ответил Табоада, затем, улыбнувшись, добавил: – Но на этот раз Клара испугалась. Теперь она не дает мне вставать с постели.

– Да и к чему? Отдыхайте. Пока другие работают, вы лежите себе на кровати, курите и почитываете газету.

– Ты хочешь сказать, на ложе терпения; впрочем, это неважно. Угадай-ка, что она сделала, – продолжил Табоада смеясь: – Эта девочка совсем меня с ума сведет. Только никому не говори: она привела врача и заставила меня его принять.

Гауна посмотрел на него с любопытством и серьезно заметил:

– Поберечься никогда не мешает. И что же сказал врач?

– Когда мы остались с ним вдвоем, он сказал, что мне нельзя оставаться зимой в Буэнос-Айресе. Но об этом Кларе ни слова. Мне не нужны здесь учителя и командирши, которые будут решать, что мне делать.

– А вы что решили?

– Не обращать на них внимания, сидеть в Буэнос-Айресе, где я прожил всю жизнь, а не шататься, как неприкаянная душа, по горам Кордовы, перенимая тамошний говор.

– Но дон Серафин, – вежливо возразил Гауна, – ведь это для вашей же пользы.

– Нет, приятель, брось меня уговаривать. Я уже менял – или думал, что менял – чужие судьбы. Пусть моя собственная идет сама по себе, как ей вздумается.

Гауна не мог настаивать, потому что вернулась Клара. Она вошла с подносом и подала им кофе. Они заговорили о свадьбе.

– Мне придется пригласить доктора Валергу и ребят, – намекнул Гауна.

Как всегда, Табоада возразил:

– Доктора каких наук? Оставь пожалуйста… Все, что он умеет, – это нагонять страху на детей и на слабоумных.

– Как вам угодно, – ответил Гауна, не обижаясь, – но мне придется его пригласить.

– Лучшее, что ты можешь сделать, Эмилито, – вкрадчиво сказал Табоада, – это порвать со всеми этими людьми.

– Когда я с вами, я думаю, как вы, но они – мои друзья…

– Не всегда можно сохранить верность. Наше прошлое, как правило, – сплошной позор, и нельзя быть верным прошлому за счет измены настоящему. Я хочу сказать, что нет ничего хуже, чем не прислушиваться к своему внутреннему голосу.

Гауна не ответил. Он подумал, что в словах Табоады есть доля правды, а главное, у колдуна будут веские аргументы, чтобы вогнать его в краску, если он попытается спорить. Но он твердо знал, что верность – одна из самых главных добродетелей, и даже подозревал, припоминая только что услышанные путаные фразы, что Табоада был того же мнения.

– Для меня в свадьбе самое худшее шум и суета, – признал Табоада, словно размышляя вслух.

– Мы могли бы никого не звать и ничего не устраивать, – предложила Клара.

– Я думал, что для девушек самое важное – подвенечное платье, – сказал Гауна.

Табоада зажег новую сигарету. Его дочь вынула сигарету из отцовского рта и раздавила в пепельнице.

– На сегодня тебе хватит, – сказал она.

– Только поглядите на эту малявку, – беззлобно заметил Табоада.

Гауна посмотрел на часы и поднялся.

– Не поужинаешь с нами, Эмилио? – спросил Колдун.

Гауна заверил, что его ждет Ларсен, и стал прощаться.

– У меня есть просьба к вам обоим, – объявил Табоада, поправляя подушки, чтобы сесть поудобнее. – Когда пойдете гулять, добегите до улицы Гуайра и, сделайте милость, посмотрите мой домишко. Не бог весть что, но мне кажется, что для людей работящих не так уж плохо. Это мой свадебный подарок.

Оставшись один, Гауна подумал, что Кларе будет труднее бросить отца, чем ему – Ларсена. Какой Табоада ни колдун, все же он достоин сочувствия, и Гауна решил, что отнимать у него дочь – большая жестокость. Клара, вероятно, чувствовала то же и, однако, ничего не говорила ему. Гауна недоверчиво спросил себя, неужели Клара так же сердится на него за это, как он на нее.

XXIX

Они были так заняты своим новым домом, что сам факт свадьбы – церемония, свидетелями на которой были дон Серафин Табоада и дон Педро Ларсен, – потеряла для главных действующих лиц свою значимость и слилась с прочими делами и заботами суматошного дня. Табоада и Ларсен не разделяли этого безразличия.

Табоада, как и обещал, подарил молодоженам дом на улице Гуайра – свою единственную собственность. Гауна взял на себя заботу о закладной – предстояло выплатить всего несколько взносов. Когда Гауна и Клара сказали, что не могут принять такой крупный подарок, Табоада заверил их, что денег, получаемых за консультации, вполне хватает на его не слишком бурную жизнь.

Хотя молодые никого не приглашали, они получили подарки от Ламбрускини, от товарищей по мастерской, от турчаночки и от Ларсена. Последний наверное совсем разорился, потому что преподнес им столовую мебель. Бластейн – директор труппы «Элео» – прислал им смеситель для коктейлей из белого металла, который Гауна потерял при переезде. Все соседи знали, что они поженились; однако чересчур тихая свадьба вызывала кое-какие пересуды.

Гауна попросил у Ламбрускини отпуск, и две недели они трудились в доме не покладая рук. Молодому человеку это было так интересно, что он и не вспоминал о проблеме утраченной свободы; все его внимание было теперь сосредоточено на закладной, расстановке мебели, водостойкой краске, циновках, полочках, нагревательных колонках, электропроводке и газе. С особой тщательностью он соорудил маленький шкафчик для Клариных книг – та очень любила читать.

В спальне они поставили двуспальную кровать; когда он предложил купить койку на случай, если кто-то из них заболеет, Клара ответила, что болеть им незачем.

В кафе «Платенсе» он захаживал очень редко – лишь затем, чтобы не подумали, что обижен, или презирает друзей, или Клара держит его на привязи. В первый вечер, когда они собрались в доме Валерги, Антунес, чтобы досадить Гауне, спросил:

– Вам известно, что наш приятель, присутствующий здесь, связал себя узами брака?

– А можно узнать, кого он осчастливил? – спросил доктор.

Гауна подумал, что это неведение должно быть притворным и что дело принимает неприятный оборот.

– Дочь Колдуна, – сообщил Пегораро.

– Девушку я не знаю, – серьезно отозвался доктор. – Отца да. Стоящий человек.

Гауна посмотрел на него с доверчивой признательностью, вспомнив, с каким презрением неизменно отзывается о Валерге сам Табоада. В то же время его пронизала тревога при мысли, что, пожалуй, это презрение оправданно. Чтобы отогнать эти мысли, он заговорил.

– Мы поженились без шума, – объяснил он.

– Как будто им было стыдно, – заметил Антунес.

– Замечание не кажется мне удачным, – сказал Валерга, высокомерно глядя на Антунеса и глотая звук «а» в первом слове. – Одним людям нравится тарарам, другим – нет. Я женился, как Гауна, без пышных церемоний и без толпы зевак, – он обвел всех вызывающим взглядом. – У кого-нибудь есть возражения?

Конечно же, в последнем слове почти ничего не осталось от звука «о».

О приключении на озерах Гауна почти не вспоминал; но как-то ночью, когда ему не спалось, он снова вернулся к этой тайне и с нелепым восторгом поклялся себе обязательно в будущем ее раскрыть, а также не забыть о своей клятве. Он был уверен, что если когда-нибудь встретит рассвет в парке Палермо, само место подскажет ему разгадку. Кроме того, надо еще раз расспросить Сантьяго. И подумать только, что, быть может, Немой знает правду! Нужно обойти все кафе и, если понадобится, набраться смелости, взять напрокат смокинг и появиться в Арменонвиле. Вдруг какая-нибудь девушка-танцовщица, если угостить ее рюмкой, вспомнит, что она видела или что ей рассказывали.

Думал он и о том, что собирался подраться с Баумгартеном. Он знал, что непредвиденное стечение обстоятельств заставило его отложить стычку, а потом и вовсе забыть о ней; но знал он и то, что если бы публика была осведомлена о сути дела, все решили бы, что он трус. И у него не было уверенности, что они были бы так уж неправы.

XXX

В те годы с деньгами было туго; чтобы платить по закладным, им приходилось кое в чем себе отказывать. И все же они были счастливы. Закончив работу, Гауна шел домой; по субботам они спали после обеда, а потом шли в кино; по воскресеньям их приглашали Ламбрускини с женой; они садились в «ланчу» и ехали в Санта-Каталина или в Тигре. Вчетвером они ездили на автомобильные гонки в Сан-Мартин, и женщины делали вид, что им тоже интересно. Как-то они доехали до Ла-Платы и рассеянно обошли Музей естественных наук; на обратном пути, разглядывая том «Сокровищницы юности», который одолжил им один сеньор, зубной врач, они с испугом познакомились с доисторическими животными на картинках, как они предполагали, рисованных с натуры. Летом они вместе с Ларсеном ходили купаться на пляж Баландры и, глядя на равномерные речные волны, говорили о дальних странах и воображаемых путешествиях. Договаривались они и о вполне возможной поездке – снова побывать у Чорена, посидеть у ручья Лас-Флорес; но этот проект так и не осуществился. Клара и Гауна не теряли надежды подкопить денег и купить «форд-Т», чтобы ездить на прогулки одним.

Иногда, выйдя из мастерской, Гауна шел навестить Колдуна. Клара ждала его у отца; обычно туда приходил и Ларсен. Порой, видя их втроем, Гауна думал, что они-то и образуют семью, а он – посторонний. И сразу же ему становилось стыдно своих мыслей.

Однажды под вечер они разговорились о храбрости. Гауна с удивлением – и даже пытаясь возражать – услышал, что Табоада считает его храбрее Ларсена.

Последний, казалось, принял это утверждение как нечто само собой разумеющееся. Гауна сказал, что его друг никогда не уклонится от драки с кем угодно, а он, а он, а он… он хотел что-то добавить, правдиво и чистосердечно, но его никто не слушал. Табоада объяснил:

– Эта храбрость, о которой говорит Гауна, мало что значит. Человек должен обладать некой философской беспечностью, неким фатализмом, который позволял бы ему всегда быть готовым, как рыцарь, в любой миг потерять все.

Гауна слушал его с восхищением и недоверием.

К этому времени Табоада обучил их («чтобы слегка расширить ваши узкие лбы») начаткам алгебры, начаткам астрономии, начаткам ботаники. Клара тоже участвовала в занятиях: ее ум был, пожалуй, более восприимчив, чем умы Гауны и Ларсена.

– Вот удивились бы ребята, – воскликнул Гауна как-то раз, – если бы узнали, что я целый вечер изучаю розу.

– Твоя судьба изменилась, – заметил Табоада. – Два года назад ты постепенно, но верно превращался в доктора Валергу. Клара тебя спасла.

– Отчасти Клара, – признал Гауна, – и отчасти вы.

В начале зимы 1929 года Ламбрускини предложил ему «перейти в качество компаньона». Гауна согласился. Момент казался удачным, чтобы кое-что заработать: никто не покупал новые автомобили; старые разваливались, и, как говорил Феррари, «все, что ходит и бегает, рано или поздно окажется у нас в мастерской». Но кризис принял такие размеры, что люди предпочитали не ремонтировать автомобили, а просто их бросать. Однако это никак не влияло на счастье Гауны.

Его уверяли, что люди, живущие вместе, постепенно начинают смотреть друг на друга с презрением, а потом с раздражением. Но ему казалось, что его потребность в Кларе неисчерпаема – потребность все больше узнавать Клару, все теснее сходиться с ней. Чем больше он был с Кларой, тем больше ее любил. Он вспоминал свой прежний страх потерять свободу, и ему делалось стыдно: эти опасения представлялись ему теперь нелепыми и подлыми.

XXXI

Была зима, воскресенье, время послеобеденного сна. Гауна лежал в постели, завернувшись в несколько пончо, среди хаоса иллюстрированных газетных страниц, и рассеянно следил за легкой игрой теней на потолке. Он был дома один. Клара пошла навестить отца и должна была вернуться в пять, чтобы успеть в кино. Перед уходом она посоветовала ему выйти погреться на солнышке на площадь Хуана Баутисты Альберди. Пока что он вылез из постели только раз – чтобы дойти до кухоньки и согреть воду для мате. Снова улегшись, он выпрастывал руку, быстро делал глоток-другой, кусал корочку французской булки (Ларсен как-то сказал, что если мате ничем не заедать, может разболеться живот), оставлял мате и булку на стуле, служившем тумбочкой, и снова укрывался поплотнее. Он подумывал, что если бы мог, не вставая, дотянуться до шляпы – она лежала на плетеном столике у дверей, – то обязательно бы ее надел. Но поля, решил он, мешали бы на затылке. В старину люди были правы. Отказ от ночных колпаков был несправедливостью по отношению к голове. Он тут же пожалел нос и уши и пока размышлял, что следовало бы добавить соответствующие наушники и наносники, в дверь постучали.

Гауна поднялся, чертыхаясь; дрожа от холода, наступая на концы пончо, в которые был укутан, кое-как добрел до двери и открыл.

– Пошевеливайтесь, – сказала ему женщина, которая готовила плотнику. – Вас зовут к телефону.

Серая и низенькая, как крыса, женщина тотчас ускользнула прочь. Гауна, разволновавшись, кое-как привел себя в порядок и, все еще полуодетый, побежал к плотнику. Клара каким-то странным голосом сказала, что отцу не совсем хорошо.

– Я сейчас же иду, – сказал Гауна.

– Нет, не надо, – заверила его Клара. – Ничего страшного, я просто не хочу оставлять его одного.

Она попросила его выйти и немного поразвлечься, ведь он целую неделю работает в такой холодной мастерской, ему надо отдохнуть; она считает, что он похудел и стал нервным. Она спросила, выходил ли погреться на площадь, и еще до того, как он успел солгать, предложила ему сходить в кино за них обоих. Гауна на все говорил «да», а Клара продолжала: пусть он зайдет за ней часов в восемь, на ужин они обойдутся чем угодно, может быть, откроют какую-нибудь банку консервов, которые так никогда и не решались попробовать.

Гауна вернулся домой, поблагодарив плотника за любезность (плотник ничего не ответил, даже не поднял головы) и понял, что ему наконец представился долгожданный случай. Сегодня же он вновь вернется к расследованию своих приключений на озерах, попытается раскрыть тайну третьей ночи. Он не испытывал никакого нетерпения, никаких сомнений. С удовольствием он подумал, что решение, принятое уже давно, всегда находилось, так сказать, под рукой и дожидалось подходящего момента и что он мог бы показаться стороннему наблюдателю человеком слабовольным или, по крайней мере, человеком, очень слабо желающим раскрыть именно эту тайну. Однако дело обстояло не так, и теперь, когда миг настал, он это докажет.

Конечно, для того, чтобы осуществить столь смутные планы, было бы свинством просто сказать Кларе в субботу или в воскресенье: «Сегодня мы никуда вместе не пойдем» или как-нибудь вечером уйти одному, чтобы она подумала невесть что. А если бы ему все же пришлось что-то объяснять – ведь женщины как прицепятся… – она решила бы, что он обманщик или не в своем уме.

Он отнес на кухню принадлежности для мате и собрался было вытряхнуть старую заварку в раковину, но передумал, долил воды, попробовал и сразу же с отвращением выплюнул; затем сполоснул посуду и убрал все в шкафчик.

Хотя на нем была шерстяная нижняя рубашка, он натянул свитер, связанный ему Кларой (он всегда выражал откровенную нелюбовь к свитерам, а именно этот, в частности, казался ему слишком ярким и броским для мужчины; но бедняжка Клара огорчалась, если он не радовался ее подарку, да и какого черта, холод в тот день был нешуточный). Он надел на себя все, что мог, влез бы и в пальто, если бы только когда-нибудь собрался его купить.

Быстрым шагом, чтобы согреться, но какой-то вялый и усталый, он пришел на перрон Сааведры, купил билет до Палермо и сел ждать поезда. Не успел он сесть, как подумал, что его план еще не созрел: скажем, пойдет он бродить до изнеможения по парку Палермо, а, в сущности, для чего? Все это впустую. Гораздо лучше было бы предварительно разработать в деталях весь план действий, а пока что пойти в кинематограф с Ларсеном. Билет жег ему карман, но он не осмеливался его вернуть, потому что в кассе сидел совершенно незнакомый человек. Если Ларсена нет дома, решил он, вставая и направляясь к выходу, тогда он воспользуется билетом. Но с чего это Ларсену не быть дома?

Район, где он прежде жил, теперь вызывал в нем некую ностальгию, смешанную то ли с нежностью, то ли с раздражением; рассеянно он вошел в дом и постучал в дверь своей бывшей комнаты. Никто не ответил. Хозяйка – которую он позвал слишком громко, которую обидел своей невнимательностью и нетерпением, не откликнувшись на неизбежные приветствия и вежливые расспросы, – сказала, что сеньор Ларсен только что ушел, и захлопнула двери. Выйдя на улицу, Гауна заколебался: то ли идти на станцию, то ли отправиться к Табоаде. В этот миг, весело нажимая на педали трехколесного голубого велосипеда и улыбаясь во все заросшее щетиной лицо, показался Мусель (так называли в квартале приказчика магазина «Ла Суперьора» из-за его привычки упрямо, под любым предлогом, упоминать в разговоре свой родной порт); Гауна спросил у него, не знает ли он, где Ларсен.

– Нет, не знаю, не знаю, – ответил Мусель. – Ну, а вы что тут делаете? Отчего вы один? Неужто вам уже наскучила семейная жизнь? Не может быть, не может быть.

Они дружески похлопали друг друга по спине, и Гауна пошел на станцию. Он уже жалел, что задал Муселю этот вопрос. Кроме того, подумал он, можно ли упускать случай заняться окончательным расследованием? Как он ни старался себя обмануть, ему было тревожно и не по себе. Он пришел как раз вовремя – поезд уже отходил, он едва успел вскочить в последний вагон. Он вышел на проспекте Вертис, прошел под мостами, пересек Роседаль и углубился в парк.

XXXII

Было очень холодно. Ветер скользил между голых стволов, на сырой земле лежал толстый слой гнилых листьев и веток. Гауна надеялся или хотел надеяться на внезапное откровение; он хотел думать о третьей ночи. Но он думал о том, что у него промокли ботинки и что у некоторых людей, например у Ларсена, стоит промочить ноги, сразу же начинает болеть горло – горло словно сжимает, объяснил он сам себе. Он сглотнул и ощутил в горле легкую боль. Я отвлекаюсь, подумал он. Надо действовать. В этот миг он заметил, что из автомобиля, к которому он нечаянно подошел слишком близко, на него подозрительно смотрит какая-то пара. Гауна отошел подальше, сделав вид, что не глядит в их сторону. Он походил еще немного, не переставая дрожать от холода и прекрасно понимая, что выглядит нелепо и глупо, и наконец решил на сегодня прервать расследование. Лучше пойти на пристань. Быть может, он увидит Сантьяго; быть может, разговор с ним даст больше, чем это долгое блуждание по пустому унылому парку; быть может, Сантьяго и Немой выучились хорошим манерам и теперь встречают гостей рюмкой граппы, которая всегда согревает, как говорит Пегораро, и делает беседы более дружескими и даже более интересными.

Сантьяго и Немой пили мате. Гауна подумал, что в этот день ему не слишком везет, но смирился и выпил мате, тем более что при этом его угостили печеньем, облитым шоколадом (Немой доставал его из огромной синей жестянки, наугад запуская туда руку, как в ящик за счастливым билетом). Сочетание горького мате с печеньем поначалу ему не понравилось, но постепенно он вошел во вкус, и очень скоро ощущение холодных мурашек на спине исчезло, по всему телу разлилось благодатное, невыразимое тепло. Они по-приятельски побеседовали о годах, когда Гауна играл в пятой лиге, а Сантьяго и Немой работали на стадионе; Сантьяго спросил, правда ли, что он женился – как сказал кто-то – и поздравил его.

– Ты не поверишь, – начал Гауна, но иногда я все еще спрашиваю себя, что же, в сущности, произошло в ту ночь, когда Немой нашел меня в парке.

– Ты начал подозревать что-то в первый же момент, – ответил Сантьяго, – и теперь все бесполезно, никому не выбить эту мысль из твоей головы.

Гауна удивился; нас всегда удивляет мнение, которое высказывают посторонние о наших делах. Однако он не стал возражать, смутно, но с полной очевидностью поняв, что пока не в силах дать настоящего объяснения. Если он заявит: «Я не ищу ничего плохого, я ищу лучший миг моей жизни, чтобы его понять», Сантьяго посмотрит на него с недоверием и с обидой и спросит себя, почему Гауна пытается его обмануть. Сантьяго продолжал:

– Я бы на твоем месте забыл про все эти глупости и жил бы спокойно. А потом, не знаю, что тебе сказать. Если ты не вытянешь правду из своих друзей, не понимаю, как иначе ты ее узнаешь.

Уже притворяясь вовсю, Гауна говорил:

– А если я ошибаюсь? Я не могу показывать, что подозреваю их, – он молча поглядел на Сантьяго, затем добавил: – Ты не узнал ничего нового о том, при каких обстоятельствах нашел меня Немой?

– Ничего нового, друг? Да ведь это дело прошлое, никто ничего и не помнит. А потом, как ты узнаешь что-нибудь у Немого? Только взгляни на него, он заперт надежнее, чем сейф марки «Фишер».

Но очевидно Немой был не настолько уж заперт, как говорил его брат, потому что начал издавать горлом короткие и беспокойные звуки, а потом стал молча смеяться – так, что слезы потекли у него по щекам.

– А ты помнишь, где вы были перед тем, как приехать в парк?

– В самом Арменонвиле, – ответил Гауна.

– Найди какую-нибудь танцорку, обработай ее не спеша, и кто знает, может что-то от нее и узнаешь.

– Я уже думал об этом, но сделай милость, посмотри на меня. Как я в таком виде покажусь в Арменонвиле? Брать одежду напрокат – долгое дело, а так швейцар меня не пустит, хоть торчи у входа до следующего карнавала.

Сантьяго серьезно посмотрел на него и через несколько секунд неторопливо спросил:

– Ты знаешь, сколько тебе придется там истратить? Самое малое, пять песо – говорю тебе, самое малое. Ты садишься и рта не успеваешь раскрыть, тебе уже наливают шампанского, а когда к тебе подкатится какая-нибудь красотка, уже можешь затыкать уши: тебе открывают новую бутылку, потому что сеньорита не пьет шампанское твоей марки, у нее свои, особые вкусы. А посидишь еще – держи ухо востро, потому что к твоему бумажнику уже пристроен таксиметр, и когда наконец соберешься спросить счет и убраться подобру-поздорову, не забудь про чаевые, ведь если официантам не угодишь, они вытолкают тебя взашей и передадут швейцару, а уж тот так тебе поддаст, что очнешься в участке, где тебя оштрафуют за буйство.

Они покончили с мате. Немой, неприметный, как всегда, обтягивал рукоять весла новой кожей. Сантьяго прохаживался по причалу взад и вперед с трубкой в зубах и в своем просторном синем свитере казался старым морским волком. Они распрощались.

– Ну ладно, Эмилио, – ласково сказал Сантьяго, – теперь не пропадай навсегда.

XXXIII

Гауна пересек парк и, обогнув Зоологический сад, вышел на площадь Италии. От холода он шагал очень быстро и выдохся. Какое-то время он ждал 38-го трамвая, но когда тот пришел, оказалось, что вагон набит людьми, ехавшими со скачек. Гауна кое-как уцепился за поручни задней площадки; озябший, устав висеть на подножке, доехал до центра, вышел на углу Леандро Алем и Корриентес, и сказал себе, что немного пройдется по кафе (он имел в виду «кабаре») на проспекте Двадцать пятого мая.

В третью карнавальную ночь 1927 года они пили в каком-то из этих кабаре, прежде чем зайти в театр «Космополита». Теперь он хотел бы его узнать. Но ему было так холодно и он так устал, что просто не смог должным образом продолжить расследование: сказать по правде, он вошел в первое из этих заведений, попавшееся ему на пути. Кабаре называлось «Синьор»; его вестибюль, глубокий, узкий и красный, разрисованный языками пламени и чертями, без сомнения представлял собой вход в ад или, по крайней мере, в адскую пещеру; на стенах висели раскрашенные фотографии женщин с кастаньетами, с шалями на плечах, в яростных позах, танцовщиков во фраках и цилиндрах и девочки с ямочками на щеках – она плутовски улыбалась, прищурив один глаз. Внутри две женщины танцевали танго, которое наигрывала одним пальцем на пианино третья. Четвертая женщина смотрела на них, облокотясь о стол. Двое официантов за стойкой шустро перемывали стаканы. Несколько столов были накрыты, на остальных еще торчали перевернутые стулья. Гауна толкнул дверь, чтобы уйти.

– Желаете что-нибудь, уважаемый? – спросил один из официантов.

– Я думал, у вас открыто… – объяснил Гауна.

– Садитесь, – предложил ему официант. – Не станем же мы вас выгонять, если вы пришли пораньше. Что вам подать?

Гауна дал ему шляпу и сел.

– Двойную граппу, – сказал он.

Он подумал, что быть может они в ту ночь побывали именно здесь. Исподтишка он оглядел женщин; одна из танцевавших походила на низкорослого индейца, у другой (как потом он рассказывал Ларсену) «было совсем глупое лицо». Та, что играла на пианино, была маленькой и большеголовой. А опершись о стол, сидела блондинка с лицом овцы. Эта последняя нехотя поднялась; Гауна с тревогой подумал: «Она идет сюда». Женщина подошла, осведомилась, не помешает ли, и села за столик Гауны. Когда приблизился официант, женщина спросила Гауну:

– Угостишь меня содовой?

Гауна кивнул.

– И пожалуйста, плесни туда побольше виски, – велела женщина официанту.

Чтобы скрыть замешательство, Гауна заметил:

– Не люблю холодный чай.

Женщина принялась объяснять целебные свойства виски, заверила, что принимает его по указанию врача и «потому что, поверь, это вкусно», и затем пустилась подробно описывать болезни, главным образом, желудка и кишечника, которые долго преследовали ее, так что она похудела до неузнаваемости, и теперь доктор Рейнафе Пуйо, с которым она познакомилась совершенно случайно однажды на рассвете, лечит ее виски и другими менее приятными на вкус напитками, от чего она делается сама не своя и лежит, точно больная, в постели, держа на животе платок, смоченный одеколоном. Гауна слушал ее с волнением. Он признавался себе (хотя и со стыдом), что его опыт общения с женщинами невелик и если он оказывается с девушкой – не с теми дурочками из его квартала, а с другими, – он немного трусит и невольно подчиняется ей. Гауна попросил официанта повторить и подумал: «У этой женщины знакомое лицо» (а может, оно казалось ему знакомым, потому что такие лица со своими вариациями и особенностями встречаются у многих). После того как Гауна выпил третий бокал двойной граппы, женщина призналась, что ее зовут «Баби» – она произнесла именно так, а он осмелел и спросил, не встречались ли они здесь же во время карнавала года два-три назад.

– Я был с друзьями, – объяснил он и после паузы добавил другим тоном: – Вы должны помнить. С нами еще был сеньор в возрасте, довольно плотный и почтенный с виду.

– Не знаю, о чем вы говорите, – ответила Баби с явным беспокойством.

– Ну напрягитесь: вы должны помнить, – настаивал Гауна.

– Что значит должна. Хватит. Кто вы такой, чтобы являться сюда и меня раздражать, когда доктор как раз сказал, что для меня нет ничего хуже, чем раздражаться.

– Успокойтесь, – сказал Гауна улыбаясь. – Я не собираюсь ничего вам продавать, и я не полицейский, который расследует убийство. К тому же мне вовсе не хочется, чтобы вы раздражались.

Гнев женщины немного поутих. Если представится еще один удобный случай, как сегодня, Гауна снова навестит Баби; со временем может он что-нибудь и вытянет из нее; она не дурочка, это ясно.

– Когда женщина заговорила, в ее голосе прозвучали успокоительные, вкрадчивые нотки.

– Обещайте мне, что будете хорошим и не станете спрашивать о неприятном.

Гауна посмотрел на часы и подозвал официанта. Было уже восемь; он доберется до дома Колдуна не раньше девяти. Женщина спросила:

– Ты меня бросаешь?

– Ничего не поделаешь, – ответил Гауна и, предупреждая всякие возражения, прищурился, указал на нее пальцем, словно убеждая или обвиняя, и твердо добавил: – Эту физиономию я уже видел прежде.

– Вы опять за свое, – откликнулась Баби с улыбкой.

Она разгадала тактику Гауны, подхватила его шутку, но предпочла не удерживать его.

Гауна заплатил за все без возражений, сказал Баби: «Ну пока, детка», быстро взял шляпу и ушел. Бегом он пустился по Лавалье и тут же сел в подошедший трамвай. Несмотря на холод, он остался на площадке (вагон, как церковь, предназначается для женщин, детей и стариков). Кондуктор посмотрел на него и как будто собирался что-то сказать, но потом передумал и обратился к остальным:

– Проходите внутрь, сеньоры, пожалуйста.

Гауна сердился на себя. «Надо же, так загубить вечер», – повторял он. Часы английского посольства показывали половину девятого. Кто знает, что там с Табоадой, а он допоздна шляется по парку, а потом точит лясы с одной из этих дурочек, похожей на овцу. Сейчас, появившись, что он скажет Кларе? Что гулял с Ларсеном. Завтра утром, пораньше, надо будет зайти к Ларсену и предупредить его. А если Клара видела Ларсена? Он вытер лоб платком и пробормотал: «Как все это скучно». Кондуктор рядом с ним слушал какого-то пассажира, который нахваливал лошадь, бежавшую этим днем в Палермо. Потом кондуктор сказал:

– Но, друг мой, вы знаете, с кем спорите? Я видел, как бежала Монсерга в Мароньяс!

– Если вы, приятель, отстали от жизни, лучше застрелитесь, – возразил пассажир. – Жизнь течет, все меняется, а вы, Альварес, долдоните про этих лошадей, которые, если сравнить их с теперешними, позли, как черепахи.

– Нет, только послушайте его. Вы еще соску мусолили, когда я ставил на Серьезного в забегах, которые выигрывал Рико. Но скажите мне, кто отхватил тогда Золотой кубок? Поле было скользкое, не спорю. А если я спрошу вас про дона Падилью, что вы ответите? Ну-ка, ну-ка.

Гауна подумал, что может быть встретит Ларсена в доме Табоады. Как бы ему узнать, не ходили ли они куда-нибудь вместе? Если он хоть что-то обнаружит, они его больше не увидят. «Боже мой, – пробормотал он, – какие глупости лезут в голову». Он прикрыл глаза рукой. Вышел из 38-го на Монро, сел в 35-й, и когда добрался по проспекта Техар, было уже почти половина десятого. Он спросил себя, не слишком ли сейчас поздно, не ждет ли его уже Клара на улице Гуайра. Поднял голову и увидел, что в квартире Табоады горит свет.

XXXIV

В дверях он столкнулся с каким-то человеком, который поздоровался с ним; в лифте было трое незнакомых. Один из них спросил у Гауны:

– Вам какой?

– Четвертый.

Сеньор нажал кнопку. Когда лифт остановился, он открыл дверь перед Гауной, и молодой человек с удивлением увидел, что остальные вышли следом.

– Вы тоже?.. – смятенно пробормотал он.

Дверь была приоткрыта; незнакомцы вошли; внутри были люди. Тут появилась Клара в черном платье – откуда она его взяла? Глаза ее блестели; она бегом бросилась в его объятия.

– Мой дорогой, мой любимый, – вскрикнула она.

Прижимаясь к Гауне, она содрогалась всем телом. Он хотел взглянуть ей в лицо, но она прижалась еще теснее. «Она плачет», – подумал он. Клара сказала:

– Папа умер.

Потом на кухне, у раковины, где Клара промывала глаза холодной водой, он в первый раз услышал обо всем, связанном с агонией и смертью Серафина Табоады.

– Поверить не могу, – повторял он. – Просто поверить не могу.

Накануне Табоада чувствовал себя плохо – он кашлял и задыхался, – но никому ничего не сказал. Сегодня, когда Клара позвонила Гауне по телефону, Табоада слушал, что она говорит; и именно выполняя указания отца, Клара уговаривала его пойти в кинематограф. «Ты тоже должна бы пойти, – добавил Табоада, – но я не настаиваю, так как знаю, что ты меня не послушаешь. Здесь тебе делать нечего, лучше было бы избежать плохих воспоминаний». Клара заспорила, спросила, неужто он хочет, чтобы она оставила его одного. Очень ласково Табоада ответил: «Человек всегда умирает один, доченька».

Потом он сказал, что немножко отдохнет, и закрыл глаза; Клара не знала, спит он или нет; ей хотелось позвонить Гауне, но тогда надо было пойти к другому телефону, а она не решалась оставить отца. Через какое-то время он попросил ее подойти, погладил ее по волосам и глухо посоветовал: «Береги Эмилио. Я изменил его судьбу. Постарайся, чтобы он не вернулся на прежний путь. Постарайся, чтобы он не превратился в поножовщика Валергу». Потом он со вздохом сказал: «Мне хотелось бы объяснить ему, что в счастье есть великодушие, а в авантюрах – эгоизм». Он поцеловал ее в лоб и пробормотал: «Ну, хорошо, доченька, теперь, если хочешь, позвони Эмилио и Ларсену». Скрывая свое волнение, Клара бросилась к телефону. Плотник воспринял ее звонок как оскорбление; когда она уже спрашивала себя, не бросил ли он трубку, плотник сказал, что дома никого нет, что Гауна должно быть ушел. Тогда она позвонила Ларсену. Тот пообещал сразу же прийти. Она вернулась к постели, увидела, что голова отца слегка склонилась на грудь, и поняла, что он умер. Конечно же, он попросил ее позвонить, чтобы она ненадолго оставила его, чтобы не видела, как он умирает. Он всегда утверждал, что надо заботиться о воспоминаниях, потому что из них состоит наша жизнь.

Клара пошла в спальню отца. Гауна в оцепенении остался на кухне, глядя на раковину, внимательно всматриваясь в окружающие предметы, наблюдая за тем, как он на них смотрит. Вернулась Клара, а он так и не тронулся с места. Она спросила, не хочет ли он кофе.

– Нет, нет, – устыдившись, сказал он. – Надо что-нибудь сделать?

– Ничего, дорогой, ничего, – ответила она, успокаивая его.

Он понимал, как это нелепо, что она утешает его, но он не протестовал, чувствуя, насколько она сильнее. Вдруг встрепенувшись, он испуганно спросил:

– А… это бюро… ведь надо туда сходить?

– Ларсен уже позаботился, – ответила Клара. – Я послала его домой посмотреть, не там ли ты, и попросила кое-что мне принести. Смотри, какое платье он захватил, бедняжка, – добавила она с улыбкой.

Она никогда не отличалась кокетством, практически оно отсутствовало у нее, но сейчас в этом платье было в ней что-то нелепое, чего он ранее не замечал.

– Оно очень тебе идет, – сказал он и тут же добавил: – Пришло много народу.

– Да, – согласилась она. – Ты лучше пойди к ним.

– Конечно, конечно, – поспешно отозвался он.

Выйдя из кухни, он столкнулся с незнакомыми людьми, которые бросились его обнимать. Он был взволнован, но чувствовал, что известие об этой смерти поразило его слишком внезапно, он еще не мог понять, как оно на него подействовало. Увидев Ларсена, он очень растрогался.

Люди пили кофе, который подала Клара. Гауна сел в кресло. Вокруг него разговаривало несколько мужчин; вдруг он услышал слова:

– Это самоубийство.

(Он с удовольствием отметил, какой интерес вызвали эти слова, и тут же возненавидел себя за него.)

– Это самоубийство, – повторил господин. – Он знал, что еще одной зимы в Буэнос-Айресе ему не перенести.

– Значит, он умер, как великий человек, – заявил «образованный» сеньор Гомес, живший на продажу лотерейных билетов. Он был очень худой, очень серый, очень бледный, постриженный почти наголо, с жидкими усами. Глазки у него были маленькие, окруженные морщинами, ироничные и, как говорили люди, японские; поверх темного костюма был накинут большой шарф; когда он двигался и даже говорил, по всему его телу сверху донизу пробегала дрожь, и самой примечательной его чертой была исключительная слабость. В юности, как утверждали в квартале, он был грозным профсоюзным деятелем и даже хуже – каталонским анархистом. Теперь, благодаря своей выдающейся коллекции спичечных коробков, он был вхож в лучшие дома. «Каких только глупостей не наслушаешься на прощании с покойником», – подумал Гауна.

– Если вникнуть хорошенько, – продолжал Гомес, – то смерть Сократа – настоящее самоубийство. И смерть… этого…

(Он забыл второй пример, сказал себе Гауна.)

– И даже смерть Юлия Цезаря. И Жанны д’Арк. И Солиса, которого съели индейцы.

– Эваристо прав, – провозгласил фармацевт.

Гауна успокоился. Поляк из лавки, с голубыми глазами и сонным лицом, похожий на толстого дремлющего кота, объяснял:

– Меня больше всего беспокоит лестница… такая узкая… Не знаю, как они станут спускать катафалк…

– Гроб, тупица, – поправил его фармацевт.

– Да, вот именно, – продолжал поляк. – В домах я прежде всего я обращаю внимание на ширину лестницы… не знаю, как будут его выносить.

Очень недурной из себя молодой человек, на которого Гауна поглядывал с недоверием, спрашивая себя, не из тех ли он, кто ходит на проводы умерших, чтобы выпить кофе, возбужденно заявил:

– Это форменное безобразие, что вытворяют в такой час соседи с третьего этажа. Запускают музыку, хотя прекрасно знают, что здесь у нас лежит покойник. Так и хочется заявить официальный протест привратнику.

Поверх осыпанной перхотью шали на плечах сеньора Гомеса Гауна увидел, что кто-то здоровается с Кларой. «Кто этот головастый», – подумал он. Гауне показалось, что он где-то видел этого бледного, светловолосого человека. «Похоже, они знакомы. Надо будет спросить у Клары, кто это. Но только не сейчас. Сейчас неудобно, – сказал он себе. – Однако надо обязательно спросить ее, кто это такой».

Хилый сеньор Гомес продолжал:

– Мы цепляемся за жизнь изо всех сил. Великий человек знает, когда ему уйти, и уходит, как Табоада, без лишней борьбы, быстро, решительно, почти весело.

Под предлогом того, что надо поздороваться, Гауна подошел к дамам. Блондин уже ушел. Сеньора Ламбрускини была очень ласкова. Гауна подумал: «Турчаночка хорошеет с каждым днем, но страшно подумать, что она невеста Феррари». Разговоры и кофе помогли скоротать ночь. В углу несколько мужчин играли в карты, но остальные посматривали на них с неодобрением.

XXXV

Судьба – полезное изобретение людей. Что произошло бы, если бы некоторые события были иными? Случилось то, что должно было случиться; этот скромный вывод вытекает ненавязчиво, но абсолютно ясно из истории, которую я рассказываю. И все же я продолжаю думать, что участь Гауны и Клары была бы другой, если бы Колдун был жив. Гауна снова стал захаживать в кафе «Платенсе», стал встречаться с приятелями и доктором Валергой. Неизбежные сплетники повторяли, что Гауна позаботился о том, чтобы его короткие отлучки из дому не огорчали жену; что в таких случаях его заменял Ларсен; что стоило одному выйти из дверей, как другой уже входил…

Правда, заключенная в этом, была совершенно безобидной: чувства Ларсена к Гауне и Кларе оставались прежними, и раз теперь он не мог ходить к Колдуну, он приходил в дом Гауны.

Лишенный опеки Табоады, Гауна без конца говорил о тех трех таинственных днях. Клара так любила его, что, дабы не быть в стороне от чего-то, его касавшегося, или просто чтобы ему подражать, тоже обсуждала происшедшее, оставаясь наедине с турчаночкой; наверное она предчувствовала, что навязчивая идея Гауна таила глубины, куда в конце концов канет ее счастье, но в ней было это благородное смирение, эта прекрасная отвага иных женщин, которые умеют быть счастливыми в минуты, когда их несчастья дают им передышку. Однако, по правде говоря, даже эти передышки омрачала тень, тень несбывавшегося желания – иметь ребенка (кроме Гауны, об этом знала лишь турчаночка).

А Гауна говорил – с каждым разом все яснее – о карнавальных воспоминаниях, о тайне третьей ночи, о своих неясных планах ее раскрыть; верно, что присутствие Ларсена немного сдерживало его, но он уже упоминал при Кларе о маске из Арменонвиля. Если он зарабатывал несколько песо в мастерской, то вместо того, чтобы откладывать их на «форд», или на швейную машинку, или на выплаты по закладной, тратил их в барах и других заведениях, куда они заходили в те три ночи двадцать седьмого года. Как-то он сам признался, что эти походы напрасны: те же места, увиденные по отдельности, без пелены усталости, хмельного тумана и безумного помрачения тех ней, не вызывали у него никаких воспоминаний. Ларсен, чья осмотрительность часто казалась трусостью, немало тревожился по поводу этих экскурсий Гауны и не слишком скрывал от молодой женщины свое беспокойство. Однажды Клара сказала ему завуалировано раздраженным тоном, что она уверена: Гауна никогда не бросит ее ради другой женщины. Клара была права, хотя одна блондинка с чуть овечьим лицом, работавшая за стойкой в низкопробном заведении под названием «Синьор», завлекала его почти с неделю. Во всяком случае, слухи об этом дошли до их квартала. Гауна мало что про это говорил.

Когда Гауна получил наследство Табоады – около восьми тысяч песо, – Ларсен боялся, что его друг растратит их в беспорядочных походах за три-четыре вечера. Клара не усомнилась в Гауне. Он выплатил по закладным и принес домой швейную машинку, радиоприемник и несколько оставшихся песо.

– Я принес тебе это радио, – сказал он Кларе, – чтобы ты не скучала, сидя одна.

– Ты думаешь оставить меня одну? – спросила Клара.

Гауна ответил, что не мыслит жизни без нее.

– Почему ты не купил автомобиль? – спросила Клара. – Мы ведь так хотели.

– Мы купим его в сентябре, – заверил он, – когда пройдут холода, и мы сможем гулять.

День был дождливый. Прижавшись лбом к оконному стеклу, Клара сказала:

– Как хорошо быть вместе и слушать дождь за окном.

Она приготовила ему мате. Они заговорили о третьей ночи карнавала двадцать седьмого года. Гауна сказал:

– Я сидел за столом с девушкой в маске.

– А что было потом?

– Потом мы пошли танцевать. Тут ударили в тарелку, танец прервался, все взялись за руки и побежали цепью по салону. Потом снова раздался звон тарелки, и мы опять образовали пары, только с другими. Так я потерял девушку в маске. Как только смог, я вернулся к столу. Доктор и ребята ждали меня, чтобы я расплатился. Доктор предложил выйти прогуляться к озерам, чтобы немного проветриться и не закончить карнавал в полиции.

– И что ты сделал?

– Пошел с ними.

Казалось, Клара усомнилась.

– Ты уверен? – спросила она.

– Конечно же уверен.

– Ты уверен, – настаивала она, – что не вернулся к столу, где сидела маска?

– Уверен, дорогая, – ответил Гауна, поцеловав ее в лоб. – Однажды ты сказала мне то, чего никто бы не сказал. Тогда мне было очень больно, но я всегда был благодарен тебе за это. Теперь моя очередь был откровенным. Я был в отчаянии оттого, что потерял девушку в маске. Внезапно я увидел ее у стойки бара. Я уже поднялся, чтобы подойти к ней, как вдруг понял, что она улыбается молодому человеку – головастому, со светлыми волосами. Быть может, потому, что я так обрадовался, увидев ее, я сразу же разозлился. А может, то была ревность, кто ее знает. Я ничего не понимаю. Я люблю тебя, и мне кажется невероятным, что я ревновал кого-то еще.

Словно не слыша его, Клара продолжала настаивать:

– А что было потом?

– Я принял предложение прогуляться к озерам, поднялся, оставил на столе деньги и ушел с Валергой и ребятами. Потом завязался какой-то спор. Это мне словно приснилось. Антунес или кто-то другой заявил, что я выиграл на скачках больше, чем сказал. Здесь все становится смутным и обрывочным, как во сне. Наверное я совершил непростительную ошибку. Насколько я помню, доктор встал на сторону Антунеса, и в результате я вижу, как мы деремся с ним на ножах при свете луны.

XXXVI

Утром в субботу 1 марта 1930 года Гауну «обслуживали» в парикмахерской на улице Конде.

– Так значит, Праканико, – обратился он к парикмахеру, – у тебя нет никакой надежной лошадки на сегодняшние забеги?

– Не говорите мне про скачки, – ответил Праканико, – мне вовсе не хочется умереть в приюте. Игры хороши для сумасшедших. Что рулетка, которая вечно обчищает меня в Мар-дель-Плата, что еженедельная лотерея, съедающая мои сбережения, на которые я мечтаю поехать летом в Мар-дель-Плата.

– Какой ты парикмахер? – спросил Гауна. – В мое время парикмахеры всегда сообщали клиентам, на какую лошадь ставить. И к тому же рассказывали подходящую к случаю забавную историю.

– За этим дело не станет. Моя жизнь почище любого романа, – заверил его Праканико. – Могу рассказать, как плавал на военном судне и так трусил, что даже укачаться было некогда. Или как раз, воспользовавшись тем, что муж уехал в Росарио, я пригласил жену зеленщика.

Гауна принялся напевать:

Ах, страшно вспомнить

мне в песне этой,

каким я грустным

сидел в кафе,

когда гуляла

моя красотка

там по Росарио – де-Санта-Фе.

– Я не расслышал, – сказал Праканико.

– Ничего, ничего, – ответил Гауна. – Просто я припомнил одну песню. Продолжай.

– Так вот, я воспользовался случаем и пригласил пройтись жену зеленщика. Я был тогда молодой и ужасно привлекательный.

Поглядев вбок и вверх, он добавил с искренним восхищением:

– Я был высокий.

(Однако он не пояснил, как ему удалось быть значительно выше, чем сейчас.)

– Мы пошли на танцы в шикарное место – «Театро Архентино». В танго мне не было равных, и когда мы начали первый танец, один бандюга хрипло так говорит: «Парень, вторая половина – для дона Я из Кордобы». Этот невежда очевидно вообразил, что в танце, который мы танцевали, была первая и вторая половина. Я тут же ответил, что он может забирать мою партнершу прямо хоть сейчас, я устал от танцев. И вылетел из театра пулей – не дай бог, громиле что-нибудь не понравится. На другой день женщина зашла ко мне в парикмахерскую, которую я держал тогда на улице Успальята, номер 900, и категорически запретила мне так недостойно вести себя на танцах. Мы снова провели сиесту вместе, в обнимку, и слово за слово, опять немного побранились. И что вы скажете? Вдруг я вижу, что она встает на весь рост, открывает ящик и достает нож «золинген», – она-то хотела отрезать хлеба, чтобы помазать его джемом, но я меньше всего мог подумать о хлебе и джеме. Я вскочил с постели, упал на колени, как святой, и со слезами на глазах просил ее меня не убивать.

Гауна посмотрел на него с удивлением. Праканико пылко и с гордостью объяснил:

– Трудные положения – не для меня. Клянусь вам чем угодно: я низкий трус. Когда я начал приударять за Доритой, она совсем еще недавно разошлась с мужем. Однажды вечером я шел к ней, и вдруг в темном месте мне навстречу выходит муж и говорит: «Я хочу с вами поговорить». «Со мной?» – спрашиваю я. «Да, с вами», – отвечает он. «Быть не может, – сразу же говорю я. – Вы наверное ошиблись». «Какие тут ошибки, – заверяет он. – Доставайте оружие, потому что я вооружен». Я задрожал как листок и стал клясться, что он жестоко ошибается; объяснил, что по соседству нет оружейной лавки, а если бы и была, то так поздно она все равно была бы закрыта, и попросил его: пусть делает со мной что хочет, только даст сперва позвонить по телефону моим девочкам и проститься с ними. Тот понял, что я жалкий трус, просто дальше некуда. У него прошел весь гнев, и он сказал, вполне здраво, чтобы я шел к Дорите, а потом мы поговорим в кафе. Я хотел было ответить, что знать не знаю никакой Дориты, но у меня язык не повернулся, как вы понимаете. Дорита спросила меня в тот вечер, что это со мной. Я сказал, что ровным счетом ничего, все превосходно. И только подумайте, какие они, эти женщины: Дорита стала меня уверять, будто у меня испуганный вид. Когда я вышел, муж ждал меня на улице, и мы пошли в кафе, раз ему так уж этого хотелось. Я со всей искренностью предложил ему свою дружбу, но он строил из себя неприступного. А потом стал объяснять, что работает в военных мастерских и что ему как нельзя кстати было бы сейчас повышение. И вот я поклялся ему не сходя с места, что я это ему устрою, и на другой же день принялся тормошить всех знакомых. Я такой дотошный, что к концу недели повышение этому прохиндею было подписано. Поверите ли, мы стали большими друзьями и виделись каждый вечер. Бывало, все втроем ходили в театр, с Доритой, безо всякого там, честь по чести. И вот так, встречаясь каждый день, мы прожили пять лет, пока этот проходимец наконец не умер от фурункула, и я смог вздохнуть.

Завязывая галстук, Гауна спросил еще раз:

– Так значит, у тебя нет никакой надежной лошадки на сегодняшние забеги?

Сеньор с зонтом, одетый в черное, с лицом зловещей птицы, который уже давно чинно ожидал своей очереди, вдруг заволновался и заговорил:

– Скажи ему, что есть, Праканико, скажи ему, что есть. Я знаю лошадь, которая не подведет.

С большим неудовольствием Праканико взял у Гауны деньги. Гауна нашел в жилетном кармашке старый трамвайный билет, достал карандаш и посмотрел на сеньора в черном. Тот, сильно шевеля губами, глухим, с присвистом голосом произнес имя, которое Гауна записал печатными буквами: «Кальседония».

XXXVII

И как может быть помнит кто-то из вас, Кальседония выиграла в тот день, первого марта четвертый забег. Зайдя к вечеру в парикмахерскую, Гауна получил из рук Праканико тысячу семьсот сорок песо. В таверне на углу они отпраздновали победу вермутом, пахнувшим пробкой, и довольно кислым сыром.

Гауна признал, что должен быть доволен, но возвращался домой нерадостный. Судьба, исподтишка направляющая наши жизни, вдруг проявила себя в этой удаче слишком очевидно, почти жестоко. Для Гауны этот факт имел лишь единственное возможное истолкование: он должен истратить эти деньги, как в двадцать седьмом году; должен промотать их с доктором и ребятами; должен обойти те же места и на третью ночь прийти в Арменонвиль, а потом, на рассвете – в парк; так ему будет дано вновь проникнуть в видения, которые предстали перед ним, а потом рассеялись в ту ночь, и окончательно достичь того, что, словно в экстазе забытого сна, было кульминацией его жизни.

Он не мог сказать Кларе: «Я выиграл эти деньги на скачках и потрачу их с ребятами и доктором в три карнавальные ночи». Не мог объявить, что глупейшим образом выбросит на ветер деньги, которые так нужны в доме, и, что еще хуже, проведет три ночи, мотаясь по барам и по женщинам. Пожалуй, он смог бы так поступить, но не сказать. Он уже привык скрывать от жены кое-какие мысли; но провести с ней вечер и не заикнуться о том, что на следующий отправится пьянствовать с друзьями, казалось ему умолчанием предательским и, кроме того, неосуществимым.

Клара встретила его нежно. Доверчивая радость ее любви отражалась во всем ее существе – в блеске глаз, в округлости скул, в волосах, беспечно откинутых назад. Гауна ощутил некую спазму жалости и печали. Обращаться так с человеком, который настолько его любит, подумал он, просто чудовищно. Да и, в сущности, зачем? Разве они не счастливы? Разве ему нужна другая жена? Словно решение зависело не от него самого, словно все определял кто-то третий, он спросил себя, что произойдет на следующий день. Потом решил, что никуда не пойдет, что не бросит (этот глагол заставил его мысленно содрогнуться) Клару.

Было поздно, когда они погасили свет. Кажется, они даже танцевали в тот вечер. Но Гауна не сказал, что выиграл деньги на скачках.

XXXVIII

Воскресенье выдалось хмурое и дождливое. Ламбрускини пригласил их поехать в Санта-Каталину.

– Сегодня день не для прогулок, – заметила Клара. – Лучше останемся дома. Потом, если решим, сходим в кинематограф.

– Как хочешь, – ответил Гауна.

Они поблагодарили Ламбрускини за приглашение и пообещали поехать с ними в следующее воскресенье.

Утро они провели, почти ничего не делая. Гауна читал «Историю жирондинцев»; между страницами он нашел полоску бумаги со словами «Фрейре 3721» – Клара написала их губной помадой в тот день, когда они гуляли вместе в первый раз. Потом Клара пошла готовить, они пообедали и легли отдохнуть. Когда они поднялись, Клара заявила:

– Честно говоря, у меня нет желания выходить из дому.

Гауна стал копаться в радиоприемнике. Накануне вечером он заметил, что, поработав какое-то время, тот нагревается. Часов в шесть он сказал:

– Я тебе его починил.

Взял шляпу, сдвинул ее почти на затылок и объявил:

– Пойду пройдусь.

– Ты надолго? – спросила Клара.

Гауна поцеловал ее в лоб.

– Не думаю, – ответил он.

Он подумал, что не знает. Какое-то время назад, когда он спрашивал себя, что будет делать вечером, его сердце сжимала тоска. Теперь нет. Теперь, втайне довольный, он любовался своей нерешительностью – быть может, подлинной, своей свободой – быть может, мнимой.

«Надо бы еще дождя», – подумал он, переходя площадь Хуана Баутисты Альберди. Деревья словно тонули в туманном ореоле. Было очень жарко.

Ребята скучали в «Платенсе», за мраморным столиком. Положив руки на спинки стульев Ларсена и Майданы, слегка наклонившись, бледный, сосредоточенный, Гауна сказал:

– Я выиграл больше тысячи песо на скачках.

Он посмотрел на приятелей. Позже, задним числом (но не тогда, тогда он был слишком возбужден), он припомнит, каким озабоченным стало лицо Ларсена.

– Приглашаю вас всех на сегодняшний вечер.

Ларсен отрицательно тряс головой. Гауна сделал вид, что не замечает этого. Он торопливо продолжал:

– Давайте погуляем, как в двадцать седьмом году. Пошли за доктором.

Антунес и Майдана поднялись.

– Вас блохи, что ли, кусают? – спросил Пегораро, откидываясь на спинку стула. – Сразу видна ваша неотесанность. Неужто мы уйдем отсюда, не отпраздновав, пусть даже пивом, удачу Эмилито? Садитесь, сделайте одолжение. Времени предостаточно, не спешите.

– Сколько ты выиграл? – спросил Антунес.

– Больше тысячи пятисот песо, – ответил Гауна.

– Если вы спросите его еще через полчаса, – заметил Майдана, – окажется, что куда больше двух тысяч.

– Официант! – подозвал Пегораро. – Этот сеньор угощает нас всех темной каньей.

Официант вопросительно посмотрел на Гауну. Тот кивнул.

– Несите, несите, – сказал он. – Я плачу.

Выпив, все поднялись, кроме Ларсена. Гауна спросил:

– Ты не идешь?

– Нет, брат. Я остаюсь.

– Что с тобой? – спросил Майдана.

– Я не могу, – ответил Ларсен, многозначительно улыбаясь.

– Пусть она подождет, – посоветовал Пегораро. – Им это на пользу.

– А он уж и поверил, – заметил Антунес.

– Если это не так, с чего мне отказываться? – возразил Ларсен. Гауна сказал другу:

– Но надеюсь, что ночью ты присоединишься к нам.

– Нет, старик, я не могу, – заверил его Ларсен.

Гауна пожал плечами и двинулся к выходу вслед за приятелями. Потом вернулся к столу и тихо попросил:

– Если можешь, зайди к нам и скажи Кларе, что я пошел с ребятами.

– Ты сам должен был это сказать, – ответил Ларсен. Гауна догнал остальных.

– С кем встречается Ларсен? – спросил Майдана.

– Не знаю, – сухо ответил Гауна.

– Ни с кем, – убежденно заявил Антунес. – Разве вы не понимаете, что это просто предлог?

– Просто предлог, – печально повторил Пегораро. – Этому мальчику не хватает человеческой теплоты, он эгоист, себялюбец.

Антунес пропел слащавым голосом, который уже стал раздражать его друзей:

Против судьбы никому не дано устоять.

XXXIX

– Сколько ты выиграл? – спросил доктор. Его тонкие губы слегка улыбались. – Я всегда говорю, что это самый благородный вид спорта.

На нём был синий холщовый пиджак, темные домашние брюки и альпаргаты. Он встретил их холодно, но весть о победе Гауны значительно смягчила его.

– Тысячу семьсот сорок песо, – с гордостью заявил Гауна.

Антунес, подмигнув одним глазом и подобрав левую ногу, весело заметил:

– Это то, что он признает. Хотите, я просвечу его корму.

– Не выражайся, как бандит, – укорил его доктор. – Я буду утюжить тебя всякий раз, как услышу, что ты разговариваешь, словно бандит или жулик. Приличие, молодые люди, приличие. Шалопут Альмейра, человек, замешанный во всех скандалах и сумасбродствах, устраивавшихся в его время, не говоря уж о том, что он приобрел немалую известность в те годы, когда среди золотой молодежи считалось хорошим тоном устраивать охоту на полицейских, так вот, он сказал мне – и я никогда этого не забуду, – что пристойность в одежде приносила ему больше пользы, чем карты. – Потом заметил другим, уже сердечным тоном: – Что же вы не проходите?

Все прошли на кухню и, усевшись на самодельных скамьях и на плетеных стульях (иные из которых были совсем низкими), окружили доктора. Валерга торжественно приготовил мате, отпил его и передал другим.

Наконец Гауна осмелился и заговорил:

– Мы собираемся поразвлечься на карнавале и очень хотели бы, чтобы вы поддержали нашу компанию.

– Я уже говорил тебе, сынок, – ответил Валерга, – что я не банк, чтобы поддерживать компании. Но я с удовольствием принимаю приглашение.

– Когда доктор узнает, на когда это приглашение, он застрелит Гауниту, – заметил Антунес с нервным смешком.

– На когда же? – спросил доктор.

– На сегодня, – ответил Гауна.

Доктор повернулся к Антунесу.

– Ты что себе вообразил, а? Думаешь, я старая кляча и не могу взбрыкнуть при звуке боевой трубы?

– Куда мы пойдем? – спросил Майдана, быть может затем, чтобы отвлечь их от спора.

Гауна понял, что должен быть непреклонным.

– Мы повторим, – сказал он, – маршрут двадцать седьмого года.

– Пройдем по тем же местам? – с тревогой спросил Пегораро. – Зачем? Надо посмотреть, что есть нового, идти в ногу со временем.

– Кто ты такой, чтобы высказывать тут свое мнение? – возразил доктор. – Слово за Эмилито, потому что деньги выиграл он. Это ясно всем или надо прокричать каждому в ухо? Я полностью согласен, пусть хоть ему заблагорассудится кружить по тем же местам, точно вол на току.

Доктор прошел в соседнюю комнату и через несколько минут вернулся с платком на шее, шалью из викуньи на плечах, в черном пиджаке, тех же брюках и лаковых, очень блестящих туфлях. От него исходил почти женственный запах гвоздики – быть может, талька. Свежепричесанные волосы жирно блестели.

– В поход, рекруты, – скомандовал он, открывая двери и пропуская ребят вперед. Потом обратился к Гауне: – А теперь?

– Теперь мы зайдем в парикмахерскую Праканико, – сказал Гауна. – Это благодаря ему я выиграл деньги. Было бы подло его не пригласить.

– Наш друг всегда любил гулять в обществе парикмахеров, – заметил Пегораро.

– Наверное он забыл поговорку, – высказался доктор, – идти в парикмахерскую и вернуться без парика.

Все долго смеялись. Пегораро прошептал на ухо Гауне:

– Доктор в прекрасном настроении, – в голосе Пегораро слышались восхищение и теплота. – Мне кажется, пока нечего опасаться неприятных стычек.

Довольно долго они стучали в дверь дома, где жил парикмахер. Когда Валерга уже начал проявлять признаки нетерпения, дверь открыла жена Праканико.

– Праканико дома? – спросил Гауна.

– Куда там, – ответила сеньора – Вы же видите, он целый год работает как лошадь, всегда на передовой, как и полагается, раб своего долга, но вам даже не представить, что на него находит, когда начинается карнавал. За ним зашел Савастано с площади Онсе – еще один, кого я просто не переношу, – и оба отправились поглядеть, не найдется ли для них местечка в аллегории на повозке доктора Карбоне.

Они сели в поезд на станции Сааведра. Гауна понял, что его план повторить в точности все действия и весь маршрут трех карнавальных дней двадцать седьмого года был неосуществим: отсутствие – на его взгляд, дезертирство – парикмахера безмерно огорчало его. Он утешался мыслью, что даже будь с ними Праканико, все равно компания была бы другой, ведь, если подумать хорошенько, Праканико – не Массантонио, но несомненно оба были парикмахерами, и этот факт – к чему скрывать – имел огромное значение. Компания двадцать седьмого года состояла из доктора, ребят и парикмахера. И печальная правда заключалась в том, что парикмахера-то теперь с ними не было.

XL

Они сошли в Вилья-Девото и по улице Фернандеса Энсисо дошли до площади Ареналес. По пути они встретили несколько ряженых – казалось, те сбились с пути, и им было стыдно.

– Хорошо еще, водой не обливают, – пробормотал Майдана.

– Пусть только попробуют, – мрачно отозвался Антунес. – Своим 38-м я продырявлю лоб любому.

Доктор похлопал Гауну по спине.

– Твоя прогулочка может получиться скучноватой, – сказал он улыбаясь. – Оживление прошлых лет не имеет места быть.

– Вы помните карнавал двадцать седьмого года? – спросил Гауна. – Проспекты казались сплошным праздничным шествием.

– Еще нет и восьми, – заметил Майдана, – а уже глаза слипаются. Нет жизни, нет веселья. Все бесполезно.

– Бесполезно, – подтвердил доктор. – В этой стране все катится к худшему, даже карнавалы. Кругом сплошной упадок, – и через несколько секунд медленно добавил: – Самый жалкий упадок.

– Пойдёмте выпьем по рюмке в этот клуб с бразильским названием – «Лос Мининос» или что-то в этом роде, – предложил Гауна.

Майдана отрицательно качнул головой. Потом снизошел до объяснения:

– Нас не пустят. Мы не члены клуба.

– Но в прошлый раз пустили, – настаивал Гауна.

– В прошлый раз, – объяснил Пегораро, – у Бриолина были приятели среди членов правления.

Майдана молча кивнул. Они пошли дальше, не особенно заботясь, в каком направлении.

– Ещё слишком рано, чтобы уставать, – запротестовал доктор.

Они продолжили путь. Через какое-то время увидели вдали коляску.

– Коляска! – крикнул Гауна.

Они подозвали экипаж.

– В Ривадавию, – приказал Валерга.

Доктор и Гауна устроились на главном сидении, трое ребят – на приставной скамейке. Майдана, оказавшийся сбоку и почти снаружи, спросил:

– Маэстро, у вас не найдется для этих сельдей бочки чуть побольше?

Доктор задумчиво сказал:

– Надо найти приличное заведение. Я бы поел мяса на углях.

– Я не голоден, – с грустью предупредил Пегораро. – Могу обойтись ломтиком салями и несколькими пирожками с мясом.

Гауна думал о карнавале двадцать седьмого года – тогда с первого же вечера все было иначе. Словно говоря с ребятами, он сказал себе: «Тогда было другое воодушевление, человечность, тепло». Ему казалось, что и он сам в тот раз был меньше озабочен личными обстоятельствами, беспечнее отдавался общению с друзьями, ночному веселью. Быть может, в двадцать седьмом году они уехали с Сааведры, уже пропустив две-три рюмки. А может, теперь ему казалось, что он вспоминает начало той прогулки, а на самом деле вспоминал то, что было потом – конец первой ночи или середину второй.

– Пожалуй, мне лучше съесть немного тушеного мяса по-испански, – продолжил Пегораро, передумав. – С этой тяжестью в желудке мне надо строго придерживаться легкой пищи.

Гауна убеждался, что настроение двадцать седьмого года вернуть нельзя; однако когда они, уклоняясь от встречной процессии, свернули на пустую улочку с неровными рядами домов, он ощутил некий отзвук этого настроения – как улавливаешь отзвук забытой мелодии, – долетающий издалека, легкими, но упорными дуновениями.

– Сделайте мне одолжение, доктор, взгляните на этого цыпленка, – воскликнул Пегораро, наполовину свесившись из коляски; они выезжали на проспект и на повороте почти прижались к тротуару. – Этот цыпленок allo spiedo [39], вон тот, второй, который сейчас уже почти скрылся. Не говорите, что вы его не видели.

– Забудь его, – посоветовал доктор. – Ты входишь в заведение, садишься, расправляешь салфетку и раз – тебя самого уже общипали, как курицу.

– Не обижайте Гауну, – жалобно попросил Пегораро.

– Я никого не обижаю, – грозно отозвался доктор.

– Пегораро имел в виду, – встревожено вмешался Майдана, – что Эмилито сегодня не станет затевать споры из-за каких-то жалких песо.

– Почему он сказал, что я обижаю? – настаивал доктор.

Антунес подмигнул и подобрался на сидении.

– Мы должны беречь денежки Гауны, как свои собственные, – комическим тоном объяснил он.

– Другого такого цыпленка нам не найти, – простонал Пегораро.

– Стойте, маэстро, – приказал Валерга кучеру, пожав плечами, и повернулся к Гауне: – Плати, Эмилио.

Когда они вошли в таверну, доктор заметил:

– В мое время цыплятами питались женщины, больные и иностранцы. Мы, мужчины, если мне не изменяет память, ели жареное мясо.

Тщедушный потный старичок в грязном люстриновом пиджаке, с жирной салфеткой подмышкой, в черных, очень мятых и сползших брюках с желтыми подпалинами – должно быть от утюга, – в общих чертах протер стол. Валерга сказал:

– Послушайте, молодой человек, вот этот сеньор, – он указал на Пегораро, – положил глаз на одного из цыплят, что крутятся там на витрине. Он вам покажет, какого.

Когда они вернулись с цыпленком, официант спросил:

– Закажем еще что-нибудь?

– Надо подумать, – ответил Пегораро. – Почему бы не заглянуть в меню?

Доктор Валерга затряс головой.

– В мое время, – сказал он, – никто не голодал, хотя не просил каждую минуту счет или меню. Ты садился за стойку, давал буфетчику круглую сумму, чтобы человек не нес убытки, и потом уж не удивлялся, если тебе подавали яичницу из трех дюжин яиц.

– Я работаю в этой стране уже сорок лет, – заявил официант, – и пусть я ослепну, если видел что-нибудь подобное. Наверное сеньору довелось читать какую-нибудь книжонку с выдумками и стариковскими побасенками.

– Это меня вы называете выдумщиком? – вопросил доктор. – Вы хотите, чтобы я вас убил?

– Не обращайте на него внимания, – торопливо вмешался Майдана. – Дед сам не знает, что говорит.

– А ты не беспокойся, – ответил Валерга. – Я сегодня мягче пуха. Плевать мне на этого старика. По мне пусть подаст, что заказано, а потом катится на скорм червям.

– Но доктор, – умоляюще сказал Пегораро, – цыпленочка не хватит на всех.

– А кто сказал, что должно хватить? Ребята начнут с мясного ассорти, Гауна и я, как люди почтенные, займемся цыпленком, а ты, поскольку должен беречься, ограничишься хлебным супом и чем-нибудь овощным.

Гауна сделал вид, что не заметил подмигивания доктора. Он уже устал от его шуточек и вспышек гнева. Табоада был прав: Валерга – несносный старик. Упрямый, грубый и злой. А что до ребят – они просто жалкие типы, кандидаты в уголовники. Почему он так долго этого не понимал? И вот, чтобы шляться по городу с этими болванами, он ушел из дому, не предупредив жену. Будет ли Клара и дальше его любить? Без нее и без Ларсена мир для него опустеет.

Он отодвинул тарелку. Есть ему не хотелось. Доктор разделывался с половиной цыпленка, ребята пожирали закуску, таская друг у друга кружки вареной колбасы и салями. Пегораро наворачивал суп. Гауна поглядел на них с ненавистью.

– Ты не будешь? – спросил Пегораро.

– Нет, – ответил Гауна.

Пегораро мгновенно ухватил цыпленка, оставленного Гауной, и стал жадно его обгладывать. Доктор как будто рассердился, но помолчал. Гауна отпил вина. Доктор и ребята все еще возились с едой, и Гауна выпил три-четыре стакана. Доктор предложил отправиться в заведение на улице Меданос.

– К немкам, помните? В двадцать седьмом мы почтили его своим посещением.

XLI

Отяжелев от еды, все решили пройтись. Наконец они добрались до улицы Меданос. Заведение было закрыто. Почти все места, где они побывали в двадцать седьмом году, теперь были закрыты. Они вышли на широкий проспект, и под оглушительный и непрерывный грохот ближайшего оркестра доктор рассказал, как много лет назад поджег ряженую, которая чем-то ему не угодила.

– Видели бы вы, как она бежала, бедняжка, в соломенной юбочке, с маленькой гитарой, которую называют укелеле. В газетах, в полицейской хронике ее описывали, как «живой факел».

В одном кафе, уже недалеко от Ривадавии, Гауна припомнил, что в двадцать седьмом году они сидели здесь, даже быть может за тем же столиком, и что здесь что-то произошло с каким-то мальчиком. На миг ему показалось, что он вспомнил этот эпизод, почувствовал то, что чувствовал тогда. Он спросил:

– Мне кажется, тут случилась какая-то история с ребенком, вы помните, что это было?

– Абсолютно ничего не помню, – заявил доктор, глотая звук «б» и удваивая «с».

– Сдохнуть мне на этом месте, если мне хоть что-то запомнилось, – сказал Антунес.

Гауна подумал, что если он вспомнит этот случай, из глубины памяти всплывут чудесные утраченные мгновения… Пока ясно было одно: тогдашнего настроения уже не вернуть. Сейчас он не мог отдаться чувству безраздельного единения с друзьями, чувству почти магической власти, пронизанному щедрой беспечностью. Сейчас он был лишь придирчивым и недобрым наблюдателем.

Осушив рюмку джина, Гауна уловил что-то похожее на воспоминание о карнавале двадцать седьмого года. Ощущая себя невероятно хитрым, он спросил:

– Где мы проведем ночь, доктор?

– Не беспокойся, – ответил Валерга. – В Буэнос-Айресе нет недостатка в постелях по песо за ночь.

– По мне, – заметил Пегораро, – так Эмилито уже не прочь вернуться в свою нору. Он какой-то скучный, как в воду опущенный, понимаешь ли.

– В тот раз, – продолжал Гауна, – мы отправились в усадьбу какого-то вашего друга.

– Куда-куда? – переспросил доктор.

– В усадьбу. Нас встретила очень недовольная сеньора и куча собак.

Валерга только улыбнулся.

Ребята говорили свободно, словно чувствуя, что у доктора не было настроения их попрекать.

– Теперь ты решил экономить? – спросил Пегораро. – Такой человек, как ты не станет дрожать над жалким песо.

– Не обращай внимания, – с жаром вмешался Антунес. – Мой постоянный девиз: мы должны беречь каждый твой сентаво.

– Они не понимают тебя, Эмилито, – заметил доктор почти ласково. Затем, обращаясь к молодым людям, пояснил: – По определенной причине, известной ему одному, Эмилио хочет, чтобы мы повторили путь, пройденный нами в двадцать седьмом году. Вам незачем знать эту причину, иначе, я полагаю, он объяснил бы все нам, своим друзьям.

– Но доктор, – запротестовал Гауна.

– Не терплю, когда меня прерывают. Я говорил, что мы друзья всей твоей жизни и что меня удивляет твоя уклончивость. Другому бы я этого не простил. При одной только мысли у меня закипает кровь. Но Эмилито – иное дело: он человек везучий, он был так любезен, что вспомнил о нас, пригласил нас, и, чтобы выразить это одним словом, никто не скажет, что я не умею быть благодарным.

– Но доктор, уверяю вас… – настаивал Гауна.

– Тебе не надо оправдываться, – остановил его Валерга, снова говоря дружеским тоном. Потом обратился к ребятам: – Порой нам хочется вернуться туда, где мы часто бывали в пору золотой юности. Порой, сказал я, потому что даже самый настоящий мужчина не свободен от воспоминаний о какой-нибудь женщине. – Он снова повернулся к Гауне. – Я хочу сказать, что одобряю твое поведение. Ты прав, что ничего не говоришь. Эти сегодняшние пустозвоны рассказывают все подряд и даже не уважают доброе имя вертушки, обратившей на них внимание.

Гауна спросил себя, верить ли доктору, верить ли, что доктор верит в то, что сказал. А он сам верит в это? В чем смысл этого беспорядочного странствия? В том, чтобы отметить памятную встречу с маской в «Арменонвиле»? Или он повторяет путь в магической надежде, что повторится и сама встреча?

Они заказали еще по порции джина и вышли из кафе. Доктор объявил двусмысленным тоном:

– Теперь отправились в усадьбу.

Антунес подтолкнул Майдану локтем, и оба засмеялись, Пегораро тоже. Валерга строгим взглядом призвал их к молчанию.

Вдали светились огни Ривадавии, оттуда доносился шум. Они разминулись с двумя сеньоритами, наряженными испанками, и молодым человеком в костюме пирата.

– Уф! – воскликнул молодой человек. – Какое счастье, что мы ушли.

– В этом году карнавал просто ужасный, – пожаловалась одна из сеньорит. – Шагу нельзя ступить без того, чтобы первый же нахал…

– Вы заметили, – прервала ее другая, – он прямо ел меня глазами…

– А я, клянусь, боялся, что от духоты задохнусь, – заверил молодой человек.

– Да что вы говорите, – пробормотал Валерга.

Уличные торговцы предлагали маски, полумаски, носы, серпантин, коробки с бутылочками; местные ребятишки предлагали тайком, за умеренную цену, использованные бутылочки, наполненные заново – как уверяли люди, водой из канавы; другие продавцы торговали свежими и засахаренными фруктами, мороженым «Лапландия», крендельками из кукурузной муки, кексами и арахисом. Ребята и доктор протолкались сквозь толпу, чтобы посмотреть на процессию. Пока они наблюдали за большими ангелами, выделывавшими странные движения на повозке с некой аллегорической сценой, рыжая девушка, сидевшая в большом наемном фаэтоне, метко прицелившись, угодила красным шариком доктору в глаз. Валерга, явно рассердившись, попытался швырнуть в нее бутылочку, отнятую в порыве гнева у плаксивого мальчика, наряженного гаучо, но Гауна сумел его удержать. После этого молодые люди и Валерга медленно двинулись дальше среди толпы, глядя по сторонам и задирая девушек, входили в бары, пили канью и джин. Потом, усевшись в такси, продолжали бесконечный путь, выкрикивая комплименты и ругательства. Где-то на уровне домов под номерами, начинавшимися с 7200, Валерга приказал:

– Стойте, шофер. Я больше не могу.

Гауна расплатился. Они зашли в еще один бар и потом по неширокой тенистой улочке, возможно Лафуэнте, двинулись к югу. В тишине пустынных кварталов громко раздавались их пьяные голоса.

Слева, на фоне лунного неба и облаков, виднелись беловатые стены и высокие трубы какой-то фабрики. Вдруг стены сменились крутыми оврагами. Гауна увидел густую траву, росшую по их краям, кое-где сосну-другую и кресты. Воздух был пропитан душным запахом сладковатого дыма. Здесь уже царила темнота, последний одинокий фонарь, стоявший над обрывом, остался позади. Они шли дальше. Тучи скрыли луну. Теперь слева, как показалось Гауне, простиралась тёмная равнина; справа – холмы и долины. На равнине слева появлялись и исчезали круглые огоньки. Два таких огонька стремительно надвинулись на них из темноты. Внезапно Гауна увидел почти рядом огромную голову лошади. Наверное, после жутких масок, которых он навидался этой ночью, мирная морда животного испугала его как дьявольское наваждение. Он понял: слева был загон для лошадей; круглые огоньки – лошадиные глаза. Потом у него подкосились ноги, ему показалось, что он теряет сознает. В голове его промелькнуло и сейчас же исчезло какое-то воспоминание – так человек, проснувшись, мгновенно вспоминает и тут же забывает приснившийся сон. Когда ему удалось снова зацепиться за это воспоминание, он выразил его вопросом:

– Что произошло в ту же ночь двадцать седьмого года с лошадью?

– Ну вот, – отозвался доктор. – Сперва это был мальчик.

Все засмеялись. Пегораро заметил:

– Эмилито у нас очень переменчив.

Гауна поднял глаза и увидел зарницу на небе. Он загадал желание: вернуться к Кларе.

Вслед за Валергой они сошли с дороги и зашагали по холмам и долинам – так ему казалось, – простиравшимися справа. Идти было трудно, потому что земля, сухая и мягкая, проседала под ногами.

– Какой противный запах, – воскликнул Гауна. – Дышать невозможно.

Вокруг стоял этот отвратительный запах сладковатого дыма.

– Гауна у нас неженка, – пропел Антунес высоким женским голосом.

Гауна услышал его словно издалека. Холодный пот выступил у него на лбу, в глазах потемнело. Когда он пришел в себя, его поддерживала рука доктора. Валерга дружелюбно сказал:

– Давай Эмилито. Уже близко.

Они двинулись дальше. Вскоре послышался лай. Их окружила стая бродячих собак; собаки лаяли и повизгивали. Точно во сне Гауна увидел женщину в лохмотьях – женщину, встретившую их в дверях усадьбы в 1927 году. Валерга заспорил с ней, взял ее за локоть, отодвинул в сторону, освобождая им дорогу. Комнатка была маленькой и грязной. Гауна увидел в углу овечью шкуру. Без сил он свалился на нее и уснул.

XLII

Когда Гауна проснулся, в комнате было темно. Он слышал дыхание спящих. Заткнул уши, закрыл глаза. И сразу вернулся к тому же сну, который видел перед пробуждением: с ножиком в руках он топтался в кольце людей, почти скрытых под причудливо сплетавшимися тенями; понемногу в свете луны он узнал их всех: это были доктор и ребята. Он снова проснулся и широко раскрыл глаза, глядя в темноту. Почему он дрался, почему во сне его сжигала такая ненависть к Валерге? Он уже не слышал дыхания спящих, а напрягшись, забыв обо всем, ловил какое-то воспоминание. Он нашел его во сне, а, проснувшись, потерял. Наконец он вспомнил. Да, то был случай с мальчиком. Во сне снова произошло то, что случилось в двадцать седьмом году. Теперь Гауна помнил это во всех подробностях.

Там был не один мальчик, а два. Первый – лет трех-четырех, в костюме Пьеро, вдруг возник у их столика, тихо плача, а другой, чуть постарше, сидел за соседним столом. Доктор рассказывал одну из своих историй, когда первый мальчик внезапно остановился возле него.

– Ну, рекрут, что надо? – раздраженно спросил его доктор.

Ребенок продолжал плакать. Доктор заметил второго мальчика, подозвал его, сказал ему на ухо несколько слов и дал бумажку в пятьдесят сентаво. Мальчишка – без сомнения, подчиняясь приказу, – пнул Пьеро ногой и убежал к своим. Пьеро ударился ртом о край стола, выпрямился, утер кровь с губ и продолжал тихо плакать. Гауна спросил его, что случилось: мальчик потерялся и хотел вернуться к родным. Доктор встал и заявил:

– Минуту, ребята.

Он подхватил мальчика и вышел из кафе. Вернулся он очень скоро, воскликнул: «Готово» и объяснил, потирая руки, что посадил ребенка в первый же проходящий трамвай, в вагон, полный масок. И добавил со вздохом:

– Видели бы вы, как перетрухнул бедняга рекрут.

Это был случай с мальчиком, это было первое приключение, пример, по которому можно было судить о том, что осталось в его памяти героической эпопеей, о трех славных ночах двадцать седьмого года. Теперь Гауна хотел припомнить, что было с лошадью. «Мы ехали в коляске», – сказал он и попытался представить себе эту сцену. Закрыл глаза, сжал рукой лоб. «Бесполезно, – подумал он, – больше я ничего не вспомню». Чары развеялись, он превратился в зрителя, следившего за собственными умственными процессами, которые замерли… Или нет, не замерли, но не подчинялись его воле. Он видел одну сцену, только одну сцену другого эпизода, но не эпизода с лошадью. Сильно накрашенная женщина в голубом халате, под которым виднелась рубашка в черный горошек с вышитым сердцем, сидя за плетеным столиком, разглядывала ладонь кого-то незнакомого и восклицала: «Белые пятнышки на ногтях. Сегодня предприимчив, а завтра – как пришибленный». Слышалась музыка: ему сказали, что это «Лунный свет». Теперь Гауна припомнил все. Эту комнату на улице Годоя Круса, входную дверь с цветными стеклами, у входа – темные растения в мозаичных вазонах, большие зеркала, лампочки под красными шелковыми абажурами; розоватые блики и особенно «Лунный свет», волнение, вызванное у него этой мелодией, которую играл слепой скрипач. Скрипач стоял в дверях; его склоненная к скрипке голова что-то напоминала Гауне. Где видел он это измученное лицо? Каштановые волосы, длинные и волнистые; печальные, широко открытые глаза; бледная кожа. Лицо заканчивалось короткой изящной бородкой. Рядом с ним был мальчуган в шляпе (наверняка, шляпе скрипача), надвинутой на уши, и с фарфоровой мисочкой в руке – для денег. Увидев мальчика, Гауна тогда подумал: «Бедняга Христос, с плевательницей в руке – прямо помрешь со смеху!» Но он не засмеялся. Слушая «Лунный свет», он ощущал в груди жажду обнять присутствующих и всех людей на земле, неудержимое призвание творить добро, меланхолическое желание стать лучше. Горло его перехватило, глаза увлажнились, и он сказал себе, что Колдун сделал бы из него другого человека, если бы не умер. Когда скрипач закончит пьесу, он объяснит этим друзьям, как ему невероятно повезло в жизни – он познакомился с Ларсеном, удостоился дружбы Ларсена. Но так ничего и не объяснил. Когда музыка замолкла, Гауна уже забыл о своем намерении и лишь робко и просящее обратился к музыканту:

– Сыграйте еще вальсок, маэстро.

Но больше он не услышал скрипача, по крайней мере, в ту ночь. Где-то неподалеку поднялся скандал. Потом он узнал, что между доктором, который считал себя обиженным, и хозяйкой разгорелся спор из-за денег: доктор утверждал, что у него прикарманили несколько монет, а хозяйка повторяла, что он среди честных людей; чтобы закончить перепалку, доктор, воодушевленный аплодисментами парней, аккуратно положил хозяйку на пол, поднял ее за щиколотки и потряс вниз головой. Действительно, на плитки упало несколько монет, которые доктор тут же подобрал. Потом все произошло с головокружительной быстротой. Он (Гауна) только что попросил сыграть что-нибудь еще, как дверь с цветными стеклами распахнулась, и в зал шумно ввалился Валерга с парнями. Доктор устремился туда, где стоял слепой; заметил мальчика, вырвал у него мисочку, высыпал из нее деньги и одним шлепком нахлобучил слепому на голову. Поднялся крик. Доктор воскликнул: «Пошли, Эмилио», и они бросились бежать по коридорам, потом по улице; может быть, за ними гнались полицейские. Но еще прежде Гауна успел заметить ошеломленное лицо слепого и струйки крови, стекавшие по его лбу.

XLIII

В комнате было холодно. Гауна съежился на овечьей шкуре. Открыл глаза, чтобы поглядеть, нельзя ли чем-то укрыться. Было уже не так темно. Сквозь щели в дверях, сквозь какие-то отверстия в стенах просачивался свет. Гауна встал, набросил шкуру на плечи, открыл дверь и выглянул наружу. Он вспомнил Клару и рассветы, которые они встречали вдвоем. Под лиловатым небом, где мраморные и стеклянные пещеры мешались с бледно-изумрудными озерами, уже разливался свет. Рыжая собака лениво подошла к нему; остальные спали, растянувшись на земле. Он огляделся: вокруг были коричневатые холмы, он находился словно посреди большого холмистого муравейника. Вдали он различил тонкую струйку дыма. Его по-прежнему преследовал этот отвратительный сладковато-дымный запах.

Он вышел и поглядел на дом, где провел ночь: это была лачуга с жестяными стенами. Неподалеку стояли другие такие же лачуги. Это была городская свалка. К северу он увидел овраги, сосны и кресты кладбища Флорес; еще дальше – фабрику с высокими трубами, виденную прошлой ночью. Здесь и там на волнистой поверхности свалки двигались человеческие фигуры – без сомнения, те, кто роется в мусоре. Он вспомнил, что на другом карнавале, после ночи, проведенной в усадьбе у друга доктора, они ехали в повозке мусорщика; мысленно он увидел, как дождь поливает грязные борта повозки. И во внезапном озарении понял, что усадьба была той же лачугой, в которой они спали сейчас. «Хорош же я был, – подумал он, – если принял ее за усадьбу». И он продолжал рассуждать: «Поэтому мы уехали отсюда в повозке мусорщика, другого транспорта здесь не найти, разве что катафалки, которые приезжают на кладбище. Конечно, доктор удивился, когда я заговорил об усадьбе».

Появился человек верхом на лошади. Одной рукой он придерживал узду и наполовину заполненный мешок, покоившийся на лошадиной холке; в другой у него была длинная палка с гвоздем на конце, этим инструментом он накалывал то, что ему подходило, а затем складывал в мешок. При виде усталой лошади с длинными, развернутыми в стороны ушами, Гауна вспомнил другую лошадь: впряженная в коляску, она везла их из Вильи-Луто во Флорес, а потом в Нуэва-Помпея. Антунес сидел на передке, распевая «Ночь волхвов» и прикладываясь к бутылке джина, купленной где-то в таверне.

– Этот бедняга расшибет себе голову, – говорил Валерга, глядя, как пьяный Антунес качается на сидении. – По мне – ну и пусть.

Чтобы не упасть, пьяный обнимал кучера. Тот не мог править, ерзал и стонал. Коляска выписывала зигзаги, Валерга тихим голосом напевал:

А бедняжка мать

Ничего не знала…

Парикмахер Массантонио хотел выброситься из коляски, он уверял, что они разобьются, заламывал руки и всхлипывал. Наконец Гауна велел кучеру остановиться. Он влез на передок, стащил Антунеса и отослал назад. Доктор взял у того бутылку из рук, убедился, что она пуста, и метким броском швырнул ее в металлический фонарный столб – бутылка разлетелась вдребезги.

Сидя на передке, Гауна смотрел на костлявую лошадь, сосредоточенно трусившую вперед. Он видел худые темные ляжки, почти горизонтальную шею, узкую покорную холку, длинные уши – потные, подрагивающие.

– Похоже, хорошая лошадь, – сказал он, с намеренной сдержанностью выражая переполнявшую его щемящую жалость.

– Не только похоже, но так оно и есть, – с гордостью подтвердил кучер. – Знаете, я повидал лошадей на своем веку, но такой, как Новента, не встречал никогда. Только устала она, бедняжка.

– Как не устать, сколько мы едем, – отозвался Гауна.

– А до этого она тоже прошла немало. Тянет по доброте душевной, – заверил кучер. – Другая лошадь после половины такого пути шагу бы не сделала. А эта такая усердная. Говорю вам, мы ее загоним.

– И давно она у вас?

– Я купил ее одиннадцатого сентября девятнадцатого года на конном дворе Эчепареборда. И не думайте, что ей жилось сытно и беззаботно. Я всегда говорил: если бы время от времени Новенте доводилось хоть нюхнуть кукурузы, ни один рысак в Буэнос-Айресе с ней бы не сравнился.

Дома кончились. Они ехали по земляному проулку среди каких-то загонов. По временам луна пряталась за плотными тучами, потом снова появлялась, ярко сияя. В воздухе стоял этот тошнотворный запах сладковатого дыма.

Впереди что-то происходило. Лошадь начала двигаться как-то очень плавно и вбок – то ли шагом, то ли трусцой. Кучер дернул за поводья, лошадь тут же встала.

– Что случилось? – спросил доктор.

– Лошадь больше не может, – объяснил кучер. – Рассудите сами, сеньор: надо дать ей отдохнуть.

Сурово и надменно Валерга спросил:

– Можно узнать, по какому праву вы обращаетесь ко мне с такой просьбой?

– Так ведь лошадь сдохнет, сеньор, – сказал кучер. – Когда она начинает трусить вот так, значит, силы на исходе.

– Ваша обязанность довести нас до места. Ради чего-то ведь вы опустили флажок, и таксиметр с каждым триктрак набрасывает нам по десять сентаво.

– Если хотите, зовите полицейского. Я не стану убивать свою лошадь ни ради вас, ни ради кого угодно.

– А если я убью вас, лошадь позаботится о похоронах? Лучше скажите вашей лошадке, чтобы трусила дальше. Эти дебаты начинают действовать мне на нервы.

Спор продолжался в том же духе. Наконец кучер смирился, тронул лошадь кнутом, и та двинулась дальше, однако очень скоро споткнулась и с почти человеческим стоном повалилась на землю. Коляска резко дернулась и остановилась. Все спустились и окружили лошадь.

– Ай, – воскликнул кучер, – больше она не встанет.

– Как это не встанет? – живо спросил Валерга.

Кучер словно не слышал. Он не спускал глаз с лошади и наконец сказал:

– Нет, она не встанет. Ей конец. Бедная моя Новента.

– Я пошел, – сказал Массантонио.

Его подергивало, казалось, он на грани припадка.

– Погодите вы, – отмахнулся доктор.

Но парикмахер продолжал, чуть не плача:

– Сеньор, мне надо идти. Что скажет моя сеньора, когда увидит, что я явился домой под утро? Я пошел.

– Вы остаетесь, – сказал Валерга.

– Бедная моя лошадка, конец тебе пришел, – безутешно причитал кучер. Казалось, он не может ни на что решиться, не может сделать хоть что-то для своей лошади, он лишь скорбно смотрел на нее и качал головой.

– Если этот человек говорит, что лошади конец, полагаю, он уже считает ее мертвой, – солидно произнес Антунес.

– А что потом? На чем мы поедем, верхом на кучере? – спросил Пегораро.

– Это уже другой вопрос, – возразил Антунес. – Все в свое время. Сейчас я говорю о лошади по кличке Новента. Полагаю, надо сжалиться над ней и пристрелить, чтобы не мучилась.

В руках у Антунеса был револьвер. Гауна поглядел в глаза лежащей лошади. Безмерная печать и боль, отражавшаяся в этих глазах, явно доказывали, что она еще жива. Было страшно слушать разговоры о том, чтобы ее пристрелить.

– Обещаю вам два песо за труп, – говорил Антунес кучеру, который слушал его в оцепенении. – Покупаю его для моего старика, он у меня мечтатель. Надеется в один прекрасный день образовать компанию по разделке павших животных, а потом продавать их по частям: шкуру одним, жир другим, понимаете? Из костей и крови мы со стариком готовили бы прекрасное удобрение. Вы не поверите, но по части удобрений…

Валерга прервал его.

– Зачем вы собираетесь прикончить коня, – сказал он, – который так хорошо сохранился? Лучше помогите ему подняться.

– Иначе, – подхватил Пегораро, – кто отвезет нас со всеми удобствами к месту нашего назначения?

– Все бесполезно, – повторил кучер. – Новента подыхает. Надо бы ее выпрячь, – добавил он.

Выпрягли лошадь с большим трудом. Потом оттолкнули коляску назад. Доктор подобрал поводья и приказал Гауне взять кнут. Крикнул: «Давай!» и дернул за поводья. Гауна кнутом попытался подбодрить животное. Валерга начал раздражаться. Каждый рывок поводьев был резче и грубее прежнего.

– Что это с тобой? – спросил доктор Гауну, глядя на него с возмущением. – не умеешь держать кнут или жалеешь лошадь?

Удила резали рот животного, из раненых уголков губ сочилась кровь. Бездна спокойствия отражалась в печальных глазах. Он ни за что не ударит лошадь кнутом. «Если понадобится, – думал он, – лучше я ударю кнутом доктора». Кучер принялся плакать.

– Такую лошадь, – стонал он, – мне не найти даже за шестьдесят песо.

– Ну, давайте разберемся, – сказал Валерга. – Что толку плакать? Я делаю, что могу, но советую вам не утомлять меня.

– Я пошел, – сказал Массантонио.

Валерга обратился к парням:

– Я дерну за поводья, а вы ставьте ее на ноги.

Гауна бросил кнут на землю и собрался помогать.

– Это уже не рот, а черт знает что, – заметил Валерга. – Голое мясо. Стоит дернуть, и все разрежется.

Валерга потянул, остальные налегли и все вместе подняли лошадь. Ее окружили, крича: «Ура!», «Да здравствует Новента!», «Да здравствует «Платенсе»!». Парни хлопали друг друга по спинам и прыгали от радости.

Доктор сказал кучеру:

– Вот видите, приятель, нечего было плакать.

– Я ее запрягу, – вызвался Пегораро.

– Не будь идиотом, – вмешался Майдана. – Несчастная лошадь чуть жива. Дай ей немножко отдышаться.

– Какое еще, отдышаться, – возразил Антунес, потрясая револьвером. Не торчать же нам тут всю ночь.

Пегораро добродушно заметил:

– Наверное, он хочет, чтобы мы впрягли его.

Он подтолкнул коляску к лошади. Антунес свободной рукой попытался ему помочь: взял за узду и дернул. Лошадь снова упала.

Валерга подобрал лежавший на земле кнут и погрозил им Антунесу.

– Тебя бы хлестануть этим по лицу, – сказал он. – Дерьмо ты, последнее дерьмо.

Он вырвал поводья у него из рук, повернулся к кучеру и сказал спокойным тоном:

– Честно сказать, маэстро, похоже, ваша лошадь смеется над нами. Я отобью у нее охоту.

Левой рукой он повернул поводья вверх, а правой изо всей силы стегнул ее кнутом, потом еще и еще. Лошадь хрипло застонала, содрогнулась всем телом, попыталась встать. Чуть приподнялась, задрожала и снова свалилась.

– Пожалейте ее сеньор, сеньор, пожалейте ее, – воскликнул кучер.

В глазах лошади отразился такой страх, что, казалось, они вылезут из орбит. Валерга снова поднял кнут, но Гауна шагнул к Антунесу и еще до того, как кнут опустился, выхватил у Антунеса револьвер, прижал дуло к затылку лошади и, широко раскрыв глаза, спустил курок.

XLIV

Опершись о косяк, Гауна смотрел на рассвет, который занимался над городом, далеко за свалкой, и спрашивал себя: значит, это и были те забытые магические эпизоды карнавала двадцать седьмого года, и теперь он наконец воссоздал их после того, как мучительно, жадно, обрывками припоминал в течение трех лет? Точно в отраженном лабиринте, в карнавале 1930 года он нашел три события другого карнавала; так надо ли стремиться к кульминации своего приключения, к источнику его темного сияния – лишь затем, чтобы постигнуть тайну и убедиться в ее гнусной мерзости?

Какое несчастье, подумал он. Какое несчастье целых три года мечтать вновь пережить эти минуты – как человек мечтает вновь пережить чарующий сон; в его случае это был не сон, но главная, грандиозная тайна его жизни. И когда он сумел извлечь из темноты часть этого великолепия, что же он увидел? Случай со скрипачом, случай с мальчиком, случай с лошадью. Самую неприкрытую жестокость. Как простое забвение могло превратить эти эпизоды в нечто бесценное, полное ностальгии?

Почему он подружился с парнями? Почему восхищался Валергой? И подумать только: ради того, чтобы болтаться по городу с этими людьми, он оставил Клару… Гауна закрыл глаза, сжал кулаки. Надо отомстить за эти низости, в которые он оказался замешан. Надо сказать Валерге, как он презирает его.

Гауна взглянул в бездонную голубизну неба. Причудливое нагромождение рассветных облаков и прогалины между ними исчезли. Начиналось утро. Гауна провел рукой по лбу – холодному и влажному. Он почувствовал, что бесконечно устал. И тогда он понял – мгновенно и смутно, – что не должен никому мстить, не должен устраивать драку. Ему захотелось оказаться далеко отсюда. Забыть об этих людях, как о кошмаре. Он немедленно вернется к Кларе.

Как и можно было предположить, он не вернулся. Он снова прибегнул к легкому средству – принялся заводить себя, повторять: «пусть эти мерзавцы знают, что я о них думаю»; но очень скоро эта вспышка энергии угасла, им овладело безразличие, и с некой подспудной радостью он отдался на волю судьбы. Мне лично кажется, что Гауна понял: если он бросит приключение на полдороге, оно будет мучить его до самой смерти. Стоя в дверях лачуги и опершись на косяк, он ощущал ход времени, казался себе самому ловким игроком, который без спешки, постепенно разглядывает свои карты одну за другой и знает, что пока он спокоен, он непобедим; Гауна пытался думать о карнавале двадцать седьмого года, но его отвлекало настоящее, отвлекал блестящий образ ловкого игрока. Однако, ибо мысль то течет потайными кругами, то перескакивает с одного на другое напрямик, Гауна, полный туманной беспечности, вдруг обнаружил, кто же был тот слепой скрипач, которого он так необъяснимо (как показалось ему) напугал во дворе дома в Барракасе в день, когда Клара сказала ему, что встречалась с Баумгартеном: тот же самый, которого поранил доктор на улице Годоя Круса. Слепой испугался, потому что узнал голос Гауны: ведь перед нападением Валерги молодой человек попросил его, как и в Барракасе, сыграть еще один вальсок. А горечь, которую он сейчас ощущал, была легко объяснима: его снова щемила память о том, что было для Гауны необъяснимой изменой Клары.

Рыжий пес опять подошел ближе. Гауна сделал шаг, чтобы его погладить, движение отдалось в голове мучительной болью, которая пошла кругами, точно волны от камня, брошенного в недвижную гладь озера. Постепенно из лачуги вышли один за другим парни и доктор, они болезненно щурились, словно белизна дня причиняла им боль. Утро прошло в безделье, кто-то раздобыл бутылку джина, и парни распили ее, растянувшись в тени какой-то повозки. Гауну преследовал и мучил едкий сладковатый дым, веявший над свалкой; других – нет, и они дружески посмеивались над Гауной, называя его неженкой. Пока они дремали, над их усталыми и больными головами кружили зеленые мухи.

Под вечер приехал верхом хозяин лачуги. Он был в городском костюме, низы брюк зажаты прищепками, как у велосипедиста. За ним шагали четверо-пятеро мужчин в фуфайках и широких бриджах – команда его работников. Хозяин был крепкий мужчина лет пятидесяти с лишком; на его бритом, широком, веселом лице постоянно играла открытая улыбка, изображавшая то симпатию, то интерес к словам собеседника, что порой наводило на мысль о лицемерии. Волосы его были подбриты на затылке и на висках; у него были короткие толстые руки, толстый живот, толстые ноги. Здороваясь с доктором, он наклонился вперед верхней частью корпуса, свесив несгибающиеся руки, словно кукла на шарнирах. На свалке он работал сам по себе; его специальностью были лекарственные средства, и он сделался даже своего рода импресарио, ибо держал бригаду работников, которые, рассеявшись по свалке, рылись в мусоре для него. Валергу он приветствовал с сердечностью, не лишенной помпы, а на парней почти не обратил внимания.

– Как работается, дон Понсиано? – спросил его доктор.

– Да что тут, дружище, эта работа – как любая другая. Раз в кои веки случается момент процветания, а потом опять все замирает, доходы нищенские, с позволения сказать. Гвоздь всего, если вам угодно, самый больной вопрос – это работники. Я плачу им по-королевски – если, конечно, говорить о расценках, существующих на свалке, здесь сколько соберешь, столько и получишь. Но они – моя головная боль, и нет против нее никакого отечественного лекарства. Поверьте, страшно сказать, чего тут не натерпишься. Для меня самое главное – порядочность, чтобы все было по закону и справедливости, а их так и тянет урвать то, что им не принадлежит, забраться в огород коллеги. Ясно, тот мчится сюда, будто я ему соли на хвост насыпал, с ножом в руке. Представьте себе человека, который живет сбором золота, и которого, если он подберет, к примеру, пузырек касторки, я выпотрошу чисто из принципа – так какими же глазами он должен смотреть на моих работников, когда те стоят и скалятся, точно министры какие, сверкая двойными рядами золотых зубов?

Наверное, доктор очень любил дона Понсиано, раз безропотно слушал и слушал его. Парни были просто потрясены терпением Валерги и, стуча по дереву, клялись, что никогда не видели его в таком добром настроении, как в этот карнавал. Потом произошел короткий спор между доктором и его другом, в котором первый снова доказал свою покладистость: дело было в том, что хозяин пригласил всех отужинать с ним, а доктор, из воспитанности, никак не соглашался принять приглашение. Вскоре пришла хозяйка, которая так неласково встретила их прошлой ночью, и принесла мясо. Пока оно жарилось – Гауна смотрел на капельки свинца, скатывавшиеся по бокам котла, поставленного на угли, – хозяин лачуги принимал мешки, которые подносили ему работники, и расплачивался с ними. Ужин – куски мяса, сухого, как подошва, сухари и пиво – затянулся допоздна. Само собой разумеется, главным была царившая тут сердечность и неторопливость. Хозяин пригласил их на вечеринку «высокого полета» в один дом на проспекте Годоя Круса.

– Материал там, – объяснял дон Понсиано, – самый что ни на есть качественный. Амфитрион – настоящий магнат, умеет жить, разбирается в жизни – надеюсь, вы меня понимаете – и приглашает женщин из Вильи-Сольдати и Вильи-Креспо. У меня там карт-бланш: я могу приводить кого вздумается, потому что уважает он меня просто исключительно. Это интересный человек, добившийся всего собственными руками, он собирает вату – дело приносит большой доход, хоть и кажется пустяком. Надо ли добавлять, что он к тому же иностранец, из тех, что дорожит каждым сентаво?

Доктор заявил, что он и его молодые друзья не могут пойти сегодня на вечеринку, потому что должны двинуться дальше, в Барракас; хозяин предложил переговорить с владельцем повозки.

– Мы, сторонники частной инициативы, – объяснил он, – никогда особенно не ладим с этими бездельниками и лентяями, которые живут на государственное жалованье, и – надеюсь, вы меня понимаете – точно носят на лбу официальную бляху. Но у меня добрые отношения со всеми, и если вы сегодня пойдете на вечеринку, то утром, выходя на работу, он отвезет вас в повозке – удобнее некуда. Насчет транспорта на завтрашний день я уверен на девяносто пять процентов.

Даже перспектива повозки не могла переубедить доктора и Гауну, но все уладилось как нельзя лучше. Вскоре появился владелец повозки, который вел в поводу двух вороных коней.

– Мне надо запрягать, – сказал он дону Понсиано.

Мусорщикам предстояло немного прибрать город, сгрести серпантин, набросанный за день. Дон Понсиано спросил:

– Вы не могли бы подбросить моих друзей?

– Я еду на проспект Монтес-де-Ока, – ответил возчик. – Если им подходит, пожалуйста.

– Нам подходит, – ответил доктор.

XLV

Когда возчик запряг лошадей, доктор и парни простились с доном Понсиано и сели в повозку: доктор и возчик на передок, Гауна и ребята – посредине, на ящик.

Они проехали по проспекту Круса, потом свернули направо по проспекту Ла-Плата, где уже начали собираться маски; на Альмафуэрте Гауна увидел стену с изображением Санта-Риты и подумал, что легче вообразить себе смерть, чем то время, когда мир будет жить без него; спустившись по Фаматине и по проспекту Алькорта, они добрались до темного района фабрик и газовых счетчиков; на проспекте Саэнса им встретились кое-какие группы масок, немногочисленные и шумные, напомнив, что идет карнавал; они свернули на Пердриэль и поехали затем вверх по улице Брандсен мимо стен, решеток и задумчивых садов с эвкалиптами и казуаринами.

– Это приют Девы милосердной, – объяснил Пегораро.

Гауна спросил себя, как он мог подумать, что окунувшись в карнавал, вновь обретет то, что ощутил в прошлый раз, вновь переживет карнавал двадцать седьмого года. Настоящее – неповторимо; этого он не знал, оттого и терпел поражение в своих бессильных попытках заклинаниями вернуть прошлое.

Они остановились во Вьейтес, возле статуи. Доктор сошел и сказал:

– Мы остаемся здесь.

Пока возчик привязывал поводья к передку, Валерга показал парням ресторан «Старый Сола» и жаровню перед ним.

– Здесь можно недурно поужинать. Готовят без претензий, но вкусно. Году в двадцать третьем мне порекомендовал это место один кучер наемной коляски – это люди сведущие, они много ездят и умеют поесть. Потом мне сообщили, что брат хозяина – старший служащий в одной компании, торгующей растительным маслом. Так что здесь не скупердяйничают. А знаете ли вы, что это значит в нынешние времена? Поверье, такие связи дороже золота. Кроме того, район этот на отшибе, так что, может, нам повезет, и мы избавимся от масок, музыкантов и прочих радостей. Всему свое время, а пищеварение требует тишины.

Валерга пригласил возчика выпить с ним по рюмке. Они пили у стойки, а парни ждали, сидя за столом. Казалось, хозяин заведения не узнал Валергу; тот не обиделся, и когда возчик ушел, тоном завсегдатая и знатока начал делать пространные комментарии насчет масла, мяса и колбас.

Ужин начался с вареной колбасы, салями и сырокопченого окорока; затем принесли блюдо с мясом и овощной салат. Валерга заметил:

– Не забудьте проверить, не оставили ли без машинного масла компанию «Зингер».

Было выпито много красного вина. Потом официант предложил им сыр и джем.

– Это десерт для полицейского. Принесите нам сыр, – ответил Валерга.

В зал вошла группа музыкантов – четыре чертенка. Еще до того, как они ударили в тарелки, Гауна протянул им песо. Он сказал извиняющимся тоном:

– Предпочитаю выбросить песо на ветер, лишь бы посидеть в тишине.

– Если тебе жаль этих расходов, мы уж, так и быть, скинемся, – едко заметил Майдана.

Черти благодарили и кланялись.

– Мне кажется неразумным тратить деньги на ряженых, – изрек Валерга.

Ужин закончился фруктами и кофе. Перед тем как уйти, Гауна прошел в уборную. На стене виднелась карандашная надпись, сделанная неумелой рукой: «Для хозяина». Гауна спросил себя, не заходил ли сюда Валерга, но к этому времени он уже выпил столько красного вина, что ничего не помнил.

Они прошлись немного, чтобы освежиться. Доктор повернулся к Антунесу:

– Ну, скажи, отчего ты такой бесчувственный? В подобную ночь я, если бы только умел, пел бы во всю глотку. Ну, спой «Дон Хуана».

Пока Антунес пел, как мог, «Дон Хуана», Валерга, глядя на низенькие ветхие домишки, сказал:

– Когда же, наконец, вместо этих трущоб здесь построят фабрики и заводы?

– Или чистенькие домики для рабочих, – осмелился предложить Майдана.

XLVI

Они опять почувствовали жажду и, отпуская шуточки насчет засухи, сравнивая свое горло с мотором без смазки и наждачной бумагой, зашли в бар «Аэроплано» на площади Диас Велес. Возле их столика пили два человека: один у стойки, другой – облокотившись о соседний стол. У стойки пил высокий и веселый молодой человек беззаботного вида, в шляпе, заломленной на затылок. Второй был менее стройный, белокурый, с очень белой кожей, голубыми глазами – задумчивыми и печальными – и светлыми усами.

– Видите ли, друг, – громко объяснял блондин, словно желая, чтобы все его слышали, – судьба этой страны весьма необычна. А ну-ка скажите, чем эта Республика известна в мире?

– Бриолином, – ответил молодой человек, – мазью из трагаканта, которую присылают из Индии.

– Не будьте кретином. Я говорю серьезно. Взвесьте все хорошенько: я не говорю о богатстве, потому что до восстановления и оздоровления мы янки в подметки не годились, ни о квадратных километрах, потому что, даже считая округленно, мы не можем не признать, что у Бразилии территории вдвое больше, ни о поголовье скота, ни о сельском хозяйстве – ведь стоит оглянуться, и на любом рынке Чикаго ты найдешь больше продуктов, чем в главной житнице страны, ни о мате, этом напитке, от которого мы с каждым глотком все больше чувствуем себя настоящим гаучо, а его привозят из Бразилии и Парагвая; я не собираюсь твердить вам о книжках, даже о лучших творениях наших славных борзописцев – креольских поэмах на манер «Мартина Фьерро», которого, кстати, выдумал Идальго, молодчик с уругвайского берега.

Молодой человек у стойки ответил, зевая:

– Вы уже сказали, о чем не будете говорить, теперь скажите, о чем будете. Порой я спрашиваю себя, Амаро, не становитесь ли вы испанцем – такой вы болтун.

– Не говорите этого даже в шутку, будучи таким же аргентинцем, как вы, хоть и не ношу этих новомодных канотье, я выкладываю вам как есть всю правду, которая жжет мое сердце, как жжет руки жареный картофель, который продают в киоске на Пасео-де-Хулио. Ведь просто умереть можно, Аросена. Я говорю не о мелочах, я говорю о том, чем мы издавна и по праву гордимся, о том, что не подлежит сомнению и что питается живительными силами самого нашего народа: я говорю о танго и о футболе. Прислушайтесь только, друг мой: по словам этого защитника всего аргентинского, покойного Росси, который жил в Кордове и не иначе как был родом с уругвайского берега, танго, наше танго, более типичное, чем дурной запах, воистину наш посол в Старом свете, танго, которое танцуют в Европе, до обсуждения которого лично снисходит сам папа – это танго родилось в Монтевидео.

– Должен вам заметить, что если послушать уругвайцев, окажется, что все мы, аргентинцы, родились там, от Флоренсио Санчеса до Орасио Кироги.

– Нет дыма без огня. Не будем уже вспоминать о Гарделе, который если не француз, так наверняка уругваец. Да и что говорить, ведь самое знаменитое танго тоже уругвайское.

– Я больше не могу, – заявил Гауна. – И простите, что я вмешиваюсь, но каким бы плохим аргентинцем человек ни был, нельзя же сравнивать эту ерунду с таким танго как «Иветт», «Ночной загул», «Койка», «Портеньито» и массой других.

– Не надо кипятиться, юноша, – отозвался говоривший, – и не стоит превращаться в каталог магазина пластинок. Я не сказал «самое лучшее», я сказал «самое знаменитое». – Потом, словно забыв о Гауне, белокурый снова повернулся к молодому человеку у стойки. – А что касается футбола, спорта, которым мы занимаемся с колыбели, на мостовой, играя тряпичным мячом, спорта, от которого мы все – члены правительства и оппозиция – одинаково сходим с ума, который привил нам привычку раскатывать в грузовиках, крича равнодушным: «Бока! Бока!» – что касается этого спорта, прославившего нас по всей нашей круглой планете, нам, дружище, надо посторониться: нас то и дело обыгрывают уругвайцы, и на олимпиадах, и на мировых первенствах.

– А отчего вы молчите о велогонках? – спросил молодой человек у стойки. – Мне припоминается, будто Тортероло или Легисамо – уругваец или что-то в этом роде.

Сказав это, молодой человек, которого называли Аросена, выхватил сандвич из-под стеклянного колпака, и добавил:

– Быть может, это поможет мне восстановить память.

Доктор тихо заметил:

– Мне кажется, за всем этим что-то кроется. – Он помолчал и добавил: – Теперь у меня все закипает внутри, но словесный поединок – это не по мне.

Забыв о недавней неприязни, Гауна посмотрел на него с былым безраздельным восхищением: ему снова хотелось верить в своего героя, в его миф и легенду, хотелось надеяться, что действительность, так чутко отзывающаяся на его тайные и страстные желания, наконец подарит ему случай, не такой уж для него необходимый, но дорогой и убедительный (каким для других верующих бывает чудо), блестящий случай, который после стольких противоречивых ощущений утвердит его в первоначальной вере, вере в романтическую, торжествующую иерархию, где над всеми доблестями возвышается храбрость.

Тем временем человек в шляпе на затылке продолжал говорить, а говорил он вот что:

– Но ведь не только в этих благословенных краях зарабатываем мы себе добрую славу: поглядите, во французских и калифорнийских кабаре вам непременно встретится аргентинец с прилизанными волосами, зарабатывающий на жизнь тем, что знакомит вас с такими женщинами, которые, честно говоря, рассчитаны разве что на тех, у кого нет глаз.

– А какое отношение это имеет к противоположному берегу? – спросил человек за столиком.

– Как какое? Их всех зовут Хулио, и все они уругвайцы.

– Теперь окажется, что мы, аргентинцы, даже в женщинах не смыслим, – заметил доктор и, повысив голос, распорядился: – Официант, подайте-ка что-нибудь этим сеньорам, пусть они объяснят, отчего мы такие несчастные. Они-то должны знать.

Оба попросили вишневую настойку.

– Уругвайскую, друг, потому что здешняя порядочное пойло, – сказал белокурый, обращаясь к официанту.

– Слабая выпивка, – отметил Пегораро.

– Чисто женская, – добавил Антунес.

– Поглядите, этого сеньора мы называем Жердью или Башней Бароло, – быстро сказал Майдана, указывая на Антунеса. – В нем больше метра восьмидесяти. Облазив с лупой весь Монтевидео, отыщете ли вы там дом, похожий на Башню Бароло?

– Не знаю, я там никогда не был и желания не испытываю.

Доктор тихо объяснил Гауне:

– Парни – точно шавки, горластые шавки, они лают на дичь и чаще всего спугивают ее. Увидишь, они вот-вот начнут кидаться хлебным мякишем или кусочками сахара.

Но этого не случилось. Все кончилось слишком быстро. Внезапно молодой человек в шляпе на затылке сказал:

– Доброй ночи, сеньоры. Большое спасибо.

Белокурый тоже сказал «большое спасибо». Оба спокойно вышли за дверь. Доктор встал, чтобы последовать за ними.

– Пусть их, доктор, – вмешался Гауна. – Пусть себе идут. Сначала мне хотелось, чтобы вы проучили их как следует. Теперь уже нет.

Валерга подождал, пока он кончит, потом сделал шаг к двери. Гауна вкрадчиво взял его за локоть. Доктор с ненавистью посмотрел на коснувшуюся его руку.

– Пожалуйста, – продолжал Гауна. – Если вы выйдете, доктор, вы убьете их. Карнавал длится до завтра. Не будем прерывать праздник из-за этих людей, которых совершенно не знаем. Прошу вас, не забывайте, что вы мой гость.

– Кроме того, – встрял Антунес, желая разрядить атмосферу, – все случилось между аргентинцами. Будь они иностранцы, мы бы им не спустили.

– А тебя спрашивают? – в ярости крикнул доктор.

Гауна с признательностью подумал, что с ним Валерга обращается уважительно.

XLVII

По проспекту Освальдо Круса они дошли до Монтес-де-Ока. Заведение, где они побывали в 1927 году, стало теперь жилым домом. Майдана сказал: – Интересно, какие здесь живут сеньориты?

– Такие же, как везде, – ответил Антунес.

– С одной разницей, – многозначительно заметил Пегораро.

– Не вижу ничего особенного, – заверил Антунес.

– Как пить дать, – продолжал Майдана, – местные ребята, разговаривая с ними, вставляют всякие намеки.

Они заходили в кафе. Казалось, доктор обиделся на Гауну. А тот смотрел на доктора с прежней теплотой, в которой было нечто сыновнее. Обида Валерги растрогала, но не слишком встревожила его: важнее было другое – примиренность, переполнявшее его чувство дружбы. Забыть утреннюю неприязнь побуждали его не усталость и не множество выпитых рюмок; там, в баре на площади Диас Велес, диалог этих незнакомцев больно задел Гауну, ибо они насмехались над тем, что было для него самым милым и драгоценным, и Валерга, верный себе – или тому образу, который в прежние времена сложился у Гауны, – как олицетворение отваги, встал на защиту идеалов.

Они пошли по улице Монтес-де-Ока подыскивать какой-нибудь отель, где бы провести ночь. Вошли было в один на углу Гимараэнса и Морейры, но обнаружив, что внизу находится конюшня, двинулись дальше.

– Лучше всего – сказал Валерга, – заглянуть к хромому Араухо.

Хромой Араухо был хозяином, или точнее, сторожем, большого склада строительных материалов на улице Ламадрид. Парни пришли в изумление. Покачивая головами, они обсуждали это удивительное обстоятельство.

– Подумать только, – подчеркнул Пегораро, – доктор, живущий в Сааведре, имеет столько знакомых в самых глухих местах, в таких удаленных районах, чтобы не сказать, на окраинах.

– И при том он неотделим от Сааведры, как тамошний сквер, – добавил Антунес.

– Чего тут странного, – осмелился возразить Майдана. – Мы тоже из Сааведры, а смотрите, где оказались.

– Не будь идиотом, сейчас другое время, – урезонил его Пегораро.

– Этот никого не уважает, – сказал Антунес, указывая на Майдану. – У него мания отрицать чужие заслуги.

Пегораро догнал доктора, который шел впереди с Гауной, и спросил:

– Как вам удается, доктор, иметь столько знакомых?

– Видишь ли, дружок, – ответил Валерга с некой печальной гордостью, – поживите-ка вы все с мое и увидите, если не просвистите жизнь понапрасну, что, по крайней мере, обзавелись в этом божьем мире прорвой друзей – чтобы как-то их назвать, – которые в час нужды не откажут вам в пристанище на ночь, хотя бы это был всего-навсего вот такой сарай, полный крыс.

Пока доктор стучал в дверь, Гауна думал: «Если бы на его месте был другой, судьба наказала бы его за эту фразу и его не пустили бы на порог, но с доктором такого никогда не случится». И, конечно, такого не случилось. Араухо уже ковылял, хрипло ругаясь, по ту сторону стены – казалось, этому не будет конца. Наконец, он открыл дверь и в разгар приветствий испуганно подался назад, заметив в тени фигуры парней. Доктор оперся о дверь, – может быть, затем, чтобы помешать Араухо ее закрыть, и заговорил спокойным тоном:

– Не пугайтесь, дон Араухо. Сегодня мы не собираемся вас грабить. Эти сеньоры вышли из дому с намерением воздать должное празднику и, подумайте только, они настолько любезны, что попросили старика сопровождать их. Конечно, когда спустилась ночь, я подумал: прежде чем тыкаться в отель, не лучше ли навестить хромого?

– И поступили совершенно правильно, – заявил хромой, успокоившись. – Совершенно правильно.

– В нашем возрасте, – продолжал доктор, – уже можно не бояться оговора, друг Араухо. Если вы идете с молодыми людьми, человек незлонамеренный примет вас за учителя, гуляющего с учениками; а если, напротив, вы выходите в компании людей вашего возраста, остается лишь идти на площадь и, усевшись на скамейку, переговариваться криками, чтобы тебя расслышали. Думаю, единственное, что нам пристало – это пить мате в одиночестве, поджидая гробовщика.

Хромая и кашляя, Араухо высказал уверенность, что для них обоих судьба приберегла кое-что получше – и долгие года жизни.

Они заговорили о том, как расположиться на ночь.

– Конечно, я не могу предложить вам роскошных покоев, – сказал хромой. – Для доктора – короткий диван в конторе. Честно сказать, боюсь, он не такой уж удобный, но ничего лучшего в доме нет. Когда-то я пользовался им время от времени, и на другой день – надо было видеть – вставал скрючившись, точно горбун. Я так полагаю, что ревматизм получаешь не тогда, когда мебель стоит на сквозняке, как считают некоторые, а тогда, когда упираешься головой в боковую спинку. А сеньорам я дам чистенькие мешки. Пусть подыскивают подходящее местечко и ложатся, не стесняясь, как у себя дома.

Гауна просто валился с ног. Он смутно помнил, как ощупью пробирался в темноте среди чего-то белевшего. Очень скоро он растянулся и заснул.

Ему приснилось, что он вошел в освещенный свечами зал, где за огромным круглым столом сидели герои и играли в карты. Среди них не было ни Фалучо, ни сержанта Кабраля – никого, кого Гауна мог бы узнать. Тут собрались полуобнаженные юноши, совсем не дикарского вида, лица и тела у них были такие белые, что казались сделанными из гипса; они напомнили Гауне Дискобола – статую, стоявшую в клубе «Платенсе». Герои играли в карты размером вдвое больше обычных и – другое примечательное обстоятельство – колодой, масти в которой изображались сердцами и трилистниками. Игроки оспаривали право подняться на трон – то есть занять самое почетное место и считаться главным из героев. Трон походил на кресло для чистки ботинок, но еще выше и удобнее. Гауна заметил, что прямо к креслу вела красная ковровая дорожка – такая, по рассказам, была в кинотеатре «Ройяль». Пытаясь понять все это, он проснулся. И увидел, что лежит в окружении статуй, которые, как потом, когда они пили мате, объяснил хромой, представляли Язона и героев, сопровождавших его в путешествиях. Гауна попытался объяснить парням, что эти герои приснились ему еще до того, как он узнал об их существовании и увидел статуи. Пегораро спросил:

– Тебе никогда не говорили, что людям скучно слушать про твои сны?

– Не знаю, – ответил Гауна.

– Пора знать, – заявил Пегораро.

Араухо попросил их не обижаться, но хорошо бы они ушли до восьми, до того, как появятся рабочие и некрасивая сеньорита из конторы.

– Всегда найдется какой-нибудь доносчик, – добавил он извиняющимся тоном, – а кто его знает, хозяину может и не понравиться.

– С всякими там «вуле-ву», – отозвался Валерга, – этот хромой каналья позволяет себе нас выпроваживать.

Доктор говорил не всерьез, он просто хотел поддеть приятеля. Тот стал протестовать:

– Что вы, доктор. По мне, так оставайтесь.

Они позавтракали в кафе на Монтес-де-Ока, в районе шестисотых номеров, полным завтраком – кофе с молоком, булочки и печенье. Недалеко от площади Конституции нашли турецкие бани, и, пока – по выражению доктора – «турки их обновляли», им почистили и погладили одежду. Пообедали они шикарно – на Авенида-дель-Майо, потом посмотрели в кинотеатре «Цену славы» с Барри Нортоном, а в «Батаклане» – ревю, которое, как «со всей откровенностью» отметил Пегораро, «было не на высоте». Поужинали они в забегаловке на Пасео-де-Хулио. Заплатив несколько монет, посмотрели виды набережной Мар-дель-Платы, парижской выставки 1889 года, изображения толстых японских бойцов в разных видах, а также и другие изображения людей обоих полов. Потом прокатились в таксомоторе марки «бьюик» с открытым верхом, глядя на процессии, и приехали в Арменонвиль. Перед тем как сойти Пегораро сделал несколько семерок перочинным ножом на красной коже обивки.

– Поставил свою роспись, – сказал он.

Был один неприятный момент, когда швейцар в Арменонвиле не хотел их пускать, но Гауна сунул ему бумажку в пять песо, и двери этого лучезарного дворца открылись перед нашими героями.

XLVIII

Вот теперь нужно двигаться очень медленно и осторожно. События, о которых мне предстоит рассказать, настолько необычны, что если не объяснить все с предельной ясностью, мне либо не поверят, либо меня не поймут. Здесь начинается магическая часть нашего рассказа; а может, весь он магический, просто мы не разглядели его подлинной сути, может, нас обманула общая атмосфера Буэнос-Айреса – города скептического и вульгарного.

Когда Гауна ступил в сияющий огнями зал Арменонвиля, когда прошел вдоль стены, огибая живую, медленно шевелящуюся толпу масок, танцевавших какой-то фокстрот – подражание какому-то другому фокстроту прошлых лет, – когда он забыл обо всем, чем жил эти годы, – он поверил, будто чудо свершилось, будто наконец произошло желаемое и он обрел настроение 1927 года, причем не только он, но и его друзья. Иные скажут, что в этом нет ничего странного, что он был психологически подготовлен – поначалу стремясь к этому обретению, а затем, забыв о нем – словно оставил открытой дверь; и что физически он тоже был подготовлен, ибо одинаково устал – и тогда, и сейчас – после блужданий и пьянства трех карнавальных дней; и наконец последнее – Арменонвиль, такой великолепный, полный света, музыки, ярких маскарадных костюмов – был для него уникальным местом в мире. Прямо скажем, это кажется описанием не феерического события, а психологического состояния, описанием того, что свершалось только в душе Гауны, и причины чему надо искать в усталости и опьянении. Но я задаюсь вопросом, не остались ли после этого описания все же необъясненными кое-какие обстоятельства последней ночи. И еще: а может, это обстоятельства вообще необъяснимые или, по крайней мере, магические?

Через несколько минут они нашли свободный столик. Каждый осмотрел бумажную маскарадную шляпу, лежавшую перед ним на салфетке. Под веселые замечания парней и при безразличии доктора Пегораро примерил свою; остальные отложили шляпы в сторону, намереваясь захватить их домой, на память.

Они выпили шампанского, и кого же, поднимая бокал, увидел Гауна у стойки? Он сказал себе, что это невероятно: там стоял один из юношей, приезжавших в «линкольне», большеголовый блондин, которого он видел здесь же в 1927 году. Гауна не сомневался, что, поискав немного, найдет и трех остальных: кривоногого, похожего на боксерского секунданта; другого – высокого и бледного; третьего – с лицом исторического деятеля из учебника Гроссо. Он снова налил и опорожнил бокал, раз, другой. Но разве надо напоминать, с кем приехали в Арменонвиль эти молодые люди в карнавальную ночь двадцать седьмого года? Конечно же, нет, и, конечно же, Гауна в ошеломлении, не веря себе, увидел: у той же стойки, правее, в совершенно таком же домино, как в двадцать седьмом году, стояла она, незабываемая девушка в маске.

XLIX

Хотя Гауна и ждал этого, появление девушки так смутило его, что он спросил себя, не видение ли это, вызванное опьянением. Разумеется, он не верил в эту версию: ее присутствие, ее реальность были очевидны, но какой бы ни была причина, он разволновался, и последние два бокала шампанского подействовали на него больше, чем все прежние рюмки граппы и каньи. Поэтому он не попытался встать, только несколько раз помахал рукой, чтобы привлечь внимание маски. Он надеялся, что она узнает его, подойдет и сядет с ним.

Переводя взгляд с маски на Гауну, Пегораро сказал:

– Она его не видит.

– Не понимаю, как ей удается его не видеть, – отозвался Майдана.

– В самом деле, – согласился Пегораро. – Гауна так дергается, что при взгляде на него начинает кружиться голова.

Майдана серьезно объяснил:

– Вероятно, эта, у стойки, спутала его с человеком-невидимкой.

Не слыша их, Гауна спросил себя: а если это не она? Одурманенный, пьяный, он рассуждал почти как философ. Сначала он подумал, что это домино, эта полумаска, быть может, готовят ему разочарование. Потом в его тоскующем воображении забрезжил другой вариант, показавшийся ему оригинальным, хотя, наверное, и не был таковым: если убрать костюм и полумаску, от девушки двадцать седьмого года ничего не останется, ведь эти атрибуты были единственно конкретным его воспоминанием. Конечно, было еще очарование, но как ухватить нечто столь неясное и магическое? Он не знал, должна ли эта мысль утешать его или приводить в отчаяние.

Блондин придвинулся к девушке; лицо его то раздавалось, то сжималось, он смотрел на спутницу с восхищением; девушка тоже улыбалась, но, может быть из-за маски, ее выражение было двусмысленным. Или эта двусмысленность существовала лишь в его воображении? Блондин пригласил ее танцевать. Зала была огромной; требовалось много внимания, чтобы не терять танцующих из виду. Несмотря на овладевшее им уныние, Гауна не выпускал их из виду. Ему припомнился вечер в Лобосе, когда маленьким он следил за луной в облачном небе; в поселке строили мельницу, и он взобрался на еще недостроенную башню; игра заключалась в том, что он угадывал, когда луна выглянет из-за туч, конечно же, угадывал, радовался и чувствовал приятную уверенность, открывая в себе, как ему казалось, способность предвидеть будущее.

И сразу же он растерялся. Маска исчезла за медленно покачивающимися головами осла и ястреба – высокими, как большие каски. Гауна захотел встать, но побоялся упасть и выставить себя на смех среди стольких незнакомых людей. Чтобы взбодриться, он сделал еще несколько глотков.

– Я пойду за другой столик, – заявил он. – Мне надо поговорить с одной знакомой барышней.

Посыпались насмешки, которые он не расслышал – чтобы был поблизости, когда принесут счет; чтобы оставил им бумажник, – и все засмеялись, словно наблюдать, как он встает, было уже само по себе развлечение. На какое-то время он забыл о маске. Найти свободный столик было делом трудным и мучительным. Он уже не мог вернуться к парням, а сесть было некуда. Глубоко несчастный, он брел по залу и вдруг, не веря своим глазам, очутился перед пустым столиком. Он тут же упал на стул. Приятели видели его? Нет, отсюда он их не видит, значит, и они не видят его. Официант спросил его о чем-то; хотя он не расслышал слов, но угадал их и ответил, очень довольный:

– Шампанского.

Однако его злоключения еще не кончились. Он не хотел сидеть здесь один – они увидят меня одного, подумал он, какой позор, – но если он встанет, стол тут же займут. А если не отправится на поиски маски, быть может, потеряет ее навсегда.

L

По крайней мере, один человек из тех, кто был этой ночью в зале Арменонвиля, разделял чувства Гауны. Для него тоже совершалось чудо. Однако они расценивали происходящее совершенно по-разному. Гауна искал это чудо и, уже на границе отчаяния, наконец нашел его. Девушка в маске видела в случившемся не простое, хотя и чудесное, повторение своего прежнего душевного состояния; для нее это было страшное чудо. Но другое, более личное обстоятельство заслонило от нее страх, и происходившее казалось ей невероятным, жизненно важным и счастливым. В эту последнюю ночь удивительного приключения Гауна и девушка были как бы двумя актерами, которые, играя свои роли, перешли границы магического эпизода в драме и вступили в магический мир.

Когда, наконец, девушка в маске обнаружила Гауну за его отдаленным столиком – такого беззащитного, такого серьезного, обхватившего голову руками, – она помчалась к нему со всех ног. (Блондин остался один посреди толпы танцующих, которые толкали его со всех сторон, спрашивая себя, должен ли он ждать на месте, потому что ему сказали «сейчас вернусь»). Присутствие девушки в маске вывело Гауну из подавленности, нахлынувшей на него после последних бокалов, после блужданий в течение трех безумных дней и ночей; а что до нее, то она забыла об осторожности, забыла о намерении не пить и отдалась упоительному чувству – вновь казаться сказочной своему мужу. Эти слова свидетельствуют, что девушка в маске была Клара. Та, что явилась ему этой ночью, и та, что ослепила его в двадцать седьмом году.

Накануне – как вы понимаете, я говорю о тридцатом годе – Клару посетил во сне дон Серафин и сказал: «Третья ночь повторится. Береги Эмилио». Для Клары эти слова были окончательным и сверхъестественным подтверждением ее страхов – но отнюдь не их причиной. Если все в квартале знали, что Гауна выиграл деньги на скачках и ушел проматывать их с доктором и приятелями, как могла она этого не знать? В квартале знали это и даже больше: кое-кто утверждал, что Гауна – «наследный принц Колдуна, что он выписывает бюллетень Спиритического центра и что его черным намерением было снова увидеть нелепые фантазии, которые он видел или вообразил, что видел, в третью ночь карнавала двадцать седьмого года».

По всем этим причинам прошедшие дни были тяжкими для Клары. Потом она воодушевилась. Она пойдет в Арменонвиль и отыщет там Гауну. Она будет бороться за него. Клара верила в себя, она была отважной женщиной, а у отважных людей мысль о борьбе пробуждает храбрость. Она почти избавилась от беспокойства, перед ней стояла единственная проблема, и пожалуй, это была лишь проблема моральная, из тех, что решаются уже в тот миг, когда возникают, и состоят лишь в том, чтобы успокоить угрызения совести: Кларе надо было найти себе спутника. Она пошла бы и одна, но понимала, что одну в Арменонвиль ее могут не пустить. Разумеется, идеальным спутником был Ларсен – единственный, против которого не возражал бы Гауна, единственный друг, на которого она могла рассчитывать. Надо было попытаться его убедить; Клара знала, что это непросто, но с тем большим усердием принялась она за дело.

Проведя в думах целую ночь, она решила, что скорее добьется цели, если обратится к нему внезапно, в последний момент. Поэтому следовало запастись терпением. В эти дни Ларсен поправлялся от простуды; она подумала, что к ночи понедельника он поправится, но если заговорить с ним раньше, он обязательно сошлется на нездоровье и откажется немедленно или, если даже и согласится, в нужный момент опять почувствует себя плохо.

Чего добилась она своим красноречием и мудрой тактикой? Ларсен покачал головой и серьезно объяснил, что это рискованно: при малейшем недосмотре простуда, сейчас ограниченная некой точкой пониже горла, может превратиться в настоящий гайморит.

Клара разочарованно улыбнулась. В размышлениях о таких характерах, как у Ларсена, есть одно утешение. Среди всеобщих перемен и упадка они, как несгибаемые столпы, верны себе, верны своему мелкому эгоизму, и если внимательно присмотреться – поблизости всегда найдется такой.

Но Клара не сдалась. Она не могла объяснить ему всего: в тихих сумерках мирного квартала, среди разумного разговора старых друзей такое объяснение прозвучало бы фантастично. Ларсен не выказал особого любопытства, но он был человеком умным и должен был догадаться, что нужен Кларе, должен был согласиться. Можно подумать, что он отказался, чтобы избежать неприятных осложнений. Подозреваю, что осложнение было лишь одно: он боялся идти в такое неизвестное ему и знаменитое место, как Арменонвиль. Иные сочтут эту трусость непостижимой, но никто не должен сомневаться в дружеских чувствах Ларсена к Кларе и Гауне. Есть чувства, не требующие поступков для их подтверждения, и можно сказать, что дружба – одно из таких чувств.

Убедившись, что настаивать бессмысленно, Клара предоставила Ларсену заниматься его делами, взяла старую записную книжку (три дня назад она достала ее со дна сундучка) и позвонила Блондину. Я думаю, что в таком предприятии – сопровождать ее в Арменонвиль – Блондин был ее «прикрытием», как говорится на языке ипподромов. Из верности Гауне она попыталась уговорить Ларсена, но у Ларсена был один недостаток: рядом с ним, несмотря на все опьянение, которое можно было предвидеть, Гауна, пожалуй, узнал бы ее; и наоборот, рядом с Блондином она в двадцать седьмом году предстала перед ним в образе таинственной маски и, теперь снова увидев их вместе, он не усомнится и узнает в ней ту, прежнюю. У Клары не было оснований подозревать, что Гауна мог предположить какую-либо связь между ней самой и девушкой в маске.

LI

Ей пришлось долго убеждать Блондина не заезжать за ней раньше одиннадцати, а потом – отвезти ее прямо в Арменонвиль. Несмотря на все, его нельзя судить слишком строго. Клара сама позвонила ему; не один – не один из нас – впал бы в ту же ошибку и подумал, что речь идет совсем о другом. На темной и заросшей деревьями улице Бельграно молодой человек остановил машину, принялся говорить Кларе комплименты, восхищаться ее красотой и ее костюмом-домино и сделал последнюю попытку. Наконец, он понял, что ее отпор непритворен и постарался скрыть недовольство. Они заговорили об общих знакомых: о Хулито, Энрике, Чарли.

– Вы давно их не видели? – спросил Блондин.

– С 1927 года. А знаете, что я вам скажу?

– Нет.

– Я вышла замуж.

– И как оно?

– Чудесно. А вы что поделываете?

– Мало что, в сущности, ничего, – ответил Блондин. – Изучаю право – по требованию отца. Думаю все время. Знаете, о чем?

– Нет.

– О женщинах и об автомобилях. Например, иду по улице и думаю: надо перейти на другую сторону, та девочка впереди вроде недурна. Или думаю об автомобилях. Собственно, об этом автомобиле, который себе купил. Вы не заметили, что Хулито уже не возит меня в своем «линкольне»? Эту машину я купил совсем недавно.

Автомобиль был зеленого цвета. Клара похвалила его и попыталась рассмотреть с интересом.

– Да, неплохая машина, – продолжал Блондин. – «Обурн», восемь цилиндров, сто пятнадцать лошадиных сил, скорость – просто не поверите. Я стал таким занудой, что мои друзья кинули жребий, и Чарли выпало попросить меня от имени всех не надоедать им больше с «обурнами».

Клара спросила, отчего он не изучает механику.

– А вы думаете, я что-то понимаю в этом? Ни полслова. Если с машиной что-нибудь случится, на меня не надейтесь, придется бросить ее посреди улицы. Я увлечен литературой автомобильного дела, а не его наукой. И уверяю вас, это очень плохая литература.

Они приехали в Арменонвиль. Не без труда Блондин нашел место, куда поставить машину. Клара надела маску. Они вошли в зал.

LII

Когда они вошли, Клара подумала: как узнать, здесь ли он, как найти его среди этой толпы? Оркестр играл «Horses» [40], старую уже пьеску. Если вы ее услышите, без сомнения найдете тривиальной и пустой. Кларе она показалась зловещей; с той ночи она не могла слышать ее без содрогания. Она поняла, что напугана, что не в состоянии увидеть его, хотя бы и столкнулась с ним нос к носу. Сеньор во фраке, держа меню в руках, слегка склонился перед ней и Блондином, и они пошли за ним среди кружащихся масок.

В этот миг, идя вслед за церемонным человеком в черном, среди масок, которые танцевали, перекрикивались, настойчиво свистели в резкие, невыразительные свистки – или, напротив, выразительные именно в силу самой своей настойчивости, – Клара спросила себя, тот ли это волшебный зал, где должна повториться третья ночь карнавала двадцать седьмого года. «Хоть бы мне его не встретить, – повторяла она про себя. – Хоть бы мне его не встретить. Если я не увижу его, повторения не будет». В действительности же, она не боялась повторения. Чудо казалось слишком неправдоподобным. Человек в черном привел их к бару.

Суровым голосом, нахмурившись, словно сообщая что-то чрезвычайно важное, Блондин сказал: «Я дал ему хорошие чаевые. Увидишь, он найдет нам приличный столик». Клара заметила, что Блондин при разговоре сильно двигает губами. По какой-то непонятной причине это врезалось ей в память. И позже, когда она закрывала глаза, перед ней появлялись противные, эластичные, шевелящиеся губы и одновременно игрушка, которая была у нее в детстве, нечто вроде маленького мячика с беленькой мордашкой. Кто-то показывал ей игрушку, говоря при этом: «Агапито, покажи язык». Личико, искривившись под давлением пальцев, высовывало длиннющий красный язык. Вспоминая лицо Агапито и другое, большое – лицо клоуна с огромным раскрытым ртом, которого подарила ей одна из ее тетушек на день рождения, когда ей исполнилось четыре года, она всегда испытывала легкую дурноту.

Блондин пригласил ее танцевать. Она подумала: «Лучше бы его не встретить. Если я не встречу его, повторения не будет». Думая об этом, она увидела его. И тотчас забыла обо всем: о Блондине, о танцах, о том, что только что думала. Сердце ее захлестнула нежность, и она бросилась к Гауне. Увидев, что он один, без Валерги, без приятелей, она решила, что ее предчувствия нелепы, что они в безопасности.

Потом она говорила, что должна была страшиться, но не могла, должна была понять, что все складывается слишком гладко и замечательно, словно по волшебству. Но тогда она не понимала этого, а если и понимала, что то не сумела удержаться, не поддаться вихрю событий. Тайный ужас всего чудесного лежит в самом чуде. Чудо опьянило, затянуло ее. Клара пыталась сопротивляться, но в конце концов отдалась тому, что казалось ей счастьем. В какой-то краткий, но сокровенный миг она была так счастлива, что забыла об осторожности. И этого было достаточно, чтобы в ход событий незаметно вмешалась судьба.

Хотя никто ничего не заказывал, официант налил им шампанского. Они выпили, глядя друг другу в глаза. Размеренно, тожественно Эмилио произнес:

– Я думал, что любил дважды. Теперь я вижу, что в моей жизни была лишь одна любовь.

Она поняла, что он узнал ее. Она взяла его руки, склонилась лицом на скатерть и заплакала от благодарности. Ей захотелось снять маску, но, вспомнив о слезах, она подумала, что сначала лучше бы посмотреться в зеркало. Он повел ее танцевать. В объятиях Гауны она почувствовала себя еще счастливее – спокойно, защищено. Раздался пронзительный звон тарелки, зазвучала другая музыка, более быстрая и живая, и все танцующие, словно обуянные дьявольской радостью, взялись за руки и цепочкой заскользили по залу. Снова ударили в тарелки, Клара оказалась в руках человека в маске и увидела Гауну с другой женщиной. Она попыталась высвободиться, но человек в маске удержал ее и, запрокинув голову, театрально хохотнул. Клара видела, как Гауна жалобно смотрит на нее и улыбается с печальным смирением. Танец развел их. Ах, развел их страшно и грозно.

– Разрешите представиться, любезная сеньорита, – начал, продолжая танцевать чарльстон, человек в маске. – Я писатель, поэт, журналист, если хотите, одной из двадцати с лишним наших сестер-республик. Вы знаете, сколько их?

– Нет, – ответила Клара.

– Я тоже. Хватит и того, что они сестры. Да еще какие! Блестящий хоровод девиц, одна моложе и прекраснее другой. Но, без сомнения, самая прекрасная – та, чьим лицом стал Буэнос-Айрес, ваша родина, сеньорита. Вы ведь аргентинка. Я не ошибаюсь?

– Да, аргентинка.

– Я так и предполагал. Какой могучий город – Буэнос-Айрес. Я приехал вчера и до сих пор не узнал его как следует. Вам не кажется, что это американский Париж?

– Я не знаю Парижа.

– Кто может сказать, что знает его? Я провел там, в университетском городке, почти три года, и по-вашему, я осмелюсь сказать, будто знаю Париж? Никоимейшим образом. Иные полагают, что только в Италии можно совершать открытия, по их мнению, красота Парижа слишком упорядоченная, перегруженная зданиями. Ну так я могу ответить этим господам, что я открыл кое-что в Париже. Дело было субботней ночью, в конце зимы. Я возвращался после ужина в компании друзей, все чудеснейшие люди. Было три часа, нет, не три, а три двадцать, чтобы быть точным, и открыл Площадь Согласия. Что вы скажете мне о Площади Согласия?

– Ничего. Я не знаю ее.

– Вы должны узнать, и как можно скорее. Так вот, в ту ночь я открыл для себя площадь Согласия. Она была ярко освещена, все фонтаны работали, и никто не видел этого, кроме меня. И там стояли накрытые столы, бутерброды и пирожные, сколько угодно шампанского, свечи в серебряных канделябрах, кружевные скатерти, лакеи в ливреях с золотым шитьем, все готово, все ждет гостей, но их нет. Если бы я случайно не проходил мимо, пир бы не состоялся.

С последним аккордом человек, как опытный актер, закончил говорить, но в этот удачный момент его погубило стремление к совершенству: он развел руками, чтобы подчеркнуть финал, Клара увернулась от него и скрылась в толпе.

LIII

Она побежала туда, где, как ей казалось, был столик Гауны. Но столика не было. Она торопливо огляделась, ища его глазами, боясь, что человек в маске следует за ней. Увидев оркестр в противоположном конце зала, она растерялась. Потом догадалась: ведь теперь играют танго, это второй оркестр! Джаз был в одном конце зала, аргентинский оркестр – в другом. На какой-то миг Клара почувствовала, что у нее кружится голова. Она была совсем сбита с толку. Два бокала шампанского, выпитые с Эмилио, могли вызвать ощущение счастья, испытанное ею недавно, даже самозабвение и чувство защищенности, но не это смятение. Было ясно, что она в панике; чтобы не потерять все, надо было овладеть собой. Клара двинулась к бару.

Словно в бреду, она видела себя со стороны, видела, как идет среди кривлявшихся масок. Не думаю, что это раздвоение следует объяснять женским тщеславием; Клара не походила на стольких женщин или, лучше сказать, на стольких людей, которые, оказавшись в отчаянном положении, думают только о себе. Клара видела себя со стороны, потому что некоторым образом действительно оказалась вне себя самой. Ей казалось, что ее поступки зависят не от нее, а от кого-то другого, большого и могучего, кто с небес распоряжается всем, происходящим в зале. Гауна, Валерга, парни, Блондин, человек в маске – все они лишены собственной воли, но никто не замечает этого, кроме нее; поэтому она видела все вокруг, включая себя самое, как бы извне. Но Клара сказала себе, что это неправда, что она не снаружи; ее, как и всех остальных, направляла судьба.

Как и предполагалось, судьба взяла все в свои руки. Думая об этом, Клара ощутила, что это не так, что мир не настолько странен; точнее сказать, он странен по-своему, но эта странность, случайная или обусловленная, никогда не бывает сверхъестественной.

Она посмотрела туда, где должен был находиться стол Гауны, уверенная, что знает, где он стоит. Сидевших там людей она не узнала; тут же с восторгом она увидела среди них Гауну; и моментально с ужасом распознала остальных: это были Валерга и парни. Все это произошло почти мгновенно.

У стойки рядом с ней возник Блондин. Вид у него был очень довольный, он улыбался и говорил, растягивая эластичные губы. Что надо этому дьяволу? – подумала она. Удивленная, полная отвращения, она слушала его так, будто он находился очень далеко, в другом мире и оттуда нелепо стремился во все вмешиваться. О чем говорил этот олух? О том, как рад, что нашел ее. И колеблясь, заикаясь, спрашивал, поверила ли она тем глупостям, которые он наговорил о себе. Он сказал это так смиренно, что она из жалости улыбнулась ему.

Отведя глаза, она поняла, что Гауна видел ее улыбку. Теперь он смотрел на нее мрачно. В его лице был не столько гнев, сколько досада и горечь.

LIV

Оцепенев, с недоумением и страхом следила Клара за Гауной. Она видела, как магическим образом сбывается все, о чем говорилось в дождливый вечер: вот Гауна сказал что-то Валерге, вот поднялся, положив деньги на стол, и медленно пошел прочь со своими друзьями.

Оркестр замолчал. Люди вернулись к столикам. Наступил какой-то странный миг, когда вдруг воцарились тишина и покой (несомненно, по контрасту с бурлением и шумом минутой раньше), Клара поняла, что ее страхи подтвердились: с какого-то мгновения, определить которые было невозможно, настоящее слилось с двадцать седьмым годом. Потом все понеслось стремительно: оркестр заиграл, Клара побежала вслед за Гауной, Блондин настиг ее и взял за локоть, но ей удалось вывернуться; однако пересечь зал, опять заполненный танцующими, было непросто, на это ушло много времени. Она добралась до дверей, выбежала наружу – там не было ни Гауны, ни остальных. Она вернулась и обратилась к швейцару – очень высокому, в красной долгополой ливрее с медными пуговицами, с маленькой орлиной головкой, маленькими полуприкрытыми глазами и ироническим выражением на лице.

– Вы не видели, как вышли несколько сеньоров? – спросила она.

– Много сеньоров вышло и много вошло, – ответил швейцар.

– Этих было пятеро, – пояснила девушка, подавив нетерпение. – Сеньор постарше и четверо молодых. Они были без маскарадных костюмов и без масок.

– Очень плохо, – ответил швейцар. – Здесь мы все переодеты.

Клара обратилась к испанцам в гардеробе (она заметила, что Блондин робко следует за нею). Один из испанцев ответил «кажется, да», другой сказал, что ничего не помнит.

– Только что? – переспросил он. – Пятеро и без костюмов? Даже без масок? Даже без накладных носов? Нет, сеньорита, я обязательно запомнил бы их.

Первый, когда Клара взглянула на него, лишь пожал плечами и неопределенно качнул головой.

Клара повернулась к блондину.

– Могу я попросить вас об одолжении? – спросила она.

– Все что прикажете, – ответил Блондин.

Клара взяла его за руку и вместе с ним выбежала наружу.

– Отвезите меня.

– Минутку, – попросил Блондин, – я только возьму шляпу.

Но Клара не выпустила его руки.

– Потом возьмете, – пробормотала она. – Сейчас некогда. Бежим.

Они помчались к автомобилю. Кто-то бежал за ними следом, им казалось, что за ними гонятся, преследователь успел кинуть что-то в окно машины – это была шляпа Блондина. После великолепно выполненного разворота, сопровождаемого скрежетом шин, Блондин рванул по Сентенарио, наверное, гордясь своим «обурном». Клара сначала попросила его ехать к озерам, затем в парк. Уже медленно поехали они по аллеям. Клара умоляла его светить фонариком между деревьями. Она была совершенно убита.

– Что происходит? – спросил Блондин.

– Ничего, – ответила она.

– Как это ничего? Не очень-то хорошо вы со мной обращаетесь, – упрекнул ее блондин. – Весь сегодняшний вечер я у вас в услужении, а вы даже не говорите мне, для чего. Если бы я знал, в чем дело, может, я сумел бы помочь. Объясните мне.

– Сейчас нет времени, – сказала Клара.

Блондин настаивал.

– Вы мне не поверите, – сказала Клара. – Впрочем, мне все равно, поверите вы или нет. Но это правда, и она ужасна. Если мы потеряем время, мы ничего не успеем предотвратить.

– Предотвратить что? И вы думаете, что вот так, с этим фонариком, мы кого-то найдем? Для этого нам должно больше чем повезти. Кого вы ищете?

– Моего мужа. Он был на балу. Он видел вас.

– Это у него пройдет, – успокоил ее Блондин.

– Не в этом дело. Вы не понимаете. Он вышел с приятелями, бандитами. Он думает, что они его друзья, но они его убьют.

– Почему? – спросил Блондин.

Они посветили фонариками под железнодорожным мостом.

Клара ответила другим вопросом:

– Вы помните карнавал двадцать седьмого года?

– Помню, – ответил Блондин. – Помню как помог вам вытащить из Арменонвиля молодого человека, который вас заинтересовал.

– Этот молодой человек теперь мой муж, – сказала Клара. – Его зовут Эмилио Гауна. В тот вечер я познакомилась с ним.

– Вы попросили меня, чтобы я помог вам его увезти. Я отказывался, но видел, как вы беспокоитесь, и не смог отказать.

В ту ночь двадцать седьмого года вытащить Гауну было непросто. Он очень много выпил. Блондин поднес ему еще рюмку. «Я в этом не понимаю, – заметил он, – потому что сам не пью, но может быть это возымеет действие». Так и случилось: они без труда вытащили его из зала и втолкнули в такси. «И куда мы его повезем?» – спросил Блондин. Клара не хотела его бросать. Втроем они кружили по Палермо. Наконец Блондин вспомнил, что Сантьяго и Немой, служащие клуба КДТ, теперь живут в домике на пристани, на берегу озера, и после долгих уговоров Клара согласилась оставить пьяного там. Их встретил Немой, Сантьяго не было дома в ту ночь. Гауну уложили на койку и укрыли серым одеялом. В качестве награды Клара позволила Блондину проводить ее домой. Блондин сказал: «Ваш друг в хороших руках. Это отличные люди, я знаю их всю жизнь. Они следили за полем в прежние времена, когда клуб возглавлял Росси, и потом работали с Крамером до самого конца. Помню, как они загорались, когда мы играли против команд Уркисы или “Спортиво Палермо”, только мы всегда проигрывали».

Эти размышления или, скорее, связанные с ними воспоминания детства поначалу растрогали его, однако скоро он понял, что девушка уже дважды играла с ним, дважды внушала надежды, чтобы затем бесцеремонно использовать его как орудие в своих путаных отношениях с другим мужчиной. Он резко остановил автомобиль.

– Знаешь что, моя милая? – спросил он тоном, какого она раньше у него не слышала.

Он поставил машину на ручной тормоз и выключил мотор. Откинувшись на дверцу, свесив руку с баранки, сдвинув шляпу на затылок, он смотрел на нее, чуть прищурившись, презрительно и хмуро.

– Знаешь, что? Нет? Мне надоело. Мне надоело быть прислугой.

– Какой прислугой? – спросила Клара.

– Твоим лакеем. Угождать тебе и твоим прихотям.

– Заклинаю вас чем угодно, поедем искать дальше. Эмилио убьют.

– Кто его убьет! Этот человек сводит тебя с ума. Опять та же история.

Блондин попытался обнять ее и поцеловать.

– Пожалуйста, – молила его Клара. – Пожалуйста, выслушайте меня. Прошлый раз его собирались убить.

– Откуда вы знаете?

– Я объясню. Я его не знала. Я познакомилась с ним в ту ночь, на балу. И вдруг поняла, что должна увезти его оттуда, потому что эти люди хотят его убить.

– Чистая интуиция, да?

– Не знаю, уверяю вас. О том, что я почувствовала в ту ночь, я сказала только вам. Я не говорила об этом ни с ним, ни с моим отцом. Перед смертью отец наказал мне беречь Эмилио. Он сказал…

Словно отбросив всякую щепетильность, Клара в этот миг сказала неправду. Только гнусный человек, подумала она, может припутать к своей лжи мертвого отца, но это не остановило ее. Она поняла, что если скажет: «Мой отец говорил мне об этом на смертном ложе и во сне», для Блондина это будет не аргумент. Она была убеждена в жуткой обоснованности своих страхов. И хотела, чтобы Блондин ей помог.

– Мой отец сказал: «Третья ночь повторится. Береги Эмилио».

Хотя отец сказал ей это во сне, Клара считала, что не солгала в главном, и голос ее не дрогнул.

– Эмилио должен был умереть на карнавале, – продолжала Клара. – Теперь я все поняла: хотя я ничего не знала, в прошлый раз отец послал меня за ним, чтобы я изменила ход его судьбы. Мне надо позаботиться, чтобы он снова не вернулся на прежний путь, но, может, уже поздно.

На все это Блондин лишь спросил:

– Как вы можете в это верить?

– А вы не верите? – живо откликнулась она. – Знаете, что Эмилио сказал мне как-то раз? Что в эту ночь двадцать седьмого года он ушел с друзьями.

– Он был в таком состоянии, что мог вообразить себе что угодно.

– Пожалуйста, послушайте меня. Он сказал, что был один за столиком и увидел меня у стойки; я улыбнулась вам, он рассердился и ушел с приятелями. Ну, так вот, этого в прошлый раз не было; понимаете, ничего этого не было в тот раз, это было сегодня, и так, как он мне рассказал. У Эмилио было видение, потому что все это было в его судьбе. Тогда он увидел то, что должно будет произойти в следующий раз: то, что происходит теперь. И еще он сказал мне, что из-за денег подрался в парке на ножах с одним из них, неким Валергой, бандитом. Если мы не помешаем этому, Валерга его убьет.

– Как вы верите своему Эмилио.

– Вы не знаете Валерги.

Блондин сказал:

– Поедем искать дальше.

Они проехали по всему парку, светя фонариком. Некоторое время спустя Блондин подъехал к домику на пристани и попросил Сантьяго и Немого принять участие в поисках.

LV

А что же тем временем было с Эмилио Гауной?

На поляне парка, окруженный парнями, как сворой злых собак, видя перед собой нож Валерги, он был счастлив. Он никогда и подумать не мог, что душа его столь безгранична и что в мире есть столько отваги. Луна светила сквозь ветви, он видел ее отблеск на лезвии своего ножа, видел руку, сжимавшую его без дрожи. Дон Серафин Табоада однажды сказал ему, что храбрость – это еще не все; дон Серафин Табоада знал много, а он – мало, но он знал, что подозревать себя в трусости – большое несчастье. И теперь он убедился, что храбр. Он убедился и в том, что никогда не ошибался насчет Валерги: этот не пасовал в драке. Победить его на ножах будет трудно. Не важно, из-за чего он дрался. Они подумали, что он выиграл больше, и хотели его обчистить? Причина на самом деле была лишь предлогом, она не имела значения. Гауна смутно чувствовал, что уже был в этом месте, в этот час, на этой поляне, среди этих деревьев, темные формы которых казались в ночи такими большими; чувствовал, что уже пережил однажды эту минуту.

Он понял, или просто ощутил, что наконец снова ступил на путь, начертанный ему судьбой, что теперь все идет как надо. И это тоже утешило его.

Он лицезрел не только свою храбрость, отражавшуюся вместе с луной в спокойном лезвии ножа; он видел также финал – свою великолепную смерть. Уже в двадцать седьмом Гауна заглянул по ту сторону. Воспоминание было фантастично: только так и можно вспоминать собственную смерть. Он снова оказался во сне про героев, который начался прошлой ночью, на складе хромого Араухо. Теперь он понял, для кого постелена красная ковровая дорожка, и решительно ступил на нее.

Неверный, как все мужчины, он не вспомнил перед смертью о Кларе, своей возлюбленной.

Немой нашел его тело.

1954 г.

Примечания

1

Рокфеллеровский институт – научно-исследовательский центр, созданный в Нью-Йорке в 1901 году на средства Джона Дэвидсона Рокфеллера (1839–1937). – Примеч. пер.

2

Лос-Текес – город в Венесуэле, неподалеку от венесуэльской столицы Каракаса. – Примеч. пер.

3

Мариенбад – город-курорт в Чехии. – Примеч. пер.

4

«Упорная неуклонность» (ит.).

5

Сомнительно. Он говорит о холме и о деревьях разных видов. Острова Эллис – или Лагунные – низкие и плоские, на них растут лишь кокосовые пальмы, держась корнями за искрошившиеся кораллы. – Примеч. издателя.

6

«Работы. Персидская мельница» (фр.).

7

Цугухару Фудзита (1886–1968) – французский художник Парижской школы, японец по происхождению. – Примеч. пер.

8

Он же должен был жить под кокосовыми пальмами, ломившимися от орехов. Тем не менее он не упоминает о них. Неужели он их не видел? Или скорее всего больные деревья не плодоносили? – Примеч. издателя.

9

Плохой знак (лат.).

10

Аякс – здесь: заглавный герой трагедии Софокла. – Примеч. пер.

11

Морель – имя для своего героя Бьой Касарес взял из рассказов Борхеса. И выбрано оно также с явным намерением автора напомнить читателю о романе Уэллса «Остров доктора Моро». А имя главной героини – Фаустина – вводит в роман (хотя только лишь намеком) тему Фауста, важную для всего творчества Бьой Касареса. – Примеч. пер.

12

Бородатая женщина, мадам Фаустина! (фр.)

13

«О природе богов» (лат.).

14

«То солнце, которое, как я слышал от отца, видели во времена консульства Тудитана и Аквилия» (лат.).

15

Он ошибается. Им опущено самое важное слово geminato (от geminatus – двойной, удвоенный, повторенный, повторный). Фраза гласит: «…tum sole geminato, quod, ute patre audivi, Tuditano et Aquilio consulibus evenerat; quo quidem anno P. Africanus sol alter extinctus est…» Вот ее перевод: «… оба солнца, которые, как я слышал от отца, видели во времена консульства Тудитана и Аквилия; в тот же год, когда исчезло то, другое солнце – Публий Африканский…» (183 г. до н. э.). – Примеч. издателя.

16

Эмануэль Сведенборг (1688–1772) – шведский ученый и теософ-мистик. – Примеч. пер.

17

Для большей ясности мы сочли нужным заключить текст, отпечатанный на этих страницах, в кавычки; вставки, идущие без кавычек, – это примечания на полях, сделанные карандашом, тем же почерком, которым написан весь дневник. – Примеч. издателя.

18

Мне кажется, что он умышленно не упоминает о телеграфе. Морель – автор брошюры «Que nous envoie Dieu?» («Что нам посылает Бог?»); на этот вопрос он отвечает: «Un peintre inutile et une invention indiscrete» («Бесполезную живопись и нескромное изобретение» (фр.)). Однако достоинства таких картин, как «Лафайет» и «Умирающий Геркулес» Морзе бесспорны. – Примеч. издателя.

«Что нам посылает Бог?» – первые слова, отпечатанные Сэмюэлем Морзе (1791–1882) на изобретенном им аппарате. Морзе был не только изобретателем, но и художником. – Примеч. ред.

19

Навсегда – то есть на протяжении нашего бессмертия: машины, простые, сделанные из тщательно подобранных материалов, более долговечны, чем парижское метро. – Примеч. Мореля.

20

Исида – в древнеегипетской мифологии: богиня плодородия. Мифы об Исиде тесно переплетены с мифами о ее муже – Осирисе, боге умирающей и воскресающей природы. По одному из мифов, брат Осириса Сет, желая править вместо него, убил Осириса и разбросал части его тела по всему миру. Исида разыскала останки мужа и оживила его. – Примеч. пер.

21

Под эпиграфом:

Come, Malthus, and in Ciceronian prose show that a rutting population grows, until the produce of the soil is spent and brats expire for the lack of aliment

Поведай, Мальтус, слогом Цицерона, Что населенье размножаться склонно, Пока вконец не оскудеет Поле И Отпрысков не напитает боле

(пер. с англ. С. Сухарева)

– автор, прибегая к далеко не новым аргументам, рассыпается в многословных похвалах Томасу Роберту Мальтусу и его «Опыту закона о народонаселении». Мы опускаем эту часть из-за нехватки места. – Примеч. издателя.

22

Задним числом (лат.).

23

Этот девиз не предваряет рукопись. Следует отнести упущение за счет забывчивости? Мы не знаем этого; как в любом сомнительном случае, мы, рискуя быть раскритикованными, придерживаемся оригинала. – Примеч. издателя.

24

Гипотеза наложения температур не представляется мне заведомо неправильной (в жаркий день нестерпим самый маленький нагреватель), но я считаю, что по-настоящему это объясняется другим. Стояла весна, а вечная неделя была заснята летом, и машины, работая, проецировали летнюю температуру. – Примеч. издателя.

25

Душа, в своем раю блаженствуя средь роз, ты вспомнишь и Отёй, и перестук колес. (Перевод М. Ваксмахера)

26

Остается наиболее невероятное: пространственное совпадение самого предмета и его трехмерного изображения. Этот факт позволяет предположить, что мир создан исключительно ощущениями. – Примеч. издателя.

27

5 июля 1811 года была провозглашена независимость Венесуэ– лы. – Примеч. пер.

28

У книг своя судьба (лат.). – Здесь и далее примеч. пер.

29

Кайенна – столица Французской Гвианы. С XVIII по XX век, как и вся Гвиана, служила местом политической ссылки и каторги.

30

Юг, Виктор (1762–1826) – французский политик, один из губернаторов Гвианы.

31

Свод правил (фр.).

32

Имеется в виду знаменитый судебный процесс по делу французского офицера Альфреда Дрейфуса, против которого было выдвинуто ложное обвинение. Защитником Дрейфуса выступал Эмиль Золя.

33

Название статьи Золя в защиту А. Дрейфуса, приговоренного по ложному обвинению к пожизненной ссылке в Гвиану.

34

По всем правилам (лат.).

35

А – черно, бело – Е /…/ И – пурпур… – Рембо А. «Гласные» / пер. Н. Гумилева.

36

А – черно, бело – Е…

37

Популярная карточная игра, в которую играют с испанской колодой.

38

Куис – дикая морская свинка.

39

на вертеле (итал.)

40

Кони (англ.).

Content

Адольфо Бьой Касарес
Изобретение Мореля. План побега. Сон про героев

Изобретение Мореля

План побега

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Х

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

ХХ

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

ХХХ

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

XL

XLI

XLII

XLIII

XLIV

XLV

XLVI

XLVII

XLVIII

XLIX

L

LI

LII

LIII

Сон про героев

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Х

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

ХХ

XXI

XXII

XXIII

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

XL

XLI

XLII

XLIII

XLIV

XLV

XLVI

XLVII

XLVIII

XLIX

L

LI

LII

LIII

LIV

LV

Примечания