Новогодние расследования

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Алекс Винтер

Покушение на Деда Мороза

Девушка была премиленькая, даже с размазанной по лицу косметикой, даже в линялой футболке минимум на три размера больше, даже с растрепанной прической. Этакий румяный пухляш с черными, как у панды, кругами от туши под покрасневшими глазами. Свеженький загар, румянец, на вид лет двадцать. Конечно, пьяненькая, а как иначе? Но не в хлам, вроде бы немного соображала, от полицейской формы не шарахнулась, хотя испугалась, разумеется. Но сквозь икание изъяснялась вполне членораздельно, и в этом была вся беда. Как ни прискорбно, «белочка» в эту стандартную «двушку» уже приходила с официальным визитом, потому что иначе объяснить этот бред было невозможно.

– Я его у-убила, понимаете? – пропищала она. – Я его у-убила! Меня теперь посадят, правда?

Ребята из наряда, два молодца, одинаковых с лица, раскрасневшиеся от мороза, оставшиеся у дверей квартиры, синхронно фыркнули и так закатили глаза, что они у них будто провернулись. Оно и понятно. Уже вечерело, хотелось как можно скорее доработать смену и отправиться домой, ведь завтра на смену выйдут другие, а эти на совершенно законных основаниях встретят Новый год. Только народу не терпелось, и встречать грядущие праздники начали загодя. Каждый второй вызов был на пьяную разборку: где-то муж поцапался с женой, где-то подрались гости. А теперь вот это. Из дежурки сообщили: на улице Железнодорожной криминал, убийца сама вызвала наряд. На вызов поехал дежурный опер, который в панике позвонил в отдел и поднял всех на уши. А в убойном кроме меня – никого, кто-то на вызовах, кто-то из самых догадливых уже смылся домой, рубить салаты.

В квартиру, где нас должен был встретить хладный труп, мы вошли без стука, – двери оказались заботливо приоткрыты. Из щели пробивался свет, а еще мы услышали какой-то странный звук: не то писк, не то вой. Я потянулся за табельным и махнул рукой бойцам. Мы вломились в квартиру в лучших традициях боевиков, приготовившись палить во все стороны и скользить на лужах крови.

Внутри – ничего похожего. Квартирка – не Версаль, конечно, но и не бомжатник. Стандартная мебель, большой телевизор, в котором бухтел неизвестный мне диктор, умеренный бардак из серии: «я что-то искал утром и не нашел». Никакого трупа, ни капли крови, распахнутая дверь на балкон, откуда веяло холодом, да пухлая девица с размазанным макияжем, что рыдала, сидя на ковре в центре комнаты. Я кивнул бойцам, и мы быстренько оббежали все помещения. В спальне никого, я даже в шкафу посмотрел. Ванная, совмещенная с туалетом, тоже не порадовала свежим жмуром, в кухоньке – ни души, кроме сивушного выхлопа да батареи пустых бутылок от недешевого пойла. На балконе – кресло-качалка, где мерз плюшевый медведь, да табуретка, на которой стояла миска с готовым холодцом. Обе створки распахнуты. Я высунулся наружу, ожидая увидеть кровавое пятно под балконом пятого этажа. Ноль. Голяк. Ложный вызов.

– Найдите умника, который нас сюда дёрнул, – шепотом приказал я. Бойцы понятливо кивнули и ретировались. Я подсел к девушке и ласково сказал:

– Ну, успокойтесь, пожалуйста. Вас как зовут?

– А?

Сквозь меня смотрели совершенно бессмысленные глаза с длинными коровьими ресницами. У кого-то завтра будет очень болеть голова.

– Зовут тебя как, гражданка? – рявкнул я.

Девица дернулась и сморщила нос, после чего неуверенно ответила:

– Муся.

Я покрутил в голове возможные производные от имени «Муся». Не нашел ничего подходящего и потому уточнил:

– А полное имя как? Мурка?

– Почему – Мурка? – обиделась деваха. – Тамара.

Я на мгновение завис, потому что все еще не видел связи между Мусей и Тамарой, но решил не заострять на этом внимание. Паспорт все равно покажет. Но составлять протокол я оставлю тому олуху, что нас сюда вызвал, а еще потом я его в новогоднюю ночь дежурить поставлю. И в Рождество. И на Первое мая, и так до следующего Нового года. В гневе я страшен.

– Хорошо, Муся, – согласился я. С алкашами лучше не спорить, у них своя логика. – Итак, вы кого-то убили, верно? Кого?

– Как – кого? – обиделась Муся и всхлипнула. – Конечно, Деда Мороза! Скажите, сколько мне дадут? Пожизненно?

– Почему пожизненно?

– Ну как же? Я лишила всю страну праздника. Дед Мороз же один, он как президент, а я его… того… совсем…

Муся заревела. Надо признать, она так убедительно говорила об убийстве, что я невольно огляделся по сторонам, будто мы каким-то образом могли не увидеть труп одетого в красную шубу старика в этой маленькой квартире. Я предложил ей пересесть на диван и рассказать, что все-таки случилось. Надо было убить время до момента, пока я не отверну голову дежурному оперу, что вызвал нас слушать пьяные бредни.

Рассказ Муси, как ни странно, выглядел вполне складно. Она отработала полдня, затем вместе с подружками они закатились в кафе, где немного выпили, затем все отправились в гости к Мусе, выпили еще, после чего в пьяном кураже принялись варить на завтра холодец. Подружки незаметно рассосались, холодец сварился, и Муся вынесла его на балкон остывать. От горячего варева стекла балкона запотели, и она открыла створки настежь, проветриваться.

В этот момент в дверь позвонили. Решив, что это вернулись подруги, Муся открыла и обнаружила у себя на пороге настоящего Деда Мороза, в блестящей красной шубе. На импровизированном банкете подруги намекнули на некий сюрприз, и она решила, что заказанный Дед Мороз – это он и есть, после чего пригласила его внутрь. Дальнейшее она помнила плохо. Дед почему-то не попросил Мусю прочитать стихотворение, а под шубой оказался совершенно голым. Он приспустил ее и кинулся на Мусю, а она, испугавшись, заорала, но вместо того, чтобы убежать прочь, бросилась на Деда Мороза, вытянув руки. Крупная Муся в один миг вытолкала Деда Мороза на балкон, а тот, перевалившись через перила, упал вниз и, несомненно, разбился в лепешку, поскольку она слышала приглушенный хлопок. Посмотреть она побоялась и сразу сдалась полиции.

– Муся, вы сейчас в состоянии рассуждать логически? – вкрадчиво спросил я. Она дважды икнула и быстро затрясла головой, выражая согласие. – Если вы выкинули Деда Мороза с пятого этажа, он бы наверняка лежал сейчас под вашим балконом. Так ведь?

– Ну да, – закивала Муся и с трудом сдержала рвотный позыв. Видимо, представила покойничка.

– Вот и я об этом, – почти радостно сказал я. – Думаю, после девичника вы задремали, и вам приснился страшный сон, потому что никакого трупа Деда Мороза под вашим балконом нет.

Муся поглядела на меня, как на идиота, а затем с недовольством произнесла:

– Как это – нет? Я же слышала отчетливое «бумс»!

– Так это – нет, – подтвердил я. – Хотите, сами посмотрите.

– Я боюсь, – помотала головой Муся.

Я сделал строгое лицо. Она неохотно встала, поежилась и прямо в футболке вышла на балкон, где перегнулась через перила и стала всматриваться вниз. Двор был хорошо освещен. Под балконом кроме небольшого холмика сугроба не было ничего, даже вмятины от падения. Лицо Муси, когда она взглянула на меня, выразило высшую степень обалдения, а потом она жалобно произнесла:

– А может, он… того? Улетел?

– Муся, вам сколько лет? – рассердился я. – Вы до сих пор верите в Деда Мороза?

– Ну, двадцать четыре, а что? – обиделась она и задиристо добавила: – Да, верю. А вы не верите? Чем еще объяснить то, что я выкинула его с балкона, а он не упал? Только тем, что он улетел!

Я хотел ехидно парировать, что объяснить это можно легко. Например, алкогольным бредом. Или же, например, тем, что Дед Мороз, в отличие от Санта-Клауса, не летает. Но вместо этого я посмотрел в темнеющее небо, затем вниз, под балкон, а потом во двор, где увидел нечто, заставившее меня застонать. У самого подъезда стоял «Фольксваген Жук» неприличного салатного цвета, каких в городе было всего два, и один принадлежал сотруднице Следственного комитета Агате Лебедевой. Это значило, что опер в своем неумолимом энтузиазме вызвал на несуществующий труп и ее. При мысли, что на меня сейчас обрушит Агата, стало плохо. Особенно учитывая отсутствие лифта. Приказав Мусе не двигаться с места, я рванул из квартиры, чтобы перехватить Агату и не заставлять ее переться на самый верх.

Агата, в коротком пуховичке, обнаружилась на площадке третьего этажа. Не виделись мы недели три. Сперва смены не совпадали, потом она взяла отпуск и улетела в Таиланд, пообещав привезти мне магнитик, ром и ананас, и вроде как привезла, но отдать позабыла, а может, некогда было. Казалось, она избегала меня, не желая вспоминать наш несостоявшийся роман.

– Стас, – произнесла она.

– Агата, – отзеркалил я наш традиционный ритуал приветствия, приложил два пальца к брови и лихо козырнул. – Как долетела?

– Честно говоря, ужасно, – недовольно сказала она. – Чартер, места заказывать надо было заранее, доплачивать, а я как-то все потратила и махнула рукой, решила, что долечу как-нибудь. Ну, бог шельму метит, мне достался последний ряд с неоткидывающимися креслами, да еще по центру салона, да еще в середине ряда. Я летела, зажатая с двух сторон какими-то жирухами. Обе постоянно что-то жевали, чавкали и общались друг с другом через меня. Мое предложение поменяться местами они почему-то проигнорировали, хотя я подозреваю, что их просто оттолкнуло бы друг от друга, и они бы разлетелись по салону в бесконечном броуновском движении.

– Неприлично называть людей с лишним весом жирухами, – сказал я. – Сейчас модно говорить «бодипозитивные». Они не виноваты, что у тебя метаболизм, как у ведьмы.

– Я готова называть их бодипозитивными, пока они обитают в границах своих подлокотников, – отрезала Агата. – Вне их пределов пусть носят гордое имя бомбовозов. В конце концов, я заплатила за место в самолете те же деньги и не понимаю, почему половина человека висит на моей территории за мой же счет… Ой, не хочу об этом! Представляешь, я была на острове, где снимался фильм «Пляж» с Ди Каприо. Но удовольствие так себе, – купаться не дают, потому что надо восстановить коралловый риф или какую-то другую флору, просто ходишь в толпе по берегу и смотришь вдаль… Я тебе потом фото покажу. Ладно, давай к делу. Труп опознали? Бытовуха или что-то интересное?

Поскольку все время, что Агата жаловалась на путешествие, она не переставала подниматься, последний вопрос был задан уже у дверей квартиры. Мой рассказ занял две секунды. Агата предсказуемо рассвирепела.

– Господи, Фомин! – застонала она. – Тридцатое декабря! Я бы через час уже дома была!

– Как и я, – ответил я и развел руками. – Сейчас найдут опера, который нас вызвал, и, если тебе от этого станет легче, мы вместе можем его освежевать.

– Я в деле, – кивнула Агата, посмотрела на дверь и вдохнула. – Я такая злая сейчас, будто других занятий нет, только по несуществующим трупам мотаться… Хотя был у меня эпизод, когда мужик вот так признался в убийстве жены… Ладно, зайду. Хоть носик попудрю, а то сейчас через весь город тащиться…

Увидев хозяйку квартиры, Агата словно споткнулась. Затем, позабыв о своем желании посетить санузел, нахально вперлась в кухню, бегло осмотрела ее по углам, вернулась в гостиную, вышла на балкон, потыкала ручкой в застывающий холодец. Муся следила за каждым ее движением круглыми от ужаса глазами и беспрерывно икала. Осмотрев балкон, Агата вновь пришла в гостиную, уселась на диван и, нервно открыв папку, вытащила протокол.

– Паспорт давайте. Как вас зовут? – произнесла она неприязненным тоном.

– Муся, – ответили мы одновременно с хозяйкой.

Агата дернула бровью и надменно сказала:

– Муся так Муся. Документики, документики давайте. Одна проживаете?

Муся оказалась Кругловой Тамарой Петровной. Проживала Тамара Петровна одна, работала турагентом, несколько дней назад побывала в служебной командировке. Агата, судя по всему, пару мгновений тоже искала причину, как Тамара оказалась Мусей, но быстро выкинула эту мысль из головы. Ручка так и летала по протоколу, пока Агата торопливо записывала путаную историю Муси. Я терялся в догадках, не понимая, что происходит. Агата осведомилась, в каких отношениях Муся состояла с потерпевшим, и даже глазом не моргнула, когда хозяйка квартиры, запинаясь, поведала, что лет с шести рассказывала ему стишки, стоя на табуретке. Узнав, что накануне происшествия Муся и подруги на кухне пили просекко, Агата удовлетворенно заявила:

– Всё ясно. Преднамеренное убийство, по предварительному сговору группы лиц, отягощенное употреблением алкоголя. Да еще с особой жестокостью. Сто пятая статья УК РФ. Тянет на пожизненное.

Я вытаращил глаза. Муся, которая медленно трезвела, продуваемая холодом с открытого балкона, позеленела и, зажав рот руками, побежала в ванную, откуда донеслось захлебывающееся рычание. Агата ядовито улыбалась. В то, что она стихийно сошла с ума, верилось слабо. Однако грозить пожизненным за якобы выброшенного с балкона Деда Мороза мне показалось перебором.

– Что происходит? – не выдержал я.

Агата фыркнула.

– Фомин, ты не сопоставил мой рассказ и свеженький загар этой Муси? Это же одна из тех жирух, что сидела рядом со мной в самолете и десять часов отравляла жизнь! Раз уж она позволила себе продолжать в том же духе тридцатого декабря, могу я устроить легонькое алаверды?

– Господи, я всерьез подумал, что ты собираешься волочь ее в СИЗО.

– Да что ты, потом же отписки писать. Нет, Фомин, я просто мстительная тварь… Это, кстати, очень обидно, что она меня не узнала, хотя они и в самолете были не слишком трезвы. Прикинь, они там пытались петь хором «Царицу», сидя в разных частях самолета! Веселенькая компания оказалась. Я насчитала шесть таких девиц. Если бы не желание поскорее оказаться в родной квартире, я бы потребовала вынужденной посадки где-нибудь в Монголии и задержания. Пусть бы чапали от Улан-Батора пешком. Их четыре стюардессы не могли успокоить минут двадцать… Что там за шум? Твой опер пришел? Давай его сюда, я как раз в настроении поджарить уроду пятки…

Дежурным опером, устроившим весь этот предновогодний переполох, оказался совсем еще новенький лейтенант Данил Литухин. Я едва успел запомнить, как его зовут, потому что работал он первый месяц. Парень был неопытный, а идиотская ухмылочка, то и дело игравшая на круглой физиономии, позволяла сомневаться в его умственных способностях. Увидев мое злое лицо, Литухин погрустнел, а когда за мной появилась загорелая, темная, как смерть, Агата, ему совсем поплохело.

– Литухин, ты дурак? – грозно спросил я. – Какого… нефритового жезла ты вызвал меня и следователя СК? Хорошо еще, что я экспертов развернул.

– А, может, и не стоило разворачивать, – неожиданно ответил Литухин дрожащим голосом. – Может, как раз надо было всех собрать. Тут дело такое…

– Точно, дурак, – вздохнула Агата, поглядела на меня и спросила: – Ну что? Кастет или заточка?

Литухин, уже представивший собственную казнь, поглядел на нее с отчаянием и затараторил:

– Товарищ капитан… Шеф… Да если бы это просто было по синьке, я разве бы вас вызвал? Я же не совсем с дуба рухнул, не первый день в органах. Когда мне гражданочка про Деда Мороза рассказала, я тоже подумал, все, горячка белая, Лев Маргаритыч. Ну, сказал, разберусь, поржал, вышел во двор, а ко мне пацан подходит и говорит: а вы приехали, потому что Дед Мороз с балкона выпал?

Агата прекратила ухмыляться, я тоже замер. Довольный произведенным эффектом Литухин вытащил телефон.

– Пацан подружку снимал и на заднем плане увидел, как с пятого этажа летит Дед Мороз. Он мне видео скинул. Адрес его я записал, надо только дождаться, пока родители придут, нельзя же без взрослых опрашивать…

Литухин оказался не таким глупым, как мы подумали. Включив видео, он протянул телефон нам. Мы с жадностью уставились на экран. На видео весь передний план занимала девчонка лет тринадцати, что крутилась перед кавалером. Запись длилась почти две минуты и, когда мы уже устали ждать, позади девочки мелькнуло падающее красное пятно. К сожалению, девчонка не стояла на месте и закрыла собой сам момент приземления. Я отмотал видео на несколько секунд назад и дважды пересмотрел его. Сомнений не было. В те пару мгновений, когда был виден дом, вниз действительно летел живой человек в красной шубе и отчаянно махал руками. Агата поглядела на балкон, а затем, не выдержав, бросилась туда и свесилась вниз.

– Я под окнами посмотрел, – сказал Литухин. – Крови ни капельки. Даже если дедусе невероятно повезло, какая бы вмятина на снегу осталась, верно? А там ничего, даже с кустов снег не сбит. Он что, вознесся? Или срикошетил?

– Срикошетил он… Всё-таки твой опер идиот, – констатировала Агата вполголоса. – Так, Литухин, быстро осознаем, что Дед Мороз – это языческие предрассудки, и – на поквартирный обход. Помним закон Ньютона: все, что падает вниз, рано или поздно упадет. Фомин – за мной!

– А подозреваемая? – спросил Литухин.

Агата с сомнением поглядела на болтающиеся на его ремне наручники, и, явно подавив желание приковать Мусю к батарее, нехотя произнесла:

– Ладно, побудь пока с ней. Фомин, пошли.

Внизу мы бросились к сугробику под окнами и вынужденно констатировали: ничего тяжелого сюда не падало, Литухин был прав. Дед Мороз, свалившись с балкона, до земли не долетел, что физически было невозможно. Задрав головы, мы оглядели балконы нижних этажей. Все застеклены и закрыты. Деревьев рядом нет, как и пожарной лестницы или водосточной трубы. Мистика какая-то. Вздохнув, Агата сгребла горсть снега и подбросила. Ветерок сдул мятые снежинки вправо. Агата двинулась в том же направлении, рыская взором по земле.

– Думаешь, что его ветром унесло? – усмехнулся я.

Агата не ответила, очень скоро нагнулась и подобрала с обледенелого тротуара небольшой темный прямоугольник. Я заинтересовался и подошел.

– Что это?

– Визитка, – ответила Агата, поморщилась и навела на картонный прямоугольник свет фонарика мобильного. – Смотри, свеженькая, не мятая, буквы не размазаны. И содержание интересное.

На визитке красовался полуобнаженный мужчина, номер телефона и имя, а может, псевдоним: «Синдбад». Ниже, чуть мельче, разъяснялось: «стриптизер». Мы переглянулись.

– Муся сказала: Дед Мороз внезапно начал раздеваться и под шубой оказался совсем голым, – припомнил я. – Она испугалась и столкнула его. Но стриптизер – не Карлсон, он бы не улетел.

Агата вновь подняла голову к балконам, а затем, забрав у меня визитку, решительно набрала указанный на ней номер телефона. Выждав пару гудков, она сощурилась и неожиданно томным голосом произнесла:

– Добрый вечер. Это Синдбад?.. Да, я бы хотела заказать досуг на вечер… Нет, нет, три девушки, нас интересует только культурная программа… Ах, как жаль, но вдруг вы сможете? Вы сейчас где находитесь?.. О, да мы совсем рядом, в соседнем доме… Может, вас забрать? Мы на машине…

Отключившись, Агата повернулась ко мне и усмехнулась.

– Пошли, наш герой сидит на втором этаже.

Мы поднялись, позвонили в квартиру и ждали чуть дольше обычного, слыша, как за стеной что-то странно шаркает и стучит. Затем дверь открыла девочка лет восьми на костылях, одна нога которой была в гипсе.

– Здрасьте, – сказала она без всякого испуга. – А вы к кому?

– А мы за Дедом Морозом, – ответила Агата. – Ему уже пора ехать к другим детишкам.

Девочка вздохнула.

– Я так и знала, что подарка не получу. А ведь все условия выполнила, когда он на мой балкон залез: и стихотворение рассказала, и песню спела… Дедушка, это за вами!

В квартире послышался шум, а затем в подъезд вывалился Дед Мороз в красной блестящей шубе на голое тело, со съехавшей набок бородой. Жуликоватые глаза смотрели из-под наклеенных бровей с подозрением. Обогнув девочку, Дед Мороз попытался спуститься, но я придержал его за руку.

– Дедуль, одну минутку. Вы не забыли вашей спасительнице отдать подарок?

Фальшивый волшебник наклонился к моему уху и прошептал:

– Командир, мои подарки для девочек чуть старше, уж прости. Не могу я их девчонке ни дарить, ни даже показывать.

Ни девочка, ни Агата признания ряженого не слышали, но малышка, видимо, догадалась, что подарка ей не видать, и так горестно вздохнула, что даже каменное сердце бы не выдержало. Как на грех, у меня в кармане не завалялось даже жвачки. А Агата вдруг всплеснула руками.

– Какая же я дурочка! Ведь дедушка оставил свой подарок у меня в машине. Погодите, я сейчас!

Она вернулась в рекордное время с пластиковой корзинкой в руке, источавшей сладкий аромат тропических фруктов. Отдавая припасенный для меня подарок из Таиланда задохнувшейся от восторга девочке, Агата чуть заметно повела плечами. Я улыбнулся. Агата порой преувеличивает свою безжалостность. Вот так отдать незнакомому ребенку корзину ананасов и манго, которые везла для друзей, – это поступок.

Когда за девочкой захлопнулась дверь, я сказал:

– Давайте-ка, гражданин Синдбад, поднимемся на пятый этаж, туда, где ваше приключение началось.

– К этой психичке? – испугался стриптизер. – Да ну, на фиг! Я ехал на нормальное мероприятие, а она меня с балкона… Учтите, деньги я не верну.

– Как же вы умудрились не расшибиться? – спросила Агата.

Синдбад приосанился и поглядел на нее снисходительно.

– Слушайте, я же не всегда стриптизер. Это так, подработка. Я вообще-то в цирке работаю, акробатом, мне движущиеся трапеции хватать не привыкать, а тут неподвижные балконные перильца. Хорошо, что у Наташи, так девочку зовут, одна створка была открыта. Я уцепился и внутрь влез, постучал в балконную дверь, а она открыла. Ну не мог же я правду ей рассказать, сделал вид, что настоящий Дед Мороз. А она мне как начала стихотворение за стихотворением… Я хотел сразу уйти, но надо было дух перевести, я, кажется, плечо вывихнул. Сидел, отдыхал, а тут вы… Спасибо, что девочке подарок дали.

– Надо бы ей ремня дать за то, что незнакомца в квартиру впустила, – возразил я. Синдбад поморщился.

– Ну не пыли ты, начальник. Если все вокруг злыми будут даже в Новый год, зачем тогда жить? Новый год же. Время праздников!

– Заявление на гражданку с пятого этажа писать будете? – спросила Агата. Синдбад потряс головой.

– Да ну, зачем оно мне? Можно я уже пойду?

– И все-таки давайте поднимемся, – сварливым голосом возразила она. – Вызов полиции был зафиксирован, напишете, что претензий к хозяйке не имеете.

Синдбад вздохнул и нехотя поплелся наверх. Я посмотрел на Агату.

– Я так понял, ананасов мне не видать?

– У меня дома еще есть, – утешила Агата. – Заставь своего Литухина писать протокол, и поедем ко мне. Кстати, что ты делаешь на Рождество? Я планирую испечь гуся.

– Это приглашение?

– Фомин, не тупи, – рассердилась Агата. – Конечно, приглашение. Стану я тратить целого гуся просто так…

Елена Логунова

Лучший подарок

Та девчонка возникла в поле зрения Раисы где-то на середине дистанции от дома до метро. Не целиком возникла – всю ее Раиса толком не видела, вынужденно наблюдала только со спины, потому как шагали они одна за другой по тропинке, протоптанной во вчерашнем снегу. Снег был уже крепкий, зефирной плотности, а тропинка узкая и глубокая, как водосток. Идти по ней получалось только модельной походкой от бедра, ставя одну ногу перед другой и красиво покачиваясь.

Модельная походка сорокалетней женщине с небольшим лишним весом давалась с трудом. Раиса побаивалась, что в какой-то момент один бок перевесит, и она рухнет под ноги идущему следом за ней.

Не то чтобы у нее были несимметричные бока, просто на плече висела сумка из тех, с которыми не ходят по подиуму. В сумке, как в песне: тушь, расческа, туфли. Раиса шла смотреть спектакль и не считала возможным расхаживать по театру в сапогах. Их предстояло снять, сменить на туфли и упрятать с глаз долой в ту же сумку, каковая благая цель и определила ее немалые габариты.

А та девчонка в поле зрения Раисы была представлена преимущественно щиколотками. Голыми! Беззащитно сверкающими бледной кожей в широких просветах между нижними оконечностями узких штанишек и высокими кроссовками. Имелись ли в них хоть какие-то носки, оставалось тайной.

Раиса не могла отвести взгляд от тонких девичьих щиколоток, которые приобретали все более насыщенный голубой цвет и вроде бы даже покрывались инеем. Она специально замедлила шаг, чтобы немного отстать от девчонки: ей было страшно случайно зацепить ее тощую ножку мощным носом своего добротного зимнего сапога. Казалось, от неловкого прикосновения быстро становящиеся синими, как знаменитый делфтский фарфор, щиколотки со звоном расколются.

У самого входа в метро одноколейная тропинка влилась в дорожку пошире, и тут уже Раиса не выдержала. Она резко ускорилась, опередила девчонку, развернулась и, растопырившись перед ней четким крестом, как огородное пугало, рявкнула:

– Ни с места!

Прозвучало как строгий приказ. Девчонка замерла, втянула голову в плечи и даже зажмурилась.

– Вот так и стой! – велела ей Раиса и повернулась к бабке, красиво украсившей пару метров поребрика различными шерстяными изделиями ручной вязки. – Сколько за носки?

– Триста рубликов всего, чистая собачья шерсть, сама с Бобика начесала, натурально лечебные, лучший новогодний подарок! – оживленно затарахтела бабка.

Раиса сунула ей три сотенных, указала пальцем:

– Эти!

Бабка проворно затолкала носки из лечебного бобика в прозрачный пакетик и услужливо подала его Раисе. Та ткнула им в грудь застывшей девчонки:

– Надевай!

– Я не бу… – вяло запротестовала та.

– Бу! Еще как бу! – Раиса уперла руки в боки, надвинулась на строптивицу откровенно угрожающе. – И не спорь, у меня вот такая же дочь-дурында, я эти ваши закидоны прекрасно знаю и решительно не терплю! Надевай, я сказала!

– Слушайся мамашу, девка, – поддакнула ей бабка. – Хорошие же носки, из чистого бобика!

– У меня денег нет, – буркнула девчонка.

– У тебя ума нет, – уже спокойнее проворчала Раиса. – Забудь про деньги, это подарок.

– Носи, девка, на здоровье! – встряла бабка, нахально примазываясь к чужому подарку.

– Если не хочешь его лишиться, – добавила Раиса, имея в виду не подарок, разумеется, а здоровье.

Девчонка неохотно сдалась – под напряженным взглядом Раисы скинула кроссовки, натянула носки, снова обулась. Пока она возилась, Раиса рассмотрела ее татушку – черную розу на тыльной стороне ладони. Перчаток у дурынды тоже не было. Зато, наверное, имелся пирсинг в разных местах.

Девчонка, ощущая неодобрение Раисы, глянула исподлобья, как волчонок:

– Можно идти?

– Иди, – разрешила Раиса. И проводила уходящую по ступенькам девчонку критическим взглядом.

В мохнатых коричневых носках дурында уже не так сильно диссонировала с заснеженным зимним ландшафтом.

Надо отдать должное хваленому бобику: его окрас вполне соответствовал тренду на экошик.

Раиса знала: натуральные природные оттенки нынче в моде.

Не случайно же купила себе терракотовые сапоги.

Спектакль ей не особо понравился.

Актеры очень старались, но режиссер П. П. Кузин над Л. Н. Толстым жестоко поглумился, осовременив «Анну Каренину» до невозможности.

Левин и Стива у него пили клубничный коктейль из пластиковых стаканов с соломинками, Анна и Вронский на балу плясали бит-рок, а в постели курили вейпы. Страдающая Кити шумно давила ногами воздушные шарики, а Вронский галопировал на палочке с лошадиной головой. Раиса, настроившаяся на вечную классику, новым ее прочтением осталась недовольна.

А ведь специально освободила себе день пятницы, чтобы без спешки собраться и насладиться пребыванием в храме Мельпомены!

В субботу ей пришлось работать от зари до зари, наверстывая упущенное, и в город она снова выбралась только в воскресенье. Хотела прогуляться по празднично украшенным улицам, потолкаться на новогодней ярмарке. Послушать, какие желания загадывают чужие дети, сидя на парчовых коленях Дедушки Мороза. С нарядной елкой сфотографироваться – дома-то не будет, зачем ей одной…

Бабка с носками из натурального бобика опять стояла у входа на станцию.

Завидев Раису, она заблажила:

– Мамаша! Подь сюды! Сюды, давай сюды! – и руками стала размахивать еще.

На них у бабки красовались варежки собственного производства. Вряд ли из бобика, если только тот не мутировал: не серо-коричневые, а ярко-красные, как спелые томаты.

В таких варежках бабке надо было служить помощником Санты. Или сигнальщиком на авианосце, сажая на палубу самолеты. Лохматые кумачовые рукавицы даже в туман и снегопад были бы видны с большого расстояния.

Естественно, бабкины призывно мельтешащие варежки заметила не только Раиса. Их увидели, а ее крики услышали все, кто находился в радиусе полутора десятков метров от станции.

Раису это разозлило. Какой сорокалетней женщине понравится, если гражданка вдвое старше начнет орать ей «мамаша»?! Она знала, что не настолько плохо выглядит.

– Что ж вы так орете, бабушка? – сквозь зубы процедила Раиса, подойдя к старухе.

И слово «бабушка» постаралась произнести погромче.

– Сама чего орешь? – огрызнулась бабка. – Или знаешь уже?

– Что именно? – холодно уточнила Раиса.

Она вообще-то много чего знала, включая сопромат и теорию чисел. У нее красный диплом инженера имелся, только давно лежал без дела в ящике тумбочки. Чтобы обновлять витрину интернет-магазина, торгующего хозтоварами, сопромат знать не нужно, а работу по специальности Раиса давно потеряла и снова найти не смогла.

– Доброта бывает хуже воровства, вот что! – запальчиво ответила бабка.

– Это простота, – чуть высокомерно поправила ее Раиса.

– Чаво?

– Правильно говорить: «Простота хуже воровства».

– Не, доброта еще хуже, – не согласилась бабка. – Вот купила ты девке мои носки, а ее убили!

– За носки?! – еще толком не осознав услышанное, удивилась Раиса.

Да нет, нормальные же были носки, где-то даже модные…

Тут до нее дошло:

– В каком это смысле – девку убили?

– В прямом! – Бабка пугающе рубанула себя по горлу алой варежкой. – А потом ко мне явились!

– Убийцы?! – Раисе сделалось нехорошо.

– Да с чего бы им-то, тьфу на тебя! Полиция!

– Так… – Раиса огляделась, высмотрела поблизости стеклянный аквариум уличной кофейни и стала проворно собирать в охапку разложенные на поребрике носки и варежки. – Давайте-ка поговорим в другом месте.

В ходе недолгого разговора за кофе, который купила Раиса, выяснилось, что накануне – в субботу, стало быть – бабка («Зоя Иванна, будем знакомы!») мирно сидела дома, отдыхая от торговых дел своего малого бизнеса. Морально готовилась к самым суматошным предновогодним дням. Чесала Бобика, вязала чуни, на улицу даже высовываться не планировала – надышалась за неделю свежим воздухом у метро, спасибочки, хватит. И тут ей позвонили с неизвестного номера, и какой-то мужчина, даже не поздоровавшись и не представившись, деловито спросил:

– Баба Зоя? Вы как, продаете еще свой лучший товар?

– Ну, продаю, – осторожно ответила Зоя Ивановна.

– И много у вас его?

– Смотря какого.

– Меф есть?

– Мех? – не расслышала бабка. У многих восьмидесятилетних слух так себе. – Ну, как бы да. Из бобика, годится?

– Это из Боливии, что ли? – удивился незнакомец в трубке. – Фигасе… Ну, лады, я подскочу. Куда, говорите?

– Да как всегда, к метро «Девяткино», могу быть там у спуска через часик, – тоже удивляясь, ответила Зоя Ивановна. И запоздало спохватилась: – А взять-то вы что хотите? И сколько?

– Мы все возьмем, не сомневайся, – заверил ее мужчина и отключился.

А через час у метро выяснилось, что Зою Ивановну заглазно записали в наркодилеры.

– И чуть не арестовали, – пожаловалась бабка, поежившись. – Все потому, что нашли мертвую девку, а с ней – мою бумажку, какую я в каждый пакетик сую.

И она показала квадратик из клетчатого тетрадного листа с аккуратно выписанными на нем буквами и цифрами: «Самый лучший товар – у бабы Зои! Покупай еще!» – и телефонный номер.

– Девушка умерла от передоза? – выслушав бабку, предположила Раиса.

Вот, значит, почему дурында в феврале голыми щиколотками сверкала: она под наркотой мороза не чувствовала! Или все деньги на дурь спустила, на теплую одежду ничего не осталось. Или и то, и другое.

– Вот этого не знаю. – Бабка отвела взгляд, и Раиса поняла: врет, что-то знает, но и впрямь не скажет.

– Болтать не велено, – подтвердив ее догадку, сказала Зоя Ивановна, и засобиралась, встав из-за столика. – Хорош уж языком трепать, я второй раз в полицию не хочу. Спасибо, не арестовали, зато мертвую девку опознавать заставили.

– И вы опознали? – спросила Раиса, подавая бабке пухлый пакет с ее лучшим товаром.

– Носки опознала, а как же, – с достоинством ответила бабка. – Мои. Ну, наши с бобиком. А больше ничего я тебе не скажу, извиняй.

И еще добавила, вредина:

– Невкусный тут кофе. Я бочковой люблю, на сгущенном молоке.

За информацией Раиса полезла в Интернет. А куда еще?

Ехать в центр города и мирно гулять там ей после разговора с Зоей Ивановной напрочь расхотелось. Она вернулась домой, сварила себе кофе покрепче. Подумав, добавила в него сгущенного молока. Попробовала, добавила еще и включила компьютер.

Приближение Нового года не смягчило преступников и админов тематических пабликов, наперебой выплескивающих на подписчиков порции криминальных новостей. Мертвых девушек в новостях нашлось аж три. Одну Раиса сразу отмела, потому что та была узбечкой, а у искомой особы, царство ей небесное, из-под капюшона торчал рыжеватый крысиный хвостик.

С двумя оставшимися так легко определиться не вышло. Фотографий в новостях не публиковали, а в тексте упоминалось что угодно, только не та единственная деталь, по которой Раиса, как прежде Зоя Ивановна, смогла бы опознать «свою» несчастную дурынду.

Репортеры, увы, не проявили похвального внимания к мелочам. Или вовсе не разбирались в трендах. Никто не написал, что на ногах у погибшей были прекрасные новые носки из натуральной собачьей шерсти природного цвета – хендмейд, натурпродукт, экошик.

Но Раиса продолжала искать, и подсказка нашлась. В наименее симпатичном паблике, где новости были изложены некорректно, цинично, с выпадами в адрес жертв и без малейшего к ним сочувствия, написали:

«Очередная наркоманская тусовка закончилась смертью одной из ее участниц. К счастью, на этот раз любители дури собрались в самом подходящем для них месте – сразу на кладбище. Частично обгоревшее тело молодой женщины, неудачно отрубившейся лицом в костер, нашел в дальнем углу у забора гражданин, пришедший навестить могилку дедушки. Полиция выясняет обстоятельства смерти женщины и ее личность».

Упоминание наркотиков логично сочеталось с визитом полицейских к Зое Ивановне за ее лучшим товаром.

Раиса нашла на карте названное кладбище, прикинула, какой из его углов наиболее подходит под определение «дальний, у забора», посмотрела прогноз погоды и решила все-таки выбраться в город, хоть и не в центр.

Гулять по кладбищу ей было не внове. Несколько лет назад Раиса похоронила мужа, погибшего в ДТП, и первый год вдовства чуть ли не жила на его могилке, так сильно страдала. Тогда-то и упустила дочь: как большинство подростков, Юлька готова была записать всех вокруг во враги, и мать, отдалившуюся от нее в попытке в одиночку справиться с горем, сочла подлой предательницей.

Когда Раиса спохватилась и бросилась заново налаживать отношения, было уже поздно. От былой близости не осталось и следа, Юлька едва дотерпела до окончания школы и сразу же умотала куда подальше: в какой-то, прости господи, Нижнесарайск или Верхнегуляйск, Раиса точно не помнила.

В этом не то Сарайске, не то Гуляйске Юлька нашла себе какого-то мужика и теперь считала своей семьей его, а не родную мать, с которой даже по телефону не разговаривала. И сама не звонила, и вызовы Раисы сбрасывала.

Раисе было о чем подумать, бредя по плохо расчищенной дорожке мимо могильных крестов.

Что она хотела найти там, где обнаружили мертвую девушку в бобиковых носках? Не на что уже там смотреть. Тело давно увезли, остатки костерка на месте предположительно наркоманских посиделок с трагическим исходом ликвидировали: угли убрали, пятно золы присыпали чистым песочком.

Раиса прошлась туда-сюда, посматривая по сторонам, зацепилась взглядом за памятник на одной из могил. Не сразу поняла, что с ним не так, потом сообразила: это надгробие белеет чистым мрамором, а не снегом, как другие. Значит, был тут кто-то недавно, разгреб сугроб, навел порядок.

Она постояла, посмотрела на два овала с черно-белыми улыбающимися лицами – старым и молодым. По очевидному сходству и датам жизни и смерти догадалась: это бабка и внук, не иначе. Бабка померла в злосчастный ковидный год, а парень всего несколько месяцев назад, и его подхоронили к родной старухе.

Из-за надгробия торчала какая-то зазубренная палочка, черная на белом. Раиса подошла и увидела завалившуюся за толстую плиту красную розу. Крупный цветок замерз в стекло и при падении даже не смялся, но все равно выглядел на редкость печально. Раиса подняла его и аккуратно уложила на общее надгробие бабки и внука.

А когда наклонялась, увидела на мраморе подсохшие капли крови. Хотя, возможно, это была не кровь, а, скажем, краска. Терракотового цвета, трендовый тон.

Кстати, о терракотовом: сапоги свои Раиса промочила, мощная тракторная подошва не спасла. Набрала в голенища снега, когда бродила вокруг могилы с розой.

Зато увидела еще кое-что интересное: обрывок веревки на оградке снизу. Точнее, даже не обрывок, а огрызок с размочаленным обледеневшим концом.

Жаль, что умение читать по следам в число ее умений не входило. Следы-то имелись, но чьи – поди разбери. Вроде разные. В том числе оставленные кроссовками примерно тридцать восьмого размера.

Раиса постояла, глядя то на четкий отпечаток рифленой подошвы, то на молодое лицо в овале фото на памятнике, то на недавно еще живую, а теперь совсем мертвую розу. Рука сама полезла в карман и вытянула из него мобильный.

Удивительное дело – на том конце сразу сняли трубку! Наверное, просто не посмотрели, кто звонит.

– Аллё! – игриво вымолвил незабываемый знакомый голос. – Говорите, я вас слушаю!

– Юля, – булькнула Раиса.

Звук упал, как камень в черный колодец, в вязкую недобрую тишину. Рябью по непроглядной воде пошли гудки.

А чего она ждала?

Дурында старая.

Сутулясь, как бабка, Раиса пошла вдоль забора.

Муть в глазах мешала ей видеть, но где-то же сплошная бетонная стена обязательно должна закончиться.

Если бы Раиса сообразила заглянуть в интернет-карту, знала бы, что вдоль стены до ворот придется идти очень долго, потому что вход, он же выход с кладбища – на противоположном его конце.

Она тупо брела по внутреннему периметру ограды, да еще и не в ту сторону, но это неожиданно оказалось правильным решением.

До ворот Раиса не дошла, зато обнаружила пролом в заборе. Видимо, нижняя часть старой стены раскрошилась, а потом ее кто-то старательно расковырял ломиком, и получилась неровная дыра. Не большая, но и не маленькая. Бобик пролез бы.

Сорокалетняя женщина с небольшим лишним весом и немалым жизненным опытом втискиваться в дыру-нору не стала. Побоялась повторить бесславный подвиг Винни Пуха и просидеть там до пятницы, не меньше, а еще испачкать или даже порвать хорошее пальто. Из дыры хищно торчали кривые когти железной арматуры.

На одном таком ржавом ребристом пруте трепетал длинный волос.

Рыжеватый. Можно сказать, терракотовый.

Из дыры выходили, растекаясь в разные стороны, ручейки следов. По одной такой цепочке отпечатков Раиса только что протопала, искурочив и размазав отдельные следы до неузнаваемости.

Мощная тракторная подошва очень крепко впечатывается в снег, оказывается, это может быть недостатком. Ну, и ноги волочить не надо было, а она шла, будто дряхлая бабка. Еще бы ползла!

Раиса все-таки заглянула в карту, отыскала вход-выход, сориентировалась на местности и пошла к воротам. Нормально, бодрым шагом, наиболее коротким путем – не ища расчищенных тропинок. Все равно ноги уже промокли.

Ноги сорокалетней женщины с небольшим (но ощутимым, чего уж там) лишним весом отсутствием заботы о них возмущались. Гудели, подрагивали, всячески намекали на грядущие проблемы со здоровьем: мозоли, простуду, ревматизм, артрит.

Раиса пообещала себе (и ногам) купить у Зои Ивановны теплые шерстяные носки из лечебного бобика. И чуни из него же, чтобы ходить в них дома. И еще жуткого вида мохнатую шаль, в которую было бы так уютно завернуться…

Она замерзла, как тот бобик, пока шагала к воротам. К счастью, до стоянки, где осталась ее машина, оттуда было недалеко.

В машине Раиса первым делом завела двигатель, включила обогрев на максимум и сняла модные мокрые сапоги. На сегодня все, отработали, отправляются на скамейку запасных. На полу под пассажирским креслом у Раисы лежала специальная «сменка» – легкие кожаные лоферы, в которых удобно жать на педали.

Машина у нее была старая, еще на свадьбу купленная, отечественная, с ручной коробкой передач. Давно надо было ее поменять, но как отдать память о муже? Раиса держала машину, которая не стоила такой заботы, в специально арендованном гараже и особо ею не пользовалась. Только если совсем уж неудобно ехать общественным транспортом.

Но печка в машине работала хорошо. Все остальное барахлило, а печка жарила будь здоров. Раиса быстро согрелась, но не размякла.

Капризные ноги сорокалетней женщины за мягкие лоферы сказали ей «спасибо», но все равно требовали поспешать домой, прямиком в горячую ванну с пеной и солью.

Раиса попросила ноги потерпеть еще немного, выжала сцепление, придавила газ и медленно, на первой скорости поехала вдоль серого бетонного забора, высматривая в нем знакомую дыру.

Когда нашла ее – остановилась. Заглушила двигатель, вышла из машины, заперла ее. Мало ли, кто тут еще шляется! Оказывается, не такое уж это спокойное место – кладбище. Обстановочка самая криминогенная, если верить пабликам. Те утверждают, что кладбища – излюбленное место закладчиков и их клиентов.

Ужасное свинство, конечно: прятать наркотики там, где никто не поднимется, чтобы отодрать за уши и надавать по рукам.

Однако с виду местность производила впечатление необитаемой. Пейзаж составляли протяженный забор, пустая дорога, с другой ее стороны высокие кусты, за ними вдали какие-то ржавые конструкции.

Зато с этой стороны забора никто не ходил, как старуха, и не ползал, так что Раиса ясно увидела отпечатки кроссовочных подошв. И уверенно разобрала, что цепочка следов не вливалась в дыру, а вытекала из нее.

Ноги сорокалетней женщины взвыли, верно догадавшись, что будет дальше.

Мягкие лоферы бесшумно, как индейские мокасины, пошли по следу.

Надо было, конечно, переобуться. Сапоги на тракторной подошве, хоть и промокшие, гораздо лучше подходили для прогулки по дикой заснеженной местности. Но Раиса спешила.

Носки из бобика она купила в пятницу. Который час был? Где-то начало пятого. Бабке Зое Ивановне полицейские позвонили в субботу. Сегодня воскресенье.

На то, что полиция так быстро распутала это дело, Раиса даже не надеялась, но все равно остановилась у кустов, куда, петляя, утекли следы. Она снова достала телефон и наскоро прошерстила паблики с шокирующими новостями.

Никакой новой информации о трагическом ЧП на кладбище не было. Появились другие криминальные трупы, но они Раису вовсе не интересовали.

Она вышла из соцсети и отметила на карте место, где следы утекли в заросли. Потом примерилась к просвету между кустами, кажется, сиреневыми, но, решив, что и тут здравомыслящий Винни Пух благоразумно отступил бы, двинулась в обход.

В сотне метров правее нашелся узкий заснеженный съезд с дороги. Он шел под горку, обходил кусты, потом довольно долго тянулся параллельно длинной лесополосе, опять вилял, устремлялся к горизонту и окончательно терялся в дымке начавшегося снегопада.

Раиса держалась ближе к кустам, высматривая знакомые следы. Ей представлялось, что они должны вынырнуть на дорогу, потому что нормальному человеку совершенно незачем надолго задерживаться в зимних кустиках. Ну, на пятнадцать минут, максимум – на час можно там засидеться, если уж очень сильное расстройство, но не на двое же суток?

Хотя в нормальности этого конкретного человека Раиса сильно сомневалась.

А вот ее собственная разумность вскоре получила подтверждение: следы кроссовок таки вытекли из зарослей. Правда, нашла их Раиса только благодаря предусмотрительно сохраненной геометке, но это ведь тоже подчеркивало ее похвальное здравомыслие.

Следы потянулись вниз по узкой дороге.

Раиса пошла туда же.

Лоферы промокли насквозь и на каждом шагу звучно чавкали, как будто старая бабка шамкала беззубым ртом, выплевывая невнятные ругательства. Раиса отмалчивалась, сознавая свою вину, но упорствуя.

Ноги шли, уже не чуя себя, как в лунатическом сне.

Снег тоже шел – и заметно быстрее, чем ноги. Следы кроссовок скоро замело.

Раиса по инерции прошагала еще метров пятьдесят по уже совсем белой дороге и оказалась среди руин. Она нервно хихикнула: старые кирпичные стены были модного терракотового цвета.

У Раисы ушел примерно час, чтобы убедиться: сама она дурында. Умная женщина не полезла бы изучать внутреннее убранство заброшенной фабрики. Во всяком случае, точно не стала бы этого делать в одиночку. Как минимум, взяла бы с собой кого-то с камерой для фотосессии… Хотя фифы, помешанные на фотосессиях, тоже те еще дурынды.

Летом эти руины наверняка выглядели живописно. Кусты, от которых Раиса ушла, ухитрились ее опередить и занять все свободное пространство между разрушенными строениями. Протискиваясь между ними, она ощущала себя кем-то вроде Индианы Джонса в джунглях – с поправкой на минусовую температуру и отсутствие оптимизма по поводу обнаружения бесценных сокровищ древней цивилизации.

Эти руины прекрасно подошли бы для съемок фильма о постапокалипсисе. В них сохранились подземные цеха, остатки производственных конструкций и многочисленные коридоры. Внутри местами уцелела штукатурка, она призрачно белела в сгущающихся сумерках, прекрасно гармонируя с островками свежего снега. Крупные разлапистые снежинки красиво сыпались из дыр в потолке.

В упадочно-урбанистический пейзаж хорошо вписывались зачерненные копотью углы с остатками кострищ, у которых могли бы посиживать немногие выжившие в глобальной катастрофе.

Могли бы, но Раиса не видела вокруг ни души. Нельзя сказать, что это ее сильно расстраивало. Сорокалетняя женщина с богатым жизненным опытом догадывалась, какого рода контингент может населять такое местечко. Раиса совершенно не жаждала знакомиться с маргинальными личностями в самом широком ассортименте.

Именно поэтому она бродила в развалинах молча, стараясь не особенно шуметь. Однако эта тактика имела явный минус, поскольку требовала использовать в качестве инструментов поиска исключительно собственные глаза и уши, а значит – самолично лезть в каждое строение.

Раиса лезла. Несколько раз она опасно поскользнулась на неровностях захламленного пола и чуть не получила по голове упавшим сверху увесистым куском штукатурки. Потом запросто могла грохнуться с трещащей доски, переброшенной над обширным проломом в полу на манер мостика, потом ушибла колено о массивную древнюю железяку, потом разодрала мягкий лофер о ржавый гвоздь…

А потом услышала тихий собачий скулеж.

Ну, здравствуй, бобик!

Раиса пошла на звук. Тот привел ее к огромной кирпичной трубе, сверху частично осыпавшейся, а снизу заваленной всяким хламом. За раскидистым кустом, выросшим на куче мусора, угадывалось темное пятно.

Да что ж ты будешь делать, опять дыра, которая нора!

Определенно, надо худеть.

Раиса осторожно подобралась поближе.

Из дыры тянуло вонью костра, щедро залитого мочой и еще чем-то кислым. Мощный удар по обонянию оглушал и ослеплял: в глазах вскипели слезы.

Раиса зажала нос, проморгалась, ничего нового не увидела и прислушалась.

Бобик уже не скулил, но еще ворочался.

Раиса трезво оценила размеры дыры. Что скажешь, друг Винни Пух? Пролезем?

«Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро», – мог бы сказать мультяшный мишка. Но вместо «по утрам» Раиса услышала «по дырам» – с ударением на последний слог. А вместо «мудро» – «глупо».

– Тарам-парам, парам-парам, – согласно пробормотала она. И громко позвала: – Выходи, не бойся! Это я.

И, конечно, тут же вспомнила Кролика, еще одного друга Винни, который точно сказал бы, не тая подозрения: «Кто это – я? Я бывают разные!».

Поэтому Раиса объяснила:

– Я – та мамаша, которая тебе носки купила. Ты зачем их сняла? Хорошие же, теплые. Как в валенках была бы.

Она говорила, внимательно вглядываясь в темный провал за редким веером голого куста и с трудом удерживаясь от монотонного бормотания вроде «уть-уть-уть» или «кис-кис-кис», с каким подзывают недоверчивых животных.

Из норы доносилось шуршание. Наконец, из черноты на свет высунулся растрепанный веник… а, нет: спутанные рыжеватые космы.

– Я, кажется, ногу сломала, – плаксиво пожаловалась дурында.

Мордочка у нее была бледная и чумазая, в разводах туши и засохшей крови. Испуганная и уныло-смиренная: девчонка не сомневалась, что ее будут ругать.

– Подумаешь, нога! – сказала Раиса совсем не то, что думала. И уж точно не то, что хотела. И не теми словами, которые рвались с языка. И не с той интонацией. – Тут ее сам черт сломал бы. Давай руку, я тебе помогу.

Кое-как она вытащила трясущуюся девчонку из дыры-норы, усадила прямо на заснеженную мусорную кучу и наскоро осмотрела.

Нос у дурынды разбит, на затылке шишка, правая нога повреждена – явно закрытый перелом. И наверняка переохлаждение, тут и к бабке не ходи. Больше суток на улице – это в зимний-то мороз!

И даже без теплых носков.

Щиколотки у дурынды были уже не голубые, а синие. А правая еще и не тонкая, а распухшая.

– Она их забрала, – пожаловалась девчонка. – Носки ваши. Отняла их у меня и сама надела, – и заплакала.

Удивительно, но назад они дошли довольно быстро. Сорокалетняя женщина с небольшим лишним весом – это сила. Раиса тащила девчонку, та скакала на одной ножке, и так они добрались до машины.

Там девчонка напилась воды из бутылки – всегда была с собой – и отключилась. Выбралась из-под пледа, которым накрыла ее Раиса, уже только у травмпункта.

Там послушно проскакала в кабинет к доктору и помалкивала, когда Раиса убедительно врала, как ее юная спутница получила травму: полезла, дурында такая, исследовать заброшенную фабрику. Диггерша-блогерша, мозги набекрень! Да они все сейчас такие, молодые, ради лайков в соцсетях не только ногу – жизнь себе сломать готовы!

Мудрый доктор кивал, молча соглашался с Раисой, подмигивал девчонке.

Сорокалетний мужчина с большим врачебным опытом тоже понимал жизнь.

А потом они сидели в машине, теперь уже обе впереди, хотя от девчонки ощутимо попахивало, и она этого сильно стеснялась. Молча доехали до метро «Девяткино» – места своего незабываемого знакомства. Там Раиса зарулила на пустырь, остановила машину, заглушила двигатель и повернулась к нахохлившейся пассажирке:

– Рассказывай.

– Я пошла проведать Димку, – шмыгнула носом девчонка.

Раиса кивнула:

– Дмитрий Савичев, две тысячи первый – две тысячи двадцать третий год, – она запомнила буквы и цифры на памятнике. – Кто он тебе?

– Любимый! – будто бы с вызовом ответила девчонка и посмотрела на Раису так, словно ждала активных возражений.

Раиса снова кивнула. Любимый так любимый. Ей, кстати, не нравилось, что нынешние барышни своих кавалеров называют бойфрендами. Некрасивое слово, колючее. И «бой» в нем – сражение, стало быть. «И вечный бой, покой нам только снится»… А правильная семейная жизнь – она как раз мирная, тихая, без боестолкновений, душа в душу, как у самой Раисы когда-то было…

Она вздохнула.

– Мне уже восемнадцать! – Девчонка расценила этот ее вздох как укоризненный. – Я могу сама решать, кого любить и что делать!

– Конечно, конечно, – поспешно согласилась Раиса.

Получилось фальшиво.

– Мама не хотела, чтобы мы поженились, – пожаловалась девчонка. – Но Димка погиб, и она может радоваться: теперь мы уже точно не поженимся. А сегодня день нашего первого поцелуя!

– И ты пошла на кладбище, – предысторию Раиса уже поняла. – Купила розу, прибрала могилку и села там реветь.

– И носки ваши сняла, – призналась девчонка. – Они были хорошие, теплые. А я хотела мерзнуть. Чтобы страдать! Понимаете?

Раиса прекрасно понимала.

– Я их сняла, в пакетик сунула, в карман положила. И сидела, страдала. А потом пришли эти. – Девчонка отчетливо передернулась. – Два парня и девушка. Они с виду нормальные были, девушка даже мне посочувствовала: мол, жениха похоронила, бедная… А потом и говорит: «Ну, ты без жениха не останешься. У нас вот Саня свободный. Сань, нравится тебе невеста?». И парень ничего даже такой, симпатичный, сказал: «А че, годится».

Раиса слушала, не перебивая.

– Я думала, они так шутят. Нормальные же вроде ребята! А они наркоманами оказались. И сами чем-то закинулись, и мне предлагали, но я отказалась. Тогда этот Саня просто привязал меня веревкой к оградке, как корову или козу! Сказал с издевочкой, гад: «Жди меня, я вернусь!» – и пошел к остальным. А те уже устроились у костра. Что-то там ели, пили, хохотали, как ненормальные. Потом те двое начали целоваться, а этот Саня пришел и хотел меня… Прямо у могилы Димки! – Девчонка разрыдалась.

Раиса выждала с минуту, потянулась, открыла бардачок и достала оттуда бумажные салфетки.

– Хорошо, что у него ничего не вышло, – пробулькала та сквозь слезы. – Это обычное дело под наркотой, я слышала…

Она вытерла слезы, сунула в карман грязной курточки смятую салфетку и договорила почти бодро:

– И он со злости, что у него не получилось, двинул мне кулаком в лицо. Я ударилась о плиту и отключилась. Когда пришла в себя – парней уже не было, а девушка лежала лицом вниз прямо на горящих углях, и так противно воняло мочой и пригоревшим мясом…

Она словно поперхнулась, скривилась и уткнулась в чистую салфетку.

Раиса смотрела перед собой и ждала.

– Не знаю, что у них там произошло. Поссорились, может? Этот Саня – он драчливый… Я не хотела там оставаться. Стала грызть веревку. Перегрызла и убежала. Неслась, не разбирая дороги, просто вперед, прочь оттуда. Увидела дыру в стене, пролезла в нее, побежала дальше. Ночь, темно, вокруг никого и все такое… безжизненное. Как в страшном кино! Мне хотелось спрятаться, забиться в безопасное место… Я залезла в трубу, а она выше, чем кажется, там внутри еще целый этаж! Я упала, ударилась и опять отключилась. – Голос девчонки сделался хриплым.

Раиса молча подала ей бутылку. Девчонка напилась и продолжила – так же взахлеб, как глотала воду, спеша закончить:

– Пришла в себя – все болит, нога особенно. Стала карабкаться наверх, почти вылезла, а снаружи явно кто-то есть, голоса мужские. – Она снова вздрогнула. – И хохот такой же безумный, как у этого мерзкого Сани… Я побоялась при них выходить. А телефон у меня еще на кладбище забрали, и кошелек с деньгами, и даже ваши носки. Я не знала, что делать, а потом, к счастью, появились вы…

– Все ясно, – сказала Раиса нарочито сухо, потому что ей показалось – девчонка собирается броситься ей на шею.

Спасибо, не надо. Сначала в душ, а потом уже, если очень хочется, и на шею.

– Один вопрос. – Раиса всем корпусом развернулась к пассажирке. – В полицию пойдешь?

– Нет! Нельзя! – Девчонка аж подпрыгнула. – Они же решат, что это я! Я ее…

– Они могут, – согласилась Раиса и повернула ключ в замке зажигания. – Ты где живешь-то, куда тебя отвезти? Там мать твоя, наверное, с ума сходит.

– Да ей плевать на меня, – буркнула девчонка, но адрес все же назвала.

– Дурында ты, – беззлобно сказала Раиса и тронула машину с места.

– Я Настя, – не обиделась девчонка.

Зря она сомневалась в полиции: личность погибшей на кладбище молодой женщины установили быстро. Не по сильно обгоревшему лицу, а по отпечаткам пальцев. Они уже были в базе, – девицу дважды ловили на карманной краже, но так ни разу и не посадили. Сложное, оказывается, это дело: воришку уличить. Надо, чтобы его повязали чуть ли не с рукой в чужом кармане, иначе хороший адвокат в суде дело развалит. А раз так, чего возиться?

Раиса-то полагала, что повозиться стоило. Авось тогда двадцатилетняя девица оказалась бы не на том свете, а всего лишь в местах лишения свободы. Оттуда все-таки есть шанс вернуться к мамке и папке.

Родителей погибшей Раисе было жалко, ее приятелей – не особенно. Паблик, первым разместивший новость о трупе на кладбище, вскоре добавил подробностей. Два парня, что составляли компанию девице, признались, что поссорились и подрались. Из-за чего – оба имели смутное представление. Как в замес угодила их невезучая подруга, тоже не помнили. Разнимала их, наверное. Получила по голове, упала, а они и не заметили. И что упала, и что лицом в костер, и что мертвая уже…

Циничные админы паблика, правда, сделали предположение: лицом в горящие угли подругу уложили сами парни, когда поняли, что ненароком убили деваху. Надеялись, что так ее не опознают и их не найдут.

И опознали, и нашли. И говорить заставили, и признаваться, и дилеров своих сдавать.

Но о девчонке, что сидела на привязи у могилы своего любимого, никто не узнал. Кроме Раисы, конечно. Но она-то никому больше не скажет.

Она вообще не собиралась мусолить эту историю, даже в голове. Было – и было. В жизни сорокалетней женщины много такого, о чем не хочется лишний раз вспоминать.

Но и хорошего немало.

Раиса сохранила в контактах телефона номер Зои Ивановны, а в заметках – адрес Насти. Так и записала: «Зоя Ивановна, бабка Бобика» и «Настя, дурында».

Чемодан она не взяла.

Какой чемодан, когда не знаешь, где ночевать будешь?

Может, ее и на порог не пустят, и на лестничной площадке за дверью разговаривать не станут. Тогда придется встречать Новый год на улице.

Раиса обошлась большой сумкой. Вынула из нее тушь, расческу, туфли, положила взамен смену белья, зубную щетку и семейное фото в рамочке: папа, мама, маленькая дочка – все довольные и счастливые.

Потом, подумав, вернула на место расческу. Может, Юлька и запомнила мать опухшей от слез невменяемой лахудрой, но теперь-то Раиса уже не такая.

Она снова нормальная женщина. Ну, сорокалетняя. Ну, с небольшим лишним весом. Но не дурында же?

Правильное название города Раиса нашла в Интернете: оказалось, Верхнезарайск он. Ехать туда нужно поездом с Московского вокзала. Билеты есть всегда – не такое уж популярное направление.

Было раннее утро, народ спешил на метро, тропинку-колею в заснеженном поле утоптали и углубили, как окоп. Хорошо, что Раиса не потащила с собой чемодан.

Модельный шаг от бедра у нее уже получался намного лучше, – теперь Раиса не боялась завалиться вбок, да и перед глазами ничего раздражающего не мелькало. Дядька какой-то шел впереди, в крепких ботинках, нормально одетый – в пуховике и шапке.

Сонная спозаранку бабка у входа на станцию занудно бубнила, не столько привлекая, сколько отгоняя покупателей:

– Изделия из натуральной собачьей шерсти, домашняя пряжа, ручная вязка, сплошная польза, лучший новогодний подарок…

– Мне эти и эти. – Раиса указала на носки поменьше и побольше.

Бог знает, какие ноги у Юлькиного любимого. Если не сорок пятого растоптанного, то носки можно сунуть в горячую воду, и они сядут.

– Пять сотен за две пары. – Бабка проворно рассовала носки по пакетикам, не забыв затолкать туда свои клетчатые рекламные бумажки. И объяснила, повысив голос, чтобы все вокруг слышали: – Постоянному покупателю предоставляется скидка!

– Не в первый раз беру, – подтвердила Раиса, заметив, что народ заинтересованно притормаживает. – Прекрасные носки! Они не только здоровье – жизнь спасти могут!

– Ну, это ты уже перебарщиваешь, – шепотом попеняла ей бабка. – Ври, ври, да не завирайся, народ у нас недоверчивый, на сказки не клюет.

– А зря, – сказала Раиса. – Бывают правильные сказки. Такие, знаете, с хорошим концом.

– Конец у всех один будет, – проворчала бабка, хмурясь.

Видно, вспомнила что-то нехорошее.

– Она жива, – наклонившись поближе, заговорщицки сообщила ей Раиса. – Та девчонка, для которой я купила у вас носки.

– Жива? Да как же?! – всполошилась бабка, будто и не обрадовалась хорошей новости. – Я ж сама, своими глазами видела: в морге, в моих носках…

– Да мало ли кто у вас носки покупает! Кто себе, кто другим. – Раиса спрятала покупку в сумку.

– И впрямь… Значит, девка живая? – Зоя Ивановна неуверенно улыбнулась.

– Живее всех живых, – заверила ее Раиса, застегивая сумку. – Хорошего вам дня и удачной торговли, а мне пожелайте, пожалуйста, счастливого пути.

– Легкой дороги, – охотно кивнула бабка. – А куда ты?

– Куда давно надо было. – Раиса вздернула сумку на плечо и повернулась к ступенькам, сказав вместо прощанья: – Бобику привет передайте! Он у вас хороший.

– А то! Друг мой верный, – растрогалась бабка.

Раиса ее широкой улыбки не увидела – она спешила. До отхода поезда в Верхнезарайск оставалось меньше часа.

Татьяна Устинова

«Самый главный праздник»

Оскар жил в багажнике.

Жил он там не всегда, а только последние несколько лет, уже и привык даже. Там было не слишком удобно, темновато и холодно, да и неинтересно. Из багажника почти неслышно, что говорили в машине, а Оскар привык слушать и быть в курсе всех дел. Раньше, в молодости, он ездил на заднем сиденье, а иногда его и на переднее брали – Нина с ним возилась или мальчишки. Собственно, в семью его взяли именно благодаря Нине. Оскар тогда ничего не понимал в человеческих делах, сидел себе на полке, сдавленный с боков точно такими же синтетическо-синтепоновыми игрушечными уродами. Рыжий в проплешинах и каких-то нитках назывался львом, полосатое и четырёхногое именовалось зеброй, лупоглазый и коричневый считался медведем.

– Женька, смотри, какая прекрасная обезьяна! – сказала Нина и вытащила Оскара с полки. – Даже на обезьяну похожа!..

Оскар сразу немного возгордился и расправился.

– Давай купим! Он будет в новой машине ездить! У нас будет новая машина, а в ней новая обезьяна.

Женька моментально согласился, и Оскар, который тогда ещё не имел имени, оказался в машине. Тут выяснилось, что машина была куплена только что, буквально пять минут назад, и на заправку они заехали прямо из салона и даже ещё не знают, с какой стороны у бензобака крышка и как она открывается. Они залили бензин и заодно купили обезьяну.

– Давай он будет Оскар, – сказала Нина. – Смотри, мне кажется, он похож на Оскара да Ла Хойю. У него такой же воинственный вид.

Так Оскар узнал, что сделался тёзкой знаменитого боксёра, и окончательно утвердился в горделивом сознании того, что он не просто какая-то там игрушечная обезьяна, а целый талисман и символ! Неважно, чего именно символ. Например, счастливой жизни.

С тех пор прошло много лет. Оскар жил в машине и знал абсолютно всё. Он слушал приёмник и разговоры детей – одного возили в школу, а другого в детский сад. Потом и второго стали возить в школу, и Оскар выучил наизусть «Бородино» и доказательство теоремы равенства треугольников. Ещё он знал множество разных песен, грустных и весёлых. Некоторые ему нравились, а другие не слишком.

Новая машина постепенно стала старой, и её продали. Оскар волновался, что его продадут вместе со старой машиной, он этого не хотел! Люди, заглядывавшие в салон и щупавшие обивку кресел, не нравились ему и даже пугали, но его не продали.

– Подожди, а Оскар?! – закричала Нина, когда новые люди уселись в машину и уже было захлопнули за собой дверь, чтобы уехать вместе с Оскаром. – Извините, мы заберём нашу обезьяну!..

Оскар переселился в новую машину, попросторней и посветлее – с люком в крыше и кожаными креслами. Прежние, из серой ворсистой ткани, нравились ему гораздо больше!..

Оскар ездил на заднем сиденье, впрочем, Нина всё ещё иногда брала его в руки и разговаривала с ним, и подбрасывала, и крутила, а потом перестала. Она стала чаще грустить, вид у неё был сердитый и озабоченный, и на Оскара она больше не обращала внимания. Оскар думал: в чём дело?..

Дети росли, и Оскар выучил ещё паст перфект и теорему множества, а потом старший поступил в институт – Нина в это время стала совсем нервной и почти не улыбалась – и перестал ездить на машине. Младший сначала по привычке сажал Оскара к себе на колени – чтобы дать место брату, – а потом перестал. Теперь на Оскара иногда плюхался рюкзак или мешок с лыжными ботинками, но он нисколько не обижался! Ему нравился рюкзак и запах кожаных ботинок. Нина и Женя, когда детей в машине не было, теперь всё время ссорились, и Оскар не понимал почему. Раньше они почти не ссорились, и Оскар никогда не волновался, а тут стал переживать.

– Я так не могу, – иногда говорила Нина. – Ты что, не понимаешь? Я же человек! Я тоже человек, как и ты!..

И Оскар недоумевал – неужели Женя стал сомневаться в том, что Нина человек? Это было так же странно, как сомневаться в том, что Оскар – игрушечная обезьяна!

В машине возили пакеты с едой из большого магазина, и по запаху Оскар точно определял, что и в каком пакете едет. Раньше часто возили малиновый торт, который очень любил Женя. Нина, аккуратно устанавливая торт на заднее сиденье рядом с Оскаром, приговаривала какие-то глупости, что-то вроде «медведь очень любит малину». Медведь – это, должно быть, её муж. Потом торт перестали возить. Разлюбил медведь малину, наверное.

На Новый год возили ёлки – иногда по две! – и это было очень весело! Складывали сиденья, Оскар отправлялся в багажник, и в салон затаскивали колючие, морозные, растопыренные деревца. Машина до самой крыши наполнялась запахом хвои и как будто самим лесом, как будто он втискивался в тёплый салон и целиком заполнял его.

Оскар очень любил, когда возили ёлки.

Время шло, его синтетическо-синтепоновое тело старело – разорвались алые штанцы, и сбоку теперь торчали белые лохмотья. Морда тоже растрескалась и утратила боевой вид, должно быть, теперь он совсем уже не походил на великолепного именитого боксёра, в честь которого был назван. И жил он теперь в багажнике. Женя как-то кинул его туда и забыл. И Нина о нём тоже забыла. Должно быть, из-за того, что всё время рассказывала Жене, что она человек. Об этом Женя тоже забыл.

Из багажника Оскар плоховато слышал разговоры в салоне, зато отлично – то, что говорили снаружи. А там, совсем рядом, была остановка маршрутки.

Ближе всех к боку машины, в которой жил Оскар, на остановке оказывались отец и сын. Оскар их никогда не видел, зато слышал прекрасно.

– Пап, ты пойми, – каждое утро говорил сын очень убедительным мальчишеским полубасом, – это такой девайс! У него ай-пять последнего поколения, видеокарта «Radeon», новая, хард быстрый, оперативки много! А экран!..

– Здорово, – соглашался отец без всякого энтузиазма.

– Да мне ведь не только дурака на нём валять, – продолжал сын со старательным напором, но слышно было, что он боится переборщить. – Рефераты тоже писать надо! У нас в классе все на ноутах, один я от руки! Физичка мне в прошлый раз сказала, что каракули мои разбирать она больше ни за что не станет! И презентацию никак не подготовишь!

– Вот премию получим и купим.

– Пап, ну ты каждый раз одно и то же говоришь! Премию, премию!..

– У тебя же есть ноутбук.

– Да он старый совсем и не пашет! Ты его с работы когда-а-а принёс?! И он уже тогда был старый!

– Илюх, ну какая тебе разница, на чём балду гонять?!

– Да не собираюсь я на нём балду гонять! Сколько раз сказано! Мне нужно, ты понимаешь – нуж-но! Для учёбы. Хоть на Новый год, а?..

– Ну нету у меня сейчас денег!

– Да у тебя их никогда нету! Кредит возьми!

– Илюш, я не хочу об этом разговаривать.

– Ну и не надо, не хочешь – и хорошо!.. И наплевать мне на Новый год!

…«Стало быть, скоро Новый год, – думал Оскар. – Скоро ёлки повезём, и в машине будет темно и холодно, как в лесу».

В тот вечер Женя, очень сердитый, вытаскивал из багажника пакеты – малинового торта среди них точно не было, – и не заметил, как Оскар вывалился в снег. Он вывалился почти под колёса, в размолотую коричневую грязь, плюхнулся и моментально намок.

Сверху грохнуло – захлопнулась крышка, – и мимо прошагали ноги в жёлтых ботинках на толстой подошве. Оскар лежал в грязи возле колеса. Он видел тротуар – довольно далеко, по нему тоже шли ноги, – решётку забора и кусок чёрного неба между домами.

Он лежал довольно долго, не зная, как теперь быть. Завтра Женя уедет на работу, не заглянув в багажник, а Нина вообще про Оскара теперь почти не вспоминает, и они будут долго выяснять, что Нина человек, – как будто в этом могли быть какие-то сомнения! – а Оскар так и останется лежать в коричневом сугробе, а потом его загребёт снегоуборочная машина и свезёт на помойку или вывалит в коричневую реку, и Оскар больше никогда не вернётся. Его больше не будет.

– Ох ты, господи, – сказали у него над головой. – До помойки не могли донести, так и швыряют под ноги! Не люди, а скоты какие-то!

Оскара выдернули из лужи. С него капало, и висел он вниз головой, трудно, наверное, теперь разобрать, что когда-то Оскар был превосходной игрушечной обезьяной, а не кучей мокрых синтетических тряпок!

– А где урна?

– Да вон, на остановке! Что вы, Марина Георгиевна, всякую грязь подбираете?!

– Да швыряют же! То банки, то бутылки, то пакеты, то… вот!..

И неизвестная Марина Георгиевна потрясла Оскаром. И вдруг как будто замерла.

– Зоя Петровна, посмотрите! Это же обезьяна!

– Да бросьте вы её, мало ли кто её в руках держал!

– Зоя Петровна, я вот точно такую же Митьке купила, он совсем маленький был! Как он её хотел! Только на той штаны были красные, а на этой какие-то коричневые, что ли!..

– Бросьте, говорят вам!

– У вас пакет есть, Зоя Петровна?

– Какой ещё пакет?!

– Да обыкновенный! Я его в пакет положу, а дома постираю.

– С ума вы сошли, Марина Георгиевна! Дрянь всякую на улице подбираете! Бросьте, говорю вам! Вы в школе детям небось сто раз говорили, что на улице ничего подбирать нельзя!

– Дайте пакет!..

Так Оскар оказался в незнакомом месте – совершенно неожиданно! Марина Георгиевна сунула его в целлофановый пакет с розой на боку, везла в троллейбусе, тащила вместе с остальными сумками по лестнице, а в квартире долго полоскала под краном и вдруг радостно удивилась:

– Смотри-ка! А у тебя штаны-то тоже красные!..

Потом Оскара хорошенько выжали и положили сохнуть на батарею.

В крохотной комнате была наряжена искусственная ёлочка, и Марина Георгиевна сказала, что сейчас зажжёт на ней огоньки – как будто специально для Оскара. Огоньки зажглись, отразились в стекле. За стеклом стояли разнообразные бокалы и стаканы.

– До чего ты на нашу обезьяну Мотю похож, – говорила Марина Георгиевна. – Просто один в один! Митька тогда совсем маленький был, и я ему её купила. Хотя и денег лишних как-то не было, и игрушек этих дурацких у него всегда полна комната, но – купила!.. И так он её любил, эту Мотю! Спать с собой укладывал, в школу таскал. А мне его учительница жаловалась на перемене: «Опять ваш-то игрушку в класс притащил, нельзя!» А чего там нельзя, когда они маленькие совсем, первый класс! Но она старой закалки была – нельзя, и всё тут! Я ему запрещала, конечно, из портфеля вытаскивала, но он всё равно клал потихоньку.

Она гремела посудой, уходила-приходила, Оскар блаженно грелся на батарее.

– А теперь он уже совсем взрослый парень, мой Митя. В Екатеринбурге работает, в газете. На Новый год, видишь, не приедет. Начальник его в какие-то горы позвал на лыжах кататься. Конечно, пусть едет, с начальником важнее – и для работы, и вообще!.. Ну надо же, до чего ты на Мотю похож!..

Когда Оскар обсох окончательно, Марина Георгиевна вооружилась очками и стала его рассматривать.

– Ну, штаны я тебе зашью, а вот сюда заплату приладим. Ничего, ничего, на следующий год Митька приедет, тогда попразднуем как следует! А может, Зоя Петровна с мужем заглянут или из учеников кто-нибудь. У нас по соседству много моих учеников живёт!.. Я физику преподаю, а Митька её терпеть не мог, физику эту! А писал всегда хорошо, вот его и взяли в газету. Екатеринбург – прекрасный город, я там была у него, гостила…

Наутро Марина Георгиева посадила совершенно преображенного Оскара в сумку и понесла в школу, чтобы уже как следует показать Зое Петровне и рассказать, как она купила вот точно такого же маленькому Митьке и как он был рад! Как рад!..

В кабинете физики было жарко, стояли разные приборы и ещё – одна небольшая ёлочка, на подоконнике. Оскара Марина Георгиевна усадила под эту ёлочку.

Толстая розовая девочка подошла, поставила рюкзак под батарею, посмотрела на Оскара и сказала печально:

– Боже, какой урод!.. Нет, всё-таки у нашей физички крыша совсем поехала! На какой помойке она это нашла?!

– Дашка, не трогай лучше!

– Да ла-адно!.. Фу, он весь в заплатах! И вообще я терпеть не могу обезьян! Я люблю маленьких котяток, няшечек!.. Мне папа обещал…

Прозвенел звонок, ученики потянулись по своим местам, и Оскар вдруг увидел Тёму, своего собственного любимого Тёму, который плюхал на него портфель и мешок с лыжными ботинками!.. Загребая ногами и волоча рюкзак, Тёма зашёл в класс и уселся на последней парте.

Оскар не мог ни позвать, ни окликнуть, ни подать знак, что он здесь, рядом!.. Оскар совершенно не знал, что делать.

– Начнём урок, – серьёзно провозгласила Марина Георгиевна. Дома она говорила совершенно другим голосом, добрым, тёплым. – Даша, почему твой портфель под батареей? Забери его, пожалуйста.

– Я не хочу учить физику, Марина Георгиевна! Я хочу учить… искусство. Я всё равно не буду физиком.

Марина Георгиевна вздохнула и посмотрела на ёлку, а может, на Оскара.

– А кем ты будешь?

– Ну, я не знаю! Дизайнером! Или телеведущей! Я ещё точно не решила.

– Даша, забери свой портфель, достань учебник и открой тетрадь. До Нового года осталось всего ничего, не вынуждай меня ставить тебе двойку за поведение!

– Папа говорит, что двойки за поведение – это совок. Каждый свободный человек может вести себя как хочет!.. А в совке всем запрещалось вести себя свободно.

– Даша, забери рюкзак. Кстати, папа объяснил тебе, что такое совок?

В дверь сильно постучали, и ученики, обрадовавшись развлечению, с шумом и грохотом стали поворачиваться.

Створка приоткрылась, просунулась лохматая голова и сказала громко:

– Тук-тук! Можно?

Марина Георгиевна вскочила, потом на одну секунду присела обратно, а потом побежала к двери.

– Митька! Сыночек! Как ты здесь?!..

Здоровенный лохматый парень непочтительно подхватил строгую физичку, обнял со всех сторон, прижал к распахнутой куртке.

– Мам, я с самолёта. Мам, я на все каникулы прилетел! Я ему сказал, что у меня мать одна пропадает с тоски, а он сказал, что нужно к матери лететь, а не на горных лыжах раскатывать! Мам, как я рад тебя видеть! Дети, что вы сейчас проходите? Динамо-машину? Дети, ведите себя прилично, а то я вас всех в угол накажу! Мам, привет! Привет, мам!..

И он поднял Марина Георгиевну и закружил.

Весь класс – и Оскар тоже – смотрели на них, разинув рот. Оскар представлял, что он тоже разинул.

– Мам, а давай ты их отпустишь и мы с тобой пойдём чай пить! Я тебе таких пирогов с рыбой привез – закачаешься! У нас в редакции буфетчица по ним полный шеф-повар! Я в самолёте чуть с ума не сошёл с этими подносами – она пироги на подносы выложила, чтобы не помялись! Все принюхивались, весь салон, но я никому не дал откусить, никому! Ты ценишь?

– Митька, – выговорила Марина Георгиевна, – сыночек…

Весь урок, который, конечно же, пошёл насмарку, сыночек Митька просидел на последней парте рядом с Тёмой и рисовал ему в тетрадь по физике смешные рисунки.

Оскара они не замечали.

Толстая Даша сердилась, что никто не пристаёт к ней с её рюкзаком, и, когда прозвенел звонок и все стали расходиться, дёрнула его из-под батареи так, что ёлочка на подоконнике пошатнулась, и Оскар свалился прямо в розовое нутро, пахнущее незнакомыми духами и ещё чем-то, тоже незнакомым…

– Где ты это взяла?! – спросила молодая женщина с очень красивым и очень грозным лицом. – Даша! Я тебя спрашиваю! У тебя что, своих игрушек мало?! Ты взрослая девочка, что ты тащишь в дом?!

– Это не моё! – взвизгнула Даша. – Я не знаю, как он сюда попал! Это нашей физички, а она идиотка! Она сегодня урок сорвала! К ней сын, видите ли, приехал! Из Воркуты!

– Откуда-а-а?..

– Да, да, мамочка, так и есть!

Оскар огляделся по сторонам. Здесь было очень красиво и очень шикарно. Ёлка под потолок, вся в бантах и шарах, сверкающие полы, длинные люстры, кожаные кресла, в одном из кресел – невиданный зверь, как будто тоже синтетическо-синтепоновый, но оказалось, что настоящий. Оскар понял, что он настоящий, когда зверь зашевелился, зевнул и пошёл на коротких мягких лапах. Шерсть отражалась в зеркально начищенном полу и почти мела по нему, как мягкая щётка.

Кошка, прикинул Оскар. Или, может, лев?.. Или медведь? Во всяком случае, точно не обезьяна!..

– Я не хочу учить физику эту и ни за что не буду!

– Дашенька, ты просто устала. Впереди Новый год, каникулы, папа обещал нас отвезти в какое-нибудь чудесное место. Ты отдохнёшь, выспишься и с новыми силами…

– Мама, я не буду учить физику! Какая мне разница, где электроды, а где катоды! Я всё равно буду телеведущей!

– Хорошо, конечно. А эта гадость точно физичкина?

– Да точно, мам! Я не знаю, как она ко мне в рюкзак попала! Небось сунул Тёмка! Он дебил, и он всё время ко мне клеится!

– Тёма нормальный мальчик из хорошей семьи, так что…

– Ой, мам, отстань!..

– Всё равно эту… обезьяну придётся вернуть. Если она физичкина.

– Я что, в портфеле её понесу?! Да никогда в жизни!..

Оскар весь сжался. Он не хотел здесь оставаться. Тогда уж лучше в грузовик и в речку с ледяной коричневой водой!..

– Так, девчонки, из-за чего сыр-бор?

В комнату вошёл молодой и очень деловой мужчина.

– Папа, я не стану учить физику! Ни за что! Ты сам говорил, что я свободный человек, а не совок!

– Образование не помешает и свободному человеку тоже.

– Смотри, что ей Тёма в портфель подложил. Ухаживает, наверное.

Оскара повертели в разные стороны.

– Старьё какое-то китайское. Ничего себе ухаживания!

– Да это физичкина обезьяна! Я не знаю, как она в портфель попала! Может, с неба свалилась!..

Молодой мужчина вдруг внимательно посмотрел на Оскара.

– Свалилась?..

Он сел на розовый диван, разглядывая Оскара.

– Мне лет семь было, я в первом классе учился. Какой же это был год?.. И завтра тридцать первое число, а тогда учились как раз до тридцатого, до последнего.

– Это что, вечер воспоминаний? – осведомилась Даша, а молодая женщина присела рядом с мужем на диван.

– Вот я получил дневник и пошёл к матери на работу, а это далеко, через весь город. И главное, ёлки нет и не будет. Не купили мы ёлку. Их мало тогда продавали, достать было трудно.

– Как это – нет ёлки? – заинтересовалась Даша.

– На работе у неё я до вечера просидел, и мы домой пошли, тоже далеко. А уже вечер, пусто, никого нет. – Молодой мужчина ещё порассматривал и повертел в разные стороны Оскара. – И вдруг издалека мчится какой-то грузовик. Я его даже не разглядел. Метель была, вообще ничего не видно!.. Но слышно, что мчится, громыхает!.. Вот он пролетел, ни единой живой души вокруг, а на дороге лежит ёлка. Почти трёхметровая!.. Мы с матерью вышли на дорогу, подняли её и понесли. Она тяжелая, ветки колючие, а мы несём. И молчим. Так домой и принесли. И у нас такой был праздник! Всем праздникам праздник!..

– Да ладно тебе, пап, – неуверенно сказала Даша.

– И я потом долго думал, что не было никакого грузовика, – продолжал мужчина. – И ёлку нам оставил Дед Мороз. Я представлял – это его сани мимо пролетели.

– Так и было, – быстро сказала женщина. – Точно тебе говорю!..

– Так что обезьяну нужно вернуть, – заключил он, – особенно если она свалилась с неба.

– Ну… хорошо, – немного растерянно сказала Даша. – Я верну. Пап, неужели ты веришь в Деда Мороза?

– А?..

– Нету никакого Деда Мороза!

Мужчина потянулся и усадил Оскара на диван.

– Ты потом сама решишь, есть или нет, – сказал он. – Как свободный человек решишь. Только он мне сегодня как раз подарок подкинул! У нас есть один инженер, способный, но применение ему никак не найдём. Так я как раз сегодня схему смотрел, которую он ещё два месяца назад предлагал для осушения труб большого диаметра. И это, Дашенция, не схема, а подарок судьбы!.. Затрат всего ничего, технологично, просто, одно удовольствие!

– Трубы – удовольствие? – не поверила Даша.

– Схема – удовольствие!.. И я ему, Дашенция, такую премию к празднику подписал, что сам от зависти чуть не помер!.. А после Нового года я его в Уренгой в командировку отправлю, там на месте будет установкой своей руководить. Эта его схема – Клондайк, бриллиантовые россыпи, а мужик в два счёта придумал! Озолотится теперь. А ты говоришь – образование тебе не нужно!.. Это с какой стороны поглядеть!..

Утром в школе Даша нос к носу столкнулась с Тёмой. В одной руке она несла розовый портфель, а в другой Оскара, ночевавшего под шикарной ёлкой.

– Ой, – сказал медлительный и недотёпистый Тёма, не обратив на Дашу никакого внимания. Его взор был прикован исключительно к Оскару. – Ты где взяла? Это же наша обезьяна! Это Оскар!

– Значит, ты мне его в портфель подсунул?! – вспыхнула Даша.

– Мама сказала папе: «Ты его потерял, теперь всё пропало!» Где ты его нашла?! И починила! Он же совсем растрёпанный был!

– Забирай своего Оскара и больше не дари мне никаких подарков.

– Хорошо, – согласился недотёпистый Тёма и схватил Оскара и прижал к груди. От Тёмы пахло родным и тёплым.

Всю дорогу из школы Тёма не выпускал Оскара из рук, как когда-то. Он играл с ним, крутил его и пел с ним новогоднюю песню, подпевая приёмнику, как маленький.

Они заехали за Ниной на её работу, и она тоже схватила Оскара, и прижала его к себе, и обняла, и сунула под дублёнку. А потом они поехали ещё в магазин и купили малиновый торт, и Нина сказала глупость, что-то вроде «медведь очень любит малину» – и Оскар всё время был с ними.

– В субботу поедем ёлки покупать, – тараторила Нина, очень весёлая, как когда-то. – Жень, поедем?

– Ну конечно!..

– И Оскара домой возьмём, что он, в машине будет Новый год встречать! Как хорошо, что он нашёлся! Смотри, его кто-то постирал и починил!..

– Дед Мороз? – предположил недотёпистый Тёма.

Когда они выгружали из багажника пакеты, мимо них прошли соседи, отец с сыном. Они шли гордые и счастливые, разговаривали очень громко, на всю улицу, и парень тащил коробку с соблазнительной картинкой на крышке.

– Пап, спасибо тебе, – говорил парень. – Вот мы сейчас домой придём, я вам с мамой покажу, чего он может, этот комп! Ты не думай, не буду я на нём целыми днями балду гонять!

– Только попробуй, – радостно говорил отец. – Я тебе тогда уши надеру!

– Да ладно тебе, пап, уши какие-то! Ты молоток, что купил! Я вот… я… даже не ожидал… что ты мне… да ещё на Новый год…

– Я сам этой премии не ожидал, Илюха. Честное слово!.. А оказалось, твой отец чего-то стоит! Соображает ещё пока!

– Соседей с Новым годом! – прокричала Нина.

– И вас с праздничком! – отозвались отец с сыном и прошли мимо со своей коробкой.

…Когда привезли ёлки, Оскара усадили рядом с гномами, оленями и другими новогодними персонажами. Была даже одна стеклянная обезьяна, необыкновенная красавица!

Но Оскар всё равно знал, что он самый главный.

Анна и Сергей Литвиновы

Ремейк Нового года

Цены не было б этим газетам – если бы они правду писали.

Так думала старлей Варя Кононова, молодая сотрудница комиссии – самой, пожалуй, засекреченной спецслужбы страны, занимающейся всем необычным, выходящим за рамки обыденных представлений: от паранормальных явлений до возможных контактов с иными цивилизациями[1].

Еженедельный просмотр открытой печати был ее обязанностью – не слишком увлекательной и совершенно, по правде говоря, нерезультативной. На памяти Вари имелось всего несколько случаев, когда по сообщениям газет начинали разработку, – однако всякий раз выяснялось, что журналисты либо врали все, от начала до конца, либо основывались на негодных источниках: черпали информацию от психически ненормальных или таких же патологических лгунов, как и сами. Но… Хочешь ты или не хочешь, полезным считаешь или вредным то, что тебе приходится делать, а в военизированных организациях, от пожарной охраны до разведки, поставлено так: раз имеется приказ – ты обязан его выполнить. Варя, воспитанная в университетской вольнице, не раз уже нарывалась, особенно попервоначалу, на жесткие проработки и даже взыскания, когда пыталась начальственные команды не то чтобы не выполнять, а хотя бы даже обсуждать. Теперь – зареклась.

Но, несмотря на определенную твердолобость и косность, царящую в комиссии, Кононовой все равно, порой к собственному удивлению, нравилось служить в ней. И потому, что перед ней время от времени жизнь и начальство ставили труднейшие и необыкновенные задачи (и ей удавалось их выполнять). И оттого, что начальником ее был умнейший, образованнейший человек – полковник Петренко, с которым у Вари сложились почти (насколько позволяла субординация) дружеские отношения. А кроме того, в числе немногих избранных она оказалась допущена к главным государственным секретам и даже удостоилась (через три года беспорочной службы) осмотреть потрясающие артефакты, которые содержались в спецхране под зданием комиссии на глубине около двухсот метров. И то, что ей рассказали о Посещении, равно как о многих других поистине потрясающих событиях, произошедших в мировой истории, вдохновляло ее на дальнейшие поиски. Ведь если чудо произошло хотя бы единожды, значит, имеется определенная вероятность, что оно случится и во второй, и в третий раз.

Но… Но сколько же в Вариной службе было рутины! Сколько же ей приходилось перелопачивать, единого факта ради, тонн словесной и цифровой руды!

Вот и сейчас, в хмурый зимний денек 19 декабря, с трудом подавляя зевоту, старший лейтенант Кононова взялась за свой ежепятничный крест – начала просматривать сообщения открытой российской печати.

Она листала газеты, шерстила Сеть и не находила ровным счетом ничего интересного. Все, что на первый взгляд казалось сенсацией, Варя отметала почти мгновенно. Сплошная лажа, враки, параноидальный бред.

Однако… Когда девушка просматривала очередную общероссийскую бульварщину под названием «Икс-пресс», она взглянула на скромную заметку – и звякнул невидимый звоночек… Варвара отложила таблоид в сторону. А потом, через полчаса, пришлось поместить рядом другое издание – на сей раз санкт-петербургскую газетку «Канал неведомого». И, наконец, на глаза попался листок «Королевские вести» с очень похожим сообщением. В животе сладко заныло… Возникло предчувствие удачи, настоящего Дела, без которого Варя сидела уже много месяцев и по которому, честно сказать, весьма соскучилась.

Девушка осторожно разложила три таблоида рядом. Если только газеты не переписывают одна другую… Если только это не централизованная информация, поступившая по каналам какого-нибудь агентства «Чудо-пресс», поставляющего своим подписчикам враки и выдумки… Варвара еще раз пробежала все три сообщения, одно за другим, и по отдельным, почти неуловимым признакам – разный стиль, подлинные (похоже) места действия и фамилии потерпевших – Кононова почувствовала: нет, заметки написаны не одной рукой, вряд ли организованы из единого центра, друг с другом не связаны – и в то же время ох как перекликаются между собой. До жути!

Варя подхватила газеты и помчалась к полковнику Петренко. Пусть лучше он костерит ее, что она сеет ненужную панику, чем они упустят время – возможно, в данной ситуации драгоценное.

* * *

Полковник Петренко пребывал в настроении благодушном. Возможно, сказывалось приближение Нового года; возможно, он предвкушал прием в Кремле по случаю профессионального праздника, на который он сегодня, впервые в жизни, был приглашен.

Однако, глянув на выросшую в дверях кабинета подчиненную, полковник понял: что-то случилось, Варя опять что-то нарыла. Он, не теряя времени, нацепил на нос очки для чтения, которыми с недавних пор начал пользоваться, и протянул руку к газетам:

– Давай!

Первой в стопке оказалась общероссийская «Икс-пресс», открытая на нужной странице. Искомую заметку девушка пометила маркером. Петренко взял листок и с чувством прочитал заголовок:

МУЖ ИЗВЕСТНОЙ ПРОДЮСЕРШИ ВЫПРЫГНУЛ С СЕДЬМОГО ЭТАЖА.

Саркастически хмыкнул и с выражением начал читать заметку:

– «Вчера ночью жители элитного дома, что на улице Плющиха в Москве, были разбужены шумом падающего тела…» – Оторвался, покачал головой: – Лихо закручено! – Затем начал искать в газете выходные данные.

– Газета вчерашняя, – подсказала Варя, научившаяся за годы службы понимать начальство не то что с полуслова, но и с полужеста.

– Значит, все произошло третьего дня? – глянул поверх очков полковник.

– Да, – пожала плечами Кононова, – если они, конечно, не врут…

Под «ними» она разумела журналистов. Петренко охотно подхватил:

– А «они», как известно, врут всегда или почти всегда.

– Ну, некоторые не врут, – без особой уверенности возразила Варя.

– Значит, брешут, – безапелляционно отозвался полковник и погрузился в чтение, проборматывая наиболее важные моменты статьи: – «Антон Рутков, муж известной музыкальной продюсерши Наины Рутковой, выпал из окна своей квартиры на улице Плющиха примерно в половине четвертого утра. Когда подоспели случайные прохожие, «Скорую» вызывать не пришлось: мужчина был уже мертв… Милиция сообщила о случившемся жене. Последние годы Рутковы жили отдельно, но не разводились формально. Госпожа Руткова не скрывала внебрачные связи, прославившись, в частности, романом со своим подопечным, 21-летним певцом Иоанном. Как рассказали нам жители дома, в котором в последнее время проживал ее супруг, господин Рутков существовал на средства жены, которая выделяла ему ежемесячное содержание, и вел паразитический образ жизни. 39-летний Антон Рутков нигде не работал. В последнее время он увлекся компьютером и сутками напролет либо играл в игры, либо торчал в Интернете…» Пассаж про компьютеры подчеркнула ты? – вдруг спросил Петренко у подчиненной.

– Я, кто ж еще, – отозвалась девушка.

Полковник кивнул и продолжил:

– «…Когда милиция вызвала госпожу Руткову, та срочно примчалась на место происшествия. С ее помощью правоохранители открыли стальную дверь и осмотрели квартиру господина Руткова. Ничего подозрительного найдено не было, если не считать включенного компьютера. Как об основной версии, милиция заявила о самоубийстве Руткова. Однако в квартире никакой записки или других улик, объясняющих, почему он вдруг решил свести счеты с жизнью, обнаружено не было…» И здесь про включенный компьютер снова подчеркнула ты? – обратился полковник к Варе.

– Я.

– А зачем?

– А вы прочитайте другой материал. – Кононова протянула Петренко вторую газету.

– «Королевские вести», – почтительно продекламировал название печатного органа полковник. – Это что, новости из Букингемского дворца?

– Не «королевские», – улыбнулась Варя, – а «королёвские», по названию города в Подмосковье. Там на третьей странице.

Вторую заметку полковник читал уже про себя, без шуточек: верный признак того, что информация, доставленная подчиненной, его заинтересовала. Впрочем, Кононова с ее феноменальной памятью, натренированной еще в физматшколе и потом на факультете ВМК в МГУ, помнила статью почти дословно:

«Страшную находку обнаружили недавно жители дома номер 2/22 по улице Циолковского. Некоторые из них, живущие на последних этажах, вдруг стали ощущать резкий, неприятный запах. Вскоре выяснилось, что миазмы исходят из-за двери квартиры, находящейся в пентхаусе. В этом великолепном шестикомнатном жилье, занимавшем весь этаж, последние два года в одиночестве жил 23-летний Александр Б. Родители Александра погибли в автокатастрофе, а так как оба они занимались бизнесом, то и наследство Александру досталось поистине роскошное, в виде многокомнатного пентхауса в нашем городе, дачи и трех автомобилей бизнес-класса. Однако богатство не пошло юноше впрок. Автомобили и дачу он продал, а на вырученные средства стал вести весьма разудалую жизнь. Обитатели дома не раз и не два жаловались на настоящие оргии, происходящие в пентхаузе, который занимал Александр. Потом, правда (возможно, помогли увещевания милиции), разгул прекратился. Поговаривали также, что «богатый наследник» женился. Во всяком случае, несколько раз его видели во дворе в компании весьма эффектной брюнетки. Однако в последние дни девушка в обиталище молодого человека явно не появлялась. Когда милиция вскрыла роскошную квартиру, запах стал поистине нестерпимым, а в петле обнаружился труп молодого человека с явными признаками разложения. По предварительной оценке экспертов, тело провисело за закрытыми дверями не менее десяти дней. Тем не менее эксперты считают, что говорить о насильственной смерти оснований нет: произошло банальное самоубийство. Любопытно отметить, что всё то время, что труп разлагался в пустой квартире, там продолжали работать телевизор и компьютер».

– Ты обратила внимание, – оторвался от чтения полковник, – с каким смаком наши газетенки повествуют о трагических событиях? Им прямо-таки доставляет удовольствие выписывать гадости! Некрофилы натуральные!

Петренко в сердцах отшвырнул «Королевско-королёвский вестник».

– А вы обратили внимание, Сергей Иванович, – осторожно спросила Варя, – на совпадающие детали?

– Самоубийство и включенный компьютер? Естественно! Ну, и что из этого следует?

– А вы еще почитайте. Девушка подала начальнику третий листок, совсем уж непотребного вида – на первой его странице в аляповатом коллаже сплелись блондинка с ножом (с ножа и ее удлиненно-вампирских зубов капала кровь), зеленый инопланетянин и расхристанный труп.

Петренко брезгливо повертел газетенку в руках.

– Что, там опять суицид?

– Да.

– И снова при включенном компьютере?

– Именно.

– Когда дело происходило? – нахмурился полковник. – Где? Кто жертва?

– Когда – в нынешнем месяце, точнее не сообщают. Где – в вашем любимом городе Питере, на канале Грибоедова, прошу заметить. Квартира опять-таки, судя по адресу и описанию, роскошная. Жертва – снова молодой человек, точный возраст не указан, тоже проживал в одиночестве (родители – дипломаты, работают в Африке). И вновь, как вы верно предположили, включенный компьютер…

– Только не надо мне говорить о «вэшестьсот шестьдесят шесть», – с нескрываемым сарказмом промолвил Петренко.

«Вирус V-666» был уткой, придуманной газетчиками еще в девяностые годы двадцатого века, и комиссии тогда пришлось потрудиться, чтобы выявить, кто первым запустил в обиход этот бред, а также дезавуировать негативное влияние слуха на массовое сознание. А страшилка, которая в то время охотно тиражировалась журналюгами, заключалась в следующем: появился, дескать, компьютерный вирус-убийца. В вирусе, мол, ровно 666 байт, и воздействует он непосредственно на психику того человека, в чей компьютер попадает. На просторах СНГ от V-666, – без зазрения совести врали писаки, – уже умерло то ли сорок шесть, то ли шестьдесят шесть человек, подпадших под зловредное вирусное излучение через экран собственной ЭВМ…

– И про «двадцать пятый кадр» вам не рассказывать? – с усмешкой, в тон начальнику, поинтересовалась девушка.

– И слова такого не вздумай произносить!

На примере одной из самых удачных мистификаций двадцатого века теперь учили молодых сотрудников – а работа по проверке данного факта явилась одним из первых дел комиссии, созданной Хрущевым. Бред про «двадцать пятый кадр» опровергли и наши, и американцы, причем многократно: исследования показали, что он на деле никакого воздействия на людей не оказывал. Больше того: сам Джеймс Вайкери, «изобретатель» двадцать пятого кадра, через пять лет после своего «открытия» заявил, что результаты эксперимента он сфабриковал (это, однако, не помешало ему продать свою методику доверчивым рекламным агентствам и стать богаче на несколько миллионов долларов). И все же до сих пор предприимчивые молодчики впаривали негодную методологию «двадцать пятого кадра» доверчивым студентам, желающим враз выучить все науки, и не менее доверчивым политикам, пытающимся вмиг поправить свой пошатнувшийся рейтинг…

– В компьютерах вообще никакого «двадцать пятого кадра» нет, изображение строится на других принципах, – на всякий случай пояснила старший лейтенант Кононова, по образованию программист, по призванию хакер.

– Да знаю, знаю, – отмахнулся полковник. – Что ж тогда ты этими писульками заинтересовалась?

– Совпадения странные, – пояснила Варя. – Не ровен час, кто-то из журналюг заметит, раздует вселенский шум – надо обеспечить легенду. И потом: а вдруг, товарищ полковник, появилось что-то? – с оттенком мечтательности проговорила Варя.

– Да, вот именно… а вдруг… – пробормотал полковник.

Он-то знал, что разработка способов дистанционного воздействия на психику и интеллект (в том числе и через компьютер, конечно) идет и в наших засекреченных лабораториях, и в научных центрах вероятного противника. Пока, если судить по тем сведениям, что до него доводились в ежемесячных совсекретных бюллетенях, никто: ни наши, ни американцы, ни китайцы, ни израильтяне – ощутимых результатов в данной области не достиг. Но действительно: а вдруг? Вдруг у кого-то получилось? Вдруг вирус, воздействующий через компьютер на оператора, наконец создан? И по неосторожности или злому умыслу вырвался из засекреченных лабораторий на свободу? Или его (что еще хуже) сотворил гений – маньяк-одиночка? И начал использовать в собственных корыстных целях?

Петренко откинулся на спинку кожаного начальственного кресла и смежил веки. А после минутного раздумья промолвил:

– Проверь, Варя.

– Хорошо, – кивнула девушка.

– За тобой никаких «хвостов» не висит?

– Никак нет, товарищ полковник.

– Тогда набросай план расследования и оформляй командировку в Питер. В Москве и Королеве поработаешь без командировочных. Хорошо бы к Новому году уложиться.

– Слушаюсь, товарищ полковник. Готова приступить хоть завтра.

– Завтра – суббота.

– Какая разница?

Петренко хотел было спросить, а когда Варя думает рождественские подарки покупать, да вовремя прикусил язычок.

В этом году один за другим умерли Варины родители: сперва отец, генерал в отставке, а вскоре, в одночасье, и мама. Девушка, единственная дочка в семье, нежно любила обоих и теперь очень тосковала. А парня у нее то ли не было, то ли она его не афишировала… И жила она, некстати вспомнил полковник, примерно в тех же условиях, что и трое погибших: в роскошной генеральской (пятикомнатной, кажется) квартире на Новослободской.

Совсем одна.

* * *

Была ли Варя влюблена в своего начальника?

Полковник Петренко, умный, немногословный, красивый, похожий на слегка постаревшего Андрея Болконского (каким она себе литературного героя представляла), конечно, занимал ее мысли. Он был прекрасным командиром и товарищем, но если она и была в него влюблена, то совсем чуть-чуть. Во-первых, Варя являлась правильной девушкой (и даже чересчур правильной, как она сама о себе начинала подумывать), чтобы заводить романы на службе. А во-вторых, полковник слишком уж трепетно относился к своим «девочкам», как он называл жену и дочку. Покушаться на их общее счастье было бы просто неприлично.

Беда заключалась в том, что у Вари сейчас вообще не было никого. Потенциальных поклонников отпугивали, как она сама анализировала, ее ум, прямота, да и почти кустодиевские красота и сила. Редко кто из мужчин с самого начала и добровольно согласится на заведомо подчиненную роль, поэтому слишком много у девушки было хороших друзей-партнеров – по совместным автопутешествиям, тренировкам, походам на байдарках – и слишком мало любовников, а еще меньше возлюбленных. И наступающий Новый год она опять собиралась встречать не в романтическом путешествии или хотя бы шампанским с кем-то тет-а-тет, а в старой, еще студенческой, компании на даче у приятеля. Подружки, конечно, обещали привести для нее нового ухажера, но девушка изначально не питала никаких надежд и заранее предчувствовала очередную пустышку.

Поэтому когда она увидела капитана Федосова… На следующий день, в субботу, двадцатого декабря, Варвара поехала на Плющиху поговорить с участковым того района, где жил (и скончался) муж своей знаменитой жены Антон Рутков. И когда она зашла в его кабинет и капитан с улыбкой поднялся ей навстречу, в груди у Вари екнуло, сердце дало мгновенный сбой и сладко потеплело в низу живота. Капитан Борис Федосов был высоченным, широкоплечим – настоящая косая сажень! – а рукопожатие его мощной длани оказалось бережным – он словно погладил ее ладонь. И глаза его при виде девушки загорелись, уста залучились улыбкой…

Варя представилась, села в предложенное кресло и даже начала задавать вопросы о покойном Руткове, но мысли ее – в кои-то веки! – витали совсем не вокруг работы. Федосов ее поразил. Околдовал. Пленил. Убил. Не было больше бесстрастного компетентного специалиста Варвары Кононовой. Осталась одна лишь женщина. И как ни старалась Варя смотреть в сторону, взгляд ее то и дело спотыкался о роскошные, сочные губы капитана… о его небрежную челку… сильные плечи… И в голове билось: «Нравлюсь ли я ему? А если нравлюсь – не слабак ли он, не трус ли? Последует ли продолжение? Пригласит ли он меня куда-нибудь? И не потеряю ли я «очки», если приглашу его сама – куда-нибудь в совершенно невинное место, скажем, сыграть партию в теннис? Или можно наврать, что не хватает партнера для боулинга…»

Но капитан Федосов о Вариных терзаниях, кажется, и не подозревал.

– А что это соседей заинтересовало какое-то банальное самоубийство? Да еще в собственный праздник? – с улыбкой поинтересовался он. Место работы Вари, естественно, являлось легендированным: никто в целом свете, кроме узкого круга высшего руководства страны, не должен был знать даже о самом существовании комиссии, поэтому сейчас (как, впрочем, почти всегда) девушка выступала под прикрытием: согласно документам, ее звание – старший лейтенант ФСБ.

– А я водку не пью, вот и решила поработать, – бесхитростно улыбнулась в ответ Варвара. И чтобы пресечь дальнейшие расспросы о том, почему чекистов заинтересовала обычная бытовуха, переспросила: – А вы уверены, что Рутков покончил с собой?

– Патологоанатом – лучший диагност, – развел руками Федосов. – А судмедэксперты своего заключения еще не выдали, поэтому отказ о возбуждении дела за отсутствием состава преступления еще, насколько я знаю, не оформляли. Но, по-моему, никаких оснований возбуждать дело и нет. Судите сами, Варя: на трупе следов насилия, не связанных с падением с высоты, не обнаружено. Тело лежало на животе – характерная поза для самоубийц. Да и квартира закрыта, никаких следов пребывания посторонних в помещении не обнаружено. Нет здесь темы, чтоб дело возбуждать. А у вас что, имеются другие данные?

Варя, изо всех сил пытавшаяся обрести свойственное ей всегдашнее хладнокровие, сделала вывод о Федосове: «Умен. Хитер. Знает себе цену». Она отдала должное незаметным попыткам капитана все-таки выведать, с чего вдруг смежники заинтересовались гибелью Руткова. Но пояснять ничего не стала (хотя наготове имелась, конечно, сочиненная легенда), ответила вопросом:

– В гибели Руткова есть у его супруги интерес?

– Разумеется. Но у нее стопроцентное алиби: весь вечер и ночь она провела на телевидении. Шел прямой эфир с участием ее подопечного… Этого, ну, сладкоголосого певца…

– Иоанна… – подсказала Варя. – Но, может, Руткова мужу своему угрожала, давила на него, издевалась? Не лично, а на расстоянии, например, звонила… Или письма электронные писала?

– Вы же знаете: доказать доведение до самоубийства очень сложно. А что, у соседей есть в этом интерес?

– Никакого интереса обвинить госпожу Руткову у нас нет, – жестко ответила Варя. – А вот, скажем, компьютер покойного вы изучали?

– Лично я – нет. Но опер из следственной бригады просмотрел, что там. Компьютер ведь был включен в момент происшествия.

– В электронный почтовый ящик покойного заглядывали?

– Насколько я знаю, нет. Из Сети покойный перед своим последним полетом вышел. Пароля у нас, естественно, не имеется.

«А мне пароль не нужен, – подумала Варя. – И еще чрезвычайно интересно, на какие сайты Рутков перед гибелью заходил. Мне бы только до его компа добраться…»

– Пойдемте, посмотрим квартиру Руткова, – без особой надежды на успех предложила девушка.

– Как? – усмехнулся коллега. – Жилье закрыто, дверь стальная, тем более ордера у вас, как я понимаю, нет.

– А телефон госпожи Рутковой у вас имеется?

– Конечно.

– Я запишу.

«По делу наш разговор с участковым подходит к концу, – мелькнуло у Вари. – А что насчет не по делу? Неужели он не понял, не допер, что нравится мне? Или понял – но не решается? Или, – больно кольнуло в грудь, – я его совсем не впечатлила? И он и не собирается никуда меня звать?»

Записав номер супруги погибшего, девушка проговорила:

– Что ж, тогда у меня к вам все. – Но помедлила, вставать из кресла не спешила.

– Хорошо, – кивнул Федосов и поднялся – проводить ее.

«Вот ведь чурбан бесчувственный!» – вздохнула Варя про себя.

Придется ей тоже вставать.

Капитан обогнул стол и протянул девушке руку.

– Спасибо за помощь, – сухо проговорила она.

По логике, нужно было улыбнуться. Загадочно облизнуть губы. Вроде как случайно коснуться его плеча… Но Варя стояла недвижимо – а сердце ее разрывалось на части.

– Приятно было познакомиться, – молвил участковый, снова нежно обнимая ее кисть своей лапищей.

А потом случилось неожиданное: он за руку притянул Варю к себе. Другая рука вдруг легла ей на талию и притиснула. Его глаза оказались совсем рядом, чуть выше уровня ее глаз. Они смеялись.

– Что вы делаете? – ошеломленно пробормотала девушка.

– А я влюбился в тебя, – нагло прошептал Федосов и попытался поцеловать в губы.

Варя дернулась и вырвалась из его объятий.

Капитан не стал повторять приступ. Стоял на том же месте с безвольно опущенными руками.

– Я не могу так сразу! – то ли прошептала, то ли выкрикнула Варя. И залилась краской, поняв, что своей фразой с головой себя выдала.

– Ох, девчонки-девчонки… – вздохнул Федосов. – Зачем вам эта постепенность? Ну, хорошо: буду ждать тебя сегодня в девять вечера в боулинге «Шарики-ролики».

– Вы мне одолжение делаете? – прищурилась Варя.

– Свидание назначаю, – спокойно парировал капитан. – Я же говорю: влюбился в тебя.

– А если я сегодня вечером занята?

– Постарайся освободиться, – проговорил мужчина.

И было в его взгляде что-то такое… заставлявшее безоговорочно исполнить приказ…

– Ровно в девять, – повторил Федосов. – Дорожку я закажу.

– Я, конечно, постараюсь, – пробормотала Варя, – но ничего тебе не обещаю.

Двойной облом

Когда Варя вышла из кабинета участкового на свежий воздух, лицо ее горело. Печальные снежинки не спеша падали на серый асфальт. Их было мало, они были не уверены в своих силах. Земля стояла голой, настоящего снега не предвиделось. Варвара несколько раз, пытаясь успокоиться, глубоко вдохнула сырой, насыщенный углекислотой, столичный воздух. Через несколько минут ей наконец удалось привести чувства и нервы в порядок и переключиться на расследование.

Предстоял разговор с вдовой Руткова – разговор в любом случае непростой.

Дозвонившись продюсерше на мобильник, Варя представилась:

– Вас беспокоит дознаватель, капитан милиции Варвара Конева.

Милицейские «корочки» с оперативным псевдонимом «Конева» являлись еще одним прикрытием Варвары. Порой совершенно не нужно, чтобы подозреваемые знали, что ими интересуется ФСБ.

– Что вы хотели? – резко бросила вдова.

Варя решила играть в открытую.

– Мне нужно осмотреть квартиру вашего покойного мужа.

– Зачем?

– Мы должны решить, возбуждать ли уголовное дело по факту гибели гражданина Руткова. Чтобы написать отказ в возбуждении дела, я должна быть уверена, что ему никто… м-м-м… не помогал прыгнуть.

Варя загадала: если Руткова ни в чем не виновна, она должна пойти навстречу. Впрочем, какие уж тут особенные загадывания? Обычная психология. Никто не хочет, ни невиновный, ни, тем паче, тот, кто в смерти замешан, чтобы открыли уголовное дело по факту гибели близкого человека. А Варя натурально шантажировала вдову: покажешь квартиру – закроем дело, нет – пеняй на себя.

Однако та сухо ответствовала:

– А у вас есть ордер на обыск?

– Нет, – не стала лукавить Кононова. – Я надеюсь на ваше добровольное сотрудничество.

– Боюсь, что у меня нет для вас времени. И в ближайшие две недели не будет.

– В таком случае я возбуждаю по факту гибели вашего мужа уголовное дело, – еще раз надавила Варя.

– Ваше право.

Девушке показалось, что ледяной голос Рутковой все ж таки дрогнул. Значит, ей настолько не хочется пускать милицию в жилье супруга, что она готова даже на расследование согласиться, лишь бы избежать осмотра квартиры – или хотя бы отсрочить его.

– Раз мы откроем дело, – продолжила Варвара, – будет и ордер на обыск. И вам к тому же придется являться к нам на допросы.

Но и третья попытка убедить вдову показать квартиру по-хорошему успехом не увенчалась.

– Что ж, если будет повестка, тогда и поговорим, – до невозможности сухо откликнулась Руткова.

Положив трубку после разговора с продюсершей, Варя подумала: «Держу пари, она виновна. Но как она могла убить собственного мужа, если у нее самой был прямой эфир? И в квартире – никого посторонних не было?»

Впрочем, перед Кононовой, как сотрудницей комиссии, не стояла задача непременно изобличать Руткову. Пока ей требовалось просто покопаться в компьютере покойного. Ну и что делать?

За несанкционированный обыск по головке никого не гладят. Если, конечно, начальству вдруг становится известно, что сотрудник к подобному причастен. Но Варя надеялась, что, во-первых, сумеет проникнуть в квартиру Руткова незаметно, а во-вторых, Петренко, даже если до него дойдет информация, взыскание Варе точно объявлять не станет. Что не дозволено быку (милиционерам и даже фээсбэшникам), дозволено Юпитеру (то есть комиссии).

Пробраться в подъезд мимо консьержа для подготовленного человека (каковым, разумеется, была Варя) труда не составляет. Потом, конечно, пришлось повозиться со стальной дверью в квартиру Руткова, но специнструмент не подвел. Осадок на душе, правда, оставался – Варя не любила действовать незаконными методами. Но еще неприятнее стало после того, как она тщательно обследовала все три комнаты, где проживал убитый, и никакого компьютера там не обнаружила. Хотя незапыленный прямоугольник на полу, где раньше стоял системный блок, имелся и более светлый кусок обоев позади него – тоже.

Когда Варя выскользнула из квартиры Руткова, она уверилась в обоих своих интуитивных предположениях: во-первых, в преступлении замешана вдова; а во-вторых, компьютер сыграл в нем особую, если не ключевую, роль.

Планируя сегодняшний день, Варя думала, что, если у нее останется время после изучения обстоятельств самоубийства Руткова, она сразу рванет в Королев – осматриваться там, где погиб второй фигурант. Но, когда вышла из дома самоубийцы, подумала: «Какого черта? Я что, автомат? Боевая машина? У меня сегодня вечером, между прочим, свидание!»

При мысли о нежно-сильных руках Бориса Федосова сладко заныло сердце. И почему-то появилось предощущение если не счастья, то, по крайней мере, удачи.

На первых порах предчувствие ее не обмануло: несмотря на то, что Новый год на носу и все мастерицы красоты завалены работой, оказалось, что у Вариной маникюрши, пользовавшей еще ее покойную маму, как раз сейчас случайно появилось «окошко». А в салоне к тому же выяснилось, что и косметологиня может ее принять. После процедур у Вари хватило времени заехать домой, чтобы переодеться.

Поэтому к боулингу «Шарики-ролики» Варя подходила во всеоружии, гордая и довольная собой.

Огромный и обаятельный участковый ждал Варю в баре.

Он заказал ей «Мохито» – «для разминки». Чувственно и нагло оглядел ее с головы до ног: блузка, какой бы просторной ни была, не скрывала ни большую грудь, ни мощные плечи, ни красивые руки, – и присвистнул:

– А ты хороша!

Варя оставила комплимент без ответа.

– Сейчас выпиваем по коктейльчику – и на дорожку, – распорядился капитан.

Девушка поняла: красавец-мент любит доминировать. Наверное, это характер, да и род занятий играет свою роль. Беда заключалась в том, что Варя не любила подчиняться.

– На вашем месте, – заметила девушка, отхлебнув «Мохито», – я не торопилась бы закрывать дело о самоубийстве Руткова.

– Как выпьем, говорим о работе, да? – нагловато усмехнулся Федосов, но все-таки переспросил: – А почему все же такое внимание к бедному самоубийце?

Варя знала: милиционеры и прокурорские работники не могут оставить без внимания мнение «старших братьев» из ФСБ.

– Я разговаривала с вдовой, и она явно нервничает. А еще, по информации из наших специсточников, нам известно, – она, конечно, не стала признаваться в своем проникновении в жилище погибшего, – что из квартиры самоубийцы пропал компьютер. Скорее всего, его вывезла вдова. Спрашивается, зачем? И почему столь спешно?

– Улики косвенные, – возразил Федосов. – О-о-очень даже косвенные!

«Вот так у нас с ним всю дорогу и будет, – подумала Варя, – сколько бы она, эта дорога, ни заняла, пусть даже один сегодняшний вечер: постоянное соревнование, дуэль. Что ж, пока мне такое положение скорее нравится. Чуть не впервые – герой мне достался по силам».

– Но их нельзя не учитывать, правда? – надавила она. – И хотя бы допросить Руткову стоит, как ты думаешь?

Вопросы Варя специально поставила в такой форме, что на них мог быть один ответ: да. Однако капитан с ней, может, внутренне и согласился, но промолчал. И девушке пришлось добавить:

– А когда вдову станут допрашивать, пусть ей зададут, между делом, вопросы о компьютере покойного. Куда он делся? И какой, кстати, у Антона Руткова был электронный адрес?

– Ну, раз ты настаиваешь – поможем в твоем лице славным соседям, – кивнул капитан. – Тем более нынче ваш профессиональный праздник. Но ты на поддавки по такому случаю не надейся. Пошли, наша дорожка – пятая.

– Минутку… – Варя достала лейкопластырь и обернула три пальца на правой руке, спасая свежий маникюр.

– О, как у тебя все серьезно! – слегка насмешливо воскликнул мужчина. – Да ты, наверно, чемпион!

– Пока еще нет, – пробормотала Варя.

Первые же броски показали, что Федосов, впрочем, как и Варя, играет безыскусно. Не было в их арсенале крученых ударов, да и точность порой оставляла желать лучшего. Однако силушкой бог не обидел обоих, и когда самый тяжелый, «шестнадцатый», шар врезается на скорости тридцать километров в строй кеглей – те разлетаются, даже если попадаешь не совсем точно. И уже в первой, пристрелочной, партии оба сделали по куче «страйков», выбили каждый больше ста пятидесяти очков, и за их спинами стали собираться официанты, обслуга, да и игроки с других дорожек то и дело глядели на двух гигантов, раз за разом сметавших кегли с поля.

– Во дают! – заслышала Варя уважительный голос хрупкого паренька, соседа по дорожке. – Прям битва титаников!

А девушку захватил азарт борьбы. Она уже не думала – как частенько забывала думать и раньше при общении с молодыми людьми – о кокетстве, флирте, жеманности. Она стала сама собой: женщиной, нацеленной на выигрыш, на успех – любой ценой. Только один раз, когда Варя добила практически невозможный «спэар» и вырвала концовку партии, радостно вскинув затем вверх руки, Федосов вполне по-дружески обнял её и поцеловал, от этого всё тело девушки словно окутало наэлектризованное поле любви.

Оба уступать не хотели, и за три часа игры счет по партиям оказался равным: четыре – четыре. И Варя, в кураже, в азарте настаивала:

– Давай еще одну, на победителя!

– Лучше оставим до следующего раза, – рассудительно молвил Борис, – хотя бы для того, чтобы был повод встретиться.

Они оделись в гардеробе и сели в машину Федосова – «Форд», довольно не новый. Капитан завел мотор, включил печку и, словно об обыденном деле, спросил:

– Ну, к тебе или ко мне?

И Варю мгновенно обдало холодом. Вопрос был, конечно, вполне естественный и логичный. И любая другая, обычная, женщина ответила бы на него притворным гневом, кокетливым смехом, лукавым взглядом… Варвара же на полном серьезе отрезала:

– Ни к кому! Если подбросишь меня до дома – буду тебе признательна. Если нет – поймаю такси.

Не готова она была так быстро впустить его – в свое сердце, в свое тело, в свою душу!

Федосов, может, и обиделся, но виду не показал. Довез как миленький до дома, и они обменялись номерами мобильников. Капитан помог Варе выйти из машины и поцеловал ручку. И сказал, что позвонит.

* * *

Неизвестно, из каких соображений к названию платформы Подлипки Ярославской железной дороги добавили определение «Дачные». Сто лет здесь уже никаких дач не водилось. Может, подумала Варвара, наименование было одной из составных частей легенды прикрытия нашего космического проекта – который, как известно, творился именно здесь, в обстановке строжайшей секретности.

В утренней воскресной электричке было полно лыжников – несмотря на захудалую зиму, в лесах снег все ж таки нападал. Однако ехали туристы дальше – в Монино или, на худой конец, в Валентиновку.

А Подлипки, хоть и Дачные, выглядели явным городом. По подземному переходу сновали люди. Старушка, очень древняя и морщинистая, разложила на асфальте на клееночке нехитрую галантерею: спички, туалетную бумагу, салфетки, мыло. Варя дала ей двадцать рублей – просто так, старушка просияла: «Спасибо, дочка!»

В серых пятиэтажках светились окна. Улица вывела Кононову (вчера она пробила адрес по «гугловской» карте) к новейшему, щегольскому, дому, снисходительно возвышающемуся над округой, словно юная девушка-модель, по недоразумению попавшая в толпу простых работниц.

Варя обошла дом по периметру. Пентхаусы под крышей казались нежилыми.

Здешнего участкового на месте не оказалось (еще бы, воскресенье!), к тому же и мобильник его молчал. В отделении милиции не нашлось оперов, выезжавших на недавнее происшествие, а уголовное дело по факту самоубийства здесь возбуждать не стали – слишком уж очевидным оказался суицид. Пришлось оставлять ментам свои визитки («ФСБ, старший оперуполномоченный Варвара Кононова» – значилось в них) и просить, чтобы участковый и опера ей по возможности срочно позвонили. Единственным, что ей толком удалось разузнать в милиции, были имя самоубийцы – Александр Барсуков – и его полный адрес.

Варя вернулась к дому на улице Циолковского. Ей очень хотелось как можно быстрей проверить свои подозрения. И – а что оставалось делать! – она второй раз за уикенд незаконно проникла в чужое жилище.

Квартира Александра Барсукова оказалась воистину роскошной, полной новомодной техники: здесь и домашний кинотеатр, и хай-энд-проигрыватель, и навороченная кофеварка, и даже измельчитель мусора и дистанционно управляемые жалюзи. Кроме того, юный хозяин явно страдал нарциссизмом: во всех шести комнатах имелись его фотографии, а в спальне так даже написанный маслом портрет: смазливый, явно себялюбивый, хитрый и капризный мальчик с длинными белокурыми волосами. Может, душа Вари очерствела, но ей отчего-то не было его жалко.

Девушка последовательно обошла все шесть комнат, коридор и кухню. И убедилась – хозяин явно фанател от бытовой техники. Однако нигде в квартире не обнаружилось компьютера. Ни стационарного, ни ноутбука – никакого. Впрочем, чего-то подобного Кононова как раз и ожидала.

Вопрос: кто похитил его из квартиры Барсукова? И кто унес комп из квартиры Руткова? Ясно одно: компьютеры не могли испариться по воле особенного виртуального вируса. Или в результате какого-то другого чуда. В их исчезновении явно замешаны вполне земные силы. А значит, получалось, что комиссии, по большому счету, расследовать здесь нечего.

Но загадка-то оставалась. И отсутствие обоих компов наводило на мысль о сокрытии улик преступления. Или даже, точнее, – на сокрытие орудия преступления. Но как с помощью компьютера можно принудить человека к суициду? Неужто действительно кто-то создал особую программу, запустил в ЭВМ несчастных убийственный вирус? Кто? Почему? И как он достиг успеха? Вот эти вопросы комиссию как раз интересовали.

Чтобы путешествие в подмосковный город Королев не оказалось совсем уж малорезультативным, Варя занялась нудной, достойной милицейского опера работой: отправилась в поквартирный обход, и тут снова ей пригодились милицейские «корочки». Однако соседи с нижних этажей, как один, рассказывали о пьянках-гулянках в квартире лоботряса Барсукова, об ужасном запахе, доносившемся с его этажа в течение нескольких дней (перед тем, как был найден труп). Но никто не мог указать, с кем конкретно дружил покойный и кто бывал в его квартире, а главное – с какой такой девушкой, вроде даже женой, его видели в последнее время. Никто из соседей не переписывался с покойным по Сети, никто не знал его имейла.

В поисках виртуальных следов Барсукова девушка зашла даже в местное интернет-кафе, но и там никто ничего не ведал о самоубийце.

Уже стемнело, когда Варя – практически несолоно хлебавши – отправилась на электричку. День прошел, можно сказать, впустую. «И правильно, – ехидненько прокомментировал ее внутренний голос, – по воскресеньям нужно не за виртуальными призраками гоняться, а отдыхать. Или в крайнем случае хлопотать по хозяйству».

Однако когда девушка вышла на Ярославском вокзале, она вместо того, чтобы последовать совету внутреннего голоса и заняться собой и (или) домашними хлопотами, перешла на Ленинградский вокзал и купила билет до Питера на сегодняшний ночной поезд.

«Хм, в последнее время я часто стала совершать импульсивные поступки, – с неудовольствием подумала она. – Что-то, вероятно, со мной не так… Может, оттого, что по родителям скучаю? И Борис, как назло, не звонит…»

* * *

В купе, предназначенное для женщин (на железной дороге появилось такое новшество), Варя пришла первой. Скинула дубленку, шапку, устроилась – и тут накатило… Вспомнились папа и мама, и как они впервые, все вместе, ездили в Питер. Ехали втроем в одном купе, и им никого не подселили, и папа был весел, много шутил и даже разрешил дочурке отхлебнуть пива, а потом они полночи с мамой вели шепотом задушевные разговоры, и за окном, как и нынче, была зима, и летели мимо станционные огни… Варе даже показалось – вдруг сейчас откроется дверь, и войдут мама с отцом, дышащие морозом, родные, веселые… Слезы навернулись Варе на глаза. Тут как раз первая попутчица явилась – холеная бизнес-леди с презрительно поджатыми губами, и девушка не выдержала, убежала в туалет. Ей не хотелось, чтобы кто-то увидел ее слезы, да еще бы и утешать начал…

Когда Кононова умылась и привела себя в порядок, Ленинградский вокзал уплыл в сторону, и застучали колеса. Слава богу, в туалет никто не ломился, все привыкли, что на стоянках пользоваться им нельзя.

Девушка вернулась в купе и, избегая дорожных знакомств и разговоров, забилась на верхнюю полку. Но все равно: было ужасно жалко себя и хотелось плакать. И от того, что мамы с папой больше нет с нею и никогда не будет… И потому, что дело «самоубийц с компьютером» никак не вытанцовывалось… И потому, что проклятый капитан Федосов ей так и не позвонил…

* * *

В Питере было теплее, чем в Белокаменной: на вокзальном термометре всего-то минус один. Но из-за ледяного ветра, что гулял по проспектам и дул практически отовсюду, казалось в десять раз холоднее. Поэтому Варя сочла за благо нырнуть в троллейбус «десятку»: она еще со времен той поездки с мамой-папой помнила, что этот маршрут проходит через весь Невский.

За немытыми и запотевшими окнами троллейбуса скорее угадывались, чем были видны, красоты Северной Пальмиры: Аничков мост с конями, дворец Белосельских, крутой и радостный изгиб так и не замерзшей, зябкой Фонтанки… В саду, близ памятника Екатерине, светилась елка. У Гостиного сновали люди.

Варя вышла из троллейбуса. Отворачивая нос от ветра, пересекла Невский, а потом – опять неожиданно для себя! – вдруг зашла в Казанский собор. Зашла – и помолилась Богоматери: не о деле, не о службе, не о Борисе и даже не о покойных родителях, а просто о том, чтобы все было хорошо.

И непонятно, то ли помогла молитва, то ли светлая полоса сменила черную, но в Питере Варваре все стало удаваться как по маслу.

Для начала ее очень радушно встретили в местной милиции. Опера в кабинете, куда ее направил дежурный, не выказали никакой неприязни ни по поводу того, что она – чекистка, ни из-за того, что она – москвичка. Усадили пить чай, стали рассказывать о происшествии на канале Грибоедова. Оба тоже оказались старлеями, обоих звали Максимами (один – Шадрин, другой – Бароев), оба даже моложе Вари и – на полголовы ее ниже. Впрочем, мужское начало так и кипело в парнях, прорываясь в слегка неуклюжей галантности и рискованных шуточках. И Варя мимолетно подумала: не потому ли она пошла служить, что в среде силовиков еще остались чуть ли не последние в стране настоящие мужчины – на фоне прочих хлюпиков и нытиков?

Два Макса рассказали Варе, что уголовное дело по факту самоубийства двадцатилетнего Артема Веретенникова, студента университета, все-таки возбудили (первое из трех, подумала девушка). Однако дело открыли не потому, что сами обстоятельства его смерти вызывали вопросы. Нет, суицид казался, что называется, некриминальным: студент наглотался снотворного, улегся в ванну, а когда от таблеток потерял сознание, захлебнулся. Экспертиза не обнаружила на теле покойного никаких следов насилия или борьбы. К тому же он оставил собственноручную записку. Варе продемонстрировали ее фотокопию: «Мама, папа, мои родные, простите меня и прощайте! В моей смерти можно винить только меня самого». Расследование начали потому, что отец Веретенникова был дипломатом, недавно назначенным послом в одну из африканских стран, и имел выходы на Смольный и на Белый дом. Но главной причиной была другая: как оказалось, в квартире, где жил студент, хранилась небольшая, но чрезвычайно ценная коллекция картин русского авангарда. Веретенников-дед, известный искусствовед, в свое время составил свое собрание буквально за гроши, теперь же оно стоило миллионы. Долларов, разумеется. Так вот коллекция – в нее входили и Кандинский, и Ларионов с Гончаровой, всего шесть полотен – исчезла.

Потрясенная Варя воскликнула:

– И родители оставили пацана-студента одного в квартире с дорогущими картинами!

Э, не так все просто, объяснили оперативники. Самое ценное на время отсутствия родителей было на всякий случай уложено в домашний сейф. Правда, Артем знал его код, но, во-первых, неподалеку проживала бабушка парня, которая навещала его чуть ли не каждый день, а во-вторых, мальчик он был очень положительный: ни гулянок, ни подозрительных знакомств.

– Порой с тихими домашними мальчиками происходят самые большие неприятности, – заметила Варя. И ее новые знакомцы-опера поспешили с ней согласиться.

О том, что сам парень как-то замешан в краже, продолжали рассказ милиционеры, свидетельствует тот факт, что не тронуты ни замки в квартире, ни замок сейфа, где хранились полотна. Жильё было на милицейской охране – но сигнализация не срабатывала, и на окнах нет следов взлома. Словом, пацан, несчастный этот Артём, получается, сам впустил злоумышленника(ов) в квартиру и сам отдал ему (им) картины.

– Вы, конечно, отрабатываете связи убитого, – не вопросительно, а утвердительно заметила Варя. Никаких в том сомнений не могло и быть.

Естественно, оба Макса их отрабатывали. Но ровным счетом ничего пока, увы, не нарыли. Юноша был человеком замкнутым, «ботаником», почти отличником, и, казалось, ничто, кроме наук, Артема не интересовало. Единственный его друг, такой же, как он, студент-отличник, абсолютно вне подозрений. Самое ужасное преступление, на которое способен тот дружбан, как ехидненько заметил один из оперов, это задолжать книги в университетскую библиотеку.

– А девушки? – заметила Кононова.

– Вот! – воскликнул второй опер. – Совершенно центрально замечено!

Да, подтвердил первый Макс, появилась в жизни Артема в последнее время женщина. И, возможно, бывала в его квартире, но… Такое впечатление, что он ее ото всех скрывал. Во всяком случае, ни бабушка, ни его ближайший друг девушку ни разу не видели, не разговаривали с ней. Даже не знали о ее существовании! Видели только соседи – невзначай, мельком, со спины. Помнят только, что высокая и, кажется, брюнетка. Субъективный портрет не составишь.

– А вы работали с компьютером погибшего? – задала Варя ключевой для себя вопрос.

Опера переглянулись.

– Просматривали файлы, – заметил один.

Кононова чуть не подпрыгнула на месте с радостным криком: «Так комп не пропал!» – но сдержалась и продолжила слушать милиционеров.

– Ничего криминального в компьютере Веретенникова не оказалось, – подтвердил второй. – Обычный набор: игрушки, рефераты, фотки, научные книги… Ну и порнушка. Так ведь какой подросток нынче без порнушки!

– А почтовый ящик вы смотрели?

Милиционеры переглянулись снова.

– Как бы мы его посмотрели? – вытаращился один. – Он же запаролен!

Варвара отставила чай и решительно встала.

– Пойдемте.

– Куда?

– Я должна поработать с компьютером парня. Прямо сейчас, пока не поздно.

Видимо, голос девушки прозвучал настолько решительно, что оба милиционера тоже немедленно поднялись.

Вход со взломом

В иных обстоятельствах Варя, и сама не обделенная жильем, все равно, наверное, позавидовала бы квартире Веретенниковых: тихое место с видом на канал Грибоедова, по-дореволюционному высоченные потолки, десятилетиями налаженный быт: напольные часы с боем, абажур с кистями, сервант красного дерева. Всюду картины в золоченых рамах – не такие, видимо, ценные, как похищенные, но вполне достойные… Только сейчас на серванте возвышался огромный фотопортрет с черным бантом на боку: застенчивый мальчик с милой улыбкой…

Их встретила мать: она выглядела, как сомнамбула, и почему-то все улыбалась тонкими губами.

– Я не могу уделить вам много времени, – светски предупредила она гостей, – папа слег, мне надо везти ему передачу.

– Нам бы только посмотреть компьютер Артема, – поспешил один из Максов.

– Пойдемте. Конечно, Тема был бы ужасно недоволен, если б узнал, что вы рылись в его файлах, но теперь… – Губы женщины задрожали. – Темы уже нет, – с трудом выговорила она, и по щекам заструились слезы, – поэтому он, наверное, не рассердится… Ах, извините! – Она прижала руку к глазам и выбежала из комнаты.

Горе матери пробрало даже обоих Максов. Варя, прикусив губу, чтобы самой не расплакаться, принялась осматривать комнату парня. Там снова был его портрет, и опять с крепом на углу, а кроме того, шарф и плакат «Зенита», плакаты Курта Кобейна, Джимми Хендрикса и группы «Рэд хот чили пепперз». На застланной кровати сидел истрепанный плюшевый мишка. У окна – компьютер с большим экраном.

Варя села к нему. Оба опера застыли за ее спиной. «Или здесь побывал другой преступник, – подумала она, – или он почему-то не смог унести с собой системный блок… Ну, да, у него же руки были заняты картинами… Впрочем, это только догадки…» Пока Варя размышляла, ее пальцы порхали по клавиатуре. Удивилась – похоже, все файлы хозяина сохранились в неприкосновенности. Впрочем, с ними она будет разбираться позже.

Девушка достала из дорожной сумки и подключила к компьютеру Артема внешний жесткий диск. Набрала команду «скопировать все». Информации оказалось не слишком много, не больше пятнадцати гигабайт. Пока она скачивалась, Варвара вышла в Сеть. Появилась приглашающая плашка хозяйского почтового ящика: никаких закидонов, простое а-veretennikov@yandex.ru. Программа предложила ввести пароль. И Варя, не столько ради дела – она могла бы заняться этим потом, в спокойной обстановке, сколько для того, чтобы произвести впечатление на питерских оперов, вытащила из сумки свой карманный комп, подсоединила его к хозяйскому и запустила программу-дешифратор. Впрочем, ей и самой не терпелось просмотреть содержимое почтового ящика Артема… Через три минуты все было кончено. Дешифратор подобрал пароль, и она вошла в ящик бедного самоубийцы. Девушка почувствовала, как за ее спиной два опера, два Макса, уважительно переглянулись.

Однако… Почтовый ящик юноши оказался пуст. Ни единого послания: ни во «входящих», ни в «отправленных», ни в «черновиках». Кто-то уничтожил всю переписку Артема.

– Это меняет только одно, – пробормотала Варя.

– Что именно? – спросил один из Максов.

– Удлиняет мой рабочий день, – лихо заметила девушка, и форсу в ее фразе было примерно пополам с правдой.

* * *

Варвара распрощалась с операми у подъезда.

Разумеется, она обещала, что все значимые данные, какие добудет, немедля переправит им. Естественно, и сама получила заверения, что Максы будут держать ее в курсе расследования и делиться результатами. А сейчас Кононова искала только тихое кафе – желательно с вай-фай-интернетом – чтобы предаться своему самому любимому (если говорить о службе) занятию: добывать информацию из чужих компьютеров и Сети.

В Северной столице разыгралась поземка: мелкая, резкая, злая. Порывистый ветер кусал за нос, подбородок и щеки. Ни единого человека не видно было на тротуарах вдоль канала, только изредка проскакивали машины мимо. Натянув шапку пониже, а шарф – повыше, Варя добрела до Гороховой. Здесь с общепитом стало веселее, однако наклеек на дверях с вожделенным «вай-фаем» не наблюдалось. И вот наконец такое кафе – чистенькое, в модном экологическом стиле, видать, недавно открытое. И ни единого посетителя внутри.

Варвара немедленно заказала у стойки чайник чая, салат и карточку доступа в Сеть. Уселась на один из стерильно белых диванов. Здесь ей никто не помешает, если только не будут докучать явно не обремененные заботами официантки. Девушка разложила на столе свою аппаратуру: компьютер и внешний диск. Принесли чай и салат.

Крепкий, горячий, сладкий чай прогнал из тела холод, а из головы усталость после ночи в поезде. Варя вошла в Сеть.

После тщательного осмотра вычищенного почтового ящика Артема Веретенникова стало ясно, что уничтожали корреспонденцию извне. Явно какой-то умник-хакер, вломившийся в него так же, как и Кононова, без спроса.

– Ну-ка, посмотрим, кто ты таков… – пробормотала девушка, пытаясь вычислить место, откуда произошло вторжение.

Следы были запутаны. Они гнали ее от одного сервера к другому. Кононовой явно противостоял если не профессионал, то весьма искушенный любитель.

И вот наконец виртуальный адрес мерзавца, опроставшего ящик бедного Артема, был найден. Варвара немедленно запустила программу, определяющую по сетевому адресу физическое местоположение человека.

– Что? – оторвалась она от комментатора и непонимающе уставилась на выросшую рядом официантку. Та во второй раз участливо переспросила:

– Вы совсем не покушали салат. Вам не понравилось?

– Все просто супер! – бросила девушка. – Только не надо больше меня отвлекать, ладно?

Официантка обиженно удалилась. Кононова почти не заметила ее, она предвкушала свою первую маленькую победу, но… Программа-определитель физического адреса высветила явно издевательское: Каймановы острова, город Че-Гевара-град, проспект Ленина, дом 13, квартира 13.

– Ах ты, маленький засранец! – выругалась девушка. Почему-то она не сомневалась – наверное, по низкой пробы шутке с адресом, – что ей противостоял засранец, и именно маленький. – Ну, что ж, – пробормотала она, – мы, как говаривал вышеупомянутый Ленин, пойдем другим путем…

Как известно, полностью уничтожить информацию в компьютере невозможно – если только ты разобьешь жесткий диск на мелкие кусочки или расплавишь его в раскаленном металле. «Но и то еще не факт!» – как восклицал в этом месте своей лекции читавший Варе курс информационной безопасности профессор Зимин. Впрочем, Зимин, конечно, шутил – даже подготовленному человеку восстановить затертые файлы не всегда удается. Но не Варе Кононовой – с ее образованием, опытом и, что греха таить, благодаря почти неограниченным возможностям комиссии. Чего-чего, а новейшего программного обеспечения и кодов доступа к почтовым серверам у спецслужб хватает.

Поэтому через полчаса работы – чай остыл, салат так и остался нетронутым, официантки перестали обращать внимание на большую румяную деваху, неотрывно глядящую в комп, – Варвара восстановила для начала самое последнее электронное письмо, полученное несчастным Артемом. К нему прилагался видеофайл – небольшой, всего около шести мегабайт.

Письмо дошло до адресата в воскресенье, седьмого декабря, в двадцать один час сорок минут.

Тело мальчика нашли, рассказали оперативники, утром восьмого декабря. Жильцы снизу обнаружили протечку, стали звонить в дверь, никто не открывал, связались с бабушкой Артёма, она пришла с ключами, и…

По заключению судмедэкспертов, смерть Веретенникова произошла около ноля часов в ночь с седьмого на восьмое. А до этого, как рассказали Варе питерские опера, он с десяти до одиннадцати вечера все пытался дозвониться – и с домашнего телефона, и с мобильного – до какого-то «левого» сотового номера, зарегистрированного на пенсионерку из Гатчины. Всего звонков насчитали шестнадцать. Парень явно был в отчаянии, но он не позвонил ни бабушке, ни родителям в их далекое посольство, ни своему близкому питерскому другу. Он упорно набирал и набирал один и тот же номер – который ему не отвечал.

Итак… Варя постаралась рассуждать хладнокровно. Значит, он получил письмо, прочел, посмотрел видео, потом начал названивать, не дозвонился и, отчаявшись, напился снотворного и лег в горячую ванну умирать.

* * *

С внутренней дрожью и неожиданной гадливостью Варя открыла последнее полученное Артемом письмо. И, несмотря на то, что она была подготовлена, примерно представляла, что ей предстоит прочесть, текст больно ударил ей по глазам – словно обжигающим кипятком плеснули. Девушка старалась не впускать в себя текст, читать по диагонали, но все равно ей становилось плохо. Ей, постороннему человеку! Что ж тогда говорить о том несмышленыше, кому послание было адресовано.

«Дорогой Артем!

Пришла пора сказать тебе правду. Горькую, но, увы…

Я не люблю тебя. И никогда не любила.

Ты глупец, бедняк, варвар. И мне никогда не было с тобой хорошо. Нигде: ни в жизни, ни в постели. Ты – ноль, деревяшка, полное ничтожество!

И не было у меня никакого мужа, от которого я, влюбившись в тебя, должна была скрываться. Только такой пень и осел, как ты, мог поверить в столь развесистую лажу. Я врала тебе, во всем врала – так было надо. Мне – надо.

Как ты понимаешь, картин своих ты больше никогда назад не получишь. И не увидишь.

Прощай навсегда!

Не любящая тебя и никогда не любившая

Н.

А если ты совсем отупел и до тебя не доходят человеческие слова – можешь посмотреть картинку. Ведь ты, мальчик, любишь забавные картинки!»

Ощущая боль и ужас, Варя бесчувственной рукой, чтобы только побыстрей покончить с этим, запустила приложенный к письму видеофайл.

Там, как она и догадывалась, была порнуха. Самого мерзкого толка, снятая любительской видеокамерой. На пленке были двое. Женщина, довольно молодая, но, на взгляд Вари, очень так себе – брюнетка с чувственными губами и длинноватым носом. Она, совершенно голая, оседлала обнаженного молодого человека – красавчика-блондина – и фальшивым голосом покряхтывала: «Да!.. Так!.. Еще!.. Хорошо!..» Груди ее тряслись, а глаза были широко открыты и, словно издеваясь, бесстыже смотрели прямо в камеру.

Боковым зрением Варя заметила, что официантки, тосковавшие у стойки, переглянулись, и одна из них украдкой повертела пальцем у виска. Кононова вспыхнула и убрала звук. Она бы остановила пленку вообще, если бы не… Если бы не ощущение, что где-то она уже видела и второго участника порнофильма, и интерьер, в котором снималось действо. И тут до нее дошло: да ведь длинноволосый парень – не кто иной, как Александр Барсуков, самоубийца из подмосковного города Королева! И «кино» снималось, похоже, в его спальне в пентхаузе дома на улице Циолковского!

И тут, словно по заказу, грянул телефонный звонок.

* * *

Варвара остановила видео и взяла трубку.

– Это Аркадий Минаев зво`нит, – доложили ей.

– Кто? – не поняла девушка.

– Минаев я, лейтенант, участковый из Королева, – раздельно и снисходительно, словно Варя была тупоголовой блондинкой, пояснил голос. – Вы тут вчера нашим самоубивцем интересовались…

– Да-да, – отрывисто сказала девушка. – А у вас что, есть для меня какие-то сведения?

– Ну, например, – с чувством собственного превосходства молвил участковый, – известна ли вам информация, что гражданин Барсуков был женат?

– Что?! – вскричала Варя.

– Ну да, – степенно продолжил лейтенант, которому оказалась приятной столь непосредственная реакция «фээсбэшницы». – Он два месяца назад поженился с одной особой и прописал ее на собственной жилплощади. Других у гражданина Барсукова наследников, получается, нет, поэтому по всем законам через шесть месяцев квартирка его достанется в полное и безоговорочное владение ей, жене. То есть теперь уже, извиняюсь, вдове. – Участковый хихикнул. – А у нас, конечно, не совсем Москва, но его апарта`менты, я думаю, лимончика на три зеленых потянут…

– Имя! – вскричала девушка. – Как ее зовут?

– Записать есть чем?

– Есть, есть, говорите!

– Анастасия Ивановна Зараева, одна тысяча девятьсот восьмидесятого года рождения, уроженка города Кургана. Успеваете?

Варя азартно вбивала данные в компьютер.

– Да, да, успеваю!

– Номер, серия паспорта требуются?

– Да, да!

А когда Кононова записала все установочные данные и устало откинулась на спинку диванчика белой кожи, к ней подскочила официантка. Хотя посетительницей Варя оказалась единственной, кажется, девчатам она надоела, и те не чаяли выпроводить ее на мороз.

– Желаете еще что-нибудь? – спросила девушка.

– Да, – выдохнула Варя. – Желаю. Принеси-ка мне водки, сразу сто граммов.

И почему-то вдруг вспомнила, как говаривал здесь, в Питере, ее отец: «Ленинград – коварный город (папа по привычке именовал Северную столицу ее старым именем), здесь сама природа подталкивает тебя выпить. Да и страсти тут вечно кипят нешуточные…»

«Да, папа, ты прав, – мысленно ответила ему дочка. – Ты прав, мой дорогой папочка, прав, как всегда…»

Но не успела Варя выпить заказанную водку, не успела даже официантка принести ей рюмку, раздался еще один звонок. Ровно в тот момент, когда она о нем совершенно забыла, ей позвонил участковый Борис Федосов.

– Варя? Куда ты пропала?

Сил не было с ним пикироваться, и девушка устало бросила:

– Я в командировке.

– Когда вернешься?

Делать в Питере ей, пожалуй, больше нечего, расследование пора переносить в Москву, и Кононова сказала:

– Возможно, сегодня вечером.

– Я тебя встречу.

– Не надо. Я сама еще не знаю, когда приеду.

– А наш дознаватель все-таки допросил вдову Руткову, – сообщил капитан Федосов.

– И что?

– Ты права: она очень дергается даже при упоминании слова «компьютер».

– Пусть в следующий раз при ней назовут фамилию: Зараева. Анастасия Зараева. Запомнил? И ее фотку предъявят – я ее тебе подброшу.

– Да, хорошо, я записал: Зараева… Я хочу видеть тебя.

– В ближайшее время вряд ли получится. Ужасно много дел.

– Жаль.

– Мне тоже.

Голос девушки звучал ровно. После чудовищного предательства, свидетелем которого Варя только что невольно стала, трудно было поверить в любовь и искренность.

– Ну, тогда звони, как освободишься, – заметил явно недовольным голосом Борис.

– Конечно.

После того как Варя положила трубку, она немедленно забронировала себе по Интернету билет на вечерний сидячий экспресс.

Ночью можно будет спокойно выспаться в своей постели, а завтра как можно раньше прийти на работу, чтобы плотно заняться гражданкой Зараевой.

* * *

Назавтра Варя приехала на службу рано даже для себя: без четверти семь. Постовой прапорщик на входе посмотрел на нее с удивлением – вся Москва готовится к Новому году, гуляет «корпоративки», а эта трудоголичка…

Весь день старший лейтенант Кононова посвятила тому, что в открытых, полуоткрытых и совершенно закрытых источниках черпала информацию об уроженке города Кургана Анастасии Зараевой и ее семье. А вечером, когда все ушли, а глаза резало от восемнадцатичасовой непрерывной работы за монитором, Варя пробила (ей показалось, что в тот момент ее пальцы по клавиатуре летали как-то крадучись) по доступным ей базам данных капитана Бориса Федосова. Участковому оказалось тридцать два, три года как разведен, детей нет, проживает в одиночестве, квартира в районе Марьино. Его не разрабатывало ни УСБ, ни ФСБ, и он не числился в базах сотрудников, заподозренных в связях с оргпреступностью или в коррупции.

Не то чтобы Кононова в своем новом ухажере сомневалась, но все равно отлегло от сердца. «Наверное, у меня начинается профессиональная деформация личности», – усмехнулась Варя про себя. А уж что она злоупотребила служебным положением в собственных интересах – даже бритому ежику ясно. Но ей хотелось хоть какой-то компенсации за целый день, проведенный в виртуальном обществе Зараевой. То общество оказалось куда как неприятным…

А наутро следующего дня, двадцать четвертого декабря, Варя пришла к полковнику Петренко с докладом. Она старалась уложиться в пять минут – начальник не терпел долгих рассусоливаний. Но за каждой минутой доклада стояли, без преувеличения, мегабайты проштудированной ею и тщательно перепроверенной информации.

– Анастасия Зараева, восьмидесятого года рождения, прибыла в Москву из города Кургана. Трижды пыталась поступать на психфак МГУ. Дважды проваливалась, в промежутках работала санитаркой в психиатрической клинике, в компании, распространяющей тайм-шеры, и секретаршей в агентстве по подбору персонала. На третий год поступила на платное отделение. В ходе учебы особо интересовалась гипнозом, нейролингвистическим программированием, другими методами внушения. После окончания вуза работала в частных клиниках. В прошлом году организовала собственное индивидуальное предприятие, получила лицензию на медицинскую деятельность. У Зараевой имеется брат Леонид, на четыре года ее младше, отчислен с четвертого курса Бауманского за неуспеваемость. Судя по всему, умелый хакер. В прошлом году разрабатывался отделом «К» ГУВД Москвы по делу о мошенничестве с кредитными картами. Доказательной базы тогда против него собрать не удалось.

Петренко слушал заинтересованно. Кононова разложила перед ним на столе фотографии Анастасии и Леонида Зараевых и продолжила:

– По моим предположениям, преступники действовали следующим образом. Зараева регулярно просматривала Интернет. Анализировала, базируясь на своем психологическом образовании и опыте работы, те тексты, что пишут посетители форумов и авторы блогов. Среди них она отбирала людей с шизоидной акцентуацией личности – а значит, в принципе склонных к суициду. Когда жертвы были намечены, в дело вступал братец. Он сканировал их компьютеры, взламывал пароли доступа к почтовым ящикам и читал всю переписку и, кроме того, определял их физические адреса. Благодаря изучению личной почты жертв и данных в «левых» персональных базах преступники из числа потенциальных самоубийц отбирали тех, на ком они могли поживиться: богатых и одиноких. Такими оказались, в частности, Александр Барсуков с его шестикомнатной квартирой и Артем Веретенников с коллекцией картин. Информацию о будущих жертвах преступники изучали всю. Они знали их привычки, слабости – полный психологический портрет. Когда конкретные жертвы были намечены, кончалась виртуальная фаза, Леонид отступал на второй план, и на сцену, уже в реале, выходила его сестрица Анастасия. Она знакомилась с молодыми людьми, влюбляла их в себя, очаровывала, используя психотехники влияния, которыми, похоже, владеет в совершенстве. И в итоге очень быстро добивалась, чего хотела: Барсуков на ней женился и прописал в своей квартире, Веретенников своими руками отдал преступнице коллекцию дорогих картин… После этого поклонники становились не нужны, и, чтобы избавиться от них, Зараева меняла свое отношение к ним на сто восемьдесят градусов, с любви на ненависть и, опять-таки с помощью психотехник, доводила парней до самоубийства…

– А дело Руткова? – спросил полковник. Он всегда задавал вопросы не в бровь, а в глаз. – Оно к Зараевым каким боком?

Однако у Варвары был заготовлен ответ:

– Я проследила точки пересечения Зараевой и Рутковой. Они в одно и то же время посещали – более года! – один спортклуб. Там, вероятно, познакомились и подружились, а в итоге Зараева получила от продюсерши заказ на устранение ее мужа. Она, я полагаю, устроила заказное самоубийство. Подобного в уголовной практике, по-моему, еще не было!

– А куда исчезали компьютеры?

– Преступники заметали следы. Леонид ведь точно знал, что умелый белый хакер, вроде меня, сможет выйти на них. Поэтому из квартиры Барсукова комп унесла его свежеиспеченная вдова Зараева. А из обиталища Руткова вытащила системный блок жена-продюсерша. И только к компьютеру Веретенникова они не подобрались, Леонид затирал информацию дистанционно, опять войдя в почтовый ящик Артема. Таким образом они в итоге и попались.

– Все равно доказательств у тебя мало. Или даже нет вовсе.

– Доказывать – не наше дело.

– Правильно мыслишь. Поэтому передавай материалы по принадлежности – в милицию, прокуратуру, следственный комитет – и переключайся на свои собственные дела. Ты хорошо поработала, Варя.

– Сомневаюсь, чтобы кто-то из смежников сумел собрать против Зараевых доказательную базу. Да и что инкриминировать братцу с сестрицей? Доведение до самоубийства? Это максимум – до пяти лет лишения свободы. Легко отделаются эти гады!

– А кража картин?

– Зараева будет упирать на то, что мальчик сам их ей подарил.

– Хорошо, Варя, куда ты клонишь? – устало спросил Петренко.

– У меня вот какие соображения…

Когда девушка закончила свой рассказ, полковник решительно заявил:

– Такие твои действия я санкционировать не могу.

– Тогда запретите. Приказом.

– Скажи: зачем тебе рисковать?

– Какой там риск! – с бравадой воскликнула Кононова. – Все будет предусмотрено!

– Зачем, Варя? – переспросил полковник, устало потирая лицо.

– Затем, Сергей Александрович, что я мерзавку Зараеву буквально ненавижу. И хочу отомстить за того несчастного мальчика из Петербурга и его семью.

– Только ли? – поднял бровь полковник.

А Варя тихо добавила:

– И за себя тоже. За то, что я теперь в людей не верю.

Петренко только махнул рукой:

– Ты этого не говорила, а я этого не слышал.

* * *

Ни в каких базах данных – ни полулегальных, продающихся на «Горбушке», ни даже в совершенно секретных МВД и ФСБ – Кононова не значилась как сотрудник органов. Просто работница ООО «Ритм-21», программист, волею судьбы оказавшаяся прописанной одна в пятикомнатной квартире на Новослободской. Так что с бытовой стороны к её сути преступники не подберутся…

В тот же день, двадцать четвертого, она почистила – да так, чтобы даже следов от многих файлов и писем не осталось, свой домашний компьютер. Варя понимала: если парочка злодеев клюнет, они первым делом просканируют ее компьютер. Ничего, связанного со службой, в нем и без того не содержалось, однако пришлось выкинуть все оптимистическое, радостное, победное. А еще девушка сфабриковала пару писем от собственного имени, отправленных якобы пару месяцев назад нескольким известным антикварам. В первой депеше она интересовалась, за сколько можно продать награды отца-генерала, в том числе орден Ленина и боевого Красного Знамени. В другом – спрашивала о цене изумрудного ожерелья (фото драгоценности прилагалось). Ордена были настоящие, отцовские, а ожерельем ее снабдили друзья из столичного угро – украшение числилось в конфискате и стоило не меньше полумиллиона долларов.

Затем Варя разместила на сайте, который регулярно посещал при жизни Артем Веретенников, пять сообщений. Первое из них, путем нехитрой манипуляции, датировала концом ноября, последнее пометила сегодняшним числом. В своих постах она демонстрировала – причем по нарастающей – симптомы тяжелой депрессии. В последнем сообщении Варя писала:

«Скоро Новый год, все суетятся, радуются, а у меня наступающий праздник вызывает только страх и отвращение. Дата меняется, – а жизнь, увы, нет. Еще один одинокий праздник… Не случайно именно первое января – лидер по количеству самоубийств. Наверное, уйду из жизни и я. Мне больше нечего делать в нашем мире. Ни парня, ни любви, ни привязанности. И даже кошку завести неохота и лень. И вы, мои дорогие папочка и мамочка, так далеко от меня, уже ничем не сможете помочь… Ну, ничего, скоро я приду к вам… Скоро мы опять будем вместе…»

Теперь оставалось только ждать.

* * *

Той же ночью девушка получила отклик. Некто под ником «Белоснежка» писал:

«Такое бывает, поверь мне. Тоска приходит и уходит. Что-то подобное случалось и со мной. Но мне помогли выйти из этого состояния. И научили, как помогать другим. Все вернулось: счастье, радость, солнце, любовь. Поверь, вкус к жизни возвратится и к тебе. Я могла бы тебе помочь».

Варя, тщательно заметая собственный след, прошла по виртуальному пространству весь путь, по которому двигалось письмо «Белоснежки». Физический адрес отправителя оказался знакомым: «Каймановы острова, Че-Гевара-град…»

Преступники клюнули. Возможно, они спешили, чтобы жертва не ушла из жизни раньше, чем успеет принести им профит.

Варя откликнулась на послание «Белоснежки» сразу же – ничего удивительного, что одинокий, страдающий депрессией человек ночь напролет просиживает за компьютером. Она написала:

«Как ты можешь мне помочь?»

И опять реакция преступницы не заставила себя ждать:

«Ты живешь в Москве?»

«Да», – отстучала Кононова.

Теперь диалог происходил практически в режиме реального времени.

«Мы могли бы встретиться», – осторожненько, чтобы не спугнуть жертву, предложила «Белоснежка»-Зараева.

«А это удобно?» – засомневалась Варя.

«Вполне. Мне будет приятно помочь тебе».

«Беда в том, что у меня проблема с деньгами…»

Нельзя соглашаться сразу, понимала Варя. Для людей вообще характерна недоверчивость, а те, кто в депрессии, недоверчивы втройне. Интересный диалог происходит, с усмешкой подумала она, каждый боится спугнуть другого.

«Феи обычно помогают бесплатно», – ответила Зараева и поставила «смайлик».

«Ну, если я тебя не обременю…»

«Ты доставишь мне удовольствие тем, что позволишь себе помочь».

И они описали друг другу, как выглядят. «Точно, придет сама Зараева, никаких посредников, никакого его братца-хакера!» – обрадовалась Варя. Договорились встретиться назавтра, в девять вечера, у метро «Новослободская». «Правильно, – отметила про себя Кононова, – никаких кафе, по легенде у меня проблемы с деньгами, так что сразу будет повод пригласить новую знакомую к себе домой. А она заглотнула наживку удивительно легко. То ли и вправду спешит, то ли убийство уже стало ее пристрастием – и ей требуются все новые и новые жертвы».

* * *

Всю дорогу на свидание Варя входила в образ: глаза потухшие, волосы встрепанные, голова опущена, взгляд в пол, на плечах – словно неподъемная тяжесть. И еще – ни грана косметики и сапоги нечищеные (для человека, находящегося в депрессии, характерно пренебрежение к своему внешнему виду). Она пришла первой и словно бы случайно заняла (как учили) место, с которого просматривались все подходы. Кононова волновалась, и то было не обычное предстартовое волнение спортсмена, а напряжение перед смертельной схваткой. Напряжение, перемешанное с ненавистью.

Зараеву она увидела издалека. Окликать и подходить не стала («Выбьюсь из образа!» – удержала Варя себя) – надо, чтобы та сама узнала и приблизилась. Преступница тоже тщательно поработала над своим имиджем: ничего кричащего или вызывающего, светло-серые тона, все тщательно отутюжено. Образцовый психотерапевт.

Вот она осмотрелась. Заметила Варю. Подошла.

Поздоровалась. Голос звучал бархатисто и участливо:

– Вы – Варя? А я Настя.

Протянула руку – ладонь оказалась теплой, мягкой, тоже какой-то участливой.

«Она очень талантливый человек, – вдруг оценила преступницу Кононова, – и могла бы лечить, консультировать, приносить людям пользу. И зарабатывать, между прочим, неплохо. Но она решила своим талантом – убивать. Почему, зачем?»

– Приятно с вами познакомиться, – безжизненным тоном ответила Варя. (Она волновалась: «Сумею ли я убедительно сыграть человека в депрессии? Не расколет ли меня профессионал? А она ведь действительно профессионал!»)

Зараева отступила на шаг, осмотрела девушку с ног до головы.

– Да вы так хороши собой! – воскликнула она. – Просто красотка!

Кононова в ответ только грустно улыбнулась. А про себя подумала: «Теперь у нас с ней одна и та же задача: оказаться у меня дома. Но и она боится меня спугнуть, и я ее. Что ж, я ей помогать не буду. Пусть действует сама».

– Может, зайдем куда-нибудь? – непринужденно предложила преступница.

– У меня денег нет, – глухим голосом призналась Варя.

– Ну, тогда не стану смущать вас своей благотворительностью, – улыбнулась новая знакомая. – Может, просто погуляем?

– Холодно. Сыро. Промозгло… – пожаловалась Кононова.

– А хотите, поедем ко мне? – лучезарно предложила Зараева. – Это близко.

Люди в депрессии боятся новых мест. Варино лицо исказилось. Она почти простонала:

– Нет, не хочу никуда… Пойдемте лучше домой. Здесь ко мне действительно рядом. Пять минут пешком.

В тот момент преступница не смогла скрыть блеснувшее в глазах торжество.

* * *

– Пошли в гостиную, – предложила Варя.

– Ой, какая у тебя шикарная квартира! – восторгалась Зараева. По дороге девушки незаметно перешли на «ты». – Какие высокие потолки! И комнаты огромные!

– Только, извини, неубрано, даже запущено, – не выходя из депрессивного образа, посетовала Кононова.

– Все прекрасно, идеальная чистота и порядок, – возразила гостья.

– И угостить нечем. Только чай с сушками. Я плохая хозяйка.

– Не надо угощений! У меня для тебя есть кое-что получше.

Зараева торжественно вытащила из сумки отпечатанный на плотной бумаге листок.

– Знаешь, что это? – лучезарно вопросила она. – Приглашение на бал. Сегодня, в самом лучшем клубе города. Начало в двенадцать. И я приглашаю на него тебя. Ты там будешь настоящей королевой!

– Но как я пойду… – пробормотала Варя. – Я так ужасно выгляжу. Лицо серое… А руки – вообще кошмар.

Она в отчаянии посмотрела на коротко обрезанные ноготки (жаль, но недавно сделанным шикарным маникюром пришлось пожертвовать).

– Мы тебя подготовим! Я помогу!

– Я уродина.

– Не говори так. У тебя великолепные данные, а я сделаю тебя настоящей красавицей! И мейк-ап будет, и все прочее. У меня хорошо получается. И, знаешь, у меня предложение: давай начнем праздник прямо сейчас.

– Как?

– Ты сейчас пойдешь и переоденешься. Наденешь свое самое лучше вечернее платье. И лучшие туфли – на самом высоком каблуке. И лучшие украшения.

«Вот он, момент истины, – подумала Варя. – Она хочет увидеть ожерелье. А что еще она может с меня взять? Ведь не успеет же прописаться в моей квартире!»

– Платье? Украшения? – непонимающе проговорила Кононова.

– Да! От того, как ты выглядишь, зависит половина успеха. Ты почувствуешь себя победительницей.

– Ну, что ж… – Варя нехотя встала. – Если ты настаиваешь…

Она отправилась в свою спальню. Не спешила (для депрессии характерны постоянные сомнения, колебания, неуверенность в себе). Надела действительно свое самое красивое платье с глубоким декольте, вечерние туфли на двенадцатисантиметровом каблуке, застегнула на шее то самое ожерелье. Оглядела себя в зеркало: выглядит великолепно. Плечи и декольте такие, что ни один мужик не устоит, провалится туда взглядом!

Но она старательно притушила перед зеркалом победительный блеск в глазах. Появилась на пороге гостиной робкая, неуверенная, оглаживающая себя руками.

– Какая ты! Исключительная, сногсшибательная! – ахнула Зараева. А глаза на одно мгновение алчно вспыхнули при виде ожерелья. – Ты затмишь всех: и сегодня, и всегда! Надо выпить за тебя.

На журнальном столике стояла маленькая бутылочка «Моет и Шандон» – предусмотрительная гостья принесла ее с собой. И успела достать из серванта Варины бокалы, разлить в них шампанское.

«Хм, что-то новенькое, – подумала Кононова, – в прежних сценариях подобного не было. Давай, думай быстро: зачем шампанское? Она хочет меня отравить? Или оглушить каким-нибудь снадобьем, чтобы действовать прямо сейчас, наверняка?»

– Но я не пью… – робко проговорила Варя.

– Когда шампанское разлито, его надо выпить, – категорически заявила гостья. – Я дипломированный врач и говорю тебе: в данной ситуации – лучшее лекарство.

– Слушай, я не могу без закуски, – неуверенно молвила Варвара. Господи, только бы она клюнула! – Может, принесешь? У меня в холодильнике шоколадка завалялась. Я не доковыляю на таких каблучищах, разучилась.

Зараева вскочила и отправилась на кухню. Она, кажется, потеряла бдительность – потому что уже, похоже, не сомневалась в своей победе.

Когда женщина исчезла из комнаты, Варя быстро поменяла бокалы местами.

Гостья вернулась с шоколадкой, положила на стол.

– Ну, за твое преображение и за твой успех! – провозгласила она. – Пьем до дна!

Девушки чокнулись. Зараева украдкой глянула на часы. Хозяйке дома ничего не оставалось делать, как выпить. Шампанское вроде оказалось с нормальным вкусом, но Варя не слишком часто в своей жизни пила настоящее французское, чтобы утверждать с уверенностью.

– А теперь, – жизнеутверждающе воскликнула гостья, – мы займемся твоим макияжем. Где у тебя самое большое зеркало?

Она подхватила свою необъятную сумку, и девушки прошли в спальню. Зараева усадила Варю на вертящийся стульчик перед маминым трюмо.

– Ох, что-то мне в голову ударило, – пожаловалась Кононова слегка заплетающимся языком.

«Что, интересно, было в том бокале? И какой реакции она от меня ждет? Неужели она хотела меня банально отравить? Нет, не похоже, убийцы не меняют свой почерк… Наверное, подмешала в шипучку какой-то препарат, подавляющий волю…»

Зараева встала у нее за спиной, положила руки на голые плечи. Варя видела ее в зеркале, возвышающуюся над собой. На секунду стало страшно.

– Ты так хороша…Ты так красива… – приговаривала черноглазая, чернобровая гостья. – Ты уверена в себе… Ты великолепна…

Снова украдкой глянула на циферблат – и вдруг резким движением развернула вертящийся табурет на сто восемьдесят градусов, наклонилась к Варе и схватила ее обеими руками за щеки. «Кажется, она решила, что ее снадобье начало на меня действовать. Надо подыграть ей: сделать взгляд совсем безвольным».

Хищные глаза Зараевой оказались на расстоянии полуметра. Они впивались в мозг.

– Ты – несчастна! – вдруг проговорила она непререкаемым тоном. – Ты несчастна сейчас и будешь несчастна всегда!

– Что ты такое говоришь… – пролепетала Варя.

– Ты слишком много ошибок сделала в своей жалкой, никчемной жизни! – продолжала преступница. – Рядом с тобой – никого нет. Ты одинока и так и будешь одинока, если не найдешь в себе силы покончить со всем сейчас. Все люди, которых ты любила, ушли от тебя. Ушли и мама с папой. А почему? Ты, ты во всем виновата! Ты недостаточно их любила! Ты могла бы спасти отца от сердечного приступа, если бы начала действовать вовремя! Ты могла бы спасти мать – если после смерти отца проявляла бы о ней больше заботы, повезла бы ее отдыхать! Ты… ты не заслужила жить! – выкрикнула она.

– Да, да… – растерянно проговорила Варвара.

Глаза девушки наполнились слезами – совсем не наигранными. Даже ее – знающую, зачем и с какой целью Зараева произносит столь ужасные фразы, убийственные слова преступницы травили, жгли, язвили, обжигали. Что же тогда говорить о неподготовленных, несчастных, замороченных людях!

– Тебе – пора уйти из этого мира! – непререкаемо скомандовала Зараева. Затем заговорила мягко: – Все, довольно, одним шагом ты прекратишь свою боль, свои страдания. Всего лишь миг – и наступит вечность. Счастливое отдохновение от всех мук.

– Я должна? – прохныкала Варя. Просительно заглянула в глаза преступницы. И заметила в них перемену. Только что они были режущими, будто черные лазеры, – и вот уже поплыли, стали терять фокусировку. Препарат, растворенный в шампанском, кажется, начинал действовать.

Однако руки преступницы, словно невзначай, расстегнули ожерелье, обвивавшее шею девушки.

– Иди… Ступай к окну… Я помогу тебе… – Голос Зараевой зазвучал не столь уверенно, как прежде.

Варя встала во весь свой рост и совершенно неожиданно для преступницы весело засмеялась.

– Что с тобой? – невольно вырвалось у гостьи испуганное.

– Со мной – все хорошо. А вот с тобой – плохо. Ты хотела, чтобы я выпрыгнула из окна? Как муж продюсерши Рутков? А сама не хочешь попробовать?

В глазах Зараевой мелькнул ужас. Но Варя продолжала:

– Я все про тебя знаю. И про Александра Барсукова, которого ты заставила повеситься – ради квартиры в Королеве. И про несчастного Артема Веретенникова из Питера. А сейчас… Сейчас ты, между прочим, покушалась на жизнь сотрудника правоохранительных органов! Поэтому тебе светит пожизненное – слышишь, пожизненное!

Зараева, отравленная своим же препаратом, стояла, покачиваясь, держа в одной опущенной руке уже ненужное ожерелье.

– Зачем тебе жить? – воскликнула Варя. – Весь свой век провести в тюрьме? Стареть там и в конце концов сдохнуть? Лучше тебе умереть сейчас. Красиво умереть! Иди к балкону, иди! Всего один шаг – и ты будешь избавлена от всех дальнейших страданий!

– Нет!!! – неожиданно очнувшись, выкрикнула Зараева.

Она вдруг выхватила из своей сумки скальпель и ринулась на Варю. Девушка, хоть и не ожидала нападения, приемом самбо все-таки успела отбить руку с ножом. Скальпель полетел под кровать, а Зараева, отброшенная Вариным ударом, тяжело опустилась на колени, закрыла лицо руками и зарыдала.

В комнату вошли капитан Федосов и еще двое оперативников.

– Вы, гражданка Зараева, задержаны, – объявил Борис, наклонился, отнял руки преступницы от лица и защелкнул на них наручники.

– Не забудь взять ее бокал на экспертизу, – устало посоветовала Варя. – Надо узнать, что она подмешала в шампанское. Хотела отравить меня, а траванулась сама.

– То-то я смотрю, – усмехнулся Федосов, – что она такая на все согласная. Я уж думал, грешным делом, ты ее так напугала. А оказывается, она сама себя…

И Варя еще раз уверилась, что их соперничество с Борисом будет продолжаться и дальше. Но ей хотелось длить и длить это состязание…

* * *

Прошло несколько дней, и снова была та же квартира, и капитан Федосов в ней, и то же платье, и те же туфли на высоченных каблуках на хозяйке. Только вот ожерелья, послужившего главной приманкой для преступницы, на шее Вари не было. И, слава богу, не было в квартире ни Зараевой, ни кого-то еще. Зато было предощущение праздника.

Федосов заехал за Варей, а она спросила: «Ну, как я тебе?» – и ловко прокрутилась перед ним на каблуках. И тут же вместо ответа оказалась в его объятиях. Его руки нетерпеливо спускали с ее плеч бретельки, а нежные губы целовали шею.

– Пусти, ты помнешь мне прическу! – отбивалась со смехом Варя.

– До головы не дотр-ронусь! – прорычал Борис.

– И макияж испортишь!

Вместо ответа капитан легко подхватил ее на руки и понес в спальню.

Очень мало кто, честно признаться, носил Варю на руках – не те у нее стати! – и забытое ощущение оказалось восхитительным, чертовски упоительным. Федосов бережно опустил девушку на кровать. «Подумать только, – мелькнуло у нее, – не будь этой гадины Зараевой, мы бы с ним никогда не встретились…»

Борис нежно приник к ее губам, и все мысли кончились, Варю затопила волна удовольствия…

Елена Бриолле

Как запускают мечту

Париж, 30 декабря, начало XX века

Конкурс фотографий

Даждый новый порыв ветра все сильнее подгонял Германа де Понта к дверям редакции журнала «Фемина». Из витрин на него с надеждой глазели нераспроданные куклы и солдатики. На углу краснощекий пекарь-автомат махал рукой, регулярно показывая на вывеску своей булочной. Там за каждый кремовый торт «Рождественское полено» угощали горячим шоколадом и хорошим настроением. Однако Герман укутался в шерстяной шарф и смотрел только перед собой.

Сегодня он особенно тщательно почистил ботинки и выпросил у отца его кельнскую воду. Вапоризатор не подвел. Герман обрызнул им сорочку и каштановые волосы пять или шесть раз. Теперь мсье де Понт-младший был готов к осуществлению своего плана.

Отец всегда говорил, что в карьере нужно придерживаться строгой, заранее продуманной траектории движения, что здесь важно иметь мечту и определить ее точку и вектор запуска. Если первый день пройдет как по маслу, если все новые коллеги примут и поддержат юношу, то мечта запустится, словно кораблик с курсом на счастье. Если способности Германа сразу никто не оценит, то придется потом мыкаться еще несколько лет, а может, и всю жизнь.

От ветра двери редакции никак не хотели открываться, но сзади подошел высокий господин в дорогих темно-зеленых перчатках, рванул на себя дверную ручку и учтиво пропустил Германа вперед.

– По какому вы вопросу, молодой человек? – встретил гостей швейцар, поеживаясь от ворвавшегося в вестибюль холода.

– У меня сегодня первый рабочий день в отделе конкурсов, – с поклоном ответил Герман. – Я заходил вчера, вы меня помните?

– Ах, мсье Дерен уже давно ищет себе ассистента! Он предупреждал, да-да. Вы настоящий новогодний подарок! Видимо, Дерен хочет заставить вас погореть, так сказать, в огне праздничных конкурсов. Проходите на третий этаж, голубчик, там вам покажут его стол! Я мсье Дерена еще не видел, но, может быть, он уже на месте.

Герман еще раз поклонился и, очень стараясь двигаться без лишней суеты, пошел к лестнице. За его спиной господин в зеленых перчатках что-то тихо сказал швейцару, на что тот ответил:

– Мсье Дерен? Да что вы! Это на него не похоже! Обратитесь к главному редактору, может, он что-то знает. Его кабинет вон там.

Поднявшись на третий этаж, Герман остановился у входа, рассеянно оглядываясь по сторонам. В зале сидели одни женщины. Одна раскрыла на своем столе огромный чертеж выкройки платья и крутила его в разные стороны. Вторая обложилась несколькими образцами тканей и кружев. Третья что-то сосредоточенно печатала на блестящей черной машинке, не обращая ни на кого внимания. Герман, конечно, знал, что «Фемина» – первый в Париже женский журнал, но одно дело – читательницы, а другое – журналистки, с которыми предстоит работать. Увидеть такое количество женщин в редакции, в которой он собирался привести свой план в действие, он не ожидал.

– Простите, возможно, я ошибся. Вчера Роже Дерен встретил меня у входа и не показал, где находится отдел конкурсов. Это не здесь? – спросил Герман.

Женщины переглянулись, и одна из них лукаво сказала:

– А ты, наверное, наш новый ассистент? Проходи! Роже еще не появлялся, но работы у тебя сегодня выше головы!

Остальные женщины весело рассмеялись.

– Да ты проходи, проходи! Стол мсье Дерена в самом центре, – показала та, которая утопала в кружевах.

Герман проследил взглядом за ее рукой и обомлел. Весь стол редактора отдела конкурсов был завален письмами.

– Ты читать-то умеешь? – подтрунивали над ним новые коллеги. Молодой человек залился краской и развязал свой шарф, пропитанный талым снегом. – Вот твое первое задание: там вчерашняя и сегодняшняя почта, ее нужно разобрать.

В этот момент в зал вошел низенький упитанный господин.

– Дамы, Дерен сегодня не появлялся?

Все женщины сразу перестали улыбаться. «Кажется, это начальство», – подумал Герман.

– Нет. Он еще не приходил, но здесь его новый ассистент!

– Хорошо. Так, молодой человек, почта может подождать. Мне срочно нужен план конкурсов на следующую неделю. Только, пожалуйста, давайте на этот раз что-то оригинальное, что-нибудь на логическое мышление, мальчик. К обеду жду ваши предложения на своем столе.

Господин вышел. В зале стало так тихо, что Герман снова услышал, как за окном завывает ветер.

– Ну вот, раскис наш Кис-Кис! – подбодрили Германа новые коллеги. От этого он еще сильнее покраснел, надеясь сейчас только на то, что кельнская вода поможет скрыть запах его пота. – Дерен скоро придет и поможет тебе! Он каждый день придумывает по пять шарад, ребусов и конкурсов!

Молодой человек кивнул и сел за стол мсье Дерена. Конкурсы… Шарады… Ребусы… Герман посмотрел на часы над дверью. До обеда оставалось еще три часа. Времени было достаточно – не хватало мыслей. Герман отодвинул в сторону гору писем, достал из своей сумки карандаш и бумагу и тяжело вздохнул.

Через пять минут он отложил карандаш и начал просматривать бумаги на столе редактора конкурсов. Если повезет, то он найдет в них и наброски идей на следующую неделю. Женщины вокруг шутили, болтали, поглядывая на новенького, но никто ему не мешал.

Однако прошел час, а чистый лист перед молодым человеком продолжал белеть девственной чистотой.

В десять ноль пять в дверях зала показался главный редактор журнала. Он развел руками, словно извиняясь, и сказал:

– Дамы, к нам пожаловал один господин. Гм, он из префектуры полиции… Кажется, Роже Дерен со вчерашнего вечера не возвращался домой и его ищут. – Редактор обернулся к непрошеному гостю: – Пожалуйста, мсье. Можете задавать моим сотрудникам любые вопросы. Без Дерена, знаете ли, мы как без рук, и если с ним что-то случилось, мы всегда готовы прийти на помощь полиции.

В зал вошел тот самый мужчина, который открыл Герману дверь. Незнакомец медленно снял свои темно-зеленые перчатки и обвел взглядом присутствующих. У Германа непроизвольно пересохло во рту, и он опустил глаза.

Из ступора молодого человека вывел суетливый голос редактора:

– А вы, молодой человек, не забудьте, что я жду список конкурсов к полудню!

Рабочий день в «Фемине» только начинался.

Со вчерашней ночной прогулки в горле у Ленуара царапали кошки. Праздничный период всегда был богат на смерти, но чаще по Парижу собирали тела самоубийц либо в Рождество, либо уже в новом году. Несколько дней передышки между двумя праздниками пошли бы агенту бригады краж и убийств на пользу. Он собирался в кои-то веки убрать свою квартиру на улице Бюси и спокойно приготовить всем подарки, но вчера вечером проигрался в карты и пришел домой злой и простуженный. Если бы не консьержка Доминик, то совсем бы пропал. Только Дом умела поднять его с постели своим арабским кофе, который ей доставлял… Впрочем, на этом отдых и закончился, потому что тот, кто доставлял ей кофе, пропал.

– Господин Ленуар… Он хороший человек и никогда, никогда не позволял себе не то, чтобы оставлять меня одну без предупреждения… Он даже не опаздывал на встречи! Чует мое сердце, что что-то произошло… – причитала утром Доминик. – Вы уж сходите, узнайте по своему ведомству. Я всю ночь глаз не могла сомкнуть!

– Я тоже, – хмуро проворчал Ленуар.

– Мсье, держите кофе! Вчера Роже должен был прийти ко мне на ужин. Если он не пришел и не прислал мне никакой записки, значит, что-то произошло! Сходите к нему домой, узнайте на работе, вам же везде двери-то откроют, смеяться не будут! А мне нельзя отлучаться. Эта работа – все, что у меня есть. Я не могу ее потерять…

Доминик прижала к груди морщинистую тяжелую руку и опустилась на стул. Габриэль привык к тому, что его милая консьержка излучала энергию. Но на этот раз ее голова качалась, как у новогодней игрушки, которую дети посадили на елку и которая только что осознала, что теперь ей не сбежать отсюда до самого января. К Доминик иногда заходил опрятный господин с очень тонкими усами, но сыщик не предполагал, насколько его милой консьержке было одиноко без этих усов. Ни один человек не должен оставаться на праздники без тепла близких людей. С этой мыслью Ленуар заставил себя одеться и сходить сначала домой к Роже Дерену, а потом дойти и до редакции самого женского журнала Парижа.

К удивлению сыщика, Доминик оказалась права. Дерен действительно пропал, а просто так люди под Новый год бесследно не пропадают. Тут уж не интуиция, а здравый смысл!

Поднявшись на третий этаж «Фемины», Ленуар обвел взглядом зал. Женщины с любопытством на него смотрели, отложив свои дела, а какой-то юнец робко вытягивал голову из-под заваленного письмами стола.

– Апчхи! – сказал агент парижской полиции в качестве приветствия и еще больше разозлился на окружающий мир.

– Меня зовут Марта Кипан, а это Фрасуаз и Вероник, – пришла ему на помощь девушка с какими-то полупрозрачными кружевами, показывая рукой на остальных мадемуазель. – Вы тоже к мсье Дерену? Он сегодня не приходил. Может, с ним что-то случилось?

– А вчера он был в редакции? – как можно аккуратнее вытерев нос, спросил Ленуар.

– Да, – ответила Марта.

– Во сколько ушел?

– Обычно он уходит в семь вечера, но нас отпускают пораньше, поэтому мы не знаем, во сколько он ушел, – встряла в разговор Вероник, поправляя прическу. – А вы действительно работаете на сюрте? У вас в отделе все такие серьезные?

Все девушки прыснули со смеху, а Ленуар сказал:

– А вы всегда используете бутоньерки своих кавалеров в качестве заколок для волос или только сегодня сделали исключение?

В зале снова стало тихо.

– Не удивляйтесь, такие бутоньерки продаются на первом этаже в «Самаритянке» в мужском отделе. Женщины обычно их не покупают.

Вероник сняла бутоньерку и покраснела.

– А мы не просто женщины! Мы в журнале «Фемина» – законодательницы моды! – вступилась за подругу Марта. – Это вчера их женщины не покупали, а с нового года все будут носить такие бутоньерки!

Ленуару стало неловко, но от бессонной ночи и простуды всегда становишься похожим на кусачего пса. Он вздохнул и продолжил:

– Над чем Дерен работал в последние дни?

– Мы готовим новогодний выпуск журнала, – ответила Франсуаз. – Надо многое успеть написать и подвести итоги рождественских конкурсов. Вот над этим мсье Дерен и работал.

– Нам нужно подвести итоги главного конкурса. Сегодня утром подарки уже доставляют победительницам. К нам до сих пор приходят десятки писем, хотя сроки для ответа истекли два дня назад, – добавила Марта.

Ленуар был рад, что их разговор перешел в деловое русло. Разговоры с консьержем Дерена и главным редактором «Фемины» ничего не дали, поэтому сыщик хотел понять, что больше всего занимало Дерена в последнее время. Может, ниточка и распутается…

– Какие подарки обещаны победителям?

– В этом году главным призом за конкурс с фотографиями стало пианино марки Erard, – сказала Марта. – Мы получили пятьсот писем от наших подписчиц. Все мечтают о пианино!

– За какой такой конкурс в качестве приза вручают целое пианино? – удивился Ленуар.

– За рождественский, конечно! Пианино – это самый дорогой подарок на Рождество. Конкурс предусматривал три приза. Первый – пианино, второй – двенадцать томов из коллекции книг Hetzel, а третий – духи «Мечта». На такие призы всегда большой спрос. Обычно редакции они обходятся дорого, но благодаря им каждый год у нас все больше и больше подписчиц.

– Так за какой конкурс предполагались такие щедрые призы?

– За конкурс фотографий, – сказала Франсуаз. Вероник теперь молча сидела и кивала, подтверждая слова подруги. Разносчик почты, как про себя определил Ленуар юношу за центральным столом, тоже молчал. – Мы опубликовали фотографии детей с номерами, и читательницам предлагалось отгадать, кто из них – настоящие братья и сестры. Опубликовали всего двадцать портретов.

– Мсье Дерен не говорил нам ответы на свои конкурсы, потому что боялся, что мы расскажем своим подругам, поэтому мы не знаем, кто кому там являлся. Знаем только, от кого мсье Дерен получил три правильных ответа и определил победителей, – подвела итоги Марта.

– Покажите мне фотографии детей, – попросил Ленуар.

Марта взяла из шкафа рождественский выпуск «Фемины» и развернула его на последних двух страницах. Весь разворот был заполнен портретами маленьких и совершенно не похожих друг на друга милых детей. Все они позировали в своих парадных костюмчиках и одинаково улыбались.

– В новогоднем выпуске мы должны опубликовать фотографии двух детей и список победителей, – сказала Марта.

– Он у вас есть?

– Да, мсье Дерен вчера боялся потерять его на столе среди бумаг, поэтому отдал мне его на хранение, – ответила девушка. – Только у меня есть выдвижной ящик, который закрывается на ключ.

Она открыла ящик стола и протянула смятую бумажку Ленуару.

– Могу я также посмотреть оригиналы фотографий?

– Для этого вам нужно спуститься в типографию. Она на первом этаже. Вам поможет ассистент мсье Дерена. Герман, проводи, пожалуйста, господина полицейского на первый этаж, а то у меня от твоей кельнской лаванды уже голова начинает кружиться, – строго сказала Марта.

Парень очень смутился и с трудом выбрался из-за стола, засовывая карандаш в сумку.

«Значит, это не просто разносчик почты. Но тогда почему он все время молчал? Наверное, стесняется говорить в присутствии дам». Заложенный с самого утра нос сыщика не чувствовал аромата лаванды, но это ему было ни к чему.

В типографии ритмично грохотали печатные станки. Рабочие в потертых блузах следили за крутящимися моторами и складывали журналы на специальном поддоне. Поддон находился у больших ворот, которые выходили на улицу. Так грузчики могли сразу забирать стопки журналов для доставки по Парижу и на Северный вокзал.

Герман наморщил нос. Вероятно, пахло чернилами и машинным маслом. Заложенный нос Ленуара ничего не чувствовал.

На полу валялись обрывки веревок и рваной бумаги.

– Простите, мы отпустили уборщицу на праздники к родителям. У нас в этот период работа горит, поэтому не до уборки. Но если хотите, господин полицейский, я попрошу одного из своих ребят подмести. Морис, возьми в кладовке уборщицы швабру! – сказал заведующий типографией. От жары, царящей в этом царстве бумаги и чернил, его лицо было таким же красным, как у законченного пьяницы.

– У меня нет ключа! – проорал в ответ Морис.

– Черт! Мы здесь все закрываем на ключ! Знаете, когда главный редактор сдает журнал в набор, мы закрываем типографию от сотрудников журнала. Иначе каждый норовит прибежать и внести последние правки в свои статьи! Черт, где же швабра?

– Не волнуйтесь, я не инспектор по гигиене, – сказал Ленуар. – У вас остались оригиналы фотографий для рождественского конкурса? Мне хотелось бы на них взглянуть.

– Сейчас посмотрю, – ответил заведующий типографией. – Обычно все фотокарточки у нас хранятся вот здесь. На каждый номер – своя папка. Знаете ли, во всем нужен порядок. Так-с… – Заведующий развязал тесемки бумажной папки и разложил на столе все рисунки и фотографии, которые «Фемина» использовала для печати рождественского номера. Затем заведующий перевернул фотографии и нахмурил брови. – Наверное, произошло какое-то недоразумение… Все на месте, кроме фотографий тех самых детей. Они куда-то исчезли.

– А пленка осталась? Кто вам изначально выслал эту коллекцию фотографий? – спросил Ленуар.

– Пленку мы сжигаем, чтобы она не попала в руки конкурентов и они не печатали бы те же снимки. Вы же знаете, сколько газет теперь начинают штамповать одни и те же изображения… – развел руками заведующий типографией. – А снимки нам прислали из ателье Мишеля Ломбера.

Когда они вернулись на третий этаж, часы показывали одиннадцать тридцать, и Герман был несказанно счастлив, что сегодня, в свой первый рабочий день, он встретил Габриэля Ленуара. Этот простуженный господин не чувствовал, что Герман вылил на себя слишком много кельнской воды, а когда Герман признался, что ребусы и конкурсы для редактора «Фемины» совсем не придумываются, произошло и вовсе из ряда вон выходящее событие.

– Что в этом сложного? – спросил Ленуар.

– Мсье Дерен обычно очень тщательно подходит к своим обязанностям, – сказала Марта. – Все ребусы у него авторские, поэтому сложно придумать нечто оригинальное…

Герман снова сел за стол и опустил глаза. Тогда Ленуар посмотрел на часы и сказал:

– Хорошо. Записывайте. Конкурс первый. Марта, вы ведь собираетесь писать о разных типах французского производства кружев, верно?

– Да, – ответила девушка.

– Тогда пусть читательницы найдут в номере все мотивы кружев, которые будут опубликованы в журнале в качестве фотографий или виньеток, отдельными рисунками и на портретах. Пусть подписчицы назовут их тип и французский регион, где плетут такие кружева.

Девушки переглянулись.

– Вот это да! Господин полицейский лучше нас разбирается в кружевах! – всплеснула руками Вероник.

– Господин полицейский по долгу службы лучше вас разбирается в ребусах, – ответил Ленуар.

– Записано! – вскричал Герман.

– Хорошо. Второй будет задачка. Скопируйте четыре карточные масти так, как я вам покажу. Так, так и вот так… Понятно? Задачка для читателей будет следующей: разделите двумя линиями эти масти таким образом, чтобы в каждой четверти оказалось по две разные масти разного цвета.

Герман строчил задачку, поджимая губы.

– Отлично. А третий конкурс будет творческим. Пусть читательницы напишут, кому, с их точки зрения, театральная пьеса обязана большим успехом: писателю-драматургу или игре актеров?

– Мне кажется, игре актеров, – сказала Франсуаз.

– А мне кажется, что и актеры ничего бы не могли сыграть, если бы писатель плохо прописал диалоги! – возразила Марта.

Ленуар подмигнул Герману и велел отнести записанные идеи главному редактору.

Вот он, тот самый, решающий момент! Завоевать доверие, выйти из гавани уверенным курсом. Кто знает, может, Герману здесь понравится и он останется работать в журнале «Фемина» вместе с Дереном, Вероник, Франсуаз и Мартой? Сегодняшний день все решит. Если его кораблик не налетит на подводные рифы, то завтра он вернется в «Фемину» и полностью сосредоточится на своей мечте.

Редактор пробежал глазами протянутую Германом записку, выпятил нижнюю губу и молча закивал.

– Для начала недурно. Даже свежо. Помогите господину полицейскому найти Дерена – тот наверняка утвердит ваше предложение, – сказал редактор и впервые посмотрел на Германа так, словно тот работал на журнал не пару часов, а, по крайней мере, пару месяцев. Герман ликовал. День начинался бурно, но обещал закончиться именно так, как об этом мечталось.

У выхода из редакции швейцар попросил их с Ленуаром снова расписаться в книге присутствий. Ленуар поставил подпись и посмотрел предыдущую страницу книги, а потом и несколько предшествующих.

– Скажите, а почему Дерен вчера не отметился при выходе из редакции?

– А разве он не отметился? Я вышел вечером по естественной надобности в уборную, может, не заметил и не напомнил господину Дерену, чтобы тот расписался. Странно, он всегда очень аккуратен в таких вопросах, – ответил швейцар, поворачивая книгу присутствий к себе и тоже листая страницы.

Герман сжался от холода, проникавшего в вестибюль с улицы, и тоже поставил свою подпись. Сегодня он во второй раз становился чьим-то ассистентом и радовался, что теперь сможет проявить свои таланты.

Фотоателье Мишеля Ломбера находилось в самом центре Парижа, на улице Сент-Оноре. В витрине стоял большой сломанный автомат, и его отвисшая челюсть, скорее, отпугивала прохожих в этот ненастный день. На звонок дверного колокольчика к посетителям вышел лысый господин с черными, как объектив фотоаппарата, глазами.

– На портрет или за заказом? – спросил он, открывая свою хозяйственную книгу.

– Посмотреть фотографии, которые вы отправили вчера в журнал «Фемина», – ответил Ленуар.

– У меня их нет, мсье, потому что, как вы правильно сказали, я отправил их вчера в журнал «Фемина». Может, на этот раз редактор послал вас заплатить мне за фотографии? Этот пройдоха никогда не платит вовремя. Фотографии им требуются на вчерашний день, а оплату за них нужно ждать неделями… Передайте господину редактору, что очередную задержку я больше не потерплю!

– Простите, мсье Ломбер, но я не работаю на журнал «Фемина», – ответил Ленуар.

– А на кого вы тогда работаете?

– На префектуру полиции.

Герман с наслаждением заметил, как бойкий фотограф отвернулся, чтобы надеть очки и внимательнее на этот раз рассмотреть посетителей.

– Откуда у вас оригинальные снимки? Когда они были сделаны? – спросил Ленуар.

– Я проявил фотографии моего предшественника, Клода Тирантона. Он в прошлом году умер, и ателье купил я. Так что когда были сделаны эти фотографии, не знаю, да и не смог бы я столько детей сфотографировать за день. Тирантон оставил после себя одни долги. Если бы не его фотоархивы, я тоже продал бы это ателье.

– Фотографии детей у вас из архивов Тирантона?

– Журналы часто просят у меня тематические подборки фотографий, – ответил Мишель Ломбер. – Для «Фемины» я фотографирую актрис, для спортивных газет делаю портреты спортсменов, для таких мастодонтов, как Le Petit Parisien, я фотографирую или ищу то, что они просят, потому что там хорошо платят за мои услуги. В «Фемине» для конкурса меня попросили подобрать фотографии детей так, чтобы среди них непременно оказались бы родные брат и сестра. Тирантон все записывал, поэтому пленку я нашел быстро.

– У вас остался список детей, фотографии которых вы отправили в журнал? – спросил Ленуар.

– Да, конечно. Только там нет имен, только номера. Они у меня зашифрованы. Тирантон использовал цифровой шифр, это короче и удобнее, чтобы быстро находить нужные фотографии. А в книге он записывал только то, что было изображено. Например, «президент Карно» или «мальчик на карусели».

Ленуар посмотрел на список предоставленных в «Фемине» снимков и вздохнул. Герман тоже заглянул через плечо Ленуару. Там, действительно, были только цифры и описания детей: «мальчик четырех лет в костюме морячка», «девочка с розочками в волосах» и так далее. Напротив двух детей было помечено, «2512 – девочка с локонами – сестра 2517» и «2517 – мальчик с цепочкой – брат 2512».

Герман тоже вздохнул и провел рукой по волосам.

– Вот это загадка, – сказал Ленуар. – Где же нам теперь достать оригиналы фотографий?

Ленуар разложил рождественский выпуск журнала и еще раз посмотрел фотографии детей. Они тоже были помечены цифрами, причем под номером 12 действительно была изображена маленькая девочка со светлыми локонами, в темном платье и полосками на воротничке. Она опиралась на столик и кокетливо улыбалась. На фотографии под номером 17 стоял темноволосый мальчик лет семи. Поверх белой рубашки на нем была жилетка, а в правой руке он зажимал цепочку с кулоном и тоже улыбался.

Герман вздрогнул. Как они не похожи! Да кто вообще сказал, что они родные? Не могли у одного отца появиться такие разные дети!

– Вас что-то смутило, юноша? – спросил Ленуар.

– Да… Они такие разные. Этот мальчик очень мне напомнил моего брата. Он тоже любил носить такие жилетки и играть в ковбоев.

– У вас есть брат?

– Нет, он умер в детстве.

Герман отвел глаза, вспоминая шляпу, которую когда-то тайком брал у отца, чтобы походить на шерифа. Он был блюстителем порядка, а его соседи и брат – индейцами и охотниками за головами. Если бы только брат успел подрасти! Герман разрешил бы ему подержать свое игрушечное ружье и покататься на деревянной лошадке. Но теперь этого никогда не случится.

– Сколько экземпляров вы выслали в журнал? – спросил Ленуар.

– Четыре экземпляра: три предназначались победителям в качестве сувениров и один – для печати в типографии.

О бесполезных книгах и опасных подарках

Даже в выходной день работа не отпускала Габриэля Ленуара. Первая победительница жила на берегу Сены в новом доме, из окон которых открывался вид на остров Сите, где находилась парижская префектура полиции.

Квартира семьи Дюнкерк занимала весь второй этаж. Мадам встретила их в дверях.

– Филипп! Филипп! Кажется, это к тебе! – позвала она мужа, когда Ленуар представился.

– Нет-нет, мадам, мы хотели поговорить именно с вами.

– О чем полиции говорить с моей супругой? – показался в коридоре Филипп.

– О книгах, – ответил Ленуар. – А именно о тех книгах, которые вам доставили сегодня утром из журнала «Фемина».

– Ах, я же тебе говорил, Анна! Одни проблемы от этих пустых книжек! – заметил Филипп.

– Прошу вас, проходите в библиотеку, – сказала мадам Дюнкерк. – Простите моего супруга, мсье, все доставленные книги все еще у нас на столе, вот здесь. У детей сейчас уроки музыки, поэтому они не успели их разобрать.

– Герман, проверьте, о призовых ли книгах идет речь! – скомандовал Ленуар.

На столе были сложены двенадцать томов из коллекции Hetzel – с красными обложками и позолоченными буквами на корешке. Сыщик успел заметить несколько томов Жюля Верна и романы, которые в приличном обществе обычно считались женскими.

– Да вы не только можете их проверить, но и конфисковать! – твердо сказал хозяин. – Я уже выбрал для наших детей полезные книги, а эту выдуманную чепуху, которая развивает детское воображение вместо того, чтобы развивать их разум, – можете забрать обратно.

– Филипп, я честно выиграла эти книги! – наконец не выдержала мадам. – Между прочим, для того, чтобы ответить на вопрос конкурса, я использовала именно разум, а не воображение.

– Расскажите, как вы определили брата и сестру? – спросил Ленуар.

– Да, знаешь, Филипп, как я определила из двадцати фотографий, кто брат, а кто сестра? – с вызовом подошла мадам к своему мужу. – С помощью линейки! И я основывалась на самых передовых методах антропологического анализа Альфонса Бульона…

– Ты хочешь сказать, «Бертильона»?

– Да! Альфонса Бертильона! – поправив свой пояс, подтвердила мадам. – Я измерила длину носа и ширину подбородка каждого ребенка, а также расстояние между глазными яблоками, а потом сравнила полученные результаты и пришла к выводу, что братом и сестрой могли быть только двое из всех детей. Видишь, Филипп, то, что я в детстве читала только «женские фельетоны» и «приключенческие романы», никак не повлияло на мои интеллектуальные способности!

– Это потому, что я тебе постоянно рассказываю о достижениях науки и техники, дорогая! Я, господин полицейский, всегда выбираю книги так, чтобы они чему-то обучали детей в развлекательной манере, а не просто развлекали!

– Детям нужны не только серьезные книги, но и игрушки, Филипп, – перебила его мадам Дюнкерк.

– Да, дорогая, но какие? Какие игрушки? Зачем моему сыну оловянные солдатики, которые только развивают милитаристские наклонности? Зачем моей дочери грубые фигурки овечек для украшения рождественских яслей? Животных нужно изучать в зоологических музеях и зоопарках, а не играя примитивным зверинцем! Зачем моему сыну раскрашенные синие птички, которых не бывает в жизни, если он может поиграть с настоящей моделью аэроплана?

– Филипп, перестань, дети уже получили твои механические машинки и аэропланы, справочники и железную дорогу. Дай им возможность самим что-то выдумать и просто поиграть! – сказала мадам.

– Я уже подарил им новое издание «Иллюстрированной Италии» и «Иллюстрированной энциклопедии животных», а также учебник «Математика для детей». Зачем что-то выдумывать, если до нас уже и так все выдумано, нужно сосредоточиться на знаниях, а не на сказках, дорогая, и давай уже закончим этот разговор. Ты утомляешь наших гостей своими ретроградными взглядами, милая. Приготовь нам лучше кофе!

Мадам Дюнкерк резко повернулась и уже хотела выйти из библиотеки, когда Ленуар провел двумя пальцами по усам и сказал:

– Спасибо, но боюсь, что на кофе у нас нет времени. Мадам, покажите нам, пожалуйста, фотографии детей.

Женщина махнула рукой на стопку книг на столе.

– Я сложила письмо с фотографиями в роман Гастона Леру «Тайна желтой комнаты».

Герман положил книгу на колени, открыл и полистал страницы.

– Здесь нет никаких писем, мадам…

Когда они вышли на улицу, Ленуар пребывал в самом отвратительном настроении. Его расследование о пропаже Роже Дерена ни на капельку не продвинулось, горло нестерпимо болело, и мысль о том, что он до сих пор так и не купил новогодние подарки, никак не способствовала поднятию духа. Он достал носовой платок и громко высморкался.

– Мсье Ленуар, – раздался рядом голос Германа. – Мсье Ленуар, здесь недалеко находится «Самаритянка», а я еще не купил подарков для родителей. Отпустите меня на час? Я мигом: одна нога – там, другая – здесь! Только закажу подарки и оформлю доставку на дом, чтобы успели привезти до завтра…

Ленуар посмотрел на часы. К двум другим дамам они сегодня еще точно успеют. Сыщику тоже нужны были подарки, но не в «Самаритянке» же покупать картину для дяди! Ленуар назначил встречу Герману у дома мадам Пикар, главной победительницы конкурса, через час, а сам отправился в ближайшую аптеку. Если повезет, то договорится с фармацевтом, чтобы тот приготовил ему теплый сироп от боли в горле и микстуру от горячки. Иначе придется не свидетелей опрашивать, а возвращаться ни с чем к Доминик.

Когда Герман пришел в дом у площади Бастилии, Габриэль Ленуар уже пил чай у главной победительницы конкурса фотографий. Элизабет Пикар напоминала венскую булочку, завернутую в шелка, как в несколько слоев воздушного теста.

– Я участвую во всех конкурсах журнала «Фемина», но никогда не надеялась выиграть такой приз! Это лучше, чем лотерея! Теперь я смогу устраивать салоны, как моя соседка, госпожа Мелон. Пусть она тоже послушает, как играю я и мои гости! Вы играете на пианино, мсье Ленуар?

– Моя матушка прекрасно владела этим искусством, мадам.

– А вы, мой юный друг? – обратилась хозяйка к Герману.

Герман сглотнул. В детстве его с братом заставляли танцевать мазурки и польки, но с тех пор как брат умер, мать больше не могла слушать звуки пианино. Они всегда напоминали ей о младшем сыне.

– Нет, я не играю, – ответил Герман.

– Мне его только что доставили. Вы пришли как раз вовремя. Передавайте журналу мою самую искреннюю благодарность. Теперь на него подпишутся все мои подруги, не будь я Элизабет Пикар!

– А как вы догадались, кто брат и сестра из детей? – спросил Ленуар.

– Я доверяю только одному источнику разума в этом доме – моей собственной интуиции. Мне все говорили, что дети совсем не похожи, что я должна подумать, прежде чем отправить письмо. Но нет! Вот оно, доказательство, что интуиция работает. Оно перед вами! Мое новое пианино.

Герман посмотрел на Ленуара, но тот только покачал головой.

– Этого не может быть – признавайтесь, мадам. В чем секрет? Вы столько раз участвовали в конкурсах журнала и никогда их не выигрывали. Дело же не в интуиции…

Мадам Пикар открыла крышку своего подарка, уселась на табурет и взяла несколько аккордов.

– Хм. Вы правы. Но это то, что я скажу своей соседке! Пусть все думают, что мне просто повезло, иначе без зависти не обойтись. – Мадам Пикар начала играть мотив из «Оды радости» Бетховена, но остановилась и почти шепотом сказала своим гостям: – Костюмы. Я продаю «Королевский шоколад» в магазине Bon marché, и костюмы с такой отделкой края до сих пор продаются только в одной лавке нашего магазина – «Артье». Вот и весь секрет! Ах, Герман, от вас так пахнет ландышами, словно вы предвестник весны! У нас в магазине продаются конфеты с таким ароматом. Мои любимые!

Сказав это, мадам Пикар заиграла «Сонатину соль мажор» Бетховена, и в комнате действительно стало теплее. Герман заслушался, думая о том, что принесет ему новый год и сможет ли он пробиться в люди, если окажется без родительской поддержки.

– Вам настроили сегодня пианино? – спросил Ленуар без тени смущения. – Мне кажется, нота си немного фонит…

– Вот видите, у вас тоже есть свои секреты, мсье. Говорите, что не умеете играть на пианино, а делаете такие замечания! – закрыла крышку пианино мадам Пикар. – С нотой си все в порядке.

– Прошу прощения! Покажите, пожалуйста, фотографии детей. Всем победителям их сегодня доставили вместе с подарками.

– Фотографии? Какие фотографии? Мне доставили только пианино. Никаких фотографий к нему не прилагалось, – ответила мадам Пикар.

Ленуар помолчал, а потом встал и сказал:

– Мадам, можно ли в таком случае воспользоваться вашим телефоном?

Когда они подходили к дому, где жила последняя победительница конкурса, пошел снег. От низкого неба, давящего на город, у Ленуара закололо в висках. После его телефонного звонка секретарь главного редактора журнала «Фемина» спросил носильщиков, и они все как один подтвердили, что доставили подарки с конвертами, в которых были две фотографии детей. Что же в этих фотографиях такого важного? Почему они так быстро исчезают? Что здесь не так?

Мари-Ноэль Мальво жила на последнем этаже османовского дома, где обычно ютилась прислуга. Консьерж даже не стал туда провожать. Сказал только, что «старуха Мальво» обычно в это время сидит и смотрит в окно.

Судя по всему, выиграть духи «Мечта» для Мари-Ноэль стало настоящим новогодним подарком. Заплатить самой за такие дорогие причуды, – а духи доставляли в комплекте с рисовой пудрой и мылом с тем же ароматом, – у самой старушки не было средств. Целых сто двадцать пять франков – неслыханная роскошь!

Пока Ленуар поднимался на последний этаж, Герман шел за ним, не отставая ни на шаг. Дверь в комнату оказалась незапертой. Странно, но в каждом доме были свои порядки, да и туалет находится на этаже, – вполне возможно, Мари-Ноэль никогда не запиралась.

– Мари-Ноэль! Мадам Мальво! Вы здесь? К вам можно? – спросил, приоткрывая дверь, Ленуар, однако сразу понял, что ему никто уже не ответит: у самой двери краснела лужа крови. Сыщик распахнул дверь – старушка лежала на спине, уставившись в окно. За окном шел снег. Голова у мадам Мальво была разбита флакончиком духов «Мечта».

Герман от неожиданности вскрикнул и остановился в дверях.

– Спускайтесь – пусть консьерж вызовет городового! – быстро сказал Ленуар.

– Но, может, она еще жива…

– Быстро! – ответил Ленуар.

Герман рванул вниз, а сыщик спокойно подошел к трупу старой женщины. Следов борьбы не было. Убийца нанес один-единственный удар. От вида разбитой головы и темной лужи крови в висках у Ленуара снова закололо. Сыщик наклонился, аккуратно поднял за края духи «Мечта» – отпечатков и следов крови на флаконе не было. Кто-то их вытер, а, скорее всего, флакон даже помыли в раковине. Ленуар подошел к полочке с зеркалом. Там лежала рисовая пудра «Мечта» и новый, недавно открытый, еще влажный кусок круглого мыла. Значит, отпечатков пальцев на флаконе можно не искать – от них преступник предусмотрительно избавился.

На столе валялись бумаги, но фотографий нигде не было видно. Ленуар положил флакон «Мечта» к себе в карман и начал просматривать документы. Старые письма от подруги, свидетельство о рождении и несколько рекомендательных писем от разных семей, где Мари-Ноэль работала няней. Ленуар высморкался, сел за стол и в ожидании городового открыл самое помятое письмо.

«Дорогая Мари-Ноэль!

С вашей стороны было слишком самонадеянно обращаться ко мне за рекомендательным письмом спустя год после того путешествия в Лион. Вы просите меня дать вам характеристику, основываясь на пяти годах работы, когда мы вас любили и дети с удовольствием играли с вами. Как вы только могли представить, что сердце матери со временем может смягчиться? Никогда! Никогда вы не получите от меня никаких рекомендательных писем. Наоборот, о том, что вы сделали, узнает весь Париж. Обещаю вам, что если полиция за недостатком доказательств отпустила вас на волю тогда, год назад, то ни одна уважающая себя семья больше не возьмет вас на работу. Вы просите рекомендательное письмо? Что ж, получите его!

С большим прискорбием сообщаю, что никак не могу рекомендовать Мари-Ноэль Мальво в качестве няни или детской воспитательницы. По ее вине я потеряла моего любимого ребенка: по недосмотру мадам Мальво мой Люк упал с палубы прогулочного теплохода «Весна» в Рону, и его тело унесло течением. Мы так и не нашли нашего сына. Мари-Ноэль – недобросовестная деревенщина, а не няня!

Моник де Форнез»

На письме были следы слез.

Ленуар задумался. Получается, что Мари-Ноэль работала няней в разных семьях и, увидев фотографии в «Фемине», узнала детей, за которыми когда-то присматривала. Возможно, она даже убивала детей, представляя все как несчастный случай, а охотник за фотографиями нашел ее благодаря конкурсу и решил отомстить?

Вот только в журнале изображены брат и сестра, а в письме говорится о братьях. А что, если ребенок в платье – не девочка, а мальчик? Если малыш еще ходил под себя, то его могли одевать и в платьице…

Мысли Ленуара прервал шум. На лестнице застучали сапоги городового. Вскоре в комнату ворвалась целая толпа.

«Вандар»

Ночью у Ленуара поднялась высокая температура. За окном завывал ветер, и сыщик думал о том, что сам не приготовил еще ни одного подарка.

Доминик заглянула к нему вечером вся в слезах. Ее Роже так и не появился.

– У меня больше никого нет в Париже, мсье Ленуар. Такие, как он, перевелись. Он даже когда опаздывает на пять минут, всегда потом долго передо мной извиняется.

Ленуару очень хотелось заверить Дом, что все будет хорошо и что завтра они будут ужинать с Роже вместе, но вместо этого сыщик только сделал еще один глоток горячего кофе и укрыл плечи Доминик шалью. Она напоминала ему мать.

В детстве Ленуар всегда очень любил и ждал праздники. Любил мастерить подарки для мамы и выбирать маскарадный костюм. Однако перед Новым годом мама была с ним очень строга. Это потом он понял, что каждый раз она тогда вспоминала об отце, который уже несколько лет как умер.

Перед самым праздником мать обычно не находила себе места: то вдруг куда-то убегала, оставляя Габриэля одного, то возвращалась, садилась играть на пианино и играла, играла, играла без перерыва все любимые мелодии отца. Габриэлю в такие моменты было особенно грустно, но после очередного домашнего концерта мать вдруг вспоминала о нем, и они снова становились одной семьей. Тогда мама играла вальсы, а Габриэль хватал швабру и танцевал с ней, будто с принцессой. Мама смеялась, а Габриэль чувствовал себя волшебником, который умеет согревать окаменевшие сердца…

Следующее утро выдалось мышино-серым. Ленуар открыл глаза и заставил себя встать, прополоскать горло и промыть нос. Часы показывали семь утра, но дядя сыщика в это время обычно собирался в банк. Если он ничего не знает о влиятельной мадам де Форнез, то о ней в Париже не знает никто.

– Погоди, как ты сказал?.. Моник де Форнез? – вскинул брови Леон Дюрок. – Моник де Форнез… Ах, Моник де Бийанкур! «Де Форнез» – это ее фамилия от первого брака. Ее первый муж умер. У них в семье произошло какое-то несчастье. Кажется, она потеряла ребенка, и у мужа обострилась грудная жаба. Он и года после того случая не протянул.

– А сколько у нее было детей?

– Двое. К слову, муж оставил жене со старшим сыном большое состояние, – поднял указательный палец вверх Дюрок. – Второй муж, барон де Бийанкур, тоже очень хотел детей, но с этим у них не получилось. Мадам целиком теперь сосредоточилась на благотворительной деятельности. Жертвует разным детским домам тысячи франков! Говорят, что если дело так пойдет и дальше, то ее старшему сыну в наследство достанутся только почетные медали мадам. Теперь это вопрос времени: он почти достиг совершеннолетия. Можно сказать, завидный жених!

– А что случилось с первым ребенком? Это был мальчик или девочка?

– Габриэль, я уже не помню таких подробностей. Помню только, что мать была одержима любовью к семье. Ее первый муж тоже был очень счастлив в браке и всячески старался приумножить свои капиталы. Де Форнез имел акции в румынских железных дорогах и…

Однако дальше Ленуар уже не слушал. Что, если на фотографиях изображены именно дети Моник де Форнез? Здесь можно выделить два резона. Либо на более четких фотографиях видна какая-то деталь, которую не различить на напечатанном в журнале изображении. Либо преступник не хочет, чтобы эти фотографии печатались и распространялись повторно. Либо и то, и другое.

Ленуар попросил секретаря Дюрока сделать ему еще один кофе, выпил его залпом и вышел на улицу.

Если фотографии доставляли, то как преступник успевал выкрасть их до прихода сыщика? В первой семье фотографии успели посмотреть, а потом сложили в книгу, но там их больше не оказалось. Возможно, преступник подкупил прислугу, чтобы карточки вытащили из книг сразу после доставки. Старушку пришлось убить, чтобы забрать фотографии. Но что же произошло с пианино, если мадам Пикар даже не получила ни письма от редакции, ни фотографий? Ведь Ленуар пришел с Германом сразу после доставки. Как рабочие поднимали инструмент в квартиру к мадам Пикар? Куда обычно складывают бумаги в таком случае?

Сыщик посмотрел на часы. Девять утра – самое время нанести еще один непрошеный визит. На этот раз к любительнице классической музыки.

Мадам Пикар встретила Ленуара в домашнем платье, но уже с убранными волосами.

– Вы? – удивилась она, поправляя воротничок.

– Мадам, прошу вас, вы проверили ноту си? – быстро спросил Ленуар.

– Что? Какую ноту?.. Вы пришли ко мне из-за ноты си?

– Я пришел к вам из-за убийства. Возможно, двойного или даже тройного убийства!

– Но при чем здесь нота си?

– При том, что вы играли вчера «Сонатину соль мажор» Бетховена, а нота си там служит медианой всего произведения! – ответил Ленуар и прошел в гостиную, где стояло пианино. – Вы позволите?

Мадам Пикар еще не успела украсить пианино китайской вазой или букетом цветов, поэтому Ленуар с легкостью открыл крышку инструмента и заглянул внутрь.

– Что там? Убийство? – возмутилась мадам Пикар.

В ответ сыщик взял из кармана пинцет и аккуратно вытащил из пианино соскользнувший туда конверт с виньетками и надписью «Фемина». Открыв его, он протянул письмо мадам Пикар, а сам положил на стол фотографии двух детей: девочки и мальчика.

Как и на печатном развороте журнала, дети были совершенно друг на друга не похожи. Так почему же убийца устроил охоту на эти изображения? Достав из кармана лупу, Ленуар принялся снова и снова осматривать снимки. Девочка улыбается… На ней цепочка с кулоном с изображением креста и буквы «М»… Фирменное платье… На второй фотографии мальчик тоже улыбался… На нем тоже была цепочка с кулоном и фирменный костюмчик, а в руке он зажимал кулон. Ленуар присмотрелся и увидел, что нет, это был не просто кулон, а медальон. Медальон с изображением Чудотворной Богородицы. Такие медальоны отливали и продавали только в одной парижской церкви, которая находилась в двух шагах от квартиры Ленуара, на улице дю Бак. На одной стороне там изображают Чудотворную Богородицу, явившуюся Катрин Лабурэ, а на второй стороне – монограмму Святой Девы Марии «М», переплетенную с крестом. Как на первой фотографии! Значит, дети носили одинаковые медальоны. Такие медальоны родители дарят на крещение. Но почему у мальчика его медальон висит на шее, а второй он зажал в руке? Неужели он?..

Габриэль Ленуар рассеянно посмотрел на мадам Пикар, продолжая думать о детях.

– А вы всегда у себя в отделении используете духи с ароматом ландышей? – спросила мадам.

Сыщик нащупал у себя в кармане вчерашний флакончик духов «Мечта». Наверное, за ночь они пролились…

В редакции «Фемины» кипела работа. Сегодня нужно было сдать новогодний выпуск, поэтому на влетевшего в вестибюль Ленуара обратил внимание по долгу службы только швейцар.

– Быстрее! Откройте типографию! Сейчас же!

Швейцар схватил ключи и заковылял за Ленуаром. Сыщик снова посмотрел на часы – уже полдень. Сердце его колотилось. Неужели не успеют? Войдя в зал типографии, который занимал весь первый этаж, он сразу направился к подсобному помещению под лестницей, где уборщица обычно складывала свои тряпки и швабры.

– У вас есть ключ от этой комнаты?

– Так… Нет, он где-то у заведующего типографией… – пробормотал швейцар.

Понадобилось еще пять минут, чтобы нашли нужный ключ. Все это время Ленуар стучал в дверь, звал по имени Дерена, но с той стороны никто не отзывался. Наконец двери открыли.

Роже Дерен лежал связанный на земле. Лоб у него был разбит, а изо рта торчала половая тряпка. Ленуар присел рядом и послушал пульс – сердце заведующего конкурсами все еще билось! Он с трудом открыл глаза и смотрел на сыщика и работников типографии, столпившихся в дверях, как на стаю волков.

– Кто вас здесь закрыл? – спросил Ленуар, вытаскивая изо рта Дерена кляп.

– Не знаю… Меня оглушили, а потом заперли здесь. Не оставляйте меня с ними, – прошептал Дерен Ленуару, кивая в сторону типографии. – Только работники журнала и уборщица знают об этом помещении.

– Не волнуйтесь, мсье Дерен. Вам сейчас срочно нужен доктор, а потом… А потом хороший новогодний ужин с Доминик.

Дерен закрыл глаза. Он больше суток пролежал в темном закутке, превозмогая боль в руках и спине, молясь о том, чтобы никто не заметил, что за это время его мочевой пузырь не выдержал напряжения. А еще чтобы его ассистент справился в его отсутствие с подготовкой нового выпуска журнала и чтобы Доминик простила его отсутствие… Дерен глубоко вздохнул, и из его глаз закапали слезы.

– Вызовите врача и городового! – крикнул Ленуар.

– А зачем вам городовой? – спросил подоспевший редактор журнала «Фемина». – Нам лишних разговоров не нужно. Или вы подозреваете кого-то конкретного?

– Где сейчас ассистент Дерена?

– Работает на третьем этаже.

– Он здесь?! – спросил Ленуар, вставая и направляясь к лестнице.

– Молодой человек, кажется, простужен, но готов на подвиги! Вчера предложил прекрасные конкурсы, а сегодня составляет текст анонса с подведением конкурса фотографий.

– Это он запер Дерена в типографии! Это он убийца!

– Что?.. Но Дерен жив! Да и с чего вы взяли, что Герман де Понт кого-то убил? Он и мухи не обидит, – развел руками главный редактор.

– «Де Понт»? Настоящая его фамилия – «де Форнез». Вчера этот способный молодой человек убил одну из победительниц вашего конкурса фотографий. Да и устроился он ассистентом Дерена только для того, чтобы добыть любыми способами оригинальные снимки, – быстро говорил Ленуар, перескакивая через несколько ступенек.

– Как это возможно?

– Снимки из типографии пропали, потому что Герман взял их, когда запер мсье Дерена. Фотографии одной из победительниц он вытащил из книг вчера утром, а мне сказал, что там было пусто. Фотографии еще одной победительницы он тоже выкрал вчера, когда отпросился у меня за новогодними подарками. А заодно и убил ее, запустив ей в голову флаконом духов «Мечта»!

– Он кого-то убил? – Глаза редактора становились все больше и больше.

– Да, убил, потому что она была его няней. Она выиграла конкурс, потому что работала у де Форнезов и смотрела за детьми, когда Герман еще был маленьким. Он убил ее, а затем помыл руки и флакончик духов мылом с ароматом ландыша! Вот почему мадам Пикар сказала, что он пах ландышами!

– Какими ландышами?

– Из коробки с духами «Мечта»!

– Но зачем ему нужно было убивать, если он и так достал, как вы говорите, фотографии?

– Он боялся, что его няня обо всем догадалась и теперь он лишится наследства! – Ленуар остановился на третьем этаже, и редактор с облегчением перевел дух. – На фотографиях оба мальчика носят цепочки с медальоном Чудотворной Богородицы. Только на своей фотографии Герман не только носит свой медальон, но и держит в руках медальон брата. Медальон оказался у него в руке, потому что он из-за чего-то поссорился с братом и столкнул его в воду, срывая цепочку с медальоном. Именно в этот день брат Германа погиб. Если его мать узнает, что ее любимый младший сын не сам упал с палубы корабля, а его столкнул Герман, то не видать последнему наследства.

Сказав это, Ленуар открыл дверь в зал редакции на третьем этаже.

За центральным столом сидел Герман де Форнез и с улыбкой о чем-то беседовал с Мартой, Вероник и Франсуаз. Он был рад, что его так внимательно слушали. Увидев сыщика, молодой человек замолчал.

Мама обняла Люка и провела рукой по его светлым локонам. «Мой ангел», – называет его мама. Меня она так никогда не называет. Когда мама обращается ко мне, то всегда зовет только по имени – «Герман».

Это все потому, что у меня темные волосы и карие глаза. Отец иногда говорит, что меня подкинули. У отца голубые глаза, и у Люка такие же голубые глаза, как у него. Мне совсем не смешно, когда отец так шутит. Это плохие шутки, но все почему-то смеются.

Люку еще три года. Он маленький и глупый. А мне уже семь. Я умею считать до ста и уже давно обучился грамоте. Сегодня я сам склеил новый корабль для папы и назвал его «Вандар». Я сам его нарисовал, вырезал и склеил. Мне очень хотелось показать его папе, но папа очень торопился в университет на лекцию. Затем он похлопал меня по плечу, поцеловал Люка и уехал. Папа сказал, что посмотрит корабль вечером, когда вернется.

Я все утро играл «Вандаром», боясь его потерять. После обеда мама попросила, чтобы нас с Люком и нянюшкой Мари-Ноэль отвезли на настоящий теплоход, который катался по Роне. Люку тоже понравился мой «Вандар», но я не хотел ему давать корабль, потому что боялся, что он его поломает.

Люк начал реветь, показывая пальцем на «Вандар». Он всегда ревет, когда что-то хочет, а ему это не дают. Мама сказала, чтобы я дал Люку поиграться с корабликом, но я ведь еще не показал его отцу. Руки сами сжимались вокруг «Вандара». Люк снова заплакал, и всю дорогу мама говорила, что я злой мальчишка, что я уже большой, а до сих пор играю в детские игрушки. Мне тоже захотелось плакать. Я сказал, что дам Люку кораблик, но сначала хочу показать мою поделку папе. Мама обняла Люка и начала ему рассказывать о том, как купит новый кораблик и драже и как прекрасно мы проведем время.

На корабле в тот день почти не было туристов. На палубе детей фотографировали. Мама сказала, что это прекрасно и что обязательно нужно попросить фотографа, чтобы он сделал наши портреты. Мы с нянюшкой отправились за фотографом на палубу.

Фотограф сказал Люку какую-то шутку, и брат рассмеялся так, словно всю дорогу не плакал.

Настала моя очередь. «Вандара» фотограф у меня забрал. Сказал, что не делает портретов с корабликами. Пришлось оставить «Вандар» на столе.

Когда я сел на стульчик, подул ветер и сдул мою панамку в воду. Мари-Ноэль очень расстроилась. Тогда фотограф предложил спросить у моей мамы, нет ли у нее еще одной панамки, и они спустились вниз.

Я спокойно продолжал ждать на стульчике, пока не увидел, как Люк подбежал и схватил мой «Вандар». Я бросился к нему.

– Отдай! Это мой кораблик! – сказал я, но Люк побежал к бортику. Там он обернулся и, испугавшись, что я его сейчас настигну, запустил «Вандара» в реку.

– Злой мальфифка! – закричал он. – Злой мальфифка!

Мой картонный «Вандар» утонул. Я молчал.

Люк улыбался. Он просто стоял и улыбался своей ангельской улыбкой.

Тогда я заорал и дальше не помню, что произошло.

Помню только, что, когда фотограф вернулся, я ждал его на стуле и сжимал в руке цепочку с медальоном Люка. Потом фотограф повторил свою шутку, и мне стало так смешно, так смешно, что я смеялся и никак не мог остановиться.

Вскоре я услышал голос мамы. Она звала Люка: «Мой ангел! Люк!» Но «ее ангела» нигде не было. Я сказал, что ничего не видел. Мама тогда посмотрела на меня очень странным взглядом. Мне стало очень-очень страшно, и я заплакал.

Мама что-то кричала на Мари-Ноэль и фотографа, а я стоял и плакал. В руке у меня до сих пор была зажата цепочка с медальоном, но мама так страшно кричала, что я незаметно бросил цепочку в воду.

В тот день мама так и не пришла в ателье, чтобы получить наши фотографии.

Галина Романова

Невеста в сугробе

Глава 1

Где родился, там и пригодился!

Кому мог пригодиться Миньков в старом бабкином доме в заброшенной деревне с покосившимися заборами и обвалившимися колодцами, он не знал. Да и не рождался он там вовсе. Бабка, да, родилась именно в этой деревне. И мать тоже там местной повитухой была в жизнь препровождена. Он-то родился в городе, за триста верст отсюда. Но все равно настырно туда ехал. И упорно бубнил себе под нос, пока ехал:

– Где родился, там и пригодился… Где родился, там и пригодился…

И зачем ехал-то? – спросил бы кто. Потому что со злостью своей справиться не смог? Или потому что захотелось посмотреть на семейство свое избалованное, как это оно станет жить-поживать без него?

Господи, о чем это он?! Какое семейство?! Разве это семья: он – Миньков Сергей Иванович и она – Минькова Алла Степановна? Может, и семья, конечно, юридически, но неполной, кургузой какой-то она казалась Сергею без детей. Неполноценной он бы даже ее назвал.

– Какие дети, Сережа?! – всякий раз возмущалась Алла, когда он начинал заводить разговор об этом. – Мы же договаривались, ты помнишь?

Да помнил он, помнил. Ну и что? Сколько лет-то прошло с тех пор, как они договорились? Много лет, слишком много для него. Сколько? Да пять, пять лет прошло с тех пор, как они заключили брак с Аллой. А детей все нет и теперь, наверное, уже и не будет.

Он ведь сегодня утром решил, что навсегда уехал от нее. Сначала они долго и с удовольствием скандалили, потом он покидал в дорожную сумку какие-то вещи, вышел из квартиры, сел в машину и поехал, решив тут же, что не вернется к ней никогда.

– Поезжай, дорогой, поезжай, – ехидничала она ему вслед, ероша белокурые кудри, и хохотала, с призывной сексуальностью запрокидывая головку. – Завтра на коленях стоять будешь и прощения вымаливать…

Он не стал утверждать, что никогда этого не сделает, потому что уже не раз так делал. Сел в машину и поехал, поначалу даже не зная, куда. А потом вдруг на ум пришла старая пословица, которую сильно бабка любила:

– Где родился, там и пригодился…

И он свернул на объездную дорогу и уже через час выезжал из города.

«Ничего, – думал он, наблюдая, как «дворники» его машины разгоняют липкий снег с ветрового стекла. – Я не пропаду. У меня все есть! Бизнес пускай и прихрамывает сейчас, но у кого не так? Вытяну как-нибудь, не впервой крутиться. Жить есть где. Не зря часть средств в недвижимость запустил, как ведь чувствовал…»

Единственной, кого он терял, была жена.

Миньков нахмурился и полез за сигаретами, хотя зарекался курить за рулем.

Без Алки ему будет худо, он это знал. Любовь это была, привычка или зависимость какая-то нездоровая, объяснения у Минькова не было, но без нее ему всегда бывало плохо. Она об этом знала и пользовалась его зависимостью на всю катушку. Горы шмоток, украшения, отдых, где пожелает, во всем он ей потакал, ни в чем не отказывал. Ко всем ее капризам и истерикам относился поначалу с мужской снисходительностью. Женщина же, как иначе-то? Слабая, милая, нежная. Не бесился никогда прежде, не пытался приструнить. А она…

Она даже ему ребенка родить не захотела. Такая…

– Сука! – не выдержав, скрипнул зубами Миньков, выбросив недокуренную сигарету за окно.

Рот наполнился горькой слюной, и в районе сердца что-то остро и болезненно сжалось.

Для себя ей пожить хочется, видите ли! А ребенка-то для кого, для соседей, что ли, рожают?! Да, он поначалу тоже не спешил и даже договаривался с ней о чем-то таком, и думал, что им вдвоем вечно будет хорошо. А потом заскучал вдруг. И гомона детского дома захотелось, и нытья про игрушки с велосипедом стало недоставать. Не все же про ее тряпки и солярии слушать.

– У всех наших знакомых дети, Алла. Чего мы-то, дефективные, что ли?

Дефективной она себя не считала, конечно же, но и следовать примеру знакомых не собиралась.

– И что хорошего-то? Ни уйти, ни уехать никуда. Ты-то, понятное дело, на фирме станешь пропадать день и ночь, а я? В пеленках тут с подгузниками зароюсь, да? А фигура? Что с ней станет? Я уже никогда не стану такой, как сейчас. Никогда!

По Минькову, так Алке не мешало бы чуть поправиться. Извела себя диетами и фитнесом до такой степени, что он стал потихоньку забывать, что такое женское тело. Настоящее женское тело, с нежными плавными изгибами, приятными выпуклостями и все такое.

– Тебе надо, ты и поправляйся! – орала она обычно, втягивая перед зеркалом несуществующий живот. – Ну вот, снова триста граммов отложилось. А все ты со своими дурацкими шашлыками…

К шашлыкам, насколько помнил Миньков, жена не притрагивалась, потягивала минералку без конца. И лишних триста граммов он на ней не смог обнаружить, сколько ни вглядывался, но повод для очередного скандала появлялся бесподобный, и они отрывались по полной программе.

Последние несколько месяцев они вообще дня не могли прожить, чтобы не поругаться. Им даже повода не нужно было. Достаточно было неосторожного взгляда или неудачной шутки, и все начинало искрить.

Сегодняшний день начался с ее отвратительного кофе, а ведь могла бы уже за пять лет научиться его готовить, пересушенных тостов с обуглившимися краями и ее поскуливания про то, что кто-то куда-то едет на рождественские каникулы, а они вынуждены сидеть дома.

– Так в прошлом году ездили, – огрызнулся Миньков, тут же начав закипать.

Он как раз ошелушивал подгоревший тост. Горелые крошки попали ему на брюки. Он попытался их стряхнуть, но только все усугубил. На штанине остался угольный след. Теперь надо было переодеваться, а времени до выезда из дома почти не оставалось. Тут еще она со своими претензиями.

– Так год прошел, Сережа!!! – прошипела она, поражаясь его скудоумию, надо полагать. – Год!!! Не день, не неделя, не месяц даже, а год! Люди едут…

– Люди едут туда с детьми, между прочим. Учат там их кататься на лыжах, лепят вместе снеговиков, – вспомнил он своего приятеля с семьей. – Доставляют своим малышам радость. А ты-то зачем поедешь? Хвостом крутить? Так тебя там по прошлогодним выходкам запомнили.

– Что ты имеешь в виду?! – взвилась Алла тут же. – И при чем тут дети?! Если нет детей, развлекаться, что ли, не надо?!

– Надо просто пытаться жить для чего-то еще, – вздохнул Миньков, вспомнив с грустью новогодние праздники своего детства. – Для кого-то еще, Алла.

– Опять ты за свое!!! – закатила она глаза. – Мое тело не инкубатор, Миньков! И мы с тобой договаривались…

Потом началось перечисление обид, которые он ей нанес по неосторожности за прошедший год. Невыполненные просьбы. Все скомканные праздники. Закончилось всхлипыванием, в которое Миньков уже не верил, Алка была потрясающей актрисой, хотя и никогда не пробовала себя на подмостках.

Он не выдержал, вскочил из-за стола и ушел в спальню переодевать штаны. Но оказалось, что переодеваться было не во что. Что-то она забыла забрать из химчистки, что-то еще не отнесла в прачечную. Сами-то Алла Степановна не унижали себя стиркой и глажкой его брюк.

– Надень джинсы, в конце концов, – посоветовала она угрюмо.

– Ко мне сегодня немцы на фирму приезжают! – заорал Миньков не своим голосом. – Ты это понимаешь или нет?!

– Жрать надо было аккуратнее! – заорала она в ответ. – А не обсыпаться крошками, как быдло последнее!!!

– А кому-то не мешало бы научиться, наконец, готовить! – еще громче продолжил Миньков, начав в бешенстве вываливать всю одежду с полок на пол.

– Жри в ресторане в таком случае! – не унималась и она. – Ты, в конце концов, можешь себе это позволить!

– А ты-то… – он опешил, она еще ни разу не отсылала его в общепитовские места. – Ты-то мне тогда для чего, дорогая?! Постиранных вещей нет! Покушать нет!

– Про детей не забудь добавить!

– И не забуду! – Он выхватил из кучи одежды джинсы, которые были чистыми, но невыглаженными. – Детей тоже нет! Зачем ты мне тогда, а?!

И вот тогда-то он, вдевая ноги в измятую джинсовую ткань, и понял, что не останется с ней. И начал хватать с пола что-то, какие-то носки, футболки, свитера и совать в дорожную сумку. И пускай она ехидничала ему вслед, Миньков молчал. Ему нечего было ей сказать, потому что он не знал, как будет дальше.

Без нее ему будет плохо, он всегда скучал по ней и уже через день-другой начинал названивать, но и с ней уже стало просто невыносимо. Он бесился от того, с какой маниакальной увлеченностью она отслеживает свои килограммы, с какой тщательной обязательностью качает, поджаривает, умащивает свое тело. Маникюр, педикюр, макияж, было что-то еще перманентное, он плохо слушал и не уловил…

Да, красива. Очень красива его жена. Практически безупречно красива. Господи, но есть же что-то еще! Что-то еще более ценное, важное и святое, чем просиживание часами перед зеркалом, махи руками с зажатыми в них гантелями и бесконечная трусца по беговым дорожкам.

Почему она не хотела его понять? Потому что никогда не пыталась или ей просто было неинтересно? Неинтересно то, чем он жил, о чем мечтал.

– Нарушаем? – Молодой лейтенант, остановивший его на дороге, обошел машину Минькова. – С какой целью приехали в наши края, Сергей Иванович?

– К бабке в деревню. – Миньков назвал населенный пункт, где решил в одиночестве праздновать Новый год.

– Ого! – удивленно воскликнул лейтенант. – Там же нет почти никого. Пара дворов и осталась. У меня дядька оттуда. Все дом хотел продать, да не берет никто, так и ветшает теперь. Ладно, не стану вас наказывать, Сергей Иванович, праздник все же на носу. Будьте осторожнее, счастливого пути.

Миньков медленно тронул машину с места, кивком поблагодарив лейтенанта.

Вишь как! Даже милиция прониклась пониманием в связи со святостью праздника, а Алку не пронять ни хрена. Пускай, конечно, святость та была не православной, а скорее семейной, но ведь Алка-то ни в бога, ни в черта не верила. И святого у нее ничего за душой не было, и в традиции она не верила семейные.

А вот Миньков во все это верил и всего этого желал всей душой.

– Эх, Алла, Алла, и почему ты так со мной?! – прошептал Миньков Сергей Иванович, съезжая с шоссе на проселочную дорогу, невероятно, но та оказалась расчищенной. – Могли бы, между прочим, вместе поехать…

Конечно, Алла не поехала бы с ним в глухую деревню ни за что. Это так он сам себя обманывал. И если бы даже ему удалось ценой невероятных усилий и щедрых авансирований уговорить ее совершить небольшое романтическое путешествие в забытый край, то, переступив порог бабкиного дома, его жена тотчас бы умчалась обратно.

Романтики было мало в плесневых углах, прогнивших досках пола в сенцах и занесенных пылью и паутиной крошечных оконцах. И вообще каким-то все маленьким оказалось, тесным и хлипким. Табуретка в кухне едва выдержала его вес, расскрипелась так, что Миньков поспешил с нее подняться. Панцирная койка в бабкиной спальне была очень узкой, почти солдатской и таращилась на него оскалом проржавевших пружин. Ящики старого растрескавшегося комода так и не выдвинулись, сколько он ни старался. Круглый стол в маленькой кухне, правда, порадовал. Все так же с деловитой прочностью стоял на толстых ножках посреди комнаты. И свет, как ни странно, под потолком вспыхнул, когда Миньков пощелкал головастым черным выключателем.

То ли власти закрутились и позабыли отключить участок линии электропередачи в опустевшей деревне, то ли ворам было недосуг в такой медвежий угол за кабелем подаваться, и тот уцелел. Но свет горел, и Сергей немного приободрился.

Поначалу-то, если честно, как только в дом вошел, хотел сбежать. И даже перед Алкой готов был извиниться, лишь бы не встречать Новый год в такой дыре в одиночестве. Но потом передумал.

Не мужчина он, что ли, чтобы так вот сразу паниковать и обратно ей в ноги падать?! Ему потом, кроме горечи, ничего, а Алке опять же радость: все случилось, как она и предсказала, не зря же хохотала ему вслед.

Нет, он никуда отсюда не уедет. Осмотрится сейчас, печку затопит. Если дров не найдет позади дома, где обычно они вязанками лежали, то пойдет по соседним дворам. Где-то что-то да завалялось. И заборов опять же кругом видимо-невидимо, не то что на два дня, на два месяца хватит топить.

Да и все необходимое у него с собой. Когда ехал, успел не только встречу с немцами на зама своего переложить, но и в супермаркет заехать, забив две тележки до отказа продуктами, выпивкой, спальными принадлежностями, яркой клеенкой, посудой. До праздника еще сегодняшнего шесть часов оставалось и завтра целый день до полуночи. Он и в доме порядок наведет, и елку установит, огромную упаковку елочной бижутерии с шарами, мишурой и бусами он тоже ведь не забыл прихватить. А как со всем этим справится, пойдет гостей к себе звать на новогоднюю ночь, лейтенант на дороге обмолвился, что пара дворов тут обитаемых осталась. Может, кто знакомый из его озорного детства, с кем задами снежные горки полировали и коньками лед на пруду рыхлили, здесь до сих пор живет?..

Глава 2

Он ненавидел, как она это делала…

Да он все в ней ненавидел, если уж признаться честно. Как она ходила, ненавидел. Не шла ведь, а как ладья плыла, медленно ворочая крутыми, будто корма, боками. Как разговаривала, слышать не мог. Говорила ведь, будто по учебнику словесности. Каждое слово утюжила необходимой интонацией, при этом нежно поводя подбородком. Нежно! Придумает же! Господи, это раньше ему казалось, что нежно. Теперь-то он это телячье подергивание видеть не мог. И голос ее тихий шелестящий в мозг впивался комариным жужжанием. Коса ее, хлобыстающая ее по пояснице, раздражала. Так бы и навертел ее на руку, так бы и…

Но как она поливала свои нелепые бегонии в нелепых цветастых глиняных горшках, он ненавидел особенно. Над каждым горшком щебечет, дура малахольная! Листочки перебирает, землицу рыхлит специальной крохотной лопаточкой, улыбается. Потом одной рукой листья приподнимает и осторожно с лейки прыскает прямо под корень. И лицо у нее при этом такое становится…

Такое препротивное, слащавое такое лицо с вытянутыми трубочкой губами, будто носик лейки она в этот момент имитировала. И ему хотелось орать в полный голос и колотить ее по толстой спине своими громадными кулачищами.

Но он не бил ее. Не потому не бил, что не хотелось – хотелось, и еще как, – а потому, что противно было ее касаться. Да и боялся ее он тронуть, чего уж вилять. Свободой своей долгожданной дорожил, потому и терпел и щебет ее, и плавное покачивание ее крутых бедер, и цветочки по подоконникам ненавистные терпел.

Выхода у него не было потому что! В угол он был загнан и обстоятельствами, и волею этой белокожей матроны, возомнившей себя его спасительницей.

Выбраться из этого угла хотелось до судорог и уже давно, но он не знал, как. Нет, выход-то был. И друзья опять же советовали, и даже планы какие-то составлялись ими же – он принципиально не принимал участия, – но все казалось ему таким нелепым, таким опасным, что он лишь отрицательно покачивал головой.

– Так нельзя. Это очень сильно бросается в глаза. Меня просто посадят, – хмыкал он, комкая бумажки, излинованные схемами. – Да и о чем это вы? Меня будто бы все устраивает…

Конечно, его ничто не устраивало. Ни в ней ничего ровным счетом не устраивало, ни само ее присутствие в его жизни, но он терпел. Пока терпел. Как-то угнездилась в душе уверенность, что так долго продолжаться не может, что рано или поздно случай ему все же представится, и он терпел.

И вот сегодня утром…

Будто кто под руку его подтолкнул сегодняшним утром, хотя и не рисовалось ничего такого друзьями-комбинаторами и самому не думалось о таком никогда. А потом вдруг будто прозрение!

ОН же знал! ОН верил, что так будет! Просто не знал – когда. А оказалось, что прямо сегодня!..

Глава 3

Весь остаток дня и половину следующего Миньков, засучив рукава рубахи и подвернув джинсы до колен, как заправская баба, елозил тряпкой по полам, подоконникам, окнам, дверям. Замучился воду греть, столько грязи скопилось. Хорошо еще, что дров от прежней деревенской жизни на заднем дворе осталось много, не разворовал никто. Видимо, и впрямь места были заповедными, что все нетронутым оказалось. Чуть ближе бы к городским владениям, уже и от домов бы ничего не осталось. Раскатали бы по бревнышку, растащили по кирпичику.

На койку постелил сначала тонкое тканевое одеяло, обнаруженное в бабкином сундуке, потом надувной матрас, а потом уже сверху спальным мешком все накрыл. Ложе получилось что надо. И мягко, и тепло. Окна занавесил цветастой клеенкой, он ее четыре упаковки купил. На стол тоже постелил. Ничего получилось – нарядно. Посуду расставил. Выпивки целую батарею в сенцы выставил, чтобы не грелась. Там же все мясное, сыры и закуски оставил, подвесив ближе к потолку, чтобы мыши не зарились. А вот фрукты и замороженного гуся в дом занес. Гуся надо было сначала разморозить, потом замариновать, а потом уже и в духовку отправлять. Должен же был у него быть гусь с яблоками, черт побери, или нет на новогоднем столе?!

Как он станет готовить этого гуся, Миньков пока представления не имел. Не готовил никогда в своей жизни даже яичницы. С шашлыками у мангала тоже не топтался. Бутерброд слепить иногда лень бывало, а вот гуся вдруг вздумал запечь. Блажь какая, да?

И к обеду тридцать первого декабря птица уже покоилась на противне, вымазанная соевым соусом, майонезом и чем-то еще пахучим из низенькой красивой баночки с длинным китайским названием. Сейчас вот он сходит за елкой на опушку леса, до которого и было-то метров сто от бабкиного дома, а потом уже гуся в печь засунет. Как раз к двенадцати ночи будет готов.

Бой часов придется слушать в записи. Он заранее диск празднования прошлого Нового года в ноутбук зарядил. И по времени все рассчитал. Включит как раз в двадцать три ноль-ноль, ровно час будет смотреть на то, как они с Алкой отмечали праздник за границей. Будет пить водку, смотреть, тосковать и ругать бессовестную суку, не пожелавшую сделать его счастливым.

Почему каждый раз он-то должен был это делать, почему? Ее-то когда очередь должна была наступить? Никогда, получается? И он вот теперь один. И это в такой-то праздник!

Миньков с сожалением оглядел огромный круглый стол, за которым, бывало, сидело по десять-пятнадцать человек. Жаль, конечно, что праздновать придется одному, но от общения с соседями, с которыми пытался познакомиться вчера днем, как приехал, Сергей отказался.

В первом доме дверь открыли сразу же. И на пороге, как двое из ларца, выросли два совершенно одинаковых старикана. Они даже одеты были в одинаковые байковые клетчатые рубашки, вязанные из овечьей шерсти безрукавки грязно-серого цвета, толстые штаны с начесом, огромные валенки и черные шерстяные шапки. И мутные от домашнего самогона глазенки смотрели одинаково остро и въедливо.

– Чего надо? – в одно слово спросили они у Минькова.

– Да нет, ничего. Знакомых ищу. – Он попятился от такой откровенной неприветливости. – Не был здесь давно.

– Вот те и не надо! – вякнул один из стариков, а второй поддакнул: – Не надо здесь быть тебе, парень.

Дверь захлопнулась, и Миньков пошел прочь с запущенного двора, усеянного древесной щепой, золой, картофельной шелухой и веревочными обрывками.

До второго обитаемого жилища ему пришлось топать через всю деревню. И он немного воспрянул духом, увидев на окнах ажурные занавески, цветы на подоконниках, а на ухоженном, расчищенном от снега дворе аккуратные вязанки дров и холеного сытого кота. Здесь-то должны были жить нормальные люди?

Должны были, но не жили.

Здесь его тоже не пустили на порог. Дверь открыл здоровенный мужик в телогрейке на голое тело. Крупная голова была наголо брита, через весь торс крупной вязью плелась широкая лента татуировок, сильные длинные пальцы, сжимающие сигарету, тоже были все сплошь в узорах.

– Ну! – мужик понимающе хмыкнул, проследив за его взглядом. – Все рассмотрел?

– Нет… Не очень… – промямлил Миньков, немного смутившись. – Я, собственно, не за этим.

– А за каким? – Длинная, как плеть, рука с крепко сжатым кулаком легла на притолоку. – Те че, мужик, вообще надо-то, а?!

– Стас! Стас, я прошу тебя! – на неожиданной истеричной ноте заверещал откуда-то из дома женский голос.

– Заткнись! – отозвался Стас с ленивой небрежностью, головы даже не повернул, а все на Сергея таращился. – Так че тебе, а, фраер залетный?

– Мне? – Он пожал плечами, уже жалея, что вообще из дома выходил в поисках друзей. – Да так, познакомиться просто хотел.

– Ах, познакомиться! – не поверил Стас. – А с какой целью?

– Ну… Новый год завтра…

– В курсе, – кивнул серьезно Стас, еще раз приказав своей женщине заткнуться, когда она снова принялась верещать. – И че с твоим Новым годом-то не так?

– Почему не так? – не понял Миньков. – Все вроде так.

– Да ну! – Мужик, в котором за версту угадывалось героическое уголовное прошлое, криво ухмыльнулся. – Было бы у тебя так, не стоял бы ты на моем пороге, фраер. А сидел бы у бабы под подолом в своей городской квартире. И вискарик бы уже потягивал в предвкушении пьяной шальной ночи. И сигарку бы мусолил, а то и кокс нюхачил. Или в казино фарт ловил бы.

– Ой, да при чем тут!.. – начал было возражать Сергей, но тут же был сграбастан крепкими пальцами за воротник дубленки.

– Слушай, ты, умник городской, – зашипел Стас ему в самое ухо. – Топай ты со своими проблемами с нашего двора, пока я на тебя собаку не спустил.

Собаки видно не было, даже голоса она не подала, когда он на двор входил, но почему-то словам Стаса Миньков поверил мгновенно и закивал. Попытался высвободить воротник, но Стас держал очень крепко и настойчиво подталкивал к воротам, приговаривая:

– Много вас тут, залетных, заезжает. Кому от безделья, кому от лености, а кому из любопытства в дом мой надобно попасть. А я не пущу!!! Слыхал, что сказал тебе, фраер?

– Да слышал, слышал, отпусти! – разозлился Миньков и ударил мужика по руке достаточно ощутимо.

Странно, но Стас хватку ослабил и даже глянул на Минькова с интересом. Потом и вовсе выпустил воротник из пальцев.

– Странные вы тут все, – зло раздувая ноздри, выпалил Миньков, пятясь к воротам.

– А всех-то три калеки, – кивнул, соглашаясь, мужик и поправил на голых плечах телогрейку. – А ты-то что забыл здесь, нестранный ты наш? С бабой пособачился или от долгов скрываешься?

– Да иди ты! – вспылил Миньков и, сунув кулаки в карманы, зашагал прочь…

Больше в деревне никто не жил. Да если бы и жил кто, Миньков бы больше не рискнул искать себе компанию на новогоднюю ночь. Хватило впечатлений.

Ничего, он как-нибудь один. Запустит диск с записью прошлогоднего праздника, станет пить, закусывать гусем, который пусть только попробует не получиться, и станет ругать на чем свет стоит свою жену, от которой, кажется, ушел тридцатого декабря насовсем…

Глава 4

Лопухов Василий Иннокентьевич не знал, куда девать себя от смертельной обиды. Судьба и так жестоко посмеялась над ним, наградив такой фамилией и имечком в придачу.

Вася Лопухов, нарочно не придумаешь, так ведь?

А тут еще сюрприз преподнесла. И когда?! Прямо в самый канун новогодней ночи! До празднования, до того самого долгожданного момента, когда соседка Татьяна вознамерилась все же зайти к нему в гости, оставалось три-четыре часа. Она в десять собиралась прийти, а сейчас было шесть вечера, все правильно, четыре часа и оставалось. Он полгода вокруг нее кругами ходил. Целых шесть месяцев пытался понравиться и произвести впечатление, так сказать, благонадежного и порядочного. И тут такое!

– Ты что же, Лопухов, совсем работать перестал, да?! – надрывался в телефонную трубку начальник районной милиции. – У тебя три двора, мать твою, всего, а ты и там порядка навести не можешь! Уволю к хренам собачьим, так и знай! Пойдешь на коровник, на коровнике сгною!!!

Уволить его начальник не мог. Работать и так было некому. Лопухов уже четыре рапорта написал, пытаясь уволиться, все под сукном до сих пор лежали. И не три двора у него было, а целых три деревни. Пускай опустели они, да и в самом деле жильцов на каждую по десять человек в среднем оставалось, но разлет-то между деревнями какой был! По полторы сотни километров колесить приходилось, чтобы конфликтных подопечных своих навестить.

Подопечных было двое. В одном селе – Стас Аньшин, освободившийся досрочно. В другом – ненормальная гражданка Веретаева, в третий раз выписавшаяся из психиатрической клиники и решившая, что для блага ее души ей следует поселиться в доме своих умерших родственников.

У Лопухова на этот счет имелось свое собственное мнение, но оно мало кого интересовало. Гражданку Веретаеву особенно.

– Я вас не звала! – вопила она каждый раз, как Лопухов к ней заезжал. – Я не нарушаю общественный порядок, заявлений от граждан на меня не поступало, посему делать вам у меня нечего!

И хлопала перед его носом дверью. И он уезжал восвояси. И когда его просили доложить о состоянии дел в селах на совещаниях, ему совершенно нечего было сказать. И он мямлил невнятно, что все нормально, что все под контролем.

До недавнего времени все так и было. Аньшин со своей не женой, не подругой, не пойми, кто она ему, жил тихо, без выпивок, скандалов и пальбы в воздух, за что однажды и сел.

Веретаева не вешалась, вены не вскрывала, высоток здесь не было, и прыгать ей было неоткуда, разве что с березы, да она туда не взобралась бы, слишком грузная для таких дел.

Все, казалось бы, нормально.

И тут такое! И когда?! За шесть часов до боя курантов! Он так мечтал, что откроет шампанское, они пригубят с Татьяной, потом потанцуют, а потом, глядишь, она и останется у него… на всю жизнь. Устал, сил нет, как устал Лопухов от одиночества.

И тут такое, а!!!

– Короче! – продолжал орать в трубку начальник РОВД. – Стаса твоего Аньшина с его гребаным заявлением я задерживаю до выяснения!

– За что?

Его вопрос прозвучал как возражение, это даже сам Лопухов почувствовал, что уж говорить о начальнике. И может, не сильно хотел он, чтобы так получилось, но…

Но в самом деле, за что было Аньшина-то задерживать, если он сам с заявлением к ним пришел? Только потому, что у человека прошлое не совсем впечатляет, да? Это неправильно, считал Лопухов.

Но у начальства было иное мнение. И оно его попыталось в последующие десять минут до Лопухова донести. И доносило, и в таких каламбурных выражениях, что багровыми у Василия Лопухова сделались не только уши, но лицо, руки и плечи даже, кажется.

– И ты сейчас мало того, что на происшествие выедешь вместе с гаишниками и оперативниками, но потом еще и Аньшина своего будешь с пристрастием допрашивать, понял?!

– Когда? – Лопухов прокашлялся, от обиды даже голос сел. – Когда допрашивать?

– Ого-ого! – возрадовался с преступным наслаждением начальник. – У тебя, Лопухов, вся ночь впереди! Чем тебе еще заниматься-то, допрашивай и допрашивай! Все, выезжай сразу на место происшествия, а потом в отдел.

Напоминать начальству про новогоднюю ночь смысла не было. Это только масла в огонь подольет. Лопухов медленно опустил трубку на аппарат, глянул в зеркало, висящее напротив, на свои багровеющие щеки и тут же перевел взгляд на окно, через которое был виден угол Татьяниного дома.

Уехать молча, не предупредив ее о том, что все планы нарушены, скомканы, изуродованы обстоятельствами или чьей-то волей, возомнившей себя монаршей, он не мог. Поэтому, вырядившись в форму, он побрел к ее крыльцу.

– Вася! – пискнула она из-за двери. – Ты чего так рано-то? Договаривались на десять! Я в бигудях, Вася!

– Тань, ты это… Открой, пожалуйста. Разговор есть.

Она помолчала, потом он точно расслышал, не ошибся же, последовал тяжелый горестный вздох, она пробормотала: «Подожди» – и через несколько минут впустила его в дом. Бигуди она успела снять, но не расчесалась, и волосы лежали вокруг ее симпатичного лица крупными кольцами. Лопухову понравилось. А вот Татьяна явно смущалась. И не смотрела на него почти, уводя взгляд куда-то в сторону. А может, обиделась, а?

– Тань, тут такое дело, – начал он, не зная, как объяснить то, что бросает ее именно сегодня. – Понимаешь…

– Да поняла уже, Василий, не дура! – фыркнула она с обидой. – Чего мямлишь-то? Так и скажи, что передумал! И форму ведь нацепил для отвода глаз! Тоже мне конспиратор! Век тебя не уженить, Лопухов, как ни старайся.

– Да ты чего, Танюша?! Чего такое говоришь-то?!

Ему снова обида перехватила горло, да с такой силой, что хоть плачь. Ладно, начальство в душу гадит, на то оно и начальство. Татьяна-то почему не верит? Он же за нее жизнь готов отдать!

– Да поняла я, Вася, поняла! – перебила она его неприветливо. – Праздника не будет, так?

– Так, – кивнул он.

– Вот, а я о чем!!! Ты испугался, что я останусь у тебя до утра, а потом и на всю жизнь задержусь! Испугался и стал искать причину, так?

– Нет, не так, – надул губы Лопухов.

И чего это женщины постоянно говорят за мужчин, взяли тоже моду! Все по своим полкам разложат, все на свой аршин перемеряют, все расфасуют так, как им только и надо. Слушать не слушают, а выдумывают, выдумывают все за мужчин.

– Чего не так-то? – Она махнула рукой, расправляя нерасчесанные кудряшки пальцами и заправляя прядки за уши. – Ты ведь вечный холостяк, Вася. Вроде ходишь, ходишь, цветы носишь, конфеты. А как до дела, так ты… На работу! Так?

– Так… Не совсем так, Танюша.

Лопухов стеснялся всегда говорить о своих намерениях и чувствах, и не только с Таней. Были и еще женщины, до которых он так и не донес сути вещей. Но тогда, может, не очень и хотелось, а теперь с Таней все было по-другому.

– Я и быть с тобой хотел сегодня ночью, – по капле выцеживая каждое слово, заговорил Лопухов, снова чувствуя, что багровеет. – И чтобы ты на всю жизнь осталась, но…

– Но потом перепугался, так? – снова встряла нетерпеливая соседка.

– Да не так! Ничего я не пугался, дашь сказать-то или нет! – вдруг возмутился он, таким непохожим сразу сделавшись даже для самого себя, и зачастил, зачастил: – Стас Аньшин час назад явился в отделение в районе и заявление попросил у него принять. Будто его гражданская жена ушла из дома за елкой и не вернулась. Ушла будто часов в двенадцать дня, а время пять, а ее нет. Он пошел ее искать, а метет на улице-то, следов не видать. Он по деревне побегал, нету. Он в отдел с заявлением, потому что перепугался. И я его, между прочим, понимаю. Я бы тоже за тебя перепугался.

– Ты бы меня, между прочим, одну в лес за елкой не отпустил, – возразила Татьяна резонно, внимательно его слушая. Кажется, обида на него с нее схлынула.

– Это точно! – просиял Лопухов, не зная, можно ее сейчас поцеловать или еще рано. – Так вот вместо того, чтобы людей на ее поиски послать, его взяли и арестовали.

– Стаса?! – Татьяна его знала, не раз с Лопуховым по селам каталась. – Да за что же, за что?!

– Спроси у них! Они начальство, им виднее!

Лопухов часто заморгал. Счастье от того, что Таня не дулась на него, все поняла сразу и даже поддерживает, было таким огромным, что глазам снова сделалось горячо до слез.

– А тут еще на трассе между Выделкином и Смоловом, – это были две его подопечные деревни, – иномарка дорогущая разбилась. Улетела с дороги, будто загорелась, и будто труп там.

– Да ты что?! – ахнула Таня, прижимая руки к атласному халату, который Лопухов дарил ей на день рождения. – Прямо так и сгорел?!

– Не сгорел, а сгорела. Женщина за рулем будто бы была. И не знаю я, сгорела она или нет. Туда сейчас и ехать мне надо, Тань, а потом велено Стаса допрашивать. Хоть всю ночь, говорит, допрашивай, твои проблемы. Он, мол, жену свою убил, а потом перепугался и с заявлением приперся. Только не убивал он, чую, не убивал. Это ведь не его статьи совсем. Он вор, хулиган, но не убийца. У него собака-то на дворе котят выкармливала. Сам он ее так воспитал, куда ему убивать-то. Вот… А ты: передумал, передумал! Разве я могу?! Я ведь… Я ведь все серьезно, Тань. Чтобы как у людей: машина с шарами, кукла.

– Скажешь тоже! – рассмеялась она, с нежностью погладив его по щеке. – Нам лет-то с тобой, Лопухов, сколько? Какая машина с куклой! Засмеют! Так уж, тихонько…

– А… А пойдешь за меня без машины-то, Тань?! – Он прямо прыти набрался, и схватил ее, и тискать начал, с жаром нашептывая: – Пойдешь за меня замуж-то? Только я, видишь, какой неудачливый, на Новый год прямо меня из-за стола… Пойдешь, Тань?

– Да пойду, пойду, синяков наставишь, – вырвалась она со смехом. – Неудачливый он! Со мной-то повезло? Повезло. Вот и пускай завидуют. А ты подожди-ка, Вася. Я щас.

Он топтался в толстой куртке у порога, от волнения измяв свою форменную ушанку так, что кокарда соскочила. Пока прилаживал на место, Татьяна вышла из комнаты в джинсах, толстом свитере, вязаной шапке.

– А ты куда? – вытаращился Лопухов. – Темно уже на улице-то, куда собралась?

– С тобой, Вася. Это ведь не запрещено?

– Да нет, почему запрещено-то. Только что это у тебя за Новый год будет: сначала в милицейской машине на дороге, а потом в СИЗО?

– Ничего, – успокоила его Татьяна. – Главное, с тобой рядом. А с тобой, Лопухов, я хоть на дорогу, хоть в тюрьму. Поехали!..

Пока доехали до места происшествия, пожарные уже уехали. Сотрудники ГИБДД с повышенным темпераментом строчили протоколы осмотра места происшествия, сновали по дороге с рулеткой и не пропускали никого ни в одну, ни в другую сторону. Правда, машин было немного, и, по мнению Лопухова, проехать могли спокойно, не потревожив ничьих следов, но все равно проезд был закрыт.

Это они из вредности никого не пускают, сообразил он через минуту. Чтобы не так обидно было в самый канун Нового года на дороге пластаться.

– А ты чего приехал-то, Василий Иннокентьевич? – удивился старший ДПС. – Тут вроде не по твоей части.

– Это ты так думаешь, – вздохнул Лопухов, пожимая протянутую руку. – У начальства другое мнение на этот счет. Участок мой, стало быть, должен за все отвечать.

– Ага, даже за то, что какой-то лихач с дороги вылетел! – присвистнул тот. – Вернее, не лихач, а лихачка.

– Баба?

– А то! Сколько раз говорил: за рулем звезда – это не езда. Надо же было под самый Новый год так попасть! Мужик теперь небось сопли на кулак наматывает, – пожалел мужа покойной старший ДПС.

– Уже сообщили?

– Да нет пока. Но госномера целы, установить несложно, уже позвонили в район. Минут через двадцать-сорок будем знать, кому сообщать.

– Ее увезли уже? – Лопухов покосился на груду исковерканного, обгоревшего металла.

– Да тут пока, – поморщился коллега. – «Скорая» еще не приезжала. На труп чего торопиться-то? В городе сейчас и без того веселуха, врачи на разрыв. А что завтра с утра будет, представляю!

– Можно посмотреть? – вдруг вынырнула из-за плеча Лопухова Татьяна. – Я не наслежу, я аккуратненько.

– А не стошнит? – ухмыльнулся старший ДПС. – Там не очень красиво-то. Твоя, что ли, Василий?

– Моя, – кивнул, смущаясь, Лопухов, глянул озабоченно на Татьяну. – Чего там тебе смотреть-то, Танюша? По мне, так я бы и уехал, раз не нужен тут.

– Да поезжай, Вась. Участок хоть и твой, но машина не наша, к тебе-то она каким боком? Поезжай, поезжай.

– А я все же взгляну, если не заругаете, – настырничала Татьяна, сползая сапожками с ледяной кромки шоссе в кювет. – А плохо мне не станет. Я пару лет назад хирургической сестрой трудилась. Много чего повидала. Кстати, а чего это ее в этом месте так перевернуло-то? Дорога вроде ровная и от снега расчищена хорошо, льда нет. А машина капотом все взрыла, непонятно как-то.

– Ишь, глазастая какая! – одобрительно кивнул ей в спину старший ДПС и похлопал Лопухова по плечу. – Глазастая, говорю, Иннокентьевич, жена у тебя. Авария-то в самом деле странная.

– Да? А что не так-то? – рассеянно отозвался Лопухов.

Если честно, мыслями он уже был далеко от этого места. Он уже вприпрыжку бежал по районному отделению в сторону следственного изолятора, выводил оттуда в комнату для допросов Стаса Аньшина, а то можно было и не церемониться и прямо на месте допросить, и выколачивал из него всю правду о его пропавшей жене. Если, конечно же, она и в самом деле пропала, а не сбежала от него с проезжающим мимо дальнобойщиком.

Однажды, помнится, Стас уже снимал ее с фуры километров за сто от этих мест. Но даже тогда он не поколотил ее. Орал, болтали, так, что вороны с деревьев испуганно взлетали, но вот рукоприкладством не занимался – это точно. Так если он ее за такую провинность не тронул, чего ему ее сегодня-то было убивать?

– Не убивал он, – пробормотал себе под нос Лопухов.

– Чего? – не понял старший ДПС.

– Да так я… Так что тебя смущает в этой аварии? – спросил из уважения, интересовало его теперь совсем другое. И тут же вспомнил: – И Сам-то говорил, будто оперативники сюда должны были выехать.

– Так были, уехали уже.

– А что не так там?

Лопухов с беспокойством смотрел на пятачок, освещаемый фарами четырех машин, где теперь осторожно вышагивала его Татьяна. Он же мог ее теперь считать своей? Мог! И старший ДПС сразу определил в ней его женщину. И сама она не отказалась быть его женой.

Чего же она там так долго рассматривает-то?

– Эксперты, конечно, еще скажут свое слово, – важно выпятил нижнюю губу старший ДПС. – Но даже предварительный осмотр места происшествия и останков автомобиля позволяет сделать предположение, что с машиной было что-то не то.

– То есть?

Лопухов от такого витиеватого заключения аж шапку на затылок сдвинул, вот кому, наверное, от начальства не попадает, ишь, как складно говорить умеет.

– То ли с тормозами что-то было у этой машины не так, то ли с ходовой. Мы еще засветло подъехали и следы на дороге хорошо рассмотрели. Видно было, что хозяйка пыталась тормозить, но машину просто несло. Сначала начало бросать из стороны в сторону, а потом уже с дороги вышвырнуло.

– Тормозного пути, стало быть, не было? – спросил он и оглянулся.

Нет, ну чего там столько времени и с таким вниманием можно было рассматривать, а? То с одного бока зайдет, то с другого. То присядет, то, наоборот, шею вытянет, пытаясь заглянуть в обгоревшую кабину. И как не страшно ей? Лопухов вот лично покойников страсть как боялся, невзирая на то что большую часть своей жизни в милиции проработал и тоже повидал немало. Но всякий раз старательно нос воротил от жмуриков, а Татьяна, как заправский сыщик, уже минут десять на месте происшествия крутится, и ничего. И даже нос варежкой не прикроет, хотя горелым за версту несет. Ужас просто!

– Скажите, а машина не могла быть в угоне? – спросила она, едва успела выбраться из кювета.

– В угоне? – старший ДПС удивленно поднял брови. – Нет. А… а почему вы спросили?

– Да так, есть кое-какие соображения, – уклонилась она от ответа и потянула Лопухова к машине, пожаловавшись, что подмерзла. Потом вдруг снова повернулась и еще раз спросила: – Точно не было звонков, что машину угнали?

– Да нет же, нет. Точно говорю, мы первым делом позвонили в отдел и уточнили. – Старший ДПС озадаченно почесал затылок. – Если только хозяин праздник раньше времени не начал отмечать и пьяный не валяется.

– А такое может быть?

– Может! Еще как может! – улыбнулся старший ДПС. – У меня в практике был случай, когда на машине три дня катались, а хозяин с любовницей отдыхал и на улицу носа не высовывал. Жены и соседей любовницы боялся. Пока мои ребята машину ту не остановили, так и не знал он, бедолага, что машину его угнали. Так-то… Это… А почему вы все же так решили-то?

Татьяна не ответила ему, ловко вскарабкавшись в милицейский «уазик». Уселась, стянула с головы шапку, тряхнула примятыми кудряшками и, покосившись на притихшего озадаченного Лопухова, скомандовала:

– Ну что, поехали в отдел?

– Поехали, – кивнул он, заводя чихающую на все лады машину. – Ты ничего не хочешь мне сказать, Тань?

– Пока нет, Вася. Пока нет, но что-то подсказывает мне, что…

– Машина в угоне, я понял, – перебил он ее, ловко пробираясь сквозь автомобильный затор на дороге.

И чего, правда, людей держат? Праздник же на носу, протоколы давно подписаны, а народ в ожидании томится. Пора бы уже, давно пора всех по домам отпустить. И его, кстати, тоже. Пускай и скомканным получился день, но хоть ночь-то могла у них с Таней состояться!

– Да, что-то подсказывает мне, что машина в угоне, – снова повторила Таня.

– И что же нам подсказывает, мисс Марпл? – рассмеялся ее убежденности Лопухов. – Интуиция?

– А вот не скажу! – Кажется, она немного обиделась на него. – Приедем в отдел, спросим у дежурного, если заявлений не поступало, то… То тогда вообще ничего не скажу.

– А если поступало, то что?

– Тогда расскажу, – пообещала она и промолчала до самого отделения.

Машину никто не угонял. Кажется, эта новость Татьяну немного разочаровала. Она совершенно замкнулась, отодвинулась куда-то на задний план за спины мужчин, так, что Лопухов все время чувствовал ее присутствие, но ни разу не встретился с ней взглядом, видя лишь рукав ее куртки или носок сапога.

В разговоре она больше не принимала участия, все больше слушала. Да и они все – дежурный, Лопухов, два пэпээсника и один прозевавший свой уход оперативник – только и делали, что слушали невнятный рассказ молодого симпатичного мужчины. Им даже вопросы ему задать было некогда, все время говорил только он. Говорил и странно корчился на скамейке перед дежурной частью. Горестный спазм, на минуту прервавший его маловразумительный рассказ, он запил водой из стакана, который ему втиснул в руку Лопухов, и снова продолжил говорить.

– Я говорил ей, говорил… – бормотал он, ни на кого особо не глядя. – Все время говорил, предупреждал… «Надо быть осторожнее, милая!!! Нельзя так носиться, нельзя…» Как же так?! Как я теперь?! Почему она?! Ребята, ну почему именно она?! Как же это?.. Что я скажу ее родителям?! О боже, как это страшно!!! Мы собирались сегодня в гости!!! Нас ждут друзья!!! Что я скажу им?! Что?! Скажите, пожалуйста, что мне сейчас надо делать?!

Что можно было сделать для него в новогоднюю ночь, никто не знал. Поэтому все молчали.

Он поочередно посмотрел на них на всех. Потом вытянул шею, пытаясь высмотреть кого-то за спиной дежурного, удивленно вскинул брови и воскликнул:

– У вас в милиции работают женщины? Господи, как это нелепо!

Все как по команде оглянулись и уставились на засмущавшуюся Татьяну. Впрочем, смущалась она недолго. Едва слышно кашлянула и задала вопрос, который заставил избитого горем мужчину вздрогнуть.

– Что?! Что вы сказали?!

– Я не сказала, я спросила, – вежливо улыбнулась Таня. – Я спросила, во что была одета ваша жена, когда выходила из дома.

– Что? Моя жена? Во что была одета?

Он глупо поводил глазами и даже попытался пошутить, но никто не улыбнулся, когда он предположил, что могла уйти и голой. Тогда он вдруг резким движением поднялся со скамейки, сделал шаг Татьяне навстречу и совершенно ровным голосом, никак не напоминающим его давешние спазматические всхлипывания, ответил:

– Она была в коротком норковом полушубке. Да, точно. Дубленка на месте, шуба тоже на вешалке. Да, она была в полушубке из голубой норки. А почему вы спрашиваете?

– Вы какие-то вещи перевозили на заднем сиденье автомобиля? Или на переднем, быть может? Я имею в виду, что-то из одежды у вас в салоне имелось?

Лопухов оторопело смотрел на женщину, которую выбрал себе в жены, с которой сегодня ночью мечтал встретить праздник и затянуть его до самого утра, а там, глядишь, и на всю жизнь продлить, и не узнавал.

Нет, она по-прежнему была желанной, милой и симпатичной, но теперь она вдруг сделалась ему какой-то незнакомой, неузнанной, что ли. Он не был мастером самоанализа, не мог глубоко и дотошно рыться в собственном подсознании, знал просто, чего хочет, а чего нет в этой жизни. Так вот теперь, глядя на Татьяну, он понял очень четко: эта женщина ему нужна не просто от серой деревенской скуки и одиночества, она ему нужна потому, что другой такой нет и не будет уже никогда.

Потому что она – одна-единственная!

– Почему вы задаете такие странные вопросы? – вдруг взвизгнул мужчина, которого Лопухов еще пять минут назад чисто по-человечески очень жалел. – На что вы намекаете, не пойму?!

– Я ни на что не намекаю, – продолжила говорить Таня, встретив одобрительный взгляд Лопухова и не смывшегося вовремя из отделения оперативника. – Просто хочу знать, было ли что-то в салоне помимо шубы вашей жены? Может быть, какая-то куртка или… ватник? Или платок?

– Нет, и быть не могло. Какой ватник, о чем это вы?! Платок! Что такое платок, уважаемая? – Он саркастически ухмыльнулся, забыв о недавнем своем горе, еще как следует не оплаканном. – В салоне у нас не могло быть никаких тряпок, никаких! Ни платков, ни ватников, ничего! Мы всегда за этим очень строго следили. Даже нелепых подушечек не возили с собой никогда. Все только в багажнике. У вас все?

– Спасибо. У меня все, – улыбнулась Таня загадочной улыбкой и глянула вопросительно на Лопухова. – Василий Иннокентьевич, вы идете допрашивать Аньшина?

Лопухов растерялся и спросил то, чего, быть может, спрашивать не должен был, потому что это было неправильно.

– А у вас больше нет вопросов? – спросил он.

Конечно, неправильно. Таня же не работала на самом деле в милиции, хотя пострадавший и думал иначе. Но они все – дежурный, Лопухов, два пэпээсника и один прозевавший свой уход оперативник – с таким внимательным упоением слушали ее, ждали чего-то, какого-то невероятного поворота событий, что были несколько разочарованы тем, как она резко все закончила.

Поэтому он и спросил – выскочило просто, – хотя это и было неправильно.

– Нет, у меня больше нет вопросов, – снова с необъяснимой загадочностью улыбнулась Татьяна. – Идемте, Василий Иннокентьевич.

– Постойте-постойте, – пострадавший неожиданно преградил им дорогу и ткнул указательным пальцем в сторону Татьяны. – Вы задаете сначала мне очень странные вопросы, а потом так вот безо всяких объяснений уходите?

– Да, ухожу, – кивнула она.

– А почему? Почему уходите? – повторил он обескураженно.

– Потому что мне кажется, что я знаю, что именно произошло там – на дороге. – И снова потянула Лопухова. – Идемте, идемте же, Василий Иннокентьевич.

– Ну уж нет! Мину-у-уточку!

Убитый горем мужчина, кажется, совершенно ничего не соображал, раз ухватил Таню за рукав куртки и толкнул в сторону от Лопухова с невероятной силой и напором.

– Я не позволю водить меня за нос! Говорите, или я… Или я буду жаловаться!

– Что говорить?

Татьяна остановила мгновенно вскинувшегося на дыбы Лопухова, не дай бог мстить начнет прямо в милиции. Тогда его начальство точно на коровник отправит.

– Вы ведь с какой-то целью задавали мне свои глупые вопросы?! – мужчина начал кричать, было ясно, что контролировать себя он уже не способен. – С какой целью?! Почему вас интересовало, во что была одета моя жена?! Почему вы интересовались какими-то платками?! В какой связи?!

– Да? – вдруг подал голос припозднившийся с уходом оперативник. – Почему?

И снова несколько пар глаз воззрились с любопытством на Татьяну.

– Хорошо. – Она посмотрела на Лопухова и вдруг подмигнула ему. – Я отвечу вам всем, но минут через десять. Сначала мы с Василием Иннокентьевичем зададим несколько вопросов Аньшину Станиславу, а потом…

– Аньшин? Станислав? Кто это такой?! – У мужчины задергались оба века. – Это кто еще такой, черт побери?! Он что – ее любовник?! Они были вместе, да?! Вы что-то от меня скрываете?!

– Наберитесь терпения, – посоветовала ему Татьяна примирительно. – Мы скоро…

Невзирая на поздний час и привычку к жестким нарам, Стас Аньшин не спал. Он сидел, привалившись спиной к обшарпанной стене следственного изолятора, согнув ноги в коленях, установив их прямо в ботинках на матрас, и смотрел в одну точку. На вошедших он даже не взглянул, поэтому, когда Татьяна заговорила, вздрогнул от неожиданности.

– Оп-па, да у вас теперь баба на дознании работает, гражданин начальник, – улыбнулся Стас не зло, впрочем, а вполне нормально, может быть, с усталостью. – Что, у мужиков мозги от водяры посохли, так?

– Скажите, Станислав, вы поругались с вашей женой, так? – повторила свой вопрос Татьяна. – Можете не отвечать, все и так понятно. Вы поругались, поэтому она одна ушла за елкой.

– Что еще? – Аньшин сплюнул прямо на матрас.

– Поэтому вы не сразу бросились ее искать. Вы злились и какое-то время сидели настырно дома. И забеспокоились, лишь когда ваша злость на нее испарилась. Так?

Аньшин крутанул наголо бритой головой, прищурился, глянул на Татьяну.

– Ишь, как вы все про нас знаете-то! Умные! Она, вон, тоже все утро орала, что она для меня пустое место, что если бы я ее любил, то повез бы на праздник в город. А откуда она знает-то, кто она для меня?! Может, этот дом да она – все, что у меня есть, и все, что мне в жизни надо. А она!..

– Вы сказали ей об этом? О том, что она – это все, что у вас есть?

– Нет, – мотнул головой Аньшин и добавил с тоскливой маетой: – Не успел. Она орала, орала, потом фуфайку надела, платком повязалась, от порога крикнула, что за елкой в лес пошла, и ушла.

– Ватник?! – ахнула Татьяна, распахнув широко глаза. – Она была одета в ватник и платок?!

– Да, и в валенках, а в чем еще за елками в лес идут, на каблуках, что ли, и в платье? – хмыкнул Аньшин. – А чего это, начальник, тебя это так всполошило?

– Дальше? Что было дальше, рассказывайте! – потребовала Татьяна, пропустив его вопрос.

– А что дальше? Ничего. Я сидел, сидел, решил к соседу заглянуть.

– К какому соседу? – напрягся сразу Лопухов.

Соседей Аньшина он всех знал и знал также доподлинно, что два ветхих старца откровенно презирали все, что располагалось, двигалось и дышало дальше их забора. Стаса они даже презирать не удосуживались, они его просто не видели.

– Да приехал там какой-то залетный фраер, чую, в бизнесе, наверное, крах у него либо с бабой пособачился, вот и решил Новый год в такой глуши встретить. Он вчера приходил знакомиться, я его наладил. Два старых пердуна его тоже вниманием обделили.

– Ну! Пошел ты к нему и что? Не тяни, что дальше? – прикрикнул на него Лопухов, немного раздосадованный тем, что пропустил незаконное вторжение чужака на подотчетную ему территорию.

– Да только зря я к нему ходил, – пожаловался Аньшин. – Бутылку взял, как положено, а только лишним оказался.

– С чего решил?

– Да стол он на двоих накрыл. Я зашел без стука, как обычно, а он перепугался с чего-то. Я-то поначалу подумал, может, моя к нему пожаловала. Че, мужик крутой, при тачке дорогой. Думаю, купилась. Даже забыковал поначалу.

– А потом что?

– Потом понял, что с бабой он, но не с моей. Я и успокоился, и ушел. Третий – он ведь лишний. Только, слышь, начальница, – Аньшин глянул серьезно на Татьяну, не подозревая, что та никакого отношения к службе в органах не имеет, – я не убивал свою-то. Не смог бы я! Поругаться, да, поругались. Но чтоб руку на нее поднять… Это не мое, Лопухов вон знает. Куда она могла подеваться-то, а?! Тоска вот здесь какая-то грызет, хоть вешайся.

Он с силой саданул крепким кулаком себя в грудь и уронил подбородок на коленки, подтянув их свободной рукой повыше.

Татьяна смотрела на серый матрас с грязными влажными пятнами от каблуков его ботинок, остро, до слез жалела этого мужика с такой его нескладной, глупой жизнью. Утешить-то ей его было нечем.

– Скажите, а вы видели женщину вашего соседа? – спросила она и ткнула коленкой Лопухова по ноге, пора было уходить.

– Нет, женщину не видел. Она на койке лежала, накрытая по самый нос. Замерзла, может.

– А… А на чем же она приехала-то? – начал наконец прозревать и Лопухов. – Сосед ведь не уезжал никуда?

– Нет вроде, тачка стояла, как и стояла.

– Ну! Он не уезжал. К вам в деревню тоже никто не приезжал, ты бы увидал?

– Конечно. Я, как злость-то схлынула – она ведь правильно все про меня сказала, – качнул подбородком Аньшин в сторону Татьяны, – так все прислушивался, все на крыльцо выходил, то на дорогу, то на лес глаза таращил. Никто не приезжал. И с вечера никого не было, я дрова колол и двор убирал от снега допоздна. У фраера света давно не было, когда я угомонился.

– Так откуда эта женщина взялась?

– С шоссе, откуда же еще-то, – пожал равнодушно Стас плечами, обтянутыми толстым свитером домашней грубой шерсти. – Я когда свою пошел искать, след как будто какой-то видал от шоссе к деревне по краю леса. Я по нему прошел, думал, моя туда пошлепала вместо того, чтобы за елкой-то. Но не было ее либо укатила снова…

– Что ему станем говорить?! – заговорщически зашептала Татьяна Васе в ухо, стоило дежурному запереть за ними дверь изолятора и отойти подальше. – Нельзя ему сразу вот так все рассказывать.

– С ума сошла, да? – Василий шумно сглотнул вязкую, как патока, слюну, разволновавшись от ее близости. – Как мы ему не скажем, она ведь жена ему!

– И что, что жена?! Тем более что жена! Сначала с ней надо поговорить, а потом уж… Ну что вы такое руками своими делаете, Василий Иннокентьевич? – смешливо возмутилась Татьяна, начав шлепать его ладоням. – Увидят еще!

– Тань, а может, ну его все, а? Мы вроде уже все сделали, что начальство велело, – взмолился Лопухов, семеня за ней длинным милицейским коридором. – Поехали домой, а! Там у нас курица с картошкой в духовке.

– И блинчики, – отозвалась она со вздохом.

– И блинчики! И шампанское у меня в холодильнике. А Новый год вот-вот наступит. Поехали, а?

Она осторожно выглянула из-за угла. Обнаружила, что там – перед дежуркой – по-прежнему стоят люди, и снова нырнула обратно.

– Они все там, Лопухов. Что делать станем? Рассказывать ничего нельзя!

– А как же?

– А так же! Завтра день будет. Сначала надо убедиться в том, что мы с тобой правы, а потом уж…

– Домой, стало быть, не поедем, – догадался Лопухов.

– Поедем-поедем, но сначала к этому, как его…

– Залетному фраеру? – подсказал он.

– Во! Сначала к нему, а потом уже и домой. Согласен?

– А куда деваться-то. А с этим-то что делать? – Лопухов кивнул себе за спину. – Ему-то худо сейчас.

– Знаешь, Вася, пускай он лучше тут на глазах побудет. А то натворит бед еще каких с тоски своей великой. Ну что, идем?

Вдовец не стал, как ни странно, требовать от них правды. Он сидел, ссутулившись, на скамейке, смотрел на лампочку, щурился и о чем-то напряженно размышлял. Все остальные лениво переговаривались между собой, без конца поглядывая на часы и гадая, успеет задержавшийся на работе оперативник к бою курантов домой или все же опоздает. И если опоздает, то что ему за это от жены будет.

Татьяна с Лопуховым вывернули из-за угла как раз в тот момент, когда дежурный «укладывал» носки с трусами в дорожную сумку оперативника. Прощения, по его мнению, за такое опоздание быть не могло.

– Ну! – встряхнулись все, включая медитирующего на лампочку вдовца. – Что скажете?

– А ничего. Сказать нечего, – пожал плечами Лопухов, тесня к выходу Татьяну. – Мы тут по второстепенному делу были. Начальник приказал одного задержанного до утра допросить. Вот мы и…

– Лопухов! – взревел оперативник, хватая со стойки перед окошком дежурного свою вязаную шапку. – Какого черта я тут стою, не знаешь?!

– Не-а, – невинно улыбнулся ему Лопухов, Татьяна уже вышла на улицу. – Всем пока, с наступающим вас, ребята!

– Да! – плаксиво подхватил разбитый горем муж. – С наступающим! Какой теперь тут праздник?!

Последним, что увидал Лопухов, были вздрагивающие от плача плечи мужчины. Утешать его теперь было некогда, Татьяна уже влезала в Васину служебную машину.

«Успеть бы теперь хотя бы к чужому новогоднему столу, – подумал Лопухов, взбираясь на водительское сиденье. – Главное, что женщина моя желанная рядом, а стол и дом могут быть чьими угодно».

Глава 5

– Сейчас, секунду, еще немного!!!

Он так и не научился красиво открывать шампанское. Так, чтобы пробка оставалась в руке. Чтобы, выскакивая из бутылки, издавала негромкий хлопок. А вместо вспененного вина, заливающего стены, из горлышка выплыл бы аккуратный аристократический дымок.

Не мог он так. Либо полбутылки на потолок, пол и стены, либо вообще с писком непонятным, будто не шампанское, а ситро открывает, либо, как сейчас, сидит, ждет нужного момента и с красным от натуги лицом держит из последних сил выпирающую из бутылки пробку, а потом ведь точно на потолок, пол и стены пенным шлейфом пройдется.

– Да не нужно. – Она улыбнулась с трогательной нежностью. – Не нужно ждать, давайте сейчас. Разливайте уже, а то потом колоть в нос будет прямо в двенадцать.

Он шлепнул пробкой об потолок, не удержав. Залил бабкин сундук, угол, слава богу, что не попал ей на платье. Разлил остатки шампанского по стеклянным высоким стаканам, не зря покупал, как чувствовал, и проговорил:

– Давайте, за счастье!

– Давайте, – согласилась она, кивая. – Или за несчастье, которое счастью помогло.

– Можно и так. – Миньков одним глотком выпил шампанское и сморщился. – Честно, не люблю я его.

– А зачем покупали? – удивленно вскинула она брови. – Вон у вас его сколько! Аж целых три бутылки!

– Так традиция же. Да и гостей намеревался пригласить.

– Не пригласили?

– Пытался. Не нашлось желающих. Если бы не вы… Если бы не счастливый случай, то куковал бы здесь один.

Она мелкими глотками пила шампанское, куталась в объемный воротник платья и все никак не могла согреться. Уже очень давно она была в этом доме. Сколько же прошло времени, когда этот мужчина нашел ее на опушке леса? Если сейчас полночь, а нашел он ее около двух часов дня, как он рассказывал, то почти десять часов. Да, почти десять часов он согревает ее. Сначала долго тащил ее на себе, выкопав из сугроба. Потом стянул с нее сапоги, полушубок, уложил на кровать и начал растирать ноги. И делал это так настойчиво, с таким напором, что ей сделалось больно, и она заплакала. Он перепугался и начал ее уговаривать. Говорил, что так нужно, что это правильно, что если он не будет так тереть ее ступни, то после переохлаждения могут начаться проблемы со здоровьем.

Какие проблемы со здоровьем, какие?! У нее жизнь вся под откос сегодня пошла. Милое трогательное неведение, в котором она прожила несколько лет, вдруг оборвалось, закончилось. Оно взорвалось огромным воздушным пузырем, произвело такой оглушительный грохот, что до полной немоты сдавило ей затылок.

Нет, это не обстоятельства, это ее муж сдавливал ей затылок, заставляя выпить что-то отвратительное и горькое из бутылки. Смотрел ей прямо в зрачки незнакомыми холодными глазами, держал ледяными пальцами за затылок и приказывал ей пить.

– Леня, Леня, я не хочу, – пищала она, захлебываясь от горечи. – Что это, Леня? Не надо.

– Надо, дорогая. Именно это и надо. – И снова одной рукой держал ее за затылок, а второй больно давил на щеки, чтобы она послушно открывала рот.

Было мерзко, душно и страшно. Она ничего не понимала вообще! Утро началось так благодушно, так замечательно. Звонили родители, звонили друзья, поздравляли с наступающим праздником, звали в гости. Она сегодня за утро столько получила приглашений! Но вежливо отнекивалась. Она же не могла принять решение без Лени. Нужно было сначала все с ним согласовать. А он с утра уехал куда-то, не сказав – куда, обещал вернуться к обеду. Она принялась хлопотать на кухне, хотя к празднику почти все было готово, это так уж она дополнительно решила его порадовать, принявшись стряпать пончики. Леня очень их любил с клюквенным киселем. Она и кисель сварила.

Только он не стал ничего. Влетел домой в странном каком-то возбуждении. Велел срочно одеваться, сказал, что потом по пути все объяснит. Но объяснять ничего не стал. Просто повез ее далеко за город, все время ухмыляясь каким-то своим мыслям. А на ее вопросы отвечал тем, что она должна потерпеть, что скоро он ей все расскажет, вот еще немного проедут. Что вот за этим, нет, за тем вон поворотом он ей все объяснит.

Но и потом он не стал ей ничего объяснять. Ухватил за затылок, вытащил откуда-то из-под сиденья пластиковую бутылку и начал заставлять ее пить. Сопротивляться она не стала. Это не в ее привычке было, оказывать Лене сопротивление. Если он говорит, что именно так и так надо делать, она так и делала. Хотя он всегда считал ее вздорной и возмутительно нравоучительной. Но это было неправда, нет. Она никогда не читала ему нотаций, она могла лишь советовать. Советовать и… подчиняться.

Содержимое бутылки она выпила все до конца, и еще до того, как он вышел из машины, переговорив с кем-то по телефону, она почувствовала, как свинцом наливаются веки, а тело ее, сделавшись совершенно безвольным, заваливается набок.

Спать было нельзя, она это даже в полуобморочном своем состоянии понимала. Надо было выбираться наружу из машины. Снаружи было прохладно, свежо и не так страшно. Но пока Леня бегал вокруг машины, чем-то гремел по днищу, выбираться наружу было нельзя. Вот как он уедет…

– Ну все, спящая красавица, пока! – улыбнулся он и больно похлопал ее по щеке. – Как протрезвеешь, так жду тебя дома. Может, и к столу еще успеешь.

И рассмеялся злым, диким смехом, уходя прочь. Потом она отчетливо услышала шум подъезжающей и отъезжающей машины, стук открываемых и закрываемых дверей, чей-то смех, показавшийся знакомым, и все стихло.

Надо было вылезать из машины на улицу, надо было это сделать до того, как она уснет окончательно. Пускай тело ватное, ноги не слушаются, в голове шум, но на улице будет лучше.

Как альтернатива, Леней ей было предложено, если она замерзнет, завести машину. И даже настоятельно советовалось не сидеть на месте, а проехаться туда-сюда, но она понимала, что этого делать нельзя. Она не сможет ехать по правилам, хотя знала их назубок. Она не сможет пока ехать вообще. Можно было бы, конечно, проспаться, а потом уж, но…

Но ей было страшно от всего, что он сегодня с ней делал.

Зачем вливал в рот ей что-то горькое?

Зачем оставил одну на пустынной дороге?

Зачем что-то делал под машиной, чем гремел там?

И пускай он всю их совместную жизнь считал ее капустой и не раз называл так со скрипом зубовным, она что-то да сообразить смогла даже своими затуманенными странным зельем мозгами.

Сколько времени ей понадобилось на то, чтобы вывалиться из машины в сугроб, она не знала. Назвала бы этот временной отрезок вечностью и не солгала бы. Потом, встав на колени, начала совать себе пальцы в рот, пытаясь продвинуть их как можно глубже. Ее тошнило снова и снова, тело содрогалось мелкой дрожью, внутренности подкатывались к горлу, но она настырно держала пальцы во рту.

Когда внутри ее уже ничего не осталось, она отползла в сторону и упала лицом в снег. Немного помогло. Она даже смогла подняться на ноги и пойти куда-то. Сначала была тропинка, она точно помнила, потом ее не стало, и она начала увязать в снегу. Но еще какое-то время медленно брела, с трудом передвигая ноги. Упала, когда споткнулась о корень высокого дерева. Даже не разобрала, что это за дерево такое, просто упала к подножию ствола, и все.

– Вот и все, – прошептала она со слезой. – Вот и все. Леня, у тебя все вышло. Вышло, как ты хотел…

Спать было нельзя, а хотелось. Надо было вставать, идти, ползти, грызть каждый заснеженный метр земли зубами, а сил просто не было. И тогда она, закутавшись головой поглубже в воротник шубы, просто решила погибнуть.

Раз она никому не нужна…

Раз она ему не нужна, то она сделает так, что ее не станет. Пускай он будет счастлив. Она ведь всю жизнь с ним к этому стремилась. Пускай он будет счастлив.

Уснуть она не успела. Где-то совсем рядом начал поскрипывать снег, потом все ближе и ближе, и вдруг приятный мужской голос воскликнул:

– Ничего себе!!! А вот и Снегурочка!!!

Он вытащил ее из снега, отряхнул, пощелкал по щекам, но совсем не больно, а осторожно. Потом начал заставлять ее подняться, она не подчинялась, обвисая в его руках огромной тряпичной куклой.

– Придется вас нести, Снегурочка, – хлопотливо восклицал мужчина, пристраивая ее на своем плече. – Будет не совсем удобно, но что делать?

– Я тяжелая. Я очень тяжелая, – шептала она одними губами, не слыша даже сама себя. Он, конечно же, не услышал. – Леня всегда говорил, что я жирная…

Мужчина донес ее до своего дома. Втащил ее внутрь, тяжело и громко отдуваясь, уложил на кровать и тут же начал стягивать с нее сапоги, полушубок, больно тереть озябшие ступни.

Когда она ему все рассказала, обо всем, что произошло и почему она оказалась в снегу на опушке леса в канун новогодней ночи, Сергей – так звали ее спасителя – долго не мог ничего сказать. Смотрел на нее недоверчиво с какой-то странной кривоватой улыбкой. Потом брякнул что-то типа: да ладно, разве так можно. Потом заставил повторить все еще раз, потом оделся и помчался куда-то, приказав ей никуда не выходить и никому не открывать и на зов не отзываться.

Вернулся скоро злой и всклокоченный.

– Представляете, кто-то угнал вашу машину! – воскликнул он, стащив с головы шапку.

– Как это? – не поняла она, приподнимая голову с мягкого теплого ложа. – Кто угнал, Леня?!

– Да щас, Леня! Он теперь сюда носа не покажет. Он-то рассчитывает, что вы уснете надолго, потом либо замерзнете во сне, либо проснетесь, ничего не вспомните и первым делом полезете за ключами. Это ведь первая реакция замерзающего в машине человека, так ведь?

– Конечно, – кивнула она.

Она бы так точно и сделала, забыв вспомнить, как оказалась на незнакомой дороге и почему уснула за рулем.

– Потом, когда уже поехали бы, могли и вспомнить. Но было бы уже поздно.

– Почему?

– Потому что, думаю, что-то он натворил там либо с тормозами, либо с рулевой. Не зря же под машиной шустрил. – Сергей нервно заходил по тесной комнатке, без конца выглядывая в окно на улицу, теребя цветастую клеенку. – Вот кто-то попал, дурак, а! Вот кто-то попал!!!

– Думаете, что тот, кто угнал машину, он?..

– Конечно! – воскликнул Сергей с горечью. – Второй раз за сегодняшний день счастью не случиться.

– А первый который? – не поняла она.

– Первый? Первый – это тот, что я нашел вас, что вы живы. – Он присел на корточках перед узкой койкой, на которой она грелась под одеялом и своим полушубком. Поправил ее волосы, растрепавшиеся по подушке. – Вы – моя Снегурочка теперь… Вы отдыхайте, а я на стол стану накрывать. Новый год ведь вот-вот наступит…

Они даже шампанское не успели допить, как возле дома остановилась какая-то машина, и через минуту в сенцах загрохотали тяжелые шаги.

– Можно? – В комнату ввалился милиционер в форменной толстой куртке и ушанке с кокардой и с ним еще симпатичная женщина. – Успели до курантов-то?

– Три минуты осталось, – озадачился Миньков и полез еще за парой высоких стаканов. – Присаживайтесь. Шампанское наливать?

– А как же! – воскликнул милиционер, стал по-хозяйски раздеваться, снимать куртку с сопровождающей его женщины и подталкивать свою спутницу к столу. – Давай, давай, сама рвалась к ним в гости. Домой ей, видите ли, не нужно, а сюда – так да. Прямо спорила со мной! Познакомьтесь, товарищи, это Татьяна – моя будущая жена.

– Очень приятно, – отозвался Миньков, недоумевая все сильнее, но к стаканам поставил тарелки, положил вилки и начал нарезать крупными кусками гуся, который все же удался. – А чего к нам так спешили, Татьяна? А вас-то как, товарищ милиционер?

– Лопухов я. Лопухов Василий Иннокентьевич, можно просто Василий. Я налью шампанского-то? Минута уже осталась! – Он схватил бутылку и начал разливать вино по стаканам, при этом приговаривая: – Очень хотела убедиться, что гражданка Верещагина жива и здорова. Вы ведь Верещагина, так?

– Да. Я Верещагина Елена, – кивнула она, с интересом рассматривая странных гостей. – А вы, наверное, местный участковый?

– Как догадались? Хотя кто еще в такую-то ночь сюда поедет? – Лопухов поднялся, все время наблюдая за часами. – Ну! Давайте, Новый год наступил! Выпьем!..

Они выпили, загалдели, мужчины принялись жать друг другу руки и выяснять, где могли раньше видеться. Оказалось, что в детстве на каникулах Миньков в соседнем селе играл в футбол за тамошнюю команду, а Лопухов судил. И даже не засчитанный им гол вспомнили и принялись спорить до хрипоты, что мяч тот был, по мнению Минькова, – честным, по мнению Лопухова, – нет.

Татьяна пододвинулась поближе к Елене и шепнула той на ухо:

– Я рада, что вы живы!

– Я тоже, – улыбнулась она в ответ. – Это все Сережа! Он нашел меня в снегу и принес в свой дом.

Мужчины тут же стихли, расселись по местам, и Елене пришлось заново повторить всю печальную историю минувшего дня.

– А я сразу не поверила в его горе! – шлепнула ладонью по столу Татьяна. – Не знаю почему, но не поверила. Потом еще у меня сомнения появились, когда машину я осматривала. Думаю, такая машина дорогая, а погибшая в ватнике и в платке. Странно. К Васе пристала, говорю, машина обязательно должна быть в угоне. Не могла хозяйка в такую машину в ватнике и платке сесть.

– И кто же эта несчастная угонщица?

Сергей и Елена переглянулись, тут же вспомнив странный визит угрюмого мужика, разыскивающего свою жену.

– Неужели это его жена?! – ахнула Елена Верещагина и покачала головой. – Вот как бывает… Ловушка была мне подготовлена, а попался в нее другой человек.

– Искала она ту ловушку, Лен, – по-свойски похлопывая ее по плечу, отозвался Лопухов, шампанское ударило ему в голову. Он раскраснелся, расстегнул китель и рубашку под ним ниже положенного. – Стас ее, бывало, то с машины дальнобойщиков снимет, то с автобуса пригородного. Все приключений искала на одно место. Сегодня вот нашла! Ну стоит машина на обочине и пускай себе стоит! А она позарилась, видите ли. Поглядела, поглядела, никого вокруг. Ключи в машине. Сумка там же. Сумка-то была там?

– Была, – вспомнила Лена. – Деньги там были, карточка банковская. Леня ничего не забрал, все оставил.

– Вот, он не позарился, побоялся, что сразу его заподозрят в преступлении, а она позарилась на машину дорогую, на сумку с деньгами. Вот оно так и вышло…

– Не судьба, стало быть, – задумчиво отозвалась Татьяна, улыбнувшись Сергею и Елене. – Не судьба была Лене погибнуть. Надо было, чтобы вы его нашли, Лена. Или он вас. Расскажи кому, не поверят!

– Чему, Тань? – повел хмельными глазами Лопухов. – Чему не поверят-то?

– Чуду, Вася. Чуду такому не поверят. – Татьяна взялась за стакан с шампанским. – Сказку про подснежники в новогоднюю ночь я знала с детства, а вот про то, чтобы кто-то судьбу свою мог под снегом разыскать, – нет, не слыхала.

– Наверное, я просто этого очень хотел. – Миньков осторожно тронул скрипучий табурет, пододвигаясь к Елене поближе. – Очень хотел, чтобы именно сегодня и именно она для меня нашлась.

– Говорят, под Новый год, что ни пожелается, все всегда произойдет, все всегда сбывается! – пропел вдруг Лопухов на редкость приятным и совсем не фальшивым голосом. – Наверное, так оно и есть, только тут есть одно «но», товарищи…

Почему-то давно забытое обращение, задвинутое новорожденными сударынями и господами в медвежий угол, было на удивление приятно им всем. Можно было бы сказать и друзья, но и товарищи – тоже замечательно. И не полоскало оно перед глазами кумачовым, не терзало души необходимостью идейного подвига, не нацеливалось на тебя пальцем с громадного плаката, а казалось милым, приятным и единственно правильным. И сразу вспоминалось тоже из давнего, что человек человеку – друг, товарищ и брат. И футбольное поле тут же из детства вспоминалось, и хоккей на пруду, и рыбалка с наживкой в ржавой консервной банке. Тогда-то ведь никто из них господами не был, а все были друзьями и товарищами.

Молодец, Лопухов! Молодец, что всем напомнил!

– Какое «но», Вася? – поторопила его Татьяна, разворачивая огромный разрезанный апельсин красивым цветком на тарелке.

– Чтобы все сбылось, надо желать всегда только хорошего! Мира, добра и любви всем нам надо желать и… – Он снова взглянул на часы. – И я желаю всего этого всем нам в наступившем уже новом году! Ура, товарищи!..

Примечания

1

Подробнее и о судьбе Вари Кононовой, и о деятельности комиссии читайте в романах Анны и Сергея Литвиновых «Прогулки по краю пропасти» и «Пока ангелы спят», издательство «Эксмо».

Content

Новогодние расследования

Алекс Винтер Покушение на Деда Мороза

Елена Логунова Лучший подарок

Татьяна Устинова «Самый главный праздник»

Анна и Сергей Литвиновы Ремейк Нового года

Елена Бриолле Как запускают мечту

Галина Романова Невеста в сугробе

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Примечания