Таша Муляр

Мать велела герань не поливать

Сборник рассказов

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Таша Муляр, текст, 2024

© Давлетбаева В. В., иллюстрации, 2024

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2024

Мать велела герань не поливать

Ручка двери оказалась пустой. Как и вчера, обещанный пакет на ней не висел. Чуть постояв в нерешительности, раздумывая, позвонить в дверь или не беспокоить, она развернулась и пошла обратно, унося с собой принесенные продукты.

«Что-то не так», – тревожась, подумала Мария Ильинична. Она медленно спустилась на этаж ниже, аккуратно ступая по стертым от времени ступеням, чуть придерживаясь рукой за стену и стараясь сохранять равновесие. С ее весом тяжело было подниматься даже на один лестничный пролет, что уж говорить про Серафиму Дмитриевну, соседку: та вообще выходить из дома не могла. На пятый этаж пешком – шутка ли в ее возрасте? Уже хорошо за восемьдесят перевалило.

Лед под ногой хрустнул, разломившись на два ровных зеркальных кусочка, в которых отразилось серо-голубое небо первомайского Питера. Мария Ильинична чуть не соскользнула в глубокую лужу, растянувшуюся через весь двор-колодец. Она несла в каждой руке по тяжелой сетке с продуктами.

Сколько раз она говорила себе столько не набирать. Уж семьдесят, нужно наконец-то начать думать головой, а не включать жалейку. Сегодня опять купила батон и кефир не только себе, но и соседке с верхнего этажа. Потом нужно было остановиться. Так нет, кускового еще взяла килограмм, пару пакетов гречи, а там и хлеб свежий привезли, – подумала тоже купить и завтра не ходить уже никуда. А на улице скользко, вроде самое начало мая, но по утрам лед на лужах – каждую ночь заморозки. Двор-колодец темный, солнца почти нет, вот и не тает ничего. Она остановилась перед входом в дом со стороны двора, поставила авоськи на лавочку, подняла голову вверх и невольно залюбовалась квадратом голубого неба со стремительно летящими рваными серыми облаками.

– Вот и еще одна весна пролетает мимо, – задумчиво произнесла она вслух, с трудом открывая массивную дубовую дверь, чудом появившуюся тут в лихие девяностые, когда все и всё отовсюду тащили. С этой стороны дома, со двора, подобной двери быть не могло – кто-то из новых жильцов, видимо, модернизацию провел, перевесив ее откуда-то, чтобы облагородить вход в жилище. Она окинула взглядом резной узор на двери.

– Да, раньше такие только на парадный вход ставили, тут-то черный, для челяди. А теперь – одни господа. Нет, ну кто же, интересно, эту дверь сюда припер, да еще и установить умудрился? – бормотала она про себя.

Придерживая ногой тяжеленную дверь, она потянулась к лавочке, чтобы забрать авоськи. Потом поняла, что не справится, и убрала ногу: дверь величественно закрылась, выпустив на свободу спертый воздух, словно изрыгнув его. Ароматы, свидетели жизни местных кошек, курева и старой застоявшейся сырости, тут же растворились, смешавшись с майским вечерним туманом. Мария Ильинична тяжело присела на лавочку рядом с сумками, решив чуть подышать свежестью влажного морозного воздуха.

– Нет, сегодня нужно обязательно дойти до пятого этажа и посмотреть, что там с ней. Странно, что с утра на двери опять было пусто. – Она глянула на экран телефона, сверяя число и уточняя время. – Да, точно, три дня уже. Пойду, буду звонить в дверь, хоть она и не любит вторжения в свою жизнь.

– Эх, Сима, Сима, упертая ты старушка у нас! – Тяжело вздохнув, она встала с лавочки, опираясь одной рукой, помогая себя поднять, подхватила сетки, с трудом приоткрыла дверь, просунув ногу в щель и не давая той закрыться. Войдя в подъезд, начала медленное восхождение на свой четвертый этаж без лифта.

* * *

– Ну, вроде все. Спасибо господу, дал мне сил, сама справилась. – Серафима Дмитриевна надела чистую белую ночную сорочку, откинула угол одеяла, разгладила рукой простыню, любуясь свежестью с таким трудом выглаженного постельного белья. Окинула взглядом комнату. Ага, все верно, вроде ничего не забыла.

На круглом старинном деревянном столе, надежно стоящем на одной мощной ноге и покрытом плюшевой скатертью с бахромой – дань моде прошлого, приверженкой которого была хозяйка дома, лежали документы. Завернутый в полиэтиленовый пакетик паспорт, пенсионное удостоверение, социальная карточка и пачка денег.

– Так, тут тоже все на месте. Денег должно хватить. Что уж там мне нужно после всего этого? Да ничего и не нужно. Справятся, – деловито рассудила она, еще раз перепроверив все, что собрала в пакетик, и перемотав его канцелярской резинкой, специально приготовленной для этого случая.

Держась одной рукой за сердце, которое опять норовило выскочить из груди, она прошла на кухню, благо до нее ходу-то пять шагов, каждый из которых давался с трудом.

«Все-таки я молодец, что тогда простилась с основной частью квартиры, ну зачем мне одной столько комнат?» – рассуждала Серафима Дмитриевна, наливая воду в голубой эмалированный кофейник.

Серафима Дмитриевна жила в этой квартире в центре Санкт-Петербурга всю свою долгую жизнь. Родилась она до войны, в страшный для страны 1937 год. Тогда город еще назывался Ленинградом. Удивительные ощущения, когда понимаешь, что сам дом, его стены, сменившие не один десяток обоев, наслаивавшихся друг на друга, как воспоминания о судьбах жильцов, окна с тяжелыми двойными деревянными рамами, между которыми она до сих пор, как в холодильнике, хранит продукты, с трудом открывая вечно заедающие латунные шпингалеты-кремоны, истертые каменные ступени парадного, местами отколовшаяся лепнина на бесконечно высоких потолках – все это помнит тебя маленькой. Все это было свидетелем, как родители принесли тебя из родильного дома в теплом пухлом одеяле с кружевным треугольником, как ты рвала чулки и заплетала косички. Прибегала из школы, бросала портфель в угол комнаты – туда, где до сих пор величественно поблескивает старинными изразцами голландская печь. Этот дом помнит, как голодали во время блокады, разворачивали полученное по карточкам сокровище, делили между всеми поровну, крошки же бережно собирали, промакивая пальцами стол, скручивали из них влажный упругий шарик и складывали в стеклянную банку на черный день, который невозможно вымарать из памяти. Дом соткан из воспоминаний, пропитан и пронизан ими насквозь, словно запахом сигаретного дыма, который въедается навсегда, несмотря на любые ремонты.

Дом был безмолвным свидетелем всей ее жизни. Так случается лишь с теми, кто с рождения и до самой старости живет на одном месте.

Сима покидала дом только во время войны. Первый год блокады они с матерью провели тут, не успели сразу уехать, а потом отец их как-то все-таки вывез. Им повезло, они выжили и после войны смогли вернуться. Отец погиб в сорок четвертом. Сима помнит его только по рассказам матери, слабым детским воспоминаниям и редким сохранившимся фотографиям.

Чудом после эвакуации сохранилась скатерть, которую отец подарил матери на годовщину свадьбы, да голубой эмалированный кофейник, из которого пили напитанный счастьем утренний кофе по выходным. После эвакуации из четырех комнат квартиры им оставили три. Потом подселили еще две семьи. В результате осталась одна комната и часть коридора, из которой они себе кухню сделали. Потом, когда Сима выросла, замуж вышла, они с мужем постепенно выкупили свои комнаты у соседей, расселив коммуналку и по крупицам восстановив семейное гнездо с ее воспоминаниями.

Муж Симы – Георгий Леонтьевич, Гоша – был намного старше ее. Когда они встретились, ей было тридцать, а ему – сорок пять. Она старшим костюмером работала в Ленинградском театре драмы, известном на весь мир. Сима тогда жила одна. Мать умерла рано: болела сильно после войны и тяжелого труда в эвакуации. Заботиться Симе было не о ком. Несколько неудачных романов с женатыми мужчинами закончились парой абортов и душевной раной, которую она залечивала, загружая себя работой.

В театре Серафиму Дмитриевну уважали и побаивались, несмотря на, в общем-то, молодой возраст. Характер у нее был мужской. Режиссеры ценили, народные артисты обожали, и все хотели работать с «железной Симой», как называли ее между собой. На первый взгляд, костюмер – не самая важная профессия в театре, но именно они помнят обо всех нюансах и дирижируют происходящим изнутри.

Сима переодевала артистов за считаные секунды во время спектакля, одновременно раздавала указания помощникам, доводя до идеала все детали образа, обращая внимание на каждую пуговицу, чуть мятый рукав, неплотно завязанные шнурки или выбившуюся из-под парика прядь волос. Она обладала необыкновенной стрессоустойчивостью и быстрой реакцией, командовала всеми – от режиссера до осветителя, если видела, что это необходимо для общего дела. У нее было богатое воображение и умение ладить с людьми, что позволяло не допускать конфликтов в коллективе и находить общий язык даже с самыми капризными актрисами. Природная педантичность и аккуратность как нельзя кстати пришлись в этой профессии.

У Георгия Леонтьевича с первой семьей не сложилось, с женой сошелся на войне, когда еще мальчишкой был. А после победы лет пять прожили и разошлись. Не смогли вместе: совсем разными людьми оказались, не выдержали испытания мирным временем. Несколько лет он холостяковал, позже по работе перевелся в Ленинград, новую должность получил и встретил Симу.

Серафима Дмитриевна подошла к окну, на котором стоял горшок с кособокой геранью. Цветок сильно вытянулся и напоминал неуклюжего подростка с длинными ногами и непропорциональными руками-плетьми. Несколько кривых побегов удерживали на себе монетки светло-зеленых листиков с темной каймой по краю. Несмотря на свое плачевное состояние, обусловленное продолжительной зимой и отсутствием солнечного света, герань собиралась цвести. На верхушке одного из стеблей-подростков показался будущий зонтик соцветия.

– Вот кому без меня будет плохо, так это тебе. Хотя, может, и твое время наконец-то пришло, – пробормотала она, аккуратно наклонив голубой кофейник, бережно придерживая выпуклую крышку с черным кружком отколовшейся от времени эмали и собираясь полить цветок. – Я уж и сама на тебя стала похожа, такая же кособокая и нескладная, вот только цвести уже не буду никогда, да и тебе вряд ли это нужно, – решила она за себя и за герань и шумно поставила кофейник рядом с горшком, передумав поливать. Вода, взбаламученная резким движением, выплеснулась из изящного носика и медленно стекала с подоконника, падая крупными каплями на потертый паркет.

Герань тут тоже была всегда, как и сама Серафима. Ее посадила то ли бабка, то ли прабабка Симы, она уже и сама запуталась. Помнит, что мать даже в эвакуацию забирала черенки этой самой герани. Помнит, как в ее детстве растение вспыхивало яркими красными зонтиками на Первомай и День Победы, озаряло кухню алым пламенем лепестков на седьмое ноября и на Новый год. Герань – праздник! Зимой растение всегда чахло, а потом к весне словно возрождалось. Стебель отламывали, ставили в стеклянную баночку из-под майонеза, там происходило чудо – появлялись корешки, и новые росточки опять высаживали в землю.

Так герань путешествовала во времени от поколения к поколению в семье Серафимы.

– Словно переходящий красный флаг… – пробормотала она, на мгновение прервав поток воспоминаний, снова сердце зашлось, в глазах потемнело и стало тяжело дышать.

Сима хотела было по привычке отломить веточку и поставить ее на укоренение, но потом вспомнила, что это уже не имеет смысла, и, схватившись за сердце, присела на скрипучий венский стул, стоявший рядом с подоконником. Взяла карандаш, лежавший на столе около тетради для записей, вырвала листок в линейку и написала: «Герань не поливать». Подумала и поставила в конце жирную точку, вжав карандаш в бумагу и прокрутив его для надежности.

– Все пустое, – произнесла она вслух, оставив записку на столе рядом с документами.

* * *

Мила сидела на лоджии, подпиливала требующий обновления маникюр, перебирая в голове срочные платежи, которые предстояло перевести на этой неделе.

«Нет, ну что за жизнь такая! Не успеешь получить эту самую зарплату, как уже и нет ее. Сколько она будет жить, еле сводя концы с концами? Уже полтинник через два года, а она не только без той самой пресловутой подушки безопасности, не говоря уже о каких-то пенсионных накоплениях, так еще и квартиру не выкупила до конца. Еще десять лет ипотеки», – рассуждала она сама с собой, скрючившись на кресле, перейдя к обработке пальцев на ногах.

Закончив манипуляции с ногтями, Мила встала и выглянула в окно. Сегодня девятое мая. День Победы. Выходной. На улице ветрено и холодно, словно это и не май вовсе. С высоты своего семнадцатого этажа она не могла разглядеть праздничное убранство окраинного района ее города. Окинув взглядом близлежащие дома, похожие друг на друга, как близнецы фабричного производства, она снова пришла к выводу, что по виду из окна никак не скажешь, Санкт-Петербург это или какой-то другой город. Очередной порыв ветра ударил в окна лоджии, напомнив о близости Финского залива.

– Вот тебе и престижный район, – пробормотала Мила, плотнее закутываясь во флисовый халат и разглядывая свое отражение в стекле балконной фрамуги. Оттуда на нее смотрела уставшая сорокавосьмилетняя женщина, с коротко стриженными, почти белыми волосами, чуть одутловатым лицом, пухлыми губами и карими глазами цвета крепкой заварки. «Опять отекла, нужно бы к врачу сходить, пора следить за здоровьем, да и похудеть не мешало бы. – Она провела рукой по ежику волос. – Да вот и от волос совсем ничего не осталось. Все как ты хотела», – подумала она, мысленно обращаясь к матери.

Затем прошла в комнату, плотно притворив за собой дверь лоджии и задернув серые тяжелые шторы. Включила электрический чайник, достала из морозилки брикет замороженной облепихи. Подошла к окну. Заметила, как из подъезда вышли соседи – мужчина и его сын с транспарантом «Бессмертного полка». Отец нес самостоятельно изготовленную табличку с портретом их деда, мальчик гордо вышагивал рядом. Проводив их взглядом до угла соседнего дома, она вытащила из кармана халата мобильный телефон, разблокировала экран, нашла номер в записной книжке, помеченный «Мама».

– Ну вот, опять не берет трубку, что за человек! – Она с досадой выключила телефон.

Мила звонила матери редко, а приезжала еще реже. Это была, с одной стороны, ее боль, а с другой – внутренняя победа над самой собой и своей прошлой зависимостью от матери. Теперь она набирала и набирала номер, который весь день не отвечал. Несмотря на тяжелые взаимоотношения и непонимание, она всегда поздравляла мать именно с этим праздником. Мать пережила в детстве блокаду и эвакуацию, потеряла на войне отца, была женой ветерана войны. День Победы был главным днем в их семье. Они его всегда отмечали и, пока был жив отец, обязательно все вместе выходили в этот день в город, пели песни, встречались с однополчанами отца. Мила запомнила эти дни как нечто светлое, важное, как напоминание: они все живы благодаря этим людям. Ее удивляло, что ни отец, ни мать никогда не говорили о самой войне и не рассказывали, что им пришлось пережить. Ну, мать, понятно, сама маленькая была, а вот отец, сколько Мила ни просила, так ничего и не рассказал, всегда лишь, если что-то случалось, говорил:

– Ничего, дочка, все пройдет, главное, чтобы не было войны, а с остальным справишься.

Мила – единственная дочь. Мать родила ее почти в сорок лет.

В детстве она жила с мамой и папой в большой, красивой четырехкомнатной квартире в центре ее любимого города Ленинграда. Милу баловали. Она была как маленькая куколка. Белокурая, блондинка от природы, с длинными волнистыми волосами, которыми очень гордились и родители, и она сама. Папа занимал хорошую должность на заводе, был уважаемым человеком, мама работала костюмером в известном театре. Новенькие платья, банты в тон, туфельки, югославские костюмчики, драповые пальто – все самое модное, конечно, если мама костюмер. Как иначе?

Раннее детство Мила помнила плохо, наверное, потому что все было хорошо. А потом… что-то случилось. Она так и не узнала подробностей, но отец начал пить, родители сильно ругались, особенно мать, – она не переносила пьянства, считала это слабостью, проявлением безволия и позором для семьи. Потом отец сильно и долго болел. Мать была все время на работе, а Мила за ним ухаживала. В четырнадцать ей хотелось гулять и играть с подругами, а она с отцом, как сиделка. Мать возвращалась с работы всегда недовольная Милой. Ей не нравился беспорядок в доме, она ругалась, что дочь плохо накормила отца, не дала все лекарства. Постоянно воспитывала.

Мила забыла, когда мама улыбалась, забыла, как вообще выглядит ее улыбка.

Казалось, эта женщина ее не любит, да и вообще никого не любит, специально бросая их одних, уходя на работу, чтобы наказать Милу вынужденным общением с этим человеком, который был не ее добрым и умным отцом, а кем-то совсем другим – чужим, далеким и отстраненным.

Однажды Мила не выдержала и убежала к подругам на вечеринку. Вернулась поздно. Отец где-то сумел раздобыть спиртное, напился, ему стало плохо, в квартире творилось что-то невообразимое, и посреди всего этого лежал человек, который когда-то был ее отцом. Мать тогда сильно задержалась в театре, пришла посреди ночи. Почти не ругалась и не орала, напротив, говорила тихо и действовала решительно. Разбудила спящую дочь и, указывая на отца, лежащего в непотребном виде на полу по ее вине, сказала, что Мила безответственная и ее следует так наказать, чтобы она понимала, что такое потерять лицо. Потом молча прошла на кухню, вытащила из ящика большие портновские ножницы, пересекла комнату, переступив через лежащего на полу мужа, решительно подошла к дочери и стала срезать длинные белокурые волосы. Срезала грубо, клоками. Мила стояла, боясь пошевелиться, словно если чуть сдвинется с места, мать так же молча и хладнокровно расправится с ней самой, а не только с волосами.

Мила навсегда запомнила, как пушистые длинные локоны медленно падали на пол, усыпая все вокруг, смешиваясь с ее слезами под пронзительным взглядом почти черных глаз матери.

После пришлось под машинку подстричься. Долгое время она стеснялась выходить на улицу и не знала, как отвечать на вопрос об исчезновении волос, который задавали все вокруг. Больше так и не удалось отрастить такие волосы.

Вскоре отец умер. Людмиле было пятнадцать. Она хорошо запомнила похороны, сколько людей пришло его проводить, как держалась мать. После дочь и мать остались жить каждая на своем краю пропасти.

В двадцать пять, когда Мила собиралась разводиться, она узнала, что беременна, хотела избавиться от ребенка, думая, что одна не справится. Она была тогда так зла на бывшего мужа, что представить не могла, как родит кого-то, похожего на него. Мать не поддержала. Уговаривала к мужу вернуться, советовала ребенка оставить, просила одуматься. Тогда-то она и призналась, что сделала два аборта до Милы и долго не могла забеременеть, чем расстраивала отца, который был намного старше и мечтал о детях. Мать приводила свой пример, убеждая не поступать так же, ведь это опасно: детей может совсем не быть. А Мила хотела обратно к себе домой.

Она положила в кружку замороженные ягоды, ложку меда и залила кипятком. Аромат осенних ягод наполнил кухню, и от одного запаха сразу стало теплее. На кружке был нарисован забавный медвежонок. Откуда она?

Если бы Мила тогда все-таки родила, сейчас дочери было бы двадцать три года! Она ежегодно отсчитывала возраст не родившегося ребенка – это походило на некое карательное издевательство над собой. Сожаление о свершившейся тотальной и невозвратной глупости. «А может, это был бы сын…» – подумала Мила, присев за небольшой кухонный стол. В квартире было зябко. Отопление отключили еще две недели назад, потом пришел циклон, и теперь ледяной ветер дует из всех щелей «элитного» жилья. «Элитного!» – Мила усмехнулась сама себе, вспомнив, как мать лишила ее квартиры, той, где она родилась и выросла, где жили все родные и которую она сама звала «родовым гнездом».

Мила тогда жила с родителями мужа. Те, узнав про ребенка, тоже уговаривали их не расходиться. Ей было некуда идти. Мать отправляла к мужу, она не могла с ним жить, да еще и ребенок. Тупик. Хотя сейчас, спустя годы, она думает, что мать была права. Нужно было рожать. Справилась бы как-нибудь, да и мать в таком случае поддержала бы, наверное. Хотя кто ее знает – железную Симу.

– Ну возьми же трубку! – Людмила в очередной раз набирала номер. Она подумала было, что что-то произошло, все-таки возраст, а потом вспомнила, что мать редко отвечает на звонки и почти никогда не перезванивает. Поэтому успокоила себя и села смотреть парад по телевизору.

Мария Ильинична разгрузила сумки, поместив кефир и хлеб в холодильник, крупу и сахар – в шкаф под подоконником кухонного окна. Один пакет и батон переложила в тканевую сумку – такие сейчас шопперами называются, ей внучка привезла, позаботилась о бабушке. Затем вышла из квартиры и стала медленно подниматься на этаж выше.

С соседкой Серафимой Дмитриевной она познакомилась лет десять назад, когда обе были гораздо моложе, шустрее и здоровее. Мария Ильинична только переехала в этот дом из соседнего микрорайона. Она наконец-то выдала младшую дочь замуж, разменяла их трешку на двушку для дочери и однушку для себя. В эту самую однушку и переехала. Новое жилье было частью некогда большой квартиры. Отрезанным ломтем от вкусного пирога, который предприимчивые риелторы, с успехом объединяющие и расселяющие старый Питерский жилой фонд, кому-то уже пристроили. Дом был построен колодцем. Во двор выходили окна квартир, которые в свое время были хозяйственными и подсобными помещениями для прислуги – дворницкие или людские. Господа жили в огромных меблированных комнатах, парадный вход куда был с улицы. Именно туда когда-то подъезжали экипажи, из которых выпархивали нарядные дамы, сопровождаемые галантными кавалерами. Во дворы подвозили продукты, там обитали дворники и служанки.

В то время в каждой квартире было два входа: парадный – со стороны улицы и черный – со двора.

В наше время некогда большую квартиру, где жила Мария Ильинична, поделили, отделив от нескольких самых просторных комнат с видом на центральный проспект и выходом на парадную лестницу небольшую комнатку с коридорчиком и аппендиксом кладовки, окна которой смотрели на стену соседней квартиры. Можно было при желании из одного окна перелезть в другое – так близко они располагались. Эту комнатку и продали как отдельное жилье Марии Ильиничне.

Она была, в общем-то, рада этому варианту. На него хватило денег, да и дочери удалось купить квартиру пусть и на окраине, но побольше. Постепенно сделала ремонт, обустроилась, привыкла к своей «уютной норке», как она называла это жилье. Ванную пришлось пристроить на кухне, отведя для этого угол, в котором ранее стояла печь. Получилось симпатично, а главное, в результате всех манипуляций с жильем обе дочери были пристроены, замужем и у каждой отдельная квартира.

Как-то, поднимаясь на свой этаж, она столкнулась на лестнице с женщиной старше себя, статной, со вкусом одетой, с высокой прической – седые волосы были собраны в упругий узел и подколоты шпильками. Мария поздоровалась. Как потом выяснилось, это оказалась соседка сверху. За годы мимолетного общения женщины не то что сдружились, нет – Серафима не подпускала к себе близко, никаких подробностей про работу, мужа, детей: скорее просто знакомые. Несколько раз Мария заходила в квартиру Серафимы – то за солью, которая у всех не вовремя заканчивается, то за спичками. Соседка дальше коридора не пускала, принимала в прихожей. Однако Мария поняла, что квартира у Серафимы большая, с выходом и на парадную, и на черную лестницу, – видимо, такая же, какой была до реконструкции квартира, купленная Марией. На стенах длинного коридора у соседки она увидела фотографии сцен из спектаклей, висящие в красивых рамах с подсветкой. Пока ждала хозяйку с солью, разглядывала, кто же там изображен, узнавая лица популярных артистов. Набралась смелости спросить, чьи это фотографии.

– Работа моя. Было время, – словно рубанув воздух, ответила Серафима, давая понять, что дальнейшие вопросы неуместны, потом сунула ей банку с солью и чуть подтолкнула к выходу.

Однажды Серафима сама заглянула к Марии. Визит был неожиданным и сопровождался потоком воды с потолка. Оказалось, у нее что-то произошло с краном на кухне. Они тогда вместе искали сантехника, звонили в домоуправление. Совместный труд и заботы сближают. После того как все уладилось, сантехник нашелся, следы потопа были убраны вместе вначале у Серафимы, потом у Марии, они долго пили чай на Машиной кухне. Может, именно тогда как-то сблизились. Серафима осмотрела квартиру Марии, долго расспрашивала, хватает ли ей одной комнаты, жаловалась, что трудно платить коммунальные платежи, что уже не в силах поддерживать порядок в большой квартире. Серафиме тогда понравилось расположение Машиной кухни, комнаты с небольшой прихожей и идея уютной ванной в кухонном углу.

– Как с умом у вас все сделано. Кстати, напоминает мне ту единственную комнату, которая у нас была после эвакуации. Как же я забыла! Да, это реально выход, – проговорила она, словно что-то уже решила для себя.

Время шло, соседки становились старше, да и здоровья не прибавлялось. Помогая друг дружке иногда по мелочи, они начали пусть и не очень откровенно, но все же беседовать. Так Мария узнала, что Серафима давно овдовела и у нее есть взрослая дочь, которая тоже живет в Санкт-Петербурге. Вот только саму дочь Мария ни разу не видела. Глубоко над этим не задумывалась, считая, что дочь к Серафиме приезжает, но они просто не пересекаются. Ее собственные дочери приезжали навестить мать регулярно, она очень гордилась ими и внучкой от старшей, радовалась, что с детьми такие теплые отношения, и не могла представить, что бывает по-другому. Однако так она думала до тех пор, пока Серафима Дмитриевна не продала большую часть огромной квартиры, оставив себе такую же комнатку, как у соседки снизу. А на полученные деньги уехала на полгода в круиз. Это было неожиданно, странно и совершенно на нее не похоже.

Примерно год назад Мария Ильинична заметила, что Серафима Дмитриевна с огромным трудом спускается со своего пятого этажа – вот она, обратная сторона высоких потолков. Потом обратила внимание, что соседка выходит на улицу все реже и реже. Застав ее как-то на лавочке возле подъезда, Мария предложила приносить Симе хлеб и кефир, заодно и мусор забирать – ей не трудно. После нескольких минут препирательств и отнекиваний, вежливых отказов и словесных реверансов женщины договорились, что Мария Ильинична будет через день приносить хлеб и забирать мусор. Дабы никого не затруднять, общаться решили через ручку двери. Одна будет вывешивать пакет с мусором, а вторая взамен оставлять сумку с продуктами.

Мария Ильинична поднялась на пятый этаж и опять не увидела пакета с мусором. Повесив на двери свою сумку с продуктами, она уже было хотела уходить, как заметила, что от тяжести сумки или от сквозняка дверь в квартиру приотворилась.

– Серафима Дмитриевна! – позвала она, заглянув с порога в квартиру. – Серафима, Сима…

* * *

Оставив записку на столе рядом со свертком с документами, Серафима Дмитриевна решила наконец-то прилечь, сил совсем не осталось. Сев на кровати, она медленно подняла ноги, уложив их по одной под тяжелое одеяло, опустилась на подушки и закуталась, подоткнув одеяло. Нужно как-то постараться заснуть. Спала она плохо. Сон был тревожным и непродолжительным. В квартире зябко. Сквозь щели в рамах задувает промозглый майский ветер. Да, еще несколько дней – и День Победы. Как она раньше любила этот праздник!

Когда был жив Георгий, они вместе ходили на парад. Она шла с колонной театра, он присоединялся позже после обязательной речи перед рабочим коллективом.

– А как Мила радовалась, когда видела, что к ним приближается отец! Бежала – не удержать, завидев издалека. Видный был мужчина. Улыбка широченная, красная ленточка на груди, обтянутой военной формой, которую он надевал только раз в год, в этот день. Мила запрыгивала на него, обнимая ногами и руками, и он кружился с ней под музыку победных маршей, которые лились из всех репродукторов… Сима закрыла глаза и унеслась в свои воспоминания.

Она всегда была уверена, что муж ее очень любит. Они были прекрасной парой, так говорили все вокруг. Детей только долго не было. Он переживал. А она знала причину бесплодия, только ему не говорила. Казалось, муж не поймет, осудит. Лечилась самостоятельно, скрывая. По врачам ходила, в санатории от театрального профсоюза ездила на воды и грязелечения. Ему говорила, что сердце лечит. Хорошие санатории были: Кисловодск, Пятигорск. Одна ездила. С мужем отпуск не совпадал. Кто же ему тогда рассказал? Столько лет уж прошло, а она так и не знает, да и важно ли теперь? Уже все, ничего не изменишь. Мысли текли медленно, перекатываясь в голове, как шарики головоломки, ища выход, нащупывая верные ячейки, перескакивали через события и годы.

Мила родилась складненькая, кареглазая блондинка, пухленькая, как и все младенцы. Похожая на мать. Серафима всю жизнь приглядывалась к дочери, ища в ней сходство с тем, чужим человеком. И действительно, когда Людмила выросла и оформилась, ничего общего с матерью в ней не осталось. Словно не родные. Вот что значит чужая кровь.

Серафима Дмитриевна так и не смогла уснуть. Сердце ныло сильно, то выскакивая из груди, ухая, как метроном, то замирая, проваливаясь в тишину. Она лежала, прислушиваясь к собственному жизненному ритму, стремящемуся к логическому завершению. Сима точно знала: ей осталось недолго. Как об этом узнают? Наверное, что-то такое есть внутри нас, или это свыше приходит – откровение о конце. Ей оно точно было. Поэтому нужно успеть вспомнить что-то очень важное, что она хотела сделать, но за всю жизнь так и не выполнила.

Что за человек ее дочь Мила? И ее ли она вообще? Серафима продолжала перекатывать шарики головоломки. Тогда, в Пятигорске, Сима ошиблась. Да, теперь она считает тот поступок именно ошибкой, хотя, если бы она этого не сделала, была ли у нее Мила? Обман. Именно обман изменил всю их жизнь. Муж узнал об измене от кого-то из сердобольных людей через тринадцать лет после рождения дочери. Георгий так и не смог ее простить, запил, заболел и просто не захотел больше жить.

Нет, это не сразу случается, нежелание жить приходит постепенно, копясь внутри, накрывая тяжелым одеялом усталости. К этому идешь, складывая в копилку недовольство, обиды, вранье, боль, потери. Копишь, пока она не переполнится, а потом уже и капли достаточно, чтобы наступил конец. Для Георгия концом стала правда о рождении дочери. Хотя правда ли это была? Серафима так и не знает точно, от мужа дочь родилась или от курортного романа. Медицина была несовершенна, лечилась она много лет. Роман на курорте был случайным и бурным. Вернувшись домой, она поняла через какое-то время, что беременна. Муж от счастья помолодел на глазах и забыл о последствиях ранений, которые тревожили его болями долгие годы. Он так ждал ребенка, что Сима и сама поверила: это только их дочь, вычеркнув со временем из памяти тот случай на курорте.

Потом все совпало – правда, пришедшая в их жизнь, переходный возраст дочери, ее внутренний бунт и вдруг открывшаяся непохожесть на родителей. Хотя была ли эта непохожесть? Может, она все придумала? Серафима с трудом села на кровати, решив, что не может уснуть от холода – нужно кофту надеть.

Кофта была из мягкой козьей шерсти, кремовая, с искусно вывязанным узором, теплая и уютная.

– Такой сложный рисунок, а как хорошо у нее получилось! – пробормотала Сима, вспомнив, что кофту для нее связала дочь. – Нужно все-таки сказать.

Серафима часто думала о дочери. Она искренне хотела для нее добра. Поэтому старалась не хвалить, чтобы та не загордилась и не остановилась в своем стремлении к совершенствованию, сдерживалась в чувствах. Видела, что дочь растет хорошая, только ошибок много совершает. Но ведь это ее ошибки, как же без них. Разберется сама. Вон сколько профессий сменила, институт так и не закончила, сейчас почти пятьдесят, а работы нормальной нет – что за работа, парикмахер, никакой стабильности. Семьи нет. С мужем как развелась в молодости, так и живет одна, забеременеть не может, не послушалась мать. Теперь расплачивается. Хорошо, хоть квартирой наконец-то обзавелась. Ей ипотеку выплачивать нужно, значит, будет хотеть работать. Правильно, что я ей тогда отказала и не пустила к себе. Зачем взрослой женщине с матерью жить? Пусть устраивается сама. Хотя… Нужно признать, тоскливо и тяжело Серафиме было одной, но, раз уж решила, иди до конца, как говорила ей самой мать.

В кофте лежать под одеялом было тепло и уютно, словно сама Мила согревала ее своим теплом и любовью.

– Так что же я должна была ей сказать? – произнесла вслух Серафима. Она наконец-то согрелась, и сон наплывал на нее приятной истомой, разливаясь слабостью и теплом по всему телу. – Доченька, я люблю тебя, люблю, слышишь?.. – Слабость окончательно захватила уставшее тело и душу Серафимы, она закрыла глаза. – Я сказала, да, я сказала ей, сделала самое важное… – Мысли уплывали, унося женщину на огромном лайнере в безграничный синий океан все дальше и дальше – прямо к солнцу.

* * *

Мила все-таки решила выйти из дома и поехать погулять в центр, может, все-таки навестить мать. Она еще несколько раз набирала номер – в ответ по-прежнему раздавались длинные гудки.

Ее отношения с «железной Симой» можно было назвать одним словом – противостояние. До того злосчастного эпизода со стрижкой Мила слушалась мать, считала ее авторитетом, побаивалась, иногда восхищалась, глядя на стройную, подтянутую фигуру. Всегда с маникюром, прической, безупречно одетая, она была недосягаемым идеалом для располневшей в подростковом возрасте Милы, которая надеялась, что, когда вырастет, станет такой же.

После смерти отца она возненавидела мать – внушила себе, что это именно мать безразличием и к ней, и к отцу довела его до такого состояния. И теперь, напротив, не хотела быть на нее похожей: носила черную одежду, пыталась перекрашивать короткие волосы то в ярко-рыжий, то в черный цвет, чем вызывала гнев матери и еще больше отдалялась. Мила рано ушла из дома, ее не интересовали хоромы Симы. Затем поступила в институт прикладного искусства, хотела переехать в общежитие, но не получилось. Тогда переехала к однокурснику, за которого потом быстро вышла замуж и от которого в результате сделала аборт. В молодости казалось, что она не любит мать, хотя думала Мила о ней всегда и все поступки пропускала через призму материнского идеального вкуса и знания жизни.

Людмила спустилась в метро, прочла объявление о закрытых в связи с праздниками станциях, определилась, куда ехать, и, дождавшись поезда, села в вагон.

Институт так и не закончила. Пошла работать. Мать помогла устроиться в детский театр помощником декоратора, подчеркнув, что сама она не способна устроиться на работу.

Мила ремонтировала костюмы для кукол и самих кукол, постепенно учась что-то делать своими руками, даже попробовала стать кукольником. Ей всегда нравилось мастерить. Она пыталась стать кем-то значимым в новой профессии. Старалась, чтобы мать однажды похвалила. Ее ценили и любили на работе, Мила добивалась успеха, признания, а потом уходила и начинала что-то другое с нуля, так и не достигнув внутреннего Олимпа – одобрения от «железной Симы». Мать продолжала ее не замечать.

История с квартирой – а она считала квартиру, в которой родилась и выросла, и своей тоже – окончательно развела в разные стороны мать и дочь. Людмила тогда рассталась с очередным претендентом на роль мужа, ей было плохо и физически, и психологически. Хотелось поддержки, сочувствия, хотелось ощутить рядом родного человека. И она решилась еще раз попытаться наладить отношения с матерью: приехала и попросилась переехать к ней жить. Как вариант, предложила разменять эту огромную квартиру, в которой Сима живет одна, и купить им каждой по отдельной.

– Мам, можно же рядом купить. Я смогу к тебе приходить, при этом мы не будем мешать друг другу. Или, если хочешь, просто купим одну, но чуть поменьше и в другом районе, а на оставшиеся деньги ремонт сделаем, или я могу свой бизнес открыть. Например, собственную парикмахерскую, – тихим голосом объясняла матери Мила.

– Ты – взрослая женщина, при чем тут я? Решай свои проблемы сама. Хочешь бизнес? При чем тут старая мать и ее квартира? Тебе уже за сорок, у тебя ничего нет, так почему я должна отдать тебе последнее, что есть у меня? – спокойным и уверенным в своей правоте голосом спросила Серафима.

Буквально через пару месяцев Людмила узнала, что мать продала большую часть квартиры, оставив себе одну комнату, и уехала на вырученные деньги в кругосветное путешествие. Это было потрясением, сравнимым только с потерей волос в юности. Она восприняла поступок матери как предательство.

– Ой, чуть не проехала! – Мила вскочила с сиденья и стала пробираться к выходу из вагона. На центральных станциях людей заметно прибавилось. Кто-то возвращался с утренних шествий и гуляний, а кто-то, напротив, ехал на вечернюю прогулку.

Двери открылись, выпустив наружу нетерпеливых пассажиров, прибывших на станцию. Поток людей буквально вынес Милу на платформу, ей кто-то больно наступил на ногу, да так, что боль пронзила всю ногу. Она постаралась отойти в сторону, чтобы посмотреть, что случилось. Стала искать глазами лавочку, чтобы присесть и снять кроссовку, окинула взглядом временно опустевшую станцию и буквально споткнулась глазами о худую старушку, стоящую около стены тоннеля в ожидании поезда. Женщина стояла, опираясь на тросточку. На ней было чуть потертое черное драповое пальто, на груди приколота георгиевская ленточка. Несмотря на почтенный возраст, она старалась держать осанку; ветер от подходящего поезда выбил прядь белых волос из-под синего берета. Старая женщина стояла и смотрела вдаль. Не на поезд, не на людей, она смотрела туда, откуда была родом, в свое детство и юность, в то время, которое сегодня вспоминали все эти люди. Это было ее время, ее жизнь, война и победа тоже ее. Она словно не существовала здесь, хотя стояла рядом с другими.

Мила подошла к ней, увидев, что та не решается пройти в поезд. Она взяла ее под руку и помогла зайти в вагон, раздвигая людскую толпу. Молодой мужчина, увидев их, встал и уступил место. Женщина присела, посмотрев на Милу глазами ее матери – такими же темными и глубокими, только в них были благодарность, тепло и невероятная тоска.

За мгновение перед Милой пронеслась вся жизнь женщины – детство где-то там, в холодной квартире во время блокады, с кусочком хлеба на всех, потом в эвакуации, в чужой коммунальной квартире, в ожидании матери с работы, закутавшись в пуховый платок, с озябшими руками, промелькнувшая юность, нелегкий труд на работе, поиск мужчины, слезы, страдания, бессонные ночи, болезни детей и мужа…

И усталость, вселенская усталость во время празднования дня, живых свидетелей которого почти не осталось. И среди всех этих людей в поезде и на перроне, пожалуй, только она одна – эта женщина в черном пальто – еще помнит, какая тогда была жизнь.

Успев выскочить из вагона до закрытия дверей, Мила поспешила к выходу. Она задыхалась от нахлынувших слез, размазывая их пальцами по лицу, она очень торопилась. Ей нужно к матери, она должна ее увидеть сегодня.

* * *

В квартире висела тишина. Было слышно, как свистит ветер сквозь щели старых оконных рам, капает вода из крана на маленькой кухне, скрипят под ногами доски стертого паркета, вторя шагам Марии.

– Серафима Дмитриевна, Сима… Симочка… – прошептала она.

Мария Ильинична похоронила ее сама. Зная, что у Симы есть дочь, она пыталась найти телефон и вроде нашла, но номер не отвечал. С похоронами помогли дочери и соседи по подъезду.

Когда Мария, вызвав скорую, перебирала документы, предусмотрительно оставленные покойной на столе, из паспорта выпала фотография маленькой девочки с двумя толстыми косами. Мария Ильинична присела на стул, стоявший рядом, посмотрела на фото, на Симу, заснувшую навсегда, отметила удивительное сходство той маленькой девочки и заснувшей соседки. Вспомнила своих дочерей и внучку, промокнула выступившие слезы и, аккуратно приподняв подушку под Симиной седой головой, поместила под нее фотографию.

– Вы вместе, вот так, так лучше будет, – пробормотала она, поправив на Симе одеяло и заложив ей за ухо выпавшую прядь седых волос. Потом заметила записку на столе со странным указанием не поливать герань. Подошла к окну, отломила веточку. Квартиру наполнил терпкий аромат лета и чего-то еще неуловимого из детства Марии. Она поднесла ее к лицу, вдохнула этот знакомый всем запах, потом завернула черенок в записку и убрала в карман платья.

* * *

Мила влетела в подъезд. Она уже порядком запыхалась: все-таки вес и возраст дают о себе знать.

– Нет, точно пора заняться здоровьем, вот матери за восемьдесят, а она на пятый этаж, да еще такой высокий, пешком ходит, – ругала Мила сама себя, преодолевая через отдышку лестничные пролеты.

Мария Дмитриевна вышла из квартиры. Она ждала дочерей с внучкой, которые должны были приехать на праздник, поэтому затеяла пироги, а яйца не купила. Пока запирала дверь, услышала шаги на лестнице, обернулась и чуть не выронила ключи – на ступеньках стояла молодая Серафима Дмитриевна… Что за наваждение!

– Ой, а вы кому? – с трудом справляясь с волнением, спросила Мария.

– К Серафиме Дмитриевне, я ее дочь. А вы, наверное, Мария, соседка? – Шумно дыша, Людмила остановилась, радуясь возможности отдышаться. – Мама про вас как-то говорила.

– Так это вы? – Мария пыталась сообразить, как быть, не на лестнице же объясняться. Уж три дня, как Симу схоронили, она чувствовала себя виноватой, что так и не смогла дозвониться до дочери, нехорошо это. Вслух произнесла: – Я так и подумала, вы с мамой очень похожи, просто одно лицо!

– Да? Удивительно! Раньше нам никто не говорил, – ответила Мила, ей было неожиданно приятно услышать такие слова от незнакомого человека. – Ладно, приятно познакомиться, я, пожалуй, пойду.

– Постойте, я вам должна кое-что сказать. Давайте зайдем ко мне, – решившись, тихо проговорила Мария Ильинична, совладав с собой, отворяя дверь и приглашая Милу зайти.

* * *

Мила сидела на полу возле кровати матери. Положив руки на постель, склонив на них голову, она тихо плакала. На старом венском стуле висела кофта из козьего пуха, которую она подарила маме на прошлый Новый год. Соседка сказала, что мама умерла в ней. Мила стянула кофту со стула и зарылась в нее лицом.

Она вспоминала детство, маму, отца, их семейные вечера на кухне, игру отца на гитаре, кофе из того самого голубого кофейника, который стоит сейчас на подоконнике возле горшка со знакомой с детства вечной геранью. Вспоминала подростковые протесты, болезнь отца, слезы матери, вечное противостояние, в результате которого Мила стала специалистом во многих областях, вот только мама так и не сказала, что гордится ею, а может, и говорила, просто дочь не слышала. Она обвела взглядом эту маленькую комнату, остатки их былой квартиры. После продажи «лишних» комнат мама распродала большинство мебели и вещей, собрав в квартирке только то, что ей было действительно дорого. Их круглый стол с отцовской скатертью, бабушкино трюмо, фотографии актеров, которых она одевала. Ими были увешаны все стены. Ни одной фотографии отца, Милы или их всех вместе не было.

Слезы текли по Милиным щекам, капали на кофту и на постель, она гладила рукой подушку, словно с каждым движением осознавая, кого потеряла. Легла на кровать, обняв подушку обеими руками, вжавшись в нее лицом, вдыхая мамин запах, такой родной и знакомый, ускользающий навсегда. Рука наткнулась на что-то твердое. Мила достала из-под маминой подушки старую фотокарточку. С фото на нее смотрела маленькая Мила в любимом платье в горошек, сшитом мамой, с двумя тугими косичками и огромными бантами, которые Сима вплетала ей каждое утро перед школой.

* * *

В Санкт-Петербурге наконец-то потеплело и наступило лето.

У открытого окна стояла женщина, красивая той зрелой красотой, которая наступает с возрастом от осознания того, что тебя кто-то любит. Аккуратно наклонив голубой кофейник, бережно придерживая выпуклую крышку с черным кружком отколовшейся от времени эмали, она поливала герань, полыхающую красными зонтиками маленьких звезд. Вода текла тонкой струйкой, питая высохшую землю, с каждой каплей наполняя жизнью женщину и ее дом.

09.05.2024

Без трех секунд

Мальчик медленно погружался под воду, глядя сквозь ее толщу на Иру. Взгляд широко распахнутых глаз бездонного голубого цвета был не испуганным, а восхищенным, словно он искренне, по-детски радовался неожиданному приключению, еще не понимая, что произошло.

Мир вокруг замер, люди остановились, прервав движение. Воздух стал ощутимо вязким, словно время затормозилось, превратив его в гигантский пласт прозрачного желе. Ее малыш, шагнувший в воду, не заметив, что кромка бассейна закончилась, с каждой секундой отдалялся от Иры, опускаясь все глубже. Толща воды над ним медленно увеличивалась, обесцвечивая восторг голубых глаз и отдаляя его от матери. Ира, замерев, наблюдала за тонущим сыном. Он раскинул руки и не шевелился, глядя на нее огромными глазами, увеличенными линзой воды. Темные волосы вокруг его головы медленно шевелились, выдавая неумолимость движения вниз.

– Ира-а-а-а-а!.. – из ватной тишины вырвался пронзительный крик, выведший ее из оцепенения. Она резко опустила руку в воду и выдернула из бассейна на бордюр трехлетнего сынишку, не успевшего сообразить, что произошло.

– Сынок, все хорошо, сейчас пойдем за мороженым, – скороговоркой шептала она малышу, который испугался не погружения, а реакции матери. – Сынок, я люблю тебя, слышишь?! Запомни: я очень тебя люблю! – Сидя на лежаке, стоящем у кромки воды, она изо всех сил прижимала к себе маленькое мокрое тельце сына. Обняв его коленями и положив его голову к себе на грудь, она осыпала поцелуями недоуменные голубые глаза, будто вернувшиеся с того света. А потом долго и интенсивно растирала его полотенцем, словно пытаясь стереть из памяти страшный эпизод, который теперь останется с ней навсегда и будет сниться по ночам.

* * *

Ира не ехала по Москве – она неслась, нервно вжимая в пол педаль газа нового красного мерседеса. Автомобиль послушно отзывался, радуясь редкой возможности продемонстрировать хозяйке свою мощь, бесшумно срывался с места на светофорах, летел над разметкой, обгонял зазевавшихся соперников по автоспринту на обычно загруженных московских улицах, будто сегодня отменили правила, камеры и штрафы, радостно урчал под капотом, словно напоминая: там притаился большой зверь.

В конце мая в семь часов вечера в Москве светло. Могучие тополя и липы, обрамляющие Садовое кольцо и напоминающие об истории его названия, подернуты радостной светло-зеленой дымкой распускающейся зелени.

В воздухе отчаянно пахло весной. Этот аромат чувствовался повсюду. Пешеходы в легких одеждах не торопились, шли нарочито медленно, наслаждаясь теплым вечером.

Ира проехала в тоннеле под Ленинским проспектом, вынырнула на Добрынинской, снова ушла в тоннель, один светофор сменял другой – она попала в «зеленую волну», и это позволяло ехать свободно, почти не прикасаясь к педали тормоза.

Ира за рулем много лет. Ездила на автомате. Садилась за руль и могла думать о чем-то своем, не следить за дорогой, а полностью отдаваться размышлениям. Машина привозила ее туда, куда Ире было нужно: они словно становились единым целым.

Сейчас Ира возвращалась домой, но на самом деле понимала, что туда хочется меньше всего, и машина была с ней заодно. Сегодня она весь день на взводе и передала это состояние автомобилю, который, подхватив ее настрой, несся, как космический болид, сквозь размеренный весенний город.

– А вот и Павелецкая, и опять свободно. – Ира еще чуть надавила на педаль газа, ей нравилась скорость и та сила, которая передавалась ей от чуть слышно урчащего мотора, либо, наоборот, раздражение трансформировалось в лошадиные силы и несло их по городу.

– Нет, ну как он мог так поступить. За что? – рассуждала она сама с собой, с трудом сдерживая слезы, стесняясь, что их может увидеть кто-то из соседних автомобилей, поравнявшихся с ней на светофоре.

Она опустила солнцезащитный козырек, посмотрела на себя в маленькое зеркало с подсветкой. Потянулась за сумкой, стоящей рядом на пассажирском сиденье. Тушь все-таки смазалась. На ощупь, не прекращая движения, вытащила платок и промокнула уголки глаз.

«Жаль, я не курю! В такие моменты курильщики, наверно, затягиваются сигаретой в надежде найти в ней успокоение, а может, движимые желанием выиграть лишнюю минуту для размышлений. Да, вот этих минут обычно и не хватает. Куда я всегда несусь, почему не умею промолчать? Сама себе все порчу», – в который раз корила она себя.

Мост над Москвой-рекой тоже оказался пустым. Это ее любимый маршрут – по набережным. Сейчас будет верхняя точка моста – и невероятный вид на Кремль и храмы, потом еще один тоннель и поворот на Яузу, а там еще чуть, – и она дома.

Вечернее солнце мягким розово-оранжевым светом освещало мост, тягучую темную гладь Москвы-реки, отражалось от золотых куполов церквей, подсвечивало небо.

Проехав по пустому мосту, она нырнула в тоннель под Таганской площадью. На этом «полет» закончился. Тоннель стоял. Судя по всему, намертво. Пробка стремительно накапливалась, вновь прибывающие за Ирой автомобили послушно вставали в очередь друг за другом.

– Ну вот, не хотела домой – получила, – сказала она собственному отражению в зеркале заднего вида – худощавой сорокалетней женщине с аккуратно собранными в прическу-ракушку темными волосами и серыми тревожными глазами, бережно упакованную в строгий деловой брючный костюм, безупречно сшитый и сидящий точно по фигуре. Вздохнув, Ира сложила на руле тонкие руки с модным вишневым маникюром, опустила на них голову в безнадежном изнеможении от безвыходности ситуации. Пробки в Москве – это неизбежно и надолго.

* * *

Нет, все-таки он не любит кофе. Не может себя приучить, хоть и купил кофемашину. Зря все это, зря. Нужно слушать себя.

Кирилл, морщась от горечи, сделал над собой усилие и допил последний глоток. Оставил грязную чашку на подоконнике.

Принял душ, быстро оделся, выбрав кожаные штаны черного цвета и белоснежную рубашку, собрал в хвост темные волнистые волосы, прошел в коридор, надел мотоциклетные сапоги из чуть потертой кожи с квадратными мысами, потянулся за косухой. Обыскал себя, прохлопав руками карманы. Телефон? Да, забыл в спальне. Вернулся, мельком взглянув на свое отражение в зеркальной дверце шкафа. Взял со стола телефон, потом, передумав, сдернул с себя рубашку. В спешке одну пуговицу забыл расстегнуть, и она, не выдержав рывка, слетела, описала круг в воздухе, гулко ударилась о паркет и, встав на ребро, закружилась на одном месте. Кирилл замер на мгновение, наблюдая в задумчивости за ее танцем. Стянул с плечиков черную водолазку, надел, после чего стремительно прошел на кухню и вымыл за собой кофейную чашку.

Он знал: сегодня ему предстоит разбиться.

* * *

Москва непредсказуема. Абсолютно пустое Садовое кольцо сменилось мертвой пробкой, да еще и в тоннеле. Это было ужасно. Ты стоишь, зажатая со всех сторон, не можешь двинуться ни в одну сторону, от тебя ничего не зависит. Насколько видит глаз, все красно от стоп-сигналов стоящих впереди машин, а за тобой – сотни таких же, как ты, и к ним постоянно присоединяются новые, минуту назад еще мчавшиеся по улицам города и не подозревавшие, что ждет впереди.

Ира то и дело брала в руки молчаливую коробочку смартфона.

– Ну почему он не пишет? – Она в сотый раз включила экран в надежде найти новые уведомления.

Время в пробке растягивается. Сколько она тут стоит – полчаса, час или больше? Заведенная ссорой с утра, Ира не смогла успокоиться за весь день в офисе. Раздражение нарастало, словно свернутая внутри нее змея разворачивалась, росла, рвалась наружу. Ее успокаивала езда: садясь за руль, она надеялась, что по дороге придет в себя, найдет выход, придумает, как все уладить, и тогда поедет домой. Но пробка нарушила планы.

Ире нужно было все контролировать, иначе она теряла равновесие и с трудом балансировала на тонкой призрачной нити жизни. А тут от нее ничего не зависело. И он тоже вышел из-под ее контроля! Он больше не любит ее, она ему не нужна, теперь есть другая в его жизни.

* * *

– Мам, я хочу с тобой поговорить, – объявил сын, выйдя в кухню к завтраку.

Ира окинула взглядом двадцатилетнего сына, отметив про себя, какой же он красавец. Высокий, выше большинства своих друзей, с темными волнистыми волосами – наследство от отца, в дорогом костюме, а не в этих дурацких коротких джинсиках, которые носит сейчас молодежь. Перспективный студент юрфака МГУ, толковый, с хорошей репутацией и уже с предложениями о работе в серьезных компаниях. Какая же она молодец, что не отпускала его никогда, везде вместе. Лучший садик, лучшая школа, никаких непонятных друзей, ребенок должен быть все время занят. Английский, карате, репетиторы по всем предметам, музыкальная школа – у ее сыночка был расписан весь день по часам. Ира всегда много работала, ей было трудно тянуть такой график, поэтому она взяла сыну гувернантку. И даже развелась с его отцом, чтобы ни на кого не отвлекаться. Муж не поддерживал такую систему воспитания сына, часто с ней спорил, они ругались, он ревновал ее к ребенку, укорял, что Ира уделяет мало времени ему самому. А зачем, если у нее теперь сын и она должна вырастить его человеком, дать лучшее.

– Ты уверен, что нам вот именно в этот момент, с утра пораньше, нужно говорить? Судя по началу, это серьезный разговор. Может, на вечер отложим? – Ира вопросительно посмотрела на сына, ставя перед ним тарелку с яичницей и салатом и думая про себя, что наверняка заведет разговор об этой невозможной Клаве – одно только имя чего стоит!

– Мама, я не хочу откладывать на вечер то, что можно обсудить сейчас, – с энтузиазмом в голосе бодро произнес тот, уминая любимую яичницу с помидорами.

– Ну хорошо, я слушаю тебя, – ответила Ира, присев на табуретку напротив него. Она подняла чашку с кофе, обхватив ее обеими руками, и задумчиво уставилась в окно, избегая прямого взгляда на сына. «Сейчас начнется», – подумала про себя.

– Мама, мы с Клавой решили пожениться и жить отдельно от тебя, – быстро проговорил сын. Он прекрасно знал реакцию матери, поэтому затеял разговор утром, понимая, что она всегда вовремя выходит на работу, и не оставляя ей времени для длинного маневра. Они с Клавой заранее обсудили, когда и как он скажет, чтобы все получилось.

– Понятно. Ты же знаешь мое мнение. Зачем начинать этот разговор? – Ира с трудом сдерживала раздражение. Она ответила слишком быстро, за что тут же начала мысленно ругать себя.

– Мне все равно, что ты думаешь о ней. Ты всегда была против всех моих друзей, достала! Я тебе сказал, что буду жить с Клавдией, да! И не нужно мне говорить, что у нее дурацкое деревенское имя! – Он повысил голос. Ему было неприятно, что не смог сдержаться. С матерью так нельзя. Он хорошо изучил ее. Сейчас начнется истерика и последующие за ней вопли – вот, блин, так и вышло. Он с раздражением на самого себя стремительно покинул кухню, вошел к себе и стал складывать вещи в большую спортивную сумку. Через десять минут хлопнула входная дверь.

* * *

Пробка почти не двигалась. Видимо, впереди на шоссе что-то произошло. Навигатор показывал линию темно-бордового цвета. За двадцать минут она проехала буквально сто метров. И опять встала. Воздуха не хватало, кондиционер не справлялся. Она давно закрыла заслонку радиатора, чтобы не пускать снаружи отравленный выхлопами сотен машин воздух, но запах гари проник в салон, пропитал волосы и одежду, проник в мозг и пульсировал там противной удушающей волной. Сколько лет она ездит этой дорогой на работу? Десять, двадцать? Ей знаком каждый дом и поворот, каждая выбоина на асфальте, каждый мостик на любимой Яузе.

Двадцать лет назад – боже, какие цифры – она так же стояла тут в пробке. Только была совсем другая машина, одежда, прическа, да и сама она была совсем другой – ровесницей своего сегодняшнего сына. Тогда было очень круто в ее возрасте водить машину. Муж подарил «Вольво». Она ему – сына, а он ей – машину, будто можно сравнить. Удивительный человек, хоть и старше ее, а мозгов уже тогда не было. Дома сидеть в декрете Ира не стала, самостоятельную из себя строила, на работу пошла: хотела быть независимой. Ребенок с няней, муж в постоянных командировках. Она за рулем с молокоотсосом ездила. Потом ночами не спала, любовалась сынишкой, восполняла дневную разлуку. Грудью кормила до победного. Не было сил прервать ту самую крепкую связь, когда малыш зависит от тебя в самом настоящем смысле этого слова. Зависит физически. Было страшно отпустить, казалось, больше такого никогда не будет. Да что там говорить, она и сейчас больше всего на свете боится, что он оторвется от нее и станет самостоятельным. А тут еще это его новое увлечение. Нет, не Клава, хотя и она единственной целью ставит забрать у нее сына… Мотоцикл, будь он неладен! Не так давно объявился бывший муж, изъявил желание общаться с сыном, видите ли! Видимо, чтобы компенсировать длительное отсутствие – хотя кто его вспоминал-то эти годы? – решил подарить сыну на восемнадцатилетие мотоцикл! Расстарался, купил новую модель, бордового цвета, со всеми последними наворотами. Да уж, как раньше ни о чем не задумывался, так и теперь. Годы прошли, а совсем не изменился! Это же надо было додуматься добровольно подвергнуть такой опасности собственного ребенка, который до этого и думать не мечтал о мотоцикле! Хотя какой он ему ребенок? Это ее сын и только ее.

Она буквально оттаскивала его от подарка, при этом видя, как тот рад. Сын успокаивал ее, в секцию мотоспорта записался, успехами хвастался, был рад, что теперь, как и другие приятели, крутой и самостоятельный. Экипировку купил, опять же отец объявившийся помог. Сменил белые рубашки на черные и серые водолазки, сказал, что как у отца и к его новому стилю больше подходит. Ездил без шлема, понтовался, смеялся над ее страхами. Его несколько раз штрафовали, однако он упорно забывал шлем дома, сводя Иру с ума. И с Клавой этой деревенской познакомился там же, на байкерской тусовке. «Разве с приличной девушкой можно познакомиться в подобной среде?» – рассуждала Ира, замерев в пробке и глядя в одну точку перед собой. У нее был знакомый байкер, как-то рассказавший про их правила: «уронил – купил» – это про байк, то есть про самое дорогое, что есть у байкера – его агрегат. А еще: «села – дала» – это про девушек, понятно про каких. Значит, Клава как раз из этих! Катастрофа просто!

Ирина машина уже стояла в глубине тоннеля, движение прекратилось окончательно. Не все водители сообразили заглушить мотор, а некоторые намеренно этого не делали, чтобы не выключать кондиционеры. Загазованность спертого воздуха росла, дышать становилось все труднее.

* * *

С мотоциклами у Иры были особые отношения. Новость о том, что у единственного сына появился этот вид транспорта, она восприняла как предвестник катастрофы.

В пятнадцать лет Ира ездила в гости к подруге матери в небольшую деревню. Провела там половину лета. В таком возрасте время, с одной стороны, пролетает быстро, а с другой – вроде как сжимается, переходя в другое измерение, и в единицу времени ты проживаешь намного больше событий, чем, казалось бы, возможно.

За полтора летних месяца она успела найти новую подругу, к слову сказать, дружба с ней длится до сих пор. Машка – такая же одинокая индивидуалистка, как и сама Ира, обе в свое время ошиблись, обожглись и решили жить для себя и своих детей.

В то лето Ира в первый раз влюбилась. Он жил в соседнем доме, так же приехал из города на каникулы, был старше ее на три года… Когда тебе пятнадцать – это катастрофическая разница. Высокий, черноволосый, загорелый и загадочный, он ездил на мотоцикле. И конечно, все девчонки поселка мечтали прокатиться, сидя за спиной у такого красавца, прижимаясь к нему всем телом и обнимая за талию.

Ира близко не подходила, наблюдала со стороны этот фестиваль местных красавиц, желающих приблизиться к городскому принцу. Машка оказалась в числе избранных – несколько раз нарезала круги на новеньком мотоцикле, сидя за широкой спиной его хозяина, а потом, задыхаясь от восторга, пересказывала Ире впечатления от поездки и общения.

Когда же Ира в него влюбилась? Как это вообще происходит?

Она в то время увлекалась модными индийскими фильмами и всем, что связано с Индией и ее культурой. Кто-то из девчонок в школе начал эту тему, а потом, как вирусом, заразился весь класс. Дневнички вели, цитаты из фильмов записывали, переводы песен, диалоги между героями. Из журналов картинки вырезали с артистами, пробовали завязывать сари из маминых платков, в танцевальной студии танцы индийские разучивали. Ириной маме кто-то на работе благовония подарил – вот это было настоящее сокровище.

Пока родители были на работе, Ира с подружкой сооружала себе подобие сари, рисовала точку между бровями, включала пластинку с индийскими мелодиями, танцевала и представляла, как черноволосый загорелый красавец мчится к ней на мотоцикле и увозит с собой в светлое будущее. Приехав на отдых в деревню, первым она встретила того самого красавца, – он буквально вылетел на нее на мотоцикле, чуть не сбив с ног. Ира чудом успела отпрыгнуть сторону, а он, похоже, и не заметил перепуганную девчонку.

Однако через какое-то время разглядел. Видимо, показалось странным, что все к нему тянутся, а Ира ни разу не подошла. И он снизошел до нее. Да, это выглядело именно так. Мол, что ты тут стоишь, девочка? Стесняешься? Так давай прокачу. И она села. Обхватила его руками, прижалась от страха лицом к спине, ощутила запах – до незнакомого ранее трепета внизу живота, оглянулась на недобрые взгляды девчонок, и они помчались через всю деревню. Проехали по цветущему лугу, собрав все ароматы летних трав, и ее распущенные волосы летели за ними по ветру… А дальше – нырнули в лес, под сосны-великаны. Лесная дорога была сплошь пересечена корягами. Он остановил мотоцикл. Помог ей слезть. Дальше шли пешком, разговаривали. Он рассказывал про старшего брата, про армию, куда собирался пойти осенью, про соревнования, в которых участвует со своим железным другом. Ира слушала его и влюблялась с каждым словом все больше, наслаждалась голосом, любовалась профилем и поворотом головы. Его звали Клим. Это тоже было удивительным совпадением. В индийской философии есть биджа-мантра «Клим» – своеобразное заклинание, исполняющее все желания.

Первая любовь – она внезапная, порывистая, как ветер, и ранящая навсегда. Оставшийся месяц они провели вместе. Каждое утро Клим заезжал за ней, она обнимала его, прижимаясь щекой к спине, и они ехали знакомым маршрутом на реку под недовольными взглядами девчонок, а вслед неслись недобрые пересуды. Ей было все равно. Они пропадали на реке и в лесу целыми днями, переждав дневную жару, засиживались до глубокой ночи, наслаждались холодными росами и глубиной звездного неба, если было тепло – купались, прохладно – жгли костер, разговаривали, целовались, сближаясь все больше, строя планы на будущее, которое у обоих, несомненно, было.

Клим – исполняет все желания…

Несмотря на внешнюю опытность, он бережно отнесся к ее юности – по сути, оба были еще детьми и не решались дойти до конца в своей еще не созревшей страсти.

В тот день они поехали на высокий берег реки. Там был потрясающий вид на долину внизу. Узкая голубая лента реки вилась через золотистые пшеничные поля, огибая сопки. На высоком берегу реки раскинулся широкий просторный луг с разноцветьем летних трав. Клим ссадил ее с мотоцикла и сказал, чтобы стояла и смотрела. Хочет показать, что он придумал. Объяснил, что это будет лучший трюк на новых соревнованиях осенью, сказал, что хочет ее удивить. Она наблюдала, как он набрал приличную скорость и полетел на всех парах к обрыву, улыбаясь ей. Ира думала, что Клим планирует в последний момент мастерски вывернуть колесо и пронестись по краю, балансируя между небом и землей. Стремительно подлетев к обрыву, он… не вывернул. Видимо, не рассчитал угол разворота. Его послушный мотоцикл, словно заколдованный, на огромной скорости взлетел над обрывом в небо, неся ездока. Оцепенев, Ира не сразу сообразила, что происходит.

Ей показалось, что Клим целых три секунды парил над рекой на фоне предзакатного малинового небосвода, такой хрупкий и сильный одновременно, слившийся со своим мотоциклом, черные кудри развевались на ветру, лицо поднято навстречу солнцу…

Потом она бежала к обрыву, громко крича его имя и веря, что он там, внизу, стоит рядом со своей машиной и машет ей рукой, сияя от счастья. Она запомнила тот день навсегда.

* * *

Кирилл обожал свой байк. Приятно было ощущать, как тяжелый, внешне неповоротливый, железный монстр вдруг оживает под тобой, передает тебе мощь, при этом покоряется и дает себя обуздать. Он быстро пересек двор, подошел к стоянке, легко перекинул ногу через мотоцикл, опустившись на сиденье, завел, врубил музыку и унесся в глубь города.

Обычно дорога и скорость его отвлекали, а тут он никак не мог найти внутренний баланс. Мысль о ней будоражила и нервировала. Он не любил, когда ситуация выходит из-под контроля. У него все должно быть по плану. А тут она отказала. Как такое возможно? Так не кстати. Он и не думал, что подобное возможно. В первый раз в жизни решился сделать предложение и получил отказ. Самонадеянный глупец.

– Кирюша, думаю, тебе нужно завязывать с байком. Ведь это ежедневный риск, а ты мне замуж предлагаешь, семью хочешь. Где семья, там ребенок. И ему нужен отец, да и мне ты нужен живой и невредимый, – так девушка, с которой он и познакомился-то на одной из байкерских тусовок почти год назад, с утра пораньше продолжила тему, начатую накануне вечером.

– Замолчи, – резко одернул ее Кирилл. Оказалось, он был совсем не готов к изменениям в своем сложившемся укладе, где существовал он, байк, его работа и – да уж, это нужно признать – она. Без нее он не мог и не хотел, но, обиженный отказом и манипуляцией его жизнью, с ней теперь тоже не мог.

Мысли толпились в голове, и даже довольное урчание мотора железного зверя, обычно благотворно на него действующее, не могло упорядочить этот рой. Он был обескуражен и опустошен, от этого бесился еще больше. Нужно взять себя в руки, предстоял сложный день.

– Ничего, друг, давай пару кругов по Садовому – и будет все в порядке. – Кирилл похлопал своего мощного друга по темно-бордовому глянцевому боку и прибавил скорость, подставляя уже загоревшее обветренное лицо встречному весеннему ветру. Темные кудри развевались, выбиваясь из хвоста. Шлем он не надевал принципиально.

* * *

Машины чуть продвинулись, впереди показался выезд из тоннеля. Вереница красных огней тянулась по всему Садовому, насколько хватало глаз. Ира отпустила педаль тормоза, и еле сдерживающий прыть, уставший от работы на холостых мерседес двинулся вперед, чтобы тут же снова остановиться. Через отбойник, отделяющий их полосы от встречки, было видно, что на той стороне кольца абсолютно свободно, то есть там не было движения вообще – чистый асфальт. Выбравшись из-под душного свода тоннеля, Ира открыла до конца водительское окно и вдохнула весенний московский воздух с запахом гари, с недоумением рассматривая пустую встречную полосу.

Как так получается, что, когда тебе необходимо движение, кто-то словно останавливает? Почему она сегодня едет не в ту сторону?

Ира оглядела товарищей по несчастью. Вокруг полно обездвиженных автомобилей. Будто кто-то специально собрал их сегодня в этом месте, предлагая остановиться, прервать на несколько часов безумный бег по жизни и подумать. Пассажиры и водители, находясь в одинаковом положении, занимались каждый своим делом. Кто-то размышлял так же, как Ира, кто-то смотрел в телефоны. Сидеть там тоже можно по-разному. Одни работали, другие играли, прожигая время, третьи листали соцсети, делясь или напитываясь эмоциями и впечатлениями. Ира заглушила машину. Открыла дверь и вышла, встав около отбойника разделительной полосы и глядя на встречку. Нетерпеливые пленники автодороги тоже один за другим выползали из автомобилей, чтобы размяться и изучить обстановку.

– Добрый вечер! – Она вздрогнула, услышав за спиной мужской голос.

– Здравствуйте, – ответила Ира достаточно холодно, с удивлением рассматривая незнакомца и думая про себя, к чему бы это приветствие.

– Вы уже долго тут стоите? – Мужчина нарочито отстраненно смотрел на Иру, всем видом показывая, что его тоже интересует вопрос пустой встречки.

– Думаю, ровно столько, сколько и вы. – Ира раздражалась, сама не понимая почему. «Наверное, утренняя заведенность и усталость от пробки могут достаться мужчине, – подумала она. – Нужно держать себя в руках».

– И правда. Глупый вопрос, – признался незнакомец, улыбаясь. – Простите, сто лет ни с кем не знакомился. Вот и сморозил глупость.

Ира удивилась искреннему ответу. Это было необычно. Она с интересом посмотрела в его сторону.

– Да? Ничего, бывает. Я тоже сто лет ни с кем не знакомилась, так что мы с вами ровесники. – И попыталась улыбнуться. Мысли же упорно возвращались к утреннему разговору с сыном. Она достала из кармана сумочки смартфон и еще раз проверила уведомления. Тихо. Не похоже на него – обычно мирится первым. Видимо, с Клавой она перегнула, и в этот раз сын обиделся конкретно. Даже вещи собрал и дверью хлопнул.

– Вы бы машину закрыли. Опасно так оставлять, мало ли мошенников даже в пробке. – Мужчина попытался продолжить диалог.

– Спасибо за совет. – Ира щелкнула брелоком, сработали автоматические замки, и мерседес заснул в ожидании хозяйки. – Вы всем помогаете или только мне?

– Признаюсь, что наблюдаю за вами еще с той стороны тоннеля. – Мужчина встал рядом с Ирой, практически касаясь тканью пиджака рукава ее жакета, и посмотрел на нее с высоты своего роста. Он был чуть выше, несмотря на Ирины высоченные шпильки.

Она окинула его взглядом, анализируя увиденное. «Приличный вроде, из того мерседеса, ага, оба любим немцев. В костюме, точнее – в дорогом костюме, свежевыбритый, руки ухоженные, в очках, речь культурная, с юмором», – просканировала Ира, включив аналитика.

Внутренний скептик тут же поинтересовался, зачем он ей. Ира привыкла быть одна.

Собственно, можно сказать, всю жизнь одна, сама по себе. После того случая в деревне она запретила себе кого-либо любить. Замкнулась в себе, долгое время ей снилось то поле и летящий в небе мотоцикл, распахнутые глаза Клима, когда она спустилась вниз и нашла его среди травы рядом с искореженным дымящимся мотоциклом. Он лежал на спине, раскинув руки и ноги, изо рта бежала тоненькая красная змейка крови, уголки губ были чуть подняты, словно он улыбался и был счастлив в своем последнем полете. В глазах отражалось красное небо с серыми облаками…

Тем не менее она смогла выйти замуж. Ей тогда на время показалось, что удалось забыть, измениться, вылечиться. Потом поняла, что мужа не любит, думала, уже никого и не сможет любить, не зря же в юности такое испытание прошла и зарок себе дала. Но тут родился сынок, и Ира пропала. Она и не представляла, что так можно любить другого человека…

– Что же во мне такого? – Она с интересом и удивлением посмотрела на мужчину. – Что-то не так?

– Что вы! Наоборот! Все даже слишком так. – Он засмеялся, видимо поняв двусмысленность ответа. – Просто вы грустная такая были, печальная и трогательная. – Он замолчал и посмотрел Ире в глаза. – А еще – пронзительно красивая. Смотрел на вас и думал, что же случилось и чем можно помочь. Хотя, простите еще раз, наверное, слишком откровенно я говорю, – извинился он, стараясь разглядеть, что же там впереди их полосы движения и отчего они стоят.

– Смотрите, на той стороне вроде освещение ремонтируют. – Ира решила перевести тему, отвлечь его от обсуждения ее внешности. На пустой встречной полосе работала большая машина с подъемником. Рабочие в металлической корзине на подвижном кронштейне поднимались к опорам освещения и производили какие-то работы.

– Точно. Наверное, лампы заменяют или техобслуживание проводят. Может, и на нашей стороне что-то подобное делают, поэтому и нет движения, – ответил он, сделав вид, что не заметил, как она перевела тему. – Подождите минутку, я сейчас вернусь.

Ира смотрела, как мужчина возвращается к черному мерседесу, открывает дверь и что-то достает из салона. У нее ныли ноги. Она была сегодня в новых туфлях на высокой шпильке – именно на таком каблуке чувствовала себя уверенней, что ли. Ей нравилось водить машину на каблуках, эффектно из машины выходить. Да и походка, как и осанка, совсем другие. Однако ноги всего этого не знали и предательски ныли, будучи закованными в еще не разношенные туфли.

– Вот, держите. Я вам воду принес. – Мужчина протянул ей бутылку минеральной воды и стаканчик.

– Ой, спасибо! Как вы угадали? Правда очень хочется пить. – Ира с удовольствием сделала глоток предложенной воды, отметив про себя, что мужчина милый и заботливый. Внутренний голос тут же скептически сообщил, что все милые, когда подкатывают.

«Ну, в общем, да, ты прав», – ответила она голосу. Тут вспомнилась Клавдия – девушка сына. Она вела себя как раз-таки очень мило. Поливала цветы, которые вечно были в полузасохшем состоянии – ну не баловала их вечно занятая Ира. А Клава цветы буквально оживила. Некоторые даже зацвели. Девушка пыталась несколько раз готовить на Ириной кухне. Они с сыном хотели порадовать Иру и сделать совместный ужин к ее приходу, что Ире не нравилось. Казалось, девушка подхалимничает и рисуется перед ее сыном. «Хотя, может, я и не права. И не такая уж она и плохая, эта Клава», – закончила Ира рассуждать, допив воду, предложенную незнакомцем.

– Я посмотрел по навигатору: пишут, еще около часа пробка будет. Мне, конечно, нравится тут рядом с вами стоять, но переживаю, что вы устали. Приглашаю присесть ко мне в машину и продолжить диалог. У меня там есть кофе в термосе. Вы пьете кофе? – спросил он как можно более нейтральным тоном.

Пока Ира раздумывала над ответом на неожиданное предложение, раздался рев моторов, и по встречной полосе пронеслась кавалькада из нескольких мотоциклов.

– Весна пришла. Байкеры проснулись, – прокомментировал происходящее мужчина. – Ну что? Кофе?

Ире показалось, что от рева пронесшихся байков вибрировал не только воздух, но и она сама. Как представила, что сын несется среди этих безбашенных, аж сердце всколыхнулось.

– Кофе, говорите? А почему бы и нет? – неожиданно для самой себя согласилась она. Сегодня совсем не было времени даже на кофе. Предложение мужчины оказалось весьма кстати. Сколько еще они будут тут стоять – неизвестно. – Идемте!

Одна. Да, после развода она была совсем одна. Хотя нет. Она и в браке не ощущала себя не одной.

Единственное время, когда ей было комфортно с другим человеком, когда она чувствовала заботу и плечо рядом, – там, в юности, на том поле и лугу, в том лесу и под тем звездным небом.

Остальное в ее жизни, кроме любви к сыну, было каким-то суррогатом. То ли мужчины такие встречались, то ли она к себе в душу не впускала. Конечно, у нее были романы. Женщина она интересная, образованная, успешная, цену себе знает. Знакомились. Встречалась. Как правило, недолго. Так, как говорится, скорее для здоровья. Хотя какое уж тут здоровье, одни нервы от этих лживых свиданий. Она сразу считывала, чего от нее реально хотят и сколько это продлится. Чаще всего выяснялось, что они женаты, с женами якобы не живут, ищут любовь. Все понятно. И Ира опять оставалась одна.

* * *

Кирилл уже сделал три круга по Садовому. Начало отпускать. Все-таки скорость – лучшее успокоительное. И мозги на место ставит не хуже психанов. Штрафы, правда, прилетают гигантские, но оно того стоит. Он может себе позволить. Кирилл подъехал к Красным воротам, дальше Садовое стояло. Пробка почти до Таганки. Что ж, придется по тротуарам или на Бульварное уходить. Он ловко протиснулся между рядов плотно стоящих в пробке автомобилей, ушел на Мясницкую, чтобы переулками объехать пробку и вырваться на Садовое там, где все уже свободно.

– Давай, газуй, все образуется у тебя, мужик! – сказал он сам себе. Мотоцикл радостно взревел в ответ.

* * *

Мерседес мужчины застыл в пробке параллельно Ириной машине. Он, оказывается, ехал рядом, а она и не замечала. Ира еще раз окинула взглядом пробку, встречную полосу, заглянула в смартфон – уведомлений от сына так и не было.

– Эта машина? – спросила Ира, указав на стоящий за ее мерседесом автомобиль.

– Да, проходите. Это так необычно. – Мужчина продвинулся чуть вперед, открыл перед Ирой дверь, приглашая сесть.

– Что необычно? Пробка на четыре часа? Совсем обычное дело. Странно, что вас это удивляет. – Ира говорила, а сама отсутствовала, мысленно пытаясь найти аргументы для сына, чтобы отговорить от ранней женитьбы на этой девчонке. «Ведь ему всего двадцать лет, какая любовь? Что это за семья?» – рассуждала она сама с собой тоном, не терпящим возражений. Затем подняла голову к небу: показалось, что начинается дождь. Небо алело над Москвой, удивляя цветами и красками весеннего заката. Такое же жуткое, как в тот роковой день. Загадочый цвет. Кровавый закат. Ну отчего он не звонит и не пишет?! Ира с досадой еще раз заглянула в телефон, проверила, включен ли звонок.

– Ждете звонка? – поинтересовался мужчина. – У вас зарядка есть? Не заканчивается?

– Нет. То есть да, жду звонка от сына. А зарядка есть, спасибо. – Она не садилась в автомобиль. Стояла и смотрела на малиново-алое небо, облокотившись о приоткрытую дверь.

– Ну вот и хорошо, значит, обязательно позвонит! – ободряюще сказал новый знакомый.

– Не думаю. Мы поссорились утром. Он собрал вещи и ушел. Представляете, ему всего двадцать лет, а он жениться надумал. А как же мать? – Ира медленно произносила слова, сама поражаясь тому, как откровенна с незнакомым человеком.

– Нам всем когда-то было двадцать лет. Помните? – Мужчина встал рядом с Ирой и говорил тихим низким голосом, словно убаюкивая ее, как маленькую.

– Извините, что-то я разоткровенничалась, зачем-то гружу вас своими проблемами.

Ей показалось, что она сказала какую-то глупость. Словно услышав себя со стороны, подумала, что слова звучали эгоистично. Ей же самой было пятнадцать, а Климу – восемнадцать, и ведь у них была любовь, планы, мечты. Так почему она отрицает это в собственном сыне?

На встречной полосе началось какое-то движение. Ира чуть привстала на мысочки, чтобы стать чуточку выше и заглянуть поверх металлического ограждения, разделяющего полосы. Огромная машина со стрелой-корзиной медленно разворачивалась, встав поперек Садового кольца и загородив собой въезд в тоннель. Справа, со стороны Курского, оттуда, где все было свободно, нарастал гул подъезжающего на огромной скорости мотоцикла – уж что-что, а этот звук Ира хорошо знала.

Дальше все происходило как в немом кино. Сверху, с соседней улицы, граничащей с Садовым, вылетел блестящий бордовый мотоцикл. Ира с изумлением следила глазами за перемещающейся в пространстве черной фигуркой мотоциклиста без шлема. Его темные волосы развевались на ветру, мотоцикл не ехал, а летел, в секунды преодолев расстояние от поворота, по Садовому – и вот он уже собирается исчезнуть в тоннеле…

– Нет, не-е-е-ет!.. – Ее крик тонет в визге тормозов, грохоте и скрежете металла.

Байк на полной скорости врезался в перегородивший Садовое кольцо грузовик с телескопической стрелой-корзиной. Время остановилось. В полной тишине под кроваво-красными облаками Ира продиралась через стоящие автомобили. Подвернула ногу, упала – и тут же взлетела, подхваченная мужчиной из мерседеса. Он не задал ни одного вопроса, просто бежал вперед и тянул за собой Иру. На секунду остановившись, он знаком велел ей снять туфли, и она помчалась дальше босиком, обдирая ступни о горячий шершавый асфальт. Надо бы перелезть через высокую ограду разделительной полосы, но та слишком высока. И они, лавируя между стоящими машинами, оббежали разделитель и наконец вернулись к месту аварии.

Перед ее глазами вновь ясно вспыхнула картина летящего в красном небе мотоцикла, распахнутые глаза Клима, взгляд тонущего сынишки… Все кошмары разом вернулись и накрыли Иру липкой волной страха. Она не смогла спасти Клима, но вытащила из толщи воды своего малыша. Значит, и сейчас успеет, должна успеть, она не может потерять сына!

Сквозь выхлопы стоящих машин и запах московской гари с неизвестным мужчиной Ира мчалась босиком по теплому асфальту туда, где только что ее сын летел над городом.

Телефон в руке безостановочно звонил, но ей было не до этого. Сейчас она не может, ей нужно к своему ребенку! Она ему нужна, он должен жить, так не может случиться еще раз!.. Господи, да кто же это звонит…

Почти добежав до места аварии, Ира споткнулась и снова упала на асфальт. Мужчина склонился над ней и что-то произнес, но она не услышала – ее взгляд, мысли и чувства сейчас были там, где развернулся этот проклятый грузовик. Она с трудом встала, чувствуя, как силы покидают ее от волнения и нервов. Сделала еще несколько шагов и, глядя на дымящийся разбитый мотоцикл и вмятину на боку грузовика, услышала, как сирены скорой и полиции разрывают пространство. Фигура мотоциклиста лежала неподвижно, вокруг темноволосой головы растекалась липкая кроваво-красная лужа, словно небо по капле стекало на черный асфальт.

– Ира-а-а-а-а!.. – раздался крик, который она когда-то уже слышала.

Не дойдя нескольких шагов, Ира упала в обморок.

* * *

– Ну вот, он сделал это! Было великолепно! Это его лучшая работа! Она должна им гордиться! – думал Кирилл, лежа около дымящегося байка в луже липкой красной жидкости, так натурально имитирующей кровь. Сегодня был отличный вечер, само небо подыгрывало, словно включив нужную цветовую гамму и поддержав их пунцовым закатом.

– Все! Снято! – скомандовала тоненькая девушка в джинсах и бейсболке, захлопнув кинохлопушку.

– Вставай, герой! Молодец! С первого дубля справился! Не сомневалась в тебе. – Она подбежала к лежащему на дороге Кириллу, протянула ему руку, помогая встать.

– Похоже, все-таки спину потянул, когда слетал с байка. – Он оперся рукой о дорогу, подобрал ноги, смахивая с головы кровяную накладку. – Хотя все в порядке, жив! Ну, иди же ко мне! – Он притянул к себе девушку.

– Кирюш, ты меня прости за вчерашнее, я весь день себе места не нахожу. – Она прижалась к нему, смотрела в глаза, поправляя сбившиеся волосы, оттирая с лица застывшую бутафорскую кровь. – Я согласна! Ты слышишь, я согласна!

Он подхватил ее на руки и закружил по еще пустому Садовому, крича во весь голос: «Вы слышали? Она согласна!!! Согласна!»

* * *

Ира очнулась и не сразу поняла, где находится. Вокруг ярко светили софиты, перемещались люди с проводами и камерами, стояли машины скорой и полиции с включенными световыми сигналами.

Она лежала на какой-то кушетке, стоящей прямо на тротуаре Садового кольца, рядом с ней сидел мужчина из мерседеса. Он гладил ее по голове, меняя влажные компрессы. В руках держал ее мобильный телефон. Не просто держал, а с кем-то по нему разговаривал.

– Все, очнулась. Никуда не уходите. Мы скоро приедем. Да! С ней все хорошо! Не волнуйтесь! – скомандовал он невидимому собеседнику и, увидев, что Ира открыла глаза, с улыбкой протянул телефон.

– Я же говорил, что он позвонит.

Мужчина управлял машиной уверенно, тихо трогался на светофорах, плавно тормозил, то и дело посматривая на новую знакомую и справляясь о ее самочувствии. Она сидела на пассажирском сиденье закутанная в плед, обняв ладонями теплую чашку с кофе из термоса, пытаясь сообразить, что же с ней случилось.

– Как же он похож на моего сына. Бывают же совпадения… – тихо прошептала Ира, вспоминая стоящего на тротуаре живого и невредимого мотоциклиста-каскадера, только что «разбившегося» у нее на глазах. Он обнимал светловолосую девушку, которая бережно снимала грим с его лица.

Московское небо буквально за три секунды сменило оттенки, на глазах превратившись из тревожного пунцово-красного в спокойное темно-голубое. Так бывает только весной.

27.04.2024

Свертки

Лена в растерянности бродила по большому опустевшему дому. Гости разошлись быстро, хотя разве можно называть гостями тех, кто пришел на поминки… Как называются те, кто пришел вспомнить? Или помянуть?.. А может, они и не для этого приходили, как знать…

Дом, не успевший осознать произошедшего, еще светился изнутри ее светом. Слишком быстро он осиротел, словно испустил дух, а тот не улетел и продолжает витать, наполняя пространство ее заботой и любовью.

* * *

Она любила его всегда. Да, с первого взгляда. Хотя нет, вначале он был ее мечтой. Она долго думала о нем, смаковала детали запланированной встречи, завидовала подругам, искала его, ждала и верила – он обязательно случится.

Так и произошло. Пусть это было не по ее плану, а так, как решил он сам, и все равно теперь он у нее был, и она была счастлива. Такой красивый, большой и добрый, а главное, он только ее и его никогда не нужно ни с кем делить.

А что такое делить, Лена знала очень хорошо. Она была старшей дочерью в многодетной семье. После нее родилось три брата и две сестры. Детство закончилось в пять лет, когда мама с папой принесли в дом большой сверток. Из-под белоснежного кружевного треугольника выглядывал кто-то с розовым носом, огромными щеками и черными пуговками глаз. Увидев родителей, Лена кинулась было к папе, думая, что он, как всегда, подкинет ее к потолку и расцелует, а тот вытянул руки и сказал, что все, она теперь большая. И это в пять лет! Лена не плакала, она оцепенела.

Последующие свертки появлялись каждые полтора года. Лена любила братьев и сестер, просто уже никогда не была одна с мамой и папой. Они больше не ходили по выходным в парк втроем, где ей покупали мороженое и она летела вместе с папой в кресле с цепочками над верхушками деревьев, обгоняя пушистые облака… Тогда ее платье развевалось, ветер унес панамку, Леночка хохотала то ли от страха, то ли от восторга, а папа прижимал ее к себе, обещая, что все будет хорошо. Внизу, задрав голову и щурясь от солнца, на них смотрела мама.

Больше так не было никогда. Лена теперь стала старшей сестрой. Навсегда. Мама и папа не принадлежали ей одной. Она хорошо знала, что такое делить.

Лена и Миша. Ей не нравилось звучание их имен в сочетании. Она стала называть его Михель, прочла где-то. Ей показалось, что это необычно и по-особенному, не как у всех. Себя попросила звать Элен.

– Михель и Элен. Так намного лучше, правда? – спрашивала она у друзей. Ее мало кто понимал, хотя потом привыкли. Только мама была против. Однако это не сильно расстраивало Лену. Маме она все прощала, чтобы хоть как-то приблизиться к ней в отчаянном желании получить кусочек любви.

С Михелем они везде были вместе. Ей нравилось с ним говорить. Он был единственным, кто выслушивал ее всегда, поддерживал, советовал, терпел слезы и смеялся над шутками. Она любила с ним засыпать и просыпаться, уютно свернуться калачиком, прижаться и улететь в сны-мечты о будущем. А сколько километров они вместе прошагали по городу! Тогда еще не было предвестников той большой беды – они были счастливы и никогда не расставались.

Все случилось внезапно. На их город и страну обрушилась большая беда. Люди бежали, срочно бросали дома, вещи, оставляли все любимое, дорогое и нажитое поколениями. У них не оставалось ничего. Она не хотела уезжать. Плакала, хваталась за него, хотела быть только с ним, и неважно, где и как. Он остался. Ему нельзя было ехать.

Она навсегда запомнила, как прощалась с ним в доме бабушки. Где-то далеко грохотали небо и земля, рушились чьи-то судьбы, исчезали села и деревни, плакала земля. Она быстро поцеловала его и вышла, оглянувшись напоследок, стараясь запомнить взгляд и тепло, оставить в памяти аромат абрикосового сада, который проникал в дом сквозь распахнутые, несмотря ни на что, окна, и солнечные лучи, что струились сквозь комнату, играя пылинками над дощатым коричневым полом…

На огромном столе, за которым они часто собирались всей семьей, стояла миска, накрытая салфеткой. Хлеба в ней не было, да и, наверное, уже никогда не будет. Именно таким она запомнила тот дом навсегда. Они сбегали. Никто не знал, что их ждет. Ей было больно оставлять дом детства, прощаться с ним и с бабушкой, которая не согласилась уезжать.

– Куда же я без них? – Бабушка показала рукой в сторону кладбища, где были похоронены все ее родные, прижала к себе Лену, поцеловала сухими губами в висок, поправила ей волосы. – езжай, деточка, маме твоя помощь нужна, а мы уж тут справимся, да, Михель?

* * *

Они долго переезжали с места на место. Нигде не могли найти пристанища и стать своими. Лене некогда было дышать. Она помогала родителям, заботилась о младших, они обустраивали быт. В редкие минуты наедине с собой скучала по нему. Ей было тоскливо и одиноко, не к кому прижаться, рассказать свои девичьи боли, обсудить какие-то курьезные случаи, посмеяться или просто поплакать, обняв своего огромного мягкого Михеля. Ей казалось, это навсегда, ведь она так сильно скучает.

Прошло время. Они, конечно, обустроились. Мама по-прежнему сидела дома. Готовила на всех, убирала, стирала, ждала их с работы. Отец устроился по специальности, дети ходили кто в школу, кто в колледж.

Лена, как только смогла, переехала в другой город. Ей казалось, так, вдали от всех, будет лучше. Думала, что сможет стать сама собой, ну, если не стать, хотя бы узнать, кто же она. На новом месте всем представлялась Элен. Никто не спрашивал, почему ее так зовут. Тут это никого не удивляло. В новой жизни вообще мало кто интересовался другими людьми. Все жили словно в параллельных мирах. Каждый сам по себе.

По ночам снился абрикосовый сад, ее Михель и бабушкины руки, белые от муки. Как случилось так, что она забыла его? Повзрослела или очерствела? Кто этот мужчина в ее доме? Хотя какой же это ее дом? Где он остался, тот настоящий дом, затерявшийся среди зеленых холмов и цветущих садов, с белыми занавесками на двойных окнах, с теплым молоком и горячим хлебом, пахнущим счастьем?.. Где тот, кого она, казалось, любила всегда?

– Элен, мы сегодня ужинать будем или ты опять не со мной? – спросил мужчина, с которым она живет.

– Ты вернулся? – удивленно спросила Лена.

– Ты словно и не ждала, – утвердительно сказал он и вышел из кухни. – Позовешь, когда будет готово. Кстати, тут тебе телеграмма.

* * *

Проводив людей, Лена медленно собирала с поминального стола посуду. Из всей семьи приехала только она. Ни мать, ни отец не смогли, братья тоже сказались занятыми, сестры разъехались по другим странам и просто не успели бы на похороны. А она? Она не могла не приехать. Бабушка любила ее сильнее всех. Наверное, Лену больше никто не будет так любить – просто за то, что она Лена и она есть.

В этом доме не хотелось быть Элен. Бабушка всегда звала ее Леночкой. Тихо так звала, словно шепотом, однако Лена всегда слышала и прибегала.

– А что же ты Михеля не взяла с собой? Садись, внучка, будем чай пить. Смотрю, как ты устала, отдохни, деточка.

Лена вытирала белоснежные тарелки накрахмаленными полотенчиками с вышивкой и вспоминала, как провожала бабушку сегодня и гладила ее маленькие, сухие, морщинистые руки, сложенные домиком на груди. Платочек на голове чуть сбился в сторону. Лена поправила седые волосы, вернула платочек на место и прижалась сухими губами к бабушкиному виску.

– Прости меня, моя любимая! Прости! – Она не сдерживала слез. Ей было легко и спокойно оттого, что бабушка вернется к своим, и бесконечно стыдно при мысли, как она тут справлялась одна, без них всех.

* * *

Господи, сколько вещей! Что теперь с этим делать? Лена второй день прибиралась в доме: мыла, стирала, протирала пыль, крахмалила шторы и скатерти, набрала в саду цветов и наполнила ими все вазы в доме, сдернула черную ткань с зеркал. Ей хотелось жизни. Она чувствовала, как бабушка одобрительно смотрит на нее с небес, от этого сердце Лены наполнялось светлой печалью.

Дом был большой. Его пустота пугала и отталкивала. Она разбиралась в нем постепенно, каждый день – новая комната, оставляя напоследок детскую спальню. Ее словно что-то останавливало и отвлекало каждый раз, когда она собиралась туда зайти.

– Ну, вот мы и встретились. – Лена стояла перед своим Михелем и не узнавала его. Он был совсем другим. Жалким, потрепанным, с израненной душой. Ее удивило, какой он маленький, совсем небольшого размера. Куда девалась былая стать?

Тонкая грань между «соскучиться» и «отвыкнуть».

Лена больше не любила его. Ей было тепло от воспоминаний, но не более. Она словно очнулась от сна, в котором пребывала много лет, живя в чужом городе с чужими людьми, помогая всю жизнь матери с отцом и обслуживая братьев и сестер.

Здесь же было все свое, тут она словно нашла ту самую маленькую Лену, которая еще не Элен.

Лена достала из чулана керамический бочонок с мукой, сняла треснувшую крышку. На большой деревянный кухонный стол насыпала горку муки, сделала в середине углубление, разбила яйцо – желтое, словно солнце над белоснежными вершинами гор, налила чуть теплой воды, побежавшей, как ручейки по весеннему склону, – так делала бабушка. Замесила тесто. Печь уже топилась. Тепло начало разливаться по отсыревшему дому. На стуле возле окна сидел ее Михель – старый плюшевый медведь с надорванным ухом и распоротым швом на боку, через который виднелись опилки.

Лена, взяла на руки израненную детскую любовь, обняла его руками, изо всех сил прижав к животу, ощутив тепло от плюша.

– Будем чай пить, садись, Мишенька.

Порыв весеннего ветра распахнул окно, щедро насыпав в комнату облако абрикосовых лепестков.

04.04.2024

Больше чем кража на даче

Белла проснулась от звонка соседки. Разомлевший от сна мозг буквально взорвала новость про кражи на их дачах. Зиночка Петровна верещала в трубку, что вскрыли все дачи на Беллочкиной улице и ее, Беллочки дачу, тоже. Сон прошел, как и не было. Мозг тут же включился в работу, и она начала лихорадочно соображать, что же ценного там было и чего она, возможно, лишилась.

На дворе стоял теплый апрель. В городе вовсю цвели тюльпаны и щебетали птицы. Белла шла с утра на работу, а все ее существо было там, на любимой даче. Поехать туда она могла только в выходные, а это еще через три дня. Целая вечность. Мучения и нервы.

Будучи одинокой женщиной чуть за пятьдесят, все свободное время она отдавала мечте, которая все-таки сбылась. Много лет мечта о даче, о собственном кусочке земли, пусть маленьком, но своем домике не давала Беллочке покоя ни днем, ни ночью. Она мечтала деятельно. Пересмотрела дачи подруг – все не то, что нужно ей. Скупала журналы про загородную жизнь, про ландшафтный дизайн, про сад и огород – читала и мечтала, выписывала в тетрадь полезные советы, систематизировала знания. Каждое лето на протяжении нескольких лет заводила старенький маленький «Ниссан» и мчалась за город. Ездила по объявлениям в поисках дачки своей мечты. Долго не складывалось. То место не подходило – хотелось, чтоб был лес, но и цивилизация, станция рядом, чтобы вода была хорошая, соседи нормальные, участок небольшой, но близко к лесу. Думала, что неплохо бы и домик сразу, чтобы не строиться. В общем, такого, о чем мечтала Белла, хронически не встречалось. Нужный вариант подвернулся случайно, был далек от идеала, зато близок по расположению к дому и нравился кошельку Беллы. Знаете ли, цена вопроса – это тоже очень значимая часть мечты.

Не думайте, что Белла была одинокой всю жизнь. Вовсе нет. Особа она была приятная во всех отношениях. Красоткой себя не считала, однако мужской пол ею активно интересовался, особенно в молодости.

Крупная, со статной фигурой, темно-каштановыми волосами, раскосым разрезом глаз, тонкой бледно-розовой кожей с ярко вспыхивающим румянцем. Она действительно была привлекательной и доброжелательной. Именно доброжелательность и искорки в карих глазах привлекали внимание противоположного пола почти с самого начала общения. Два раза этот интерес превращался пусть и в недолгий, но настоящий законный брак.

Оба раза лодка любви разбивалась о быт и несовпадение интересов. Пройдя эти испытания, Белла решила, что хватит, дальше – сама.

Приняв это ближе к сорока годам, после второго развода, она бодро и весело зажила сама для себя. И все было хорошо, но когда появилась дача, стало очевидно: одной не очень сподручно. Частенько требовались мужские руки, взять которые было негде, либо они обходились слишком дорого. Просить она не умела, а платить не всегда могла. В итоге ковырялась сама, медленно, но верно. Пусть не так качественно и не все, что хотелось, зато обустройство новой дачки потихоньку стало занимать все свободное время и средства, принося удовольствие и радость.

Дачка подвернулась случайно. Вахтерша в НИИ, где работала Белла, Зинаида Петровна, женщина душевная и во всем разбирающаяся, эдакая ходячая энциклопедия, давно заприметила повышенную тревожность Беллочки в отношении дачи, поэтому каждый раз, когда та шла через проходную, интересовалась судьбой поисков участка мечты. Однажды она задержала Беллу:

– Постой, хочу с тобой про дачу поговорить. Знаю, что ты ищешь. Есть неплохой вариант.

В итоге в ближайшие выходные она поехала за пятьдесят километров от Москвы, в маленькое СНТ при станции, за которым был хороший дремучий лес – сосны и ели стояли исполинским дозором. Участок – четыре сотки, небольшой вагончик вместо домика, соседей как таковых нет. Справа и слева заброшенные когда-то участки, а на соседней улице – домик той самой Зиночки Петровны, вахтерши с работы. Было одно существенное «но»: из двухсот домов товарищества около половины заселены цыганами. Это, конечно, пугало в первую очередь шумом и гамом, большим количеством детей, хаотично перемещающихся по всем просекам и участкам, громкой музыкой и нередкими перепалками, но обо всем этом она узнала уже после сделки. В основном все устроило, как раз была накоплена примерно такая сумма, недостающее и на обустройство Белла заняла у банка, взяв кредит.

Итак, у нее появилась ДАЧА!

На возведение дома денег не было, да и без мужика проблематично, особенно когда работаешь пять дней в неделю за пятьдесят километров от места строительства. Поэтому стала обустраивать то, что есть. Бытовку расчистила от мусора и остатков хозяйствования предыдущего владельца. Покрасила снаружи в красивый зеленый тростниковый цвет, наличники на окнах и входной двери поменяла, наняв рабочего, и сделала рыжими, на крышу положила новый шифер коричневого цвета – так здорово, что сейчас можно купить его уже окрашенным, и попросила пристроить небольшое крыльцо. Скажете, что крыльцо у бытовки – это уже прихоть какая-то? Может, так и есть. Но в мечтах Беллочка сидела и чаевничала вечерами на том самом крыльце. Так что без него – никак. Белые занавесочки с купоном кружев по низу, вязанные руками половики на пол, вазочки, баночки, цветы у крыльца – вот и получился довольно симпатичный, не похожий уже на бытовку небольшой домик. Пила там Беллочка чаек летними вечерами и радовалась жизни в своем нелегком одиночестве с налетом грусти и мечтами о новом муже для дачки и одинокого сердца.

«Что же у меня могли украсть? Кроме садового инструмента и мультиварки и брать-то нечего, – рассуждала Белла сама с собой, идя на работу. – Хорошо, что сообразила осенью бутылку водки на столе оставить: вовремя подсказку услышала в телепередаче „Криминальная хроника“, может, они ею и ограничились, не испортили ничего».

В выходные Беллочка на дачу не просто ехала – летела, причем своим ходом. Путь не близкий. Автобус, электричка и еще чуть от электрички. Сердце ухало и пыталось выпрыгнуть из груди от тревоги за маленький домик. Так нервничала, что всю красоту пробуждающейся природы по пути от станции пропустила, хотя обычно любила пройтись, не торопясь. Особенно в первый приезд после долгой зимы. Так приятно было неспешно прогуляться, разглядывать уже знакомые деревья и кустарники, идти по подсохшей тропинке, любоваться первыми лесными цветочками.

Калитку открывала трясущимися от волнения руками. «Вот ведь замотала замок пакетом на зиму, никак не снимается!» – думала Беллочка, пока торопливо пыталась победить замок, попутно заглядывая поверх забора с желанием увидеть, что же там не так на ее участке.

Влетела на крыльцо. Дверь в домик притворена и не заперта. Внутри вроде все в том порядке, что оставила. Посреди небольшой и единственной комнаты стол, на котором она водку и оставила. Ее нет. Белла рассеяно оглядывалась вокруг, пытаясь уцепить взглядом, что не так.

Кровать в порядке. Видно, что натянутое осенью покрывало в сине-белую полосочку, почти матроску, никто не тревожил, а значит, и спрятанные под матрасом новые садовые инструменты, купленные с оказией на одном из модных сайтов по садоводству, лежат на месте. «Ну не могли же они так аккуратно потом все застелить», – подумала она.

Беллочка отличалась врожденной аккуратностью. Очень любила, чтобы все на своих местах и нигде ни соринки. Поэтому оценить ущерб от посещения ее малюсенького жилища было делом простым. Если все на своих местах – значит, ничего не тронули.

Обведя глазами еще раз хозяйство, она вздохнула, усталым движением руки медленно стянула с головы платок – холодно еще было на улице – и опустилась на стул. В этот момент она и заметила записку, лежащую на столе рядом с вазой, у которой осенью и осталась бутылка водки.

На листке бумаги – «Откуда его взяли, этот листок?» – пронеслось в голове. – «У меня такого с роду не было» – размашистым почерком было написано несколько предложений:

«Спасибо, хозяйка, за своевременную помощь и гостинец. Простите за непрошеный визит, к которому вынудили обстоятельства непреодолимой силы – холод и голод. Будьте здоровы!»

Белла в изумлении несколько раз перечитала текст. Не похоже на обычных воришек. Так много написано, да еще и с извинениями. Записку сложила и машинально убрала в сумочку. Еще раз осмотрела дом, вышла, чуть прибралась в саду, – в апреле у приезжающих садоводов работы почти нет. Холодно. Сгребла листья, обрезала пару кустов смородины, попила чаю и засобиралась домой. Ночевать еще рано. Нужно сильно протапливать, воды нет, свет отключают частенько – в общем, не время еще. Пока чаевничала, заметила какое-то движение и услышала грохот на соседнем заброшенном участке. Стала посматривать в окно, что же там происходит. Может, тоже кто-то залез? Страшно.

Юрий Петрович дачу не так чтобы хотел. Денег не было, поэтому давнее желание иметь дачку недалеко от города он уже давно в себе погасил. Мечтами не жил и был реалистом. В шестьдесят с небольшим пора было перестать быть романтиком. Его покойная супруга, а овдовел он пять лет назад, именно за романтизм души его и полюбила. Жили вдвоем, детей Бог не дал. Всю жизнь Юрий Петрович проработал водителем. Пришел в молодости на хлебозавод. Вначале хлеб развозил, потом доверили быть личным водителем директора, а тот его со временем, как особую ценность, передал главе управления. За рулем он действительно ощущал себя органично, единым целым с автомобилем, даже в отпуске с машиной не расставался. За годы семейной жизни они с супругой объездили полстраны. С палаткой, удочками, котелками. У жены была особенная способность создавать уют из ничего. Она даже в палатке на утесе цветочки в стаканчик поставит и салфеточку, из дома прихваченную, постелит.

Поначалу оба не хотели дачу, думали, в путешествиях интереснее. Отпуск небольшой, когда уж тут еще и на даче успевать. Ближе к пенсии стали мечтать о своем кусочке земли с садом, но понимали: позволить себе не могут, да и тяжеловато с возрастом будет. Жена выращивала дома на балконе цветы, он рукодельничал по дому, помогал всем соседям в подъезде, кому мебель соберет, кому электричество отремонтирует. Мастер на все руки. Вот жена и говорила, что на даче будет ему где развернуться, но, увы, не дожила до дачи. Погибла в автоаварии. Он выжил, а она скончалась на месте. С тех пор Юрий Петрович за руль больше не садится. Оставшись один, он о даче уже и не мечтал. Жил по привычке. Скучал без жены очень.

Тут судьба решила стать к нему благосклонной – от дальнего родственника, про которого он уже и думать забыл, неожиданно ему досталась сильно заброшенная дача. Вот и решил весной, пораньше, не дожидаясь разгара сезона, съездить, освоиться на новой территории, оценить, так сказать, масштабы бедствия.

Дача оказалась в хорошем месте, недалеко от станции, дорога через симпатичный лесок. Машины у него не было, и такое расположение было весьма кстати. Долго не мог найти нужный номер дома. Бродил по улицам старого СНТ (садового товарищества). Людей почти не было, а те, что встречались на пути, походили на цыган. «Странное место», – определил для себя Юрий Петрович.

Но, как говорится, дареному коню в зубы не смотрят. «Будем радоваться тому, что есть», – решил он и, найдя свой участок, с трудом снял ржавый замок и пошел осматривать вновь обретенное хозяйство. Дом был вроде крепкий, в сарае даже имелся кое-какой инструмент. Времени свободного было полно. Поэтому решил остаться на несколько дней. Переоделся в старую одежду бывших жильцов – для хозяйственных работ сойдет. Отмыл чайник, нашел чашку, сходил на станцию и купил чуток продуктов. Жить можно. Начал разгребать дом.

Белла посматривала в окно на соседний участок. Там явно кто-то обосновался. Какой-то большой и лохматый мужик в старом поношенном пальто все время что-то выносил из дома. Аккуратно складывал вещи рядом с крыльцом, рассортировывая их по одному ему известному принципу. Из трубы шел дым – печь затопил.

На улице начинало темнеть, и пора было выдвигаться на станцию.

Белла достала телефон из сумочки и набрала знакомую вахтершу.

– Зинаида Петровна, здравствуйте! А я тут на дачу приехала.

– Ой, Беллочка, здравствуй! Как там у тебя в домике-то? Что пропало? Не сломали чего?

– Да нет. Все в порядке. Бутылку только забрали, что я с осени оставила, и входную дверь вскрыли.

– Ой, ну слава богу! Это тебе повезло. На соседней улице все дома вскрыли и бытовую технику вынесли. – Зинаида Петровна вздохнула.

– А вы не знаете случайно, что за мужик справа от меня поселился? Печь топит, вещи выносит. Я сижу у себя в домике и боюсь выйти – а вдруг это он всех ограбил?..

– Ой, кто ж там такой? Вспомнила! Мне председатель звонил и сказал, что у него документы на этот дом запрашивали. Может, продали кому.

– Понятно. Ладно, пойду рискну, а то темнеет уже, мне в город нужно ехать.

Беллочка попрощалась с Зинаидой Петровной, собрала вещи, вышла на крыльцо и закрыла свой домишко. В этот момент мужик на соседнем участке выкатил из своей калитки тачку, нагруженную старыми вещами, направляясь мимо Беллы к мусорке.

– Здравствуйте! – сказала она, стараясь казаться приветливой.

Мужик что-то буркнул в ответ, толкая тачку.

«Вот ведь!» – подумала Белла и заспешила к электричке, тотчас забыв о новом дачном соседе.

За весной настало лето. Белла умудрилась договориться с шефом об удаленной работе. Нужно было приезжать в офис раз в месяц. Это просто праздник какой-то! Все лето на даче! Сколько всего можно переделать!

Все три месяца лета Беллочка наводила уют на участке. Одно сажала, другое пересаживала, перекрасила домик, калитку старую подремонтировала как смогла: мужских рук, конечно, очень не хватало. Каждый раз, когда требовалось сделать что-то трудоемкое, она жалела, что не замужем, но потом, когда потребность отпадала, радовалась свободе от обязательств и одиночеству.

Сосед попался активный и нелюдимый. Весь день что-то стучал, таскал, пилил, строгал – короче, шумел. Беллу игнорировал. Как вначале сезона познакомились, так больше на контакт не шел. Она ему: «Здравствуйте!», – он кивнет, и все.

– Угрюмый какой-то. Весь день что-то делает без остановки. Пару раз пыталась с ним пообщаться, говорит, некогда ему, и отделывается дежурными фразами. Одним словом, нелюдимый, – делилась летними вечерами Беллочка с Зинаидой Петровной, которая частенько к ней захаживала обсудить свежие новости их маленького СНТ.

– На сто втором участке двойня родилась, теперь соседям покоя нет: орут дети все время. У цыган опять свадьба, не жди покоя дня три. Воду в этом году будут регулярно отключать. Опять все деньги председатель украл, вот и не на что ремонтироваться, – вещала Зинаида с видом знатока всех и вся.

За садовыми и огородными работами Белла то и дело вспоминала ту записку. Почему-то тогда она не выбросила, хранила в сумочке. Нет-нет да и достанет вечерком за чашечкой своего ароматного фирменного чая. Любила она вечерами сесть на крылечке, для этого и крылечко попросила строителей пристроить к своему домику-бытовке. Пройдет по саду – громкое название для четырех соток, но приятное слуху обладающего – соберет листочки черной смородины, мелиссы, тоненькие веточки тимьяна, пушистые листья ароматной мяты, в июле и малину можно добавить. Сложит все в заранее разогретый чайник, заварит горячей водой – кипятком нельзя, он весь аромат убьет. Поставит настаиваться. Минут семь – и чай готов. Сидит себе Беллочка на крылечке, попивает из красивой чашки и растениями любуется.

Так вот, иногда записочку ту достанет и сидит, фантазирует, кто же ее написал. Что за человек такой? Наверное, очень несчастный. Холодно ему и голодно, вот от неприкаянности и безысходности по чужим дачам и шарит. А у нее и не взял ничего. Может, потому, что она, не зная его, к нему с душой отнеслась? Все бы хорошо, но сосед со своей бурной деятельностью мешал тихому созерцанию и фантазиям. «Противный он все-таки», – решила для себя Белла.

Юрию Петровичу понравилось на даче. С работы он уволился сразу после аварии и похорон жены. Не мог больше водителем быть. Простить себя не мог. Хоть в аварии и не был виноват, за рулем был он. Не смог уберечь. Были кое-какие накопления, пенсия, иногда выходил на подработку. Где-то что-то починит, кому-то электричество проведет, мелкий ремонт техники сделает, что-то еще. На жизнь хватало. Поэтому на даче на все лето остался свободно. Ему нравилось что-то переделывать, восстанавливать и тем самым отвлекаться от мыслей о жене. Хоть и прошло уже пять лет, а все никак не мог отойти. Участок маленький, заросший, требовал внимания. Он мало разбирался в садоводстве, зато любил порядок, поэтому просто косил траву.

С двух сторон соседи совсем не приезжали, а слева была женщина, помоложе и полная противоположность по внешности его жене. Крупная, темноволосая, с интересными раскосыми глазами, судя по всему, шустрая и быстрая на руку. С раннего утра уже что-то делала на своем участке, продолжая работу до позднего вечера. Пару раз пыталась с ним заговорить, но он решил сразу, что никаких соседей вовлекать в свою жизнь не хочет. Здоровался ради приличия, и все. Хотя несколько раз, замечая, как ей трудно даются некоторые дела по хозяйству, порывался предложить помощь, но потом решил, что ни к чему это.

Осень наступила стремительно. Белла и не заметила, как пролетело лето. Пора было закрывать дачный сезон. Она убралась в саду, в домике, припрятала, как обычно, ценности – инструменты, микроволновку, кофейник и заварочный чайник – то, что было дорого. Уже перед отъездом, постояв на пороге и оглянувшись в последний раз до весны на комнатку, задумалась, вытащила из-под кровати коробку, достала бутылку водки, банку тушенки и банку с растворимым кофе. «Хотя нет, не так», – подумала Белла и заменила растворимый кофе на молотый, который ей подарила на работе приятельница и который она берегла на праздничный день. Выставила все на столе, накрытом новой белой скатертью в мелкий полевой цветочек, достала листок бумаги и ручку.

«Здравствуйте! Не знаю, как вас зовут, но переживаю за вашу жизнь. Вот то немногое, что могу вам оставить. Угощайтесь на здоровье!»

Белла оставила записку рядом с дарами для незнакомца, обернулась, перекрестила свой дом и уехала до весны, не став запирать дверь. Просто прикрыла.

Всю зиму она думала о даче, о незнакомце, о судьбах людей. Почему так складывается, что у одних – все, а у других – ничего? Почему не задалось у нее с обоими мужьями? С ними что-то не так или с ней? А может, это Господь ей что-то говорил через них и их отношения, а она, глупая, не поняла? Рассуждала, нужен ли кто-то рядом или нет. А может, и одной суждено век доживать, хотя еще молодая женщина. Пятьдесят – это же не семьдесят. Периодически перечитывала записку. О своих мыслях и рассуждениях никому не говорила. Подумают еще, что ненормальная какая-то – вору еду и записки оставлять.

На зиму Юрий Петрович закрыл дом и вместе с большинством дачников в их товариществе съехал в город. Скважины у него нет, дом не шибко-то утеплен, да и скучно зимой одному.

«Нужно собаку, что ли, завести. Лайку или овчарку. Все веселее будет. Тогда и зимовать можно», – рассуждал он сам с собой. Однако зимой все-таки несколько раз приехал. Даже переночевал. Снега в тот год было в прямом смысле слова «выше крыши». В один из визитов заметил, что у соседки крыльцо ее любимое, на котором она вечерами какой-то волшебный чай пила – аромат до Юрия Петровича доносился, от снега просело, и стойка одна покосилась. Глядишь, вот-вот рухнет. Он попытался пробраться на участок, чтобы счистить снег с козырька крыльца, и не смог. Калитка была заперта, а перебираться через забор постеснялся. «Решу весной», – подумал он и уехал в город.

Благодаря Зиночке Петровне Белла всегда была в курсе новостей их дачного поселка, только новости были какие-то все больше неутешительные.

– Нет, ну ты представляешь?! Опять кто-то по домам у нас шарится! Может, сами цыгане? Хотя и у них дома обворовывают. Что же это такое у нас творится который год?! – возмущалась Зинаида Петровна, остановив Беллу на проходной.

– Что? Опять? Вот безобразие! А на какой улице?

– На соседней с тобой, и говорят, что вроде, по следам на снегу, твой дом обнесли тоже. Да, чуть не забыла тебе сказать, у тебя от снега, а снега в этом году невиданное количество, крыльцо покосилось и почти рухнуло. Вот беда-то! Может, соседа нового попросить отремонтировать?

– О господи! Спасибо, что сказали. Да, буду разбираться. Опять нанимать кого-то придется. Соседа не хочу. Какой-то не такой он. Не общается, весь день чем-то занят. Здоровается через раз. Пойду деньги зарабатывать. – Белла натянуто улыбнулась и пошла в офис.

«Надо же, залезли опять! А может, это он. Я записку оставила. Вот дура. Хотя, может, и хорошо, что оставила. Хоть какое-то доброе слово человеку».

Весной она снова понеслась на дачу, как только сошел снег и можно было пройти по участку. Еле отворила калитку, которая от времени и сырости совсем просела. Вошла в домик. Водки, консервов и кофе не было. Записка лежала, но не ее. Новая.

«Был приятно удивлен вашим гостеприимством. Спасибо, хозяйка!»

Кратко, но сколько тут всего! Белла ликовала внутри. Он с ней переписывается! Значит, и правда хороший человек, просто обстоятельства дурные. Хотя вот ведь она взрослая тетка, а нафантазировала бог весть чего! Нет, ну а вдруг он и правда хороший, а она о нем заботиться будет. Ведь это то, чего она когда-то хотела. Для этого и замуж два раза выходила – чтоб заботиться о ком-то. Стоп, а что там с крыльцом? Зиночка Петровна сказала, что покосилось и рухнуло почти крыльцо, а она так торопилась записочку найти, что и не заметила.

Белла вышла из домика. Осмотрела крыльцо. Все в порядке. Оба столбика, поддерживающие крышу, на месте, правда, видны следы ремонта. И шифер новенький на крыше лежит. Как так?

«И крыльцо мне отремонтировал! – осенило Беллу. – Какой хороший мужчина! Надо же, тоже решил помочь!» Она вернулась на станцию. От мечтаний и перевозбуждения ее лихорадило. Невозможность встретиться с незнакомцем еще больше усиливала фантазии. Хотела уже уезжать домой – ранняя весна, ночевать в домике еще рано, но потом развернулась, зашла магазин на станции, купила бутылку, буханку хлеба, тушенку, сгущенное молоко и сигареты. Вернулась на дачу, оставила все на столе. Написала новую записку.

«Добрый человек, как вас зовут? Я вам очень благодарна за помощь и ваши визиты. Спасибо! Угощайтесь!»

Приехав на участок ближе к весне, Юрий Петрович увидел, что у соседки совсем сломался козырек крыльца. Видимо, когда сходил снег, от веса подломилась стойка и крыша рухнула. Шифер на ней съехал и раскололся. Он постоял возле ее калитки, подумал, вздохнул и пошел к себе в сарай за инструментами. В этом году он планировал перекрывать крышу сарая, заранее закупил шифер. Взял один лист, нашел у себя брус, вернулся к соседке на участок. Прошел через завалившийся забор на границе их участков. За пару-тройку часов поправил крышу крыльца. Его удивило, что домик не заперт. Заметил случайно, от ветра «гуляла» дверь.

«Может, ее ограбили? А тут я еще лазаю… Нехорошо, нужно скорее заканчивать. Жалко ведь женщину. Ну, как она сама справится?»

Белла вернулась на дачу только через две недели. При входе на участок обнаружила отремонтированную калитку – на новеньком столбе висела новая калитка с проушинами для замка, бережно соединенными цепью. Покупай новый замок – и вуаля! «Вот это да!» – подумала Белла. Нужно заметить, что все эти две недели мозг старательно дорисовывал образ героя. В мечтах это уже был почти голливудский актер с сердцем настоящего трубадура, огромными добрыми глазами, бархатным голосом и непростой геройской судьбой.

Оставленных ею даров не было. Записки в этот раз тоже не было.

«Может, я его обидела чем-то? – заволновалась Белла. – Почему не написал? Опять помог с ремонтом – калитку сделал! Это же так ценно для меня. И ничего не написал. Да, наверное, я что-то не то сделала. Может, сигареты зря купила? Может, он не курит, а я о нем плохо подумала?» – Мысли роились в голове у Беллы, мешая сосредоточиться на уборке дома и подготовке к дачному сезону. Она чувствовала себя виноватой перед человеком, который вошел в ее жизнь ненароком, которого она не видела, но уже почти любила.

В этот раз сосед тоже был на месте и, по обыкновению, что-то делал на участке.

– Добрый вечер! Как перезимовали? – спросил Юрий Петрович, выведя Беллу из оцепенения от мыслей о чувстве вины.

– Здравствуйте! Спасибо. Все хорошо у меня. Не беспокойтесь.

– Между нашими участками забор сгнил. Может быть, я его заменю этим летом. Вы не будете возражать? – Удивительно, но Юрий Петрович тоже чувствовал себя виноватым – за то, что без спроса влез на территорию соседки и хозяйничал там. Разговором о заборе хотел как бы загладить свою вину.

– Спасибо. Мне это не нужно. Если хотите новый забор, можете делать, – без всякого энтузиазма от инициативы соседа ответила Белла, продолжая думать, отчего незнакомец не оставил записки.

Лето набирало обороты. Оно такое короткое в Подмосковье, что и не успеваешь заметить, как наступило, не успеваешь насладиться, вкусить, как оно уже и заканчивается.

– Беллочка, здравствуй, давно не виделись! – Зинаида Петровна остановилась у калитки.

– Добрый день! Проходите.

– Все забываю тебе сказать. Воров-то тех поймали, ну, тех, что у нас и в соседних СНТ грабили. Это беглые были. Три человека. Они при поимке полицейского убили. Жуть какие опасные.

– Да что вы! – ахнула Беллочка. – А вы уверены, что это они были у нас?

– Да, у председателя в полиции родственник работает. Сказал, что они потом все подробно на допросах рассказали, что в нашем СНТ даже жили в крайнем доме у леса. А по домам продукты искали. Один из них бывший учитель, сидел за насилие над ребенком, он и убил полицейского.

– Какой кошмар! – произнесла Белла упавшим голосом.

– А ты хорошо устроилась! Молодец!

– О чем это вы, Зинаида Петровна?

– Да о твоем соседе. Молодец, что не растерялась, мужик одинокий, вдовец, рукастый, вон, гляди, все тебе и отремонтировал. Я весной приезжала, видела, как он тебе сначала крыльцо справлял, потом калитку. Хваткая ты баба, Беллочка, как оказалось!

Белла проводила Зинаиду Петровну, вошла в комнату и села у стола, стараясь привести мысли в порядок.

Через несколько минут раздумий надела чистое платье, повязала косынку, заварила фирменный чай, захватила стопку нажаренных утром блинов. На пороге остановилась, вернулась в дом, вытащила из сумочки записки и бросила в печку. А затем вышла на улицу и направилась к соседской калитке.

– Юрий Петрович, открывайте, чай пить будем! Мы же соседи!

06.05.2023

Тяжелый случай

Семен закончил на сегодня работать. Сдал смену старшему, вышел из подъезда и почувствовал неладное. В голове гулко стучало молотом, липкий пот противно облепил все тело, предательский озноб намекал, что дело плохо. Видимо, заболел. Остановился посреди улицы, вернулся на работу и позвонил жене:

– Але, Тоню позовите. Маша, ты, что ли? Вышла? Передай ей, что я – домой. Пусть пораньше приходит. Хреново мне что-то, – повесил трубку и пошел в сторону магазина.

Антонина Ивановна работала на почте. Не думайте, что ей там нравилось. Женщина она была уже немолодая, в прошлом году стукнуло аж сорок восемь. Хотя как посмотреть, для кого-то это очень даже бодрый возраст, однако Тоня ощущала себя старой развалиной. Сил и вдохновения жить с каждым годом оставалось все меньше. Старший сын, рожденный ею в двадцать лет, сразу после замужества, уже вырос и покинул родительское гнездо. Близнецам, которых Господь послал им с Семеном нежданно-негаданно – как в той истории, когда «язва зашевелилась», как раз тот случай, – вот-вот исполнится по десять лет. Казалось бы, молодая мать, а состояние старой лошади.

На почту Антонина устроилась скорее от безысходности. На дворе стоял 1998 год, с работой было совсем плохо, по ее специальности – технолог швейного производства – устроиться было почти нереально. Нормального нигде ничего не шили, все привозили из Турции и Китая. Швейные производства открывались как грибы и тут же прогорали, не выдержав конкуренции с готовыми вещами, которые тоннами завозились «челноками». Работников периодически набирали, использовали и, не заплатив, увольняли. В такой ситуации работа на почте была хоть и с мизерной зарплатой, но стабильной – ее, во всяком случае, выплачивали.

Зайдя в отделение, она встретила Машу, новенькую сотрудницу. «Надолго ли она к нам? Опять всему учить, а толку – ноль», – подумала Тоня, отбирая корреспонденцию и складывая в сумку.

– Антонина Ивановна, муж ваш звонил, просил передать, что плохо ему и он домой идет. Просил вас быть пораньше.

– Спасибо, Маша. Понятно, – ответила Антонина, а сама подумала: «Вот ведь зараза! Плохо ему, видите ли!»

Антонина знала: муж чаще всего привирает, любит поваляться и отдохнуть от работы. Он тоже не так давно устроился на новую, тяжелую и неблагодарную работу. До этого много лет работал водителем. Сначала на хлебокомбинате – хлеб по утрам развозил по магазинам. Потом директора этого комбината на «Волге» доставлял по делам его важным. И сам заважничал. Костюм ему тогда купили, с друзьями стал свысока разговаривать, мол, «не ровня я вам». Ей отрез на платье купил новый и сказал, чтобы модное себе что-то сшила, а то вдруг «в люди пойдем, а тебе надеть нечего».

Но недавно хлебокомбинат захватили рейдеры – такие стильные пацаны из спортивного зала, которые потом из хлебозавода сделают офисы и распродадут их выгоднее, чем могли бы хлеб продавать. У них водительских вакансий не было, пришлось Семену с его костюмом искать новую работу. Сосед по подъезду недавно устроился в редакцию модной и популярной газеты «Экстра-М» разносчиком этой самой газеты по домам. Работа вроде не пыльная: берешь с утра пачки газет, грузишь на тележку – и повез по району в ящики раскладывать. Газета была бесплатной для жителей и шибко платной для рекламодателей, чем и жила редакция. Семен подумал, поискал и решил устроиться туда же. Да вот зима рано в этом году пришла. Дворы почти не чистят, снега валом, и, конечно, таскать тележку по льду и в метель – то еще удовольствие. Одно радовало – короткий рабочий день: как развезешь партию газет, свободен до следующего дня. И оплата по факту: сделал – получил. Сегодня было особо противно на улице, и, прислушавшись к организму, Сеня решил: «Ну ее, работу, лучше полежу дома и новый боевик возьму в прокате».

Тут нужно немного про Тоню подробнее рассказать. С детства она любила наряжаться. Фигурка ладненькая была, крепенькая такая – все на месте: округлости при ней, ножки стройные. Прическу носила модную, как у Мирей Матье, – подруга Зинка, правда, называла ее «горшком». В семидесятые каждая третья просила в парикмахерской: «Хочу как у Мирей Матье!» – и, вне зависимости от структуры и количества волос, получала свой «горшок».

Мать всегда шила и ее с детства научила. В моде обе разбирались. Мать доставала модные журналы и перешивала дочке все, что под руку попадется либо соседи отдадут. Когда встал вопрос, куда поступать, Тоня не раздумывая пошла в текстильный техникум, потом на фабрику: сначала – швеей, потом – закройщицей. Со временем стала сама себя обшивать и подругам обновки справлять. Такую стильную, нарядную, с модным «горшком» на голове ее повстречал и увлек характером балагура водитель Семен с их фабрики – почти служебный роман. Но после первых родов из Тони во все стороны поперла наследственность. Бока росли на глазах; милые округлости превратились во внушительных размеров холмы; живот, зараза, не сдавался и будто бы забыл, что роды уже состоялись и младенец появился на свет.

Как только Тоня ни боролась с изменившейся внешностью, природа упорно брала свое.

Вес набирался даже от воды и хлебных крошек. О какой моде может идти речь? Тоня сдалась. Шила широкие балахоны, покупала необъятные пуховики, пытаясь спрятать за всем этим нелюбимое тело и тоскуя по щиколоткам и груди своей молодости.

Муж перемен во внешности жены вроде и не замечал. Его устраивало, что женщина она шустрая, быстрая на руку, домовитая. С ней он ощущал себя абсолютно накормленным, ухоженным и расслабленным – как за каменной стеной. Это дураком нужно быть, чтобы, находясь под защитой и теплом своей «стены», быть чем-то недовольным.

Да и сам он, вообще-то, был мужиком не безруким. Поначалу, особенно когда еще ухаживал за такой видной и ладной Антониной, и сразу после женитьбы старался дома что-то починить, сладить со швейной машинкой тещи. К труду был приучен, но, если не видел нужды в своей помощи, сам в бой не рвался. А жена попалась бойкая – Тоня считала, что все за всех может сама и делает лучше, чем все они, вместе взятые. Ну, и Семен перестал набиваться со своей помощью, а с годами вовсе расслабился. Это как-то вошло в привычку – привычку наблюдать и критиковать жену во время исполнения ею кучи дел в единицу времени. Нравится – путь колотится сама.

– Семен, ребятки, я пришла! Скоро ужинать будем!

Тоня прошествовала на кухню, поставила сумки с продуктами – по пути домой забежала в продуктовую палатку возле дома, набрала картошки, макарон, сосисок, хлеба и пару банок морской капусты, больше ничего не было.

Семен, услышав, что жена дома, убрал звук боевика, положил на голову полотенце и закрыл глаза типа спит.

Антонина деловито прошлась по квартире, по пути собирая разбросанные носки. Три мужика в доме – это катастрофа, такое ощущение, что носки живые и имеют обыкновение расползаться в разные стороны, при этом собирать их вместе бесполезно – всегда уползают вновь. Близнецы сидели в комнате среди разбросанных машинок и учебников, старательно делая вид, будто занимаются уроками. Из-под пятой точки одного из них предательски выгладывал угол светящейся игровой приставки, купленной на день рождения, – одной на двоих, на последние деньги, по случаю, с рук: продавала знакомая старшего сына.

– Мальчики, что на ужин хотите? Картошку или макароны?

– Мама, можно мы с папой будем фильм смотреть? А ужинать не хотим, мы уже доширак поели, папа накормил.

Тоня оглядела комнату – действительно, на подоконнике стояли две коробочки от быстро завариваемой лапши, которую она категорически запрещала есть детям, заботясь об их желудках, как и каждая порядочная мать.

– Ничего не знаю, нормальную еду все равно будете есть за ужином. К отцу не ходите, он болеет, а то заразитесь еще.

Затем потрепала каждого по голове, ловко выхватив приставку из-под одного из них, просто и виртуозно, как фокусник. Мальчишки кинулись возражать, на что она сказала:

– Цыц! Ну-ка, уроки делать, после ужина проверю!

Подобрала с кроватей разбросанные школьные рубашки, еще пару приползших носков, прижав к себе трофеи, пошла в ванную и поставила стирку.

Тихонько зашла в комнату мужа. Бедняга спал, посапывая во сне, с холодным полотенцем на голове и пультом от телевизора в руках. На тумбочке стояла еще одна коробочка из-под лапши (оголодала семья без матери) и бутылка из-под пива – вот тебе и все лечение. Она потрогала мужнин лоб, прикоснувшись губами – чуть теплый. «Видимо, пиво помогло», – подумала было Тоня, но мысль развивать не стала и пошла готовить ужин.

Кухня, наверное, была единственным местом в доме, где все было более-менее на своих местах – сюда, кроме нее, никто попросту не заходил. Готовила только она, остальные приходили к накрытому столу либо заглянуть в холодильник – за пивом и мороженым. Хотя общая бытовая запущенность присутствовала и здесь, несмотря на Тонины ухищрения. Из четырех конфорок плиты работала только одна. Что-то там засорилось еще пару лет назад, и постепенно, одна за другой, они вышли из строя. Муж не давал вызывать газовщика – мужик же в доме есть! Однако у мужика не было времени. Так она и готовила на одной конфорке, пока с работы не приволокла одноконфорочную электрическую плитку. У них одна женщина уволилась, а плитку оставила, так Тоня ее приспособила – на старом металлическом подносе прямо на плиту поставила. Красота, как удобно стало!

Она почистила картошку. Вода из крана еле капала: трубы в доме старые, что-то там менять нужно, вот и нет напора, а может, кран сам по себе устарел, Семен сделать обещал, но руки не доходят. Поставила вариться картошку на пюре, а на трофейную плитку – сосиски. Выложила салат из морской капусты, потерла туда морковь, лук репчатый добавила, вкусно получилось. Стирка закончилась. Тоня развесила стираное на балконе и загрузила постельное белье мальчиков. Прибежал старший (он на три минуты старше второго, так они их и зовут: старший и младший), стали математику проверять. Пока складывали и вычитали, картошка убежала: тоже хотела, видимо, в обучении принять участие. Вот ведь, и плиту еще мыть!

Семен лежал, раздосадованный, что жена вернулась, а он не успел фильм досмотреть. Не даст ведь теперь, он же болеет – нужно спать, сил набираться. Эх, толком и не отдохнешь!

– Антонина! – позвал нарочито хриплым голосом. – Принеси чаю, горло болит.

– Да, конечно, сейчас я тебе с малиной заварю. И пюре скоро будет с сосисками, потерпи чуток.

Тоня сняла с плиты картошку и поставила чайник. Тем временем подмела пол в прихожей – опять песка с улицы натащили. Потом протерла всем обувь, сидя на маленькой табуреточке, в тесной прихожей еле помещалась. «Какая же стала крупная!» – раздосадованно подумала она, в который раз глядя на себя в зеркало. Встать с табуреточки сразу не смогла – очень болели колени и поясница, видимо, подстыла где-то, пока с сумкой своей ходила по квартирам. Поясница так вообще лет десять как прихватывает, в аккурат после вторых родов.

Про роды эти вспомнить – и смех и грех. Она же тогда вообще так поправилась, вот правда, воду пьет – и поправляется. Нужно было к врачу сходить, разобраться, что не так… Да уж какие врачи в конце восьмидесятых? Сложно с этим. Ну вот, и так огромная была, а тут еще увеличиваться стала, и тошнило по утрам – думала, что-то серьезное. Боялась пойти к врачу: вдруг это язва или что-нибудь еще пострашнее. А потом колики какие-то начались внутри, да такие сильные, поясница при этом просто отваливалась. Пошла к гинекологу, а там… И вот теперь у них эти два чуда расчудесных – любители приставки и доширака.

Тоня еле встала с табуретки, опираясь о стену, голова закружилась, чуть равновесие не потеряла. Отдышалась и пошла на кухню. Накрыла стол, поставила нехитрый ужин, мужу налила чай с малиной из морозилки – летом соседка угостила, с ее дачи. Водрузила тарелку и чашку на поднос и отнесла в спальню.

– Вот, поешь. Как у тебя температура?

– Я не знаю, но очень мне плохо. Слабость, горло першит, и голова тяжелая.

– Ты лежи, поешь только, а я сейчас мальчишек накормлю и градусник принесу.

– Что-то мне так блинчиков хочется, от них точно сразу полегчает… Фея моя, напечешь?

– Конечно, напеку, чуть позже. Мальчиков соберу на завтра и напеку, а то почти десять вечера, укладывать пора.

Накормив и уложив сыновей, предварительно застелив чистые постели, собрав с ними портфели, проверив уроки, повесив постиранное белье, Тоня зашла к мужу забрать тарелки и проверить градусник. Семен лежал и смотрел кино. Это было его любимое занятие. Брал в прокате все новые кассеты и, пока не пересмотрит, не отвлекался ни на что. Ей редко удавалось смотреть с ним: никак время не находилось, все дела какие-то.

– Ты померил температуру? Поел? Вкусно было?

– Да поел, поел… Что ты опять сосисок наварила-то? Надоели они уже. Я же мясо просил купить. Совсем ты обо мне не заботишься. Я вон и детей накормил, и пришел пораньше, больной, а забочусь о вас… А от тебя, кроме сосисок, и не получишь ничего. – Семен изловчился и, лежа в постели, умудрился хлопнуть Тоню по тому самому большому и морально больному месту. Он специально выдал всю эту речь, чтобы жена отвлеклась от его пива и фильма и переключилась на оправдывания.

– Не было сегодня мяса, – как и ожидалось, начала оправдываться Тоня. – Ты лежи, отдыхай, я тебе сейчас блинов напеку. Давай градусник, посмотрю.

– Да я сам уже посмотрел, говорю же тебе: плохо мне. Тридцать семь и три – самая противная температура, прям вот ноги не держат. Тяжелый случай у меня. Ты иди, жарь, я пока еще один фильм посмотрю, под них дремать хорошо, а сон лечит.

На часах – половина двенадцатого, Тоня завелась с блинами. Что-то голова трещит у нее, и опять потемнело перед глазами. Надо бы давление померить, да некогда.

– Антонина, зайди ко мне, забыл тебе сказать.

Она подхватила тарелку с тонкими ароматными блинами и пошла к мужу. Блины так пахли – с ума можно сойти. Сама не ест почти совсем, боится еще больше раздаться вширь, только завтракает яйцом и чай пьет в течение дня, да еще яблоко себе позволяет, когда голова разболится.

– Вот, напекла тебе, как просил. Сметанку поставила и варенье.

– Поставь на тумбочку. Чай остынет, и поем. Я тебе забыл сказать. Выйдешь за меня завтра на смену, утром в редакции заберешь тележку и развезешь по моим подъездам. Хочу пару-тройку дней отлежаться, разболелся совсем ваш отец…

Сеня подхватил пальцами тонкий горячий блин. «Вот как ей такие удаются! Никто такие печь не умеет, только Тоня», – подумал он про себя, а вслух сказал:

– Остыли уже блины, что, не могла сразу принести? К шести нужно в редакцию приехать.

– Сеня, я, конечно, выйду на работу за тебя, но у меня же мальчики, их в школу нужно вести.

– Если к шести придешь в редакцию, то в восемь уже будешь дома и проводишь их, а потом к себе на работу пойдешь.

Закончив с блинами и получив вводную от мужа (надо же, как плохо ему, бедняжке, даже на работу не пойдет!), она отправилась гладить мальчикам рубашки на утро, да еще носки нужно заштопать, те, что выползли из-под кровати, змеи несчастные. Около двух часов ночи, переделав наконец дела, Тоня заглянула в комнату мужа. Очередной фильм заканчивался, шли финальные титры, муж наконец-то уснул. Сон настиг его ровно посередине их, в общем-то, небольшой кровати. Семен спал с троекратным похрапыванием, распластав руки и ноги.

Тревожить мужа было чревато новыми заданиями, да и пусть отдыхает!

«Больной человек все-таки, рассудила она и пошла ставить для себя раскладушку», – на которой, конечно, спать ей было почти невозможно, она в ней просто с трудом помещалась.

Чтобы оказаться в шесть в редакции, встать нужно было в полпятого. Спать оставалось два с половиной часа…

Конечно, она встала по будильнику – с дисциплиной и ответственностью у Тони с детства было все в порядке. Отец был строг, но справедлив. Муштровал похлеще, чем в армии. Маленькой она плакала и сопротивлялась, мать всегда вставала на сторону отца и говорила, что такая доля наша женская, привыкай, дочка, к труду, в жизни пригодится. И действительно пригодилось.

Тоня выросла шустрой и быстрой на руку, абсолютно не принимала чужой помощи, считала, что так, как она, никто не сделает, а объяснять долго и бесполезно. В результате крутилась двадцать четыре часа в сутки, обижаясь, что ей никто не помогает, с одной стороны, а с другой – отметая на корню любые попытки той самой помощи.

В редакцию приехала раньше всех; аккуратно, стараясь не сорвать поясницу, загрузила огромные стопки свежих газет на тележку, тихонько покатила по обледенелому тротуару в сторону квартала, который обслуживал ее муж. При переходе на другую строну улицы не удержала тележку, колесо попало на ледяной уступ, тележка накренилась – и часть газет высыпалась на проезжую часть. Мимо мчались утренние спешащие автомобили. Тоня, глотая слезы от обиды на свою неловкость и неповоротливость, собирала те газеты, которые еще не успели попасть под колеса и намокнуть.

Близнецы проснулись по будильнику – мама приучала строго, не забалуешь. Радостно прибежав на кухню в поисках матери, хотели показать, какие молодцы, что сами вовремя встали. Мать там не обнаружили, зато нашли блины и отца, который сидел и пил кофе с ними вприкуску.

– А ну, марш умываться и одеваться сначала, а уж потом – блины. Скоро мать вернется, в школу пойдете.

Семен заглотил еще один блинчик – «Ну нет, как они у нее такие получаются?» – Потянулся и пошел дальше спать. Классно он все устроил, молодец, настоящий глава семьи! Сам себя не похвалишь…

Собрав газеты, Тоня уложила аккуратнее стопки на тележке и продолжила путь. Ветер и снег были жутко колючие, холодные, словно все против нее, да еще голова так кружится, и в глазах опять темнеет. Боже, так много времени, она не успеет мальчишек накормить и в школу отвести!..

Подойдя к первому подъезду, стала затаскивать тележку наверх по ступенькам. Жутко неудобная конструкция, колеса маленькие, шаг лестницы большой, приходилось поднимать такую тяжесть на каждую ступеньку – спина предательски напомнила о себе.

Все, первый дом обслужила. Все газетки – по ящичкам. Идем дальше. Натянула варежки, завязала туже платок и поволокла тяжелую тележку в сторону следующего дома…

Когда Антонина пришла в себя, то не сразу сообразила, где находится. Потолок над ней светился, вокруг были люди в белых халатах: они громко обсуждали, что кому-то плохо, инсульт, звали еще какого-то врача, планировали операцию. К ней подошел молодой человек и стал спрашивать адрес и телефон близких. Тоня попыталась сказать, что ей нельзя лежать, нужно домой срочно, детей в школу вести, да язык не слушался. Она хотела поправить волосы – прядь упала на лицо, закрыла глаз и загораживала обзор, только правая рука не поднималась, будто чужая. Тоня поняла, что в больнице, что с ней что-то нехорошее, и расстроилась еще больше. Как же она работать будет и дела все переделает, на кого это все, пока она встанет?! Врач разговаривал с ней, однако Тоня не могла отвечать, потом сообразила и стала кивать – да или нет.

Семен взглянул на часы: уже восемь утра, а жены нет, опять куда-то запропастилась, в магазин пошла, наверное… Вот же! Выходить пора, пацанов в школу вести, копуша, не могла раньше встать, чтобы успеть.

Со вздохом встал с постели, зашел к детям, те уже одетые, в наглаженных рубашках, сидели на кроватях и ждали мать. Увидев в детской раскладушку, с досадой подумал: «Вот ведь зараза, не ложится со мной! Что же за жена такая, с которой толку нет?»

– Так, вы уже взрослые, мать задерживается, отец болеет, сегодня пойдете сами, – распорядился он. – А то мать вас разбаловала, до сих пор как малышей за руку водит!

Дети одновременно испугались и обрадовались. Не зная, какие чувства сильнее, сидели, притихшие.

В Москве редко в каком районе отпускают детей одних в школу лет до двенадцати, особенно если идти далеко и через несколько шоссе.

В этот момент зазвонил телефон.

– Да, да, это моя жена. Что? Где она? В реанимации?!

– У вашей супруги случился инсульт. Точнее, у нее подряд было несколько микроинсультов, на которые она, возможно, не обращала внимания, считая, что это просто головная боль, не замечая обморочного состояния, потемнения в глазах, слабости, сонливости. Полнота и сопутствующие диагнозы спровоцировали это состояние, плюс хроническая усталость и отсутствие отдыха. Вам еще повезло, что ее прохожий обнаружил на ступенях подъезда, мимо не прошел, а скорую вызвал, – объяснил врач Семену, когда тот приехал в больницу.

– У вашей жены – тяжелый случай. Затруднения с речью и частичный паралич правой стороны тела.

– Что же это, доктор? – растерянно спрашивал Семен. – Как же это случилось? Когда она восстановится?

– Ваша супруга – женщина еще молодая, уход и ваша любовь могут сотворить чудеса. Ей сейчас нужна только забота.

Семен зашел в палату. На больничной кровати, вся окруженная подключенными проводами и капельницами, лежала его большая и такая родная жена. Было непривычно видеть ее в подобном положении. Тоня никогда не болела, всегда суетилась и все за всех делала, ухаживала, порхала, помогала. Он сел рядом, взял ее за левую руку – ту, что не пострадала, – теплая, мягкая и пахла солнцем. Тоня смотрела на него и тихо плакала, по щекам катились слезы, а огромные глаза будто говорили: «Извини, я не справилась».

Семен прижал ее руку к губам, стал целовать каждый пальчик, вдруг осознав, что осиротеет, если ее не станет, что именно она и была всей его жизнью, она создавала эту самую жизнь, была ее центром.

– Эх, Тоня, Тонечка! Ну как же ты так?.. Да, тяжелый случай.

Каждый день Семен приходил в больницу, делал жене массаж руки, кормил с ложечки принесенной из дому кашей и супом-пюре, которые варил сам вместе с сыновьями на отремонтированной кухонной плите, где все четыре горелки радостно загорались с полспички, гордо ожидая возвращения хозяйки под журчание обновленного крана. Оказавшись на кухне в другом качестве, вынужденно готовя себе и детям, Семен с удивлением обнаружил все эти неисправности и поразился, как жена вообще могла тут справляться.

Оставшись дома без заботливой и шуршащей без устали жены, он стал больше времени проводить с детьми. Умудрялся с утра – на свою работу, потом за Тоню почту разнести, детей накормить, в больницу съездить, благо недалеко была – повезло.

– Пацаны, а что это носки у нас с вами по всему дому валяются?

– Я не знаю, – пожал плечами старший.

– И я не знаю, – отозвался младший. – Я свои убираю, это все он.

– Нет, ты врешь! Это твои и папины, я свои в ванную складываю, как мама сказала!

– Давайте с вами в одну игру сыграем, точнее, будем в нее каждый день играть. Называется «Закинь носок».

Семен принес из ванной бельевую корзину, поставил ее в комнате мальчишек на высокий комод и предложил по очереди метать туда носки: кто больше попадет, тот и выиграл. Вы бы видели, с каким энтузиазмом и хохотом мальчишки носились по всему дому в поисках новой партии носков.

Потихоньку речь у Антонины стала восстанавливаться. Она очень старалась, хотела рассказать мужу, как ей приятно, что он приходит, ухаживает за ней, как это неожиданно и приятно – его суп и массаж, а про плиту она еще даже не подозревала. Близнецы научились сами ходить в школу, старались делать уроки и завели отдельную корзину для носков.

Через месяц Тоню выписали домой. Муж привез ее на такси, помог выйти из машины, она пока с трудом ходила. Дома уложил на их небольшую кровать по центру, включил фильм – новую мелодраму. Приехал старший сын с невесткой, до этого случая они были всего пару раз за три года своего брака. Тогда Тоня не пустила девушку на кухню: боялась, что та все сделает не так. Сейчас там хозяйничали без нее. С кухни то и дело были слышны взрывы хохота. Умопомрачительный аромат свежеиспеченных блинов заполнял квартиру.

В дверь спальни постучали, вошла невестка, неся на подносе блины и чай.

– Угощайтесь, Антонина Ивановна. Я там на всех напекла и суп сварила.

– Проходи, Любочка, не стой в дверях, – хотела сказать Тоня, но язык не слушался, получилось не совсем внятное мычание. Ей так стало себя жалко, что не смогла сдержать слез.

В комнату вихрем ворвались близнецы, бросились ее обнимать и жалеть, следом вошли старший сын и муж.

Тоня лежала, смотрела на них, на таких родных и близких, на всю свою семью. Слезы текли по ее щекам, прядь волос опять сбилась и закрыла лицо. Муж заметил, подошел, поправил подушку, дав ей возможность лечь чуть повыше. Убрал прядь с лица, заложив волосы за ушко, как она сама всегда делала. Аккуратно промокнул слезы лежавшим рядом полотенцем, сел на край кровати и стал массировать пальчики пострадавшей руки.

От этой нежной заботы, такой естественной и такой забытой, Тоня была в смятении: настолько непривычной была ситуация, когда она лежит, а о ней заботятся.

Тоня посмотрела на мужа.

– Ты у меня лучший на свете, – попыталась сказать она вслух, а про себя подумала: «Эх, если бы не этот тяжелый случай…»

11.03.2023

Чужой букет

Лиза выбежала из здания театра: не стала задерживаться, хотя обычно засиживалась допоздна, зачастую последней уходила. Но сегодня не тот случай.

Долгожданное августовское тепло, стремительно пришедшее в Москву на смену дождливому «сентябрюлю», как шутливо они с подругой прозвали июль этого года, наконец-то ласкало и обещало капельку лета, вселяя надежду пусть на небольшой, но отпуск.

Лиза бодро преодолела расстояние от театра, который находился в спальном районе на одной из окраин Москвы, до входа в метро. Двадцать минут быстрым шагом по раскаленному асфальту, который в этом году не утомлял, обдавая жаром, а, напротив, радовал – город устал от влажного и холодного лета. Уже подбегая к подземному переходу, перед тем как преодолеть ступеньки, отделяющие ее от мчащихся в центр поездов, Лиза заметила женщину с цветами.

Осенние астры в августе смотрелись уместно. Напоминали о приближении осени. Собранные в небольшие разноцветные букеты, завернутые в прозрачный целлофан с орнаментом, имитирующим кружево, и закрепленные канцелярской резинкой, они с любопытством тянули к прохожим пушистые головки, словно выискивая руки, которые бережно понесут их с жаркой улицы в прохладу дома, поставят в вазу и будут беречь, словно ждали своих спасителей. Букетов осталось два.

Лиза остановилась возле женщины с цветами.

– Сколько стоят ваши астры? – спросила она у продавщицы. Видно было, что женщина не вырастила их сама, скорее всего, перекупщица, старательно играющая роль дачницы. Не было в ней того самого дачного налета – бережной любви к цветам, выращенным своими руками. А за спиной женщины маячил мужчина, явно охраняющий продавщицу и ее небольшой бизнес.

– Пятьсот рублей букет. Берите два. Что ему одному оставаться? – Она протянула вперед два букета, чуть встряхнув оба, демонстрируя свежесть и красоту.

У Лизы день сегодня удался. После очередного прогона спектакля ее все-таки утвердили на главную роль. Этого момента она ждала четыре года – с тех самых пор, когда, окончив училище, пришла в театр, теперь уже ставший родным. Настроение было замечательное, цветы – яркие, летние, да и ехала она хоть и на деловую встречу, но важную и интересную для себя – встречалась с приятельницей, распространяющей косметику. Знаете, есть такие компании, которые как бы только по знакомству продают свою продукцию из рук в руки, из уст в уста, экономя на офисах и рекламе. Лиза пользовалась ей миллион лет. Для актрисы это важная вещь, и она договорилась пересечься, чтобы порадовать себя новинками, пообщаться и получить консультацию по макияжу. Легкое женское бизнес-общение.

«Куплю Марго цветы», – подумала Лиза.

– А переводом можно оплатить? – спросила она у женщины, непохожей на садовода.

– Да, конечно. Вот номер.

– Отлично, беру оба. Только снимите, пожалуйста, эту прозрачную упаковку, соедините оба букета и перетяните вместе вот этой зеленой резинкой.

Соединенные в один букет, астры стали еще краше, взбодрились и, казалось, радостно поглядывали на Лизу, перешептываясь между собой от нетерпения, в ожидании воды и вазы.

Лиза расплатилась, дождалась, когда продавщица соберет букет по-новому, в соответствии с ее пожеланиями, взяла его в руки, оглядела, убедилась, что он и правда замечательный, и помчалась к подземному переходу. Уже опаздывала. Встреча в центре, а еще нужно добраться. В метро толпа – начался час пик. Довезти бы цветы.

Перед ступеньками, уходящими в подземную прохладу, Лизу что-то остановило, она буквально споткнулась о чей-то взгляд. Обернувшись, увидела, что на лавке, вблизи входа в переход, сидит восточная женщина, много старше Лизы, может, ровесница мамы, в простой рабочей униформе – может, убиралась где-то, может, мыла что-то.

Глаза у женщины были невероятно глубокого чайного цвета с поволокой и вселенской грустью глубоко на дне.

Она сидела, склонив голову к телефону, замерев, подобрав ноги, согнув спину, словно пыталась отгородиться от шума города и спешащих мимо прохожих.

Их взгляды встретились случайно. Радостная Лиза с букетом мчалась мимо, и, видимо, внимание женщины привлекло белоснежное платье на контрасте с разноцветьем астр. Спустившись буквально на три ступеньки в переход, Лиза поняла, что взгляд женщины буквально отпечатался и отозвался где-то там, глубоко внутри нее – в душе. Она остановилась, чуть подумала, поймала желание, родившееся там, куда попал этот полный печали и боли взгляд.

– Добрый день! Я хочу подарить вам цветы. Да, да, вам! Только не отказывайтесь, пожалуйста, и обязательно оставьте себе. Вам они очень нужны!

Женщина оторопела – явно не ожидала ни цветов, ни Лизиного внимания и вообще не понимала, что происходит.

– Я только что купила эти цветы другой женщине, знакомой, но, увидев вас, поняла, что вам нужнее. Пусть они буду ваши и внесут что-то хорошее в сегодняшний день! – Лиза улыбнулась и протянула букет.

Та не смогла не взять. Усталое лицо осветилось скромной, пугливой, но такой искренней улыбкой.

– Как вам идет улыбка!

– Спасибо вам! – Женщина еще раз улыбнулась и опять опустила взгляд «чайных» глаз.

Лиза ехала в метро, зная, что сейчас встретится с приятельницей, проведет время в женской компании, где будет много разговоров, смеха и улыбок. Букета не будет, но его отсутствия никто и не заметит: у каждой из них в жизни есть много всего разного, в том числе и цветов.

Тут можно написать, мой дорогой читатель, что с Лизой в этот день произошло что-то еще – волшебное, хорошее, нереальное. Но это не так. Главное, что с ней случилось, – это улыбка той женщины, улыбка, навсегда поселившаяся в Лизе, где-то глубоко, там, куда попал взгляд нереальных «чайных» глаз.

02.08.2023

Одинокая без букета

Маша вылетела из подъезда пулей, волоча за собой зареванного Вадика. Утренник начинался через полчаса, а еще нужно успеть забрать букеты из цветочного магазина, одарить воспитателей и успеть на работу. Город засыпало снегом, седьмое марта – день пробок и спешащих нарядных женщин – уже закружил людей на праздничной карусели.

– Мария Кирилловна, ну что же вы опять опаздываете?! Концерт почти начался, мы ждем вас и букеты для воспитателей!

– Извините, никак Вадика не могла уговорить из дома выйти, ну не хочет он быть Серым Волком… Пришлось «включать охотника», брать испугом, – пошутила Маша.

Нина Петровна, нянечка в группе Вадика, была вечно всеми недовольна, а Машу каждый раз отчитывала как школьницу, хотя та уже и не помнила школу. Нина Петровна была человеком одиноким, садик и всех в нем считала своей семьей. Всегда выручит – детишек к себе возьмет, если родители задержатся, переоденет, если кто промокнет, температуру померит подстывшему на прогулке.

Маша была самой старшей из всех мам группы. Вадик – ее второй и поздний ребенок. Старшему сыну исполнилось почти двадцать лет, когда Маша сообщила, что у него появится братишка. Павел встретил новость если не в штыки, то точно без энтузиазма. Родив в сорок лет второго ребенка, не будучи замужем, она подвергла себя еще большим жизненным трудностям, ускорила процесс взросления старшего сына и стала самой старшей мамой в группах и классах ребенка.

Как самой зрелой, ей поручали буквально все. Она возглавляла родительский комитет группы, собирала деньги на праздники, закупала подарки и пособия, мирила воспитателей и мамаш. Нет, не подумайте, что ей хотелось, просто если не она, то кто? Эти малолетки?

Маша везде хронически опаздывала и ничего не успевала.

Одной с пятилетним и постоянно болеющим ребенком непросто крутиться, зарабатывать, воспитывать, готовить, убираться, возить на секции, содержать машину – а как без машины? Она брала любую подработку: хотела и сама одеться – мужа нужно искать, и ребенку лучшее – у него же только мать, и старшему помочь материально – хоть и бросил в трудную минуту, но ведь сын.

Раньше, когда была замужем – а замуж она вышла почти сразу после школы и прожила в браке семнадцать лет, – Маша любила этот праздник – Восьмое марта. Весь город в цветах, все радостные, женщины нарядные, каждая со своим, пусть одним, но с цветочком, вечером возвращаются уставшие, зато с горящими глазами. Мужчины, встречающиеся по пути, одаривают комплиментами. После работы муж встречает тоже с цветами. Романтический вечер седьмого марта плавно перетекает в целый праздничный день восьмого марта. Семейная прогулка, подарок от мужа – всегда что-то милое. Пусть недорогое, так разве это важно? Потом к родителям заходили поздравить его и ее маму. Павлик всегда с таким удовольствием к бабушкам с подарками ездил – те в ответ чего только не надарят, расцелуют! Потом все довольные домой возвращались. Муж тогда на Машу нежно смотрел, обнимал в метро, тюльпанами баловал. В общем, все как у людей было.

Дождавшись, когда маленький Серый Волк сыграет свою роль в жизни Красной Шапочки, вручив девочкам группы по беленькому тюльпанчику, чмокнув Вадика в курносый, доставшийся от рано сбежавшего отца, нос, она накинула пальто, подхватила сумку и помчалась на работу. Сегодня еще и без машины поехала – в этот день всегда громадные пробки, и метель откуда ни возьмись. Добежала до метро, влетела в вагон, еще секунда – и двери бы захлопнулись не за ней, а на ней. Села и стала поправлять поплывший от снега макияж, лихорадочно вспоминая, что еще нужно успеть, сколько купить букетов, кого поздравить лично, кому позвонить и кому написать.

Мария Кирилловна, а именно так обращались к ней на работе, трудилась в большом издательстве, выпускающем медицинские книги. Коллектив в массе своей женский, мужчины все больше в руководстве. Тут тоже именно ей поручали общественную работу. Сегодня ожидалась доставка цветов – подарки сотрудницам от руководства, организованные Машей. Потом концерт и легкий фуршет с поздравлением от генерального директора.

Надо проследить, чтобы и все топовые авторы издательства, среди которых немало женщин-врачей, получили букеты и подарки.

Маша, как представитель пиар-службы компании, несла ответственность за всеобщее праздничное настроение и достойное лицо руководства перед сотрудниками, авторами и заказчиками.

Муж ушел от Маши через семнадцать лет брака. Почему? Нет ответа. Точнее, ответ, конечно, всегда есть, и виноваты всегда оба. Однако Маша не знает толком этого самого ответа. Все, что в начале отношений было таким милым и романтичным, постепенно сошло на нет. Она и не заметила в рабочей гонке, воспитании сына, домашних делах, когда он перестал обнимать ее в метро, целовать дома, звать Мышенькой, да и просто замечать, что она есть, видеть новую прическу, платье. Она думала, муж просто устал, не до нее, потом поговорят. Не замечала, что приходил все позже и позже, – думала, работает много. В командировки зачастил: старается, все в дом, пока из одной командировки муж просто не вернулся. Написал СМС: «Прости, у меня другая семья». Маша тогда смотрела на этот текст и не понимала, о чем он. Как – другая семья? Сын тогда тоже не понял, но во всем обвинил мать. С шестнадцатилетними детьми сложно. Потом привыкла. Справились, пережили. Только Восьмое марта она больше не любит. Всех поздравляет, сама празднует в коллективе, маме подарок отвозит, а сама… Маша живет теперь с Вадиком, Павел далеко, уехал сначала в другой город, а потом – в другую страну, сказал, что не хочет брата и не прощает ее за отца. А что она с отцом сделала?

Прибежала в офис, опять опоздала, планерка уже началась. На первом этаже разгружали заказанные ею цветы. В столовой издательства кейтеринговая компания накрывала столы для фуршета. Маша везде побывала, все проконтролировала, влетела на планерку. Обстановка в издательстве была возбужденно-праздничная: женщины пришли в нарядных платьях и блузках, поправляли прически и макияж, не сходя с рабочих мест; кто-то уже открыл шампанское. Сегодня объявили короткий рабочий день, поэтому большинство в ожидании цветов и фуршета не работали совсем.

Маша же до самого фуршета ни разу не присела: контролировала, суетилась, проверяла, координировала. Пару раз ее пытались перехватить в коридоре сотрудники-мужчины, хотели поздравить. Она извинялась – мол, некогда, простите – и бежала дальше.

Когда осталась одна, появилось время подумать, оглянуться на семейную жизнь, которая казалась такой, «как у всех». Она много размышляла, почему ушел муж. Вроде она была хорошей женой. С работы – домой, потом дела домашние, ребенок. Вспоминала, как в начале семейной жизни они подолгу разговаривали, у них была масса интересных тем – книги, фильмы, дела на работе. Даже просто наполненно помолчать вдвоем было особенным удовольствием. Когда же они отдалились? Маша не помнила, было некогда думать, – все время опаздывала.

Подошло время фуршета. Столы накрыты, микрофон для речи генерального готов, цветы ждут своего часа для вручения. Казалось бы, Маша может выдохнуть – но нет, директор задерживается, люди расходятся, еда заветривается, а ей еще в садик нужно успеть за Вадиком – Серым Волком, сегодня там короткий день.

Генеральный задержался на час. Многие сотрудники разошлись, не дождавшись букетов и речей, а Маша опоздала в садик.

Седьмого марта на улице и в метро много цветов, за ними трудно разглядеть грустных одиноких женщин.

Они едут в свои пустые дома с единственным тюльпаном или розой, подаренной сотрудниками на работе, мечтая, чтобы закончился этот праздник всеобщей радости причастности к женскому племени, разглядывают счастливые парочки, спешащие в ресторан или обнимающиеся в вагоне. Вот и Маша который год подряд после всей этой рабочей суеты остается одна со своим символическим тюльпаном. Где же ее букеты и подарки? Что с ней сегодня не так?

Она заехала к Нине Петровне, которая забрала к себе Вадика. Сын уже спал на тахте в маленькой комнате няни.

– Проходи, Маша, чайку попьем.

На столе стояло в вазочке домашнее сливовое варенье, уютно тикали часы с кукушкой, на плите закипал эмалированный чайник, такие мало у кого сохранились, все перешли на электрические. Занавески в горошек, герань на окне. Все такое простое, домашнее, настоящее. Даже ее Серый Волк угомонился и видел во сне Красную Шапочку.

– Спасибо вам огромное! Я так устала сегодня, простите, что не успела вовремя. Так уж у меня получается, что всю жизнь куда-то бегу, а прибежать не могу. – Маша присела на край табуретки.

– А ты попробуй остановиться, – мягко, по-матерински сказала Нина Петровна. – Найди свою остановку. Приглядись к близким. На Вадика посмотри, спроси у него, как он смог сегодня Волком стать, Павлуше позвони, спроси, как он свою девушку поздравил, когда в гости собирается. Сама с собой поговори: ты же и себя не успеваешь услышать. Чего хочет сама Маша? Ты знаешь?

– Про остановку вы верно говорите. Да и про близких… Мимо мужа и мимо отца Вадика я тоже, видимо, пробежала…

Наступило утро восьмого марта. Маша проснулась от звонка в дверь, на пороге стоял курьер с огромным букетом белых роз.

– Мария Кирилловна? – Голос у парня был низкий, бархатистый, совсем не подходящий к его возрасту.

– Да, это я. – Маша удивленно смотрела на букет, не представляя, от кого он. – Вы уверены, что вам ко мне, что вам я нужна?

– Ну, если вы уверены, что вы – Мария Кирилловна, то я уверен, что это для вас! Распишитесь, получите!

Проводив курьера, Маша внесла букет на кухню и стала разглядывать в поиске записки. Букет был восхитительным. Белоснежные розы разных размеров – от огромных полураскрытых бутонов до мелких кустовых розочек – были собраны в большой круглой коробке. Подобных букетов она не получала никогда в жизни. От кого же он мог быть?

Весь день она провела в раздумьях и воспоминаниях. Кто же мог прислать такой букет и что бы это значило?

Телефон иногда весело пиликал. Приходили скупые на эмоции, а чаще всего – пересланные вирусные поздравления от коллег и подруг. Одно из поздравлений было с неизвестного номера. Маша начала вспоминать, с кем знакомилась в последнее время. Может, тот высокий блондин в метро? Но она не давала ему свой телефон. Или это от их экспедитора Михаила? Так настойчиво он ее зовет встретиться в неформальной обстановке, а она всегда отказывается.

На всякий случай ответила по незнакомому номеру: «Спасибо за поздравление и букет! Он прекрасен!» В ответ – тишина. Странно.

Потом пришло поздравление от Димки. Удивительно! Она думала, у нее уже и телефона его нет, а оказывается, сохранился. Димка – ее первая любовь, до мужа. Еще в школе дело было. Что это он вдруг написал? Он же женат, и детишек трое у него. Может, это его букет?

«Дима, спасибо за букет! Мне очень приятно, но не стоило», – написала Маша, сохраняя рамки приличия. В ответ прилетело: «Поздравляю тебя еще раз! Будь счастлива!» – «Ого!» – подумала Маша. Может, извиняется через столько лет, что так поступил с ней тогда? А может, с женой разошелся и узнал, что она одна?

Женская фантазия безгранична. А если женщина еще и одинокая, в поиске, да обиженная – поистине целые романы рождаются в чудесной головке такой женщины, особенно восьмого марта.

Маша поставила букет на стол в гостиной, налила себе шампанского и стала мечтать. Вадика днем отвела к бабушке, так что никто и ничто не мешало. Улетая в своих фантазиях в далекие дали и годы, она уже нарисовала себе семью с Димкой, успела с ним помириться, сойтись вновь, поссориться и развестись. Жаль, что объект мечтаний ничего об этом не подозревал.

В десять вчера снова тренькнул телефон – пришло сообщение. «Мама, мы с Викой поздравляем тебя с 8 Марта! Прости, что написали так поздно. У нас через месяц свадьба, хотим приехать до этого в гости, чтобы вы с Викой познакомились. Ты не возражаешь?» – писал старший сын.

Отрезвев от фантазий, Маша перечитывала сообщение. Сын не писал больше года. «Как он изменился! Какая радость, что приедет, девушка у него появилась». – Мысли теснились в голове. У нее с Павлом были тяжелые отношения в последние годы; младшего, Вадика, старший вообще не воспринимал.

«Спасибо! Мне очень приятно! Конечно, приезжайте», – поспешно ответила она. Мысли вернулись к детям: она стала планировать приезд сына, их встречу, думать про свадьбу, про будущую невестку, про младшего сынишку, о том, как братья подружатся, оба ведь подросли.

Букет стоял на столе и очаровательно благоухал. Опять тренькнул телефон. «Мама, забыли спросить, тебе понравился наш букет? Это Вика сама выбирала. С праздником еще раз!»

Маша смотрела на букет, который стал для нее теперь самым дорогим на свете. Букет от сына! Улыбнулась, вспомнив как несколько минут назад уже «вышла замуж» за Димку.

Немного поразмыслив, она оделась, зашла в комнату, взяла букет и вышла из дома.

– Нина Петровна, это Маша, откройте.

– С праздником, Машенька, проходи. Что-то случилось?

– Я вам цветы принесла. Это вам букет! С Восьмым марта!

Маша шла по вечернему городу. Падал снег, такой обычный и такой привычный для первых дней весны. Стараясь ступать осторожно и медленно, она вдруг увидела, насколько красивы снежинки – те плавно опускались, играя в свете ночных фонарей.

Проехал задумчивый трамвай, редкие пешеходы вокруг нее не спешили, а чинно прогуливались парами, улыбаясь друг другу, прижимая к себе букеты озябших цветов.

Она остановилась, выставила вперед ладошку и принялась наблюдать, как снежинки приземляются на ее руку, медленно тают, превращаясь в капельки чистейшей воды, сливаясь друг с другом. Через пару часов наступит новый день, начнется отсчет времени до следующего Восьмого марта, который она встретит не одна.

08.03.2023

Упавшая в небо

Лина стояла возле гардеробной комнаты, рассеянно перебирая взглядом висящую на плечиках одежду. Пухленькая шатенка небольшого роста терялась на фоне огромного количества вещей, расположенных в строго определенном порядке. Гардероб больше походил на магазин одежды, чем на шкаф молодой женщины. Лине было почти тридцать, и, судя по размеру гардеробной, она компенсировала шопингом какие-то проблемы.

Лина никак не могла определиться, что же взять с собой в путешествие. Макс, как обычно, собирался ехать один, и пришлось настоять на совместной поездке: буквально в последний момент в ультимативной форме заявить – что ей совсем не свойственно, – что один в этот раз он никуда не поедет. Иначе… А вот это самое «иначе» и было основой их брака и, как выяснилось, трагедией Лины.

Теперь же она толком не понимала, надолго ли они едут, куда именно и чем будут там заниматься. Макс согласился взять ее с собой, но ничего не объяснил. Просто молча вышел, кинув на ходу, что ждет ее внизу через полчаса.

За годы их брака ситуация, когда он уезжал без нее, стала обыденной и вошла в привычку у обоих. Однако в этот раз она сделала все, чтобы поехать с ним, – после того звонка по-другому поступить она не могла. Отпустить его означало бы потерять.

* * *

Автомобиль с удовольствием преодолевал километр за километром, подставляя южному солнцу белоснежные бока. Вчера прошел сильный ливень, напитав воздух и почву влагой. Горные реки и ручьи наполнились и с веселым журчанием прокладывали себе дорогу к морю. Теплый ветер, огибая лобовое стекло кабриолета, свистел над головами пассажиров, чуть касаясь их загорелых лиц, – эргономика у машины была прекрасная. Макс наслаждался скоростью и властью над трассой, несмотря на паршивое настроение, пытаясь сосредоточиться на ощущениях от нового автомобиля и дороги.

Мотор работал совершенно не слышно, лишь по напряжению упругого руля в кожаной оплетке можно было догадаться, какая мощь скрывается под капотом.

Вот она, машина его мечты. Он всегда добивается того, чего хочет! Любыми путями. Макс ловил на ходу восхищенные взгляды встречных водителей. Еще бы! Каждый мечтает о такой крутой тачке, а у него она теперь есть. Пусть не сразу, а через годы, но он и этого добился.

Максим еле сдерживал себя, чтобы не вдавить в пол педаль газа, так по-мальчишески пронзительно хотелось ощутить, как машина послушается его, отдастся его воле и полетит, показывая всю мощь, заложенную ее создателями – известным немецким концерном. Скорость помогла бы снять напряжение и нарастающее раздражение от присутствия рядом жены. «Понятно, что нужно было ехать с ней, но, блин, как же меня это все достало! Кто бы мог подумать, как будет тяжело. Запутался ты, Максик, в бабах! Нет, а привязчивая какая, другая бы уже сто раз себе мужика на стороне завела и мужу бы мозг не выносила, жила бы да радовалась, что все при ней, так нет, правильная она у нас, видите ли, терпеливая, любящая, а как с этим другим жить, кто бы знал!» – Максим жаловался сам себе на свою невыносимую жизнь, то и дело поглядывая на навигатор.

Машина приближалась к Джубгинскому перевалу. Трасса хоть и хорошая, но сложная. Тут не погоняешь, особенно если ты не местный. Макс, хотя и ехал по этой дороге не в первый и даже не во второй раз, понимал: нужно быть аккуратнее. Где-то еще шел ремонт, на некоторых участках не было отбойника справа от шоссе – не справишься с управлением, слетишь в пропасть, только тебя и видели. Дорога забиралась все выше и выше, петляя самым неожиданным образом. Повороты были резкими и непредсказуемыми: то забирали вниз, то круто взмывали вверх. В этих местах даже местные водилы ехали аккуратно, не шли на обгон и заранее сигналили друг другу фарами, предупреждая о возможном обвале или аварии на трассе. Несмотря на все сложности, дорога ему нравилась хотя бы тем, что по итогу вела его к женщине, с которой он реально хотел быть, той, что давала ему ощущение собственной нужности и важности, женщине, в которой он сам действительно нуждался. Правда, сегодня он ехал не один. Жена была реальной проблемой, которую он и собирался сегодня решить, но старался об этом не думать, иначе просто может не доехать.

Макс с трудом сдерживал раздражение и не разговаривал с супругой, чтобы не сорваться и не утонуть в очередном скандале.

Лина, тихо сидящая рядом с мужем, усиленно делала вид, будто и она наслаждается поездкой.

«А что? Еду с любимым мужем на нашей новой машине в сторону моря. Значит, я должна быть счастлива. Любая бы на моем месте была счастливой», – уговаривала она себя, то и дело поглядывая на свое отражение в зеркало бокового вида, переглядываясь сама с собой. Из зеркала на нее задумчиво смотрела встревоженными серыми глазами перепуганной лани молодая женщина абсолютно заурядной внешности – про таких люди думают: «Не красавица» – и смущенно отводят глаза.

Проезжающие мимо водители обращали внимание на белый шикарный кабриолет последней модели, за рулем которого сидел уверенный в себе мужчина со спутницей рядом. Некоторые завидовали водителю – стройному, подтянутому, в возрасте около сорока лет, в спортивной рубашке поло, выгодно обтягивающей накачанный торс, в темных очках от известного модного бренда – и его спутнице, сидящей рядом. По мнению окружающих, жизнь у обоих явно удалась: ехали к морю на «авто мечты многих» в предвкушении прекрасного отдыха.

Как часто окружающие видят нас совсем не так, как ощущаем себя мы сами? Каждый видит в нас то, что хотел бы для себя.

На самом деле мужчина и женщина, сидящие в кабриолете, были связаны узами брака, прожили вместе много лет, но были далеки друг от друга, как Солнце и Луна.

* * *

Лина была единственной дочерью. Дома ее любили и баловали. Отец – крупный региональный чиновник, человек известный, уважаемый и для многих недосягаемый. Тот, кто стоит у власти и этой самой властью является, тот, кто может одним звонком изменить судьбу человека, города, региона. Внешне абсолютно непривлекательный – маленький рост, большой вес, непропорциональная фигура, высокий покатый лоб и нависшие над глазами лесистые брови, из-под которых на собеседника смотрели прожигающим до нутра взглядом. Ефима Абрамовича не просто боялись, перед ним трепетали, ему прислуживали, его уважали и ненавидели. Он всегда был на работе, дома появлялся лишь поздно вечером и в редкие выходные.

Агриппина – мать Лины – была полной противоположностью мужа. «Красавица и чудовище» – говорили за их спиной. Среднего роста, вытянутая, как струна – балерины бывшими не бывают, – с белокурыми локонами, как у ангела, нежно-зелеными озерами глаз, в которых в свое время и утонул молодой и перспективный Ефим, увидев девушку однажды на репетиции местного театра. Он покорил сердце начинающей примы своим вниманием, постоянством и огромным добрым сердцем, которое открывалось не каждому, а точнее, только ей. Через пару лет Агриппина ушла из театра, осела в выстроенном для нее дворце и занялась организацией приемов для местной элиты, благо на это у нее всегда было желание, а теперь появились время и возможности. Ефим гордился молодой женой, спешил домой, находил успокоение рядом с ней. Она способствовала его стремительному взлету на службе, нежно любила, доверяла и поддерживала. В начале их знакомства друзья и родственники красавицы Агриппины недоумевали, что она нашла в этом «злобном карлике». Она жестко осаживала и пресекала подобные вопросы: со временем все привыкли и даже восхищались отношениями и силой любви в этой неординарной паре. Детей у них долго не было; когда же родилась Лина, Ефим Абрамович взлетел еще выше по служебной лестнице и пропадал на работе сутками. Лину растили мать и гувернантка. Отец для нее был самым любимым и желанным человеком на свете, общением с которым девочка была обделена. Сколько Лина себя помнит, она всегда ждала папу. Он для нее был олицетворением праздника, счастья и веселья.

При такой красавице-матери дочь родилась копией отца. Насмешка судьбы. Маленького роста, с широкими мужскими покатыми плечами, на которых в отсутствие шеи сразу располагалась крупная голова с черными вьющимися волосами и носом с горбинкой, прямое тело без талии продолжалось узким тазом, короткими ногами с уродливыми коленками. В детстве Лина не ощущала своей «некрасивости». В садик не ходила, общалась только с детьми друзей и сослуживцев отца.

Родители дочь обожали. Мама вкладывала всю душу и свободное время в развитие девочки. Агриппина сразу поняла: с подобными физическими данными девочка никогда не сможет стать балериной, да и, честно говоря, вспоминая свое тяжелое детство, не хотела для дочери подобной судьбы. Лина занималась с преподавателями на дому. Живопись, вокал: «Может, хотя бы петь у нее получится», – говорила Агриппина мужу, обсуждая очередного преподавателя для дочери, – английский, немецкий и французский, а также гимнастика и дзюдо – такой девочке нужно уметь постоять за себя. Отец каждую свободную минуту старался побыть с дочерью и женой. Он привозил Лине подарки, покупал самую модную одежду, гаджеты, ходил с ней в театр и на концерты. Когда Лина перешла в восьмой класс, отца еще раз повысили и назначили главой региона. Они переехали в мегаполис на реке, появился еще больший дом, обслуга. Осенью Лина пошла в другую школу. Там-то она все про себя и узнала. Подростки жестоки, невзирая на чины и лица.

* * *

Автомобиль взбирался все выше и выше по серпантину. Старые, скрюченные непогодой и ветром сосны нависали над дорогой. Песчаник белой лесенкой выступов контрастировал с редкой зеленью растений, чудом укоренившихся средь камней.

– Макс, а куда мы все-таки едем? – Лина набралась смелости и решила задать вопрос мужу.

– Тебе не все равно? – мрачно ответил Максим, не глядя в сторону супруги. – Ты, когда со мной собралась ехать, что-то не интересовалась, куда.

– Ну, я слышала твой разговор и поняла, что ты куда-то к морю едешь. Ведь так? – Лина хотела говорить тихо, вкрадчивым голосом, ей казалось, так он не будет раздражаться и не начнет на нее орать. Но ветер, который сопровождал их всю поездку, путал волосы, обдавал свежим потоком лицо, несмотря на жару, и мешал говорить. Пришлось практически кричать, иначе Макс ее не слышал.

– Ведь к морю? – прокричала Лина своим глубоким грудным голосом, который в обычной жизни был бархатным и обволакивающим. Голос – единственное, что ей самой в себе нравилось. Занятия вокалом в детстве не прошли даром. Она действительно хорошо пела и умела владеть голосом, а вот кричать было точно не ее.

– К морю, – ответил Макс, так и не поворачиваясь в ее сторону. Значит, она точно слышала разговор. Надеюсь, именно то, что было для ее ушей. А то он совсем расслабился и не только с Беллой говорил из дома. Да, это плохо; интересно, какую часть договоренностей она расслышала? «Вот уж влюбленный идиот, совсем страх потерял, не мог выйти из дома, когда разговаривал. Теперь будешь расхлебывать», – ругал он сам себя, будучи раздосадованным на жену. Макс крепче сжал руль и на эмоциях все-таки втопил в пол педаль газа. Машина радостно рванула вперед, вжав в сиденье испуганную Лину.

– Девяносто, Макс, тут ограничение девяносто! – прокричала она мужу, с ужасом наблюдая, как стрелка спидометра преодолела отметку в 150 км/ч и двигалась все выше. Ветер подхватил слова и унес куда-то далеко в небо.

Максим, сделав над собой усилие, посмотрел в сторону жены.

«Какая же она жалкая! То ли дело – моя настоящая женщина. Она совсем другая. Красивая, уверенная в себе, самодостаточная. Такую хочется завоевать. Да, пусть она не совсем со мной, но это временно», – рассуждал Макс, с удовольствием вспоминая редкие встречи с любовницами, ловко управляя автомобилем на крутых горных поворотах. Он словно поймал дорогу и ощущал себя с ней единым целым. «Нет, Беллка – это только для дела, конечно. Она здорово придумала, как ему выкрутиться. Раз, и все – проблемы больше не будет, и он останется при своих. Только бы все получилось, а потом… Потом к ней, к любимой, той, что столько лет вынуждена ждать на расстоянии, находясь рядом. Ну ничего, все образуется, он, как всегда, возьмет свой приз».

Лина ощущала нарастающее раздражение мужа всем своим существом. Она знала Макса как саму себя. Он думал, что закрыт от жены, никогда не был с ней откровенен, играл с первого дня их знакомства, а она чувствовала его своим, любила нежно и трогательно, словно знала его сущность, видела то хорошее, что есть в каждом человеке, даже если тот сам не подозревает об этом хорошем в себе, – всегда найдется тот, кто разглядит ту божественную сущность и полюбит ее. Так и случилось с Линой. Она любила мужа, несмотря ни на что и вопреки всему.

* * *

Лина часто вспоминала их первую встречу. Ей было двадцать лет, она поехала с подругой на пляж. Хотя дом родителей стоял на реке и у них был собственный песчаный пляж, Лина любила вырваться из-под родительской опеки, побродить по городу в одиночестве или с единственной подругой Таней. Они вместе закончили художественную школу, хорошо понимали друг друга; обе были немного не от мира сего, как считали одноклассники, может, потому им и было комфортно вместе. Девушки пришли на пляж в будний день. Народу почти не было. Они расположились в тени огромной ветлы, расстелили плед, достали альбомы и пастель, планируя заняться набросками. Сбросили легкие летние платья в горошек и помчались к воде, словно маленькие девочки. Они часто одевались одинаково, им хотелось выглядеть сестрами. Обе загорелые, черноволосые, с почти вьющимися волосами, в одинаковых купальниках, открывающих молодое тело, они и правда бы выглядели как сестры, если бы не огромная разница в строении тела и пропорциях. Высокая статная Таня и низенькая коренастая Лина.

Накупавшись, они шли по песку, держась за руки, обсуждали планы на лето. Таня стала отжимать длинные темные волосы, перекручивая их жгутом. Лина невольно залюбовалась ее фигурой. Смотрела скорее как художник, а не как подруга. Плавные линии, правильные пропорции, не то что у нее. «Да, замуж мне никогда не выйти, кому такая страхолюдина нужна, хотя если брать харизмой…» – подумала Лина и припустила по пляжу, оставив грустные рассуждения, улыбаясь и зазывая с собой Таню. Нахохотавшись и наплескавшись, подруги подошли к облюбованному под ветлой месту и обнаружили там молодого мужчину, который сидел на покрывале и рассматривал их альбомы.

– Добрый день! – почти хором с вызовом произнесли девушки. Незнакомец был чуть старше, прилично одет, интеллигентно выглядел, поэтому подруги, синхронно подумав, что он кого-то ищет или хочет спросить дорогу, переглянувшись, решили не пугаться.

– Вы кто? – выпалила Таня вдогонку приветствию, смутившись под его пристальным взглядом, оборачивая себя широким полотенцем, чтобы прикрыть грудь и обнаженный живот.

– Добрый день! Я Максим. Простите, что без спроса рассматриваю ваши рисунки. – У мужчины в руках был альбом с работами Лины. Нежные причудливые цветы с витиеватыми узорами, переходящими из одной линии в другую, смотрели со страниц альбома, словно вопрошая, можно ли быть такими красивыми.

– Очень приятно! – выпалила Таня. Потом, вновь смутившись, опустила взгляд, посмотрела на притихшую в сторонке Лину, собралась и все-таки решилась поставить незваного гостя на место. – То, что вы Максим, не позволяет вам трогать чужие вещи и располагаться на чужом одеяле. У вас какой-то вопрос? Вы кого-то ищете?

В жизни каждого человека есть моменты, которые впечатываются в память навсегда. Иногда нам кажется, что именно это событие мы запомним так ярко и необыкновенно то, что с нами происходит, а потом, по прошествии времени, память расставляет все на свои места, тщательно вымарывая ненужное и проявляя значимое.

Лина стояла и наблюдала за общением незнакомца и подруги. Заметив у него в руках свой альбом, она смутилась. Ей самой собственные рисунки казались недоработанными и неинтересными. Лина обычно их никому не показывала, кроме преподавателя, который, к слову сказать, всегда ее хвалил и говорил, что в рисунках проявляется душа человека и душа у Лины светлая, поэтому и рисунки получаются пронизанные светом. «В общем, ерунду какую-то говорил, успокаивал», – думала Лина. В руках же этого симпатичного постороннего мужчины альбом смотрелся каким-то невероятным сокровищем, так бережно он его держал и перелистывал.

– Простите, не хотел вас задеть. Да, искал. Вас искал. Вот и нашел. – Он закрыл альбом, бережно вернул его на место, положив на одеяло рядом с альбомом Тани. – Вы же Лина? – спросил он, обратившись к Татьяне.

Лина стояла не шелохнувшись. Происходило что-то удивительное. «Этот красивый, высокий, умный и интересный мужчина назвал ее имя. Невероятно! Хотя что невероятного: он, видимо, прочел его на альбоме. Вот и все. Да и смотрит только на Таню, глаз не сводит. Куда уж мне. Забыла, что ты уродина? Так вот, вспомни!» – наблюдая за подругой и незнакомцем, Лина вела привычный внутренний диалог сама с собой.

– Нет, Лина это я, – неожиданно для самой себя она сделала шаг вперед и первая протянула ему руку. – А вы откуда мое имя знаете?

– А, конечно, вы! Как я сразу не понял! Только такая девушка могла нарисовать столь необычные рисунки.

Они встречались пару месяцев. Лина жила словно во сне. Максим постоянно говорил комплименты, признавался в любви, увозил в дальние дали на своем новеньком мотоцикле. Они до рассвета гуляли на берегу их огромной, широкой и теплой реки под той самой ветлой. Лина забыла, что когда-то считала себя некрасивой и даже уродливой. Максим окружил ее таким вниманием и заботой, что она поверила в собственную уникальность, в свою загадочную женскую манкость, доступную только ему. Долгое время Лина ничего не говорила ни отцу, ни матери, боясь, что из добрых побуждений они кинутся ее спасать и запретят видеться с мужчиной, старше ее на восемь лет.

Максим относился к ней очень бережно. Долго не целовал, а лишь брал за руку и обнимал за плечи. Они много времени проводили вместе. Он заезжал за ней после работы, увозил подальше от дома. Они гуляли за руки по улицам города, Лина заново открывала для себя новые улочки и кварталы; ездили на неизвестные ей ранее пляжи, ходили на выставки. Максим хорошо разбирался в искусстве и музыке. Лине было с ним интересно. Она чувствовала себя неожиданно повзрослевшей, любимой и необходимой этому красивому и умному мужчине. Каждый раз, когда она пыталась сказать ему, что они не подходят друг другу и ему нужна скорее Таня, с которой они составили бы очень гармоничную пару, Максим одергивал Лину на полуслове, прижимал к себе и просил никогда так не говорить, что он искал и нашел именно ее и больше ему никто не нужен.

Интимной близости между ними не было. Макс сказал, что у них будет все как у людей – подождет до свадьбы. Через два месяца, на берегу их реки, под старой ветлой, ставшей невольным молчаливым свидетелем зарождения их любви, Макс сделал Лине предложение, после чего они поехали к ее родителям просить благословения. «Так будет правильно, моя маленькая», – сказал Максим, глядя во влажные от слез глаза Лины.

Ефим Абрамович, как человек слова и дела, познакомившись с ухажером единственной дочери, в иллюзиях не пребывал. Выяснив имя и фамилию будущего нового члена семьи – а по-иному, по мнению Ефима Абрамовича, и быть не могло: это зять в их семью идет, а не дочь его единственная куда-то уходит, – узнал много интересного про Максима Олеговича Ясного.

– Какой-то мутный он, этот Ясный. Не оправдывает свою фамилию. Плохо это, – поделился Ефим с супругой, укладываясь спать. По причине огромной занятости самое важное супруги обсуждали в постели.

– Что же ты плохого в мальчике увидел? – переспросила жена, хотя по тону мужа догадалась, что не за красотой их дочери, которой у той не было совсем, не за ее душевными качествами и не за ее нежностью и заботой пришел в дом новый человек.

– Верно ты все поняла, моя Агриппинушка, ко мне он пришел. Я ему нужен и возможности мои, а не наша Линочка. – Ефим, тяжело дыша, – возраст и лишний вес давно давали о себе знать, – повернулся к жене. – Что делать будем, моя дорогая?

– Знаешь, я тоже считаю, что гнать его нужно от нас подальше, но это только наше мнение. А вот Лина считает по-другому. Она в первый раз в жизни влюбилась и верит этому человеку. Прогнав его, мы потеряем дочь. Пусть останется, если он ей нравится. – Агриппина прижалась к плечу мужа, нежно гладила его по лицу, желая, чтобы он отдохнул и расслабился после очередного тяжелого дня. – Пусть живут. Там, может, Господь управит.

– Да, я тебя понимаю, но так тяжело принять это решение. Не любит ведь он ее, прощалыга эдакий. Жаль Линочку, не будет ей счастья, – задумчиво произнес Ефим, размышляя, как лучше поступить. Если бы речь шла о рабочих моментах, он бы не думая погнал парня прочь: нечистый тот какой-то. Да и то, что он узнал о способах его карьерного роста, не нравилось Ефиму. Однако тут дочь, единственная, влюбленная. Тяжелое решение.

– А ты с ним поговори. Так, чтобы он понял цену своего благополучия в нашей семье. – Агриппина поставила точку в разговоре. Ефим почти заснул. Она знала: утром муж примет верное решение.

Через месяц сыграли самую громкую и красивую свадьбу в области. Ефим Семенович выдавал дочь замуж. Невеста светилась от счастья, жених был хорош собой. Так Лина стала замужней женщиной Ангелиной Ефимовной Ясной, а Максим устроился на работу под крыло тестя, к чему, собственно, и стремился. Было одно условие его благополучия, о котором он хорошо помнил, и каждый раз, когда хотелось что-то резкое сказать жене или казалось, что актерские способности на исходе, приходил тот разговор с тестем. Агриппина была рада за дочь и внимательно наблюдала за зятем. Пусть он ей совсем не нравился своей наигранностью, девочка была счастлива, и пока это так, быть этому браку.

* * *

Море заигрывало с солнцем. Блики воды переливались, сверкали россыпью бриллиантов, напитывая воздух терпким ароматом соли и отдыха.

Макс продолжал там, где было возможно, выжимать из машины максимум. Лина судорожно сжимала пальцами подлокотник своего сиденья, стараясь не показывать мужу, как ей страшно на этих крутых поворотах и во время рискованных обгонов, на которые он шел не раздумывая. Она старалась отвлечься и рассматривала окружающие пейзажи. Тогда было не так страшно.

Белые, выступающие ступеньками скалы, с редкой порослью причудливого мха и трогательных желтых цветочков, которые словно выживали вопреки, но были такими красивыми, что просились на холст. Голубое небо с крупными ватными облаками, которые, как огромные зефирины, медленно плыли по небу, то и дело перекрывая солнце. Внизу манила и сверкала полоска моря.

Лина хотела попросить Максима остановиться – по пути попадались смотровые площадки, на которых другие автомобили останавливались, пассажиры выходили полюбоваться красотами южной природы и для мини-фотосессии. Ох, если бы они, как и другие люди, просто ехали отдыхать. Ведь было время, когда между ней и мужем не было такого напряжения, когда она не боялась сказать ему лишнее слово; когда он заботился о ней, спешил домой, они вместе проводили вечера на своей половине дома.

Как хорошо все-таки, что родители отделили им часть дома. У нее была своя кухня, место, где только она была хозяйкой. Мама и папа всегда рядом, за стеной, и в то же время Лина чувствовала, что у них своя семья. Правда с годами Макс все большее отдалялся. Лина винила во всем себя. Считала, что все оттого, что он такой интересный, начитанный, эффектный, а она ему, конечно, не пара. Лина не работала и все время тратила на живопись, в которой достигла несомненных успехов, наведение домашнего уюта и уход за собой. Особой ее страстью стал шопинг. Она даже подумывала выучиться на стилиста и помогать людям находить образ, который выделит их лучшие качества. В результате, встретив Лину на улице, уже никто не говорил, что она некрасива. Да, может, не красавица, но ухоженная, современно и со вкусом одетая, она привлекала заинтересованные взгляды мужчин, чему удивлялась. Гардероб ломился от одежды, а она все покупала и покупала. Ей хотелось, чтобы собственный муж смотрел на нее так, как эти незнакомые мужчины.

К ним часто заходила Татьяна. Она работала неподалеку и по пути забегала к Лине, которая сидела дома.

– Ну что? Макса опять нет? – с порога спрашивала подруга, быстро переобуваясь и стремительно проходя на кухню. – Жарко так сегодня! Дай попить что-нибудь.

– Да, задерживается. Сказал, что утром забежит переодеться и опять уедет, – словно оправдываясь, ответила Лина.

– Лин, ты правда ничего не видишь? – Таня налила себе бокал воды, подошла к подруге и обняла ее за плечи.

– О чем ты? – Она прекрасно знала, о чем говорит Таня. Только поддерживать и развивать тему не хотела. Лина вздохнула, положила голову на плечо подруге и продолжила чуть слышно: – Давай не будем об этом, пожалуйста. Что изменит наш разговор? Замуж выходят один раз и навсегда, посмотри на моих родителей. Я люблю Макса. Буду терпеть. Не начинай. Хорошо?

– Ну, ладно, ладно, не буду. Давай угощай, что там у тебя вкусненького есть, а потом покажу тебе одну картину, вот думаю что-то подобное нарисовать, – перевела тему Таня, увидев боль в глазах подруги. Боль и решимость отстаивать мужа до конца.

«Нужно Максу позвонить, сказать, что я заходила. Как же я соскучилась! – подумала она про себя, вспоминая недавнюю ночь и предвкушая, как сегодня накормит, обогреет и успокоит любимого. – Макс не врет, нет у него ничего с женой».

* * *

Чтобы как-то отвлечься от мыслей, Лина потянулась и включила радио. Раздалось неприятное шуршание, потом приемник сам подстроился на какую-то, видимо, новостную, волну. Диктор бодрым голосом институтского лектора рассказывал об основных событиях:

– Сочи и окрестности назвали самым опасным районом в Краснодарском крае из-за количества оползней и селей, произошедших за год. Об этом сообщила пресс-служба территориального центра мониторинга и прогнозирования ЧС природного и техногенного характера Краснодарского края. В результате длительных проливных дождей повысилась вероятность селей и оползней в районе Джубгинского перевала. Призываем водителей быть внимательными на трассе Джубга – Сочи. По данным гидрометцентра, со стороны моря надвигается новый штормовой фронт.

Макс неодобрительно посмотрел на жену, потянулся к приемнику и переключил станцию, увеличив громкость. Акустическая система в машине была последнего поколения. Звук, казалось, наполнял все пространство, следуя за ними по шоссе.

Либер-танго, исполняемое на бандонеоне, подходило этим горам, шоссе, соснам и людям, сидящим в машине, передавая и усиливая их настроение. Музыка звала за собой, поднимала, возвышала, а потом обрушивалась вместе с тобой, выворачивая на изнанку душу.

«А что, собственно, я нервничаю? Все по плану. Как все-таки я хорошо изучил Линку за эти долгие десять лет. Услышала звонок, разговор, хорошо, что я громче говорил и встал за углом ее комнаты. Сразу помчалась со мной. Беллка не ошиблась, когда говорила, что она не устоит и сорвется спасать муженька от любовницы. Десять лет! Если бы я тогда знал, ввязался бы? Скорее, нет. Хотя, как посмотреть. То, чего я достиг с помощью Ефима, мне самому за десять, да и за двадцать лет не достигнуть. Ну и что, что живу в чужом доме с нелюбимой женщиной под присмотром тестя и тещи, зато есть солидный счет в банке, связи на работе, должность». Теперь он этой должности не лишится. Он же не уйдет от Лины, а ее просто не станет. Нет человека – нет проблемы. Тогда и Танюха сможет с ним быть всегда. А уж проверку надежности она прошла за эти годы. Все они прошли проверку, каждый свою.

Макс успокоился. Ехал медленно, предвкушая скорую свободу, за которую еще стоило побороться.

– Да, я забыл тебе сказать. Мы едем в Геленджик, там на яхту пересядем. В море пойдем. Ты же хотела в море? – Макс попытался улыбнуться, обращаясь к грустной жене. Пора было ее готовить. Накал страстей достигнут, сейчас она будет рада всему, что он предложит. Макс положил правую руку на колено Лины. – Рада?

Та замерла. Не знала, как реагировать. Вроде нужно радоваться: он наконец-то обратил на нее внимание и говорит нормальным «человеческим» тоном. Но Лина уже так напугана бешеной скоростью на дороге, информацией об оползнях и обвалах на трассе, что сил для искренней радости не осталось. Нужно признаться самой себе: она вымотана своей любовью за годы их семейной жизни.

Небо на горизонте устрашающе потемнело, ветер резко сменился, солнце, которое ласково согревало их всю дорогу, спряталось за серыми кучевыми облаками. Природа словно предупреждала о чем-то.

– Да, яхта – это очень здорово! Я и правда давно мечтала, а если еще мы вместе поедем – это просто неожиданно и волшебно! – Лина положила ладонь на руку мужа, держащую ее за колено, обернулась и посмотрела ему в глаза. Между ними так давно не было близости, что соприкосновение обожгло, пронзило током и отозвалось холодком в животе. «Может, сегодня он наконец снизойдет до меня в постели? – робко подумала она. – Не много ли ты мечтаешь?» – тут же одернула себя Лина.

* * *

Тане не сиделось на месте. Она нервно перемещалась по квартире, то и дело поглядывая в телефон и еле сдерживаясь, чтобы не позвонить или хотя бы не написать Максиму.

Она десять лет ждала этого дня. Ну, конечно, не совсем этого. Такого исхода Таня не планировала. Максим долго ее уговаривал. Сама она наотрез отказалась участвовать в столь уничтожительном акте. Тогда он нашел Беллу, которая зависела от него и остро нуждалась в деньгах для спасения своего никчемного муженька из очередной патовой ситуации. Таня даже поначалу ревновала Макса к Белле. Удивительно, что никогда не было ревности к Лине. Видимо, совсем не считала ее женщиной в том понимании, которое вкладывал в это слово ее Максим.

Таня познакомилась с ним еще в школе. Макс был старше на восемь лет. В том возрасте это колоссальная разница между мужчиной и женщиной. Она его воспринимала скорее как отца или старшего брата. Умный, начитанный, красивый, как с обложки американского журнала. Встретила его в библиотеке, а там только с кем-то приличным можно познакомиться. Со временем они сблизились, ей действительно не хватало отца и друга: Таню воспитывала одинокая мать, отца она вообще никогда не видела. Таня скрывала отношения от одноклассников, матери и близких подруг. Вначале стеснялась, что такая разница в возрасте, боялась осуждения, а потом привыкла и решила: пусть их отношения будут их маленькой тайной – это сближает.

В школе она подружилась с новенькой – Ангелиной. Решающим в этом стала информация, что Лина – дочь очень влиятельного человека. При этом маленькая, серенькая и страшненькая, что Таню в общем-то и привлекло. Она задумала взять бедняжку под свою опеку, захаживать в семью и, приблизившись к ней, как-то приподняться самой.

Потом Максим поделился с Таней своими проблемами в бизнесе. Он чего-то сделал неправильно, его поставили на счетчик местные бандиты, отобрали бизнес и чуть не убили. Таня голову сломала, раздумывая, как ему помочь. Выход подсказала Лина. Как-то, через пару лет после окончания школы, подруги разговаривали по душам, и Лина посетовала, что хочет замуж, а шансов никаких.

– Понимаешь, как мне тяжело, – Лина сидела возле окна с чашкой чая, рассуждая о трудностях своей жизни, – а так хочу замуж, но у меня никаких шансов с кем-то познакомиться нет. Все от меня шарахаются. Почему-то вокруг ценится только физическая красота. Ну не дал мне Бог грудь и ноги, только глаза. – Лина горько усмехнулась.

– Да что ты! Подожди! Рано просто еще, найдешь своего мужчину. Вот пойдем с тобой гулять куда-нибудь и встретим их – ты своего, а я – своего, – успокаивала Таня подругу.

Мысленно же в очередной раз подумала, как ей ненавистно это нытье. У Лины есть все, о чем только можно мечтать. А уж какие достались родители! А дом! Ей ни в чем не отказывали, она вообще не знала, что такое, когда не на что хлеб купить, когда ходишь в одном платье три года, когда приходишь домой, а там тебя встречает не элегантная бывшая балерина Агриппина в дорогущем шелковом халате и тапочках с меховыми помпонами, а местная пьянь Любка, по совместительству твоя мать. В подобные минуты Таня ненавидела Лину. В этот раз, пока подруга жаловалась, у Тани созрел план. Гениальный!

Максима пришлось уговаривать долго. Никак он не хотел соглашаться играть роль мужа этой убогой Линки. Потом, пораскинув мозгами и поняв наконец выгоду для них обоих от предстоящей авантюры, согласился. Дальше дело техники. Пляж, альбомы и красавец Макс под старой ветлой. Только оба не предполагали, что все так сильно затянется – на долгие десять лет. Ну ничего, скоро конец. Еще пара дней – и у них будет все.

– Нет, ну что же он не пишет! – Таня в очередной раз проверила телефон и решилась-таки написать сама.

«Максик, ну как там дела, доехали? Целую и скучаю, мой пупсичек!» – напечатала она, чуть помедлила и нажала кнопку отправить.

* * *

Вопреки прогнозам синоптиков, ветер поменял направление и дул с гор. Морская гладь зарябила мелкими барашками, отгоняя воду от берега. Над горными пиками повисли мрачные тяжелые грозовые тучи. Первые капли ударили по многовековым камням, потревожив стадо горных козлов. Животные метнулись в сторону в поисках спасительного укрытия. Самый старый не удержал равновесие на мокрых острых камнях, поскользнулся и с протяжным криком полетел вниз, увлекая за собой груду тяжелых камней, которые сбивали все на своем пути и лавинообразно увеличивали каменный водопад, сливающийся с дождевыми потоками. Через несколько метров большой валун выбросил козла в сторону. Тот чудом восстановил равновесие, встал и побрел догонять своих под грохот набирающего силу селевого потока.

* * *

Он так и держал руку на ее колене. «Любил ли я когда-нибудь Лину? Что за глупый вопрос? Откуда ты его вообще взял! Сейчас нужно думать о том, что ты ее не любил, иначе у тебя, идиот, ничего не выйдет. Будь нежным, чтобы она ничего не заподозрила, и доведи дело до конца!» – Максим вел непрерывный мысленный диалог с собой. Нервничал. Раздалось звуковое уведомление. На телефон пришло сообщение. Он потянулся, чтобы взять аппарат в руки и прочесть, как в этот момент, на достаточно крутом повороте, который он прозевал, пребывая в размышлениях, его подрезал другой автомобиль. Красный француз вел себя странно: автомобиль петлял, практически сталкиваясь с другими участниками движения, словно потерял управление или за рулем сидел пьяный. Макс посмотрел в зеркало заднего вида и заметил еще одну машину, петляющую по дороге. «Шахматисты чертовы!»

– Вот же! – Он ругнулся, выправляя машину на шоссе, резко выкручивая руль и следя за тем, чтобы избежать столкновения со встречным потоком. Телефон выпал из рук Макса в ноги Лине. Она наклонилась и, поднимая его, случайно прочла на экране имя автора сообщения и сам текст, адресованный мужу. Прочитанное пронзило Лину банальной правдивостью. В голове словно сложилось все то, о чем она долгие годы, где-то внутри себя, подозревала, но, оправдывая мужа и подругу, не желая причинить боль родителям и изничтожать саму себя, отказывалась верить.

– Макс… – произнесла Лина протягивала мужу телефон, когда машину резко кинуло в сторону, сработали тормоза, выбросились подушки безопасности, больно ударив в грудь и лицо, ремень больно впился, словно перерезал тело, голова врезалась о подголовник. Произошло что-то страшное. Она не сразу поняла, что именно. Помнила какой-то внезапный удар и металлический звук сзади, визг тормозов, бешеный взгляд Максима. Сейчас же все затихло. Она вроде жива. Сидит, прижатая ремнем и подушкой. Рядом муж, тоже жив и оценивает ситуацию. Лина попробовала пошевелиться и осмотреться. Она выглянула из-за белого облака подушки, перекрывшего обзор. Перед ней только небо.

– Не шевелись! – приказал Максим. – Мы висим над обрывом. Одно движение – и рухнем. – Он говорил приглушенным полушепотом, словно боясь, что от звука голоса, от вибрации воздуха машина может упасть с трассы.

Макс анализировал ситуацию. Кабриолет чуть не слетел с трассы вниз. Их спасли современные тормоза, достаточно низкая скорость во время аварии и его опыт вождения. Сейчас же они буквально висели над обрывом, и малейшее движение могло привести к тому, что дорога под ними осыплется и они слетят вниз, туда, где блестит тонкая полоска синего моря. Удивительно, но никто не останавливался, чтобы помочь. Похоже, такое место на трассе, что остановиться при плотном движении в обе стороны, было попросту невозможно, а может, со стороны выглядело, будто они неудачно припарковались и все в порядке. В любом случае нужно что-то делать. Если сейчас не принять меры, они полетят в пропасть вместе.

А если…

– Так, сиди и не шевелись! – скомандовал Макс. – Не бойся. Я сейчас что-нибудь придумаю.

Он попробовал открыть свою дверь и выйти. Авто угрожающе скрипнуло, послышался звук осыпающего в пропасть гравия. Лина замерла и не дышала. Оценив обстановку, Макс одним движением перемахнул через водительскую дверь и оказался рядом с машиной, которая стала медленно съезжать вниз, потеряв в весе.

– Макс, стой, ты куда! Мне страшно! – Лина закричала не своим голосом, но вместо крика получился сдавленный полушепот. В отличие от Максима, который был не пристегнут, она всегда ездила пристегнувшись, и сейчас сработавшие ремни безопасности заблокировались. Она попыталась отстегнуться, однако ничего не получилось. – Мне страшно… – прошептала Лина сама себе.

Максим удерживал машину весом собственного тела. Он стоял спиной к пропасти со своей водительской стороны и, упираясь обеими ногами в землю, был своеобразной распоркой, которая не давала кабриолету скатиться вниз. Мысли в голове неслись с огромной скоростью: «Вот он, мой шанс. Сейчас я чуть ослаблю руки, и она улетит вниз вместе с машиной. Все проблемы будут решены сразу, окончательно и бесповоротно. Причем никто из нас – ни я, ни Беллка, ни Таня – не будут ни в чем виноваты. А Ефим погорюет и сделает все для любимого зятя-вдовца. Это просто дар какой-то. О таком и мечтать было нельзя. Вот ведь. Видимо, так и суждено».

– Макс, Максик, ну пожалуйста, вытащи меня, – еле слышно, одними губами шептала Лина, слезы катились по ее щекам.

«Вот ведь, оказывается, я мягкотелый, не могу, не могу, вот так вот, своими руками. В чем она, собственно, виновата? Ведь это все Танька, ее план мы исполняли столько лет. А Лина… Лина как раз любит меня. Столько времени терпеть унижения, отсутствие нормальных отношений, мое безразличие. В чем она виновата? Кто я такой, чтобы судить?» – спорил с Максом внутренний голос оставшейся совести.

В такие моменты время останавливается. Секунды кажутся вечностью. Из этой вечности на Макса смотрели глаза жены. В этом взгляде была ее болезненная любовь и вера в его хорошие стороны, боль прожитых вместе лет, безграничное доверие, запас которого он, похоже, исчерпал, тихая мольба о спасении. Лина смотрела на него молча, словно прочитала мысли и не вмешивалась, покорившись его решению. Просто ждала.

Макс чувствовал, как руки слабеют, нога соскользнула, и россыпь мелких камней полетела вниз, увлекаемая ветром. С неба упали первые крупные капли дождя, спустившегося с гор.

Он еще раз посмотрел в глаза жены и решился на этот шаг: попытался напрячь руки и вытолкнуть машину обратно на шоссе. В этот момент селевой поток достиг нижней точки склона, по которому несся, вылетел на трассу, щедро рассыпая вокруг тяжеленные булыжники, заботливо собранные по пути. Темная мутная река обрушилась на дорогу, перегородила движение, врезалась в стоящий на ее пути кабриолет, сбила с ног Макса, неотвратимо увлекая за собой вниз к морю и людей, и автомобиль.

* * *

Лина открыла глаза и увидела над собой что-то голубое. Небо? Ясности не было. Она попробовала пошевелиться. Тело не слушалось. Медленно приходя в сознание, она пошевелила рукой. Очень сильно чесался нос. Значит, жива. Наверное, у умерших нос не чешется. Боже, раз такие глупости лезут в голову, значит, точно жива! Вокруг было тихо. Наверное, больница. Постепенно в голове всплывали воспоминания. Машина, летящие камни, много грязной воды, ужас и тишина. Как она оказалась тут, Лина не помнила.

– Ну наконец-то! – воскликнул мужской голос рядом с ней. – Как я этого ждал! Знал, что очнетесь!

Рядом с Линой стоял молодой мужчина в белой одежде и смешном поварском, как ей показалось, колпаке, сдвинутом набок. Он стал ощупывать ее руки, мерить пульс, трогать ступни ног. Она все чувствовала. Наверное, это важно для него, и Лина попыталась об этом сказать, однако слова не получались, губы шевелились безмолвно.

– Тихо, тихо. Не торопитесь. Вы сейчас не можете еще говорить, но все будет хорошо, я уверен. – Мужчина присел с ней рядом на кровать и взял за руку. Его ладонь была теплой и чуть влажной. Она чувствовала. И ей это было почему-то приятно.

– Я ваш врач. Павел Сергеевич. По совместительству человек, который знает каждую клеточку вашего тела. – Заметив удивленный Линин взгляд, он продолжил. – Это я вас собирал после той аварии. Так что не переживайте, все на месте, я проверял. – Он улыбался и нежно гладил по плечу поверх лежащей на ней простыни, и это тоже было приятно, отметила про себя Лина. Она лежала и смотрела в глаза этому совсем незнакомому мужчине, который знал про нее все, купаясь в его взгляде. Удивительное чувство.

«Мужчина погиб в той аварии, а женщину выбросило из машины на нижнее плато. Автомобиль перевернулся от ударов камней, и она вылетела из него. Почему чудом? Так она же была пристегнута. Иначе как чудом и не назовешь. Вот такая история!» – судачили люди в больнице. Некоторые даже заглядывали в палату, чтобы посмотреть на девушку, упавшую в небо.

Через месяц из дверей больницы вышел молодой врач, на руках он нес маленькую хрупкую женщину с удивительными серыми глазами и темными волосами, крепко прижимая ее к себе, то и дело осыпая поцелуями ее счастливое лицо. Она смущенно улыбалась ему в ответ.

09.07.2024

Гулкая поступь тишины

Под шум летнего дождя Вера методично отмывала пригоревшую сковороду. Она повторяла круговые движения, монотонно водя губкой в одном направлении, словно пыталась оттереть грязь не на сковороде, а внутри себя. Движения были автоматическими: она смотрела в окно, а рука ходила по кругу, будто успокаивая свою хозяйку. Дождь тонкими дорожками пробирался по ту сторону стекла, пытаясь найти самый короткий путь. Капли тоже искали выход и мешали Вере сосредоточиться на своем горе. Запах пригоревшей картошки, которую она пыталась отодрать от уже не новой сковороды, усугублял чувство вины, проникал всюду, напоминая о случившемся. Слезы незаметно накапливались в голубых озерах ее глаз, переливаясь через край и стекая по загорелым щекам витиеватыми дорожками, капали на белую блузку. В доме повисла устрашающая тишина, и, если бы не к месту барабанящий по стеклу дождь, можно было бы сказать, что она находится в вакууме одиночества, хотя была дома не одна. Он был рядом. И от этого еще тяжелее на душе и больнее в сердце.

* * *

Замечали, что тишина может быть разной? Хотя с физической точки зрения тишина – это отсутствие звуков. Но мы, люди, так устроены, что в отсутствие звуков для каждого из нас присутствует еще что-то незримое. Оно живет внутри тебя. Что это? Душа? Или отсвет настроения и внутреннего состояния? Возможно ли зловещую тишину – какой термин! – превратить в умиротворяющую, душевную, спокойную, счастливую? Что для этого нужно? Пара слов? Улыбка? А если пропасть так велика, что в нее, словно в гигантскую воронку, затягивает весь твой мир? Что может повернуть вспять? А про звенящую тишину слышали? Она какая? Счастливая или не очень?

* * *

Их брак с Сержем будет не первым для каждого из них. Пройдя через четыре развода на двоих, они умудрились не разочароваться в жизни и браке и все еще горели желанием и верой в то, что где-то на этом свете существует тот самый «свой человек». Это, кстати, не каждому удается – так сберечь себя.

Верины подруги совсем ее не понимали и скорее не поддерживали, а с любопытством наблюдали, что же из всего этого выйдет. Через год после второго развода сорокалетняя Вера на очередном девичьем сабантуе, где традиционно собирались все «ее девчонки», буквально с порога, не раскрыв меню и не дав никому пригубить традиционный бокал розового шампанского, заявила:

– Девочки, кажется, я его нашла! – Затем торжественно обвела взглядом всех собравшихся за столом, подняла свой бокал с розе и радостно резюмировала: – Он самый классный!

Лариса, Люба и Лиза переглянулись и, решив сразу не спорить, дотронулись своими бокалами до ее. Дзинь утонуло в шуме ресторанной суеты.

– Да? – первой откликнулась Лариса. Сделав глоток шипучего кисловатого напитка, она тяжело откинулась на кресло, положила ногу на ногу, поправила короткую замшевую юбку, явно маловатую хозяйке, провела рукой по волнистым черным локонам, эффектно уложенным на полных покатых плечах, и насмешливо (или Вере так только показалось?) спросила: – И давно?

– Да, давно? – поддержала Люба, перелистывая меню. Подруги только встретились, ресторан был дорогим, пафосным и любимым всеми из их компании. Именно Лиза сейчас зарабатывала меньше всех и не могла себе позволить такую роскошь. Она выбирала, что бы такое взять не дорогое и в то же время долгоиграющее. Сидеть предстояло несколько часов, они не виделись с девочками почти четыре месяца, тем накопилось много. «Надо же, как быстро Вера от развода оправилась, а говорила, что любит своего Колю и не хочет с ним разводиться, вот тебе и любовь», – размышляла Люба про себя. Даже прикрыла меню и с любопытством рассматривала чуть изменившуюся за месяцы расставания подругу. «Что с ней не так? Не пойму сразу. А, вроде глаза стали не такими опустошенными. И правда, интересно, кто там у нее появился!» – думала Люба.

Четвертая из подруг, Лиза, молчала. Точнее, уже подозвала официанта. Высокий молодой человек был вынужден почти согнуться пополам, чтобы расслышать сквозь шум пятничного вечернего ресторана, что говорит клиентка. Подруги сидели на очень низких креслах вокруг небольшого круглого столика. Экстракороткая стрижка Лизы выгодно гармонировала с тонкими чертами ее лица; пухлые губы, которые она не забывала регулярно подкалывать модными инъекциями, были чуть тронуты розовым блеском; белоснежные волосы контрастировали с темными вишнями глаз, огромный вырез являл взору окружающих все богатство Лизиного внутреннего мира, в котором сейчас в буквальном смысле купался молоденький официант.

– Лиза, отпусти парня, давай я закажу на всех на стол закуски, как всегда, он у тебя заказ не может принять, – громко, перекрикивая музыку, сказала Люба.

– Молодой человек, идите ко мне, – произнесла она, поманив его указательным пальцем с безупречным алым маникюром.

– Ну вот! Я вам такую новость, а вы все меню и официантом занялись, – сказала Вера, специально растягивая слова, подражая обиженному ребенку.

– Вер, подожди, мы сейчас закажем, а то тут долго ждать, и потом ты нам во всех подробностях про своего нового принца расскажешь. Не переживай! – Лариса приветливо улыбнулась и протянула ей свой недопитый бокал, предлагая еще раз чокнуться за встречу.

Подруги у Веры были хорошие, семейные и с детьми. Положительные. Правда, все развелись. Кто-то раньше, кто-то позже, но сегодня все находятся в одинаковом статусе «шебутных разведенок», как назвала их самая опытная по части мужчин Лиза.

Все «девочки» – именно так они себя называли, а что, и правда, девочки, всего-то плюс-минус сорок, разве это возраст? – были самостоятельными, обеспеченными и полностью сложившимися личностями. Каждая побывала замужем, а кто-то и не раз, и не два, и даже не три. У каждой сложился свой взгляд на то, что называют браком и семьей. У всех, кроме Веры, от этих самых браков остались дети, которые, естественно, жили с матерями – а как иначе, все получали алименты – скорее для порядка, а не как средство существования. Все работали, обеспечивали себя и своих детей и больше не планировали выходить замуж, дабы не обременять себя излишними заботами о каком-то там мужике. «Зачем нам это? – рассуждали девочки на своих сабантуях. – Дети подрастают, квартирами и машинами мы упакованы, в отпуск на море ездим, красоту свою миру несем, сколько там еще этой самой красоты осталось? Лет десять-пятнадцать? Так зачем их тратить на перевоспитание очередного…» – Тут эпитеты были у всех разные, но с одинаковым смыслом. И именно в этой точке Вера не совпадала с подругами. Она хотела замуж. Ей было жизненно необходимо ухаживать за тем самым, делить с ним радость и горе, быть единственной и верной, быть одним целым, состоящим из двух половинок. Вот такая она «взрослая дура», как в сердцах, после выпитой пятой бутылки розе на четверых, называла ее Лариса.

– Нет, ну объясни мне, зачем? Замуж-то непременно зачем? Ты все-таки сумасшедшая! – Лариса пересела поближе к Вере, поменявшись местами с Лизой, и громким, чересчур громким, на взгляд Веры, шепотом выговаривала ей свою позицию.

К моменту той вечеринки с подругами Вера встречалась с Сержем почти три месяца. Он сделал ей предложение на четвертом свидании. Это было так ожидаемо ею и так неожиданно быстро, что она растерялась и не знала, как реагировать. Вообще, сама по себе встреча с мужчиной, о котором она мечтала с юности, а ей казалось, что Серж именно такой, была чем-то пугающе необычным. Почему пугающе? Просто потому, что с Верой такого случиться не могло.

Вера была очень доверчивой и по жизни вляпывалась в какие-то невероятные истории с плохим концом.

За нее переживали родители, бывшие мужья и все подруги, пытались контролировать и направлять. К чему Вера, в общем-то, привыкла, но, придя к сорокалетию, решила, что уже повзрослела и чужой контроль ей не нужен. Впрочем, два предыдущих брака тоже были тотальными ошибками, по мнению окружающих.

В первый раз она вышла замуж в восемнадцать лет, влюбившись в Димку – сорокалетнего доцента на кафедре в институте геодезии и картографии, куда Вера собиралась поступать. Кстати, отдельная тема, почему выбор пал именно на этот институт и откуда она вообще узнала о его существовании, учитывая, что еще в младших классах хотела стать художником, училась в Школе искусств; ее хвалили, ставили в пример. Верины работы получали первые места на всех конкурсах. В девятом классе на одном из таких конкурсов она познакомилась со своим первым парнем. Он покорил юную Веру интересом к ее акварельным работам, глубоким внутренним миром и трепетным отношением к животным. Вадик собирался быть геодезистом. Почему? Вера не может внятно ответить на этот вопрос, но тогда, в юности, влюбившись, решила следовать за своей любовью, оставила рисование и пошла поступать вместе с Вадимом, который, к слову сказать, поступив, забрал документы и уехал с родителями в другой город.

Веру зачислили, и ничего не оставалось, как, превозмогая вселенскую печаль от расставания с любимым, начать покорять неизведанную профессию. Страдать от одиночества долго не удалось, – на милую кругленькую студентку с печальными бездонными озерами васильковых глаз обратил внимание Дмитрий Иванович, доцент их кафедры, который был куратором ее группы и преподавал у них несколько предметов. Вера была настолько потеряна и рассеянна, что практически на автомате ходила учиться, в том же тумане поехала в летнюю экспедицию в Среднюю Азию вместе с куратором и половиной группы. Там-то все у них и закрутилось. Утомительный совместный труд на жаре, бессонные ночи у костра, тяготы быта, проживаемые совместно, романтика восточных ночей сблизили студентку и куратора. Она разглядела в нем отца, которого ей так не хватало. В конце второй смены Вера заболела: ее тошнило, поднялась температура; она металась по постели, бредила, покрывшись липким потом, ей снились мама и Москва. Удивительно, но тогда о ней заботился весь отряд, кроме Димки, с которым она сблизилась и считала его почти мужем. Ее это не насторожило. Она его оправдывала: занят человек, не до нее ему. Терпела, не жаловалась. Когда ее все-таки отвезли в местную больницу, выяснилось, что ребенка не спасти. Так Вера оказалась еще не замужем, но уже не мать.

Вера была верной – какая игра слов, может, это от имени? – от природы. Она такой родилась. Глядя на окружение, где все гуляли, кутили, крутили романы, она чувствовала себя белой вороной. Ей всегда хотелось просто выйти замуж, родить детей и жить семьей. А может, это оттого, что у нее самой с детства такой семьи не было? Мама овдовела, когда Вере было пять лет. Отца почти не помнила. Она дорисовала себе его личность по фотографиям и рассказам мамы. В ее представлении папа был высоким блондином, очень добрым, нежным и заботливым. Такого мужа она себе и искала. Маленькая Вера была тихой и задумчивой девочкой, которая целыми днями рисовала домики, маму, папу и много детей. Да, она хотела много детей.

– Много детей? – с удивлением спрашивала мама, рассматривая рисунки дочери.

– Ну, пять как минимум, – серьезно отвечала Верочка.

– А как ты с ними справишься? Я вон с тобой одной и то справиться не могу. – Мама ласково прижимала к себе белокурую головку дочери, вытирая со щеки следы акварели.

– Ну, мамочка, я же не одна буду, а с мужем. Это у нас папочка умер, а у моих деток он будет, и мы все вместе будем делать, и ты с нами, – совсем по-взрослому отвечала дочь.

Вернувшись из экспедиции, Вера по настоянию мамы прошла обследование, где пожилая женщина-врач долго мялась, однако все-таки решилась сказать: детей у Веры, скорее всего, не будет. Мама отправилась в деканат, нашла Дмитрия Ивановича и помогла ему сделать предложение ее дочери. Так Вера оказалась замужем в первый раз.

* * *

Сковородка не поддавалась. То ли Вера плохо терла, погрузившись в свои мысли, то ли пригорело слишком сильно. Дождь, словно вторя надвигающемуся краху Вериной жизни, не прекращался, а плакал вместе с ней. Едкий запах горелой картошки словно пропитал квартиру. Вера залила сковороду смесью соды с солью и поставила на плиту. Открыла окна, впустив в дом свежесть дождя и ароматы летнего города. Раньше бы это подняло ей настроение. Она всегда оживала на природе. В квартире было много цветов, вся лоджия заставлена огоньками цветущих петуний, радостно повернувших свои граммофончики в сторону улицы, словно подставляя их освежающему душу. Теперь и цветы не могли вывести Веру из ступора безысходности. Липкая давящая тишина владела ей и ее домом, медленно поглощая все вокруг.

Он даже не выходил. Сидел в спальне и чем-то занимался. Иногда Вера слышала, как муж говорит по телефону своим совсем обычным голосом. Она уже и не помнила, когда он вот так просто говорил с ней. Ей нравился его голос: низкий, бархатный и какой-то «отеческий» – в ее собственном понимании. Она по-прежнему дорисовывала себе образ отца, примеряя его на очередного мужа.

– Как, ну как я так могла вляпаться еще раз? – терзалась вопросами Вера.

Когда она в детстве проказничала и не слушала маму, та наказывала ее тишиной: могла не разговаривать с дочерью неделю, а то и больше, пока Вера не принимала позицию матери и не шла с ней мириться сама. Конечно, не с раннего детства. То время Вера вообще помнила плохо. Ее часто отправляли к бабушке, а мама оставалась одна. Наверное, пыталась устроить личную жизнь, как поняла Вера, став чуть старше. Мать замуж больше так и не вышла. Сказала, что такого, как Верин отец, ей не встретить, а быть с кем-то еще она не хочет. Так женщины и жили самостоятельно до замужеств дочери, пока она опять не уходила от матери к мужу.

Теперь Верин муж воспитывал жену ненавистной ей тишиной. Если его что-то не устраивало, он просто замыкался в себе, меняясь в лице. В подобные моменты она не узнавала его и боялась. Не знала, как себя вести и что сделать, чтобы муж снова стал тем, кого она выбрала и полюбила. Они и так мало разговаривали. Супружеская жизнь постепенно превратилась в соседство.

– Ну что? Что со мной не так? – Вера зашла в ванную комнату и разглядывала в зеркале припухшее от слез лицо и покрасневшие глаза. Последние месяцы слезы были ее постоянными спутниками. Она не любила их. Ей казалось, что плакать – это удел маленьких девочек. А тут взрослая тетка и ревет белугой, сама себя не может остановить.

– Ну не идет он на разговор, что же мне делать? – в очередной раз задала она себе все тот же вопрос, отчего ей так стало себя жалко, что слезы полились с новой силой, будто кто-то дал им добро.

* * *

Вечеринка была в самом разгаре. Пока подруги делились свежими и не очень новостями – все-таки три месяца вместе не встречались, – все как-то и забыли, с чего начались посиделки. Принесли закуски, шампанское, Лариса с Любой уже пошли танцевать, а Вера с Лизой сидели за столом, каждая в своем телефоне. Вера просматривала, нет ли уведомлений от Сержа. Они накануне кое о чем договорились, он должен был решить вопрос и поделиться с ней результатом. Она изрядно волновалась об исходе столь важного для них обоих дела.

Из соседнего зала тянуло ароматами кальяна, от запаха мангала у всех присутствующих разыгрался аппетит, и женщины заказали горячее. Подошли раскрасневшиеся Лариса и Люба, выбрали на всех шашлык, подняли по бокалу и снова ушли танцевать к своим вновь обретенным партнерам.

– Вер, ну так что у тебя там с этим, как ты сказала? Сержем? Что за имя? Он француз? – Лиза, вспомнив о подруге, оторвалась от экрана мобильного и буквально засыпала Веру вопросами.

– Да, ладно, Лиз, не так уж это и интересно, – задумчиво ответила Вера. Она в первый раз за все годы встреч с девчонками чувствовала себя некомфортно. Ей почему-то показалось, что никого из них реально не интересуют ни она сама, ни ее Серж. Каждый занят собой, пришел сюда с собственной целью, и до других ему дела нет. Так зачем они собираются? Разве не чтобы рассказать о новостях, поддержать друг друга, порадоваться за подруг, поделиться печалями? Хотя какие обсуждения радостей и печалей могут быть в такой обстановке? Верно Серж говорил, отпуская ее на этот праздник, что не понимает цели подобных встреч между семейными женщинами или мужчинами. Она-то еще поспорила, мол, мы же много лет дружим и встречаемся, не можем друг без друга, скучаем. А тут Вера тонко почувствовала это отчуждение. Все мысли были дома, она скучала по Сержу, ей не хотелось тут сидеть, более того, танцевать и уж точно выпивать. Что с ней происходит? Она меняется или, напротив, стала проявляться та самая, настоящая Вера, которая спала где-то глубоко внутри в ожидании своего мужчины.

– Не, ну, раз начала, расскажи. Где сейчас такие хорошие водятся? А то заявила «самый классный», а нам тоже нужно! Выкладывай! – весело сказала Лиза, подливая им обеим шампанское и раскладывая на тарелочки маслины. И опять в ее словах Вере послышалась насмешка. Правда? Или только показалось?

Вера стала говорить, тщательно дозируя информацию, скрывая детали и обстоятельства знакомства. Обычно открытая и щедрая душою, она вдруг почему-то поймала себя на мысли, что рассказывать про Сержа так, как все обстоит на самом деле, не хочется. Что это только их личное, и, если она будет делиться, между ними может что-то исчезнуть.

– Да познакомились случайно еще три месяца назад. Вот встречаемся. Нет, он не француз, просто имя такое дали родители. Когда он родился, они во Франции работали, ну и мама решила так назвать. Вот и получился Серж, – начала было Вера, потом осеклась, заметив, что Лиза снова что-то ищет в телефоне.

– Да, ладно, что я все о себе, не хорошо это. Давай лучше про себя расскажи. Что там у тебя новенького, сто лет не виделись. – Вера перевела тему, окончательно решив, что история их с Сержем знакомства – это ее глубоко личное и делиться этим не будет: мало кто поймет, поверит, еще и на смех поднимут.

Лиза рассказывала про свои новые приключения, а у нее всегда их было столько, что подруги, подшучивая, говорили, что Голливуд отдыхает, им подобные сюжеты и не снились, невольно сравнивая девичью четверку с героинями популярного американского сериала. Вера же мысленно перенеслась в воспоминания о дне, когда встретила своего Сержа. Точнее сказать, это он ее нашел.

В тот день, в начале лета, Вера сидела в парке на набережной Москвы-реки с книгой. Странная, конечно, ситуация для буднего дня и такого огромного мегаполиса, как Москва. Серж пробегал мимо. Было раннее утро, он жил недалеко от парка и вышел на пробежку. И, как потом не раз сам ей говорил, а они любили вспоминать момент встречи, было в этом что-то теплое и сближающее, – «споткнулся о нее взглядом». Каждый считал, что всю свою долгую дорогу по этой жизни они совершали поступки, действия, проходили через ошибки, чтобы попасть в ту самую точку, на ту лавочку, в этот парк, на набережную и в этот город, где каждый проживал собственную параллельную с другим жизнь, не зная, что живет для того, чтобы очутиться там.

Как начать разговор с незнакомой девушкой, чтобы не выглядеть банально?

– Простите, я опоздал! – Вера подняла голову, оторвавшись от книги, и с удивлением посмотрела на запыхавшегося от бега высокого блондина с карими глазами. Голос показался смутно знакомым, что удивило ее еще больше.

– Мы с вами встречались? – задала Вера странный вопрос, над которым сама потом долго раздумывала: почему она спросила именно это?

– Нет, но уже встретились. – Мужчина улыбнулся, явив Вере самую открытую и очаровательную улыбку из всех, которые она когда-либо видела. Затем присел на лавочку рядом с ней. – Позволите?

– Да, конечно. Вы уверены, что ни с кем меня не перепутали? – удивленная Вера машинально чуть отодвинулась в сторону.

– Конечно, уверен! Разве много девушек в восемь утра читают в парке книгу? – Он уже сидел рядом. На удивление от него приятно пахло чем-то неуловимо знакомым и родным. Потом Вера поняла: это его собственный запах, и он ей очень нравится. Мужчина повернулся всем корпусом, протянул ладонь и представился:

– Серж, только сразу не удивляйтесь, потом привыкнете. И да, я не француз. – Он продолжал улыбаться, на щеках маленькие ямочки, раскраснелся от бега, дышал сбивчиво, пытаясь восстановить дыхание.

– Вера, я тоже не француженка, так что в одном мы уже точно совпадаем. – Она осторожно протянула руку.

Серж осторожно чуть сжал ее пальчики, задержав их в своей руке дольше, чем ожидала Вера. От его прикосновения неожиданно стало тепло и спокойно. Вокруг наступила та самая тишина, которой Вера боялась, однако в этот раз тишина была их другом: она приятно обволакивала и сплачивала, словно укутывая обоих невидимым покрывалом сговора или единения. Вера не убирала руку. Время остановилось, и, кроме его бархатных и обещающих заботу карих глаз, она ничего не видела. Наваждение какое-то.

– Вера, Вер, ты меня слышишь? – Лиза была вынуждена чуть повысить голос. Вокруг шумел пятничный ресторан, носились официанты, гремела музыка. Она уже несколько минут говорила подруге о ее бывшем муже, а та вообще не реагировала, кивала, но ничего не отвечала. «Ей настолько все равно? Или она мысленно не со мной?»

Лиза чувствовала себя виновной в разводе Веры. Хотя прямой вины не было, совесть не отпускала, и, несмотря на то, что с мужиками она особо не церемонилась – понравился – идем, – с Колей тогда, конечно, дала промашку. Самое обидное, что и не было ничего, а вот как вышло. Лиза уже несколько раз извинялась перед Верой, объясняла свою позицию, и та ее вроде простила, и все же гадкое ощущение в душе оставалось. Может, и поэтому их теплая женская компания стала потихоньку распадаться и встречаться все реже?

– Да, Лиз, я тут, что ты там говорила про Колю? – Вера вынырнула из потока приятных воспоминаний, тут же попав в некомфортную ситуацию. Она старалась не возвращаться к той истории, а Лиза со своим чувством вины опять вернула ее туда.

– Вер, я просто переживаю за тебя, а ты опять в своих фантазиях об идеальном мужчине. Ну не бывает их таких, пойми. Я проверяла. Не углубляйся в него, держи дистанцию, и тогда все у вас будет хорошо и не так больно потом. – Лиза задумчиво опустила взгляд, избегая взгляда Веры, сгруппировалась на низком кресле, подобрав ноги вместе, попытавшись рукой прикрыть вызывающее декольте, ставшее не к месту в момент их доверительного разговора.

– Не волнуйся за меня, Лиза, я уже взрослая девочка, и я не одна. – Вера примирительно протянула подруге фужер с шампанским; она весь вечер тянула один и тот же бокал, решив, что пить без Сержа не будет. Достала из сумочки телефон, проверила время и уведомления. От него пока ничего не было. Рано еще, видимо, нет информации.

* * *

Вера вернулась на кухню и взяла в руки отмокшую наконец сковороду. Продолжая смотреть в окно, расположенное перед раковиной, она принялась повторно оттирать остатки пригоревшего картофеля. Дождь стихал, сковородка поддавалась, слезы отпустили. За стеной муж продолжал с кем-то весело обсуждать вчерашний футбольный матч. В его мире ничего не произошло. Он просто временно отключил от себя Веру. Ватная тишина продолжала ее накрывать, подогревая чувство тотального одиночества в не пустом доме.

Не зря она не хотела идти на тот юбилей. Их позвала Лариса. Она любила праздновать все с размахом. Почти каждый год на день рождения устраивала грандиозный костюмированный праздник. Конечно, собирались все их девчонки: кто-то со своими мужчинами, кто-то без. Народу было всегда очень много, юбилеи походили на свадьбу без жениха. Лариса работала юристом – занималась корпоративным правом. У нее были связи во всех сферах бизнеса, ее, как ценность, передавали из рук в руки, ею делились, все хотели быть к ней чуть ближе. Вера пришла с мужем. Она никогда никуда одна не ходила. Это муж мог себе позволить то рыбалку, то бильярд с друзьями поздно вечером, неожиданно сорвавшись после ужина, чмокнув ее в щеку для порядка:

– Спасибо, Верунь, я на пару часиков с ребятами встречусь. Ты ложись, не жди меня.

Сначала она обижалась, потом расстраивалась, а после привыкла. Нет, ну правда, а что такого: встретится с ребятами, отдохнет, ночевать же домой приходит, в гости с ней, в отпуск тоже с ней, правда, в последние два года ездил один. У них не совпали отпуска, и Вера тогда сильно расстроилась, предлагала передоговориться на работе, но муж ее успокоил и уехал на море один. Каждый день ей весточки в мессенджере присылал с побережья.

«Ну, бывает», – думала Вера, вспоминая совместную жизнь и перемены, которые в ней наступили. Эти перемены казались ей тотальными. «Откуда только подобные мысли?» – спрашивала она сама себя. Чувство вины жило в ней прочно. Тот факт, что она не может иметь детей, наложил отпечаток на всю жизнь. Какая-то насмешка судьбы. «Некоторые аборт за абортом делают, а мне, которая хотела много детишек, не суждено стать матерью. За что я расплачиваюсь?» – задавала Вере сама себе один и тоже вопрос, который оставался без ответа.

Первый брак, устроенный матерью, продлился всего-то около года. Она не могла простить Димке его безразличия. Если бы он отвез ее в больницу вовремя, она сохранила бы ребенка и способность рожать. А так зачем она теперь вообще живет? Никчемная женщина! То, что для других было бы в радость – она знала многих пропагандирующих чайлдфри, жизнь без детей, – для нее явилось труднопреодолимой катастрофой. Она считала себя испорченной.

Сегодня же мужа все устраивало. Ему не нужны были дети. Вроде жили нормально, как большинство вокруг. Работа, дом, вечер, пиво, телевизор, изредка гости и выход в люди. Что-то в этом было искусственное, и Вера это чувствовала, а еще его постоянное отсутствие и безразличие к ней самой.

Ему было неважно, есть она вечером дома или нет, он не обращал внимания на новые платья, не замечал прическу.

Все это можно было пережить, если бы не та самая громкая поступь окружающей их тишины, которая убивала Веру. Она была одинока в этом браке, в общем-то, как и в первом. Иногда уговаривала себя, что по-другому не бывает, что так жить – это нормально. Только почему все чаще и чаще гидра сомнений захватывала ее внутри, сжимаясь в тугой комок? Вера и это заглушала в себе, не разрешая думать о проблемах.

«Будь рада, что он вообще с тобой живет и детей ему не нужно, нормальный бы мужик давно на сторону сходил и наследника себе родил», – пару раз резко ответила Вере мать, пресекая попытки обсуждения поведения мужа.

Вера вздыхала и продолжала мыть пригоревшие сковородки.

Вечеринка подходила к концу. Большинство гостей уже собирались расходиться, когда Лариса, на правах именинницы, собрала всех вокруг себя, чтобы произнести ответные слова благодарности и выпить «на посошок». Гости стояли вокруг нее плотным кольцом, Лариса произносила проникновенную речь. Выглядела замечательно. Наконец-то к концу вечера она смогла расслабиться и действительно от души сказать спасибо присутствующим. Слева от Веры стоял муж. Выпив больше, чем его организм мог воспринимать без последствий, он потянулся к Вере, положив ей на плечо правую руку, прижимал ее к себе за шею. Вера терпеть не могла подобный жест – он знал об этом. Она говорила не раз, что рука тяжелая, и женщина, оказавшись в таком положении, чувствует себя несущей на себе эту руку. Вокруг стояли люди. Вера молча держала на себе руку мужа, стараясь улыбаться имениннице. Тут, протискиваясь средь других гостей, к ним подошла Лиза с новым ухажером. Они встали слева от мужа Веры. Улучив момент, пока люди, пропустившие Лизу со спутником, еще не сомкнулись обратно плотным кольцом, Вера чуть извернулась, освободившись от своей ноши, и прошептала мужу:

– Я сейчас вернусь. – Она выскользнула в образовавшийся между стоящих гостей коридор и пошла в туалетную комнату.

Лариса продолжала говорить, к ней присоединялись с ответным тостом, все гости выпивали, шутили и громко аплодировали друг другу. Чуть поправив прическу и тронув губы помадой, Вера вернулась в зал. Она встала поодаль ото всех, решив не расталкивать вновь сомкнувшихся гостей. Ей было хорошо видно стоящего к ней спиной мужа, Лизу и ее спутника. Вначале Вера подумала, что показалось. Спину Лизы обнимали две мужские руки. Одна лежала у нее на плече – рука ее спутника, который, приобняв Лизу за плечо, прижал ее к себе сбоку всем телом. Вторая мужская рука смело держала подругу за талию, гладила спину, плавно перемещаясь от застежки бюстгалтера к поясу джинсов, ныряя за этот пояс, изучая глубины прикрытого одеждой тела. Двое мужчин, словно не ведая друг о друге, негласно соревновались в борьбе за владение женским телом. И опять тишина обрушилась на Веру. Она всем телом ощутила на себе ее тяжесть.

Среди полного хаоса и веселья, творящегося вокруг, наступила отрезвляющая ясность.

Словно всплывающие окна, в голове возникали обрывки фраз мужа, которые он говорил, когда задерживался или не приходил ночевать, упреки в ее адрес, отлучки из дома на Новый год и Восьмое марта, дежурства по выходным. Его молчаливое игнорирование ее вопросов, предложений и советов. Пронзительность чувства одиночества обострилась донельзя, войдя в резонанс с громкой тишиной. Видимо почувствовав на себе Верин взгляд, Лиза обернулась и посмотрела прямо подруге в глаза. Потребовалось буквально мгновение. Лиза обожглась и отвернулась, продолжив при этом стоять в объятиях двух мужчин на общем большом празднике, куда все пришли парами.

Вера наконец-то справилась со сковородкой и, довольная собой, поставила ее на место. Дождь закончился, узаконив тишину. Запах жареной картошки сменился свежестью ароматов дождя.

Вы знаете, чем пахнет дождь? Тяжелые капли, барабаня о траву и почву, создают аэрозоль из пахучих веществ – влага и тепло усиливают этот запах. Для каждого дождь пахнет по-своему.

Вера распахнула окно и вдохнула запах детства, от нахлынувшей свежести голова закружилась. Она посмотрела на омытую щедрыми струями свежую бушующую летнюю зелень, аккуратно сняла с себя фартук, прошла в спальню. Муж, увидев вошедшую Веру, демонстративно направился в другую комнату.

Через пятнадцать минут Вера покинула квартиру с небольшой спортивной сумкой в руках. Она шла, не оглядываясь, не обращая внимания на лужи, разглядывая прояснившееся небо, впитывая наступившую после дождя тишину замершего города.

* * *

За стол вернулись Лариса с Любой. Вернулись не одни, а в сопровождении новых ухажеров. Мужчины были моложе Веры и ее подруг лет на десять.

– Ой, девчонки, – один из мужчин, тот, что выглядел еще младше, обратился к Лизе и Вере, – а вы что такие грустные? Пойдемте с нами танцевать! Леха, разливай девочкам! Что вы пьете, мадам? – спросил он, присев рядом с Верой.

– Спасибо, я уже все выпила. – Вера выразительно посмотрела снизу вверх на стоящую рядом Любу, показывая глазами, мол, убери его от меня.

– Верунь, ну что ты такая мрачная? Да не переживай, у ребят друзья есть, сейчас мы тебя тоже познакомим и потом отсюда поедем в клуб танцевать, – ответила Люба, протягивая Вере бокал.

У Веры завибрировал телефон. Пришло уведомление от Сержа, которое она ждала весь вечер.

«Да. Они все подтвердили. Готовься, завтра едем. Нас ждут. Мальчик 8 месяцев». В конце стояли три смайлика-сердечка.

Вера обвела взглядом компанию. «Ну вот, видимо, о свадьбе тоже некому говорить. Ну и хорошо, пригласим мою и его маму, так даже лучше», – подумала она, пробираясь к выходу.

На улице только что прошел дождь.

Вера шла по родному городу, наслаждаясь его звуками: шуршанием листьев, грохотом трамвая, воркованием голубей и шепотом влюбленных на лавочках. В ее жизни больше не было тишины. Она теперь не одна.

07.07.2024

Так не бывает

Двери вагона то закрывались, то открывались, пропуская вперед сигаретный дым из тамбура, вновь прибывших пассажиров, деловито оглядывающих вагон в поисках свободного места, и бесчисленных торговцев бесполезными товарами с высокой рекламной ценностью. Электричка жила своей насыщенной жизнью под вечный стук неутомимых колес.

Надежда Семеновна сидела у окна и по ходу поезда – так меньше укачивает. Она возвращалась с дачи приятельницы, где гостила примерно с неделю. Нагулялась, надышалась лесным воздухом, помогла с прополкой грядок и дегустацией первого урожая клубники. Вечерами они совершали променад по садовому товариществу, пили восхитительный чай из подсушенных листьев малины. «Так аромат раскрывается намного сильнее», – говорила приятельница, засыпая в старинный керамический чайник пахнущие летом листья. Да, на даче хорошо. Но в городе свои дела, и хочешь не хочешь, а ехать нужно.

Эх, женщина она теперь одинокая, и ритм жизни совсем другой.

Около года назад Надежда Семеновна овдовела, оставшись в свои шестьдесят два года одна. С мужем они прожили душа в душу долгую жизнь, не проще и не сложнее, чем у других. Всякое бывало в их семейной жизни, но, пройдя через цепь испытаний на прочность отношений, все-таки остались вместе. Вырастили двоих детей – сына и дочь. Оба они уехали жить и работать за границу. Там же росли и внуки Надежды Семеновны. Так что, оставшись без мужа, она сильно горевала: не привыкла быть и жить в одиночестве. Вот одна из приятельниц в качестве поддержки и позвала к себе на дачу погостить.

Ехать до Москвы почти полтора часа. Можно было и на автобусе. От расположенного рядом с дачей городка до Москвы ходит автобус. Примерно час – и ты на Щелковском автовокзале. Тоже удобно. Автовокзал несколько лет назад модернизировали: из старого обшарпанного здания он превратился в большой стеклянный космический корабль, прекрасно вписавшийся в обновленный пейзаж площади. Но она любит ездить на поездах. Электрички сейчас тоже комфортные. Вопреки устоявшемуся мнению, там преимущественно чисто, безопасно и тепло. Между прочим, два последних обстоятельства очень важные. Лет пятнадцать назад было реально страшно ездить. Сына ее подруги по пути домой в Железнодорожный ограбили и избили. Шестнадцатилетний мальчик лишился плеера, получил сотрясение мозга и психологическую травму. В те времена поздно вечером женщине одной лучше вообще не входить в поезд либо в первый вагон садиться, чтобы до машиниста можно было докричаться. Сегодня ситуация с транспортом в Москве и Подмосковье изменилась: в каждом вагоне камеры стоят, пол и сиденья чистые, ходят контролеры и полиция. Если на улице холодно, включают обогреватели. В общем, одно удовольствие прокатиться.

Надежда Семеновна сидела и смотрела в окно. Мимо пролетали деревья, дачи, поселки, городки. Сменялись полустанки и пассажиры. Ей нравилось следить за облаками. Они, как и ее мысли, плыли размеренно, были разнообразными и неповторимыми, внешне легкими, а на поверку тяжелыми и несущими вероятность дождя. Так и она: только чуть глубже задумывалась, позволяла воспоминаниям захватить себя, как слезы предательски выступали на уставших от горя серо-зеленых глазах, и совладать с ними сил не было никаких. Скучала по мужу, скучала до физической боли во всем теле и зияющей пустоты в душе. Ехала и вспоминала разное из их жизни. Да, что уж там, не святым был покойный супруг. А она? Верность хранила, терпение проявляла, сроднилась за столько-то лет.

На пустые места рядом с ней села пара молодых людей. Она чуть подвинулась плотнее к окну и переставила сумку, наполненную ароматными дачными подарками. Чай из листьев малины и смородины, которые они насушили за эту неделю, букет ромашек, любопытно выглядывающих наружу, баночка ароматного клубничного варенья. По мере продвижения поезда к Москве народ в вагоне прибавлялся. Все сидели в смартфонах и в наушниках.

Колоссальное количество невидимых волн и сигналов пронизывало пространство, материализуясь в сериалы, новостные ленты, сообщения мессенджеров, книги и музыку индивидуально для каждого.

«Все-таки в удивительное время мы живем», – подумала Надежда Семеновна, оглядывая пассажиров вагона. Сама она читать в телефоне в поезде не могла – укачивало. Поэтому была наедине со своими мыслями и думами и практически единственным пассажиром со свободными от гаджета глазами и ушами.

Второго такого нетипичного пассажира она заметила в другом конце вагона слева. Он тоже сидел у окна, только против хода поезда, то есть лицом к ней. В своих путешествиях взглядом по вагону Надежда Семеновна случайно заметила его и даже встретилась взглядом, отчего смутилась и отвернулась, переведя взгляд в окно. Потом поймала себя на мысли, что нет-нет, да поглядывает на мужчину. Чем-то он был похож на ее мужа. Не внешностью, скорее какой-то врожденной интеллигентностью, что ли. Незнакомец сильно выделялся на фоне окружающих. Гладко выбритый, примерно ее возраста, может чуть старше, взгляд твердый и открытый. Случайно глянув на нее, мужчина чуть улыбнулся, или ей показалось. Широкие брови, почти белые, зачесанные назад волнистые волосы, загорелая кожа.

«И где успел, только конец июня. Наверное, тоже дачник». – Надежда Семеновна поймала себя на мысли, что разглядывает его украдкой и рассуждает о нем. Стало как-то неловко, и она отвернулась в окно, начав думать о том, что дома нет продуктов, темнеет и нужно зайти в магазин, что-то приготовить себе на завтра. А глаза то и дело предательски рассматривали того самого мужчину. Что ж такое с этими глазами!

Георгий Константинович возвращался с дачи пораньше. Обычно он едет почти последней электричкой, чтобы основной поток прошел и мест было побольше. День выдался пасмурный, мужчина побоялся, что начнется дождь, он промокнет и не довезет клубнику до Москвы: собрал целую корзину для внучек. Так приятно детей своим порадовать. Они жили на другом конце города, дочь вышла замуж и переехала к мужу. Завтра утром встанет пораньше и отвезет им сладкую ягоду, которую не сравнишь ни с турецкой, ни с египетской, наводнившей московские рынки. Клубнику на даче сажала еще покойная супруга. Она увлекалась садоводством, умела выбирать сорта, ухаживать за растениями. Советоваться к ней ходили со всего дачного товарищества. В последние четыре года без нее сложно поддерживать участок в надлежащем виде, но в память о супруге он старался, изучал, вспоминал, искал информацию, если вредители какие-то или болезни нападали. И вот в этом году наконец-то у него клубника удалась. В почти семьдесят лет освоить садовые премудрости – это нужно постараться. Раньше-то он на даче все больше отдыхал или плотничал от души, ремонтируя дом.

Все по саду и огороду делала жена, а он работал и только летом брал отпуск, чтобы за наше столько короткое лето успеть насладиться природой.

Электричка незаметно преодолела расстояние до следующей станции. В раскрывшиеся двери, словно горошинки из банки, высыпались на перрон спешащие теперь не пассажиры, запустив вместо себя новую партию желающих переместиться из деревни в город.

От дум о муже и их семейной жизни Надежду Семеновну отвлек резкий запах чеснока и специй. Казалось, чеснок где-то рядом, запах был острым и навязчивым. Хотя откуда ему взяться? Она отвернулась от окна и увидела крупного мужчину, заполонившего собой все пространство вагона. Он был примерно ее возраста, грузный, вспотевший от жары и физической активности: видимо, торопился занять место в вагоне. За спиной у него возвышался рюкзак, руки были заняты. В одной держал банку с колой, во второй – шаурму. Именно шаурма источала резкий аромат чеснока. Он чуть было не прошел мимо мест, где сидела Надежда Семеновна, но потом передумал и сел напротив нее, на крайнее к проходу. За ним шла женщина – видимо, жена. Она была под стать мужу: такая же крупная, неопрятная, вспотевшая и с рюкзаком. Они не разговаривали, а переглядывались друг с другом. Выразительно посмотрев на жену, мужчина указал взглядом на место напротив себя, то есть рядом с Надеждой Семеновной. Молодежь, сидевшая там раньше, вышла на этой станции, предоставив места новым пассажирам. Жена грузно опустилась, чуть не вжав Надежду Семеновну в окно. Мужчина, сидя с занятыми едой руками, пытался снять рюкзак, выполняя елозящие пируэты спиной и телом. В результате привстал, инстинктивно сжал руку с шаурмой, и томатно-майонезный соус, смешанный с чесноком, куриным жиром и морковью, брызнул на бежевое платье Надежды Семеновны.

Когда ярко оранжевый сок плюхнулся с высоты роста мужчины на ее новое летнее платье, подаренное приятельницей на даче, Надежда Семеновна даже не сразу сообразила, что произошло. Она буквально как завороженная сидела и наблюдала, как пятна расплываются по ткани, соединяясь между собой, словно акварельные солнышки на детском рисунке. Новые соседи по поездке при этом продолжали как ни в чем ни бывало уминать остро пахнущую шаурму, запивая коричневой газировкой и переглядываясь. Наконец она очнулась и подняла вопрошающий взгляд на мужчину с едой. Тот не понял, чего она хочет, и откусил еще, буквально впившись зубами в сверток из полиэтилена и лепешки.

– Может, вы мне хотя бы салфетку предложите? – Надежда Семеновна встала, демонстрируя жующей семейной паре платье в неаппетитных пятнах масляно-чесночной акварели.

Мужчина на пару секунд престал жевать. Рулончик с шаурмой был завернут в пачку примерно из десяти салфеток. Он достал одну, выдал ей и продолжил трапезу.

«Что вообще происходит? Что за свинство? Почему всем все равно? Что за люди?» – негодовала про себя Надежда Семеновна, промакивая яркие пятна салфеткой и время от времени обводя взглядом вагон в молчаливом и безнадежном поиске поддержки. В какой-то момент взгляд опять наткнулся на взгляд того седовласого красавца. Он посмотрел на нее скорее с любопытством, показалось даже, он хотел привстать и пойти на помощь… хотя что она такое придумывает – незнакомец далеко сидит и просто не видит происходящее.

Георгий Константинович ехал и переживал, как бы не потекла клубника. Хотя упаковали вроде хорошо: правда не сам, помогла соседка. Лариса Петровна была хозяйкой на соседнем участке. Раньше она приятельствовала с его женой. Дружбы быть не могло: уж очень разные характеры были у женщин, поэтому просто общались по-соседски. Когда он овдовел, она стала так же по-соседски наведываться: то блинов принесет, мол, много напекла, как не угостить соседа, то излишками щавеля поделится, то грибов много насобирала, ей столько не нужно, а ему на жарежку в самый раз. На чай вечерами стала звать к себе. Участок у нее был в два раза больше, чем у Георгия Константиновича, а домик, наоборот, меньше. За чаем и разговоры пошли о соседском слиянии, взаимовыгодном для всех.

– Видишь, как судьба у нас сложилась, Георгий, – начинала свою песнь песен Лариса Петровна, щедро подливая коньячку в чаек. – Оба одинокие мы теперь.

– Почему теперь? Ты разве была когда-то не одинокой? – Он прекрасно знал всю ее историю и намерено задавал вопросы, на которые она любила отвечать, жалуясь на горемычную судьбу, чтобы увести от нежеланной темы, для нее же – основной.

Лариса Петровна давно обихаживала Георгия. Еще, так сказать, при живой жене.

«Ну не подходит совсем такому видному мужику такая бесцветная курица», – думала она про себя, и мысль эта не давала ей покоя. Она как могла втиралась в их семью. Предлагала помощь, когда те переехали в их товарищество, продав старую дачу родителей супруги Георгия и купив эту, чтобы быть поближе к Москве. При каждом удобном случае пыталась зайти в гости, придумывала различные поводы втереться в доверие, понять, что и как у них. Жаль, что приезжали они на дачу только летом, в остальное же время года она никак не могла влиять на их отношения и расположить к себе Георгия Константиновича. Так годами и ходила вокруг да около. Безрезультатно. Планы на него настолько лежали на поверхности, что все соседи посмеивались и шутили на тему их возможных отношений. Она и сама перестала скрывать от окружающих, что они с Георгием Константиновичем будут вместе и объединят участки. Ее домишко сделают банькой, а в его будет ремонт и новая хозяйка, прямо как в поговорке «без него его женили».

Вспоминая эту ситуацию, Георгий Константинович злился на самого себя за мягкотелость. Жестко остановить навязчивую соседку не мог – воспитание не позволяло. Не видеть ее тоже не мог – как только приезжал на дачу, она тут как тут со своей помощью. Не может же он женщину на место поставить! Вот и приходилось поддерживать дружеский контакт, который та явно расценивала как что-то большее. Даже его дочь, которая переживала, как он там один справляется, начала петь песни про возможные отношения с соседкой, которые, с его точки зрения, были совершенно невозможными. Разные они люди. Абсолютно. Им даже поговорить не о чем, не то что жить вместе. Хотя, конечно, одному трудно, но, видимо, уж так Господь распорядился, забрав его супругу к себе раньше него.

Во время рассуждений Георгий Константинович смотрел преимущественно в окно: ему нравилось наблюдать, как сменяются деревни, мелькают машины, деревья и плывут величественные облака.

На очередной остановке заметил на перроне пожилую пару. Мужчина и женщина крупного телосложения, с рюкзаками за спиной, о чем-то, видимо, спорили, одновременно торопясь попасть в электричку. Руки у обоих были заняты едой и питьем, слов не слышно, однако по выражению лица и артикуляции стало понятно: пара ругается. «Вот ведь, а взрослые же люди. Мы с моей Ниночкой почти никогда не ругались. А тут женщина даже чем-то похожа на соседку Ларису. Свяжусь с ней, и будем так же орать. Что за жизнь!» – И посмотрел на двери вагона, ожидая, когда конфликтующая пара окажется внутри.

Они действительно вошли, но уже молчали. Прошли вперед и расположились рядом с женщиной, которая смотрит на него всю дорогу. Он пару раз встретился с ней взглядами, смутился, что-то такое знакомое было в ее взгляде – так на него смотрела его Нина. Как так? Трудно описать словами волшебство взгляда. На одного посмотришь – и ничего, словно нет человека. Другой, напротив, так смотрит, что внутри все переворачивается, и ты точно знаешь, что нужен и что любят. У Нины были обычные серые глаза и внешность, со стороны казалось, что не красавица. Но когда жена на него смотрела, в ее глазах отражался он настоящий, такой, каким был внутри себя. Видела насквозь, любила целиком, и этот взгляд невозможно забыть. И тут глаза этой женщины в электричке. Как такое может быть? Ведь они не знакомы, она совсем не похожа на Нину, а взгляд… что-то в нем так напоминает супругу.

Что-то случилось там, где сели эти новые пассажиры. Женщина с удивительными глазами встала. Было видно, что она разговаривает с тем грузным мужчиной, расстроенная, что-то объясняет, оглядывается, ища помощи. Растерянный взгляд опять обратился к нему, он даже хотел встать и идти на помощь, но резко остановил самого себя: «Стой. Тебе показалось. Никто не поймет рыцарских порывов, да и не требуется никому твоя помощь». Григорий Константинович отвернулся к окну и продолжил думать про внучек и клубнику.

Ставшая несчастливой обладательницей несмываемых пятен на новом платье, Надежда Семеновна еще больше ушла в собственные мысли и рассуждения о несправедливости судьбы. Ну почему муж не с ней? Почему хороших людей забирают так рано, а так себе людишки живут долго и счастливо? Она посмотрела на соседей. Шаурма закончилась. Женщина отдала свой пакетик с салфетками и остатками жирного соуса мужу, тот запихнул оба в пространство между лавочкой и стеной, абсолютно не смущаясь присутствием Надежды Семеновны. Она хотела возмутиться, но передумала. «Нет смысла. Я их не переделаю». Затем нашла взглядом того мужчину, попыталась рассмотреть его внимательнее. «Видно, что аккуратный и умный, одет со вкусом, за собой следит. Вон как волосы уложены». – Было видно только голову и плечи. Остальное пришлось дофантазировать. Видимо почувствовав взгляд, он обернулся и тоже посмотрел ей в глаза. Надежда Семеновна не стала отворачиваться. Выдержала, как ей показалось, заинтересованный взгляд. И даже попыталась улыбнуться в ответ. Потом все-таки смутилась и отвернулась. «Вот еще придумала сама себе. Как молодая, сижу в гляделки играю. А мужчина интересный. Может познакомимся? Только мужа схоронила, остановись, Надя! Вдруг он ко мне подойдет? Неужели я могу еще нравиться? Глупости какие! Нет, а вдруг! Что тогда сказать?» – Мысли проносились в голове со скоростью, которой мог бы позавидовать современный процессор, противоречили друг другу, вели диалог, спорили и уговаривали.

– Следующая остановка «Москва третья», – объявили по радио.

«Господи, чуть не проехала!» – Надежда Семеновна резко встала и начала аккуратно пробираться мимо закончивших жевать соседей. На выход можно было повернуть налево – это более короткий путь. Однако она свернула направо, чтобы пройти мимо седовласого мужчины и получше его разглядеть.

Вот и почти Москва. Георгий Константинович начал потихоньку собираться на выход. Еще одну станцию осталось проехать. Он на самом Ярославском вокзале выходит. Москва третья – предыдущая. Он выдвинул из-под сиденья корзину с клубникой, встал, чтобы снять с верхней полки рюкзак. Тот получился объемным и еле уместился на той полке. Он вез с дачи постельное белье в стирку. Там машинки не было, стирать неудобно, а он любил, чтобы все было чисто и аккуратно. Это, кстати, еще один пункт, по которому Георгий расходился с Ларисой Петровной. Та была неряхой и лентяйкой: участок неухоженный, по всем заборам давно забытый мусор свален, в дом вообще зайти страшно.

С трудом стащив с полки объемный рюкзак, он повернулся лицом к проходу между сиденьями и оказался лицом к лицу с той женщиной. Та пробиралась к выходу и шла мимо него.

«Да тут не только глаза!» – пронеслось у него в голове буквально за долю секунды.

Удивительная способность человека на интуитивном уровне опознать другого по принципу «свой-чужой», и он определил ее как «свою».

Миниатюрная, среднего роста, со стрижкой каре, седыми волосами затонироваными в жемчужный оттенок, красиво и аккуратно уложеными. Серо-зеленые глаза смотрели на него так же глубоко и с интересом. На бежевом летнем платье по фигуре выделялись два ярко рыжих пятна. В руках большая сумка, видимо, с дарами природы, судя по торчащим из нее веселым ромашкам, и маленькая дамская сумочка, которой она пыталась тщетно прикрыть пятна.

На выход скопилась очередь, и женщина стояла как раз напротив места, где сидел, а теперь тоже стоял Георгий Константинович. Пару минут до остановки они стояли друг напротив друга и бесстыже рассматривали один другого, ведя внутренний диалог каждый сам с собой.

«А он и правда очень интересный. Такой, как я и думала», – молча анализировала незнакомца ОНА.

«Так странно, я же ее не знаю, а чувство, будто знакомы», – думал про себя ОН.

«Может, заговорить с ним первой? А что спросить? Глупо все как-то», – уговаривала себя ОНА.

«Сейчас спрошу у нее что-нибудь. Нужно придумать что-то, чтобы не выглядеть дураком. Хотя зачем ей одинокий старик. Она, наверное, замужем, вон и кольцо на руке», – подумал ОН. Отвернулся, сел на лавку, поставив рюкзак себе на колени.

Электричка остановилась, очередь шустро продвигалась к открытым дверям, увлекая за собой Надежду Семеновну. Георгий Константинович сидел и смотрел в окно, наблюдая, как незнакомка грациозно идет по платформе в сторону выхода, даже большая сумка с ромашками, с укоризной покачивающими веселыми растрепанными головами в такт походки хозяйки, не портила впечатление и не мешала ей выглядеть элегантно. Напротив, на контрасте с размером сумки она выглядела еще более хрупкой и изящной. Сходя с платформы, женщина обернулась, и их взгляды снова встретились, простившись навсегда.

«Эх ты, трус! Такую женщину упустил. Может, это был тот самый шанс», – укорил он себя.

* * *

Прошло около месяца. Заканчивался июль. Московское лето набирало обороты. Жара с каждым днем завоевывала город, нагревая тротуары и дома, прочно поселившись в камне города и щедро отдавая тепло ночами, которые теперь не дарили горожанам прохладу, а, напротив, экранировали переизбыток дневной жары в ночь. Спасения не было нигде. Только счастливые обладатели кондиционеров могли свободно дышать в помещении, правда рискуя при этом подхватить ангину.

Надежда Семеновна жила на последнем этаже типовой хрущевской пятиэтажки рядом с парком «Сокольники» со стороны второго Лучевого просека. Парк имеет радиально лучевую структуру аллей. Вход был буквально около ее подъезда. Женщине нравилось, что он не центральный. Народу почти никогда не было, и, сделав пару шагов от дома, ты оказывался в диком лесу посреди города. Ощущения необыкновенные и доступные не каждому жителю мегаполиса. В такую погоду дышать дома было совершенно нечем, дачи у нее не было, стеснять своим присутствием подруг на их дачах не хотелось, вот и гуляла в «домашнем лесу», как она называла «Сокольники».

В Москве сегодня огромное количество ухоженных парков и скверов, зеленых зон отдыха. Все с удобными дорожками, лавочками, шезлонгами и качелями. Утром, переделав домашние дела и позавтракав любимой овсянкой, она собирала в свой городской рюкзачок, купленный для таких маленьких походов, – пару яблок, бутылку воды, книгу – и шла гулять. Старалась выйти пораньше, до жары, чтобы успеть пройти по асфальтовым тротуарам в прохладу парка. Только там не было столько камня – больше живой земли, которая так сильно не нагревалась.

В парке она познакомилась с женщиной примерно своего возраста. Разговорились, сидя на лавочке. Она тоже была одинокой, сын жил в другом городе, с мужем развелась много лет назад.

На пенсии стала заниматься здоровьем: ходить с палками, осваивая скандинавскую ходьбу, много двигаться, задумалась о правильном питании.

На этой почве и подружились. Теперь они с Марией Антоновной созванивались утром и выходили вместе. Так было, с одной стороны, веселее, а с другой – иногда хотелось побыть наедине со своими мыслями: новая знакомая была очень разговорчивой и остановить ее невозможно, да и неудобно как-то.

Насчет мыслей. Весь этот месяц она то и дело возвращалась к той электричке и мужчине. Честно сказать – жалела, что не заговорила. Представляла, что если бы была смелее, то сейчас, возможно, гуляла по этому парку не одна. Ей было стыдно перед собой, однако за этот месяц она несколько раз ездила на вокзал, придумав какую-то смешную и не существующую причину. Приезжала к той же электричке, возвращавшейся с дач, стояла, пропуская через себя весь строй таких разных пассажиров, и ждала его. Сумасшедшая, одним словом. Сама от себя не ожидала.

Мария Антоновна ожидала новою приятельницу на входе в парк «Сокольники», расположившись в тенечке на лавочке чуть правее входа. На улице с утра стояла тридцатиградусная жара.

– Доброе утро, Надя! Мне кажется, ходить у нас сегодня долго не получится, – поприветствовала Мария Антоновна компаньонку. – Я пока сюда от дома дошла, вся взмокла, представляете! Что с погодой творится, непонятно. Может, и правда та самая катастрофа озонового слоя. Как мы следующее лето переживем, вообще не понятно, у меня и давление, похоже, поднялось. – Она шла тяжело дыша, то и дело вытирая под носом мелкие бисеринки пота.

Она говорила и говорила, остановить ее не представлялось возможным – это Надежда Семеновна уже уяснила. Перебивать бессмысленно, перевести тему нереально. Приятельница обладала на удивление хорошей цепкой памятью и повышенной степенью обидчивости. Поэтому Надежда Семеновна просто поддакивала, внутренне отключаясь от диалога. То есть она вроде шла рядом, внешне участвовала в беседе, но не вовлекалась, сути которой, в общем-то, и не было, не ловила и сама в разговор не вступала. Подобная манера общения, видимо, устраивала обеих. Мария Антоновна имела возможность высказаться и реализовать дефицит общения, Надежда Семеновна, сохраняя внутренний мир, гуляла не одна, и от этого ей тоже было легче. Сама же при этом считала, что так общаться недопустимо. Если бы с ней так поступили, она бы обиделась.

Хотя почему «бы», она и обижалась. Именно так ее слушал Константин – муж. Он отсутствовал присутствуя. Долгие годы она не понимала, что происходит, думала, что он рассеянный или невнимательный, да просто память плохая. Постоянно оправдывала, когда через некоторое время после разговора, а бывало, и сразу муж не мог ответить на вопросы, которые они обсуждали, или не соблюдал достигнутых, как ей казалось, договоренностей. А Костя просто выключался при общении с ней. Да. Вот так, оказывается, бывает. Она раньше тоже не знала. Теперь вот, пожалуйста, дошла до того, что сама так общается. Почему? Во времена их семейной жизни, в очередной раз попав в подобную неловкую ситуацию, она оправдывала супруга. Сама же расстраивалась и обижалась, но ему никогда не говорила, пока тот сам не признался, что не слушает ее, а думает в это время о своем. Выяснилось, вопреки ее фантазиям, что ему тяжело долго удерживать нить повествования на не интересующую его тему. Еще в начале их общения он быстро для себя определял суть беседы, делал выводы и мысленно отдавал первенство в принятии решения ей. А сам? Сам, слушая, думал о своем, где нужно поддакивая и кивая.

– Надежда Семеновна, ну так что? Поедете со мной? – Мария Антоновна остановилась, развернулась корпусом в сторону, противоположную их движению и застыла перед приятельницей. – Поедете? – настойчиво переспросила она еще раз, промачивая лицо салфеткой.

– А… мне нужно подумать. Можете поподробнее рассказать, – вопрос застал Надежду Семеновну врасплох, она как раз была сосредоточена на воспоминаниях о муже и упустила суть беседы. – Кстати, тоже хотела предложить: давайте вечером пойдем вместе в кино на «Онегина», вы не смотрели? Хотя почему вечером, можно и сейчас. Жара-то усиливается, у обеих сердце выпрыгивает, давление у вас подскочило, тут даже мороженое не поможет, а кинотеатры в торговых центрах, везде кондиционеры есть. Вот где нужно в жару с палками гулять, – почти скороговоркой выпалила она с видом человека, проявляющего заботу об их здоровье, тем самым переведя тему и давая себе возможность поразмыслить над тем, что же ей предлагали.

– На «Онегина» – а что? Прекрасная идея. Я сто лет в кино не была, говорят, правда, от Пушкина там ничего не осталось, но кондиционер точно есть, да и кофе неплохой можно найти. Едем! – Она по-деловому развернулась, подхватила Надю под руку и потянула в сторону выхода из парка так, словно ждала команду.

Женщины вышли из центрального входа и пошли в сторону трамвайной остановки. Был жаркий будний день, на улицах безлюдно. Все прятались по офисам, квартирам, уютным кофейням и ресторанам.

Вековые липы не справлялись с наступившей жарой, и даже под ними было невозможно укрыться от всепроникающего солнца, нагревшего за неделю жары дома и тротуары.

Остановка трамвая была современная, из стекла и хромированного металла, оборудованная подсветкой, розетками для зарядки мобильных телефонов и схемой маршрутов, а вот место, где она располагалась, было старинное, сколько Надя себя помнила, тут всегда была эта остановка и трамвайный круг. Трамваи тоже теперь совсем другие, похожие на морские лайнеры, большие, стеклянные, просторные, с кондиционером и тихим ходом, словно плывут через весь город, так что поездка им предстояла вполне комфортная.

Выйдя из парка, Мария сбавила темп, шла медленно, тяжело опираясь на руку приятельницы.

– Так что там с нашей поездкой? – уточнила Надежда Семеновна, давая понять, что все помнит и просто раздумывала.

– Так вот, я и говорю, можно поехать в сентябре, а лучше в конце сентября, там бархатный сезон наступает: море еще теплое, народу на улицах не так много, хотя в санатории как раз много, всех пенсионеров именно в этот период туда и направляют. – Мария Антоновна обрадованно подхватила интересующую ее тему.

– Море? Теплое? – удивленно переспросила Надежда, сознательно пытаясь узнать детали того, что пропустила. – Вы уверены?

Мария Антоновна села на своего конька рассказчика и принялась заново выдавать все подробности. Она говорила про путевки, которые дают всем пенсионерам в Москве, как их получить, что из разных районов все равно в одни и те же санатории отправляют, как было бы хорошо им вместе поехать, рассказывала, как уже несколько раз съездила.

– Ага, поняла. Вы предлагаете в конце сентября в Геленджик в санаторий «Сосновый берег». Да? И вам там понравилось. Ну вот, я и говорю, что мне нужно подумать. – Надежда, вполне уставшая от такого количества подробностей, попыталась подвести итог пламенной речи приятельницы.

– Да, что уж тут думать! Нужно срочно оформляться, а то билетов на поезд не будет на эти даты. Они, кстати, проезд в купе, представляете, оплачивают! – торжественно произнесла Мария Антоновна, словно это ее личная заслуга.

Тем временем женщины почти подошли к трамвайной остановке. Мимо них проезжал трамвай, следовавший в другую сторону. Он буквально только что закрыл двери и тронулся в путь вдоль леса. Внутри вагона, лицом к Надежде Семеновне, стоял тот самый седовласый мужчина из электрички. Вначале показалось, что обозналась. Когда трамвай был еще на остановке, а они шли по липовой аллее, Надежда увидела стоящего в ожидании высокого пожилого мужчину. Издалека он показался смутно знакомым, хотя что уж там с ее зрением можно разглядеть вдалеке-то? С таким же успехом и фонарный столб можно принять за кого угодно, особенно с ее фантазией и воображением.

Мелькнула мысль, что это может быть «ОН». Господи, она даже не знает его имени. А ведь ездила, хотела найти и встретить, мысленно разговаривает с ним весь месяц после мимолетной и, казалось бы, единственной встречи. Она уже и не надеялась, что в таком большом городе…

– Надя, Надежда Семеновна, там наш трамвай, бежим скорее, следующий только через двадцать минут! Да что с вами! – тянула ее за рукав семенящая рядом Мария Антоновна.

Та стояла, застыв посреди жаркого, пыльного города, до одури пахнущего медом цветущих лип, выхлопными газами и терпкими телами уставших от июля жителей, и провожала взглядом уходивший вдаль трамвай. В голове была только одна мысль: а вдруг не ошиблась и это правда был он?

* * *

Удивительная способность человеческого мозга фиксироваться на вроде бы незначительных для индивидуума событиях, наделять их мистической составляющей, дорисовывать детали, верить и проживать словно наяву не существующие события. Как говорил закадычный друг Георгия Константиновича Миша, «сам придумал, сам поверил, сам прожил».

Именно такая история с ним самим сейчас и происходит. Кому расскажи, покрутят пальцем у виска, особенно если узнают, сколько годков принцу, влюбленному в несуществующую нимфу. Женщина из электрички не выходила у него из головы. Думал о ней постоянно, и его это начало беспокоить. Да, беспокоил факт, что он, старый человек, думает и пребывает в мысленном диалоге с женщиной, которую мимолетно встретил всего раз в жизни. Это походило на сумасшествие. Он пытался ее забыть, но серо-зеленые глаза смотрели на него взглядом покойницы-жены и будто извинялись, обещая совсем другую жизнь, не такую, как у них была, намного лучше и спокойнее, словно Лидочка материализовалась через ту женщину и разговаривала с ним. Тут можно подумать, что Георгий Константинович был неверующим и эзотериком. Что ж? Может, и так, хотя в определениях чужой личности можно ошибиться. Вообще до смерти супруги он мало задумывался о загробной жизни, был прагматичен, да и у коммунистов Бога нет, а бывших коммунистов не бывает.

Кстати, именно на этой почве у него чаще всего и возникали разногласия с женой. Она не раз убеждала его сходить с ней в храм, предлагала обвенчаться, предварительно покрестившись. Он стоял на своем, и ее это очень расстраивало, особенно когда они узнали о ее смертельном диагнозе. Теперь, после ухода Лидочки в мир иной, Георгий Константинович сожалел о своей упертости. «А вдруг это все правда и там что-то есть? Что не покрестился? Хуже бы не было, а Лидочка была бы рада», – размышлял он, посещая могилу супруги.

Как-то, возвращаясь с кладбища, он осмелился зайти в храм. Ему было неловко и не по себе.

Нет, это, конечно, не в первый раз в его жизни, когда он переступил порог Храма. За свои почти семьдесят лет он бывал в разных Церквях и всегда чувствовал себя не в своей тарелке. Тяжело ему там находиться, словно груз какой-то давил на плечи, кружилась голова, хотелось скорее выйти.

Храм был словно игрушечный. Небольшой, белоснежный, с лазуревыми луковками куполов, контрастирующими с голубизной ясного июльского неба, располагался рядом с их домом. Туда ходила Лидочка. Он его хорошо знал, но с ней никогда не заходил: ждал на пороге или на лавочке в небольшом палисаднике при храме. Когда жена умерла, их дочь сходила в этот храм, нашла батюшку, к которому ходила мама, заказала отпевание. Георгий Константинович на прощание с женой в храм не пошел. Теперь жалел – это было как маленькое предательство. Хотя почему маленькое. Настало время признаваться во всем самому себе. Сколько у него еще времени… Их жизнь с Лидочкой была омрачена его предательством и озарена ее прощением. И он это хорошо знал. Да, она не всегда молчала, укоряла, устраивала сцены и пыталась уйти, забрав дочь, но именно ее способность прощать дала им возможность быть вместе до конца, вырастить дочь в полной семье. Кто-то скажет: подумаешь, ошибки молодости, с кем не бывает. А ведь он тогда серьезно увлекся, а Лидочке врал и жил во лжи сразу с двумя женщинами. Размышляя, Георгий не заметил, как оказался на пороге того самого храма, – ноги сами привели. А может, это Лида вела, наблюдая с любовью с небес, сохранив способность прощать.

Сегодня ему почему-то непреодолимо захотелось войти в храм. Георгий замешкался на пороге, наблюдая, как входит небольшого росточка старушка рядом с ним. Она остановилась перед дверьми, три раза перекрестилась, шепча одними губами молитву и отбивая поклоны, склоняясь до самого пола.

– Ты проходи, проходи. Тут всегда тебя ждут. – Старушка подошла к Георгию и мягко подтолкнула его, чуть дотронувшись до спины. – Три раза только перекрестись, вот так. – Она взмахнула щепоткой из трех собранных вместе пальцев, осенив себя крестным знамением. Георгий машинально повторил и молча прошел вперед, очутившись в блаженной прохладе храма, пронизанного солнечным светом, щедро лившимся из всех маленьких витражных окошек. Запах ладана унес его куда-то далеко в детство. Неожиданно для него самого вспомнилось первое причастие.

Вот он, еще совсем малец, стоит перед огромным батюшкой в черной рясе и с добрыми прищуренными глазами, длинная белая борода лежит на его животе. Гоша перепуган и восхищен одновременно. Вокруг никого нет, только бабушка и поп. Потолки почему-то низкие, вокруг полумрак и торжественная тишина, лишь тонкий луч света из замутненного оконца; аромат прелого сена и запах ладана из кадила, дым от которого струится, играя с солнечным светом. Батюшка покрывает его голову большой теплой рукой, дает сделать глоток сладкого красного вина, которое обжигает губы холодным металлом бокала и тягучим горячим ручьем течет по горлу.

Сейчас он стоял, завороженный воспоминанием, рядом с фигурой Иисуса Христа, распятого на кресте, и ощущал себя тем самым маленьким Гошей, пришедшим на первое причастие, чистым и невинным, полным надежд и желаний. Вот и жизнь прошла, а где он, этот мальчик? Что он сам с ним сделал и почему закрыл для себя дорогу в храм? Слезы катились по щекам старика Георгия. Почти семьдесят лет шел к храму, упирался, сопротивлялся, упорствовал, но дошел. Он отер рукой мокрое лицо, подошел к кресту, встал на колени и поцеловал ноги Христа. Чувства переполняли его. Это что-то невероятное, подобных эмоций и внутреннего просветления Георгий Константинович не испытывал никогда в жизни.

– Спасибо тебе, Господи! Слава тебе, Господи! Прости меня, Господи, – шептал он, кланяясь Христу. Его душа и сердце просветлели; подняв голову вверх, туда, где под куполом был изображен лик Иисуса Христа, он почувствовал, как Лидочка смотрит на него с небес. Она улыбалась. Георгий вздохнул, вытер слезы и покинул храм. Он знал, что в очередной раз прощен и ту женщину встретил неслучайно: Лида не хотела оставлять его одного.

Три раза Георгий ездил на станцию «Москва-3». Каждая поездка была якобы случайной. В первый раз там оказалась мастерская по ремонту бытовых приборов, куда ему необходимо было обратиться. Во второй раз приехал забирать заказанный радиоприемник – пункт выдачи рядом с его домом не работал, и товар переместили по другому адресу. Когда в третий раз ему было необходимо что-то забирать, он уже точно знал, в каком районе окажется адрес отправителя. Случайные ли это совпадения? Как человек прагматичный, Георгий хорошо понимал: он управляет своими желаниями. А он хотел ее найти и привык добиваться желаемого.

На самом деле трех поездок хватило, чтобы образумиться и прекратить заниматься ерундой.

– Ну старый мужик уже, а все туда же, – говорил Георгий своему отражению в зеркале, тщательно водя опасной бритвой по уже безупречно гладким щекам. – Все, не было никакой женщины, выбрось из головы и займись наконец-то делом. Тебе вон к внучкам нужно ехать, а ты все о чем-то мечтаешь, глянь на себя. – Тут Георгий перевел взгляд с щек, которые брил, на отражение в зеркале, охватил, так сказать, фейс целиком. На него смотрел сильно пожилой мужчина, даже, скорее, сильно поживший, с абсолютно седой головой, ухоженными и аккуратно уложенными волнистыми волосами, греческим профилем, как говорила супруга, и тонким длинным носом. – Седина в бороду, бес в ребро, – усмехнулся он сам себе, оставшись довольным отражением. – Все. Точка. Я дед. Вживаюсь в образ.

Георгий аккуратно сложил бритвенные принадлежности, принял душ, надел легкий льняной костюм темно-синего цвета, замшевые мокасины, проверил уведомления на телефоне, написал сообщение дочери: «Буду через час», – и вышел из квартиры.

Ему нравилось перемещаться по городу на трамвае. Он любил именно этот транспорт – всегда длинные извилистые маршруты. Например, сев на Таганской площади, можно очутиться в Измайловском парке или на станции «Университет». Это же так интересно! Маленькое приключение.

Когда дочка была школьницей младших классов, он, бывало, забирал ее из школы после субботних занятий и они гуляли по Москве, садясь в случайный трамвай. Устраивались в конце вагона на заднем сиденье, дочка вставала коленями на подушку, спиной к вагону и лицом в окно, разглядывала улицы, пешеходов, автомобили. Потом где-нибудь спонтанно выходили и покупали мороженое, проходили несколько остановок пешком и снова забирались в трамвай. Это был только их ритуал, жена ждала мужа и дочь дома с обедом. Дочка это называла «сбежать с папой». Кто из знакомых не знал, в чем суть побега, пугались, а они переглядывались и хохотали.

Сейчас тех трамваев его молодости почти нигде не осталось. В современном трамвае путешествовать можно еще дольше и с большим комфортом. Только вот не с кем ему сегодня путешествовать. Хотя у него есть внучки, что же он за дед такой, если не занимается с ними совсем. Ну, привез клубнику, попил чайку, на дачу позвал да и уехал. Не дело это. Лидочка бы не поняла. Решено – сегодня возьмет внучек и повезет кататься. Дочка должна помнить их побеги, поддержит инициативу деда. Так рассуждал Георгий Константинович, стоя на трамвайной остановке в Сокольниках.

Сев в подошедший трамвай, он просканировал социальную карту и встал лицом к окну. Маршрут лежал вдоль парка: ему нравилось наблюдать, как ветви вековых лип склоняются над проходящим трамваем. Вот только аромат цветения теперь не ощутить: работает кондиционер, все окна закрыты. Мысли текли медленно, словно от жары способность размышлять притупилась.

И тут на противоположной стороне дороги он увидел ЕЕ. Да, сомнений быть не могло, это совершенно точно та самая незнакомка из электрички. Она стояла и провожала взглядом трамвай. Ему показалось или она тоже его заметила? Трамвай набрал скорость – в этом месте длинные перегоны. Судьба в очередной раз показала ему ЕЕ и опять их развела.

«А может, выйти на следующей остановке и вернуться обратно. Да, пожалуй, да!» – Он было подошел к двери и принялся ждать, когда трамвай остановится. Стоял на верхней ступеньке, держась за поручень, чуть покачиваясь в такт трамваю, входящему в крутой поворот. Вагон качнуло, и он, еле удержавшись, опять оказался на сиденье рядом с выходом. Неожиданный бросок словно вернул его в исходную точку: он вспомнил, что женщина вроде была не одна, с приятельницей, может, и не заметила его вовсе, уже уехала, да и вообще не придумал ли он, что может кого-то заинтересовать. Оглянулся еще раз в сторону остановки, вздохнул, сел поудобнее и продолжил наблюдать за сменой пейзажей за окном.

* * *

Красная Поляна встретила Надежду Семеновну яркими всполохами осеннего леса, покрывшего разноцветным лоскутным одеялом склоны гор, ароматом выжженных солнцем луговых трав, щедро отдающих накопленное за лето, холодными оттенками голубого неба и низким теплым осенним солнцем. Осень в этих местах была поистине великолепна.

Санаторий, куда она получила путевку, располагался на склоне горы, в нижней части курорта, в окружении сосен, в очень зеленом месте. Корпуса были небольшие, двух-трехэтажные, уютные, проживание – по два человека в номере. Так что ей полагалась соседка. Да, она приехала из Москвы на поезде одна, условно воспользовавшись предложением приятельницы из Сокольников. Почему не поехала с Марией Антоновной? Будучи человеком деятельным, та организовала что-то похожее на женский клуб для дам возраста «за». Надежда пару раз сходила на встречи, прогулялась, пообщалась, посидела в кафе и поняла, что это не ее вариант досуга. Приходилось выслушивать, вникать в многочисленные проблемы, в общем-то, посторонних людей, что-то советовать, делиться в ответ своими историями жизни. А зачем? Что ей от этого общения? Ее утомляли бесконечные разговоры ни о чем.

Было сложно запомнить имена сменяющихся людей, душевной атмосферы на посиделках не сложилось. Было ощущение, что все чего-то ждут, а оно не происходит.

В третий раз Надежда на встречу не пошла, и постепенно ее общение с Марией Антоновной сошлось на нет. Женщины изредка пересекались на аллеях парка, мило улыбались друг другу, справлялись о здоровье и расходились каждая по своему маршруту. А еще тот случай, когда она с Марией Антоновной шла к трамваю, планируя ехать в кино, и заметила того самого мужчину, заставил ее задуматься о целесообразности общения с новыми людьми, теми, которых ранее не было в ее жизни.

Возможно ли в ее возрасте, а Надежда Семеновна тяжело переживала свое шестидесятилетие: «Старая совсем стала!» – думала она все чаще, обрести новых друзей? Нельзя сказать, что она необщительный человек. Так вышло, что практически всю жизнь она проработала на одном предприятии, распределившись туда еще после института. Времена менялись, статус предприятия претерпевал изменения, а костяк коллектива инженеров оставался на местах. Все пережили и неплатежи, и времена, когда зарплату продукцией выдавали, и смены владельцев компании, а коллектив чудом сохранили. Значит, умеет с людьми ладить и дружить? С Костей тоже душа в душу почти сорок лет прожили. Душа в душу? Не лукавит ли она тут сама себе? Муж был старше почти на десять лет. Властный и себялюбивый – так она всегда думала. Поначалу не замечала особенностей – в молодости все быстро происходит. Гормоны, пример друзей, уже создавших свои семьи. «Все замужем, а я нет». – Романтика, желание быть не хуже других… Все это лишает нас разума и приводит к скоропалительным бракам. Может, с одной стороны, это и не плохо, а то вообще новые семьи не складывались бы, а с другой – пожив вместе, столкнувшись с первыми же трудностями, многие разбегаются, оставляя детей расти в неполных семьях. Ей было трудно. Флер первой влюбленности прошел быстро. Через год после свадьбы родился сынишка, а еще через два – дочка. В декрете долго сидеть не могла, дети в яслях, сама на работе. Их постоянные болезни, муж из одной командировки в другую, а Надя все время одна. Все можно было бы переносить с радостью, однако муж, приезжая, был вечно ей недоволен, детьми не занимался, как в гости приходил. Уж она и плакала, и уйти хотела от него. Невыносимо было.

Как-то летом она поехала с детьми в деревню к родителям мужа, опять же одна, но ради детей. В свой отпуск решила пожить в деревне – на воздухе малышня будет, и разговор у нее со свекровью состоялся. Пожаловалась матери Кости, что тяжело они живут, как чужие, нет между ними тепла и любви. На всю жизнь запомнила Надя тот разговор у завалинки дома с простой деревенской женщиной, на склоне дня, с кружкой теплого молока в руках, под радостный гогот ее двух разыгравшихся с котятами малышей.

– Ты, милая, все о себе говоришь. «Мне трудно, я не могу, меня не любят». А ты? Что ты сама делаешь для мужа? – свекровь говорила, медленно подбирая слова, с улыбкой глядя на расшалившихся внуков. – Ну что ты, не бойся, подойди ближе, он же ласковый. Ты ему молока принеси из дома, вон на столе бидончик стоит, пойди и сама налей и угости, он обрадуется, – повысив голос, наставляла она внука, который побаивался забежавшего во двор соседского щенка.

– Я? Да я же все для него делаю! Детей ращу одна практически, нет его никогда дома, продукты покупаю, дом убираю, на работу хожу в конце концов. – Надя обиделась на непонимание свекрови и высказалась резко, в конце фразы вскочила с лавочки, пытаясь уйти в дом от обиды.

– Сядь. Не горячись. – Свекровь успела поймать ее за руку и потянуть, усаживая обратно рядом с собой. – Смотри, ты вскочила, и дети сразу забеспокоились. Я же не укоряю тебя, а спрашиваю.

– Знаете, мы с ним не можем жить вместе, его не интересую я, а меня – он, я не знаю, что делать, живем как соседи. Я не могу так. – Надя поняла, что погорячилась: не нужно было вообще разговор начинать, нашла с кем советоваться. Внутри нее все клокотало, она с трудом справлялась с эмоциями и, чтобы как-то успокоиться, сидела и теребила в руках подол платья.

– А ты подумай о нем, о Косте, и о детях, посмотри вокруг, какие мужья у подруг. Попробуй найти в нем хорошее, увидеть человека, хвали больше, радуйся, и он изменится, я точно тебе говорю, дочка. – Свекровь положила Наде на плечо свою натруженную руку в морщинах, приобняла и прижала к себе. – Ну, полно, платье-то оставь, красивое, пригодится еще. Малышня, пойдем в дом, там пироги поспели уж! – Она легко для своего возраста встала и потянула Надю за руку в дом.

Тогда Надя пожалела, что заговорила на эту тему, но слова свекрови запомнила и действительно присмотрелась к подругам и их семьям. У одной муж пил, у другой постоянно в гараже пропадал, потом пьяный приходил и такое устраивал, что лучше бы переехал в тот самый гараж. В общем, примеров семей, как она видела в кино, в реальной жизни не было. Хотя что в кино? Там все заканчивалось свадьбой, а у нее семейная жизнь, о которой никто не рассказывает. Так и прожили сорок два года, детей подняли, выучили, внуков дождались. Костя умер от инфаркта. Его нашли на автобусной остановке. Домой возвращался, работал до последнего, все говорил, что без него не справится проектный институт, ему даже должность специальную придумали, лишь бы он мог консультировать молодое начальство. А Надя осталась. Теперь ходит по пустой квартире и не понимает, зачем ей это все. Вроде и не любила мужа, а одна жить, оказывается, не умеет. Ей нужен кто-то рядом, заботиться о ком-то, просыпаться ради кого-то. Дети? Да, но они далеко, у них своя жизнь – так и должно быть. Новые подруги не заполняли ту пустоту, которой оказалось ужасающе много вокруг нее.

Надежда Семеновна устроилась в комфортном номере на втором этаже с видом на горы, которые манили своими вершинами сквозь кружева разноцветных листьев окружающего пансионат леса.

– А, воздух! Воздух-то какой! – прошептала она восторженно, стоя на маленьком балкончике. Соседки пока не было и, быть может, не будет, как пообещала любезная девушка-администратор в ответ на просьбу заселить к ней какую-нибудь малоразговорчивую даму.

С балкона было хорошо видно территорию санатория, живописные ухоженные цветники, симпатичные шары туй и чудом цветущие в конце октября розы – казалось, их запах пропитал воздух, соединившись с ароматом хвойных деревьев, в изобилии растущих повсюду. По дорожке прогуливались редкие отдыхающие, в основном парами. Вот две женщины примерно ее возраста вышли из дверей соседнего корпуса и направились к выходу в поселок, мужчина с женщиной сидели на лавочке под огромным дубом, о чем-то беседуя. Надя посмотрела на небо, еще раз вдохнула ароматный лечебный воздух и опустила взгляд вниз. Рядом с ее корпусом стоял тот самый мужчина…

* * *

«Да, в общем-то, недурно», – Георгий Константинович делал второй круг по территории санатория, куда поехал по настоянию дочери. Та переживала за отца и его, как она считала, депрессивное состояние, которое случилось после смерти матери. Из всех предложенных собесом вариантов он выбрал именно Красную Поляну, сознательно не поехав на море. Решил, зачем море в октябре. Купаться все равно не будет, а смотреть на постоянные осенние штормы – еще больше грустить и вспоминать их с Лидочкой совместные отпуска на побережье. А горы? «Лучше гор могут быть только горы, где еще никогда не бывал», как пел созвучный ему Владимир Высоцкий.

Ну уж в горы он вряд ли пойдет, в его возрасте нужно по дорожкам гулять, а не по пересеченной местности лазить. Территория и правда очень живописная и, что для него немаловажно, отдыхающих мало, как и обещала женщина, оформлявшая путевку.

– Все на море стремятся, а там сейчас ветра и влажность бешеная, бархатный сезон-то закончился, зачем это межсезонье? Зато в горах самое то! Горнолыжники еще не начались, летние туристы закончились, а красота какая: все разноцветное, краски потрясающие! Спасибо скажете, буду ждать вас с благодарностями! – Она протянула ему красочный буклет и двусмысленно, или только показалось черту старому, посмотрела ему в глаза, хитро улыбаясь.

Над лесом мелькнула тень какой-то большой птицы, за которой послышался громкий всполох и крик, отразившийся эхом в горах. Георгий поднял взгляд к небу. Птицы уже не было, над ним высились причудливые сосны, ветер играл с их верхушками, и они склонялись друг к другу, сближаясь и отдаляясь в замысловатом танце. Опустив голову, он встретился взглядом с женщиной, стоявшей на балконе второго этажа над входом в корпус.

«Так не бывает!» – первое, о чем он подумал. В голове лихорадочно крутились мысли, и времени на реакцию не было, а нужно как-то ответить. Она смотрела на него теми самыми глазами Лидочки, которые он заметил еще в электричке. Химия взгляда. Как это работает? Не знает, наверное, никто из нас. Это свыше.

– Вы? – робко спросила Надежда Семеновна, не веря своим глазам. Время словно перешло в какое-то другое измерение: она забыла про свой возраст, куда-то делась стеснительность, мысли, что она не такая как раньше. Вообще все мысли исчезли. Был только его взгляд, словно оба ждали этой встречи и для этого сюда приехали. – Стойте, пожалуйста, там! Не исчезайте больше. Договорились? – Не дождавшись ответа, буквально утопая в этих до боли знакомых глазах, продолжила она более уверенным голосом.

Увидев, что он кивнул в ответ и что-то сказал – что именно, не расслышала, – она кинулась к выходу из номера, потом вернулась, еще раз убедилась, что он стоит на месте, показала рукой, что спустится, забежала в ванную комнату, быстро провела помадой по губам, подушила запястья рук любимыми «Хлое» и стремительно помчалась вниз.

– Да, да, конечно, – отвечал Георгий Константинович, сам до конца не веря в реальность происходящего. Сначала подумал, что женщина не слышит, слишком тихо говорил, однако она показала рукой, что сейчас спустится. Он хотел зайти в холл, чтобы встретить ее там, но решил, что внутри будут люди, а ему не хотелось свидетелей, которые могли бы испортить волшебство момента. Поэтому спустился со ступеней, сделал несколько шагов в сторону и остался ждать, находясь в счастливом замешательстве от происходящего.

А вдруг все не так, как ему кажется, и ничего на самом деле это не значит – ни глаза, ни этот ее порыв. Вдруг он все придумал? Мысли толпились в голове.

Автоматические двери распахнулись, пропуская ее вперед. Надежда Семеновна буквально выпорхнула на улицу и увидела его рядом с огромным дубом, таким же элегантным и стройным в своей много вековой мудрости, как и ожидающий ее мужчина.

– Добрый день! Ну вот мы и встретились! – Она, буквально светясь от счастья, не сдерживая улыбки, подошла к нему, как к старому знакомому, которого долго не видела.

– Добрый день! Надо же! Это невероятно! Согласны? – Его подкупила искренность, с которой женщина бросилась навстречу, и ослабило волнение от непредсказуемости ее поведения. Он протянул руку: – Георгий.

– Надежда. Так и правда не бывает у кого-то еще, а у нас, вот, сами видите. – Она вложила свою руку в его ладонь, ощутив приятное тепло. Он чуть сильнее, чем она ждала, сжал ее пальцы, словно передавая, как рад встрече.

* * *

Следующие десять дней отдыха они узнавали друг друга. Вместе гуляли, облазили все окрестности, ездили на фуникулере в горы, бродили по берегу горной реки и даже подумывали пойти в поход, но потом решили, что тревожных ситуаций и так много в жизни каждого, и отказались от этой затеи.

Каждое утро встречались за завтраком. Георгий приходил чуть раньше – он уже изучил вкусы Надежды Семеновны и к ее приходу занимал облюбованный ими столик, просил принести то, что она любит. Когда она спускалась, мужчина галантно привставал и отодвигал перед ней стул, приставляя его назад, когда она присаживалась.

– Спасибо, ты как всегда внимателен, – сдержанно улыбалась она в ответ на его заботу.

К хорошему привыкаешь быстро.

То, что поначалу казалось удивительным, через неделю стало привычным.

Надежда принимала ухаживания. После эмоционального и искреннего порыва первой встречи она проанализировала собственное поведение, переговорила по телефону с близкой подругой, которая не так давно тоже познакомилась с новым кавалером, и та ее проинструктировала сильно не открываться, в общем-то, незнакомому человеку. Охладила пыл Надежды прагматизмом жизни. Посоветовала держать его чуть на расстоянии: «Мужчины – охотники, если добыча сама идет в руки, они теряют к ней интерес. Не забывай про женскую гордость. Уж я-то знаю, о чем говорю. Пять браков за плечами».

У Надежды Семеновны не было опыта флирта и ухаживаний. Она всю жизнь прожила с Костей, в молодости были попытки служебных романчиков на работе, в тот период, когда с мужем были трудности, но ни во что серьезное не вылились. Ей хотелось, чтобы они с Георгием были вместе. Надя чувствовала его, ей нравилось в нем практически все. В мечтах представляла, как они будут прогуливаться по ее любимым Сокольникам, вместе ходить на концерты и выставки, благо он рассказывал, что и ему нравится подобный досуг. Они обсудили детей и внуков, решив, что в ближайшее время нужно им рассказать друг о друге. Мысленно они уже не расставались, однако Надя скорректировала поведение по совету подруги, боясь, что и правда покажется легкомысленной.

Теперь, когда ей хотелось поблагодарить и позаботиться в ответ, она себя сдерживала, чтобы не показаться чересчур навязчивой. Нет, она с благодарностью в душе и радостью принимала знаки внимания от Георгия. Ей нравилось, как он говорит, его богатый лексикон, огромные знания в разных областях искусства и литературы. С мужем Надя так никогда не беседовала. В их паре обычно говорила она. О чем? Да, о своих заботах, переживаниях, обсуждала насущные вопросы и житейские проблемы. Муж слушал вполуха и поддакивал, изредка вникая и вынося вердикт, который ее не всегда устраивал, и она все равно поступала по-своему. Георгий же выслушивал внимательно все, что она говорила, поддерживал разговор, не переводил, а углублял тему, расширяя тем самым ее кругозор. С ним было интересно. Они несколько раз съездили в Сочи, он сводил ее в хороший ресторан, – она уже и не помнила, когда в последний раз была в ресторане, заказал блюда, которые она любила, выяснив предварительно предпочтения. Там же купил в подарок новые очки взамен тех, что она потеряла на фуникулере.

В тот день они поехали в горы, было ветрено, а он забыл надеть свитер под куртку. Надежда Семеновна вообще в легкой кофте поехала. Сели на подвесное кресло, а там ограждение хлипкое, как ей показалось, и она от страха прижалась к нему. Мужчина ее приобнял, и они в первый раз поцеловались, словно школьники. Хохотали оба. Пока поднимались вверх, пошел дождь, Георгий стал снимать куртку, чтобы отдать ей, и запутался в молнии, ткань застряла. Она стала ему помогать, и ее очки улетели вниз.

– Да бог с ними! – Надежда решила не переживать по поводу очков и не портить такой чудесный день.

– Может, как-то спустимся и поищем? – обеспокоенно, чувствуя себя виноватым, ведь это у него молния застряла, предложил Георгий, понимая, что поиски вряд ли увенчаются успехом.

– Нет, пойдем лучше пройдемся, вряд ли мы еще сюда приедем. Смотри, какая красота. – Она укуталась в его куртку, накинула капюшон, подхватила Георгия под руку и потянула по пешеходному маршруту, проложенному от фуникулера по горам. На тропе из-за дождя почти никого не было. Ей показалось романтичным идти вместе среди горных речек и водопадов, хотелось сделать красивые фото на память. После прогулки, промокшие и озябшие, они вернулись в пансионат и долго пили горячий глинтвейн в холле отеля, рассматривая получившиеся фотографии. Вышло и правда очень романтично.

Через несколько дней в номер к Надежде Константиновне подселили соседку, женщину семидесяти пяти лет, как обычно очень разговорчивую и желающую во всем участвовать. Она постоянно встревала в диалог между Надеждой и Георгием, буквально преследовала их на прогулках, пересела к ним за столик. Как-то предложили очередную экскурсию в Сочи. Георгий приболел после той поездки на фуникулере и остался в номере, но перед отъездом вышел, посадил Надю в автобус, заняв заранее для нее удобное место на первом ряду, принес ей в дорогу яблоко и воду. Надежда Семеновна, решила, что пора обидеться, раз он не поехал. Молча взяла яблоко, сухо поблагодарила и отвернулась продолжить беседу с соседкой по поездке. Вернувшись с экскурсии, она решила не беспокоить Георгия и не стала желать ему спокойной ночи.

На следующее утро они встретились на завтраке. Он так же подал ей стул, принес кофе из буфета, а потом сообщил, что решил закончить отдых и уехать в Москву. Сухо попрощался, пожелал приятного аппетита и вышел из-за стола.

Надежда не поняла, что произошло, и сидела совершенно убитая. Как уезжает? А она, а они? Они же вместе! Что случилось? Было много вопросов и ни одного ответа.

* * *

Встреча с незнакомкой расшевелила и буквально оказалась живительной для Георгия Константиновича. Ему действительно нравилась Надя, как он ее теперь называл. Да и имя такое – Надежда. «Все неспроста», – думал он. Забыв о своем возрасте – не зря говорят, что душа не стареет, – он с удовольствием ухаживал за Наденькой. Ему понравилось, как искренне она себя вела в ту первую встречу около ее балкона. Как сама первая спустилась, видно, он ей и правда нужен, как трогательно вспыхивали румянцем щеки, когда он говорил простые комплименты. Георгий просто озвучивал то, что видит, перечислял ее многочисленные достоинства, а она смущалась и радовалась, как школьница. Разве такое может быть в их возрасте, у людей, проживших жизнь и имеющих багаж за плечами?

Потом что-то изменилось. В какой-то момент он поймал себя на мысли, что Надя никак не проявляет себя по отношению к нему. Он чувствовал, что ей нравится принимать. У него был в жизни подобный негативный опыт, о котором он вспоминает с горечью и благодарностью одновременно.

Женщина, с которой он имел глупость завести роман на стороне и чуть не потерял из-за этого Лидочку. Интрижка длилась несколько лет. Да, натворил он тогда дел, но что уж говорить. Это же его жизнь, и он соткан из этого опыта. Он тогда все-таки порвал с любовницей, когда понял, что та его просто использует. Георгий ей не был нужен, она с ним оставалась из-за того, что давала сама связь с ним. Не было двусторонних отношений, – сплошное использование и потребительство, а он, глупец, долгие годы не понимал этого. Тем ценнее для него стала Лидочка. И как только смогла простить его? И сколько боли он ей причинил! Да, больше он на эти грабли наступать не хочет.

«Видимо, ошибся в Надежде», – размышлял Георгий Константинович, когда Надя уехала на экскурсию, оставив его простуженного одного. Он вспоминал какие-то мелочи из их встреч, бесед и общения, которые для другого были несущественными, а для него играли решающую роль. Он, конечно, не готов «бегать» за женщиной: возраст не тот, да и что их ждет впереди, неизвестно. Кому-то предстоит выхаживать другого, а что, вполне вероятно… Как можно идти этой дорогой с человеком, который не готов отдавать тебе, который только потребляет и ему безразличны твои желания?

Приняв решение после тяжелых размышлений, он заказал новый билет в Москву.

* * *

Ну вот, даже не вышла проводить, зная, что автобус уходит в одиннадцать утра, а он еще на что-то надеялся… Нет, верно, принял единственно правильное решение. Георгий убеждал сам себя, загружая вещи в багажник автобуса, отправляющегося в Сочи. Глазами же искал Надю: не верилось, что не придет. Точнее, очень хотелось верить, что она обязательно придет.

Надежда Семеновна наблюдала отъезд автобуса украдкой. Подглядывала с балкона, на котором стояла, когда они встретились взглядами. Она смотрела, как ее мужчина, не простившись, садиться в автобус и уезжает один, словно и не было этого самого «мы», про которое он неоднократно говорил. Она мысленно представляла себя даже женой Георгия. Еще совсем недавно они размышляли, что следует пожениться, он сделал ей предложение. Да, быстро и неожиданно, но так трогательно и по-мужски. Сказал, что жить нерасписанными в их возрасте неприлично, спросил, как она смотрит на венчание, ведь скоро предстоит путь «туда». Мысли о венчании были для нее решающими. Сколько раз она пробовала говорить с Костей на эту тему. Бесполезно. В итоге он так и умер некрещеным. Хотя на все воля Господня. Может, ей и правда суждено встретить свою любовь, настоящую, в шестьдесят два года? Кто знает?

Интересно, если бы человек мог знать, что его ждет, как бы он жил? Например, если бы Наде в юности открылось, что только в шестьдесят к ней придет любовь, вышла бы она замуж за Костю? А как же тогда дети и внуки? Какой бы она была, не пройдя свой путь с мужем? Разве была бы той Надей, что есть сейчас?

Опять вопросы роились словно пчелы, сталкиваясь, споря и не находя ответов. Обида заслоняла разум. Надя не понимала, почему он так поступил. Что она сделала не то? Где ошиблась? Ведь им так хорошо было вместе!

Автобус загрузил пассажиров, вещи и медленно тронулся в сторону железнодорожного вокзала, увозя с собой чьи-то воспоминания, разочарования и надежды.

Прошел еще месяц. Надежда Семеновна вернулась домой. Вопреки ожиданиям, вернулась не отдохнувшей, а убитой. Больше всего ее удивляло, что масштаб горя был не сравним с горем от потери мужа, и за это было стыдно перед самой собой и памятью о Косте. Она сходила в храм, поставила свечи за упокой, долго искренне молилась, прося Господа управить наилучшим для нее образом. Целыми днями пребывала в размышлениях, жила воспоминаниями о беседах, встречах, общении, пытаясь найти, что же было не так.

Мысли путались, слезы сбивали с толку. Она злилась на Георгия за то, как коварно он влюбил ее в себя, а потом бросил, словно сломанную игрушку. То, напротив, обвиняла себя, вспоминая, какой он хороший, просто идеальный, а она, она – старая и никому не нужная. Уж если ее бросил такой хороший мужчина, кому еще она может оказаться нужна? Да и ей никто не нужен, кроме него. Так думала Надя и начинала безостановочно рыдать, как маленькая.

Несколько раз набиралась смелости и звонила. Он не брал трубку. Тогда она заходила в мессенджер и проверяла, был ли он в сети и когда, придумывала, чем он сейчас занимается, фантазировала, что бы они делали, если бы были вместе.

В своих терзаниях и поисках ответа позвонила той самой приятельнице, которая давала рекомендации по общению с Георгием, когда они только познакомились.

– Вот, я же говорила! Козлы они все! У меня же опыт! Я их за версту чую. Только на расстоянии их держать и не дай бог потакать им, – экспертно заявила подруга, прихлебывая кофе на том конце провода. Надя словно по видеосвязи говорила, живо представляла, как та сидит в любимом кресле, чуть запахнув халат на приличном животике, в бигудях, держа телефон между плечом и ухом, обняв двумя руками любимую чашку с изображенным на ней разбитым на две половинки алым сердечком и надписью «Жизнь поломана!».

– Но я же… – Надя вроде хотела что-то сказать в свою защиту, что как раз так и поступала, однако вовремя осеклась, решив, что вообще зря позвонила.

– Знаешь, еще есть абьюзеры. Не слышала про таких? Твой товарищ очень похож. Почитай в интернете, прямо с него писали. Хотя ты должна о них знать, Костик-то твой был типичным представителем, так что тебе не привыкать с такими общаться. И чему удивляешься, непонятно. Ой, прости, у меня тут свежий муж с работы явился, пойду борщ разогревать. – И отключила телефон.

«Борщ? И тут борщ. Почему все мужчины любят именно борщ?» – задала Надя сама себе вопрос, вспомнив, что Георгий не раз упоминал этот суп. В столовой пансионата подавали неудачный, по его мнению. Он сетовал не раз, что хороший борщ найти трудно. И рассказал ей, как, овдовев и соскучившись по нормальному борщу, пытался несколько раз приготовить сам, только у него не получилось так, как он хотел. Когда они ездили в Сочи в ресторан, он заказал там именно борщ. И суп понравился. Нахваливал, довольный такой был. Надя попробовала и с уверенностью сказала, что такой и варит всю жизнь и никто никогда не говорил ей, что это какой-то особенный борщ. Да уж, борщ…

Будучи любознательной, она полезла в интернет и прочитала про тех самых абьюзеров.

Новая информация ее впечатлила. Лучше бы не читала. Она определила признаки абьюза и у своего Кости, и у Георгия. Ей стало страшно, как она с таким человеком сорок лет прожила и сейчас снова чуть не вляпалась.

«Кто такой абьюзер и как абьюз проявляется в отношениях?», «Отношения с абьюзером», «Чек-лист, есть в вашей жизни абьюзер», «Как проявляется абьюз», «Как противостоять абьюзу» – интернет пестрел заголовками на интересующую тему.

«Абьюзер манипулирует жертвой. Вначале приближает ее к себе, хвалит, балует, ведет себя как безупречный мужчина, потом резко обрывает отношения, игнорит, наслаждаясь ее мучениями. Потом прощает, снова задаривает подарками, чтобы бросить еще раз», – писал у себя на страничке популярный психолог. Надя нашла группы и сообщества, где женщины делились тяжелым опытом подобных отношений, начиталась всяких ужасов и кошмаров. Пришла к выводу, что ей повезло – ее минула сия кара, и пора прекратить ныть, излечиться от этой чуть не сгубившей ее любви и начать жить собственной жизнью. Она уничтожила в телефоне все совместные фотографии с Георгием, сожгла единственное бумажное фото, которое они сделали в фотобудке в Сочи, стерла его номер: «Хоть не буду мониторить его присутствие в мессенджере». – И решив, что все, очистилась, попыталась жить дальше.

Прошел еще месяц. Приближался Новый год. Надя стала ходить на экскурсии, которые проводили для пенсионеров ее района. Собирались в основном женщины. Было интересно. Экскурсовод водил их по разным районам Москвы. Она узнавала для себя что-то новое, не сидела дома одна, как-то отвлекалась, проходила полезные для здоровья десять тысяч шагов.

– В общем, чистое здоровье эти экскурсии! – говорила она, выпихивая себя из дома. Несмотря на то, что Надя хорохорилась, врала самой себе, пыталась отвлечься, на душе было плохо. Она постоянно вспоминала Георгия, их разговоры, его глаза, прикосновения, поцелуи – вообще! В ее-то возрасте! Вспоминала, что с ним у нее не было возраста, а только безграничное счастье от желания жить и дышать с ним одним воздухом, засыпать и просыпаться, заботиться и ухаживать, просто молчать рядом – уже было великим счастьем. Думать обо все этом она себе запрещала, и от этого ей становилось еще хуже. Она похудела на пять килограммов, осунулась, на лице остались только острый носик и большие серо-зеленые глаза.

На очередной экскурсии она попала в одну группу с Марией Антоновной. Та приятельницу не сразу узнала.

– Надежда Семеновна? Рада вас видеть! – удивленно воскликнула Мария, оказавшись рядом с Надей.

– Да, добрый день! Рада встрече! – Про себя Надя подумала, что нужно было посмотреть состав участников группы заранее, а теперь не отделаться от навязчивой знакомой и придется общаться вместо экскурсии.

На улице было холодно, экскурсовод предложил всем зайти в кофейню погреться. Мария Семеновна взяла свой кофе и присела за столик Надежды.

– Вы меня извините, может, я что-то пропустила, что у вас случилось? Вы сами на себя не похожи: одни глаза на лице. В нашем возрасте так худеть нельзя. Вы обследовались?

– Спасибо, у меня все хорошо, – сухо ответила Надежда. В голове у нее был вопрос: почему, когда кто-то начинает разговор со слов извинения, жди что-то неприятное или некультурное? Зачем люди вообще спрашивают то, за что заранее приходится извиняться? Что за манера такая? Любопытство? Желание выделиться? Зачем? Она немного подумала и добавила: – Мне кажется, я, наоборот, стала лучше выглядеть.

– Что вы? Вы себя в зеркале-то видели? Нужно срочно к врачу! Давайте я вас запишу, знаю хорошего терапевта, – озабоченно ответила Мария Антоновна и принялась рыться в телефоне в поисках нужного номера.

– Да нет, мне не нужно к врачу, душу он не вылечит. – Надежда тяжело вздохнула и, сама от себя не ожидая, вдруг вывалила всю историю ошалевшей от потока информации Марии Антоновне. – Ну вот, от этого и худею. Жить без него не хочется, хуже, чем когда муж умер. Стыдно признаться, – закончила она и отвела в сторону взгляд, смахнув слезу.

– Он в Москве? – спросила приятельница деловым тоном.

– Да, – всхлипнула Надежда Семеновна, промакивая глаза салфеткой. – В Москве.

– Так в чем проблема? Поезжайте к нему, – скомандовала Мария Антоновна тоном, не терпящим возражений.

– Как это «поезжайте»? – переспросила Надежда Семеновна.

– Как-как? На трамвае или на метро, на такси, в конце концов. Вы знаете, где он живет?

– Знаю дом, а квартиру не знаю. Я не была у него никогда.

– Ну вот, отлично, поезжайте и ходите там под окнами, соседей опросите. Найдется ваш Георгий, если захотите.

– А как же гордость? А абьюз? – задавая эти вопросы, Надя лихорадочно соображала, на чем и когда лучше ехать.

– Ой, гордость в нашем возрасте совсем в другом проявляется. А абьюз? Знаете, сейчас столько психологов и диагнозов развелось, что каждому можно три тома этих самых диагнозов наставить. У вас любовь или абьюз? Вы как-то себе ответьте на этот вопрос.

– У меня любовь, – четко ответила Надежда Семеновна, встала и поехала искать дом Георгия.

Каждый человек, который приходит в нашу жизнь, неслучаен.

Опять наступила осень. Она была похожа на все предыдущие. Пожелтели березы, вспыхнули багряными всполохами красок клены, моросил мелкий осенний дождь, переходящий в ранний влажный снег, стремительные серые облака рваной дымкой, затянувшие небо, неслись в своем неумолимом движении вперед.

Все было так же, только два человека решили быть вместе навсегда. Это была их осень.

Из маленького уютного белоснежного храма с аккуратными лазуревыми луковками куполов вышла пожилая пара.

Высокий седовласый мужчина и небольшого роста женщина с глубокими серо-зелеными глазами.

Он крепко держал ее за руку, она прижалась щекой к предплечью мужа. Они задержались перед ступенями, ведущими вниз, и смотрели в небо. Среди серых облаков выглянуло солнце и ласкало их лучами, одобрительно щурясь.

Каждый думал о своем, а получалось об одном и том же.

Дома их ждал самый вкусный борщ.

14.07.2024

Мама

Недавно мама призналась мне, что уже несколько лет ведет дневник: записывает туда значимые события, случившиеся в течение дня, месяца, года.

Ну, например, когда высадила рассаду, съездила в гости к кому-то, что приготовила на стол на день рождения в этом году. С увлечением рассказывала, как интересно перечитывать, что было в этот же день, но год назад. Какая была погода, настроение, сколько банок огурчиков закатали на даче.

Со временем события прошедших дней стираются из памяти, уступая место текущему моменту – остаются лишь самые яркие воспоминания. Сколько вы помните из того, что было с вами в этот самый день год назад? А два года, десять лет?

Со мной такая же история. Очень мало помню свое детство. Есть только какие-то яркие моменты, которые впечатались в память.

Большой «Детский мир» на Лубянке. Мы с мамой поднимаемся из метро. Выход так близко от здания, что приходится задирать голову, чтобы разглядеть вывеску. В витринах, словно зрители на спектакле, сидят игрушки и разглядывают нас с мамой. Мне с утра завязали новые бантики – то и дело кручу головой, чтобы их все замечали. В отражении витрины вижу красивую женщину в платочке с маленькой девочкой, идущей рядом в белых лаковых туфельках с черными мысками. Сентябрь. Через пару дней у меня день рождения.

Семь лет!

– Наташа, сегодня поедем в «Детский мир» покупать тебе подарок ко дню рождения.

– Ура! Подарок! «Детский мир» – это тот, где мороженое в хрустящих стаканчиках? В большой «Детский мир»? На Дзержинскую? – спрашиваю я с волнением. Мне нравится ехать в метро, идти с мамой по городу и гордиться – пусть все видят, какая у меня красивая мама! Еще один «Детский мир» есть недалеко от нашего дома, на Краснобогатырской улице, только там нет мороженого, мало игрушек, и к нему нужно ехать на трамвае.

– Да. Как раз туда и поедем, – отвечает мама, создавая на моей голове забавные хвостики с новыми бантами. – Купим новое пальто.

– Пальто? – удивленно спрашиваю я. Полет моей фантазии о возможном подарке прерывается, внезапно рухнув вниз. – Какое еще пальто?

– Ну, ты же в школу пошла, выросла за лето, нужно тебе купить красивое новое пальто на осень. Там такие есть. Мне тетя Тамара рассказала. Она дочке купила, и мы посмотрим.

Мы идем по этажам огромного магазина детских надежд и радостей. Проходя по второму этажу, уговариваю маму свернуть в отдел игрушек.

– Ну, пожалуйста! Я только посмотрю – и пойдем пальто выбирать.

– Хорошо, – улыбается мама. – Давай зайдем. Только, чур, ничего не клянчить. У нас денег на пальто, и оно тебе нужнее всего сейчас.

Радостно бегу впереди нее.

– Да, конечно, я не буду ничего просить, просто посмотрю!

Вот куклы выстроились в ряд и смотрят на меня огромными глазищами. Среди них пупсы с голыми животиками, красотки в туфлях, с прическами и бальными платьями. Пупсы словно просят меня завернуть их в одеялко: им холодно стоять голышом среди красавиц.

Вот машинки на все вкусы, но мне они точно не нужны – я спешу в отдел мягких игрушек.

А вот и он! Сколько же тут всего! Зайки-пушистики, оленята, разноцветный плюшевый попугай, черепаха Тортила. Плюшевый Буратино, смешной такой! Ему сделали меховой нос, в глазах читаю недоумение от такой несправедливости. Недавно в школе нам читали рассказ про детский приют – о детках, у которых нет мам и пап, и они всегда живут в детском садике. Игрушки на полках напоминают мне этих малышей. Хочется забрать с собой всех и поделиться теплом нашего дома.

Вздыхаю. Меня ждет пальто.

В этот момент я вижу, что кто-то с длинными ушами и ногами смотрит на меня из-за вон той черепахи. Подхожу ближе к полке.

– Мама, а это кто? Можно я посмотрю.

Продавщица передает мне большую, почти с меня ростом плюшевую собаку.

– Мама, это же Пиф!

У меня была пластинка и книжка с картинками про приключения Пифа – доброго пса, любимца всех детей.

Как же это может быть?! Я держу в руках настоящего Пифа! Какой он красивый, улыбается мне, нос смешной, глаза добрые, уши-лопушки свисают – все как в книжке.

– Скажите, пожалуйста, сколько стоит собака? – спрашивает мама.

Продавщица называет стоимость, мама просит меня вернуть игрушку и зовет идти за пальто.

– Наташенька, это очень дорого, как раз столько, сколько стоит пальто. Давай в другой раз.

Мы перемеряли около десяти или пятнадцати разных пальто. Некоторые даже понравились. Все это было как в тумане: я машинально отвечала маме, послушно поворачивалась, просовывала руки в рукава, застегивала пуговицы. Меня больше не радовали бантики и отражение в зеркале. Просто старалась не огорчить маму.

– Да. Это хорошее. Да, давай это купим, – отвечала я, а мысленно говорила с Пифом: «Мы тебя обязательно заберем, я обещаю, подожди меня чуть-чуть, я уговорю маму…»

Мы выбрали пальто. Оно и правда было красивое! Темно-синее, из плотной ткани, на подкладке, с отложным воротником и блестящими пуговицами. Мама взяла меня за руку, в другой торжественно неся пальто к кассе.

– Смотри, какое красивое и теплое! Вот нам повезло! И по цене подходит. Сейчас оплатим и пойдем за мороженым.

Мама выписала чек у продавца, пальто стали заворачивать в серую хрусткую бумагу и перевязывать бечевкой, чтобы не убежало.

В кассу была небольшая очередь. Кассирша важно восседала в стеклянной будке, с умным видом постукивая по клавишам кассы, отчего ящичек с деньгами выдвигался, как в цирке у фокусника, открывая всем свои внутренности с разноцветными бумажками. Мы стояли третьими в очереди, за мужчиной с большим мальчиком. Я держала маму за руку. Рука у нее теплая и чуть влажная, она переволновалась, пока выбирали, – вдруг не сможем купить, и я буду «голая» в школу ходить?

– Наташа, ты почему такая грустная? Не нравится пальто?

Слезы предательски выступили на глазах, я изо всех сил стараюсь их сдержать, чтобы не расстроить маму – она так хотела для меня пальто!

– Что случилось? Почему ты плачешь? Ну давай другое выберем, если тебе это не нравится!

После этого слезы прорвались наружу, больше не подвластные моей воле.

– Я хочу Пифа… – прошептала я, глядя на расплывающийся перед глазами мир.

– Пифа? Ту собаку? Тебе так нужно? – Мама стала вытирать мои мокрые щеки платком, пахнущим ею и духами «Клима».

Сил отвечать не было. Я только кивала в ответ, глотая слезы и стараясь улыбнуться.

Взяв меня покрепче за руку, мама развернулась, и мы пошли прочь от кассы и большого мальчика с папой. «Уходим? Ну вот, расстроила маму своими слезами. Ей так нравилось то пальто…» – думала я, стараясь не расплакаться еще больше и не отставать от мамы, быстро и уверенно направлявшейся к выходу.

Однако вместо выхода мы свернули в отдел игрушек! Мама тогда на все деньги, что у нее были, купила Пифа, а пальто через месяц сшила сама.

Этот Пиф был моей самой любимой игрушкой долгие годы. Он пережил всех кукол, другие увлечения и игры. Со временем его отвезли на дачу. Каждый раз, когда я приезжала туда к бабушке, я обнимала любимую плюшевую собаку и вспоминала маму, «Детский мир» и пальто. Со временем мех на игрушке износился и местами порвался, а воспоминания и тепло детства остались со мною.

У меня сейчас нет дневника. Я сочиняю заметки для соцсетей, снимаю маленькие длинные фильмы и пишу вторую книгу. Все это помогает мне не забыть и не упустить моменты жизни, увековечить их в памяти, как сегодня историю про мою маму и Пифа.

21.05.2023

Content

Таша Муляр
Мать велела герань не поливать
Сборник рассказов

Мать велела герань не поливать

Без трех секунд

Свертки

Больше чем кража на даче

Тяжелый случай

Чужой букет

Одинокая без букета

Упавшая в небо

Гулкая поступь тишины

Так не бывает

Мама