Анна Шипилова

Скоро Москва

Редактор: Аглая Топорова

Издатель: Павел Подкосов

Главный редактор: Татьяна Соловьёва

Руководитель проекта: Мария Ведюшкина

Арт-директор: Юрий Буга

Корректоры: Светлана Лаврентьева, Юлия Сысоева

Верстка: Андрей Ларионов

Дизайн обложки: Holystick

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© А. Шипилова, 2024

© ООО «Альпина нон-фикшн», 2024

* * *

Линия отрыва

Он рассматривает ее расплывающиеся самодельные татуировки, уходящие под одежду, и смеется. Говорит: «Синие, прямо как у зэков. Сейчас заработаю, и надо будет перебить».

У нее на руках царапины от ножей, от бритвенных лезвий, рваные – будто от консервных банок. «Меня успокаивает боль», – говорит Алина и отодвигается, закрывается, сворачивается, как зверек. Ей шестнадцать.

Гаражи тянутся над краем обрыва, вдоль железной дороги. Если забраться на крышу, видно мост и реку, и можно долго гулять, перепрыгивая с одного гаража на другой. Днем здесь почти всегда никого, стальные листы грохочут под ногами, после дождя скользят, в жару обжигают голые ступни.

Гараж достался от деда. Ваня с детства наблюдал, как старик перебирал свою «копейку». В гараже дед пропадал днями и ночами – там и умер. Ванина мать машину сдала на металлолом, а гараж решила продать. Пару месяцев он срывал материнские объявления о продаже по всему району, перевез от друга пыльный диван и практически поселился в гараже.

Дед появляется иногда – Ваня видит его краем глаза, – читает газету, сидя на солнце, рассматривает мопед внука, который не застал, даже пытается ковыряться в двигателе, тихо матеря «узкоглазых чертей».

Утром Ваня и Алина умываются из шлангов, врезанных в водопроводные трубы. Он поливает ее ледяной водой, она кричит и смеется, задыхаясь от напора воды и холода. На вопросы, откуда ее синяки, ушибы, следы пальцев на руках, Алина отвечает: «Упала, ударилась, ты слишком сильно схватил». Но Ваня не хватал – это он помнит точно.

Шпильки Алины вязнут в песке, когда она идет к нему, автоматически повторяя заученные предложения на английском. Мать наняла репетитора, чтобы Алина, в отличие от нее, поступила в вуз. У матери доля в магазине штор на первом этаже их дома, поэтому в своем районе она считается зажиточной предпринимательницей, выше – только директора продуктовых.

Вода из горячего шланга охряная, из холодного – просто желтая. Ваня наливает кружку холодной воды и прикидывает, можно ли ее пить. Можно ли ее прокипятить? Алина думает: можно ли сварить на ней суп? Ржавая вода в старых домах сопровождает их всю жизнь, она будто следует за ними, находит путь по сообщающимся трубам.

Ваня показывает ей свой шрам – глубокую реку с расходящимися от нее ручьями, через всю грудь и живот, – уходящий вниз, под ремень, и говорит: «Шесть ножевых». Алина смеется недоверчиво: «Да ладно, не верю, за дуру меня держишь? Что я, ножевых не видела?» Ваня опускает глаза и смущенно признается: «Это мне селезенку отбили, вообще-то, после такого не выживают, мне ее удаляли, еле откачали». Алина ведет по шраму вниз сначала пальцами, потом продолжает языком, так быстро и умело расстегивает ремень, что он замирает и задумывается: «А сколько было до меня?» Но мысли быстро пропадают из Ваниной головы, остаются только потолок гаража, неудобный диван, пружины которого впиваются в голую спину и бока, пробор с отрастающими русыми корнями. Высматривая Алину на переменах, он так часто представлял ее голову внизу, между своих ног, что происходящее кажется ему сном. Он лежит, боясь спугнуть, проснуться, пошевелиться лишний раз, и только когда последняя мысль уходит и в глазах начинают расплываться красные всполохи заката, видного в круглом вентиляционном окошке гаража, выдыхает.

Алина прыгает на продавленном диване, босые ступни проваливаются в щели расходящегося от старости поролона, положенного на жесткую панцирную сетку. У нее перехватывает дыхание, ей весело, она то валится на подушки, то допрыгивает до потолка, касаясь его руками. На ее ладонях остаются куски зеленой краски. Приходя домой, Алина несет их с собой в кровать, и они собираются в складках простыни.

У матери в магазине телевизор выключают только на ночь: она смотрит все, начиная с первых новостей и ток-шоу и заканчивая турецким сериалом или концертом в честь очередного государственного праздника. Алине приходится по нескольку раз переспрашивать, мать почти не замечает ее.

Алина зубрит неправильные глаголы, они даются ей тяжелее всего, она каждый раз с ужасом ждет конца занятия, когда репетитор начнет гонять ее по длинным столбикам слов.

«Ты куда собралась поступать? В МГИМО, что ли?» – спрашивает Алину подруга матери.

«В пед? Около вас? Совсем зазнается теперь девка, – говорит потом подруга, – тебя перестанет за человека считать, без высшего образования-то. Зря ты ее туда отдала. Кем она будет, училкой в школе? Замуж не выйдет, эх-х-х».

Мать Алины гладит ее студенческий, рассматривает синюю печать. «Первый курс, приняли, приняли на очное, бюджет, первый курс». Алина первая в семье, ни у кого до этого не было высшего: бабушка была неграмотной, дед окончил вечернюю школу, отец – литейно-механический технарь, мать вышла замуж сразу после школы. Мать думает: «Дочь-оторва будет учительницей в школе, англичанкой». Тянет про себя: «Англича-а-ан-ка», как тянули насмешливо ее одноклассницы.

Они просыпаются от сирен, треска, грохота, от едкого дыма, проникающего в гараж. Алина распутывает волосы, он шарит в поисках одежды, они одеваются и забираются на крышу посмотреть, что происходит. Один за другим огонь охватывает пустующие этажи автомобильного завода. Дед тоже вылезает на крышу, впервые на Ваниной памяти, до этого он только гонял оттуда детей. Они смотрят на пожар, как в костер, завороженно, вздрагивая, когда что-то взрывается – может, случайная канистра с оставшимся на дне керосином, маслом, тормозной жидкостью. Пожарные работают всю ночь.

Утром приезжают экскаваторы и сгребают дымящиеся кирпич, стекло и бетон в огромные кучи, давят колесами то, что не забрал огонь. На блестящих тонированных машинах приезжают крепкие ребята в кожаных куртках с перстнями-печатками на пальцах. В цеха они не заходят, стоят у ворот, разговаривают по телефонам с антеннами, размахивают руками. О чем говорят – не слышно, слишком далеко, да и ветер в другую сторону. Кожаные оглядывают округу, провожают взглядами поезд, который вдруг очень громко гудит, будто пытается их отогнать, и тогда их взгляды доползают до гаражей на кромке бывшего завода. Алина ежится, несмотря на наступающую жару, и говорит ему: «Пошли отсюда, мне страшно».

Их общая компания – одноклассники, дворовые друзья – узнает о том, что они вместе, когда Алина впервые надевает Ванину красную толстовку. Самая обычная, купленная в переходе, она защищает ее от лишних липких взглядов, чужих рук, предложений выпить, навязчивых звонков и сообщений. Ваня начинает чувствовать ответственность за ее безопасность, это новое для него чувство, сродни родительскому. Каждый день он встречает ее со станции и провожает домой. Если он не будет провожать ее вечерами, это будет делать кто-то другой. Они целуются в подъезде, на лестничной клетке, их губы болят и покрываются синяками, она всегда стремится задержать его подольше и, поднимаясь домой, говорит себе: «Надеюсь, отчим уже уснул».

У них появляются свои привычки. У каждого своя половина дивана, она выдавливает прыщи на его спине, он по утрам греет воду в тазу на электроплитке, когда горячую отключают: знает, что Алина не любит мыться холодной, но утром настолько ленива, что скорее сполоснется из шланга, чем станет возиться с тазом. Алина подметает бетонный пол, выбивает подушки, стирает плед, которым они накрывают диван. Пока плед сушится на протянутой от забора до крыши гаража веревке, Ваня рассматривает грузовики, вывозящие в контейнерах мусор, и задумывается о медных проводах, которые тянутся по крышам от одного здания к другому: их почему-то до сих пор никто не срезал. Он размышляет, сколько они могут стоить, строит маршрут, как в компьютерной игре, прикидывая на глаз, где можно перепрыгнуть, вспоминая, где остались лестницы, а где слишком далеко до другой крыши.

Ночью он просыпается оттого, что у нее дергается нога, он гладит ее спину, пока она не засыпает крепче. Иногда, когда он будит ее среди ночи, она вздрагивает и пытается его оттолкнуть, поэтому он знает, что нужно быть аккуратным и нежным. Он встает, одевается, берет дедовский старый фонарь и выходит. Дед провожает его взглядом, и он кивает ему на прощание. Ваня вырос на историях, как рабочие выносили что-то с завода. Его дед даже отсидел за продажу бензина и за обедом любил рассказывать, хитро прищурившись, как выносил листы железа, обмотав их вокруг ноги. «Откуда, как ты думаешь, у нас это ведро?» Поэтому никаких угрызений совести, забираясь по аварийной лестнице на крышу котельной и перекусывая первый провод кусачками, Ваня не испытывает. Того, что провод окажется таким тяжелым и хлестнет его поперек груди, выбивая весь воздух из легких, он не ожидает и от боли отпускает перила.

В их районе прорывает канализационную трубу, тянущуюся через весь город к ним, на юго-восток, и у них отключают электричество. Алина сидит на крыше гаража одна и смотрит, как останавливаются на трассе заливаемые нечистотами машины, как босые люди пробираются по обочинам, закатав штанины и подоткнув юбки. Пассажиры выходят из остановившейся электрички и идут по путям назад, в сторону станции, поскальзываясь на мокрых камнях. Она думает, что если кто-то утонет здесь, то его найдут не сразу и что ее сейчас стошнит от запаха, и слезает вниз, но тошнит ее не поэтому.

Месячные не приходят в срок, она думает: «Этого не может быть! Только не со мной». Утром Алине не хочется есть, и, пока идет на первую пару, она сглатывает желчь. На парах сидит сонная, следит за пылинками, которые вьются в столбе света. Преподаватели ругают ее за невнимательность, когда им приходится повторять вопрос.

Она приходит в гаражи каждый день и ждет. Сначала она не знает, что́ скажет ему. Она разрывается между желанием ничего не говорить и рассказать сразу все. Ей одновременно и страшно, и стыдно. Через пару дней она начинает плакать и плачет, как ребенок, пока не наступает обезвоживание, – у нее болит голова, ее мучают одновременно икота и тошнота. Попытайся она сейчас ему все объяснить – не смогла бы. Наконец она начинает злиться на него: он никогда так надолго не пропадал, она придумывает себе, что он все знает и именно поэтому не приходит. Но видно, что он не появлялся: его куртка висит на том же месте, нет ни мокрых следов, ни засохшей грязи. И заначка от продажи дедовских инструментов тоже на месте, за обшивкой, в дальнем углу от входа, она проверяет ее каждый день. Она думает, идти к нему домой или нет, но решает, что все ясно и так. Снимает его толстовку и оставляет на диване, выходя, запирает гараж на амбарный замок, ключ кладет на обычное место – в распределительную коробку.

Придя домой, она старается проскользнуть в свою комнату как можно тише. Аля знает, как скрипят все паркетины, и наступает то пяткой, то носком, пережидает, услышав скрип или шорох из комнаты матери и отчима. В своей комнате она сразу закрывается на щеколду.

Сегодня ей не удается пробраться незамеченной: у них гости. Она с порога понимает, что пьянка в разгаре. Дядя Толик в тысячный раз рассказывает про ваучеры, тетя Таня жалуется на сына: не помогает, женился на «чернявой» и съехал к ее большой семье. И мать начинает хвалиться. Алину зовут на кухню, ко всем, отчим сидит, как обычно, в самом удобном углу у холодильника, напротив маленького телевизора с антенной. Алина кидает на отчима быстрый взгляд – сегодня, может быть, обойдется: он в благостном настроении.

Алина годами не ходила на физкультуру, чтобы не раздеваться при всех, – поддерживала образ оторвы, но в конце четверти и перед каждым торжественным мероприятием в спортзале приходила к физруку убираться и драить пол серо-коричневой тряпкой, оттирала растворителем пятна краски от неаккуратного ремонта. Одноклассникам Алина говорила, что физруку она «заносит», и это сразу ставило ее выше других: денег ни у кого не было.

Гости уходят, мать засыпает, и отчим зовет Алину из-за двери, просит открыть, потом начинает ломиться. Петля щеколды с каждым ударом отходит от косяка.

Мать, очнувшись от пьяного сна, бредет по длинному коридору и, заглянув в открытую комнату дочери, начинает кричать. Алина моется в ванной. Милиция приезжает быстро – из опорного пункта в соседнем доме. Бьющейся в истерике матери вызывают скорую – ей делают укол, констатируют смерть отчима от бытовой травмы. Алину допрашивает знакомая ей по разборкам насчет школьных краж инспектор по делам несовершеннолетних. Она отвечает спокойно, в конце концов замолкает и неподвижно сидит на табурете в одном полотенце. Инспектор рассматривает ее синяки, затем выходит и приносит ей первую попавшуюся одежду – штаны матери и рубашку отчима. Рубашку Алина бросает на пол, встает, надевает штаны, и становится виден ее намечающийся живот. Инспектор запирает дверь на кухню, пишет показания за нее, дважды зачитывает их, делая акцент на отдельных словах. Алина отрывает глаза от пола, кивает и подписывает.

Ваня лежит, заливаемый водой из канализации, и его тело покрывается очистками и остатками непереваренной пищи. Потом его заносит копотью, гарью и строительной пылью с завода. Строители, которые сносят здания, не замечают его, и тело уходит все глубже и глубже в грунт, его засыпают песком, щебнем и наконец закатывают асфальтом. Он иногда сидит в гараже на разложенном диване и слушает, как ворчит дед, отбирающий у бродячей собаки недогрызенную кость, которую кинули ей после обеда строители. «Нечего, нечего, – бормочет дед, – развелось вас тут!» А иногда Ваня гуляет вдоль путей, заглядывая в окна стоящих на перегоне поездов. Он отражается, множится в слоеных окнах и через открытые форточки чувствует запахи поездной жизни – лапши, отбеливателя, пота и душных, беспокойных снов.

Ее сын идет в школу, место ему едва достается: в классе по тридцать, а то и по сорок человек. На их улице появляются билборды с рекламой нового жилого комплекса: броское название, жизнеутверждающие слоганы, улыбающиеся лица. Алина находит в интернете адрес ЖК, изучает планировки и вдруг узнает местность. Она с недоверием смотрит на железку и далекую реку на фотографиях видов из окон, разглядывает гаражи на обрыве, похожие на заплатки разных цветов – от коричневого до ярко-зеленого. Она никогда не видела их с этого ракурса.

Муж говорит ей: «Давай перебираться ближе к центру, надоело стоять в пробках». Его бизнес по продаже автоэмалей идет в гору, он нанимает маляров и шлифовщиков и открывает несколько покрасочных камер в бывших гаражах на окраинах города. Ее английский пригождается: она переводит каталоги и прайс-листы, делает заказы, договаривается с индийскими и китайскими поставщиками. Муж планирует расширяться, продавать запчасти и поэтому хочет переехать в город. Только ему Алина рассказывает все про свое детство и юность через несколько лет после свадьбы, беременная вторым ребенком. Муж запрещает ей ездить на кладбище к отчиму и не разрешает их детям общаться с бабушкой.

Ржавая вода наполняет ванну в новостройке, когда она открывает кран, чтобы искупать второго ребенка. Вода красит белую полиэтиленовую занавеску в желтый так, что через месяц ее можно выбрасывать. Алина просит мужа купить новые фильтры, а пока заматывает краны марлей – когда она снимает эти повязки, находит внутри красных червячков. Ночью она представляет себя лежащей на пледе на продавленном диване и крышу гаража вместо подвесного потолка квартиры – только так ей удается кончить. Алина гуляет с коляской по дорожкам жилого комплекса, объезжает дыры: весной плитку ведет – она плывет прямо под ногами. От бывшего завода остался старый кирпичный забор, который отделяет жилой комплекс от железки, и прогулка до него и обратно становится ее любимым маршрутом.

Алина переходит железную дорогу и поднимается по обрыву наверх, хватаясь за тонкие хлесткие ветки и пучки травы. Она помнит, где находится лаз в гаражи, но он оказывается заваренным. Ей приходится обходить почти три километра по краю обрыва, разбитой дороге, камням и пустырю. «Есть места, в которых ничего не меняется», – думает Алина, спотыкаясь и поскальзываясь в грязи. Она проходит мимо охраны, просто кивнув, они провожают ее ленивыми, осоловелыми взглядами. Его гараж она находит быстро, ее тело помнит, куда идти и какой его гараж по счету. Алина достает ключ из распределительного щитка и вставляет его в заржавевший амбарный замок, уже чувствуя, что увидит. Она нажимает на ключ, преодолевая сопротивление, ей приходится несколько раз ударить замок о дверь, чтобы ключ провернулся. Наконец она снимает его и открывает севшую дверь, которая прочерчивает борозду в асфальте, оставляя след из хлопьев краски. Алина шагает внутрь.

Первое, что она различает, – красная толстовка там же, где она ее оставила. Алина проводит пальцами по подлокотнику дивана, и на ее руках остается маслянистый слой пыли и копоти. Она ищет тряпку, чтобы вытереть руку, но все вокруг покрыто слоем грязи. Алина нащупывает и отковыривает лист обшивки в дальнем углу и находит деньги. Потом залезает на крышу гаража и смотрит, как в окнах новостроек зажигается свет. Ее телефон начинает вибрировать, но Алина сбрасывает. Она дожидается, пока Ваня сядет рядом, и кладет голову на его колени.

Пересортица

В четырнадцать Марина переступает порог милицейского колледжа, родители подают документы за нее: «на районе», идти недалеко, кусок хлеба всегда заработать можно. Колледж стоит на задворках бывшего автомобильного завода, куда в выходные ее отец отправляется с болгаркой за металлоломом. Марина ходит по коридорам и рассматривает витрины – медали и награды, фотографии лучших выпусков, благодарности и грамоты от правительства и президента, подписанные синей ручкой. Рассматривает автограф и думает: «Неужели настоящая, неужели Его рукой?» Заведующая складом выдает брюки одного размера и рубашку другого, и пока она ворчит о недокомплекте, Марина примеряет свою первую форму. Вытягивает длинные руки – ткань на плечах трещит; ей вообще сложно найти одежду, мама всегда перешивает купленное. «И так уже пересортица», – бормочет завскладом, и Марине кажется, что это слово про нее – что-то между переростком и сортом груш или яблок.

– Белый налив, – шепотом говорит она, переодевшись и расписываясь в ведомости, – мои любимые – белый налив.

Ее родственников «пробивают» на наличие судимостей и связей за границей. Мама рассказывает по секрету, что прабабушка Марины в Великую Отечественную была на оккупированных территориях Украины.

– Я хочу, чтобы ты знала, только никому не проболтайся. – Они сидят на кухне за столом, покрытым клеенкой с аляповатыми голубыми васильками. – Бабка тогда взяла детей, собрала чемодан, закрыла дом, заколотила ставни, когда немцы были на подступах к городу, но не успела уехать. При Сталине могли и в лагерь отправить, ну а сейчас, – мама вздыхает, – сама понимаешь, какое время. Если что, мы из Пензы. А отца твоего никогда не принимали, чтоб ему, судимостей никаких нет, – усмехается мама ртом с почерневшими железными коронками.

Прабабушка иногда закатывает банки на кухне. Марина ее видит, начиная с Яблочного Спаса. Она наклеивает пластыри на крышки и подписывает шариковой ручкой год, иногда это шестидесятые, иногда сороковые. «Доню, – просит, принимая Марину за свою дочь, – сходи за сахаром».

Марина взрослеет под присмотром алебастрового Железного Феликса, его шестиметровая статуя стоит на первом этаже: гордый поворот головы, одна рука в кармане шинели, другая сжимает шапку. На парах – такое взрослое слово – к ним, четырнадцати– и пятнадцатилетним, вчерашним детям, спешившим домой на мультфильмы, обращаются на «вы». Преподаватели, бывшие и настоящие сотрудники милиции, объясняют им, что в школе учителя были обязаны дотянуть их до аттестата, а здесь удержаться им позволит только соблюдение дисциплины и личная ответственность. Их группы называются по-военному – взводами. Пока ее бывшие одноклассники прогуливают школу, у нее строевая и огневая подготовка, дежурства по столовой и чистка плаца от листьев и снега. Они по секундомеру разбирают и собирают автоматы – кто последний, тот дежурит сегодня. Найдя выпавшую из чьего-то кармана шпаргалку, начальник взвода останавливает экзамен и диктует выдержку из УПК, чтобы затем вычислить нарушителя по почерку; зашедшей проверочной комиссии он с улыбкой поясняет: «Проводим следственный эксперимент».

– Автомат – это оружие труса, – говорит Марине отец, сидя на гнилом дачном крыльце и расчесывая комариные укусы сквозь дырку в растянутых синих трениках, – самое лучшее оружие – винтовка Симонова. Без нее, – он, как проповедник, поднимает руку с зажатой между желтоватыми пальцами сигаретой, – не было бы кубинской революции!

Марина всегда очень спешит с огневой подготовки на стадион. Во время бега задерживает дыхание, никто не учит их дышать правильно. Все мысли уходят, и пока не начинают болеть легкие, она наслаждается пустотой и головокружением. На уроках рукопашного боя Марина хочет, чтобы к ней относились как к остальным, просит не жалеть, но она единственная девушка во взводе, и парни на спарринге аккуратно укладывают ее на скользкие маты, застенчиво улыбаясь. Тренер вздыхает, смотрит на нее сверху вниз и показывает еще раз. Говорит ей, похлопывая, как лошадь по крупу:

– Ты такая рослая, ноги как у легкоатлета, косая сажень в плечах, что ж ты не используешь это? Дралась вообще когда-нибудь? Или все боятся и не лезут?

Она вспоминает случай в детстве, который можно с натяжкой назвать дракой. Лет в восемь они с дворовой подругой придумали кидать друг в друга камни из кучи, сваленной у дороги, и уворачиваться. И первый же камень Марины попал подруге в губу. Губу увезли зашивать в больницу, а во дворе с ней перестали общаться. Других друзей она так и не завела. Ее никто не наказал: отец тогда пропадал неделями, а матери было не до того.

– Я не хотела, – признается Марина тренеру, впервые рассказав эту историю, – я просто промахнулась, хотела кинуть мимо.

– Ну, тут как раз надо целиться, – отвечает тренер. – Ничего, сделаем из тебя еще бойца. У нас окружные соревнования на носу, а мне из девчонок некого выставить на них. Вот прошлый выпуск знаешь какой был! – Он мечтательно заводит глаза. – Бешеные все, волосы вырывали друг другу клоками, когда проигрывали, объяснительные потом писали, выговоры получали, бой-бабы, эх-х.

На пьянку в честь окончания первого курса они всей толпой вместе со «старшаками» идут в заброшенный ДК около железки. ДК раньше принадлежал автомобильному заводу, но потом, когда производство закрыли, стал разрушаться и зарастать травой. Один однокурсник открывает ей пиво, другой передает свое, уже открытое, третий расстилает кожаную куртку на серой крошащейся плитке.

– Стремно быть девственницей. Значит, никто не захотел, значит, никому не нужна. Идеальный возраст, конечно, шестнадцать, – говорят ей.

Уголовной ответственности никакой, знает она. Девочек на курсе пятнадцать, парней в десять раз больше, поэтому даже самые некрасивые чувствуют свою ценность и понимают, что могут выбирать, кому давать. Марина затягивается переданным косяком, неумело отпивает пиво, обливаясь пеной, и к ней подсаживается, отгоняя остальных, старшекурсник. Предлагает, ухмыляясь:

– Давай я тебя научу пить. Наклоняй медленнее, не так резко.

Дома он говорит ей, укладывая на разложенный диван:

– Ты такая чистая, такая красивая, я так рад, что я у тебя первый.

Она лежит, улыбаясь, придавленная его весом, дышит в его шею и думает, что влюбилась.

– Скоро мать придет. – Он поднимает ее и вытаскивает окровавленное полотенце. – Выброси по дороге, ладно? Только не в нашу мусорку.

Марина еще долго чувствует запах его туалетной воды на шее и груди, моется частями, только чтобы слышать его дольше. Представляет, как они будут гулять вместе после пар по району, жарить шашлыки с его друзьями в лесополосе около железки. Рассматривает в магазинах платья, прикидывая, какое из них может ему понравиться. Втайне от матери примеряет ее выходные босоножки на шпильках, но на Маринин сорок первый они не налезают, пальцы торчат.

– Залететь не позорно, по пьянке все бывает, лишь бы парень женился, возьмешь академ, а иначе придется идти на аборт, – говорит однокурсница.

Но он не женится.

Марина сидит в горячей ванне почти до обваривания, до ожогов. Высыхающая красная кожа потом сходит пластами. Прабабушка заходит в ванную, смотрит на нее и молчит. Марина пьет горькие отвары из петрушки, даже думает зайти в церковь, только не понимает, за здравие ей ставить свечку или за упокой, – может, прабабушка знала такие тонкости. Но вызвать выкидыш у Марины не получается.

– Главное, чтобы отец не узнал, – рассуждает мама, – и соседи. Иначе это позор. Поедем делать аборт в областную больницу, а то в нашей все будут языками молоть. А соседям я скажу, что отправила тебя в лагерь. Этот, как его, военно-патриотический, на Селигере.

Марина лежит на покрытой клеенкой каталке, коек не хватает. То голова, то ступни свешиваются, голые ноги липнут к клеенке. Врач выдает ей таблетку, которая вызывает такую боль, будто кто-то взял сердце – то, маленькое, бьющееся в животе, – и резко сдавил. Потом, как из крана, начинается кровотечение. Марину то знобит, то бросает в жар, и кровь не останавливается.

Кровь не останавливается, пока она не теряет ребенка в темном, холодном поутру туалете больницы, пока что-то в ней не ломается. Она подвывает от боли, согнувшись над раковиной, ее мама тихо плачет в платок в коридоре. С тех пор Марина навсегда перестает подавать нищим и подкармливать брошенных собак.

– А ко мне муж после смерти приходил каждую ночь, – говорит ее соседка по палате, отходя от наркоза после операции.

Бабушка на койке около окна перестает храпеть и открывает один глаз.

– Ходил и ходил, – продолжает соседка, – как живой был неугомонный, так и мертвый остался, слаб был на передок, ох слаб… Сын у меня рос, и замуж надо было опять выходить, одна бы я не потянула, вот и говорю ему как-то ночью: уходи, мне живой мужик нужен. Чтобы, говорю, и по хозяйству, и денег в дом, и сына воспитывал.

– Не страшно было? – подает голос спавшая бабушка. – Мне было страшно, когда ко мне мой приходил, после войны.

– Да не-е-е, – тянет соседка, – он же мой, родной, чего бояться. Не ушел, правда, пришлось изгонять – звать батюшку.

С третьего курса Марина проходит практику в отделении, разбирает архивы в подвале, подшивает заявления портновской иглой, нумерует, составляет описи. Огромные стопки документов высятся в углу кабинета, она набирает их охапками и перекладывает на свой стол. Знает, сколько весит работа до обеда и после. Единственное развлечение в комнате без окон – радио, на третий день она заучивает все песни, которые крутят по кругу.

Тренер посылает на турнир по рукопашному бою. Перед началом соревнований по физкультурному залу проходят священники с кадилами, благословляя их на бои, долго зачитывая по бумажке на старославянском. Марина понимает только отдельные слова. Начальник взвода говорит коротко, зато понятно: «Если опозорите меня – задним числом переводитесь в кулинарный техникум».

Каждый взвод считает себя легендарным и элитным, поэтому победа на соревнованиях особо почетна. Медаль Марины вешают на гвоздик за стеклом на первом этаже. В столовой для взвода устраивают праздничный обед – борщ с пампушками и настоящее мясо, не потроха и не надоевшая курица. Марина ест, держа руки на весу и стараясь не касаться липкой клеенки.

Она обращается к Железному Феликсу, когда ей некуда больше пойти и не с кем поговорить. Из лекций по истории она знает, что он был покровителем бездомных и защитником детей. Марина надеется, что для нее найдется слово или знак. Она спрашивает его о себе, чуть шевеля губами:

– Сережа из тридцать третьего взвода меня любит? Мама меня простила? Я сдам огневую подготовку?

Когда отец Марины в очередной раз уходит в запой, мама отправляется к нему на работу и просит не увольнять его. Говорит, что он заболел, и начальник производства делает вид, что верит. Отец – лучший сварщик на заводе, и без него все сложные заказы встают: таких качественных сварных швов нет больше ни у кого. Марина находит отца, опросив всех его собутыльников, у давней маминой подруги. Тетя Таня открывает дверь, и Марина сразу сносит ее плечом – та, задохнувшись, приваливается к холодильнику. Отец матерится, пока она тащит его по лестнице вниз. Он отталкивает ее, но Марина понимает, что стала сильнее и выносливее, рукопашный бой не прошел даром. Она заставляет отца снова закодироваться, и в конце месяца у нее появляются зимние сапоги, а у мамы – новая керамическая коронка.

Железный Феликс смотрит на всех сверху своими белыми слепыми глазами и не знает, что здесь позорно одеваться хуже других, иметь не «Нокию», не раскладушку «Моторолу», а старый «Сименс». Позорно хотеть учиться, готовиться ко всем экзаменам, брать много книг в библиотеке, собираться поступать в вуз.

– Кроме высшего образования, нужно иметь среднее соображение, – выдает ей отец. – Работать пора идти. Я после семилетки пошел на завод, видишь, поднял семью, тебя выучил. Пора отдавать долги.

Позорно хотеть большего – поступить в медицинский или педагогический, стать врачом или учить детей. «Самая умная, что ли?» Позорно хотеть странного – отправиться путешествовать в Исландию на велосипеде, выкрасить волосы в синий, выучить корейский, стать вегетарианкой.

В восемнадцать, после окончания колледжа, ее берут в отдел по работе с несовершеннолетними.

– Ну куда еще тебя, – говорит кадровичка.

Марина, помня про архив, соглашается на все. Она ходит по неблагополучным семьям района, потом округа, разбирается с кражами в родной школе, ездит в колонии, сидит в судах, читает заявления и изучает личные дела. Иногда ее поднадзорные младше всего на год-два, они подкатывают, пытаются рассмешить, найти ее слабое место и разжалобить.

Она не умеет просить и принимать взятки, не приобретает профессиональные цинизм и безразличие, ее тошнит от вида крови, от грязи, разбегающихся от включенного света тараканов, от запахов мочи и гниения в домах. Марина не умеет проводить допросы, верит всему и всем, начальник кричит, что ее красным дипломом милицейского колледжа можно подтереться, раздраженно добавляя: «Простота хуже воровства».

Когда она в форме едет в метро домой, с ней боятся знакомиться.

Вечерами и в выходные, когда Марина остается одна, она слышит тихий плач, похожий на мяуканье. Она вышивает крестиком картины по номерам, ее успокаивает, что все понятно, что ей дали схему, написали инструкцию, поставили цифру на каждый моток ниток. Нервничать начинает, только когда нужный цвет вдруг кончается: не доложили или ошиблись. Картина – ваза с цветами или лошади на лугу – не складывается, а нужного цвета в магазине штор по соседству может не быть. Прабабушка иногда садится рядом вязать, но постоянно сослепу теряет петли.

Марина простужается, проведя на морозе пять минут без шапки или посидев на сквозняке, потом неделями отлеживается на антибиотиках. Ее медицинская карта в ведомственной поликлинике, как том Толстого. Чуть подует – у нее поднимается температура, чуть изменится погода – падает давление, начинается мигрень, если случайно съест просроченный творожок – проводит неделю на хлебе и воде. На очередной диспансеризации ей говорят:

– Бесплодна. А нечего было на блядки ходить.

Иногда она бывает в клубах и барах – пьет до невменяемости, до незрячести, до ощущения невесомости в теле. Марина танцует, и перед ее глазами пляшут неоновые огни. Ее кто-то снимает – видит в ней кусок свежего мяса с дыркой. Наутро она старается не вспоминать об этом и никому не рассказывает.

Приехав на ночной вызов, Марина видит шестнадцатилетнюю девчонку и узнает ее: она учится в той же школе, а ее мать, воющая над телом мужа в комнате, – хозяйка магазина штор. Марина спрашивает, что произошло, девочка отвечает: толкнула, он ударился виском о железный набалдашник в изголовье кровати. Потом зачем-то сообщает, что кровать старая, привезли когда-то из деревни.

– Что он делал у тебя в комнате ночью?

Та объясняет.

Пока девчонка переодевается, Марина рассматривает ее живот, непропорционально большой при таких худых руках и ногах. Она закрывает дверь кухни, сама пишет показания и зачитывает их, проговаривая чуть ли не по слогам, как учительница в школе.

– Хотите варенья? – внезапно спрашивает девчонка, глядя куда-то в пространство. – Яблочного? Из белого налива, мама много закрутила.

Марина обходит соседей. Увидев в глазок ее форму и удостоверение, открывают неохотно, отвечают из-за двери, в глаза ей не смотрят. «Нет, не видели, не слышали, накануне были гости, но разошлись, еще одиннадцати не было».

– А дочь-то у них выросла красавица, сразу видно, не в мать пошла, да? – говорит пожилая соседка с первого этажа и кидает быстрый взгляд на Марину.

Она выходит из дома и видит такой же двор, и соседний подъезд с несмываемыми граффити, и даже такую же мусорку, как та, куда нельзя было выбрасывать полотенце. На детской площадке под грибком сидят подростки с пивом – Марина делает вид, что не замечает.

Она возвращается в отделение и пишет рапорт об увольнении.

Рита

– Не спеши, – говорит Рите Антон, – не торопись ты, дыши ровно.

Они на чердаке, лежат пьяные на полу, и Рита целится из мелкашки в соседских кур.

– Ты вообще умеешь стрелять? – спрашивает Антон.

Все друзья, которые приехали на шашлыки к нему на дачу, разошлись кто куда. Антон и Рита впервые остались вдвоем и, хохоча, вымазались сажей со дна остывшего мангала – теперь у каждого по две полоски на скулах, как у Рэмбо.

– Я умею, – говорит Рита. – Не мешай, не дыши на меня.

Она стреляет – пуля уходит в землю, куры разбегаются.

– Эх, женщина, все надо делать самому. – Антон отнимает ружье, придвигается ближе и прицеливается.

Во двор на шум выходит соседка. Рита отводит дуло от окна, касаясь его рук. В следующую секунду они уже целуются – ее как грузовик сбивает: ни слов, ни мыслей. Остаток дня они лениво лежат под нагретой крышей, пока солнце перемещается из одного угла чердака к другому. «Хорошо, никого не убили», – думает Рита, трезвея.

Его друзья возвращаются, зовут их снизу, разводят вечерний костер. Антон и Рита спускаются, после захода солнца становится неожиданно холодно, и он накидывает на нее свою косуху. Она из настоящей кожи, тяжелая, позвякивает заклепками и цепями. Согревает не она, а тепло Антона.

Начинается дождь, хлещет почти горизонтально, заливается в уши, а косуха воду не пропускает. Волосы Рита просто выжимает и откидывает на спину. Рваные джинсы облепляют ноги, кеды – хоть снимай и выливай. Одежда пахнет маслом, бензином, дымом от костра, но все это она поймет позже, дома. Рита дышит глубоко, долго смотрит ему прямо в глаза, руки просовывает под его футболку: косухи ей мало, его тело, его тепло для нее как кость для собаки – хочется впиться и грызть. Кто-то из его друзей спьяну плещет бензин в костер, и огонь взвивается на несколько метров. Антон заслоняет ее от огня спиной, но Рита жара от костра не чувствует. Жар внутри сильнее.

– Я Алина, – представляется соседка по палате.

Рита задумывается на секунду, перекатывая на языке свое имя: привычное детское – «Р-р-р-ритка, домой!», строгое взрослое – «Маргарита, тяните билет», шальное, выбранное им, совершенно ей не подходящее, – Марго.

– А я Марина, – говорит она.

В больнице все по фамилиям, поэтому невинный, простой обман не раскрывается.

– Маша Смирнова, – говорит она при заселении в общежитие, куда приходит после роддома.

Комендант близоруко присматривается к ее паспорту, видит «М» и дописывает к фамилии «Мария» в списке жильцов.

Так она меняет имя.

Рита берет ночные смены, когда ребенок обычно спит. Ее участок – «Кузьминки», иногда достается соседний «Рязанский проспект», если дежурства меняются или кто-то не выходит на работу. Она уже знает все прожилки гранита и, толкая тяжелую моющую машину, следует взглядом за узорами. В работу она погружается как в медитацию, отключает голову; отжав тряпку в ведро, протирает колонну, опять погружает руки в грязную воду, снова выжимает. Кожа покрывается цыпками, ногти ломаются и отслаиваются – от химии, которая проникает через дыры в резиновых перчатках. Рите руки не жалко, утром, придя в общежитие, она мажет их, как и соски, самым дешевым, детским кремом, быстро кормит полусонного ребенка и ложится спать рядом. Иногда удается поспать подольше, если договориться с обходчицей путей Мавлюдой и подстроить друг под друга смены.

Когда Мавлюда с маленьким Тамерланом уезжает к родителям, Рита передоговаривается о сменах с Катей, хабалкой с третьего. В отличие от тихой Мавлюды, та, когда выпьет, шумно ругается с мужем и собутыльниками, но выбора у Риты нет.

Ее повышают до обходчицы, ставят на бывший участок Мавлюды – от «Выхино» до «Волгоградского проспекта». Собираясь на работу, она спускается к Кате, но не застает ее. Рита выходит на смену с ребенком, приматывает его шарфом к груди и прячет под объемной курткой на два размера больше. «Целее будет», – решает она.

Рита идет по тоннелю с тускло горящими аварийными лампами, подсвечивая себе путь фонарем, и вспоминает: она лежит на больничной койке, отходя от наркоза после кесарева, и ей кажется, что она упадет, как только отпустит койку. Она вцепляется в холодный скользкий дерматин и шепчет потрескавшимися губами: «Ребенок здоров?»

В послеоперационной палате никого нет, только уборщица грохочет ведром за стеной, но Рите кажется, что вокруг ходят какие-то люди и не обращают на нее внимания. «Они не хотят мне говорить», – в панике думает она, но не может ни вскочить, ни даже сдвинуться с места. «Ребенок здоров?» – продолжает хрипеть она, пока наконец дежурный врач родильного не заходит ее проведать.

– Здоров, – сверившись с картой, говорит он, – 9 из 10 по Апгар, второй случай за целый год.

«Мне это приснилось?» – думает она, придя в себя на следующий день.

Остальные женщины в общей палате показывают детей через окно растерянным отцам во дворе, Рита сидит на койке и раскачивается, прижав ребенка к груди. Из туго свернутого спящего конверта получается освободить только одно ушко – она отодвигает ткань и смотрит на маленькую розовую раковину. «Уши как у меня, – думает Рита, – а глаза отцовские. Ну ладно, может, еще потемнеют».

Ритина соседка отправляет фотографии в «Инстаграм»[1], ей приходится свешиваться из окна, чтобы появилась связь. Рита вспоминает, как выбросила телефон в мусоропровод, когда поняла, что на нем установлена программа слежения. Она вышла из квартиры с мусорным пакетом, выбросила телефон, а пакет зачем-то принесла обратно. Он говорил: «Это все для твоей безопасности, я всегда должен знать, где ты. Ты же глупая у меня. Глупая и беспомощная. Ты же одна не выживешь».

В шестнадцать Рита покупает себе медкнижку, в которой написано, что ей восемнадцать, а в паспорте подтирает бритвенным лезвием год рождения. Заполняет анкету в кафе напротив автомастерской Антона, и ее берут официанткой. Она знает, что за подделку документов полагается два года, ее знакомый купил себе паспорт, чтобы откосить от армии, и сел. «Лучше бы отслужил», – думает она, но ей так осточертело безденежье, что она готова рискнуть. Она верит в свою безнаказанность, точнее, надеется выкрутиться как несовершеннолетняя. Общепит учит ее держаться на ногах по двенадцать часов, терпеть и разговаривать с каждым, считывать любого еще на входе. Ежедневно дает ей деньги, но отбирает все время на подготовку к экзаменам. Она прогуливает курсы после школы, кое-как сдает вступительные экзамены и не поступает.

Рита единственная среди сверстников что-то зарабатывает, и пока остальные перебиваются карманными деньгами, она пробует свободу на вкус – скупает по выходным в торговых центрах все яркие красивые вещи, которые видит: гели для душа, занавески в свою комнату, бижутерию со стекляшками в оправе.

Они с Антоном очень быстро начинают жить вместе – съехаться после трех месяцев знакомства и месяца отношений кажется естественным. Вокруг них все женятся, половина ее подруг беременны. Рита заходит вечером в магазин за продуктами на ужин со списком, как мама, учится печь пироги, гладит вещи Антона, ждет его после работы – все по-взрослому.

Рано утром или сразу после обеда, когда посетителей почти нет, Рита стоит у бара и думает о том, как возьмет учебники в библиотеке, позвонит бывшей однокласснице и перепишет у нее конспекты с подготовительных курсов, выберет сначала самый простой предмет и начнет заниматься в свой следующий, единственный выходной, но тут приходят посетители, и позвонить она уже не успевает. Домой она приходит за полночь, падает в продавленное кресло, раздевается сидя, откладывает все на завтра и от злости и обиды швыряет вещи на пол.

А потом приходит Антон – к шести утра, после смены, спотыкается о ее джинсы, матерится, включает свет, сгребает их и кидает в угол вместе со своей грязной от дорожной каши косухой. Он ложится, вытягивается и сразу же засыпает. Ритин будильник звонит в семь, Антон тянет сквозь сон: «Не вставай, останься сегодня дома». Она думает, уткнувшись носом в его теплую татуированную спину: «Ладно, еще немного посплю, а завтра встану пораньше и пойду в библиотеку».

Рите нравится быть на коротком поводке, на ее телефоне и компьютере никогда нет пароля, Антон проверяет и маниакально контролирует все, требует с нее отчет о каждом действии: почему, куда, с кем, во сколько, почему у тебя такой голос, кого там слышно на фоне. В любой момент он может позвонить и сказать: «Ты мне нужна на Таганке через полчаса, будешь моими руками и глазами, отдашь деньги, заберешь товар». Ей приходится врать и изворачиваться на работе, просить подменить и убегать. «Помни, – смеется он, – ты соучастница. – И мгновенно переходит на максимально серьезный тон: – От пяти до восьми, и нет, в соседних камерах сидеть и перестукиваться мы не будем». Раньше Рита не замечала ни ментов, ни металлоискателей, ни служебных собак, они не существовали в ее мире. Сейчас она видит все, просчитывает маршруты, знает, как быть незаметной, не отсвечивать.

Бывают дни, когда Антон агрессивен. Он может схватить Риту за волосы и, матерясь, протащить ее, брыкающуюся, от дивана до балкона, просто чтобы она покурила вместе с ним. Может заламывать ей руки – до слез, до хруста в костях, до ноющих неделями кровоподтеков, а потом смазывать синяки «Спасателем», вправлять вывихи и целовать так сладко, что она забывает о боли. Несколько раз он ломал ей ребра, дважды – руку, Рита тогда потеряла сознание и очнулась уже в машине скорой помощи.

Она никогда не знает, чего от него ждать. Когда Антон напивается, она заранее запирается в ванной и надеется, что он о ней не вспомнит. А если он начинает ломиться, Рита изо всех тянет на себя ручку дергающейся двери, надеясь, что ему надоест, он успокоится и заснет или уйдет догуливать.

Иногда он так уходит и возвращается только через пятнадцать суток со сбитыми костяшками, окровавленным носом, вонючий и злой. «Было время подумать», – говорит он, швыряет вещи на пол в ванной и отмахивается от вопросов.

Рите становится его жалко, и она забывает, каково это – зажимать уши, пока он кричит, громит комнату в очередной съемной квартире, в которую и заходить-то страшно. И так раз за разом: она просыпается, прижатая к его теплому боку, облизывает распухшие исцелованные губы, вспоминает, как заснула где-то у него в ногах, потому не было сил двигаться, выбирается из постели, накидывая халат, путаясь, наступает на него. Заходит на дрожащих слабых ногах на кухню, садится пить чай, смотрит на разбитые тарелки с остатками ужина в раковине и мысленно начинает собирать вещи. Это похоже на складывание пазла: придется поменять все номера, несколько месяцев не показываться у родителей, сменить работу. Она допивает и возвращается, обнимает его, залезает куда-то между ним, одеялом и спинкой дивана. Он ворочается и недовольно что-то бурчит.

– Что-что? – спрашивает Рита.

– Ты как кошка, – сквозь сон говорит он.

Антон пропадает, и через пару недель посреди ночи в дверь начинают ломиться его друзья, которым он должен. Рита съезжает с квартиры и понимает, что беременна, когда уже живет у подруги. Он звонит с разных номеров, но она не решается сказать ему о ребенке ни по телефону, ни во «ВКонтакте», тщательно фильтрует то, что говорит друзьям и общим знакомым. «С ним было сразу все понятно», – комментирует подруга.

Рита вспоминает, как еще молодая мама с синяками на лице и заплывшим глазом готовит ей на кухне завтрак, нервно и резко гремит крышками, тарелками, чайником на плите. Девятилетняя Рита сидит на табуретке и раскачивается на двух ножках, испуганно глядя на маму.

– А папа вернется? – спрашивает Рита и, не дождавшись ответа, продолжает: – Хорошо без него, правда?

Мама поворачивается и дает ей пощечину.

– Никогда так не говори и даже не думай. Конечно, папа вернется. Погуляет, погуляет и вернется – здесь его дом, его семья. Нужно быть мудрее.

Официальная причина маминой смерти в заключении, которое выдают Рите в больнице, – сердечная недостаточность. В морг ей приходится ехать одной. Во все самые тяжелые и важные моменты Антона нет рядом, зато эсэмэски продолжают приходить одна за другой: «Решила отказаться от вскрытия?», «Ну и дура», «Посадила бы батю», «Пока он чалится переоформила бы на себя хату», «Слушай меня», «Ты никогда не умела принимать решений», «Жди вечером заеду». Но он не заезжает – ни вечером, ни через пару дней, ни через неделю.

Рита идет по шпалам, с непривычки оступаясь, простукивает молотком стыки рельсов, прислушивается, какой звук дает гайка: докручена или нет, как объяснил старший смены. Она останавливается и подтягивает сползающий шарф, когда ребенок начинает хныкать в неудобном положении. Кольцо Антона она носит как крестик – на цепочке на шее, спит и моется, не снимая его, прячет под одеждой. Иногда, после сна, оно отпечатывается красным ожогом, клеймом, теплое живое железо. Рита знает, что если она даст слабину и вернется, и если он примет ее назад, она будет вечно сутулиться и вжимать голову в плечи, и на шее нарастет жировой горб, как у мамы. Но от кольца, последнего, что осталось, она избавиться не может. Рита проходит над подземной рекой – дренажами, выводящими воду в коллекторы, и останавливается отдохнуть. Приближается хозяйственный поезд, она поворачивается спиной и вжимается в стену тоннеля, защищая примотанный шарфом сверток от шума и света. Ребенок начинает плакать, но Рита не слышит. Она закрывает глаза и вспоминает жаркий дачный костер, теперь будто из какой-то другой жизни.

В роддоме они с Алиной тайком курят на лестнице, примыкающей к другому блоку больницы, – можно выйти, стрельнуть сигарету у загипсованных мужчин из хирургии, – это их объединяет.

– Маринка, – говорит Алина Рите, – ты же умная девка, сама подумай, где он не будет тебя искать? То, что он узнает, что ты родила, это понятно: начнешь гулять с коляской – кто-нибудь увидит. К отцу домой не возвращайся, иначе скоро в землю ляжешь, как мать. Нужно тебе работу найти с проживанием, и чтобы не доебывались особо. Не такую, как твоя халдейская, там штрафы за опоздания, если ответишь резко, за внешний вид, если голову не помоешь, я знаю. Может, билеты в метро продавать? У них и микроволновка там есть, я видела, можно бутылочки стерилизовать.

Рита смотрит через желтое стекло на тающий снег у воздухозаборников около метро и думает, что там, в тоннелях, наверное, тепло.

Крысы в тоннелях наглее и жирнее, чем помойные. «И где только так отъелись?» – удивляется Рита, отгоняя их стуком и счищая со шпал горюче-смазочные отложения. Тоннель впереди черный, даже аварийного света нет. Рита останавливается и ждет, пока привыкнут глаза.

Ребенок снова начинает плакать, она осторожно укачивает его, стараясь не касаться байкового свертка грязными перчатками, а то потом не отстирать. Тихонько напевая, Рита берет фонарь и поднимает его повыше над головой, чтобы посветить вглубь тоннеля, и видит свою мать. Мать стоит почти по пояс в подземной реке, отходящей от тоннеля, и Рите приходится зайти в воду, чтобы приблизиться. Она рассматривает мамины распущенные волосы, которые всегда помнила в пучке с неопрятно выбивающимися прядями, и думает: «А мама была красивой когда-то». Рита расстегивает куртку и наклоняется – показать маме заснувшего ребенка.

– Видишь? – говорит она. – Родила.

– А ты думала как? Надо терпеть, – опять заводит мама привычную песню.

Вода теплая после всех труб из нагретого за день тоннеля, и стоять в ней даже приятно: Рита давно не принимала ванну.

– Отвезу на море летом, малышам нужно солнце, воздух свежий, ты меня ни разу не возила.

– Отец был против, ты знаешь.

– Скажи мне то, чего я не знаю. – Рита слышит в своем голосе мамины истерические интонации. – Это из-за тебя я такая.

– Ты всегда думала только о себе. – Мама отворачивается и идет, с усилием переставляя ноги, в глубину тоннеля. – Проверь сына у окулиста, у нас в роду слепота.

Рита выбирается к станции под утро, шатаясь от усталости. Катька протягивает ей руку и помогает подняться по лестнице. «С непривычки всегда тяжело, – поясняет она. – Я с тобой завтра напарницей пойду». Пока Катька болтает с кем-то в дверях служебки, Рита переодевается в сухое – находит на вешалке оставленную куртку Мавлюды и достает запасные штаны. Опасаясь, что ребенок запищит и Катька увидит его, она торопливо застегивается, поднимается и выходит на свет.

Русалка

На вокзале Женя видит себя на доске «Внимание: розыск!», около туалетов. Фотография говорит ей, что она существует. Она часто приходит туда и смотрит на новые лица и описания: розовый рюкзак с надписью Barbie, черный рюкзак с утенком, худощавого телосложения, кассетный плеер Sony на поясе, черные кроссовки и серая куртка, шлепанцы и носки красного цвета, рубашка с рисунком «клетка», заколка-крабик с бабочками, носит очки в розовой оправе, на вид лет 13, 10, 8. Читает и додумывает: шрам над бровью – это качелями по лбу, рваный на икре – от велосипедной цепи, в форме полумесяца на ладони – от консервной банки. Женя отрезает волосы над раковиной в «Макдоналдсе» – «под Мирей Матьё», как ее стригла мама, потому что не хотела заплетать косички, а бабушка ворчала – «под горшок». С короткой стрижкой Женю перестают замечать мужчины, а она перестает бояться людей в метро и на улицах. Она красится – сначала осветляется, потом в рыжий; аммиак убивает вшей, помнит она по разговорам старших девочек. Менты на вокзале скользят по ней невидящими взглядами, когда она изучает фотографии. Ее никто не ищет.

Раз в неделю Женя проверяет доску и видит несколько новых объявлений, которые наклеили поверх старых, – они переходят на стену, места не хватает. Некоторые желтеют, выцветают и месяцами растворяются в сером с прожилками мраморе. Для Жени они – свои, она читает и гадает: «Дутая куртка с нашивками, черные джинсы, черные ботинки – сбежал из дома, а шлепанцы, майка – пропал». Из динамика до нее доносятся объявления об отправлении поездов, свою станцию она всегда слышит в списке «кроме».

«Работая в столовой, с голоду не помрешь», – говорила ее бабушка, кивая на сумки в руках выходящих из деревенской школы поваров, и Женя держится у кафе и ресторанов. Перебивается нерегулярными заработками – моет полы, потом посуду; ее повышают – она раскатывает тесто, собирает бургеры, доставляет офисные обеды, единственная «славянка, гражданка РФ», за что ее не любят другие работники. Паспорт Женя получить не успела, у нее есть только свидетельство о рождении, приходится быть осторожной до восемнадцати, чтобы не вернули домой: не попадать в отделения, не вызывать скорую и на юг ездить только автостопом, а не поездами. Она ночует на вписках, в сквотах, подбирает все подряд: спальный мешок, клетчатую мужскую рубашку, клетку для кролика. В толкучке перехода метро подрезает скейтборд: дождавшись момента, когда его хозяин отвлекается на девушку и отпускает его из-под ноги, Женя наугад наступает на край доски, наклоняется и, вцепившись в шершавую деку, подхватывает скейт. Толпа выносит ее к эскалатору, и она обеими руками прижимает к себе спрятанную под курткой добычу, пока позади раздается громкий мат. Выйдя после смены из жара кухни в уже остывший ночной город, она неумело катит на скейте до метро и на последнем поезде едет до конечной.

Девушки ей нравятся больше парней. Но о них нужно заботиться, а парни одевают, кормят, защищают и платят за жилье, поэтому она сходится с ними.

Дольше всего – полгода с поздней весны до осени – она живет в сквоте в огромном, продуваемом сквозняками административном корпусе полуразрушенного завода. Охраны нет, завод, по слухам, собираются то ли снова запустить, то ли снести и построить дорогу. После ночных смен она целый день отсыпается, а вечером пролезает через дыру в стене в конце коридора и, перепрыгивая через провалившиеся ступени, поднимается на крышу. Исследуя завод в поисках цветмета с остальными сквоттерами, она знакомится с Кириллом: русые дреды, цветные татуировки, тоннели в ушах, невыветривающийся запах травы от одежды и волос. Они находят ящик подшипников, и Кирилл меняет их на скейте, а один – «про запас» – вешает ей на шею. Он приносит откуда-то почти новый матрас, с которого Жене не хочется вставать на работу. С Кириллом приятно, накурившись, смотреть на закат и целоваться, свесив ноги с парапета. Он рассказывает ей про Индию, рай среди пальм и ашрамов, где не нужны деньги и можно жить на пляже, – она слушает как сказку, глядя на ржавые гаражи около железки, бродячих собак, и думает: «А в Индии нет бездомных, в Индии все иначе».

Все лето их соседи, украинские художники-реставраторы, метр за метром покрывают стены завода граффити, и где-то в сплетении щупалец кальмаров, обвивших две падающие башни, они изображают и Женю с Кириллом: его легко узнать по дредам, тоннелям и длинному носу, ее – по синему ежику волос. Его шрамы и татуировки для нее как карта – она следует по маршруту сверху вниз, ведет носом, трется щекой, пробует на вкус, чуть прикусывая кожу. При ней он делает новую татуировку – двух отливающих синим рыб, и Женя думает, что это про них. Об остальных татуировках она только слушает его истории и сопоставляет, складывает и вычитает в уме месяцы и годы.

Среди приятелей Кирилла, художников и музыкантов, нарастает протестное движение – митинги, лозунги, плакаты. «Скоро сменится власть», – говорит Кирилл. Во время самой массовой акции девочки с раскрашенными лицами забираются на автозаки и танцуют – Женя легко могла бы быть с ними, если бы Кирилл ходил на митинги. А так – в разговоры о революции она не вслушивается.

«Ужин готов, родной», – на оставленной кем-то газовой горелке Женя разогревает принесенный с работы обед. Солнце садится, обитатели завода зажигают костры, выносят барабаны во двор, по кругу передаются косяки, идут разговоры: кого посадили, кого обвинили в хранении или экстремизме – «это все из-за митингов», и вполголоса – о том, что скоро холода и надо искать новое место.

Осенью Кирилл уезжает без обратного билета – искать счастья в теплой стране, где можно круглый год ходить без обуви. Женю он с собой не зовет.

– Бхайрава-Кали-Дхарма, – говорит он. – Кали со своей собственной головой в одной руке танцует, босая, на наших голых телах, наши пути – преступные, это наша дхарма.

Низко наклонившись над бочкой, Женя поливает голову из ковшика – сине-зеленая от свежесмытой краски вода стекает в разломы асфальта и уходит в песок, оставляя разноцветные следы.

Мужчина в кожаной куртке окликает Женю через пролом в заборе:

– Эй, русалка.

Женя от неожиданности роняет ковш, он медленно тонет, стукается о дно и по инерции поворачивается вокруг своей оси – она разглядывает зеленоватые отсветы на его алюминиевом боку: нычка Кирилла еще не кончилась.

– Э, чего зависла, русалка, блядь, где тут вход?

Она машет в сторону дыры; по руке стекает струйка воды, смешно щекоча подмышку и образуя синюю дорожку на боку.

– Где? А, бля.

Из машины за его спиной выходят еще несколько кожаных и по очереди лезут в дыру, матерясь и задевая куртками острые края, – они смешно застывают, расправляют плечи так, что рубашки расходятся на животах и выбиваются из-под ремней, и аккуратно поворачиваются. «Прямо как ковш», – ухмыляется про себя Женя.

Кожаные расходятся по двору, потом один возвращается к ней – она стирает футболку, оставшись в лифчике. Подшипник на шнурке раскачивается и больно бьет по грудине.

– Ничё такая, только сисек у тебя нет, – говорит он. – На бичовку не похожа, чё живешь-то тут?

Она ищет глазами бутылку или камень: знает, что́ следует обычно за такими вопросами; выжимает футболку и поднимает лицо.

– Вичовая я, из дома ушла. – У нее есть две отмазки от нежелательных разговоров: вторая – про беременность, чтобы разжалобить, а эта – чтобы отпугнуть.

– А-а, ну поня-я-ятна, – отзывается кожаный и на всякий случай отходит подальше от синих разводов. – Мы все равно на хуй вас разгоним отсюда, валите, передай своим бичам.

– Да, блядь, – подходит к ней другой, когда Женя пытается одной рукой выловить ковш, раскачивая бочку бедром и шаря пальцами по илистым стенкам. – Красный петух в жопу клюнет, и сгорите на хуй, моргнуть не успеете.

Об угрозе Женя никому в сквоте не говорит, решив, что либо кожаные запугивали, либо она вообще придумала этот диалог, потому что не раз видела, как они ошивались у завода. Когда начинается пожар, Женя никак не может поверить в происходящее. Дым гонит всех на крышу, огонь охватывает один этаж за другим, копотью зализывая и граффити, и надписи, сделанные задолго до них. Женя видит, как ее матрас со спальником загорается, будто промасленный факел; она хватает первое, что попадается ей под руку, – раскаленный подшипник на шнурке, бросается к лестнице и по краю обвалившихся ступеней, поскальзываясь, спускается в подвал. Он затоплен дождевой водой, в нем скапливаются нечистоты и разлагаются бродячие собаки и крысы, а кто еще – Женя старается не думать. Она вслепую входит в воду, осторожно ощупывая дно ногой, натыкаясь и переступая через что-то острое и отталкивая руками что-то мягкое и шерстяное. Плавать она не умеет, поэтому просто погружается с головой, задерживая дыхание, насколько хватает легких, и выныривает, чтобы глотнуть воздуха. Дышать становится все тяжелее, пламя выжигает кислород под низкими сводами. Когда Женя почти теряет силы и не может стоять, то ложится на воду, расслабив мышцы, и видит синюю мигалку пожарной машины в дырке у потолка.

Свидетельницей берут ее одну, прямо из больницы. В отделении полиции ей показывают фотографии: мужчины со сломанными носами, свастиками на шеях, бритые под ноль, лица в шрамах – среди них она узнает одного из кожаных.

Знакомая машина ждет ее недалеко от железных ворот, и как только она выходит из зоны видимости камер наблюдения, стекло опускается и ее спрашивают:

– Чё, русалка, распиздела всё?

За те несколько дней, что она провела в больнице, похолодало, и Женя, переминаясь в больничных шлепанцах на босу ногу и держа в руке пакет из «Пятерочки» с вещами, которые ей собрали соседки по палате, смотрит в приоткрытое окно и отвечает:

– Я что, блядь, похожа на подментованную, чтобы пиздеть?

– Запрыгивай, – говорят ей.

Женя сидит на маникюре с липкими, покрытыми базой ногтями и перебирает палетку с лаками – от красных «Миссис президент» до угольно-черных «Ночных соблазнов». Ей ничего не нравится, она встает, подходит к полкам и берет из второго ряда синий с блестками. Маникюрщица долго взбалтывает его: «Поднимаю перламутр наверх», – объясняет она. Дома Женя демонстрирует лак, барабаня пальцами по стене, столу, руке мужа. «Выдумала прикольно, но ногти как у трупа, конечно», – комментирует он.

На рынок она теперь ездит на «лексусе» с водителем, ему сказано не выпускать ее из виду. Женя долго с удовольствием торгуется за помидоры и, принюхиваясь, выбирает рыбу. Нагружает водителя пакетами; увидев яркую люстру в турецкой лавочке со специями, просит ее продать – хозяин заламывает цену, долго отключает люстру от электричества, потом, подцепив шваброй, медленно снимает ее – стразы позвякивают – и едва не роняет. Женя просит водителя помочь, но он только молча наблюдает. Повесить люстру муж не позволяет, и она пылится в кладовке – переливается внутри себя, отражая случайный свет кусочками зеркал.

Когда Женя выпивает дома в одиночестве – «После ужина можно пару бокалов белого сухаря», – то надевает наушники, включает музыку и начинает мыть посуду, хотя есть посудомоечная машина, и убираться, хотя два раза в неделю приходит домработница. Жирные скользкие тарелки вылетают из ее рук, стоящие на краю чашки она сшибает локтем на пол – глубокое дно каменной раковины покрывает чайная заварка и кофейная гуща, спагетти, как водоросли, оплетают осколки и забивают сток. Увлеченно кружась с ручным пылесосом, Женя задевает кресла и столы бедрами, заваливает торшеры, наступает на шторы и срывает их вместе с карнизами, а смахивая пыль с полок, сносит расставленные дизайнером вазы и рамки с фотографиями. Боли от ушибов она не замечает и, натанцевавшись, падает на диван – если муж не приходит раньше. Он, оценив разрушения, вызывает домработницу, которой назначено на завтра, и та убирается до глубокой ночи. Женя наутро ничего не помнит, просыпается с разламывающейся от мигрени головой и хнычет от боли. «Котик, – пишет она мужу, – мне так плохо». «А нехуй было фестивалить вчера», – отвечает он и до конца дня игнорирует ее сообщения и ряды смайликов.

Оклемавшись к вечеру, Женя готовит ужин сама, знает, что муж оценит. Его любимая еда, несмотря на всё, по-прежнему столовская – жирный куриный бульон с вермишелью и гуляш по-венгерски с гречкой и непременно с подливкой. О подливке нужно спросить отдельно, уже накладывая в тарелку мясо. Муж макает мягкий белый хлеб в остатки бульона и подливки и горбушкой дочиста вытирает за собой тарелки. Он неудержимо расплывается в бедрах и талии, щеки обвисают – все меньше сходства с фотографией в паспорте, где он скуластый, с голодным взглядом и стрижкой «под троечку». На советы диетологов ему плевать, хотя каждые полгода он нанимает нового, и тот составляет ему очередной план питания. Готовя ненавистный гуляш, Женя забывает сварить компот – обязательно из сухофруктов – и заказывает его в ресторане на первом этаже жилого комплекса. Ждет у порога, потом подходит к лифту – мерзнет и боится, как бы муж не вернулся раньше, чем поднимется официант. Быстро забирает у него бутылку, возвращается на кухню и переливает компот в кастрюлю на плите.

Она напоминает себе мать: та тоже долго винилась перед всеми – вставая с рассветом, копала и поливала огород, доставала отрезы ситца из своего приданого и шила Жене платья: в школу, на утренник, выходное. На груди она вышивала гладью лебедей и цветы, пока пальцы не переставали слушаться и не начинали трястись так, что она не могла защелкнуть пяльцы, не то что попасть ниткой в иголку. Тогда она уходила и пропадала – иногда на неделю, иногда на две, – возвращалась избитая, или бабке звонили из больницы. Только перелом или тяжелая травма могли остановить ее запой. Платья вместо нее дошивала бабушка.

Первым делом после свадьбы второй муж отвозит Женю в стоматологию. Она хочет незаметные пластинки, но ей говорят, что в ее запущенном случае зубы могут стянуть только брекеты. Муж ласково говорит «моя железная челюсть», и Женя на высоких каблуках спотыкается о порог кабинета врача. В отместку она решает побриться налысо, но мужу даже нравится, и он дает ей прозвища: Солдат Джейн, Радиация и, конечно, Череп. Он любит, когда она приезжает к нему на работу; секретари на ресепшене шушукаются, пока она идет по длинному коридору; сидящие в стеклянных переговорных сотрудницы – обычно с модным мелированием, в дресс-коде, но чуть короче, чем надо, и чуть глубже, чем следует, – провожают ее взглядами, презрительно рассматривая ее кожаные штаны в облипку, ботинки на огромной платформе, лысую голову, татуировки на затылке и шее и длинные синие или зеленые ногти, в которых – нервный тик – щелкает зажигалка. Муж, улыбаясь, выходит навстречу, оглядывает подчиненных и кому-то подмигивает, придерживая дверь жене. «Любовь зла», – похохатывает он с друзьями, но из всех женщин только с Женей ему не скучно. «Она шала́я у меня, – довольно рассказывает он, – ничего не боится: первый раз прыгала с парашютом – выбрала сразу с пером, а не с куполом. Поперлась на "черную" трассу в Майрхофене – как скатилась, как не переломалась, не знаю. Падает на четыре лапы, звереныш мой».

Когда семейная жизнь Жене наскучивает, она отпрашивается переночевать то у одной подружки, то у другой: «для себя, для удовольствия». Уезжает в гости на дачу, муж проверяет: мужиков там нет, одни стриженые страшные бабы, на которых ему наплевать: «Ничто не заменит женщине хуй», – уверен он. Потом Женя начинает уходить не предупредив, возвращается через неделю: с женщинами не складывается, – она кается, терпит, пока муж кричит, что подобрал ее, жену зэка, на улице и, если бы не он, она уже сдохла бы под забором, – «ничего, поорет и успокоится, не в первый раз».

Она пропадает все чаще и дольше – муж приезжает и выволакивает ее из каких-то убитых «бабушкиных» квартир под крики и мат. Женя посылает свое опухшее лицо с синяками и кровавыми провалами на месте зубов всем друзьям, партнерам и сотрудникам мужа, чьи номера у нее есть, но не получает ответа, хотя видно, что сообщения прочитаны. Ее избивает водитель, чтобы на костяшках у мужа не оставалось следов, а на ней – его отпечатков.

– Я тебя воспитываю, – говорит муж, – ты же как собака: когда молодая, еще можно выдрессировать, а старых сук – уже нет.

– У меня было пять мужей, – кивает она на спутника девушки, с которой знакомится в баре, – и ни один меня не понимал. Только женщина может понять другую женщину.

Женя теперь всегда носит черное: вышедшие из моды кожаные куртки, штаны с мотней – любит, когда свободно; у нее седина в коротких волосах и короткие ногти с облупившимся прозрачным лаком. Она стоит около урны у дверей клуба, докуривает, не целясь бросает сигарету; рядом мерзнет очередная девушка. Женя видит Кирилла, выходящего из бара напротив, – он совсем не изменился: те же дреды, те же тоннели в ушах. Женя смаргивает, Кирилл пропадает; внезапно у нее в животе лопается давно тянущий, задавленный анальгетиками пузырь, и она сгибается от боли.

Сжавшись на дерматиновой койке скорой, Женя сквозь мылкий туман вглядывается в мелькающие в окне серые дома и голые деревья, думает, что, возможно, видит их в последний раз. Из приемного покоя ее сразу везут в операционную. Кирилл появляется снова, на этот раз в коридоре больницы, он кладет ей в руку таблетки, как когда-то доставала она для него, и Женя зажимает их в кулаке. «Экстренная, острый аппендицит», – слышит она чей-то приглушенный маской голос, быстро подносит ко рту ладонь, глотает таблетки, улавливает краем глаза одобрительный кивок Кирилла. Туман становится вязким и темным – Женя называет свою фамилию, девичью, по матери, считает до десяти и проваливается.

Никто не приходит навестить ее в больнице. Она пишет сообщения, стремясь разжалобить кого-нибудь из бывших, посылает им селфи с вытянутой для красивого ракурса шеей, фотографирует перевязанный живот, хотя знает, что еще три месяца не сможет заниматься сексом, и просит прислать денег. После выписки едет в однокомнатную коробку – выцарапанную при последнем разводе «инвестиционную» квартиру в новостройке на месте бывшего завода. Она ненавидит там бывать, но у нее нет ни сил продавать это жилье и искать новое, ни денег, чтобы снять другое. Поначалу Женя постоянно вспоминает ночь пожара, везде чует запах затопленного подвала, потом привыкает, но иногда, если подолгу не открывает окна, чувствует, как тянет из вентиляции.

У нее круглые сутки включен телевизор – без звука. Она просыпается в обед, к вечеру спускается в магазин за сигаретами и готовой едой, дома достает коньяк, который третьему мужу дарили коробками. Неделями Женя лежит и смотрит все подряд: кино, новости, репортажи из зон боевых действий и терактов; боль в животе отдает в спину, голова не переставая гудит, ей кажется, что звук иногда появляется сам собой, и она ищет пульт, чтобы его выключить.

В один из вечеров, когда коньяк заканчивается, Женя выходит из квартиры и, прислонившись к двери, видит собаку с ошейником, оглядывается в поисках хозяина и говорит вслух: «О, это мне подгон? Всегда хотела сиба-ину. – Она наклоняется, чтобы ее погладить. – Ну, пойдем погуляем, что ли?»

Женю пошатывает, ее кроссовки скользят по обледеневшей плитке, собака по желобу поднимается на горку на детской площадке – там, где сквоттеры когда-то жгли костры. Женя лезет за ней, но быстро сдается и съезжает с горки спиной назад. Собака тоже скатывается, отбегает к луже неподалеку и начинает лакать – Женя вспоминает, как мыла здесь голову над бочкой. Она пробирается в знакомую дыру в кирпичном заборе и ждет, пока собака последует за ней. Огни города двоятся, сливаются, вдоль путей мигают семафоры. Сиба-ину крутится у ее ног, лает куда-то во тьму. Женя доходит до склона, носком ботинка пробует землю, делает шаг вниз, потом еще – по ступенькам спускается в воду к отливающему синим мозаичному дну. Почувствовав в руке поводок, она дергает его и говорит: «Пошли поплаваем. Чё-то ни хуя не видно, есть подсветка или нет» – и вдруг, оступившись, падает навзничь и ложится на воду. Собака скулит, упираясь в камни на краю. Женя медленно скользит вниз, утягивая ее за собой, делая гребки руками и неловко двигая ногами; вода теплая – она зажмуривается и, расслабившись, писает.

Ее будит оглушительный гудок, она открывает глаза, но видит только приближающийся яркий свет. «Кроме Калинина», – думает Женя.

На живую нитку

Надя сидит в домике на облупленной детской площадке через дорогу от колледжа связи. Трое ребят с «Ремонта автотранспорта», самого перспективного факультета, позвали ее потусоваться после занятий. Льет дождь, и вода затопляет домик снизу, как протекающую лодку. Надя поднимает ноги на лавочку напротив, и парни смеются, хлюпая кроссовками в луже. Они затягиваются сигаретами, толкаются: «Чё, слабо выйти покурить?», по очереди открывают для Нади пиво из ящика под лавочкой, соревнуясь за ее внимание, пересаживают ее на место посуше, зажимая плечами с двух сторон. Саша берет ее ноги, расшнуровывает и снимает кеды, затем вдруг задирает свою куртку и футболку и прижимает Надины замерзшие ступни к животу. Остальные замолкают и отворачиваются.

По пути домой Сашин друг, Женёк, который подкатывал к ней с начала семестра, спрашивает:

– Вы чё, теперь гуляете?

Надя смеется, пожимает плечами и оглядывается через плечо на Сашу:

– Я свободная и независимая женщина.

Она срывается с места и со смехом бежит по лужам, Саша бросается за ней и пытается ухватить ее за развевающийся русый хвост.

Саша дарит ей телефон с камерой – подобные есть только у трех девочек в ее группе. На рынке в палатке с коцаным и краденым Надя рассматривала такие под стеклом, как рыбок в аквариуме, но денег у мамы никогда не было. Саша гордо называет ей цену и добавляет: «Только никому не рассказывай, мы в гараже у Женька́ толкаем угнанные моты».

Он приводит ее в гараж – три объединенных между собой бокса – около автомобильного завода, пока там никого нет. Рассказывает ей про двигатели, пробивает «двойку» боксерской груше, показывает свой мотоцикл, собранный из нескольких «на запчасти», сыпет марками, кубами, названиями деталей, хвастается, за сколько секунд разгоняется до сотни. Надя кивает, хотя понимает одно слово из пяти, просит сфотографировать ее на фоне мотоциклов, спрашивает, научит ли он ее водить.

Они катаются ночью по пустым улицам – за границы района и на шоссе не выезжают: «Там менты могут остановить, – говорит Саша, – а здесь всем похуй». Надя обжигает правую ногу о глушитель, у нее перехватывает дыхание, когда они разгоняются: Саша любит газовать на светофорах. Вернувшись в гараж, они, не зажигая света, расстилают куртки и ложатся, но она все равно обдирает коленки о бетонный пол и снова обжигается об остывающий с тикающим звуком мотоцикл, слепо шаря, за что ухватиться, чтобы поддержать ритм, который задает Саша.

Надя знает, что она самая красивая в группе, на нее заглядываются старшекурсники, и Саша гордится ею – знакомит со всеми друзьями, называет нарочито громко «моя женщина». Они теперь всегда вместе – когда не целуются, не выпускают друг друга из виду на общих тусовках. Саша ревнив – если замечает, что кто-то с ней разговаривает один на один, то сразу подходит, обнимает ее и уводит.

Женёк спиливает номера с двигателя и рамы, а Саша разбирается в электрике и гораздо смелее, поэтому угоняет он. Надю быстро берут в долю: никому, кроме нее, не хватает терпения запаивать трещины и перекрашивать пластик, чтобы бывшие хозяева не узнавали свои мотоциклы по фотографиям на сайте. Ей нравится кропотливая работа – разре́зать строительную сетку, приклеить с обратной стороны пластика, капнуть припоем, запаять. В выходные она бродит по рынку – продавцы автоэмалей начинают ее узнавать, улыбаются и здороваются, угощают чаем в прозрачных стаканах в форме бутона, пока намешивают краски нужных ей цветов. Щурясь на солнце, она подсчитывает, какая вышла скидка и сколько можно утаить от Саши и Женька.

В разгар лета, когда работы много, Женёк учит Надю набивать новый номер на двигателе. «Бьешь молотком только один раз! Смотри по пальцам не попади. Второй раз нельзя, меня зови. Если не получилось с первого, надо сошлифовывать. Потом песком посыпь, содой – смой и маслом сбрызни. Будто готовишь, поняла?» – смущается он.

Надя прячет заработанные деньги в коробке с зимними сапогами в шкафу, отделяющем ее кровать от маминой. Она решает копить на свою комнату – в соседней с ними коммуналке как раз одна продается. Саша приводит ее к себе, только когда его мамы нет дома, и не спешит их знакомить, как и сам знакомиться с мамой Нади.

Встречи с покупателями назначают вечером, чтобы они не разглядели купленные ПТСы и перебитые номера. Надю просят отойти и не светиться: «Мало ли, махач начнется». Пока идет осмотр и торг, она отсиживается в брошенной дощатой будке охранника, надстроенной над гаражами.

Поэтому, когда приезжает милиция, Надя видит сверху, как Саша убегает через забор, но цепляется за колючую проволоку и падает в овраг, Женька валят на землю, а Малой, который всегда ошивался рядом, сам садится в полицейскую машину. Надя остается в будке до утра, ее трясет от страха и холода, спускаться она боится и наблюдает, как мотоциклы выкатывают, фотографируют, описывают и грузят на эвакуатор. Она слышит, как кто-то говорит по телефону: «Конфисковали много! Как только пиздюки додумались такой цех организовать!»

Денег от продажи угнанных мотоциклов отцу Женька едва хватает, чтобы откупить сына и Сашу: Женёк просит за друга. Саша сдает Надю и проходит по делу свидетелем. Милиция забирает Надю прямо с пары в колледже. Адвокат, нанятый ее мамой в конторе около метро, говорит, что следователи и так все уже знают и Наде нужно просто подписать признание, чтобы скостили срок. Мать Женька говорит Надиной: «Она несовершеннолетняя, в отличие от моего, ей условку дадут. А парню в тюрьму нельзя, его там пидором сделают».

На основании доказательств – одинаковых до запятой свидетельских показаний и найденных при обыске денег – Надю признают организатором и дают максимальный срок. Не спасает ни отличная характеристика из колледжа, ни отсутствие приводов. Мать, поседевшая за время суда, продает комнату, чтобы не позориться перед соседями, ставит свечку в храме «за упокой» Саши – так учит ее наводить порчу соседка-ведьма – и уезжает к бабушке.

Туда же через шесть лет возвращается из колонии Надя. Раскладушку около печки она отгораживает шторой, пошитой из цветастого ситца, – пригождается тюремная квалификация швеи. «Вернулась из медвежьего угла, – ворчит бабушка. – Как замуж-то такая выйдет».

Надя раз за разом заходит на Сашину страницу во «ВКонтакте» и рассматривает его фотографии: на мотоцикле, с девушкой, с друзьями в гаражах, на вручении дипломов, у речки на квадроцикле, в костюме на чьей-то свадьбе в столовой их колледжа. Бухого и красного на его собственной свадьбе в столовой районного ДК, невесту с уже заметным животиком, а дальше – только перепосты из мужских пабликов и аудиозаписи.

Бывшая бригадирша из колонии устраивает Надю на производство мягкой мебели. За каждую диванную подушку с вшивной молнией она получает сдельно, по сто пятьдесят, и радуется, что это нормальные деньги. К ней часто подходит начальник цеха, ловит взгляд, заглядывает в вырез платья, пытается шутить, выдает самые «жирные» заказы – на диванные чехлы.

До дома из Москвы Надя теперь добирается на электричке три часа: в районе Малаховки телефон перестает ловить и интернет пропадает. Кочующие из поезда в поезд музыканты – скрипачи, «ветераны Афгана и Чечни» с гитарами и усилителями – подмигивают и улыбаются ей. Рыбаки при виде нее громче хвастаются и спорят друг с другом, где именно хорошо клюет красноперка, кто лучше знает диаметр лунки и как ее правильно просверлить. Зимнее солнце подсвечивает оранжевым дым из труб, вода в реках кажется абсолютно черной на фоне снега, сменяются платформы, дома, сельские кладбища, поля, а потом остаются только линии электропередачи и редкие фонари.

Втроем они молча ужинают и пьют чай. Иногда бабушка указывает на дом в углу участка: «Вот когда появится у тебя муж, то поддонкратит прадедов дом – будете там жить. При отце-то твоем только обвалилось все». Мама на этих словах выходит. Все молодые мужчины деревни либо на кладбище, либо в городе, остались только подростки и старики.

Надя начинает задерживаться допоздна и получать больше остальных, она берет левые заказы – отшивает то постельное белье начальнику цеха, то шторы главному бухгалтеру. Другие швеи сплетничают у нее за спиной, Надя старается лишний раз не выходить и не оставляет без присмотра машинку и свой стол – боится найти чехлы порванными и прожженными, а нитки обрезанными. В один из обеденных перерывов она придумывает жениха, чтобы припугнуть всю швейку, – говорит, что он прораб: на зоне эту профессию уважают, – и хвастается, что он обещал закопать всех, кто ее обидит. Через неделю ее увольняют – начальник цеха говорит, что за брак, и не смотрит ей в глаза, когда подписывает обходной.

На следующий день Надя впервые попадает в «Икею». Несколько часов бродит по лабиринту чьих-то чистых кухонь, спален с мягкими, не продавленными кроватями и гостиных, где ей кажется, что хозяева только что вышли и ей все можно. Проходит по зеркальным галереям ванных, прихожих, гардеробных, трогает тарелки, берет чайники, хватает пледы, подушки по акции. И только у выхода, почувствовав мыльный запах ароматизированного воска, выпускает из рук все «награбленное» и покупает одну упаковку свечей, потом хот-дог в кафетерии и, вытряхнув мелочь из карманов, мороженое. Под вечер она уезжает на бесплатном автобусе, забитом, как в утренний час пик, в толпе людей с такими же голодными глазами. Надя стоит, зажатая со всех сторон, и чей-то ребенок от усталости приваливается к ее ноге. Автобус резко тормозит, и она ловит ребенка за плечи. Мать устало извиняется и, с трудом высвободив руку, прижимает его к себе. До самого дома Надя чувствует жар и тяжесть детского тела в руках, его податливость, вспоминает, как ей хотелось прикусить его за почти прозрачный кончик уха.

Она вставляет выбитые в колонии «четверку» и «шестерку» слева, делает стрижку и мелирование – каре обнажает ее длинную шею, плечи и ключицы, косточки и впадинки. Просит маму сфотографировать ее на лавочке в парке, выкладывает портреты в сеть и пишет Саше. Сообщение остается непрочитанным. По группам, на которые подписан Саша, она вычисляет, где он работает: в автосервисе вместе с Женьком. Надя пишет Женьку, и тот сразу отвечает.

Они встречаются в кафе около автомастерской. За шесть с половиной лет Женёк сильно изменился, отмечает Надя, – «раскабанел». Он рассказывает ей, что автосервис открыл его отец, который когда-то приватизировал старые заводские помещения и теперь живет арендой, что сам он женился и у него родился сын. О Саше говорить избегает – спрашивает, как Надя справляется. Она улыбается осторожно, волнуясь, не отличается ли цвет вставленных зубов от настоящих, натягивает платье пониже, чтобы были видны очертания кружев лифчика. Спрашивает Женька, может ли она устроиться к нему на работу администратором, все-таки училась на делопроизводителя, а с судимостью в офис ее не берут. «Ты же все обо мне знаешь, – говорит она, – можешь мне доверять». Женёк, рассмотрев кружева, соглашается.

Надя просит у мамы телефон кого-нибудь из соседей по старой коммуналке, и та дает ей номер ведьмы. Мужской голос в трубке отвечает, что та умерла от несчастного случая два года назад, и отключается. Но на следующий день ведьма сама перезванивает Наде и приглашает посмотреть свою комнату.

На главной площади своего старого района Надя останавливается напротив ДК с колоннами около блестящего, будто из фольги, Ленина. В детстве, проходя мимо, она каждый раз хотела развернуть его, как шоколадного Деда Мороза из новогоднего подарка на заводской елке, – начать с ног, где сходятся края фольги, освободить из обертки и первым делом откусить лысую макушку.

В длинной узкой комнате есть только шкаф, диван и старый маленький телевизор, обои отходят, на потолке отслаивается штукатурка, между растрескавшимися рамами толстый слой пыли. Ведьма прячет деньги и выдает Наде ключи с мумифицированной мышью вместо брелока. Надя перевозит посуду, свои чудом сохранившиеся мягкие игрушки, лампу для маникюра, расставляет косметику и развешивает вещи – с разложенным диваном в комнате остается так мало места, что постельное белье приходится вывешивать во двор на кабель, натянутый между тополями, и оно сушится в тепле от воздухозаборников подземки.

В автосервисе Надя оформляет счета – набивает двумя пальцами на клавиатуре цифры и наименования, сверяется с калькулятором и пересчитывает, путается в деталях и запчастях, пишет их с ошибками, вспоминая, как Саша учил ее разбираться в мотоциклах. Она завистливо провожает взглядом хозяек дорогих машин, разглядывает их маникюр, волосы и зубы – хуже, чем у нее, что не помешало им выйти замуж. Саша словно боится ее – не разговаривает, старается не оставаться с ней наедине: стоит ей появиться в кухонном закутке, чтобы заварить растворимый кофе, он сразу же выходит. Но через неделю он не выдерживает и после смены спрашивает:

– Ты чего сюда пришла? Что бы ты там ни задумала, этого не будет.

Надя пожимает плечами:

– Женёк позвал.

Женёк начинает приходить к Наде по утрам до работы – выезжает из дома пораньше, пока ребенок не проснулся и не начал плакать, а жена – кричать. Надя выключает телевизор – утренние новости, – а потом лежит и думает, что в следующий раз надо оставить: ей скучно. Надя видит, как Женёк потом целый день переписывается с женой: раньше он бесился от ее постоянных сообщений и фотографий из примерочных, а теперь охотно отвечает и разрешает купить то, что она ему присылает.

Каждый раз, явившись за оплатой – она признает только наличные, – ведьма усаживает Надю «посмотреть, что будет». Надя говорит ей: «Да чего смотреть, бабка овдовела, мать развелась, и моя дочь, если у меня будет дочь, будет страдать – это наша родовая судьба». Ведьма велит ей снять колоду левой рукой, раскладывает и смотрит. «Как в подкидного играем», – думает Надя.

Женёк никогда не интересуется ее жизнью в колонии – тем для разговора, помимо работы, у него почти нет, и он рассказывает ей, что она «пропустила»: «А помнишь Илюху? Малого? Он на моем мальчишнике так нажрался, что махал перед ментами студаком из нашей шараги, как ксивой, когда нас винтили за драку в рестике». Надя кивает, уходит на кухню и, пока кипит чайник, представляет, как загорается автосервис – от спички, брошенной на дно канистры, от непотушенной сигареты, от брошенной в окно бутылки с жидкостью для розжига, обмотанной подожженной тряпкой. Представляет, как мнутся и взрываются машины – она видела это в кино – и сколько долгов остается висеть на отце Женька.

Однажды Женёк спрашивает, принимает ли Надя таблетки и можно ли в нее кончить, и она рассказывает, что никогда не сможет иметь детей: в колонии застудила яичники и их пришлось удалить. Женёк не кончает и уходит раньше обычного. Он начинает срываться на Сашу за опоздания, за то, что тот забыл вовремя заказать необходимые запчасти и инструменты. Саша в отместку приходит еще позже, работает спустя рукава, перестает здороваться с Надей.

Когда Антон из автосервиса приглашает всех на шашлыки к себе на дачу, Надя единственная оказывается без пары. Рита, жена Антона, показывает ей спальное место – в бане – и помогает застелить раскладушку. На речке Надя разглядывает Риту: та носит длинные рукава летом и не купается. «Вскрывалась, что ли?» – думает Надя и вдруг узнает в ней официантку из кафе напротив сервиса.

Мужчины зовут играть в волейбол гастарбайтеров с ближайшей дачи. Надю отряжают мыть фрукты. Вокруг бегают и кидаются песком дети: двое Сашиных, дочь Женька, несколько соседских. Надя снимает босоножки и спускается к реке. Опустив в воду таз с абрикосами и удерживая их рукой, она вдруг вспоминает слова ведьмы об огненной колеснице, которые не поняла и уже успела забыть.

Нарезая фрукты на легком раскладном столике, Надя ловит на себе взгляд то Сашиной жены, то жены Женька – они о чем-то тихо переговариваются, рассматривают ее длинные ноги, плоский живот, высокую грудь. Наде это напоминает колонию: если сговариваются, значит, будут бить. Она снимает шорты и в одном купальнике канареечного цвета идет играть к мужчинам. Гастарбайтеры, улыбаясь, начинают пропускать мячи.

Вечером, когда становится прохладно, Антон говорит: «Да сейчас разведем камин, и будет заебись». Они переходят в дом, детей отсылают наверх спать, а сами устраиваются играть в карты и пить. Женька быстро развозит, и он засыпает на диване, по-детски приоткрыв рот и сцепив руки на животе. Саша, спрятавшись от жены, нажирается на кухне с Илюхой, выросшим в двухметрового лося, – Надя слышит, как они под гитару поют «Короля и Шута». Сашина жена, хлопнув дверью, уходит курить во двор, где кто-то, кашляя, блюет.

Когда все расходятся спать, Надя остается одна у еще горящего камина и видит, как вылетевший мимо снесенной кем-то спьяну решетки уголек падает под деревянное икеевское кресло-качалку. Когда появляется дым, она встает и выходит.

Сидя на застеленной раскладушке в холодной бане, Надя в окно наблюдает разгорающийся пожар. Она ждет, что люди будут выпрыгивать из лопающихся от жара окон, ей кажется, что в окнах второго этажа мелькают силуэты детей. Она скатывает постель, сворачивает матрас, ставит его в угол и идет к навесу у ворот. Машина Женька, любителя понтоваться, слишком заметная, машина Саши пахнет его туалетной водой – Надя садится в низкую «итальянку» Антона на заднее пассажирское сиденье. В салоне все становится оранжевым от отблесков огня, слышится громкий треск и сквозь него – пожарная сирена. Стараясь не смотреть в сторону дома, Надя выходит из машины, вдоль забора пробирается к «лесной» калитке и бежит в темноту – туда, откуда днем доносился шум электричек.

Вместо

В пять лет Лиза, увлекшись «Королем Львом», случайно прижимает распущенные волосы сестры, лежащей рядом на ковре. Четырехлетняя Алиса вскрикивает, размазав шоколад по ворсу: «Отпусти, больно», – Лиза не двигается и, неотрывно глядя на гиен, спрашивает: «А мне почему не больно?» Ее голос и Алисин плач смешиваются со звуками мультфильма, и никто не приходит их проверить.

Тычки и щелбаны с этого момента достаются Алисе постоянно: не только когда она проигрывает в подкидного или в города, но и просто так, без повода. Родители на работе допоздна, и Лиза то выкручивает Алисе руки за невымытую в свою очередь посуду, то придушивает ее за неубранную комнату; в отместку за свое плохое настроение после школы она бросает: «Тебя тут быть не должно. Я единственный ребенок!»

К шестому классу на Лизу регулярно жалуются и девочки, и мальчики: одного она хлестнула грязной меловой тряпкой по лицу, другого ткнула в живот острым краем учебника, кому-то поставила подножку в коридоре, кого-то оттаскала за волосы или толкнула на лестнице. Алисе тоже попадает, но синяки, ссадины, разбитый нос, испорченные тетради и порванные вещи она объясняет родителям неуклюжестью, и они удивляются звонкам завуча и идут разговаривать с директором, только когда Лизу отправляют к школьному психологу.

В тринадцать Алиса находит ворох обрезков: Лиза выкраивает ее из всех общих фотографий, даже если нужно пожертвовать своим плечом или прядью волос. Новые друзья Лизы не знают об Алисе, и она почти не разговаривает с сестрой: живут они теперь в разных комнатах. Подаренную им одинаковую одежду Лиза выбрасывает, как и все общие кассеты, диски и книги. Она ненавидит, когда их путают, а это происходит все время – даже в школе: Алису отдали на год раньше, они учатся в одном классе, и их считают близнецами и называют одним именем на двоих – «Лиса Алиса».

Лиза нарочно, чтобы Алиса слышала, говорит «мои родители», «мои книги», «мои вещи». «Это и мои родители тоже, и "Гарри Поттера" дарили нам обеим, но ты всегда читала первой, – хочет возразить Алиса, но молчит. – И фотоаппарат один на двоих – ты поиграла и забросила через пару дней, а я тебя сколько лет фотографировала». Она жалуется маме, та отрывается от книги норвежского психолога о трудных подростках, которую недавно привезла из командировки, гладит дочь по голове и произносит с улыбкой: «Самодостаточные люди не обижаются».

Через неделю после следующих друг за другом дней рождения Алисы и Лизы – пятнадцатого и шестнадцатого – родители объявляют им, что расходятся. Отец говорит: «Вы выросли и теперь сами можете все понять». Лиза выцарапывает гвоздем на внутренней стороне двери туалета, на уровне глаз сидящего человека, круг и поверх него букву А, которой изрисован весь район и смысл которой ей объяснили накануне: «Анархия – мать порядка». Тем же вечером отец собирает вещи в большую спортивную сумку и уезжает, пообещав, что музыкальный центр, коллекционные бутылки и лежащую на балконе зимнюю резину заберет потом. Алиса запирается в ванной и отстригает длинные, до поясницы, волосы – оставляет каре, справа щекочущее подбородок загнутыми кончиками, и криво торчащие пряди на затылке.

Мама переходит из проектного института в частную компанию, ее отправляют в командировки все дальше и на более долгий срок – иногда она по несколько дней не выходит на связь: то нет сети, то слишком дорого писать и звонить в роуминге. Алиса сообщает ей, что поступила в университет – пригодилась олимпиада по химии, – эсэмэской «Меня взяли!!!». Мама отвечает: «Рада». Лиза экзамены на юридический проваливает, и ее репетитор пишет маме, что билеты и состав комиссии за годы изменились, у него нет никакого, совсем никакого влияния, но, возможно, в следующем году, на другой факультет, с более низкими проходными баллами… Мама никак не реагирует. Ее посылают в Иран курировать строительство гидроэлектростанции – контракт на три года. Ее сообщения в телеграфном стиле: «Оплати свет воду», «Поздр от меня тетю Свету с др», «Пришли по почте св-во о разводе» – приходят Алисе в шесть утра.

Бар, полный бутылок, привезенных отцом из разных стран, начинает пустеть. Лиза прикручивает щеколду на дверь своей комнаты и красит стены черной аэрозольной краской – двух баллончиков не хватает, а покупать другие ей лень, поэтому обои так и остаются наполовину цветочными. Алиса учит анатомию, вешает над столом плакат с костной системой человека – Лиза заходит за утюжком для волос, который потом забывает вернуть, видит скелет и говорит: «Вот это круто». Пока Алиса сдает первую сессию, Лиза учится танцевать на пилоне, сняв накопившиеся на маминой карточке алименты.

Она хочет сменить имя – выбирает между Саломеей и Лилит, играет с бритвенным лезвием – делает маленькие надрезы на запястьях. Каждый раз, когда они с Алисой идут в магазин, говорит: «Смотри» – и то засовывает за пояс под толстовку две бутылки пива, то ныкает в сумку бутылку вина, то сдирает зубами магнитную наклейку с блеска для губ или туши и прячет в карман. Алисе едва удается не показывать свой страх и волнение. За покупками она начинает ходить без сестры.

Качаясь от усталости, Алиса разбирает продукты: «Гавайская смесь» и пельмени – главное положить их в морозилку, а не вниз к овощам. Она с ходу открывает консервированную кукурузу, начинает есть последней чистой вилкой прямо из банки, налив в нее масла и сыпанув соли, садится на табуретку и облокачивается на стиральную машину, забыв, что в ней второй день лежит постиранное белье. На кухню влетает Лиза, ставит на полку початые бутылки виски из бара, где она работает, вытягивает из отворотов сапог смятые купюры и закидывает их в мутную стеклянную вазу на столе. «Я ж пол помыла, куда…» – Алиса давится кукурузой. И пока она откашливается и выплевывает в раковину непрожеванные зерна, Лиза убегает, схватив из холодильника кусок вчерашней пиццы, кричит из коридора: «На ночь есть вредно!» Алиса смотрит на часы – полвторого. «Завтра к первой или ко второй? Какой сегодня день вообще?» Она добредает до кровати и отключается.

На сковородке расползается комок из смерзшейся кукурузы, риса и горошка. «Говножорево», – комментирует Лизин приятель. Она приводит гостей: знакомых, малознакомых и незнакомых людей, – они рассаживаются в гостиной, залезают в бар, включают отцовскую аудиосистему, перебирают и откладывают в сторону диски с джазом и «Битлз», включают принесенный с собой дэт-метал. Алиса едва успевает убирать липкие стаканы с колонок и вспоминает, как папа запрещал прикасаться к музыкальному центру и даже бегать рядом с ним, не то что ставить свои диски. Менты, вызванные соседями из-за громкой музыки, долго отказываются верить, что сестры живут одни, много раз спрашивают, где взрослые, и уходят, только поговорив по телефону с отцом. На городской телефон продолжают звонить подруги матери и коллеги отца – то Лизе, то Алисе приходится объяснять, что родителей дома нет и не будет, и диктовать длинный мамин номер с кодами страны и города. Звонящие помнят сестер только маленькими – потом родители замкнулись и перестали приглашать гостей, – поэтому всегда удивляются их уже взрослым голосам и интонациям.

Как-то ночью на кухне Лиза делится с сестрой самым главным страхом – сойти с ума. Она говорит: «Умереть-то хер с ним, а вот ебануться и так жить дальше, не понимая этого, и попасть в дурку, чтобы меня глушили аминазином…» – и после второй бутылки вина на двоих предлагает: если они доживут до пятидесяти, то пойдут вместе в горы – так, чтобы наверняка, чтобы точно там умереть, а не стариться, впадая в маразм. Алиса соглашается, прикидывая: «Нужно выйти замуж, родить, к пятидесяти пойдут внуки – ну ладно, если что, внуки останутся с детьми, а вот что будет делать муж…» Лиза о муже не думает.

Она влюбляется то в скинхедов, то в отсидевших уголовников, то в бывших ментов. Кто-то из них приставляет к ее виску пистолет, поспорив с друзьями на деньги, бросит ли она его после этого. Лиза потом рассказывает сестре, что выиграл он «немало», с такой гордостью, будто это их общая прибыль. В женщин она тоже влюбляется. Завидуя их смелости, Алиса рассматривает пирсинг, татуировки, выбритые виски, но по улице вместе с ними старается не ходить: их, держащихся за руки с Лизой, мужчины рассматривают в упор, окликают, отпускают замечания по поводу одежды. Одна из них моет голову, и в ванну въедается синяя краска, которую Алиса не может оттереть.

Иногда Лиза работает – официанткой, курьером, продавщицей в магазине, – нигде не задерживаясь надолго, но чаще живет на деньги мужчин или женщин, живущих на деньги мужчин. Любит леопардовый принт и серьги-перья, красит губы ярко-красным, в час пик ездит в метро в черном шелковом платье с открытыми плечами и в ошейнике и браслетах с длинными шипами. Алиса ждет сестру в центре зала, затертая толпой, которая рассеивается при приближении Лизы.

Алиса стоит у толстых серых прутьев решетки, стараясь не дышать, пугается резких звуков, тревожно следит за коридором: всех остальных из ее компании, задержанных за распитие на лавочке во дворе около суда, уже увезли домой родители. Забрать ее из обезьянника приезжает Лиза, и менты с усмешками передают друг другу ее паспорт: несовершеннолетняя Алиса выглядит старше. «Всегда, всегда смотри, где камеры», – настойчиво повторяет Лиза, и Алиса кивает, хотя твердо знает, что ей это не пригодится.

Однажды, по накурке, Лиза спрашивает сестру, что она помнит из детства, и та рассказывает свое первое воспоминание: они вдвоем катят коляску, Лиза идет быстрее, Алисе трудно за ней угнаться, и коляска виляет. Лиза отвечает: «А я помню, как была у родителей одна». «Ты не можешь помнить, тебе год был», – обижается Алиса. Лиза лежит на ковре, перебирая длинный ворс, и возражает: «Я все помню, ты просто появилась однажды, а мама назвала тебя моим именем».

Они возвращаются домой через темный парк, и Лиза объясняет, как сделать розочку: «Ударишь плашмя о стену – поранишь руку и у тебя останется только горлышко. Тебе надо отбить дно так, чтобы было больше краев, тогда из тыкающего оружия она превратится в режущее. Если разобьешь так, что бутылка пойдет трещинами, то, когда пустишь ее в ход, розочка раскроется и осколки вопьются в руку. Вытягивай руки, никогда не разбивай близко к лицу и вообще голове. Чем длиннее розочка, тем лучше. Бей по рукам, шее, по лицу и помни, что второго удара может не быть». Алиса спрашивает: «А ты уже делала так?» – и пробует разбить бутылку из урны об угол бордюра – с первого раза не получается, летят осколки, и спасает только плотный рукав, который она заранее натянула. «Нет ничего глупее человека с розочкой, который боится ей воспользоваться», – говорит Лиза.

В постели Лизины парни шепчут ей на ухо, что она и сестра как близняшки – ее это бесит: несмотря на волосы другого цвета, стильную одежду, десять проколов в ушах и гвоздик в носу, одной Лизы им мало, они хотят сразу обеих. Ночью Лиза идет на кухню попить воды, останавливается в прихожей и рассматривает себя в зеркале: «Скулы и подбородок похожи, глаза тоже, но больше ничего общего». Она выдавливает прыщ на носу. На обратном пути она толкает дверь в комнату Алисы, залезает к ней в кровать и шепчет: «Он мне так надоел, хочешь – забирай». У Алисы по рукам бегут мурашки, и она натягивает одеяло, чтобы скрыть это.

На третьем курсе Алиса начинает работать медсестрой, и иногда после ночной смены ее подвозят на «ладах» и «рено» коллеги-врачи; Лиза приезжает к дому на тонированных «лексусах», «ауди» и «мерседесах». «Тачки моих мужчин лучше тачки моего отца», – хвастается она по телефону еще школьным подругам. Сестры живут как соседки: могут приходить, уходить и не встречаться – только слышат друг друга через стенку: громкие разговоры, смех, крики, удары кровати о стену, стоны, музыка, телевизор.

Мама пишет все меньше – шлет фотографии мечетей, уличных мозаик, незнакомых цветов и деревьев, себя, облаченной в вышитый платок, в компании за ужином, в гостях, на прогулке. На снимках рядом с ней чаще всего один и тот же мужчина. Наконец она звонит и говорит, что выходит замуж. «Я рассказала про вас. Что вы уже взрослые – ему это понравилось. Мы скоро переедем в пригород Тегерана. Когда достроят дом, вы сможете приехать в гости, он разрешает». Алиса признается в том, что скучает по маме, только своему – первому – парню, одногруппнику и фельдшеру в той же больнице, который нравился ей с первого курса; он пожимает плечами и отвечает, что ей сильно повезло, а его мать достает требованиями ночевать дома и учиться.

Квартира становится мала для вечеринок Лизы: слишком много мужчин и женщин, некоторые ей незнакомы, – она все выбирает. Однажды, вернувшись домой, Алиса обнаруживает, что дверь в ее комнату чем-то подперта изнутри, и едет ночевать к своему парню, хотя его маме не нравится, когда у них остаются чужие. В другой раз Алиса натыкается на разбитую покосившуюся колонку: кто-то упал на нее, увлекая за собой стойку с дисками. Теперь, заходя в подъезд, она сразу слышит крики и смех перепивших гостей, перебранку с соседями на лестничной клетке, басы из уцелевшей колонки, чувствует запах сигарет – и до ночи сидит во дворе, читая учебник под фонарем, пока глаза не начинают слезиться то ли от мелкого шрифта, то ли от обиды.

Наблюдая, как Алиса постоянно читает, конспектирует, дописывает курсовую и зубрит билеты, Лиза решает поступать на актерский. Она учит басни и монологи, с удивлением открывая для себя школьную литературу, покупает ботинки для степа и, отстукивая ритм по паркету в коридоре, не раз ловит недовольный взгляд Алисы. Та не ходит развлекаться с однокурсниками, не приглашает их к себе и отказывается, когда они зовут ее отпраздновать сдачу сессии в коттедж за городом. «Может, я вместо тебя поеду? Твой парень меня довезет?» – насмешливо спрашивает Лиза, услышав разговор из коридора. Алиса пожимает плечами: «Он скоро приедет, его и спросишь. Мне ехать не хочется… Мы с ним выбрали разные специальности, и еще меня научрук к себе в ведомственную больницу пригласил ассистентом, так что, скорее всего, времени встречаться не будет». Пока Алиса моется, Лиза встречает ее гостя, усаживает на диван и, устроившись на ковре перед ним, пересказывает разговор с Алисой. Водя пальцами по ворсу, она вспоминает запах шоколада и Алисиных волос у затылка и, заметив, как собеседник смотрит в вырез ее халата, предлагает скинуться на коттедж вместо сестры. После вечеринки он не пишет и не звонит Алисе, на работе избегает оставаться с ней наедине. Одногруппница присылает ей ссылку на закрытый альбом с фотографиями: Лиза в полотенце прыгает в бассейн; полотенце тонет, а голая Лиза шлепает обратно в дом; Лиза в сауне на коленях то у одного, то у другого. И наконец Алиса понимает, почему альбом закрыли: она так привыкла к этим рукам с редкими темными волосками, к белым следам от фенечек на правом запястье после их прогулок под майским солнцем во время длинных выходных, к родинкам, которые она гладила засыпая, – что не знает, видит она сестру или себя в его объятиях. Она перестает разговаривать с Лизой, а на ее редкие вопросы отвечает односложно.

Все лето Алиса старается как можно меньше бывать дома. Иногда ночует у отца, но это раздражает его новую жену, потому что ее терьер слишком нервничает, когда дома много людей. Алиса подает заявку на общежитие с сентября, ее научный руководитель звонит проректору с просьбой посодействовать, и ей выделяют койко-место. Она сближается с врачом из другого отделения, у него ранняя седина и кандидатская степень, ей он кажется таким взрослым. Он приводит ее в огромную сталинку на Ленинском знакомиться с родителями – Алиса сразу идет на кухню помогать его маме, за ужином задает отцу вопросы о его докторской, потом забирается в кресло с книжкой, и к концу вечера ей предлагают не ехать в общежитие и остаться. Через пару месяцев они подают заявление в загс. Алиса рассказывает жениху о своей семье, показывает фотографии: молодой отец с гитарой через плечо на сцене какого-то ДК, мама на крыльце роддома с ней на руках, они с Лизой на ковре перед телевизором, с одинаковыми прическами и в одинаковых платьях; последний совместный снимок с сестрой незадолго до развода родителей. Он спрашивает, почему она никогда не говорила ему о Лизе и чем та занимается, – Алиса нехотя открывает ее страницу во «ВКонтакте» и с облегчением видит, как брезгливо ее жених смотрит на Лизин пирсинг и татуировки. «Не поверил бы, что вы сестры, настолько вы разные», – говорит он.

Мама на торжество не прилетает, сославшись на тестовый запуск ГЭС. Отец приезжает, дарит Алисе конверт и на банкет не остается. Лиза, обычно яркая, громкая, центр компании, совершенно теряется в толпе: ее не замечают ни родственники, ни одногруппники Алисы, ни муж, ни даже его друзья. Она быстро напивается и, не сказав Алисе и пары слов, уезжает куда-то догуливать. Через год у Алисы рождается сын, муж решает уйти с работы и открыть бизнес – поставлять китайские душевые кабины с гидромассажем в ведомственные санатории и больницу, в которой его отец заведует отделением. Он вчитывается в таможенное законодательство, выбирает транспортные компании, ведет переговоры с Гуанчжоу в «Скайпе» по ночам, ищет, как по-китайски «фанера», всматривается в фотографии заполненных контейнеров, находит ошибку в расчете количества заказов – необходимого, чтобы все окупилось, – и ругается о страховке, когда половина кабин приходит с побитыми стеклами и неработающими форсунками. Чтобы не мешать ему, Алиса укачивает ребенка то на кухне, то в ванной, ставит пеленальный столик в коридоре, а раскладушку впритык к холодильнику – так, чтобы можно было закрыть дверь и не слышать, как муж разговаривает или раздраженно отстукивает очередное письмо. Они живут на деньги, которые его родители переводят на аренду квартиры, и просят хозяйку подождать с оплатой. Признаться в том, что им не хватает на еду, мужу стыдно, вернуться в родительскую сталинку для него означает расписаться в собственном поражении, и, когда сыну исполняется полгода, Алиса выходит на работу и восстанавливается в институте. От мамы вести приходят все реже, а у Алисы остается все меньше поводов для общения. Иногда она вспоминает сестру, но у нее нет сил ни позвонить, ни написать ей, или находятся более насущные дела.

Мама впервые за восемь лет прилетает из Ирана – Алиса и Лиза не отвечают, по домашнему номеру тоже длинные гудки. Ее ключи не подходят к замку, и ей приходится ночевать в отеле. На следующее утро она вскрывает дверь со слесарем – внутри нет ни мебели, ни техники, даже встроенной в кухне. Алиса перезванивает и говорит, что давно не общалась с Лизой и ничего о квартире не знает, – на фоне слышны циркулярная пила и детский плач, и объясняет, что их дом еще не закончен, так что они временно живут на стройке, и приехать в гости не предлагает. В диспетчерской маме вручают стопку квитанций и отчитывают: электричество, газ и телефон отключены, окурки под окнами лопатой можно грести, консьержке не плáтите – хотя никакой консьержки в подъезде нет и в помине. Когда она открывает воду, чтобы принять душ, из трубы под ванной хлещет так, что заливает соседей снизу. До старшей дочери ей удается дозвониться через несколько дней: сначала отвечает незнакомый голос, и она думает, что ошиблась, но потом трубку передают Лизе. С трудом выяснив адрес, мама приезжает забрать ее и долго ходит по холодным ободранным коридорам бывшего завода. Лизу она узнает не сразу: сначала переступает через ее ноги и, только наклонившись, различает знакомые, свои, подбородок и нос, откидывает волосы с ее лица и видит зажатый в зубах резиновый жгут, перетягивающий руку. Она звонит Алисе, рассказывает о состоянии Лизы и просит узнать насчет реабилитационной клиники. Алиса говорит, что обычная скорая не возьмет пациента без его согласия, и, набравшись смелости, звонит свекру, чтобы он попытался куда-нибудь устроить Лизу.

Живая очередь в приемной у нотариуса переминается и гудит: в ней обмениваются мнениями о налогах, комиссиях риелторов, скидках на кухонные гарнитуры, плитку и сантехнику. Алиса листает фотографии в телефоне: муж присылает ей черепицу разных цветов на выбор. Он уже распланировал деньги, которые причитаются ей от продажи квартиры: погасить часть рассрочки за землю, обновить машину, заплатить печнику аванс за материалы, заказать кровлю. Она просматривает снимки, но не отвечает. Мама разговаривает по телефону на фарси, непривычно эмоционально, размахивая руками, потом достает из сумки платок, надевает его, просит дочерей сесть рядом с ней и делает селфи. Алиса разглядывает, что́ получилось, сравнивает себя с сестрой: у Лизы узкое лицо, высокие скулы, худые ключицы, через шелковый топ проступают соски, а у нее растянутая кофта для кормящих, щеки расплылись, будто поднявшееся тесто; общее у них одно – темные круги под глазами. Лиза молча смотрит в стену, ни на кого не обращая внимания и дергая ногой в такт музыке в наушниках, но когда она наклоняется, чтобы подписать документы, они падают на пол, и Алиса понимает, что все это время провод был ни к чему не подключен.

Домой

– Фируза… Раисовна… Ильдар… Тахрирович. – Ася поднимается по лестнице. – Фируза… Раи?.. Рамисовна!.. Ильдар… Тахирович? Тахрирович!

На лестничной клетке около квартиры Рустама, коммуналки в довоенном доме, пахнет жареным луком. Асина бабушка, строгая Софья Иосифовна, всегда кривилась и объясняла внучке: «Так отбивают запах, когда гонят самогон». Ася достает учебник «Теплотехника» и пристраивает его к свету – на подоконник между консервными банками с окурками. «Из-под сайры и тушенки», – по детской привычке читает названия Ася – Ася читает все подряд. Из окна дует, она ежится, но ждет.

Хлопает дверь, лает собака на первом этаже: Рустам вбегает в подъезд – он взлетает по лестнице, перепрыгивая через две-три ступеньки, и видит Асю.

– О, ты уже здесь, – говорит он и неловко обнимает ее, так что Ася носом утыкается в его ключицу.

Она обхватывает его за шею одной рукой, вторая оказывается прижатой к животу.

– А у меня тренировку задержали, тренер не отпускал. У меня завтра брат женится, сегодня все дома, познакомлю тебя. Заходи.

– А как же я без подарка, – испуганно говорит Ася, – хотя бы конфет купила.

– Да у нас еды навалом сегодня, третий день готовят уже, – улыбается Рустам.

Он открывает дверь, и у Аси перехватывает дыхание от запахов и жара духовок и плит. Умолкнув от шума, она перешагивает порог и видит кухню сразу около прихожей. Она снимает пальто и вешает его на крючок поверх чьей-то одежды, куда указывает Рустам.

– Рустамчик, пришел? Иди сюда, покормлю, – кричат из кухни.

– Это мама, – говорит Асе тоже притихший Рустам. – Проходи. Ты еще не обедала?

В кухне около расставленных по периметру плит теснятся женщины в юбках до пола, расшитых сверкающим люрексом, их волосы спрятаны под яркими платками. Ася в лучшем ситцевом летнем платье, теплых колготках и любимой маминой шерстяной кофте вдруг чувствует себя нелепо.

– Рустам, садись! – Широкая спина в синем платке поворачивается. – А это кто? Познакомь нас.

– Мама, знакомься, это Ася. Ася, это моя мама.

– Фируза Раисовна… Рамисовна, здравствуйте, – мямлит Ася, но ее почти не слышно в гомоне.

– Где вы познакомились? Ася, а какое полное имя? Асия?

– Нет, просто Ася. Она моя одногруппница.

– Фамилия у тебя какая?

– Ритберг, – говорит Ася.

– Ритберг? – переспрашивает Фируза Рамисовна, глядя на сына.

Рустам молчит. Она садится на табуретку, ставит тарелку с мясом на стол перед ними, оглядывает Асю с головы до ног. Ася от неожиданности и смущения тоже садится.

– Может, вам чем-нибудь помочь? – тихо спрашивает она.

На плитах около Аси в кастрюлях варится мясо, чуть дальше женщины жарят тесто с сахаром. Ася поднимает глаза к потолку и видит, что выкрашенный казенной зеленой краской потолок над плитами закоптился и стал коричневым. Пытаясь унять дрожь, она опирается руками на стол и тут же отрывает их: к доскам присохло что-то липкое.

– Рустам, иди спроси, не нужно ли чего отцу, – говорит Фируза Рамисовна, протягивает Асе банку горошка, мол, открой.

Ася растерянно начинает ковырять ее консервным ножом, дома банки всегда открывает дедушка.

Рустам ловит взгляд мамы и уходит. Ася отдает ей банку горошка и тихо отпрашивается в туалет, как в школе. Пройдя по коридору в поисках Рустама, она заглядывает в комнату. Мужчины напряженно прислушиваются к радио: передают Горбачева, он говорит о незаконном захвате власти. Когда радио замолкает, они начинают спорить: «…мы должны потребовать узаконить самострой…», «…геноцид продолжается…», «…решение о выделении земель принято… а облсовет блокирует…». Рустам сидит рядом с отцом и не поднимает на стоящую в дверях Асю глаз. Постояв минуту, она тихо уходит.

После похорон едут домой. Денег на ресторан нет, да и все бабушкины товарки живут в том же или соседних домах. В прошлом году на Асину свадьбу сняли пазик для всех родственников, и за целый день разъездов от ЗАГСа на Поклонную гору и до открытого кафе на Речном получилось очень дорого, еще и за бензин насчитали сверху.

Ася встает на трехногую табуретку и открывает антресоли – там темными ровными рядами стоят, поблескивая стеклом, банки с закрутками. «Вот и пригодились», – бормочет она. Пока снимает, вспоминает лето и деревню. По ягодам был план на каждый день – пять ведер. Пока не наберешь – никакой речки и тарзанки, никакого сладкого ничегонеделания в поле с книжкой, никаких игр с деревенскими: кто быстрее добежит, кто выше залезет, кто сильнее ударит ногой и высадит гнилую дверь колхозного птичника. Когда Ася ныла, бабушка говорила: «А как ты работать собираешься? Надо уметь распределять время и делать все быстро и в графике». Ягоды даже не были сладкими, особенно красной и белой смородины, их было муторно и долго собирать и стараться при этом не давить. За давленые ягоды можно было от бабушки и тряпкой получить.

«Дались тебе эти банки, мы с прошлого года еще не съели», – говорила Ася, когда приезжала, уже взрослая, и привозила жениха копать яму для нового туалета, а бабушка нагружала багажник их «Таврии» новыми банками. «В следующий раз привезите мне обратно пустые», – отвечала она вместо прощания.

Ася перекладывает консервированные кабачки и помидоры в хрустальные салатницы и выставляет их на стол. Надо оставить место: скоро ее мама должна принести какую-то кутью. Что это – выяснить не удалось. Рис с чем-то там вроде, Ася несколько раз спрашивала маму по телефону: «Плов, что ли?»

Асин муж и подруги, званные на помощь, опаздывают, а бабушкины товарки приходят вовремя и централизованно, как по заводскому гудку. Ася знает не всех, кого-то помнит только из детства, кого-то узнает по случайным встречам на лестничной клетке, кого-то – по долгому стоянию в очередях вместе с бабушкой.

За столом обсуждают, как хорошо прошло отпевание, какой приятный батюшка был и как тепло и светло в недавно восстановленной церкви. Советуют Асиной маме мастерские, где можно заказать крест на могилу. Мама прикладывает к глазам платок и кивает. Асю зовут в туалет, потому что сломался бачок – у бабушки стоит унитаз с основания дома, – она дергает неработающий слив и недоумевает: «Какой крест, какое отпевание, какой батюшка, бабушка же всю жизнь атеисткой была, даже травяные сборы не пила и воду не заряжала».

Ася моет руки и смотрит на себя, раскрасневшуюся и с растрепанными волосами, в зеркале над раковиной. В дверь звонят, и Ася думает: «Ну наконец-то. Четыре месяца зарплату не платят, а он на работе задерживается». Она открывает и видит Рустама. Он ниже, чем она помнит, и плечи не такие широкие: Ася до сих пор привстает на цыпочки, целуя мужа, на что тот обижается.

– У тебя гости? – спрашивает Рустам, расслышав звон вилок и разговоры.

– Бабушка умерла, – говорит Ася и начинает впервые плакать – не в морге, не на отпевании, а здесь, в дверях.

Она хватает куртку с вешалки и быстро выходит, аккуратно прикрыв дверь.

– Есть сигареты?

– Есть, – удивленно отвечает Рустам. – Ты же не куришь.

Они стоят на лестнице, курят в открытое окно. Ася молчит, и Рустам начинает рассказывать ей, как переехал в Крым, на родину.

– На родину? – переспрашивает она. – Ты же из Химок.

Он говорит сбивчиво, долго, с подробностями: как они приватизировали комнату, как пришлось покупать остальные, чтобы продать всю коммуналку, как все его братья и дяди в складчину выкупали по комнате, потом продали квартиру с помощью их с Асей общего однокурсника, ставшего риелтором. Как они пытались купить свой семейный дом на южном побережье под Симеизом, а им не продавали, и что пришлось строить новый в степной части полуострова, где удалось найти землю, поэтому он приехал только сейчас. Асе становится скучно и холодно, она поглядывает вниз, чтобы не пропустить приезд мужа.

– А мы тоже на родину, – перебивает Ася, – уезжаем скоро. Вот только бабушка не дождалась.

– А ты на какую родину? – спрашивает Рустам.

– В Израиль. Подали документы в прошлом году, сразу после свадьбы.

Рустам молча смотрит на ее руки.

– Да я кольцо сняла сегодня, – машет рукой Ася. – Столько готовила и мыла, что боялась потерять.

Отвернувшись, Рустам выкидывает догоревшую сигарету в мусоропровод с надписью «Окурки не бросать».

– Как же он на тебе порченой женился, – тянет Рустам, глядя куда-то в сторону, – пришлось, наверное, приданого заплатить.

Ася медленно краснеет: сначала грудь и шея покрываются пятнами, потом они подбираются к лицу и неровно проступают на щеках.

– Баранами будешь у себя там за жену платить, – тихо шипит она, – почем у вас целки идут?

И уходит, хлопнув дверью так, что звенит оконное стекло. Такой Асю Рустам не знал – он спускается, оглохший от ее шипения, и в дверях подъезда налетает на какого-то парня. Тот, припарковав «Таврию», обвешанный пакетами, заходит, и Рустам толкает его плечом, зло, почти не видя. Один пакет рвется, и из него выпадают конфеты и пирожки.

Ася теперь вскакивает в шесть утра – до удушающей жары, что ей, всегда любившей поспать подольше, несвойственно, и не знает, куда себя деть. Одежда и даже постельное белье поглажены и лежат в шкафу аккуратными стопками, шершавый плиточный пол вымыт только вчера, в саду – лимонные деревья и бугенвиллеи – работает автополив, Ася спроектировала систему сама.

Она проверяет почту и видит письмо, пришедшее ночью с чьей-то мобильной почты: «В связи с политической обстановкой… проект останавливается на неопределенное время… Приносим свои извинения…»

Этот проект нашел Асе муж благодаря своей сверхъестественной способности знакомиться с нужными людьми и заводить полезные связи. На их диване в гостиной всегда спали гости, он доставал дефицитные лекарства, помогал кому-то оформлять документы, перевозил на машине чьих-то родственников с вещами и собаками, выучил язык, гораздо раньше нее начал понимать шутки и стал соблюдать шабат. Асе казалось, что не она привезла его в Израиль, а он ее. И когда в инженерное бюро его знакомого поступил заказ на проектирование систем водоснабжения в Крыму, именно Ася через час уже рассматривала геодезические планы.

Полгода обменивались сметами, договорами и тендерной документацией: сначала Асю целую неделю дергали по мелочам по несколько раз в день, требуя что-то срочно, а потом исчезали на пару недель – она не привыкла к такому ритму. Она впервые в жизни стала оставаться надолго одна дома. Сначала не могла привыкнуть к тишине, что никто не требует внимания и не нужно готовить – только ужин мужу. Потом начала получать удовольствие от дневного сна, чтения в кровати, долгих прогулок по пляжу. Сын иногда звонил из военной части между учениями, пару раз в неделю писала дочь. Скоро, говорили, начнется война. В местном театре гастролировала венгерская опера. Больше ничего не происходило.

Каждое письмо вызывало у Аси раздражение и беспокойство. Она с трудом вникала в письма, где она стояла в копии и смысла которых иногда совершенно не понимала, – ей приходилось перечитывать их, сопоставляя уже известные имена и названия, и однажды она наткнулась на знакомое имя.

Рустам писал коротко и по делу. Ася отвечала почти зло: какую страницу смотреть, почему она не рекомендует, а настаивает, – она сидела на маникюре и отстукивала в телефоне сохнущим ногтем ответы на письма, вполголоса говорила сама с собой, – настаивает на том, чтобы тянуть трассу именно на этой глубине. Она разглядывала его фотографию – загорел, поседел, но не изменился, остался жилистым, худым, взгляд такой же цепкий. У Аси в почтовом аккаунте не было фотографии, фамилию она поменяла после замужества, в видеоконференциях с крымским заказчиком не участвовала, поэтому не боялась быть узнанной. Боялась только неизбежно приближавшейся командировки: придется опять смотреть в глаза, что-то рассказывать и объяснять.

Под звук сирены воздушной тревоги Ася спускается в бомбоубежище в подвале своего дома с кошкой на руках и включает генератор. Галогеновая белая лампа освещает длинные полки, заставленные банками с консервированными овощами. В углу сложены шезлонги, летние зонтики для посиделок в саду, чемоданы, коробки с посудой, инструментами – из общей кучи выглядывают детские конструкторы «Лего».

– «Звездные войны», – читает Ася на уголке коробки, – нужно будет отдать соседским детям.

Она расстилает матрас на полу, кладет сверху спальник, залезает в кокон вместе с кошкой и набирает сообщение мужу, что хочет в отпуск, в Испанию или Италию, когда все закончится, но оно не отправляется: в подвале нет сигнала.

Рустам снимает квартиру неподалеку от своего старого дома: жилье дешевле, чем в Москве. Несмотря на то что ездить до центра на собеседования далеко – сначала электричка, потом пересадка на метро, – он любит ходить родными дворами к станции и обратно по бульвару мимо бюста Ленина. На собеседованиях интересуются, резидент он или нерезидент, на каком языке он вел проектную документацию, знает ли российские законы, ГОСТы, СНиПы. Он раздражается, отвечает резко, ему обещают перезвонить и не перезванивают, а унижаться и звонить сам он не хочет. Денег хватит на полгода: он продал машину, получил расчет на работе – все-таки выплатили. Пиво на канале он пьет один, искать новых друзей нет ни времени, ни желания, а со старыми институтскими он встретился один раз, и ему этого хватило. Рустам смотрит на целующуюся парочку – она смущается, он настойчив – и вспоминает Асин вкус – гречишного меда, но тот забивается пивом, запахом речной воды и пота. Он садится в траву, закрывает глаза – вспоминает, как на турбазе в Приэльбрусье они уходили гулять и лежали на лугу до вечера. Ася подмывалась водой из ручья, текущего по расщелинам с ледника и впадающего в Баксан. После каждого захода Рустаму нестерпимо хотелось пить – ледяная вода ломила зубы. На обратной дороге Ася поскальзывалась на «сыпухе» – ни один камень, на который она наступала, не был устойчивым. Они возвращались уже в темноте и расходились по комнатам, сосед Рустама понимающе молчал, Асина подружка хихикала, когда та заходила в юбке, надетой наизнанку.

Рустам лежит на берегу и ищет рукой Асину голову – переложить с холодной и твердой земли себе на грудь. Он помнит ее вес, короткие волосы на затылке, заплетающиеся в колечки, помнит, как старательно пытался распутывать каждое. Он почти спит, разморенный жарой, пивом и усталостью, и ему кажется, что Ася переползает на его плечо, потом ложится всем телом ему на грудь. Правая часть тела немеет, и тяжесть с груди становится уже невозможно снять, она тянет его куда-то вниз.

Социальное государство

Он сидит в кастелянской на длинной деревянной скамье около наряженной елки, стоящей в красном пожарном ведре с песком. Рядом – мамины чемоданы с его зимними вещами, школьной формой, импортными резиновыми сапогами, спортивными костюмами, и мама объясняет кастелянше, что ему все это нужно, что он мерзнет и простужается зимой, и ему обязательно надо носить шапку и спать в носках. Он держит шерстяные носки – они не поместились в одну разрешенную сумку, которая стоит у него в ногах. Мама выбирает вещи из чемоданов и отдает ему в руки. Кастелянша стоит над ними с ключами, ее рабочий день закончился, они с мамой приехали поздно.

– Пусть заходит хоть каждый день, – гремит ключами кастелянша, – с часу до двух, по субботам с десяти до одиннадцати.

– А в воскресенье? – спрашивает мама, прервавшись.

– А в воскресенье кино, – отвечает та и, посчитав, что разговор окончен, закидывает чемоданы в верхний ящик заставленного стеллажа.

Даня думает, что дотянуться туда не сможет.

Пока они идут в спальный корпус по свежему снегу, мама ругает администрацию: директор сегодня не работает, хотя на двери кабинета написано «С 14:00 до 15:00 прием посетителей». В спальном корпусе на маму шикают: тихий час, – приходится шепотом прощаться в раздевалке при входе.

– Телефон в учительской на втором этаже, звони тете Соне, а она мне позвонит по международному и передаст. Я оставлю ей карточку. Помни про свои аденоиды. Обязательно возьми справку у врача об освобождении от физкультуры. Ни в коем случае не выходи с мокрой головой на улицу.

Маме не дают договорить, они быстро обнимаются, и Даню ведут в палату – так, по-больничному, здесь называются жилые комнаты. В каждой по восемь человек, койки стоят вдоль стен, и Дане достается незанятая у двери. Он с непривычки садится на одеяло в городской одежде, потом понимает, что нужно раздеться, но стесняется: из-под одеял за ним следят семь пар незнакомых глаз. Дверь в коридор открыта, по нему ходят дневные дежурные и шипят на всех, кто пытается разговаривать во время тихого часа. Даня быстро стаскивает с себя одежду, ложится под одеяло с непривычным химическим запахом.

Побудка в шесть утра. В семь – зарядка и распевка, все маршируют в спортзале под военно-патриотические песни про долг, борьбу с фашистами, Красную армию, танкистов и почему-то хоккей. Не успев умыться и толком одеться, Даня марширует в сползающих носках, пытаясь на ходу снять их: вокруг все босые. Он не знает слов, не умеет шагать в ногу, осторожно, стараясь не поворачивать головы, смотрит, как открывают рот его соседи по ряду, и повторяет отдельные слова за ними, пытается поймать ритм песни, но все время сбивается с шага и нелепо машет руками.

После третьего урока обед, а после обеда снова тихий час – нельзя ни разговаривать, ни читать, ни даже скрипеть кроватью. Даня лежит не шевелясь, смотрит в потолок и вспоминает маму и дом. Чтобы не заплакать, он достает спрятанного под подушку Жюля Верна. Стараясь не шуршать страницами, пролистывает до нужного места и пересекает экватор на борту «Наутилуса».

На стенах классов сквозь серо-голубую краску проступают лозунги: «Партия – ум, честь и совесть нашей эпохи» и «Учиться, учиться и еще раз учиться», по территории расставлены гипсовые пионеры и солдаты с отбитыми руками, носами и ружьями. Даня рассматривает щербатого горниста, как на экскурсии в Пушкинском музее совсем недавно рассматривал статую Афины. Надпись «Копия» его огорчила, а здесь, понимает он, перед ним самый что ни на есть оригинал. В следующую секунду в затылок прилетает снежок.

Подняться Дане помогает девочка из старшей группы, командир своего отряда, как здесь называются классы. «О, как кровь хлещет, значит, хорошая кровь», – говорит она и ведет его в медицинский кабинет с табличкой «Лазарет». Девочки Даню обычно не любят, как он считает, за то, что он не дает им списывать, и за то, что ему никто из них не нравится и дружит он только с мальчиками. «Дружил», – думает он. Ему зашивают губу и обмазывают зеленкой весь подбородок. В коридорах и столовой он теперь привлекает всеобщее внимание – и малышей, и старших. Ему сложно кусать, больно двигать губами, и он обжигается ложкой с супом. Бросив недоеденный ужин, он уходит. Главное, не плакать при всех.

В воскресенье утром всех строем по парам ведут в кинотеатр по широкой поселковой улице. Мимо, грохоча, лязгая и разбрызгивая грязный снег, проезжает грузовик с надписью «Хлеб». Пытаясь шагать в ногу, Даня гадает, какое кино будут показывать, он недавно видел афиши новой второй «Матрицы». Но в душном кинотеатре с жесткими креслами, из которых торчит поролон, показывают «Белый Бим Черное Ухо». Почти никто не смотрит – все болтают, лущат семечки, прыгают из ряда в ряд, смеясь и падая за спинки. Иногда заходит кто-то из учителей и цыкает на них, но затишье продолжается недолго.

Вечером после отбоя, когда дежурные тоже расходятся спать, Даня пересказывает любимые мультсериалы, которые он смотрел дома. Все затихают, пока он говорит, и просят дорассказать еще, и он немного придумывает – где-то ранит одного героя, где-то спасает другого раньше времени, – ему нравится это ощущение, и он больше не боится возвращаться вечером в палату. Иногда ему не удается приврать: если кто-то на каникулах дома видел повторы мультиков и знает, что случится дальше, это ненадолго лишает его превосходства, но после короткого и яростного обсуждения Даня вновь перехватывает внимание.

На уроках ему скучно, все это в школе он проходил год, а то и два назад. Учителя это быстро понимают и спрашивают его только тогда, когда никто не может дать правильный ответ. «Ну, если Даниил не знает, то никто не знает» становится рефреном всех его уроков.

Вечером после самоподготовки они катаются с большой деревянной горки на иллюминаторах: рядом заброшенная авиационная база, и у каждого есть иллюминатор со своим номером. Почти все ребята из отряда дают Дане по очереди, чтобы скатиться, свои иллюминаторы, обещают, что в следующий раз в поход на базу возьмут и его. Потом ведут за учебный корпус учить курить. Девочки, хихикая, курят не взатяг – «нам еще рожать», а мальчики – по-настоящему. Даня набирает полный рот кислого дыма и заходится кашлем – все смеются, и кто-то говорит: «Ничего, скоро научишься».

На воздухе играют в снежки и в казаки-разбойники, в спортзале – в волейбол или в футбол тем же мячом. Даня вздыхает: «Сейчас бы поиграть в "Цивилизацию" или "Героев меча и магии"», но никто не знает, что это, компьютера ни у кого дома нет.

Учителя ставят в пример им соседнюю, «американскую», школу-интернат, когда они хулиганят или ленятся. «Вот вы в снежки играете до ночи, носитесь, как полоумные, а там выходить на переменах запрещено и родителей пускают раз в полгода, и видите, какие у них снежные фигуры? И ведь не снеговики обычные, а животные всякие, черепахи-собаки». Во дворе «американской» школы действительно никогда не видно детей, так что непонятно, кто вылепил оплывающих на солнце животных. «А летом у них – фигурные клумбы».

Старшие девочки составляют жалобу на отсутствие душевых – они моются раз в неделю в бане – и заставляют всех, даже самых младших, подписать ее. Даня решает тоже составить жалобу на отсутствие компьютера. «Компьютер – это вредно», – говорит ему учительница русского, когда он показывает ей листок с двадцатью корявыми подписями. Весь отряд, загоревшись его идеей, на переменах во дворе агитирует остальных: «Ты же хочешь играть на компьютере?» В «родительский» день он обходит со своим листком всех приехавших, чей-то нетрезвый папа размашисто пишет «Я за!» на полстраницы – и жалоба становится похожа на поздравительную открытку.

В актовом зале над сценой надпись «Сто лет нашей школе». Даня рассматривает ее, пока директор призывает не убегать за территорию, иначе «убьют и что похуже», не курить и не хулиганить.

– Завтра в общем порядке всем сделают прививку от столбняка. Иначе родители – родители! – подчеркивает директор, – будут платить за вас штрафы.

– А интернет? – подает голос мальчик из отряда «Б», в котором все подписали жалобу, даже несмотря на вечную вражду с Даниным «А».

– А от интернета у вас глаза вытекут, – отвечает директор, хохотнув. – Да и денег нет.

На физкультуре Даня прыгает и бегает, забыв обо всем, что мама говорила об аденоидах. На волейболе он лучше всех играет на самой почетной позиции – под сеткой. Он знает назубок все песни и марширует лучше тех, кто учился здесь пять лет с первого класса. Часто ходит курить с пацанами за учебный корпус и там же впервые целуется с девочкой из своего отряда. Под ногами хлюпает весенняя грязь, они стоят, переминаясь с ноги на ногу, Даня убирает волосы с ее лица и видит шрам на виске.

– Это откуда? – спрашивает он.

– А это я на качелях качалась, упала, и качелями мне прилетело по башке. Знаешь, почему крыльцо спальника перекрасили? Там было столько крови, что ее не могли отмыть. Как все бегали и орали тогда!

Она гордо улыбается и смеется, потом поднимается на цыпочки и касается его губ своими. Он чувствует – влажные – и вспоминает, что надо закрыть глаза.

Мама приезжает в конце учебного года, вечером в будний день, когда все работники интерната разошлись по домам – в поселок или на соседние станции.

– Я же звонила директору. Ладно, вещи твои потом заберем, – решает мама.

Все так неожиданно, что у Дани из головы вылетают все вопросы, которые он хотел задать: куда она ездила, удалось ли заработать денег и что будет дальше. Потом он вспоминает, что обижен на маму за то, что она так мало писала ему, и хочет задать вопрос про папу, на который она обычно очень злится, но не решается. Он складывает книги, учебники, зубную щетку, мыло и ни разу не надетые шерстяные носки в рюкзак, а одежду – в пакет, выданный ночной вахтершей. Мама торопит его, пока он аккуратно, как учили, застилает кровать и ставит подушку уголком вверх.

– Научился наконец-то заправлять постель, – отмечает мама.

Он идет по коридору в ногу с мамой – подстраивается по привычке, смотрит краем глаза.

– Поживешь у тети Сони, пока я на гастролях. Она как раз подтянет твой английский, – говорит мама. – А с нового учебного года пойдешь учиться в американскую школу, там на английском все уроки, даже математика.

– А нельзя здесь остаться? – спрашивает Даня.

– Мне, между прочим, – говорит мама, – пришлось подарить их школе компьютер, чтобы тебя туда взяли. Там знаешь кто учится? Дети дипломатов, лауреатов, директоров. Ты представляешь, как сложно было тебя туда записать? Все, просто все мечтают туда попасть.

Послушная девочка

На перемене Лейла играет сама с собой; закидывая на спину длинные черные косы, прыгает в только ей видимые «классики» на деревянном полу в коридоре, подошвы лаковых туфель отбивают почти чечеточный ритм – у классной начинает болеть голова. Она отрывается от заполнения журнала, выходит, заглядывает за угол и видит, как тень Лейлы на стене останавливается и оглядывается на нее, а Лейла продолжает прыгать. Классная думает: «Показалось» – и кричит: «Алиева, не скакать там!» Лейла кивает своей тени, и та тянет ее обратно в класс. Стены вздыхают и трещат, мыши снуют в перекрытиях, где-то спускают воду, и все трубы начинают резко подвывать, порыв ветра захлопывает окно, дребезжа стеклами. Старшие девочки, которые курят в туалете в форточку на этаже младших классов, чтобы их не застукали, вздрагивают – «блядь», «пипец», «я чуть не обоссалась», – выбрасывают окурки и, озираясь, выходят.

Лейла идет к своей парте, достает учебник, открывает тетрадь с домашним заданием, краем глаза следит за Ковалевым, с которым ее заставляют сидеть уже третью четверть подряд. Ковалев расковыривает стержень ручки, спрятав его под партой, сейчас может полезть к ней – мазать ее синей пастой, а может больно тыкать в бок и в руку, или, если повезет, он повернется к сидящему сзади Евсееву и будет тыкать его, – Лейла на всякий случай опускает локоть, прикрывая один бок, и отодвигается на стуле от Ковалева как можно дальше. Ее всегда сажают с двоечниками, но их оценки и дисциплина не улучшаются, а она скатывается на четверки и тройки: еле успевает отбиваться и не может сосредоточиться даже на контрольных. Ковалев делает быстрое движение – Лейла не успевает увернуться, но будто бы тень поднимает ее руку, подставляя под острый стержень учебник как щит – удар приходится Пушкину прямо в глаз.

Звонок в конце урока особенно мучителен, отдает Алёне в зубы, она морщится, ей хочется прислониться лбом к доске, у которой она стоит. Она идет в учительскую и сидит там до вечера: проверяет домашние работы, заполняет журналы, составляет планы уроков. Домой идти не хочется, мать опять будет выговаривать ей, что она живет неправильно: не так одевается, работает в школе, где не с кем познакомиться, и так и не выйдет замуж. В учительскую входит без стука Николаич, школьный охранник, за красное лицо прозванный Помидором, видит ее и усмехается: «Еще не ушли, Алёна Николаевна, так вы себе глаза сломаете», – и кивает на тусклую лампу над ее столом.

Даша сидит на кухне и слушает – мама с бабушкой обсуждают мамину работу: кто кого подсидел, кто на чье место метит, кто с кем спит, что было на корпоративе, кто на нее, Дашину маму, смотрел и приглашал ее танцевать – Толя, начальник отдела закупок, и Ваня, начальник транспортного. «Оба женаты?» – спрашивает бабушка. «Конечно, – отвечает мама, – таких же первыми щенками расхватывают». «Будем отворот от жены делать, – решает бабушка, – и приворот на тебя, на крови сделаем, он самый надежный». «Иди посмотри телевизор», – говорят Даше мама и бабушка и закрывают за ней дверь в комнату. Даша садится на ковер, щелкает пультом – включаются «Зачарованные»: три сестры-ведьмы стоят над книгой заклинаний и обсуждают, как им победить демонов. На кухне мама и бабушка чем-то гремят, льется вода, пахнет горелыми свечками и спичками.

На перемене вокруг Даши собирается компания девочек – обсуждают, что было в последней серии. Даша замечает Лейлу, та сидит на холодном каменном подоконнике, склонившись над книгой, и Даша говорит своим подружкам: «А у черножопой телевизора вообще нет». Подружки смеются, Лейла опускает голову, и Даша понимает: услышала.

После школы у Лейлы музыкалка, потом балет в Доме пионеров – они разучивают к отчетному концерту «Танец маленьких лебедей». Придя домой, она варит себе сосиску и макароны, делает уроки за кухонным столом и ждет маму: без нее страшно засыпать, темноты она боится с детства – из-за войны. Мама приходит почти ночью, после двойной смены в швейной мастерской, ест остывшие макароны, расплетает Лейле косы, гладит ее по голове, расписывается дрожащей рукой в дневнике, не глядя на оценки, раздвигает диван, укладывает Лейлу, поет ей колыбельную, ставит будильник и засыпает рядом сама.

Во время перемены Алёна избегает находиться в классе, прохаживается у дверей или стоит и ждет звонка, чтобы зайти после него, когда все рассаживаются. Не замечает ни мокрых следов на полу, ни сдвинутых с мест парт, ни синяка, расцветающего на чьей-то скуле, ни того, что Лейла – нерусская, но русский знает получше некоторых – молча глотает слезы. «Дети растут, – думает Алёна, – это необходимый этап взросления, как иначе они научатся жить в обычном мире?» Она задает самостоятельную работу и вспоминает свой класс: мальчики тоже дрались, а девочки таскали друг друга за волосы, она и сама радовалась, когда чью-то завидно длинную и густую косу удавалось зажать в кулаке и дернуть как следует. Ее мысли прерывает грохот: Лейла упала со стула, лежит в проходе, а рядом ржет Ковалев. «Ковалев, дождешься, переведем тебя в школу для дебилов. – Алёна кивает за окно на коррекционную школу через дорогу. – А тебя, Алиева, я пересадила, чтобы Ковалев лучше учиться начал, а он только бесится на уроках». Лейла встает и в слезах выбегает из класса.

В полдень, после уроков, Даша с подружками во дворе школы прыгает через резиночку. Она всегда выигрывает, для нее резинку чуть-чуть опускают. Даша гордится, что подружки ее немного боятся, и когда кто-то из них начинает слишком хвастаться, победив в школьном конкурсе чтецов или съездив за границу с родителями, она быстро объединяет против нее остальных. Даша останавливается, чтобы отдышаться, оглядывается вокруг: кто еще играет во дворе и видит ее победу? Ковалев валяется на траве с Евсеевым – бьет его по почкам, возит лицом по земле и повторяет: «Чё, пидор, что ли, пидор, да, пидор, что ли, пидорасня» – берет его рюкзак, размахивается, закидывает подальше – тот падает в грязь, не долетев до лужи. Ковалев напоследок пинает Евсеева и бежит к калитке, через которую выходит Лейла. Он отталкивает ее с дороги, и она, не удержав равновесия, ударяется головой о железную трубу и падает. Даша видит, как около ее головы будто начинает растекаться что-то черное.

В класс заходит мама Лейлы – она опоздала, там уже сидят и директриса, и мама Ковалева, женщина с серым лицом и шрамом через весь лоб, и милиционер в форме, классный руководитель Алёна Николаевна и еще какая-то девочка с мамой, которую мама Лейлы видела на родительском собрании, но вспомнить фамилию не может. Директриса, высокая, на каблуках, в костюме в английскую клетку – она баллотируется в депутаты, вспоминает мама Лейлы, – долго говорит о том, что никаких конфликтов у них в школе нет и не может быть – ни на какой почве: ни на национальной – она кивает на маму Лейлы, – ни на любой другой. «Класс очень дружный, – продолжает она. – Очень много хорошистов и отличников, все постоянно участвуют в олимпиадах, и не только окружных, а даже, – она поднимает палец, – городских. На День учителя все выучили стихи, песни, нарисовали стенгазету». Она делает плавное движение рукой, и взгляд милиционера упирается в ватман, на который наклеены осенние листья. Мама Лейлы вспоминает лицо дочери в больнице: она временно ослепла после сотрясения, под глазами у нее фиолетовые синяки, – и передает то, что сказал врач: «Две недели будут наблюдать в стационаре». Алёна Николаевна говорит: «Привезите Алиевой учебники, и я ей напишу план, чтобы она не отстала от уроков. Две недели, конечно, много, у нас будут контрольные, от которых зависит оценка в четверти». Мама Ковалева мнет в руках зонт, смотрит в пол. Милиционер сообщает ей: «Поставим на учет в детской комнате милиции, криминальный элемент у вас растет». Директриса всплескивает руками: «Не надо на учет, он хороший мальчик. Бежал, случайно толкнул девочку, мы уж его сами перевоспитаем». И смотрит на маму другой девочки, Даши, вспоминает мама Лейлы, та кивает: «Даша видела, как все было, мальчик не нарочно». Даша опускает глаза под взглядом милиционера, внимательным, цепким, вдруг теряется и не может издать ни звука. Директриса смотрит прямо на маму Лейлы, классная смотрит в журнал, будто отмечает присутствующих, Даша покрывается красными пятнами, ее мама кладет подбородок на ладонь, наклоняется ниже перед милиционером, чтобы тот увидел в вырезе ее грудь. Мама Лейлы понимает, что с ее сапог на пол натекла грязная лужа. «Мы же с вами все решили? – спрашивает директриса. – Ваша девочка просто упала, мальчик бежал мимо, не заметил, толкнул – не специально, – подчеркивает она, – простим ему? Неужели не простим мальчику? У нас и так мало мальчиков в классе, кто же будет страну защищать, да? И за кого будут девочки замуж выходить?» Она улыбается и заглядывает в глаза, ища подтверждения, маме Даши, но та не сводит взгляд с милиционера: пытается вспомнить, сколько звездочек на погонах какое звание означают, представляет ведомственные лагеря, поликлиники, служебную квартиру. Мама Лейлы откашливается – в швейке продуло, сипло шепчет: «Я поговорила с дочерью, она ничего не помнит».

Тень Лейлы на стене в коридоре отходит от приоткрытой двери. Она прислушивается к гудящим, стонущим балкам, воющим трубам, воде, капающей из крана в туалете, треску штукатурки и ищет в этом оркестре в голове самое главное – дребезжащую натянутую струну, балку на втором этаже. Она чуть касается ее, как смычком, – та издает жалобный звук и, не выдержав, лопается, увлекая за собой и кирпичи, и строительную сетку, и штукатурку. Тень Лейлы отходит подальше, чтобы ее не задело и не съело, и зачарованно смотрит, как старая дубовая дверь класса слетает с петель и складывается пополам, как отлетают щепки от косяка, как по стенам ветвятся трещины.

Когда пыль оседает, внутрь класса ей заглядывать не хочется. Ей нужно подождать Лейлу – поиграть с кошками в солнечного зайчика, побегать и попрыгать с тенями малышей-первоклашек и, когда Лейла придет, просто лечь ей под ноги и уйти. У нее давно не было такой послушной девочки – и куда она ей скажет, туда они и направятся.

Дети отца Ярослава

– Мои родители – послы, – говорит Саша и вяло машет бледной худой рукой, когда автобус отъезжает от памятника Долгорукому. – Мы живем тут, в Газетном переулке, а дача у нас на Николиной горе, рядом с Михалковым. Смотрел «Утомленные солнцем»? – Он поворачивается к соседу.

Сосед пожимает плечами.

– Он мой двоюродный дед, это значит, что мой папа его племянник, – продолжает Саша, вытягивая ноги. – Родители завтра собираются в Кабо-Верде, а меня решили отправить в лагерь, потому что у них там лихорадка денге, а у меня аллергия на комариные укусы.

Саша внимательно разглядывает соседа: у того крашеные волосы, яркий бомбер, рваные джинсы и кеды с разноцветными шнурками.

– Родители разрешают тебе красить волосы? – спрашивает Саша.

– Мне мама сама их покрасила, когда год закончился, – гордо отвечает сосед. – Сказала, что летом все можно.

– Я Саша, в честь Александра Македонского.

– А я – Игорь, как в «Слове о полку Игореве». – Увидев Сашины округлившиеся глаза, он со смехом добавляет: – Да я не знаю, в честь кого, я приемный.

Они жмут друг другу руки.

Соня, сидящая рядом с водителем, встает и еще раз пересчитывает всех по головам. Поздно спохватилась: переписывалась. «Расстаемся с Димой на три недели, – записывает она голосовое сообщение подруге, – ждала его, даже отправление автобуса задержала, а он проводить не пришел. А когда он на сборы уезжал, я к нему приезжала в часть в Кострому зимой, каждый день готовила домашнюю еду и носила ему в контейнерах. Снимала комнату у какой-то бабки, которая не разрешала его ночью водить – выгоняла. А я зачем сняла тогда, просто так? Кострому посмотреть?»

Водитель всю дорогу крутит колесико радио: «Швеция выиграла чемпионат мира по хоккею, у России – бронза, погода на выходных обещает быть жаркой, сезон шашлыков уже начался, передаю привет моей любимой жене и дочурке, спикер Государственной Думы выступил на совещании, на "Евровидение" от России поедет…» – чем ближе они подъезжают к лагерю, тем слабее сигнал.

– Наша задача – каждым делом удивить ребенка, – объясняет на общем собрании старший вожатый Сергей Степанович.

Ему лет тридцать пять – Соня разглядывает его и думает: «Почему в таком возрасте он работает в детском лагере?» Выданная футболка ей велика: она завязывает узел на животе, чтобы футболка ее не полнила, и ловит неодобрительный взгляд медсестры. Соня подворачивает широкие рукава, открывая красивые руки, вытягивает длинные ноги в проход ей назло и обмахивается памяткой по безопасности – жарко. Сергей Степанович говорит заученно, но в то же время проникновенно:

– Нужно вожатской работе отдать все: ум, способности, силы, здоровье, годы. И вспоминать ее потом с удовольствием. Это должна быть не работа, а дело жизни. Нельзя относиться к ней спустя рукава.

Соня, зевая, ставит «Тиндер» и смахивает фотографии то влево, то вправо. Увидев, что Женя, соседка по комнате, тоже смотрит, Соня показывает ей поближе фотографии «Ивана, 33»: в лифте, на рыбалке, на шашлыках, за рулем квадроцикла. Женя качает головой, и Соня смахивает влево.

– А я из пистолета стрелял, – заявляет Саша и, когда никто не реагирует, повторяет громче: – У водителя моего папы табельный.

Их отряд учат стрелять из лука в лесу по мишени на дереве.

– Макаров? – спрашивает Кира.

Саша кивает. Его стрела улетает куда-то в кусты.

– У моего папы тоже такой есть, но он мне не разрешает его трогать, мы в тир иногда ходим. – Стрела Киры попадает в десятку.

Игорь восхищенно смотрит на Киру и подает ей новую стрелу, она не глядя берет и кладет оперение на тетиву, вскидывает лук и прищуривается. Саша отходит к Жене и раздраженно говорит:

– Дайте мне другой лук. Мой кривой, я из-за него попасть не могу.

По телевизору в изоляторе целый день идут сериалы. Игорь лежит на кровати с температурой: померили и решили на всякий случай отправить на карантин, чтобы никого не заражал. Медсестра утром поставила на тумбочку его завтрак – остывший блин манной каши из столовки, включила телевизор и ушла. Показывают «Отца Ярослава»: молодой священник расследует похищение начальника ЖЭКа; потом сразу вторая серия: отец Ярослав распутывает дело об убийстве и выясняет, что известный спортсмен участвовал в подпольных боях, – но тут Игорь засыпает и просыпается на другом сериале: какие-то крестьяне в колхозе не могут достроить коровник, а доярке не разрешают развестись с мужем, говорят, что у них же дети. После новостей снова сериалы: то инженер из маленького города уходит от жены к своей школьной любви, которая живет в столице, то девушка приезжает из провинции в Москву и выходит за бизнесмена, но он оказывается ревнивым и избивает ее за яркую помаду.

После обеда в соседнюю палату приводят Киру с вещами – Игорь выглядывает в коридор и слышит разговор:

– Только не говорите маме, что я заболела, – просит Кира, – у нее истероидное расстройство, ей нельзя волноваться. И папе тоже не говорите, а то приедет и заберет, повезет на рыбалку или на охоту: комаров кормить и «Ленинград» слушать.

Кира заходит к Игорю, приносит запрещенные в лагере карты, садится на кровать с ногами, выигрывает у него несколько партий в дурака, а потом залезает под колючее одеяло и показывает фото в телефоне:

– Это я была с родителями в Турции, а это была вечеринка у бассейна в отеле, а это моя сестра. У тебя есть сестры или братья?

Игорь мотает головой.

– Я не знаю, со мной в детдоме никого больше не было.

– А у меня старшая одна сестра, но у нас разные отцы, она от маминого первого брака, неудачного.

– А второй брак удачный? – спрашивает Игорь.

– Да не особо, по-моему, – немного подумав, отвечает она.

– А моя мама не замужем, – говорит Игорь, – ей даже сначала меня не хотели отдавать, говорили, зачем матерей-одиночек разводить, потом пособия всем выплачивать.

– А ты маме сказал, что ты в изоляторе? – спрашивает Кира.

– Да, я ей сразу написал. Она ответила, чтобы я не волновался, она заберет меня, если станет хуже.

– А я своим не хочу говорить. – Кира накрывается одеялом с головой. – Будет грандиозный скандал, если мама сюда приедет. Лучше пошлю им вчерашние фотки.

Она отправляет фото со стрелой в центре мишени в семейный чат, папа присылает в ответ «палец вверх». Кира вздыхает, откидывает одеяло и шлепает голыми ногами по прохладному полу в свою палату.

Женя ищет на складе подушку не из перьев, щупает каждую и ругается сквозь зубы, когда колется чем-то острым. У Саши из ее отряда аллергия на воду – поэтому он не может купаться, аллергия на солнце – поэтому он не гуляет и не загорает, аллергия на цветение – поэтому ему нельзя в лес, а теперь, оказывается, что еще и на животный белок – и поэтому он не может спать на выданной ему подушке. Она слышит, как он говорит кому-то за дверью:

– Я не думал, что подушки из перьев еще кто-то использует. У меня дома уже давно гипоаллергенные, и во всех отелях, в которых мы бываем с родителями, – тоже.

После отбоя Соня вылезает через балкон на дорожку, чтобы не проходить мимо вахтерши, – за ней приехал полицейский уазик. Она объясняет Жене, что «Иван, 33» ей попался еще пять раз и она наконец-то его лайкнула, потому что больше здесь никого нет.

– Ты уверена? – спрашивает Женя, поднимая брови.

Соня отмахивается.

– А что? Он же мент, чё он мне сделает, его же уволят потом. Покатаемся с ним, потом поплаваем, он обещал показать красивое место. Запощу фотки, и Дима быстро прискачет.

В выходные Сашу неожиданно навещает бабушка. Первым делом она заходит к вожатым узнать, где холодильник, чтобы положить яйца и шмат сала. Женя язвительно интересуется, нет ли у Саши аллергии на сало.

– Аллергии? – удивляется бабушка и тут же отрезает: – Не выдумывайте.

Бабушка заходит к Саше в палату, всем жмет руки, проверяет, как заправлена его кровать.

– Я же тебя учила, ты меня не позорь тут. – Бабушка глуховата и говорит громко. – Веди себя хорошо, мне бесплатную путевку в собесе дали на тебя. В следующий раз не дадут, если будешь хулиганить. На что у тебя аллергия-то? Ты же на деревенском молоке рос, все натуральное, никакой аллергии ни на что у тебя нет.

Бабушкины пирожки Саша забрасывает под кровать, где они еще долго тухнут.

Кашляя и пошатываясь, Саша приходит в изолятор и жалуется, что заболел, – медсестра смотрит на его бледное лицо, выдает градусник, сев у окна, он незаметно нагревает тот на солнце до тридцати восьми. Когда его приводят в палату, он кивает смотрящим телевизор Игорю и Кире. Игорь пожимает ему руку, Кира улыбается: про его бабушку они еще не знают. Саша попадает на интересную серию: в темной подворотне драка, отец Ярослав вступается за кого-то, а утром ищет нападавших, в следующей серии расследует пропажу дорогой иконы, в серии после новостей – самоубийство, а узнав, что это было убийство, сам отпевает жертву. Полиция каждый раз арестовывает не тех, и отцу Ярославу приходится искать настоящих убийц и воров.

– Вырасту и тоже буду священником, – решает Саша. – Буду расследовать преступления.

– Священники не расследуют, это кино, – отвечает Кира, шмыгая носом.

– А я буду священником и полицейским, – настаивает Саша, – сначала окончу полицейскую академию, а потом священническую.

Во время прощального костра Соня плачет – Сергей Степаныч неодобрительно смотрит на нее, потом отводит и выговаривает, не отпуская ее локоть:

– Нельзя показывать свое плохое настроение детям. Вожатый должен всегда быть жизнерадостным и являться примером.

Вернувшись к костру, Соня шепчет Жене:

– Ваня сказал, что женат и ему не нужны отношения, а Дима со мной расстался, увидев наши фотки…

Женя смотрит на Киру и Игоря: они о чем-то тихо разговаривают, до нее доносится, как Игорь говорит:

– Ты можешь приехать в гости, мама написала, что будет рада моим друзьям.

Кира кивает и приваливается к плечу Игоря.

Саша сидит на бревне поодаль, рассказывает младшему отряду:

– Я буду расследовать преступления так: ко мне все будут приходить и исповедоваться в них…

Сергей Степанович берет гитару и с деланой хрипотцой запевает: «Если друг оказался вдруг и не друг, и не враг, а так…» Женя слушает и улыбается: «А голос у него очень красивый». Девочки смахивают слезы, мальчики молча смотрят в костер, а огонь поднимается все выше и выше, стреляя искрами вверх, выше крон деревьев.

Заросли

– Никогда не брей ноги, – говорит ей мама, – иначе волосы станут черными и жесткими, как борода у папы, – на, возьми пинцет, выщипывай.

Она закрывает дверь в ванную, и Настя садится на табуретку, согнав кота, который обычно дотягивается с нее до раковины и пьет воду из-под крана. Она ставит на бортик ванны ногу и разглядывает ее под тусклой лампочкой: бледная шелушащаяся кожа, синие вены, красные прыщики, волоски покрывают голень и даже торчат на фалангах пальцев, – она вспоминает фильм про хоббитов. Морщась от боли, она выдергивает парочку волосков, еще несколько – только растягивает и, отложив пинцет, берет папин станок. Он железный и с ржавыми подпалинами – папа по старинке пользуется опасной бритвой, а станок лежит в мыльной луже на полке. Вспомнив, как папа взбивает пену для бритья в специальном стаканчике помазком с жестким кабаньим волосом, Настя выливает гель для душа на ногу и размазывает его пальцами – мыльные пузыри уходят в сток. Проводит станком несколько раз – сначала снизу вверх, потом сверху вниз. Появляется струйка крови.

Никита открывает Насте пиво, смотрит на ее руки: она в легком свитере, открытые плечи в мурашках от холода.

– Какие у тебя руки волосатые, ты что, не ухаживаешь за собой? – спрашивает Никита, брезгливо кривя губы. – Но жопа у тебя, как орех.

Настя стоит в растерянности, пытаясь придумать ответ, но Никита уже смеется с друзьями – ей кажется, что над ней. Она подсаживается на лавочку к подруге, та, отхлебнув из ее бутылки, наклоняется и рассказывает на ухо, что познакомилась в приложении с парнем и он спросил, выбрита ли она «там».

– А надо? – спрашивает у нее Настя.

Подружка кивает.

– Он пишет, что любит, когда там все выбрито.

Стоящая рядом одноклассница Насти со знанием дела кивает и говорит:

– Все кусты надо состричь, иначе дорогу не найдет.

«Ты выбрита? – думает Настя о себе во втором лице, а иногда в третьем. – У тебя там выбрито? У нее там гладко?»

Волосы появляются в местах, где их меньше всего ждешь. Она моется в душе, проводит уже своим, розовым пластиковым станком по ягодицам и обнаруживает, что лезвия покрыты тонкими и короткими серыми волосками. Настя вычитывает в журнале про «пушок», который сбривать не надо, но не понимает, пушок это или уже «волосня». Проведя станком по пояснице, Настя обнаруживает волосы и там – хотя в зеркале их не видно. От станка остаются порезы, и после душа она шлепает по кафелю, оставляя кровавые следы и потеки, даже не замечая этого.

– Кровь свою замой, – кричит ей мама. – Стыдоба! А если отец увидит?

Потом, не постучав, заглядывает к ней в комнату и говорит злым шепотом:

– И прокладки свои не раскидывай везде, закапывай поглубже, не клади сверху в ведре.

– Что, папа прокладок никогда не видел? – спрашивает Настя. – Испугается вида крови?

– Не выдумывай. Я тебе все сказала!

Хлопнув дверью, мама уходит.

Настя лежит на диване с разведенными ногами – прижав ее сверху, ритмично двигается Никита. Она незаметно для него проводит рукой по ноге: достаточно ли гладкая? не отросли пеньки? Никита выходит из нее, трясясь, кончает на грудь, вытирает член полотенцем, ложится рядом, улыбается, прижимает ее к себе. Сперма, остывая, неприятно холодит кожу и стекает на простыню, заставляя Настю ежиться.

– Какая ты у меня гладенькая. – Он щиплет ее лобок, отчего на коже появляются красные пятна, и поднимает руку выше. – А дорожку к теще твою надо выбрить. – Он проводит пальцами по своему животу. – Видишь, как у меня.

Настя смотрит на дорожку волос, уходящую в заросли, к опадающему члену. Ничего, кроме зуда между ног и боли в мышцах, она не чувствует.

– Придешь завтра? – спрашивает Никита.

Настя понимает, что если выбриться завтра, то раздражение точно усилится и опять появятся вросшие волосы.

– Не, завтра надо к инглишу готовиться, – отвечает она.

На уроке Настя пытается вспомнить, брила ли утром ноги, опускает глаза и разглядывает свои икры в колготках – черных, сорок ден, – есть ли волоски и видно ли их. Она пропускает вопрос учительницы и на всякий случай убирает ноги глубже под стул.

Подаренных на день рождения денег как раз хватает на восковую эпиляцию.

– Ну ты и отрастила, – говорит ей косметолог. – А у меня следующая запись через полчаса. Ну, будем успевать!

И начинает быстро размазывать горячий воск шпателем по коже, оставляя ожоги, и сдирает так больно, что Настя не может сдержать слезы. Когда косметолог просит Настю лечь на живот и развести руками ягодицы, она с ужасом думает: «И там тоже?»

В холодном белом свете ламп в туалете торгового центра Настя впервые замечает в зеркале растительность над верхней губой, на щеках, между бровями и, приподнявшись, торчащие из ноздрей черные волоски.

Каждый день она осматривает свое тело, проверяет его на ощупь – удаляет жесткие, как папин помазок, волоски из родинок, выдирает волос, растущий на подбородке, как у Бабы-яги из фильмов, проходится станком по ногам, рукам, под мышками, по лобку и животу, раз в неделю – кусачим электрическим депилятором по спине, плечам и ягодицам. Волосы вместе с потоком воды утекают в сток, и Настя думает, почему с таким же упорством и силой они не растут у нее на голове: она моет жидкие пряди лошадиным шампунем, выжимает хилый хвост и сушится феном, стоя вниз головой, чтобы придать укладке объем. Никита любит схватить ее за волосы во время секса и потянуть на себя или в сторону – и Настя почти слышит, как они ломаются у него в руках, и он торопливо отряхивает ладонь.

– Ну ты и линяешь, конечно, пипец просто, – говорит он.

Настя испуганно оглядывается через плечо.

– Как ты еще не облысела, непонятно.

Никита постоянно следит за временем: боится, что их застанет его мама, – едва отдышавшись после секса, начинает подгонять Настю, не дает запереть дверь в ванную и говорит в щелочку:

– Не намывайся там, давай по-быстрому.

Она поскальзывается, ударяется локтями и коленями о раковину и стиральную машину, бежит мокрыми ногами по холодному линолеуму к дивану, достает завалившиеся за подушки трусы и, даже толком не успев вытереться, быстро одевается, отчего приходит домой в сыром белье.

Настя размазывает по ногам белый, пахнущий чем-то сладковатым крем: вычитала, что после него неделю не растут волосы. Через двадцать минут смывает, но волосы начинают пробиваться через два-три дня, а на коже появляются незаживающие красные волдыри. Настя идет в кожно-венерологический диспансер, думая, что заразилась СПИДом, потому что они занимались сексом без презика, и теперь она умрет. Пока ждет в очереди, размышляет, как сообщить об этом Никите и сообщать ли: вдруг он решит, что это она его заразила. Врач долго слушает ее сбивчивые оправдания и говорит, что это химические ожоги.

Летом Настя идет работать в магазин косметики, два через два, на выходные ездит к бабушке на дачу, с Никитой почти не видится, и звонить он перестает. Бабушка мажет ее голову яичным желтком, смешанным с крошками черного хлеба, укутывает полотенцем и говорит:

– Завтра горчицей намажем, и на ночь оставишь.

Настя загорает на дачном солнце, волосы на ногах и руках отрастают и выцветают, и она перестает их замечать. Гоняет на велосипеде до сельского магазина, где по вечерам собираются только деревенские алкоголики, – кроме них, продавщицы, бабушки и соседок, ее никто не видит. Волосы между ног можно заплетать – лежа по вечерам на кровати, она иногда играет с ними: то тянет, то зарывается пальцами, прикидывая, сколько времени займет отрастить их такой же длины, как на голове. Нюхает подмышки: вечером они пахнут потом, а отросшие волоски становятся жирными, Настя ногтями тянет их по одному, но вырвать не получается, они выскальзывают из пальцев. На работу она надевает форму – футболку и брюки черного цвета, они закрывают подмышки и ноги, и никто не замечает, что она не бреется. Взяв любовный роман с полки в туалете и разложив полотенце около грядок с клубникой, чтобы позагорать, Настя читает о жаре тел и водоворотах страсти и думает: «Почему с Никитой было не так?»

Приехав к бабушке в конце июля, она видит, что на их участке Лёша, сын соседки, которого она помнит с детства, копает яму для погреба. Бабушка, не дожидаясь ее вопроса, объясняет, что Лёша на даче у своей бабушки прячется от армии: не поступил, а денег купить военник у родителей нет. Настя выносит стакан воды, наклоняется и протягивает ему. Он берет его грязными от земли пальцами, коснувшись ее пальцев, она смущается, и он говорит:

– Приходи вечером на пруд, искупаемся.

Лёша целует ее ногу, а мурашки разбегаются по рукам и плечам.

«В темноте не видно, что там все заросло, но на ощупь он сейчас все поймет», – в панике думает Настя. Она начинает извиваться и выворачиваться, но Лёше, кажется, все равно: он пробирается внутрь нее сначала пальцами, потом языком. Настя лежит, глядя на звезды, одной рукой вцепившись в Лёшины кудри, а другой упираясь в землю, – они съезжают с покатого берега все ниже и ниже к воде.

На следующий день Лёша, разглядывая ее ноги, говорит:

– Красота в естественности. Нет ничего красивого ни в каблуках, уродующих женские ноги, ни в гладко выбритой коже – сила в волосах, в информации, они помнят все.

Настя качает ногой в такт музыке из его магнитофона; он привел ее в свою комнату на чердаке с удобным отдельным входом по приставной лестнице – не надо подниматься и спускаться мимо его бабушки. С артритом и варикозом та ни за что не полезет по шаткой лестнице, с дороги за дубом их не видно, так что Насте спокойно и уютно.

Мамины предостережения, похоже, оправдались, и волосы после долгого бритья растут с удвоенной силой. Насте кажется, что она зарастает шерстью, как животное, но это уже не беспокоит: Лёша любит играть с ее волосами, сворачивая их в колечки или заплетая в короткие косички, пока она гладит его мокрые плечи. Целыми днями они сплетаются и расплетаются на колючем пледе, которым накрыта его кушетка. Утомившись, засыпают, склеившись спермой, застывающей у Насти на животе. Спустя короткое время Настя просыпается, слушает Лёшино посапывание, улыбается тому, как иногда он во сне дергается всем телом. Идет мыться в теплый летний душ – из черной бочки, нагревшейся за день: мыльные потоки, смешиваясь со спермой, стекают по животу вниз, повисая каплями на волосках между ног.

Лёшу забирают в армию случайно – ловят без билета в электричке. Денег у него нет, его отводят в полицию, а оттуда – сразу в военкомат.

Настя покупает в аптеке напротив работы один за другим тесты на беременность, каждый раз отказываясь верить результату. Вернувшись на предпоследней электричке на дачу, говорит бабушке:

– Мама меня убьет.

Бабушка твердо отвечает:

– Вырастим. Поживешь у меня в квартире, поспишь пока на раскладном кресле, а потом посмотрим.

Бабушка учит ее вязать, и зимой Настя под бубнящий телевизор вяжет пинетки и шарфы, шапочки и кофточки из светло-серой шерсти со своей спины, рук и ног. Бабушка подслеповато присматривается к пряже и спрашивает:

– Собачья шерсть, что ли? Или верблюжья?

Иногда Насте снится, что она плетет кокон для себя и ребенка, наворачивает все новые слои шерсти, укрепляя его стенки, – где-то на кухне телевизор бормочет, что человеческие волосы выдерживают вес в несколько тонн. Во сне ребенок у нее на руках полностью покрыт шерсткой, Настя гладит его мягкое теплое тельце, как кошку. Проснувшись, она разглядывает себя в зеркале в ванной, взвешивает в руках потяжелевшую грудь, гладит большой живот и представляет себя львицей или обезьяной из передач про животных. Вспомнив Лёшу, мастурбирует флакончиком дезодоранта, изогнувшись и подперев ногой дверь в ванную, чтобы бабушка не могла зайти: щеколда не закрывается.

Мама, придя к ним и поставив продукты в холодильник, кладет на комод крестильную рубашку, постельное белье и полотенца из Настиного приданого, останавливает взгляд на животе дочери и говорит:

– Перед роддомом побрейся там, а то санитарки станком всухую будут скрести. Я на выписку отца твоего приведу, может, он тебя простит, когда ребенка увидит.

Настя берет два стула из кухни и ставит их в прихожей перед большим зеркалом в деревянной раме. Наполняет эмалированный тазик теплой водой и, стараясь не расплескать, приносит его из ванной и ставит на стул. Намыливает волосы между ног и садится на другой стул. Разводит ноги пошире перед зеркалом и, споласкивая станок в тазике, долго все сбривает – черные волосы, сворачиваясь в колечки, плавают на поверхности воды, серая мыльная пена, растворяясь, тонет. Настя выливает таз в туалет, смывает один раз, потом второй, смотрит, как волосы уносит в воронку канализации.

Медсестра в роддоме, зайдя в палату, спрашивает первым делом:

– У тебя там выбрито?

Настя кивает, улыбаясь про себя.

Растущая луна

Лена привычным движением поднимает руку, но за ухом нет сигареты; она поправляет волосы, смотрит Ване в глаза, улыбается, спрашивает: «Есть сиги?» – зажимает между передними зубами штангу в языке и гоняет шарик то вправо, то влево, пока Ваня ищет пачку по карманам. Он вытягивает одну сигарету и дает ей, потом вспоминает о зажигалке, щелкает несколько раз дрожащими руками, Лена наклоняется, отводит челку цвета «баклажан» ладонью и бросает на Ваню взгляд из-под ресниц, густо накрашенных синей тушью. Затягивается, кивает ему. «Пасиба». Отходит за угол, достает шариковую ручку из кармана, та сразу пачкает ей руки. «Как ботаничка теперь», – думает она и пишет на тлеющей сигарете «Гриша», хотя в группе его так никто не называет. На фильтре остаются синие следы от пальцев. Выдыхая, Лена смотрит на голубое небо: видно белый месяц – если дорисовать к нему палку слева, получится буква Р – луна растет, как раз для приворота. Бабушка научила Лену определять фазу луны, когда она помогала ей с посадками на даче: весной они всей семьей засаживали огород картошкой и луком. «Пропалывать надо, наоборот, на убывающую», – вспоминает она. Звенит звонок, но Лена не торопится: сейчас литра, а значит, они опять будут смотреть фильм – можно опоздать.

Перед классной доской поставили пыльный телевизор с выпуклым экраном, такой же, как у Лены дома. Она проходит мимо, к своей парте в последнем ряду, садится и откусывает половину кислотной китайской жвачки, чтобы отбить вкус сигарет. На экране идут первые кадры: старые мужики в фуражках спорят о какой-то коллективизации, а женщина в платке и с украинским акцентом уговаривает их не забирать скот. Русичка уже ушла, но староста-стукачка отмечает присутствующих – придется сидеть до конца. Серия фильма заканчивается, но Лена ничего не поняла и, если заставят пересказывать, не сможет связать и двух слов. Чтобы не позориться, она сползает на стуле: за широкой спиной сидящего впереди Гриши-Кабана ее с учительского места не видно. Русичка сегодня не в настроении, кричит: «Полы будете мыть! На трассах жопой торговать! На стройку идите бетон мешать! – Она указывает на котлован под окнами. – Как можно было ничего не понять в произведении!» По классу разносятся смешки. «Климакс, наверное, – думает Лена. – А надо ведь как-то наскрести на тройку в четверти». Гриша поворачивается к ней.

– Недотрах – страшная вещь, ты такая же злая сегодня?

Лена улыбается и начинает гонять шарик между зубами, Гриша не может отвести от него взгляд.

На перемене Лена с подругами сидит в столовой, они делят на четверых пиццу, расплавленный в микроволновке сыр тянется, когда они разбирают куски.

– Как ты ешь с пирсингом? – спрашивает у Лены Зарина.

– В первую неделю похудела на пять кило, – отвечает Лена, – не могла ни пить, ни есть, язык был как котлета во рту, а сейчас нормально.

– А я хочу крылья наколоть на спину, – говорит Зарина.

– А я против проколов, – отрезает Маша, – они вредят ауре, то есть чакрам, из них уходит энергия.

– А карме твоей ничего не вредит? – Лена поднимает бровь.

Маша смущается, но молчит: Зарина еще не знает про Артура.

Когда Зарина отходит к кассе за колой, Маша наклоняется к Лене и Кате.

– У него во-от такой. – Она показывает руками, и они смеются.

Зарина нервно оглядывается, думая, что они обсуждают ее.

– Тебе нужна его фотка, – говорит Катя заплаканной Зарине в туалете. – И какая-то вещь, ну или волосы.

– А без этого никак? – Зарина прижимается опухшими щеками к холодному окну, пытаясь уменьшить отек.

– Ну, накрайняк достаточно фотки. – Катя докуривает и тушит бычок в унитазе. – И чтоб на Маху отсохло, а на тебя присохло, нужна кровь.

Зарина округляет глаза:

– Да ла-а-ан.

– У тебя менстра когда? – спрашивает Катя.

Лена заходит домой и слышит звук телевизора из большой комнаты: значит, мама дома и на смену сегодня не пошла. Мама смотрит новости, ведущий рассказывает об увеличении надоев и урожаев, играет марш – очередной смотр войск на главной площади. Лена поднимает крышку кастрюли на плите, открывает холодильник.

– Ма-а-ам, а поесть есть что-то?

– Заработай и сама приготовь, что я-то вечно должна? – отвечает мать, переключает канал и делает звук погромче: «А вы мужа своего приворожили?»

Лена пишет Грише сообщение: «Скучно дома телик смотреть. Погуляем ща?» Тот отвечает: «Нах в печь телек. Через 20 мин на стадике». На стадионе играют редко, и дважды в год менты устраивают парады. По вечерам на трибунах всегда кто-то сидит: пары целуются, компании пьют пиво. Лена отходит за мусорные контейнеры, садится на корточки и, стараясь не попасть струей на туфли, думает о Грише, который ее ждет: «Если узнает про приворот, убьет». Когда она ночью возвращается домой – Гриша не хочет отпускать, целует до синяков на губах, – мама сидит на кухне с тетей Таней и гадает. Лена берет табуретку, подсаживается, тоже наливает себе вина, мама бьет ее по руке – «З-з-зараза», – но стакан не отбирает. Тетя Таня раскладывает пасьянс рубашками вверх – одна засаленная карта ложится на другую, – потом переворачивает лицом: дама червей.

– Ах ты с-сука, – цедит мама, – завел-таки, кому нужен только такой, кроме меня, а?

– Надо делать отворот, – говорит тетя Таня. – На твоего трефового короля сильная присушка сделана. А Ленке надо твоей снимать венец безбрачия, – добавляет она, – семилетний!

Мама охает.

– Это мне семь лет еще тебя кормить-поить?

– Я знаю бабку в деревне, – продолжает тетя Таня, – шептунью, недорого берет, но ей надо привезти живую курицу.

– Да где ж я курицу-то возьму? Это надо на птичку ехать двумя маршрутками, – возмущается мама.

– А о дочери ты думаешь? – спрашивает тетя Таня.

У Лены во «ВКонтакте» статус: «Или подкидывай дров или туши все нахер». Она видит новый комментарий от Гриши под ее аватаркой с сигаретой: «Пропоганда курения на лицо», – и он полайкал все ее фотографии. Она придерживает между ног корзину с курицей, накрыв ее куском старой белой скатерти. Мама разговорилась с попутчицей в электричке; та зачитывает из «Астрологии для садоводов»:

– Неблагоприятны для посадок дни, когда Луна в Водолее и во Льве.

Мама кивает. «82-й километр, следующая Гагаринская», – бубнит машинист, и мама говорит:

– Это наша.

От платформы они едут в душном автобусе, у Лены по ногам стекает пот и платье прилипает к попе. «Едем с курицей к какой-то ведьме», – пишет она Кате. Та сразу же спрашивает: «Реальной ведьме? Охренеть. Стремно?» «Да я сама ведьма», – отвечает Лена. Гриша оставляет комментарий к ее фото с книгой: «Ты чо походу умная штоле?» Лена отбивает: «А что? Афтограф дать?» Он быкует: «Нарываешься». «Эээ, тормози! Не рискуй здоровьем», – не сдается она. «Я те не автобус чтобы тормозить», – не унимается Гриша, но тут автобус поворачивает, и мама раздраженно бросает:

– От телефона своего отлипни, нам скоро выходить.

– Парень есть у тебя? – спрашивает бабка.

– Есть, – отвечает Лена, хотя статус во «ВКонтакте» Гриша еще не поменял.

Ведьма что-то шепчет в чашку и дает ей выпить теплой куриной крови.

– В прошлой жизни все грешили, – поясняет ведьма Лениной маме. – Какие времена были, а? Революция, войны. Поэтому у молодежи сейчас почти у всех венцы безбрачия: даже если женятся, то разводятся.

– А без штампа жить – себя не уважать, – добавляет, повернувшись к Лене, мама.

– Жена из любого чма сделает человека, а ты думал, зачем она нужна? – втолковывает Грише дядя Толя. – Только баба тебя может из говна вытащить. Классик написал!

Они сидят во дворе под навесом, Гриша отпивает пиво из бутылки и замечает, как дядя Толя жадно следит за ним.

– Дядь Толь, ты ж зашился, – говорит он, но дает отпить.

– От пива ничё не будет.

Дядя Толя идет в магазин и возвращается со звякающим пакетом.

– Вот, Ленке взял шоколадку.

– Нечего ей шоколадки жрать, и так разнесло, – раздраженно отмахивается Гриша.

От Кати приходит сообщение: фото с черной кошкой и подпись – «С Самайном». Лене пришлось взять академ в этом году, и она тухнет дома.

«Не думала что буду скучать по шараге» – невпопад пишет она.

«Когда рожать?» – не в первый раз уточняет Катя.

«Писала же, под елочку будет подарочек», – отвечает Лена с эмо́дзи-елкой.

«Завиииидую, экзамены не сдавать, в этом году чот дофига всего навалилось, просто жесть»

«А чо как Заринка?» – вспоминает Лена.

«Артур ей велел удалить страницу и нигде свои фотки не выкладывать, эта курица удалила»

«Совсем шариат свой навели вот Машу пронесло от такого счастья»

«Даааа, повезло, что ногу сломала» – помедлив, отвечает Катя.

«А ты как? Чо на личном?»

«Ничего. – Катя ставит плачущий эмодзи. – И перекати-поле катится. Тоже, наверное, венец безбрачия. Мне через семь лет будет 24, а у тебя ребеночек в школу пойдет уже»

«Сделай приворот на кого-нибудь, – пишет Лена, – на сигарете умеешь?»

Урбанист

– Не выеживайся, не задавай вопросов, лучше вообще молчи, веди себя как зэк – спокойно залезай на самую дальнюю шконку и засыпай, утром они не будут знать вообще, как от тебя избавиться, – говорит бывший мент дядя Валера.

Язык у него заплетается, и Саня понимает, что зря позвонил ему, но больше было некому: звонить матери не хотелось, а ни одного адвоката он не знает.

Утром вся его одежда и он сам пахнут чем-то тошнотворным: и связанный мамой свитер, и волосы, которые он вчера вымыл шампунем Вероники – другого у нее дома не было, но ему даже понравился сладкий запах, – и штаны, и носки в какой-то пыли и грязи, – ему хочется все с себя содрать и сжечь.

На столе следователя картонный пакет из «Старбакса» – хорошо живут, думает Саня, пьют дорогущий американский говнокофе, – над столом карта Москвы, старая и выцветшая: половины районов нет, трешка только строится – как они по ней кого-то вообще находят? Рядом висит график дежурств, разлинованный от руки, благодарность в рамочке; на диване, застеленном засаленным пледом, явно постоянно спят. Окна выходят на фасад бывшей гостиницы, в девяностых принадлежавшей бандитам. Ее перестраивают уже несколько лет: то владельцев сажают, то проворовывается подрядчик, – Саня в курсе, потому что писал о ней серию лонгридов.

Следователь в свитере с катышками, небритый, расплывшийся, блеклый, похожий на вахтера или охранника, – Саня разочарован, он ждал совсем другого: Жеглова или хотя бы Дукалиса, – велит ему прочитать и подписать объяснение и протокол. Саня читает, не понимая канцелярского языка, каких-то пунктов и подпунктов, что-то он нарушил, но лишь бы выпустили, все подпишу, думает он, лишь бы выколупаться отсюда. Ему отдают фотоаппарат и выводят какими-то обшарпанными коридорами – даже у себя сделать ремонт не могут, надо посмотреть на госзакупках, какой бюджет выделяли, думает Саня. Одна лестница, вторая, толстые решетки, вторые, третьи, проходная с линолеумом в ромбах, как у мамы на кухне, и он свободен – вдыхает свежий весенний воздух, вступает в грязную снежную лужу, перебегает дорогу в ямах, представляя, как смешно это смотрится со стороны, подпрыгивает, чтобы еще больше не замочить ноги. Заходит в кафе поссать и умыться, хотя бы частично избавиться от липкого запаха, и сразу же слепнет от яркого белого света и цвета, размякает в тепле, берет еду на подносе – ест с видом на отделение. Достает телефон – наконец-то всем сообщить: «чуть не закрыли суки», – пишет пост в своем обычном стиле, заводясь, на кураже, и отключает звук уведомлений, чтобы спокойно поесть. С наслаждением вгрызается в жесткую корку пахнущей закваской чиабатты, которая царапает нёбо, тянет ее резиновое нутро зубами и смотрит: уведомлений нет.

Думает: вы чё, разгар дня, вторник, все ж вместо работы в телефонах вечно сидят, журналисты сейчас как раз отслеживают инфоповоды, самое время – после выборов. Убирает пальцем майонез из угла рта, решает взять кофе – запить кислый вкус, ждет, пока автомат наливает молочную пену, разглядывает ребенка в розовой куртке – тот бьет ногами стол, его мать пытается одновременно расстегнуть молнию на куртке и удержать кофе, – думает вдруг с горечью: вот у людей жизнь, ничего плохого не происходит, гуляют, пьют кофе, потом пойдут домой обедать и даже не знают, наверное, что желтое здание напротив – ментовка.

Под постом начинают появляться лайки, сердечки, возмущенные красные рожицы, и Саня бежит до метро, снова проверяет уведомления, потом спускается, интернет пропадает, хоть и должен везде ловить – не нулевые же, думает: глушат, суки. Заходит в вагон, подключается к вайфаю, радуется месту, забивается в угол, вставляет зарядку в USB-порт, кладет голову на руку, ему до конечной, задремывает, телефон во внутреннем кармане, поближе к сердцу, но его жужжания сквозь сон он не чувствует. Выйдя из метро, сразу вытаскивает, отключает-включает интернет, проверяет – пара комментариев появилась: «держись!» и ироничное «все там будем».

Предыдущий пост с призывом выходить на митинг собрал больше ста комментариев и шестьсот пятьдесят лайков – у него только френдов пять тысяч и еще куча подписчиков, тут он ждет в два раза больше, но новый будто никто не видит. Звонит мама: он вообще про нее забыл и что говорить – не знает. Решает не брать, сбрасывает, посылает отбивку «перезвоню позже»; мама так и не привыкла писать, всегда звонит. Проверяет папку «спам»: не отфильтровывает ли она нужные сообщения, но там те же знакомые лица: хейтеры, какие-то фейковые бабы в купальниках, бывшие, которых он заблокировал давным-давно, а переписка так и висит.

После выхода из метро накрывает паранойя: а вдруг следят, может, надо было не домой ехать – а куда тогда, к Веронике, что ли? Саня петляет дворами, свой район он знает, постоянно снимает здесь то обрушившиеся балконы, то как люди выгуливают собак на детских площадках, то как спиливают деревья и перекладывают асфальт во дворах по два раза в год. Встает в очередь к табачному магазинчику и оглядывается: не идет ли кто следом; смотрит на себя в пыльную витрину бывшего мебельного и понимает, что за вечер и ночь в отделении стал каким-то помятым, побитым, кривым, и снова бежит, оглядывается, дергается от сирены скорой, которая пробирается через пробку.

Телефон жужжит – это Вероника пишет, как строчит из пулемета: «Саша», «привет», «как ты», «кошмар конечно», «тебя уже выпустили?», «увидела», «твой пост», «ответь», «как сможешь», – он ненавидит ее привычку писать по одному слову, обычно выключает уведомления и потом читает десять сообщений разом, но сейчас он рад: она искренне о нем волнуется, значит, и остальные скоро напишут. Сделают статью, снимут репортаж, запишут интервью по «зуму», покажут на «Ливне», выложат на «Горгоне» – а, их же заблокировали на прошлой неделе, ну ладно, кто там остался из независимых, везде напишут о нем, опубликуют в своих YouTube-каналах. Саня давно мечтал попасть в ленту к топовым блогерам, но они не хотели делиться популярностью и боялись его, более талантливого, а его отметки и сообщения игнорировали, зато теперь пожалеют.

Дома сразу идет в душ, телефон кидает на стиралку, рядом, на случай, если кто-то будет звонить, включает звук на максимум. Пока моется, прислушивается, но телефон молчит. Саня долго с удовольствием намыливает голову, потом грудь, руки, подмышки, ему кажется, что он весь грязный и что запах въелся, намыливает даже ноги, хотя обычно так не старается. Вдруг находит царапину на ступне – судорожно прикидывает, не мог ли пораниться в ментовке, вспоминает, как снимал ботинки, острую боль от чего-то, на что наступил, сразу думает про столбняк: не могла ли инфекция проникнуть через царапину за ночь. Решает сделать анализ крови и на всякий случай МРТ головы: его вчера толкали, он бежал, падал на асфальт, снова бежал, что-то успевал писать, потом его винтили, и он на адреналине не чувствовал боли. Домывается уже по-быстрому, сплевывает зубную пасту под ноги, вытирается, выходит, берет телефон, проверяет: под постом не прибавилось комментариев, но есть немного лайков – он смотрит, чьих именно: бывшая институтская преподавательница, коллега с прошлой работы, две девчонки, с которыми он мутил когда-то, и Вероникина подруга.

До вечера Саня пишет друзьям – спрашивает, есть ли знакомый адвокат, надо посоветоваться. Смотрит, куда летают самолеты: Тбилиси с пересадкой; читает статьи: через Турцию то не пускают, то пускают; думает, сможет ли вообще улететь, да и где он там будет жить, кем работать; проверяет счет: зеленое приложение долго загружается – неужто заблокировали, суки? – потом открывается; денег хватит на два-три месяца, если по-скромному, а что делать потом – непонятно.

Друзья отвечают не сразу и неохотно: «спрошу», «узнаю», «ну ты встрял, конечно», «нахрена ты нарываешься», «чем тебе плохо живется, не пойму».

Саня проверяет: ни репостов, ни новых лайков, ни сообщений. Думает, может, каждому лично написать, чтобы все узнали о нем, но потом понимает, что это невозможно: слишком много людей, социальная сеть заблокирует его за спам.

Видимо, все боятся, думает он, проверив телефон утром, и решает позвонить маме. Репетирует, что ей сказать: «Мам, да все нормально, приболел, отлежался, вот звоню тебе», – но как только слышит мамин голос, не может соврать. Мама сначала долго переспрашивает, потом, судя по голосу, начинает плакать.

Звонят с незнакомого номера – Саня думает, что наконец-то журналисты, но это мошенники. Сане больше не хочется издевательски отвечать «вечер в хату», и он просто кладет трубку.

Снова звонит дяде Валере: тот адвокатов не знает, но обещает поспрашивать, хотя, говорит, все сослуживцы бывшие уже на пенсии, огороды обрабатывают и внуков воспитывают, помочь никто не сможет. Саня гуглит симптомы столбняка, рассматривает царапину, пшикает на нее одеколоном, который подарила Вероника. Звонит ей – она в офисе, ей неудобно, но довольна, сбегает куда-то в коридор разговаривать с ним. Они давно так не говорили, он даже забыл, почему она его так раздражает: своими сообщениями вечными, несобранностью, навязчивостью, влезает просто в его телефон через плечо, заглядывает в глаза, хочет проводить с ним все свободное время, распланировала их жизнь на год вперед, а ему тошно сказать ей, что он не хочет с ней дальше оставаться, тошно, и жалко ее, и он трусит – понимает, что начнется после этого: скандалы, истерики, обвинения, сольет еще их переписку, скажет, что он абьюзер, у них куча общих друзей. «Зайчик, солнц, ну не переживай, – говорит он ей, – спроси у папы своего, может, у него остались какие-то связи, чтобы кто-то мое дело смог закрыть».

Мама звонит с новостью: ей посоветовали адвоката, предоплату уже перевела. Адвокат Анжелика – аватар в вотсапе: женщина в короне, на мотоцикле, показывающая фак, – пишет: «Созвонимся и обсудим, в соцсетях молчите, последний пост удалите». Значит, погуглила его. Во время созвона говорит «наше дело», а не «ваше», чем сразу располагает к себе. Пообедав старыми пельменями из морозилки, Саня засыпает, и ему снится, как Анжелика в латексной куртке подъезжает к нему на мотоцикле, он ловко запрыгивает на сиденье и крепко обхватывает ее за талию.

Анжелика оказывается дочерью какого-то генерала, она протаскивает его за собой по коврам, паркетным полам, мимо бюстов и уже не благодарностей в рамочках, а дипломов, грамот и наград президента, и Саня ощущает себя как под стеклом. Его рассматривают, направив на него яркий свет: спрашивают, кто он по жизни, что умеет, чего добился, кого знает; те, кто помоложе, интересуются, сколько у него подписчиков. Сидя на стуле в кабинете и глядя на край площади, о которой он недавно писал, что без памятника она разваливается по композиции, но чей памятник на ней устанавливать – непонятно, Саня хочет сделать фотографию вида из окна, но вовремя спохватывается.

Через пару лет он постит фото из автозака с подписью: «Забрали на митинге, смотрите, в какой я компании, весь цвет русской культуры и науки со мной вместе»; они улыбаются и, пока едут, поют то «у любви у нашей села батарейка», то Цоя, то Летова, и кажется, что они снова школьники, выпускной класс, и везут их в автобусе на теплоход, где они продолжат праздновать, водку пронести не удалось, но они надеются ею затариться около теплохода; а пока они стоят, покачиваясь, как на волнах, в пробке в вечерней Москве, Саня засыпает, прижавшись спиной к прутьям решетки автозака, он ни о чем не волнуется, знает, что его встретят свои и разместят, и утром его выпустят, а остальных оставят до суда, а потом будет новый митинг, и ему снова напишут, и он снова будет репостить, и так будет, пока не закончится его контракт с этим государством.

Второе пришествие

Маша ходит мимо забора «ящика», как называет его дедушка, – закрытого завода с тусклой табличкой около ворот – каждый день по несколько раз: в школу и из школы, в магазин, на почту за марками и конвертами для дедушки и в аптеку за корвалолом и валидолом для него же. Мир она воспринимает так: с одной стороны серый бетонный забор «кубиками», а с другой – дорога и обкорнанные тополя. Окна их квартиры выходят на задворки завода – каждое утро Машу будят мусоровозы, въезжающие и выезжающие из лязгающих ворот. Когда дедушка выпивает, то может хлопнуть ладонью по рассохшемуся столу, погрозить соленым хрустящим огурцом в сторону окон и сказать что-то страшное и непонятное: «Там собак ножами режут» или «Эмбрионы двухголовые оттуда выбрасывают в мусорку в кровавых пеленках. Я все вижу!»

Жэковскому электрику дяде Саше он жалуется:

– Травят нас оттуда гамма-излучением, да, Сань? Вот дочь мою, Варюшку, всю жизнь травили, и она стала шмарой и уехала в Москву, а была светлая голова, в школе одни пятерки по труду! Вон, прихватки она шила. – Он кивает на заскорузлые, с черными подпалинами ситцевые варежки в цветочек, висящие на гвоздике под глянцевыми блюдцами с портретами Ленина и Сталина. – Теперь одна у меня радость – Машенька. – Он притягивает к себе проходящую мимо внучку, гладит по голове мокрыми от рассола пальцами и целует в макушку, дыхнув перегаром. – У Машеньки пять по истории и русскому, будет на радио работать.

Маша смотрит на блюдца, в которых отражается закатное солнце, и лица кажутся ей живыми.

Вещи Маша донашивает за соседскими детьми: зная, что они живут на одну дедушкину пенсию, соседки собирают вещи по родственникам и подругам. Дедушка проводит жесткую ревизию: платья с легкомысленными нашитыми бантиками и юбки в цветочек выбрасывает, оставляет только штаны и майки, футболки и свитера темно-коричневых, бурых и свекольных цветов – темные, немаркие вещи.

– Светлое не настираешься, – ворчит он, замачивая в тазу с натертым на терке хозяйственным мылом вещи, свои синие треники и Машину байковую пижаму, и засыпая содой – от радиации.

Когда Маша вызывается помочь, он отвечает, не разгибаясь от таза:

– Иди учись, постирать я сам могу, а у тебя контрольная скоро.

После обеда дедушка, покемарив, садится писать письма, вырывая листки из Машиных тетрадей. Маша подглядывает из-за его плеча, он пишет: «Дорогой Иосиф Виссарионович!» или «Родной близкий тов. Сталин», «сознаю, что отнимаю у Вас драгоценное время», «прошу обратить внимание на товарищей на местах» – когда дедушкину «ракушку» у дома признают незаконным строением, и «ядовитая голова гидры прячется в администрации Советского района» – когда на месте их СНТ решают построить федеральную трассу и начинают сносить дома. Дачные ведра и лопаты, старый велосипед «Украина», корзины для грибов и сломанные зонты перекочевывают на их балкон. «Всегда задавай себе вопрос – хороший ли ты человек и коммунист?» – пишет дедушка в Машином дневнике, который читает каждый вечер. Вместо кукол и мягких игрушек дедушка дарит Маше танки, и металлический конструктор, и книгу «Логические задачи для мальчиков». Раз в две недели стрижет ее волосы машинкой – от вшей. В задачах нет ответов, и Маша никогда так и не узнает, правильно ли она посадила в лодку козу и волка, а пастуха оставила на берегу.

У дедушки над кроватью прибита книжная полка, каждый вечер он достает одну из книг, открывает на замусоленной странице и читает вслух – Маше полагается слушать, свои книги она читать в это время не может, и за «вольности» дедушка может запереть ее на ночь в ванной с выключенным светом. Читает дедушка медленно, делает паузы, на каких-то словах повышает голос и поворачивается к Маше, проверяя, слушает ли она его. Маша сидит в своей кровати и не отрываясь глядит на дедушку.

– Ложись, – закончив читать, говорит он, – изба-читальня на сегодня закрывается.

Маше снится изба, в которой везде расставлены книги: не только дедушкины, с полки, но и школьные, книги из библиотеки, книги одноклассниц, которыми они обмениваются. Она ходит по ней почему-то в лаптях, скрипя половицами, топает и распугивает мышей, не давая им грызть книги. Дедушка во сне растапливает печь – Маша видит, что в ведре вместо поленьев книги в мягкой обложке: детективы про милиционеров, убийства из-за наследства или из-за измен. Дедушка бросает очередную книгу в огонь.

– Время было такое, пойми, мы ни при чем, одна дверь закрылась, другая открылась, и хлынули оттуда на нас всякие ублюдки и шушера, кока-кола, фильмы про блядство, песни без мелодии, один ихний мат, факи эти, и на хуя нам такая свобода, от которой блевать хочется и трупы на улицах валяются.

Избу заволакивает дым, и Маша просыпается: дедушка спалил гречку на плите и матерится.

Пока Маша после школы делает уроки, дедушка приговаривает:

– Нет в мире таких крепостей, которых не могли бы взять трудящиеся.

Погулять на улицу он отпускает ее, только проверив все задания по дневнику – даже на несколько дней вперед. Маша всегда гуляет под окнами, там, где ее видно из квартиры, играет с мальчиками в ободранный сдутый мяч, а когда мальчиков нет – лепит куличики с малышами. Девочки ее, одетую в мальчишескую одежду и коротко подстриженную, в свою компанию не берут. Перед ужином раскрасневшийся и пахнущий перегаром дедушка выходит во двор, здоровается с соседками, которые приглядывают за детьми, любовно окидывает взглядом сушащуюся на веревках одежду, сломанные качели, валяющихся в песке собак и греющихся на солнце котов, стоящие на последнем приколе машины со сдутыми шинами, вдыхает воздух с горьким запахом стирола и ручкается со слесарем Михалычем.

– Погода шепчет, а, Михалыч? – Он зовет внучку: – Машок! Ужинать и спать! – И добавляет бабушкам: – А на ночь мы читаем Отца народов!

Когда он уходит, бабушки крестятся.

В девятом классе Машу отправляют на областную олимпиаду по истории защищать честь школы. Она наизусть цитирует все самые известные речи Сталина: о текущем моменте и о кадрах, которые решают все, о многонациональном государстве и о победе над Германией – ее рвение очень нравится учительницам. На олимпиаде Маша проваливается – не занимает никакого места, вопросы ей попадаются про царей и дипломатов, русско-японскую войну – дореволюционный период она знает плохо, зато советский отскакивает от зубов по годам и месяцам – съезды, указы, освобожденные Красной армией города. Несколько дней она боится признаться, что провалилась на олимпиаде, и вышивает крестиком портрет вождя – подарить дедушке, чтобы он не сердился.

– Все никак не успокоятся со своим кровавым царским режимом, – говорит он, – еще и учить заставляют, когда кто-то отперделся и помер и кто сколько солдат и матросов отправил за себя на смерть. Мы столько не учили, зато знали наизусть все достижения всех пятилеток.

Когда на уроке ОБЖ учитель гоняет их в противогазах по лестнице вверх и вниз, с нагруженными кирпичами рюкзаками, у Маши темнеет в глазах и начинаются месячные – она отпрашивается в туалет и идет застирывать штаны. Из-за месячных с ней перестают дружить мальчики, один из них говорит:

– У тебя течка началась, ты больше не наш кореш.

Пытаясь подружиться с девочками, Маша даже решает больше не стричься – она давно делает это ножницами сама, дедушке тяжело подстричь ее ровно. Волосы отрастают неравномерно – торчат во все стороны, каждое утро она приглаживает их водой и расчесывает пятерней, но, высыхая, они только путаются и сбиваются в колтуны. Дедушке все тяжелее становится готовить, убирать и стирать, но Маше он заниматься хозяйством не разрешает, поэтому едят они теперь китайскую лапшу со вкусом говядины или курицы и порошковое пюре, которые дедушка заливает кипятком, а дырявый линолеум покрывается липкими грязными пятнами. От его одежды, обычно выстиранной и выглаженной, начинает пахнуть, а Машину одежду он может замочить в тазу и забыть, отчего она начинает пованивать.

Дедушка ходит на все митинги, надев форму и ордена своего отца, с портретом вождя в рамке – за президента, против пенсионной реформы, против мусорного полигона около «ящика», за закрытие «ящика», потом опять за президента и за поддержку результатов выборов, против повышения коммуналки, транспортного налога. Потом митинги запрещают, и всем «активом», как дедушка их называет, они с соседями собираются на лавочке во дворе и обсуждают политику и повышение цен. После этих «собраний» Маша старается дедушке на глаза не попадаться, он приходит злой и заведенный, может и обматерить, и мокрым полотенцем по ногам хлестнуть.

Однажды осенью, когда река мелеет, обнажается памятник, распиленный и сброшенный в воду шестьдесят лет назад, – почти неузнаваемая голова и плечи в шинели. Дедушка, узнав об этом, надевает рыбацкие сапоги и берет у Михалыча трос для обвязки, а дядю Сашу просит подогнать свой уазик, чтобы вытянуть. В подмогу он берет Машу – он запомнил подростком, что памятник был большим и как его распиливали на части, и понимает, что не справится один. Вытягивают они грязные куски бетона вместе до ночи. Маша обвязывает веревкой, дедушка подкладывает под них доски и куски фанеры и командует дяде Саше: «Давай! Поше-е-ел!» Тот газует и долго волочит по берегу куски памятника с илом и водорослями, пока дедушка кричит: «Хорош! Хорош!» – а потом материт дядю Сашу, но тот не слышит: глуховат.

После этого они полночи пьют и обсуждают, как хорошо было раньше, не давая заснуть Маше, лежащей на кушетке за тонкой стенкой. Памятник долго стоит во дворе мастерской надгробий и бордюрного камня: дедушка обращается в администрацию, но денег на реставрацию не выделяют, пишет в газеты, звонит на городское телевидение и радио, но только через год удается собрать нужную сумму: спонсором становится завод.

Получив аттестат, Маша сообщает дедушке, что хочет уехать в Москву поступать на исторический. В столице библиотеки и лучшие преподаватели, окончив истфак, она сможет не работать учительницей, как здесь, – и продлить школьный кошмар, думает она, – а заниматься наукой, работать в журналах, газетах, на телевидении. Дедушка против – с поджатыми губами и непроницаемым лицом говорит, что он ей запрещает. Маше не удается разжалобить его, даже заплакав: он начинает чеканить про предателей и врагов народа – все они, по его мнению, в столице, начиная с ее матери и заканчивая оппозиционными политиками. Маша уговаривает дедушку несколько дней, потом понимает, что ей придется собрать вещи и уехать тайком, пока его нет дома. Вещи она собирает под кроватью в старый школьный рюкзак, чтобы не привлекать внимание: учебники, кеды, носки, трусы, паспорт и аттестат, пару дошираков в поезд и пакетики чая. На вокзале покупает билет в один конец в плацкарт. В Москве планирует сразу попроситься в общежитие, а там уже получать стипендию и устроиться на работу. Мысли о том, что она может не поступить, она от себя гонит.

Вернувшись домой с выпускного, Маша не замечает, что рюкзака под кроватью нет, а дедушка более мрачный, чем обычно, варит пельмени из морозилки.

– Давай пожарю, – говорит она, мягко отодвигая дедушку от плиты плечом, и наклоняется за сковородкой.

Дедушка сзади накидывает ей на шею кусок веревки, еще грязной и жесткой от ила. Он держит, пока она не валится на грязный линолеум и, подергавшись, не затихает, а потом отпускает, осев на колченогую табуретку. Выглядывает в окно – не смотрят ли из «ящика» в бинокль? Переводит взгляд на мусорные контейнеры под окном и думает, что надо найти крепкие мешки для мусора.

Памятник устанавливают у проходной «ящика» на очередной юбилей Победы. Разрезают ленточку, хор школьников, одетых в военную форму, поет песни, из колонок на ступеньках раздается минусовка, ветераны сидят на лавочках с красными гвоздиками в руках, греются на солнце. Дедушке пожимает руку директор «ящика», и он вытирает ладонь о штанину: надо будет первым делом, придя домой, вымыть руки со щеткой и мылом и замочить штаны с содой, лучшим средством от радиации.

Рассказы о Володе

Дедушка ходит за стенкой, диктует – Матвей, лежа в кровати, слушает. Он очень боится мышей, которые живут в подполе и за шкафом на кухне: они пробегают из коридора в комнату и обратно, мелькая пугающим серым боком и тонким хвостом, а утром он находит то рассыпавшийся пакет соли, то закатившийся в угол огрызок яблока или корочку хлеба со следами маленьких зубов. Дедушка не обращает на них внимания: ну живут и живут. А Матвей сам как настороженный зверек: постоянно вслушивается, шумит, прежде чем войти в комнату, старается не оставаться один. Поэтому он рад, что дедушка работает, и надеется заснуть под звук его голоса, пока тот не закончил и мыши не начали шуршать обыкновенную свою ночную жизнь.

История, которую слышит Матвей, похожа на сказку: «От напряжения он был весь мокрый от пота, тонкие светлые волосы прилипли ко лбу, он сжал кулаки, готовясь к драке, и сказал так, что даже более высокие и сильные его товарищи, стоящие рядом и за спиной, почувствовали себя ниже и слабее, не то что враги из другого двора: "Кто к нам с мечом придет, тот от меча и погибнет". Свой двор он был готов защищать от захватчиков до конца, как потом будет защищать свою страну». Дедушка щелкает зажигалкой, откашливается. Зрение у него совсем плохое, и он просит: «Марфа, зачитай мне последний абзац на предыдущей странице». Марфа бархатным голосом актрисы, которая в метро объявляет остановки, а в рекламе просит помочь своему благотворительному фонду, читает: «Жили бедно, мать из рабочего класса, чернорабочего даже, уборщица…» Это Матвей уже знает, поэтому медленно уплывает в сны, и ему снятся Нева, львы и дворы-колодцы, в которых почему-то живут его дачные друзья: Колька, Марат и Соня с улицы Довженко – к ней они всегда ездят на велосипедах и через забор зовут гулять. Во сне Соня старше и выше и машет ему в своем белом платье из окна, выходящего во двор-колодец, пока он с ребятами охраняет его от чужаков. Она снится ему в том белом кружевном платье, которое ей велят надевать, когда приезжают родители. Матвей, когда впервые увидел ее в нем, спрятался за деревом и залюбовался ее туго заплетенными косами, голыми ногами и тем, как она отмахивалась от ос, что вились вокруг ее ног и садились на открытые плечи и затылок, – но тут его заметили соседи, и, подняв велосипед, он быстро уехал, чтобы его не заметила она.

Просыпается Матвей в слезах от обиды: родители Сони запретили ей общаться с ним, Марата забрали и увезли к бабушке в Казань, а у Коли родителей тоже забрали, как и у Матвея, и поэтому из их компании они остались вдвоем, и общаться им не запрещали – они обменивались книжками, гоняли по плавящимся асфальтовым дорогам до пруда или ездили в магазин по поручениям Колиной бабушки, купались, валялись на траве, собирали ягоды.

Но сегодня весь день дождь. Коля пишет тоскливые сообщения: «опять ба забыла какой сейчас год», «Альма словила клеща», «посмотрел видео как его вытаскивать», «скучаю по маме», «и папе». Матвей тоже скучает. Идет в комнату родителей, берет книжку, которая осталась после обысков, папиного «Конана-варвара», и забирается с ногами в кресло на террасе читать. С протекающей крыши капает, вода отскакивает от досок, и брызги мочат коврик, спинку кресла и попадают Матвею на голые ноги – он вытирает рукой, и от пальцев остаются грязные разводы.

Один раз его дедушку позвали выступить к ним в школу: больше ни у кого не было дедушки-писателя. Он позвонил и вызвал парикмахера – тот побрил его, постриг и чем-то надушил; огромный двухметровый водитель погладил ему рубашку и брюки и довез их с Матвеем от Переделкина до школы на служебной машине; учительница, держа под локоть дедушку, аккуратно довела его до класса. Он рассказывал про свои романы – серию про милиционеров, которую он написал в молодости, когда служил в милиции, потом, когда вступил в Союз писателей и ему дали дачу в Переделкине, – тут его перестали слушать – он ушел из органов и стал писать про бандитов, потом про «оборотней в погонах» – тут он забылся, так решил Матвей: дедушка часто забывался и говорил то, что детям нельзя слушать, – класс оживился, но дедушку сразу прервала учительница и спросила, о чем он пишет сейчас. Дедушка помолчал, попросил воды, откашлялся и сказал, что работает над книгой о детстве Верховного главнокомандующего. Класс затих. А потом учительница указкой показала на Его портрет, висящий над доской, и все привычно грянули троекратное «Слава Верховному главнокомандующему, ура-ура-ура!». Дедушка вытер слезу под темными очками, и учительница улыбнулась.

Из столовой водитель привез им с дедушкой обед: остывший суп, куриные котлеты и рис. Матвей ковыряет вилкой еду, откладывает тарелку и спрашивает дедушку:

– А папу с мамой когда выпустят?

Дедушка продолжает жевать, будто не слышит.

– Это курица или рыба?

– Котлеты куриные, – отвечает Матвей.

– А я думал, рыбные, надо же.

Коля про своих рассказывает мало: их забрали, когда он был совсем маленьким, а его оставили ба и не отправили в детдом. Но ба стремительно стареет, и Коля каждый день с ужасом, порой переходящим в панику, наблюдает, как она забывает, что делала утром, или ищет по всему дому какие-то деньги, которые давным-давно спрятала от мужа, чтобы он их не пропил. В конце концов, махнув рукой, говорит: «Займет, но выпьет все равно» – и садится решать кроссворд на кухне. О том, что дедушка умер много лет назад, Коля ей уже не напоминает.

Он получает на почте бабушкину пенсию и расписывается за нее: все сотрудники его знают. В дом творчества он забегает с заднего входа сразу на кухню и забирает бабушкин обед – поскромнее, чем у деда Матвея: мяса в нем нет. На обратном пути покупает булочку с отрубями в магазине – бабушка часто туда уходит, не может потом найти дорогу обратно, и Коле приходится бегать за ней по всему поселку. Дома он делит обед пополам: бабушке побольше, себе поменьше – и в своем супе вымачивает несколько кусочков булки, пока жидкость не кончается, – так сытнее.

Книги ба пылятся на полках по всему дому, чердак тоже ими завален: если тираж не получалось распродать, ей звонили и привозили остатки, чтобы они не занимали места на складах. В ее книгах кто-то кому-то непрерывно изменяет, судится из-за наследства и убивает – из ревности или из-за денег. Коля прочитал несколько, когда больше нечем было заняться, но все они слились у него в один сюжет, и ему кажется, что ба просто вписывала другие имена, фамилии и профессии героев и от книги к книге чередовала измену и деньги, шантаж и внебрачного ребенка.

– А мамашка твоя своим животом сына моего окрутила, всем тут пользовалась, а сама вечно налево ходила – правильно ее посадили, – говорит вдруг ба.

Коля молчит. Расспрашивать он не хочет.

– А если мы сбежим? – спрашивает Коля Матвея. – Что, если мы сядем на электричку, доедем до Москвы, потом на метро доедем до Кремля, зайдем туда, я там был в детстве на елке, я помню, как идти, найдем Его и попросим, чтобы наших родителей отпустили?

– У меня дед просил, – отвечает Матвей, – звонил Его помощникам, не Самому, конечно. Но ему сказали – если посадили, значит, есть за что.

– Ты веришь, что их посадили за дело?

– Мои родители ничего такого не делали, я бы знал, – твердо говорит Матвей.

Коля вздыхает.

– А я не помню.

Матвей думает о Соне. Сегодня он опять украдкой за ней подсматривал, когда она на участке играла в мяч с соседскими девочками. Он подслушал разговор ее мамы с отцом, пока прятался в кустах, и повторял услышанное про себя, чтобы спросить у Коли:

– А ты знаешь, какая самая ближайшая к России страна, откуда нет экстрадиции?

– Давай спросим Марфу. – Коля лезет за телефоном.

– С какой целью интересуетесь? – спрашивает Марфа, не дожидаясь, когда Матвей повторит вопрос.

Матвей возвращается домой к обеду. На куриную котлету в тарелке садятся мухи, дедушка заперся в комнате, накурил – Матвей чувствует запах из-под двери – и не выходит на стук. Есть одному скучно, он берет книжку и, стараясь не заляпать страницы: потом за это попадет, – сёрбает из ложки суп – мама отругала бы за локти на столе и сутулую спину. Вдруг он слышит быстрые шаги на гравийной дорожке, и без стука на кухню влетает задыхающаяся от бега Соня: у нее расплетена одна коса, подол белого платья в уличной грязи, а коленки разбиты – она видит Матвея и в слезах бросается к нему, Матвей выпрямляется на стуле и резко встает – тарелка супа переворачивается. Сквозь Сонины рыдания по обрывкам фраз он понимает, что́ случилось, и чувствует страх и стыдную радость: теперь их с Соней некому разлучить. На шум выходит дедушка, и в открытую дверь Матвей видит высокое старинное зеркало в резной деревянной раме, в котором отражается он, Соня, дедушка и дедушкина Марфа, стоящая на столе и переливающаяся от фиолетового к розовому. Она повторяет последнюю продиктованную ей фразу:

– В спортивном костюме, походкой стрелка с рукой всегда на кобуре, чеканя шаг каблуками кожаных ботинок с модными квадратными носами, ранним утром хмурого петербургского лета из арки своего дома вышел молодой офицер разведки.

Руда

Проснувшись утром раньше всех, Гордей выбегает во двор ловить свет в маленькую, размером с ладонь, секцию солнечной батареи, найденную на свалке вчера вечером. Алекс сказал, что это бесполезно, но Гордей скотчем приклеивает к батарее припаянные провода, вставляет зарядку в слот и не отрываясь смотрит на смартфон: мигнет ли экран, загорится ли индикатор зарядки? Он перебирается с поленницы на крышу туалета, липкий, горячий рубероид жжет ноги, и Гордей понимает, что забыл обуться. Он кладет квадратик батареи повыше, к птичьему гнезду, и упирается ногами в стену соседского дома, чтобы не так жарило пятки. Гордей так сосредоточен на экране, что не замечает ни проснувшихся соседей, которые заходят в туалет – косясь на него, они закрываются на щеколду, – ни Эмму, которая в последнее время возвращается под утро и тихо поднимается по лестнице, стараясь никого не разбудить. Он мог бы заглянуть в окно над крышей туалета и напугать ее – постучать или окликнуть, – пока она раздевается и забирается под одеяло, но захватанный экран переливается на солнце и дразнит его: мигнул или показалось?

Завтрак готовит Юймин: когда она была младше, то много болела, поэтому мама научила ее вести хозяйство, чтобы от нее была хоть какая-то польза. Стоя на табуретке-лестнице, придвинутой поближе к плите, Юймин разбивает яйца в сковороду и поливает их сырным соусом: он кислый, не похож на настоящий сыр, хоть на нем и нарисован желтый дырчатый кусок и написано Сhe-e-e-e-ese. С хлюпаньем тюбик выплевывает последние капли, яйца шкварчат и белеют, и Юймин кричит, как звал к столу папа: «Жрать подано!» Алекс наливает в чашку кофе из гейзерки с трещиной, макает в желток на сковородке кусок серого хлеба и стоя ест, капая себе на футболку. Юймин садится завтракать с учебником и заводит склеенный изолентой таймер с цыпленком, чтобы не опоздать в школу.

Под уличным рукомойником Эмма намыливает лицо, размазывает тушь по щекам, ногтями соскребает блестки, которые попадают в глаза и больно колются, растирает лицо до красноты. Вода кончается, она заглядывает в умывальник: на дне лежит мертвая птица. С одним закрытым намыленным глазом она вытряхивает рукомойник в кусты и зачерпывает еще дождевой воды из бочки. Гордей спускается с крыши на запах еды и, зайдя в кухню, кидает телефон в мусорное ведро. Усмехнувшись, Алекс давится хлебом и закашливается. Таймер Юймин звонит и подпрыгивает.

Первыми выходят из дома старшие: Алекс в синем комбинезоне с не застегнутой до конца молнией, так что видно белую футболку, а Эмма – в сером, волосы убраны под платок, лицо опухшее и в красных пятнах. По дороге они не разговаривают, на пропускном пункте промплощадки расходятся в разные стороны. В обед Эмма сидит в столовой с товарками: едят тушеную капусту с рисом, от острой пищи она еще больше хочет пить, но брать уже третий стакан крапивного компота не желает: как только она отойдет, ее помятый вид и похмелье начнут обсуждать и смеяться. Алекс курит на улице с шофера́ми: он мечтает перейти из ремонтного цеха в транспортный. Они кажутся ему добрыми: угощают сигаретами, травят байки, рассказывают, что дорога в последнее время все опаснее, и советуют идти в администрацию, вот где можно с утра до ночи кофе пить под вентилятором. Алекс поднимает глаза на окна начальства и думает: «Интересно, что там за жалюзи?» До вечера он простукивает, смазывает, проверяет и подгоняет детали, выправляет вмятины. Начальник – в сотый на его памяти раз – говорит: «Да я эту залупу с закрытыми глазами могу разобрать и собрать заново, чё ты меня лечишь, ее починить – и еще сто лет прослужит. Это вы из поколения "сломалось – выброси", а я своей головой привык думать. Сашок, иди сюда, учись, пока я жив», – это уже ему.

Гордей изо всех сил старается не заснуть на уроке, делает вид, что склонился над учебником, упершись лбом в ладонь. Сестра окликает его: «Как медуза, там выбросился и гниет, ну-ка вышел к доске!» Стихи Гордей только пару раз прочитал и теперь мнется на глазах у всего отряда и мямлит: «Мы плетемся в обозе… будем как все… он как ты, ты как все…» Поощряемый Сестрой, отряд дружно смеется. Гордей, игнорируя хохот и тычки, понуро возвращается на свое место: ему почти одиннадцать, и если он будет плохо учиться, то его распределят на завод или в шахты, как Алекса и Эмму. Они вкалывают уже пятый год, но после смерти родителей денег едва хватает на еду и оплату образования младших. Юймин усидчивая – наверняка перейдет на следующую ступень, а про себя Гордей знает, что языки ему не даются, химию и биологию он терпеть не может, а список вымерших животных страны к экзаменам на перевод точно не выучит, и завидует младшей сестре: ей всего восемь, у нее еще столько времени в запасе. Отряд хором читает новые стихи, а он провожает взглядом грузовики на трассе и думает о побеге из дома. «Пока учеба не убивает вас, вы должны учиться до последнего вздоха» – гласит плакат на стене.

Вечером Алекс ждет Эмму у проходной и наблюдает, как из ворот один за другим выруливают грузовики, забитые мешками с рудой. Они будут гнать в аэропорт всю ночь, чтобы сдать груз к утреннему рейсу. С чем, интересно, самолет летит сюда – не порожняком же? В государственных магазинах выбор становится все меньше и ничего нового не появляется: ни вещей, ни техники, ни еды. В продуктовом Алекс видит, что на полках остались только макароны, хлеб, тушенка, подгнивший лук и черная морковь. «Сварю-ка я на ужин макароны, – думает он, – обжарю в масле, как дают в столовой, – вкуснее будет». Эмма после него покупает рис и яйца по акции и, замечает Алекс, прячет в карман пачку сигарет. Она наклоняется и гладит беременную кошку, лежащую в коробке на полу. Кассирша говорит ей: «Берите котят, или мы их утопим». Эмма отвечает: «А кормить их на что? Меня бы кто взял». Они выходят из магазина, и Алекс толкает ее в бок: «Зажидила, да? Давай делись». Эмма нехотя достает пачку с фотографией разложившихся легких, вскрывает зубами целлофан и вытягивает одну Алексу. «Охренеть, "Мальборо"! Откуда бабло?» – удивляется Алекс.

В день свадьбы родители жениха приводят купленную на базаре козу – Эмма готова расплакаться, так ей хочется мяса. Будущая свекровь поджимает губы и цедит: «Дорого»; ее муж отмахивается: «Не жалко, свадьба один раз ведь». Он проверяет остроту ножа и отдает его сыну. Реидэнши коленом прижимает козу к жертвенным камням, перерезает ей горло, и она долго трясется в агонии. Все завороженно смотрят, как шаман вспарывает ей живот, чтобы предсказать судьбу брака; Эмма тянет жениха за рукав и называет его «домашним» именем: «Жень, я писать хочу». Крепко схватив Эмму под локоть, он говорит ей на ухо: «Выжрала уже с утра, что ли? Веди себя прилично при моих родителях». – «Ну, Же-е-ень», – плаксиво повторяет Эмма. «Поссать пойдешь после даров, поняла?» Родители жениха вручают горсть камней Алексу как старшему мужчине. У пятнадцатилетнего Алекса ломается голос и только-только пробивается борода, он надел все самое лучшее: любимую белую футболку, рваные джинсы, ремень с бляшкой-орлом и найденные на помойке белые кроссовки, зашитые и отмытые так, что они выглядят почти как новые. Он высыпает из мешочка в ладонь серые, похожие на гальку сапфиры, рассматривает их на просвет – они переливаются от василькового до розового – и говорит: «Светловаты». Повисает пауза, Алекс улыбается, Реидэнши бьет Эмму локтем в бок так, что она сдавленно охает. Родители опускают глаза, отец жениха достает из тканевого пояса и протягивает Алексу еще один камень – крупнее, чем все остальные, вместе взятые. Толпа соседей, родственников и подруг Эммы ахает. Алекс берет сапфир, показывает его Эмме, и она замечает, что его пальцы дрожат. Эмма кивает.

Свадебная процессия движется по улице, собирая людей, которые присоединяются к песням и танцам в надежде, что их пригласят к столу. Угощение выставили в школьной столовой. «Домой к себе решили никого не звать, значит», – ухмыляется Алекс. Родители Реидэнши работают в шахте на добыче сапфиров, так что камни ворованные – продать их не получится, вывезти тем более. Он кивает друзьям – с работы, из школы, из уличной футбольной команды, которых позвал на случай, если начнется махач. Пока жених вносит Эмму через порог, Алекс за шкирку выхватывает младшего брата и заводит его за школу, тот вырывается и больно пинается, но Алекс сует ему под нос сапфиры, и Гордей замирает. «Спрячь за щеку, – говорит Алекс, – отнеси на наше место и закопай». Гордей проскальзывает между прутьями забора и несется к их тайнику в Старой стене. Когда-то «Шанхай», их район, был меньше, а детей рождалось все больше, хотя денег, которые давали за каждого ребенка, уже не хватало даже на материалы для пристройки к дому. Однажды приехали экскаваторы и снесли Старую стену, а в нескольких километрах от нее уже стояла Новая, тогда еще сетка с колючей проволокой, позже замененная бетонным забором. Куски Старой стены кое-где сохранились – рядом с ними, прячась от ветра, взрослые разжигают костры, пьют, танцуют и знакомятся, Гордей не раз с завистью подглядывал за ними. Почти добежав до тайника, он замечает необычные автомобили, падает и прячется в кустах. Такие он видел всего несколько раз: длинные, как грузовики, но с большими окнами, чистые и белые. Они останавливаются, Гордей подползает ближе и понимает, что чужаки рассматривают их кусок стены. Двери машин открываются, из них выходят люди, по виду гораздо старше родителей Гордея, какими он их помнит, а за ними, робко оглядываясь, – дети возраста Юймин. Им раздают респираторы из багажников и, выстроив цепочкой, ведут к стене. Один из сапфиров впивается Гордею в десну, он закрывает рот рукой, чтобы не издать ни звука и не выдать себя. Прикидывает, сможет ли добраться незамеченным до ближайшей машины, пошариться там и стырить что-нибудь ценное. Пригнувшись, подбегает поближе, видит, что багажник одной из машин не закрыт, и у него возникает другая идея. Чужаки расхаживают вокруг кострища, рассматривают рисунки и надписи на стене, в его сторону никто не смотрит, и он забирается внутрь, скрючивается и накрывается костюмом химзащиты, лежащим рядом с грудой респираторов. Почти сразу кто-то с силой захлопывает крышку багажника, и Гордей слышит: «Рассаживаемся быстрее, надо успеть до дождя». Больше никто и никогда Гордея в «Шанхае» не увидит.

На столе заветриваются соевая колбаса, хлеб и лук, нарезанный тонкими кольцами, – закуски заметно меньше, чем выпивки, с досадой замечает Эмма. Она представляет, как сейчас поджарила бы стейк из козлятины и впилась в него, а не в картонную колбасу, но коза священна, и есть ее нельзя. Сестра, стоящая во главе стола рядом с Эммой, бросает презрительный взгляд на ее живот, вторая смотрит на Реидэнши, они переглядываются с его родителями, те кивают. Сестры говорят в унисон: «Властью, данной нам Семейным кодексом… Ваше взаимное согласие дает нам основание зарегистрировать… в присутствии свидетелей…» Гости поднимают стопки, уже сглатывая, и кричат: «Горько! Аминь! За кодекс!» – «Россия для русских!» – орет друг Алекса по футбольной команде, но его голос тонет в общем гомоне. Реидэнши целует Эмму, чуть касаясь ее губ своими.

Первую стопку выпивают не закусывая, после второй и третьей колбаса на столе редеет. Один из гостей, сидящий напротив окна, громко говорит: «Гля, центровые пожаловали». – «Эмка, это за тобой приехали», – подхватывает другой, и все смеются. Мимо школы очень медленно едут несколько машин, люди внутри них рассматривают дома и показывают пальцами на детей из класса Юймин, играющих во дворе школы. Гости выходят на улицу и обступают автомобили. Кто-то плюет в лобовое стекло первой машины, и, как по команде, в экскурсионный кортеж летят камни и грязь, бутылки и старые ботинки с каменными подошвами. Друг Алекса несколько раз бьет булыжником по стеклу пассажирской двери той же первой машины, и водитель резко газует, заставляя всех отпрянуть. Эмма тоже размахивается и бросает камень, целясь в лицо светловолосой и голубоглазой девочки, в ужасе уставившейся на нее, – тот отскакивает, не оставив на пуленепробиваемом стекле и следа. Эмму толкают, прижимают к горячему металлу машины, от резкой боли в животе она падает на колени и на четвереньках ползет через толпу, с трудом переставляя ноги и чувствуя, как по ним стекает кровь.

Вглубь шахты идти больше километра, Юймин светит фонарем попеременно то себе под ноги, то вперед, чтобы не столкнуться с мешками, которые на тросе едут наверх. Ее одежда, волосы и незакрытые участки кожи в первые же минуты покрываются пылью. Самодельный респиратор из нескольких слоев марли и ветхого пододеяльника не спасает. Навстречу поднимается предыдущая смена, раньше по школьной привычке Юймин кивала каждому, потом перестала и сейчас просто скользит взглядом мимо, лишь бы ни с кем не столкнуться. Силы надо беречь, да и отпихивать тех, кто мешает, нельзя: за агрессию заколют седативными и отправят обратно в шахту, но под успокоительными работается гораздо медленнее, а за невыполнение плана, как и за воровство, отрубают руки. Школу закрыли два года назад, Юймин успела окончить только три класса первой ступени – ее могли перевести в центральный район как отличницу, но не стали. Табели с оценками сожгли во дворе школы – лучше бы раздали на отопление, но партия потребовала уничтожить все документы под надзором. Юймин спускается по отвесной лестнице, цепляясь ногами и руками за мокрые ступени, и в отсутствие очередной она долго и аккуратно нащупывает носком следующую, хотя с пролета под ней уже кричат: «Давай, давай, чего копаешься, всем домой надо!» Она старается не слушать, иначе ошибется; с детства боится высоты, у нее дрожат колени и соскальзывают пальцы. По слухам, то ли забои станут вдвое глубже, то ли половину шахт закроют – а если истощится месторождение, Юймин некуда будет податься: на заводе мест нет, другой работы тоже нет, а за Стену выезжать нельзя.

Эмма берет из кастрюли с маринадом тушки воробьев и насаживает их на маленький шампур. В центре комнаты тлеют угли в переносной печке хибати, стоящей на кирпичах. Эмма переворачивает мясо и следит, как воробьиные головы, поджариваясь, становятся похожи на макушки лысых, больных и старых мужчин. До замужества она почти не умела готовить, но пришлось научиться. Циновка больно впивается в голые икры и оставляет красноватые борозды, ноги затекают: она не привыкла долго сидеть на полу, как принято в семье мужа. Эмма заваривает чай и, как учил ее Реидэнши, со-зер-цает, как меняется цвет чаинок, как они раскрываются, проводит по сколу на крышке чайника, нажимает на острую грань, пока не выступит кровь, несколько секунд рассматривает ранку и слизывает кровь с пальца. Вдруг чувствует, как ножка ребенка бьет в ребра, гладит живот и снова опускается на пятки: «Терпи, – говорит она себе, – скоро родится маленький и будет кого любить». Отвечая на вопрос Сестры «Какая беременность?», Эмма каждый раз сбивается со счета, называя беременности от мужа; о предыдущих не упоминает. Их она прерывала сама: по совету подруги пила отвар из горькой травы, растущей около свалки, и, разбежавшись, прыгала с обрыва в пруд, куда сливают химические отходы. Она так долго сопротивлялась беременностям, что теперь дети больше не хотят расти в ней, внутренности ее отравлены. Она наливает чай в пиалу, дует и по глоточку отпивает. Родители мужа фильтруют воду с помощью установки в подвале, которая занимает столько же места, сколько их с Реидэнши комната.

Гордею приносят вино, он бросает взгляд на этикетку, кивает, и официант наполняет бокал. «Мраморную говядину привезли утром из Южной Америки, – наклонившись, говорит он вполголоса. – Рыбу не советую, там микропластик, – он кривится, – местные поставляют». Гордей задумчиво крутит бокал в пальцах – так долго, что официант начинает нервничать: вдруг вино нагреется и вкус будет уже не тот? «Мясо – окей, и вели к нему салат полегче сделать, не хочу разжираться». – «Как прикажете, Гордей-сама», – ласково отвечает официант и растворяется. Раз в год, в один и тот же день, Гордей приезжает в город детства по делам. Его конкуренты гадают, что значит эта дата: его биография никому не известна. В панорамное окно с девяностого этажа видны облепляющие финансовый центр города районы: они уже не считаются безопасными – сюда, на Остров, его везли с автоматчиками, – но в ресторане все как обычно, только цены поднимаются. Он смотрит дальше: где-то там дымит печка в доме его детства, Юймин растапливала ее по утрам, чтобы в кухне на полу оттаял лед. Гордей улыбается, поднимает бокал в ее честь и делает глоток. Каждый год он, как крупный акционер, запрашивает полную отчетность по всем городам, но интересует его только один из них и одна папка с личными делами жителей. Он удивляется, когда видит еще живых соседей, гонявших его палкой за воровство яблок, и одноклассников, которые год от года жиреют на дешевой жратве. Натыкаясь на фотографии детей Эммы, Гордей подолгу вглядывается в их лица, пытаясь найти сходство. Алексу улыбается и всегда останавливается на портретах Юймин: она худеет, теряет зубы – это видно по провалам щек – и волосы: на биометрии заставляют снять головной убор, и на очередном ежегодном снимке платок в ее руках неизменно скомкан, а взгляд все более растерян. Средняя продолжительность жизни шахтеров – тридцать лет, но Гордей понимает, что Юймин до этого возраста не дотянет. Он отпивает еще глоток, на горизонте дым от горящих свалок смешивается с выбросами заводов. В первые годы было трудно: он жил без документов, всего боялся, не знал, кому можно продать сапфиры, искал работу на Восточном рынке, но потом ему объяснили, что работа для лохов, а заниматься нужно действительно серьезными вещами. Помогал контрабандистам, потом сам перевозил сапфиры, рубины и алмазы из других шахт, несколько раз попадался – иногда отмазывали, иногда откупался сам, – однажды все-таки сел в тюрьму, но свои вытащили в самый нужный момент, перед тем как партия закрутила гайки. Накопил уже не жалкую горстку сапфиров, а достаточно, чтобы стереть криминальную историю и изменить данные в базе биометрии, сделал новый паспорт, но сохранил свое имя. Купил членский билет партии, вложился в акции компании, дававшей работу еще родителям его родителей, добился встречи с руководством, рассказал, как бороться с воровством в шахтах, объяснил, как прикрыть контрабанду, – заслужил доверие, получил работу, через несколько лет стал самым молодым членом совета директоров. Пока в Конго идет очередная война за колтановые шахты, думает Гордей с гордостью, у нас все под контролем: несмотря на эмбарго, наш владимит только растет в цене и – под другим названием по спецификациям и накладным – используется при производстве каждого четвертого смартфона и половины электромобилей. Он мог бы легко вывезти Юймин, но опасается, что конкуренты вычислят, кто она, а значит, кто он, и тогда его карьере конец. На парковке Гордея ждет автомобиль сопровождения с тремя автоматчиками. Он садится в корпоративный электрокар, говорит: «В аэропорт», – и беспилотник мягко трогается с места.

Алекс выезжает за ворота, кивнув охране, его выпускают, даже не проверив сопроводительные документы. В его грузовике установлен старый навигатор, и администрация только делает вид, что может следить за машинами: ходят слухи, что все спутники уже сбили или они сами вышли из строя. Путь в аэропорт занимает пять с половиной часов – за графиком жестко следят, так что Алекс ускоряется, чтобы сделать крюк. На старой объездной дороге он забирает из тайника – одного из последних оставшихся нераскрытым за минувшие пять лет – несколько мешков с владимитом, накопанным ночами в закрытых шахтах. Загружая их, начинает кашлять, упирает руки в колени и пытается отдышаться. Откуда-то издалека доносится вой – неужели где-то еще есть волки? Он был уверен, что их вместе с другими дикими животными давно перебили и съели. В аэропорту груз взвешивают, сверяются с курсом в Лондоне – ждут, пока часы покажут новый день и котировки обновятся, – и выдают ему стремительно обесценивающиеся деньги. Основная часть пойдет в кассу, несколько стопок он оставит смотрящему, по чьей наводке забрал мешки, тоненькую пачку спрячет дома. Деньги пахнут соляркой, как и его одежда, кожа, волосы и даже – порой кажется ему – дыхание. Когда он убирает бумажки в подпол, то обычно берет щепоть квашеной капусты из огромного ведра – и сейчас, высматривая в свете фар, нет ли на дороге препятствий и стрелков по обочинам, сглатывает слюну, вспоминая ее вкус.

Юймин лежит на высокой кровати: Алекс положил все подушки и одеяла, которые смог найти, чтобы ей было мягче. Вокруг нее собрались Сестры, шахтеры из ее бригады, соседки, оставшиеся подруги и товарищ по отряду в школе, провожавший ее в детстве домой. У Юймин на лысой голове повязан шелковый платок, из-за ампутации груди она выглядит в этих подушках как мальчик-подросток. В комнату заходит партийная сотрудница в отглаженной форме и начищенных ботинках на толстых квадратных каблуках, ее завистливо рассматривают. Она кивает Сестрам и встает, несмотря на примету, в изножье кровати – школьные подруги и соседки охают. «Партия соболезнует потере… – зачитывает она. – Талон на кремацию получат родственники, и в отсутствие оных… – Она отрывается от бумажки и оглядывает собравшихся, но все прячут глаза. – С уважением и всех благ, искренне ваш, Главнокомандующий армией и флотом…» Она ищет в комнате портрет, чтобы отдать ему честь, но не находит и скомканно произносит имя. Юймин слабо стонет и приоткрывает глаза. На тумбочку рядом с ней кладут серый талон на кремацию, он проштампован на слове «Разрешено», и осталось только пробить на втором, в черной рамке: «Выполнено».

Алекс курит на крыльце и не может заставить себя зайти в дом. Чтобы отвлечься, приподнимается на цыпочки, обводит взглядом их «Шанхай»: больница, бывшая школа, а теперь тюрьма, кладбище на холме. Построенные из мебельного щита и разномастных досок дома лепятся друг к другу для безопасности; из щелей в палец толщиной торчит утеплитель, шифер кое-как положен на рубероид, окна перекашивает, двери не закрываются. Участки изрыты еще родителями его родителей в поисках владимита. Он спускается к грядкам картошки и капусты – как у всех, для себя, на продажу не хватает – и собирает в баночку жирных слизней с широких листьев – Юймин была бы довольна. В больнице сказали: «Дольше держать не положено». Когда Алекс забирал Юймин, ему пришлось пройти через все здание: в каждой палате хирургического отделения было где шесть, а где и восемь увечных-калечных из шахт, в онкологии ему навстречу по коридору шаркали скрюченные, с торчащими из живота трубками, на кроватях мычали в кляп безглазые, бились в агонии безъязыкие. Юймин показалась ему самой спокойной и здоровой из них – вновь ребенком, спящей под одеялом девочкой, какой он ее и помнил. Обезболивающие ему не выдали, но Алекс уже договорился через своих, деньги есть. Сестры освободили Юймин от трубок и уже привезли на ее место следующего. Алекс присел к ней на койку, аккуратно разбудил и, взяв на руки, пересадил в кресло-каталку. Он докуривает, откашливается, сплевывает желтую мокроту, тушит бычок в банке, куда собирал слизней, и бросает их в костер за домом.

Всё вернется

Дедушка разворачивает конфету «Цитрон», кладет ее в рот и долго, с причмокиванием рассасывает шоколад и лимонную начинку беззубыми деснами: вставные челюсти он уже снял на ночь. Мама жарит картошку с грибами, собранными сегодня в лесу, – от сковородки поднимается пар, и по всему дачному домику разносится запах. Катя за стенкой, в комнате, лежит и читает любовный роман, расчесывая комариные укусы на ногах и руках. Маленький Саша собирает пазл – один, они с Катей поссорились, и сейчас замок остается без башенок. Мама прислушивается и на каждый звук, доносящийся со стороны забора, поднимает голову, но дорожка пуста. Катя загибает уголок в книжке, прячет ее под матрас, берет с полки заданную на лето, раскрывает и кладет на кровать. Мама достает из-под стола пыльную банку с солеными огурцами, вытирает ее кухонным полотенцем, смотрит на год, написанный на наклеенном пластыре, поднимает поближе к лампочке над плитой: не мутный ли на просвет рассол. Взяв консервный нож, оглядывается на дедушку: тот, допив чай с конфетами, присматривается к пазлу на столе. Мама вздыхает и поддевает ножом край банки – та с резким звуком вдруг открывается, разбрызгивая рассол по маминому фартуку, плите, столу, полу и даже придверному коврику, сплетенному из старых тряпок. Раздается гудок вечерней электрички.

Еловый лес шумит ветвями, трещит стволами и стучит падающими шишками, птицы, перелетая с ветки на ветку, пересвистываются, перещелкиваются о чем-то, не обращая внимания на Сашу. Ему кажется, что, пока он стоит на территории СНТ, его никто не тронет. Как только он зайдет в лес один, без нарисованной вместе с дедушкой карты – с пунктиром тропинки до станции, с поездом, который подъезжает к их Ёлочкам, с заштрихованным болотом и грибными местами, – то сразу потеряется и его съест волк, как в сказке. Лес пугает Сашу, и он думает, что когда вырастет, то вырубит его – отправит товарными вагонами, которые он видел на железной дороге, куда-нибудь подальше от дачи. Или сожжет – зачем он нужен, этот страшный лес?

Дедушка чаевничает у соседа – Катя заходит позвать его домой на ужин и присаживается рядом. Ей перепадает барбариска, и она с хрустом разгрызает ее, пока дедушка и сосед Анатолий Степанович, окончательно перебравшийся на дачу после выхода на пенсию, разговаривают о старой работе: чертежах, цепях, станках – иногда ругают завод, вспоминая сроки, переработки, норму выработки, но понижая голос – у их покойного начальника отдела участок по соседству и его сын теперь новый председатель правления садоводческого товарищества.

Катя болтает ногами и дразнит собаку Анатолия Степановича, маленькую таксу Настю, – скалит зубы и высовывает язык, пока никто не видит. Собака смотрит на нее черными глазами-бусинами и утробно рычит, сосед одергивает ее:

– А ну тихо! – и подливает дедушке заварку из чайника. – В газете написали, что скоро снова все запустят: начнут выпускать велосипеды наши, родные, и машины тоже, сейчас все вернется.

Анатолий Степанович обводит рукой покосившиеся соседские заборы, домики с вьющимся из печей дымом, заросли бурьяна и заболоченный пруд, который видно в окно.

– Мы сейчас станем всем нужны, – говорит он Кате, – и головы такие же светлые, как у твоего деда, и руки, которые все умеют. Ведь кто знает, как собирать-то, чертить? Ну не таджики же – совсем обнаглели со своими стройками и рынками, дерут втридорога. А мозги-то, – он стучит по виску, – мозги-то у нас только. Довели страну, конечно, не повезло тебе, и Сашке не повезло, вы еще маленькие, не понимаете.

Мама читает новости только по вечерам, переделав все домашние дела, а после этого тихонько плачет. Дедушка крутит колесико настройки радио, но приемник ловит только классическую музыку, джаз и проповеди. Телевизор у них не работает все лето: антенна свалилась с крыши во время майской грозы, а подниматься по приставной лестнице дедушка боится, хоть и не признается. «Зачем нам телевизор? Сериалы одни, – говорит он. – Читайте книги. А новости из газет узнаем».

Мама сморкается и ополаскивает лицо под умывальником, достает из холодильника кефир, разливает детям – стаканы запотевают, – из шуршащего пакета в буфете берет два круглых овсяных печенья. Зовет:

– Кефир – и спать!

Катя спрыгивает с кровати, Саша, услышав мамин голос с другого конца участка, выходящего на лес, бежит через темноту на свет кухонной лампочки, висящей над столом на витом шнуре.

Мама сидит на лавочке около дома и курит, по ее щекам беззвучно катятся слезы. Она вытирает щеки рукавом, выпускает дым и морщится. Дедушка садится рядом с ней.

– Не думал я, что вам это достанется. Мы тоже не ждали, что начнется, жили обычной жизнью, у нас с Верой тоже двое детей уже маленьких было, Андрюшке три года, Ларочке полтора, нам вторую комнату дали, а тут началось – бомбежки, эвакуация, в нашем велосипедном цеху начали делать мины… – Задумавшись, он ненадолго замолкает и добавляет: – А не перепрофилировали бы нас в военное производство, не было бы ни квартиры, ни дачи.

Мама затягивается, выдыхает, говорит:

– Зачем мы?.. А если он не вернется?

– Значит, так надо. Если умрет за правое дело, будет героем, а о тебе с детьми государство позаботится.

Мама начинает громко плакать, по-детски вытирая сопли рукавом. Дедушка хлопает ее по плечу сухой сморщенной рукой.

– Да не боись, не умрет, он же обученный, летчик, военный человек, не впервые в жизни оружие видит. Вернется ветераном, ему и выплаты, и пенсия знаешь какая потом будет, и Катя с Сашей поступят без конкурса куда захотят. Это же такая профессия…

Катя недоверчиво смотрит на пазл и спрашивает:

– Это какой замок?

Саша непонимающе округляет глаза.

– В смысле какой?

– Ну, какой страны?

– Это Ной-швай-тайн, – по слогам произносит он, – в Австрии.

– А в Австрии нацисты! – гордо говорит Катя и сметает со стола несколько собранных башен.

Ночью, когда замолкает стройка у соседей, остается громкий стрекот сверчков и становится слышно лай собак, они начинают перекрикиваться-переговариваться. Засыпая, Саша представляет их разговор: «Были сегодня на речке, гав-гав, съел троих лягушек, гав-гав!» – «Гонял кошку, гав-гав, совсем обнаглела, гав, ест из моей миски!» Он старается не думать о папе и не представлять, где тот сейчас: после выступления президента в телевизоре папе позвонили с работы, и он, быстро собрав вещи и переодевшись в форму, поцеловал их с мамой и уехал. Лучше думать о собаках. Саша включает ночник, несмотря на то что Катя недовольно кряхтит и отворачивается от света, накрываясь одеялом с головой, открывает книжку «Маленький принц» и, пристроив ее в коленях, разглядывает картинки.

Катя следит за стрелками часов, они то двигаются по циферблату медленно, то вдруг начинают перескакивать: только что было двенадцать – уже три, время обеда; только пообедали, она пошла погулять с подружкой с другой улицы – и тут же семь, время ужина; только поужинали – уже десять, пора спать.

Мама подгоняет:

– Мыть ноги – и в кровать.

– А кефи-и-и-ир? – ноет Катя.

– Кефира сегодня не будет, – отрезает мама.

Дедушка примирительно говорит:

– Не доехала автолавка, ну, может, сломались по дороге, ничего страшного. Завтра на станцию схожу, куплю.

– Денег нет, – раздраженно отвечает мама, – на карту не приходят, хотя должны были Колину зарплату и командировочные мне переводить.

– Ну, ничего, пенсия придет скоро, – спокойно продолжает дедушка, – проживем.

– А за коммуналку и кредиты платить тоже с пенсии будем?

Дедушка отмахивается от нее.

– Пойдем завтра за грибами? – спрашивает он Катю, лукаво подмигивая. – Или порыбачим?

– Что вы там наловите, только кошек травить, – не унимается мама, – воду вообще видели в этой реке? То синяя, то красная, отходы одни.

Катя смотрит на часы – не сдвинулись: десять ноль-ноль.

– Дедушка, расскажи про войну, – просит Саша, когда они идут по тропинке вглубь леса к грибным местам.

– Искали по осени картошку мы на поле, – говорит дедушка. – Пролетает вдруг немец, слышим по звуку. Легли, спрятались, ждем, заметил ли. И тут обратно на бреющем – тра-та-та-та. Обстрелял нас. – Он замолкает.

– Деда, а как ты жив остался? – спрашивает Саша.

– Не помню, – отвечает дедушка. – В танке горел, в оцепление нас брали, с немцем один на один в лесу встретился и юшку ему пустил. Это помню. А как выбрались с картофельного поля – не помню.

– А папа умеет делать флаг России – я помню на параде, – говорит Саша. – Папа синюю краску пускал, а другие два самолета – белую и красную. А потом они скручивались вот так. – Он показывает руками как. – А тра-та-та-та он не делал.

– Сколько полных лет? – спрашивает медсестра в фельдшерском пункте.

– Ему сто два, – говорит мама, – долгожитель, еще нас с вами переживет.

– Ну давайте давление померяю. И корвалол накапаю. Можно скорую вызвать. Он вам кто?

– Дедушка мужа.

– Вы сами какая-то бледная, только не упадите мне тут. Надо на солнце чаще бывать.

– А что из таблеток есть?

– Анальгин, парацетамол, зеленка и корвалол с валидолом. Вам что?

– А больше нет ничего?

– А рецепт у вас есть?

– Нет.

– Значит, нет.

Медсестра долгим немигающим взглядом смотрит на маму.

«Как такса Настя», – думает Катя, тихо стоя у мамы за спиной, и скалит зубы.

Саша просыпается от разговоров за стенкой. Хлопают дверцы шкафчиков, раздаются шаги, пахнет сигаретным дымом. «Папа вернулся», – первым делом думает Саша и, толком не проснувшись, представляет, как расскажет папе и про лес, и про грибы, и про то, как скучал, и они с папой пойдут на речку купаться, и он научит его кататься на велосипеде, как обещал. Но потом чувствует, что запах сигарет незнакомый, чужой. Он выходит из комнаты и прячется за занавеской. На кухне сидит папин друг со службы, они с папой иногда в выходные ездили на рыбалку. Перед мамой на столе лежит бумага с печатью. Мама твердит:

– Не может быть, не может быть, не может быть.

Дедушка, который лежит в кровати уже две недели и встает только в туалет, слабым голосом спрашивает из-за стенки:

– Убили Колясика?

Мама заходит к нему с бумагой, приваливается к стене.

– Тут написано: склонен к предательству, лжи и обману, отказался…

– Не он это. Ошиблись, наверное. – Дедушка приподнимается на кровати, держась рукой за подоконник, подтягивается поближе, подслеповатыми глазами пытается прочитать, что написано.

– Лишь бы вернулся. Его теперь посадят в тюрьму, наверное. Лишь бы домой отпустили, – причитает мама.

– Да не мог он, это же позор на всю семью. Как мы будем людям в глаза смотреть, как Сашка в первый класс пойдет, когда отец – предатель. Пусть даже не возвращается, если дезертировал. Я его сам убью своими руками.

– Я поеду, у меня дела еще в городе.

Саша слышит голос папиного друга и, выглянув, видит, как тот отставляет чашку с нарисованным ежиком на боку.

– Это моя чашка, – говорит Саша и смотрит на нее, не отрываясь.

Гость кладет ненадкусанный бутерброд с докторской колбасой обратно на тарелку.

– Извини.

Дома сидеть невозможно – даже с книжкой, спрятавшись от всех за сараем, и Катя гуляет по улицам одна – то сорвет горсть черноплодки, то подберет несколько яблок, упавших через забор чьего-то участка на дорогу, то обнаружит мелкую дикую вишню на страшном заросшем участке у дома с раскрытой дверью и выбитыми стеклами. Пальцы и губы у нее синие от ягод, мама ругает за грязные ногти и не отмывающиеся пятна на одежде и коже.

Дедушка не встает, мама каждый вечер плачет. Саша ничего не понимает, собирает пазлы, копает червей, канючит, чтобы они пошли рыбачить, играет в песочнице и в машинки, как маленький. Катя молча злится, ей хочется жить с папой, где бы он ни был, хочется вернуться домой, в город. В сарае она находит дедушкин велосипед – выволакивает его на улицу, кое-как взбирается на сиденье, но он не едет, и она падает вместе с ним. Катя ведет велосипед к пруду, промочив ноги, с разбегу загоняет его в камыши и смотрит, как под ряской скрываются рама и руль, а заднее колесо не хочет тонуть и остается над водой.

«Сколько лет мне еще расти, чтобы уехать и жить отдельно?» – подсчитывает она в уме.

Анатолий Степанович задыхаясь спешит к ней, за ним семенит, подволакивая заднюю ногу, Настя.

– Цела? – спрашивает он, подбежав, и смотрит на велосипед. – Ничего, не расстраивайся, сейчас позову Иваныча – и вытащим. – Обхлопывает карманы жилетки и достает истертую барбариску. – Держи. Наше производство-то, каждый винтик его знаем, починим.

Катя присаживается на корточки, Настя тычется мокрым носом ей в руки. Катя гладит таксу по голове и подтаскивает к себе за ошейник – ей хочется затягивать его, пока собака не захрипит и не задохнется. Настя чувствует это и начинает тихонько поскуливать.

– Ты чего? – говорит Анатолий Степанович то ли Насте, то ли Кате. – Расстроилась, что ли? Не боись. Ты не помнишь, а мы-то помним, как было хорошо раньше. Всем еще припомним, как потом на рынке цепи и шины продавали, как вместо мяса супы ели из одних кубиков. Мы еще всем покажем, – он распаляется, – говнюкам этим, ублюдкам, которые и завод банкротили, рыжему этому и алкашу, который всю страну обокрал! И Крым вернули, и все вернем!

– А папа вернется? – спрашивает Катя.

– Папа твой выполняет свой долг, чтобы ты жила лучше, чтобы у тебя новый велосипед появился. – Анатолий Степанович кивает на затонувший руль. – Чтобы Саша выучился на программиста, чтобы вам квартиру новую дали.

Катя вскакивает, отпуская собаку, и та испуганно отбегает.

– Да не будет никакой квартиры, и завода никакого не будет, и Саша не пойдет в школу, его там предателем будут называть, и не нужны мы никому, только папе мы были нужны, а папы больше нет!

Анатолий Степанович, опешив, ловит собаку, берет ее на руки.

– Что ты несешь-то? Это тебе кто сказал?

Катя в слезах убегает, и вслед ей несется: «Выпороть тебя некому!»

Ночью, пока все спят, мама тихонько, чтобы не слышно было, толчет в ступе таблетки. Она копит их уже второй месяц, посчитала, сколько хватит, чтобы не проснуться. Дедушка всхрапывает, переворачивается, ему снова снится война. Катя не спит, считает, как ее учил папа, секунды от молнии до грома: далеко ли гроза.

Раз, два, три, четыре – значит, далеко. Она уныло продолжает: пя-я-ять, ше-е-есть, се-е-емь, врагу не сдается наш гордый варяг, восемь, девять, де… – и тут ее оглушает гром.

Сеяли и вытопчем

Свалка подступает вплотную к забору. Раньше она начиналась за полем и дорогой, потом нахлынула, и мусор теперь лижет темно-зеленый штакетник, как прибойная пена. Отец отгоняет ее каждый день – выходит за калитку и, тяжело опираясь подмышками на костыли, накалывает на лыжную палку жестяные банки и бутылки, выливает из них остатки алкоголя и кислотных газировок вперемешку с дождевой водой и отправляет в мусорный мешок. Позвякивая на ходу, он относит их в пункт приема вторсырья около заправки на трассе. Мимо него по разбитой грунтовке едут караваны многотонных мусоровозов. Приемщица кладет горку мелочи в пластиковую тарелку. Домой он возвращается через магазин – взяв растворимый кофе «три в одном». Достав две красные чашки в крупный горох, он заваривает в них кофе, кладет еще по ложке серого сахара и зовет:

– Вставай, соня! Весь день проспишь!

Варя чувствует запах с кухни, сучит ногами, чтобы выпутаться из лоскутного одеяла, и слезает с печки. Отец включает утренний «Час военкора»: молодые журналисты докладывают обстановку из зоны боевых действий. После новостей он курит, глядя в окно на свалку. Поднимая клубы пыли, через КПП проносятся машины – приехал директор с охраной. Из ангара выбегает человек, жмет директору руку, тот помогает выйти из машины блондинке в рыжем полушубке и респираторе. За машинами охраны останавливаются два автобуса, из них выходят одетые в черную форму мужчины. «Новая метла по-новому метет», – ворчит отец.

Варя набирает ведро воды из колодца и моет голову, поливая ее из ковшика. Колодец выкопали задолго до того, как появилась свалка, считается, что из него даже можно пить. Толком не высушив волосы, Варя натягивает свитер, джинсы, кожаную куртку и высокие сапоги, надевает на голову платок, заматывает нос и рот и туго завязывает узел на затылке. Покрутившись так перед пыльным зеркалом старого лакового шкафа, она кричит:

– Пап, я ушла! Не забудь поесть!

Отец гасит сигарету в банке из-под кильки в томате. Варя несколько раз хлопает дверью, и отец хмуро косится на вечно заедающий замок. Если врезать другой или поставить новую дверь, подумают, что у них есть что брать.

Варя едет по колдобинам, колеса велосипеда давят выпавшие из мусоровозов пакеты, овощную кожуру, яичную скорлупу. Свалка снова горит, и Варя щурится от дыма. Она сворачивает и едет к дому в конце улицы, почерневшему от времени срубу, заранее привстает на педалях, старается незаметно заглянуть в окна, но ничего увидеть не удается. Мама Артура привезла его и оставила у бабушки до осени, но спустя шесть лет так и не вернулась, а Артур так и остался «городским». В детстве они все вместе – Варя, Маша, Тимоха и Юлька – с палками гоняли Артура по деревне. Он обычно прятался в старом птичнике, но однажды они нашли его там, и с тех пор он стал отсиживаться дома даже в самые жаркие дни. Теперь же Варя злится на себя, что везде его высматривает, а когда встречает – не может сказать ни слова и даже поднять глаза.

В Вариной школе старшие классы собираются закрыть, а отличников перевести в техникум в Солнечном, и Варя боится, что если окончит девятый с плохими оценками, то ее выгонят, а работы в деревне нет. На труде они всем классом топят парафин, отклеивают разноцветные этикетки с консервных банок – горошек, кукуруза, горбуша, тушенка. Нарезают коробки из магазина и сворачивают картон. «До выполнения плана осталось еще два ящика. – Трудовичка зачеркивает крестиком квадраты в календаре. – Бойцам нужно на чем-то готовить еду и обогреваться. Я все лично передам командирам в воскресенье». Она пишет на листке: «От школы № 4 дер. Ёлочки Солнечного района».

Варя, как староста, заполняет общую тетрадь: «10 ящиков окопных свечей, 40 пар вязаных носков, 10 маскировочных сеток». Маскировочные сетки они плетут из окрашенного в зеленый тюля, который на нужды армии сдают в Солнечном и в соседних деревнях. Носки вяжут и мамы одноклассников, и их младшие братья и сестры, чтобы нагнать план. Трудовичка проверяет разлинованную страницу – подслеповато водит пальцем по строчкам, ругаясь про себя, что очередь за очками на полгода вперед.

На обед отец заливает две лапши. Варя забегает, толкнув дверь так, что та хлопает о стену.

– Это нечестно! Почему меня не возьмут?

Отец вздрагивает от громкого звука и оглядывается.

– Не хлопай! И сапоги сними! Куда в обуви?

Варя кричит из комнаты:

– Мы с Машей и Юлькой в Солнечный в кино! На «Сталинград-4»!

– Поешь хоть. – Отец приоткрывает пластиковую крышку, запах разносится по всему дому. – И телефон возьми.

Он достает из кухонного ящика кнопочную «Нокию», перевязанную резинкой, и протягивает ей:

– Самый лучший телефон…

– Знаю, единственный, который не прослушивается Китаем. Поесть не успею, электричка впритык. – Варя выскакивает в прихожую. – Парни тупые, и их берут в армию, а я умная – а меня не возьмут! Ненавижу!

Она снова хлопает дверью.

На проводы в деревню приезжает даже глава округа из Солнечного. Поддернув штанины, он выходит из машины, надевает респиратор, озирается, выбирая, куда наступить – вся проезжая часть в ямах, пешеходную тропинку развезло, – здоровается с отцом Александром из «Боевого братства», который приехал дать благословение. Новобранцев ждет автобус, по пути покрывшийся слоем грязи, водитель, матерясь, оттирает тряпкой лобовое стекло и зеркала. Деревенский староста протягивает руку главе округа, тот пожимает ее, глядя в сторону, и глухо усмехается: «Не начинаем, телевизионщики где-то застряли». Поодаль стоят и курят бледные обритые мальчики, почти у всех походные рюкзаки набиты вещами – родители готовились заранее, откладывали деньги на спальники и бронежилеты, – только у двоих полупустые мешки. Мать одного из них отделяется от толпы заплаканных женщин, подходит к нему, обнимает, шепчет что-то на ухо, за ней тянутся другие. Отцы тихо переговариваются в стороне. На футбольном поле играют дети, стреляют друг в друга из палок. «Я тебя убил!» – кричит один, другой отвечает: «А русские не сдаются! Тра-та-та-та!»

Забор, отделяющий деревню от СНТ, когда-то построили дачники, чтобы к ним не ходили деревенские, а сами годами набирали воду из уличных колодцев и выкидывали мусор на стихийно разраставшуюся свалку, пока колодцы не закрыли, а свалку не обнесли забором. Вдоль него Варя ездит за молоком и яйцами – мимо выцветшего плаката «Свалке нет!» и сделанной баллончиком надписи: «Вытоптали поле, засевая небо».

Дачники год за годом пишут требования в администрацию района, обращения к президенту, подают иски и, в очередной раз проиграв, выходят с пикетами к дороге, перекрывают путь мусоровозам. Деревенские посмеиваются над ними – попробуй добейся правды, когда все куплено и схвачено, – заносят охранникам свалки чекушку и идут собирать все, что можно сдать за деньги.

Губернатор рассказывает по телевизору, какой высокотехнологичный завод по переработке мусора ударными темпами построят в ближайший год и как Солнечному району повезло, что это место выбрала партия. Отец хмыкает. Весь экран занимает карта, серое поле, обозначающее свалку, почти такое же по размеру, как зеленый участок оставшегося елового леса. Лес и СНТ заштрихованы, отец успевает прочитать бегущую строку: «Запуск завода в III квартале текущего года». После этого показывают репортаж: новобранцев из Ёлочек благословляет отец Александр, матери в слезах крестят их, первоклассники дарят от школы вязаные носки и теплые шапки, закадровый голос говорит: «Партия желает нашим будущим героям вернуться с победой…» – на фоне видна свалка, по серпантину на вершине ездят маленькие, словно игрушечные, мусоровозы, над ними кружат птицы.

Уведомления приходят дачникам на серой, почти прозрачной бумаге – их вставляют в щели калиток, накалывают на штакетник. Дождь и ветер за пару дней оставляют на них только обрывки фраз: «…участок подлежит изъя… дома подлеж… сносу…». Председатель объявляет собрание и, пряча глаза, советует брать компенсации, пока дают, и не подавать коллективных исков. «Суды годами идут, а жизнь коротка, – говорит он, – да и денег на юристов у правления нет». Поднимается возмущенный гул, но председатель отмахивается и, бросив документы на покрытом клеенкой столе, уходит на свой участок.

Через несколько дней к забору СНТ подгоняют бульдозеры. Деревенские, узнав о готовящемся сносе, смеются дачникам в лицо: «А вы-то, оказывается, на птичьих правах тут жили».

В деревню съезжаются строители в поисках работы. Вагончиков в стройгородке не хватает, и деревенские втридорога сдают свободные комнаты, бани, чердаки, сараи, подвалы. Отец знает об этом, но отказывает всем, кто заходит к нему с вопросом о жилье. С тех пор как Варя выросла, он даже соседей не зовет «культурно посидеть».

Степаныч говорит, угощая его через забор сигаретами «Крым»:

– Из свалки обещают сделать горнолыжный курорт. Представляешь, все перекопают, землей засыплют и отели построят, и подъемники, и дорогу новую. Я в штаб зашел, рассказал им, как я в молодости Сочи к Олимпиаде отстраивал, был сначала прорабом, потом начальником участка назначили, когда руководство приезжало – я всех встречал, водил, я знаешь с какими людьми знаком? Важным человеком был! Может, назначат и тут меня.

Варя возвращается из школы, заезжает в калитку на велосипеде, здоровается со Степанычем.

– Варя-то совсем невеста уже выросла! А когда нашли ее, помнишь, думали, не выживет, маленькая, красная, в пакете в этом. – Сосед качает головой и ухмыляется, глядя ей вслед. – Дачи эти снесут на хрен, потом забором обнесут всю территорию, чтоб завод строить, и деревню нашу тоже, будем как в коттеджных поселках с охраной, элитно.

Отец не отвечает, тушит сигарету, бережно прячет окурок в карман и возвращается в дом. Варя лежит на печке, отвернувшись к стене.

– Хочу сдохнуть, – говорит она глухо, – ненавижу это все. Почему Степаныч так смотрит? Почему они все так смотрят?

Отец вздыхает, ставит чайник на плиту.

Варя нарезает колбасу и сыр.

– Я людей буду лечить, в медицинском выучусь и стану врачом.

– Дело хорошее. – Отец кивает, шинкуя в эмалированное ведро капусту на терке. – Но в медицинский надо поступить сначала, химию придется сдавать. У тебя как с химией?

– Аш два о, – отвечает Варя, – вода, цэ два аш пять о аш – этиловый спирт.

– Спирт тебе рано еще, – ворчит отец, – я тебе покажу спирт! Сначала школу закончи…

– Ой, пап, не душни, – перебивает Варя и ставит бутерброды в микроволновку, – бутеры будешь? Я выучусь на медсестру сначала, буду людей спасать, а когда демобилизуюсь, поступлю на врача без экзаменов.

– Ты что, – отец замирает, – на войну собралась?

Цены поднимаются почти вдвое: Варя берет все только со скидкой из-за почти истекшего срока годности, завистливо смотрит на тех, кто набирает тележки: ей денег обычно хватает на один нетяжелый пакет. В очереди ругаются, но продавщица разводит руками – обращайтесь к директору. Знает, что никто не пойдет к большому кирпичному дому с решетками на окнах за высоким глухим забором – если только по пьяни. Несколько человек караулят директора у ворот, но он выезжает в полностью тонированной машине и на окрики не останавливается.

Строители покупают лук, морковку и рис, берут много белого хлеба. В праздники в стройгородке жарят мясо на самодельных мангалах, коптят рыбу в бочках. «Хорошо живут», – принюхиваясь, завистливо переговариваются деревенские.

На переменах Артур курит за школой. Варя тоже выходит и каждый раз хочет попросить у него сигарету, но не решается, стреляет у кого-то другого, старается поймать взгляд Артура, но он не замечает ее. Под мышкой у него обычно книга, Варя как-то разглядела часть названия – «Архипелаг что-то там» – и потом искала в школьной библиотеке, но ничего подобного не нашла. Его бабушки давно не видно – однажды Варя, кусая заусенец, спрашивает, как ее здоровье, но Артур делает вид, что не слышит.

«Разбитое сердце, – пишет Варя на последней странице в тетрадке на "Слове божьем", закрываясь рукой от Тимошина, – все время болит». Потом зачеркивает. «Наверное, я тебя люблю. Будешь со мной гулять?» Она отрывает листочек, складывает его треугольником и тайком кладет Артуру в рюкзак.

Варя с Машей прячутся за сараем и курят. Маша откашливается и говорит:

– Знаешь, сколько у тети Иры зарабатывают девчонки? В час столько, сколько твой папа в месяц пособия получает.

Варя закашливается, курить взатяг она еще не научилась.

– Фу, ты с этими, что ли?

– Зато деньги платят, – отрезает Маша. – И покушать иногда приносят. И сникерсы, и чипсы, и жвачку, и хот-доги с заправки.

Варя с опаской ждет, что Маша предложит тоже пойти к тете Ире, но Маша сплевывает под ноги и молчит.

Отец, весь в крови, сидит на старом диване во дворе, а Варя накладывает жгут его ремнем. Он нашел на свалке старый телевизор, поднял, но не удержал – стекло выпало прямо ему на ногу.

– Почти до кости, – говорит Варя, рассматривая рану. – Сейчас обработаю и перебинтую. Пап, не вставай. У нас еще заговоренный зверобой был с прошлого раза, сейчас найду.

Когда она возвращается с бинтом и спиртом, отец тяжело дыша, роняет:

– Надо тебе уезжать отсюда. Когда получишь аттестат, поступай в свой медицинский колледж, я тебе денег дам, только уезжай.

– Ну куда я от тебя уеду, кто за тобой будет присматривать? Я в столовую пойду работать или на завод, там же наверняка будет работа.

– Нет, – отвечает отец, – езжай в столицу, подальше, и там поступай. Я недоучился когда-то, и зря, столько лет потерял. Думал – это мой выбор, послужу, а на самом деле куда сказали, туда и пошел. Да и все пошли. Когда вернулся, уже не запоминал ничего, не соображал, да и как бы я добирался в университет – на коляске, что ли, или на костылях? Стыдно было. А у тебя пока мозги свежие, время не теряй.

Варя садится на землю, обнимает его ноги и спрашивает:

– А ты будешь меня любить, если я уеду?

– Конечно, буду. – Он гладит ее по голове пальцами в засохшей крови.

На торжественной выдаче аттестатов Варя сначала поет в хоре «Священную войну» в форме и тяжелых кирзовых сапогах, потом переодевается и танцует с одноклассницами под песню, которую любит учительница: «Зачем мне солнце Монако, для чего, скажи мне, луна Сен-Тропе…» Концерт длится почти два часа, всем жарко, в открытые окна грохочет стройка, подоконники на глазах покрываются слоем серой пыли.

С тех пор как забор достроили, попасть в деревню можно только по пропуску. Каждый раз, когда отец проезжает на инвалидной коляске через КПП, дежурные охранники «Госмусора» останавливают его под тем предлогом, что он передвигается на транспортном средстве, заставляют ждать около шлагбаума, долго ищут в базе, изучают фотографию в паспорте.

– Не похож что-то.

– Я тут всю жизнь живу, – отвечает отец, рассматривая их шевроны с мусоровозом в лучах заходящего солнца, – а фото до войны сделано, я тут совсем молодой был, как вы.

Охранники усмехаются, переглядываются и пропускают.

– Режимный объект, положено всех проверять. Передавай привет малой своей, пусть заезжает к нам, а то мимо на веле своем несется, ни на кого не смотрит. Гордая, что ли?

– В меня. – Отец отмахивается. – Нечего ей с вами делать.

Магазин горит всю ночь. Сначала деревенские выстраиваются в цепочку, передают друг другу ведра, затем подтаскивают шланги, но напора не хватает. Охранники свалки выходят посмотреть и, посмеиваясь, курят. Пожарная машина из Солнечного заливает все белой пеной, уничтожая уцелевшие продукты. Директора магазина ищут до утра, потом вскрывают ворота и дверь его дома и находят тело. Уставшие, перемазанные сажей деревенские спрашивают у полицейских в оцеплении, что́ произошло, и те отвечают: «Да с лестницы упал».

Жена и дочери директора, которые много лет не общались ни с кем в деревне, быстро организуют похороны на старом церковном кладбище, а дом спешно продают – говорят, что за бесценок, – начальнику охраны завода.

Иногда Варе снится, что она лежит на земле и не может двинуться, ей холодно, она начинает плакать и кричать – так громко, что на звук приходит папа и будит ее. Иногда – что она живет на свалке, спит на обугленном матрасе в шалаше из полиэтилена, утеплителя и пары листов шифера, разводит огонь в ведре и греется, обмотавшись платком и надев перчатки, ищет детали компьютеров и телевизоров, обжигает провода над костром, разбирает аккумуляторы, продает перекупщикам. Иногда – что ждет на остановке, куда прибывают автобусы с демобилизованными, но Артура все нет. Она сверяется с расписанием, но его автобус никак не приходит, а потом дорога пустеет совсем. Варя стоит на середине дороги и вглядывается в марево и дым от свалки на горизонте, но вместо автобусов появляются танки.

По телевизору повторяют сериал «Ночные ласточки» – про летчиц на войне. Варя его уже видела и знает, что произойдет в следующей серии, но все равно смотрит. Потом переключает на канал с музыкой: крутят яркие индийские клипы. Варя повторяет движения и вдруг замечает кого-то за окном. Она открывает дверь Маше – та заглядывает и спрашивает:

– Папы нет?

– Он за пособием уехал в Солнечный, только вечером будет, – отвечает Варя.

– А я попрощаться зашла, уезжаю. Меня Тимоха позвал замуж, я матери ничего не сказала, она мне голову оторвет, если узнает. Можно я у тебя до вечера рюкзак оставлю?

– Оставляй. – Варя кивает, обнимает Машу, и несколько минут они стоят молча.

Отец возвращается после девяти – электричку задержали – и замечает, что Варя, непривычно тихая, сидит у печки. Ночью к ним стучится Тимошин-старший, здоровается с отцом, смотрит на Варю за его плечом и валится на табуретку. Говорить ему тяжело, он выдавливает: «Пропуска у них не было… по колесам стреляли… они в кювет и в дерево» – и начинает плакать.

Когда запускают первый цех, на станцию начинают прибывать белые вагоны-рефрижераторы. Пока госмусоровцы разгружают их, пассажирские электрички по два-три часа стоят без движения. Тела в мешках закидывают в мусоровозы и отправляют на завод. Поговаривают, что скоро построят отдельную железнодорожную ветку, ведущую прямо к цехам.

После отъезда Вари отец почти не выходит из дома – целыми днями смотрит телевизор, полулежа на засаленной кровати, иногда стучит костылями в пол, когда мыши скребутся особенно громко. Сериалы про монахов из «Боевого братства» сменяют новости, потом Российско-Азиатский чемпионат по футболу, сборная Северной Кореи выигрывает 2 : 0, и начинаются вечерние «Разговоры о Боге». Иногда Варя звонит, рассказывает о занятиях, о том, как тяжело учить анатомию, какие в столице высокие цены, о том, что в общежитии горячая вода целых три часа в день, правда, душевая всего одна на этаж. Потом говорит, что соскучилась.

– Не приезжай, – говорит отец, – лучше сиди учись, нечего тут делать.

Он снова включает телевизор. «Деревне Ёлочки присвоен статус городского специального поселения. Бывшая деревня, соседствующая с полигоном ТБО, станет образцовым поселением нового типа. Здесь построят больницу и проведут центральное отопление и газ, все это благодаря мусороперерабатывающему заводу, который стал градообразующим предприятием. О новом высокотехнологичном способе переработки мусора в электроэнергию, чистый воздух и асфальт для дорог мы расскажем в нашем репортаже».

Прошу молитв

– Прошу молитв, – отправляет сообщение в чат прихода Арина, – за раба Божьего Сергея, и чтобы уничтожить эту гидру американскую, хаймарсы, леопарды и байрактары, принести мир на землю Русскую. Помоги, Господи.

– Господи, помоги, – вторят участницы чата, – аминь, аминь, аминь.

Сегодня ровно год с их свадьбы. Как только пандемия поутихла, они собрали всех Сережиных родственников и ее коллег в грузинском ресторане, лучшем в их районе. Его родители заказали ведущего, бывшего кавээнщика, музыкантов и огромный многоярусный торт. Свекровь даже в ресторан принесла свой фирменный салат – фасоль с чесноком и «Тремя корочками». Разрывая пакетики, она сыпала сухарики в глубокую тарелку и всем подсовывала салат, пока на столе заветривалась дорогущая красная рыба.

Арина капает себе успокоительное. «Совсем стала бабкой», – думает она и кутается в халат поплотнее, чешет голову под пучком грязных волос. Она неделю ходит в одной и той же пижаме, мыться ей не хочется. Жужжит телефон – родственники шлют в чат открытки. Она еще не оправилась от «С Днем Советской армии», а тут 8 Марта – поздравления, тюльпаны, стихи.

За окном курьеры в разноцветной форме – «Почему они все здесь?» – прокладывают велосипедные колеи по снегу. Арина, заказывая продукты, побаивается – приоткрывает дверь, забирает пакеты, прижимает их к себе, сразу захлопывает. Если бы был Сережа, такого бы не было – он бы ей не давал открывать никому, выходил бы сам. Или спросил бы: «Сейчас сгоняю, чё там купить? Молока, хлеба, прокладок?» – а принес бы сникерсов и чипсов с пивом, забыв о прокладках: один в магазине он вел себя как подросток. «Лучше так, чем "пиво без водки – деньги на ветер"», – Арина вспоминает отца, изредка навещавшего их с бабушкой.

Сережина мама, любившая романсы, настояла на том, чтобы на свадьбу пригласили цыган: женщины в летящих цветастых юбках затянули песни на непонятном Арине языке, а маленькие чернявые мужчины в красных рубашках и почти детских кожаных сапогах играли на гитарах и отбивали ритм. «Ой, приворожу, ой, приворожу, никуда не денешься». Самая красивая цыганка призывно улыбалась Сереже, он смущался и боязливо отводил взгляд, а его друзья смеялись и хлопали. Арине было не по себе: она всегда избегала цыган, не позволяла себя касаться, чтобы не ограбили, не смотрела в глаза, чтобы не сглазили, не оставили без счастливой судьбы. Когда конкурсы закончились, диджей начал включать то Меладзе, то Апину, и вышли танцевать уже все, кроме стариков. Под «Я ждала тебя, так ждала» Арина сняла каблуки и вытащила из-за стола Сережу – танцевать он не умел и не любил и просто переминался с ноги на ногу, но зато держал ее. Конфетти, которые сыпались с потолка, Арина потом доставала из трусов.

Ей всюду видятся знаки: она прикладывает карту к турникету в автобусе, и на нем высвечивается: «Осталось 11 дней», видит заклеенную витрину с надписью «Скоро», в ожидании поезда в метро смотрит на часы – 14:14:14 – и загадывает: «Только бы живой». На светофоре слышит из окна машины Меладзе – ту же песню – и удивляется: его же запретили?

Работает Арина совсем на автомате: улыбается, здоровается, спрашивает, какую форму ногтей делать, обрезает, подпиливает, красит. Пока работает УФ-лампа, под столом проверяет сообщения: вдруг Сережа написал. В семейном чате перекличка, кто на выходных поедет на дачу. «Золовка с мужем точно попрутся, – говорит Арина ничего не понимающей клиентке, – он опять выпьет и будет рассуждать, что надо по Америке ударить как следует – и все сразу закончится. Все-то он знает, диванный боец». Ее рука соскальзывает, на ногте остается наплыв ярко-красного лака. Недоумение на лице клиентки сменяется раздражением. «Понимаешь, беда – это заразно, – выговаривает ей хозяйка салона. – Ты больше никому из постоянок не говори и с новыми не обсуждай, узнают и перестанут к тебе ходить. И голову мыть не забывай». Арина кивает и идет заварить себе чаю. Девушки-коллеги в кухне-кладовке при ее появлении встают и уходят курить. Раньше они сидели и болтали, после смены ходили в ТЦ, делились друг с другом скидочными картами, а сейчас они ее сторонятся. Арина пишет в чат: «Не смогу, работаю».

По дороге домой она рассматривает старых женщин: почти мужские лица, без косметики, серые, опухшие, с бескровными губами и низкими широкими бровями, груди висят мешками, на слоновьих ногах вздувшиеся синие вены. С ужасом думает: «И я когда-нибудь буду такой же?»

Листая ленту, Арина останавливается и просматривает видео тарологов, астрологов и гадалок – пишет одной, другой, просит сделать расклад, составить Сережину натальную карту, спрашивает, будет ли у них ребенок. В детстве она не верила, что бабушка умеет колдовать: чаще всего к ней обращались женщины с детьми. На пятый этаж без лифта им приходилось нести их на руках или на закорках. Дети вырывались, сучили ногами и руками, что-то мычали – только мамы их и понимали, успокаивали, уговаривали, сулили вкусное, просили потерпеть. Бабушка ставила на пол эмалированный таз со сколом, наливала в него теплой воды из чайника, капала какие-то эфирные масла. Матери усаживали туда детей, и бабушка, приговаривая и напевая, поливала их водой из чашки, обмахивала пучками сухих трав, завязывала у них на руках и ногах яркие шерстяные нитки. Внучку она всегда выгоняла, но Арина все равно подглядывала из-за холодильника и подслушивала: женщины рассказывали про больницы, санатории, анализы, выписки и назначения, про инвалидности, которые не давали, про выплаты, которых не хватало на лекарства, про письма, которые оставались без ответа. Читали молитвы, раскачиваясь на стуле, старались заглушить детский плач и крик. Когда они уходили, бабушка валилась на диван, усталая, вымокшая и красная, вытягивала распухшие артритные ноги и закуривала. Арина ложилась рядом с ней, и они вместе смотрели телевизор: репортажи о терактах, криминальные сводки, ток-шоу, «Дикого Ангела».

Арина уехала из родного города в шестнадцать и так ни разу и не вернулась повидать бабушку – только звонила иногда и обещала. О ее смерти Арина узнала от соседки: та сказала, что взорвался телевизор, пожарные ехали два часа и квартира сгорела вместе с бабушкой. На поминках другая соседка на ухо прошептала Арине, что на самом деле телевизор взорвался от бабушкиного проклятия. Хоронили бабушку без серег и колец, после пожара ничего не осталось.

Сережа тогда повел себя как настоящий мужчина: помог с деньгами на похороны и поминки, потом закрыл ее кредит на телефон, всегда и везде за нее платил, не пополамил и не халявил, а вскоре предложил выйти замуж. Девочки в салоне часто жаловались, что мужчины из приложений для знакомств вечно норовят взять их «в аренду», а Сережа сказал, что сначала надо пожениться и тогда съехаться. Арина влюбилась не сразу, сначала ей просто нравился его подход, а потом она уже не представляла свою жизнь без него.

Вокруг все больше знаков: Арина везде видит предвестия то ли Сережиной смерти, то ли его скорого возвращения. Молится о мире и победе, о муже и его здравии. Сжигает в кастрюле целый букет сушеных трав, которые когда-то прислала ей бабушка, гуглит заговоры, читает их над ароматической свечой, разводит в вине несколько капель крови из пальца. Соседка, учуяв запах горелого, вызывает пожарных и полицию – те приезжают, изучают ее документы, спрашивают, где собственник квартиры, а услышав ответ, смотрят на нее со смесью жалости и презрения.

Когда Арине звонят с незнакомого номера и говорят о смерти мужа, она сначала не может поверить, но все равно пишет в рабочий чат: «Я сегодня не приду». Звонит его мама, рыдает и воет в трубку, но Арина не может выдавить ни слова. В чате прихода обсуждали, что молитва матери сильнее молитвы жены, значит, свекровь недостаточно молилась. Целый день Арина бродит по городу, под вечер не знает, где была, помнит только, как от ее взгляда отшатывались окружающие. Читает сообщения в семейном чате, но не понимает смысла: «деньги ты должна нам перечислить», «ты с ним недолго жила тебе не полагается», «нам кредит за твою свадьбу еще отдавать».

На следующее утро она кое-как собирается и едет на работу, находиться дома невыносимо. Арина смотрит на мужчин вокруг и не понимает, почему они не умерли, чем они лучше.

Ее добавляют в чат «Вдовы наших героев». Каждые два-три дня она читает: «Приглашаем Вас на торжественное открытие…», «…выступление на стадионе "Лужники"…», «…спектакль в театре Российской армии…» – но ей не хочется даже выходить из дома. Ее увольняют за прогулы, не заплатив за отработанные с начала месяца дни, но спорить и что-то доказывать у нее нет сил. Вместо этого она звонит в военкомат, на горячую линию Министерства обороны, пытаясь узнать, когда ей выдадут тело мужа. Но ей объясняют, что хоронить нечего: танк подорвался и все сгорело. Арина плачет весь вечер и всю ночь, а утром понимает: это ошибка, в чатах и закрытых группах пишут, как возвращались солдаты, признанные умершими. Она никому не верит – ни когда ей вручают посмертную Сережину награду, ни когда золовка говорит, что им с двумя детьми не хватает места и они с мужем уже спят на кухне. Потом видит в чате прихода сообщение: «Помолимся за упокой сына и брата, раба Божьего Сергея, воина, защитника Священной Руси», и следом от свекрови: «Забыла мужа уже?», от золовки: «Возьмешь его деньги и за другого за муж выскочеш? шмара миркантильная, брат из-за тебя поехал туда деньги зарабатывать», а через несколько часов снова от свекрови: «Ты не беременна? Хоть ребеночка бы… внука…»

– Прошу молитв, – пишет Арина, – об убийстве врагов Святой Руси, байденов и всех прихвостней Запада, и возвращении мужа со Священной войны.

Она вспоминает бабушку и понимает, что нужна жертва – кровь или кусок мяса. Открывает и закрывает пустой холодильник. Берет нож и прикладывает его к бедру с внутренней стороны, потом к шее, потом к запястью. Вдоль, а не поперек – вспоминает она картинку из интернета.

Скоро Москва

Проводница заглядывает в купе.

– Чаю?

Дверь за собой она закрывает неплотно – Ульяна несколько секунд слушает дребезжание, встает и захлопывает ее.

– Чтобы мужики на работе уважали, – говорит Ульяна, – я краситься перестала, а некоторые начинают. Кто-то юбку укорачивает форменную, а я стала носить, наоборот, форму на размер больше. – Она косится на Лену. – Оверсайз, модно.

Засунув пальцы под косточки, Ульяна поправляет лифчик, щелкает лямками. Лена тянет носом – чувствует, что в тамбуре курят. Приоткрывает дверь, неодобрительно глядит на проходящих по коридору мужчин в шортах и майках.

– Их и так мало, не докапывайся, – советует ей Антонина. – Не высовывайся, молчи, а то прилетит еще. И на то, что ты с пузом, не посмотрят.

Она заливает кипятком «Доширак» – запах заполняет купе, все сглатывают слюну.

– Нужен сильный папка, когда нет папки – плохо, все разваливается, – Антонина перемешивает лапшу вилкой, – что на работе, что дома, что в семье. Первый муж покойный у меня пьющий был, а со вторым повезло – вообще ни капли в рот не берет, насмотрелся в детстве. И спортом занимается: зимой и летом с утра бегает, потом на турник, гляжу из окна – подтягивается.

Ульяна встает, потягивается, виснет на верхних полках – из-под футболки виден белый живот со шрамом от аппендицита.

– Мне начальник сначала: «Ульяна», «Ульяна», потом чувствую, что-то не то, обходят, не зовут, празднуют отдельно, и я сказала: я не Ульяна, называйте меня по отчеству, по-простому – Степановна, а он стал звать меня Степаном. «Степан тут?», «срочно Степана в допросную», «Степан подписал?». Ну и как-то все повеселели, сначала смеялись, потом зауважали. А теперь – переводом в столицу, с повышением! Кадровый голод, говорят! Поработаю и вернусь домой – уже судьей или прокурором.

На верхней полке бабушка в шапке поворачивается на бок и с особенно громким всхрапом вдруг просыпается. Женщины синхронно глядят вверх. Кошка в переноске у нее в ногах, сверкая глазами, начинает мяукать.

– Скоро Москва? – спрашивает бабушка.

Антонина надевает очки, берет телефон и отодвигает его подальше от глаз.

– Сейчас двенадцать, а мы в шесть вечера приедем.

Она смотрит на бабушку: та вытягивает из вязания спицу, чешет ей ногу в гипсе – «как только забралась на верхнюю полку» – пришептывает что-то одними губами, снова прикрывает глаза. Мяуканье затихает.

– Я своего сына еду вымаливать, – говорит Антонина. – Меня бабка в деревне спросила: «Знаешь, кто самый главный у мертвецов? У кого просить надо, чтобы сын вернулся? Лежит на Красной площади – повезло, что у нас, значит, а не у них там, за границей. Главный, он и на том свете главный, ведет всех под красным знаменем». Я знамя старое достала – из ленинского музея когда-то его забрала, вдруг пригодится, – с собой сложила и купила билет в Москву. Приду к нему, в ноги бахнусь, скажу: «Дедушка, спаси и помилуй».

Поезд тормозит и останавливается на полустанке, выходят два человека. Телефон Лены загорается: начинают приходить сообщения, пробивается звонок – «Мама».

– Да, едем, – отвечает Лена. – Нет, не дерется. – Она гладит большой круглый живот, улыбается. – Понравился ему поезд, может, машинистом будет.

– Мужу нужно первому всегда еду класть, – говорит Антонина. – Это мне бабушка секрет семейной жизни рассказала, сама с дедом пятьдесят лет была в браке, моталась по частям с ним, намучилась, конечно. Но я зато и внучка военного, и дочь военного, и жена военного, и мать военного. Ипотеку льготную сыну дали, нам путевки давали всегда на море, у мужа пенсия повышенная.

– А первый муж? – спрашивает Лена.

– А что первый? – Антонина приосанивается. – Ну, по молодости дело такое, кто не пьет? Мы когда расписались, ему дали увольнительную на неделю, ну и неделю у нас дома сидели гости, кто-то приходил, кто-то уходил, а он с каждым же должен был выпить, так же нельзя, жених. – Она вспоминает и улыбается. – Я такие занавески сшила! Квартира-то служебная, в семейном общежитии, но я навела уют как могла. А второй мой муж тоже у нас на свадьбе был, он тогда еще лейтенантом был, с соком посидел и ушел.

– А мы с моим расписаться не успели, но он скоро вернется, – задумчиво говорит Лена. – Когда он уехал, я обращения писала, что нас должны расписать заочно, как вот онлайн же «Госуслуги» есть, так и нас должны. Мне же льготы положены теперь. Но мне не ответили, и вот еду к маме в Москву, чтобы она помогала, когда рожу. А я ее подменять буду в магазине.

Антонина напевает: «…Оде-е-е-е-ержим победу, к тебе я прие-е-е-еду на горя-я-я-ячем боевом коне…»

Лена утирает слезы, Ульяна глядит в окно на мелькающие деревни и лес.

– Мужики всегда горячие головы, – говорит Антонина. – Неймется им, не сидится дома… – Она осекается на полуслове, испуганно смотрит на попутчиц.

Поезд снова тормозит на станции – телефоны у всех оживают, начинают жужжать уведомлениями. С верхней полки свешивается бабушка.

– Какие новости? Не помер? – спрашивает она у Лены, которая листает сообщения.

Лена молчит.

– Ну, – усмехается бабушка, – помрет, не вечный же.

Благодарности

Спасибо моему редактору Аркадию Тесленко за то, что мы прошли путь к этой книге вместе.

Спасибо премии «Лицей» – ридерам, экспертному совету, жюри, которые поверили в мой сборник и включили его в шорт-лист, и Асе Шевченко, которая из шорт-листа выбрала меня и отправила рукопись на рассмотрение редакторам «Альпины.Прозы».

Спасибо всей команде издательства «Альпина.Проза» за вашу смелость публиковать новых авторов.

Спасибо литературным школам, в которых я училась, и моим преподавателям: Школе литературных практик и Евгении Некрасовой, Алесе Атрощенко и Оксане Васякиной, Creative Writing School и Майе Александровне Кучерской, Марине Львовне Степновой, Елене Сергеевне Холмогоровой, Ольге Александровне Славниковой и Роману Сенчину, Band и Елене Помазан, Александру Снегиреву и Леониду Костюкову. Вы дали мне карту, компас и отправили в этот путь.

Спасибо фонду СЭИП и Сергею Александровичу Филатову за Форумы молодых писателей – я была с разными рассказами из этого сборника на них трижды. Спасибо руководителям и участникам семинаров «Нового мира», «Дружбы народов» и «Знамени» за полезные замечания, которые сделали эти рассказы лучше.

Спасибо АСПИР и семинару прозы в Ярославле, его руководителям Евгению Чижову и Сергею Самсонову. После семинара я поняла, какой будет новая книга.

Спасибо Дому творчества Переделкино – Юлии Вронской, Борису Куприянову, Дарье Бегловой и рабочей группе, которые поверили в меня, выбрали и пригласили в резиденцию, где были написаны некоторые из этих рассказов. В том числе благодаря питчингу в Переделкине я нашла издателя.

И наконец, спасибо моей семье и друзьям за вашу любовь и поддержку.

Рекомендуем книги по теме

Отец смотрит на запад

Екатерина Манойло

Вторжение

Марго Гритт

Одиночка

Маргарита Ронжина

Побег куманики

Лена Элтанг

Сноски

1

Деятельность Meta Platforms Inc. (в том числе по реализации соцсетей Facebook и Instagram) запрещена в Российской Федерации как экстремистская.

Content

Анна Шипилова
Скоро Москва

Линия отрыва

Пересортица

Рита

Русалка

На живую нитку

Вместо

Домой

Социальное государство

Послушная девочка

Дети отца Ярослава

Заросли

Растущая луна

Урбанист

Второе пришествие

Рассказы о Володе

Руда

Всё вернется

Сеяли и вытопчем

Прошу молитв

Скоро Москва

Благодарности

Рекомендуем книги по теме

Сноски