Стивен Блэкмур

Город заблудших

Перевод осуществлен на сайте http://lady.webnice.ru.

Принять участие в работе Лиги переводчиков http://lady.webnice.ru/forum/viewtopic.php?t=5151.

Перевод— Euphony.

Редактирование— Nikitina.

(Иллюстрации Шона Филлипса).

Глава 1

Бросив куртку на барную стойку, я сажусь на красный виниловый табурет рядом с Хулио. Он пьет уже шестую рюмку, а еще даже не полдень. Пустые как попало стоят перед ним. Хулио любитель текилы. Предпочитает «Патрон», а если такой нет, заливается «Куэрво»[1]. Я больше по шотландскому виски. Потому и заказываю черный «Джонни Уокер», чистый.

— Какого ты приперся, Джо? — спрашивает Хулио, покосившись на меня мутными глазами.

Кроме нас и бармена, здесь никого нет. «Гриль-бар Генри» на Магнолия-авеню не самая страшная забегаловка в городе, а лучше в Северном Голливуде все равно не найти. Здесь все из красного кожзама с медными нашлепками. Смахивает на ад, будь Сатана лабухом в кабаке. Хулио завсегдатай. Если не работает со мной и не сидит с женой, Мариэль, дома, то приходит сюда пропустить стаканчик-другой.

— Хотел спросить тебя о том же, — говорю я. — Вчера ты должен был зайти к Саймону. С итальянцем поговорил? Камень у тебя?

Саймон Паттерсон — наш босс. Та еще британская сволочь. По его указке мы ломаем ноги, суем в миксер пальцы и другие части тела, если нужно. Мы знаем свое дело, а он хорошо нам платит.

— Ага, поговорил, — отвечает Хулио.

— А камень? Нашел?

Он качает головой. Супер. Камня нет, а он уже накидался в хлам. Хулио смотрит куда-то вдаль, потом снова на меня с неясной мольбой во взгляде:

— Я так не могу, старик.

— Как так?

— Вот так, — он снова качает головой и смотрит на свои руки. Хватает меня за шиворот и подтягивает к себе. — Это навсегда, мужик. На гребаные веки вечные. А я так навсегда не могу. Не могу, твою мать, и точка.

Лады, не время тыкать в бешеного медведя палкой. Я отдираю от себя руки Хулио. Осматриваю его с ног до головы. Выглядит он дерьмово. Налитые кровью глаза. Руки трясутся. Явно не спал. Весь какой-то нервный. Напуган до смерти, а это и меня выбивает на хрен из колеи.

Хулио — самый здоровый филиппинец из всех, кого я знаю. Метр восемьдесят восемь. Крутой до мозга костей. От груди запросто жмет сто шестьдесят кило. Полинезийцев лупит забавы ради. Как-то я совершил ошибку и встал с ним в спарринг. Закончил на лопатках с сотрясением и выбитым зубом. Если уж Хулио боится, то причина должна быть чертовски веской.

Вчера вечером Саймон поручил ему прижать Сандро Джаветти. Это итальянец из Чикаго. Хулио должен был найти его в отеле.

— Господи, мужик, что с тобой случилось? — спрашиваю я.

Неделю назад Джаветти пришел к Саймону. Собирался купить то, что не продается. Подкинул работенку: надо было вломиться в дом и спереть какой-то драгоценный камень.

Саймон дал ему трех ребят, знающих толк в проникновениях со взломом, и получил свой нехилый куш за посредничество. Беда в том, что двое из них пропали без вести, а третий помер — позавчера разнес себе башку. Гильз нашли тьму, а пулю только одну — ту самую, с помощью которой он украсил своими мозгами стену.

Как правило, Саймону на такие дела глубоко наплевать. Однако поползли слухи, что он, мол, как-то замешан в случившемся дерьме. Люди вроде Саймона дорожат своей репутацией. В нашем мире она на вес золота. Саймон решил, что это Джаветти распускает язык, поэтому хочет показать ублюдку, что говно не летает.

Хулио наливает еще и опрокидывает в себя, как будто это не текила, а материнское молоко. Опять смотрит на руки.

— Только посмотри, что он со мной сделал.

Я вытягиваю шею, смотрю на его руки и ничего такого не вижу.

— Руки как руки, Хулио.

— Нет, старик. Ничего подобного. Это не мои руки, а его. Его чертовы руки.

Я отвешиваю ему подзатыльник:

— Кончай уже.

Итак, Саймон посылает Хулио в отель к Джаветти. Задача — прижать ублюдка, уйти с камнем. Хрен знает, на кой Саймону камень. Наверное, дело принципа. Неважно. Суть в том, что вчера вечером Хулио должен был отчитаться боссу, но так и не явился.

В кармане куртки пиликает мой телефон. Это Саймон.

— Джо, старый мой приятель, — говорит он с акцентом кокни, будто и не жил пятнадцать лет в Штатах. — Ты его нашел?

— Ага, — отзываюсь я. — Он сам не свой. Что-то случилось, но он пока не рассказывает.

— А выглядит как?

— Как кусок дерьма. Думаю, он даже не спал. Пьет с утра.

Мало того, Хулио выглядит даже паршивее, чем минуту назад. Я опять его разглядываю. И точно — щеки ввалились. В общем, далеко не фонтан.

Хулио закрывает глаза, складывает руки, что-то бормочет на тагальском[2].

— С Джаветти он потолковал?

— Похоже на то. Сейчас он ведет себя стремно.

Тон Саймона становится резким:

— Камень у него?

Я кошусь на Хулио. Господи, кажется, он молится.

— Нет, — отвечаю я. — Он говорит, что нет. В общем, сдается мне, надо его отсюда уводить.

Бармен бросает на нас презрительный взгляд. Что ж, если Хулио полегчает, лучше ему бежать, да порезвее.

— Мне нужен этот камень, Джо. Чертовски нужен, приятель. Выясни, где он. Если Хулио видел Джаветти, то видел и камень. А значит, знает, где он. — У Саймона такой голос, будто он марафон пробежал.

— Да угомонись ты, — говорю я. — Я все узнаю.

Иногда Саймон ведет себя, как образцовая скотина.

Я поворачиваюсь к Хулио:

— Слушай, Саймон хочет, чтобы… — и подскакиваю от звона стекла.

Хулио хватает свою бутылку «Куэрво» и делает из нее «розочку» о стойку. Инстинкты орут мне валить, да поживее, но я не верю, что он нападет на меня с этой фигней. Тем не менее, я на всякий случай уворачиваюсь, приложившись о стойку левым коленом.

Оказывается, зря волновался.

Хулио хватает бармена за рубаху, рывком подтягивает к себе и замахивается бутылкой. Бармен орет и извивается, но вырваться не может. Хулио подтаскивает его еще ближе, клацает зубами, как будто хочет разодрать парню грудину и сожрать его к чертям.

Не обращая внимания на боль в колене, я прыгаю на Хулио. Беру его в двойной нельсон и оттаскиваю. Кто бы сомневался — бармен тут же линяет в подсобку.

— Какого хрена ты творишь? — ору я на Хулио.

В ответ он только рычит, брызжет слюной и размахивает своей гребаной «розочкой» направо и налево.

Я пытаюсь его развернуть, чтобы скинуть на пол, но не успеваю — Хулио делает рывок вперед и бросает меня через барную стойку. Я врезаюсь в стену разношерстного бурбона. С полок валятся и разбиваются бутылки.

Я падаю на пол больным коленом, режусь об осколки. По ту сторону стойки туда-сюда, как пантера на героине, расхаживает Хулио, крутит в руке разбитую бутылку, рычит и бормочет себе под нос. Как будто полностью из ума выжил. На чем, мать его, он сидит?

Хватаю со стойки нож для фруктов. Лезвие у него — сантиметров семь, но это лучше, чем ничего. Хромая, выхожу из-за стойки, свободной рукой беру табурет, но держусь на расстоянии.

Хулио оборачивается, видит меня. Тихое бормотание превращается в полноценный рев, и Хулио бросается вперед, только мне кажется, что теперь он размахивает бутылкой не как оружием, а будто не знает, что еще с ней делать.

Держа табурет в одной руке и фруктовый нож в другой, я чувствую себя беспросветно тупым дрессировщиком.

И в тот момент, когда Хулио должен был врезаться в меня, он останавливается.

В его взгляде что-то меняется. Никогда раньше такого не видел. Там отчаянная мольба. На долю секунды возвращается прежний Хулио. Как будто только для того, чтобы попрощаться.

А потом вспарывает себе горло «розочкой» от кадыка до яремной вены, проворачивает бутылку и всаживает ее глубже, в самую глотку.

Кровь бьет фонтаном, как нефть из скважины. Обалдев, я роняю нож и табурет. Пытаюсь остановить кровотечение. Слышу из трубки на полу плоский голос Саймона. Он орет «Что там? Что?» снова и снова. Сгребаю со стойки полотенца, свою куртку и все, что только может пригодиться, чтобы зажать рану.

Но все без толку. У Хулио закатываются глаза. Жизнь вытекает из него, пузырясь и пропитывая футболку алыми пятнами.

____________________

Фрэнк Танака выдыхает дым мне в лицо.

Он сидит передо мной в одной из комнат для допросов и курит третий «Кул»[3]. Мы в полицейском участке на проспекте Бербанк. Со звукоизоляцией здесь хреново, поэтому я слышу гул машин на автостраде-170 в квартале отсюда.

Смотрю на плакат «Не курить!», приклеенный к стене. Фрэнк ловит мой взгляд. Опять выдыхает струю дыма мне в лицо.

— Тоже, наверное, хочешь, — говорит он.

Хочу, но мы оба знаем, что он не предложит, а я не возьму.

— Ментоловые для телочек.

Фрэнк Танака из тех мелких японцев, о которых предупреждают учеников в школах боевых искусств. Компактный и резвый. Но я не сомневаюсь, что он легко надерет мне зад, и плевать, сколько он выкуривает за день.

Он нажимает кнопку на маленьком диктофоне, который лежит между нами, называет дату и время.

— Итак, Сандей, почему ты убил Хулио?

— Поговори с барменом, — говорю я уже в пятый или шестой раз. — Он тебе то же самое скажет. Хулио сам себя прикончил.

К тому времени, как копы порешали свои дела и очередь дошла до меня, было уже четыре пополудни. Мне удалось немного отмыться, но руки все еще липкие, как я их ни отскребал. Футболка заскорузла от крови Хулио, колено опухло и пульсирует как черт знает что. Тут впору поржать над моим везением: коленную чашечку мне выбили в драке в старших классах. А эти черти из участка могли бы и таблетку адвила предложить.

Ну хоть лейкопластырь не зажлобили, чтобы я заклеил порезы от осколков на руках.

— Не пудри мне мозги, Сандей. — Фрэнк злобно смотрит на меня. Рукава его рубахи закатаны по локти. Усы в духе мистера Мияги[4]дергаются. — Хулио Геррера не из тех, кто накладывает на себя руки.

Тут он прав. Четыре часа назад я бы согласился с ним не глядя. Да черт с ним, я и сейчас так думаю. Хулио и самоубийство — несовместимые понятия.

— Ну, не знаю. Может, кому проспорил?

Фрэнк в курсе, что я чего-то не договариваю. Он знал Хулио не хуже, чем я. Видит бог, он арестовывал нас обоих уйму раз: по подозрению в убийстве, причинению тяжких телесных и т. д. и т. п. Однажды даже пытался загрести меня за переход улицы в неположенном месте, только чтобы затащить в участок. Но до сих пор ему нечего было мне пришить.

Какое-то время мы топчемся на месте. Видимо, он считает, что если задавать мне одни и те же вопросы снова и снова, то мои ответы как-то изменятся. Наконец он бросает в беседу бомбу:

— Сандро Джаветти. Что об этом скажешь?

Я чуть не подпрыгиваю, слыша это имя, но я бывал в таких комнатах еще тогда, когда отмывал бабло в Венеции. Лет двадцать назад. И сейчас меня голыми руками не возьмешь.

— Сандра? Впервые слышу, — говорю я. — Жене Хулио это не понравится.

— Я знаю, что вчера вечером Хулио был с Джаветти.

— Понятия не имею, о чем ты.

Фрэнк молчит и смотрит на меня. Ага, это тот самый взгляд. Все копы так умеют. Тяжелый взгляд, ни слова в ответ. Большинство под таким взглядом душу выложат, лишь бы продолжить разговор. Я точно не из их числа. На мне этот взгляд Фрэнк сто раз испытывал.

Минуту спустя кто-то стучит. Дверь приоткрывается, в проеме маячит голова барышни в полицейской форме.

— Приехал его адвокат.

Они с Фрэнком обмениваются взглядами. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять: расстались они не друзьями. Надо же, какая удача. Фрэнк не успевает и рта раскрыть, как барышня сопровождает в комнату одного из безликих законников Саймона.

На нем серый костюм от Армани, с руки орут «ролексы», а стрижка наверняка стоит больше, чем мои ботинки.

— Детектив, — здоровается он и смотрит на Фрэнка, как монахиня, заставшая мальчишку в женском туалете. — Рад снова с вами повидаться.

— Советник, — в тон отвечает Фрэнк. Он знает, что на меня у него ничего нет.

Допрос окончен. Он встает, вытаскивает из кармана визитку, пишет на ней свой номер и сует мне:

— Увидишь что-нибудь странное — звони.

Он выходит из комнаты и с треском закрывает за собой дверь.

— А вы знаете, как заводить друзей, мистер Сандей, — говорит адвокат, садится напротив, кладет кожаный портфель на стол и открывает его. — Соболезную по поводу вашего напарника. — Таким же тоном он наверняка бургеры заказывает.

— Ага, — говорю я. — Паршиво вышло.

Из всей сегодняшней кутерьмы больше всего меня беспокоит то, что Фрэнк дал мне свой номер. Арестовывает и тут же дает номер? Прямо как фиговое свидание. Я сую визитку в карман, только чтобы убрать с глаз долой.

— Вы его убили?

— Господи, и вы туда же.

Законник показывает мне руки ладонями вверх:

— Я должен был спросить. Значит, нет. Бармен рассказал то же самое. Конечно, после того, как его напичкали седативами, чтобы он перестал рыдать. По его словам, мистер Геррера пытался его съесть. Мы вытащим вас отсюда в мгновение ока, потому что против вас официальных обвинений никто не выдвигал.

— А «в мгновение ока» — это когда конкретно? — спрашиваю я.

Адвокат оглядывается на дверь:

— Надо только заполнить бумажки. Но будет лучше, если мы пока посидим здесь. Наш детектив серьезно не в духе.

Глава 2

У Саймона дом на севере Палисейдс с видом на побережье и шоссе Пасифик-кост. Рокот волн вперемешку с гулом дорожного движения хоть немного приглушает звон у меня в ушах.

Сюда меня позвал Саймон. Обычно он использует этот дом, чтобы развлекать третьесортных знаменитостей, продюсеров и случайных молодых барышень-протеже со свежими лицами. Здесь, в Лос-Анджелесе, за ним стоит уйма денег, хотя Саймон не афиширует этот факт. В «Variety»[5]его имя не увидишь, и его это вполне устраивает.

Само собой, он опаздывает. Но раз уж он босс, то получается, что это я приехал рано. С помощью запасного ключа и известного мне кода сигнализации я вхожу в дом. Время от времени мы с Хулио заскакивали сюда после работы, чтобы отдохнуть и перегруппироваться, вот откуда у нас взялся ключ.

Черт. Нелегко думать о Хулио в прошедшем времени. Как только меня отпустили, я поехал домой, приложил к колену лед, заново перевязал самые глубокие порезы. Успел помыться. Всю дорогу думал, что сказать жене Хулио.

Не знаю, позвонят ли ей копы, но Саймон точно сообщать ей новости не станет. Однако о ней наверняка позаботятся. У Саймона есть пунктик по поводу верности своим людям. Если ты попадаешь в эту мясорубку, то со всеми потрохами. Впрочем, говорить с ней он ни за какие ковриги не будет. Это ляжет на меня, нравится мне или нет.

На хорошую реакцию я даже не рассчитываю. Хулио никогда не рассказывал жене, чем зарабатывает на жизнь. Она считает, что он менеджер в голливудской строительной компании. Хулио познакомился с ней в Маниле, где она родилась и выросла с уверенностью, что ни на что не способна. Она и сейчас думает, что без мужика ей не обойтись. Удивляюсь, как она по утрам из постели вылезает, когда Хулио нет дома.

Как-то он мне сказал, что рядом с ней чувствует себя нужным. Особенным. А я ему ответил, что все это чушь собачья.

Я позвонил ей по дороге к Саймону. Нарвался на автоответчик. Сиплый голос Хулио предложил мне оставить сообщение. Так я и сделал. Сначала подумал сказать, что Хулио наложил на себя руки, но было как-то странно говорить голосу покойника то, что он и сам уже знает. В итоге попросил Мариэль мне перезвонить.

Я курю уже четвертую «Мальборо» и пью третью банку пива, когда открывается парадная дверь. Саймона я ждал, а вот увидев Дэнни, удивляюсь. Дэнни Харрисон работает у Саймона… Кем? Черт, я понятия не имею, как его назвать. Секретарь-референт? Диспетчер? Оперативный менеджер?

Дэнни — лысый подхалим. Весь в татуировках. Вечно таскает свою чертову шляпу с загнутыми кверху полями, благодаря которой выглядит, как чувак из массовки «Тусовщиков».

У Саймона клуб в Голливуде, где он обстряпывает большинство своих дел. Клуб тематический, темы меняются чуть ли не каждый день. Сегодня фетишисты, завтра рок-н-рольщики или даже металлисты. Последних, правда, не так просто заманить. Саймону разнообразие по душе.

Клубом управляет Дэнни, он же руководит некоторыми не самыми законными сделками. Короче говоря, многообещающий товарищ этот Дэнни. Ходят слухи, якобы Саймон даже позволил ему сутенерствовать помаленьку. Напрямую я общаюсь с ним только тогда, когда мне нужна не засвеченная пушка, или когда мы с Хулио работаем телохранителями Саймона в клубе.

— Джозеф, — здоровается Саймон, подходя ближе. Дэнни семенит за ним. — Сомневался, что ты успеешь. Дэнни, дай человеку выпить. — Я поднимаю свое пиво, Саймон кивает. — Тогда мне.

Саймон сложен, как пожарный гидрант. Приземистый и крепкий. Ему лет на двадцать больше, чем кажется на первый взгляд. Уже видны проплешины. К тому же у Саймона пристрастие к вареной английской пище, что совершенно не нравится его врачу, но Саймону наплевать. У этого человека столько бабла, что он, считай, бессмертный. Может позволить себе жить на широкую ногу.

Он хлопает меня по плечу здоровенной ладонью:

— Ты как, парень?

— Порядок, — отвечаю я. — Долгий выдался денек.

Он опускает голову, кивает, глядит на меня исподлобья:

— Верно. И все-таки денек затянется. Еще ничего не кончено.

— Что не кончено, Саймон? — Я чувствую, что вот-вот взорвусь. Как правило, я не поддаюсь злости. Это непрофессионально и дает преимущество противнику. Изо всех сил стараюсь успокоиться, но злость все равно просачивается в мозги. — Ты в курсе, почему он это сделал? — Я подхожу ближе, показываю ему руки. Под ногтями до сих пор кровь Хулио. — Он, черт возьми, вспорол себе глотку.

Саймон медленно отступает, и тут я замечаю у него в руке нож. Еще миллиметр, и мои кишки посыплются на пол. Вечно забываю, как мастерски он управляется с пером.

— Остынь, Джозеф. Для того мы и собрались, усек? — Он осматривается, пялится в окно на мутный оттенок синего, который в Лос-Анджелесе считается темной ночью. — Мы все обсудим, но не здесь. — Он уходит в гостиную, а я трачу минуту на то, чтобы взять себя в руки, и иду за ним.

Он запирает дверь, задвигает занавески.

— Не знаю, будет ли из этого толк, — бормочет Саймон скорее себе, чем нам. Дэнни передает ему скотч с содовой. Саймон вливает в себя пойло, как простую воду, и садится в кожаное кресло. — Расскажи нам, что там произошло, — говорит он мне.

Я рассказываю подробности, но, когда очередь доходит до камня, замечаю взгляд Саймона, который так и орет «Заткни свою пасть». Эту деталь в рассказе я опускаю.

Похоже, Дэнни ничего не замечает. Интересно, рассказал ли ему Саймон о камне. А если не рассказал, то почему?

— Хулио убил Джаветти, — говорит Саймон и поднимает руку, когда я открываю рот. — Дай мне закончить. Пожалуйста. Не знаю как, но это дело рук Джаветти. Мы с ним вроде как давно знакомы. Когда он пришел ко мне, я чуть не обделался. Мне уже шестьдесят четыре. С Джаветти я познакомился, когда мне было восемнадцать. Сейчас он выглядит так же, как тогда. Следишь за мыслью? — Теперь он молчит, дает мне время переварить услышанное. Не получается.

— Я видел этого мужика, когда он к тебе приходил, — говорит Дэнни. — Ему под восемьдесят, не меньше.

— То же самое я сказал в пятьдесят девятом, — отзывается Саймон.

— Ты уверен, что это один и тот же человек? — спрашиваю я.

Он смеется:

— Еще как уверен. Таких, как Джаветти, трудно забыть. Я тогда на него работал. Занимался по его поручению всякой странной хренотой. Был повязан с лондонскими борделями, скачками, казино. — Саймон замолкает, делает глубокий вдох. — В общем, влезал за него в чертовски сомнительные дела. И уйму времени просиживал в библиотеках. Однажды ночью, — продолжает он, — у моего приятеля возникла мысль укокошить Джаветти. Мы тогда бухали. Джаветти надрался до зеленых чертей. Мы решили спрятаться в шкафу и придушить его во сне. Моей задачей было приволочь старого козла в дом. У меня были ключи, плюс я знал, когда он ложится спать.

— Вы пытались его убить? — спрашивает Дэнни.

— Не просто пытались. Крепко его связали, избили до потери пульса битой для крикета. Бросили истекать кровью на его чертовы персидские ковры и всю дорогу ржали. Набили карманы доверху и подожгли дом. Он тогда сдох. Я сам видел, как он горит.

Я смотрю на Дэнни, вдруг он купился на эту чушь.

— Бред сивой кобылы, — говорит он.

— Тут я согласен с Дэнни, — киваю я. — Ты хочешь сказать, что призрак Джаветти вернулся и каким-то макаром заставил Хулио наложить на себя руки? Да ладно тебе, Саймон! Не слетай с катушек. Ты пришил Джаветти… когда? Лет пятьдесят назад? Наверняка это кто-то другой. Что там, кстати, сталось с твоим приятелем?

— Он психанул, — отвечает Саймон. — Сказал, что пойдет в полицию.

Зная Саймона, можно смело утверждать, что нынче приятель его почивает на дне Темзы. Значит, эту зацепку вычеркиваем.

— Кто еще был в курсе?

— Кроме вас двоих, я об этом ни единой живой душе не рассказывал. У Джаветти тогда были серьезные связи. Если бы хоть слово просочилось, мы оба были бы покойниками. Так что никто ничего не знал.

— Кто-то пудрит тебе мозги. Может быть, ребята, с которыми ты его свел, в курсе. Да наверняка. Тот, который помер, слетел с нарезки, вот они от него и избавились.

— Так ведь пуль не нашли.

— Бронежилеты, — подхватывает Дэнни. — Пули застряли в кевларе.

Все начинает обретать смысл, кусочки мозаики встают на места.

Саймон кивает, как будто соглашается со сценарием, а потом вдруг спрашивает:

— Тогда зачем Хулио убивать себя после встречи с Джаветти?

— Так, хорош, — говорит Дэнни. — Эту сказочку можно рассказывать как страшилку у костра в лагере. Может быть, потом зефирки пожарим и «Кумбайю»[6]споем. А прямо сейчас у нас какой-то ублюдок, прикидывающийся мужиком, которого ты завалил пятьдесят лет назад. Или так, или ты впадаешь в маразм. А я зуб даю, что такой проблемы у тебя нет.

— Так, по-вашему, это какой-то трюк?

— Признаю, мысль стремная, — говорю я, — но да, тут Дэнни, кажется, прав.

Вообще-то, когда у Саймона что-то на уме, его не переубедить. Он самый упертый баран из всех, кого я знал. Все это время он говорит таким тоном, что становится ясно: у нас будет долгая и нудная ночь сплошных споров.

Несколько секунд он раздумывает, а потом наконец заявляет:

— Вы правы.

— Повтори?

— Я говорю, вы правы. У нас имитатор. В конце концов, Джаветти давным-давно сдох.

Что-то не так. Саймон никогда так быстро мнение не меняет. Что за игру, черт возьми, он ведет?

— Дэнни дело говорит. Все это чушь. — Саймон кивает Дэнни, тот встает и наливает ему еще порцию виски с содовой. — Кто-то пытается обвести меня вокруг пальца. И я хочу, чтобы его убрали.

— Аллилуйя, — говорит Дэнни, — он прозрел.

Саймон холодно ему улыбается. Сомневаюсь, что босс так просто забудет слова о маразме.

— Когда? — спрашиваю я.

— Сегодня, — отвечает Саймон и поднимает пустой бокал. — Дэнни, не плеснешь мне?

Явно не в восторге от роли мальчика на побегушках, Дэнни встает, чтобы налить ему еще.

Саймон открывает ящик стола рядом с креслом, достает «Глок-30» с резьбой на стволе и глушителем и передает мне:

— Бери. Пушка чистая.

Возвращается Дэнни с бокалом. Саймон опрокидывает в себя содержимое и говорит:

— Я сваливаю. Съезжу на пару дней в Сан-Диего. Устрою себе каникулы. Может, даже порыбачу. — Спокойствие, которое демонстрирует нам Саймон, трещит по швам. Обычно он столько не пьет и так сильно не потеет. — Один ты у меня остался, Джозеф. Я очень рассчитываю, что до моего возвращения ты уберешь из города нашего липового мистера Джаветти. Это крайне необходимо. Может быть, ни о чем более важном я тебя в жизни не просил.

Ему не нужно говорить мне забрать камень. Это само собой разумеется. Старикан сидит в отеле — проще не придумаешь. Но почему это так чертовски важно?

Глава 3

Мы с Дэнни стоим на дорожке из гравия, курим. Смотрим, как уезжает Саймон в своем черном «ягуаре».

— О чем это вы там толковали? — спрашивает Дэнни.

— О Джаветти. Ты же там был. Оглох или спятил?

Дэнни смеется:

— Кстати об этом. Тебе не кажется, что Саймон помешался?

Я пожимаю плечами:

— Может быть.

С той минуты, как Саймон позвонил мне в бар, мне кажется, что он ведет себя странно. Совсем не так, как Саймон, которого я знаю. Обычно его ничем не проймешь. Он всегда предельно хладнокровен и невозмутим. То, как настойчиво он требует этот камень, просто в голове не укладывается. А теперь еще и эта история о Джаветти.

— Ты ему веришь, что ли?

— А какая разница? — Само собой, сомнений у меня хоть отбавляй. Но я работаю на этого типа. Уже почти двадцать лет, черт возьми. Если он заляжет на дно, я пойду за ним.

Дэнни размышляет над моими словами:

— Наверное, никакой.

Задние фары «ягуара» исчезают за поворотом.

— К тому же, — говорю я, — если бы он действительно считал, что это один и тот же человек, думаешь, он послал бы меня его завалить? Послушать Саймона, так чувак бессмертный.

— Понимаю, тебе хочется так думать. Но я все-таки считаю, что он выжил из ума. — Дэнни затягивается сигаретой, выдыхает длинную струю дыма и вдруг заявляет: — У меня батя впал в маразм. Нам пришлось закрыть его дома. Он в упор не помнил, кто есть кто. Каждый день под себя ходил. Ты когда-нибудь имел с таким дело?

— Я своего старика никогда не видел.

— Отстой, наверное.

— Ты к чему-то ведешь или как?

— Саймон не будет жить вечно. Рано или поздно он напортачит, и все порушится к чертям. Что тогда?

— Гипотетически?

— Чего? Ой, я тебя умоляю. Я не пытаюсь его подставить. Он мой талон на еду, как и твой. Я просто размышляю, что будет, когда он облажается. Или состарится и отбросит копыта. Бога ради, ему почти шестьдесят пять.

Я бросаю сигарету на землю, тушу пяткой. Дэнни прав. Саймон стареет. Детей у него нет, о родственниках я никогда не слышал. Что будет, когда он наконец сойдет со сцены? Вряд ли он мне какую-то пенсию оставит.

— Саймон не спятил.

— Конечно, нет. Он просто так нам рассказывает о каком-то дохлом бандюке из пятидесятых, который вернулся из могилы и промыл Хулио мозги настолько, чтобы тот наложил на себя руки. Само собой, Хулио не был особенно в ладах с головой, но все-таки… Что? Не смотри на меня так. Ты тоже псих.

— Я всего лишь делаю то, что мне велят.

— Ага, — лыбится Дэнни, — ты всего лишь делаешь то, что тебе велят. То бишь ты просто-напросто полезный инструмент, так? Видишь ли, в этом разница между тобой и мной. Ты любишь получать приказы. Это освобождает тебя от необходимости думать.

Я прикуриваю новую сигарету, выдыхаю дым в прохладный воздух. С того места, где я стою, мне едва-едва видна серебристая полоска океана сразу за огнями Пасифик-кост.

— Я тебе когда-нибудь говорил, что ты мне не больно нравишься?

— Ну, что тут скажешь. Хорошо, что мы профессионалы, верно?

Я тяжелее Дэнни на добрых двадцать килограммов. Могу заставить его жрать асфальт и даже не вспотею. Но это взбесит Саймона. Хотя, может быть, оно того стоит.

Поскольку я молчу, на роже Дэнни появляется обеспокоенное выражение. Как будто он знает, о чем я думаю. Мне не хочется находиться рядом с этим сукиным сыном дольше, чем надо, поэтому я бросаю наполовину выкуренную сигарету, давлю ее пяткой и иду к своей машине.

— Эй! — кричит Дэнни, когда я сажусь за руль. — По поводу маразма… Я просто пошутил. Не говори Саймону, лады?

Я молча улыбаюсь и выезжаю на дорогу. Пусть понервничает.

Плевать мне на то, что он говорит о Саймоне. Скорее всего он прав. Однако беспокоит меня другое — то, что он сказал о Хулио. И обо мне.

Само собой, Хулио был слегка ненормальным. Никто в своем уме не станет закрывать человека в багажнике машины и пропускать ее через пресс на автосвалке.

Но Хулио был не из тех психов, которые накладывают на себя руки. У нас суицид — это то, что мы устраиваем для других.

И что за ахинею он нес по поводу полезного инструмента? Да пошел он. Я Саймону напитки не подношу. Кем, черт его дери, возомнил себя Дэнни? Мне он никогда не нравился, и теперь я знаю почему.

Разумеется, то, чем я занимаюсь, проще простого. Выполняю приказы. Делаю, что мне велят. Но я не какой-то там долбаный робот. Я занимаюсь этим потому, что у меня хорошо получается. Я люблю эту работу. Могу справиться с любым дерьмом, которое свалится мне на голову.

Однако Хулио тоже мог.

Я выбрасываю из головы эти мысли и еду по Пасифик-кост с опущенными стеклами. В прохладном воздухе стоит запах океана. Колено болит, несмотря на выпитый адвил, поэтому я разжевываю и глотаю всухую еще пару колес. Позже желудок мне за это отплатит.

Я звоню в отель убедиться, что номер все еще зарезервирован на имя Джаветти. Еще до утра я покончу с этим делом, а потом заскочу в «Дю-пар»[7]на блинчики.

Поворачиваю направо к каньону Топанга и еду по затяжной извилистой дороге к нужному месту. Пиликает сотовый. Я достаю его из куртки. Это Мариэль, жена Хулио. Очень вовремя, е-мое.

— Да.

— Я только что пришла домой, — говорит она. — Ты звонил?

— Из полиции тебе еще не звонили?

— Из полиции? — переспрашивает она встревоженно. — Хулио с тобой?

— Нет, — отвечаю я, не зная, как продолжить разговор. — Слушай, Мариэль, ты еще спать не собираешься? Думаю, мне стоит заехать.

Виснет пауза. Мариэль думает.

— Что-то случилось с Хулио?

Как сказать женщине, что ее муж вспорол себе горло разбитой бутылкой?

В трубке раздается шум.

— Погоди, — говорит Мариэль и откладывает телефон. Проходит несколько секунд. — Господи, Джо, ты меня перепугал.

— В смысле?

— Хулио. Он только что пришел. Хочешь с ним поговорить? — Ее голос то звучит ясно, то с помехами, потому что я еду по глухому участку Фернвуд-авеню, где постоянно пропадает связь.

— Милый, — лепечет она, явно отодвинув трубку, — тут Джо звонит.

— Мариэль, — говорю я, — послушай. Хулио там нет. Он не вернется домой.

— Да нет же, — отвечает она, — он только что зашел. — Тишина. А потом Мариэль начинает кричать.

— Мариэль? В чем дело?

Если она и отвечает, то голос тонет в помехах. Связь обрывается. Я бросаю телефон на пассажирское сиденье, жму на газ и мчусь над каньоном на пределе сил тачки.

В половине квартала от их дома выключаю фары и останавливаюсь за пикапом на другой стороне улицы. Может быть, Мариэль просто сорвалась? Мне она всегда казалась истеричкой. Или кто-то действительно к ней пришел? А если так, то кто?

Есть только один способ узнать. Я вытаскиваю из-под сиденья пистолет, прикручиваю глушитель. Проверяю магазин, вставляю обойму, передергиваю затвор.

Парадная дверь поддается. Я вижу Мариэль на полу у дивана. Толкаю дверь и вхожу.

На диване сидит Хулио, держит Мариэль за руку и крутит головой туда-сюда. У него широко распахнуты глаза, словно он забыл, как моргать. На шее — неровная белая, как брюхо змеи, кожа. Его рот двигается, как у выброшенного на берег окуня, но ни единого звука не слышно. Секунда уходит на то, чтобы понять: это потому, что он не дышит.

Как только я вхожу, Мариэль поворачивается ко мне. Она плачет, по щекам до подбородка размазаны полоски туши.

— Помоги ему, — просит она меня. — Господи, пожалуйста, помоги ему.

— Твою налево, — едва слышно выдыхаю я и застываю как вкопанный, вцепившись в пушку.

Понятия не имею, что делать. Похоже, звонить в «скорую» поздновато. Я медленно иду к ним. Хулио меня практически не замечает. Я трогаю его. Кожа липкая. Проверяю пульс. Ничего.

Вспоминаю, как Фрэнк Танака заинтересовался Джаветти. Детектив даже дал мне номер и попросил звонить ему, если я замечу что-то странное. Что ж, страннее некуда. Но, если я втяну в это Танаку, у Саймона будут проблемы. А значит, наверняка и у меня тоже.

Хулио поворачивается ко мне, из раны на шее сочится желтый гной.

К чертям Саймона. Ставки сделаны. Это самая странная хрень, какую я видел в жизни. Копаюсь в куртке и нахожу визитку Фрэнка. Мой сотовый остался в машине, так что я беру телефон Мариэль.

Она снова и снова гладит Хулио по руке, качается вперед-назад и бормочет:

— Все хорошо, малыш. Все будет хорошо.

Она хочет помочь, но не знает как. Я тоже не знаю.

— Я услышала, как он заходит, — говорит она, не отрывая глаз от мужа. — И увидела его таким. Что с ним, Джо? — Ее трясет от рыданий. — Что мне делать?

Звонит телефон. Раз, два. Щелчок, и мы слышим сонный голос Фрэнка:

— Алле?

— Фрэнк, — говорю я, — это Джо Сандей. Слушай, тут Хулио… — Я не знаю, что сказать. У меня мертвяк на диване, и мне точно нужна помощь. Мне кажется, с этим как-то связан Джаветти, которого, как думает мой босс, он пришил пятьдесят лет назад. И кстати, я упоминал, что мертвяк на диване все еще ходит?

О чем я только думал, когда решил позвонить треклятому копу?

— Что там? — спрашивает он.

Я делаю глубокий вдох. Мне нужен кто-то, кто может ясно думать. А Фрэнк сейчас единственный, кто приходит на ум.

— Тут Хулио, — говорю я. — Он… — Раздается щелчок. Мне кажется, что Танака повесил трубку, пока до меня не доходит, что я не слышу гудка.

— Можешь положить трубку, — говорит голос с чикагским акцентом. Что-то в голосе есть еще, но я не узнаю. — Все равно телефон не работает.

Из кухни выходит какой-то мужик. Высокий. На башке проплешина. Весь в морщинах. На лице и руках пигментные пятна.

— Да ты шутишь.

Мужик мне за дедулю сойдет. Вот только шея и руки у него — сплошные мышцы. И выправка, как у морского пехотинца. Прямо как на фотке с камеры видеонаблюдения, которую показывал мне Саймон. Я чуть не ржу, но вовремя останавливаюсь.

Может, сам он и древний, а вот «Беретта» у него в руке вряд ли. Я делаю то, что он велел. Кладу трубку на телефон.

— И пистолет, если ты не против.

— Наверное, все-таки против, — говорю я. Прямо обожаю патовые расклады.

— Кто это, Джо? — спрашивает Мариэль.

Джаветти улыбается ей:

— Сандро Джаветти. — Он ухмыляется, будто успел пошутить. — Мы с твоим мужем, можно сказать, близки.

Она встает и подходит ко мне, становясь помехой на линии огня раньше, чем я успеваю что-нибудь сделать.

— Вы можете ему помочь? — спрашивает она у Джаветти. — Он пришел домой уже таким. Я не знаю, что делать.

Джаветти сдвигается в сторону. Мы держим друг друга на мушке. Он качает головой:

— Нет. Я надеялся, что в этот раз будет иначе.

Мариэль выглядит еще более растерянной, чем раньше.

— Это ты с ним сотворил, — говорю я, утверждая, а не спрашивая. И тут меня осеняет. — С кем еще? Те ребята, которые работали с тобой. Ты и одного из них пытался довести? Только он прикончил себя раньше, чем ты до него добрался?

— Я тут не для того, чтобы вести беседы. Только заберу то, что мне принадлежит.

Я оборачиваюсь на диван. Смотрю на то, что когда-то было Хулио, а теперь хватает воздух, клацая зубами.

— Нет, — говорю я. — Его ты никуда не заберешь.

Джаветти театрально вздыхает:

— В таких ситуациях говорят «через мой труп»? Мы это быстренько можем устроить.

— И что? Перестреляем друг друга? Ты продырявишь меня, а я тебя?

Джаветти раздумывает.

— Ты прав, — говорит он. — Хулио, убей его.

Хулио бросается вперед с дивана с нечеловеческой скоростью. Я уворачиваюсь и успеваю проделать у него в груди две дырки, из которых не течет кровь, но в которые могли бы пройти поезда. Глушитель превращает выстрелы в глухие удары. Но Хулио даже не замедляется.

Мариэль кричит и бежит к нему. Он отталкивает ее с такой силой, будто он чертов бульдозер. Она впечатывается в стену, и я слышу треск костей, словно они из стекла.

За секунду понимаю: приоритеты изменились. Поворачиваюсь к Джаветти, но он уже на мне. Старикан передвигается, как долбаный ниндзя. Выбивает пушку из моей руки. Я бью его левой, но он успевает увернуться, как будто ему двадцать.

Бьет пинком в больное колено. Сухожилия рвутся, коленная чашечка вылетает. Я падаю на пол, захлебнувшись в агонии, но успеваю засветить Джаветти в челюсть. И в этот момент меня хватает за горло Хулио.

Отрывает от пола. Трясет, как пес плюшевую игрушку. Мне не хватает воздуха. Я его колочу, но без толку. Вырываю кусок шероховатой кожи на горле, но ему насрать. Он сдавливает мне трахею, и я не могу его остановить.

В легких дикая боль. Я чувствую, как выкатываются глаза. Давление в голове настолько сильное, что у меня ощущение, будто я горю. Горит лицо и грудь. В глазах темнеет, по бокам — все оттенки серого. Не осталось ничего — только тщетные попытки вдохнуть еще хоть раз.

И за тысячу километров отсюда я слышу, как смеется Джаветти.

Глава 4

На меня льется вода, и пара секунд уходит на то, чтобы вспомнить: я не в тюрьме.

В девяностых я три месяца просидел в окружной тюряге за вооруженное нападение, однако суд присяжных так и не пришел к единому мнению.

Вокруг серо-зеленая промышленная краска, грязный белый кафель. Когда я открываю глаза, передо мной как будто сверкают кадры из прошлого.

— Проснись и пой. — Джаветти бросает на пол пустое ведро, а я сплевываю воду.

Руки прикованы у меня над головой к обломку душа, который торчит из куска кафеля на стене. С потолка свисает одна-единственная голая лампочка. Она мигает, освещая помещение тусклым желтым светом.

Стены расписаны матами, на полу — битые бутылки и ампулы. Здесь воняет, как будто здоровый кусок мяса слишком долго провалялся в отключенном холодильнике.

Последнее, что я помню, — это как Хулио сдавливает мне трахею, легко, как переспевший помидор. Дышать стремно, воздух поступает как-то неправильно. Что-то не так со звуками в этой комнате, но я пока не понимаю, что именно. Может быть, дело в странной тишине.

Вспоминаю свои раны, но ничего не болит. Ни горло, ни колено. Даже боль от старых травм, которую я привык не замечать, испарилась. И это подозрительно. Что за фигня со мной творится?

Я дергаю наручниками, только чтобы чем-то занять мысли и не думать о призрачных шансах сделать отсюда ноги.

— Прости, сынок, но это полицейская штуковина. Так запросто не открыть.

Джаветти приседает на корточки, но слишком далеко, чтобы я мог до него добраться. В тусклом свете он кажется больным. На нем голубая рубашка-поло, летние брюки и мокасины без шнурков. Если бы он не держал в руке «Беретту», а его взгляд не казался взглядом шизика, то вполне сгодился бы мне в дедушки.

— Как ты себя чувствуешь? А то я все ждал, когда же ты очнешься.

— Пошел ты. — Я снова дергаю наручниками. Можно подумать, от этого есть хоть какой-то толк.

— Какая жалость! Я надеялся на большее. Впрочем, то, что ты вообще говоришь, хороший признак. Давай попробуем по-другому. Какого черта надо Саймону?

Я показываю ему средний палец. Вдруг с первого раза он меня не понял.

— Любопытно. В этот раз все иначе. И это хорошо. Может быть, мне сказать «пожалуйста»?

Не меньше минуты я молча пялюсь на него, и с каждой секундой старый козел становится все счастливее. В конце концов, я открываю рот. Может быть, хоть немного испорчу ему настроение.

— Саймон не посылал Хулио тебя убить. Только поговорить. Хотел узнать, что случилось с ребятами, которых он тебе дал.

— Только поговорить, — усмехается Джаветти. — Ну конечно. И поэтому послал ко мне громилу с топором. Прямо как в Лондоне. — Он кривится, чем сильно напоминает мне Саймона. — Но я не держу злости. Все это дела давно минувших дней. Твой Саймон — очередной британец-идиот. Его люди мертвы, и он знает почему. А как насчет тебя? Думаю, рано или поздно ты тоже пришел бы ко мне «поговорить»? Нет, ни хрена в этом мире не изменилось.

— Так какого черта тебе надо?

Похоже, мой вопрос его удивляет.

— Ты всегда такой любопытный? Это хорошо. Правда, хорошо. — Он достает обгоревшую диванную подушку и сует себе под зад. — Мне надо, чтобы меня оставили на хрен в покое. Мне надо, чтобы Саймон выполнил свою часть сделки и не пытался снова меня убрать.

— У Саймона очередь из тех, кто готов вылизать ему задницу. На кой ты ему сдался? — Чем дольше я потяну время, тем больше у меня будет шансов выбраться из этой заварухи.

Джаветти ржет, как старая кляча.

— А ты, видать, жалкий тупой ублюдок. Ты ведь понятия не имеешь, в чем тут соль, я прав? — Он поудобнее устраивается на подушке, скрещивает ноги. Как будто собирается третьеклассникам сказки рассказывать. — Все дело в бессмертии, — говорит он, — в вечной жизни. Ловкий трюк, если все сделать правильно.

Не знай я до сих пор, что меня держит в плену психопат, то сейчас бы точно догадался. Подыгрывай, Сандей. Тяни время. Медленно говори с психом, у которого в руках пушка, и, может быть, выйдешь отсюда живым. А еще старайся не думать о том, что Хулио превратился в долбаного зомби.

— И ты, видимо, знаешь как?

— Конечно. И Саймону об этом известно. Поэтому ты здесь. Держу пари, он скормил тебе тонну лживого дерьма, но поверь мне, так все и есть.

— Неужели? А я то-то думал, что должен скормить тебя щеподробилке.

— Никак не пойму, — говорит Джаветти, не обращая на меня внимания, — как ему удается заставлять вас, тупых ублюдков, его слушаться. Он же самая лживая скотина из всех, кого я встречал. Так в чем же дело? Вы просто хотите ему верить? Или его брехня звучит лучше правды?

— Слыхал, он нехило отделал тебя в Лондоне.

Глаза Джаветти загораются, маску доброго дедули сменяет что-то темное, древнее. Как будто в нем сидит демон, и он с трудом удерживает его внутри. Я почти начинаю верить, что Саймон был прав.

Но все проходит. На роже Джаветти — та же улыбочка, как ни в чем не бывало.

— Ну что ж, — пожимает он плечами, — видимо, я обленился. Поживи с мое, и сам удивишься, если будешь помнить, где твой член. Я задолжал ему за Лондон. Он-то думал, что прикончил меня, а я, видишь ли, выжил. Немного того, немного другого. Как новенький.

— Источник вечной молодости?

— В яблочко.

Я киваю на его руки в пигментных пятнах. Кожа свисает с костей, как растянутая резина.

— Смотрю, не особенно помогает.

— Ну, это скорее не источник вечной молодости, а источник неумирания. Но я над этим работаю. — Он шарит по карманам. — Кстати, хочешь увидеть кое-что интересное?

Он достает камень — опал размером с небольшое яйцо. Камень отражает свет с потолка. Я чувствую, как меня к нему тянет какими-то нитями.

— Примечательная вещица, скажи? — говорит Джаветти, разрушая момент.

Я трясу головой, пытаюсь прочистить мозги, отвожу взгляд. Наверняка именно об этом камне и говорил Саймон.

— Британцы тиснули этих малышей у австралийских аборигенов лет сто назад, плюс-минус. В мире их осталась всего пара штук. Один взорвался, когда некий французский лейтенант во время Первой мировой попал под артиллерийский обстрел. Другой покоится на дне океана. Третий, если не ошибаюсь, размолол в пыль какой-то полоумный китаец и вколол себе в хрен. У меня вот четвертый. — Он поворачивает камень на свету, на поверхности опала мерцают невообразимые цвета. — Этот красавец оказался в коллекции одного толстосума из Беверли-Хиллз. Правда, забавно, как все порой оборачивается? С виду обычный себе камушек. — Джаветти целует камень и засовывает обратно в карман.

— И все? Ради этого ты нанял трех мордоворотов? Господи, да тебе бы хватило наркоши с обрезом, и обошлось бы дешевле.

— И не говори. Только я не стал бы влезать в это дерьмо без надобности. — Он смотрит на меня, чего-то ждет. Я молчу, и он вздыхает. — Неужто даже не спросишь? Я же знаю, тебе хочется спросить.

— Спросить о чем? Какое отношение имеет эта треклятая штуковина к твоему психозу?

Он отчаянно трясет руками:

— Ты так ничего и не понял! Только благодаря этому малышу все становится возможным. Он запускает всю схему. Поднимает мертвых, дарит вечную жизнь. Черт возьми, если ты вежливо попросишь, я даже отлить тебе позволю. Зуб даю, у тебя от счастья хрен отвалится.

— Мертвых, значит, поднимает. — Сам слышу, как дико звучат мои слова. Но образ посеревшего Хулио, который глотает ртом воздух, как рыба на песке, выходит на первый план. — С Хулио обалдеть как сработало.

Джаветти уродливо хмурится:

— Да уж, и с другими тоже. Они уже разложились. Однако для того и нужны эксперименты, согласись. Я хочу использовать камень на себе, но для начала должен убедиться, что он работает на других. Мы с твоим приятелем чертовски сблизились. Обсосали проблему с ускоренным разложением и доброй волей вдоль и поперек.

— Видимо, тебе не хватает пары ингредиентов? Мускатного ореха прикупить запамятовал?

— Точно, — отвечает Джаветти. — Видишь ли, это тебе не наука. Скорее искусство. Короче говоря, я чуток оплошал. Твой приятель начал разлагаться еще до того, как попытался отрезать себе башку.

— Брехня. — Когда я увидел Хулио, он был в полном порядке. Труп, как же. Я помню, как лилась из него кровь, как жизнь уходила из его глаз. Я не верю. Но я не верю вообще ничему из того, что здесь услышал.

— Неужели? — спрашивает Джаветти. — Все еще не веришь? Ну и ладно, это ерунда. Как бы там ни было, я собираюсь праздновать.

— По какому поводу?

— У меня получилось. Наконец-то. По крайней мере я совершенно уверен, что получилось.

Я обдумываю его слова. У него получилось? И что, черт его дери, это значит? Господи, а если на минуту допустить, что в его словах есть доля правды? Выходит, он бессмертный психопат. Ну и как убить мертвеца? Как не дать ему убить меня? Если все это не бред, то я по уши в дерьме. Я душу поднимающуюся панику. Надо продолжать с ним говорить. Только так есть шанс отсюда выбраться.

— Серьезно? Ты так думаешь?

Джаветти смотрит на меня, будто я ящерица в банке.

— Не знаю, — говорит он. — Тебе виднее.

Пару секунд я обдумываю его слова. И земля уходит из-под ног. Я твержу себе, что не чувствую ничего необычного, только это неправда. Еще как чувствую. Старые травмы, выбитое колено, легкие. Я отковыриваю краешек пластыря на ладони. Порезов нет.

У меня такое чувство, будто кто-то отключил меня от розетки, только мне сказать забыл.

Ублюдок опять ржет:

— Ну да, похоже, недочеты я исправил. — Он встает на ноги, чтобы уйти. Останавливается, бьет себя пол лбу. — Проклятье. Так и знал, что что-то забыл. — И стреляет мне в голову.

Глава 5

Обжигающая белая вспышка. Звук такой мощный, будто мою башку засунули в реактивный двигатель. Я рассыпаюсь на тысячи кусков, кости и ошметки мяса веером летят в стену у меня за спиной.

Все чернеет. Проходит секунда. Может, две. А потом все возвращается обратно, как будто кто-то отпустил растянутую резинку.

У меня нет нижней челюсти и левой половины лица. Чувствую, как мне на грудь льется кровь. Ничего не вижу одним глазом. Наверное, потому что его нет.

Правая нога дергается в судорогах. Видимо, не получает необходимых сигналов от мозга. Кажется, я чувствую, как что-то шевелится в черепе. И вот ведь странность — ничегошеньки не болит.

Я ощущаю, как медленно движется плоть, отрастает заново. Правда, насколько медленно — понятия не имею, потому что мое представление о времени напрочь испарилось. Мозговая ткань восстанавливается. Кости, плоть, кожа растут, как дурацкий плед сумасшедшей тетушки из ночных кошмаров. Из заживающих дыр в башке сочится кровь.

Проясняется зрение, слух становится острее. В новенькой челюсти появляются зубы. Сами по себе соединяются нервные окончания. В голове шумит, будто у меня там чертова стая ворон. Нога больше не дергается.

Представления не имею, что сейчас, черт возьми, произошло.

— Надо же, как все… иначе. — Джаветти смотрит на меня так, будто я только что положил Венский хор мальчиков прямо на сцене.

Минута уходит на то, чтобы вспомнить, как говорить. Голосовые связки еще не пришли в норму.

— Дай мне пушку, — сиплю я, — и я покажу тебе, как это выглядит отсюда.

— Думаю, я пас, — спокойно отвечает он.

— Советую посолить пистолет, — говорю я, — потому что, как только я отсюда выберусь, я его тебе в глотку затолкаю.

Джаветти молчит. Отступает назад, выходит из пятна света, льющегося с потолка. Полностью исчезает в тени.

В полном офонарении я сижу под стеной. У меня на коленях валяется кость из челюсти и какой-то розовый шершавый кусок мяса, не знаю откуда. Я выплевываю пару старых зубов.

Вопросы. Слишком много гребаных вопросов. Шум в голове мешает разложить их по полочкам, но один таки выплывает на первый план. Как на него ответить, понятия не имею.

Я умер?

Не может быть. Мне только что разнесли башку, и вот он я, как будто снова накачали спустившее колесо. Я все еще двигаюсь. Все еще могу думать. Cogito ergo, черт меня дери, sum[8].

Постепенно на меня снисходит спокойствие. Со мной все в порядке. Наверняка. Или я совсем тронулся.

____________________

Минут двадцать я собираюсь с духом. Мне уже приходилось такое делать. Много раз. Правда, все по-другому, когда ты собираешься ломать собственные пальцы.

Изо всех сил тяну наручники, надеясь найти другой способ. Мне трудно сосредоточиться. Уже несколько раз я забывал, что делаю, но в конце концов опять начинаю сначала.

Обхватываю левый большой палец пальцами правой руки, делаю глубокий вдох, который отдается эхом в моей пустой груди, и дергаю. С громким щелчком палец выскакивает из сустава. Смахивает на то, как лопаются пузырьки упаковочной пленки. Где-то на краю сознания от этого звука вспыхивает отвращение, но мне не больно, как и когда я поймал пулю в голову.

Я протаскиваю руку с висящим пальцем через наручник, прикованный к куску ржавой трубы. Уже чувствую, как срастаются сухожилия, вставляю палец обратно в сустав. На это уходит несколько секунд, но когда все готово, палец выглядит, как новенький.

Встаю с пола. Натекшая с меня лужа крови насквозь пропитала штаны. Выдергиваю из сустава второй палец, освобождаю руку, браслеты падают на пол.

Первым делом надо выяснить, куда меня черти занесли. Душевая явно видала лучшие дни. Причем давным-давно. Исходя из того, что осталось от кранов, я бы сказал, их не меняли с сороковых. И кафель тоже.

Шума дорожного движения не слышно. А в этом городе такого быть попросту не может. Я на Голливудских Холмах? Нет. Местечко вроде этого здесь сто лет назад с землей бы сровняли.

Горы Санта-Моники? Там уйма мертвых зон. И на такое место могли бы годами не наткнуться. О нем могли бы просто-напросто забыть посреди каньонов и койотов. Такие места в Лос-Анджелесе заметают под коврик в надежде, что никто не станет приглядываться.

Душевая еще не в самом плачевном состоянии. Я ковыляю по раздевалке. Дверцы металлических шкафчиков сорваны с петель. Дальше — лабиринт коридоров с поворотами то туда, то сюда. Окна заколочены и покрыты граффити. Пустые дверные проемы ведут в помещения, которые выпотрошили и перевернули вверх дном сто лет назад.

Ход времени я ощущаю смутно. Словно по болоту, брожу по коридорам в поисках выхода. Что-то зудит на задворках сознания, но я никак не могу уловить, что именно.

Надо срочно отсюда выбираться. Пока не узнаю, что конкретно со мной произошло, надо свалить как можно дальше от Джаветти. Перегруппироваться. Составить план. Прочистить мозги. Может быть, даже в буквальном смысле.

Я хватаюсь за эту мысль. Она придает сил идти вперед. Однако где-то посреди темного коридора, где я вечно спотыкаюсь о сломанную мебель и собственные разрозненные мысли, до меня вдруг доходит: уходить нельзя. Еще рано.

Мысли все еще путаются, но туман в голове рассеивается. Наверное, восстановить клетки мозга не так-то просто. Тем не менее, время идет, и я все больше и больше думаю о том, что все это значит.

Если я правильно понимаю, я теперь не могу умереть. По крайней мере от меня так просто не избавиться. Я как гребаный Супермен. Валяйте, стреляйте мне в башку. Мне насрать.

Это вроде как даже круто. Вот только, чем активнее мозги включаются в работу, тем менее заманчивой кажется эта мысль.

Что будет через сто лет? А через двести? Если я останусь таким, как сейчас, а все, что я когда-либо знал, станет таким далеким, что я с трудом смогу вспомнить?

Господи. Даже двадцать лет — это долго. Что мне делать с двумя веками? Ну, наверное, как-то справлюсь. То есть не надо насиловать мозги, чтобы представить себе, как проходит день за днем. Проще вообразить, что завтра я все еще буду здесь, чем меня не будет вообще.

И все-таки что-то не дает мне покоя. Я не сразу понимаю, что именно.

Выбор. Старый ублюдок лишил меня права выбора. Не скажу, что позарез хочу вернуться к старой жизни. Елки-палки, я только что получил что-то новое. Кто знает, к чему все это приведет. Может, мне понравится. А может, нет. Не могу утверждать, что не хочу быть бессмертным. Но чего я точно хочу, так это иметь возможность сделать выбор.

Ключ ко всему — чертов камень. Без него Джаветти не смог бы такое со мной сотворить. Может быть, с помощью камня можно все вернуть назад. А может, нельзя. Но пока камень у Джаветти, у него в руках козырный туз.

Я поднимаюсь по лестнице, заваленной сгоревшими кроватями и гниющими матрасами. Стараюсь обходить мусор, но под подошвами все равно хрустят битые ампулы и пустые пивные банки.

На полпути в нос бьет дикая вонь. Что-то гниет совсем рядом. Мясо, провалявшееся в тепле слишком долго. Много мяса.

Поднявшись наверх, я вижу, откуда ноги растут.

Трупы. С полдюжины. Может, больше. Вздувшиеся тела, из разрывов на коже сочится какая-то хрень. С костей оплывает мясо. На вид им уже несколько недель, но я точно знаю, что одно из них здесь совсем недавно. Я вижу татуировку дракона, покрывающую всю спину Хулио, вижу открытые раны. Там, где разодрана кожа, копошатся личинки. Я спрашиваю себя, сколько шансов, что его жена тоже здесь.

Трупы сложены вдоль стены лицами вниз. Интересно, кто эти люди. И все ли они действительно мертвы.

А еще знает ли Джаветти, что он, мать его, творит.

____________________

Приглушенные голоса. Из комнаты в конце коридора просачивается тусклый свет. Но я слишком далеко, чтобы рассмотреть силуэты. Зато голоса разбираю легко, как будто они говорят прямо рядом со мной. Это Джаветти. И Саймон. Саймон, который должен быть в Сан-Диего.

— У нас договор, — говорит Саймон. — Я помогаю тебе добыть камень, ты превращаешь нас обоих.

— Условия сделки изменились, — отзывается Джаветти, — когда ты решил меня подставить.

— Проклятье, не делал я ничего такого. Говорю же, они увидели шанс и воспользовались им.

— Ну конечно. И об этом шансе рассказал им ты, верно? Все это должно было остаться в секрете. Мне нужно было всего лишь несколько человек, чтобы достать чертов камень. Таких, которые не задают вопросов. Мне хватило глупости тебе поверить. Больше такого не будет.

Груз предательства Саймона наваливается мне на плечи. Я в таком офонарении, что несколько секунд только слушать и могу. Он обо всем знал. Знал, где скрывается Джаветти. Знал, что он может сделать. И что сделает.

И все равно швырнул меня в акулью пасть.

Прижавшись к стене, я медленно пробираюсь к ним. Вокруг меня мерцают оранжевые тени. Почему я раньше ничего не понял? Ясен пень, Саймон все знал. Он никогда не заключает сделку, не разнюхав все от и до. Значит, с самого начала он все это спланировал. Джаветти принимает на себя удар, а Саймону достается камень.

Однако все полетело псу под хвост, верно? Саймон дал Джаветти нескольких рисковых парней, но ведь они работали на Саймона. А когда попытались умыкнуть камень, Джаветти их убрал. Нам же с Хулио предстояло замести следы.

— Сам знаешь, все было совсем не так. — Голос Саймона становится выше, будто он вот-вот впадет в истерику. Я никогда не слышал, чтобы он говорил таким тоном. Даже хуже, чем когда звонил мне в бар, где умер Хулио.

— Ну конечно. И кстати, чтоб ты знал, о твоем головорезе, которого ты ко мне подослал, я тоже позаботился.

— Господи, ты… Тебе не надо было превращать его в гребаного зомби.

— Ой, даже не знаю. Между ним и твоим вторым хмырем я успел кое-что подправить.

Тишина.

Затем раздается едва слышный шепот:

— О чем ты говоришь?

— Обо мне, Саймон, — отвечаю я, заходя в комнату.

У Джаветти в руке «Беретта». Саймон пялится на пушку, как мангуст на кобру.

— Джозеф?

— Что ж, теперь мы знаем, зачем тебе так нужен этот камень. Поэтому ты здесь, Саймон? Поэтому подставил меня? И Хулио? Из-за треклятого камня?

Джаветти смеется:

— Ох, просто умираю от любопытства, как ты выкрутишься на этот раз. В душе я прям рыдаю, честное слово.

— Я… я волновался. Хотел убедиться, что…

Я сбиваю Саймона с ног ударом слева, его шнобель хрустит под моим кулаком.

— Ты все знал. Все это время ты знал, черт тебя дери. Знал, чем он занимается. И что он может с нами сделать.

— Конечно, знал, — подливает масла в огонь Джаветти. — Речь о бессмертии, сынок. Разве от такого можно отказаться?

— Нет, я… — Голос Саймона обрывается. Он пытается вдохнуть, чтобы что-то сказать. Из разбитого носа хлещет кровь.

Я хватаю его за шиворот, поднимаю над головой. Он рыдает, глаза распахнуты. Кранты мангусту.

Швыряю его в стену. Слышу треск. Саймон тяжело падает на пол, пытается встать.

— Я… я не знал, — твердит он. Распухший нос становится малиновым.

— Не смей мне этого говорить, — рявкаю я. — Скажи лучше Хулио. И его жене.

Я наклоняюсь к нему. Еще не знаю, что буду делать, но ему точно конец.

Однако решение за меня принимает Джаветти. Раздается выстрел. Пуля бьет Саймону в грудь, на рубашке расцветает алое пятно. Саймон хватается рукой за рану, заваливается на спину.

Мы смотрим, как он истекает кровью. Никто из нас и пальцем не шевелит, чтобы ему помочь. Я только жалею, что не я всадил в него пулю.

Несколько долгих секунд мы с Джаветти оценивающе пялимся друг на друга. По его морде трудно сказать, но мне кажется, собственные шансы его не радуют.

— Похоже, остались только мы, — говорит он. Достает из кармана пачку сигарет, вытряхивает себе одну и бросает пачку мне. — Угощайся. Вряд ли это тебя убьет. — Он зажигает «Zippo», прикуривает, швыряет зажигалку мне.

Я тоже прикуриваю, глубоко затягиваюсь. Превращаю в столбик пепла чуть не полсигареты, прежде чем решаю остановиться.

Джаветти вынимает из кармана опал, перекатывает в узловатых пальцах.

— У меня к тебе предложение.

— Я весь внимание.

— Не хочешь вернуть себе жизнь?

Я смотрю на него, обдумываю сказанное. Значит, он может это сделать. Или попросту пудрит мне мозги. Больше склоняюсь ко второму. Но вопрос, так сказать, по существу. Хочу ли я вернуть себе жизнь? Как быть живым — это я понимаю. К тому, чтобы быть мертвым, придется привыкать. Но здесь есть свои плюсы. Я стискиваю челюсти, чувствую сухожилия и кости. Как новенькие.

Но где-то там присутствует чувство пустоты. Словно меня вскрыли и вынули все нутро. Я как Пиноккио наоборот. Настоящего мальчика превратили в деревянную куклу.

А если я все-таки поведусь на предложение Джаветти? Хулио нет. Саймона тоже. Нравится мне это или нет, теперь все будет по-другому.

— В чем подвох? — спрашиваю я. — Тебе-то какая с этого польза?

— Ты от меня отвяжешься. Я тебя верну, и ты пойдешь домой. Как ни в чем не бывало.

Ага, а если вы сделаете заказ прямо сейчас, то получите в подарок симпатичный поплавок. Даже если он в состоянии это проделать, с чего мне думать, что он станет заморачиваться? Нет. Он меня вернет и снова всадит пулю мне в лоб. Конец игры.

— Вечная жизнь не для всех, сынок. Что-то мне подсказывает, что ты для такого не создан. Я единственный, кому известно, как вернуть тебе жизнь. Единственный, у кого есть все ответы.

Может быть, он прав. Может быть, я не создан для вечной жизни. Но помирать тоже как-то не хочется.

Я смотрю на тело Саймона. Под ним уже целая лужа крови. Он меня подставил, верно, но без Джаветти этого бы не случилось.

— Как-то не шибко верится.

Джаветти пожимает плечами:

— А ему ты, значит, доверял? Не я тебя втянул в это дерьмо. Он использовал тебя как наживку, сам знаешь. Ну так как? Хочешь вернуть себе жизнь? Тогда заключаем сделку. Хочешь ответов? Это единственный способ их получить.

— Если бы ты мог меня убить, — говорю я, — давно бы убил. — Я делаю шаг к нему. О да, я собираюсь от души надрать ему задницу.

Джаветти поднимает пушку, будто от нее будет какая-то польза.

— Не стоит этого делать, сынок, — говорит он.

— Он прав, Сандей, — раздается знакомый голос у меня за спиной. — Не стоит этого делать.

На свет выходит Фрэнк Танака, тычет пушкой то в меня, то в Джаветти. Надо же, прибыла кавалерия. Вот только я пока не знаю, слишком рано или слишком поздно.

— Чтоб меня, — бормочет Джаветти и начинает разряжать обойму.

Пули решетят стену позади нас. Одна попадает мне в грудь, вторая вырывает кусок мяса под коленом. Нога подгибается под моим собственным весом, я падаю. Ору Фрэнку не стрелять, но годы службы в полиции берут свое, и он спускает курок.

От точного выстрела голова Джаветти дергается назад. На его лице ни страха, ни ярости. Только спокойное смирение. Словно это не более чем временные трудности. Он пошатывается, шлепается на пол.

Я подползаю к нему, пытаюсь придумать, чем помочь. Бесполезно.

Джаветти мертв.

Глава 6

— Твою мать. Твою мать! — Подбегает Фрэнк, отпихивает меня в сторону. В его глазах что-то дикое, отродясь такого не видал.

Он давит Джаветти на грудь, начинает делать ему искусственное дыхание. Можно подумать, от этого будет толк. Старикану разнесло на хрен весь затылок. Фрэнк просто продувает череп насквозь.

В этот самый момент я замечаю камень. Он под каким-то мусором. Видимо, Джаветти его выронил. Пока Фрэнк занят, я осторожно протягиваю руку и прячу камень в кулаке.

По руке вверх проносится какой-то импульс, будто я стукнулся локтем о косяк. Перед глазами расцветает ослепительная вспышка из миллиона цветов. В ушах оглушительный звон. Потрясающее шоу из света и звука. Узоры меняются, растут, наползают друг на друга. И так целую вечность.

Внезапно все заканчивается, оставив у меня в голове звенящую пустоту. Какое-то время я прихожу в себя и понимаю, что не прошло ни секунды. Сцена у меня перед глазами ни на йоту не изменилась.

Фрэнк бормочет себе под нос, словно только что пристрелил собственного пса. В конце концов он упирается кулаками в грудь Джаветти и отклоняется, садясь на корточки.

— Твою мать. — Он не сразу замечает, что я все еще здесь. К тому же истекаю кровью. — Тебя подстрелили. Давай я… — Фрэнк замолкает на полуслове, слыша хлюпающие звуки, с которыми восстанавливается мое колено и затягивается дыра в груди.

Смотреть на него смешно. Впрочем, его можно понять. Пуля у меня в груди еще не успела вывалиться наружу, а Фрэнк уже слетает с катушек и всаживает в меня еще одну.

— Господи, мужик. Может, повременишь с пушкой? — В ушах звенит. Он прострелил мне левое легкое, поэтому мой голос превращается в глухое сипение. Шмотье, которое на мне, точно придется спалить.

Я осторожно поднимаюсь с пола, еще не доверяя новому колену. Сейчас дыра у меня в груди размером с грейпфрут. Понятия не имею, как выгляжу со спины.

— Убери чертову пушку. На сегодня в меня достаточно постреляли, ей-богу.

Фрэнк опускает пистолет, не сводя глаз с уже затягивающейся раны. Я протягиваю руку, он молча смотрит на нее.

— Вставай.

Он не торопится, но все-таки берет меня за руку. Я рывком ставлю его на ноги и говорю:

— Неплохой выстрел.

— Спасибо.

— Не думаю, что он сдох. — Если в пятидесятых, когда Саймон из него все дерьмо выбил, не получилось, то сомневаюсь, что у пули Фрэнка будет другой результат.

— Ага, я в курсе.

— Он… То есть как это — ты в курсе?

Фрэнк открывает рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент кудахчет рация у него на ремне. Сообщают, что подкрепление в пути. Расчетное время прибытия — десять минут. У Фрэнка появляется хорошо знакомый мне решительный взгляд.

— Вали отсюда. Выход прямо по коридору. Я тебя прикрою. Твоя машина на холме. Ключи в замке. — Он подталкивает меня к двери.

— Какого хрена? — Я, конечно, не жалуюсь, но понятия не имею, что происходит.

— Мне совсем ни к чему, чтобы тебя приволокли в комнату для допросов. Потом поговорим.

Ага, я прямо горю желанием повидаться на досуге. Словно прочитав мои мысли, он хватает меня за плечо и подается ближе:

— Даже не пытайся сбежать.

— Назови хоть одну причину.

— Тебе наверняка захочется узнать то, что известно мне.

Вот гадство.

____________________

Я еду домой. Мой дом находится недалеко от жилого района «Парк Ла-Брея» и Фонтейн-авеню. Лет десять назад купил его за наличку. Это домик в испанском стиле с двумя маленькими спальнями и решетками на окнах. Неплохое местечко. Плюс ко всему — тихий райончик. Стрельбу на моей улице можно услышать раз в год, когда местные идиоты, которых полно по всему городу, стреляют в воздух. Им, видите ли, кажется, что это лучший способ отпраздновать появление Иисуса на свет.

Мне позарез надо помыться, но первым делом необходимо придумать, где спрятать чертов камень. Карманы не вариант. Стоит забыть, что там что-то лежит, и все дерьмо высыпается в самый неподходящий момент. Я прячу камень в сейфе, вмонтированном в заднюю стенку шкафа. Тоже не лучшее место для хранения важных вещей. Это не самый надежный сейф на свете, с навесным замком снаружи. Пара часов с отверткой, и дверца стопроцентно откроется. Но пока не придумаю чего-нибудь поудачнее, придется довольствоваться этим.

Одежду я запихиваю в мусорный пакет. Позже сожгу. Под душем отмываю с себя кровь, отдираю запекшиеся на коже струпья, пока вода не становится холодной, хотя я едва замечаю изменение температуры. Не меньше получаса пялюсь в стену, пытаясь придумать, что делать с кипящей во мне энергией. Я не спал как минимум сутки, но ни капельки не устал. Странно, но понятно: я ведь труп, а значит, мне не надо дышать. И спать тоже не надо.

Сидеть сложа руки не по мне. Я надеваю спортивный костюм, собираю сумку и выхожу из дома. Надо сжечь хоть немного этой странной энергии.

Один мой друг, Карл Рид, держит спортзал неподалеку от торгового центра в Голливуде. Заведение находится между «Старбаксом» и украинским рестораном, в котором кишмя кишат тараканы.

Пару лет назад Карл унаследовал спортзал от своего старика Чака Рида, по прозвищу «Молоток». В начале семидесятых, когда мы с Карлом учились в старших классах, Чак дрался на ринге в тяжелом весе. Годами шел к чемпионскому титулу, а потом конец всему положило отслоение сетчатки. В итоге он открыл спортзал и стал тренером.

Зайдя внутрь, я киваю Карлу. Я тренируюсь здесь с тех пор, как открылось это место. Можно сказать, я проводил больше времени с отцом Карла, чем сам Карл. Карл уехал учиться в колледж — не хотел закончить, как его старик. Получил степень по английскому и стал репортером. Сейчас работает в «Таймс». Залом за него управляет один мужик, но у Карла здесь свой кабинет. Продавать зал он не хочет. Это вроде как единственное наследство от отца.

Сейчас здесь занимается всего несколько парней. Меня так и тянет выбить из чего-нибудь дух. Пока я обматываю руки бинтами, подходит Карл, берет моток и заканчивает за меня.

— У тебя всегда хреново с этим получалось, — говорит он глубоким хриплым басом, прямо как у его старика.

Я ухмыляюсь и шучу в ответ:

— Эту хрень придумали для телочек.

— Ага, а настоящие мужики просто прутся от разбитых костяшек. — Карл надевает на меня перчатки, затягивает липучки.

— Как дела в газете?

— Фигово. Интернет наступает на пятки, — отвечает он. — Не говоря уже о богатеньком белом ублюдке, который ее выкупил. А как дела в мире головорезов?

А вот это вопрос с подвохом. На самом деле Карл спросил: «Есть что-нибудь для меня?» Время от времени я подкидываю ему вкусную информацию, и его стараниями она находит путь в газету. Короче говоря, я его официальный анонимный источник. Карл давно знает, чем я занимаюсь. Ну, по большей части. О мокрухе мы не разговариваем. Только о вытряхивании информации и долгов. Карл нос куда не надо не сует. Берет то, что дают.

Ей-богу, мне хочется все ему рассказать, но я понятия не имею, с чего начать.

— Да пока затишье, — отвечаю я.

У Карла встроенный детектор лжи военной точности, и я осознаю, что только что врубил его на всю катушку. Карл приподнимает брови, но говорит только:

— Как запахнет жареным, дай знать. Надо же чем-то читателя прикармливать.

Он уходит к какому-то пацану, у которого проблемы с пневматической грушей.

Я иду к одной из обычных груш в углу зала и на какое-то время полностью растворяюсь в музыке ударов перчаток по грубой коже, заглушающей остальные звуки вокруг меня. Не слышу ни парней на ринге, ни щелчков скакалки, ни трескотни пневматички. Просто стою и луплю свою грушу.

Сбоку от нее нарисовывается уродливая, совсем как у Джорджа Формана[9], рожа Карла.

— Чувак, на чем ты сидишь? — спрашивает он.

— Чего? — Я снова и снова колочу грушу, пытаюсь вернуться в нужный настрой, слиться со звуками ударов кожи по коже.

— Ты как чертов моряк Попай. Калечишь грушу уже больше часа и ни разу не передохнул. Жрешь что покрепче шпината[10]?

Я останавливаюсь, отступаю назад. Час? Оглядываюсь через плечо на часы и вижу офонаревшие взгляды других парней. Я даже не заметил, как прошло время.

— Черт, старик, я понятия не имел.

— Да уж, у тебя даже дыхание не сбилось. — Я делаю глубокий вдох. Надеюсь, Карл не заметит, что я не дышу вообще. Он проводит пальцем по моему лбу, показывает мне: — Ты даже не вспотел. Мало того, холодный как лед. Что происходит?

— Чувак, вечно ты обо мне беспокоишься. Просто трудная выдалась ночка. Вот и все дела.

Наверняка у Карла опять сработал детектор брехни.

— Как скажешь. В общем, разбавь чуток свою деятельность. Поколоти пневматичку, потаскай железо. А то у платных клиентов уже глаза на лбу.

Я киваю. Он прав. Надо за собой следить. А то посыплются вопросы, на которые у меня нет ответов.

Выполняю свою обычную программу, вот только не чувствую никакого напряжения. Гантели тяжелые, не вопрос, но единственное, о чем я думаю, — это о том, насколько слаженно работают мышцы и кости. Ни усталости, ни боли. Когда мне кажется, что никто не смотрит, я накидываю на штангу еще «блинов», легко жму от груди двести тридцать кило, хотя мой максимум — сто шестьдесят.

Все время думаю, как теперь вписаться. Я другой, и двух вариантов не существует. Нельзя жить как ни в чем не бывало. Но и рассказывать никому ни о чем нельзя. Что сделают люди, если все узнают?

Вот только как мне вписаться? Это как идти в стельку пьяным. В нормальном состоянии ты даже не задумываешься, как твое тело сохраняет равновесие. Но стоит надраться, и приходится выверять каждый шаг. Интересно, могу ли я заставить сердце биться? Дышать-то я могу, разве что легкие теперь у меня как мехи волынки.

Крупные вещи прятать легко, зато всякую мелочь люди сходу подмечают. Сколько таких деталей я упускаю? Я возвращаюсь к грушам, немного кряхчу для проформы, но явно неискренне. Сам удивляюсь, как это никто ничего не замечает.

Ловлю свое отражение в зеркале. Выгляжу нормально, разве что немного потрепанным. Но это в порядке вещей. Я всегда так выгляжу. Зато теперь не потею, не устаю. Что еще я упускаю? Голова кругом, как подумаю, сколько всего могу забыть. В конце концов решаю, что с меня хватит. Ни к чему насиловать себе мозги. Тем более что с этим теперь ничего не поделаешь.

Я запихиваю вещи в сумку, притворяюсь, будто стираю со лба пот полотенцем, иду к выходу. Позади меня вырастает тень Карла.

— Задержись, — говорит он. — Нам с тобой надо поговорить.

Он ведет меня в свой кабинет, запирает дверь. Врубает в розетку древний телик рядом с ящиком для документов, на котором торчит бамбук в горшке. Изображение хреновое, местный канал. Чья-то башка трещит о Ближнем Востоке. Ну ей-богу, давно пора Карлу провести себе кабельное.

— Ты же не собираешься опять мне показывать свою домашнюю порнушку? Я ж не переживу, если еще раз увижу твой хрен.

— Мой хрен ты увидишь, только когда я окочурюсь. И ты это знаешь. Хочешь посмотреть на мясцо, загляни в субботу на фестиваль сосисок в паре кварталов отсюда. А теперь заткнись и жди. Новости важные. Сам только что увидел. Наверняка повторят.

Мы смотрим. Банальное дерьмо. Нефть, разборки, геноцид. Гангстеры стреляют в детей на площадках. Грабители мочат престарелых бабуль. В депрессию вгоняет. Вот почему я перестал смотреть телевизор еще сто лет назад. Показывают несколько рекламных роликов. Все это заставляет меня задуматься, на кой Джаветти сдалась вечная жизнь. Похоже, мир лучше не становится.

— Вот оно, — говорит Карл, добавляя громкости.

На экране машины полицейского управления Лос-Анджелеса, желтая лента. Каньон в горах Санта-Моники. Фотография Саймона.

— Блин. — Ясен пень, такое сразу попадет в новости.

— Ты об этом знал? — спрашивает Карл.

— Что? Конечно, нет, черт возьми. Когда это случилось?

Карл молчит чуть дольше, чем следовало бы, и я понимаю, что попался.

— Копы нашли их сегодня утром. Целая куча трупов. Прямо какой-то хренов Джонстаун[11].

Любопытное сравнение. Вконец охреневшие сектанты-шизики. Прессе будет, что посмаковать.

— Господи.

— Ты как будто не при делах.

— Ага.

— Но и расстроился, похоже, несильно.

— Что? Да я в шоке, старик. Дай хоть немного в себя прийти.

— Чушь собачья, — не унимается Карл.

— Да ладно тебе, — говорю я. — Думаешь, я пришел бы сюда, если бы знал об этом?

— Вообще-то, да, именно так я и думаю. Я знаю, что ты не только бабло из должников выбиваешь. Я не дурак, Джо. Умею складывать факты. Я же репортер, черт возьми. Это моя работа. Думаю, ты бы просто-напросто сделал вид, будто ничего и не было. А теперь отвечай, что там произошло?

— Не спрашивай меня, старик, — отвечаю я. — Мне не надо дерьма в прессе больше, чем там уже навалено.

От злости рожа Карла перекашивается.

— Я же твой друг, сволочь ты конченная.

— И что? Ни слова не окажется на первой полосе? Я тоже не дурак.

Он встает. Таким взбешенным я его в жизни не видел.

— Да пошел ты, — говорит он. — Это слишком важно. Нельзя просто взять и сделать вид, что все путем, черт тебя дери. Ты начала не слышал. Там нашли больше двадцати тел.

— Не надо, Карл, — говорю я.

Он встает прямо передо мной.

— А то что? Ты и меня прикончишь? Это тебя немножко выбивает из колеи? Ты убил всех этих людей? У меня в спортзале чертов серийный убийца?

Даже не задумываясь, я бью его в челюсть. И ведь не особенно старался, но Карл вписывается в дверь, на армированном проволокой стекле, там, где он ударился головой, тут же появляется сетка трещин.

Карл поднимается, его трясет. С подбородка капает кровь. Разбитая губа опухает на глазах. Он бросается ко мне, но на полпути тормозит.

— Выметайся.

— Карл, я…

— Не хочешь говорить, — перебивает он меня, — дело твое. Сам все выясню.

— Старик, не надо тебе в это сова…

— Я сказал, выметайся! — орет Карл, распахивает дверь и отходит в сторону, чтобы я мог выйти.

В зале тихо. Все смотрят, как я иду к дверям.

Если раньше меня не заметили, то сейчас уж точно внимания хоть отбавляй.

____________________

Остаток дня я разъезжаю по городу. Никакого желания возвращаться домой и смотреть на треклятый камень нет. Такое ощущение, будто он хочет, чтобы я его вытащил и часами на него пялился.

Все вокруг кажется совсем другим. Цвета чуть-чуть ярче, звуки чуть-чуть четче. А запахи… Господи, я теперь все могу унюхать. Не замечал, пока не вышел из спортзала, но запах людей начинает напоминать мне запах мешка со свежатиной.

К тому же у меня развивается паранойя. Постоянно вижу черный «эскалейд» среди машин позади меня. Бога ради, это же Лос-Анджелес. Здесь у каждого встречного по черному «эскалейду». Впрочем, через какое-то время я перестаю его видеть и успокаиваюсь.

Звонит телефон. Это Карл. Я выключаю звук. В ближайшее время мне все-таки придется с ним поговорить и что-нибудь рассказать, чтобы уладить конфликт. Учитывая, что меня прикрывает Фрэнк, мне бы сейчас не ругаться с копами. Но я должен что-нибудь предпринять, чтобы Карл не взялся копать слишком глубоко.

Жаль, что я сорвался. Теперь будет куда труднее не дать дерьму вылезти из горшка.

В конце концов я сворачиваю к побережью, еду по шоссе Пасифик-кост мимо Малибу, прямиком к месту преступления. Примерно в миле от него полно репортерских фургонов. Я останавливаюсь неподалеку. Отсюда сойду за очередного зеваку и, может быть, хоть что-нибудь увижу. Перед глазами маячит толпа журналистов, я присматриваюсь. Вижу полицейские машины, кареты «скорой помощи». Тела уже увезли, но закончат здесь еще не скоро. Насыщенная предстоит судмедэкспертам ночка.

Я наблюдаю за ними, пока не садится солнце. Все, кроме самых упертых, уже разъехались. Я не дышу уже четыре часа.

Проверяю телефон. У меня три сообщения. Два от Карла. Он почти извиняется, но все еще зол как черт. Третье от Фрэнка. Сообщение проще некуда — время и место. Голос у него резкий, но мне не привыкать. Говорит, что хочет ответов.

Я бы и сам от парочки не отказался.

Глава 7

Тем же вечером я встречаюсь с Фрэнком «У Мэла» в Шерман-Оукс. Между нами стоят белые керамические чашки с кофе, по воздуху плывет запах жареного жира. На столе лежит здоровенный желтый конверт. Так и мозолит глаза, зараза.

Помещение ярко освещено свисающими с потолка флуоресцентными лампами, из потрескивающих динамиков льется музыка пятидесятых. Здесь куча народа. Куча свидетелей. До меня не сразу, но все-таки доходит: Фрэнк боится меня больше, чем я его.

Какое-то время мне удается не задавать никаких вопросов, но терпеть больше нет сил.

— Ты сказал, мол, знаешь, что Джавети не сдох. Он что, встал и расхаживает теперь по округе?

— Если встанет, мы об этом узнает. Я отправил его в морг.

— Ну, это уже что-то.

Между нами виснет тишина и не на шутку затягивается.

— Ты как вообще? — наконец спрашивает Фрэнк.

— Перекусить твоими мозгами не планирую, если ты об этом. — Передо мной лежит бургер. Правда, откусив несколько раз, я понял, что больше не хочу. Впрочем, я голоден, а это как-то неожиданно.

— Хорошо, что сказал. — Фрэнк к своей еде ни разу не притронулся.

— Ну так как? Разве по сюжету блестящий детектив не должен выложить на стол свой козырный туз и рассказать мне волнующие подробности?

— Я надеялся, ты и свой туз прихватить не забыл.

Я хлопаю себя по карманам:

— Наверное, забыл в другой куртке. Ну, знаешь, в той самой, с огромной дырищей.

— Что ты там делал?

— Спрашиваешь как коп?

Фрэнк качает головой:

— Я без значка. Наверное, забыл в другой куртке.

Я должен быть осторожным. Взвешивать каждое слово. Заранее знать, что можно ему сказать, а что нельзя. Я и раньше никогда перед ним не кололся, так что и сейчас начинать не собираюсь. Он пялится на меня. Ждет. Это не знаменитый коповский взгляд. Здесь нечто более искреннее, как будто что-то не дает ему покоя.

Хрен с ним. Теперь все по-другому.

— Умирал, — отвечаю я наконец. — Возвращался к жизни. Твою мать, да не знаю я.

Рассказываю, как звонил Мариэль, как узнал, что Хулио дома. Рассказываю о Джаветти, о том, как меня задушили, как я очнулся в душевой. Он кивает, будто я даю ему недостающие кусочки мозаики, а о том, что они у меня есть, даже не знал.

— То есть ты взял и очнулся? Так просто?

— Ага. А потом он пальнул мне в башку.

— Приятного мало, наверное.

— Все не так плохо, как можно подумать. Куда противнее было слушать его проповеди. — Моя очередь. — Ну а ты? Как ты меня нашел?

— Повезло, — отвечает Фрэнк. — Я за ним следил, как только пронюхал, что он в городе. За день до этого висел у него на хвосте, так и узнал о том месте. Правда, внутрь попасть не удалось. Вот и подумал, что начать можно и оттуда. — Он пожимает плечами. — Без обид, но мне жаль, что я вообще туда поперся.

— Видел трупы, да?

— Черт, в той куче был и Хулио, верно?

Я киваю:

— Скорее всего. Кажется, я видел его татуировки. Сколько насчитали?

— По последним данным, двадцать пять. Все еще копают. Кстати, у меня к тебе вопрос, — добавляет Фрэнк, берет конверт и достает фото камня. Снимок и близко не отражает реальность. — Ты там случайно эту штуку не видел?

Я качаю головой:

— А должен был?

— Не знаю. Ее недавно украли у одного парня из Бель-Эйр. Поговаривают, Джаветти нанял у Саймона бойцов, чтобы ее спереть.

— Так вот из-за чего весь сыр-бор, — говорю я, надеясь, что не переигрываю. Рассказываю Фрэнку о непонятках между Джаветти и Саймоном по поводу пропавших парней. Однако о том, что они знакомы с незапамятных времен, даже не заикаюсь. — Я и понятия не имел, что Джаветти нужны были люди, чтобы тиснуть камень.

— И ты не спрашивал?

— Я похож на того, кто задает вопросы?

Фрэнк ухмыляется:

— Наверное, нет. А знаешь, это даже забавно. Я годами пытался загнать тебя в угол, и вот теперь, когда мне есть, что на тебя повесить, я, похоже, ничего не могу поделать. В газовой камере ты б сейчас, наверное, просто заскучал?

Я не обращаю внимания на вопрос и задаю свой:

— Так что особенного в этом камне?

— Сам не знаю. Надеялся, ты подскажешь. — Он выдает мне тяжелый коповский взгляд. — Ты же мне не врешь?

— Провалиться мне на этом самом месте.

— Бред сивой кобылы.

— Я тоже тебя люблю.

— Фиг с тобой. — Фрэнк закусывает губу, что-то обдумывает. Потом вытряхивает конверт на стол. Там какие-то документы, фотографии. Он перебирает их, вытаскивает один снимок. — Это мой младший брат Леонард.

Сходство заметно сразу. Разве что брат моложе и стройнее. Выглядит счастливым. К тому же ему не досталась ослиная рожа Фрэнка.

— Не урод.

— Не то слово. Мозгам, кстати, тоже место нашлось. Был отличником, выступал с прощальной речью на выпускном. Ученая степень. ФБР. Работал над делом одной группировки, промышляющей в Чикаго. Но выходил только на мелких перекупщиков. Короче говоря, всякое уличное дерьмо. Однако в деле снова и снова всплывало имя Джаветти.

— Популярный мужик.

— Ага. Вот только никто никогда его в лицо не видел. Он как долбаный йети или джерсийский дьявол[12]. Люди не могут или не хотят его описывать. Как будто, ну не знаю, забывают, как он выглядит, где бывает. Короче говоря, Ленни не сдавался, продолжал копать. И в итоге заполучил фотку.

Фрэнк достает из кипы бумажек старую выцветшую черно-белую фотографию. На ней — пожилой человек с котелком на башке. Присандолить ему стрижку, и получим мастера зомби собственной персоной.

— Да ты, никак, шутишь.

— В Италии Джаветти — огромное семейство. А в Штатах их осталось с десяток, не больше. Ленни просмотрел все национальные и федеральные записи, какие только сумел раздобыть. Кого ни проверял — везде пшик.

К столику подходит официантка с кофейником в руке. Рыжеволосая, симпатичная, в высоких белых гольфах. Волосы собраны под маленькой бумажной шапочкой. Фрэнк тут же накрывает лапами фотки, словно это какая-то государственная тайна.

— Еще кофе? — южный акцент слишком заметен, значит, она здесь совсем недавно.

Скорее всего актриса. Наверняка эпизодические роли, и то если она в состоянии их себе выбить. А может, уже прибилась к какому-то театру. Не будет осторожной, это место сожрет ее с потрохами.

— Нет, спасибо, — отвечает Фрэнк.

Я подвигаю ей свою чашку. Понятия не имею зачем. Кофе мне совершенно не хочется. Я едва к нему прикоснулся, но подлить можно. Барышня наклоняется, чтобы наполнить мою чашку до краев. Пахнет она замечательно.

— Привет, — говорю я. Ловлю ее взгляд. Глаза у нее зеленые, как нефрит. — Красивые глаза.

Она дарит мне умопомрачительную улыбку:

— Спасибо.

Я смотрю, как она уходит, чуть сильнее покачивая бедрами, чем когда подошла. Для меня.

— Какого хрена ты творишь?

— А что такого? Просто сказал ей, что мне понравились ее глаза.

— Ты заигрываешь с официанткой.

Я вспоминаю обмен взглядами, который состоялся в участке между Фрэнком и той барышней в форме.

— А ты трахаешься с копом, — говорю я.

Он застывает, моргает.

— Но я-то не труп.

Ладно, подловил. К тому же я, как правило, за официантками не волочусь. Стриптизерши, любительницы выпить на халяву — это да. Как-то даже окучил королеву роллер-дерби[13]. Ох и весело же с ней было! Но двадцатилетние не помятые цветочки? Совсем не в моем духе.

В животе у меня урчит так громко, что даже Фрэнк слышит.

— Проголодался, что ли?

Я игнорирую вопрос.

— Фото, — напоминаю я, пытаясь вернуться к теме разговора.

— Ну да. Так вот. Ленни разговаривал, с кем только мог. Копался в их прошлом. Даже телефоны прослушивал. И ничего. Короче говоря, уйма времени у него на это ушла.

— И нашел он одну-единственную фотку? Что, черт возьми, он собирался с ней делать?

— В Квантико есть компьютерная программа, которая распознает лица по фотографиям. Она все еще на экспериментальной стадии. Кажется, ее дорабатывают в Смитсоновском институте или еще где. Короче, он прогнал фотку по этой программе и получил до хрена совпадений. Вот только таких результатов он никак не ожидал.

Он достает с полдюжины фоток, все из разных времен, раскладывает их передо мной.

— Господи Иисусе. — С каждого снимка на меня смотрит Джаветти.

Фрэнк тычет в них по очереди пальцем:

— Абилин, тысяча восемьсот семьдесят пятый. Чикаго, тысяча девятьсот второй. Талса, тысяча девятьсот четырнадцатый. Майами, тысяча девятьсот двадцать восьмой. Сакраменто, тысяча девятьсот тридцать седьмой. Нью-Йорк, тысяча девятьсот сорок второй.

Стрижки везде разные, и чем старше фотка, тем моложе он выглядит. Но не так чтобы очень. Лет, наверное, на десять-пятнадцать. Одни фотки групповые, на других он один. Но на каждой из них — один и тот же человек.

— Это не все, но думаю, суть ты уловил. Каждые десять лет появляется некто, как две капли воды похожий на Джаветти. Разве что помоложе. И имена всегда разные. Но Ленни удалось сопоставить даты рождения и смерти, и у него появились серьезные основания полагать, что все это — один и тот же человек.

— Тут он выглядит почти так же, как когда ты его подстрелил.

— Ага. Есть у меня по этому поводу кое-какие мысли, только я пока не уверен. В общем, через какое-то время программу свернули, что-то там подремонтировали и вернули в Квантико. Ленни еще раз прогнал по ней фотку и получил вот это.

Фрэнк вручает мне копию водительских прав, выданных в Иллинойсе. С распечатки на меня смотрит старый добрый Джаветти. Удостоверение выдано на имя Сэмюэла Глена Ветти. Ну никакой фантазии у этого типа.

— Ладно, а почему сейчас не Ленни все это мне рассказывает?

— Он умер. Несколько лет назад.

— Не свезло.

Фрэнк сжимает кулаки. Если он ищет сочувствия, то прекрасно знает, что обратился не по адресу.

— Федералы забросили это дело и поручили ему что-то поважнее и посвежее. Но он никак не мог выбросить это из головы. Когда он умер, я нашел эти материалы у него в квартире.

— Минуточку. То есть твой младший братец превращается в Колчака «Ночного охотника», а теперь ты хочешь довести начатое им до конца? С чего вдруг? — Однако через секунду я сам отвечаю на свой вопрос: — Его убил Джаветти.

— Да. Его нашли мертвым на складе, владельцы которого повязаны с Джаветти.

Ну что ж, все, что рассказал мне Фрэнк, не более чем разрозненные факты. В суде он доказать ничего не сможет. Да и довести дело до суда тоже. Нет, арестовывать Джаветти Фрэнк не собирается. Он уже вышел за пределы полномочий своего значка. Непривычно видеть его по мою сторону баррикад.

— Ты хочешь его убить. Уверен, что он еще не сдох? Ты сказал, его тело в морге.

— Я тебя умоляю! Этот тип шарится по округе чертову уйму лет. Не думаю, что пуля в лоб надолго его остановит.

И тут меня посещает мысль:

— Так какого ж хрена ты отправил его в морг?

— А что, твою мать, мне надо было делать? Засунуть его к себе в багажник, когда там на каждом квадратном метре по шерифу толклось? Ага, как же. Так и вижу: «Не обращайте на меня внимания, ребята. Я всего лишь везу парня на допрос». Иди ты, Джо. Я не дурак. В морге ему самое место. Если он на самом деле не помер, то сильно удивится, когда его завтра от души вскроют и сложат кишки в отдельный тазик. А если он встанет посреди ночи, кому-нибудь по-любому на глаза попадется.

Он прав. Пусть мне это не по душе, но я тоже не представляю, что еще он мог сделать. Когда я оттуда смывался, копы как раз ехали к каньонам. Фрэнку попросту не хватило бы времени перенести тело.

Я смотрю на фотографии. На каждой из них Джаветти уже старик.

— Если снимки не липовые, то он трется здесь уже… сколько? Сто пятьдесят лет?

Фрэнк качает головой:

— Хуже. Ленни считал, что он стареет где-то на год за десять лет.

Я быстренько подсчитываю в уме, и результат мне ни капельки не нравится.

— Это невозможно, — говорю я, зная, как по-дурацки это звучит именно в моем исполнении.

Фрэнк заглядывает в конверт, достает еще одну фотографию и кладет передо мной. Вид у него, как у шулера, который вот-вот загребет целое состояние.

Это снова Джаветти. Только моложе. Намного моложе. И смотрит он на меня с картины эпохи Возрождения.

Глава 8

Я выезжаю на проспект Вентура. С неоновых вывесок мебельных магазинов и итальянских ресторанов льется свет, окрашивая ночь красными и синими пятнами.

Если подумать, у Фрэнка не оказалось никаких ответов, только еще больше вопросов. Наверное, хоть что-нибудь узнать можно только у самого Джаветти. Его труп остывает в морге, и одному Богу известно, вернется он или нет. Я все еще ни черта не знаю об этой вечной жизни. Если Фрэнк прав, то Джаветти скоро очнется и опять будет ошиваться поблизости. Это дает мне надежду получить хоть какие-то ответы. Если для этого придется покалечить Джаветти, что ж, тем лучше.

Я весь издергался, меня переполняют силы. Прямо как когда я пошел в спортзал Карла. Правда, сейчас есть что-то еще. Будто я дошел до какой-то черты, названия которой не знаю. Я поднимаюсь на холм в Голливуде, что-то ищу. Проехал уже до черта, однако до Малхолланда еще не добрался. В животе урчит, но, о какой еде ни подумаю, чувствую только тошноту.

Еду мимо баров на Сансет. Вдоль тротуаров тянутся длинные очереди мужиков и баб, ищущих, с кем бы перепихнуться. Меня совсем не тянет выпить, но, проезжая мимо очередного бара, я почему-то не могу удержаться и пялюсь на каждую вывеску. На углах улиц толпятся шлюхи. Время от времени копы проводят чистки, однако навсегда избавить город от проституток им точно не светит.

Проезжаю мимо стриптиз-бара на углу Голливудского бульвара. Местечко катится под откос, хотя вряд ли вообще когда-нибудь видало лучшие деньки. Облезшая краска, лампочки на вывеске не горят вообще или нервно мигают. На парковке машин всего ничего, несколько барышень курят у входа. Мое внимание привлекает брюнетка в мини-юбке и чулках в сеточку. Наверняка официантка или танцовщица. Однако стриптиз-бар — это не то, что я ищу. А может, как раз самое оно. В паре кварталов от него я разворачиваюсь и еду обратно. Брюнетка до сих пор на улице. Ей хватает внимательности заметить одну и ту же машину. Она смотрит, как я возвращаюсь.

Копов не видно, но если она одна из них, то на ней наверняка микрофон, чтобы вызвать подмогу из фургона за углом. Я делаю круг на случай, если увижу что-нибудь подозрительное. Ничего.

Заезжаю на парковку, но двигатель не глушу. Замечаю, что стучу пальцами по рулю. Какого черта я здесь делаю? Мысли прерывает стук в водительское окно. Брюнетка. Я и не заметил, как она подошла.

Тощая, с посеревшим лицом. Явно сидит на героине. Волосы начесаны, будто у нее прослушивание для клипа «Whitesnake». Когда-то, давным-давно, она была симпатичной. Опускаю стекло, и ее запах бьет меня прямо промеж глаз. Как печенье с шоколадной крошкой, секс и хорошо прожаренный стейк. Три в одном. Господи.

— Привет, сладенький, — говорит она.

— Привет, — с трудом выдавливаю я. Мне ничего не хочется, только дышать, чтобы чувствовать ее запах.

Больше я ничего не говорю, затягивается неловкая пауза.

— Ты, м-мм, ищешь компанию? — спрашивает она.

Я беру себя в руки и без всякой задней мысли отвечаю:

— Ну да. Ты свободна?

Брюнетка смеется:

— Нет, но купить меня можно. Прямо за баром есть укромный уголок, если хочешь по-быстрому. — Она проводит языком по чересчур красной помаде, по кривым зубам. — Эти губки откроют тебе новый мир.

— Не здесь, — говорю я. — Есть у тебя местечко поблизости?

— За отдельную плату, — отвечает она.

Я достаю пару сотен из бумажника, показываю ей:

— Так сойдет?

Еще чуть-чуть, и она начнет пускать слюни. Я, кстати, тоже.

— Сойдет. — Она выхватывает у меня бабло и садится в машину.

____________________

— Так чего изволишь, сладенький? — интересуется она.

— Всего понемногу, — отвечаю я.

На ум приходит сразу уйма вариантов, но все они сейчас не кажутся привлекательными. Не знаю, почему я это делаю, но, похоже, остановиться не могу. Брюнетка показывает дорогу к мотелю, и я паркуюсь в темной аллее, где тачку не видно из номеров.

— Ну что ж, я частенько это слышу, — говорит она и выходит из машины.

Я иду за ней к номеру в углу. Тротуар перед мотелем едва-едва освещен разбитыми фонарями. У брюнетки длинные ноги. Она слегка хромает. Как раненая газель.

— Довольно тихое местечко, — замечаю я, и собственный голос кажется мне хрустом щебня под ногами.

— Здесь нам никто не помешает, сладенький, — говорит она. — Можешь шуметь, как тебе вздумается.

Она открывает дверь, включает свет. Номерок тесноват. Спальня, ванная, зеленый ковер родом из шестидесятых. На столе в углу стоит пустая бутылка «Столичной», на прикроватной тумбочке — упаковка презервативов.

— Может, нам с тобой… — Брюнетка замолкает на полуслове, впервые видя меня на свету. — Так-так, — говорит она. — Ты на чем-то сидишь? Это ничего, правда, но я не хочу никакого дикого дерьма. Понял?

Понятия не имею, что она несет, пока не замечаю себя в зеркале напротив кровати. Выгляжу хуже некуда. Рожа осунулась, стала на оттенок бледнее рыбьего брюха. Кожа вокруг глаз и рта стянулась.

— Все нормально, — говорю я. — Я на минуту. — Иду в ванную и закрываю за собой дверь.

Бог знает сколько времени пялюсь на себя в зеркало. Прямо на глазах лицо вваливается. Смахивает на фильмы, которые показывают в школах. Типа как в ускоренном времени растут грибы.

Шкура становится серо-зеленой, проседает вокруг глаз, отступает от ногтей. Морда покрывается пузырями с желтым гноем. Кожа на щеках разрывается, оттуда сочится густая хрень.

За какие-то две минуты я превратился в трехнедельный труп.

Живот скручивает в узел. Я сгибаюсь в три погибели. Господи, я готов стены сожрать.

Или что-нибудь еще.

Надо уходить. Убраться от шлюхи в комнате куда подальше, или, блин, не знаю, что сделаю.

Выйти отсюда можно только через дверь, ну или просочиться через вытяжку над унитазом. Радости, конечно, мало. Может, получится как-то промчаться мимо шлюхи, отпихнуть ее с дороги и попасть на улицу до того, как станет намного хуже.

— Ты там как, сладенький? — кричит она из-за двери.

— Не входи, — отвечаю я, но вместо голоса слышу пыхтящий скрежет. Язык распух, стал слишком скользким. Выпадает какой-то коренной зуб.

Шлюха распахивает дверь. Я хватаюсь за ручку, готовясь сделать отсюда ноги. Она присматривается ко мне и вопит.

Перед глазами стоит образ Хулио, который трясет бармена и явно собирается разворотить ему грудину.

Я хочу сбежать, но вместо этого хватаю шлюху. Впиваюсь ей в плечи пальцами, с которых оплывает кожа, обнажая кости.

Она больше не проститутка, которой повезло подцепить клиента. Просто левая барышня, слишком давно подсевшая на героин и вынужденная подкармливать вредную привычку.

Я смотрю на нее, но вижу только мясо.

____________________

На полу в ванной что-то теплое и липкое. Оно у меня в волосах, на одежде. Чувствую себя так, будто меня сожрал и высрал носорог.

Здесь темно, и на секунду я притворяюсь, что мне приснился дурной сон. Поднимаюсь с пола. Понятия не имею, сколько прошло времени. Минута? Час? Дыхания не слышу. Она ушла? Я ее отпустил?

Шарю рукой в поисках выключателя. Нахожу его и получаю ответ на свои вопросы. Она в ванне, пустые глаза смотрят в никуда. В груди дыра размером с шар для боулинга. Грудина разворочена, ребра торчат. Одна наполовину сжеванная грудь висит буквально на волоске. В дыре видны петли разодранных кишок.

Сердца нет.

Ванная залита кровью. Брызги на стенах, лужи на полу. В упор не вижу, куда девалось то, что было вырвано из груди шлюхи. На ум приходит только одно объяснение.

Я не просто труп. Я людоед. Еще одна причина выбить из Джаветти на хрен все дерьмо.

Стираю с лица кровь — теперь хоть могу себя рассмотреть. Никаких признаков разложения, словно ничего и не было. У кожи нормальный цвет, зубы больше не выпадают. Так, что ли, Джаветти видит бессмертие?

— Охренеть, — шепчу я, и меня чуть кондратий не посещает, когда шлюха поворачивает голову на мой голос.

Так вот на что похожи ужастики изнутри.

____________________

Тележка горничной — лучший друг убийцы. Хлорка, тряпки, полотенца. Если комнату вычистить не удастся, можно спалить ее к чертовой матери. Нахожу тележку в коридоре. Проходит два часа, но, когда я заканчиваю с ванной, там чище, чем до кровавой бани.

В шкафу, оказывается, есть мужская одежда. Штаны малы, сантиметров на семь не дотягивают до щиколоток, зато в талии сидят нормально. Сверху накидываю плащ, а вот с обувью — гиблое дело. Свое пропитанное кровищей шмотье запихиваю в мусорный пакет. Чертовски надеюсь, что успею со всем здесь покончить еще до того, как вернется хозяин одежды.

Мысленно пробегаюсь по списку: ванную отдраил, переоделся, даже душ успел принять, чтобы хоть немного отмыться. Осталось только придумать, что делать с телом шлюхи.

С одной стороны, вывести ее отсюда проще простого. Кровь по большей части ушла в канализацию, дыру в груди я заткнул полотенцами. Можно спокойно выйти и проводить ее до машины.

С другой стороны, что потом-то мне с ней делать? Пустить ей пулю в лоб, как в кино, или она такая же, как я, и попросту исцелится? Впрочем, может, и нет. Дыра в ней осталась, какой была. Но что, черт возьми, мне вообще об этом известно?

Я разглядываю ее, пытаясь понять, что с ней произошло, что я с ней сделал. Света в глазах больше нет. Она так же смахивает на холодную рыбу, как и Хулио, перед тем как придушил меня.

Боже помоги ей, если она все еще где-то там.

До сих пор я неплохо справлялся с ситуацией. Действовал, как на работе. Разве что крови здесь побольше было. Но сейчас передо мной открывается вся прелесть обстоятельств. Меня трясет, всухую выворачивает наизнанку над унитазом.

Несколько минут спустя я беру себя в руки. У всех случаются нервные срывы. Однако мне пора завязывать. Толку от этого никакого.

Достаю из шкафа пиджак и накидываю на плечи шлюхе. Доведу ее до машины, а там посмотрим. По шагу за раз.

Я поднимаю ее, веду к двери, но меня останавливает звон ключей в замке. Достаю пушку как раз в тот момент, когда в дверях нарисовывается жилистый азиат в бейсболке с логотипом «Dodgers» и серой толстовке. Меня он едва замечает и сразу смотрит на шлюху.

Тыча в нее пальцем, он начинает вопить, причем сразу слышно, что английский ему не родной:

— Где тебя черти носят? Советую на этом козле конвейер отсосов на сегодня прикрыть. Ты должна была стоять на своем гребаном углу!..

Я хватаю его за затылок и бью рукояткой пушки, с громким хрустом ломаю нос. Бросаю его на кровать. Пинком закрываю дверь. Все это — всего лишь небольшое дополнение к плану, но никак не проблема. У меня в багажнике и ему места хватит.

Поворачиваюсь, чтобы с ним разобраться, но шлюха делает это за меня.

Рыча, она прыгает на азиата. Ее челюсти мощно сжимаются у него на горле и тут же вырывают глотку. Он даже пискнуть не успевает. Похоже, шлюха разорвала сонную артерию, потому что кровь фонтаном брызжет во все стороны.

Азиат дергается, бьет ее руками и ногами, пару раз попадает по башке, но без толку.

— Прекращай, твою мать, — говорю я. Из-за нее в номере натуральный бардак.

Я пытаюсь ее оттащить, но это как вытаскивать из-под кожи клеща. Ни хрена не получается. Я бью ее пушкой, ломаю челюсть. Хватаю лампу с тумбочки и разбиваю у нее на голове. Ноль реакции.

Надеясь, что она не соврала по поводу шума, стреляю ей в затылок. По комнате пролетает кусок мозгов размером с мой кулак. Левая рука шлюхи дергается в судорогах, и на секунду она останавливается. Только я думаю, что наконец-то все, как она наклоняется к азиату и продолжает отгрызать ему башку.

Я сую дуло прямо в дырку у нее в черепе и стреляю еще раз. Пуля проходит насквозь и попадает в рыло азиату. Их мозги вперемешку разлетаются по кровати.

Шлюха дергается в конвульсиях, а потом тяжело заваливается на своего дохлого сутенера.

Господи Иисусе. Даже с Хулио было попроще.

В комнате первостатейный бардак. Но я не могу рисковать и тратить время на уборку. Начинаю закатывать их в простыни. Думаю, что смогу обоих дотащить до машины на плече и сразу дам отсюда деру. И в этот момент сутенер пытается сесть.

— Твою ж налево.

Ну никаким макаром он не может быть жив. Его башка держится на честном слове. Я хватаю его за уши и дергаю, ломая шею. Пару секунд его трясет, как эпилептика в припадке, потом он падает на кровать.

Я заканчиваю заворачивать их в простыни. В этой части города копы глубоко копать не станут. Объявят дело очередной лос-анджелесской трагедией и засунут в долгий ящик.

____________________

Вынести их из номера оказалось проще, чем я ожидал. Окно здесь выходит прямо на аллею. У моей тачки большой багажник, к тому же там всегда имеется рулон полиэтиленовой пленки. Как знать, когда пригодится.

Я уже на шоссе. В Монровии есть карьер, где добывают щебень. По кое-какой работе, которую я выполнял для Саймона, я знаком с управляющим. Педро мой должник, потому что я держу язык за зубами и никому не рассказываю о том, что он продает тела на органы какому-то китайцу из Гардены.

Я набираю его номер. Он только что проснулся, но, когда я говорю, что у меня для него посылка, заверяет, что будет на месте.

Когда я выхожу из машины, Педро пялится на мой прикид, но никак не комментирует. Помогает вытащить из багажника завернутые тела и мусорные пакеты. Вилочным погрузчиком он перетащит их в камнедробилку и разотрет в пыль.

Два тела тяжело падают на деревянный поддон. Простыни разворачиваются, и шлюха скатывается на щебенку. Засунутые в дыру полотенца вываливаются. Педро издает какой-то невнятный писк и крестится.

— Что, блин, с ней случилось?

— Дерьмо, — бурчу я. — Дерьмо с ней случилось. — Закатываю ее обратно на поддон, прикрываю простыней. — Ну же, подсоби.

Педро делает шаг назад:

— И пальцем к ней не прикоснусь. Кто может такое сотворить с человеком? Это ненормально. Нормальный человек не сделает такого с другим человеком.

Я хватаю его за шиворот, тычу в морду «Глоком»:

— Заткнись. Заткни свою вонючую пасть, и, может быть, тебя не пережует вместе с ней. Усек?

Он смотрит на пушку, кивает.

Оставшиеся в бумажнике деньги я бросаю ему под ноги. Там около пяти сотен.

— Возьмешь деньги, сделаешь свою работу и обо всем забудешь.

— Как будто чудовище какое над ней постаралось, — бубнит Педро.

— Да уж, — говорю я и сваливаю.

Глава 9

Однажды я живьем спалил одного парня.

Перед тем как умереть, он минут двадцать дергался. Всю дорогу орал, пока не наглотался дыма от собственной горящей плоти. Потом издавал одно только бульканье. Кожа у него почернела и хрустела, как старая бумага.

Пневматическим пистолетом я прибил его запястья к куску гипсокартона на стройплощадке неподалеку от Бейкерсфилда, чтобы он не смог кататься по земле. Потом поджег и наблюдал, как он горит.

Этот случай до сегодняшнего дня был первым в списке самых страшных вещей, которые я делал в жизни.

До посинения тру себя в душе. Чищу зубы, раздирая в кровь десны. Опорожняю два пузырька листерина. Впрочем, вряд ли этого хватит.

Близится полночь. Я труп почти двадцать четыре часа.

По-прежнему не чувствую ни капли усталости. Но, похоже, меня это не удивляет. У меня весь день прошел, будто я влил в себя целый бак кофе. Даже присесть неохота. С желанием отдохнуть в спокойной обстановке — та же история.

Пока я одеваюсь, звонит сотовый. Это Дэнни из клуба Саймона. Теперь, наверное, клуб уже принадлежит ему. Я беру трубку:

— Да.

— Ты уже слышал? — спрашивает он под ухающие басы техно на заднем фоне. — Скажи, что слышал.

— Слышал, — отвечаю я. — Сегодня днем. Видел в новостях.

— Со всех сторон дерьмо повалило, мужик. Мне уже кто только ни звонил: и армяне, и израильтяне, и даже какой-то чувак из Якудзы. Я едва разобрал, что он там нес. Тебе бы приехать. Нам надо потолковать по душам.

— О чем, твою мать?

— О будущем. О будущем, которое происходит прямо сейчас. Саймона нет, понимаешь? Или ты хочешь пахать на гребаных армян? А так оно и будет, если мы с тобой не перетрем и не соберем говно в кучу.

— Черт возьми, Дэнни, его труп еще даже не остыл.

— О том и речь. Ублюдки всех мастей уже давят количеством, поэтому мне и надо прямо сейчас установить границы.

— От меня-то ты чего хочешь? Все кончено, Дэнни. Учитывая обстоятельства, с тем же успехом я могу положить трубку. У меня и без тебя забот полон рот.

— Послушай, — говорит он, — я все понимаю. Старикан был твоим другом. Да мы все тут не разлей вода. Но я прошу тебя только об одном: приезжай поговорить. С глазу на глаз. Неужто это так много?

О перспективах своей трудовой занятости я еще как-то не думал. В мыслях были проблемы посложнее.

— Фиг с тобой. Заскочу.

— Спасибо, мужик. Спасибо. — Даже по телефону слышу облегчение в его голосе.

— Да ладно. Это все?

— Ага. То есть нет, подожди. Приходил какой-то чувак. Искал тебя. Что-то по поводу камня. Сказал, это важно. Я посоветовал ему отвять к чертям, но он сказал, что сегодня еще заедет. Мне есть о чем беспокоиться?

На минуту я задумываюсь. Кто-то ищет камень Джаветти? Даже не знаю, хорошо это или плохо.

— Эй, земля Сандею. Ты там? — спрашивает Дэнни.

— Порядок, — отвечаю я, — помехи какие-то. Не знал, что меня станут искать в клубе. Он назвался?

— Нет, — говорит он. — Имени не оставил. Так это не после Саймона работка осталась? Если так, то…

— Нет, это личное. Он не сказал, когда заедет?

— Сказал, что позже, и все.

— Понятно. До закрытия подъеду.

— Спасибо. Я твой должник. — Дэнни вешает трубку.

Я догадывался, что кто-то еще должен знать о камне. Такую хрень в секрете фиг сохранишь. А если кто-то знает о камне, то может быть в курсе, как им пользоваться.

Перезаряжаю «Глок», сую его в наплечную кобуру. Зуб даю, я сумею убедить их, кто бы они ни были, все мне рассказать.

____________________

Через несколько минут я уже на Голливудском бульваре. Ночью здесь, откровенно говоря, чудно. Какой-то бомж отливает прямо на звезду Мэрилин Монро. Саентологи размахивают буклетами и орут на людей, потому что они-де все поголовно под влиянием инграмм[14]. Клуб Саймона в переулке между Хайленд и Вайн.

У входа очередь метров на шесть. Судя по виду народа, сегодня ночь фетишистов. Названия у клуба меняются в зависимости от темы. Сейчас вывеска гласит: «Bête Noir»[15].

Внутри в основном туристы, ищущие острых ощущений. Несколько человек уже трутся под стенками. Но выручку клуб получает не с них.

Повсюду кожаная одежда. Корсеты, ботфорты, платья из латекса. На танцполе — шоу, подогревающее интерес. Смазливые девочки и мальчики привязаны к крестам, висят на цепях.

Пока сосков да кустистых хренов не видно и никто не трахается прямо на сцене, отдел полиции по борьбе с проституцией и сопутствующей фигней молчит в тряпочку. К тому же половина офицеров, которые сюда захаживают, давно прикормлены.

Я прохожу к началу очереди, машу Бруно — одному из вышибал. У него габариты русского самбиста. Нос сплюснутый, как спущенная шина. Я работал с ним, когда надо было больше мышц, чем имелось у нас с Хулио. В махалове он хорош, но я никогда не знал наверняка, кто ему платит — Саймон или Дэнни.

Бруно кивает, убирает черную бархатную веревку, чтобы меня пропустить. Группа барышень в лифчиках с пуш-апом и с передозом макияжа, который так и кричит о том, что они малолетки, начинает буровить, пока Бруно не выбирает и не пропускает парочку из них. Затянутая в фиолетовую кожу женщина в ботфортах провожает их в задние помещения, будто они VIP-персоны.

Я эту кухню знаю: еще до утра они станут чьим-то приватным шоу.

Клуб — переделанный склад. Три главных помещения. В каждом — отдельный бар. Бетонные полы, трубы напоказ. Вместо окон — стекла с проволочной сеткой. Все замалеваны черной краской.

Как только я прохожу сквозь занавески в фойе, в глаза бросается шоу. От приглушенного света прожекторов сцена посреди главного зала как будто светится изнутри. На подбитых кожзамом козлах для распилки дров лежит рыжая барышня. У нее завязаны глаза, на спине — черная татуировка крыльев. Едва заметная грудь перевязана блестящей черной лентой. Задница торчит кверху.

Рядом с ней дом — парень в смокинге и карнавальной маске. Он щекочет ее стеком. Проводит им по заднице, между ног, а потом с силой лупит ее. Щелчок я слышу даже сквозь оглушающую музыку, льющуюся из динамиков.

От смеси запахов у меня голова кругом. Алкоголь, секс, резкий аромат экстази и кокса. Чую даже, как трахаются в комнатах наверху и в туалетных кабинках в задней части клуба.

Таковы люди. Плоть и пот. Потерять голову легко, как два пальца об асфальт. На ум почему-то приходят мысли о барбекю.

Я встряхиваюсь. Найти Дэнни не проблема. Он обслуживает клиентов за барной стойкой. Прямо сейчас болтает с двумя барышнями, которых пропустил Бруно. Чтобы они почувствовали себя особенными, важными. В душе он всегда был и остается торгашом. А барышни и не догадываются, что для него они — всего лишь очередной товар.

Дэнни замечает меня, когда я появляюсь за спинами девиц, но продолжает тарахтеть с ними, будто меня здесь нет. Море улыбок и бесплатного бухла. Он что-то говорит им, показывает на женщину, которая их привела. Они с энтузиазмом кивают и уходят с ней. Дэнни смотрит на меня и меняется в лице.

— Вовремя, черт тебя дери.

— Я сказал, что приеду до закрытия. Я здесь, вы еще работаете. В чем, блин, проблема?

К черту его. Я здесь не для того, чтобы тратить время на Дэнни и его схему строительства империи.

Он ведет меня по металлической лестнице наверх, в свой кабинет. Комната впечатляет. Так и задумано. Саймон выложил уйму денег на ремонт. Через огромные панорамные окна виден весь клуб. Кожа, дерево, бильярдный стол, отдельное помещение для сигар. У Саймона всегда был хороший вкус. Как только закрывается дверь, в комнате становится тихо. Разве что через пол слегка слышны басы из зала. Одна только звукоизоляция, наверное, стоила целое состояние.

Дэнни плюхается в кресло. Вид у него усталый.

— Ты знаешь, как это случилось? — спрашивает он.

— Только то, что показывали в новостях, — отвечаю я. — Что-то там про сектантов. Чушь собачья.

— Я тоже так думаю. Тот хренов итальянец, Джаветти, он же там был? Я думал, ты должен был его прикончить.

— Ага, только в отеле его не было. Всю ночь пытался его найти. Наверное, стоило сразу сесть Саймону на хвост.

— Жаль, что он не взял с собой телохранителя, — говорит Дэнни. По голосу слышу, что думает он совсем иначе. — Короче говоря, последствия уже приходится разгребать. — Он встает, ходит туда-сюда по комнате. — Мне уже кто только ни звонил. Русские, китайцы, долбаные израильтяне. Все уже слышали о Саймоне. Кружат тут, как чертовы акулы.

Ну еще бы. Смерть Саймона создала вакуум, всем охота занять его место. Рано или поздно это случится.

Дэнни как будто мысли мои читает:

— Я не дам какому-то чму сюда втесаться.

— Саймон умер. Так или иначе кто-то появится.

Дэнни машет на меня рукой, достает пачку «Данхилл» из стола сбоку, прикуривает. Мне не предлагает.

— Смерть Саймона не означает, что бизнесу конец, — говорит он. — Ты в курсе, скольким я здесь заправлял. Саймон рулил только номинально. К тому же под конец совсем тронулся. Так что все это уже давным-давно мой сортир.

— То бишь ты нынче главный?

— Да. И у меня есть люди, которые помогут все поставить на ноги.

— Тогда я тебе ни к чему, — замечаю я.

— Черта с два, — говорит он. — Ребята они, конечно, толковые, но и близко не такие, как ты. Мне нужно, чтобы все знали, что ты все еще с нами. У тебя серьезная репутация в наших кругах. Незачем тебе оставаться в тени только потому, что Саймона нет.

С тех пор как началась вся эта байда, о работе я всерьез не задумывался. Были дела поважнее. Кстати о них.

— Ты говорил, меня кто-то искал.

— Чего? А-а, да. Какой-то парень. С лилипутом на привязи.

— На поводке, что ли?

— Ага. Тварь принюхивалась, как какой-то пес. Я тогда подумал, что это для показухи. Не знаю, я с таким дел не имею.

Странно. Впрочем, на днях мне выдали вечный абонемент на странности.

— Чего он хотел?

— Сказал только, что хочет поговорить с тобой о камне. Так что скажешь? Нужна тебе работа или нет?

— Дай время все обдумать.

Дэнни не привык слышать слово «нет». Как и размытое «может быть». Он насмешливо кривится:

— О чем тут, черт возьми, думать? Тебе нужна работа, сам знаешь. Ты бесполезен, если никто не отдает тебе приказы. Считай, у моего предложения истекает срок годности прямо сейчас. Решайся или вали отсюда.

Может, Дэнни и не привык слышать слово «нет», зато я не привык к ультиматумам. Пошел он к черту.

— Думаешь, ты меня знаешь как облупленного?

— Думаю, ты и недели без меня не протянешь, — говорит он.

— Ну, как знаешь. Желаю повеселиться с израильскими бандюками. Слыхал, они любят позабавиться с болторезами и мошонками.

— Ты понятия не имеешь, какую совершаешь ошибку.

Меня накрывает волной злости:

— А ты понятия не имеешь, с кем связался.

Я могу вскрыть ему грудину и оттрапезничать его сердцем, как тушеной свининкой. Должен признать, мысль заманчивая. Это поставило бы ублюдка на место. К тому же я бы узнал, смогу ли заставить его труп станцевать для меня.

Я давлю порыв, вспоминая шлюху с сутенером. Тогда было совсем не так. Меня застали врасплох. А сейчас я сам хочу это сделать.

Однако внизу полно людей, и у меня нет ни малейшего желания совать в рот мясо этого козла.

Поворачиваюсь к нему спиной, открываю дверь. В комнату тут же заливается хаус-музыка, отдаваясь басами у меня в кишках. Я закрываю дверь прямо перед носом у психующего Дэнни и иду вниз.

Жду, что кто-то из его вышибал попытается меня отсюда выставить. Помахался бы я сейчас с удовольствием.

Но никто и не смотрит в мою сторону.

Поэтому я преспокойненько иду к бару и заказываю скотч по бешено накрученной цене.

Глава 10

— Здесь курить нельзя, — говорит барменша, вытирая стойку и ставя передо мной четвертый бокал.

Я выдыхаю струю дыма в сторону. Незачем ее бесить. Она всего лишь делает свою работу. К тому же я чую от нее запах дыма и вижу заткнутую за ухо сигарету.

— Правда?

— Закон штата.

— Вот ведь незадача.

Она качает головой и уходит вдоль стойки с тряпкой в руке.

Здесь становится тише, толпа вдоволь набушевалась. Из динамиков льется спокойный транс. Градус шоу на танцполе тоже понизился, там царит почти трепетная атмосфера. Последняя пара на сцене полностью поглощена процессом. Медленно, явно войдя во вкус, они снимают друг с друга куски кожаного шмотья.

Я потягиваю пойло. Ни хрена не чувствую. Интересно, могу ли я вообще теперь напиться.

Возвращается барменша. Ставит передо мной коктейль, который выглядит так, будто его сюда приволокли прямиком с курорта в Кабо. Ярко-оранжевый, несет текилой. Высокий стакан с фруктами и зонтиком. Я смотрю на нее, просто чтобы убедиться, что она каким-то макаром не превратилась в мальчика в стрингах.

— Это что еще за хрень?

Барменша кивает в сторону:

— От леди за столиком.

Я оглядываюсь. Барышня в кабинке салютует мне бокалом с той же фруктовой фигней. У нее прическа, как у Вероники Лэйк[16], и потрясающие глаза. Мерцающее синее платье уместнее смотрелось бы на коктейльной вечеринке, чем в клубе, набитом фетишистами. Она бросается в глаза, как картина да Винчи на стене в кофейне.

А это так и орет о подставе.

Я осматриваю толпу в поисках тех, кто тоже не к месту. Наверное, она с тем парнем, который меня искал. Хотя стремно думать, что кто-то станет использовать такую, как она, в качестве наводчицы. Впрочем, я не вижу никого, кто так же выделялся бы из толпы. И уж точно не вижу чувака с карликом на поводке.

— Не знал, что сюда такие ходят.

— А они и не ходят, — закатывает глаза барменша и уходит налить пива мужику, который лежит на стойке.

Что ж, кем бы ни была эта блондинка, первый ход сделала она. Я салютую ей бокалом в ответ. Она выходит из кабинки и садится на табурет рядом со мной. Протягивает мне ладонь. Не зная, что еще сделать, я пожимаю ей руку.

— Саманта Морган, — говорит она бархатным голосом.

— Джо Сандей.

— Еще не отпели?

— Пардон?

— Извините. — Длинным пальцем она помешивает лед в бокале. Понимаю, вряд ли она всерьез, я ведь лет на двадцать пять старше, но в какой-то момент мне до одури хочется слизать текилу с кончика ее пальца. — Ваше имя напомнило мне одну считалочку. Как же там было?… Что-то вроде «Соломон Гранди в понедельник родился, во вторник крестился… в воскресенье отпели, так и жизнь пролетела, считай, за неделю»[17].

Вот оно что.

— Нет, — говорю я. — По крайней мере пока не отпели.

— Вот и славно. Не в земле и не в тюрьме. О большем и мечтать не надо, верно?

Она отпивает свой коктейль, глядя на меня поверх бокала. У нее изумительные глаза. Синие, с серовато-зелеными искорками.

— Приятно с вами познакомиться, Джо. Вы кажетесь таким… — она молчит, ищет подходящее слово. — Нормальным.

Не могу удержаться и смеюсь:

— Я так далек от нормальности, что с моего места ее даже не видно. Хотя в этой толпе я, наверное, действительно кажусь нормальным.

До меня вдруг доходит, что она не вписывается в обстановку не только из-за платья, а еще и потому, что опоздала лет на семьдесят. Она будто сошла с экрана, на котором показывали фильм студии RKO[18]. Какой-нибудь черно-белый, с Уильямом Пауэллом[19]в главной роли. Из каждой ее поры так и сочится высший класс. Прикурить сигарету для такой женщины метнется сразу с десяток мужиков.

Саманта поднимает свой бокал и произносит тост:

— За внешнюю нормальность. Да пребудет она с нами вечно. — Она отпивает коктейль и спрашивает: — Что привело вас сегодня сюда? Трагедия или комедия?

— А должно быть одно из двух?

— Так подсказывает опыт.

Ну, это легкий вопрос.

— Тогда трагедия.

— Жаль это слышать. Впрочем, одно от другого мало чем отличается. Все зависит от того, есть ли у истории счастливый конец.

— И то правда.

Я знаю, она как-то связана с камнем и тем, что со мной произошло, но есть в ней что-то такое, отчего мне с ней легко.

— Мне кажется, ваши проблемы могут открыть для вас кое-какие интересные возможности, — говорит Саманта.

Еще б тебе не казалось.

— И сейчас вы попытаетесь завербовать меня в «Амвей»?

— Скорее к унитариям, но я уже вижу, что вы не из приверженцев религиозных течений. К тому же они меня выгнали с треском.

— Забавно. У меня были такие же проблемы с методистами.

Я бы и рад сказать, что это самый странный разговор за долгое время, но последние сутки были нехилым уроком на тему чокнутых странностей всякого рода. К тому же с ней просто чертовски приятно общаться. Легко и весело. Как минимум на несколько минут я могу забыть о бессмертии, зомби и о том, что не дышу.

— Ну а вы? — спрашиваю я. — Что привело сюда вас?

— Заскучала. Решила узнать, что это за место. Неплохая здесь атмосфера. — Она дарит мне ослепительную улыбку. — И люди, кажется, неплохие.

— То есть вы не завсегдатай?

— Ни в коем случае. Хотя вынуждена признать, шоу мне понравилось. — Саманта будто впервые замечает мой скотч. — Если бы я знала, что вы любитель серьезных напитков, то не стала бы угощать вас этой гадостью. Что вы пьете?

— Да ерунда. — Я подвигаю к ней бокал. Действительно, какая к черту разница, если нажраться все равно не светит?

Она берет бокал, принюхивается, оценивает деликатный вкус.

— «Обан». Довольно дорогая ерунда.

— А вы разбираетесь в шотландском виски. Считайте, этот бокал ваш. Притворимся, что первый обязательный шаг в программе сделал я.

— Обязательный? Звучит так, будто кому-то срочно надо вскрыть фурункул.

— Ну, если не хотите… — Я придвигаю бокал к себе, но ладонь Саманты накрывает мои пальцы. От ее прикосновения меня будто током бьет.

Контакт длится несколько неловких секунд. Ее голос смягчается:

— Я как раз в настроении для скотча. Спасибо. — Она смотрит на мою руку. — Вы ужасно холодный.

Не зная, что на это ответить, я убираю руку.

— Простите.

Наверное, сейчас я комнатной температуры. Надо будет придумать, как это скрывать. Может быть, перчатки?

Саманта сжимает мои пальцы:

— Нет, это даже приятно. Успокаивает. — Переворачивает мою руку ладонью вверх и до странности пристально смотрит на нее. — А вот это уже любопытно.

— Что? Рука?

— Это, знаете ли, окно, через которое можно заглянуть в душу.

— Многовато вы возлагаете на какую-то руку.

Она переворачивает мою ладонь, смотрит на нее, как ювелир на неограненный алмаз. Трогает кончики пальцев, шрамы на костяшках, внимательно изучает каждую полоску и борозду.

— Вы боец. И у вас проблемы с законом. Видите эту линию? Вот здесь? — Саманта проводит пальцем по длинной полоске через всю ладонь. — Это значит, что у вас впереди долгая жизнь. Но вот эта, — она прикасается к другой, возле большого пальца, — говорит о том, что вы рано умрете.

— О чем еще вам говорит моя рука?

— О том, что у вас слабость к привлекательным блондинкам, которые пристают к вам в барах для фетишистов.

— А вы в этом деле молодец.

— Это дар.

Внезапно я осознаю, насколько она близко. Ее сильный, сладкий аромат перебивает даже потную вонь толпы. Она пахнет, как теплое лето, лимонад и солнечный свет, проникающий сквозь листву. И под всем этим таится что-то чуть более пряное, темное.

Я бросаю взгляд на свою руку, ищу признаки разложения. Но ничего нет. И на этот раз я чувствую себя совсем не так, как с проституткой. Тогда был голод, слепая потребность. А сейчас я будто отмокаю в горячей ванне. Чистый расслабон.

Однако такая роскошь мне не по зубам.

Я убираю руку.

— Не хочу портить момент и все такое, — говорю я, — но я вам в отцы гожусь.

— Вот уж вряд ли, — отвечает Саманта. — Мой отец был лысым сапожником, который регулярно избивал свою жену. А у вас на голове волос предостаточно.

— Я говорил совсем не об… — Она закрывает мне рот, прижав палец к моим губам. Еще одно прикосновение.

У меня перед глазами постепенно остается только она. Есть только она и я. Даже музыка куда-то исчезает.

Между нами появляется голова барменши. Она говорит, что можно сделать последний заказ, и момент очарования испаряется.

Саманта вздрагивает, как будто только что проснулась:

— Ну надо же, все становится куда интереснее.

Я оглядываюсь и удивляюсь, как поредела толпа.

— Да уж, потеряли немного времени.

— Потеряли — значит, потратили впустую, — говорит она. — А знаете, из моей квартиры в Санта-Монике открывается потрясающий вид. Не желаете взглянуть?

— Что ж, это зависит от…

— Чего?

— Друзья вы с Джаветти или нет.

Слова виснут в воздухе, делая его густым и тяжелым. Судя по сочным губам Саманты, она слегка обижена, но по-прежнему смотрит мне в глаза.

— Неужто я переиграла?

— Самую малость. — Знал же, что все сплошная показуха, но все равно разочарован, получив подтверждение. — То есть, насколько я понимаю, вы с Джаветти знакомы?

— Более или менее. Я слышала, вашими стараниями он исчез.

— Правда? И от кого же?

— Да так, птичка на хвостике принесла. Вы, знаете ли, хорошенько встряхнули деревья в лесу.

— Вдаваться в детали вы, по всей видимости, желания не имеете? — Мне надо знать, что это за птичка, и какие конкретно деревья я встряхнул. Если у меня есть поклонники, было бы неплохо узнать, кто они такие, пока на меня не открыли охоту.

— Может быть, чуть позже. — Она достает из сумочки блестящую белую визитку и вручает мне. На ней витиеватым шрифтом написано «Саманта Морган» и номер телефона.

Перемена в ее поведении чуть не сбивает меня с толку. Теперь она вся из себя деловая колбаса.

— Секунду назад вы как будто очень хотели, чтобы я поехал к вам домой.

— И до сих пор хочу, — говорит она. — Но у тех джентльменов на вас, похоже, другие планы.

Я верчу башкой. Амбал в черном костюме и при галстуке. Как бы хорошо ни сидел на нем костюм, он не скрывает того факта, что чувак в состоянии поднять вагон товарняка. Стрижка под «ежик», по-мальчишески смазливая физиономия. Мог бы сниматься в кино, если бы не был сложен, как для плаката о «стероидной ярости»[20]. Я и не слышал, как он подошел. И запаха не учуял, если на то пошло.

Он что-то держит в руке. Через секунду до меня доходит: это поводок. На другом конце — карлик, который выглядывает из-за мощных, как стволы деревьев, ног хозяина. Гротескное тельце, глаза слезятся. Но сходство с амбалом не заметить невозможно. Братья, что ли? Или отец и сын? Даже костюмы на них одинаковые.

Поворачиваюсь к Саманте. Она изящно слезает с табурета. Я вижу проблеск идеального бедра и ослепительную голливудскую улыбку.

— Мисс Морган, — кивает в знак приветствия шкаф.

— Арчи, — отвечает она и поворачивается ко мне: — Берегите себя, Джо. — Наклоняется, целует меня в щеку и шепчет на ухо: — И не верьте всему, что услышите.

Я смотрю, как она уходит. Ну уж нет. Я еще не все вопросы задал. Может быть, они вместе. Как минимум знают друг друга. Но я чувствую: что-то не так. Амбал ей явно не нравится. Однако и страха перед ним она не испытывает.

Я встаю, чтобы помешать ей уйти, передо мной внезапно вырастает Арчи:

— Мистер Сандей, нам нужно поговорить.

— Вернусь через минуту, — говорю я и пытаюсь его обойти.

Вперед выскакивает карлик и прыгает в сторону, натягивая поводок у моих ног. Рычит на меня, оскаливая острые как бритва зубы.

— Я вас искал, — говорит Арчи.

Я переступаю поводок. Надо будет — пну карлика так, что очнется на следующей неделе.

— Мне говорили.

Саманта исчезает за занавесками на выходе.

— Поверьте, у нас нет дурных намерений, — заявляет Арчи.

— Учитывая обстоятельства, сильно сомневаюсь. — Если потороплюсь, перехвачу ее еще до того, как она доберется до парковки.

— Сегодня вечером, мистер Сандей, вы съели сердце как минимум одного человека. Как по-вашему, здесь есть, что обсудить?

Я застываю как вкопанный.

— Еще раз?

— Сердце, — говорит он. — Надеюсь, не повезло какому-то незнакомцу. Было бы трагедией, если бы ваше состояние заявило о себе рядом с теми, кто вам дорог.

— Откуда тебе об этом известно?

— От того, на кого я работаю. Он врач. И может вам помочь. Он уже имел дело с теми, у кого были такие же проблемы.

— Раз ты так много знаешь, то наверняка в курсе, что врач мне не нужен.

— Мистер Сандей, сегодня вас переполняла обжигающая жажда, которую вы не в силах контролировать. Вы же не думаете, что это не повторится?

— Да как-то надеялся, ага, — отвечаю я.

— Будет только хуже, — нагнетает Арчи. — Намного. И очень скоро. Пойдемте со мной, и вам помогут. Впрочем, можете отказаться. Сами знаете, что тогда произойдет. Выбор за вами. Мое дело предложить.

Выбор за мной. Как же.

Глава 11

По идее, я не должен удивляться, но все равно удивлен. С каких хренов я вдруг решил, что мне халява прилетела? Я делаю глубокий вдох пустыми легкими.

— Мы можем вам помочь, — твердит Арчи. Карлик у него за спиной рьяно кивает.

Да к черту. Хуже все равно не будет. Я иду за ними на улицу к белому «бентли». Кожаный салон, деревянные панели.

Арчи открывает передо мной заднюю дверь. Я уже собираюсь залезть, но останавливаюсь:

— На кой тут брезент?

— Простите, — отвечает Арчи, суется в машину и вытаскивает отрез брезента. — Мы не знали, в каком состоянии найдем вас.

Вспоминаю, как я разлагался в ванной мотеля. Как посерели руки и покрылись гнойными волдырями.

— А запахе вы, видимо, позаботиться запамятовали. — Я протискиваюсь мимо него и сажусь в машину.

Арчи за рулем, карлик пялится на меня с пассажирского сиденья. У него восковая кожа, как будто его вытесали из куска смолы. Я подавляю желание рявкнуть ему в лицо «Бу!». Хрен знает, что он тогда сделает.

Мы едем на запад по Голливудскому бульвару. Углы улиц усеяны шлюхами обоих полов. Перед Китайским театром[21]ведут дела ночные барыги.

— Имя у него есть?

Арчи бросает на меня взгляд в зеркало заднего вида и говорит:

— Болван.

Теперь мне до смерти хочется узнать, как выглядят Бетти и Вероника[22].

— Я имел в виду врача.

— А-а. Нейман. Он хороший человек, вот увидите. И он может вам помочь.

— Ты уже битый час это твердишь. Откуда ему обо мне известно?

Арчи пожимает плечами, Болван копирует его движения. Жуть берет от их синхронности.

— Сами его и спросите.

Болван по-прежнему таращится на меня, отчего мне уже конкретно не по себе.

— А что с карликом? Вы братья или как?

Арчи смеется:

— Или как. Он безобидный. Пока я не скажу ему перестать быть паинькой.

Болван лыбится. У него полный рот зубов, как у миноги.

Делаю себе пометку на будущее. Что-то мне подсказывает, что эта информация еще пригодится.

____________________

Дом — трехэтажная вилла в испанском стиле — освещен, как взлетно-посадочная полоса. Расположен на Малхолланде, который идет через весь Лос-Анджелес и делит город на две части. Мы сворачиваем на частную дорогу и въезжаем на территорию через чугунные ворота.

Арчи с Болваном провожают меня до здоровенной дубовой двери, которая выглядит так, будто ее сюда переправили на испанском галеоне. С обеих сторон от двери кованные газовые фонари в виде факелов проливают мягкий желтый свет.

Внутри на каждой стене и на каждом столе — дикое месиво предметов искусства. На перилах лестницы висят знамена с надписями на языках, которые я даже не узнаю. Повсюду какие-то дощечки с латынью, прямо в столешницах вырезаны греческие слова. Во всех дверных косяках торчат игральные карты. У дома какая-то гнетущая атмосфера. Будто это замок или тюрьма.

— Симпатичное местечко. — Если ты поклонник Инквизиции.

— Доктору нравится.

Карлика спустили с поводка, и теперь он пялится на меня огромными от любопытства глазами, как какой-то дикий детеныш.

— Оно говорит? — Даже не знаю, когда за эту поездку перестал думать о Болване как о человеке. Ну никак не лепится к нему «он».

— Нет, — отвечает Арчи.

Доктор Нейман сидит за столом в комнате, назвать которую просто библиотекой язык не повернется. Комната высотой в два этажа, от пола до потолка тянутся книжные полки. Повсюду, куда хватает глаз, разбросаны книги, свитки, блокноты. Через каждые три метра у стен торчат лестницы.

Нейман — высокий мужик с широкими скулами. Старше меня. Может быть, за пятьдесят. Трудно сказать. В хорошей форме. Я бы даже назвал его шустрым. Седые волосы, аккуратная эспаньолка.

— Мистер Сандей, — здоровается он, расплываясь в улыбке. Встает, проходит по комнате и жмет мне руку, да так, будто хочет выжать сок из яблока. — Вы не представляете, как я рад, что вас нашли. Я ужасно беспокоился. — На его роже так и написана забота, как у любящего дедули. — Мне очень жаль, что с вами такое приключилось. Наверное, это сущий кошмар.

— Бывали деньки и получше.

— Несомненно. Прошу вас, присаживайтесь.

В комнате полно стульев, но большинство из них завалено картами и книгами. По всем поверхностям разбросаны толстые пачки бумаг и пергаментные свитки. В воздухе висит тяжелый запах старых книг и пыли.

Нейман убирает с какого-то стула все, что на нем лежит, бросает в кучу на пол и пинком отодвигает в сторону. Я сажусь, он присаживается на угол стола.

— Арчи мне все уши прожужжал, что вы можете мне помочь, — говорю я.

— Я и правда могу, — отвечает Нейман. — Но сначала, простите мне мою грубость, вынужден спросить: когда вы в последний раз, эм-м, ели?

— Бургер вчера.

— Я несколько не об этом.

— Пару часов назад, — говорю я. — Убил проститутку в Голливуде.

Он кивает:

— Прекрасно, прекрасно. Тогда у нас есть немного времени. А время сейчас очень важно. Вы съели ее сердце, верно?

Прекрасно?

— Ага. И что-то там еще.

У Неймана задумчивый вид, будто он что-то просчитывает.

— Это важно, — говорит он наконец. — Что вы сделали с телом?

— Всадил пару пуль ей в голову, когда она начала жевать своего сутенера. Потом отвез обоих в щебневый карьер и перемолол в пыль.

Он, кажется, удивлен:

— Надо же. Да, это должно сработать. Какой творческий подход! Очень впечатляет. А это великолепный признак.

— Хорош мне дерьмо впаривать, док. Это великолепный признак чего? И можете вы мне помочь или нет?

— Мистер Сандей, что вы знаете о своем состоянии?

— У меня тяжелый случай кожных болячек и дурацкая тяга жрать проституток, — отвечаю я. — И еще я труп.

— В целом, верно, — замечает Нейман. — Однако это еще не все. Полагаю, вам известно о камне? — Я киваю, и он продолжает: — Прекрасно, прекрасно. Всегда знал, что Джаветти не умеет держать рот на замке.

— Вы с ним знакомы? — взвиваюсь я.

— Только понаслышке. У него сложилась определенная репутация. Теперь о камне. На случай, если вы еще сами этого не выяснили, камень — ключ ко всему. Именно он сделал вас таким. Между вами есть связь, однако она неидеальна. Чтобы оставаться в таком виде, вам необходимо питаться. Улавливаете, к чему все идет?

— Так вы узнали, что я ел, — отвечаю я.

Если бы они нашли меня в процессе разложения, эта беседа вряд ли была бы диалогом. С кучей невнятных «гррр» и «аррхх» с моей стороны.

— Именно. Вы неизбежно должны были кого-то сегодня убить.

— То бишь теперь я буду жрать людей направо и налево? Так, что ли?

Нейман смеется:

— Полагаю, вы могли бы. Однако мы можем кое-что предпринять по этому поводу. Я могу вернуть вам то, что у вас отобрали.

— Не уверен, что хочу все вернуть. Джаветти предлагал мне кое-что исправить. О сердцах, правда, даже не заикнулся, но сказал, что может избавить меня от необходимости распадаться на части. — Я, конечно, приврал, к тому же сам не верю, что ему это по зубам. — А как насчет вас, док? Вам это по зубам?

— Да, — отвечает он. — Но есть подвох.

— Как всегда.

— Без камня я ничего сделать не могу.

Я складываю на груди руки. Остро осознаю, что в комнате все еще торчат Арчи и Болван. Если они до сих пор не выяснили, где камень, то им не понравится то, что сейчас произойдет.

— Дайте угадаю, — говорю я. — Вы хотите, чтобы я его нашел.

— В яблочко. — Судя по звуку, который издает Арчи, он ошарашен. — Мои средства достижения цели до сих пор терпели неудачу. А поскольку у вас с камнем, скажем так, весьма интимные отношения, я подумал, что именно вы и сумеете обнаружить его местоположение. — Нейман сердито смотрит на Арчи. — Не говоря уже о том, что мотивации у вас куда больше.

— Сэр, — вмешивается Арчи, — не думаю, что…

— Разве я спрашивал твоего мнения, черт тебя дери? — Добродушный дедуля испаряется, но через мгновение, когда Нейман смотрит на меня, появляется снова. — Зная Джаветти, могу предположить, что камень он спрятал в надежном месте. Вероятнее всего, в том самом санатории, куда он вас привез.

Ну и ну. Нейман явно не так хорошо знает Джаветти, как ему кажется, раз уж считает, что камень там, где его на самом деле нет. И указывать ему на ошибку я не собираюсь.

— Что скажете, мистер Сандей? Займетесь поисками камня, чтобы я вернул вам вашу целостность?

— Зачем он вам? — интересуюсь я. Если он в курсе, на что способен камень, то знает, что пытается сделать Джаветти.

— Думаю, вы и сами знаете, — улыбается он.

Я делаю вид, будто усердно размышляю.

— Откуда мне знать, что вы можете это сделать?

Нейман задумчиво склоняет набок голову и говорит:

— Лет пять назад на аукционе в Китае была выставлена книга. Это были записи немецких научных исследований времен Второй мировой. До падения Берлина камнем владел Третий рейх. Затем камень исчез.

— Ясненько. — Я вытаскиваю из куртки пачку «Мальборо». Знаков, запрещающих курить, не видно, но даже если бы они были, мне плевать. Однако зажигалка осталась в машине, а спичек я нигде не вижу.

— Позвольте мне, — говорит Нейман. Прямо из пальцев у него появляется пламя. Он наклоняется прикурить мне сигарету.

— Ловкий трюк.

— Иногда приходится весьма кстати. Немцы пытались выяснить, на что способен камень, путем многочисленных экспериментов над сотнями заключенных евреев. Однако полного успеха, если можно так сказать, так и не добились.

Господи. Освенцим, наверное, был увлекательной прогулкой по сравнению с тем, через что пришлось пройти этим беднягам.

— Книга у вас?

— Нет. Насколько я понимаю, ее перекупил Джаветти. Я отозвал свое предложение. У меня была возможность полистать книгу, и я быстро понял, что это фальшивка. Должен признать, подделка превосходная, однако в ней не достает значительного куска ключевой информации. Лучше не иметь книги вообще, чем следовать ее инструкциям.

— Откуда вам это знать? — спрашиваю я, но, похоже, уже знаю ответ. И мне он ну ни капельки не нравится.

— Ее написал я.

На вид ему столько лет не дашь, но, учитывая обстоятельства, это ничего не значит. Я глубоко затягиваюсь и выдыхаю дым прямо в лицо Нейману. Он даже не кашляет.

— Ты конченый злобный ублюдок, — говорю я.

— Мне говорили. Суть этой истории заключается в том, что я знаю, как использовать камень, куда лучше, чем это когда-нибудь удастся выяснить Джаветти. Более того, если он планирует сделать с камнем то, что я думаю, то закончит в еще худшем состоянии, чем вы.

А вот это все меняет. Неужели Джаветти пытаются подставить? Чем больше я об этом думаю, тем больше понимаю, что ни черта не знаю о том, что происходит.

— Это, пожалуй, все, что я могу вам предложить в качестве доказательств. Но вот что я знаю наверняка. Когда я экспериментировал с камнем, мне удалось зайти почти так же далеко, как Джаветти — с вами. Однако, в отличие от него, у меня получилось в нескольких случаях обратить процесс вспять. Я говорю о тех объектах, которые еще могли рационально мыслить.

— Поэтому тебе понравился мой «творческий подход» к избавлению от трупов?

— Да, — отвечает Нейман. — Это увеличивает шансы вернуть вас или, как вы выразились, «кое-что исправить». В свою очередь, я вынужден с неохотой признать, что работа Джаветти достойна уважения. Итак, мы с вами договорились?

— Ага, — говорю я, — договорились.

Не вижу разницы, с кем договариваться: что с ним, что с Джаветти. Нет гарантии, что, вернув меня, Нейман не захочет меня убить. Что ж, когда я до этого моста доберусь, сожгу его к черту первым делом.

— Прекрасно. — Он пишет в блокноте номер, вырывает страницу и передает мне. — По этому номеру мне всегда можно дозвониться. Я хочу быть в курсе всех подробностей. — Он поворачивается к Арчи. Тот все еще кипит от злости, что его заменили. — Отвези мистера Сандея домой. И без глупостей.

Арчи выходит из комнаты, Болван чуть не наступает ему на пятки. Злобно оглянувшись, карлик исчезает за дверью.

— Последний вопрос, док, — говорю я. — Сколько у меня осталось?

— Перед тем как вам снова придется поесть? Приблизительно один день.

Один день?!

— Да ты, черт возьми, издеваешься.

— Так было в лагерях. Некоторые могли продержаться дольше других. Вы бы удивились, узнав, сколько евреев может порешить кто-то вроде вас всего за неделю. А ведь существует еще и эмоциональная сторона медали. Разве вы не рады, что не убили кого-нибудь из близких?

Я и раньше знал, что зло существует. А теперь стою и думаю, не смотрю ли прямо ему в лицо. Я отворачиваюсь, не желая отвечать. Стоит мне сделать шаг к двери, как раздается голос Неймана:

— Будьте осмотрительны, мистер Сандей. Думаю, вам не надо напоминать, что вы в некотором смысле одолжили себе время. Чем скорее вы принесете мне камень, тем скорее мы сможем решить вашу проблему.

____________________

Дорога назад занимает меньше времени. Сейчас около четырех утра. До рассвета еще пара часов.

— Любопытный мужик этот док, — говорю я. — Нравится на него работать?

Арчи смотрит на меня в зеркало заднего вида. Я прямо чувствую, как он шипит и пузырится за рулем.

— Нравится, — отвечает он наконец. — Я ему многим обязан. Мы все обязаны.

— Все? — Что-то мне подсказывает, что говорит он не о карлике.

— На доктора Неймана работаю не я один. В определенных кругах он весьма известная личность.

— Никогда о нем не слышал. Видимо, я в этих кругах не вращаюсь.

— Несомненно. Лос-Анджелес — большой город, мистер Сандей. Здесь не только гангстеры, порнография и молоденькие актриски. Все гораздо сложнее.

— «Есть многое в природе, что и не снилось нашим мудрецам»[23]?

— Верно. Ни за что не принял бы вас за поклонника Шекспира.

— А это Шекспир? Я как-то в киношке услыхал.

Выходит, Нейман — крупная рыба. А если так, то большое ли море? И какие в нем плавают акулы?

____________________

Увидев свою парадную дверь, я сразу понимаю, что что-то не так. Дверь закрыта, но ручка сломана. Фонарь на крыльце разбит. Стоит к двери прикоснуться, она широко распахивается.

Захожу в дом и включаю свет. Лампа валяется на полу, в тусклом свете пляшут зловещие тени.

Кто бы ко мне ни вломился, поработал он на ура. Подушки выпотрошены, книги валяются где попало, со стен сорваны картины.

Я бегу к шкафу в спальне, дергаю дверцу. Сейф открыт. Все на месте: наличка, оружие.

Все, кроме камня.

Глава 12

С полчаса я шарю по углам, но в конце концов сдаюсь. Его здесь нет. Нейман говорил, что у меня с камнем какая-то связь. Может быть, если закрыть глаза и очень сильно захотеть, он позовет меня или еще что.

Я пытаюсь. Результата ноль.

Что мне вообще известно? Подступает паника. Это я знаю точно, потому что начинаю ходить из угла в угол. А так я делаю, только когда психую. Заставляю себя перестать расхаживать и подумать.

Где бы ни был камень, в куче разбитых CD и среди раскуроченной мебели мне его ни за что не отыскать. Начинаю прибираться, просматриваю стопки книг, перетряхиваю одежду.

Свет за окном из черного становится серым. Как только умею, привожу в порядок дом, однако вор постарался на славу, и, что бы я ни делал, все равно все вверх дном.

К тому моменту, когда здесь хотя бы можно жить, над пальмами появляются первые лучи солнца.

Разгребая какой-то мусор, я нахожу то, чего у меня отродясь не было. Это кусок синей карточки. Смахивает на кредитку, только с дыркой в уголке. На ней рельефными буквами написано «ЛОС-АНДЖЕЛЕССКОЕ ОКРУЖНОЕ ОТДЕ». Читательский билет? Не зная, что еще с ним делать, сую обломок в карман.

Ну и как мне найти камень? Понятия не имею, с чего начать. Из всех моих знакомых Карл — настоящий ас в поисках всякой фигни. Однако после разборок в спортзале сильно сомневаюсь, что он вообще со мной поговорит. К тому же он захочет узнать, на кой мне камень. Что случилось с моим домом. Что произошло вчера. Не могу я втягивать его в это болото. Он мой друг. Ну или был им. Теперь уж и не знаю.

Отбрасываю эти мысли. Надо сосредоточиться. Что я знаю — это как искать людей. Задаешь пару вопросов, ломаешь несколько пальцев. Едешь туда, где человека видели в последний раз.

У меня появляется идея.

Нахожу свой пострадавший ноут. На нем вмятина, дисковод вырван с корнем, но сам ноут работает. Быстро ищу информацию в интернете об ограблении в Бель-Эйр, с которого и начался весь этот замес. Через несколько минут у меня есть имя прежнего владельца камня — Кайл Хендерсон, и его адрес.

Во время ограбления Хендерсон схлопотал пулю. В отделение «скорой помощи» поступил с ранением в грудь, а вышел оттуда в мешке. Ему удалось продержаться достаточно долго, чтобы рассказать копам, что это были трое парней, и даже описать одного из них.

Полиция обшарила его дом вдоль и поперек. В этом я ни капли не сомневаюсь. Мне не удалось выяснить, был ли он женат, имел ли детей, да вообще ничего. Может, если повезет, я смогу кого-нибудь разговорить. Лучше всего кого-то из соседей. Вдруг копы о чем-нибудь забыли спросить.

Само собой, люди из Бель-Эйр с типами вроде меня разговаривать не станут. Прижать какую-нибудь богатенькую футбольную мамашу с личной охраной за минуту не выйдет, но я что-нибудь придумаю.

Теперь, когда я разобрался, с чего начать, могу немного успокоиться и хорошенько подумать. Кому нужен камень? Да любому, кто о нем знает. И список таких людей растет не по дням, а по часам. Нейман, Джаветти, Фрэнк. Смотрю на визитку, которую дала мне Саманта. Интересно, какую роль во всем этом играет она.

Что ж, сейчас самый подходящий момент. Заодно и узнаю, любительница ли она встать с утра пораньше. Набираю номер, попадаю на голосовую почту. Однако сообщение оставить не успеваю — кто-то ломится ко мне в дверь.

Я вешаю трубку, достаю «Глок».

Еще не дойдя до двери, по запаху чую, кто за ней. Но и этого мне не надо: я хорошо знаю, кто так стучит. Копы.

— До хрена лосьона ты на себя вылил, — говорю я, открывая дверь. У Фрэнка вид хуже некуда. Наверняка не выспался. — Костюм со вчера?

— Пошел ты, — отзывается он и протискивается мимо меня в дом. Смотрит на пушку у меня в руке, но не обращает на нее ни малейшего внимания.

Под глазами у Фрэнка темные круги, он явно не брился. Может быть, до него наконец-то дошла вся прелесть ситуации, и он попросту не может принять все как есть. Что ж, я его не виню. Сам еще не совсем вкурил.

— Пожалуйста-пожалуйста, проходи скорее.

— Нет у меня времени на… Что тут на хрен стряслось? — Он в шоке, смотрит на руины, в которые превратилась моя гостиная, будто в жизни ограблений не видал.

— Дикая выдалась ночка. Чем могу помочь, детектив?

— Мы едем в морг.

— Спасибо, но у меня уже есть, где заночевать.

— Это Джаветти.

— Правда? Он наконец-то оттуда свалил?

— Не знаю, — отвечает Фрэнк, — но кто-то точно свалил.

____________________

Главный морг округа Лос-Анджелес находится на другой стороне реки в районе Миссия. Надо признать, райончик печальный. Все здесь покрыто толстенным слоем серой пыли от железнодорожных путей, до которых тут рукой подать. Из-за пятой автострады в воздухе вечно висит густой смог. Мы едем в потоке машин с ранними пташками за рулем, и даже утреннее солнце едва виднеется за этим туманом.

— Я думал, у тебя обычное рабочее расписание, — говорю я. — Чего вдруг так рано?

— Морг на ночь не закрывается.

— Пусть так, но ты-то ночью спишь.

— С каких пор ты стал обо мне беспокоиться?

— С тех пор как ты прикрыл меня на той резне, которую устроил Джаветти.

— Ну, об этом можешь больше не волноваться. Вчера санаторий сгорел дотла. Если там и были на тебя какие-то улики, то теперь их нет.

— Случайность?

— А ты как думаешь?

— Зацепки есть?

Фрэнк поворачивается ко мне, и на долю секунды я вижу знаменитый коповский взгляд.

— Кроме тебя? Где ты, кстати, был вчера вечером?

— Гулял. А как насчет тебя, детектив? Решил испробовать себя в проникновениях со взломом? Хочешь сменить профессию?

— Нет у тебя ни черта такого, что бы мне хотелось заиметь. Да и дела у меня есть куда как интереснее, чем переворачивать вверх дном твою берлогу, Сандей.

Взаимные подколы только взбесят нас обоих, поэтому я меняю тему:

— Так что там в морге?

— Мне оттуда позвонил один знакомый. Он у меня в долгу за то, что я не прессую его за наркоту. Я попросил его следить, не произойдет ли чего странного, а если да, сразу отзвониться мне. Подкинул ему чуток деньжат, чтобы он пробежался по ночным записям с камер видеонаблюдения. Он говорит, что вроде что-то нашел.

— Кто-то еще в курсе?

— По идее, нет. Он в такой панике, что даже говорить об этом боится.

Мы подъезжаем к стоянке и останавливаемся на участке, зарезервированном для офицеров полиции. Морг здесь уже давно. Белый фасад, красный кирпич. Внутри я лично никогда не был. Всегда думал, что если уж занесет, то не иначе как в мешке.

— Вскрытие уже провели?

— Сомневаюсь. С отчетами они уже на неделю опаздывают. Чертова бумажная тягомотина. Труп на трупе и трупом погоняет. Иной раз по три штуки в один холодильник идет.

Мы заходим. В воздухе стоит тяжелая вонь застарелого разложения вперемешку с дезинфицирующим средством и недавно вскрытых тел. Местечко прям по мне.

В вестибюле по углам освежители воздуха распыляют приятный цветочный аромат. Кому-нибудь, наверное, они и помогли бы, а у меня благодаря новому чувствительному нюху складывается впечатление, будто кто-то нагадил в розовый куст.

Фрэнк показывает значок и записывает нас в журнал посещений. Регистратор выдает нам по бейджу.

— Мы к Деуолту.

Регистратор куда-то звонит, и минуту спустя появляется дерганый мужик в форме хирурга. Вид у него измученный. Щеки обвисшие, как у бладхаунда.

— Фрэнк, — здоровается он и подозрительно косится на меня.

Я, конечно, ни разу на копа не похож. Ну нет у меня этой особой энергетики. С другой стороны, этот Деуолт уже столько с трупами возится, что я, наверное, как-то попал к нему на радар.

— Это детектив Паттерсон, — представляет меня Фрэнк. — Он свой.

Деуолт тут же успокаивается. Он ведет нас в комнату с холодильниками. Все здесь сплошь холодная сталь и плитка. В глаза сразу бросается улей холодильных камер. Еще есть маленький письменный стол, на углу которого едва поместился компьютер. Деуолт говорит почти шепотом. Бог знает почему. Кроме него и Фрэнка, тут одни только трупы.

— В общем, проверяю я ночные записи, и около часа ночи вижу вот это. — Он открывает видео, на экране — коридор, по которому мы только что прошли.

Пару секунд ничего не происходит. Потом из комнаты с холодильниками, прихрамывая, выходит голый ссохшийся старик, ковыляет через коридор и заходит в другую комнату. Трудно сказать, Джаветти это или нет, потому что его лицо отвернуто от камеры.

Деуолт прокручивает видео вперед.

— Это он в раздевалку зашел. А через двадцать минут оттуда вышел.

И точно: старик выходит в коридор, но теперь на нем форма и лабораторный халат. Он поворачивается и ковыляет прямиком к выходу, и тут мы видим его лицо.

Без вариантов — это Джаветти.

— Чтоб меня, — бурчит Фрэнк.

— Так вы это искали? — спрашивает Деуолт. — Этого мужика в мешке? Он должен был вылезти или как? — Он сует нос куда не надо и наверняка об этом знает. Вот только любопытство перевешивает здравый смысл.

— Ага, — отвечает Фрэнк, — это мы и искали. Кто-нибудь приблизительно в это время записывался в журнале?

— Нет. Но он попал на камеру. Прошел прямо мимо ночной регистраторши, а она его как будто и не заметила вовсе.

— Скорее всего действительно не заметила, — говорю я. Фрэнк бросает на меня взгляд, по которому сразу ясно: он не хочет посвящать Деуолта в подробности.

— Ладно. Ты можешь открыть нам один из холодильников?

Деуолт в сомнениях:

— Это же всего лишь какой-то чувак, который решил прокатиться с ветерком до морга?

— Ага, — говорит Фрэнк, — просто псих. Наверное, решил трахнуть бабу с передозом. Хорошо, что ты сразу мне позвонил.

Деуолт кивает. Некрофилия — это ему понятно.

— Ясно, значит, какой-то псих. Так какую камеру вам открыть?

— С парнем, которого привезли вчера утром с перестрелки на холмах.

Деуолт вздрагивает:

— Он же не из тех, которые и на людей не похожи? Большинство из них до сих в пор в двух мешках, чтобы части не растерялись.

— Огнестрел в башку.

— А-а, огнестрельное ранение в голову? Есть такой. Нам их пришлось по двое в камеры укладывать. Ваш вот здесь. Вместе с тем, у которого множественные колотые раны.

Деуолт начинает открывать камеру, но Фрэнк его останавливает:

— Может, сходишь кофе попить?

Деуолт переводит взгляд с Фрэнка на меня и обратно:

— Точно?

— Ага. Если что понадобится, мы тебе свистнем.

Деуолт уходит, беспокойно оглядываясь на нас. Фрэнк закрывает за ним дверь.

Я выдвигаю камеру, расстегиваю «молнию» на мешке.

— Это точно не Джаветти, — говорю я. — Не уверен, что это вообще человек.

— Что за бред ты городишь? — спрашивает Фрэнк и подходит ко мне. Я отхожу в сторону, чтобы дать ему посмотреть. — Чтоб меня, — тут же бормочет он.

У трупа такой видок, будто его достали из пирамиды в Гизе. Натуральная мумия в футболке с логотипом «Lakers» и джинсах, которые теперь размеров на пять больше, чем надо. Кожа сморщенная, высохшая. Из колотых ран торчат кости. Я мог бы поклясться, что, перед тем как помереть, он дотянул лет до ста. Но на бирке на пальце ноги написано, что ему девятнадцать.

К внутренней стенке камеры приклеен список. Под мумией еще один мешок.

— Деуолт сказал, что их укладывали по двое. Значит, это второй, — замечаю я.

— Господи Иисусе, что с ним произошло?

Я выдвигаю соседнюю камеру, расстегиваю мешок. Это женщина. В таком же состоянии.

— То же, что и с ней, — говорю я.

Открываю камеры одну за другой. Проверяю тела. Все вокруг камеры Джаветти выглядят одинаково. Мумии. По три камеры в каждую сторону от холодильника Джаветти — одна и та же картина. Некоторых как будто сильнее иссушили, чем других.

— Как он это сделал? — спрашивает Фрэнк.

Я пожимаю плечами:

— А черт его знает. Высосал их, может? Типа как вампир?

— Мерзость какая, — говорит Фрэнк.

Согласен. В человеческом теле до хрена отвратительного. Мне ли не знать — сам вчера испускал всякую гадость.

— А может, здесь есть что-то еще. Все эти тела привезли в течение дня после того, как привезли самого Джаветти. Может… ну не знаю, блин… в них оставалась какая-то жизнь? А он ее как-то из них выкачал да залил себе?

— Бред сивой кобылы.

— Есть идея получше? Он отсюда вышел с целой башкой, а не с половиной черепа, ты сам видел.

Фрэнк смотрит на открытые камеры, на мумифицированные тела.

— Надо покурить, — говорит он и выходит из комнаты.

____________________

Это многое объясняет, но у Фрэнка, похоже, до сих пор в голове не укладывается. Да у меня самого не укладывается, черт возьми. Труп есть труп. По идее, Джаветти нужен живой человек, чтобы провернуть вампирский номер. Но что я вообще об этом знаю? Может, ему только мясо и надо.

Мы курим за моргом, рядом с погрузочной площадкой. Несколько служебных фургонов готовы выехать в любой момент.

— Короче, он умирает, но не до конца. А потом находит еще один труп и выкачивает из него все дерьмо? — спрашивает Фрэнк.

— Ну, выглядит-то он всегда одинаково.

— Точно. Господи… А я-то думал, что… — Он не договаривает.

Наверное, он думал, что все это настоящий кошмар. Я смотрю на него.

— Поспать тебе, видать, не удалось?

— А что, так заметно?

— Есть немного. Кошмары снятся?

— Ага. Ты же видел, что он сделал с теми людьми. И сам знаешь, что он сделал с тобой. Конечно, елки-палки, мне снятся кошмары. А тебе нет?

— Я больше не сплю.

Он качает головой. На роже у него то ли отвращение, то ли злость. Точно не знаю.

— Об этом я и говорю, — продолжает Фрэнк. — Ты больше не спишь. Не дышишь. Ну и что ты за хренотень?

— Думаешь, я не задаю себе тот же вопрос каждые пять минут?

— Вот только ты охренеть как легко со всем смирился. Почему ты, а не Хулио? И почему не все те другие, которых пытался превратить Джаветти? У тебя, похоже, все как по маслу.

Я давлю пяткой сигарету, достаю из пачки еще одну.

— Может, в этом все дело, — говорю я. — Может, ну не знаю, я выносливый?

— Скорее тупой.

Прямо с языка снял. Однако мне кажется, что я недалек от правды. Хулио был классным парнем, но не сумел справиться с переменами. Что до меня, то я, черт возьми, самый натуральный продукт Лос-Анджелеса. Перемены — наше все. Хочешь себя перекроить от и до, приезжай сюда.

Наверное, в этом все дело. Мне на голову постоянно что-то валится, но по большей части я плюю на все с высокой колокольни. Что есть, то есть. Потерял глаз? Велика беда. Второй же остался. Со всеми случается всякое дерьмо.

У нас свои понятия нормы. Ты просто смиряешься и живешь себе дальше. Хотя признаю: быть трупом — это несколько выходит за рамки.

Я меняю тему:

— Итак, Джаветти свалил. Что теперь?

— Я разошлю на него ориентировку. Где-нибудь же он должен появиться. Может, сумею добыть какие-то записи. С банкоматов, камер видеонаблюдения и все такое. Надо только понять, куда он мог направиться.

Я вспоминаю про обломок синей карточки, который нашел дома. Достаю его из кармана. Черт возьми, я на эту хрень два часа пялился. Мог и раньше догадаться. Мысленно заполняю недостающие буквы, и они складываются в «ЛОС-АНДЖЕЛЕССКОЕ ОКРУЖНОЕ ОТДЕЛЕНИЕ СУДМЕДЭКСПЕРТИЗЫ».

— Это еще что такое? — спрашивает Фрэнк.

— Кусок бирки из морга, — отвечаю я.

Теперь я точно знаю, куда направился Джаветти, как только сдымил из морга. Быстренько подсчитываю в уме. У него была уйма времени, чтобы добраться до моего дома, перевернуть там все вверх дном и уйти с камнем.

А бирку он оставил мне в качестве сувенира. Но вот куда он двинул потом?

— Даже знать не хочу, на кой она тебе сдалась, — говорит Фрэнк, гасит сигарету и трет руками замученную рожу. — Господи, ты уже давно должен лежать в холодильнике в мешке. А ты ходишь тут и разговоры разговариваешь.

— Ну что ж, — говорю я, — привыкай.

— Черта лысого. Не знаю, в какую хрень ты превратился, но привыкать к этому не собираюсь. — Он отворачивается, идет к своей машине и вдруг поднимает руку, когда видит, что я шагаю следом. — Сам до дома доберешься. С меня хватит.

— Ну спасибо, детектив. А я-то думал, мы вот-вот друзьями станем.

Он показывает мне средний палец и садится за руль своего «краун-вика»[24]. Сволочь.

Честно говоря, я его не виню. Не уверен, что сам смогу к себе привыкнуть.

Глава 13

Я достаю телефон, чтобы вызвать такси, и вижу мелькающий огонек пропущенного звонка. На экране номер Саманты. Наверное, телефон звонил, пока я был в морге, но толстые кирпичные стены и металлические камеры поглотили сигнал.

Перезваниваю. Через четыре гудка включается голосовая почта. Голос Саманты в трубке просит оставить сообщение.

— Привет, — говорю я после сигнала, — это Джо. Вам, наверное, захочется узнать, что Джаветти ушел из морга.

И тут Саманта поспешно берет трубку. Сразу ясно: она беспокоится. Хотя по голосу и не скажешь. Даже не знаю, чему верить.

— Джо, — говорит она, — рада вас слышать. Как ваши дела?

— Неплохо, учитывая обстоятельства.

— Вы сказали, что Сандро снова на ногах?

— Ага, ушел ночью. Похоже, вы удивлены.

— Немного. Обычно он справляется с таким гораздо быстрее. Особенно если попадает в морг. Как прошла ваша встреча с доктором Нейманом? Полагаю, Арчи и его друг отвезли вас к нему?

Справляется с таким гораздо быстрее? Еще бы. Наверняка у Джаветти была уйма времени попрактиковаться.

— Тоже неплохо, — отвечаю я. — Я хотел бы как-нибудь с вами увидеться. Думаю, нам о многом нужно поговорить.

— Конечно, нужно. У вас есть идеи, где сейчас может быть Сандро?

— Я-то думал, вы мне подскажете.

— Вряд ли, — смеется Саманта. — Если он все еще кому-то доверяет, то уж точно не мне.

— Такое впечатление, что у вас с ним вышла размолвка.

— Это было давным-давно. Так вы позвонили, только чтобы сказать, что Сандро снова разгуливает по округе, или у вас еще что-то на уме?

— Скажем так, это был всего лишь повод.

— Скрытые мотивы, мистер Сандей? Я потрясена. А что случилось со старым добрым «Я просто мимо проезжал»?

— Для этого надо знать, мимо чего проезжать. — Я достаю из кармана визитку, которую она мне дала. Адреса нет. Зато в памяти всплывают кое-какие подробности из нашего вчерашнего разговора. — Санта-Моника — район отнюдь не маленький.

— Ох, да ладно вам, — говорит она. — Не такой уж и большой. Учитывая вашу находчивость, удивлена, что вы до сих пор не появились у моего порога.

— Я тоже удивлен, что вы до сих пор не появились у моего порога, — в тон отвечаю я.

— Тогда бы вы подумали, что я слишком заинтересована. Разве нет? К тому же я не прихожу домой к мужчине до третьего свидания. Да и то — только если он женат.

— То есть мне не судьба как-нибудь вернуться домой и обнаружить вас у меня на диване?

— А у вас есть диван? Ни за что бы не подумала.

— Такой вот я забавный тип. Даже носки одинаковые ношу. И чистое белье. Надо бы вам как-нибудь его увидеть.

— Диван?

— Белье.

— Что ж, придется поймать вас на слове. А тем временем я вам немножко помогу. Я недалеко от проспекта Уилшир. Совсем рядом с океаном. Не сомневаюсь, что остальное вы выясните сами. Приезжайте, когда у вас появится время.

— Это так вы понимаете неприступность?

— Была бы я неприступной, уже сидела бы в Париже. Нет, мне просто нравятся мужчины, которые не стесняются демонстрировать сообразительность. Так мы увидимся? Может быть, сегодня вечером?

— Может быть.

— Тогда до встречи.

Щелчок — Саманта вешает трубку.

Итак, они с Джаветти поссорились. Значит, не друзья. Почему тогда она так хочет выяснить, где он? Может быть, она его боится?

Женщины. Всем им надо усложнить, е-мое.

____________________

Тот факт, что Джаветти опять где-то разгуливает, ничегошеньки не меняет. У меня по-прежнему нет ничего, что помогло бы его найти. Единственная моя зацепка, хоть и весьма сомнительная, — адрес в Бель-Эйр.

Бель-Эйр не входит в список моих любимых мест. Здесь даже не особняки, а целые жилые комплексы. Знаменитости, имена которых у всех на устах, успешные продюсеры, магнаты. Если хорошенько принюхаться, то можно почуять запах бабла.

А это значит, что никто в здравом уме разговаривать со мной не станет.

Взламывая мой сейф, Джаветти явно о тонкостях и не помышлял. Петли вырваны к черту, диск с цифрами попросту содран с передней панели. У него была отвертка, море терпения и еще больше желания. У моего бедного сейфа не было ни единого шанса.

Я снимаю скотч, которым обмотал сейф, шарю в его нутре, пока не нахожу несколько липовых значков полицейского управления Лос-Анджелеса. Беру один и пристегиваю к ремню.

Качественной проверки он, конечно, не пройдет, но мне и не приходится так уж часто им пользоваться. Впрочем, иногда именно значок дает мне доступ туда, куда в других случаях путь мне заказан.

Я проезжаю по горной дороге над Калифорнийским университетом мимо «Загородного клуба Бель-Эйр» и сворачиваю на извилистые улочки к северу от Сансет. Тачка у меня не самая классная на свете. Впрочем, любые колеса, которые я в состоянии себе позволить, в этот райончик никак не впишутся.

Дом, который я ищу, оказывается натуральным дворцовым комплексом, занимающим уйму земли. Перед ним уже торчит знак «Агентства недвижимости Сотбис». Когда этот мужик помер? Неделю назад? Видимо, деньги задержек не терпят.

Останавливаюсь у ворот прямо за спиной у мексиканца, который вытаскивает газонокосилку из кузова грузовичка «шевроле».

— Здрасьте, — говорю я, — вы работаете в этом доме?

Он растерянно смотрит на меня. Может, не говорит по-английски.

Я показываю свой значок и спрашиваю на ломаном испанском:

– ¿Usted trabajan aquí?[25]

Он смеется:

— Господи, ну и акцент! Вам бы потренироваться. Я вас с первого раза понял. Ага, я здесь работаю. А че надо?

— Давно?

Мексиканец качает головой:

— Не-а. Меня сюда риелтор приволок, чтобы убраться на территории. Внутри еще трое моих людей.

— То есть раньше вы здесь не бывали?

— Вчера приехали в первый раз. Поговаривают, что парня, который здесь жил, убили. Правда, что ли?

— Да. Ограбление.

Он присвистывает:

— Черт возьми, ну и дурость.

— В смысле?

— Я слыхал, у мужика тут повсюду камеры понатыканы были и собак полный двор. Охраны выше крыше, короче говоря. Мне пришлось кодов десять ввести в систему, только чтобы попасть на один из задних дворов.

А три амбала запросто прошли вальсом в дом и умыкнули камень?

— Да уж, — говорю я, — мы все еще с этим разбираемся. Дом уже показывают клиентам?

— Нет. Зато уборщиков внутри пруд пруди. На подъездной дорожке плюнуть некуда. — Мексиканец пинает колеса «шеви». — Потому-то и пришлось припарковать этот кусок дерьма снаружи.

— Спасибо.

Бросив его париться с инструментами, я иду внутрь. Прохожу через открытые ворота и сразу попадаю в море машин, припаркованных перед, с позволения сказать, домом, который уместнее смотрелся бы в Версале, чем в Лос-Анджелесе.

Неужели он жил здесь один? А может, все-таки с женой? Или с подружкой? В любом случае, здесь должна была быть прислуга. Какая-нибудь барышня, например. А то и две. Поднимаюсь по огромной лестнице, ищу кого-то, кто не показался бы мне временным работником.

Я еще не дошел до конца, а из какой-то двери уже выкатывается толстяк в рубахе марки «Томми Багама» и шелковых штанах. Загар у него цвета старой древесины. Он улыбается. Зубы такие белые, что на меня тут же накатывает радость по поводу надетых солнцезащитных очков.

— Питер Липскомб, «Агентство недвижимости Сотбис». Простите, но дом еще не готов к показам.

— Порядок, Питер. — Я показываю ему значок. — Я тут не как покупатель.

У него вытягивается лицо. Он подается вперед посмотреть на значок, а я убираю его от греха подальше.

— Ох. Эм-м, чем могу помочь, офицер?…

— Детектив.

Питер моргает, ждет, когда я назову имя. Не дождется.

— Это по поводу мистера Хендерсона? — спрашивает он.

— Хочу всего лишь кое-что проверить. Надо закончить с кое-какой бумажной волокитой. Вы его знали?

— Нет, никогда его не видел. И даже не слышал о нем, пока «Сотбис» не отправил меня сюда. Кажется, кто-то из уборщиков здесь и раньше работал. В смысле до случившегося.

— Мне бы очень помогло, если бы я мог поговорить с кем-то из них. Сами знаете, как оно с бумажками бывает.

Он понимающе кивает, как будто ему не все равно, и ведет меня через кованые двери со стеклами. С одной стороны вместо стекла прибита доска.

— Это мы починим, — говорит Питер. — Наверное, стекло разбилось от выстрела. Точно не знаю.

Чувак в холле натирает воском мраморные полы. Кто-то еще смахивает пыль с перил неимоверной лестницы. Стены везде голые, но на них есть пятна — оттуда явно сняли картины. Учитывая безвкусную броскость, царящую в этом доме, это могли быть и собаки, играющие в покер, и «Мальчик в голубом»[26].

— Была у владельца жена? Или дети?

— Женат он не был, а вот о детях мне ничего неизвестно. Но мне кажется, что жил он здесь один.

— Многовато места для одного человека.

— Точно. Слава богу за богатеев. Благодаря людям вроде мистера Хендерсона у меня есть работа.

— А дома всегда так быстро выставляются на продажу? Мне казалось, такое местечко должно попасть в завещание.

Питер кивает:

— И попало бы, если бы хозяином дома был мистер Хендерсон.

— А он его снимал?

— Не совсем. Подробностей договора я не знаю, но домом владеет «Империал Энтерпрайзес». Опять же, я не в курсе, чем они занимаются. Может, каким-то импортом. Или высокими технологиями. Кто знает? — пожимает плечами он.

Дальше проводит мне экскурсию по первому этажу. Ванные комнаты здесь просторнее, чем квартиры, в которых мне доводилось жить. В гостевой спальне мы находим женщину, которая моет подоконники.

— Энджи, — зовет ее Питер, — ты работала здесь, когда еще был жив мистер Хендерсон?

Она кивает. Миниатюрная барышня, фиолетовые волосы с каштановыми корнями, серьга в носу. Лет девятнадцать-двадцать. По глазам видно, что навидалась всякого.

— Да. Я и еще несколько человек. А что?

— Привет, Энджи, — встреваю я. — Я из полиции. Хотел кое о чем с тобой поговорить. — Достаю крошечный блокнот вроде тех, что есть у каждого копа, и ручку. Из кожи вон лезу, чтобы выглядеть официально.

— Я не воровка, — выпаливает Энджи. У нее такой вид, будто она уже на скамье подсудимых. Причем обвиняют ее в убийстве людей, которых она пальцем не трогала и трогать не собиралась.

— А я так и не думал, — говорю я.

Помню себя в ее возрасте. Как-то мне учинил допрос с пристрастием один жирный ублюдок, который считал, что может размазать меня по стенке только за то, что я молод, ношу кожаную куртку, длинные патлы и катаюсь на скейтборде.

— Всего лишь хотел задать тебе несколько вопросов о мистере Хендерсоне. Ничего не пропало, и я здесь не для того, чтобы говорить о краденых вещах.

Она щурится, явно мне не верит, но говорит:

— Ладно.

— Ты была здесь в ту ночь, когда сюда вломились?

— Нет, — качает головой Энджи. — Я ушла за пару часов до этого. Дома никого не было.

— Ты не знаешь, был ли кто-то у мистера Хендерсона? Подружка? Может, бойфренд?

Она молчит, думает, как будто пытается что-то вспомнить.

— Ага, — говорит она, растягивая слово, как ириску. — Кто-то точно был. Только я… я не помню кто.

У меня не возникает ощущения, что она врет. Мало того, у нее розовеют щеки, как если бы от мыслей у нее разболелась голова.

— Не надо себя мучить, — говорю я, и Энджи, похоже, успокаивается.

— Даже не знаю, почему не могу вспомнить, — говорит она.

— Но хоть что-то ты помнишь? Мужчина это был? Или женщина? Какого роста?

— Помню. То есть, наверное, помню. Кажется, это был мужчина. Или все-таки женщина? — Она пожимает плечами. — Извините.

Интересно, у Фрэнка такие же проблемы? Может быть.

— Ты знаешь, кто еще работал здесь в то время?

Я беседую еще с тремя людьми. С двумя женщинами и мужчиной, работающим во дворе. Впрочем, назвать эти беседы продуктивными язык не повернется. Если они что и вспоминают, то противоречат сами себе и друг другу. И каждый раз, когда они пытаются вспомнить, выглядят одинаково — им явно больно.

Я прощаюсь с Питером у главных ворот. Здесь кто-то был, но никто не помнит кто. Мужик, который здесь жил, не владел домом, но и не снимал его.

Вопросов больше, чем ответов. Кто-то нехило надорвался, чтобы все это устроить.

Глава 14

Как правило, оказавшись в тупике, я обсуждаю все с Хулио, и мы с ним придумываем, что делать дальше. Теперь, правда, это не вариант.

Я знал, что когда-нибудь одного из нас прикончат. Только всегда думал, что первым буду я. И каким-то более традиционным способом.

Выбрасываю эту мысль из головы. Сопливой ностальгией мои проблемы не решить.

Что мне нужно — так это мнение со стороны. Но единственный человек, который приходит на ум, не желает со мной разговаривать.

Да пошло оно все к черту. Выбора все равно негусто. Я набираю Карла, надеясь, что он не вырубил телефон. Обычно он отключает звонок, когда едет в редакцию.

Мне придется за многое извиниться и, будь оно неладно, рассказать ему, что происходит. Даже не знаю, как он отреагирует. А вдруг я ему все выложу, а он свихнется?

Через четыре гудка включается голосовая почта. Я уже собираюсь оставить сообщение, но кладу трубку. Что, черт возьми, мне ему сказать? Правду или нагородить брехни с три короба и надеяться, что он ничего не заметит?

Если рассказать ему правду, он наверняка решит, что я спятил или морочу ему голову. И если правду, то сколько? Само собой, он в курсе, что я наемник. Знает, в каких кругах я вращаюсь. В конце концов, я ему уже сто лет скармливаю объедки с нашего стола.

Он сказал, что знает, чем я на самом деле занимаюсь. Правда ли это? Или всего лишь грамотная догадка? Так или иначе, это одна из тех вещей, о которых мне меньше всего хочется ему рассказывать.

Однако я знаю Карла почти всю свою жизнь. Он мой друг. И скорее всего единственный, кто у меня остался. Господи, впервые в жизни я рад, что вся моя семья на том свете. Представить не могу, как с такой историей подступиться к маме.

Видимо, придется выложить всю правду. Мне нужно не просто мнение со стороны. Мне нужен кто-то, на кого можно положиться. А это вопрос доверия.

Снова звоню Карлу, жду того же механического голоса, который попросит оставить сообщение, но вместо него слышу крик.

— Карл? — ору я, пытаясь перекричать шум в трубке.

— Помоги, — говорит он таким голосом, будто у него в глотке кусок наждачки. — Джо, пожалуйста, умоляю тебя, мне нужна помощь.

— Что случилось? Где ты?

Его голос превращается в еле слышный шепот:

— Я облажался. Старик, мне так жаль. Господи, как мне жаль! Надо было послушать. Надо было тебя послушать. Я облажался. Облажалсяоблажалсяоблажался.

— Карл, мне надо, чтобы ты успокоился и сказал мне, что ты сделал. Что стряслось?

— Ты мне говорил. Говорил не лезть. Не соваться.

Вот гадство. Он сделал то, что сделал бы любой репортер. Начал копать. Могу только представить, что он нашел, когда яма стала достаточно глубокой.

— Карл, слушай меня внимательно. Мне нужно это знать. Ты еще дышишь?

Мои слова заставляют его перестать бормотать одно и то же.

— Чего? — спрашивает он.

— Ты еще жив?

— Что за бред? Конечно, я еще жив. Мне нужна помощь, черт возьми. Мне нужно… черт, я не знаю, что… что мне нужно… — Карл замолкает. — А кто это?

— Это Джо, — отвечаю я, и облегчение, которое накатило от того, что он не такой, как я, тут же тонет в волне новой тревоги. — Ты сказал, что ты в беде.

— Джо? Я облажался, старик, — говорит он. — Надо было послушать.

— Да-да, это мы уже выяснили. — Такой разговор ни к чему не приведет. По телефону я ничего толком не выясню. — Где ты?

— Э-ээ… кажется, в номере отеля. Да. — Я слышу какой-то шум, будто Карл споткнулся, а потом открыл какой-то ящик. — Я в «Марриотте». Кажется, это тот, который возле аэропорта. — Карл выдает мне адрес, будто на автомате, и номер комнаты на пятом этаже. — Почему я здесь, Джо? Что со мной случилось? Я не помню, не помню.

— Крепись, — отзываюсь я. — Приеду, как только смогу.

Днем дорога на аэропорт забита. К тому моменту, как я заезжаю в парковочный гараж отеля, проходит почти час.

В фойе отеля весьма просторно, все в мягких желтых и темно-красных тонах. Создается общее впечатление, будто попадаешь в большой торговый центр. А на выходе можешь оказаться и не в Лос-Анджелесе вовсе, а в Нэшвиле или Ньюарке.

Я спешу на пятый этаж, но стараюсь не привлекать внимания. В коридоре никого, по обе стороны — закрытые двери.

Номер Карла в самом углу, на дверной ручке висит табличка «Не беспокоить». Я стучусь.

— Карл, — тихо говорю я, прижавшись башкой к двери. Хрен знает, кто может оказаться в соседнем номере. — Это Джо. Открывай.

Карл приоткрывает дверь, насколько позволяет цепочка. В комнате темно, поэтому рассмотреть его лицо трудно. Занавески там явно задвинуты.

— Джо? — шепотом спрашивает он. — Это ты?

— Да, Карл, я. Впусти меня.

— Нет. Она снова пытается меня одурачить. Это не ты.

— Кто тебя пытается одурачить, Карл?

— Какой-то мужик, — рассеянно говорит он. — Нет, баба. Джо, это ты? — Он прижимается лицом к щели между косяком и дверью, и я, офонарев, делаю шаг назад.

Это Карл, но не тот Карл, которого я знаю. У него такое лицо, будто он прожил на улице последние лет десять. Изможденное и потрепанное. Он явно исхудал, и вокруг башки у него наволочка, как у больного раком, облысевшего после химии.

— Я, Карл, я, — отвечаю я.

У него в глазах страх, замешательство и ужас. Он сует в щель пальцы, и я сжимаю их. По его щекам текут слезы.

— Дай мне зайти, Карл, — говорю я, — и я о тебе позабочусь.

____________________

Полчаса в темной комнате я слушаю бормотание Карла. Я включал свет, но он заорал как резаный. Говорит он бессвязно. События, которые он мне описывает, ничего общего с хронологией не имеют, а прыгают в рассказе, как припадочные кузнечики. Как будто кто-то разбил Карла на тысячи осколков, а потом склеил их в неправильном порядке.

В конце концов мне кое-как удается слепить пазл. После нашей ссоры в спортзале Карл полез выяснять, что случилось с Саймоном и со всеми, кого нашли в каньоне. Заработался допоздна и в рекордные сроки сумел раскопать кое-какие следы. Он собирался с кем-то встретиться и… Это все, что он помнит до того, как очнулся в этом номере. Он понятия не имеет, с кем собирался поговорить. Мужчина это был или женщина. Когда он пытается вспомнить, я по глазам вижу, что ему больно. Как будто он борется с мигренью. Этот взгляд я уже видел. Точно такой же, как у уборщиков в доме в Бель-Эйр, когда они пытались вспомнить, кого еще видели в особняке.

— А потом я оказался здесь, — говорит Карл. У него очередной момент просветления. Но за последние полчаса я уже четыре раза такие моменты видел, так что знаю: этот долго не продлится. — Я пытался уйти, но не могу.

Я смотрю на дверь. Там ничего такого нет, что бы держало его внутри. Я же как-то вошел.

— Как это?

— Больно, — просто отвечает Карл.

— В смысле голова болит?

Он качает головой:

— Если бы. Это ерунда. Каждый раз, когда я пытаюсь выйти, я как будто горю. Словно душа выгорает. Так больно — словами не передать.

— А если я тебя вынесу?

У Карла распахиваются глаза, он трясет головой:

— Нет-нет, господи, нет. Они уже пытались, когда пришли за мной. Я кричал, а они меня били. Снова и снова. Когда они меня били, было не так больно.

— Минуточку, притормози, — говорю я. — Кто-то приходил до меня? Кто? — Проверяю цепочку — на месте. Смотрю в глазок.

Карл смеется:

— Их там нет. Им и не надо. — Он прикасается к наволочке на голове. — Два мужика и ребенок. Утром приходили. Пацаненка будто волки воспитывали. Его на поводке держали.

— Один из них размером с меня? А второй старик?

— Ага, точно.

— Старика зовут Нейман. Двух остальных Арчи и Болван, — говорю я.

Видимо, Карл вплотную подобрался к тому, что происходит, раз привлек внимание Неймана и они его выследили. Я поднимаю руку Карла. Она в пигментных пятнах. За один день он потерял килограммов пятнадцать и постарел лет на тридцать.

— Это они с тобой сделали? — спрашиваю я.

Он качает головой:

— Я уже таким был, когда очнулся здесь. Они только вопросы задавали. Кто я такой, чем занимаюсь. Видимо, мои ответы их не устроили, и тогда старик сказал, что глаз с меня не спустит. — Карл смеется, хотя это больше похоже на собачий лай. От одного только звука у меня кровь стынет в жилах.

Зловещая пауза затягивается.

— Обо мне они спрашивали? — интересуюсь я.

У Карла ошарашенный вид:

— Нет, а с чего им о тебе спрашивать?

— Да так, просто спросил. Что ты им сказал?

— То же, что и тебе. Что расследовал убийство в горах Санта-Моники, а потом очнулся здесь. Зачем они приходили, Джо? Почему задавали вопросы? — Карл начинает раскачиваться взад-вперед.

Такой вопрос можно услышать от ребенка. Я знаю, что момент просветления ушел, но мне нужно больше информации.

— Мне нужно, чтобы ты сосредоточился, — говорю я. — Они что-то делали? Спрашивали о чем-то еще?

Карл смотрит на меня, и я вижу, что он не помнит, кто я такой. Он показывает на наволочку на голове, я развязываю узел у него на затылке и снимаю ее. Прямо посреди лба у него огромный голубой глаз. Он смотрит на меня, я на него. Я моргаю первым. Нейман сказал, что глаз с него не спустит.

Я снова оборачиваю голову Карла наволочкой, плотно затягиваю на лбу. Карл опять бормочет, говорит, что хочет к мамочке, просит мороженого.

Я не знаю, что делать. Попробовать вынести его из номера? Напоить, вырубить и утащить вниз? А что будет, когда он придет в себя? Вдруг не сработает?

Бормотание Карла становится совсем невразумительным. Он снова и снова повторяет какие-то числа и слова. И тут до меня доходит, что это адрес. Я хватаю с тумбочки ручку и блокнот, записываю. Не знаю, где это, но кажется, где-то в центре.

— Так что там, Карл? — спрашиваю я, но получаю только очередную сцену из «Человека дождя».

Я слушаю его еще, но это полная бессмыслица. Приходит время, когда сидеть с ним я уже больше не могу.

— Мне пора, — говорю я. — Ты крепись. Я постараюсь что-нибудь разузнать.

Открываю дверь, но меня останавливает голос Карла.

— Если ты не сможешь мне помочь, — говорит он в очередной момент просветления, который хрен знает сколько продлится, — пообещай, что убьешь меня. Потому что я так не могу.

Я застываю у двери. Не могу на него смотреть. Он единственный друг, который у меня остался.

— Обещаю, — я закрываю дверь и оставляю его в темноте.

Глава 15

В моей работе инстинкты игнорировать нельзя. Нутро подсказывает увернуться — значит, надо увернуться. Уже лет сто я ничего не делаю, не прислушиваясь к себе, и это не раз спасало меня от шальной пули.

Так и на этот раз. Я еду к Сенчери, вливаясь в море вечерних огней, и инстинкты вопят мне, что что-то не так.

«Эскалейда» я не замечаю, пока не сворачиваю на север, на проспект Сепульведа. Поначалу тачка не кажется мне подозрительной. Это дешевый вариант перевозок для бандюков всех мастей. По крайней мере для тех, кто не в состоянии осилить «мерседес». Куда ни плюнь — везде такой увидишь.

Потом вспоминаю, как совсем недавно мне показалось, что за мной увязался черный «эскалейд».

Полдня я просидел с Карлом. Час пик еще не в самом разгаре, поэтому, чем дальше я отъезжаю от аэропорта, тем меньше на дорогах машин. Я снижаю скорость, практически ползу, вынуждая «эскалейд» подогнать скорость под меня, хотя он катится по соседней полосе и в двух машинах позади. Мне сигналят со всех сторон. Тащиться здесь со скоростью улитки — страшный грех.

Давлю на газ и сворачиваю направо, однако «эскалейд» теряется из виду всего лишь на минуту. Делаю еще один резкий поворот направо и смотрю, как «эскалейд» выезжает из-за угла. До сих пор я не был уверен, что он едет именно за мной, но теперь сомнений нет. Еще пару кварталов мы танцуем этот танец. Я жму на газ, поворачиваю, притормаживаю, чтобы «эскалейд» меня догнал, и снова жму на газ.

И так три раза, после чего я меняю образ действия. Сворачиваю на тихую улочку, где еле слышен гул дорожного движения, и останавливаюсь перед рядом довоенных домов, которые с легкой руки «Поттери Барн» выглядят, как клоны друг друга. «Эскалейда» не вижу, зато слышу, как он набирает скорость в начале улицы, чтобы не отстать.

Вылезаю из машины, прячусь за «лексусом», припаркованным прямо передо мной, и жду. Времени проходит всего ничего. «Эскалейд» едет на всех парах, аж покрышки визжат. По звуку движка слышно, что тачку дергает на высокой передаче. Учитывая массу и скорость, мгновенно остановиться ему не светит. Я выхожу и встаю прямо у него на пути.

Я знаю, что сейчас произойдет. И знаю, что больно не будет. Но от этого желание зажмуриться никуда не девается. Я покрепче держусь за пушку.

На лобовом стекле тонировка, но не очень темная — я замечаю ужас на лицах двух чуваков на передних сиденьях. Водитель бьет по тормозам и выворачивает руль. Судя по роже парня на пассажирском сиденье, он орет. Тоже хватается за баранку и тянет в другую сторону. Обожаю командный дух.

Машину заносит, меня сбивает передним крылом. Я перекатываюсь по капоту, вписываюсь в лобовое стекло, чувствую, как ломается кость. Что ж, это ненадолго.

Тачка тяжело останавливается. Я поднимаюсь с асфальта. Разорванная кожа уже затягивается. Ковыляю вокруг «эскалейда», с каждым шагом чувствую, как срастается сломанная кость. Смотрю на чуваков в машине. У них явно крайняя степень офонарения.

Меня они не замечают — слишком заняты, отстегивая ремни и сминая подушки безопасности. Я стучу в окно дулом «Глока». Жестом показываю опустить стекло. Когда стекло полностью опущено, у меня появляется шанс хорошенько рассмотреть всех, кто сидит в тачке.

Три пацана. Все латиносы. Никому не дашь больше семнадцати. Двое спереди, один сзади. Пацан на заднем сиденье пытается достать пушку, заткнутую за пояс, но застывает, когда я тычу ему дулом в висок.

— Сам меня впустишь, — спрашиваю я, — или мне себе местечко обеспечить?

— Отопри, блин, дверь, — говорит пацан водиле. — Впусти его.

Щелкают замки, я распахиваю дверь и сажусь рядом с ним. Забираю его пушку, бросаю на пол, вытягиваю ноги.

— Просторненько, — говорю я. — Подумывал и себе такую взять. Какой у нее пробег?

В ответ все молчат.

Я прижимаю дуло к затылку водителя:

— Я спросил, какой у нее пробег.

— Дерьмовый, — отвечает он, и по салону разносится запах мочи.

— «Кадиллаки» сами по себе дерьмо. — Я откидываюсь на спинку сиденья, прикуриваю сигарету. Несколько долгих секунд мы сидим в тишине. — Итак, — наконец говорю я, и все трое подпрыгивают от неожиданности, — не хотите рассказать, почему вы за мной следили? — Тишина. — Или я могу пристрелить одного из вас. Зуб даю, оставшиеся двое все мне выложат как на духу. Меня устроит любой вариант.

— Чувак, мы всего лишь должны были за тобой наблюдать, — говорит пацан с заднего сиденья, — и докладывать, чем ты занимаешься, куда ездишь. Вот и все. — Он смотрит в пол. — Твою мать, ты не должен был нас заметить.

— На Неймана шестерите?

Судя по мордам, они сбиты с толку, а значит, ответ — большое жирное «нет».

— На Бруху[27], — лепечет водитель. По голосу слышно заглавную букву.

Остальные взглядами просверливают в нем дыры. Видать, он только что капитально облажался.

— Продолжай, — говорю я.

— Она хочет знать, что ты делаешь, где бываешь, — отвечает он.

— Кто на хрен такая эта Бруха?

— Молчи, чувак, — говорит пацан с заднего сиденья. Я тычу в него пушкой, и он следует собственному совету.

— Ну так как?

— Она ведьма. В смысле ого-го какая ведьма. С ней связываться — себе дороже. Она говорит, что делать, и ты делаешь.

Любопытно. Кем бы она ни была, парней этих запугала до смерти. Наверное, даже чуточку больше, чем я.

— Она хочет знать, чем я занимаюсь? — Водитель кивает, я продолжаю: — Так, может, я ей сам все расскажу?

— Бруху увидеть нельзя, — отвечает пацан с заднего сиденья. — Она сама всех видит.

— Думаю, сегодня, — говорю я, — мы правила изменим.

____________________

Первым парнем, которого я убил, был армянский барыга, взбесивший ювелирного магната. Барыга отсиживался в полуразрушенном притоне на Скид-роу, в райончике, который у нас зовется Никель. Само здание носит название «Эджвуд Армс». Решетки на окнах, на полу — затертый за сорок лет до дыр ковер, который настрадался от сигарет и проституток на шпильках.

С чуваком в комнате прятались двое его кузенов. Одному я ногу прострелил, а второй на меня набросился. Я забил его до потери пульса ножкой от стола.

Само собой, армянин к тому времени сделал ноги. Я выловил его в холле внизу как раз в тот момент, когда он уже собирался выскочить за дверь. Выстрелил ему в спину и дал чуваку-вахтеру пятьдесят баксов, чтобы он обо мне забыл.

— Ты веришь в совпадения? — спрашиваю я, когда мы тормозим перед «Эджвуд Армс».

Водила оглядывается на меня:

— Че ты несешь?

— Да так, ничего.

Похоже, в «Эджвуде» дела пошли в гору. Настолько, насколько они могут пойти в гору у ночлежки на Скид-роу. Тот же ковер, те же замызганные диванчики. Осталось ли пятно на том месте, где я пристрелил армянина, точно сказать нельзя — пятен тут хоть отбавляй, и все хрен знает откуда. Чего тут не хватает — так это шлюх и наркоманов, ширяющихся по углам. Однако в воздухе витает что-то новое. Что именно, не узнаю.

Водила подходит к вахтерскому столу и что-то шепчет на ухо парню, который там сидит. Последний переводит взгляд с водилы на меня и обратно. Судя по виду, радости он не испытывает.

Звонит телефон, вахтер берет трубку и что-то говорит. Мне не слышно. Но, когда он кладет трубку, вид у него еще менее радостный.

— Она желает вас видеть, — говорит он мне.

Камер нигде не вижу, но нутро подсказывает: чтобы знать, что я здесь, Брухе они не нужны.

— Четвертый этаж, — сообщает вахтер, показывая на лифт.

— Даже пушку не попросишь?

— Не-а, — отвечает он и ржет, как будто только что послал христиан на съедение львам[28]. — Все равно вам от нее пользы не будет.

Клетка лифта выглядит так, будто вот-вот развалится. Скрежет металла нагнетает атмосферу. Лифт дергается и останавливается в паре сантиметров от нужного этажа. Мне ничего не остается, как выйти.

Полы здесь чище, но не намного. Половина светильников не горит, несколько комнат заколочены досками. В конце коридора стоит барышня. Латиноамериканка. Лет девятнадцать-двадцать. Длинные черные волосы, узкие джинсы, ботинки. На камуфляжной футболке белыми буквами написано «ТЫ МЕНЯ НЕ ВИДИШЬ». Руки сложены на груди — универсальный жест взбешенного подростка.

— Заходи, — ровным тоном говорит она.

Я иду за ней в комнату. Смахивает на кабинет. Письменный стол, компьютеры, телефоны. На стене — огромная карта Лос-Анджелеса. Повсюду ящики для документов. Больше похоже на офис адвоката, чем на убежище ведьмы.

Как и у Неймана, здесь на стенах намалеваны какие-то символы, в дверном косяке и за оконными рамами торчат игральные карты. Модные веяния, видимо.

Кроме меня и барышни, здесь никого больше нет. А я сюда приперся не для того, чтобы поболтать с секретаршей Брухи.

— Ну и где она? — спрашиваю я.

Подбоченившись, девица молча пялится на меня. Глубокие карие глаза явно пытаются меня запугать, и тут до меня доходит.

— Да ты, никак, шутишь, — говорю я. — Это ты?

Тяжелый взгляд никак не вяжется с юным личиком. Оказывается, Бруха — всего лишь маленькая девочка, которая пытается казаться крутой. Я ухмыляюсь.

— А что? У тебя с этим проблемы? — спрашивает она.

Кем бы она ни была, пацаны внизу боятся ее до смерти. То бишь у нее имеется определенная репутация. И, судя по всему, ей что-то известно обо мне. Значит, лучше ей не угрожать. Ну что ж, проблем от этого не прибавится. Разве что совсем чуть-чуть.

— Нет, — отвечаю я, — порядок. Но серьезно, не такая уж ты и страшная.

Она как будто немного успокаивается. Протягивает мне руку:

— Габриэла Лупе Кортес. Бруха.

Я пожимаю ей руку. Ладонь теплая, хватка крепкая. Может, крутизны в ней и негусто, но она явно не простая маленькая девочка, которая притворяется взрослой.

— Думаю, как меня зовут, ты уже знаешь.

— Джо Сандей, наемник Саймона Паттерсона. Недавно скончался.

— Да уж, не повезло ему.

— Я говорила о тебе.

Над тяжелым взглядом ей еще придется поработать, зато с уверенностью в себе у нее все в порядке. Я больше ее килограммов на тридцать. И она наверняка в курсе, что у меня при себе пушка. Однако ее это явно ни капельки не волнует. Стальные яйца у этой маленькой девочки.

— Ты прямо-таки полна сюрпризов.

Она садится за стол и разваливается в кресле. Я сажусь на стул напротив нее, достаю сигареты и зажигалку. Специально засвечиваю «Глок» в наплечной кобуре. Если она и замечает, то вида не подает.

— Я бы предпочла, чтобы ты не курил, — говорит Габриэла. — Если ты не против.

— Ага, — говорю я, — вредно для здоровья и все такое.

Подношу горящую зажигалку к сигарете, но пламя тухнет. Пробую еще раз — та же история.

— Я сказала, что предпочла бы, чтобы ты не курил.

— Ну и ладно, — говорю я и кладу сигарету с зажигалкой на стол. Если Нейман может дать мне огонь, думаю, Бруха вполне способна его потушить. Не вижу смысла препираться на пустом месте.

— Наверное, тебе хочется узнать, почему мои люди за тобой следили, — замечает она.

— Люди? Этим пацанам еще в песочнице сидеть в трусах и в майках. Где ты вообще их откопала?

— Из местных. У меня здесь сложилась определенная репутация.

— Так я и понял. — Если кто-то может заставить этих мелких психопатов работать сообща, то причин должно быть немеряно. А это впечатляет. Особенно когда речь идет о маленькой девочке. — Кстати, сколько тебе лет? — спрашиваю я. — Шестнадцать?

— Пошел ты в жопу. Мне двадцать пять. И у меня степень по социологии. Южно-калифорнийский университет, — говорит Габриэла так, будто меня должно это впечатлить.

— Мои поздравления. И, раз уж ты сама подняла эту тему, почему твои «люди» за мной следили?

— Что ты знаешь о магии?

Зуб даю, она не о карточных фокусах и не о чуваках в смокингах, которые вытаскивают из задниц голубей. Все это время я не давал себе думать об этом слове. Просто не мог, даже несмотря на трюки Неймана и игры Джаветти в Лазаря. Ясен пень, найти всему этому объяснения я не могу. Но магия? Я скорее бы подумал о каком-то вирусе, наркотике или о чем-нибудь еще, хотя и это похоже на бред сумасшедшего.

Но теперь, когда Габриэла произнесла это слово вслух, теперь, когда ящик открыт… Нет, все равно в голове не укладывается. Да и какого черта? С тем же успехом она могла бы говорить об оргонной энергии[29], исцелении кристаллами или, скажем, об ангелах.

— Все, что я знаю в данный момент, — говорю я, тщетно пытаясь прикурить сигарету, — это то, что какая-то хренотень мешает мне принять дозу никотина.

На губах Габриэлы расцветает ласковая улыбка, озаряя ее лицо. И это та самая женщина, от страха перед которой уличные бандюки в штаны накладывают? Будь я лет на двадцать помоложе, уже бы из кожи вон вылез, чтобы уложить ее в постель только за то, как она сейчас выглядит.

— Магия встречается гораздо чаще, чем можно подумать, — говорит она.

Пару секунд у меня в мыслях пляшут Джаветти с Нейманом.

— Ага, до меня уже начинает доходить. Так вот откуда ты узнала, как меня зовут?

— Ну, магия в таких делах помогает.

— Ясно. Итак, ты за мной следила. Значит, тебе что-то от меня нужно. И что же это такое?

Она ведет себя так, будто знала, что я нарисуюсь. Как знать, может, так оно и есть.

— Послушай, — говорит она, — таких, как ты, на улицах немало. Ну, не совсем таких. Других. Сверхъестественных. Монстров. Как хочешь, так и называй.

— Ну еще бы, — отзываюсь я. — Бойся, вампиры придут за тобой! — Скашиваю глаза к носу и зловеще шевелю пальцами.

— Они совсем не такие, как ты думаешь, — вздыхает Габриэла.

— Минуточку. Серьезно? Вампиры существуют?

Она показывает на карту на стене. В нее понатыканы разноцветные кнопки. Прямо как в куклу вуду в руках у брошенной любовницы.

— Только в центре города больше тысячи бездомных вампиров. А знаешь, сколько из них уже на грани? Есть кое-что похуже и посерьезнее героина. Вампиры — такие же люди, как и все остальные. И им нужна помощь.

Я смотрю на нее, жду, когда она выдаст мне главную мысль, но она молчит. И тут меня осеняет. Молодая великодушная спасительница со степенью по социологии. На Скид-роу появляются только те, у кого ни гроша в кармане. Или те, кто хочет кого-то спасти.

— Ты держишь приют для бездомных вампиров, — смеюсь я.

Габриэла пристально смотрит на меня:

— Не только для вампиров, но да. Можно и так сказать. — Подается ко мне и награждает тяжелым взглядом. — Думаешь, наркоманы — конченные люди? Посмотрел бы ты на вампира, который неделю без дозы просидел. Они готовы на все, лишь бы получить желаемое. Делятся иглами, трахаются с кем попало за копейки. Большинство из них больны СПИДом или гепатитом С. Это как любая другая зависимость. Только сильнее, чем у героиновых наркоманов. Почти как потребность в кислороде. И все равно они живут очень долго. Так что им нужна помощь.

— Потрясающе, — говорю я. — Очень благородно. Но каким макаром это относится ко мне?

— Конкретно к тебе? Никаким. Если только ты не пытаешься разыскать камень Джаветти.

Приехали.

— Камень уже у него.

— Ничего подобного.

Если она хотела спровоцировать меня на какую-нибудь реакцию, то у нее получилось на все сто.

— Я весь внимание, — говорю я.

— Сегодня чуть раньше его видели в Голливуде. Он расспрашивает о камне. Похоже, думает, что кто-нибудь может знать, куда камень подевался. Мне нужен этот камень.

Если у Джаветти камня нет, то кто, черт возьми, вломился ко мне и забрал его?

— Как и всем остальным. Пардон, но мне уже сделали предложение.

— Нейман? Я тебя умоляю. Не знаю, что он тебе пообещал, но догадываюсь. Можешь мне поверить, обещание он не выполнит. А даже если бы и мог, то не стал бы. Он водит тебя за нос.

— Сам догадался. Однако других предложений у меня нет, и что-то я не вижу, чтобы ты спешила угощать меня бесплатной выпивкой.

— Лучшее, что ты можешь сделать, — это отдать камень тому, у кого он будет в безопасности. Кто не станет им пользоваться. Кому-то вроде меня.

— Ну конечно. То есть ты его просто спрячешь. С чего вдруг?

Габриэла хмурит брови. У меня покалывает кожу. Не знаю, что она делает, но догадываюсь. Какую-то магическую хрень. Как бы там ни было, результат ее не устраивает, потому что у нее такой вид, будто она нарвалась на узел, который не может распутать.

— Зря стараешься, — говорю я. Зуб даю, она привыкла получать желаемое без долгого трепа.

— Попытка не пытка, — отмахивается она как ни в чем не бывало и вдруг добавляет: — Давай-ка я попробую по-другому. Магия — сложная штука. Чистая энергия, источники которой разбросаны по всему миру.

— И которая объединяет все и вся. Ага, знаю. Смотрел «Звездные войны».

— Ничего она не объединяет. Она просто есть. Чтобы ее использовать, надо к ней подключиться. Вроде как газ в плите врубить. Но когда ты к ней подключаешься, то тревожишь пруд. По поверхности идет рябь. Или даже маленькие всплески. Ты берешь себе немного, но рано или поздно энергия возвращается обратно. Люди устроить серьезные волны в этом пруду не могут. Мы как галька. Ну, в крайнем случае — как шар для боулинга.

— И камень Джаветти — это шар для боулинга, — заключаю я. — Большой плюх. Серьезная, в общем, хрень.

— Скорее оползень. С тех пор как Джаветти появился в городе, источник постоянно опустошается. Две ночи назад его чуть не высушили до дна. Где в это время был ты, Джо? Держу пари, ты был покойником, а Джаветти вернул тебя к жизни. — Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но Габриэла перебивает: — Я знаю, что он медленно стареет. Не могу сказать, насколько медленно, но он уже довольно древний. А если он экспериментирует с камнем и постоянно тянет энергию из местного источника, то у него на уме куда больше, чем просто поддерживать в себе жизнь. Я думаю, он пытается сделать с собой то же самое, что и с тобой. Или даже больше. Может, хочет вернуть себе молодость? В общем, точно не знаю. Но вот что я знаю наверняка, — продолжает она. — Если он опустошит источник, пройдет немало времени, пока он наполнится снова. Может, это займет несколько дней. Или даже недель. Точнее тут не скажешь. Но каждый раз, когда он пользуется источником, у других магия перестает работать. Потому что камень вытягивает огромное количество энергии. Создает большие волны.

— Все равно не догоняю, к чему ты ведешь.

— Что, по-твоему, поддерживает в тебе жизнь, Джо?

Тут она тебя уделала, Сандей. Я опять пытаюсь прикурить сигарету, забыв, что Габриэла не позволит. Кладу пачку на стол.

— Ладно. Кто-то пользуется камнем направо и налево, и мне кранты. Тебе-то что?

— Кто-то пользуется камнем, и кранты целой куче людей. Ты не единственный, кого подпитывает эта энергия.

— Так тебе нужен камень… зачем? Чтобы никто другой им не пользовался?

— Именно.

Интересно. Или она действительно благодетельница, или пудрит мне мозги, как и все остальные.

— До сих пор не слышу, чтобы ты предложила мне что-то стоящее. Что-то такое, чтобы мне захотелось отыскать камень и принести тебе, — говорю я. — Ты же этого хочешь, верно? Чтобы я нашел тебе камень? Однако ты не сказала ничего, что помогло бы мне решить проблемы с гнойными декорациями. Что-то мне подсказывает, что об этом тебе тоже известно.

Габриэла кивает:

— Известно. И да, я хочу, чтобы ты нашел камень. Послушай, я не могу вернуть тебе жизнь. Насколько я знаю, это невозможно. Пообещать тебе, что смогу остановить разложение, тоже не могу. Я не знаю, как это сделать.

— Ну и что же ты можешь мне предложить?

— Информацию. Может быть, ответы, которые тебе нужны.

— Может быть?

— Мой источник… скажем так, не самый надежный на свете.

— Правда, что ли? И что это за источник?

— У меня внизу есть бар, там заправляет один демон. Не желаешь с ним познакомиться?

Глава 16

— Он называет себя Дариусом, — говорит Габриэла, — но это не его настоящее имя.

— Так он серьезно демон? С рогами и хвостом?

— Чувствуешь себя не в своей тарелке?

— Да нет, я в норме, только… — Черт возьми, кому я мозги пудрю? — Ну, в общем, да. Я ведь понятия не имею, что за хрень вокруг творится.

— Что ж, справедливо. Дариус и правда демон. Говорит, он инкуб. Но мне кажется, он просто озабоченный.

Не представляю, что бы это значило, но похоже, что ничего хорошего.

Габриэла с грохотом закрывает дверь лифта, и мы едем вниз.

— Ладно, спрошу еще раз. Каков твой куш в этой ботве? На кой тебе камень?

— Я же говорила, — раздражается она, — больше тысячи бездомных…

— Нет. Ты какая-то суперпуперведьма, которая управляет… хрен знает какой империей, или как ты там это называешь. Так что наверняка есть что-то еще. Так всегда бывает.

Ее губы кривятся, как будто она одним махом откусила пол-лимона. Ясно: не привыкла барышня объясняться. Ей явно это не по вкусу.

— Я купила это место около двух лет назад, когда работала на своих хозяев. Темой моей диссертации было «Влияние гентрификации на население без определенного места жительства». По большому счету, мне хотелось только выкупить это здание и помогать тем, кто, как я знала, ни от кого больше помощи не получит. Другими словами, мне хотелось дать что-то взамен. Понимаешь, о чем я?

— Не очень, — говорю я. — А как ты втянулась в роль невидимой Брухи? Не подумай чего. Лично мне даже нравится, что уличное отребье скачет по первому твоему слову.

— Все не так просто, как ты думаешь. Я такой родилась. Моя семья занималась этим в Мексике из поколения в поколение. Мама пыталась уйти от наследия, поэтому в семидесятых переехала сюда. Но, когда я начала видеть то, чего другие не видят, у нее опустились руки.

— Вернемся к Брухе. Значит, все по-настоящему?

Габриэла кивает:

— Да. Я всего лишь приняла себя такой, какая есть, и пустила это в помощь тому, чего хотела. — Она пожимает плечами. — В глубине души я соцработник. Будет проще, когда я стану старше. Молодую девушку никто всерьез воспринимать не хочет.

— Господи Иисусе, — говорю я. — За последние два дня я всякого сумасшедшего дерьма навидался, но думаю, ты во главе списка.

— И не говори. Только что я бегала по собеседованиям в поисках работы, а теперь занимаюсь всем этим.

Глядя на нее, я тоже не воспринимаю ее всерьез. Но улыбка у нее по-настоящему обезоруживающая. Что-то есть в ней такое, что я понимаю: в покер с ней лучше не играть. Пусть выглядит она мило и невинно, но в ее глазах я вижу стремления и амбиции.

Хоть я и молчу, но на языке так и вертится вопрос: почему она все это мне рассказывает? Я чужак. Не вхожу в круг ее людей, не нуждаюсь в ее спасении. Она говорит, что показывается не каждому. Так почему показалась мне?

И все-таки чего-то она мне недоговаривает. Наверняка. Никто не возьмется за такую грязную работу в таком дерьмовом месте без личных мотивов.

Лифт останавливается, я открываю клетку. На меня пялятся сразу четыре пары глаз.

— Он не сдох, — говорит один.

— Последний тоже не помер, — отвечает другой.

— Верно, зато поседел и постарел лет на тридцать.

Услышав это, я смотрю на Габриэлу. Неужели Карл был здесь? Это она с ним такое сотворила? Но по ее лицу ничего понять нельзя.

Она прижимает к губам палец и беззвучно говорит:

— Меня здесь нет.

Фиг с ней, подыграю.

— Чувак, умираю от любопытства, — говорит пацан с заднего сиденья. — Как она выглядит? Страшная, как и говорят?

— Не то слово. Рожа — как ослиная задница, — отвечаю я, и Габриэла награждает меня неодобрительным взглядом.

— Не смейте непочтительно говорить о Брухе, — злобно шипит на меня вахтер. — Еще раз, и я вас убью. — Он поворачивается к остальным: — Вас это тоже касается. Малейшие сомнения — и сами знаете, что произойдет. Хотите закончить, как и тот, что был тут недавно? Когда он пришел, то был молодым, как и вы. Она вас в землю зароет, и останутся от вас только кожа да кости. — Замолчав, он крестится.

Габриэла закатывает глаза, делает вид, будто прикладывает к уху трубку и набирает номер. Звонит телефон на столе. Вахтер возвращается туда, чтобы ответить, и бледнеет, услышав голос Габриэлы. Понять его можно: она скрежещет, как старая карга.

— Пропусти его в бар. Имей в виду: его нельзя трогать. А если еще раз будешь ему угрожать, я тебя заживо освежую. — Она вешает трубку воображаемого телефона и жестом показывает мне идти вперед.

Мы проходим мимо стола, за которым, как осиновый лист, трясется вахтер. Видать, всерьез задумался, сдерут ли с него шкуру. Я б за такое шоу даже заплатил.

Габриэла ведет меня к темной дубовой двери, обшитой кожей. Все смотрят на меня, но ее не замечают.

Дверь — единственная вещь в этом убогом помещении, которая даже издалека кажется чистой. В упор не помню, чтобы видел ее в тот день, когда пришил армянина. И она явно в неправильном месте. Если не ошибаюсь, за ней должна быть улица.

А ни хрена подобного.

Там, где должна быть Скид-роу, я вижу джаз-бар. Как будто попал в Гарлем пятидесятых годов. В красном освещении плавает дым, официанты и официантки сбиваются с ног, народ пьет, смеется и слушает квартет на сцене.

— Этого здесь быть не должно.

— А его и нет. — Габриэла ведет меня к свободному столику рядом с барной стойкой.

— Забудем об этом на минуту. Что случилось в вестибюле? Почему никто тебя не видел?

— Ой, да ладно тебе, — говорит она. — Только не говори, что ни разу не взглянул на мою грудь. — Она показывает на футболку, на которой почти сияет надпись «ТЫ МЕНЯ НЕ ВИДИШЬ».

— Не думал, что это в буквальном смысле.

— Видел бы ты, что я делаю с наклейками на бампер. То, что нормальные меня не видят, только к лучшему. Они бы не сумели понять.

Нормальные. То есть все остальные. Люди вроде ее желторотых бандюков, вроде вахтера. Люди вроде Карла. Так поэтому она мне о себе рассказывает? Поэтому мне показалась? Потому что я не один из них? Потому что я ненормальный?

— А что там они говорили по поводу парня, который постарел?

— «Ла Эме»[30], — отвечает Габриэла. — Время от времени меня любит доставать мексиканская мафия. По их мнению, мои люди должны толкать на улицах их наркотики, а я должна платить им за «крышу». К угрозам я отношусь серьезно.

Жаль, что Саймон помер. Она бы ему понравилась.

Точно не знаю, верю ли ей, но не вижу никаких признаков, что она лжет. Откладываю эту мысль на потом.

— Где мы? И кто все эти люди?

— Понятия не имею. Мало того, я думаю, что этого места не существует. Скорее это состояние души. Технически оно ненастоящее. По крайней мере не относится к тому, что ты понимаешь под словом «реальность». Что до людей, большинство из них тоже ненастоящие.

У нашего столика останавливается официант в отутюженном смокинге, чтобы принять заказ. Скотч — мне. Ром с колой — Габриэле.

Группа на сцене в клубах дыма играет что-то успокаивающее. Настраивает народ на то, что бар вот-вот закроется. Просто сидеть и слушать музыку приятно. А посетители больше заняты друг другом, чем исполнителями. Флиртуют, смеются над какими-то шутками. Несколько минут мы молча слушаем музыку, пока официант не возвращается с напитками.

Я делаю глоток:

— Как по мне, так настоящий.

— Вполне.

— Ну и где этот демон? Неужто выскочит из-под сцены с рогами и вилами?

— Нет. Он за баром, обслуживает клиентов. — Габриэла машет в сторону огромного чернокожего мужика с аккуратной эспаньолкой и ручищами размером со стволы деревьев. Он трещит с сексапильной блондинкой в красном платье, которая то и дело затягивается сигаретой, и стайкой телочек, у которых на лбу написано «Трахни меня». — Пойдем, познакомлю.

Мы проходим мимо столиков. Я слышу разговоры. Большинство из них не разобрать. Разные языки, всевозможные акценты.

— Дариус, — здоровается Габриэла, плечом отпихивая блондинку, которая дарит ей презрительный взгляд.

— Развлекайся, зайка, — говорит блондинке Дариус глубоким голосом, прямо как у Барри Уайта[31]. — Свидимся позже.

Та недовольно щурится на нас и в облаке гнева уходит.

— Дариус, это Джо Сандей. Джо, это Дариус.

— Покойничек! — Дариус хватает меня за руку и неистово трясет. Рукопожатие у него — как у дробильной установки. — Наблюдал я за тобой, было дело. Любопытный ты тип, покойничек.

— Тоже рад знакомству, — отзываюсь я.

— Еще б ты не был рад. Зайка, — говорит он Габриэле, — ты наконец-то пришла дать мне отведать твоего сладкого-пресладкого медку?

— Ты знаешь правила, Дариус.

Он закатывает глаза:

— Правила для телочек. А как насчет тебя, покойничек? Перепихнуться не изволишь? — Он смотрит на меня так, что любой порноактер бы обзавидовался.

— Сам сказал, я покойник.

— Это вовсе не значит, что твой инструмент в отставке. — Он хватает себя за яйца и похабно виляет задом. — Подумай. Если что, я всегда здесь.

Дариус берет с полок разноцветные бутылки, достает какое-то пойло из-под стойки, заливает все в шейкер со льдом.

— Мне тут барышня нашептала, что у тебя есть для меня кое-какая информация.

— Задешево беру, втридорога продаю. — Он наливает свою смесь в два бокала для мартини. Жидкость в стекле клубится, как мозги Тимоти Лири[32], — яркая и блестящая. Дариус подвигает бокалы к нам. — Напитки за счет заведения, но информация дорогого стоит. Что предложишь взамен?

Габриэла одаривает его мрачным взглядом:

— Запиши на мой счет. Условия все те же.

— У-уух! — говорит Дариус. — А ты ей нравишься, жеребец, — и игриво толкает меня кулаком в плечо. Наклоняется ко мне и смотрит прямо в глаза. — Ну ладненько, те же — так те же. Рассказываю тебе правила, покойничек. Ты задаешь три вопроса — я даю три ответа. Если тебя мои ответы не устраивают, крепись. Comprendé[33]?

— Три вопроса, значит. А откуда мне знать, что ты не соврешь? И вообще, с чего мне думать, что ты знаешь правду?

— А ниоткуда и ни с чего. Однако у нас есть Габриэла, которая может за меня поручиться. Впрочем, как знать, можешь ли ты ей доверять.

— И мне это ничего не будет стоить?

— Счет оплачивает леди.

— Минуточку, — встревает Габриэла, — я оплачу счет, только если он согласится отдать мне камень.

— Ах, — вздыхает Дариус, выпрямляется и складывает на груди руки, — обожаю нюансы. Так как, покойничек? Отдашь камень ей или сам припрячешь? А может, преподнесешь его нацисту на блюдечке и посмотришь, что он с ним сделает? Или, может быть, все-таки оставишь при себе и перестанешь разлагаться?

— Погоди-ка, повтори.

— Сволочь ты, — шипит Габриэла.

Дариус улыбается. У него крупные белые зубы.

— Я всегда считал, что переговоры проходят куда интереснее, если все карты выложены на стол.

— Что, черт тебя дери, ты мне недоговариваешь?

Габриэла трет ладонями глаза.

— Проклятье. Хрен с тобой. Разлагаешься ты только потому, что камня нет рядом. Чем дольше ты вдали от него, тем тоньше между вами связь. Окончательно это тебя, конечно, не убьет, но ты превратишься в натуральную ходячую мумию.

Ну разумеется. И почему я сам не догадался? Хотя кое-что все равно не складывается.

— Тогда почему я перестал гнить, когда… — не могу даже договорить.

— Сожрал проститутку? — заканчивает за меня Дариус.

Судя по виду, Габриэла в шоке.

— Ага, — говорю я, — спасибо.

— Всегда пожалуйста, покойничек.

— Минуточку, а что произошло? — спрашивает Габриэла.

— Наш покойничек знает подход к дамочкам. Точнее к их сердцам. — Дариус царапает скрюченными пальцами воздух. — Всего-то и нужно — забраться под ребра и вытащить. По сердцу в день — и никакого разложения.

— Я слетел с нарезки, — объясняю я. — Убил женщину и съел ее сердце.

— И даже не трахнул на прощанье, — говорит Дариус. — Потому что это очень, очень неправильно! — Он кладет руки на щеки и открывает рот. Ни дать ни взять — маска из «Крика».

— Зато, — говорю я, глядя на обалдевшую Габриэлу, — я хоть мозгами не закусываю.

— Ну, знаешь, они не так уж плохи, — замечает Дариус. — Короче говоря, хочешь ответов, покойничек, говори со мной. Мой кабак — мои правила. А теперь пора выбирать. Принимаешь предложение леди? Или оставишь ее не у дел и расплатишься сам? На случай, если ты вдруг решишь заключить сделку и свалить из города, предупреждаю: очень не люблю должников, которые не хотят платить по счетам. — И опять я вижу его зубы. — Ты ведь не хочешь прослыть грязным должником?

Чего мне уж точно не хочется, так это чтобы он посчитал меня таковым. Мысль узреть эту рожу в темном переулке совсем не кажется мне заманчивой.

Я смотрю на Габриэлу:

— Если мне только и нужно, что держать при себе камень, то на кой мне отдавать его тебе?

Эта маленькая девочка пыталась меня наколоть. Что ж, такое поведение мне понятно. Кажется, из-за этого она мне даже чуть-чуть больше нравится.

— А давай так, — говорит она. — Ты найдешь камень и отдашь его мне, если я сумею выяснить, как тебе не разлагаться без необходимости поедать сердца. Сойдет?

— Ты говорила, что не можешь обратить процесс.

— Не могу, но и предлагаю совсем не это. Если я сумею остановить разложение и не дать тебе превратиться в декорацию к фильмам Джорджа Ромеро[34], то получу камень. Если же ты будешь продолжать есть людей, рано или поздно тебя поймают.

Не люблю лазейки в стиле «если», но это самая честная сделка из всех, которые мне предлагали за последнее время. Габриэла знает, что мне нужны ответы. А еще наверняка знает, что я встану и уйду, если мне не понравятся условия сделки.

— Ладно, — говорю я наконец, — принимаю предложение.

Дариус хлопает в ладоши. Звук такой, будто бабахнул гром.

— Вот видишь? Не так уж все и плохо, да? Теперь пейте, чтобы скрепить сделку. — Он еще ближе подвигает к нам бокалы для мартини.

Габриэла берет свой и осторожно отпивает. Ей явно все это не нравится. Я, мягко говоря, тоже не в восторге.

— Вынуждена признать, — говорит она, — это один из лучших твоих миксов.

— Спасибо, зайка. Я работаю бесплатно, только чтобы порадовать тебя.

Я делаю глоток. Она права. Вкусно. Как весенний дождь и только что сорванные с ветки апельсины.

— Значит, у меня есть три вопроса?

— Ну неужели ты не в состоянии насладиться моментом, покойничек? Вечно тебе вынь да положь.

— Мертвые кота за известные места не тянут, — говорит Габриэла, — так что давай отвечай на его вопросы.

Не знаю, какую цену она за это платит, но быть на ее месте точно не хочу. Поэтому задаю очевидный вопрос:

— Где камень?

Дариус смеется:

— Дорогой ты мой человек! Думаешь, наша Габриэла не спрашивала о том же тысячу раз? И знаешь, что я ей постоянно твержу? «Зайка, он именно там, где ты ищешь», но она не понимает. Вот что я отвечу тебе: он ближе, чем ты думаешь.

— Что это на хрен за ответ?

— Другого не получишь.

— Понятно. Чушь это все. — Я встаю с табурета и иду на выход. Посетители, все как один, пялятся на меня.

— Джо, подожди, — просит Габриэла, — есть причина, почему он не может ответить конкретнее. Ему не позволяет камень.

Останавливаюсь в шаге от двери.

— И что, блин, это значит?

— Это значит, что камень скрыт под заклинанием. Дариус знает, где он, но не может ответить напрямую. Я даже не знала о камне, пока не заметила спад энергии и не спросила его, почему так происходит.

— Супер. Выходит, я зазря просрал вопрос.

— Я так не думаю, — говорит она, берет меня за руку и тянет обратно к стойке. — Просто сядь и задай еще один. Он не станет тебе врать. И обычно не говорит загадками, если его не вынуждают. Существуют правила, которые он должен выполнять.

Я опять сажусь на табурет. Дариус хищно ухмыляется. Опять хлопает в ладоши и качает туда-сюда башкой, как чертов цыган. Прямо-таки шизанутый джин в смокинге.

— Задавай второй вопрос, — говорит он, явно наслаждаясь игрой.

— Что со мной случится, если Джаветти удастся задуманное?

— У-ух, хороший вопрос, — присвистывает Дариус. — Что ж, сынок, ты сгниешь, как лежалая рыба в канализационном люке. Описать в подробностях? — Я открываю рот, чтобы сказать «нет», но тут он выпаливает все как на духу: — С костей оплывет кожа, почернеет, покроется струпьями. Ты начнешь сочиться гноем, а потом из тебя повалится дерьмо. Думаешь, что уже пережил самое страшное? Не-е-ет, будет намного хуже. Ты потеряешь сам себя. Разум тебя покинет, и ты будешь чувствовать, как он тебя покидает. — Он хихикает, как девка. — А еще тебе будет больно. Так больно, как и должно быть. Потому что кожа сползет с тебя, как шкура с цыпленка в кипящей кастрюле. А потом…

— Хорош, — перебиваю я, — понял уже.

Вполне возможно, что он меня попросту разводит. Как я понимаю, у этого чувака уйма тузов в рукаве. Он же демон, так? Что вообще это должно значить? Разве не должны демоны морочить людям голову, чтобы заполучить их души или еще что?

Вот только нутро мне подсказывает, что он не врет. А так уж вышло, что только нутру я и могу доверять.

Дариус поднимает три пальца — прямо бойскаутский салют, елки-палки.

— Третий вопрос, — напоминает он, — и не профукай его.

Твою мать. Где камень, он сказать не может. В мыслях пляшет сразу тысяча вопросов. В конце концов я останавливаюсь на одном:

— Как убить Джаветти? В смысле навсегда?

— Он сам умрет от старости.

— Да ты издеваешься, — выплевываю я.

— Сынок, Джаветти не бессмертный. Просто очень долго живет. Поживет еще век-другой, и время решит эту проблему.

— Пошел ты, — говорю я. — Я задал тебе вопрос, а ты мне в ответ какой-то бред городишь.

Достало, что каждый встречный пытается меня обскакать. Демон, твою дивизию. Достаю «Глок». Понятия не имею зачем. Может быть, мне улыбается сама мысль пустить пару пуль в лоб этому мудаку.

— Притормози, — встревает Габриэла. — Что, черт возьми, на тебя нашло?

— Покойничек желает показать мне, что его хрен все еще в строю, — говорит Дариус. — Вот-вот начнет размахивать им направо и налево, чтобы все видели.

— Ты дашь мне, твою мать, прямой ответ или нет?

— А иначе ты мне задницу отстрелишь? — Он наклоняется ко мне. — Валяй, малыш.

Ну все. Я жму на крючок. За спиной громко матерится Габриэла.

Пуля проходит сквозь Дариуса, как будто он из воды. На полках позади него разбиваются бутылки фантомного алкоголя.

Дариус оглядывается на разгром, снова смотрит на меня. Подается вперед и, не успеваю я даже дернуться, щипает меня за нос:

— Нравишься ты мне, симпатяжка.

— Все, хватит, — говорит Габриэла стальным голосом. — Дай ему нормальный ответ.

— Ну ладненько, — вздыхает Дариус. — Единственный способ его убить — это сделать так, чтобы от него не осталось ни кусочка, иначе он полностью восстановится. Без этого я бы ставил на время. — Он переводит взгляд с Габриэлы на меня и обратно. — Довольны?

Нет, блин, ни капельки.

Глава 17

Я меряю шагами кабинет Габриэлы. Она сидит в своем кресле. Босые ноги лежат на столе. Волосы стянуты в хвост на затылке.

— Есть идеи, что он имел в виду, когда сказал «Он ближе, чем ты думаешь»? — спрашивает она, глядя, как я хожу из угла в угол.

— Ни единой. А у тебя? «Он там, где ты ищешь». Так он сказал?

— Как-то так, ага.

Сбросив на меня бомбу, Дариус больше ни слова не сказал, так что мы не стали задерживаться. Когда мы вернулись в «Эджвуд», молокососы уже смылись, а вахтер посапывал за своим столом.

— Ну и где ты искала, чтобы это оказалось ближе, чем я думаю?

— Да где только ни искала. Даже посылала людей прошерстить санаторий в каньоне и разворотить твой дом.

— Чего?!

— Я имею дело с вампирами и демонами. Думаешь, я спасую перед парочкой незаконных вторжений?

— Когда это было?

— После того как ты уехал в клуб. Один из моих ребят позвонил и сказал, где ты. Я решила, что какое-то время тебя не будет, вот и послала людей перетряхнуть твое жилище.

— И они не нашли камень?

— Нет, а он был у тебя?

— До того вечера. Видимо, кто-то успел раньше и забрал его. Или, может быть, кто-то из твоих мальчишек его прикарманил?

Габриэла хмурится — ей явно не нравится это предположение.

— Я проверю, но им всем известно, что случится, если они попытаются перейти мне дорогу.

— А что случится?

— Смотря в каком я буду настроении. На прошлой неделе, например, я живьем сняла шкуру с одного парня.

— А с виду и не подумаешь.

— Не стоит бесить девушку, которая была членом универского женского клуба. Я делаю то, что должна. Есть мысли, кто мог знать, что камень был у тебя?

— Джаветти тогда был в морге. А Нейман не стал бы утруждаться и тащить меня к себе домой, если бы знал, что камень у меня.

— Может быть, есть кто-то еще?

Я качаю головой. На ум приходит Саманта. В клубе она была со мной, но вполне могла вломиться ко мне в дом, пока я был у Неймана. И все-таки, пока не узнаю, какую роль она играет в этом спектакле, упоминать о ней не собираюсь.

— Где еще ты искала? — спрашиваю я.

— В том доме, откуда его украли.

— Так стекло в двери разбил кто-то из твоих?

— Да. Это был диббук[35]. Ты тоже туда заглядывал?

— Сегодня. — Не знаю, что за хрень этот диббук, и знать не хочу.

— А потом поехал к аэропорту?

— Ага. — Я рассказываю ей о Карле. Кто он такой и в каком состоянии я его нашел. Но об адресе, который он мне дал, даже не заикаюсь. Пока что это моя единственная зацепка, и бросаться ею направо и налево желания у меня нет.

— Господи, — выдыхает Габриэла, — глаз во лбу? Паскудство какое-то. Я и раньше слышала, что Нейман на всякое дерьмо способен, но чтобы на такое? Проклятье.

— Но Карла состарил не он.

— Уверен?

— Так говорит сам Карл.

— Есть идеи, кто это мог быть?

Я молчу.

Она рассматривает меня, и лицо ее теряет всякое выражение.

— Ты думаешь, это моих рук дело. Из-за того, что я сделала с парнем из мексиканской мафии.

— Если это действительно ты, то я буду крайне разочарован.

— Нет, — говорит она, — я этого не делала. Мне такое по зубам, можешь не сомневаться, но это была не я.

Мой внутренний детектор брехни по-прежнему молчит. Или он вырубился на фиг, или она говорит правду.

— Есть идеи, кто еще мог это сделать?

Габриэла издает раздраженный стон:

— Навскидку человек двадцать могу назвать, хотя только Нейману в достаточной степени не по барабану, чтобы попробовать. Но ты говоришь, он появился уже после этого. — Она постукивает пальцами по столу. — Меня не столько заботит кто, сколько почему.

— Видимо, Карл что-то нарыл.

— Ага, но я не об этом. Ему могли просто-напросто стереть память и держать его в номере. Ни к чему превращать его в старика. А значит, кто-то заметал следы.

— Ни черта не понял.

— Стереть память легко, если ты постоянно этим занимаешься. Уборщикам из Бель-Эйр скорее всего не раз подправляли воспоминания. Из источника много сил это не тянет, так что никто и не заметит. Но чтобы сделать это быстро, да еще и с недавними воспоминаниями, которые особенно сильны? Тут понадобится много сока.

— И кто-нибудь бы заметил? — догадываюсь я.

— О да, еще как. Только это вовсе не значит, что на такой всплеск обратили бы внимание. Столько силы тянет куча вещей, не только стирание памяти. Само собой, тут речи быть не может о таком количестве силы, какое с помощью камня высасывает из источника Джаветти. Но и этого достаточно, чтобы кому-то вроде меня стало любопытно, что происходит.

— А ты ничего не заметила.

— Ничегошеньки. В то время, о котором ты говоришь, никаких перепадов энергии не припомню.

Когда картинка начинает складываться, у меня появляется хреновое предчувствие. В мыслях пляшут ссохшиеся трупы из морга вокруг холодильника Джаветти.

— Карла высушили, чтобы получить силу, и от этого он постарел, — заключаю я.

— Только это и приходит на ум.

Черт возьми. Не совал бы Карл свой нос куда не надо, не вляпался бы во все это дерьмо. Начинаю думать, не было ли способа поубедительнее его предостеречь, но я его знаю. Я мог бы ему ноги переломать, а он все равно бы полез в яму.

— И все-таки не догоняю, какое это имеет значение, — говорю я. — Ну заметишь ты, и что с того?

— Иногда, пусть это не так-то просто, есть шанс проследить такие дела до того, кто ими занимается. На нем остается что-то вроде пятен.

— Как от пакетов с краской в мешке краденых денег.

Габриэла кивает:

— Очень похоже. Но для нас это уже неважно. Силу тянули не из источника, а прямо из Карла. — Она качает головой. — Больно, наверное, адски.

Представить не могу, на что это похоже. Из человека высосали тридцать лет жизни только для того, чтобы он о чем-то забыл? Рогипнол, видимо, нынче не в моде.

— Ну и как нам его найти?

— А? Ой, это легко. Ну, сравнительно. Мы спросим Карла.

— Но он же…

— Мы спросим его, после того как привезем сюда и я повожусь с его памятью, — перебивает меня Габриэла. — Я пошлю за ним людей. Может быть, удастся что-то выяснить.

— Он не может выйти из комнаты.

— Я позабочусь о твоем друге. С ним все будет хорошо.

Ее слова меня не убеждают, но Карла надо оттуда вытаскивать. И если она хоть что-нибудь знает о том, что с ним произошло, то, может быть, сумеет помочь. И получить хоть какие-то ответы.

Больше не хочу об этом думать.

— Что вы с Дариусом имели в виду, когда говорили, что условия все те же? Как ты ему платишь за ответы на вопросы?

— Проститутками.

— Пардон?

— Проститутками. Работницами секс-индустрии. Ему нравятся рыжие, хотя он совсем не привередливый. Мужчины, женщины — без разницы, лишь бы он получал от них удовольствие.

— Ты снимаешь шлюх, чтобы кормить демона?

— Понимаю, почему ты так думаешь, но нет. Он занимается с ними сексом. И они не обычные проститутки. — На столе звонит телефон. — Кстати о птичках. — Габриэла снимает трубку, слушает, потом говорит: — Пусть поднимается.

— Одна из них?

— Ага. Сейчас сам все увидишь.

Через несколько минут в кабинет заглядывает женщина в топе без бретелек и короткой юбке. Тощая как жердь, волосы с медным отливом бешено начесаны, ярко-красная помада так и орет с бледного лица. Выглядит, будто сто лет солнца не видела. На обеих руках — следы от уколов.

— Привет, — робко говорит она.

— Нужен аванс, Патти?

— Ну, не то чтобы очень… Просто… просто я подумала, что могла бы получить немножко, перед тем как пойду к Дариусу. Мне бы не помешали силы, потому что… сама знаешь, он не со зла, но с ним бывает… больно. — Говоря это, она сдвигает колени.

— Без проблем. Пакет сейчас и пакет потом? Вторая положительная сойдет?

— Ох, правда? Это было бы супер. Просто супер.

Габриэла встает с кресла, идет к маленькому холодильнику и достает пакет с кровью. Спереди — эмблема Красного Креста. Она бросает пакет вампирше, та ловит. На ее лице — намек на страх.

Если Габриэла платит им кровью, то у нее налажены регулярные поставки. А если она в состоянии достать кровь, то, может быть, сумеет достать и что-нибудь еще? Сердца, например?

— Не стесняйся, — говорит Габриэла. — Можешь воспользоваться уборной возле лифта.

Патти кивает и исчезает в коридоре. Ей больше ни до чего нет дела. Габриэла права: у торчков все по-простому.

Она делает глубокий вдох и медленно выдыхает.

— Делаешь то, что должна? — подкалываю я.

— Ага, — отзывается она. — А что? Какие-то проблемы?

— Учитывая обстоятельства, не думаю, что я вправе кого-то осуждать.

— И то правда. На секундочку забыла, с кем разговариваю. Я всего лишь хочу хоть немного изменить мир к лучшему. В уборной у меня стерилизатор. Там всегда свежие иглы и шприцы. Но, сколько ни талдычу пользоваться ими, никто никогда не слушает. У всех, видите ли, свои маленькие ритуалы. У Патти, например, такой букет всякого дерьма, что, будь она нормальной, умерла бы еще несколько лет назад. А так… кто знает, сколько она еще протянет.

— Всех спасти не получится.

— Не смей, черт тебя дери, мне говорить, что я могу, а чего не могу. — Габриэла остывает так же внезапно, как завелась: — Так-так, это мудрый совет от зомби-наемника? Я запомню. А Дариус будет доволен. Патти ему нравится.

— Значит, дневную норму добрых дел ты уже выполнила и бездомных накормила. — Я смотрю на часы. Голода не чувствую, но как знать, сколько еще продержусь на вчерашнем сердце. — А мне, наверное, пора и честь знать.

— Я попрошу кого-нибудь отвезти тебя к твоей машине, — говорит она и тут же передумывает: — Ты же не собираешься кем-нибудь перекусить?

— Нет, — отвечаю я, — кажется, со мной все в порядке.

Если Дариус не пытался меня облапошить, то мне придется что-нибудь придумать. И как можно скорее. Не улыбается мне идея опять прятать трупы.

— Не забудь о нашей сделке, Джо.

— Не забуду, если и ты не забудешь.

Габриэла провожает меня до лифта. Машет на прощанье, пока я еду вниз. Прямо как будто у нас было первое свидание, е-мое.

Недалеко от аэропорта забираю свою машину и еду домой. Минут через пятнадцать звонит телефон. Карл.

Я беру трубку:

— Да.

— Старик, надо, чтобы ты приехал, — говорит он срывающимся голосом. — Тут кое-кто хочет с тобой поболтать. Прямо, мать его, сию минуту. Похоже, что… — В трубке воцаряется мертвая тишина.

Черт. Я бросаю телефон, жму на газ и молюсь, чтобы не опоздать.

Глава 18

Крик я слышу даже через закрытые двери лифта. Постояльцы отеля в панике выглядывают из номеров, чтобы поглазеть на кошмар в коридоре.

Стена напротив номера Карла покрыта ярко-красными пятнами. Брызги даже на потолке. Дверь сорвана с петель. Изнутри.

Я показываю липовый значок ближайшему охраннику. Еще чуть-чуть, и он бы в штаны напрудил от счастья. Типа ну наконец-то нарисовался кто-то из представителей органов власти, чтобы разобраться со всей этой ботвой.

Карл на полу. Он в шоке. На месте левой руки — обрубок. Отельный врач накладывает жгут. Руки нигде не вижу. Мебель перевернута, сброшенные на пол лампы отбрасывают на стены жуткие тени. Врач что-то орет, и до меня доходит, что он обращается ко мне. Беру себя в руки.

— Прижмите вот здесь, — говорит он, дергает меня вниз и кладет мою ладонь на марлевую повязку, которая мгновенно пропитывается кровью.

Наволочка на лбу Карла едва держится. Я затягиваю ее туже.

У него на щеках длинные глубокие порезы. Как будто какая-то махина с когтями порвала ему лицо. Он настолько не в себе, что даже не узнает меня.

— Что тут на хрен случилось? — спрашиваю я у врача.

— Черт его знает, — отзывается он, осматривая Карла в поисках очередных ран. — Мне позвонили с ресепшна, сказали, тут пантера и кто-то кричит. Я поднялся, а тут картина маслом.

В коридоре возня. Охрана кого-то пропускает. В дверном проеме появляется Габриэла. Вместе с одним из своих молокососов она вкатывает в номер каталку. Оба в джинсах и синих футболках, на которых налеплены блестящие голубые наклейки с надписью «„Скорая помощь“: Привет, меня зовут…». Кажется, никто не замечает, что медики они липовые.

Увидев меня, Габриэла посылает мне взгляд, в котором ясно читается «Какого черта?», но из образа не выходит.

Врач плюется в нее приказами.

— Мы его заберем, — говорит она доку, низкий тембр ее голоса превращается в какую-то странную гармонию, которая вибрирует у меня в ушах.

— Вы его заберете, — повторяет док, рассеянно глядя в никуда.

Она проводит рукой над Карлом, и судороги прекращаются, кровотечение останавливается. Врач отходит в сторону, чтобы не мешать вывезти Карла из номера.

Я переживаю, что на пороге Карла охватит пламя, но он даже не дергается. Габриэла оглядывается на меня, беззвучно говорит:

— Я позвоню, — и исчезает в коридоре с покалеченным Карлом на каталке.

Выждав несколько секунд, иду за ними. Когда приедут настоящие копы, моему липовому значку хана. Бейджи-наклейки Габриэлы — и те продержались бы дольше.

Я уже у двери, как вдруг цепляюсь краем глаза за что-то в углу. В абажуре опрокинутой лампы — забрызганная кровью бумажка со штампом отеля. Крупными буквами на ней написано: «Где камень, Джо? — Д.».

Вытаскиваю бумажку, пока никто не заметил, и ухожу.

Вот ублюдок. Джаветти думает, что камень у меня. И вместо того, чтобы прийти ко мне, он, сволочь, пытается уделать меня через Карла.

Ну нет, так запросто я чувству вины не поддамся. Только зря время потрачу. Я делаю глубокий вдох. Само собой, никакой пользы это не приносит, но мне до сих пор приятно чувствовать, как легкие наполняются воздухом.

Черт бы побрал этого Джаветти.

Мало ему, что по его милости я варюсь в этом дерьме, так теперь еще и это? Если он хотел оставить мне сообщение и взбесить меня до белого каления, то у него охренеть как получилось.

____________________

Я смываю кровь с рук в уборной в холле отеля, когда звонит Габриэла.

— Чисто дело провернула, — говорю я.

— Спасибо. У Силы есть власть над теми, кто слаб духом. Повезло, что я выехала сразу после тебя. Не знаю, был бы он жив или нет, если бы я приехала позже.

— Как у него дела?

— Не фонтан, — отвечает она. — Ты же сам все видел. Но он все-таки держится, значит, мне есть, над чем поработать. Не хочешь сказать мне, что ты там делал?

— Он мне позвонил, когда говно попало в вентилятор. — Я рассказываю ей о записке Джаветти.

— Чувак, с тобой дружить — себе дороже.

Я и сам того же мнения.

— Он в сознании?

— Слава богу, нет. Однако его состояние трудно назвать отдыхом. Слушай, мне пора. Этот минивэн все принимают за карету «скорой помощи», и, чтобы так продолжалось и дальше, нужно сосредоточиться. Я перезвоню, когда что-нибудь выясню.

— Спасибо за помощь.

— Ради этого я вроде как и живу, — отзывается Габриэла. — Говорю же, в глубине души я соцработник. В общем, перезвоню. — Она вешает трубку.

С минуту я смотрю на телефон. Габриэла права. Если бы не она, Карл уже был бы мертв. Если она сумеет сохранить ему жизнь, то, может быть, сумеет и вытащить из него что-нибудь полезное. А я смогу получить камень.

И башку Джаветти на палочке.

____________________

Потолок гаража в «Марриотте» покрыт пеноизоляцией, которая глушит звуки. Прикуриваю «Мальборо», и «чирк» от искры глохнет без намека на эхо.

Машин негусто, так что все как на ладони. Спрятаться особенно негде. Плюс что-то мне подсказывает, что они хотят, чтобы их заметили.

— Арчи, — говорю я.

Он прислоняется к моей тачке. У его ног Болван на четырех костях. Елозит по бетону сшитым на заказ костюмом.

— Мистер Сандей, не ожидал вас здесь увидеть.

— Ну надо же. А я ведь собирался сказать тебе то же самое.

— Наверху целое представление, — говорит он. — Насколько я понимаю, полиция ищет какое-то дикое животное. Если не ошибаюсь, пантеру. Хотя я слышал, как одна расстроенная молодая женщина упоминала о белом медведе. Забавно, как порой расходятся слухи, не находите?

— Ага, забавнее некуда. Так что ты тут забыл, Арч? Решил проверить, как дела у репортеришки?

— Совершенно верно, — отвечает он. — Доктор Нейман сказал мне, что сегодня мельком видел вас здесь. Меня послали узнать, не сумели ли вы… эм-мм, что-нибудь раскопать.

— Не-а. Ничегошеньки, Арч. А теперь, может быть, дашь мне сесть в машину, а я оставлю тебя в покое, и ты вдоволь насладишься этим чудесным вечером?

Арчи ни на сантиметр не сдвигается. Мало того, поудобнее устраивается у моего капота, складывает на груди руки. На полу Болван копирует его движения.

— Вот интересно, — говорит Арчи, — как вы узнали, что вернуться сюда надо именно сейчас? Впрочем, любопытно, как вы вообще узнали об этом месте. У доктора Неймана ушло на это несколько часов, а вы вот так появляетесь откуда ни возьмись. Так как же?

— У меня свои источники.

— Не сомневаюсь. А один из них — это случайно не та молодая женщина, которая выдает себя за врача «скорой помощи» и которая увезла репортера из отеля? Видите ли, замечать всякие мелочи — моя работа.

Чем спокойнее становится Арчи, тем больше дергается Болван. Жуть берет от того, как сильно карлик смахивает на покореженную версию Арчи.

— Неужели? Если бы ты сразу нормально справлялся со своей работой, — говорю я, в упор глядя на Арчи, — Нейман не заменил бы мной твою жалкую задницу. Или ты не согласен?

Арчи невозмутимо смотрит на меня, зато Болван, этот мелкий ублюдок, рычит, как росомаха в капкане. Он прыгает на меня, но Арчи дергает за поводок, и карлик отпрыгивает обратно.

— Не боишься упустить поводок? — спрашиваю я. — Небось еще с цепи сорвется.

— Вы совершенно ничего не понимаете, — говорит Арчи. — Вы не более чем молоток. Некачественный и сильно износившийся инструмент. Доктор Нейман использует вас, но вы слишком глупы, чтобы это понять. Когда все будет кончено, вы никому не будете нужны. Он просто-напросто бросит вас ржаветь под дождем.

— Обалдеть. Да ты почти поэт! Я тронут. Честно.

— Почему бы вам не исчезнуть? — интересуется он. — Не спрятаться в какой-нибудь дыре? Все стало бы гораздо проще.

Я нечеловечески долго затягиваюсь сигаретой и тушу ее о ладонь. Кожа чернеет, края подгорают оранжевым светом. Потом все исчезает, будто ничего и не было.

— Проще, чем что, Арч? Что, по-твоему, ты можешь мне сделать, а?

Он подается ко мне:

— Я отрежу тебе голову и сожгу остальное. Голову положу в коробку с личинками, которые сожрут твои глазные яблоки, и сохраню череп. А когда мне захочется посмеяться, буду открывать коробку и ссать тебе в глазницы.

— Класс, только все равно не рифмуется. И у меня есть идея получше.

Со всей дури пинаю Болвана по башке, тот катится по полу и с громким визгом влетает под «хаммер». Арчи замахивается кулаком, но я легко успеваю пригнуться и наношу серию быстрых ударов ему по почкам. Поднимаю колено и рывком тяну амбала вниз. Выбиваю из него воздух. Глаза выкатываются, как у рыбы.

Пока он не собрал рамсы, сцепляю руки в замок и бью его по затылку. Башка, как мячик, рикошетит от бетона. Слышу, как хрустит нос, и знаю, что на этом все.

Болван метется ко мне, но я уже целюсь из «Глока» в затылок Арчи.

— Даже не думай, — говорю я. — Не уверен, что ты выживешь, если я его убью. Или ты хочешь это выяснить?

Болван рычит, но ближе не подходит. Я сажусь в машину, продолжая держать на мушке Арчи, который уже поднимается на ноги. Под глазами у него чудные фонари, из разбитого носа капает темная кровь.

— Иди домой, Арч. Приложи к морде лед. И оставь меня на хрен в покое.

Глава 19

Даже забавно, как иногда некоторые события помогают разложить мысли по полочкам.

Теперь, когда Карл, так сказать, вышел из строя, мне больше некому доверять. Что ж, тем лучше. Это мой котелок дерьма. Мне самому себя и вытаскивать.

Первое, с чем я должен разобраться, — это Джаветти.

Нет. Не так.

Я уже знаю, что он делает — пытается сказать мне, что может добраться до меня в любое время. Ну, это очевидно. А еще он, видимо, пытается меня напугать. Открыл охоту на друзей и близких. Будь у меня кот, наверняка я нашел бы его прибитым гвоздями к парадной двери. Старо как мир. Сам не раз так делал.

Однако такие действия вытекают из позиции слабости, когда надо прикинуться, будто все козыри у тебя.

Дай мне то, что мне нужно, иначе я сделаю то же самое с тобой. Ага, как же. Если бы ты мог сделать то же самое со мной, уже давным-давно бы сделал.

Так почему же Джаветти не торопится?

Ну, для начала, вряд ли он может мне как-то навредить. Подвергать меня пыткам бесполезно. Пробовать пристрелить — тем более. Если он закатает меня в бетонный блок, вряд ли я буду особенно разговорчивым под двумя с половиной метрами раствора.

Поэтому он охотится на моих друзей. Вот только у меня больше никого не осталось. Камня у него нет, и Джаветти не знает, где он. Так что нет, в списке приоритетов он точно не на первом месте. Его я убью позже. Как только выясню как.

А как насчет Неймана? Этот старпер умеет всаживать в людей лишние глаза. Впрочем, Нейман не проблема. Зато Арчи — еще какая. Если раньше он не испытывал ко мне ненависти, то теперь уж наверняка. Похоже, надо было убить его в гараже.

С Габриэлой тоже не все ясно. Она вроде как помогает мне, заботясь о Карле, но ей нужен камень. К тому же во время разговора с Дариусом она пыталась меня наколоть.

А еще есть Саманта.

Она остается загадкой с тех самых пор, как мы встретились в клубе. Она знакома с Джаветти. В свое время они разругались в пух и прах. Однако о камне она ни разу не заикнулась. Не пыталась уговорить меня отдать его ей, не впаривала мне праведную чушь о том, что хочет спрятать его от остальных.

Так в чем же на хрен дело?

Я собирался разыскать ее после того, как съездил в Бель-Эйр, но потом понеслось одно за другим: Карл, Габриэла и все то дерьмо, что навалил Джаветти в номере отеля.

Нутро подсказывает, что Саманта никуда не денется. По крайней мере до тех пор, пока не встретится со мной. Есть у нее во всем этом своя доля, а еще она чего-то хочет от меня. Иначе не стала бы искать меня в клубе и рассказывать о Джаветти. Значит, она тоже может подождать.

Итого, у меня остается только адрес, который я получил от Карла.

Понятия не имею, может Нейман только подглядывать через глаз или подслушивать через Карла тоже. Если так, то это может стать проблемой. Он уже мог съездить по адресу и выяснить одному богу известно что.

Я пробиваю адрес в интернете. Это к востоку от центра города, рядом с цементной канавой, которую мы называем рекой. Копаюсь еще немного и выясняю, что это автосвалка. Смотрю на часы. Там уже наверняка закрыто. Вот и славненько. У любого уважающего себя бандита найдется парочка болторезов.

____________________

Большую часть времени на реке пусто. Иногда на бетонных плитах пытаются пригреться алкаши и бомжы, пока мажоры в напичканных последними наворотами «хондах» устраивают по городу гонки. Изредка у нас идут нормальные, а не моросящие то тут, то там дожди. Тогда мы понимаем, что русло забетонировали не прихоти ради.

Наша река не течет. Она мчится бешеным потоком. Каждый год какого-нибудь идиота сносит течением. Налетают вертолеты, которые пытаются его выловить, а ребятки из новостей все это снимают, чтобы развлечь зрителей.

Я останавливаюсь в квартале от свалки. На железнодорожных путях поблизости тишина. На запасных стоит пара дрезин и товарных вагонов. Если здесь и были когда-то намеки на что-то естественное, их давно закатали в асфальт.

«База металлолома Маккея». Высокий забор из рабицы и колючая проволока сверху. Машины сложены штабелями, будто их наскладировал ураган, превратив пространство между ними в натуральный лабиринт гниющего металла. Здесь же — пресс и подъемник. В задней части — трейлер вместо рабочего офиса.

Охраны не вижу, но что-то наверняка есть.

Хорошенько принюхиваюсь. Выхлопные газы, моторное масло, бензин. Кожаные сиденья. Винил, долго провалявшийся на солнце. Что-то еще. Как минимум один… нет, два человека. Кто-то из них явно фанатеет от чеснока, а второй — от «Олд Спайса». Мне интересно, как это будет на вкус.

Еще чую собаку. Одну? Больше? Трудно сказать.

Почти две минуты парюсь с замком. Болторезы прекрасно справляются с пальцами, но с промышленной сталью приходится повозиться. Дважды я останавливаюсь и ныряю за металлическую бочку, когда мимо проходят охранники с доберманом. Псина принюхивается в мою сторону, но чуваки, похоже, не замечают, что я здесь.

Открываю ворота ровно настолько, чтобы протиснуться, и закрываю их опять. Да уж, натуральный гребаный лабиринт. За горой «бьюиков» тупик. Охранники выходят на очередной круг. На этот раз псина не так великодушна.

В детстве у меня была собака. Меня просто бесит, что придется пристрелить добермана. На всякий случай проверяю, есть ли обойма в магазине.

Пробираюсь в тенях чуть-чуть вперед, жду, когда охранники спустят собаку, но они всего лишь велят ей заткнуться и уходят за пределы слышимости. Лай и завывания растворяются где-то вдалеке.

Возвращаюсь назад, несколько раз сбиваюсь с дороги, снова возвращаюсь, но в конце концов нахожу офисы сбоку от подъемника. Здесь площадка для погрузки машин в камеру пресса-компактора. С крюка подъемника, как мертвец на виселице, свисает ржавый «кадиллак».

В обшитой дешевыми деревянными панелями двери дорогой замок. Я могу его вскрыть, только на кой париться? Дверь легко распахивается от удара плечом.

Внутри весьма скучный интерьерчик. Ящики для документов, пара столов, стулья. На стене календарь с мисс Сентябрь из какого-то журнала для любителей руля и гаечных ключей. Силиконовые сиськи и все, что к ним прилагается.

Копаюсь в ящиках в поисках хрен знает чего. Там полно накладных и распечатанных графиков работы.

Наконец кое-что нахожу. Наверху лицензии на эксплуатацию, прямо под названием «База металлолома Маккея», написано: «Компания-учредитель: „Империал Энтерпрайзес“». А ниже — «Владелец: С. Джаветти».

Пялюсь на бумажку, пытаясь понять, что все это значит.

Я почти забыл об «Империале», а ведь именно эта компания владеет домом, откуда сперли камень. Получается, «Империал» принадлежит Джаветти?

Что-то у меня не складывается. Если тем домом тоже владел Джаветти и у него там с камнем сидел какой-то мужик, на кой ему просить у Саймона людей, чтобы свистнуть камень? И что-то еще не дает мне покоя. Какие-то вопросы, но я никак не могу сосредоточиться на них. Они ускользают, как моль на свежем воздухе. Как-то не получается у меня думать. Почему я не могу нормально думать?

— Чтоб меня, — говорю я.

— Ага, мы уж постараемся.

Поворачиваюсь и вижу охранников с собакой прямо за дверью. А мне казалось, что я закрыл ее плотнее. Понятное дело, на нервах я напрочь забыл о том, что надо обращать внимание на запахи. Все еще не привык к новому нюху.

Зато теперь, когда я вспомнил, запах охранников напоминает мне о тушеной говядине и тыквенном пироге. Ох, нехорошо это, очень нехорошо.

— Шли бы своей дорогой, да поживее, — говорю я и не узнаю собственный голос.

Что-то не так. До меня доходит, что именно, когда я мельком вижу свои руки в свете фонарика одного из охранников. Руки ссыхаются прямо на глазах, на костяшках расцветают пятна гнили.

— Ты смотри, какой борзый, — говорит один из них.

Он старше второго. Заплыл жиром. Слишком много пончиков и мало нагрузок. Его напарник — всего лишь тощий мальчишка со шрамами от прыщей. Сомневаюсь, что этими ручонками он отожмет хотя бы треть своего веса.

Зато пес — сплошь сухие мышцы и голодные зубы. К тому же дрессированный. Просто смотрит на меня, не рычит, не лает. Ждет, когда дадут команду и он сможет устроить себе ранний завтрак.

— Серьезно, — опять говорю я, — бежать вам отсюда надо.

Я бросаюсь вперед, собираясь проскочить мимо них. Я не хочу их убивать. Они ничего не сделали.

Но тут толстяк выпускает поводок, натравливает на меня добермана, и я слетаю с нарезки.

Собака вгрызается мне в руку, разрывая зубами рукав. Кожаная куртка не дает псу прогрызть мне шкуру, зато кость хрустит под мощными челюстями.

Охранники ждут, когда я упаду, заору или сделаю что-то такое, что даст им возможность подойти ближе и забить меня дубинками. И уж точно не ждут, что я буду продолжать ломиться к выходу. Доберман дергает лапами, чтобы ему было удобнее, челюсти сжимаются крепче.

Я уже у двери. Размахиваюсь присосавшейся ко мне собакой прямо по охреневшим рожам охранников. С меня сыплются клоки волос. Ну, хоть шкура все еще держится на черепе.

Мальчишка получает собачьей задницей по темечку и падает. Хватаю его свободной рукой, бросаю на гору какого-то ржавого барахла. На него дождем сыплется покореженный металл, острые осколки встревают ему в ноги. Я отрываю от себя добермана и швыряю вслед за мальчишкой.

Толстяк достает пушку, стреляет. Пуля попадает мне в грудь и проходит навылет, оставляя еще одну дыру в спине. Один быстрый шаг, удар по почкам, и пушки у толстяка уже нет.

Даю ему последний шанс. Последний шанс сбежать отсюда и спасти свою жизнь. Я наклоняюсь к нему сказать, что он может убираться отсюда, но по-быстрому и прямо сейчас. Однако вместо слов издаю какое-то невнятное рычание.

Толстяк поднимает фонарик и застывает, увидев, что со мной происходит. У меня с подбородка падает кусок мяса и шлепается ему на лицо. Это последняя капля. Толстяк начинает орать.

Я хватаю фонарик и бью его, пока он не затыкается. Бью, пока его лицо не превращается в кровавое месиво с выбитыми зубами. Потом принимаюсь за его грудину. Фонарик со стуком бьется о кости.

Где-то рядом слышу хныканье. Поднимаю голову и вижу мальчишку. Он смотрит на меня и гадит прямо в штаны.

— Не парься, приятель, — пытаюсь сказать я, — ты следующий.

Но вместо слов из моего рта выходит только поток густой темной крови.

Когда я прихожу в себя, большая часть добермана уже спустилась по пищеводу толстяка. Между зубами висят петли собачьих кишок. В груди толстяка — огромная рваная дыра. От нижней челюсти мало что осталось.

Впрочем, не похоже, чтобы это помешало ему отобедать приятелем. У мальчишки, пришпиленного к земле наполовину разобранным «студебекером», попросту не было шансов. Шея у него практически сжевана, большей части грудной клетки нет.

Он по-прежнему прижат тачкой, но уже дергается. Шарит руками туда-сюда, будто придуривается слепым.

Я стираю с часов густеющую кровь. Охренеть. Вся эта кровавая баня заняла каких-то полчаса.

Как и в последний раз, я чувствую себя прекрасно, хотя с ног до головы покрыт кровищей и кусками гниющей плоти. Поднимаюсь на ноги. Толстяк оглядывается на меня и сразу же возвращается к трупу пса.

Подхожу со спины, хватаю его за голову, ломаю шею. Он падает, как мешок с костями. То же самое делаю с его напарником. От греха подальше отрываю псу голову. Не хватало еще, чтобы по городу шлялись собаки-зомби.

Чтобы избавиться от тел, уйдет какое-то время. Приходится повозиться, чтобы вытащить мальчишку из-под «студебекера».

Обоих бросаю в камеру одного из прессов. Одним нажатием кнопки превращаю их в паштет.

Не ощущаю ни намека на то отвращение, которое испытывал со шлюхой. Потому что она была женщиной? Потому что я буквально на нее охотился? Или потому что на этот раз могу найти себе оправдание? В конце концов они спустили на меня собаку.

А может, я просто начинаю входить во вкус.

Безумие какое-то. Не могу же я в самом деле каждую ночь мочить людей и превращать их в зомби. Рано или поздно кто-то заметит. Мало того, вдруг кто-то из зомби сумеет от меня сбежать?

Поливаю себя из шланга, накрываю переднее сиденье куском брезента. Наверное, тачку тоже стоило бы полить.

У меня по-прежнему никаких ответов, зато вопросов чертова уйма. Что за хрень этот «Империал Энтерпрайзес»? Компания Джаветти. Он живет на белом свете уже бог знает сколько, наверняка скопил прилично деньжат.

И все равно не складывается. Чувак, у которого был камень, жил в доме, которым владеет «Империал Энтерпрайзес». Зачем Джаветти селить в доме какого-то мужика, а потом красть у него камень? Разве что это часть какого-то плана. Находясь в доме, камень был уязвим. У Джаветти наверняка был доступ ко всем кодам системы безопасности. Он вполне мог сделать так, чтобы кто угодно зашел в дом в темпе вальса и вышел оттуда с камнем. Даже если речь идет о трех мордоворотах без единой извилины.

Другими словами, я попросту не в состоянии просчитать все ходы Джаветти. В этом и заключается моя проблема. Я его не знаю.

А значит, мне нужно поговорить с тем, кто знает.

Глава 20

Здание, в котором живет Саманта, — бывший отель в средиземноморском стиле, построенный в начале двадцатых годов и переделанный в многоквартирный дом. Стоит оно прямо над обрывом в Санта-Монике, вокруг — здания вполовину моложе и не обладающие и половиной его харизмы.

На востоке только-только появилась туманная полоска солнечного света, будто солнце осторожно выглядывает из-за крыш, еще не решив, вставать ему или нет.

От побережья до дома Саманты — меньше трех кварталов, поэтому сам дом еще окутан утренним туманом, приходящим в город с Тихого океана каждый день.

Я прохожу через небольшие ворота и оказываюсь в центральном внутреннем дворике. С кованых прутьев капает вода. Через час от тумана и следа не останется, но сейчас здесь все равно, что в Лондоне.

Найти Саманту было нетрудно. Дома я залез под душ, чтобы смыть с себя всю слизь. После этого мне оставалось только открыть «Google».

С самого нашего знакомства в клубе что-то по поводу Саманты не дает мне покоя. Она явно не мой типаж. Хотя я не уверен, что можно назвать типажом стриптизерш и замызганных до дыр порно-звездочек. Короче говоря, женщины, с которыми я встречаюсь, блещут вовсе не навыками вести светские беседы.

Может быть, в этом все дело. Саманта другая. Я не могу просто взять и завалить ее в постель. Она где-то посередине между нормальностью и долбанутой кроличьей норой, в которую я недавно угодил.

А может быть, дело в том, что она еще ни разу не потребовала от меня подать ей на блюдечке камень Джаветти.

В холле торчит швейцар, который больше смахивает на вышибалу. А я-то надеялся устроить Саманте сюрприз. Постучать в ее дверь и застать врасплох.

— К кому вы пришли, сэр? — спрашивает швейцар, будто день в самом разгаре, а по зданию днем и ночью шатаются незнакомцы.

От него несет оружейным маслом, и я, хоть и с трудом, но замечаю, как что-то выпирает у него под мышкой.

— К Саманте Морган.

— А вы?…

— Джо Сандей.

— Вам наверх, сэр, — он показывает на лифт. — Она вас ожидает. На лифте попадете прямо в пентхаус.

Я смотрю на часы.

— А она сказала, когда я должен прийти?

— Не могу знать, сэр. Минут пятнадцать назад она позвонила и сказала, что вы приедете.

Вот тебе и сюрприз, твою налево.

Лифт поднимает меня наверх, и я оказываюсь посреди коридора, отделанного тиком и красным деревом. В тот момент, когда я вижу Саманту, я понимаю, что меня занесло в другую лигу.

Она ждет меня в ротанговом кресле, которое стоит возле пальмы в горшке. Белый сарафан, сандалии на завязках. Вокруг щиколотки — тонкая золотая цепочка. Волосы собраны в хвост на затылке.

— Надеялись застать меня в пижаме? — спрашивает Саманта, как только я выхожу из лифта.

— Вроде того.

— Что ж, в любом случае вы бы остались с носом. Пижам я не ношу. — Она смотрит на настенные часы у меня за спиной и говорит, отпивая из чашки чай: — Теряю форму. Я ждала вас на десять минут раньше.

— Мне нравится держать людей в напряжении, — отзываюсь я.

— Ничуть не сомневаюсь.

Она встает и подходит ко мне. Слишком близко. От ее запаха голова кругом. Кажется, я могу от него опьянеть в стельку. Целую секунду я опасаюсь, что вот-вот озомбею. Однако в этот раз все иначе. Это не голод, но определенно желание.

Саманта смотрит мне прямо в глаза, изучает мою физиономию.

— Я уже начала думать, что не нравлюсь вам.

— Это вряд ли, — выпаливаю я, не успев подумать.

Она улыбается:

— Вот и славно.

Я беру себя в руки.

— Но я здесь не поэтому.

— Конечно, нет, — вздыхает она. — Пойдемте. Здесь есть комнаты поудобнее.

По широкому коридору Саманта ведет меня в гостиную. Темные деревянные полы, кованное железо, витражные стекла. Помещение — что-то среднее между мавританским замком и музеем искусств. На стенах висят азиатские и африканские маски. Как у Неймана и Габриэлы, здесь полно игральных карт. Только они не засунуты как попало в дверные косяки. Из них выложены целые коллажи, будто каждая — кусочек мозаики. На одной из стен висят карты из какой-то старинной колоды, словно миниатюрные портреты.

В следующей комнате полно плюшевых кресел и диванов. На балкон из пентхауса ведут французские двери. Туман так близко, что его можно потрогать. Океана за ним не видно, только запах в воздухе намекает на то, что он рядом.

— А к чему карты? — спрашиваю я и иду за Самантой к дивану. — Не знал, что сейчас они так популярны.

Она бросает на карты взгляд:

— Что-то вроде системы безопасности.

Подобное и мне приходило на ум, когда я увидел надпись на футболке Габриэлы. Просто надпись, а все-таки она делает хозяйку невидимой. Похоже, магия — больше метафора, чем что-то реальное. Как, например, камуфляжная майка, чтобы скрыться от чужих глаз, или воображаемый телефон, чтобы позвонить по настоящему. Все карты, которые я вижу, старше «десятки».

— Глаза и уши? — спрашиваю я, думая, что уловил суть.

— Нет, — отвечает Саманта, — но я догадываюсь, почему вы так подумали. Однако карты скорее… — она замолкает, подыскивает правильное слово, — …создают помехи. У всех карт есть индивидуальность. Лучше всего карты Таро, но игральные действуют практически так же. Некоторым покажется, что мы сидим в переполненной людьми комнате. Сквозь такую защиту мало кто может увидеть действительность.

— Надо же. А я думал, что у всех вас просто какой-то карточный фетиш.

— Что ж, мне жаль, но вы ошибаетесь. Если говорить о фетишах, то я предпочту чулки в сеточку и кожаный корсет. Однако, как бы мне ни хотелось, все же я не думаю, что вы пришли поговорить со мной именно об этом.

Воображение тут же подсовывает мне образ Саманты в чулках и коже. Видение настолько мощное, что на несколько секунд выбивает меня из колеи.

— Нет, — наконец говорю я, — мне нужно поговорить с вами о Джаветти.

— Так я и думала. Он что-то натворил? Клянусь, этот человек как пятилетний ребенок с гранатой.

— Он оторвал руку парню в отеле возле аэропорта.

— И все?

— Тот человек был моим другом.

Она замирает, выражение ее лица смягчается.

— Простите. Я… я знаю, мои слова показались вам черствыми. Это нечто вроде защитного механизма, и иногда я кое-что забываю. Например, как… Мне очень жаль.

— Вы тут ни при чем, — говорю я. Не знаю, что она собиралась сказать, но вопросов задавать не собираюсь.

— Могу я чем-нибудь помочь?

На ум приходит сразу с десяток вариантов, но ни один из них не приведет меня к Джаветти.

— Вы когда-нибудь слышали об «Империал Энтерпрайзес»?

Саманта изгибает бровь:

— А вы неплохо потрудились.

— Ну так как? Слышали?

— Сандро сколотил целое состояние и основал не меньше дюжины компаний, чтобы поддерживать свои капиталовложения. Большинство из них легальны, но некоторые — нет.

— Так это его компания?

— Да, одна из них. Наверняка есть и другие, о которых мне ничего неизвестно. Думаю, он использует «Империал» для торговли недвижимостью в Тихоокеанском регионе, но это лишь догадка.

— Как вы об этом узнали?

Она смотрит на меня взглядом, который так и орет «Не будь идиотом».

— Я за ним слежу. Мне казалось, это очевидно. Когда-то мы были заодно. Но теперь все в прошлом.

— До сих пор к нему неравнодушны?

— Я вас умоляю! Сандро — вчерашний день. Я порвала с ним всякие связи давным-давно.

— И когда конкретно?

Нельзя не заметить, как она двигается, как себя ведет. Она уверена в себе — это без вариантов. Но под всем этим скрывается что-то еще. Что-то не совсем правильное. Есть у меня по этому поводу одна мыслишка, но я хочу услышать это от нее.

— Моей грубости нет оправданий, — говорит Саманта, меняя тему. — Не желаете чего-нибудь выпить? Наверняка вы решили, что я ужасная хозяйка.

Она убегает в кухню. Я иду за ней.

— Нет, спасибо.

— А мне не помешает добавка. — Она наливает в чашку чай из серебристого чайника на плите.

Я пробую зайти с другой стороны:

— Ну и чем всем кончилось?

Она вздрагивает:

— Ничем хорошим. С самого нашего знакомства Сандро искал бессмертия. Нечто вроде источника вечной молодости. Однако полного успеха так и не достиг. По крайней мере не для себя.

— Вы об этом его трюке с возвращением из мертвых?

— Совершенно верно, — кивает Саманта. — Вы же видели его в морге? Видели другие тела? Как будто их иссушили? Я точно не знаю, как он это делает, но время, которое ему нужно для возвращения, зависит от того, что его окружает. Однажды он был мертв больше трех лет.

— Вы знаете, почему он выглядит таким старым?

Она смеется:

— Потому что он стар. Он по-прежнему стареет, только очень медленно. Однако он живет на свете уже очень долго.

— Вы сказали «не для себя». — В памяти всплывают люди, которых превратили, как и Хулио. Интересно, был ли кто-нибудь из них похожим на меня. — Он всегда сначала проводит эксперименты на других?

— Разумеется. Он ведь не дурак. В конце концов это и стало причиной, по которой мне пришлось его оставить.

— Что произошло?

Она смотрит на меня так, будто я редкий тормоз. Когда до меня наконец доходит, я понимаю, что она права.

— Сколько вам лет? — спрашиваю я.

— А сколько дадите?

— Года двадцать три.

— Что ж, я оскорблена, — говорит Саманта, слегка надувшись. — Мне было девятнадцать, когда он меня убил.

Глава 21

— Что, черт возьми, это значит?

Она лукаво улыбается. Мы возвращаемся в гостиную.

— Мне нужно что-нибудь покрепче чая, — заявляет Саманта, наливает себе в бокал бренди и садится на диван, прислонившись к спинке.

У нее такой уютный вид, что на ее месте вполне могла бы быть кошка. Я никогда по-настоящему не понимал значения слова «изящный». Теперь понимаю.

Шлепаюсь в кресло напротив Саманты. Тишина затягивается. Видимо, мне придется это исправить.

— Он вас вернул, — наконец говорю я. — Как и меня.

Она качает головой:

— Не совсем. — Ставит бокал на кофейный столик между нами, тянется ко мне и берет за руку. По сравнению с моей пятерней комнатной температуры, ее руки просто обжигающе горячие.

— Вы все еще теплая, — замечаю я.

— Я все еще жива. — Она переворачивает мою ладонь, гладит тонкими пальцами по запястью. — Это больно? Когда сердце не бьется? Когда не нужно дышать?

— Нет, — отвечаю я. — Я вообще ничего не чувствую.

Она отпускает мою руку. Что-то пробегает по ее лицу. Неужто зависть?

— Я получила бессмертие, которого жаждал Сандро, — говорит она. — В Восточной Африке он заключил с кем-то сделку. Подробностями никогда не делился. Но, если бы он доверял этому кому-то, мы с вами скорее всего сейчас бы не разговаривали. В общем, Сандро решил сначала попробовать на мне.

— А для этого он должен был вас убить?

Саманта кивает:

— Это было… неприятно. А когда он попытался сделать то же самое с собой, тот, с кем он договаривался, сказал ему, что сделка одноразовая. Сандро перерезал себе глотку, как и мне. У него три дня ушло на то, чтобы вернуться. Свой шанс на вечную жизнь он истратил на меня. Последнее, что мне удалось выяснить, — тот, с кем Сандро заключил сделку, не отвечал на его звонки.

— Выходит, вы не можете умереть?

— Не навсегда. На день. Самое большее — на два. Я словно просыпаюсь от дурного сна и живу дальше как ни в чем не бывало.

— Неплохо, наверное. — Я только за вечную жизнь и все такое, если бы не разлагаться раз в день.

— Пару раз пригодилось, — говорит она.

— А ведь вы до сих пор не сказали мне, сколько вам лет.

— Вам никто не говорил, что задавать женщине подобный вопрос вопиюще невежливо? — Я молчу, и от притворных обид не остается ни следа. Саманта закрывает глаза, как будто ей стыдно. — В январе мне исполнится четыреста восемь лет. То есть мне кажется, что в январе. В те времена календарям уделяли намного меньше внимания, чем теперь.

Так вот откуда ноги растут. Весь ее шарм и манеры — хорошо отрепетированная роль. Однако она как будто не придерживается сценария. Есть в ней что-то немного неестественное.

Еще бы. За четыреста лет она просто-напросто забыла, как быть нормальной.

Саманта встает, отворачивается от меня и идет к французским дверям.

— Я знала, что вы об этом спросите, — говорит она. — И все-таки мне жаль, что спросили.

Я подхожу к ней сзади. Она прислоняется ко мне спиной. Теплая и мягкая. Я обнимаю ее. Понятия не имею, что я делаю, но точно знаю, что мне приятно.

— Извините, — искренне говорю я. Еще больше мне хочется извиниться за следующий вопрос. — Какая вам польза от того, что происходит? Чего хотят Нейман и Джаветти, я понимаю. Но зачем сюда впутались вы?

— Сандро приблизительно семьсот лет, — говорит Саманта и дает мне несколько секунд переварить услышанное.

Я знал, что он древний, но семьсот лет? В голове не укладывается. Мне и четыреста уложить трудно. Хотя, конечно, такая информация лишней не будет. Охренеть как жутко, но все-таки.

Я киваю, и она продолжает:

— Мы познакомились, когда мне было восемь. Он меня оберегал, воспитывал. Когда я выросла достаточно, чтобы не быть для него ребенком, он стал моим любовником. Вы пока не знаете, но в долгожительстве есть свое особое одиночество. Я потеряла счет тому, сколько раз была замужем. Сколько у меня было любовников. Есть лишь один человек, которого я знаю почти всю жизнь. И я не могу от него отвернуться. Все, кого я знаю, умерли или умрут. Все, кроме нас с Сандро. И вот теперь еще есть вы.

— Сомневаюсь, что протяну четыреста лет.

— Думаете, я этого хотела? У меня не было выбора. Зато я буду жить вечно, нравится мне это или нет.

Внезапно все встает на свои места.

— Джаветти пришел к вам за помощью.

Ну конечно. Кому еще он мог довериться в своих поисках бессмертия, как не единственному человеку на земле, кому оно на хрен не нужно?

— Да, — говорит Саманта. — Мы долго не виделись. Он очень постарел. Он знал, что камень здесь, и у него были идеи, как его добыть. Но ему нужны были наличные. Поэтому я его выручила. Узнав, что камнем владеет кто-то из Лос-Анджелеса, Сандро приехал сюда, и я дала ему денег. Все его деньги инвестированы в компании вроде «Империал Энтерпрайзес». Свободных средств у него нет. Я узнала, что в ту ночь все пошло наперекосяк, поэтому должна была выяснить, что с ним случилось. Полной уверенности, что он сумеет вернуться, у меня не было. Ему всегда это удавалось, но раньше я никогда не видела его таким старым. Я не знала наверняка, понимаете? — Она вздрагивает. — Я испугалась. Я его не люблю, давно не люблю. Но просто взять и дать ему умереть не могу.

— И тут на сцене появляюсь я. Вы решили обвести меня вокруг пальца, чтобы его найти.

— Нет, — выпаливает Саманта. Ее глаза предельно серьезны. — То есть да. Так я и собиралась поступить. До того как поговорила с вами. До того как узнала, что произошло. Вам предстоит жить вечно, а я знаю, какое одиночество таится в такой жизни. И я подумала, что… — Она замолкает, не договорив.

— Вы же знаете, что мне нужен камень, верно?

— Что вы имеете в виду?

— Я с ним как-то связан или типа того. Точно не знаю, как это работает. Но если я нахожусь далеко от него слишком долго, то начинаю… разваливаться на части.

— Боже мой… Я понятия не имела. Но ведь камень у вас, да? То есть вы же в порядке?

Я качаю головой:

— Он у меня был. Но кто-то его украл.

— А выглядите весьма неплохо.

— Это временно. Мне приходится… Короче говоря, лучше эту тему вообще не поднимать.

— Так вы поэтому ищете Сандро? Думаете, камень у него?

— Думал, до прошлой ночи. Теперь не знаю.

Достаю забрызганную кровью записку из номера Карла и передаю Саманте. Читать там особо нечего.

— Значит, камня у него нет, — задумчиво замечает она.

— Он спрашивает о нем у кого только может.

— Если Сандро его найдет, вы никогда больше не увидите камня.

— Скорее всего.

Она гладит меня по щеке.

— Мне очень жаль. Я не знаю, чем могу помочь. Я только-только встретила вас, а теперь…

— А теперь?

В ответ она меня целует. Она теплая, обжигающе горячая, и ее губы на вкус, как вишни.

Я могу всерьез на нее запасть. У нее глаза, как у ангела или дьявола. Точно не знаю. Да и наплевать мне. Я легко представляю, как просыпаюсь в спутанных простынях, держа ее в объятиях.

Потом вспоминаю, что больше не сплю.

Отталкиваю Саманту и говорю:

— Я вам не доверяю. — Так и есть, я ей не доверяю, но хочу доверять.

— Когда-нибудь это изменится.

— Нам нельзя быть вместе. Вы сами сказали, я не такой, как вы. Я труп.

Она дарит мне самую дьявольскую улыбку из всех, какие я видел. Наверное, Дариуса затрясло бы о зависти.

— Молодой человек, — говорит Саманта, — не вам указывать, что мне можно, а что нельзя. — Она прижимается ко мне, и ее тепло прогревает меня насквозь.

Я делаю шаг назад:

— Нет. У кого, черт возьми, камень? У вас? Сколько из того, что вы мне наговорили, гребаное вранье? Даже не знаю, может, все это время вы только и делаете, что водите меня за нос. Я вообще о вас ни черта не знаю.

— И вы говорите о доверии? — щурится Саманта. — Вы приходите сюда, засыпаете меня вопросами о моей жизни. Обвиняете бог знает в чем. Я открываюсь и все вам рассказываю. Вы, мать вашу, понятия не имеете, как это сложно. — Цвет ее глаз бледнеет. Теперь они не как море, а как холодный лед.

— Мне очень жаль.

— Мне тоже, — говорит она и добавляет: — Убирайтесь.

____________________

Прохожу мимо охранника внизу. Ему хватает ума посторониться.

Надо бы вернуться наверх. Выбить из нее все, что мне нужно знать. Хотя вряд ли из этого выйдет толк. Что такого я могу с ней сделать, чего она не видела за четыреста лет? Или через что ей не довелось пройти?

Однако все это пустые размышления. Правда в том, что я не хочу. Я вообще не знаю, чего хочу.

Еду на север вдоль побережья, чтобы прочистить мозги. Мысли возвращаются к Джаветти.

Итак, он заключил сделку с дьяволом, а потом сам себя подставил. Интересно, знает хоть что-то об этом Дариус или нет. Отбрасываю эту мысль. Это все равно что спрашивать первого попавшегося пацана, знаком ли он с твоим кузеном, который живет в том же штате.

Звонит телефон. Я отвечаю и только потом вижу на экране номер Дэнни.

— Какого хрена тебе надо?

— Слушай, я знаю, наша последняя встреча с самого начала не заладилась. — Голос у него какой-то странный. Нерешительный. Это не тот Дэнни, которого я знаю.

— Кончай пресмыкаться. От тебя такое слышать стремно. Еще раз спрашиваю, чего тебе надо?

— Чувак, я всего лишь пытаюсь сгладить острые углы. — Ну точно, голос дрожит, как будто его самого трясет. О чем бы ни шла речь, он до смерти напуган.

— Значит, тебе что-то нужно. Переходи к делу, или я вешаю трубку.

— Ничего мне не нужно. Я просто… Помнишь того чокнутого старика? Который пришил Саймона? Так вот, ни фига он не труп.

Вот удивил.

— Ты его видел?

— Еще как, мать его, видел. Прямо за клубом. Он вчера приходил тебя искать. Я сказал ему, что я тебе не секретарша, и тут из ни хрена появилась гребаная псина. Треклятая тварь сгрызла Бруно лицо. Он в больнице с трубками в башке.

— Что за псина?

— Типа мастиффа, только больше.

Больше мастиффа? То есть достаточно здоровая, чтобы оттяпать Карлу руку по плечо?

— Ладно, остынь, черт тебя дери.

— Пошел ты. Я и так спокоен как двери. Какого хрена вообще творится? Ты что-то знаешь, да?

— В двух словах не рассказать, — отвечаю я. — Он еще что-нибудь говорил? Где его искать, например?

— Сказал, что сегодня будет в клубе. Чувак, ему нужен ты. Если ты не явишься, он натравит свою чертову псину на меня. Ты должен приехать.

— Я подумаю.

— Да нет же, серьезно…

Я вешаю трубку.

Значит, сегодня Джаветти будет в клубе. Он думает, что камень у меня. Понятия не имею, с чего он взял, что мы с Дэнни друзья.

Что ж, я приду хотя бы для того, чтобы посмотреть, как собака Джаветти сожрет Дэнни. Грех упускать такую возможность.

Мне надо избавиться от Джаветти. Если я его убью, то выиграю время. Одна фигня — сколько? Единственное, чего я добьюсь, — Джаветти взбесится до белого каления. И нет никаких гарантий, что я найду камень до того, как он вернется и придет по мою душу. А раз уж у него теперь есть здоровенная псина, то и убить его будет далеко не так просто.

Постепенно в голове оформляется идея. Может, не самая удачная, а если до конца по чесноку, то мне не очень хочется это делать. Но, чем больше я об этом думаю, тем больше у меня уверенности, что это может сработать.

Набираю номер Фрэнка. Пара гудков, и он берет трубку.

— Какого хрена тебе надо? — спрашивает он с тем же презрением, с каким я ответил на звонок Дэнни. Голос звучит устало и как-то не очень внятно. Твою налево.

— Ты нажрался, что ли? Еще и восьми утра нет.

— Пошел ты.

Зуб даю, он вот-вот повесит трубку.

— Погоди, — говорю я. — Ладно, это не мое дело. Извини. Я знаю, где найти Джаветти. Если он тебе все еще нужен.

Эти мои слова заставляют Фрэнка еще повисеть на линии:

— Серьезно? И где он?

— Знаешь клуб Саймона? В Голливуде?

— Который возле Чероки-авеню? Ага, знаю. Он там?

— Будет сегодня вечером. Точно не знаю когда. Клуб открывается в десять. Джаветти ищет меня и угрожает кое-кого убить, если я не нарисуюсь.

Фрэнк смеется:

— Хреново он тебя знает, да? И что, по-твоему, я должен с этим делать?

— Ну, мне показалось, ты захочешь узнать, где его можно будет найти. А еще я подумал, что если ты приведешь с собой парочку своих жирных приятелей копов, то сможешь закрыть его на пару дней, пока не решишь, что с ним делать. Если за ним будет приглядывать доблестная полиция Лос-Анджелеса, вряд ли он сможет свалить за пределы округа.

В трубке виснет тишина. Фрэнк думает.

— Ты там будешь?

— Ага, — отвечаю я. — Заманю его в клуб и отвлеку. А ты займешься своим коповским дерьмом и устроишь его в камере. Или на заброшенном складе. Или где твоей душе угодно. Не сомневаюсь, что ты сумеешь придумать для него нечто особенное.

— Ну, не знаю, — говорит Фрэнк.

— Он убил твоего брата, — напоминаю я. — Слушай, можешь пристрелить его к чертовой матери, мне насрать. Можешь сунуть его к себе в багажник и ждать, когда он очнется. Я всего лишь пытаюсь тебе помочь. Это ж не ядерная физика, елки-палки. Закрой его где-нибудь, и все дела.

— Чтобы он перестал тебя донимать? — спрашивает Фрэнк. — Теперь ясно, чего ты хочешь. Он же тебя ищет, да?

Не вижу смысла ему врать:

— Ага. Сделай так, чтобы он оставил меня на хрен в покое хоть на пару дней. И чтоб он был живой. Мне некогда волноваться, что он опять свалит из морга.

— Хрен с тобой. Приеду. Посмотрим, что я смогу сделать.

— Вот и хорошо. Лучшего шанса у тебя не будет, приятель.

Но он уже повесил трубку.

Глава 22

Днем «Эджвуд Армс» ничем не лучше, чем ночью. Диву даюсь, чем это место привлекает Габриэлу.

Паркуюсь на другой стороне улицы, проехав мимо двух стариков-мексиканцев, которые делят на двоих банку пива. Шикарно.

Старый латинос за вахтерским столом злобно зыркает на меня пожелтевшими глазами:

— Она в баре.

— Спасибо.

Он ржет:

— Вот уж не за что, pendejo[36], — и закрывает руками уши. — Покайфуй там от шума.

Понятия не имею, что он несет, пока не открываю дверь в бар. Мне в лицо бьет крик. И не просто какой-нибудь обычный крик, а такой, будто кто-то трахает ораву котов в задницу куском штакетника.

Вместо бара за дверью нечто, смахивающее на полевой госпиталь времен Первой мировой. Сквозь несуществующие окна льется яркий солнечный свет. От лениво вращающихся потолочных вентиляторов по помещению гуляет слабый прохладный ветерок. На койках за москитной сеткой лежат молодые люди. Кто в бинтах, кто истекает кровью, а кто и вовсе без привычного набора конечностей, но все как один орут и зовут матерей.

— Что за черт? — перекрикиваю я шум, заметив Дариуса и Габриэлу в конце длинного ряда коек.

Дариус одет, как допотопный врач. Белый халат и зеркало на повязанном вокруг башки ремне. Пока я иду к ним, он поигрывает бровями, как долбаный комик.

На лице Габриэлы смесь отвращения и раздражения. Она тычет пальцем в Дариуса:

— Он отказывается их заткнуть.

— Я всего лишь подумал, что твоему другу будет приятно почувствовать солидарность с этими почтенными ранеными, — орет Дариус, чтобы его услышали в оглушительном шуме.

Только теперь до меня доходит, что они стоят над койкой Карла. Карл в сознании, но в его случае это понятие относительное.

— Сомневаюсь, что такой шум ему чем-то поможет.

— Да ничего он не слышит! — отмахивается Дариус. — Я это делаю только правдоподобия ради.

— Вот видишь? — ворчит Габриэла.

По всему видать, ни крупицы контроля над Дариусом у нее нет. Впрочем, если ее и заботит этот факт, вида она не подает. Я пробую другой подход:

— Может, все-таки приглушишь громкость? Пожалуйста.

— Для тебя, сагиб, все, что угодно, — отвечает демон и отвешивает мне поклон, сложив ладони. В помещении воцаряется тишина. Слышны только тихие стоны Карла.

— А раньше не мог? — спрашивает Габриэла у Дариуса и, не дожидаясь его ответа, поворачивается ко мне: — Спасибо.

— Как он?

— Жить будет, — отвечает она. — Но в голове у него бардак. Дариус его стабилизировал.

— Я живу, чтобы служить, — говорит Дариус.

Обрубок руки Карла аккуратно забинтован. Сам Карл привязан ремнями, но даже так мечется по койке.

— Он говорит?

— Пока нет, — качает головой Габриэла. — Кто-то неслабо над ним потрудился.

— Но ты можешь ему помочь, да?

— Это мы и пытаемся выяснить, — говорит она. — Нам удалось перекрыть связь между Нейманом и глазом во лбу Карла, но это все. У меня возникла проблема.

— С тем, что не давало ему выйти из номера, или с тем, что стерло ему память?

— Вообще-то, ни с тем, ни с другим. По-моему, я знаю, как с этим справиться. Беда в другом. Я сумела вмешаться в работу Неймана, но не знаю, как полностью обратить результат. Пока глаз на месте, он не дает мне двигаться дальше. Я не могу даже подступиться к другим заклинаниям, пока не разберусь с тем, что натворил Нейман.

— То есть это посложнее, чем вытащить вилку из розетки?

— Да нет, если бы я знала, где розетка. Иногда найти ее не проблема, но (и меня просто бесит, что я вынуждена это сказать) Нейман молодец. Даже лучше, чем я думала.

— Значит, тебе нужен Нейман?

— Похоже на то. Может, если ты его вежливо попросишь, он вытащит из Карла свой глаз? — Я молчу, и Габриэла вздыхает: — Ага, так я и думала.

____________________

Если «Эджвуд Армс» и при свете дня дыра дырой, то особняк Неймана — совсем другое дело. Дом выглядит обманчиво нормальным.

Подъехав к воротам, я вижу, как Арчи полирует «бентли» во дворе. Заметив меня, он подходит. Рукава закатаны по локти, руки покрыты татуировками, которым бы вся Якудза обзавидовалась. Портаки Арчи — узоры и слова, и ни одного на английском, насколько я вижу.

— Мистер Сандей, — из-за стальных прутьев цедит он сквозь зубы, — мы вас не ждали.

— Славный у тебя фонарь, Арч, — говорю я, кивая на синяк у него под глазом. — Болит?

— Я могу вам чем-то помочь?

— Ага. Мне надо потолковать со стариком. Нейман дома?

Он пялится на меня так, будто пытается залезть мне в душу. И хрен с ним. Я, например, очень даже уверен, что души у меня больше нет.

— Я узнаю, может ли он вас принять. — Таким же тоном он мог послать меня к черту.

Арчи отворачивается и идет к особняку.

— Эй, — кричу я вслед, — а где карлик? — Я-то думал, они неразлучны.

— Бéлок ест, — бросает он, не оглядываясь, и исчезает в доме. У меня и мысли не возникает, что он шутит.

Ни одной камеры видеонаблюдения я не вижу, но не сомневаюсь, что у Неймана глаза повсюду. Достаточно на Карла посмотреть.

Видимо, меня решили долго не мариновать. Хорошо смазанные ворота открываются, парадная дверь распахивается, стоит мне подойти ближе, и закрывается, когда я захожу в дом. В холле меня ждет Арчи.

— Опять магия? — Даже забавно, как легко это слово срывается с языка. Видимо, я прошел все стадии до самого принятия.

Он показывает мне пульт:

— Иногда проще пользоваться современными устройствами. Он в библиотеке. Я вас провожу.

Как и в первую нашу встречу, Нейман сидит за тем же столом. Перед ним здоровенная книга.

— Джо, — здоровается он, расплываясь в улыбке. — Как вы? Надеюсь, пришли с хорошими новостями? Нашли камень?

— Скорее зацепку, — отвечаю я.

— Прекрасно, прекрасно. Тогда вам стоит ею воспользоваться. Зачем вы пришли?

— Для начала мне кое-что от тебя нужно.

— Деньги. — Его голос так и сочится ядом.

— Нет. Мне надо, чтобы ты отменил ту чертовщину, которую натворил с репортером.

Нейман откидывается на спинку кресла, на его роже — искреннее удивление.

— Ах да, репортер. Я видел вас у него в номере, и Арчи рассказал мне о вашей, эм-мм, потасовке. А еще я заметил, что больше ничего не вижу через глаз, который я дал репортеру. Но вам ведь об этом уже известно, я прав?

Я киваю:

— У него есть информация, но та хрень, которую ты всандолил ему в лоб, не дает ему все рассказать.

— Надо же. Это удивительно! Как я понимаю, вы не сами обо всем догадались? — Он встает, начинает мерить шагами комнату.

Знаю я этот взгляд. Такой взгляд появляется у тех, кто пытается разобраться с чем-то неприятным. За спиной чувствую присутствие Арчи. Интересно, если до этого дойдет, кого мне придется прикончить первым?

— Мне помогли.

— А вы времени даром не теряете. Кто он вам?

— Просто знакомый. Не твое дело. Так как? Вытащишь из него эту хрень, или мне плюнуть на зацепку и дать твоему камню сгинуть?

— Мне казалось, вы и сами заинтересованы в том, чтобы его отыскать. Разве вам хочется до конца дней своих питаться шлюхами-наркоманками?

— Похоже, я вошел во вкус.

Нейман оценивающе смотрит на меня:

— Понимаю. А знаете, Джо, меня больше не заботит наша договоренность. Кажется, пора ее расторгнуть. Так будет лучше для нас обоих.

Арчи принимает это за сигнал и делает свой ход. Однако с того момента, как я сюда вошел, я краем глаза видел, как он все ближе и ближе подбирается ко мне, так что я уже готов к тому, что сейчас произойдет.

Впрочем, оказывается, он резвее, чем я думал. Едва успеваю дернуться, как он уже хватает меня в полунельсон, лишая возможности пользоваться рабочей рукой. В другой руке у него пушка. Достаточно близко, чтобы я получил незапланированную дырку в башке.

Что ж, неплохой ход. На его месте я скорее всего сделал бы то же самое. Правда, у него это вряд ли сработает.

Падаю на одно колено, вырывая из сустава плечо. Арчи по инерции подается за мной вниз, удивленно кряхтит и стреляет. Пуля оставляет кровавую борозду у меня на лбу.

Я бью его ногой, пытаюсь попасть по колену. Громкий щелчок и резкий вдох подсказывают, что я не промазал. Бросаю его через плечо на стол. Арчи опять кряхтит и скатывается на пол. К тому моменту, как он поднимается, мое плечо в порядке, и я целюсь в него из «Глока». Арчи потеет, его колено опухает на глазах.

— Не хочется тебя убивать, док. Просто вытащи из репортера свое хреново волшебное дерьмо.

— Что такого предложил вам Джаветти? Дело ведь в нем, да? Или все-таки в женщине? С самого нашего знакомства я знал, что от этой суки добра не жди.

— Последний шанс.

— Или что? — смеется Нейман. — Убьете меня? Станете пытать?

— Да нет, не тебя, — говорю я и стреляю Арчи в здоровую ногу. Тот вопит и падает. — У него еще две руки и голова. Я вполне могу растянуть удовольствие.

— Вы, молодой человек, понятия не имеете, с кем связались.

Он прав. Я слишком много внимания уделяю Нейману и Арчи. Осознаю свою ошибку на секунду позже, чем следовало бы.

Мне в голову, как пушечное ядро, влетает карлик. Когти рвут шею, царапают кости, зубы кромсают сухожилия в плече. Рука становится бесполезной, и пушка падает на пол.

Карлик уже принялся за мое горло, пытается откусить мне башку. Получается у него весьма недурно. Я не могу его достать, поэтому несколько раз со всей дури вписываюсь спиной в книжную полку. От этого он на мгновение застывает и просто висит у меня на спине. Мне хватает времени схватить его за ноги и стащить с себя, но в последнюю секунду он впивается зубами мне в плечо.

Челюсти у этого ублюдка, как у питбуля. Он вырывает у меня из плеча кусок мяса и даже в полете продолжает жевать.

— Придется придумать что-то еще, док. Лилипута маловато будет.

— Хорошая идея, — говорит Арчи и прыгает с пола на меня.

Однако застать меня врасплох ему не светит. Размахиваюсь Болваном, как бейсбольной битой, и засвечиваю им Арчи по черепу. Раздается треск, будто ломается дерево, и Арчи падает на пол.

Еще пару раз я луплю его карликом, но Арчи напрочь отказывается сдаваться. Он поднимается, несмотря на то, что теперь обе ноги у него покалечены. Хватает поломанного Болвана, вырывает у меня из рук, лишая равновесия, и, как тряпичную куклу, бросает его в сторону.

Ноги у Арчи — сплошь разорванные мышцы и сухожилия, а он все равно, мать его, стоит. Восстановить равновесие я не успеваю, зато он успевает взять меня в крепкий захват. На этот раз фокус с плечом не сработает.

— Что ж, занимательное было зрелище, — говорит Нейман и оглядывается на покореженное тело Болвана. Тот валяется на полу, как надоевшая, выброшенная в кучу мусора игрушка. — Какая жалость! Придется сделать нового. — Опять поворачивается ко мне. — Мне очень жаль, мистер Сандей, что нам не удалось поладить, но все же вы дали мне надежду, если вас это утешит.

— Мне прям сразу полегчало.

— Наверное, так и должно быть. Теперь, когда я знаю, что поможет вернуть вашему репортеру память, нужно только привезти его сюда. — Нейман поднимает мой «Глок» и целится мне в голову.

— Сам знаешь, меня это не убьет.

— А мне и не нужно вас убивать. Всего лишь на время убрать с дороги, пока вас не закопают поглубже в землю.

Арчи тут же понимает намек и отпихивает мою башку подальше от своей, чтобы не задело. Смена позиции — как раз то, что мне нужно.

Поднимаю колени, наклоняюсь вперед. Из-за внезапного смещения веса Арчи заваливается на меня в тот самый момент, когда Нейман нажимает на спусковой крючок. Не знаю, то ли он попал в Арчи, то ли еще какая фигня произошла, но голова Арчи взрывается целым фонтаном красных и белых ошметков. Его туша дергается в судорогах, а Нейман визжит, как образцовая ссыкуха. Сбросив с себя мертвый груз, я перекатываюсь набок и вскакиваю на ноги еще до того, как Нейман успевает заново прицелиться. В итоге док стреляет наугад и проделывает огромную дырищу в дорогом на вид фолианте.

Пока он опять не навел дуло на меня, с ноги вышибаю из его руки пушку и хорошенько замахиваюсь, собираясь выбить ублюдку челюсть славным правым хуком. Однако в этот момент он дергает пальцами.

Меня отбрасывает назад, будто фурой снесло.

Лечу по комнате, офонарев настолько, что даже не пытаюсь понять, что только что произошло. Останавливаюсь в паре сантиметров от стены. Зависаю в воздухе. Не к добру это.

Как прибитый к доске жук, не могу пошевелить ни руками, ни ногами. Зато все остальное… ну, нормально шевелится.

Подходит Нейман, но остается вне досягаемости. Тем более что все мои попытки вырваться ни к чему не приводят. С угрюмым видом он трет то место на руке, куда я его долбанул, когда выбил пистолет. Оглядывается на труп:

— Арчи говорил мне, что вы заноза в заднице.

— Надо было его послушать, — говорю я. — Может, тогда бы он не лишился башки. И карлика.

Вижу свою пушку на полу под столом. С тем же успехом она могла бы быть в другом штате.

— Надоело мне с вами разговаривать, — заявляет Нейман.

— Да ладно тебе, док. Я же только нач… — И я опять в затяжном полете.

На этот раз вписываюсь в книжную полку. Нехило — как минимум три ребра сломаны. От удара дерево трещит, книги падают на пол.

Я пытаюсь схватиться за полку. Это только начало. Мне удается ухватиться за край, но Нейман слишком силен. Я опять лечу. Впечатываюсь мордой в стену.

Нос с хрустом ломается. Хлещет кровь. Все повторяется. Кости быстро срастаются, но едва это происходит, как я опять обо что-то бьюсь.

Похоже, Неймана эта игра ни капельки не утомляет. Он хихикает, как пятилетний пацан, который только что научился сжигать муравьев лупой. Сколько еще продержится мое тело?

Меня носит по воздуху так быстро, что все вокруг превращается в размытое пятно. Снова и снова я выплевываю новые зубы. Уже перестал считать, сколько раз ломался нос.

Очередная книжная полка. Вместо того чтобы пытаться за нее удержаться, я успеваю схватить самую большую книгу, какая попалась на глаза. Десятикилограммовый атлас в кожаном переплете.

— Ты насекомое, Сандей! — вопит Нейман. — И я буду тебя давить, пока мокрого места не останется.

Он опять швыряет меня в воздух. Пролетая мимо, я бросаю в него книгу.

Не знаю, будет ли из этого толк. Скорее всего он может остановить книгу в полете, как и меня. За секунду до того, как книга врезается ему в башку, на роже у Неймана нарисовано чистейшее изумление. Похоже, я застал его врасплох.

То, что мотало меня по комнате, исчезает. Я падаю на пол, вписываюсь в опрокинутый стол, с которым до этого уже трижды знакомился поближе.

Ковыляю к Нейману. Ноги на ходу исцеляются. Он спихивает с себя книгу. Взгляд у него рассеянный, из носа и изо рта течет кровь.

— Больно, наверное, — говорю я. Поднимаю с пола сломанную ножку стола, берусь за нее обеими руками. — Сейчас будет больнее.

Встаю Нейману на грудь и загоняю ножку сломанным концом ему в горло и дальше — в пол, где она застревает. Нейман дергается, тщетно тянет за ножку. Пытается заорать. Держу пари, его голосовым связкам конец. Из дырки вокруг куска древесины толчками льется кровь.

Я нашариваю рукой нож для писем и приседаю рядом с Нейманом. Смотрю ему в глаза:

— Скоро ты задохнешься, если раньше кровью не истечешь. А мне хочется, чтобы ты кое-что увидел.

Вгоняю нож прямо под ребра. Сую в дырку руку и начинаю тянуть. Нейман булькает, мечется на полу.

— Прикол в том, док, — говорю я, разрывая ему грудину, — что я даже не голоден.

Глава 23

Мне нужно переодеться. А все из-за долбаного карлика, который пытался откусить мне голову. Надо было убить его еще при первой встрече. Впрочем, от крови Неймана все стало еще хуже.

Странно, но мне абсолютно насрать, что я съел дока. Конечно, это не лучший способ избавиться от того, кто тебя бесит, зато оставляет чертовски приятное чувство удовлетворения.

Когда я вырвал Нейману сердце, у меня опять случилось помутнение. Я слетел с катушек. Сожрал не только сердце, как собирался. К тому моменту, как я пришел в себя, крови и костей было больше, чем мяса.

Звонит мой телефон. Он скользкий от крови, открыть его — целый геморрой.

— Да.

— Не знаю, как ты его уговорил, — говорит Габриэла, — но заклинание испарилось. Хотя глаз у Карла остался. Похоже, избавиться от него мне не по плечу. Так что ты сделал, чтобы убедить Неймана?

— Съел его.

Тишина.

— Ну ладно. — Она вешает трубку.

Здесь точно никто случайно не нарисуется, так что я не спеша разбираюсь с беспорядком, который сам устроил. Нейман и не пытался ожить, как другие. Может быть, потому, что в процессе жратвы я оторвал ему башку.

Если есть уйма времени и никто тебе не помешает, можно толково избавиться от трупов. Я разрезаю их электрическим разделочным ножом, который нашел в кухне, на заднем дворе хороню куски.

В ванной нахожу кое-какие шмотки Арчи. Сидят они не так чтобы идеально, зато не покрыты кишками, а это всегда плюс. Залезаю под душ и переодеваюсь.

Дом по-настоящему огромный, поэтому пара часов уходит на то, чтобы обшарить все углы. Дерьмо, которое попадается на глаза, или на фиг мне не нужно, или я не знаю, что с ним делать. В конце концов нахожу несколько документов на фирменных бланках «Империал Энтерпрайзес».

В них подтверждена ставка Неймана на аукционе, дальше указано, что предложение он отозвал. Несколько минут продираюсь через дебри юридических терминов, и наконец до меня доходит, что речь идет о книге, которую он написал, и которую хотел себе вернуть. О той самой подделке, в итоге оказавшейся в руках Джаветти.

Получается, что организатором аукциона была «Империал Энтерпрайзес». Значит, книга все-таки была у Джаветти. Тогда на кой устраивать аукцион? Может, он не знал, чем именно владел, пока книга не стала лотом?

Меня уже охренеть как задолбали вопросы без ответов.

____________________

В течение дня я несколько раз созваниваюсь с Габриэлой узнать, не начал ли Карл говорить. Пока нет. Обещаю ей заехать позже и прошу мне позвонить, если что-нибудь изменится. Мне нет необходимости сидеть при Карле нянькой. Дариуса с Габриэлой на эту роль хватит с головой.

У меня появляется несколько свободных часов. Брожу по дому, прибираюсь, навожу порядок после того, как здесь постарался Джаветти. Правда, порядка получается ровно столько, сколько может обеспечить мужская рука.

Забавно, что люди не замечают, сколько уходит времени на привычные дела, до тех пор пока не отпадает необходимость ими заниматься. Например, есть, спать. Ходить в туалет.

Серьезно, я не сидел на толчке с тех самых пор, как со мной случилась вся эта байда. Куда все девается? Вес я не набираю, а видит бог, ем предостаточно. Одного Неймана было куда как больше чизбургера с порцией картошки-фри.

Все время поглядываю в зеркало, проверяю, не начал ли разлагаться. Постоянно кажется, что да, но потом прихожу к выводу, что нет. Еще чуть-чуть, и это станет навязчивой идеей. Заставляю себя прекратить.

Не знаю, будет ли сегодня ночью после Неймана очередной кризис. Надеюсь, что продержусь до завтра.

Пытаюсь поспать. Не потому что устал, а потому что, если бы получилось, я бы закрыл глаза, а когда снова открыл, прошло бы восемь часов.

Вместо этого я листаю триста каналов кабельного. Все то же тупое дерьмо, что и всегда. Неужели это и есть вечность?

Когда до меня доходит, что я смотрю какое-то американское бабское ток-шоу на испанском, мне уже пора выдвигаться.

Еду в клуб. Он еще час не откроется, но я хочу добраться туда раньше Джаветти. Я чуток на измене от мысли сегодня с ним встретиться, особенно после новостей о его чудовищной псине. До сих пор мне конечностей не отрывали. Подозреваю, что они отрастут заново, но наверняка не знаю.

Надеюсь, что присутствие Фрэнка даст Джаветти другие поводы для беспокойства, кроме как натравливать на меня свою собаку.

В клубе готовятся к открытию. Я захожу через черный ход. Похоже, вышибалы в курсе, что я сегодня нарисуюсь. Замечая меня, они машут, но не подходят. По взглядам ясно, что вчерашнюю драку они видели.

В ярком освещении местечко смахивает на готический притон. Черные стены, закрашенные окна. Диджей настраивается на сцене, где в прошлый раз хлестали распятых на крестах барышень в латексе.

Один из знакомых вышибал, большой парень, которого все называют Стероидный Гарри, заканчивает ободряющую речь перед собранием остальных сотрудников. Их трясет. Еще бы, черт возьми. Если они и не видели, как Джаветти из ни хрена сотворил свою псину, то уж точно об этом наслышаны. И о Бруно тоже.

Заметив меня, Гарри завязывает со своей психологической хренотой и идет ко мне.

— Дэнни тебе говорил, что вчера было? — спрашивает он.

— Здоровая псина. Бруно в больнице. Кто-то хочет со мной встретиться.

— Ага, в яблочко.

— Дэнни тут?

— Не видел. Но лучшему бы этому мудаку быть здесь. Ребята напуганы до смерти. Половина сегодня даже не явилась.

Могу их понять. Мне и самому здесь быть не хочется.

— Зачем тогда вообще открываться?

— Из-за Дэнни. Развел гундеж, как это важно. Что никто не заставит его прикрыть лавочку. Думаю, чувак, он вот-вот все просрет. Ей-богу, лучше ему сегодня нарисоваться.

— Нарисуется, — говорю я, зная, что этого не будет.

Вряд ли последние дни были для Дэнни малиной. Каждый хрен в городе дышал ублюдку в затылок, намереваясь подхватить то, что оставил Саймон. Ко мне пока никто не приходил, но это неудивительно. Сто пудов все знают, что Хулио помер, так что в их же интересах оставить меня в покое. Если я влезу в бизнес, самые резвые, само собой, захотят меня убрать. Но они в курсе, что в процессе потеряют своих людей. То есть где-то через неделю мне начнут названивать.

Учитывая все это и Джаветти, ставлю на то, что Дэнни уже нет в городе.

Пускаю корни на баре, вливаю в себя несколько бокалов. Жду, когда приглушат свет и набежит толпа.

К полуночи в клубе уже плюнуть некуда. Сегодня толпа другая. Стробоскоп, светящиеся палочки. Народ вокруг залпом глушит минералку прямо из бутылок.

Черт возьми, чувствую себя охрененно старым.

Проходит еще час, Дэнни нет. В кабинете не горит свет, так что я его не вижу. И по запаху не чую. Но даже в смеси пота и наркоты, которая витает в клубе, улавливаю что-то знакомое.

— Добрый вечер, Джо, — говорит голос у моего локтя.

Я не поворачиваюсь. Кручу в руках бокал и пытаюсь подавить порыв свернуть Джаветти шею у всех на глазах. К тому же сейчас на нас пялятся все до единого клубные вышибалы.

— Джаветти.

— Я тебя искал, сынок, — говорит он и садится на соседний табурет.

— Мне говорили. Ходят слухи, ты фокусы показывал с домашними питомцами.

Он машет барменше, которая тут же бледнеет. Видимо, в деталях помнит прошлую ночь. Не обращая внимания на ее вид, Джаветти заказывает джин с тоником. Она медленно отступает и трясущимися руками наливает пойло в бокал.

— Приходится пользоваться тем, что есть. Но иногда и этого недостаточно.

— Видел вчера твою работу из первых рядов. Мой адрес есть в телефонном справочнике. Ты мог бы заскочить в любое время.

Он качает головой:

— Тогда бы ты успел подготовиться. А так я привлек твое внимание, верно? К тому же твой приятель из отеля был бы в порядке, если бы заговорил.

— А может, он ничего не знает? — говорю я.

— Ага, в конце концов я тоже так подумал. Правда, чтобы это выяснить, ушло немного времени. Так или иначе, дело сделано.

Встаю с табурета, берусь за пушку и останавливаюсь, когда понимаю, что он делает.

Джаветти ржет:

— А знаешь, ты все-таки дурак. Мне только и надо сказать «Прыгай», и ты подпрыгнешь. Ну же. Не станешь ты меня убивать на глазах у всех этих людей. Да и на кой? Я опять в два счета выберусь из морга.

— Я подумывал на этот раз сунуть твою задницу в бетономешалку.

— Не ты первый. Сядь, твою мать. Нам есть, что обсудить.

Сажусь обратно на табурет, заставляю себя остыть.

— Как по мне, камень может быть только у двух людей, — говорит Джаветти, потягивая джин. — У тебя или у твоего приятеля-копа. Но он слишком тупой, чтобы знать, какая вещь этот камень.

Секунду раздумываю. Может ли камень быть у Фрэнка? Давлю эту мысль, как только она возникает. Нет, не куплюсь я на это дерьмо. Джаветти прав. Сейчас Фрэнк — всего лишь сгусток бездумной ярости и недоумения. Никак он не может знать, насколько важен камень. К тому же, будь он у Фрэнка, Фрэнк давно бы уже что-нибудь с ним сделал.

— Без книги Неймана камень тебе не поможет, — говорю я. — Книга все еще у тебя?

Джаветти молча пялится на меня. Достаточно долго, чтобы понять: я задел его за живое.

— Ясно, ты все-таки разнюхивал, что к чему. Значит, в курсе, что фрицу тоже нужен камень.

— Уже нет. Сегодня я его убил.

Повисшую между нами тишину заполняет музыка. Я почти чую в воздухе запах перегревшихся шестеренок в башке у Джаветти. Сколько мне вообще известно? Неужели камень все еще у меня? А если так, могу ли я что-то с ним сделать?

— Что ж, молодец. Мое предложение все еще в силе. Принеси мне камень, и я верну тебе жизнь.

Прикидываюсь, будто размышляю. Делаю глоток скотча. Немного пялюсь на шоу.

Куда, черт побери, запропастился Фрэнк? Уже не знаю, смогу ли еще тянуть время.

— Ну что ж, — говорю я, — все верно, камень у меня. — Показываю ему руку. На ней ни пятнышка. — Не с собой, конечно. Но ты же знаешь, что происходит, когда я долго нахожусь не рядом с камнем? — Смотрю ему в глаза и вижу там удивление. — Ага, так я и думал. А потому придется тебе предложить мне кое-что получше.

— Я не торгуюсь.

— И хрен с тобой. У меня есть еще один покупатель. Не хочешь камень, я пойду к нему. — Вливаю в себя остатки скотча и встаю.

— Погоди. — Джаветти машет на мой табурет, заказывает мне еще скотча. — А знаешь, сынок, ты, наверное, единственный мужик в этом сраном городе, с которым приходится считаться. Хочешь торговаться — будем торговаться. Что тебе предложил твой «покупатель»?

— Мы оба знаем, что сделать меня снова живым тебе не по зубам. Так что кончай пудрить мне мозги. Но, если ты сможешь сделать так, чтобы я больше не гнил, камень твой.

— Ладно, — говорит Джаветти, — это я могу.

— И я знаю, что ты попытаешься меня наколоть. Поэтому камень ты получишь только после того, как исправишь свой косяк.

— Ох уж эти детки! Никакого уважения к старшим. Если бы я хотел тебя наколоть, сынок, то за секунду придумал бы с десяток способов. Видишь ли, у меня было время поднатореть в таких делать. Мне…

— Почти семьсот лет. Я в курсе.

Джаветти смотрит на меня точно так же, как в санатории, где приковал меня наручниками к трубе. Явно не знает, что со мной делать.

— Значит, — говорит он, и от чикагского акцента не остается ни следа, — ты знаешь обо мне больше, чем я думал. Мои поздравления. — Теперь его голос становится глубоким, итальянский акцент — слишком заметным. Понты гангстера из Чикаго испаряются, на их место приходит гладкая культурная речь. Он даже хрипеть перестает. — Не многим людям удавалось это выяснить.

— А я особенный. Как рок-звезда. Знаешь, я ведь видел записи с видеокамер в морге. Ты в курсе, что один из интернов имел тебя, пока ты был в отключке? Серьезно, нанимают на работу всяких дятлов.

— Закончил? Или еще что родишь? — В голосе снова отчетливо слышится чикагский выговор.

Интересно, сможет ли Джаветти когда-нибудь по-настоящему от него избавиться. Сколько личин ему пришлось примерить? Помнит ли он, кто он вообще такой?

Опять прикидываюсь, будто задумался, и говорю:

— Ага, закончил.

— Вот и славненько. Значит, я тебя подремонтирую и получу камень.

— М-мм, нет.

— В смысле «нет», твою мать?

— Я передумал. — Где, черт возьми, Фрэнк?

— Бред собачий. Какого хрена тебе надо, а? Мне что, упасть на колени и отсосать тебе прямо здесь?

— А это мысль.

— Достал ты меня, — говорит Джаветти. — В последний раз спрашиваю: какого хрена тебе надо?

— Наличные. Огромный, мать его, мешок налички. Хочу тонну бабла и начать все с нуля в другом городе. Ты, Нейман, гребаный коп, творящееся вокруг дерьмо — ей-богу, это была худшая неделя в моей жизни. Так что я поднимаю ставки и валю отсюда к чертовой матери.

— О какой сумме речь?

— Четверть лимона. Плюс ты избавляешь меня от необходимости разлагаться, и камень твой.

— Да ты, мать твою, из ума выжил.

— Такие у меня условия.

Джаветти стучит пальцами по стойке — крепко, видать, задумался.

— Мне нужно время, чтобы достать такое количество налички. Сегодня не выйдет. Смогу к завтрашнему вечеру. Я приношу деньги, ты — камень. По рукам? Завтра тебе подходит?

Чую в воздухе запах лосьона после бритья и успокаиваюсь. Пора заканчивать.

— Завтра подходит, — говорю я.

— Подходит для чего? — встревает Фрэнк, стоя позади нас. Не очень эффектно, но сойдет.

— Надо же, — говорит Джаветти, — к нам пожаловал шериф. Добрый вечер, офицер.

— Вы вдвоем, здесь — забавно, — говорит Фрэнк.

Одет он по-простому — гавайская рубаха и слаксы. Но все в нем так и орет о том, что он из полиции. Попросил бы, что ли, совета у нечистых на руку копов, которые тут постоянно трутся.

— Потому что я трупом в морге не валяюсь? — интересуется Джаветти.

— Присаживайся, детектив, — говорю я. — Потрещи с нами.

Джаветти бросает на меня взгляд, в котором ясно читается «Какого хрена ты творишь?», но я не обращаю на него внимания. Меня интересует другое: где долбаные дружки Фрэнка, и почему они не ворвались сюда и не загребли Джаветти. Наверняка Фрэнк мог придумать какую-нибудь чушь, чтобы арестовать старпера. Видит бог, со мной он такое сто раз проделывал.

У Фрэнка в руках желтый конверт. Тот самый, который он показывал мне в закусочной.

— Не думал, что ты меня помнишь, — говорит он.

— Я помню всех мудаков, — отзывается Джаветти. — Особенно тех, которые меня убивают. А ты, похоже, не удивлен.

Фрэнк открывает конверт и вытряхивает документы, фотографии — все, что показывал мне. Подсовывает бумажки Джаветти. Тот копается в них, над чем-то ржет, над чем-то хмурится.

— Ого! Симпатичным я все-таки был ублюдком. Хорошо поработал, сынок. Я впечатлен. Не хочешь рассказать, к чему это все?

Фрэнк достает из конверта последний снимок, кладет перед Джаветти. Тот несколько секунд пялится на фотку, потом смотрит на Фрэнка.

— Ага, помню его. Значит, все дело в мести? Что ж, ты меня уже убил. Поздравляю. — Он отпивает из бокала.

Все идет не так, как я ожидал. Надо было раньше догадаться. Само собой, Фрэнк не собирался действовать как коп. Слишком долго он охотился на этого ублюдка. Наверняка успел придумать какой-нибудь план, который меня в расчет не принимает. Господи, да я просто идиот.

— Я не убивать тебя пришел, — говорит Фрэнк и вручает Джаветти сложенный листок бумаги.

С подозрительным видом Джаветти разворачивает бумажку и читает. Ноль реакции. Я смотрю на все это, как на сцену из фильма.

— Ты что задумал, Фрэнк?

— Заткнись, Джо. Свое ты уже получил.

И что, блин, это значит?

Джаветти смотрит на Фрэнка:

— Я подумаю.

— Подумай, но долго не рассиживайся. Время на исходе. — Фрэнк встает, на меня даже не смотрит. Отворачивается, чтобы уйти. Я хватаю его за руку, но он стряхивает мою ладонь, кипя от злости: — Отвали, — и смешивается с толпой.

Я уже иду за ним, но меня останавливает Джаветти:

— Удивительное совпадение! Вовремя он нарисовался, как будто знал, что я буду здесь.

— На меня не смотри, — неубедительно говорю я. Теперь, когда все пошло псу под хвост, отбрехиваться поздно.

— Ну конечно, — говорит он. — О чем еще я мог подумать? Короче говоря, завтра ты приносишь сюда камень, а я — четверть лимона наличными. Я решаю твою проблему — ты решаешь мою. Все счастливы. Идет?

Ни хрена не идет. Мне крышка. Я смотрю, как Фрэнк растворяется в толпе. Не знаю, что сейчас произошло, но точно ничего хорошего.

— Идет, — отвечаю я, потому что сказать больше нечего.

Глава 24

Джаветти встает. Я за ним. Он поднимает вверх палец:

— Нет. Увидимся завтра. Не иди за мной. Моему песику это не понравится.

Я даю ему уйти, хотя знаю, что надо увязаться следом. Засадить пулю ему в башку, как только он выйдет из клуба. Выгадать немного времени. Но гигантская псина, из-за которой Бруно торчит в больнице, может стать проблемой.

Сомневаюсь, что смогу убить Джаветти раньше, чем он ее на меня натравит. Или раньше, чем нарисуются копы и упекут меня в обезьянник. Вряд ли на этот раз Фрэнк станет меня выручать. А провести ночь за решеткой не самая лучшая идея.

Набираю номер Фрэнка. Ублюдок не отвечает. А мне, черт побери, нужны ответы. Наверное, я могу его выследить, но для начала надо отсюда свалить.

Снаружи никаких следов ни Фрэнка, ни Джаветти. Очередь в клуб тянется на полквартала. Давал ли Фрэнк мне свой адрес? Гадство. Если и давал, то не помню.

Звонит мой телефон. Открываю его, надеясь, что это Фрэнк. Телефон заедает — там все еще кровь.

— Ты где? — спрашиваю я.

— В «Эджвуде», где же еще? — говорит Габриэла.

Твою мать.

— Что случилось?

Все еще верчу башкой туда-сюда, вдруг замечу, как Фрэнк переходит улицу или сидит за рулем. Ничего.

— Подумала, тебе будет интересно узнать, что твоему другу лучше. Он уже не кричит. Я бы сказала, что улучшение налицо, но Дариус думает иначе. Ты как?

— Не очень. Так он в сознании? Сказал что-нибудь полезное?

— Пока нет. И «в сознании» — понятие весьма относительное. Он периодически приходит в себя, но по большей части просто отдыхает. Долгая выдалась ночка.

— Ясно, — говорю я. Может быть, хоть что-то не даст сегодняшней ночи превратиться в капитальные помои. — Скоро буду. Минут через двадцать, плюс-минус.

— Буду ждать. Кстати…

— Что?

— Когда ты сказал, что съел Неймана, ты не шутил?

— Нет.

— Ладно. Просто хотела уточнить. Подонок это заслужил. В общем, скоро увидимся.

____________________

Габриэла у себя в кабинете. Втыкает разноцветные кнопки в огромную карту на стене. Длинные темные волосы стянуты на затылке в хвост. На ней опять камуфляжная футболка с надписью «ТЫ МЕНЯ НЕ ВИДИШЬ» спереди. Вид у Габриэлы измученный.

— Как наш пациент? — спрашиваю я.

— Учитывая обстоятельства, лучше, — отвечает она. — Я забрала его от Дариуса и поселила в комнате на этом же этаже.

— С ним можно поговорить?

— Только когда он приходит в себя. У него есть кнопка вызова, он даст мне знать, когда очнется.

— Но…

— Ему нужен отдых, — перебивает Габриэла. — Так что это было по телефону? Что случилось?

— Сегодня я виделся с Джаветти. Ему нужен камень, и он думает, что камень у меня.

Она хмурится и настороженно говорит:

— Мы же с тобой договорились.

— Не температурь. Сама знаешь, камня у меня нет. И вряд ли ты сможешь мне помочь, верно?

Она смотрит в пол:

— Я пробовала. Ничего не получилось.

— Так я и думал. Спасибо, что не врешь мне. Хоть кто-то в этой кутерьме остается честным. А я и не собирался отдавать камень Джаветти, даже если бы он у меня был. Мне всего лишь надо было стряхнуть его с хвоста. Все пошло не так, как я планировал.

Я рассказываю Габриэле о том, что Джаветти должны были где-нибудь на время закрыть и что Фрэнк все испаскудил.

— Как думаешь, что нужно Фрэнку? — спрашивает она.

— Пока не знаю.

Я ломаю над этим голову, как только ушел из клуба. Представить не могу, что нужно Фрэнку от Джаветти. Или Джаветти от Фрэнка. Единственное, что нужно старому пердуну, — это камень.

И тут я чувствую себя конченным идиотом.

Габриэла замечает перемену:

— Что?

— Как там Дариус сказал? Камень там, где я меньше всего ожидаю его найти?

— Вроде того, — отзывается она. — А мне сказал, что он там, где я ищу.

— Ты же и за Фрэнком следила, верно?

До нее наконец доходит:

— Сукин сын.

Теперь все складывается. После того, как мы с Фрэнком разошлись, и перед тем, как я вернулся от Неймана, у Фрэнка было достаточно времени обыскать мой дом, взломать сейф и свалить с камнем.

— Что ж, идем за камнем, — говорит Габриэла и уже направляется к двери, как вдруг раздаются громкие резкие гудки.

— Карл? — догадываюсь я.

Она кивает:

— Подожди тут. — Стучит в третью от своего кабинета дверь, заходит в комнату и минуту спустя выходит. — Он очнулся. Более или менее. Скорее всего у тебя не так уж много времени, перед тем как он опять отключится.

У меня в голове шумит. Руки чешутся отправиться за камнем. Но это тоже важно. Принимаю решение и захожу в комнату следом за Габриэлой.

Вид у Карла получше, но все равно он весь израненный. На лице глубокие царапины. Обрубок руки перевязан огромным количеством бинтов. Выглядит Карл так, будто простоял три раунда с Тайсоном, питбулем и одной моей бывшей. Он едва-едва в сознании. Глаза полуприкрыты, взгляд рассеянный. Даже у того, что во лбу.

— Привет, — говорит Карл и, узнав меня, светлеет лицом. — Привет, старик. Ты меня все-таки вытащил из отеля. — Голос скрипучий, не все слова внятные. Наверное, его по самые помидоры накачали морфием.

— Да уж. Ты как?

— Немного… — голос обрывается, но Карл снова сосредотачивается на мне. — Порядок, старик.

— Помнишь хоть что-нибудь из того, о чем не помнил раньше?

Он кивает:

— Кое-что.

— Ладно. — Я говорю медленно, тихо, чтобы его не беспокоить. — Что с тобой произошло?

— Ничего такого я не делал. Только поискал информацию по тому месту, где умер твой босс. Им владеет компания «Империал Энтерпрайзес». Занимается импортом-экспортом. У нее куча недвижимости и всякой другой собственности.

— Вроде автосвалки по тому адресу, что ты мне дал?

— Ага. И это странно. Все остальное я могу понять. Ну, знаешь, офисные здания, отель на Гавайях. Но автосвалка? Никак в голове не укладывалось. Засело в мозгу, и все тут.

— Хозяин «Империала» — один мужик, итальянец, — говорю я. — Джаветти.

Карл хмурится:

— С чего ты взял? Фамилия та же, да, но владеет компанией не мужик, а женщина. Я ей звякнул, и мы встретились в отеле. Задал ей парочку вопросов. Случайно упомянул о тебе. Не знаю зачем. Подумал тогда, что ты мне чего-то недоговариваешь. Сказал ей, что ты мой друг. Она тебя знает.

Мой желудок делает сальто. Только когда Габриэла кладет мне руку на плечо, понимаю, что сжал кулаки.

В документах, которые я нашел на свалке, было указано имя «С. Джаветти». Тогда я решил, то «С» — это Сандро. Мне даже в голову не пришло, что это может быть Саманта.

— Я устал, — говорит Карл.

— Поспи еще немного, — предлагает Габриэла, крутит колесико на капельнице, и Карл потихоньку засыпает.

— Точно, — соглашаюсь я, — отдохни. Я к тебе позже загляну.

Мы с Габриэлой выходим из комнаты. Мне хватает терпения только до ее кабинета, где я разражаюсь проклятиями:

— Долбаная стерва. А я, черт меня дери, попался на удочку, как последний, мать его, дурак.

— О чем ты говоришь? — спрашивает Габриэла. — Какая еще стерва?

Единственное, что я утаил от Габриэлы, — это Саманта. Тогда мне казалось, что это правильно. Но теперь я представить не могу почему. Я просто образцовый, черт бы меня побрал, баран.

Выкладываю все Габриэле. От начала до конца. О том, как познакомился с Самантой, как она навешала мне лапши на уши по поводу Джаветти.

Пока я говорю, все словно само по себе встает на свои места. Кто знает, как давно она в курсе, что камень существует. И как давно книга Неймана была у нее. Скорее всего, уже много лет. Иначе ей бы не удалось все так гладко провернуть.

Теперь понятно, почему в документах была информация о ставке Неймана на аукционе и приписка о том, что он ее отозвал. У Джаветти не было ни камня, ни книги, потому что ими владел «Империал», а «Империал» никакого отношения к Джаветти не имеет.

Саманта использовала компанию, чтобы устроить чувака, владевшего камнем, в симпатичном домике с охрененной системой безопасности. А когда приперся Джаветти с тремя мордоворотами, систему вовремя отключили.

Но зачем? Зачем ей все это? Она практически за ручку привела Джаветти к камню. Обеспечила ему место, где он мог залечь на дно и экспериментировать, сколько его душе угодно. Дала ему наличку и средства для получения того, чего он хотел, и использовала «Империал» для прикрытия.

Но, если Саманта хотела помочь Джаветти, почему бы просто не отдать ему камень? Зачем устраивать тщательно организованный аукцион, чтобы в конце концов у Джаветти в руках оказалась не настоящая книга, а подделка?

Потому что он не дурак и так запросто не купился бы.

— Она его подставила, — говорю я.

Габриэла смотрит на меня:

— В смысле?

— Она все устроила так, чтобы Джаветти получил и камень, и книгу и даже не заподозрил, что идет прямиком в ловушку. И, чтобы этого добиться, она заставила его попотеть.

— Все равно не понимаю. Я думала, книга — подделка. Зачем ей все это?

— Затем, что она до сих пор на него злится. Это ненависть длиной в четыре сотни лет. Она хочет, чтобы он воспользовался камнем и книгой. Он будет думать, что вот-вот обретет бессмертие.

— А вместо этого ритуал его прикончит, — догоняет Габриэла. — В смысле по-настоящему.

— Ей плевать, где Джаветти, — добавляю я. — Ей только надо знать, где камень. Она хочет, чтобы Джаветти до него добрался. Если он узнает, что камень у Фрэнка, мне кранты.

— Он уже знает, — говорит Габриэла.

Открываю рот, чтобы спросить, о чем она, но молчу. Сегодня просто ночь открытий на тему, какой же я кретин.

Ясен пень, он знает. Фрэнк ему сказал.

Глава 25

Габриэла садится в мою машину на пассажирское сиденье, пока я пытаюсь попасть ключом в замок зажигания. У нее кислая мина.

— Что, черт возьми, так воняет? — спрашивает она. — Как будто тут кто-то умер.

— Я, — отвечаю я. У меня еще не было времени хорошенько отмыть тачку.

— Тьфу ты. Надо будет купить тебе освежитель воздуха. — Она пристегивается ремнем.

— Ты со мной не поедешь.

— Да брось! У меня в этом и свой интерес есть.

— Я не хочу, чтобы тебе причинили вред.

На ее лице мелькает что-то странное, но через мгновение там та же решимость, к которой я уже начинаю привыкать.

— Не переживай, — говорит Габриэла. — Мы с Дариусом заключили сделку. Если меня не будет рядом, чтобы тебе помочь, придет он.

— Я не это имел в виду.

— Езжай давай.

Наверное, проще оставить ее в машине, чем пытаться вытащить. Выезжаю на дорогу и еду к шоссе.

Квартира Фрэнка в здании с видом на Эхо-парк. Уже за полночь, а движение, как в час пик. Всю дорогу до шоссе еле ползу.

Уже на месте мы понимаем, откуда ноги растут. Припарковаться приходится аж в квартале от дома Фрэнка, но даже отсюда видно медиков из «скорой» и целый парад патрульных машин. Синие и красные огни выхватывают из темноты каталку, накрытую простыней в темных пятнах.

Я твержу себе, что дело может быть в чем угодно, но уже знаю, что тут побывал Джаветти.

— Мы опоздали, — говорю я.

— Ничего подобного, — отзывается Габриэла. — Идем. У нас мало времени.

Она выскакивает из машины. Я иду за ней в толпу зевак, которых тут до хрена со всех сторон.

Габриэла делает несколько быстрых глубоких вдохов. Как пловец, перед тем как нырнуть.

— Терпеть этого не могу, — говорит она и хватает меня за руку. Крепко. — Не отпускай.

Мир окрашивается трепещущим серым цветом. Такое можно увидеть в немом кино. Словно пропускаются целые кадры, мигают с короткими перерывами огни. От толпы остается всего горстка людей. Все они двигаются отрывисто, как в плохо нарисованном мультфильме.

— Что это было?

Звуки дорожного движения, бормотание толпы — все исчезло. Слышны только завывания ветра, которого я не чувствую.

— Ни к кому не прикасайся, — предупреждает Габриэла, кивая на оставшихся людей, — и держись за меня. Все будет хорошо. — Она крепче сжимает мою руку. Не знаю, кого она пытается убедить. Меня или себя.

Присматриваюсь к парню в толстовке и низко сидящих джинсах, который проходит мимо меня. Капюшон скрывает его лицо, но глаза горят, будто в них пылает огонь. В руке у него пушка, в груди — дыра. Он осматривается, будто кого-то ищет.

— Все они мертвы, — объясняет Габриэла. — Обычно надолго они здесь не задерживаются. На несколько часов, максимум на пару дней. Если протянут больше недели, тогда застревают здесь.

Мы идем к каталке. Через каждые несколько шагов Габриэла вздрагивает.

— Проблемы?

— Нет, — отвечает она. — Все те копы по-прежнему здесь. Ты их не видишь, но проходишь прямо сквозь них. Неужели не чувствуешь?

Протягиваю руку, пытаюсь хоть что-то нащупать.

— Не-а.

Мы ныряем под подпорки, окружающее место преступления. Без толпы копов каталка кажется брошенной и одинокой. Простыня на ней пропитана кровью, пятна расплываются прямо на глазах.

Габриэла отбрасывает простыню. Под ней Фрэнк, явно порванный чьими-то когтями. Трудно сказать, сильно ли его покалечили, потому что картинка перед глазами то расплывается, то скачет. Зато сразу ясно, что на нем не хватает до фига мяса.

Габриэла легко прикасается к его лбу, и его образ тут же становится четким. Фрэнк дергается на каталке, как будто напоролся на оголенные провода. Открывает глаза. Они буквально сверкают.

Пару секунд он в упор смотрит на меня и спрашивает:

— Я в аду?

— Я тоже рад тебя видеть.

Он пытается сесть, помогая себе одной рукой. Вторую откусили по плечо. Прямо из сустава свисают ошметки мяса. Фрэнк смотрит на свою развороченную грудь, явно не знает, что сказать по поводу ран.

— Здоровая дырень, — наконец говорит он.

— Ты мертв, — вмешивается Габриэла.

Он поворачивается ко мне:

— Да она гений. Где ты ее откопал?

— На Скид-роу.

— Поздравляю.

Я тянусь к нему, чтобы помочь сесть, но Габриэла хватает меня за руку:

— Не прикасайся к нему, я серьезно.

Тогда я спрашиваю у Фрэнка:

— Кто это сделал?

— А то ты не знаешь.

— У нас нет времени, — говорит Габриэла. — Отвечай на вопрос.

— Послушай, chica[37], не знаю, кто ты так… — начинает Фрэнк, но Габриэла машет рукой, и он замолкает, как будто она нажала на паузу.

— Я сказала, отвечай на вопрос.

Классный фокус.

— Кто это сделал? — повторяю я.

— Джаветти, — монотонно отвечает Фрэнк.

— Что произошло?

— Я собирался отдать ему камень. Он пришел ко мне. С собакой. Вроде мастиффа. Собака на меня напала. Я пустил в нее пулю, а ей хоть бы хны.

— Не понимаю. Зачем? Что он обещал тебе за камень?

— Оживить брата.

Офонареваю. Я ожидал какого-нибудь изощренного плана, который поможет застать Джаветти врасплох и как-нибудь от него избавиться. Но уж точно не этого.

— Джо, нам пора, — настойчивым тоном говорит Габриэла.

Все это время я смотрел на Фрэнка и не обращал ни малейшего внимания на то, что творится вокруг. Оказывается, за последние несколько минут мертвые окружили нас неплотным кольцом и продолжают приближаться. Они не спешат, но и не медлят. Двигаются как-то рассеянно, будто знают, что мы здесь, но не могут нас найти.

— Чего они хотят?

— Меня, — отвечает Габриэла. — Все, время вышло.

Я ее игнорирую:

— Где сейчас Джаветти?

— Не знаю, — говорит Фрэнк. — Я сдох до того, как он ушел.

Чувак в толстовке уже на расстоянии вытянутой руки от меня. Не знаю, что произойдет, если он ко мне прикоснется, но Габриэла не дает мне шанса это выяснить.

Мир возвращается со слепящей ясностью, городской гул кажется оглушительным. Машины, сирены, потрясенные врачи «скорой».

С пепельным лицом Габриэла падает на меня. К нам тут же мчится коп, на ходу доставая пушку. И вдруг останавливается, озирается по сторонам. Слова на футболке Габриэлы сияют ярко-голубым. Она держит меня крепко, как в тисках.

— Не отпускай меня, — говорит она и теряет сознание.

____________________

— Она знает, что этого делать нельзя, — говорит Дариус.

Мы у него в баре. Я принес Габриэлу сюда, но Дариус сразу сказал мне отнести ее наверх и уложить в постель. Хорошенько укрыть, чтобы согрелась. Дать поспать. Вручил мне свечу, которую я зажег у ее кровати и которая воняла, как трехдневный труп.

Дариус ни разу не сострил. Значит, все плохо.

— В последний раз я ей говорил, чтобы больше так не делала, — добавляет он.

— С ней все будет в порядке?

— К ней никто не прикасался?

— Нет. Но она сама прикасалась к одному из них. — Я рассказываю, как она оживила Фрэнка.

— Если она все сделала правильно, то поправится. Правда, какое-то время побудет в отключке. Свеча поможет.

— То, что она сделала, могло ее убить?

— Могло? — переспрашивает Дариус. — Оно ее и убило, покойничек. Так это работает. Задержись немного, и тебе конец. А если кто-то из них к тебе прикоснется, то вырвет из тебя все остатки жизни. — Он в упор смотрит на меня тяжелым взглядом. — Она умерла, чтобы тебе помочь. Еще чуть-чуть, и ей бы не удалось вернуться. Надеюсь, ты сумеешь это оценить.

— Она умерла, чтобы помочь своим людям, — говорю я. — Всем этим своим вампирам-наркоманам, бездомным и убогим не-мертвецам. Ей нужен камень, чтобы спрятать его от Джаветти. Так что она сделала это не для того, чтобы мне помочь.

— Проклятье. А мне еще казалось, что я циник. Почему ты думаешь, что ты не один из ее «убогих не-мертвецов»? Кем, черт тебя дери, ты себя возомнил?

— Я не из ее людей, Дариус. Я всего лишь проблема, которая ей на хрен не нужна.

— Уф-ф! Ни черта ты не понимаешь, покойничек.

Глава 26

Интересно, если я вырву из груди Саманты сердце и съем, это ее убьет или просто-напросто взбесит?

Знаю, я тяну время. Сижу в машине в квартале от ее дома. Уверен, она в курсе, что я приду. Только на этот раз вряд ли хочет со мной увидеться.

В третий раз проверяю «Глок». Не знаю зачем. Сомневаюсь, что выстрелю в Саманту. Да и толку от этого все равно никакого.

Сижу я здесь уже давненько. Она знает, где Джаветти, и все мне расскажет, даже если придется выбивать из нее сведения. Вылезаю из машины и иду к дому.

Сейчас внутри другой охранник. Он пытается перегородить мне дорогу, но я не обращаю на него внимания.

— Чем могу помочь, сэр? — спрашивает он, вытянув руку, другую кладет на электрошокер, пристегнутый к ремню.

— Сам справлюсь, спасибо. — Я жму на кнопку вызова лифта.

— Сэр, я вынужден попросить вас покинуть помещение.

— Или что? Угостишь меня током? — Я явно заставляю его нервничать. Максимум, с чем ему приходилось иметь дело, — это бомжи, ссущие в саду. Резко подаюсь к нему, шевелю пальцами: — Бу!

Он сует мне тазер под кадык.

По мне проходит ток, но зацепиться ему не за что. У меня дергаются веки — вот и весь эффект. Судя по роже охранника, он и без тазера в шоке.

Бью его по морде слева, одновременно выворачиваю ему руку. С громким щелчком плечо вылетает из сустава. Он начинает выть, но это ненадолго — тазер быстро его вырубает. Еще пара ударов по голове, и в ближайшее время он точно гулять на своих двоих не будет.

Охранник без сознания, но дергается в судорогах. Поднимаю его. Вместе с этим бедным ублюдком, который понятия не имеет, во что ввязался, едем в пентхаус.

Когда открываются двери лифта, я швыряю его под ноги Саманте, которая, само собой, уже меня ждет.

Она бросает на него взгляд, отпивает из бокала мартини:

— Полегчало?

— Немного.

— Я слышала о Неймане, — говорит она, — и знаю, что ваш друг пришел в себя.

— А о том, что он нам рассказал, тоже знаете?

Несколько секунд Саманта смотрит на меня оценивающим взглядом.

— Любопытно. Пару дней назад ни за что бы не подумала, что вы скажете о себе и той леди «мы». Не припомню, как зовут счастливицу?

Плевать я хотел на ее вопрос.

— Я знаю об «Империал Энтерпрайзес», об аукционе, о доме. Не знаю только, как вам вообще удалось завладеть камнем. Но ведь это и неважно, верно?

— Тогда зачем вы пришли? Рассказать мне обо всем, что я сделала?

Зачем я пришел? Я твержу самому себе, что хотел заставить ее рассказать мне, где скрывается Джаветти. Но так ли это? Или я хочу, чтобы она все отрицала?

— Я знаю, что это вы мешали Карлу говорить, — заявляю я. — Но зачем? Почему вы просто не убили его?

— Господи Иисусе, зачем мне его убивать? Я вовсе не жестока.

Нет, она не жестокая, зато сумасшедшая. Раздумываю, не рассказать ли ей о том, сколько людей положил Джаветти в погоне за камнем. И когда использовал его в своих экспериментах. Но сомневаюсь, что это будет иметь хоть какое-то значение. Саманта уже слишком далеко зашла.

— Это как в старом анекдоте, где два приятеля идут по лесу и натыкаются на медведя, — говорит она. — Один из них надевает кеды и говорит второму: «Мне убегать от медведя не надо, надо только тебя перегнать». Рано или поздно, Джо, правда вышла бы наружу. Мне лишь нужно было удостовериться, что Сандро ничего не поймет, пока не станет слишком поздно.

— И что произойдет, когда Джаветти воспользуется камнем и книгой с липовыми инструкциями?

На ее губах медленно расцветает улыбка, достойная психопата со стажем.

— Это его убьет. Медленно. С костей оплывет плоть. Из глазниц вытекут глаза. И он каждую секунду будет чувствовать невообразимую, мучительную боль.

А я-то думал, что втрескался по уши.

— Но зачем это вам? — спрашиваю я. — Бога ради, прошло четыре сотни лет.

Саманта смеется. Горький смех режет воздух и уши. В нем звучат столетия обид, злости и бог знает чего еще. К тому же в этом смехе отчетливо слышится ее возраст. Она умолкает и разбивает о стену бокал, как будто ставит точку.

— Неужели можно быть настолько глупым? — Гнев исходит от нее почти ощутимыми волнами. — А вы как думаете, Джо? Он меня убил. Всадил нож в сердце и закопал. На две, мать его, недели. — Она пытается взять себя в руки, царапает пальцами, будто когтями, лицо, сжимает кулаки. Но ее уже понесло. — И продолжал убивать снова и снова. Он и каждый мерзкий подонок, который встречался мне на пути. Поживите достаточно долго, и вам придется пережить все ужасы, которые один человек способен сотворить с другим.

— Мне…

— Нет, заткнитесь. Вы ничего не понимаете. Вы хоть представляете, сколько раз меня избивали? Закалывали? Насиловали? Сжигали заживо? Вы не знаете, каково это. Меня топили в кислоте. Прежде чем умереть, я пролежала в ней целый месяц. С меня живьем сдирали кожу. Вы, черт возьми, понятия не имеете, через что я прошла. По его милости. На две недели он бросил меня в треклятом ящике, но то были еще цветочки. Все, что я с ним делала, не было и вполовину так ужасно, как то, что он делал со мной. Я его убивала. Много раз. Снова и снова, но он постоянно возвращался. Как чертов таракан. Он. Постоянно. Возвращается!

Саманта тяжело дышит, по щекам текут слезы. Наверное, надо что-то сделать, что-то сказать. Но я не знаю, что именно. Обнять ее? Пристрелить? Однако принять решение я не успеваю.

— Хотите знать, почему я опять хочу его убить? — спрашивает Саманта. — Потому что на сей раз это будет окончательно.

Ее лицо искажается под натиском накопившейся скорби, страхов и кошмаров, через которые ей пришлось пройти и которые давно превратились в чистую ненависть к Джаветти.

Но все исчезает так же быстро, как и появилось. Передо мной снова обворожительная, прекрасная Саманта. Она всхлипывает в последний раз, дарит мне улыбку. Стирает со щек мокрые дорожки. Подходит к бару, наливает в новый бокал джин и опрокидывает в себя.

— Срать я хотел на Джаветти, — говорю я. Зато на нее мне не насрать. А зря. Она обвела меня вокруг пальца. Мало того, она определенно спятила к чертовой матери. Но, боже помоги мне, она мне по-прежнему нравится. Однако, как и у нее, у меня есть другие приоритеты. — Вы знаете, что со мной случится, верно?

Саманта кивает, смотрит мне в глаза:

— Джо, вы такой милый и такой молодой! Вы мне и правда небезразличны. — Каждое ее слово наполнено искренностью. — Но я уже ничем не могу помочь. Все кончено. Теперь камень у Сандро. Он справился не так быстро, как я рассчитывала, и причинил больше вреда, чем я планировала, но камень у него, а все остальное уже неважно. Знаю, вы мне не поверите, но это правда: мне действительно очень жаль, что вы умрете.

— Нет, — говорю я. Черта с два я позволю этому случиться. — Вы скажете мне, где он.

Достаю «Глок», передергиваю затвор. Саманта смеется мне в лицо:

— Если вы меня убьете, то никогда не узнаете. Я не исцеляюсь, как вы. Для меня все происходит медленно. Я буду мертва как минимум день. К тому времени, как я вернусь, Сандро уже не будет, вас тоже, а я поеду на свою симпатичную маленькую виллу в Кабо.

— Я все еще могу причинить вам боль.

— Вы меня не слушаете. Мне много раз причиняли боль. Профессионалы. Мужчины и женщины, которые знали, что делают. Теперь все они мертвы. Мне даже делать ничего не нужно — только ждать.

— Я могу быть весьма убедительным.

Однако она права. Если я ее пристрелю, она умрет. А к тому времени, как она вернется, все будет кончено. К тому же вряд ли я могу сделать с ней хоть что-то такое, через что она еще не проходила.

— Еще как можете, — соглашается Саманта. — В прошлый раз я едва не… Скажем так, у меня на уме были вещи похуже, чем провести пару сотен лет у вас под боком. Останься вы тогда, этого разговора могло бы и не быть.

Надо было сразу догадаться, зачем она подошла к бару, но, когда она достает из-за бутылки короткоствольный револьвер тридцать восьмого калибра, я удивлен.

Мой черед поржать:

— Да ладно вам. Что эта хреновина со мной сделает? — Поднимаю руки. — Валяйте. Продырявьте меня.

Где-то вдалеке слышен вой сирен. Он приближается, становится громче.

— Я попросила охранника вызвать полицию, пока вы еще были внизу, — говорит Саманта. — Я плачу ему достаточно, чтобы он помнил, что нужно сказать. Даже после того, что вы с ним сделали.

Твою мать. Ну совсем не вовремя.

— Хотите, чтобы меня закрыли? Не самый честный ход.

Она пренебрежительно отмахивается:

— Вы этого легко избежите. Я в вас верю. Кроме того, полиция убеждена, что вы невысокий толстый азиат с ирокезом. Нет. Мне лишь нужна была крошечная гарантия, что вы не попытаетесь взять меня с собой, когда уйдете. Мне нельзя рисковать. Как знать, быть может, вы все-таки сумеете убедить меня рассказать вам, где Сандро. — Выражение ее лица смягчается. Я бы сказал, это похоже на грусть. — Пытки вам не помогут, — говорит Саманта, — но ваш взгляд… Посмотрите так на меня еще несколько раз, и я все вам выложу. Мне очень, очень не хочется так с вами поступать. Прошу вас, попытайтесь поверить.

Она приставляет дуло к подбородку и спускает курок.

Глава 27

Оглушительный выстрел. Тело Саманты вздрагивает, когда пуля вылетает из темечка. Все выше носа разлетается вдребезги, как праздничная пиньята[38]. Фонтаны крови забрызгивают потолок.

Я мчусь к ней. Подхватываю, когда она падает. Сердце продолжает толчками качать кровь, еще не понимая, что его работа закончена.

Где-то на задворках сознания мечется мысль, что все это временно. Я знаю, с ней все будет в порядке, а это не более чем способ избежать дополнительных трудностей. Но все равно держу ее, трясу, кричу, как будто смогу заставить ее очнуться. Понимаю: она была права. Я бы не смог причинить ей боль. Не понимал я только одного — что она может причинить боль мне.

Позади раздается стон, возвращая меня к реальности. Охранник начинает шевелиться, пытается открыть глаза, но я не оставляю ему шансов прийти в себя окончательно. Бью его с ноги по башке, чтобы опять вырубить. Мне остается только надеяться, что он на самом деле такой профессионал, как считает Саманта. Ни к чему мне, чтобы вся полиция Санта-Моники бросилась на мои поиски.

Я слышу шаги копов на лестнице, вижу, как поднимается лифт.

Бегу к заднему окну, которое выходит на переулок внизу. Это ведь не такая плохая идея, верно? Может, все будет не так хреново, как мне кажется. Мне и раньше приходилось выскакивать из окон. Разве что не с восьмого этажа.

Копы выламывают дверь. Я перепрыгиваю через подоконник и целую секунду сожалею о том, что сделал, перед тем как рухнуть на крышу «вольво». Ноги крошатся. Рикошетом меня сбрасывает на асфальт, о который я обдираю лицо. Хрустят кости, рвется кожа. Заползаю за мусорный бак и жду несколько секунд, пока ноги не восстановятся настолько, чтобы я мог уковылять отсюда.

Бросаю последний взгляд на окна Саманты. Интересно, увижу ли я ее снова? И если да, то как это будет?

____________________

— Ты как? — Габриэла заглядывает в комнату, прислонившись к дверному косяку. У нее глаза, как с похмелья. Она сутулится, будто измучена неизлечимой болячкой.

— Я как? Дариус сказал, ты всю ночь будешь в отключке.

Она машет рукой, будто я чушь спорол:

— Да что он знает? Он всего лишь демон. А ты так и не ответил на вопрос.

Я успел принять душ, переоделся в какое-то шмотье, оставшееся от одного из ее вампиров.

Видимо, Габриэле меня жалко. Я курю вторую сигарету, а она даже не пыталась помешать мне прикурить.

— Да как-то… не знаю, чувствую себя идиотом.

Рассказываю ей о том, что случилось у Саманты. В нужных местах она издает сочувственные звуки. А что? Молодец. Если забыть о власти, которой она обладает, могу понять, почему люди к ней тянутся.

— Ты доверял ей, да? — спрашивает она.

— Нечасто такое случается. И вряд ли скоро повторится.

— Доверять не так уж страшно. Я тебе доверилась. И ты не подкачал.

— Да брось. В этой игре ты моя самая высокая карта. К тому же ты сама справилась на ура.

Габриэла переступает порог, садится радом со мной на кровать.

— Нет, без тебя бы не справилась. Ты дал мне якорь. Что-то такое, к чему надо вернуться. Остаться в мире мертвых — не самая веселая перспективка.

И это она говорит мужику без пульса.

— Не я тебя вернул.

Она застывает, хочет что-то сказать, но передумывает:

— Ага, наверное, ты прав. — Хлопает меня по ноге и встает. — Завязываем с этим эмовским дерьмом. Нам пора искать камень.

— У меня кончились идеи. Единственная моя зацепка сейчас пачкает кровью и мозгами служебный фургон морга. Честное слово, я благодарен за все, что ты делаешь, но камня нам не видать. Очень скоро Джаветти сделает то, что задумал, и все будет кончено. Я больше не буду доставлять тебе неприятности. Наверное, мне лучше найти какую-нибудь нору и дождаться финала там.

Я думал об этом с тех пор, как вернулся сюда. Серьезно, на кой париться? Джаветти использует камень, и я расслоюсь, как казенный сыр.

— Господи, ты как девчонка! — говорит Габриэла. — Подобрался так близко и теперь просто сложишь ручки?

— Ты знаешь, где Джаветти? Я лично уже задолбался его искать. Пусть делает, что хочет, мать его. Это одним махом решит все мои проблемы. В данный момент я всего лишь хочу, чтобы все это закончилось.

— Где он, я не знаю, но знаю того, кто может дать подсказку.

____________________

Понятия не имею, почему мы не подумали об этом раньше. Наверное, никто из нас просто не хотел платить.

— Начинаю думать, что пора нам пересмотреть условия сделки, — говорит Дариус, протирая тряпкой стойку.

До сих пор не знаю, есть ли здесь хоть что-то настоящее, но пойло идет отлично, а потому решаю, что в конце концов это неважно.

— Да ладно тебе, — отзывается Габриэла, — у нас договор.

— Который мы оба можем разорвать в любой момент, — пожимает огромными плечищами Дариус. — К тому же мне уже давненько кажется, что моя долька в нем маловата.

— Зачем мы только ввязываемся? — спрашиваю я. — Мы уже это проходили. Камень он найти не может. А если бы и мог, то не сказал бы нам, где он.

— Не стоит меня недооценивать, покойничек, — говорит демон. — Мне известно такое, что тебе и не снилось.

— Ага, я прям сразу все, черт тебя дери, понял. Ты знаешь, где камень, или нет?

Если верить Габриэле, после смерти Саманты заклинание, которое скрывало камень, должно испариться. Даже когда она вернется, все, что она сделала до смерти, исчезнет. Значит, сейчас Дариус, наверное, может определить, где находится камень.

— Конечно, знаю. Но это эксклюзивная информация. И мы тут не на пони спорим. Хочешь знать, где камень, — придется заплатить особую цену.

— Какую? — спрашивает Габриэла.

— Я хочу провести с тобой ночь, сладенькая моя, — отвечает он, ласково треплет ее по щеке и лыбится во все тридцать два.

И без того посеревшая Габриэла бледнеет еще больше.

— А что с остальным? — спрашивает она. — Если ты хочешь пересмотреть условия сделки, то новая цена, которую ты просишь, будет касаться и всего остального?

Пару секунд Дариус размышляет.

— Нет. Для остального условия те же.

— Не хочу вмешиваться в намечающийся роман, — говорю я, — но у нас все та же проблема. Сможешь ты точно ответить или нет?

— А то ты в прошлый раз не понял. Но теперь все будет легче легкого. — Он поднимает вверх три пальца в скаутском салюте. — Честное скаутское.

Похоже, Габриэла всерьез раздумывает над предложением.

— Идет, — наконец говорит она и протягивает руку. — Когда я спрошу, где камень, а ты мне ответишь, получишь меня на одну ночь. Никаких грубостей. Ничего болезненного. На остальные вопросы цена остается прежней.

— Минуточку! — вписываюсь я. — Я не согласен.

Габриэла поднимает другую руку, чтобы меня заткнуть.

— Не тебе решать, — говорит Дариус. Клянусь, он уже пускает слюни.

— Так как? Заключаем сделку?

Ладонь Габриэлы исчезает в пятерне Дариуса. Он так пожимает ей руку, будто выкачивает воду из колодца. Раздается какой-то звук, которого на самом деле я не слышу. Похоже на щелчок, но это только для сравнения. Таких звуков не существует в природе.

— Не переживай, — подмигивает мне демон, — я буду нежным. А теперь спрашивайте.

— Где Джаветти будет проводить свой ритуал? — спрашивает Габриэла.

— Ах ты сучка! — недоуменно моргая, говорит Дариус. Его голос пропитан восхищением.

— Так-так, что сейчас произошло? — интересуюсь я.

— Я не говорила, что хочу знать, где камень, — объясняет Габриэла, — и не собиралась об этом спрашивать. А он должен выполнять правила. Теперь вываливай. Где Джаветти?

Дариус разражается хохотом, от которого трясется вся комната.

— Видишь? — говорит он мне. — Вот почему она мне нравится. Напоминает о девушке из Персии, с которой я когда-то был знаком. — Он откашливается, хрустит шеей, закатывает глаза. Целое, мать его, шоу. — Он на автосвалке, — говорит наконец Дариус вкрадчивым, как у ярмарочной гадалки, голосом.

— На автосвалке? — переспрашивает Габриэла. — На какой еще автосвалке?

— «База металлолома Маккея», — отвечаю я. Господи Иисусе. А Саманта справилась на ура. Практически вручила Джаветти камень с книгой, да еще и местечко обеспечила, где он сможет подвести себя под монастырь. — Это недалеко. У реки. — По-быстрому рассказываю Габриэле, как узнал о свалке.

— Ясно, — говорит она. — Тогда двинем туда и…

Комната содрогается, как будто в нее въехал автобус.

У меня кишки в узел завязываются, по рукам течет жидкий огонь. Я уже привык не испытывать боли, поэтому, вконец офонарев, падаю на колени. Так же внезапно, как и появилась, боль проходит.

— Какого хрена?

— Временное отключение, — говорит Габриэла. — Он приступил.

— Отключение?

— Камень подключается к местным источникам, — объясняет Дариус. Его явно все это не радует. — Тянет из них силу. Много силы. Вам пора идти. Сейчас же.

Чувствую себя так же паршиво, как когда начинаю разлагаться. Только голода нет. Смотрю на руки. Они на глазах ссыхаются. Становятся серыми. Сквозь кожу проступают темные пятна.

Бар опять сотрясается, и во мне взрывается ослепительная вспышка боли. Габриэла изо всех сил тащит меня к двери.

Дариус покрыт потом.

— Еще одна такая встряска, и я не знаю, смогу ли удержать дверь открытой, — говорит он. Внешне он абсолютно спокоен, но что-то в его голосе заставляет меня нервничать.

— Это место ненастоящее, — говорит Габриэла в ответ на мой вопросительный взгляд. Она подталкивает меня вперед, а я с трудом стою на ногах. — Оно существует независимо от местного источника, чего не скажешь о двери. Дариус пользуется силой из источника, чтобы дверь вела в «Эджвуд». Еще один мощный перепад энергии, и дверь закроется. А мы застрянем здесь.

— А если она совсем исчезнет? — Голос у меня скрипит и сипит, как будто в нем повсюду дыры.

— Бару конец, — отвечает Дариус. — То есть он по-прежнему будет здесь, но выглядеть будет иначе. Обстановочка станет… не такой приятной.

— А ты? — спрашиваю его я.

— Со мной все будет путем. Это место создано ради ваших интересов, а не ради моих. Советую поторопиться.

Один за другим начинают исчезать посетители — плоды гиперактивного воображения Дариуса. Испаряется танцовщица. За ней другая. Потом целые группы людей. Стихает музыка — инструмент за инструментом, когда фантомные джазисты растворяются в воздухе прямо на сцене. Все равно что наблюдать за попкорном, только наоборот. Стены мерцают, становятся размытыми.

Мы бежим к выходу. На полпути у меня немеет левая нога. До самой двери волочу ее по полу. Габриэла распахивает дверь. По ту сторону — вестибюль «Эджвуда», но он мигает, как хреновые титры в фильмах с Чаплином.

— Твою мать, — бормочет Габриэла.

— Все так плохо?

— Очень.

Я почти чую запах перегретых шестеренок у нее в голове, пока она думает, оценивает шансы, просчитывает варианты. Внезапно ею овладевает стремное спокойствие.

— Если я переступлю порог, когда погаснет свет, — говорит она, — то в живых мне уже не бывать.

Мигание усиливается, темные интервалы теперь заметно длиннее.

— То есть мы застряли?

У меня со лба медленно сползает на пол полоска кожи.

— «Мы» — это перебор, — говорит Габриэла. — Ты и так труп.

— Нет. Ты здесь не останешься. Тебе нельзя. Должен быть другой способ отсюда выбраться. Дариус говорил, что…

— Дариус чересчур все упрощает. Приятного, конечно, будет мало, но я не умру, если буду здесь, когда погаснет свет.

— Ты уверена? Точно знаешь, что произойдет, когда тут все вырубится?

Она оглядывается на Дариуса. Тот моет рюмки. Насвистывает себе под нос. Из кожи вон лезет, чтобы выглядеть спокойным. Но никого из нас ему не обдурить. Рюмки испаряются, как только он ставит их на стойку.

— Нет, — отвечает Габриэла. — Зато я точно знаю, что умру, если сейчас пройду через дверь. — Она старается держаться, но я по глазам вижу, что ей страшно.

— Если я доберусь до Джаветти до того, как иссякнет вся сила…

— То бар и дверь — все вернется. Надеюсь, я тоже.

— Я его остановлю. И вытащу тебя отсюда.

— Я знаю. Я бы поцеловала тебя на удачу, но ты какой-то зеленоватый.

— Бывает.

— Ладно, не буду тебя за это винить. Иди давай. А то я сама тебя за порог вытолкаю.

Тянуть резину некогда, поэтому я просто делаю шаг. В ушах ревет. Мне холодно и жарко одновременно. В глазах темнеет.

Когда зрение возвращается, дверь остается позади. Шмотье на мне чуток дымится. Вестибюль притона ни капельки не изменился. Оглядываюсь на дверь.

Но ее уже нет.

Глава 28

Дорога на автосвалку — настоящее испытание. Я быстро разлагаюсь. Быстрее, чем раньше. С рук сползает кожа, заливая руль густой кровью. Сухожилия в левой ноге порвались к чертовой матери, и мне приходится выжимать сцепление болтающейся ступней. С тем же успехом это могла бы быть культя.

Если бы не ввалился нос, меня бы, наверное, напрягала вонь. Но носа уже нет, и я с трудом давлю желание хоть одним глазком глянуть на себя в зеркало заднего вида.

Надо было в первый же день себя забальзамировать.

По пути через центр города к реке я вижу, что не одному мне хреново. Там какой-то небольшой бунт, копов пруд пруди. На ум приходит мысль, что бездомные вампиры Габриэлы слетели с нарезки. А может, и шизофреники из нормальных. Черт их разберет.

Все, наверное, думают, что толпу наркош со Скид-роу снабдили дерьмовым героином. Однако среди остальных я, кажется, узнаю женщину, которую Габриэла отдала Дариусу в качестве оплаты. Она визжит, будто ей волосы на лобке подожгли. Короче говоря, вносит свою лепту в царящий шум и хаос. Сразу три копа прыгают на нее, но она швыряет их в уличный фонарь так легко, словно простыню сбросила.

Я проезжаю мимо как раз в тот момент, когда копы набрасываются на нее с тазерами. Сейчас помочь ей я ничем не могу.

Включаю радиостанцию с новостями. Дерьмо творится не только здесь. Ведущий говорит о разных районах. Город сошел с ума, и никто к такому не был готов.

Если Габриэла с Дариусом правы, скоро все закончится. Так или иначе.

Проезжаю еще квартал, и начинается дождь. У нас самый разгар засухи. Полгода ни капельки, и вот пожалуйста. Поначалу это всего лишь морось, которую дождем можно назвать только потому, что она мокрая и капает с неба. Но очень скоро все становится намного хуже.

Приходится сбросить скорость, потому что накопившаяся за много месяцев на дорогах маслянистая муть поднимается от воды и превращается в скользкую пленку. Если больше ничего не попадет в новости, то уж этот феномен — однозначно. Дожди у нас идут так же часто, как у некоторых появляются кровавые реки. Ливень в Лос-Анджелесе — самый настоящий признак приближающегося апокалипсиса.

Когда я подъезжаю к «Базе металлолома Маккея», льет как из ведра. Таких дождей в Лос-Анджелесе не бывает. Такие дожди бывают только зимой в Сиэтле.

Разбрызгивая колесами свежие лужи, въезжаю на покрытый щебнем участок. Здесь всего три машины: F-150, «королла» и «мерседес», который выглядит так, будто его пригнали сюда прямиком из автосалона.

Тачка Дэнни. Интересно, не в багажнике ли он.

Кишки опять скручивает в узел. Сейчас приступы чаще. Кожи на правом мизинце уже нет, только кость торчит. Если я в ближайшее время ничего не сделаю, от меня ни хрена не останется.

Ковыляю через ворота, подволакивая левую ногу. Крепко держу «Глок». Задачка все сложнее и сложнее, учитывая, что я постоянно теряю кожу и мышцы.

Бреду мимо рядов мертвых машин и раскуроченных движков, прислушиваюсь, пытаюсь уловить хоть какие-то признаки присутствия Джаветти. Что для меня, мягко говоря, дело нелегкое. На правое ухо я напрочь оглох, поле зрения сузилось, сквозь плотные потоки дождя вообще мало что видно. Как будто смотрю на мир через объектив «рыбий глаз».

За спиной раздается рычание. Я резко разворачиваюсь, едва не потеряв равновесие. Одной рукой держусь за крыло ближайшей тачки, во второй крепко сжимаю пистолет. На меня во все глаза пялится мастифф Джаветти.

Здоровенная махина. Дождь стекает по спине псины, капает с челюстей. Собака размером с долбаную лошадь. А такими зубами можно легко машину пополам перекусить.

Но внимание мое привлекает вовсе не собака.

— Это ты, Джо? — спрашивает Дэнни.

Шляпа съехала с лысой башки на затылок, куртка промокла насквозь. Напуганным он мне не кажется. Скорее немного нервничает, но не так сильно, как стоило бы рядом с нависающей над ним псиной. Он светит на меня фонариком, и его мозг наконец-то осознает то, что говорят ему глаза. На роже Дэнни отражается заметный, как клоунский грим, ужас.

— Ага, я. — Мой голос звучит так, будто проходит сквозь терку для сыра. Интересно, сколько еще я смогу говорить. — Что ты здесь делаешь, Дэнни?

Его не должно здесь быть. Он уже должен быть мертв или сидеть в какой-нибудь норе в другом городе. Но точно не торчать здесь нянькой при мастиффе Джаветти.

— Он предложил мне сделку, — неуверенно отвечает Дэнни. — Он…

— Подарит тебе вечную жизнь? — заканчиваю за него я. — Знаю я его сделки. На меня посмотри. Вот что ты получишь. Никогда не считал тебя идиотом, Дэнни. Думал, тебе хватит ума слинять в Мексику, пока Джаветти и толпа хрен знает кого сидит у тебя на хвосте. Выходит, история, которую ты мне по телефону рассказал, первостатейная брехня?

— Нет, — дрожащим голосом говорит он. — Он и правда содрал с Бруно лицо. А потом выловил меня рядом с больницей. Рассказал о камне и о том, что с ним можно сделать. Что он сделал с тобой. — На этом Дэнни замолкает.

Я раскидываю руки, медленно поворачиваюсь, хромая, вокруг своей оси, чтобы он успел хорошенько меня рассмотреть.

— Круто, скажи? Гарантирую, с таким видком на тебя барышни гроздьями будут вешаться. Ну же, Дэнни, не ведись на это дерьмо. Посмотри на меня. Вот что он предлагает. Вот как он понимает бессмертие.

Дэнни трясет башкой:

— Он мне все о тебе рассказал. И о том, что с тобой произошло. Сказал, что облажался, но на этот раз ошибок не будет. Он рассказывал мне, как ты его подставил и упек в морг. А я помог ему добыть камень. Я буду жить вечно.

Меня разбирает смех, который тут же превращается во влажный сиплый кашель. Звук такой, будто едешь по крутому спуску на фиговых тормозах.

— Да ладно тебе. Можно подумать, ты не знаешь, когда тебе мозги пудрят. Ты для чего-то ему нужен. Иначе он бы выбросил тебя, как мусор, едва заполучил камень.

— Не слушай его, сынок, — говорит Джаветти, выходя из-за горы спрессованных машин. — Посмотри на него. Его можно только пожалеть.

Однако Дэнни уже сомневается. По глазам вижу. Его не так-то просто наколоть. Он самовлюбленный ублюдок, немного тормознутый, но точно не дурак. Я почти слышу, как скрипят шарики и ролики у него в черепе.

Джаветти это тоже замечает. Подходит к Дэнни со спины и по-братски хлопает по плечу.

— Я всегда держу слово. Ты будешь жить вечно, — говорит он и всаживает Дэнни в спину здоровенный нож.

Лезвие проходит насквозь. Острие торчит из груди. Дэнни наклоняется вперед, стараясь не упасть, хватается за лезвие.

— Ох уж эти детки, — говорит Джаветти и выдергивает нож. Вытирает кровь с лезвия о промокшую куртку Дэнни.

Дэнни падает на землю. Он все еще жив, но, видимо, ненадолго.

— Даже не знаю, кто из вас бесит меня больше, — говорю я. — Ты, потому что ты редкостная мразь, или он, потому что он конченый идиот.

— Минуточку, я дал ему слово. Он будет жить вечно. Более или менее. Так сказать, во мне. — Джаветти приседает рядом с Дэнни. — Прости, сынок. Надо был тебе сказать. Видишь ли, я стар. Только посмотри на меня. А ты симпатичный и молодой. Мне бы не помешала чуточка молодости. Так что я заберу твою. Без обид?

Дэнни пытается стукнуть Джаветти и начинает с бульканьем орать. Джаветти пинает его по башке, чтобы заткнуть.

— Не выйдет, — говорю я.

— С чего вдруг? Потому что книжка Сэм — дерьмо собачье? — Не знаю, осталось ли от моего лица достаточно, чтобы на нем отразилось все мое удивление, но Джаветти, похоже, все равно замечает. — Что? Думал, я не в курсе? Да ладно! Сучка пыталась меня убить полтысячелетия. По-твоему, я стал бы ей теперь доверять? Ну уж нет. На этот раз все будет, как надо.

Он отворачивается и уходит, не обращая на меня ни малейшего внимания. Будто я всего лишь незначительное неудобство. Ага, удачи. У этого неудобства с собой большая, мать ее, пушка.

Я стреляю, но с прицелом охренеть какая беда: пуля проделывают дырку в радиаторе на добрых три метра выше башки Джаветти.

Псина припадает к земле, готовая в любой момент броситься на меня, но Джаветти останавливает ее взмахом руки.

— Господи, а ты все никак не уймешься. Нет у меня времени на это дерьмо.

Он вытаскивает из кармана камень. Камень сияет, будто полыхает огнем. Сквозь его блеск я едва вижу Джаветти. С трудом отрываю от камня взгляд, прицеливаюсь заново.

Но нажать на спусковой крючок не могу. Руку как будто парализовало. От любого усилия она трясется, словно у меня болезнь Паркинсона в запущенном виде.

Джаветти выдергивает у меня из пальцев пушку, мигом разбирает ее и бросает на землю прямо мне под ноги.

— Хреново, согласись? — говорит он. — Решение так близко, но совершенно недосягаемо. — Снова отворачивается и уходит. — Бруно, — говорит он собаке, — взять его.

Мастифф тут же исполняет приказ. Я не могу пошевелиться. Псина клацает челюстями, хватает меня и швыряет на кучу «вольво». Части разобранной пушки елозят подо мной по земле. Слышу, как хрустят кости. Левая рука ломается в плече.

И на этот раз мне больно.

Джаветти смотрит, как собака пару раз бросает меня туда-сюда, и наконец решает оставить питомца поиграть с едой наедине. Если он что и говорит, то из-за дождя и звона в ушах я ничего не слышу. К тому же, кажется, уши мне уже откусили.

Псина швыряет меня, как летающую тарелку. Я врезаюсь то в груду прогнивших тачек, то в разобранные грузовики. Боль настолько сильная, что я почти онемел с ног до головы.

Хорошо бы потерять сознание, но лучшее, на что я могу надеяться, — это что собака в конце концов откусит мне полчерепа и все закончится.

Я падаю в открытую камеру пресса-компактора, того самого, в котором перемолол охранников со свалки. Моя и так бесполезная левая нога скручивается в бублик. Не думая, хватаюсь оставшейся рукой за край, чтобы не упасть на дно камеры. Едва держусь.

Но все-таки держусь. Что бы там ни учудил со мной Джаветти, похоже, оно проходит. Мне удается перевернуться, покрепче ухватиться за край онемевшими пальцами. Сантиметр за сантиметром я подтягиваюсь все выше и выше. Чувствую себя так, будто меня по самые помидоры накачали новокаином. В конце концов, дико дернувшись вверх, я вываливаюсь наружу.

Впрочем, непонятно, на кой черт. Я лежу на узком выступе пресса. С одной стороны в пяти метрах подо мной земля, с другой — зияющая пасть камеры. Я бы выбрал землю, но из-за рычания мастиффа внизу этот вариант мне особенно привлекательным не кажется.

Перед глазами проносится черное пятно — собака прыгает на выступ повыше и смотрит на меня сверху вниз. Она стоит на шатающейся башне подъемника. Один прыжок, быстрый щелчок зубами, и всему конец. Если повезет.

Вот только я еще потрепыхаюсь. Псина прыгает со своего места. Из последних сил я подвигаюсь влево и падаю на щебенку рядом с прессом.

С грохотом, с которым не сравнится даже столкновение поездов, мастифф падает на дно камеры. Оглушительно воет, пытается выбраться, но ухватиться там практически не за что. Может быть, если будет достаточно времени, он все-таки сумеет выбраться.

Что ж, я ему такую возможность дарить не собираюсь. Ползу к контрольной панели. Медленно, но уверенно к разбитым конечностям возвращается сила. Сильно напоминает о том, что со мной было прошлой ночью. Только в этот раз мяса побольше.

Всем весом наваливаюсь на кнопку «ВКЛ.», и машина, вздрогнув, оживает. Из-за воя чудовищной собаки еле слышен скрежет металлических створок. Завывание превращается в скулеж, а потом и вовсе в тонкий писк, который никак не ожидаешь услышать от существа таких размеров.

Через несколько секунд остается только механический гул, под который из псины делается фарш.

Отползаю от пресса, оставляя за собой след из мяса и раздробленных костей. С каждым сантиметром все больше забываю, кто я. В упор не помню, куда делись ноги.

Время ползет. Секунды тянутся часами. Может, днями. Точно не знаю. Каждое мгновение превращается в бессмысленную вечность. Мгновения накапливаются. Неизбежность медленно размывает реальность, как волны — прибрежный песок. В какой-то момент секунды нагоняют друг друга, и время возвращается как обухом по башке.

До сих пор ночь. Светит луна — тонкий белый полумесяц на синем фоне потемневшего неба.

Я все еще существую. По большому счету от меня остались только соединенные хрящами кости. У меня нет руки, обеих ног, больше половины лица. Но я все еще здесь. Сквозь прогнившие дыры вижу сухожилия в оставшейся руке.

Чувствую, что камень где-то поблизости. Как та единственная девушка, которой ты без разговоров отдашь все. И ты знаешь это с той самой секунды, как она заходит в комнату. К ней ты будешь ползти даже по битому стеклу, обдирая руки и ноги.

Я ползу.

На это уходит тысяча вечностей. Каждый метр как два километра.

Коридоры сожженных кузовов и смятого барахла заканчиваются полем покореженного металла. Тачки сложены высокими кучами, прямо как деревья. С крыла «студебекера» вниз головой свисает Дэнни. Он подвешен за одну ногу, другая обернута вокруг первой. Смахивает на перевернутую «4». Думаю, он все еще жив. Правда, вряд ли это надолго.

Как зачарованный, смотрю на происходящее. Дэнни на глазах стареет. У него отрастают ногти на руках, шкура ссыхается, покрывается морщинами. Он съеживается, когда искривляется позвоночник. С каждой секундой из него вытекает молодость.

Под ним на крыше ржавого «вольво», раскинув руки и ноги, валяется Джаветти. На него капают остатки крови Дэнни. То есть на камень, который лежит у него на лбу. И с каждой каплей Джаветти становится моложе.

Блеск камня привлекает мое внимание. Я могу его забрать. Надо только подтянуться, и он мой. Он меня исцелит, вытащит из фильма ужасов, в который я превратился. Я ползу вперед, но останавливаюсь, когда наступает момент просветления. С течением времени таких моментов все меньше и меньше.

Если я возьму камень, Джаветти легко его отберет, а я вернусь туда, откуда начал. От меня практически ничего не осталось. Голые кости, едва склеенные друг с другом остатками хрящей. На щебенке позади меня — след из кишок и крови, как от какого-то здоровенного слизняка. Шкура давно превратилась в гнилую слизь. Сознание постепенно тает, будто кто-то распускает дешевый свитер.

И все же я помню, что говорил Дариус о том, как убить Джаветти. Скорее всего мало просто забрать камень.

Беру с земли кусок ржавого металла. Он длинный и острый, сойдет за заточку. Забираюсь на «вольво», смотрю на подвешенного Дэнни. У него на горле разрез, как второй окровавленный рот. Лицо залито дождем и вытекающей кровью. Мы смотрим друг на друга. Одним взглядом он умоляет меня убить его. Всему свое время, чувак. У меня есть дела поважнее.

Залезаю на Джаветти, прижимаю к его горлу заточку. Я бы сказал что-нибудь остроумное, но язык недавно отвалился.

Закрываю глаза, умоляю больного на всю голову ублюдка-извращенца, который, может быть, сидит на небесах, чтобы это сработало. Загоняю заточку в глотку Джаветти и забираю у него со лба камень.

Результат мгновенный. Камень вспыхивает ярко-фиолетовым светом, и я тут же чувствую, как появляется новая кожа, отрастают заново кости, соединяются друг с другом мышцы. Гнилую плоть смывает дождем.

Подо мной орет и мечется Джаветти. Вытаскиваю из него заточку и бью, бью, бью. Делаю в нем уйму рваных дыр. Он пытается до меня дотянуться, но я становлюсь сильнее, а он — слабее.

В конце концов загоняю заточку ему в грудь и делаю глубокий длинный разрез. Сую туда руки, разворачиваю грудину. Выбрасываю ошметки мяса и обломки костей. Наклоняюсь к огромной дыре у него в груди и, забыв обо всем на свете, устраиваю себе пир.

Глава 29

Я переворачиваюсь в луже крови, смотрю на солнце, сияющее в кристально-чистом голубом небе. В жизни не видел рассвета красивее. В руке чувствую пульсирующую тяжесть камня.

Не знаю, сколько пробыл в отключке. Но времени хватило, чтобы все отросло. Ноги, рука. Проверяю рот. Ага, даже язык. Пробую сделать вдох, наполняю легкие воздухом и жду, когда придет привычное удовольствие, которое скажет мне, что все в порядке, а всякий бред мне просто-напросто приснился.

Но дышать — все равно что надувать воздушный шарик. Я по-прежнему труп.

Поднимаюсь на ноги. Шмотье изодрано. В том числе штаны. Смахивают на фигово обрезанные шорты из семидесятых. Я частично покрыт густой слизью, похожей на ту, что была на мне после стычки с охранниками и доберманом. Мало того, воняю, как гребаная скотобойня в разгар лета.

Там, где должен быть Джаветти, — на крыше «вольво» подо мной, — только кости и ошметки мяса. А я-то думал, что перегнул палку с Нейманом. От Джаветти вообще мало что осталось.

Впрочем, может, ему и этого будет достаточно. Собираю кости в металлическую бочку, поливаю бензином, поджигаю. Даю им хорошенько прожариться.

В офисе нахожу старый рабочий комбинезон и напяливаю вместо рваного шмотья. Сидит не очень, но даже так лучше, чем разгуливать по городу в коротеньких шортиках в облипку, насквозь пропитанных кровью.

Снимаю Дэнни со «студебекера». Его высохшее тело легкое, как у ребенка. Даже жалко ублюдка. Кладу его на землю и выхожу за ворота, чтобы пригнать его тачку. Паркуюсь в дальнем конце свалки и снимаю номерные знаки. Здесь машину никто не найдет, даже если станут искать. Никому не придет в голову явиться за ней сюда.

Легкая как перышко тушка Дэнни падает в камеру пресса. Туда же бросаю сотню-другую килограммов подвернувшегося под руку барахла. Все перемалывается в паштет.

Обугленные кости Джаветти ждет та же судьба. Но для начала я их ломаю на куски, как только могу. На это уходит какое-то время. Пропускаю его через пресс раз пять-шесть, каждый раз добавляю новую порцию железяк. Что бы ни осталось от Джаветти, оно превратилось в прослойки между остатками сломанных фар и радиаторных решеток. Если бы мог, я б еще и поссал сверху.

Если это не заставит его навсегда подохнуть, тогда уж и не знаю, что еще можно сделать.

____________________

До центра города я добираюсь быстро. На дорогах пусто. Сейчас девять утра, и машин должно быть — не протолкнуться. Вчера случилось нечто колоссальное, и, похоже, городу об этом известно. Промчалась настоящая буря, оставив после себя какое-то хрупкое ощущение. Как будто, если тщательно присмотреться, мнимое спокойствие лопнет, как мыльный пузырь. Интересно, сколько людей почувствовало, что произошло. И сколько из них знает, что это было на самом деле.

Я съезжаю с шоссе и несколько раз сворачиваю на боковые улочки, чтобы добраться до «Эджвуда». Из полицейской желтой ленты натворили целую паутину. Повсюду ее поддерживают официального вида подпорки.

Радиорепортажи рисуют картину кратковременного, но мощного всплеска безумия. Окончательное количество жертв пока неизвестно. Похоже, волна бунтов распространилась от Пасадены до Сан-Педро. Грабежи, поджоги, убийства. В целом, ничего нового.

Рассказывают историю о каких-то парнях, одетых, как наемники, которые вихрем промчались по Гриффит-парку и поубивали лошадей в центре верховой езды. В Санта-Монике толпа бомжей убила полдюжины людей на Променаде и пыталась их съесть.

А потом все внезапно прекратилось.

Даже не знаю, что чувствую по этому поводу. Это ведь я положил всему конец. Выходит, я теперь герой? Спас положение? Прихожу к выводу, что герой из меня откровенно хреновый, и выключаю радио.

В притоне-отеле Габриэлы вижу, что бар снова здесь. Обитая красной кожей дверь так же не лепится к месту, как и раньше.

— С возвращением, покойничек, — говорит Дариус, как только я вхожу в бар. Перед ним на стойке высокий бокал с «Кровавой Мэри», посередине торчит одинокий стебель сельдерея. — Дракона убил, прекрасную деву спас. Есть, что обмыть.

Группа на сцене играет что-то из Гленна Миллера[39]. Фантомные танцоры медленно кружат между столиками.

— Что это? — По запаху на «Кровавую Мэри» не очень-то похоже.

— В основном сок, — отвечает Дариус. — Немножко табаско. Чуточка перца. Капелька другой фигни.

Другой фигни, значит.

— Это меня и беспокоит.

Он смеется:

— Это подарок. Габриэле удалось договориться с парнишкой из медцентра Южно-калифорнийского университета по поводу поставки сердец. Она надеялась обрадовать тебя раньше, но парнишка никак не мог прислать первую партию до сегодняшнего дня. Так что пей, и все заботы улетучатся.

Я смотрю на бокал. Думаю.

— Где она, кстати? — Полагаю, с ней все в порядке, иначе чувак за вахтерским столом что-нибудь бы сказал.

— Хлопочет над своими подопечными. Этим утром многим нужна помощь. У них, так сказать, похмелье тысячелетия. А Габриэла пытается все уладить. Ну так как? Примешь на грудь подарочек от нашей любезной Брухи?

— Нет, — говорю я. — Я свою часть сделки не выполнил. Она ничего мне не должна, потому что камень я не принес.

— Ах, — вздыхает Дариус. — А знаешь, сделки — очень забавные штуковины. Нужно обращать внимание на формулировки. Например, она предлагала тебе найти способ не разлагаться без необходимости поедать сердца. — Он тычет пальцем в коктейль. — А это, друг мой, сделано из человеческих сердец. Она свою часть сделки тоже не выполнила. Хотя, похоже, тебе это вовсе и не нужно. — Он наклоняется через стойку, подмигивает и хлопает меня по груди.

По опыту знаю, что сейф — это всего лишь сейф. Перед тем как уехать с автосвалки, я каким-то обломком продрал дыру у себя в груди и засунул камень прямо под ребра. Там ему тепло и уютно, а я чувствую себя намного лучше, чем за все то время, что хожу трупом.

— Может быть, нам с тобой стоит это обсудить, — говорю я.

— Может быть. Чтоб ты знал, эта штука внутри тебя не очень-то надежно скрыта от чужих глаз. С другой стороны, мало кто из нас может ее увидеть. В общем, у меня есть для тебя предложение. Изволишь выслушать?

— Я весь внимание.

— Я никому не говорю о твоем, м-мм, внутреннем украшеньице. Но, видишь ли, так может статься, что мне все-таки захочется. А когда этот день наступит, единственное, что может заставить меня держать мой дурацкий язык за зубами, — это некий стимул. Ну, скажем, какая-то услуга. Сечешь, о чем я, покойничек?

— Стараюсь. Ты никому ничего не говоришь. Ни малейшего, мать его, намека. Никогда. А я тебе за это оказываю услугу. Ничего не пропустил?

— Нет-нет, все верно. Коротко и по сути. Так как? Договорились? — Он протягивает мне мясистую лапу.

И что тут, блин, такого? Ну серьезно? Ни к чему мне, чтобы кто-то знал, что камень торчит во мне. Даже Габриэла. От этого только проблем прибавится, которые мне на хрен не нужны.

Ну, сделаю я какую-то работу для Дариуса. Я всю жизнь на кого-то работаю.

— Договорились.

Мы пожимаем друг другу руки, и опять я слышу тот самый несуществующий звук, который скрепляет сделку.

— Наверное, тебе все же стоит выпить коктейль. Подозрений меньше будет. Не хотелось бы говорить нашей юной мисс, что ты отказался от подарка. Вдруг еще что-нибудь заподозрит.

Дельная мысль. Я пью до дна. Неплохо.

Дариус подсовывает мне салфетку:

— У тебя кровавые усы.

Я вытираю физиономию.

— Спасибо. Наверное.

Несколько фантомных клиентов подходят к стойке, заказывают такси.

— Дружеский совет, — говорит Дариус, смешивая несуществующие коктейли для несуществующих посетителей. — Познакомься с публикой.

— С какой еще публикой?

— Ты знаешь, о ком я. Здесь целое сообщество таких, как ты, нравится тебе это или нет. Крови, конечно, побольше, но ничего такого, с чем ты не смог бы справиться. Теперь все по-другому. Передохни маленько. А потом вливайся в новый мир. Заодно посмотришь, как в него вписаться поудобнее.

— Чего мне будет стоить этот дружеский совет?

— Дружеский — значит, бесплатный. Бери, пока дают. Такое сплошь и рядом не случается. К тому же привязался я к тебе, покойничек. Буду рад время от времени с тобой пересекаться. Да и Габриэле помощь не помешает. Вампиры под кайфом и сомнительные уличные хулиганы не самое крепкое плечо для юной барышни.

Может быть, он прав. Я сиганул в кроличью нору, и, наверное, впервые Страна чудес не пытается меня убить. Лучше уж освоиться, чем потом разгребать все вслепую.

— Ну а ты? — спрашиваю я. — Ты же на нее работаешь. На кой ей я?

Дариус ржет:

— Ну надо же! Ты так и не понял, что к чему? Нет, нет и еще раз нет. Я работаю только на самого себя. А здесь я потому, что мне здесь нравится. Уютно и симпатично. К тому же Бруха не единственный игрок в городе. Я кую свое железо сразу в нескольких огнях. Как знать, куда занесет жизнь. — Он лезет под стойку, достает маленький конверт. Спереди витиеватым и до боли знакомым почерком написано мое имя. — Кстати о птичках, — говорит Дариус, — это от нашей общей знакомой, — и подсовывает мне конверт.

Открываю, вытаскиваю записку. Там написано: «Без вас у меня ничего бы не вышло. С любовью, Сэм».

Смотрю на бумажку. От нее едва уловимо пахнет духами. Так же пахла вчера Саманта, перед тем как застрелилась.

— Когда ты это получил?

— «Когда» — очень субъективное понятие. Да и к чему быть таким прямолинейным?

— Ладно, как это оказалось у тебя?

Я-то думал, что со всем разобрался. Саманта мертва, Джаветти наконец-то сгинул. А теперь я и не знаю, кто за кого играет.

Дариус ставит передо мной бокал чистого скотча и загадочно лыбится:

— Выпей еще, покойничек. Ты заслужил.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст, Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование, кроме предварительного ознакомления, запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Марки текилы. Производятся в Мексике.

2

Тагальский язык (тагалог) — государственный язык Филиппин.

3

«Kool» — ментоловые сигареты.

4

Мистер Мияги — персонаж из фильма «Парень-каратист».

5

«Variety» — ведущий американский еженедельник, освещающий события в мире шоу-бизнеса. Выходит с 1905 года в Нью-Йорке, с 1933 года — в Лос-Анджелесе.

6

«Кумбайя» — религиозная песня, впервые записанная в 1920-х гг. Стала традиционной песней у костра у скаутов и в летних лагерях.

7

«Дю-пар» (англ. Du-par's) — сеть закусочных в Лос-Анджелесе.

8

Cogito, ergo sum (лат. — «Мыслю, следовательно, существую») — философское утверждение Рене Декарта, фундаментальный элемент западного рационализма Нового времени.

9

Джордж Форман — американский боксёр-профессионал, выступавший в тяжёлой весовой категории. Олимпийский чемпион 1968 года. Чемпион мира в тяжёлой весовой категории.

10

Моряк Попай — герой американских комиксов и мультфильмов. Любил шпинат, бывший для него своеобразным допингом.

11

Джонстаун (англ. Jonestown) — название идейной общины на северо-западе Гайаны, управляемой основателем религиозной организации «Храм народов» Джимом Джонсом. Город стал всемирно известным после того, как 18 ноября 1978 года в нём и его окрестностях погибло 914 человек. Среди погибших находился и американский конгрессмен Лео Райан.

12

Джерсийский дьявол (дьявол из Джерси) — легендарное существо, возможно, появившееся в Пайн-Барренс, лесистой местности на юге американского штата Нью-Джерси. Легенда о существе оказала огромное влияние на американскую и мировую массовую культуру, в его честь даже названа команда Нью-Джерси в Национальной хоккейной лиге.

13

Роллер-дерби — контактный командный вид спорта на роликовых коньках. Является преимущественно женским видом спорта, но постепенно приобретает популярность в соревнованиях среди мужских, смешанных и юниорских команд.

14

Инграмма (от лат. engram) — в саентологии и дианетике умственный образ-картинка прошлого опыта, который производит отрицательное эмоциональное воздействие в личной жизни.

15

Bête Noir (фр.) — черный зверь.

16

Вероника Лэйк (1922–1973) — американская актриса, которая ввела в моду длинные волосы, закрывающие один глаз.

17

Сандей (англ. Sunday) — воскресенье. Соломон Гранди (англ. Solomon Grundy) — вымышленный персонаж, зомби-суперзлодей вселенной DC Comics. Назван так в честь героя детской считалки: «Соломон Гранди в понедельник родился, во вторник крестился, в среду женился, в четверг занемог, в пятницу слег, в субботу скончался, в воскресенье отпели, так и жизнь пролетела, считай, за неделю» (англ. «Solomon Grundy, Born on a Monday, christened on Tuesday, married on Wednesday, took ill on Thursday, grew worse on Friday, died on Saturday, buried on Sunday, that is the end of Solomon Grundy»).

18

RKO Pictures (аббревиатура от Radio-Keith-Orpheum) — последняя по времени основания и наименьшая по оборотам из пяти студий-мейджоров классического Голливуда. Компания была организована в октябре 1928 г путём слияния киностудии Джозефа Кеннеди и сети кинотеатров Keith-Albee-Orpheum.

19

Уильям Пауэлл (1892–1984) — американский актер театра и кино.

20

«Стероидная ярость» — бытовое название стероидного психоза, побочного эффекта, вызванного приемом гормональных стероидных препаратов. Официальным диагнозом не является.

21

Китайский театр TCL — кинотеатр на 1162 места, расположенный на Голливудском бульваре в Лос-Анджелесе. Здание построено в 1927 году импресарио Сидом Грауманом, и до начала января 2013 года кинотеатр назывался «Китайский театр Граумана». В кинотеатре традиционно проходят премьеры многих голливудских фильмов.

22

Бетти и Вероника — персонажи серии комиксов «Девушки Арчи: Бетти и Вероника». Сюжет сосредоточен на Бетти и Веронике, которые являются «лучшими подругами и заклятыми врагами». Обе встречаются с Арчи Эндрюсом. Вместе с Болваном Джонсом и Реджи Мантлом составляют пятерку главных героев.

23

В. Шекспир, цитата из «Гамлета». Перевод М. Вронченко.

24

«Краун-вик» («краун-виктория») — модель марки «форд».

25

(Исп.) Вы здесь работаете?

26

«Мальчик в голубом» (англ. The Blue Boy) — портрет английского живописца Томаса Гейнсборо, написан в 1770 году. http://ic.pics.livejournal.com/alienordis/49498193/837987/837987_original.jpg

27

Бруха (исп. Bruja) — ведьма; колдунья.

28

Вид смертной казни в Древнем Риме. В I–III веках н. э. казнь применялась преимущественно для расправы с ранними христианами.

29

Оргоническая энергия, или оргонная энергия (лат. organismus — живое существо) — термины, использованные психоаналитиком В. Райхом в псевдонаучной сфере для обозначения воображаемой «универсальной энергии жизни», которая существует с нарушением законов физики.

30

«Ла Эме» (исп. «La Eme», буква-символ «М») — мексиканская мафия, самая крупная и безжалостная банда в США. Одна из самых сплочённых и влиятельных преступных группировок. Несмотря на название, основана в Штатах.

31

Барри Уайт (1944–2003) — американский певец в стиле ритм-энд-блюз, пик популярности которого пришёлся на середину 70-х годов.

32

Тимоти Лири (1920–1996) — американский писатель, психолог, участник кампании по исследованиям психоделических препаратов.

33

Comprendé? — (исп.) Понятно?

34

Джордж Эндрю Ромеро — американский кинорежиссёр, сценарист, монтажёр и актёр. Снял множество фильмов о зомби.

35

Диббук — злой дух в еврейском фольклоре, являющийся душой умершего злого человека. Упоминания о диббуках встречаются в каббалистической литературе с XVII века.

36

Pendejo — (исп.) придурок, дурак; чувак.

37

Сhica — (исп.) девочка, девушка; барышня.

38

Пиньята (исп. Piñata) — мексиканская по происхождению полая игрушка крупных размеров, изготовленная из папье-маше или лёгкой обёрточной бумаги с орнаментом и украшениями. Наполняется различными угощениями или сюрпризами для детей (конфеты, хлопушки, игрушки, конфетти, орехи и т. п.).

39

Олтон Гленн Миллер (1904–1944) — американский тромбонист, аранжировщик, руководитель одного из лучших свинговых оркестров (конец 1930-х — начало 1940-х годов) — оркестра Гленна Миллера.

Content

Стивен Блэкмур
Город заблудших

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Примечания