Граничный Орден. Стрела или Молот

Дело о Жене Сомове

Ярко-красный поезд, выпуская густые черные клубы дыма, неохотно остановился на крошечной станции. Смотритель путей, что стоял с поднятыми флажками, до смерти перепугался, ведь прежде здесь поезда не останавливались.

— Я это… я сейчас, — бормотал он неизвестно кому, все еще держа флажки в вытянутых руках.

Большая часть вагонов была грузовой, но в середине состава выделялись цветом и наличием окон два пассажирских. У того, что стоял ближе к паровозу, распахнулась дверь, оттуда выскочил стюард, вытащил из-под вагона лесенку, ловко ее разложил, запрыгнул обратно и через минуту показался уже с двумя небольшими саквояжами. За ним вышли двое мужчин. Каждый из них в отдельности ничем не привлек бы сторонний взгляд, но вместе они смотрелись необычно.

Старший, мужчина лет сорока, выглядел как мастеровой или зажиточный крестьянин: широкое невыразительное лицо с грубыми чертами, небольшой рост, массивные плечи и крупные кисти рук, подходящие для тяжелой каждодневной работы. На это указывали и его короткая стрижка, и длинный бесформенный сюртук, и сапоги из толстой кожи, и мешок за спиной.

Младший же был высок, худ, длинные волосы на затылке перехвачены узкой черной лентой, завязанной в небольшой бант, сюртук явно шит на заказ, через плечо — охотничья сумка из свиной кожи. Узкие кисти с ухоженными ногтями, вытянутое лицо с твердым подбородком… Настоящий аристократ. Хотя, чтобы удостовериться в его происхождении, достаточно было взглянуть на круглые карманные часы из серебра, которые он то и дело доставал, нервно щелкая крышкой.

— Мы же не опоздали? Может ли так выйти, что крестьяне не знают об укладе? А вдруг он уже сбежал? И где лошади? — спрашивал юноша.

— Пешими дойдем, — буркнул старший. — Эй, смотритель! Вещи наши прибери пока к себе. Только открывать не смей!

Тот наконец опустил флажки, засунул их подмышку, выхватил саквояжи из рук стюарда и закивал:

— Не сумлевайтесь даже, вашбродь! За вещичками пригляжу. Вы же в Костовку, вашбродь? За чужаком?

— За ним. Далеко до Костовки в пешую?

— Да не, скоро доберетесь, вашбродь, еще и не стемнеет. Вот туда, прямо по дороге. Не заплутаете, тут она одна.

Старший кивнул и пошел вдоль дороги, которая угадывалась лишь по двум нешироким полоскам примятой травы. А младший чуть задержался, вынул из кармана монету и протянул ее смотрителю. Тот растерялся, не зная, как поступить: поставить саквояжи и взять деньги, или сберечь доверенную поклажу, но оскорбить аристократа, отказавшись принимать благодарность. Да и куда же их поставить? Не в грязь же? Наконец он догадался сказать:

— Да вы, вашбродь, бросьте, я потом подберу. Благодарствую премного за вашу щедрость. И вы уж изведите чужака-то! А то тут уже полдеревни помирать собралось.

Младший кинул монету к ногам смотрителя и поспешил за старшим.

Они шли молча, но младший часто вскидывал взгляд на попутчика, словно хотел что-то спросить, да не решался.

— Ну же, Карницкий, говори уже, — сказал старший.

— Господин Марчук… Аверий. Право же, мне неловко называть вас просто по имени. Может, всё же по имени-отчеству?

— Нет, так короче, привыкай. Хватит и того, что выкаешь. Так чего спросить хотел?

— Я всё размышляю над словом «попаданец». Каково его происхождение? Ведь как ни посмотри, оно звучит неприглядно, — Карницкий споткнулся, пробежал два шага, выровнялся и смущенно кашлянул. — Задумайтесь сами. Начинается оно нелепо, так еще нижнюю часть спины называют, потом куцее «данец», словно он дань должен принести. Безусловно, я сознаю, что оно произрастает из глагола «попадать»…

— Я понял, Карницкий.

— Почему не взять более изящный вариант? Иномирец, например. Или чужемирец. Или хотя бы засланец.

— Их по-всякому называли. Но когда нашу службу создали, первый пойманный чужак назвался попаданцем. Оттуда и пошло.

Какое-то время они шли молча, а потом Карницкий снова заговорил.

— Неужто и в такую глушь донесли уклад о чужаках? Вдруг крестьяне не сложили жарник? И что делать, если попаданец сейчас выскочит на нас?

— Если б жарника не было, так и нас бы не звали, — неохотно ответил Марчук. — За такое взыскание накладывают. Ты ж только из питомника. Неужто забыл всё?

— Разумеется, помню, но одно дело на бумаге, и совсем другое — жизнь. Отец так часто говорил.

Старший ничего не ответил, только согласно хмыкнул.

Через два часа — Карницкий проверил по своему хронометру — показалась деревня. Обычная такая, с избушками, которые будто от древности наполовину ушли в землю, хотя на самом деле редко когда такой дом стоял больше двадцати лет. Их изначально для тепла утапливали поглубже, ведь меж бревен щели найдутся, а в земле ветру не разгуляться.

И вроде все в порядке в деревне, вот только людей не видно: ни бегающей детворы, ни баб у колодца, ни стариков на завалинках…То ли разбежались, то ли попрятались. Карницкий задумался, как поступить в таком случае: стучать в дома и опасаться перепуганных мужиков с топорами да вилами или встать возле колодца и покричать погромче? В книгах об этом сказано не было, хотя, казалось бы, несложно предположить такую ситуацию.

Хорошо, Аверий точно знал, что делать. Он направился прямиком к самому большому дому, пнул лениво развалившуюся собаку, та взвизгнула, отбежала и громко залаяла. Такой вариант Карницкому в голову не приходил. Вскоре из дома выглянула баба, браня бестолковую животину, увидала гостей, ахнула, отпрянула и резко захлопнула дверь.

Юноша вопросительно посмотрел на Аверия. Тот стоял с равнодушным видом, словно всё шло ровно так, как он и задумывал.

И впрямь через несколько минут из дома выскочил старик, мелко закланялся.

— Господа хорошие! Прибыли! А уж мы так ждем, так ждем. Думали, как бы не помер чужак-то!

— С чего ему помирать? Четыре дня всего прошло, — сказал Аверий. — Или вы уклад не блюдете? Поди, еду не ставили в жарник?

— Ставили! Всегда ставили! — заверил старик. — Только намедни забыли. А тут сразу он!

— Всё как всегда. У всех «только намедни забыли», — еле слышно буркнул Аверий, а потом сказал погромче: — Жарник-то есть? Показывай давай!

— Веду-веду! Бегу-бегу! Жарник есть. Как сказано, так и сделали: подальше от деревни, чтоб рядом деревьев не было, а ручей близко. Как сказано, так и… Вот сюда, сюда. Тут и тропинка есть, детишки натоптали. Уж и строжили их, и пороли, а всё одно ходют. Играются, стервецы!

— Вода-то хоть была? — спросил старший.

— Была, — неуверенно протянул старик. — Куды ей деваться? Как налили, так и стоит.

Карницкий вдруг пожалел несчастного, что нынче сидел в жарнике. Четыре дня без еды, с тухлой водой или вовсе без нее, взаперти со своими нечистотами… Не позавидуешь ему.

— Как поняли, что чужак?

— Дык сразу видать! Вышел из болота, девок напугал, побежал за ними, кричал бесовские слова. Ну мы его тут вилами-то придержали, загнали в жарник и заперли. Всё, как сказано было.

— Он ничего не обронил? Вещи его не трогали?

— Ничего не ронял. Всё с ним в жарнике.

— Он кого-то касался? Говорил с кем-то долго? Девок тех не тронул?

— Нет-нет. Но мы все потом в бане отсидели, одежу сожгли, а вилы прокалили.

— Сжигать не обязательно, проварить довольно было.

— Бабы напужались, не хотели варить, вот и сожгли.

Вышли на поляну, где стоял жарник — крошечная хибара с щелями меж бревен и хлипкой крышей.

— Молчит чегой-то. А то кричал всё, — растерянно промолвил старик.

Аверий вздохнул.

— А если б их двое было? Или десятеро?

— Так не было их никогда тут. И так народ злился, что впустую дом сложили.

— Ладно, можешь идти.

Старик сразу же поспешил обратно в деревню, не то гости еще чего спросят, еще какую неполадку сыщут.

— Эй там, живой еще? — крикнул Аверий.

Карницкий выпучил глаза. Не очень-то речь похожа на ту, что записана в «Уложениях о говорении и распознавании».

— Жив! Живой я! Выпустите меня уже! Я умираю с голоду! Ничего я вам не сделаю! Я не хотел пугать девочек, просто обрадовался, что людей встретил! Пожалуйста! И воды свежей, а то от этой я уже весь продристался. В смысле — живот крутит. Ну прям выкрутило уже до кишок! Эй, вы еще там?

— Да. Сначала я задам несколько вопросов, а уж потом выпущу.

— Задавайте скорей. Только выпустите отсюда!

— Ты кто таков? Откуда взялся?

— Я Женя! Женя Сомов!

Карницкий невольно хмыкнул. Какое нелепое имя! Уже по нему одному понятно, что это иномирец.

— Я пришел к вам из другого мира. Я, я много всего знаю, научу всякому! Алгебре там, геометрии. Например, знаете ли вы, что такое синус? Или косинус?

Аверий неторопливо вытащил из заплечного мешка арбалет, длина которого была всего лишь с локоть, поднатужившись, оттянул толстую тетиву до крюка, наложил болт.

— Как попал сюда? Нарочно или случайно?

— Случайно! Мы в поход с ребятами пошли, место силы искать. Дошли до той скалы. Мишка всё говорил: Белый камень, Белый камень! Там, типа, энергия такая, аж до костей пробирает. Я ничего не почувствовал. Камень и камень. Уж и потрогал его, и посидел на нем, и потер, вдруг он как лампа у Алладина… Алладин — это… Ну, я потом расскажу, обхохочетесь. В общем, ничего. А потом хоп — и я в болоте каком-то. Кроссовки целиком под воду ушли, а они белые, хрен потом отстираешь. Я парней кричу, а они…

— Ты один сюда попал? Рядом больше никого не было?

— Один. Я их звал, но никого не видел. Уже потом девочек в старинных платьях встретил, побежал за ними. Я ведь два дня ходил, людей искал. А они меня вилами! А ведь я колдун! У меня такая штука есть, которая души отбирает. Хочешь покажу? Или вообще подарю. У меня много всего есть! Богатым станешь! Только выпусти меня, а?

— Сейчас я открою дверь. Стой на месте, пока не разрешу выходить. Понял меня?

— Понял! Наконец-то! Хоть кто-то умный нашелся.

Аверий кивнул напарнику, тот снял сумку, вынул оттуда перчатки, натянул, подошел к жарнику, медленно поднял засов и тут же отпрыгнул назад.

— Толкай дверь! И стой на месте!

— Да понял я!

Дверь открылась не сразу, видно, ослабевшему чужаку не хватало сил. Но он справился, и Карницкий увидел паренька в перепачканной одежде, белобрысого, совсем юного, ему едва ли исполнилось четырнадцать. Он держал перед собой какую-то дощечку или плоскую коробочку.

— О, блин, я думал, уже сдохну тут. Вот, смотри, я тебя щелкнул! Специально выключенным держал телефон, чтоб не сел. Видишь? Тут ты… А чего ты на меня наставил? Не, я без оружия.

Совсем не страшно щелкнул арбалет. Болт пробил мальчишке грудь, того отбросило назад Карницкий бросился к двери, снова захлопнул ее на засов.

— Поджигай, — кивнул Аверий. — Дождя не было, загорится быстро.

Младший вытащил из сумки дорогие спички, поспешно запалил одну, положил к дому, но та погасла. Он запалил вторую, стараясь не думать о том, что сейчас случилось, о перепуганном взгляде мальчишки, который не ждал смерти, о его нелепых и во многом непонятных словах. Вторая тоже погасла. Аверий поморщился: каждая спичка стоила немалых денег.

— Да не торопись. Не уйдет уже. Сначала хворост собери, а уж потом суй его к жарнику.

— Разумеется, я сейчас…

Карницкий быстро набрал сухих веток, запалил третью спичку, поджег хворост и подоткнул его к стенам дома. Огонь сначала неуверенно лизал толстые рассохшиеся бревна, потом распробовал их на вкус и впился покрепче. За потрескиванием Карницкому чудились стоны и мольбы мальчишки, но ведь он уже мертв. Наверняка, мертв. Ведь не мог же он выжить после арбалетного болта?

Его первый попаданец. Совсем не страшный, не хитроумный и не обладающий какими-либо силами. Просто мальчик, случайно залетевший в чужой для него мир.

Нет, Карницкий учил «Классификацию попаданцев», знал, что бывают и такие, которые переходят в своем теле, без оружия, без навыков, без подготовки. Знал, что они, чаще всего, безвредны и беспомощны, этому повезло хотя бы, что понимал местную речь, а ведь бывают и безъязыкие. Но как бы то ни было, любого попаданца надо убить. Так гласит закон.

Ведь попаданцы неминуемо приносят с собой смерть.

* * *

Аверий стоял возле полыхающего жарника, пока не обвалилась крыша, кивнул своим мыслям, вскинул мешок обратно на спину и пошел к деревне. Карницкий поспешил за ним, то и дело оглядываясь на огонь.

Старик, видать, деревенский грамотей, ждал их у окраины, переминаясь с ноги на ногу.

— Так как? Чужак, да? Спалили? Будет ли лихоманка или обойдется? У меня полдеревни разбежалось. Кто в лес, кто к родне подался. Некоторые бабки и вовсе омылись да в новое обрядились, чтоб, значит, схоронили их.

Марчук оглянулся на Карницкого, сказал:

— Что стоишь без дела? Отписку пиши.

Карницкий огляделся, высмотрел щербатую колоду, на которой дрова рубили, кое-как приладился на нее задом, вытащил бумагу, переносную чернильницу и замер, думая, как бы изложить всё увиденное. А перед его глазами не железное перо и не желтоватый лист, а счастливые глаза мальчишки, едва ли успевшего понять, что никто его на волю и не выпустит.

В питомнике не раз говорили, что попаданцы могут выглядеть как угодно. Извне приходят не только грозные мужи с оружием или без него, но и ветхие старушки, красивые девицы, мальцы, едва научившиеся ходить, легкомысленные юнцы, мудрые старцы. А еще в питомнике предупреждали, что многие из попаданцев неотличимы от местных жителей, и на первых заданиях каждый из выпускников испытает стыд, вину, страх, что ошибся и убил не того.

— Потому вас приставят к опытному орденцу, чтоб вы не натворили глупостей.

Карницкий, как и его сокружники, тогда вознегодовал. С какой стати он должен жалеть попаданцев? Почти все в питомнике так или иначе пострадали из-за них, многие потеряли близких, некоторые и вовсе остались сиротами. У него самого хотя бы отец был.

А сейчас юноша не знал, смог бы он выстрелить в того мальчишку. Ведь из его слов получалось, будто он не хотел никуда попадать, так случайно вышло.

— Карницкий! Адриан! — окрик Марчука привел младшего в чувство.

Тот склонился над бумагой: «74 год от Шестимирного собора. Месяц цветень, 35 день. Пришел зов из деревни Костовка, что в сорока верстах от города Старополье, мол, появился из болот чужак в диковинной одежде…».

А Аверий тем временем строжил старика.

— Почему у поезда никто не встречал? Сам же говоришь, что пересказывали вам уклад! Да и в доме твоем он должен храниться. Грамоту же знаешь?

— Знаю, как не знать, — оправдывался тот. — Да мы не ждали скоро. Вешко же не воротился пока! Пока туды, потом обратно, так ден шесть бы прошло.

— Вешко твой пусть сам на телеге трюхает. По укладу в пять дней мы должны прибыть. Любому дурню ясно, что мы на поезде приедем. А с едой что? Чуть не подох чужак-то! Даже воду свежую не налили.

— Ну откуда ж у нас столько еды, чтоб кажый дён менять! Цветень же месяц, не урожайник. Да и не было здесь никогда чужаков. Я и на жарник едва уговорил людей.

— Пусть каждая изба в свой черед готовит и несет в жарник. Разносолы не надо, хоть отруби сварят, день простоит, потом свиньям скормить или курам. Потом другая изба варит. И воду хоть раз в неделю менять! В другой раз приеду, самого заставлю пять дней в жарнике отсидеть! Понял?

— Понять-то понял. Да чего их, нелюдей, кормить? Все едино — сжечь.

— А если б то не чужак был? Если б городской чин прибыл? Или купчишка какой от дороги отбился?

— Так что же я, совсем дурной? Нешто я чужака не узнаю?

Карницкий поднял голову и увидел, что Аверий надвинулся на старика. Того и гляди, ударит.

— А узнаешь? В Ордене три лета учат тому, а ты сразу и отличишь? Почему не спросил знак показать? А вдруг, пока орденцы сюда от поезда топали, на них чужаки напали, раздели, ограбили да еще и пытали день? И сейчас перед тобой не орденец Аверий Марчук, а чужак, в его одежды обряженный?

— Чур меня, чур! — старик размашисто сделал знак, отгоняющий злых духов.

— Значит, так. Сегодня-завтра к вам прибудут орденские служки. Их кормить-поить, на постой взять. Покажешь им, где того чужака увидели. Часто первый прокладывает путь следующим, так что они постерегут, пока путь не закроется. И чтоб новый жарник построил! Крепкий и хотя бы на пятерых.

Грамотей мелко кивал и пятился.

«Уж не перестарался ли Аверий? — подумал Карницкий. — В следующий раз ведь не известят город, а сами спалят потихоньку. И хорошо, если сожгут попаданца, а если коробейника или путника?»

— Но за то, что делал всё по укладу, будет тебе награда. Кого учишь на замену?

— Внука, — вздохнул старик. — Сына учил, но тот помер.

— Лето учебы Орден возьмет на себя. Как вернемся в город, отпишем наверх, будет деревне облегчение.

— Ох, благодарствую! Благодарствую! А то тяжеленько выходит. Много берут за учение, уже люди косятся на меня…

Марчук не был в настроении выслушивать разглагольствования деревенского грамотея, потому резко того оборвал:

— А сейчас готовь нам двух коней, а лучше трех, и чтоб кто-то показал дорогу до станции. Хоть почтовой, хоть железной.

— Так ведь это… доберетесь ли до ночи? Может, у нас заночуете, а уж с утреца…

— Где станция?

— В соседней деревне. Оно там получше, и постоялый двор есть, и почтовая станция. Поезд каждую неделю встает, так ведь скоро темнеть будет.

Марчук все же добился, чтоб им дали коней, при том не самых негодящих. Значит, не столь уж нищая деревушка-то, раз были верховые кони с уздой и седлом. Мальчишка верхом сгонял до железных путей, забрал саквояжи. Орденцы же успели поесть, Карницкий даже половину листа написал.

Когда посыльный вернулся с вещами орденцев, те уже были готовы отправиться. Карницкий легко взмыл в седло, проверил, на достаточную ли длину опущены стремена, скривился, что надел сапоги без каблуков. Конь сразу почувствовал опытного наездника и баловать не стал. Марчук же забрался на спину своей кобылы с крыльца, тяжело перевалил ногу, кое-как нащупал стремя и жестковато взялся за уздечку. Впрочем, ездить он умел, хоть и не был столь привычен, как его подопечный.

Карницкий заставил коня пройти по кругу, напоследок оглядел деревушку, где впервые встретился лицом к лицу с чужаком, и поскакал вслед за Марчуком и провожатым.

Дело об украденных штанах и двух мертвых зайцах. Часть 1

Когда-то орденский дом находился на окраине города, стыдливо прячась за небольшим леском. Но шли лета, Старополье разрасталось. И нынче на месте грунтовой дороги проходил мощёный тракт, вокруг незаметно встали дома, поначалу скромные деревянные, потом кирпичные в два-три яруса. Появились разномастные лавочки, по утрам одуряюще пахло сдобной выпечкой, мерно стучал молоточком сапожник в мастерской, собаки лаяли на проезжающие повозки, тоненькими голосками бранились дети, споря, чей черед водить. На соседних улицах их били, обзывая орды́нцами, те же не уступали, давали отпор и сами ходили в атаку на навозников и кожемяк.

В орденской слободке не хватало лишь нищих и убогих, боялись спасовы люди орденцев, обходили стороной. Пусть чужаков-иномирцев почти никто из обывателей не видел воочию, но хватало одних разговоров, чтобы породить жгучий страх, который постепенно стали испытывать и перед самими орденцами. Давно и прочно вошли в жизнь слухи, что те любят хватать бездомных, тащить в жуткий подвал и пытать до смерти, чтобы их кровью закрывать двери из других миров. Вроде бы дело-то полезное, но отдавать свою кровушку за-ради цельного мира никто не хотел. Потому сторонились орденцев не только нищие, но и обычные люди, семейные, мастеровые и зажиточные. Мало ли что взбредет в голову борцам с чужаками? Вдруг почудится, что ты не уважаемый Меньшак по прозвищу Мяско, уже десять лет торгующий телятиной и свининой на Сучьем Загривке, а пришлый, что натянул его личину. И как доказать иное?

Вот только как бы ни боялся народ, какие бы ужасы ни сочинял, но при первом же подозрении присылал вестников в этот самый дом, дабы меньшее зло уничтожило большее. Потому там всегда были открыты ворота, и каждый мог заглянуть в просторный двор, где и днем, и ночью стояли три запряженные упряжки, и кучера не отходили от них дольше, чем нужно для облегчения и перекуса. Еще можно было разглядеть само здание, широкое и приземистое, у которого нижний ярус сложен из кирпича, а верхний — из дерева.

Так сделано неспроста. Прежде наверху жили сами орденцы. В городе не хотели сдавать им комнаты, боялись, что такие жильцы принесут хворь, подхваченную у чужаков, потому и приходилось Граничному Ордену сразу строить дома и под дело, и под жилье. А ведь всем известно, что жить и спать можно только в деревянном срубе, камень-то высасывает из тела и тепло, и саму жизнь. Сейчас в Старопольском отделении служило уже почти тридцать человек, многие были семейными, и все уже не помещались в старом здании. Пришлось выкупать землю и строить новый дом только под квартиры. А второй ярус отдали под архив и кладовые.

Карницкий переписал отчет набело, еще раз пробежал глазами, нашел одну ошибку, но исправлять не стал, иначе заставят переделывать. Осталось лишь заверить у старшего и можно сдавать чернильникам — так называли тех служак, что не высовывают носа из бумаг и вечно придираются по мелочам: то почерк неразборчив, то подписи не хватает, то написано не по правилам. Марчука отыскать было несложно, Адриану подсказали, что тот часто сидит в архивах и перечитывает старые дела.

Аверий и впрямь сидел за покосившимся столом, водил пальцем по строкам, шевеля губами.

— Я закончил отчет. Будьте так любезны, прочтите его и, если всё написано верно, подпишите, — сказал юноша.

— Карницкий, — вздохнул Марчук, — а проще ты изъясняться можешь? Неужто в питомнике не научили? Давай свой отчет.

И тут же уткнулся в принесенные записи, выведенные аккуратным почерком без всяких модных завитушек, снова зашевелил губами, будто проговаривая написанное вслух. Адриан даже и не думал смеяться над столь странной манерой чтения. Мало кто из попавших в питомник знал грамоту. Да и с чего бы? Туда брали сирот, случайно выживших после прихода попаданцев, и причина не в человеколюбии или жалости. Граничный Орден славился далеко не этими качествами. Расчет, смекалка и хладнокровие — вот главные ценности ордена.

Во-первых, сироты никому не нужны и никто их не хватится. Государству тоже выгодно, чтобы такие дети не бродяжничали на улицах, не сбивались в стаи и не обворовывали честных граждан. Во-вторых, они хотели поквитаться с чужаками и готовы были ради этого трудиться. В-третьих, само их выживание означало, что у них есть качества, нужные орденцам. Например, они не померли от лихоманки, занесенной попаданцами, или догадались укрыться вовремя, или хотя бы обладали некоторой долей удачи.

Конечно, не все годились для выездной работы. По мере обучения детей проверяли, отбирали и разделяли. Кто-то шел в чернильники, кто-то — в обслугу: кучера, конюшие, оружейники… Орден не любил брать людей со стороны, и так слишком много было желающих влезть в его тайны.

Оставшихся прикрепляли к опытным граничникам, и те по итогу решали, куда отправить подопечных: к Стрелам или к Молотам. Хотя Молоты постоянно вступали в бой с теми чужаками, что приходили в этот мир с оружием и недобрыми намерениями, но чаще гибли именно Стрелы. Ведь Стрелы первыми откликались на зов, первыми сталкивались с попаданцами, выискивали их следы, доказывали иномирность или, наоборот, оправдывали. И гибли. От неведомых хворей, от пули или ножа, от чуждой магии, от разозлившихся родственников или от топоров крестьян, попавших под влияние иномирца.

И Карницкий не мог решить, кем ему стать. С одной стороны, быть Стрелой — это почетно, туда берут лучших: умных, сдержанных, терпеливых и расчетливых. Кроме того, верхушка Граничного Ордена состоит из бывших Стрел, а значит, возможен должностной рост. С другой стороны, ни Карницкий, ни его отец не рассчитывали, что Адриан сумеет добраться до этого выбора, полагали, что он, в лучшем случае, станет чернильником.

Марчук дочитал отчет до конца, макнул железное перо в чернила, подождал, пока стечет жирная капля, и с напряженным лицом поставил нехитрую подпись. Карницкий каждый день видел такие же рожи у своих сокружников. Бывшие крестьяне будто не доверяли своим новым умениям и всякий раз облегченно вздыхали, доведя письмо до конца.

— Отдай Корнею и отдыхай. Наш черед завтра только, — буркнул Аверий и снова уткнулся в бумаги.

Передав отчет, Карницкий прошелся по коридору первого яруса сначала в одну сторону, потом в другую, заглянул в комнату, где сидели за чаем Стрелы и ждали вызова, каждый со своим подопечным. Адриан поздоровался со старшими, кивнул младшим, своим сокружникам из питомника. Те еще ни разу не ездили на дело, устали целыми днями попусту сидеть в приходном доме, потому с радостью вцепились в Карницкого и завалили того вопросами. Конечно, в питомнике много говорили о попаданцах, да и Стрелы тоже делились опытом, но младшим хотелось услышать рассказ ровесника, который впервые встретил чужака.

— Ну, чего там? Слышал, плёвое дело было, — с нарочитым равнодушием спросил Млад Заяц.

Млад был из городских, поначалу в питомнике задирал нос и дразнил крестьян, а потом появился Карницкий, барчук. Перед барчуком хвастаться сапогами ведь не станешь! Особенно когда тот прибыл верхом на такой лошади, за которую можно отдать годовой урожай приличной деревни. Словом, не заладилась дружба у Зайца и Карницкого. Не раз они валяли друг друга в пыли, не раз сходились позади бани, чтобы почесать кулаки. И Адриан до сих пор улыбался, вспоминая удивленную рожу Зайца, когда тот понял, что барчук не только читать и писать умеет.

— Как по учебнику, — кивнул Адриан. — Попал случайно, в своем теле, вышел к деревне, его закрыли в жарник. Сам признался, что из другого мира, обещал научить нас наукам разным.

— И что, убили его?

— Ага. Марчук стрельнул из арбалета, а потом сожгли.

— Странный он, Марчук. С арбалетом всё ходит, хотя уж давно все на пистоли перешли, — усмехнулся Заяц и посмотрел на свой мешок, что лежал неподалеку. Тоже, поди, не мог налюбоваться на новенький пистоль, что выдали в Ордене.

— Молчал бы, — приоткрыл один глаз его старший, чьего имени Карницкий пока не знал. — Вот вернешься со стольких же выездов, как Марчук, тогда сможешь рот открывать. А ты, парень, лучше иди, отдыхай. Болт редко когда впустую отсиживается.

Адриан вежливо откланялся и вышел.

Он боялся себе признаться, что не хочет оставаться один. Снова. Хватило трех дней отсидки в пустой каменной темнице за городской оградой, где ни книг, ни людей, ни прогулок, только еда, подаваемая через окошко на двери, ведро в углу да чернила с бумагой. Не зря в Ордене ходила шутка, что Стрелы и Молоты за убийства просиживают в тюрьме треть жизни. Собственно, там Карницкий и доделал отчет, потом переписал его раз семь, вспоминая детали, попаданца и его слова. Спустя три дня к нему пришел орденский лекарь, осмотрел глаза, язык, кожу, в том числе и в срамных местах, напомнил, что нужно докладывать о любом недомогании, и лишь после этого разрешил вернуться в город.

Больше всего в те три дня Карницкому хотелось выпить. Да что там выпить? Надраться до полного беспамятства, чтобы забыть глаза того мальчишки, забыть его имя, радость в его голосе… Неужто отныне всегда при слове «попаданцы» перед глазами будет вставать Женя Сомов? Лучше бы вместо него был воин с оружием, или какое-нибудь чудище, или хотя бы безъязыкий, чтоб не понимать, что он болтает.

В питомнике их готовили к этому, говорили, что многие попаданцы не виноваты в переходе, не хотели оставлять свой мир, но это не должно останавливать орденцев.

— Каждый из вас на себе испытал, что бывает, когда они приходят сюда. Неважно, случайно или нарочно. Ваша задача — остановить их. Навсегда.

Только у безликих прежде попаданцев теперь появилось лицо, лицо Жени Сомова.

Как ни странно, помог отчет. С каждым переписыванием воспоминания становились дальше, уходила яркость, почти развеялся запах горящего дерева и жареного мяса, словно живые события подменялись пустыми словами.

* * *

Утро началось со стука в дверь.

— Карницкий! В приходный дом! — послышался строгий голос Марчука.

Адриан с трудом оторвал всклокоченную голову от подушки, нащупал отцовские часы, открыл крышку и уставился на стрелки. Не сразу он сумел разобрать, который час. Уже пора! Зря он вчера столько выпил. Но сокружники притащили помимо вина какое-то новое пойло. Жидкий огонь, а не пойло. От нескольких глотков у Адриана закружилась голова, в животе вспыхнул пожар, а язык внезапно перестал слушаться… Ох, сколько же он вчера наболтал! Будто бы вместо перепуганного мальчишки-попаданца в жарнике сидел мужик с косую сажень ростом, будто бы он наставил на Карницкого и Марчука амулет и хотел высосать из них души. Там была и пальба, и перепуганные девушки, и безумная погоня по лесу. Кажется, Адриан вмешал в свой рассказ всё, что вспомнил из прочитанных в детстве романов про чужаков.

Надо будет проверить это пойло. Кто его придумал? Явно же не обычный человек, наверное, попаданец какой-нибудь. Пусть орденцы проверят, откуда оно взялось.

В колчанную Карницкий пришел с опозданием, тяжело плюхнулся на лавку, налил себе горячего чаю с лимоном и принялся прихлебывать его маленькими глоточками. Отец бы за такое пренебрежение столовым этикетом голову оторвал, но питомник многое поменял в барчуке.

Только сейчас Адриан понял, почему эта комната называется колчанной. Да потому, что именно здесь Стрелы ждали вызова.

Марчук сидел, уткнувшись в «Ведомости». Другой Стрела дремал, откинувшись в кресле. Млад Заяц подмигнул Карницкому, но заговаривать не стал, опасаясь потревожить сон своего старшего.

Вот так зачастую проходили недели: бесцельное ожидание вызова, высиживание в колчанной или на квартире. Если сейчас кто-то уедет, то сюда тут же позовут запасного: в колчанной всегда должны быть наготове две Стрелы. Если вызовут снова, тогда придется выдергивать отдыхающих. Если же Стрелы закончатся вовсе, тогда на дело отправятся Молоты, а их в Старополье десяток.

В питомнике говорили, что лет пятнадцать назад близ городка Бирюч вдруг появилось много чужаков, и на местных орденцев посыпались вестники из окрестных деревень. Вскоре в Бирючевском отделении закончились все Стрелы и Молоты, и Орден начал отправлять обслужных-сервиентов и чернильников, послал запрос в соседние города, даже командор Бирюча вынужден был выехать. После Орден узнал, что случился крупный разовый прорыв, только чужаки почему-то разбежались в разные стороны и потом несколько дней подряд вылезали изо всех щелей, тревожа крестьян. Хорошо, что в тот раз попаданцы были не агрессивными, и их быстро уничтожили. Потому что бывало всякое…

— Болиголова, Заяц! Вызов! — в дверь заглянул чернильник.

Ну да, раз Марчук с Карницким недавно были на выезде, сейчас они вторые в очереди.

Млад радостно улыбнулся, еще раз подмигнул Адриану, схватил мешок с пистолем и прочим скарбом, выскочил из колчанной. Через несколько минут в комнату вошел другой Стрела со своим подопечным.

Карницкий допил чай, пробежался глазами по «Ведомостям», побеседовал с сокружником, подремал немного и уже задумался, чем займется вечером, как в колчанную заглянул тот же чернильник.

— Марчук, Карницкий! Вызов!

Второй за день! Многовато.

Адриан вдруг понял, что не может встать. Ноги не слушались. Перед первым вызовом он прямо-таки рвался на дело, не мог усидеть на месте, даже злился на Марчука за его холодность и равнодушие. А когда их всё-таки позвали, Адриан готов был на своих двоих бежать к железной станции, не дожидаясь упряжки. Сейчас же его охватил страх. Почему? Ведь ничего страшного тогда не произошло. Всего лишь мальчишка. Безоружный, растерянный, голодный. Так почему же?

И тут он понял.

Потому что теперь он точно знал, что попаданцы существуют. А значит, и все истории про них тоже правдивы. Можно много лет слушать байки про леших, болотников и прочую нечисть, но пока не столкнешься с кем-то из них взаправду, они будут лишь частью сказки. А стоит лишь раз увидеть упыря, и сказка вмиг превратится в кошмар.

Вот и Карницкий только сейчас уразумел, что всё — правда. И он может умереть взаправду. От неведомой хвори. От чуждой магии. От неприметного оружия, которое может вовсе не походить на пистоли или мечи.

— Карницкий! — окрикнул его старший. — Идем. Сумку не забудь.

Сумку! Адриан ухватился мыслью за сумку и за пистоль, что в ней лежал.

Кто сказал, что он непременно должен умереть? Аверий Марчук вон давно уже в Стрелах и ничего, до сих пор жив и здоров, с двумя руками и на двух ногах. Кроме того, Карницкий и сам не так уж слаб, помимо пистоля у него есть амулет Ордена с защитой против магии и еще один, купленный отцом за большие деньги, что оборонит против всего, хоть только один раз. Ну и Адриана ведь не просто так послали к Стрелам. Учителя в питомнике что-то ведь увидели, раз решили, что он способен к такой работе, а значит, он сможет. Должен суметь.

В присутственной комнате, которую орденцы между собой называли салоном, ходил встревоженный мужчина, по виду из зажиточных крестьян, и отвечал на вопросы чернильника.

— Да, двое зайцев, вашбродь. Две тушки. Не дохлые, а убитые, придушенные. Тогда мы и смекнули, что это неспроста.

— А чего же после пропажи штанов не смекнули? — удивился чернильник.

— Ну, мало ли чего. Вдруг Михась проспорил или детишки балуют. Или с каторги кто сбежал и украл! — озарило мужика. — Но чтоб взамен зайцев подкладывать… Чужак это, не иначе, вашбродь.

— Сами искать не пробовали? Вдруг малахольный какой-то или прохожий, что поистрепался в лесу?

— Мы по укладу, как положено! — напрягся мужик. — Чудно́е? Вот оно, чудно́е. А самим его хватать, не приведи Спас, лихоманку подхватишь! Мы и зайцев тех спалили. Или я зря поспешал, лошадь гнал? А ведь у нас всё по укладу: и жарник стоит, и кашу туда носим, и за людями глядим. А вы в отказ?

— Никто тебе не отказывает, негораздок, — сказал Марчук. — Деревня какая?

Ответил чернильник:

— Верхний Яр. Тут, в дне пути всего. Но придется на лошадях, там станции нет.

— Кто в деревне подсказать сможет?

Мужик стащил шапку, почесал затылок.

— Да сын мой, Лешко. Токма вы его там приструните, а то он давно на чужака хочет поглядеть, в Орден ваш рвется.

Карницкий кивнул. Теперь понятно, почему в город приехал не юнец какой, а солидный мужчина в летах, попросту побоялся отпустить сына. Чтоб не сбежал по глупости. Надо будет сказать парню, что он сможет попасть в Орден, только если его семья перемрет от руки того чужака. И спросить, готов ли Лешко к такой плате.

Карницкий Адриан

Дело об украденных штанах и двух мертвых зайцах. Часть 2

Возчик с почтовой станции хоть и вез куда следует, но как начал стенать и жаловаться с самого начала, так и не замолкал.

— Вашбродь, мож, повертаемся? Куда ж это годится — ехать на ночь глядючи? А если, не приведи Спас, волки?

— Отобьемся. Езжай давай, — в который раз ответил Марчук. И тихо добавил: — Вот же гузыня(1)!

— Так ведь спутаю дорогу по темени, завезу невесть куда. Вашбродь, а если лошадь ногу сломит? Они ж государевы! С меня ж три шкуры сдерут за лошадок, вашбродь.

— Фонарь повесишь! Который по уложению о почтовых станциях должен быть!

Орденский кучер довез лишь до второй станции, где Марчук взял двуконную бричку с возчиком. Как ни уговаривал почтовый начальник, Стрела не согласился остаться на ночь и потребовал отправиться тотчас.

Карницкий не понимал, откуда такая срочность, ведь они даже не были уверены, что в Верхнем Яре и впрямь попаданец. Может, шутит кто?

— Отобьемся… — продолжал ворчать возчик. — Кнутом, что ли, отбиваться? Тут волки громаднющие, как напрыгнут, как перервут глотку-то… Да и что за нужда растакая — ночью через лес ехать? Помирает кто? Да коли и так, разве что поделаешь? Спас даст — выживет.

— Орденские мы, — не выдержал его бубнежа Карницкий. — Чужак там объявился.

Мужик чуть с ко́зел не сверзился — так шею выворотил, чтоб на своих седоков взглянуть. Сотворил Спасов знак и подхлестнул лошадей, переводя тех с шага на легкую рысь.

Марчук укоризненно покачал головой:

— Зря, Карницкий. Не стоит прежде времени людей пугать, теперь ведь слухи пойдут всякие.

— Зато хоть с места тронулись, а то еле шли. И, Аверий, — Адриан замялся, всё ещё не привыкнув называть старшего по имени, — зачем нам торопиться? Никто ж его не видел. Я полагаю, там бродяга или отшельник.

— Тогда подумай еще. Человек вроде бы опытный, в лесу выживает, зайцев ловит, но к людям не выходит. Почему? Если наш, так знал бы, что убивать его не будут. Отсидится в жарнике, поговорит с нами и пойдет дальше. Этот не выходит. В лесу он уже долго, иначе б штаны с рубахой не крал, знать, истрепалась одежка. И мужик тот прав: наши бы взамен краденого ничего оставлять не стали. Нет, это чужак, к тому же умный и осторожный. Не как прошлый…

— Сомов. Женя Сомов, — тихо подсказал Адриан.

Марчук взглянул на бледное лицо подопечного и взрыкнул:

— Ты это, Карницкий, брось! Ни к чему помнить их имена. Никто их сюда не звал и добра от них нет! Зло одно! Лучше сказывай, как в питомник попал. Кто из твоих погиб?

— Матушка. И ее сенные девки, и кухарки обе, лекарь наш… Вся челядь в доме.

— А отец?

— Батюшка в отъезде был, на месяц в Белоцарск уезжал. Говорит, вернулся, а сельчане перепуганы, в дом боятся идти и его не пускают, мол, смерть там, злой Са́тан покуражился. Отец их кнутом разогнал, вошел, а в доме вонь несусветная. Тогда червень(2) стоял, жарко, вот мертвые и засмердели. На коврах засохшая рвота, юбки у девок запачканы… кишечными испражнениями. Матушка лежала в спальне в чистом, скорее всего, она первой испустила дух, и слуги успели ее и помыть, и переодеть, прежде чем сами слегли. А меня нигде нет. Батюшка пробежался по комнатам и нашел меня в детской, дверь была закрыта на ключ. Он ее выломал, а там я, живой, но слабый. Мне тогда пять лет исполнилось всего. Ночной горшок переполнен доверху, смрад стоит, по полу разбросаны обсосанные и плесневые куски хлеба, кувшин перевернут и уже давно — вода-то высохла. По-видимому, я пытался попить да не удержал, опрокинул. Батюшка говорит, мама испугалась, что зараза на меня перекинется и закрыла в комнате с едой и водой, может, уже не соображала толком, а может, думала, что вылечится. Я ведь сызмальства болезненный был, всякая хворь, что обычно у детей сама за день-два сходит, ко мне прилипала надолго. Потому отец нанял лекаря, да не какого-нибудь травника деревенского, а ученого, из Белоцарска. Лекарь тот умел и кровь пускать, и пиявок ставить, мази варил вонючие, хотя с той заразой не совладал, тоже скончался.

— Отец не заболел?

— Нет. Он меня из дому вытащил, послал весть в Орден. Приехал Стрела, всё осмотрел, опросил всех в деревне, со мной поговорил, да только попаданец тот как-то мимо крестьян сумел пройти или сразу у нас в доме очутился. Говорят, такое иногда случается.

— Случается, — кивнул Марчук.

— Не нашли попаданца. И хворью той никто больше не болел. Стрела сказал, что чужак убежал в лес и там помер. Тела, правда, не нашли.

Возчик остановился, вытащил из сундучка под козлами фонарь, запалил внутри свечу и повесил так, чтобы свет шел вперед лошадей. Хороший такой фонарь, дорогой, половина стенок изнутри заложена зеркалом так, чтоб возницу не слепило, а дорога была видна, как днем. А если и не как днем, то хотя бы как в сумерках.

И снова бричка затряслась по колдобинам, раскачиваясь, как лодка в непогоду.

— Потому ты и решил пойти в Орден? — спросил Марчук. — Отомстить за мать?

Карницкий криво усмехнулся.

— Какая месть? Я матушку почти и не помню, только по портрету и рассказам батюшки. Вернее будет сказать, что я не видел для себя другого достойного пути. Вести хозяйство? Так у меня батюшка еще не стар, два лета как женился, дочь родилась, сестра моя единокровная. В чиновники податься, в канцеляриях день-деньской просиживать? Нет в том ни славы, ни удали, ни интереса. Военные ныне не в чести, в казармах в карты играют да парадами ходят. Вот и получается, что единственный достойный путь — это Граничный Орден. Уж там-то люди каждый день жизнями рискуют, чужаков по лесам и весям отлавливают. А заодно, может, и удалось бы мне отыскать след того попаданца, который через наше имение прошел.

— И тебя с отцом не напугало, что в питомник сирот безродных берут? Не место там… благородным.

— Не напугало. Батюшка, услыхав мое желание, отправил меня в дальнюю деревню, где никто не знал, какого я роду. Обрядили меня в мужицкую одежду, лакей поселил у своих родителей и оставил. Три месяца я там прожил как мужик, навоз кидал, учился простому говору, дрался с мальчишками до кровавой юшки, грамотею в ноги кланялся, хотя это он должен был мне поклоны бить. Лишь после того батюшка согласился послать меня в питомник.

Возчик за время разговора несколько раз оглянулся, пытаясь рассмотреть благородного дуралея, который по доброй воле в мужики пошел.

— А вы, Аверий, как в Орден попали? — спросил Карницкий, предположив, что сейчас у них важный этап сближения напарников через откровенность.

— Обычно, — буркнул Марчук. — Ладно, путь неблизкий, я подремлю, а ты пригляди за возчиком. После полуночи разбудишь.

Прислонился к стенке брички, под голову подложил картуз и уснул. Карницкий растерянно глянул на Марчука, на возницу и вздохнул.

Мерно трюхали почтовые лошади, время от времени переходя на шаг, бричка тряслась и поскрипывала, то и дело подбрасывая седоков на кочке или ямке. Плясали на дороге отблески от фонаря, высвечивая неширокую наезженную колею, зато лес по бокам казался еще более жутким от пляшущих теней. То мелькнет силуэт неведомого чудища с распахнутым зевом, то блеснут алым глаза, то ветвь потянется к путникам огромной когтистой лапой. Там грозно ухали совы, недалеко завыл волк, и десятки голосов подхватили его вой. Вдруг что-то затрещало и гулко бухнуло оземь, будто великан сшагнул с неба.

— Дерево упало, — сказал возчик и зябко передернул плечами.

— А? — встрепенулся Карницкий.

Он сам не заметил, как задремал, вслушиваясь в лесные звуки.

— Говорю, дерево упало, вашбродь. Или подгнило, или кто-то его срубил тайком, чтоб, значится, попённую не платить.

— Попённую?

— Да, вашбродь, за пни, что после вырубки остаются. Иль вы не слыхали? Деревьев вона сколько! Руби, не руби, всё одно не убудет, а плату берут! Того глядишь, и за дождь с неба будут копейку требовать.

Карницкий вынул часы из кармана, долго вглядывался в еле различимые стрелки, а когда убедился, что время уже за полночь, тронул за руку Марчука. Тот проснулся сразу же, оглянулся, посмотрел на небо и кивнул.

— Теперь сам спи.

И так и эдак Адриан усаживался, чтоб заснуть, но всё никак. То мотнет так, что едва из брички не слетишь, то лошадь зафыркает, то снова волки заведут свою унылую песню. Ворочался Карницкий, ворочался, а как стал задремывать, так Марчук его и разбудил.

Небо уже посветлело. Лес остался позади, уступив место лугам, куда пастух гнал щелчками кнута обширное стадо. Впереди блеснула речка, сквозь утреннюю дымку угадывались темные пятна домов. И сладко-сладко пахло медовыми травами.

Верхний Яр оказался довольно большим поселением, дворов эдак на сто, барского имения Карницкий не увидел, зато приметил Спасов приход. Нечасто в деревнях ставят приходы, их на целое Старополье всего два: Белый и Закатный. А еще тут мельница на реке стояла, плотно окруженная домами без оград и подворий.

— И где тут Лешко искать… — пробормотал Марчук. — Сплошная морока.

Городскую бричку заметили издали. Карницкий видел, как из-за плетней высовывались детские носы, женщины внимательно смотрели вслед прибывшим, а мужики, прихватив топоры, неспешно шли за бричкой следом. Возчик остановил возле почтовой станции и, не став выпрягать лошадей, тут же занырнул внутрь здания.

— Мы из Ордена! — громко сказал Марчук.

— Знак покажи, вашбродь, — без уважения потребовал один из деревенских жителей.

Аверий потянулся к вороту и вытащил орденский амулет, который должен быть у каждого граничника.

— Слышал, у вас тут чужак завелся, что штаны на зайцев меняет?

Напряжение тут же спало, и хмурые лица мужиков разгладились, они загутарили все разом, перебивая друг друга. Адриан защелкнул замок на пистольном футляре и медленно вытащил руку из сумки.

— Где Лешко? Пусть он говорит!

Привели парнишку лет пятнадцати, белобрысого и загорелого до черноты. Он уставился на Марчука и Карницкого с таким восторгом и даже любовью, что Адриану стало не по себе.

— Это что же, орденцы? Взаправдашние орденцы? А возьмите меня к себе! Чужаков ловить буду.

Адриан беспомощно оглянулся на старшего, а тот равнодушно, будто и не слыхал парня, спросил:

— Чужак! Что взял? Когда это было? Зайцев подложил сразу же или на другую ночь? Не видели ли кого чудного поблизости? В соседних деревнях было такое или нет? Может, приболел кто?

Лешко, запинаясь, поведал, что ничего странного никто не видел и не слышал, только вот в их дворе забрали шерстяную грубую рубаху самого Лешко и его штаны, взамен оставили двух мертвых зайцев, огромных таких, матерых, размером чуть ли не с собаку. А так не болел никто, разве что старуха Смеяна на прострел жаловалась, ну так она всегда жалуется перед дождем.

Мужики стояли, слушали да подсказывали, пока не набежали бабы и не растащили их по домам. А то Карницкий уж подумал было, что в Верхнем Яре орденцев не особо и боятся.

— Почему в вашем дворе украли? Собаки нет или плетня?

— Потому что мы с краю живем, возле мельницы. Тятенька там главный, — похвастался парнишка, — нашу бумагу в город берут, чтобы всякое обертывать: рыбу там или масло.

— Показывай, где твой дом, как вор мог пробраться во двор.

Большое все-таки селение — Верхний Яр. Пока дошли от почтовой станции к мельнице, Карницкий в своем сюртуке весь взмок, а еще живот начало подводить с голоду, да и пить хотелось. Возле станции-то всяко есть где подкрепиться, а возле мельницы что? Только речка да дома. Еще и Лешко начал выспрашивать, как попасть в Орден да что надобно знать, сказал, что почти грамотный, буквиц десять знает, а счет умеет вести до сотни и обратно. Так-то ему не положено, грамотей в деревне жадный, не делится науками, но Лешко умный, сумел подружиться с внуком грамотея и выспросить кой-чего. Потом грамотей узнал, выпорол внука, отвесил затрещин самому Лешко и тятеньке приходил жаловаться, только тятенька тоже не последнего ума человек и сказал, что не будет давать грамотею бумагу за полцены. На том и закончили споры, но Лешко так и не сумел вызнать оставшиеся буквицы.

— А ещё тятенька обещал на другое лето меня в город отправить. Поди, слыхали о наставителе Спаславе по прозвищу Книголюб? Вот к нему. Хоть он дорого берет за науку, зато учит крепко, у него не только грамоту узнаешь, но и уклады всякие. Уж больно тятенька хочет, чтобы я письма да челобитные для него писал.

— Зачем? — с любопытством спросил Адриан.

— Как зачем? Чтоб мельницу у барина забрали и полностью тятеньке отвели. Вроде как есть такой указ, где сказано, что коли барин дела не ведет и деньгу на починку и построй не дает, то хозяйство можно передать тому, кто им занимается. За плату, но всё же. Тогда бы тятенька расширил дело, стал бы не только бумагу для обертывания мять, но и за чистую, белую бы взялся. Государю нашему ведь такое по нраву придется! Тятенька говорил, будто такое нынче в чести. Глядишь, из мужиков бы мастеровыми стали!

Двор у Лешкиного тятеньки был велик, и плетень высокий да крепкий, и дом стоял немаленький, и подворные постройки все ухоженные, чистые, на крышах свежая крашеная дранка. Беззаботно бродили куры и выклевывали что-то из земли, пес с толстой цепью на шее мирно дремал в тени, а из распахнутого окна пахло пирогами. Карницкий втянул воздух и печально вздохнул: пироги-то не абы какие, а с рыбой.

Марчук же скромничать не стал, осмотрел место, где стиранное вешают, увидел, что в сотне шагов от мельничьего двора начинается березовый лесок, и сказал Лешко:

— Так, парень, мы пойдем лес смотреть, не оставил ли вор где следов. Ты ж в Орден хочешь попасть? Принеси нам что-нибудь на перекус, а то нам до вечера там ходить.

Счастливый парнишка метнулся в дом, притащил целый противень пирога. Марчук его наломал, часть протянул Карницкому, часть уложил себе в мешок.

— А теперь ворочайся домой и забудь об Ордене. Лучше помогай тятьке! Он хорошее дело задумал и без тебя с ним не совладает. Понял?

— Понял, — выдавил Лешко сквозь зубы, — только не найдете вы чужака без меня!

Карницкий дотерпел до леса. Только когда пошли первые березы, жадно набросился на пирог с рыбой, сплевывая мелкие косточки. Насытившись, Адриан спросил у Марчука:

— И как следы искать будем? Три дня прошло.

Аверий же прошелся туда-сюда, заглянул под куст крушины, обошел заросли папоротника, а потом сделал то, чего Карницкий никак от него не ожидал: снял сюртук, кинул в заросли и лег, скрывшись из виду.

— Эмм, Аверий? А как же попаданец?

Марчук надвинул картуз на глаза и негромко сказал:

— Что попаданец? Как ты его собрался искать? Бегать по лесу и аукать? Я подремлю, а ты пока посторожи.

Возмущенный Карницкий потоптался на месте, потом подошел к старшему, присел на корточки и тихо переспросил:

— Может, через почтовую станцию отправить запрос на собак? Или тут в деревне поискать? Вдруг есть у кого ищейки?

Из-под картуза донесся ленивый голос:

— Ты двор у мельника видел?

— Разумеется.

— Видел, какой там забор? Не перескочить. А собаку на цепи видел? Днем ее держат на привязи, чтоб кур не душила, а ночью выпускают бегать. Лешко не сказал, что слышал лай той ночью. Вот и думай.

— Это что же получается? Никто штаны не крал? Или попаданец усмирил собаку какой-то уловкой?

— Коли было бы так, тогда псина бы гавкала, а потом смолкла. А еще вспомни, что сказал Лешко перед уходом. Молодой, обидчивый, глупый, но везучий.

Карницкий устроил себе укрытие в кустах и глаз не сводил с мельничьего двора. Из-за высокого плетня ничего не видать, потому просто так сидеть было скучно, да и спать после бессонной ночи хотелось. Но Адриан твердо решил держаться, ведь это тоже работа Стрелы: думать, ждать, следить. Жаль только, что он сразу не сообразил насчет Лешко и чужака. Как только у парнишки ума хватило сговориться с попаданцем? И не побоялся ведь!

Глубоко за полдень ко двору подъехал сам мельник, вернулся из Старополья, и Адриан видел, как Лешко распахнул створки, помог завести коней внутрь и закрыл ворота. Единственное событие за весь день. В кустах завозился Марчук, потом вышел, поправляя штаны.

— Теперь ты отдохни. Когда еще отоспишься…

На сей раз Адриан провалился в сон мгновенно, едва лишь прилег. И почти сразу его разбудило осторожное потряхивание.

— Ш-ш-ш, вставай, только тихо.

Солнце уже исчезло за краем земли, но летние вечера тягучи, потому видно всё было хорошо. И Карницкий заметил небольшую фигурку мальчишки, что, пригибаясь, двигалась к лесу, прямо к ним. Потом Лешко прошел мимо и двинулся дальше. Адриан указал на сумку, мол, вытаскивать ли оружие, но Марчук покачал головой и неспешно пошел следом за мельниковым сыном.

Идти пришлось недолго. Лешко остановился возле первого же оврага. И Адриан услыхал голоса.

— Вот пироги, яйца и немного зерна. Нельзя тебе больше тут быть, орденцы приехали, тебя ищут.

— Тот самый Орден, что иномирцев убивает?

— Да. Так что уходи и держись от людей подальше.

— Спасибо, Лешко. Пропал бы я без тебя.

— Да иди уже. Орденцы в лес пошли и пока не вернулись. Вдруг найдут?

Марчук громко сказал:

— Уже нашли.

Мальчишка взвизгнул, подпрыгнул, хотел было дать деру, но оскользнулся и полетел прямиком в овраг. Аверий бросился за ним, а следом пошел и Карницкий, хватаясь за траву. Зашипел, ощутив боль от крапивы, но не остановился. А когда спустился, увидел, что Марчук уже наставил арбалет на невысокого худого мужика с густой щетиной на лице и в одежде с чужого плеча. Ну вылитый разбойник. Лешко сидел неподалеку, держась за ногу и тихонько поскуливая.

— Зря ты, — сказал Аверий. — Теперь с тятеньки такую пеню возьмут, что он не сможет оплатить учение у Книголюба, да и тебе достанется изрядно. Зачем? Неужто думал, что Орден примет тебя, если чужака сдашь? Любой бы понял, что ты с ним прежде сговорился, а такое не прощают.

— Да пошел ты! — срывающимся голосом выкрикнул Лешко.

— Господа, — мягко сказал попаданец, — уберите оружие. Я уважаю ваши обычаи, но не хочу никому причинять вреда. Насчет болезней я всё понял, потому уйду в лес, как и говорил этот достойный юноша. Я не хочу проблем, хочу просто выжить.

Карницкий вытащил пистоль и трясущимися руками засыпал туда порох.

— Я попал в ваш мир невольно. И…

Марчук выстрелил, но чужак каким-то чудом успел отскочить, выхватил что-то из-за пояса, и тут Марчук выстрелил второй раз. На сей раз попал. Адриан только-только справился с пистолем.

— Карницкий, собери хворост. Его не трогай, закидай ветками поверху.

Адриан, то и дело оглядываясь на еще живого чужака, быстро наломал сухого будылья, затем набросал поверх него ветки потолще, а в конце и вовсе приволок небольшое сухое деревце. Вытащил спички, запалил огонь и отвернулся.

____________________________________________Марчук Аверий_______

1 Гузыня — плакса, рёва

2 Червень — месяц с 23.05 по 02.07

Дело о пропавшей деревне. Часть 1

После второго попаданца Карницкого кошмары не мучали. Возможно потому, что этот чужак не успел назвать своего имени, или потому, что заросших щетиной бродяг не так жалко, как мальчишек, еще не отпустивших первые усы.

Адриан отсидел в каменных стенах положенные три дня, за это время набросал доклад, не утруждаясь его переписыванием, и вволю отоспался. Единственное, о чем он размышлял, — это о судьбе Лешко. Марчук обошелся с ним довольно мягко: заставил отсидеть пять дней в жарнике, после чего орденский лекарь осмотрит мальчишку и скажет, можно ли того выпускать. Отец его заплатит немалую пеню в Орден, за что Лешко, скорее всего, будет нещадно выпорот. И грамоте его уже учить никто не станет. У мельника ведь не один сын, можно и поумнее выбрать. А самому Лешко отныне не будет места ни в семье, ни во всей деревне. Уже в тот вечер ему вслед кричали: «Душегубец! Чужелюб! Веролом!». Что же про него будут говорить потом? В деревнях не прощают ошибок, а уж такой проступок будут припоминать еще лет пятьдесят.

Когда же Карницкий с Марчуком вернулись к работе, потянулись скучные и пустые дни. Никто в приходный дом Ордена не приходил, не сообщал ни о каких подозрительных людях. Адриану только и оставалось, что ежедневно изводить себя тренировками с пистолем да выслушивать похвальбы Млада Зайца о его первых попаданцах.

— Подхожу я с Хромым к охотничьей хижине, сам пистоль держу наготове, уже и зарядил как следует. Ну, думаю, пусть только нос высунет, я ему сразу пулю в голову! Выходит старик в длинной сорочке! Ну, как в сорочке… Вроде белой рубахи, только без рукавов и набекрень надета, из-под подола тощие ноги торчат, как у цыпленка щипаного. Я пистоль поднял, а Хромой рукой так махнул, мол, обожди. А чего ждать? И так видно, что попаданец. На макушке лысина, аж блестит, вокруг пучками седой волос, морда уже заросшая, но видать, что прежде брил. Руку поднял и давай верещать! Ни словечка не разобрать. Хромой тогда спросил: «Ты кто?», потом по-иностранному, потом иначе, еще как-то. Старик тоже всяко пробует: тыр-пыр-фыр, а без толку. Я говорю: «Валить?» А что? Он же ни бельмеса не скажет, даже коли захочет. Ни где вылез, ни с кем пришел. Смотрю, кивнул Хромой. Ну я и пальнул. Прям вот сюда, в грудину попал. Старика аж подкинуло! А из хижины визг бабский! Ну, я туда, а там деваха! Ох и сочная, тоже в сорочке без рукавов. Главное, тряпок наверчено столько, что на целую деревню хватит, а рукава смастерить не догадались. И сиськи проступают, аж глазами помацать можно, мягкие-е-е… Она визжит, к старику кидается, ревмя ревет. Я Хромому подмигиваю, мол, вон девка какая! Чего ж такому добру пропадать? А он, боров безорешный, взял да и пальнул в нее. Потом хижину ту сожгли и ушли.

Несколько сокружников завидовали Зайцу. Он ведь не только встретил настоящих попаданцев, но еще и убил одного. А Карницкий понимал, что не возьмут Млада в Стрелы, нет у него ни должного ума, ни выдержки. Это надо же было такое удумать: чужачку снасильничать! Как бы Зайца и из Стрел, и из Молотов не погнали… в конюшие, например.

Впрочем, даже его цыплячьего ума хватало, чтобы говорить такое лишь перед сокружниками, со своим старшим Млад вел себя сдержанно и покладисто. По крайней мере, сидя в душной колчанной с зари до зари, Заяц лишнего не болтал, откликался на просьбы Хромого с первого же раза и лишь изредка перебрасывался шутками с Карницким.

С поездки в Верхний яр прошло уже не меньше двух недель, за это время было лишь два вызова, да и те пустые. В первом случае деревенские не узнали своего же грамотея, воротившегося после одного лета обучения в городе: и одежа у него странная, и волосы на голове чудно уложены, и прыщи с морды сошли. Бедолаге пришлось отсидеть все пять дней в жарнике и благодарить Спаса, что не прибили со страху. Во втором и вовсе бабе привиделось, будто в ее дворе кто-то шарит. Нет бы покараулить ночку, собаку у соседей взять или зенки сонные протереть! Баба та и мужа своего накрутила, и деревню всю перепугала, с каждым разом додумывая новые подробности, мол, черный дым его окутывал, от глаз скрывал, рога бычьи из головы торчали, запах стоял «как от мокрой кошки». Стрела там пять дней проторчал, отслеживал чужака, выискивал следы, даже ищейку с амулетом позвал. Всё впустую. Не было там попаданцев. И ведь даже наказать ту бабу никак не выйдет, иначе в другой раз крестьяне могут не позвать орденцев. Хорошо, что оба вызова пришлись не в черед Марчука и Карницкого.

Адриан уж и не знал, чем занять себя в колчанной, не умел он подолгу сидеть без дела. Потратил часть заработка на шахматы, так никто не захотел учиться играть, а карты в Ордене запрещены. Записи из архива выносить тоже запрещено, хорошие книги слишком дороги, да и не достать их в Старополье, а всякую непотребщину, напечатанную на грубой коричневой бумаге, Адриан презирал. Только и оставалось читать «Ведомости», которые дважды в неделю привозил поезд из Белоцарска. Но первыми государевы листки всегда брали старшие, таков порядок.

Неожиданно Марчук, читая «Ведомости», прервал тишину колчанной вопросом:

— Хромой, видел, что про нас пишут?

— Эт где?

— На пятом листке.

Старший Зайца послюнил палец, пролистнул вперед и напряженно уставился на буквицы.

— Не, а что там?

— Будто Орден слишком много воли взял. Вроде как не все чужаки плохи, есть среди них и те, кого можно оставить. Только пишут не в лоб, а исподволь, больше подмигивают, чем указывают. Говорят, сколько всего хорошего от попаданцев перенято.

— Да ну? И много ль?

— Да почитай всё. Грамота будто от них, поезда, пушки с пистолями, рессоры, бумага, водка… Да что там, он и Граничный Орден туда же записал, и Спаса, не говоря уж об амулетах.

— А что, это правда? — подался вперед Заяц. — Орден от попаданцев начался с попаданцев?

— Карницкий?

Марчук сейчас так походил на наставителя из питомника, что Адриан невольно вскочил, вытянулся по струнке и отчитался, будто на уроке:

— Никак нет! Граничный Орден создали шесть государств на Шестимирном соборе семьдесят четыре лета назад. В каждом государстве было выбрано по шесть представителей, родом из благородных семейств. Они принесли присягу новому Ордену и в тот же миг умерли для отечества и рода. С того дня их дом — Орден, их семья — Орден, их родина — Орден!

Адриан взглянул на Марчука, но тот и не думал останавливать своего младшего.

— Чтобы не допустить влияния извне, Граничному Ордену была выделена нейтральная территория — Срединный хребет, потому Орден еще называют Горным. И хотя поначалу было трудно из-за непривычных условий, холода, ветров и снежных лавин, ныне Орден уже не полагается на добрую волю шести государей, а обеспечивает себя сам. Только новых последователей всё еще ищет вовне, потому как орденцы часто гибнут.

Наконец Марчук кивнул, и Карницкий опустился в кресло, чувствуя, что вспотел не только из-за жары.

Хромой прицыкнул:

— И чего в «Ведомостях» хотят? Чтоб мы боле не бегали по городам и весям, не выискивали чужаков? Забыли, как от мора гибли целыми деревнями? Или вновь будут тащить попаданцев в темницы да выспрашивать о новых пушках, чтобы били дальше и крепче, чем у соседа? Забыли, как нищали, всю казну тратя на армии и войны? Забыли о бунтах и казнях правителей? Только-только народ расплодился, успокоился да жиреть начал…

— Если забыли, Орден быстро напомнит.

— А то! Пусть Белоцарское отделение не поедет раза два-три на вызовы, тогда и поглядим, что государь-то скажет. Теперь время иное! Мор на одном месте стоять не будет, поезда да почтовые кареты туда-сюда постоянно ходят.

— Нет, так нельзя, — не согласился Марчук. — Коли помрет кто, это в вину нам поставят. Напишут в «Ведомостях»: зачем тогда Граничный Орден нужен, коли чужаков не вылавливает. Пусть начальство решает. Недаром же при царском дворе орденец служит!

— Я другое понять не могу. Как цензура такое пропустила? Мы стараемся, уклады пишем, по деревням развозим, людей наставляем, как быть, а эти… писаки нас говном обкладывают!

Карницкий с Зайцем только и успевали, что взгляд с одного старшего на другого переводить.

— Да не будет государь под Орден копать! Иначе и впрямь соберут нас и отправят, как сказал Карницкий, на Срединный хребет. Вот тогда народ взбунтует так, что и в Белоцарске откликнется. Думается, тут иной замысел. В прошлом месяце писали, что государь хочет еще две железные дороги выстроить, одну из столицы до гор, а вторую вкруг границы пустить, чтоб войска с одного конца на другой быстро перекидывать. А для этого железа нужно немерено, да и на сами поезда тоже. А всё железо где? У Ордена. Вот и решили написать чушь, чтоб, значит, на нас надавить да цену сбить. Не иначе это канцлер Посольского приказа придумал, граф До́бринский. Он уже давно хочет Орден под себя подгрести.

— Мудрено как-то, — засомневался Хромой. — Не лучше ль государю взамен что-то предложить? Как у добрых соседей: я тебе хлеб, ты мне соль.

— Добринский видит в нас не соседа, а торгаша на рынке. Покупатель ведь как торгуется? Ищет изъяны у товара, придирается к каждому пятнышку, чтоб купец цену сбросил. Вот и тут так же.

— А ты, Болт, голова! И чего тебя командором не ставят?

Адриан чуть с кресла не свалился, так подался вперед, чтоб услыхать ответ Марчука. Но тут в колчанную заглянул чернильник.

— Болиголова, Заяц! Вызов!

А ведь Карницкому показалось, что еще чуть-чуть, и он что-то узнает о своем старшем. Он ведь даже в архив ходил, просил доклады Марчука о прежних делах, но занудливый чернильник отказал.

— Вот когда Стрелой станете, тогда пожалуйте, а сейчас, господин Карницкий, выйдите вон.

Дождавшись ухода Хромого и Зайца, Адриан взял «Ведомости», быстро долистал до пятого листка и прочел заметку. Как и говорил Марчук, та выглядела вполне безобидно. На Граничный Орден никто не нападал, писака всего лишь недоуменно вопрошал, так ли уж опасны чужаки, напоминал, что среди них есть и дети, и женщины со стариками, и случайно заплутавшие люди. И да, там были перечислены те достижения, которые якобы были переняты у попаданцев.

Бунтов такая заметка не вызовет, хотя бы потому, что грамотных в Бередарском царстве не так много. Крестьяне все поголовно неучи, на деревню — всего один-два грамотея, и те обычно не спешат делиться науками, а то, не приведи Спас, община харчами перебирать начнет да и заменит неуступчивого грамотея на кого-то попокладистей. Из городских жителей читать умеет треть, и то если брать мужчин, девок грамотой старались не портить. Дворяне по большей части нанимали для сыновей единоличных наставителей. Вот и получается, что «Ведомости» читает не так много народу.

Карницкий догадался заглянуть на последний листок и увидел, что всего печатают пять тысяч копий. А это капля в море. В одном Старополье, не самом крупном городе, проживает больше людей.

— Что думаешь, Карницкий? — спросил Аверий.

— Полагаю, тут не о чем тревожиться. Мало кто прочтет эту заметку, и еще меньше поймет, к чему ведет автор.

— А если о том будут писать в каждых «Ведомостях»? Если разошлют листки по всем грамотеям с наказом прочесть вслух и растолковать, о чем речь? Если такие толкователи напрямую из столицы разъедутся по всем сторонам? Если скажут, что мор случается и просто так, без помощи чужаков, что это Спасово наказание за наши грехи? А паровозы — вот они. Железные плуги опять же. Ткацкие станки. Бумага. Металлические перья, хотя они селянам и ни к чему.

— И что, всё это попаданцами придумано?

— Нет, но сказать ведь можно всякое. Учись думать, Карницкий, и смотреть чуть дальше собственного носа. Скажешь, какая тебе важность в государственных делах? А тут просто всё. Если государь рассорится с Орденом, придется решать, с кем останешься ты: с отцом, барским происхождением и будущим наследством или с нами. А у нас ни земли, ни селян, ни благородной крови, только Орден и его девиз.

— Во имя жизни — смерть, — тихо проговорил Адриан.

— Вот-вот. И смерть не только чужаков, но и наша. Ради жизней тех, кто может тебя выгнать из родного Отечества.

В колчанную вошел другой Стрела с помощником, и разговор сам собой оборвался.

* * *

Прошло уже пять дней, а Болиголова и Заяц всё не возвращались с вызова. Впрочем, порой Стрелы уходили и на больший срок. Мало ли что случилось? Вдруг снова прочесывают леса, потому что кому-то что-то почудилось. Орден учил относиться к своему делу ответственно.

Но на шестой день в колчанную вместо привычного чернильника ворвался командор Старопольского отделения. Карницкий тут же вскочил, едва не расплескав чай, хотел было отдать честь, как военный, вспомнил, что орденцы такими глупостями не занимаются, решил снова сесть, но теперь это казалось глупым, ведь он уже встал. Если скакать туда-сюда, что подумает об Адриане командор? Сразу отправит к чернильникам или дозволит остаться в Молотах?

— Аверий, у нас, кажись, крупный прорыв. Хромой с питомцем пропал. Теперь вызов твой, сам решай, кого взять. Хоть всех Молотов забирай.

— Что там?

— Деревня Подрачка, в трех днях пути отсюда. Первым забеспокоился начальник почтовой станции, что к северу от деревни. Из Старополья через него едут, коней меняют, повозки забирают, а обратно — тишь. Пять дней — ни один возчик не вернулся. А за Подрачкой прямая дорога в Поборг, хоть кто-то должен был проехать. Он послал людей, чтобы глянули. Вдруг мост через Рачку развалился или еще чего? А когда и они не вернулись, тогда почтарь сам поехал в Старополье. Его попинали от приказа к приказу, потом направили к нам. Вот с этим Хромой и отправился в Подрачку.

Командор был лет на десять моложе Аверия, лицом простоват, на носу еще виднелись поздние конопушки. Один из сокружников Карницкого вызнал, что командор когда-то был младшим у Марчука, долго ходил Стрелой, пока не встретился с попаданцем, который был вооружен светящимся мечом. После той встречи командор лишился правой руки чуть ниже локтя, а на правом боку остался уродливый шрам, выглядевший так, будто там яму прокопали. По всему он должен был умереть, но запоздало проснулся защитный амулет, оттолкнул диковинный меч, а дальше командор не сплоховал.

Орден не выкинул опытного Стрелу, а перевел его на более спокойную работу — в начальники.

— Захват деревни? Надо бы выяснить, сколько их, с колдовством или с оружием. Пусть Молоты перекроют дороги в Подрачку с обеих сторон. Вдруг чужаки людей собирают? Помнишь, как в Духово лет пятнадцать назад?

— Когда богиню призывали? Тогда в Подрачке спасать уже некого, — криво усмехнулся командор.

— Остальные пусть за нами едут, встанут на той почтовой станции и ждут. Прежде времени в деревню не лезть. А коли через сутки не кликну, тогда зови войска, пусть окружат там все и уничтожат вчистую, чтоб ни один не вышел, пусть это буду даже я.

— Я уже отписал в Белоцарск, запросил магов. Сам чего возьмешь?

— Отсыпь мне десятка два болтов со взрывом да амулет покрепче.

— Питомца возьмешь?

Адриан умоляюще уставился на Марчука. Хоть он и понимал, что дело опасное, вон, Хромой с Зайцем пропали, но он должен был пойти. Ради этого Адриан и пошел в Орден! Не чтоб перепуганных мальчишек убивать, а чтоб уничтожать тех, кто пришел со злым умыслом.

— Ему амулет не нужен, у него получше нашего припрятан. И где только нашел?

Где-где — в Белоцарске. Сколько отец за тот амулет выплатил, трудно даже представить! Хорошо, что озаботился этим заранее. После женитьбы и рождения дочки Карницкий-старший уже не сумел бы купить что-то подобное.

— Ну, сохрани вас Спас, тогда езжайте! Молоты сразу за вами. А я к губернатору. Запрошу всю роту.

— Молчан, когда уже придут вестники? Тратим уйму времени на посыльных. Рано или поздно мы не успеем! Может, уже не успели!

— Руднев никак не договорится, — скривился командор. — Дворцовые интриги, сам знаешь…

— Если деревню потеряем, тогда…

Марчук махнул рукой и поспешил к выходу. Обрадованный Карницкий за ним.

Но как бы они ни спешили, поездка в Подрачку займет день-полтора, если на перекладных и без отдыху. И если не пойдет дождь.

Едва они получили болты и амулет для Марчука, уселись в самую легкую бричку, где едва хватало места для двоих седоков, как возчик перевел лошадей на рысь.

— А что было в Духово? — спросил Карницкий, когда бричка выехала за пределы города и уже грохотала не так оглушительно, как на мощеной дороге.

Марчук долго молчал и ответил, когда Адриан уже перестал надеяться.

— Тогда перешло двадцать семь чужаков. Они сбежали из своего мира в наш, спасаясь от смерти. В том мире их ловили и убивали без суда за то, что они поклонялись какой-то злобной богине, которая требовала кровавые жертвы. Когда они оказались у нас, первым делом стали искать людей, чтобы их кровью вызвать свою богиню в наш мир. И так уж вышло, что им попалось Духово с семьюдесятью дворами и почти пятьюстами душами. Неизвестно, как те двадцать семь управились с целой деревней, было ли у них оружие или магия какая-то. Они согнали всех в амбары, соорудили алтарь, слепили богиню из глины и хвороста и принялись убивать людей. Одного за другим. Начали со стариков, потом мужей, потом женщин, а в конце принялись за детей. Они взывали к богине, пели, прыгали, кланялись, некоторые полосовали себе руки, вливая и свою кровь. Даже не заметили орденцев. А потом не заметили солдат. Их расстреляли в упор. Пришлось сжечь всю деревню, в том числе и недорезанных детей. Мы не знали, успеваем ли до прихода богини.

— Если бы она пришла, так убили бы ее. Зачем детей убивать?

— С доорденских времен осталось немало записей с допросами чужаков. И там описаны случаи, когда боги спускались в людской мир, но лишь в виде духовной сущности, а дух без тела живет недолго. Потому они вселяются в человеческое тело, особенно предпочитают детей. Орден не мог так рисковать. Даже солдат и граничников, что были возле Духово, держали взаперти год: следили, беседовали, проверяли. Так что, Карницкий, готовься. Может, после этой поездки, коли останешься жив, проторчишь за решеткой не один месяц.

Восхождение императора

Так, ну чего, пришло время заценить новую игрулю. Ее рекламой уже всё засрали. Куда ни глянь, там «Построй свою империю»! Охренеть как оригинально, да?

На всех билбордах, на всех каналах, даже блогеры, бесконечно далекие от онлайн-игр, и те продались и выпустили обзоры «Империи». Да что блогеры, друганы мои все как с ума посходили, влезли в кредиты, продали машины и купили эти громаднющие капсулы, которые выглядят как гробы, только футуристические. Ну и под это дело активизировались всевозможные фанатики: типа, игры — это зло, онлайн-игры — мракобесие, а «Империя», в которой можно «почувствовать себя богом», просто треш и угар, тьфу блин, содом и гоморра!

Я держался, сколько мог. Месяца три. Чисто из принципа. Не люблю ощущать себя бараном, который послушно бредет за стадом, куда погонят: хоть в овчарню, хоть в загон, хоть на убой. И внезапно ощутил себя алкашом в завязке: ни друзей, ни компаний, ни общих тем для разговоров. Всюду обсуждали эту сраную игру, хвастались успехами, сравнивали достижения.

— Я уже барон, — с гордостью говорил Женька Косматый, который лысый. — У меня в подчинении семь деревень, и одна скоро получит статус города.

— Херня! — отвечал ему Пятюня. — Я уже граф. Скоро поезда открою, и тогда всем вообще кабзда.

— Граф? Да как, блин? Ты всего пару месяцев играешь! Сколько у тебя лет прошло? Семь? Десять? — удивился Киборг, которого так прозвали из-за титановой вставки в ногу.

— Да он вдонатил! — заржал Косматый. — Уже несколько тыщ баксов ввалил. Странно, что еще в космос не вышел.

— Блин, пацаны! А может, о чем-то другом поговорим? Задрали со своей «Империей»! Будто ничего, кроме игры, нет.

— Вот ты, Крылатый, умный, а дурак. Думаешь, это игрушка вроде тех, где мышкой подергать да по клаве постучать? Ты реально в другую жизнь проваливаешься. Вот как давно у тебя женщины нет? А у меня там гарем! Пять девок, одна другой краше. И рябчиков на блюде каждый день откушиваю. С ананасами пока беда, нет у меня выхода к морю. Но ниче, скоро расширюсь до большой реки, а там уж и мировую торговлю замучу.

— У меня там один возбухнуть решил, — сказал Пятюня. — Так я его лично высек. И запах крови прям реальный, и брызги на всю морду, и кричит… У меня аж встал.

Меня и Косматого синхронно передернуло. Пятюня, конечно, друган отличный, но вообще урод и придурок. Как бы его с этой игры не унесло в садистские дали, на маньяковые берега!

— А если тебя так высечь, тоже будет как в жизни? — спросил я.

— Ну как… По идее, там должны быть махачи между игроками, но все раскиданы так далеко, что пока было всего несколько заварушек. Не, а в чем прикол деревня на деревню драться? Вот разовьемся до империи, тогда будет поинтересней. Так что хрен знает, Крылатый, меня пока не били, а сам я подставляться не стану.

— Да не ссы. Там в начале неуязвимость дают на месяц. Никто не может напасть в это время на твою деревню да и на тебя самого, пока внутри владений торчишь. Так что лучше в лесах не гулять и в речках не топиться. А уж потом заведешь себе охрану, ружья изобретешь, доспехи опять же, и вообще норм.

В общем, я долго жался, отговаривался, прикидывал, а потом капсулы подешевели раза в два. Видать, игроделы сливки с самых богатых или с самых дурных сняли, теперь решили расширяться за счет прочих. А тут еще случилась моя днюха, и друганы таки приволокли мне эту капсулу в подарок. Дебилы. И я дебил, потому что согласился выплачивать за эту бандуру кредит, который взял на себя Косматый. Видите ли, они смогли выкупить лишь половину, а вторую повесили на меня. Грамотный развод. Хотя кто другой выкинул бы к хренам таких друзей вместе с их дебильным подарком. Хотя кому другому они и не стали бы такое дарить.

В общем, мы изрядно погудели на днюхе, расставив угощение прямо на крышке капсулы. Она такая здоровая, что пришлось стол убрать. А на следующее утро я стоял и смотрел на «гроб», размышляя, почему я еще вчера не спустил друзей с лестницы вместе с их подарком.

Но раз уж я все равно по уши в долгах, так почему б и не воспользоваться?

Инструкцию я читать не стал. Во-первых, кто знает, куда мы ее запихали, а во-вторых, весь вчерашний вечер приятели грузили меня ценными советами насчет игры, начиная с того, как укладываться в капсулу, и заканчивая сельскохозяйственными культурами, с которых проще всего стартовать.

Так что без лишних мыслей я разделся до трусов, попытался открыть крышку «гроба», влип во что-то мерзкое, намочил полотенце, протер крышку, потом лег в мягкое нутро капсулы и нажал кнопку пуска. Тело пронзила острая боль, перед глазами вспыхнули фейерверки, и последнее, о чем я подумал: «Только бы не пожар!»

* * *

Первое, о чем я подумал, когда игра загрузилась: «Как же давно я не выбирался за город!»

Чистое голубое небо с редкими пышными облаками. Солнце пышет вовсю. Лес вокруг яркий, зеленый, пахучий, со стрекозами и кузнечиками. Босые ноги утопают в траве, и к скучно-серым холщовым штанам тут же прицепился шарик репейника. Благодать!

Только где ж тут моя деревня? Ребята говорили, что появляешься сразу в ней. Или чего? Мне нужно ее самому строить и самому населять? Так для этого хотя бы двое нужны, и желательно разного пола. А вокруг — ну прям ни души. Хоть бы посвистел кто…

Может, сбой? На мгновение я задумался, стоит ли выйти из игры и перезайти заново, а потом махнул рукой. Выйти я всегда успею, а пока хоть полюбуюсь на мир, похожу, пощупаю. Так что я пошел, сам не зная куда.

А мир и впрямь был живым. Из-под ног порскали во все стороны ящерки, в щеку врезался жук и, недовольно гудя, улетел прочь. Деревья… ну а чего могут делать деревья? Стоять, шуметь листвой и вот это всё. Я даже не знал, как они называются, совпадают ли с нашими или игроделы выдумали что-то новенькое. Хотя на хрена выдумывать, когда я и эти узнать не могу. Не, если они сюда колбасное дерево забабахают или коньячное, я возражать не буду, но на тех, что вокруг, даже желудей не видно, не говоря уж о чем-то посущественнее.

Еще зашло, что игра не стала портить знакомство с миром дурацкими оповещениями, обучалками и менюшками. Надо будет — сам найду и повешу.

Хотя, побродив по лесу с полчасика и исколов ноги о невидимые колючки, я подумал, что полупрозрачная стрелочка с надписью «Ваша деревня вон там» пригодилась бы. Запрос в меню ничего не дал. Единственное, что было доступно — это выход из игры.

Может, это новая фича? Типа, прежде чем развивать деревню, ее нужно найти? Или меня багнуло при входе. О, я понял! Зря я в трусах в капсулу влез, надо было полностью раздеться. Не иначе они деревню подбирают под пол игрока. Если женщина, ее вселяют в кузнечный поселок, где десятки мускулистых обливающихся потом парней ходят исключительно в кожаных фартуках. Если мужчина, тогда в условное Иваново с сотней ткачих, только девушки столь неумелы, что сумели наткать лишь жалкие клочки ткани, которых едва хватает на мини-бикини. И их придется наказывать за криворукость днем и ночью, днем и ночью.

Ох, прав Косматый. Давно у меня секса не было.

Когда я уже собирался сдаться и нажать кнопку выхода, передо мной появилась тропинка, узенькая такая, робкая. Это ли не знак? Я посмотрел в один конец тропки, потом в другой, и поперся наугад.

Спустя минут десять я вышел на холмик, с которого открывался вид на прекрасный поселок абсолютно деревенского типа. Рядом с ним бежала небольшая речка, за оградой широко раскинулись поля, за ними леса. Домов было больше, чем рассказывали друганы: не жалкие десять хибар, а целых пятьдесят или даже больше справных изб, все с огородиками, с садами, с людьми.

Теперь я понял хитрую задумку игроделов. Если бы я ссыканул и вышел из игры, при новом входе получил бы типовую деревушку в три двора и два калеки, а раз уж я настолько терпелив, внимателен и вообще мужик, то заслужил улучшенную версию исходника. Или это такой маркетинговый ход? Ну, чтоб привлечь больше аудитории. Или парни купили мне продвинутый аккаунт? Да не, откуда…

Я поспешно сбежал с холма, подвывихнув ногу, и вспомнил, что неуязвимости-то пока нет. Сначала надо в деревню зайти. Дальше похромал, как есть, перешел речушку вброд и ступил в свой первый поселок. Домен — всплыло откуда-то из закромов памяти.

Сразу обновилось меню, игровой экран засверкал сообщениями, которые посыпались как из ведра.

Поздравляем! Вы вступили во владение деревней Подрачка!

Поздравляем! Ваше владение получило второй уровень! Теперь вам доступны…

Поздравляем! В вашей деревне больше ста человек! Вы отлично упра…

Поздравляем! В вашей деревне больше пятидесяти домов. Вы отли…

Поздравляем! Вы получили новое задание…

Вы получаете иммунитет к физическому и магическому урону на один игровой месяц. Иммунитет действует только в пределах ваших владений.

Поздравляем! Вы получили новое задание…

Поздравляем! Вы получили новое задание…

Я все еще сражался с игровыми сообщениями и распихивал значки по углам, как почувствовал сильный толчок в руку, разом смахнул всё из поля видимости и уставился на крестьян. Моих, на минуточку, крестьян! Они выглядели как настоящие живые люди. У каждого свое лицо с яркой мимикой, одежда хоть и схожа, но не одинакова. Вот только они не радовались прибытию своего господина, а наставили на него, то есть на меня, вилы, лопаты и дубины.

И впрямь как в жизни! Какой нормальный крестьянин будет рад узреть барина, если и без него всё шло неплохо? Вон аж до второго уровня прокачали деревню!

— Чужак! Иди! Иди давай!

— Вы чего, мужики? Какой же я чужак? Я ваш барин. Еле-еле нашел вас.

Меня снова ткнули вилами, но я не почувствовал ни боли, ни удара. Так, слегка колыхнуло.

— Лучше сам ступай! А то хуже будет.

— В жарник!

— В жарник его! — завизжала какая-то баба из-за спин мужиков.

— Так! Слушать меня!

И все разом заткнулись.

— Я ваш новый барин. Теперь я здесь главный! И вы будете делать, что я скажу. А несогласных буду пороть. Ясно?

— Ясно! — неуверенно отозвались крестьяне, испуганно переглядываясь друг с другом.

То-то же… А то распоясались тут без твердой руки господина. Сейчас как начну казнить и миловать без разбору.

— Кто тут у вас главный?

Вперед вытолкали мужичка с хитрым взглядом и круглым пузом, да и одет он был явно лучше прочих: яркая рубаха, сапоги со скрипом, на голове не шапка, а картуз, больше подходящий для города, чем для деревни. Гармошки только не хватало.

— Как звать?

— Так Любим я. Любим-грамотей.

— Э нет, по имени я тебя звать не буду. Еще оговорюсь, не дай бог, потом пацаны засмеют. Грамотей, значит. Грамоту знаешь?

— Да, постигал науки в Старополье… ваше благородие? — неуверенно сказал он.

— А Старополье это?

— Город, ваше благородие.

— Большой?

Грамотей задумался. Хотя откуда ему знать, большой город или нет, вряд ли он где-то бывал еще.

— Там три почтовые станции, железный вокзал, приказы, Граничный орден…

— Понял, принял, — остановил я его, а то Грамотей перечислил бы все кабаки и канавы в этом Хренополье. — Погодь! Вокзал? Это что, с поездами?

— Да, ваше благородие. Железные, красные, с дымом и вагонами. На них могут лес возить, а могут господ всяких.

Так, значит, под боком целый город, причем уже прокачавшийся до поездов, а у меня тут почти что каменный век. Значит, мне нужно поторопиться с прокачкой деревни. И главное — не спалиться перед тем игроком.

— А как зовут главного в том городе? Кто он там, барин или граф?

— Нет, ваше благородие, — испуганно замотал головой Грамотей. — Там губернатор, Властимил Богданович Глаголь. И граф тоже есть, граф Порываев.

Что-то непохожи их имена на игровые. Или мне в соседи попался оголтелый ролеплейщик? Вот же непруха!

— Так, Грамотей, сейчас же пошли людей, чтоб перекрыли дорогу. Чтоб никто мимо деревни проехать не мог! Всех тащи сюда, понял?

— А если откажутся, ваше благородие?

— Ты дурак? Сделайте заслоны и силой тащите. Если кто откажется добровольно идти, убивайте. Только трупы оттащите подальше, чтоб не воняли.

Сказал и сам чуть не расхохотался. Ну какие в игре трупы? Наверное, через несколько минут пропадут сами. С другой стороны, так правдоподобнее.

Поздравляем! Вы выдали первое задание! Так держать!

* * *

После нехитрой трапезы, поданной женой Грамотея, я осмотрел всю деревню под дурацким названием Подрачка. Впрочем, как ее еще назвать, если река, на которой она стоит, называется Рачка?

Проверил запасы, поля, познакомился с подданными. Некоторые порывались наброситься на меня, шипели злобно: «Чужак», твердили про какой-то жарник, но стоило сказать, что я их барин и что они должны мне повиноваться, как все сразу затихали. Не совсем удобно. Это мне потом по всей империи ездить и с каждым за ручку здороваться? А потом я вспомнил, о чем говорили друганы на днюхе. Весь интерфейс управления деревней находится в господском доме. А у меня в Подсрачке ничего такого нет. Потому второй мой приказ был о постройке баринского… барского дома.

И снова-здорово! Грамотей что-то блеял про запрет на рубку леса, мол, сначала нужно разрешение в городе получить, но я его быстро заткнул. То нельзя, это нельзя… А как мне развиваться тогда? Поеду за разрешением, так меня тот игрок быстро прикончит и деревню мою подгребет. Хитро он, конечно, придумал! Захотел выманить потенциального соперника из места, где тот неуязвим.

Охотиться тут тоже, оказывается, нельзя, только благородным можно. И рыбачить сетями нельзя, только раков разрешено ловить. Я, конечно, все эти запреты поотменял. Чушь какая-то!

Еще в Подсрачке было многовато стариков. Старики жрут как взрослые, а пашут как дети. Нет, детей я трогать не стал, пусть растут да побыстрее. Мне армия нужна! А вот всех, кто не может работать в поле, я приказал убить. Жестоко? Да. Но это же лишь игра, и я точно не хотел проигрывать. Да, мораль, конечно, упала сильно. Несколько человек пытались взбунтоваться, набросились на меня со всяким колюще-режущим, но они же не воины ни разу, а у меня иммунитет. Пришлось одного повесить, а остальных выпороть в назидание и отправить на чистку выгребных ям. Пусть в дерьме покопаются, подумают над своим поведением.

Весь день работал как проклятый: бегал по всей деревне, командовал, наказывал, хвалил. Тоже мне игра! Перенервничал больше, чем на работе в отчетный день. И лишь под вечер вспомнил о приятном бонусе.

Сказал, чтоб привели всех незамужних девок от пятнадцати до двадцати пяти лет. Понятно, что и замужние бывают ничего так, но есть у меня пунктик: не люблю баб, которые изменяют, пусть даже и со мной. Брезгую.

Девки в Подсрачке и впрямь всякие. Есть миленькие, если отмыть, есть так себе, есть и совсем на любителя. Я выбрал самую симпатичненькую, всю такую ладненькую, крепенькую, с темной косой ниже пояса. Да там и остальное ниже пояса ничуть не хуже! Растопили нам баньку, я приказал, чтоб она мне там прислуживала. Крестьяне поворчали, но уже не перечили. Пусть радуются, что я всего одну девку прихватил.

А потом пошел скучный барский быт… Вру, конечно. Какой же он скучный? Я вместе с мужиками бегал и вымерял, какого размера дом мне нужен, чтоб и комнат много, и свет через окна проходил как надо, и куда печь поставить, чтоб обогреть всё. Хотел сначала камин, а потом подумал, на хрена он мне. Топлива жрет немеряно, обогрев от него скудный, только если вплотную сесть, пожароопасность высокая, да и вообще, что я — не русский, что ли? Так что согласился на печь, но чтоб можно было на ней поспать, как в старину.

Потом меня бабоньки осматривали и спрашивали, какую одежу пошить. Я им набросал углем по доске как смог, но они почему-то не уловили мысль на ходу, как это обычно бывает в книгах, всё ходили вокруг рисунка, цокали, качали головами, а в конце и вовсе заявили, что так не умеют.

Не успел разобраться с нижним бельем, как мои погранцы приволокли целую карету с пассажирами, и уж те-то были одеты прям в шелка и золото. Хотя, по правде, я не уверен насчет шелка, переливалось что-то такое.

Порадовала система.

На вашу территорию пришли гости.

Обозначьте их статус: торговцы, проезжие, враги, союзники, подданные.

Ого! Значит, перекрывая дороги, я не только останавливал слухи о своем появлении, но еще и увеличивал численность крестьян! Конечно, я выбрал сделать их своими подданными и обнаружил, что разжился не только каретой и четверкой лошадей, но и двумя пистолетами, которые были настолько старинными, что я даже не сообразил, как из них вообще стрелять. Зато теперь у меня есть шанс сделать резкий скачок в развитии.

— Нет, вашбродь, — почесал в затылке местный кузнец. — Такое мне не под силу. Тут и струмент нужен другой, и руки другие, и железо не чета моему.

Блин! А я-то надеялся проскочить на шару. Возомнил себя самым умным, как будто в игре не учли этот момент. Вполне логично, что перед тем, как делать пистоли, мне нужно развить и металлургию, и сталеварение, и всякое прочее. Эх, как же мне не хватало господского интерфейса, чтоб самому не бегать по всей деревне, а задавать направление прямо из дома, попивая чаек с вареньицем.

Двое из той кареты умели обращаться с оружием, потому первого я послал на дорогу караулить, а второго оставил рядом с собой. Должна же быть у меня свита? Служанка уже есть, теперь вот телохранитель добавился. А, еще в карете ехала дама, жаль, что староватая, иначе б я мог глянуть, чем благородная отличается в постели от крестьянки. Ну, я ту даму в прачки назначил, чисто по приколу. А что, разве не круто, что барыня мне портки стирает? Огонь же!

Одно, другое, третье… Так я и крутился день-деньской, а по ночам трудился над девками, увеличивал, так сказать, численность своих подданных. Наверное, в меню была кнопочка «Пропустить неделю» или «Ускорить процесс», но я не хотел. Всё-таки есть у каждого нормального мужика жажда пожить в деревне, построить дом своими руками, поесть натуральные продукты, выращенные без всяких химикатов и пестицидов: куриные яички с ярко-желтой сердцевиной, например. Я никогда прежде таких желтых не видел! Овсяная каша с медом и ягодами. Жареная рыбка, которую только утром выловили в речке. И раки из Рачки! Мелкие, но вкусные, как давно забытое детство. Жаль, картошки у моих крестьян не было. И мясо они готовить совершенно не умели. Попросил курицу сготовить, так они зарубили самую старую, потом кипятили ее полдня и принесли безвкусное разварившееся месиво. А что больше всего выбесило, так это их взгляды, мол, вон наш барин какую хрень учудил, решил мясо куриное пожрать, а чего его жрать, если весь вкус в бульон перешел. Едва не приказал выпороть кухарку.

Но тут ко мне притащили еще двоих будущих подданных. Пожилой немного подхрамывал, а молодой глазами по сторонам зыркал так, будто шпиён засланный.

— Кто такие? — лениво спросил я, развалившись на свежесколоченной скамье со спинкой.

Чтоб потом занозы из задницы не выковыривать, приказал постелить сверху холстину потолще. По правилам, надо бы шкуру зверя — львиную там или тигриную, на худой конец — медвежью, но на такой жаре я взопрею на ней сидеть.

— Граничный Орден, — спокойно ответил пожилой.

— И чем занимаетесь? Гранит рубите или гранаты растите? — схохмил я.

Только почему-то никто не рассмеялся. А молодой вдруг вытащил из-за пазухи пистоль и выпалил в меня в упор. От толчка и испуга я отпрянул назад, опрокинул скамью и ударился затылком о землю. Не больно, но чертовски обидно.

Телохранитель мой как стоял позади, так и продолжал стоять. Даже не дернулся защитить господина! Сука!

— Взять его! Обоих взять! Этого в тюрьму! А этого… — я был настолько зол, что не знал, что выдумать, чтоб выплеснуть эту злость, — этого… раздеть догола, выпороть до переломанных костей, а потом отрубить ему голову.

Увидел, что почти никто с места не сдвинулся, взбеленился еще сильнее и заорал:

— Выполнять!

Схватить-то их схватили, а пороть или казнить отказывались. Я оплеух надавал столько, что аж рука заболела, и только потом сообразил, что так и не выбрал статус гостям. Обоих определил во враги, и вот тогда завертелось.

Дело о пропавшей деревне. Часть 2

От последней перед Подрачкой станции Марчук решил идти пешком, хотя до деревни было не меньше часа ходьбы.

Поначалу шли молча, хотя Карницкий нет-нет да и поглядывал на опытного Стрелу. Как он поступит? Будет наблюдать со стороны? Или ворвется в деревню с арбалетом наперевес? Или, Адриана пробрала внезапная дрожь, пошлет подопечного и посмотрит, что с ним сделают коварные иномирцы?

— А разве не разумнее сразу послать Молотов? — неуверенно спросил Карницкий. — Поскольку в Подрачке уже исчезли двое Стрел, разумно предположить, что там происходит что-то опасное. И разумно сразу атаковать деревню!

— Разумно-разумно, — буркнул Марчук. — Много ты понимаешь в разумности! Вот пошлем Молотов, а их одним махом превратят в рабов да так, что они и не заметят. Или молнией испепелят? Или из ружей, что по силе равны пушкам, расстреляют? Кого тогда посылать будем?

— Но в питомнике говорили…

— В питомнике… — перебил Аверий, — в питомнике вас не столько учат, сколько кормят. Не зря же он называется питомником! От слова «питать». Кормят и отбирают. А учеба — вот она! Сейчас.

Карницкий, разозлившись, замолчал. Потом уж сообразил, что раз учеба только сейчас началась, надо задавать больше вопросов, но было уже поздно. Впереди показалось какое-то заграждение, и рядом с ним стояли люди.

— Молоты? — прошептал Карницкий.

— Они сзади идут, — обычным голосом сказал Марчук. — Давай-ка обойдем через лес.

Орденцы подобрались к самодельной заставе сбоку, посмотрели на караульных, послушали разговоры и отошли подальше.

Адриан неуверенно сказал:

— Не похожи они на чужаков. Разве что тот, с кривой головой.

— Здешние они, из Подрачки, — задумчиво ответил Марчук. — Одежда под них скроена, и носят они ее ладно, говорят по-простому, словечки опять же… А вот пистоли им непривычны, носят неудобно, напоказ, будто бахвалятся. Один пистоль наш, орденский. Значит, поймали Хромого.

— Почему же они… Неужели не осознали, кто к ним пришел? Почему не убежали, не позвали на помощь? Неужели тут уклад не знают?

— Деревня крупная, на дороге, считай, стоит. Конечно, знают. А вот почему не убежали… Значит, держит их что-то.

— Может, захватили семьи и угрожают им смертью? — предположил Карницкий.

— Тут до почтовой станции — час ходьбы. Бегом и того быстрее. Если б семью захватили чужаки, наоборот — давно бы уж сбегали и доложили. Ладно бы, с ними чужак стоял, так ведь одни они там.

— Надо поймать одного и допросить! — сообразил Адриан.

— Допросим. Только не этих.

— А кого?

— Слышишь, топоры стучат? Вот одного из дровосеков и возьмем. Только, думается мне, мало с того толку будет.

Карницкий умел ходить по лесу, не спотыкаясь и не собирая на себя паутину и клещей. Он ловко подныривал под ветки, переступал через гнилые пни и подмечал, как лучше пробраться меж деревьев. Хоть он и барчук, но имение отца располагалось в деревне, и Адриан часто удирал, чтоб побегать по лесу. Там он строил шалаши, разводил костры и жарил грибы, нанизанные на хворостину. А уж когда прикидывался деревенским пареньком, тогда и вовсе возвращался под крышу только поспать.

— Погодите, Аверий, — вдруг остановился Карницкий. — А Подрачка — чья земля?

— Додумался наконец, — одобрительно хмыкнул Марчук. — Ничья она, государю принадлежит. Надзор над ней губернаторский.

— А те парни упомянули «нашего барина».

— Вот-вот, Карницкий.

Оглушительный треск падающего дерева прервал разговор. Едва утих гул потревоженного леса, как застучали топоры, отсекая сучья от ствола. Мелькали потрепанные некрашеные зипуны, слышались окрики лесорубов, где-то в стороне ржали перепуганные лошади. Карницкий глянул на Марчука, но тот не двигался с места. Ждал чего-то. Долго ждал.

Наконец один из дровосеков отошел в сторону, развернул заранее спрятанный узелок, вытащил ломоть хлеба и сел перекусить.

Марчук немного повозился в кустах, привлекая внимание обедающего, потом вышел, кивнул мужичку и присел рядом.

— Можно?

— Да чего ж нет? Садись, земли полно, ага.

Аверий вытащил из мешка соленое сало, отрезал кусок, протянул собеседнику. Тот довольно крякнул, взял и сам отломил немного хлеба для благодетеля.

— Смотрю, всё рубите и рубите. Никак строите чего?

— Ага, строим… Барину хоромы строим, ага. Не, ну а как же без хором-то? Дом, он кажному надобен.

— Откуда ж в Подрачке барин? Прежде-то не было.

— Не было, ага. А вот нашлися. Как с неба свалилися, ага, — дровосек хмыкнул. — Мы ведь попервости с чужаком ихбродь спутали, в жарник хотели погнать, ага.

— А он чего?

— Да ничего. Говорили, барин мы. Ну, тут уж и мы увидели: то ж барин наш, ага!

— Что, один приехал? Без холопов, без приятелей, без семьи?

— Одни, ага. Говорю ж, как с неба свалилися, ага. Босые, одежонка худая, а всё одно сразу видать — барин!

— И что, злой барин-то?

— Ну, как злой… Не злые. Обычные, ага. Ну, кому в рыло дадут, кому плетей прикажут. Только вот стариков наших… — он отвернулся, всхрюкнул носом.

— А на дороге зачем людей поставил?

— Дык… — мужик задумался. — Кто ж знает? Барин же, ага. С чего мне ведать, чего им взбрыкнулося?

— А с людьми пойманными что делает? Убивает?

— Да не. Живут вон, ага. С нами робят. Один тут с нами деревья валит, ага. А, хотя одного-то да! Тыкву ему срубили. На колу вон торчит, зубы скалит, ага.

— Эт за что ж его так?

— Сам не видывал, уж потом мне пересказали.

С поляны послышался голос:

— Бурый!

— Иду! — отозвался дровосек и быстро досказал: — Пулял он в барина нашего, ага. Бах! Барин со скамьи кувырк, разозлились, ага, грят: «Пороть и голову срубить!»

— А барин-то цел?

— Целы. Смазал пуляльщик-то, ага.

Мужик встал, стряхнул крошки с портков, поднял топор и хотел было уйти, но Марчук напоследок спросил:

— Не боишься, что я чужак какой?

— Хе, чужак, ага. Что я, чужака не признаю? Сразу ж видать: здешний.

— А барина сразу не признали, значит?

— Вид у них чудной и говор странный, ненашенский. Но оне ж барин, ага. Оне грамоту ведают и слова всякие умные.

— А не хворал ли кто в деревне? Барин или другой кто?

— Не, не хворали, ага. Федьке токма ногу зашибло. Пойду…

Марчук тоже поднялся, стряхнул прилипший сор и вернулся к Карницкому, который слушал разговор со стороны.

— Так он один всего! — выпалил Адриан. — Может, тогда просто пойти и убить его? Как с тем, что в Верхнем Яре был.

— Думай, Карницкий. Ты сам всё слышал. Что мы знаем теперь о чужаках в Подрачке?

Юноша вспомнил, что именно от Марчука зависит, станет он Стрелой или Молотом. Так что лучше бы поднапрячься и не разочаровать наставника.

— Он один. Возможно, маг, подчиняет людей, не любит стариков, не боится убивать. Зачем-то строит себе дом. Перекрыл дорогу, ловит проезжающих и подчиняет их себе тоже.

— А еще у него есть защита, что не пропускает пули, — добавил Марчук.

— Но мужик же сказал, промахнулся стрелок!

— Мужика того там даже не было. Стрелял либо Хромой, либо его питомец. Думаю, всё ж питомец. И каким бы дурнем он ни был, вряд ли стрелял с полусотни шагов. И, помнишь, барин-то кувыркнулся. Не думаю, что он настолько быстр, чтобы уклониться от пули. Значит, попал питомец, но пуля не пробила защиту.

— Надо было и Хромому выстрелить! Мало какой амулет выдержит два выстрела подряд.

Карницкий вдруг вспомнил, что дровосек сказал про стрелка. Это означало, что Млада Зайца убили? Он всего-то второй или третий раз выехал на вызов. Надо было сразу его в Молоты отправить! Сразу же видно, что не быть Зайцу Стрелой.

— А если там не амулет? Или не один амулет? Маги бывают всякие. Или, может, у барина доспех особый, невидимый? Такое тоже было.

— Что же тогда делать? — растерялся Карницкий.

— Пойду в Подрачку. Если повезет, барин не убьет меня, а подомнет. Световые знаки помнишь? Ночью не спи, следи за деревней, прям с этой стороны. Когда рубщики уйдут, сядь на опушке и глаз не своди с ближайшей улицы.

— Но как же вы? А если он вас заставит всё рассказать? И о Молотах, и об Ордене, и обо мне?

Марчук будто и не слышал вопросов младшего.

— Мешок мой забери. Не хватало еще арбалет иномирцу отдать! И это… у тебя амулет на кровь наведен или на ношение?

— На кровь, — проблеял Карницкий.

— Жаль. Ладно, глядишь, амулет Молчана поможет. И это… если знаков не будет, с утра беги к станции, перескажи Молотам, что узнали. Пусть командор сам решит, как быть.

Держа тяжелый потрепанный мешок, Адриан растерянно смотрел в спину удаляющегося Марчука, пока тот окончательно не растворился меж деревьев.

* * *

Аверий обошел стороной дровосеков по уже вырубленному участку леса, пробрался меж беспорядочно сваленных ветвей, несколько раз споткнулся о спрятавшиеся под травой коряги и неожиданно для себя вышел к деревенскому кладбищу. Оградка уже покосилась от старости, и Марчук, недолго думая, перемахнул через нее.

Даже если не знать, где ты находишься, по одному кладбищу можно понять, деревенское оно или рядом с городом. А иногда и угадать, кто лежит в могиле: крестьянин, мастеровой или благородная кровь.

Марчук любил кладбища. Словно попадаешь в иной мир, но не так, как чужаки, а на изнанку своего же. Повсюду стояли небольшие домики, едва ли по пояс, иногда сделанные наспех из веток, глины и тряпок, а иногда построенные по всем правилам: из тоненьких стволиков, в которых вырублены пазы, со стропилами, дверью и окнами. Были люди, которые делали домики похожими на жилище покойных, другие, наоборот, мастерили что-то совершенно отличное. Некоторые умельцы украшали могильные дома искусной резьбой, другие выкрашивали в яркие цвета, третьи складывали небольшие шалаши, которые разметет при первой же непогоде.

Стыдно, если на могиле нет дома, в котором душа умершего сможет укрыться, пока Спас не придет и не заберет ее с собой на небеса. Это значит, что покойник был настолько недобрым человеком, что ни его дети, ни родня, ни соседи не захотели поставить что-то достойное. По обычаю дом на могиле нужен только на сорок дней после смерти, всего лишь на месяц, но Марчук знал, что многие следят за могильными постройками годами, поправляют крыши, подкрашивают стены. Так было правильно.

У орденцев редко бывают могилы. Чаще всего их тела сжигают, и на стену отделения при входе прикрепляют еще один именной амулет. В самых старых отделениях стена может быть полностью закрыта амулетами. Таков путь. Даже после смерти душа принадлежит Ордену.

Впрочем, Марчука сейчас интересовали не вопросы бытия после смерти, которыми так часто увлекаются питомцы, а свежие могилы на подрачском кладбище. Они были хаотично раскиданы, значит, и впрямь барин убивал не домами, а по одному-два человека едва ли не из каждой семьи. И могильные постройки еще не потемнели от дождей и солнца. Как сказал тот рубщик? «Только стариков наших…» Он приказал убить всех стариков. Зачем? Они не могли ему угрожать. Если он хотел убрать все лишние рты, то почему оставил детей? Может, потому, что иначе люди бы взбунтовались и вышли из подчинения? Но многие любят своих отцов-матерей не меньше. Или ему дети нужны для чего-то иного? Или ему вся деревня нужна для чего-то иного?

Он их не убивает, заставляет строить себе дом, следит за дорогой, значит, не хочет, чтобы о нем узнали прежде времени, забирает проезжих себе и не боится, что те сбегут. Не боится раздавать оружие.

Странный чужак.

Иномирцы редко жаждут крови, уж Марчук-то это хорошо знал. Чаще всего они хотят либо отыскать дорогу обратно, либо проложить себе путь в этом мире. В доорденские времена бывало, что чужаки женились, рожали детей, работали и умирали, как обычные люди. Редко, но бывало.

Иногда иномирцы приходят с жаждой рвать, жечь и покорять. Мнят себя великими и всемогущими лишь потому, что увидели простых крестьян без магии и оружия и решили, что тут для них нет преград.

А этот чужак… Чего хочет он? Что видит? Захватывает немаленькую деревню, но не идет дальше. Строит дом, но вырезает стариков. Казнит за нападение, но не зверствует. Действует так, будто у него есть некий план. Ждет сородичей?

Марчук покинул кладбище, прошагал через густо поросший травой луг, потом через огороды и вошел в саму Подрачку. Вроде бы ничего необычного. Ни невидимой преграды, ни магической стены, хотя Аверий знал, что у него способностей к магии нет. В Ордене такое проверяли.

Спустя минуту к нему подбежали трое молодых парней, у одного орденский пистоль в руках, только не заряженный. Аверий усмехнулся. В Ордене свои оружейники, потому необученный человек вряд ли сообразит, как заряжать такой пистоль и как из него стрелять. Понятно, что опытный мастеровой или солдат рано или поздно догадается, но землепашец скорее руку себе оторвет.

— Эй ты! Идем с нами! Барин зовет! — крикнул самый рослый.

Говорит так, будто деревня испокон была поместной, а ведь всего-то недели две прошло, как появился чужак.

Впрочем, Марчук и не собирался сопротивляться, спокойно пошел куда велено. Лишь на главной улице замедлился, глядя на изуродованную голову Млада Зайца, насаженную на пику.

— Барин у нас крутого нраву, — сказал один из парней, — но судит по чести. Не бузи, и жив останешься.

Аверий кивнул.

Барин нашелся возле своего будущего дома. Он указывал на стену, уже поднявшуюся на две сажени вверх, и громко выговаривал за какое-то бревно, которое показалось ему негодным.

— Так ведь, вашбродь, исперва дерево сушить надобно, — оправдывался невысокий мужик с потным грязным лицом. — Лето, а то и два. Иначе дом перекособочит, щели пойдут.

— Нет! Дом нужен сейчас! — продолжал яриться барин. — Как другие строят? Тоже лето-два на улице живут?

— Дык купить можно уже сухое… Вон, в Лопатино лесопильня стоит, какое хошь привезут, вашбродь.

— А деньги? Деньги ты мне дашь? Есть у тебя столько? Нет? Вот и молчи, идиот. Ты же лучший строитель тут, вот и строй!

— Лучшим батя был, — тихо сказал мужик.

Но барин его уже не слушал, повернулся к Марчуку и осмотрел его сверху донизу.

— Ну, кто такой? Откуда взялся? Тьфу, уже сам, как мужичье, заговорил.

— Аверий меня звать, по прозванию Марчук, — сказал орденец.

— А по профессии? — барин подождал немного. — Должность, говорю, какая? Работаешь кем? Зачем пришел?

— Всего помаленьку. Могу и за скотом ходить, и землю пахать, и ложки резать. А пришел глянуть, как люди живут. Место себе ищу.

— Да ты, брат, философ! — барин хлопнул Марчука по плечу. — Оставайся здесь. Тут работы полно, невесту тебе найдем, женишься, а? С оружием умеешь обращаться? Из ружья стрелял?

— Приходилось, — медленно сказал Аверий.

— Эй, Лось, дай-ка сюда свой пистолет! Да давай, не жмись, всё равно стрелять не умеешь. Вот, глянь, такие видел уже?

Марчук взял в руки орденский пистоль, явно принадлежащий прежде Хромому, потому как был уже устаревшего вида. Хромой держал свое оружие в порядке, чистил, смазывал, из мешка доставал редко, а этот деревенский увалень уже успел его испачкать, вон, опилки и песок всюду.

Ну да Спас с ним, с пистолем. Аверия больше поразил сам барин. Ладно, оружие дал незнакомому человеку, может, у него и впрямь защита невидимая. Но почему барин ведет себя как… Аверий даже не знал, какие слова подобрать. Никакой благородный не будет спорить с простолюдином, особенно со своим холопом. Не будет хлопать по плечу. Не будет уговаривать холопа отдать что-то. Этот же равняет себя и крестьянина. Даже не заметил, что Аверий ни разу не добавил «вашбродь».

Видал Марчук и таких, кто в господа из простолюдинов выбились. Так те ведут себя еще хлеще! Нос задирают, лишнее слово боятся сказать холопу, сквозь зубы цедят. Такие уж точно бы не пошли на стройку и не завели бы спор с мужичьем.

А этот ведет себя… Аверий наконец понял, кого напоминал ему барин. Ребенка! Только дите несмышленое не видит различий между тятенькой-барином и Федькой-конюхом. Только дите может сначала псину приблудную приласкать, а на другой день пнуть. И любопытство в его глазах горит тоже дитячье, неразумное, глупое. А ведь барин-то с виду далеко не ребенок, уж лет двадцать всяко пожил, а то и тридцать.

— Не, таких не видывал. Чудное какое-то, — ответил Марчук, возвращая пистоль.

— А ведь ты непростой прохожий, — вдруг сказал барин. — Лось, что думаешь? Непростой, да?

— Ага, вашбродь.

— Есть в тебе что-то такое… Ты случайно не из военных? Ага, вздрогнул. Я так и знал. Слышал, что тут в армию на всю жизнь забирают. А ты, значит, сбежал. Потому и шляешься по лесам, боишься, что поймают и на каторгу отправят. Не боись! Вижу, что мужик ты хороший, толковый. Останешься, так никто тебя не поймает. Я своих не сдаю! Будешь у меня главой охраны. Сейчас, правда, назначить не могу, но как дом построю, так сразу, десяток вот таких обалдуев дам, будешь их гонять, как тебя гоняли. Круто же, да?

Барин ненадолго замолчал, будто задумался, а потом Марчук вдруг почувствовал, что должен остаться в Подрачке и слушаться вот этого человека, как бы глупо тот себя ни вел.

— Да, вашбродь.

— Отлично. Теперь отыщи Грамотея, пусть он тебе найдет дом, и лучше бы с какой-нибудь симпатичной вдовой, да? Ну, иди, устраивайся.

Дело о пропавшей деревне. Часть 3

Новоявленного жителя Подрачки определили на постой к нестарой еще вдове с двумя детьми. Дом у нее был просторный, ухоженный, все полы закрыты ткаными половиками, стены завешаны вышивками. Лежанка у печи широкая, с одеялами, на нее вдова и детей укладывала, и сама там спала. А для гостя она определила дальний от печи угол: бросила на широкую лавку соломенный тюфяк, стеганое одеяло и овчину.

— А что ж ты одна с дитями живешь? Ни мужа, ни свёкров, ни родителей?

— Были свёкры да все вышли, — резко ответила бабёнка. — Как барин новый пришел, так и…

Махнула рукой, промокнула глаза кончиком платка.

— Откель ж он взялся, окаянный? — гневно бормотала она себе под нос, вымешивая серое тесто. — Муж помер, сынок старший за ним ушел. Хоть в петлю лезь! И полезла б, коли не свёкр, позвал к себе в дом. И сестру мою приютил. Мать с отцом-то померли прошлым летом. А тут барин. Ба-а-арин! Свалился как снег на голову. Чего стоишь, глазами зыркаешь? Поди воды свиньям налей! — прикрикнула она.

Марчук уже хотел подхватиться, но мальчишка лет восьми, тощий и загорелый дочерна, выскочил за порог и загремел ведрами в сенях.

— Сначала свёкров убили по его слову. А к чему? Тятенька еще крепок был, сам весной поле вспахал, и свекровушка моя тоже не хворала, день-деньской крутилась по хозяйству, скотину обихаживала, а скотины-то полон двор. Как я со всем управлюсь? Щеглы мои малы ещё. В это лето я еще как-нибудь, а дальше? Хоть ноги протягивай да помирай.

Аверию стало не по себе. Не привык он выслушивать бабьи жалобы.

— Не стара ты, еще замуж выйдешь. Вон и приданое у тебя богатое.

— Приданое… Сестру мою барин к себе в девки взял, — вдова с силой швырнула тесто об стол, приподняла и снова бухнула. — Ее тоже в жены захотят? А коли и возьмут, так ведь бить муж станет, что не девкой досталась. Кто за нее вступится? Ни отца, ни брата, ни шурина… А придется идти. Сам-то возьмешь меня? Недаром ведь барин тебя сюда прислал! Или так думаешь брать?

Хлоп! Тесто ударялось о стол с мерзким звуком, будто с силой шлепали по голому телу. Марчук решил пройтись по деревне, причем не торопясь, основательно, примерно до ночи.

Во двор как раз входил сынишка вдовы, с трудом волоча тяжелые ведра. Аверий перехватил его ношу, кивком спросил, куда тащить, мальчишка радостно отвел его к загону со свиньями, указал на поилку. Орденец вылил воду, вернул ведра и спросил, есть ли что интересное в Подрачке.

— А то, — отозвался мальчик. — Хошь, баринских девок покажу? Он их в стыдное обряжает, обхохочешься! Коленки торчат, плечи голые и волосы распущенные, будто они еще под стол пешком ходят.

— Девки — это смешно, — покивал Аверий. — А еще что?

Мальчик задумался, почесал грязной пяткой лодыжку, с всхлипом втянул сопли.

— А хошь к жарнику сходить? Тама теперича тать сидит. Или целый убивец! А голову тама видал? Она рот раззявила, а зубов нет. Выбили все! У меня один есть. Хошь, покажу? Токма это мой, не отдам. Сменять могу. Хошь?

Марчук заверил мальчика, что голову видел, зубов ему чужих не надо, а вот жарник с убийцей — это и впрямь интересно.

— Меня Крутик звать, а тебя? Ты теперича с матерью жить будешь? Как муж или просто? А дерешься больно? А по пьяни?

Сразу видно, что мальчик весь в мать пошел, такой же разговорчивый и бесхитростный. Что на уме, то и на языке. Марчук и Карницкого-то недолюбливал из-за излишней болтливости, а вон, гляди-ка, и поболтливее есть.

С этой мыслью Аверий приостановился. Точно, Карницкий. Он ведь на опушке сидит, темноты ждет. А зачем? Потому что Орден направил их сюда. Иномирец захватил деревню и людей не выпускает. Барин — иномирец!

— Ты чё? Айда! Там ща Голята стоит, он добрый, пустит. А потом, мож, кого позлее пошлют, — Крутик схватил Марчука за рукав и потянул за собой.

Когда же чужак успел голову задурить? И ведь Аверий всё помнил: и как сюда с Карницким шёл, и как с дровосеком говорил, и как барина-иномирца увидел. А после беседы с чужаком будто память отшибло, но чудно́: помнить-то Марчук всё помнил, только неважным оно казалось. Ну было и было, давно быльем поросло.

А сейчас вот она, правда! Деревня Подрачка отныне родная для Марчука, и слово барина тут главное. Внутри словно теплый комочек шерсти появился, лежит и греет душу, ведь для Аверия уже давно нет ничего родного и близкого. С того самого дня, как в его родной поселок пришли попаданцы в тусклых черных доспехах. Как они поднимали бронированные правые руки при виде сельчан, на их запястьях вспыхивал красный огонечек, и потом… Кровь. Потоки крови. Во снах Аверий всегда видел багровые брызги, хотя никакой крови там не было. Иномирцы только наводили ручные диковинные пушки, и люди падали замертво безо всякой причины. Не было выстрелов, запаха пороха или свиста пуль. Просто пушка, из которой вылетает сама смерть. Аверий тогда залез в железную бочку, будущий котел для паровоза, и затаился. Сквозь отверстия для труб он, тогда еще совсем мальчишка, едва ли старше Крутика, смотрел, как чужаки обыскивали поселок, благодаря хитрым амулетам находили людей и в погребах, и на сеновалах, беззвучно убивали каждого, невзирая на лета. А его, Аверия, не нашли. Потом иномирцы забрали всё съестное, до чего дотянулись: от лежалого зерна до коров, даже собак и кошек прихватили. Трупы людей тоже.

А спустя несколько дней пришли орденцы.

В тот раз чужаков не поймали. Лишь после питомника Марчук узнал, что раз в три лета где-то в землях шести государств появлялись иномирцы в черных доспехах, всегда возле рабочих поселков, где много железа, опустошали их и снова пропадали, причем железо не брали. Всегда только съестное: овощи, фрукты, зерно, корм для скота, сам скот и людей. Благодаря Аверию Орден узнал, как выглядят эти чужаки, сколько их примерно, что они делают во время набегов и что у них за оружие. В течение десяти лет граничники устраивали засады возле таких поселков, даже построили приманку, свалив в одном месте старое железо, неудачные поковки, шлак и прочее. И им удалось. В том сражении погибла не одна сотня Молотов, но чужаков перебили всех до последнего. А потом уничтожили и дыру, через которую те проходили: забросили туда бочонки с порохом и взорвали. С тех пор такие чужаки не появлялись в шестимирье. Но это всё было без Аверия.

Марчук же прошел через питомник, через обучение с опытной Стрелой, а потом началась служба, бесконечная служба. Некоторые орденцы женились, заводили семьи, растили детей, но то были из обслужных. Стрелы и Молоты редко решались на такой шаг, осознавая, что могут помереть в любой момент. Или, того хуже, погубить свою семью, принеся ненароком неведомую хворь.

Потому всё родное осталось где-то там, в вымершем за один день рабочем селении, где отливали детали для первых паровозов.

— Дяденька, а дяденька? Идешь аль нет? К жарнику!

— Иду. Показывай дорогу.

Мальчишка шел быстро, подгоняя Аверия, провел его через деревню на другой край. Там, на дне крутого и сырого оврага стоял небольшой домишко, возле которого переминался с ноги на ногу парень, скорее всего, тот самый Голята.

— Крутик, снова ты? — нахмурился караульный, но было видно, что он рад любому развлечению. — А это кто такой? Барин видел?

— Ага. Вот, на постой к нам послал. Я хотел ему убивца казать.

— Эт ж не убивец. Тому ж голову отчекрыжили!

Марчук подошел ближе к двери жарника и спросил:

— А поговорить с ним могу?

— Чего с ним говорить-то? — удивился Голята. — Не велено говорить.

Крутик подбежал к Марчуку и шепнул на ухо:

— Ты сменяйся с ним. Он страсть как меняться любит.

Орденец задумчиво провел руками по карманам сюртука, залез внутрь, покрутил гривенник, но вытаскивать не стал.

— Голята, давно тут стоишь?

— Так с утреца самого!

— Голоден, поди? Хошь, я за тебя постою, а ты пока сбегаешь, перехватишь что-нибудь.

— А ты не врешь ли? — подозрительно сощурился Голята. — Не сбежишь ли?

— Вот те Спас, что не вру!

Марчук с серьезным видом сделал Спасов знак, и Голяту это вполне устроило.

— Только дверь не отворяй! Барин велел, чтоб он жив был. А то уже приходили, чтоб рожу, значится, начистить. Куда там дальше чистить? И так живого места нету.

И ушел.

Аверий растерянно посмотрел ему вслед. Откуда здесь столь наивные ребята? Что сам барин, который ведет себя как дите, что вот такие Голяты. Да даже дровосек! Долдонишь им про чужаков, долдонишь, уклады рассылаешь, ездишь по деревням, учишь, а они с первым встречным беседы ведут, выкладывают всю подноготную без подозрений, даже жарник с врагом доверяют. Или это только в Подрачке столь добрый и глупый люд собрался?

Крутик подбежал к двери, тронул засов.

— Дяденька, а давай откроем? Я живого убивца еще никогда не видывал! Можно, я у него тоже зуб заберу?

— Ты чего? Так не годится. Я ж Спасом поклялся!

Мальчишка поник.

— И то верно… иначе на жаровню после смерти попадешь, так мать говорит.

— Ты вот что… Есть у вас в деревне лавка?

— Две лавки, еще при кузнеце одна, да там его труд торгуется.

— А есть в какой из лавок пряники?

— А то! Вкуснющие!

— Сбегай, купи пряники! Один мне, один себе, еще два брату и матери. Сколько всего купить надобно?

Крутик пальцы растопырил, загибал так и эдак, наконец выпалил:

— Четыре!

Марчук достал гривенник и дал мальчишке с наказом вернуть всю сдачу, а то выпорет. Но Крутик его толком уже не слушал, засунул монету за щеку и умчался с довольным видом в деревню. А орденец сел возле двери, прижался спиной к стене и негромко позвал:

— Хромой.

— Разогнал всех наконец? — послышался хриплый усталый голос Болиголовы. — Питомца с собой не привел?

— Нет, — отозвался Аверий, с трудом подавив внезапную вспышку гнева.

— Умный ты, Болт. Я ведь знал, что мой дуб дубом, хотел после этого вызова в Молоты его отослать, а всё равно потащил.

С каждым услышанным словом гнев Марчука разгорался всё ярче, он стиснул кулаки и с трудом выдавил сквозь зубы:

— Про барина расскажи.

— Защита у него. Заяц в упор пальнул, чужака аж отбросило, но как встал — ни царапины. Так что убивать и пытаться не стоит. Лучше схватить — и под замок. Сам чужак не силен, оружия нет, магией деревню подчинил. На нас магия не действует, видать, амулеты помогают.

Марчук медленно провел ножом по запястью, расцарапывая себя до крови, чтобы болью заглушить гнев. Не прав Хромой, амулеты вообще не помогали.

— Пока меня допрашивали, чужак говорил что-то о нечестной игре и плохой удаче. Спрашивал, не подослал ли меня кто-то из Старополья? Много непонятных слов, но вроде бы он считает, что есть второй чужак, только в Старополье, и вроде бы они враги. Пытался вызнать его имя. Один раз сказал, что тот игрок крупно просчитался, забыв о каком-то начальном иммуне. Чужак ждет нападения, потому сильно торопится сделать что-то. Несколько раз посетовал на затянувшуюся постройку дома. Кажись, когда дом будет построен, его сила изрядно вырастет, и тогда всё пойдет иначе.

Аверий резко откинулся назад и ударился затылком о стену. Голова загудела, но это помогло. Он с трудом собрался с мыслями и спросил:

— Что думаешь про деревню Подрачку? Не хочешь жить тут?

— Болт, ты чего? Знамо дело, нет!

— А злость? Злишься на них?

— На сельчан-то? Нет, они ж подневольные. А чужака я бы сам грохнул, за Зайца-дурня.

Марчук уже потянулся к засову, потом ударил кулаком в стену и отошел от жарника на десяток шагов, чтобы охолонуть. Едва ведь не сорвался и не кинулся на Хромого с ножом! На Хромого, кого Аверий знал уж лет десять.

Успокоившись, вернулся и негромко сказал:

— Сиди пока тихо, ни с кем не говори, иначе убьют. Скоро вытащим тебя.

И снова отошел в сторону. Дождался, пока вернется наевшийся Голята, и сам двинул в деревню.

Крутик нашелся неподалеку от главной улицы, где хвастал перед приятелями полуобсосанным пряником. Марчук схватил его за ухо.

— Сдачу верни!

— Нету! Не дали! Это лавошник-скаред не дал!

— Тогда пойдем к лавочнику, сам с ним поговорю.

Аверий, не отпуская уха, потащил Крутика в лавку, и на полпути тот сдался, отсыпал копейки, хоть и явно меньше, чем полагалось.

— С матерью и братом хоть поделился?

— Куды? Она бранится станет, что впустую гривенник растратил.

А что с мальчишки взять? Отвесил ему подзатыльник — и вся недолга. Собственно, что хотел Марчук, то получил, и гривенник за такое — невелика цена.

До самой ночи Аверий ходил по Подрачке, заводил беседы, сочувствовал бедам сельчан, хмурился, смеялся. Мимоходом осмотрел будущий барский дом, там до конца стройки еще неделя-другая, и то если чисто сруб поставить с печью да крышу положить. Дом-то не крестьянский пятистенок, а с размахом! Не меньше пяти комнат заложено, да и потом пристройки будут. Были бы.

Заглянул и к девкам, что барин к себе в холопки взял. Все молоденькие, красивые, а одеты и впрямь срамно, зато с них больше не требуют за скотиной ходить и за младшими приглядывать, знай себе, угождай барину.

Уж под вечер, когда совсем проголодался, вернулся во вдовий дом. Там баба, не переставая ворчать, налила ему остывшую похлебку с огромными разбухшими клецками, тесто от которых намертво застревало в зубах, едва не склеивая рот. Марчук, привыкший к еде и похуже, доел похлебку, выхлебал чашку теплого молока и снова собрался уйти.

— Куды на ночь глядючи? — удивилась вдова.

— Живот с твоего варева пучит, пойду похожу, авось перестанет.

Обычно, как стемнеет, в деревнях жизнь замирает. Только нет-нет да и послышится смех от загулявших парней и девок, что никак не могут расстаться, ленивое перебрехивание собак да редкая ругань. И снова на Марчука накатило чувство, что он здесь не чужой. Не стоит ему никуда идти! Лучше вернуться в дом, лечь на лавку под ворчание вдовы, выждать, пока дети заснут и она слезет с печи, чтоб нырнуть под его покрывало. А ведь она придет! Сколько без мужа уже живет? Поди, стосковалась по ласкам, горемычная. А с утра она, подобревшая, затеет пироги, от запаха сдобы и кислой капусты Аверий проснется, стиснет ее мягкую ягодицу через сорочку, а потом выйдет во двор, пройдется по хозяйству, подправит кой-чего, вычистит хлев, дров наколет. А тут и пироги подоспеют…

Чем не жизнь? Уж всяко лучше, чем в Ордене. И барин не злой, не заносчивый, а что девок незамужних мнет, так и пусть.

Но это же обман! Долго ли продлится такая жизнь? Молоты уже вокруг деревни, не сегодня, так на другой день чужака поймают. И хорошо бы сделать так, чтоб никто больше не погиб.

Нехотя, перемалывая свои сомнения и надежды, Марчук вышел из деревни и побрел к опушке. Только что делать, если гнев вспыхнет и с Карницким? Пусть оружия у Аверия с собой не было, кроме ножа, но он и голыми руками уделает барчука.

— Кто? — шепнул из кустов Карницкий.

Аверий прислушался к себе. Ничего. Пока ничего.

— Марчук. Слушай и ничего не говори. Доложишь Молотам на станции, пусть сделают всё, как я скажу.

Закончив давать указания, Аверий развернулся и сразу же зашагал обратно.

Отсюда час ходьбы до станции, ночью пусть будет в два раза дольше. Пока Карницкий дойдет, пока расскажет, пока всех соберут и доведут до них план, пока они выдвинутся к Подрачке… Словом, Марчук еще успеет выспаться.

* * *

Облава началась под утро, едва лишь немного посветлело.

Первым делом Молоты захватили караульных на дорожной заставе, те даже не успели ни разу выстрелить, скрутили их да и оставили лежать вповалку. Волки нынче сытые, авось не загрызут.

Отряд Молотов двинулся прямиком к дому, где ночевал барин, но внутрь вошли лишь двое, грубо выдернули девок из постели, а чужаку вставили кляп в рот и связали руки за спиной. Но когда волокли его наружу, девки вдруг набросились на орденцев, будто не барина-насильника уводили, а их детей. Одна подхватила помойное ведро и надела его на голову Молота.

Те, что стояли снаружи, приняли чужака, сверху накинули мешок, самый крупный из Молотов забросил иномирца к себе на плечо и поспешил за пределы деревни. Но тут изо всех домов повалили люди и, прихватив первое, что попало под руку, пошли прямиком на орденцев. Среди них был и Марчук.

Молоты отбивались от озверевшей толпы руками и рукоятями пистолей, у некоторых были с собой дубины. Стрелять они пока не решались.

«Он как-то дурманит людей, и для этого ему не нужно ни слов, ни жестов. Причем он может как подчинять их себе, так и навлекать на них гнев уже прирученных. Я пока осознаю, что делаю и почему, но уверен, что если бы он что-то приказал мне напрямую, я бы не смог ослушаться».

Бах! Грянул выстрел, и люди на мгновение остановились. Кто-то из Молотов не выдержал и выстрелил в чужака, желая остановить драку. Но тот остался невредим.

«Начальный иммун… Я не понимаю, что значит второе слово, но если оно имеет отношение к защите, тогда есть возможность, что у этой защиты либо есть конец, либо несколько видов. В любом случае, не стоит тратить время на попытки его убийства».

Пока Молоты сражались с селянами, с каждым мигом все меньше заботясь об их здоровье, трое с чужаком на плече вырвались из круга, закинули пленника в подготовленную заранее повозку, запрыгнули сами и помчались к выезду из деревни.

«Лучше всего пленить его и спрятать подальше. Но не в деревне и уж точно не в городе. Подальше от людей. Личная просьба — не убивать. Мы должны больше узнать о его магии и как он сюда попал. Возможно, к нам пришли другие иномирцы с теми же умениями».

Как только чужака увезли, Молоты отступили. К счастью, сельчане успокоились, едва последний орденец покинул деревню. Кроме Марчука. Весело полыхал недостроенный сруб барского дома…

«Дом надо сжечь. Уж слишком он спешит с его постройкой».

А на другом конце деревни из жарника вывели избитого Хромого, который едва мог ходить. В пылу гнева сельчане ему переломали ребра и руки, которыми он прикрывал голову.

К полудню деревня Подрачка была окружена войсками из Старополья, которым был дан приказ никого не выпускать.

«Люди хоть говорят и ведут себя, как обычно, но они все верны ему. Они убили своих отцов и матерей, исполняя его прихоть. Уничтожать всю деревню незачем, они не виноваты, но и терять из виду их нельзя. Может, после его смерти магия уйдет».

Один Молот хотел снова войти в деревню, чтобы вывести Марчука, но стоило ему перешагнуть некую невидимую линию, как сельчане снова повыскакивали из домов с топорами и кочергами. Командор Старопольского отделения на почтовой станции рвал и метал, когда узнал, что Аверий тоже попал под воздействие странной магии чужака и не вернулся из Подрачки.

— Я сам пойду туда и выведу его из клятой деревни, коли ты не можешь!

— Мы трижды пробовали, с разных сторон, по одному и по двое. У них там будто колокол звонит, когда кто-то проходит мимо крайних домов, — оправдывался старший из Молотов.

— Если вы не возражаете, я бы хотел попробовать, — робко предложил Карницкий, просидевший всё это время в углу.

Командор посмотрел на него так, будто впервые увидел, потом махнул рукой.

— Пробуй. Чехоня, пригляди.

Карницкого привезли на легкой бричке и высадили в сотне шагов от крайнего дома.

— Если попрут на тебя, не геройствуй! Сразу вертайся, — сказал незнакомый Молот с опухшим кривым носом.

— Разумеется, — кивнул Адриан.

Он шагнул за условную черту и… ничего не произошло. Словно и впрямь обычная деревня. Впрочем, в этой обычности было что-то жуткое. На дороге остались следы драки, кое-где на траве темнела запекшаяся кровь, лежали поломанные палки и один разбитый пистоль. Мужики косились на проходившего мимо барчука, но не более, некоторые кланялись, другие отворачивались. Вон баба понесла окровавленное тряпье к речке, наверное, стирать. Парни все были в синяках, шишках и ссадинах. Может, кому-то досталось и похлеще, но они попрятались по домам.

На пепелище барского дома уже возились люди, растаскивали обгоревшие бревна, сгребали лопатами пепел. И уже звонко стучал топор, вырубая пазы в заготовленных ранее стволах. Карницкий удивился, неужто сельчане собираются строить дом заново? Ведь чужака-то уже нет.

А потом увидел Марчука. Он трепал по голове белобрысого сопливого мальчугана и показывал, как нужно рубить дрова так, чтоб с одного удара. Второй пацан бегал возле них кругами, подхватывал упавшие полешки и тащил их в кучу. Из дома тянуло пирогами с капустой.

Аверий никогда прежде не выглядел таким счастливым.

Дело о пропавшей деревне. Часть 4

Карницкий смотрел на счастливого Марчука и какое-то время молчал. Потом прокашлялся и позвал:

— Аверий!

Марчук оглянулся и замер.

— Карницкий.

Медленно отложил колун, отодвинул мальчишек в сторону, с тоской посмотрел на крыльцо дома и шагнул к калитке.

— Дядя Верий, ты куда? Можно с тобой? — воскликнул старший пацан.

— Нет, Крутик. Присмотри за матерью и братом.

И пошел с Карницким к околице, более не оглянувшись ни разу. Кивнул Молоту, сел в бричку и молчал вплоть до приезда на почтовую станцию.

Командор Старопольского отделения обрадовался Марчуку, усадил за стол и принялся расспрашивать:

— Ну, как ты? Мыслишь как? Чужак всё еще сидит в голове? Если что, его можно хоть сейчас прихлопнуть. Спа́ла защита-то! Думаю, как выволокли его из деревни, так и спа́ла. Знаешь, как узнали? Один Молот, которому в Подрачке нос сломали, вспылил и врезал ему по морде, мол, пусть чужак и не почует удара, зато сам хоть душу отведет. А у чужака кровь как брызнет! Пол-лица разворотил, нос свернул, челюсть тоже… Молота я, конечно, наказал, зато хоть узнали про защиту. Так что — сжечь его, или еще хочешь поговорить с ним? Только чужак немного того… ополоумел. Всё про выход какой-то твердит.

Аверий слушал спокойно, только под столом сжимал-разжимал кулаки.

— Сжечь всегда успеется. Сначала поговорю. Только дай кого покрепче, чтоб не дал мне выпустить чужака или натворить глупостей. И Карницкий тоже со мной будет, он с пером шибче управляется.

— Чехоня, пойдешь с ними? Понял, что нужно?

Молот, возвышавшийся над Марчуком на целую голову, кивнул.

— Сначала поешь, а уж потом поедешь. И ты, Чехоня, тоже, поди, голодным ходишь.

Орденцы наскоро перекусили холодной кашей, оставшейся от завтрака, и поехали допрашивать иномирца. По пути Аверий растолковал Чехоне, что от того нужно.

— Его магия еще действует на меня. Если он прикажет что-то напрямую, скорее всего, я не смогу устоять. Так что, если захочу выпустить его или в драку полезу, можешь ударить меня или связать, а потом лучше убрать оттуда вовсе. Карницкий, тогда тебе придется заканчивать допрос. Вызнай у него всё, что придет в голову, но главное — как он попал сюда, не было ли кого еще, что за магия и как она работает. Лучше допрашивать не один день, а несколько. Когда вопросов больше нет, уходишь оттуда, отдыхаешь, на свежую голову перечитываешь записи, придумываешь новые вопросы и по новой. Если Хромой подлечится, дай записи ему, он еще придумает, что спросить.

— Болиголове? Не командору? — уточнил Карницкий.

— Молчан в ином силен, а Хромой всегда любопытен был.

Адриан пока не знал, а вот Марчук, вечно сидевший в архивах, помнил, что прежде всё было иначе. После Шестимирного собора, когда добровольные изгнанники только начинали собирать людей, продумывали правила и устои, думали, как искать иномирцев, смысл в создании Граничного Ордена был не таким, как сейчас. Первые орденцы не стремились убивать всех случайно залетевших чужаков. Нет, они выискивали иномирцев, сажали их в закрепы и вызнавали, как те попали сюда, каков их собственный мир, в чем их сила: в магии, в хитроумных машинах, в оружии, в богах или особых дарах.

На том соборе было сказано, что Орден должен остановить проникновение иномирцев. Должен укрепить границы не государств, а самого мира. Потому и назвали его Граничным.

Тогда, семьдесят четыре года назад, у Ордена не было ничего: ни людей, понимающих в магии, ни толковых оружейников, ни умельцев, способных смастерить что-то посложнее игрушек-кувырканов. И не было понимания, как чужаки приходят сюда и как закрыть им дорогу. Допросы, разговоры, пытки и подкупы… Каждая беседа записывалась, многократно перечитывалась и обдумывалась. Выходцы из магических миров рассказывали о сложных заклинаниях, которые нужны для перехода, о некой энергии, которая нужна для тех заклинаний. Люди из железных миров твердили о полетах меж звездами, об огромных кораблях и о бесконечности небесных сфер. Чужаки из миров, сложности и особенности которых Марчук так и не понял, говорили об устройствах, что переносят людей в сдвинутые пространства, которые находятся там же, где и несдвинутые, но одновременно и не там.

С каждым прожитым летом и с каждым допрошенным иномирцем Орден не только не приближался к своей цели, но и, казалось, отдалялся от нее. Описанных миров становилось всё больше, и не находилось никаких закономерностей, дыры-переходы редко сохранялись достаточно долго, чтобы орденцы успевали добраться до них и уничтожить. Но даже если это и удавалось, меньше попаданцев не становилось.

При таком подходе отделения Граничного Ордена порой вымирали полностью. Иногда для болезни хватало лишь касания, иногда кашля или дыхания иномирца, а иногда попаданец, сидя под замком, вытаскивал из своего тела скрытое оружие или накапливал энергию для заклинания, а потом убивал пленителей.

Так что спустя двадцать пять лет после основания Орден отказался от изучения иномирцев и просто старался их уничтожить до того, как они принесут вред.

От тех давних времен возле многих городов остались каменные дома, в которых прежде держали иномирцев, а сейчас отсиживались после заданий сами граничники. Именно туда Молчан и отправил подрачского чужака, туда приехали и трое орденцев.

Командор Старопольского отделения прекрасно знал устав Ордена, но его уважение к заслугам Марчука было настолько велико, что он пошел на некоторые нарушения. К тому же за две недели пребывания чужака в этом мире, ни один человек не заболел неведомой болезнью, даже девицы барина.

Марчук, Молот и Карницкий спустились в подвал, к самому дальнему застенку. Возле двери нерушимой стеной встал огромный Чехоня, неподалеку от него за крошечным столиком сгорбился Карницкий с железным пером в руке. Он зажег толстую свечу и приготовился писать. А Марчук устало опустился на низенькую скамью и оперся спиной о холодную стену. По его знаку Молот приоткрыл небольшое зарешеченное оконце в двери. Оттуда послышались сдавленные рыдания и невнятный шепот.

— Благородие, — позвал Аверий, — ты как, жив?

— В суд! Я подам на них в суд! Выход! Ну, выход! Выходи давай! Что за долбаная игра? Засужу насмерть! И за глюки, и за разбитую рожу, и за моральный, мать его, ущерб! Империя… Сука, стань богом. Ага. Нажмись уже! Ну Косматый, удружил… Подарочек на день рождения, ага. Засуну его сюда, и пусть он по роже получает! Выход! Выход, я сказал!

Карницкий еле успевал записывать выкрики и бормотание иномирца. Брызги чернил так и разлетались во все стороны.

— Барин! Это я, Аверий Марчук, глава твоей охраны. Помнишь меня?

О дверь что-то ударилось, и из-за решетки показались заплывшие и почерневшие глаза чужака.

— Марчук, Марчук… — взгляд барина сначала остановился на широкой спине Чехони, потом на ярко освещенном лице Адриана и лишь потом углядел в тени самого Аверия. — Помню. Ты накануне пришел. Дезертир, да? Или ты… Ха, вот я дурак. Ни хрена ты не дезертир. Ты шпион, да? От того игрока, да? Но у меня иммунитет! Он не мог напасть на мою деревню! Это не по правилам! Ну ничего, это я им тоже припомню. Подсуживают, суки!

— Куда ты хочешь выйти?

— Из игры я хочу выйти! В нормальную жизнь! В реальность! — закричал чужак. — Но ты всё равно ж ни хрена не поймешь, непись(1) чертова.

— А сейчас ты где?

— Да в игре я, в игре. И ты в игре. Гребаный песец, я объясняю неписи, что он непись. А вдруг он осознает игру и заглючит? Вот веселуха начнется. Хотя, может, тогда админы проснутся наконец?

Карницкий черкал пером, замирая на непонятных словах, записывал их на слух, без понимания сути, но постепенно он начинал видеть ту ужасную картину, что рисовал им чужак. Даже Чехоня несколько раз порывался развернуться, чтобы посмотреть на того, кто рассказывал им невероятные вещи.

А Марчук только сейчас понял, почему чужак так странно себя вел. Если он считал этот мир ложным, выдуманным, всего лишь картинкой, намалеванной на холстине вертепа, а живых людей — деревянными марионетками на ниточках, немудрено, что он без зазрения совести вырезал часть деревни. Повезло, что иномирец попался не особо злобный, иначе могло погибнуть намного больше народу. А если бы он забрел в Старополье? Неужто сумел бы подчинить весь город? Тогда могла бы произойти настоящая катастрофа.

В свою очередь, барин пожелал узнать, как его нашли и почему посадили в застенки. Марчук не стал ничего скрывать.

— Орден? Убиваете людей из иных миров? В описании игры ничего такого не было. Ни Косматый, ни Пятюня о таком не заикались, — попаданец был поражен ничуть не меньше орденцев. — Но я же лег в капсулу «Империи». Там не могло быть другой игры. А! Я понял! Понял! Значит, у вас уже есть игрок! И он сильно прокачался. Говоришь, что Орден не только в этом городе, но и во всей стране? Ну точно! Это либо донатер, либо долбаный читер! Игра вышла недавно совсем, а он уже императором стал. И чтобы мочить новых игроков, завел Орден. Понял? Эй, дезертир! Ваш император — игрок, такой же, как и я! И что теперь Орден будет делать? Тоже пойдет его убивать? У него ведь иммуна уже нет. Пальни в него из любого пистолета, сразу откинет копыта. А, дезертир? Пойдешь мочить императора? Или зассышь?

Карницкий отложил перо и испуганно посмотрел на Марчука. Стоит ли записывать столь крамольные речи, пусть и от иномирца? За такое и на каторгу недолго залететь. Аверий небрежно сделал знак рукой, мол, продолжай писать.

— И долго ты будешь играть? Сколько длится игра?

— Да сколько угодно! Целую империю из одной деревни надо раскачать. Вот твоя страна. С-с-сука, как же нос болит! Сколько лет она существует? Сто? Двести?

— Смотря в каком виде. Бередарское царство, какое оно сейчас, существует семьдесят четыре лета со времени Шестимирного собора. А до него было другое царство с другими границами, и до него тоже. Из-за таких иномирцев, как ты, тут шли бесконечные войны с редкими перемириями. Ты ведь знаешь много хитростей, верно? Как делать порох, как строить пушки, как рыть окопы, куда ставить кавалерию… У тебя же не магический мир, а тех-но-ло-ги-чес-кий? — Марчук немного замедлился на иномирном слове. — Знаешь, тут прежде ловили таких, как ты, сажали их в клетки, иногда позолоченные, иногда железные, и выдаивали всё, что хоть как-то помогало воевать. Больше чужаков — больше нового оружия, больше военных уловок! И лишь стоило сделать пушку, что стреляет чуть дальше прежней, как собирались войска и вновь начинались войны. Чтобы отбить старые земли, чтобы захватить новые, чтобы не дать соседям построить пушку больше. Сотни лет междоусобных войн! Постоянный передел земель. Государи сменялись на тронах быстрее, чем подданые успевали запомнить их имена. Так что я не могу ответить на твой вопрос, иномирец. А ты можешь? Сколько длится твоя игра?

— Не знаю! — барин ударил кулаком в дверь, отчего Чехоня вздрогнул. — Не знаю. Друганы говорили, что играть можно бесконечно. Но это по игровому времени. В капсуле всё идет в несколько раз медленнее, чем в жизни. Если ускорять, то целый год игры уместится в один реальный день. Но игрок может выйти в любой момент. Просто нажать кнопку, и всё! Открываешь глаза уже в своем доме, внутри этой капсулы.

— А ты, значит, выйти не можешь, — устало сказал Марчук.

— Не могу, не работает кнопка.

— И если ты умрешь в этом мире…

— Не знаю. Я не знаю! По идее, закончится игра, меня из нее выкинет, и я смогу начать всё заново. Это же игра! Тут всё понарошку. Как в детстве, когда в тебя стреляют из деревянного автомата: падаешь на землю, типа, убит, а потом мамка зовет на обед, встаешь и идешь есть кашу. А сейчас не знаю. Может, просто окажусь дома. А может, и… Это ведь не игра?

— Мы тут живем. И никто из тех людей, кого ты убил, уже не оживет, не встанет и не пойдет есть кашу.

— С-с-сука. Если вдруг вылезу из этой гребаной капсулы, и вся эта хрень окажется чисто игровой лажей, которую придумали ради правдоподобия и выбивания слезы, я взорву к хренам их офис со всеми сценаристами. Ладно. Я понял. Я тут типа как кровавый маньяк-насильник со старушкофобией.

Карницкий досадливо цыкнул, записывая непонятную речь иномирца. Одно там слово или целых три? Сумеет ли кто-нибудь потом разобрать эти бумаги?

— Так что, дезертир, зачем меня сюда притащили? Хотели б грохнуть, давно б грохнули. Что надо-то?

— Как ты подчинил себе деревню? Как снять подчинение? Как выявить других людей из твоего мира? Как их выманить за пределы защиты? Как остановить их проникновение к нам?

Даже неопытному Адриану стало понятно, что чужак сдался. Он больше не бесновался, не злился и не пытался юлить, а честно отвечал на бесконечные вопросы и уточнения Марчука. Рассказал всё вплоть до истории своего прозвища: друзья прозвали его Крылатым, когда он по пьяни выпрыгнул со второго этажа.

Показала дно переносная чернильница Карницкого, кончик железного пера расщепился до неприличного состояния, царапая бумагу, и буквы уже не строились ровными аккуратными рядами, а плясали меж многочисленных мелких клякс. После каждой строчки Адриан откладывал перо и встряхивал уставшую руку. Чехоня и вовсе дремал, подпирая спиной дверь в каморку иномирца.

Когда чернила закончились, да и свеча уменьшилась до огарка высотой в ноготь, Марчук наконец угомонился. Чужак тоже молчал, присвистывая при каждом выдохе. От внезапной тишины проснулся Молот, осмотрелся и вопросительно уставился на Марчука.

— Завтра… продолжим завтра.

Допросы, которые больше походили на беседу, продолжались три дня. Адриан даже как-то привык к иномирцу, все-таки столько всего узнал о его жизни… Почти родной человек. И в общем-то не столь уж и плохой, всего лишь ошибся, приняв их мир за выдумку.

Карницкий даже стал подумывать, не возьмет ли Марчук чужака в Орден, для начала помощником-чернильником, а там и в Стрелы можно попробовать. Потому Адриан растерялся, когда после очередного вопроса Марчук встал со скамьи и сказал:

— Прощай, Крылатый.

И кивнул Чехоне. Молот отворил дверь, выстрелил в чужака и снова прикрыл каморку.

— Наконец-то, — протянул Чехоня. — Устал тут стоять. Ну как оно, Болт? Голова прояснилась?

Марчук пошел к выходу со словами:

— Пусть проверят жителей Подрачки.

Сложив записи в папку, а папку в саквояж, Карницкий поспешил за своим старшим. Но когда они уселись в бричку, та поехала не к деревне, а в город.

— А как же Подрачка? — немного погодя спросил Адриан.

— Там есть кому приглядеть. Положенное время мы, считай, отсидели, признаков хвори нет. Пора возвращаться в отделение. Только заедем в одно место.

Марчук потянулся к возчику и что-то негромко ему сказал. Тот кивнул и направил лошадей в объезд Старополья.

Карницкий сумел просидеть молча недолго, развернулся к старшему и выпалил:

— Ну и зачем нужно было его убивать? Вы же слышали его рассказ! Можно же было взять его в Орден, держать под присмотром. Пусть бы двор подметал или бумаги перекладывал. Он же не опасен и заразы никакой не несет.

Марчук поправил картуз на голове, вздохнул.

— Каждый питомец рано или поздно заводит об этом разговор. Каждый! Хотя у всех за спиной погибшие из-за чужаков отцы, матери, иногда целые поселки. Но ты, Карницкий, удивил. Заговорил не после первого и не после второго, которые вообще ничего дурного не успели сделать, а на третьем, который убил не только незнакомых стариков, но и твоего приятеля.

Адриан вспомнил Женю Сомова и устыдился глупого порыва. Но старший не закончил.

— Смотрю я на тебя, Карницкий, и вижу, что из тебя получится неплохой Стрела. Ты спокоен, вдумчив, рассудителен, не наслаждаешься убийством и боишься ошибиться. Вот только твоя мягкотелость… Будь бы ты чуть поглупее и позлее, я сегодня же послал бы тебя к Молотам. Но не годишься ты туда. Понимаешь? Если не сможешь перебороть сомнения, пойдешь в чернильники.

— Чернильники? — вскинулся Адриан.

Да, сначала они с отцом так и хотели, но последний год в питомнике, где Адриан обучался с будущими Стрелами и Молотами, сильно изменил его мировоззрение. Да и сейчас, после поездок с Марчуком на вызовы, после того, как увидал Стрелу в деле, идти на бумажную работу было бы зазорно. Недостойно. Словно Адриан хочет избежать опасностей и отсидеться в спокойном месте. Особенно после смерти Млада Зайца! Кто поверит, что барчук не струсил?

— Если бы я сказал Чехоне перебить жителей Подрачки, думаешь, он возмутился бы? Спросил о причинах? Разозлился? Подал жалобу командору? Нет. Он пошел бы и убил всех, вплоть до последнего младенца. Потому что так сказал Орден! Потому что так он спасает остальных. Отсекает больную плоть ради сохранения здоровой. Помнишь? Во имя жизни — смерть.

— По-вашему выходит, я должен убивать всех, на кого укажет Орден?

Марчук хмыкнул.

— Все-таки глуп ты еще, Карницкий. Ты и есть Орден! Если станешь Стрелой, будешь сам определять, кто иномирец, а кто нет.

— Но убивать должен буду всех.

— Неужто ты думал, что все чужаки несут нам зло? Что за детские выдумки! Они могут быть и не злы! Одни бегут от бед своего мира, другие приходят случайно, и все они хотят жить. Не суть, какой у них нрав и какие мечты они лелеют! Они угроза нам одним лишь существованием. Неведомые хвори — это лишь малая часть бед. Они несут осколки своих миров и калечат наш. Как бы мы жили сейчас, если бы не было чужаков? Да, у нас не было бы поездов и пистолей, но было бы что-то иное! А теперь этого не будет. Пойми, чужаки — это как манна небесная. Дар Спаса голодающим! Но люди насытились и не стали вспахивать землю, потому что привыкли к дармовой пище. Зачем трудится, если зерно падает с неба? А потом убери корм, и они помрут с голоду. Зачем учить людей грамоте? Зачем искать умных и одаренных, если можно захватить чужака и выдавить из него знания вот так, запросто? Если всё же станешь Стрелой, загляни в архив, почитай рассказы чужаков о своих мирах. Ты поймешь, что сколько всего мы потеряли за те годы, когда полагались только на них.

Они снова замолчали.

Бричка медленно подкатила к небольшой деревушке, всего в четыре двора. Марчук сказал обождать, а сам пошел к крайнему дому. К нему тут же подошел насупленный мужчина, но орденец показал ему амулет с гербом. Карницкий не сводил глаз со своего старшего, пытаясь угадать, что тот делает и зачем приехал в такую глушь.

Потом Марчук постучал в дверь того же дома, оттуда вышла девица, что-то спросила, ушла обратно, и на крыльце показалась уже немолодая женщина. При виде Аверия она всплеснула руками, заулыбалась. Они недолго поговорили, и Марчук вернулся к бричке, велев ехать в город.

Когда колеса застучали на неровных булыжниках городских улиц, Марчук сказал:

— На следующем вызове тебе убивать иномирца. Не сможешь, сразу пойдешь в чернильники.

— А если смогу?

— Тогда еще поездишь со мной. Ты еще ничему толком не обучен, до настоящей Стрелы лететь и лететь. Так, едва наконечник проклюнулся.

* * *

Пятюня со страхом смотрел на почерневшую капсулу. Косматый истерично кричал в трубку, вызывая скорую, пожарных, полицию и техников от злополучной «Империи». Киборг бесполезно давил на кнопки и дергал крышку, хотел открыть капсулу, ставшую настоящим гробом для их приятеля.

— Как же так? — пробормотал Пятюня. — Только вчера же пили, днюху его отмечали… Недаром Крылатый так не хотел играть.

— Сплюнь! Вдруг он жив! — рявкнул Косматый и снова начал набирать номер.

— Да какой «жив»? Ты глянь! Там внутри всё обуглилось! Он заживо сгорел.

Киборг вытащил кухонный нож и попытался просунуть его в щель капсулы. Дзеньк! Лезвие ножа разлетелось на куски.

Потом приехали разные службы, в том числе и представители похоронных агентств с предложением «услуги под ключ». Ломиком отжали крышку и увидели обугленное до неузнаваемости тело. Техник от «Империи» уверял, что капсула была подключена правильно, возможно, всему виной скачок напряжения в сети. Косматый порывался начистить ему морду. Репортер местного телеканала тыкал микрофоном в Пятюню, желая узнать подробности. Киборг отыскал недопитую бутылку водки и мерно накачивал себя алкоголем…

По заключению врачей Артем Николаевич Миронов по прозвищу Крылатый умер в момент запуска игры от поражения электрическим током.

* * *

1 Непись (энпээс, энписи) — от англ NPC — non-player character — неигровой персонаж в игре. В компьютерных играх NPC действуют по заложенным программам и говорят прописанными по шаблону фразами.

Дело о благих намерениях. Часть 1

В тот же вечер Карницкий напился. Той самой, жгучей и крепкой до слез. А вместе с ним помянуть погибшего Млада Зайца пришли и соседи по коридору: еще один сокружник Адриана — Колмак по прозванию Сморкало и два Молота из недавних, всего три лета как из питомника.

Сморкало то и дело припоминал выходки Зайца, по большей части глупые и бессмысленные, Молоты рассказывали о шутках, которые вытворяли сами во время обучения. А Карницкий пил и думал не столько о Младе, сколько о попаданце. Его жизнь казалась весьма странной и необычной. Грамоте там обучают чуть не с пеленок, безо всякой платы и всех подряд, невзирая на сословия, довольство и даже принадлежность к мужскому или женскому полу. Это же надо такое выдумать! Будто девочек обучают ровно тому же, чему и мальчиков, и не в отдельных комнатах, а вместе. Кем служил тот чужак и что делал, Адриан так и не понял, уж слишком замысловато оно звучало. В здешней речи и слов таких не было. А еще в том мире существовали игры, похожие на жизнь, где люди отдыхали от тяжкого труда, причем в некоторых надо убивать других людей. Необычная забава! Разве чужие смерти заставят чувствовать себя лучше? Карницкому почему-то лучше не становилось…

— Не, эт еще свезло, что так мирно улеглось! — развязно сказал Молот по прозванию Метальник. — В первое лето, когда я еще со Стрелой ходил, послали нас в окрайное село, уж не вспомню, как называлось. Посланник-то сказал, что девчушка малая прибилась, платье на ней диковинное, ее в жарник отвели, но бабы и молока притащили ей, и пирогов, чтоб не изголодалась, значит. А когда мы прибыли, там от села одно пепелище да и лес кругом пожжен! Выжили лишь те, кто по делам отлучился: на постирушки или еще куда. Мальчишки почти все целы остались, потому как они в лесу шалаш строили, сбереглись от пожарища. Сказали, что девка вроде как колдунья. Как испугается или заревет, так огнем пышет. В жарнике сидеть устала, разнылась и спалила его. Потом к людям пошла, там от нее шарахались во все стороны, она снова в слезы и огнем — бадах! Хорошо хоть убивать не пришлось. То ли она сама себя всю колдовством иссушила, то ли всё вокруг запалила и не смогла удрать. Только по платью тому и опознали, его огонь вообще не брал. Мы пришли, а там жуть жуткая! Горелый лес, горелые дома, люди тоже как угли, и посередь ярко-голубое платье в пятнах сажи.

— Вот и я о том говорю! — пьяно вскричал Адриан, хоть он вообще ничего перед тем не сказал. — Чего сразу в жарник? Арбалет этот. Вжик-вжик, пах-пах… А ведь можно иначе! Повог… прогов… поговорить! Не к людям, нет, а к нам, в Орден! Хоть так жить, в службе! А он мне — манна Спасова, кормить, не кормить, оголодают. Причем тут манна? А, Сморкало?

— Не-не, как там тебя… — покачал головой Метальник. — Дриан? Дурное имя, на дрянь похоже. Карницкий? От же благословил Спас. Будешь Болтиком, лады? А, нет, с Марчуком еще спутают.

— В питомнике его Бантом звали. Он всегда длинные волосы растил и бантом их перевязывал, — сдал Адриана Сморкало.

— Нехай будет Бант. Ты сам покумекай. Мы ж как людя́м говорим? Чужаки — плохие! От чужаков — зло, смерть и хвори всякие. И пока зрят, что мы приходим и бьем, они будут верить. И в жарники их совать. И нас звать. А ведь это ж не семечки лузгать! Мужика надо с работ всех снять, лошадь ему дать, припасов на несколько дён дать, деньгу на город дать. Сколько мороки? Не легче ль забыть? Или самим чужака спалить? А тут мы вдруг рраз и чужака в город увезем, к себе в Орден примем. Даже коли в тайне держать, всё одно узнается. Они ж, чужаки, говорят не так, ходят не так, едят не так. Одно слово — чужаки! Попаданцы! Ага, смекнет мужик, если Орден чужаков привечает, кормит, деньгу платит, знать, чужак-то и не опасен ни разу. Можно и не сажать его в жарник, и в город мотаться не нужно. Идет себе, ну и пусть идет. Смекаешь, Бант? А потом вона глянь — и в четырех деревнях мор! Или проклятья понавешаны. И где теперь того чужака искать, никто слыхом не слыхивал! Ладно еще они сами мрут от золянки или чихвотки.

— Это когда ж от золянки мёрли-то? — возмутился Сморкало. — Любой же знает, что надо отвар го́речника попить. Да и без него ничего, только дольше с чёрным языком проходишь.

— А вот чужаки мрут! Откуда ж им про горечник-то знать?

— Еще был такой случай…

Дальше Адриан не слышал, уснул, а более привычные Молоты и Сморкало, которого и топором не вырубить, продолжали гулять, забыв о причине попойки.

* * *

Снова потянулись пустые дни. Карницкий сидел в колчанной, пил чай, листал «Ведомости», где раз в неделю появлялись заметки о Граничном Ордене, на первый взгляд безобидные. Например, в последней какой-то ушлый доброхот разузнал, сколько людей в отделении Ордена без упоминания конкретного города, сколько лошадей, как часто Стрелы ездят на поездах и так далее, а потом подсчитал, в какую копеечку это встает городу каждый месяц. И деньги выходили немаленькие по меркам отдельного человека. А в конце заметки автор ехидно задавал вопрос: неужто и впрямь Орден приносит такую пользу, что ему стоит платить столь солидные суммы? Хотя на ту же пожарную службу казна тратит никак не меньше, а на городскую роту — в десятки раз больше.

Да, Граничный Орден неплохо зарабатывает на добыче руды в Срединном хребте, но эти средства уходят на питомники, на изготовление оружия, на исследования магии и амулетов, на снабжение тех орденцев, что живут при государевых дворах. А содержание отделений полностью ложится на городскую казну. Карницкий не знал, было ли так задумано с самого начала, на Шестимирном соборе, или сложилось впоследствии, но это казалось вполне разумным.

Хотя нет, вызовы всё-таки были, но какие-то пустячные. И всякий раз Адриан дергался при упоминании своего прозвания. Ведь теперь ему нужно решить: стрелять в человека, который лично ему, Карницкому, ничего дурного не сделал, или нет. Хорошо быть таким, как Заяц: ни мук совести, ни дурных мыслей; хотя, как оказалось, порой задуматься бывает и не лишним.

Попаданцы бывают разные. Приходят и телами, и душами, и не всегда совместно. А ведь всякий знает, что чужаки горазды на всякие хитрости и вечно что-то удумывают. Вот и идут в Орден люди, которые углядели что-то непривычное в соседе или знакомом. Обычно-то по пустякам не ходят, но всегда находятся особо храбрые и дотошные.

Например, Марчука и Карницкого кликнули из-за вдовы-купчихи, которая заподозрила неладное в своем ухажере.

— Не мог мой соколик меня забыть! — сыпала крупными слезами дородная краснощекая баба. — Надысь только руки мне лобызал, в жены звал, Спасовым знаком клялся… А нонеча позабыл меня, мимо прошел и хоть бы взгляд бросил!

Адриан не был искушен в делах сердечных, но даже он понимал, что дело тут, скорее всего, не в мерзкой иномирной душонке, а в обычном разладе меж возлюбленными. Может, купчиха поскупилась на подарки соколику, а тот решил ее наказать невниманием? Потому, записав за вдовой ее имя, имя соколика и места их проживания, Карницкий поднял взгляд на старшего и спросил:

— Пойдем или так закроем?

Марчук, не сказав ни слова, направился к выходу.

Два дня убили на эту купчиху! И все ради чего? Чтоб узнать, что соколик ее нашел другую голубку, моложе и щедрее прежней, что вовсе не удивительно. Адриана поразила доскональность Марчука. Тот не только поговорил с самим зазнобой, а также людей, что накоротке знались с купчихою. Выспрашивал, не поменялись ли вдруг привычки у соколика, вдруг он вместо сладкого чаю крепкий попросил налить, не разучился ли шейный платок повязывать, не забыл ли дорогу до службы. Даже исхитрился сравнить его почерк до охлаждения к купчихе и после. Не случилось никаких перемен в молодом повесе, окромя смены полюбовницы.

Лишь после этого Марчук закрыл дело, и Орден направил купчихе бумагу, где вежливо опроверг ее обвинения и поблагодарил за бдительность.

Карницкий подумал, что Аверий развел столь бурную деятельность только ради обучения, чтоб, значит, младший смог воочию узреть, что и как нужно делать при таких вызовах. Но и Молоты, и пара опрошенных чернильников в один голос заявили, что Марчук всегда поступает ровно так же, невзирая на наличие или отсутствие питомца.

Дней через шесть после купчихи в колчанную ворвался командор отделения. У Адриана упало сердце. Неужто опять что-то серьезное?

Впрочем, Молчан на сей раз выглядел спокойнее, чем тогда.

— Болт, из Поборга помощь запросили, хотят пятерку Молотов и пару опытных Стрел. Как по мне, жирно им будет, так что отправлю Чехоню, кого-то из молодых и тебя с питомцем. Что думаешь?

— Надолго? Что там стряслось?

— В письме немного сказано. Там же Путило главный, а он бумаге не доверяет. Мор у них в деревне, ее оцепили, но, судя по всему, иномирец ушел. Один Стрела у них уже ищет, а остальные либо в застенках после дел отсиживаются, либо по другим вызовам бегают. У нас же тихо пока. Поезд в Поборг вечером отправляется, еще успеваете.

— Ладно, — согласился Марчук. — Пойду кой-чего прихвачу. Пусть карету орденскую готовят.

Еле дождавшись ухода командора, Адриан выскочил вслед за старшим, бросился в свою комнату, наскоро собрал саквояж и выбежал во двор. Там уже стояли Молоты, в том числе и Чехоня. Карницкий буркнул приветствие и отвернулся. Он до сих пор не мог смотреть на Чехоню, который так равнодушно убил Крылатого. Даже не засомневался, не переспросил у Марчука, не дал вознести мольбу к Спасу, если иномирец верил в него.

А вот старшего Молота ничего не смущало. Он громко поздоровался с Карницким и добавил:

— Ну, дай Спас, в этот раз бумагомарания будет поменьше. Да, малой?

Адриан ничего не ответил, но понял, что поездка будет не из приятных. Сначала в карете до железной станции трястись, а потом в поезде всю ночь провести с Молотами в одном отсеке каретного вагона. Впрочем, Чехоня уснул, едва поднявшись в поезд, второй Молот почему-то побаивался Марчука и помалкивал, так что Карницкий сам не заметил, как задремал, прижавшись головой к стеклу.

Проснулся Адриан от яростного скрипа замедляющегося поезда. Проснулся и вспомнил, по какому поводу они ехали в Поборг. Мор! А это похуже огненных девочек и дальнострельных пистолей. От оружия и магии хоть как-то можно оборониться, на худой конец, убежать, а как убежать от дурного воздуха? Вдруг будет, как с маменькой? Мало того, что умираешь, так и еще и столь неприглядной смертью, с испачканным исподним.

На Поборгской станции Марчука с Карницким уже ждала надежная карета с орденским знаком на дверце, и еще полдня они ехали до нужной деревни. А там нынче было людно. На дороге заслоны, солдаты с длинными ружьями, на которых грозно поблескивали трехгранные штыки. Унтер-офицер прохаживался рядом с заслоном, то и дело поглядывая в сторону селения. От Ордена там был всего один человек, худенький парнишка с первыми неаккуратными усиками, которые он явно растил, чтоб казаться старше. А выглядело скорее нелепо, будто он отрезал прядь волос с головы, причем не со своей, и прилепил на верхнюю губу.

Карету со старопольскими орденцами он встретил радостно, подбежал к дверце, сам открыл и застыл перед ней, мешая выйти. Чехоня мощной лапищей отпихнул юнца и вышел, с кряхтением разминая поясницу.

— Добрались наконец. Ну, чего тут у вас? Где народ-то? Неужто молча помирает? Или через лес по-тихому бежит?

— Нет. То есть да. Не совсем, — засуетился юноша. — Я Паник Куликов, утром прибыл из Белоцарска, а вы, значит, из Старополья?

— Вот что, Паня, кликни нам старшого. Пусть растолкует, что от нас надобно!

Марчук кашлянул, перебивая Чехоню.

— Паник, ты из магов, верно?

— Да-да! — закивал юнец.

Карницкий уставился на невзрачного и нелепого Паню, пытаясь разглядеть в нем магические способности. Почему у какого-то Пани они есть, а у благородного Адриана их не нашлось ни капельки?

Адриан помнил, как три лета назад в питомник приехали люди аж из самого Срединного хребта, чтобы определить, если ли у кого из воспитуемых необычные дарования. И все знали, что счастливцы даже с малой толикой магии отправятся на обучение в самое сердце Ордена, да и потом им дадут хорошее жилье в столичном городе, и посылать будут лишь на сложные вызовы, где замешаны иномирные маги.

Проверяли по-всякому. То нужно было углядеть что-то необычное в простой вещице, то влить силу в пустой амулет, то повлиять на огонь свечи или каплю воды. Адриан честно старался, смотрел и так, и сяк, пыжился над амулетом, сверлил взглядом свечу, но ничего не вышло. Напоследок мужик из приехавших, с густой курчавой бородой и взглядом многолетнего пропойцы, положил руку на лоб Карницкого, подождал чуток и качнул головой. Не подходит.

Да, в питомнике говорили, что этот мир не богат магией и какими-то потоками, потому отыскать мага почти невозможно. Лишь единицы обладают хоть каким-то сродством с чудесными силами, и то, чаще всего, лишь в чем-то одном. Кто-то умеет видеть те самые потоки и угадывать магические предметы, принесенные чужаками, кто-то может вливать силу в амулеты, превращая их из грубоватого украшения в подобие щита, кто-то умеет творить чудеса. И, увы, Карницкий оказался не из их числа, а жидкоусый Паня как раз из таких.

— Стрела приказал оцепить деревню, никого не выпускать, при попытке прорыва стрелять на поражение, сам же выспросил приметы чужака и уехал, — сказал Паня. — Здешние Молоты приглядывают за лесом и речкой, а так все выезды перекрыты.

— Как выглядят хворые? Как распознали? — спросил Марчук.

— Да это неважно! Я полагаю, что мор вызван магическим воздействием. Но отсюда не могу разобрать, что именно послужило толчком. Мне нужно пройти за заслон, — маг указал на деревню, — а эти не пускают. Мол, не было указания кого-то пускать. Как думаете, мне лучше поехать в город к командору отделения? Или вы объясните ротному, что мне нужно туда пройти? Иначе зачем вообще звать мага?

Марчук пристально посмотрел на юношу, отчего тот отступил на шаг и растерялся.

— Чехоня, пройдись-ка кругом, поговори с Молотами, разузнай, что тут да как. Офицер! Есть ли место, откуда видно сельчан? Может, где трупы лежат поблизости?

— Это вам лучше с другой стороны зайти. Тут тихо. Весь народ туда сбежал!

Карницкий встал на подножку кареты и вгляделся в деревню, до которой полверсты было от заслона. Здесь, видать, последнюю неделю жара стояла, да такая, что трава пожухла и пожелтела. Близ леса всё зеленое, но чем ближе к домам, тем желтее и суше. А людей и впрямь не было видно. Ни людей, ни скота, ни пичуг каких.

— Объехать можно?

— Только напрямую, через деревню, а пускать никого не велено. Быстрее пешком обойти!

— Значит, здесь от Ордена только маг и Молоты? Ни командора, ни Стрел нет?

— Ну а чего тут зря торчать? — хмыкнул унтер-офицер. — Чужак-то удрал давно. Худо вы работаете, граничники.

Отвечать на грубость Марчук не стал, махнул Карницкому и поспешил в обход, по еле заметной свежепроложенной тропе, которая угадывалась лишь по примятым травам. Несколько раз пересекшись с подгорскими Молотами и махнув перед ними орденским знаком, Аверий с Адрианом выбрались на опушку с другой стороны. Там и впрямь было намного оживленнее.

Солдаты открыто целились в людей, что стояли в десятке шагов от заслона. Карницкий взглянул на сельчан и вздрогнул. Там стояли живые скелеты, тощие, изможденные, с сухой морщинистой кожей, хотя у некоторых женщин одежда, ленты и платки указывали, что это не столетние старухи, а юные незамужние девицы на выданье. Среди стоящих были и дети, больше похожие на низкорослых старичков. И никто не плакал, не голосил и не рыдал. Наверное, потому, что у них попросту не было сил. Были и такие, кто лежал, растянувшись на блеклой траве, то ли уже мертвые, то ли при смерти.

— Марчук и Карницкий из Старопольского отделения! — представился кому-то Аверий.

Адриан, заглядевшись на несчастных сельчан, забыл обо всем на свете. Что же это за хворь такая, которая будто вытягивает соки из людей?

Сбоку раздался выстрел. Карницкий подпрыгнул на месте, оглянулся, боясь увидеть мертвого человека, но увидел, что солдат подстрелил лишь паршивую тощую псину, которая хотела пробежать через заслон.

— Может, их покормить хотя бы? Протолкнуть им котелок с кашей? — негромко сказал Адриан.

— Не, без толку, вашбродь, — отозвался пожилой солдат, стоявший поблизости. — Это не голод, а хворь. Иначе б собаку давно съели. Да и мычание то и дело из деревни слышится, значит, есть у них чего пожрать.

— Как узнали о чужаке? Кто рассказал? — продолжал спрашивать Марчук.

Адриан посмотрел, с кем беседует его старший, но это был всего лишь кто-то из военных.

— Не знаю. Граничники нам не докладывают. Сказано, никого не пускать ни туда, ни оттуда. И всё.

Марчук взглянул на хворых буквально раз и поспешил обратно. Карницкий за ним. В лесу они столкнулись с Чехоней, и тот на бегу поведал, что будто бы чужака в деревне-то и не видели. Местный грамотей уклад знает, блюдет, жарник у них есть. Так что, может, хворь сама собой случилась? Просто люди стали чувствовать себя хуже, слабели, теряли аппетит, спать начали помногу. Особенно худо приходилось тем, чьи дома ближе к закатному концу. В крайнем доме все так и померли, слегли разом — и всё. И скотина с ними. Кто-то догадался, что тут дело нечисто, и поехал в город, сначала к приказам. Власти засуетились, послали кого-то из лекарей. Орден узнал не сразу, но, услыхав новости, отправил Стрелу на всякий случай, а посланца — в застенки, чтоб не бегал с хворью по городу. Что вызнал Стрела, никто не знает, но он уехал, сказав, чтоб перекрыли деревню.

— Надо повидаться с тем посланцем. Он как, еще не помер?

Чехоня лишь пожал плечами.

В Аверия будто бес вселился, он ничего толком не говорил, только бегал туда-сюда вокруг деревни. И зачем они вообще тут нужны, если чужака вроде и нет, а если и есть, его уже здешний Стрела ищет? Тогда ведь только и остается, что ждать. Ждать, пока вся деревня вымрет, и сжечь. Да, жаль их. Но лучше одна деревня, чем целая губерния! Разве не так должен мыслить орденец?

Но Марчук ждать не хотел, он с ходу сел в ту же карету, что их сюда привезла, и потребовал отвезти его к подборгским орденским застенкам.

— Карницкий, Куликов, со мной! — коротко бросил он. — Живо!

Снова бессмысленная поездка. Адриан уже изрядно устал, проголодался и хотел хоть ненадолго остановиться, чтоб передохнуть и прийти в себя.

Темница в Поборге мало чем отличалась от Старопольской. То же каменное здание без окон и с обширным подвалом, такой же бледный и мрачный лекарь, который осматривал орденцев, возвращающихся с вызовов.

— Мне к сельчанину с хворью! — с ходу ткнул орденским знаком Марчук.

— Там он, внизу. Только открывать нельзя и к двери близко не подходить!

— Знаю!

Внизу Марчук распахнул зарешеченное оконце на двери и приблизил лампу.

— Эй ты, подойди-ка сюда! Как здоровье? Слабость? В сон клонит? Лучше стало или хуже, как в город приехал?

В неровном свете Адриан разглядел вполне обычное, не иссохшее лицо мужика.

— Лучше, ваша милость. Говорил уже, что здоров, выпускайте, ан нет, не пускают. Без вины в темнице держат.

— Чужака видел?

— Откуда, ваша милость? Сроду в Хлюстовке их не было. Грамотей-то наш уклад кажное лето нам сказывает, страхи всякие от них, от чужаков! Разве ж мы без понятия?

— Кто в крайнем доме на западе жил? На закатной стороне.

— Так ведь Игошка Малой, ваша милость. И жёнка его, ребятенков, поди, пять либо шесть.

— И что тот Игошка? Каков был?

— Да какой… как все. Землю пахал, скот держал, свистульки хорошо из липы резал, переливчатые. Со всей Хлюстовки к нему за свистунами бегали. А он и не гнал, садился и прям сразу вырезал. Не пил почти. Простой. Больше и припомнить-то нечего.

— А перед тем, как хворь напала, он ничего чудного не делал? Мож, из дома не выходил или гостей перестал привечать?

— Да не, ваша милость. Выходил, здоровья желал, мелюзгу не гонял. А, баба моя удивлялась, что с их двора дым не шел, будто жёнка Игошкина стряпать перестала вовсе. Мож, они как раз и прихворали тогда.

Марчук кивнул, захлопнул оконце, не слушая возмущенные крики сельчанина, и пошел к выходу.

Дело о благих намерениях. Часть 2

На обратном пути, когда Карницкий совсем потерялся и не знал, куда и зачем они едут на сей раз, Марчук вдруг заговорил.

— Паник, ты уверен, что там дело в магии?

Юный маг вздрогнул, дернул себя за волоски над верхней губой и неуверенно сказал:

— Н-нет. Надо вблизи глянуть. Я не очень далеко вижу. И так глаза слабоваты, в двадцати шагах лица разглядеть не могу, и магические токи тоже… только вблизи.

— Если ошибаешься, то можешь подхватить хворь и помереть. И даже если не ошибаешься, тоже можешь помереть. Ведь бывали случаи, когда через магию хворь начиналась и уже не успокаивалась, пока все в округе не вымрут.

— Поэтому вы поехали к тому, ну, в застенках? Чтоб глянуть, болен он или излечился?

— Да, поэтому тоже.

Только сейчас Карницкий начал понимать, что задумал Марчук.

После трех совместных дел Адриан решил, что разгадал нрав старшего. Будто Марчук — бесчувственный, закосневший в убийствах чурбак, готовый уничтожать и виновных, и безвинных, лишь бы попаданец не сбежал. Так думать проще! Кто еще смог бы хладнокровно пристрелить мальчишку? Или приказать убить человека, которого выслушивал три дня напролет? Адриан был уверен, что на руках Марчука есть кровь и детей, и женщин.

Стоит ли тогда стремиться к тому, чтоб стать Стрелой? Может, и впрямь лучше в чернильники? Читать о смертях гораздо легче, чем видеть их воочию, а доступ к архивам у чернильников таков же, как и у Стрел. Так стоит ли рисковать жизнью, первым встречать чужаков и лезть волку в пасть?

Да, у Стрел больше возможностей к возвышению, а значит, Стрела быстрее доберется до общего орденского архива, который хранится в главной резиденции, что укрыта в Срединном хребте. Чернильники редко переходят из одного отделения в другое, многие всю жизнь служат в том городе, куда их отправили. Но ведь есть всякие случаи! Если Карницкого-старшего вдруг хватит удар, неужто Орден не пойдет навстречу и не согласится на перевод Адриана в отделение поближе к дому? Если там Адриан разыщет сведения о том чужаке, что убил его мать, тогда ему не потребуется главный архив, а значит, и Стрелой быть не обязательно.

Но сейчас у Карницкого возникли новые вопросы. Если всё так, как он полагает, зачем Марчук мечется вокруг несчастной Хлюстовки, зачем ищет какие-то ответы? Это даже не Старополье! В Поборге, казалось, уже смирились с потерей деревни и ждут, когда же вымрут оставшиеся жители, чтоб сжечь их тела и дома.

Вернувшись в Хлюстовку, Марчук еще раз спросил у Пани, уверен ли тот.

— Для того меня сюда и вызвали, разве не так? — проблеял юнец.

— Так, Карницкий, езжай в Поборг и доложи их командору, что если он не прибудет сюда лично и не вмешается, то из-за него погибнут белоцарский маг и старопольский Стрела. И это не считая целой деревни. У него рука отсохнет писать объяснительные!

— Ав… — Адриан сглотнул, сам не веря тому, что собирался сказать, — Аверий, я с вами! Я тоже пойду.

К облегчению Карницкого, Марчук не стал уговаривать его передумать, а просто подошел к возчику и попросил того передать те же слова.

— Пятый раз в город? — возмутился тот. — Три раза уже туда-сюда гоняли лошадок. Поберечь бы надо.

— Ну и нравы у вас тут, в Поборге, — покачал головой Марчук, а потом рявкнул: — Выполнять! Орденец ты или нет? Лошадок пожалел? А деревню в сотню душ не жалко? Ты понял, что тебе сказано? Поехал! И чтоб слово в слово передал!

Возчик полыхнул взглядом, щелкнул кнутом и поехал в Поборг. Снова.

А Марчук зашагал прямо к деревянному заслону, протиснулся меж бревнами, за ним ужом ввинтился щуплый маг. Офицер опомнился, лишь когда Карницкий перехватил сумку поудобнее, повернулся боком и, едва не срывая пуговицы с сюртука, просунулся в щель.

— Куда? Нельзя! Стрелять буду!

Аверий крикнул в ответ:

— Если обратно сунемся, так стреляй. А сейчас не смей! Жди начальства!

«Что же я натворил? Что наделал? — стучало в голове у Карницкого. — Зачем полез в моровую деревню? И обратно уже нельзя, пристрелят. Я же не геройствовать в Орден пришел».

Под ногами захрустела иссохшая желтая трава, будто на дворе не червень-месяц, а свадебник. Адриан глянул на лица сотоварищей. Не боятся ли? Не жалеют ли? По Марчуку, как всегда, ничего нельзя было прочесть, абсолютно непроницаемое лицо. Паника явно потряхивало, он то и дело оглядывался, совал руку за пазуху, словно там был какой-то сильный оберег, но шёл.

Когда до крайнего дома оставалось несколько десятков шагов, маг остановился.

— Чуете? Сильно тянет!

Адриан медленно вдохнул, но никаких необычных запахов не услышал. Марчук же вынул орденский знак.

— Что-то забирает магию?

— Не магию, а питание для нее! Энергию! Некоторые попаданцы называли ее маной. Из амулетов ману высосать проще, там она в чистом виде сидит.

Карницкий вытащил сначала орденский амулет, потом отцовский. Пусто! Оба пусты. Камни поблекли и стали серыми. Столько денег — псу под хвост! Даже если купленный амулет и можно наполнить заново, это выйдет едва ли дешевле покупки нового. Самое ценное в них — та самая энергия!

— Видишь, куда тянет?

— Вроде бы в первый же дом, но надо обойти, посмотреть. Вдруг сзади откуда-то?

И всё. У Паника страх как водой смыло, осталось лишь любопытство и охотничий азарт. А Карницкого затрясло еще сильнее. Прежде он был уверен в своей неуязвимости, а теперь… Нет, не бывать ему Стрелой. Даже если каким-то чудом выживет, сразу попросит перевести в чернильники. Не нужны ему такие страсти!

Вблизи Хлюстовка выглядела как картинка из книжки с самыми страшными сказками. Ни души не видать. Вся трава иссохла, деревья облетели и пугали голыми ветками, на которых кое-где еще висели почерневшие вишни, скукоженные сливы и сморщенные коричневые яблоки. Одно такое яблоко сорвалось и звучно ударилось о крышу дома. Адриан с трудом сдержал испуганный крик. И дома… даже они потемнели и слегка искривились. Ни кудахтанья, ни лая брехливых собак, ни мычания коров, и даже мертвых тел не было видно. Тишина.

— Всё-таки отсюда, — прошептал Паник, указывая на крайний дом. — Вам лучше отойти, оно сильно тянет. Как бы и нам дурно не стало.

Марчук ответил обычным голосом:

— Вместе пойдем, мало ли что.

Вынул арбалет из заплечной сумки, неспешно взвел тетиву, наложил болт и с оружием в одной руке направился к калитке. Во дворе лежал издохший пес, и от него даже не воняло мертвечиной, настолько он иссох. Лишь шкура да кости остались.

В доме с единственной комнатой внезапно оказалось тепло, даже душновато. Карницкий пригнулся при входе, а когда распрямился, увидел и всё семейство Игошки. Дети вповалку лежали на полатях под толстым одеялом, из-под которого торчали лишь их растрепанные макушки. Казалось, что они в любой момент могут вскочить и попросить молока или каши. Мать и отец сидели на лавке, прислонившись друг к другу, и вот с ними невозможно было обмануться: слишком хорошо видны их лица с ввалившимися щеками и запавшими глазами. Черепа, обтянутые желтоватой кожей, больше похожей на пергамент.

— Вот! Вот оно! — громким шепотом провозгласил Паник. — Это оно тянет!

И указал на изящную вещицу, похожую на небольшую жаровню на трех изогнутых ножках. Впрочем, и без мага было понятно, что именно она всему виной, настолько вещица смотрелась чужеродно на грубоватом столе в небогатом крестьянском доме. Рядом с ней стоял чугунок с неведомой гущей, вокруг лежали закаменевшие куски хлеба, кривобокая глиняная миска с крупой еще больше подчеркивала тонкость и красоту иномирной поделки.

— Теплая, — сказал Марчук, протянув к ней руку.

— Надо остановить ее! Иначе она и из нас все соки вытянет! — воскликнул маг.

— Знаешь как?

— Надо посмотреть, подумать. Я же не знаток амулетов, просто вижу магические потоки, и всё. Но это вряд ли сложно! Иначе как бы неграмотные сельчане с ней управились?

Впервые с момента вступления в деревню заговорил Карницкий:

— С чего вы взяли, что они умели с этим управляться?

— Ну как же? — Паник нехотя отвел взгляд от иномирного творения. — Видно ведь, что она делает.

— Мне не видно, — грубовато сказал Карницкий. — Я ж не маг!

— Так она же и сейчас действует! Тепло чувствуешь? Это она греет. Вроде печки, только без дров, на одной мане.

— А зачем им греться? Червень же, жара и днем, и ночью.

Марчук перебил мага и ответил сам:

— Глаза-то разуй! Баба же стряпать собиралась. И тот, в застенках, говорил, что у них дым из печи не шел несколько дней. Видать, эта мажья штуковина заместо печи может жаром исходить.

— На два-три раза ей хватило магии, принесенной из чужого мира, а потом мана кончилась, и она начала тянуть ее отовсюду, куда дотянется, — пояснил Паник. — Из людей и из зверей сложнее забрать, чем из амулетов, потому она делает это медленно. Непонятно только, что будет, когда она высосет всю деревню.

— А что будет? — нахмурился Марчук.

— Либо она уснет, либо потянется дальше. Один Спас знает, когда же она остановится. Вдруг и до Поборга дойдет? Или вообще до Белоцарска!

Карницкому вдруг стало совсем дурно. Ему казалось, что эта магическая жаровня высасывает из него силы слишком быстро, уже и колени ослабли, и живот скрутило, и голова кругом пошла. Сесть бы, да некуда. Не к Игошке же с женой на лавку пристраиваться! Вот так сядешь рядышком с ними и останешься на веки вечные.

А хлипкий с виду маг бесстрашно взял иномирную вещь, покрутил ее и так и сяк, указал на плоскую пластину, прикрепленную с внешней стороны дна.

— Вот тут накапливается энергия. Можно попробовать ее оторвать, но я боюсь, тогда мы ее вообще никогда не остановим. Только бы она управлялась не словами! Мы никогда не отыщем нужные. Они ж ведь, наверное, еще из иного языка, не наши. Может, потому Игошка и не смог ее остановить, слова нужные забыл.

Паник говорить говорил, но руки его не замирали ни на мгновение. Он ощупывал бока чаши, проводил пальцами по выпуклым узорам, по изогнутым ножкам, постукивал то быстро, то медленно.

— Любая магия действует у нас странно, не годится наш мир для нее. Нас учили, что источник магии сидит либо внутри, либо снаружи.

Хлопнула дверь: Марчук вышел из дома. Адриан хотел последовать за ним, чтоб быть подальше от мерзкой магической пиявки, но постеснялся оставлять Паника одного. Да и разговор о магии ему был интересен.

— Если чужак пришел из мира с внутренним источником, то магия рвется из него сама собой. Это потому, что у нас нет никакого магического сопротивления! Салтан Будилович всегда сравнивал это с водой. Представьте, говорил он, что вы всю жизнь провели в море. Каждый знает, что в воде двигаться тяжелее: попробуйте быстро ударить кого-то кулаком под водой и увидите, что рука идет медленно, трудно, а удар выйдет слабым. А теперь представьте, что вы случайно выбрались из моря и оказались на суше. Что тогда будет? Вы будете двигаться так, как привыкли в воде, но движения ваши будут слишком сильными, резкими, быстрыми, ибо вам ничего не мешает. Вот так и магия из таких чужаков будет рваться наружу. Если в своем мире они с трудом могли зажечь свечу, то в нашем теми же усилиями они зажгут не только костер, но и спалят лес!

Теперь Паник вглядывался в узор, подняв жаровню к лицу.

— А чужакам из миров, где энергию для магии получают извне, у нас приходится туго. Там мана либо рассеяна повсюду, либо скапливается в каких-то предметах, иногда в ядрах животных, иногда в особых камнях, а иногда в магических потоках, что бегут по миру словно реки. В таких мирах люди часто используют разные амулеты для колдовства. Взять, к примеру, этот амулет! Он может служить и для обогрева, и для стряпни, при этом тебе не придется таскать с собой одеяла, дрова, огниво или спички, тебя не выдаст дым костра. Скорее всего, в том мире, откуда его принесли, этот амулет собирает ману просто так, из воздуха, из земли, из воды. У нас нет столько маны, лишь крохи того, что надобно, а работать-то надо! Вот он и пожирает деревню.

Голова Карницкого болела всё сильнее и сильнее, но он сумел продраться сквозь рассуждения мага.

— Так попаданец не хотел зла деревне? Я думал, он подкинул амулет нарочно, чтобы сгубить людей.

За спиной раздался спокойный голос Марчука:

— Кабы нарочно, мы б его так легко не нашли. На месте чужака я бы засунул его в какое-то потайное место, а то и под землю бы закопал. А он, видишь, где! На почетном месте, на столе! И Игошка с женой знали, как его оживлять. Нет, видать, чужак им подарил этот амулет и объяснил, как пользоваться. А значит, они что-то сделали ему хорошее: либо накормили, либо приютили, либо просто не рассказали грамотею и нам. Вот же добрые люди! И себя сгубили, и детей, и всю деревню.

— Вот оно!

Паник хитрым движением вывернул ножки жаровни так, чтоб они плотно обхватили чашу.

— Всё, теперь не тянет! Можно людей выпускать, а можно и оставить. Скоро им лучше станет.

— Если станет, — буркнул Марчук. — Нужно сюда снеди привезти, скот пригнать да зерно притащить. Здесь вся животина перемерла, вплоть до мышей. А овощи да крупы иссохли, возьмешь — трухой рассыпаются.

— Так пойдем к солдатам, объясним им всё! — радостно предложил Паник.

— Нас раньше пристрелят. Нет, надо ждать, пока командор поборгский приедет. Карницкий, иди к западному концу, встань на виду у солдат, но близко не подходи. Как приедет карета, кликни меня.

— А вы?

— Пойду к людям, попробую их успокоить и хоть водой напоить, что ли…

Удивительно, но как только белоцарский маг остановил иномирную жаровню, Карницкому сразу стало легче. И голова уже не болела, и живот, оказалось, урчал не из-за хвори, а из-за голода, и бодрость в теле появилась. А еще мнилось, будто дело уже закончено, осталось лишь объяснить военным и убрать заграждения.

— Стой! Стрелять буду! — крикнули Адриану из-за заслона.

Он поднял руки и прошел еще немного.

— Не подходи!

— Да я тут побуду, — отозвался Карницкий и сел на жухлую траву в двадцати шагах от солдат. — Когда орденский командор приедет, разбудите меня, пожалуйста.

— А что, исцелили деревню-то? — поинтересовался другой голос.

— Исцелили.

Адриан, не заботясь о чистоте сюртука и уместности своего поведения, растянулся прямо на земле, подложив под голову сумку. И уснул.

Проснулся от негромких голосов.

— Мож, помер уже?

— Да непохоже, вишь, не иссох, как те. Поди, и впрямь нет больше тут хвори.

— А вдруг она в ём затаилась? Обмануть вздумала? То ж от чужака хворь, тама оне всякие бывают. Нельзя пущать.

— Эй, орденец! Старополье! Подъем! — прогремел приказ.

Карницкий сел и увидел мужчину в совершенно нелепейшем наряде: купеческий кафтан был пошит из дорогой тонкой ткани, которая обычно шла на камзолы благородных, при этом полы его были длиньше, чем полагалось, из-под кафтана виднелись короткие штаны, тоже более подходящие для аристократов, но с ними в паре были не остроносые туфли, а вполне привычные грубоватые сапоги. Волосы подвиты и уложены под шляпу, а борода торчит лопатой. А еще по лицу и фигуре этот странный человек больше напоминал деревенского кузнеца, который сдуру ограбил портного и нацепил на себя всё, что нашел в сундуках.

Никогда прежде Адриан не видел человека, больше похожего на попаданца, чем этот.

— Ты, что ли, вздумал угрожать? Думаешь, Путило так просто застращать?

Просто или нет, но он-таки приехал. Впрочем, Карницкий не стал говорить этого вслух, а сказал лишь:

— Не казните гонца! Сейчас я позову своего старшего! Прошу извинить за столь тягостные испытания для вашего терпения!

И неспешно пошел к другому концу деревни.

А там Марчук уже развел кипучую деятельность. Он собрал всех выживших в самом большом доме, где прежде явно жил грамотей, отыскал последнюю живую корову, что была уже на последнем издыхании, прирезал ее и сварил крепкий говяжий бульон, коим и потчевал сельчан. А их осталось не так много, причем больше женщины да подростки обоих полов, мужчин — раз-два и обчелся, а деток недорослых и стариков — по пальцам пересчитать.

— Путило приехал, — доложил Адриан, разглядывая ходячие кости. — А он точно не попаданец?

Аверий, раскрасневшийся от трудов да от жара печи, отмахнулся:

— По одежке судишь? Он всегда таким был. Сам у сохи родился, а всё в барья метит. Одевается так, чтоб смотрелось значительнее. Совсем уж по благородному опасается, а вот так, сикось-накось, ему годится. Пригляди тут пока.

Вернулся Марчук и злой, и довольный одновременно.

— Вот же лободырный! Баляба пятигузный! Как его только в командоры поставили? Не выпустит он нас, боится, что брешу я насчет хвори и мага подговорил.

— Так и чего? Навсегда тут останемся? — испугался Адриан.

— Нет, скоро Молчан заподозрит неладное, приедет и даст ему взбучку. Зато Путило согласился привезти провизию, несколько коров и сено для них тоже. Как народ на поправку пойдет, так всякому станет ясно, что нет тут больше мора.

* * *

Семь дней Марчук, Карницкий и Паник Куликов пробыли в Хлюстовке. Адриан вспомнил, как ходил за скотом, научился доить коров. Маг заставлял сельчан пить парное молоко прямо из-под коровы, потому как в нем жизненная сила плещется. Марчук готовил болтуньи, протирки и похлебки для болезных. И с каждым днем было видно, как крепнут люди. Они все еще выглядели оголодавшими и тощими, но понемногу разглаживалась кожа на лицах, появлялся румянец и блеск в глазах, худые руки и ноги наливались силой. Так что к седьмому дню большую часть работ орденцы смогли переложить на самих сельчан.

Путило уезжал и приезжал через день. И хотя он соглашался, что люди выглядят лучше, но солдат не отзывал и заграждения не убирал.

— Марчук, ну, ты ж меня понимаешь… А вдруг ты ошибся? Не могу я так рисковать.

На пятый день приехал и Молчан, не дождавшийся своих Стрел и Молотов обратно. Разругался с Путилой вдрызг, но так и не сумел его переспорить. Пообещал вызвать главного мага из Белоцарска, чтоб хотя бы тот вразумил упрямца.

А на восьмой день на взмыленной лошади прискакал незнакомый Адриану мужчина, подбежал к заграждению и попытался его отодвинуть. Только он был настолько измучен, что ничего у него не вышло. А там и солдаты подскочили, оттащили назад.

— Нет! Откройте! — закричал он. — Там не хворь! Там магия! Нужно выпустить людей! Иначе все умрут!

Оказалось, что это поборгский Стрела, который всё это время гонялся за чужаком, оставившим жаровню. Нашел его, а точнее ее, в жарнике в другой деревне, за десятки верст отсюда. Сразу убивать не стал, расспросил иномирку о той хвори, что она принесла за собой.

— Она сказала, что ей стало дурно на второй день, как здесь очутилась. Жар, озноб, бред. Чудом набрела на деревню, постучалась в крайний дом. На улице ливень стоял, она вся в грязи, трясется. Вот сельчане ее и пожалели, поселили в бане, принесли сухой одежды, одеял, горячего отвара. Несколько дней она болела, потом пришла в себя, а баню согревала своей жаровней. Видимо, именно тогда женка поняла, что девка-то чужачка, испугалась, потребовала, чтоб муж прогнал ее. Грамотею говорить не стали, чтоб не заругал, что сразу не рассказали о пришлой. Но чужачка не обиделась, а подарила им в благодарность жаровню, научила, как ее пробуждать и усыплять. И ушла.

— Полагаю, что подарок был сделан не от чистого сердца, — сказал Карницкий, услыхав эту историю. — Не могла чужачка не знать, что у нас худо с магией.

Но поборгский Стрела возразил:

— Не знала. Дура она мелкая. Ей хлюстовские-то рассказали и про Орден, и про иномирцев, но она решила, коли один раз свезло, так и другой повезет. Снова подхватила какую-то хворь и сдуру вышла к людям, а те уж не сплоховали и засунули ее в жарник. Знаете, зачем она к нам в мир пришла? Погулять решила! Набрала амулетов целый мешок и сбежала. Есть у них там особое место, откуда можно в иные миры пойти, так она не глядя шагнула и вышла у нас.

После слов своего же подчиненного Путило не смог дольше тянуть и разрешил снять оцепление.

С Хлюстовкой Карницкий расстался с облегчением. Слишком хорошо он помнил, как с Марчуком и Паником выносили легкие иссохшие тела из домов, как рыли общую могилу, как опускали покойников друг на друга. Потом Марчук сложил общий дом сверху, и Адриан всякий раз, как вспоминал о той могиле, думал: «А годится ли один дом для стольких душ? Не будет ли им тесно? Не перепутает ли Яков, сын Спаса, души, отправит ли каждую куда полагается?»

А вот с Паником Адриан за эти дни сдружился и уже не находил нелепым ни его вид, ни скромные усики. Много они переговорили в эти дни, многое друг о друге узнали. Благодаря магу Карницкий поменял мнение о том, кем ему быть в дальнейшем.

— Меня звали остаться на Хребте. Там магов много. А еще тысячи записей о попаданцах из магических миров. Можно всю жизнь изучать их, разгадывать, что там заложено, прикидывать, а нельзя ли применить у нас какие-то придумки! Но я сам попросился обратно, в Белоцарск. Я полагаю, что раз у нас иной мир, то и магия должна быть иной. Нельзя придумать что-то новое, если ковыряешься в старье. Я хочу создать нашу магию! Понимаешь? Вот взять хотя бы эту жаровню. Если я сумею разгадать, как сделана эта пластина, и сумею сотворить что-то похожее, то орденские амулеты не придется возить на Хребет и ждать, пока их снова наполнят маной. Материал сам будет потихоньку собирать энергию, и амулет снова сможет работать. Маленький кусочек особого вреда не причинит, ну будет несколько дней тебе плохо, как при золянке, зато потом — полный амулет! Разве не замечательно выйдет?

Если даже этот маленький нелепый юноша полон энтузиазма и жаждет сделать мир лучше, разве Карницкий может ему уступить?

Нет, отныне Адриан будет стараться изо всех сил, чтобы стать Стрелой. Чтобы спасать людей! Прежде он думал, что суть девиза Ордена заложена в слове «смерть», а теперь знал, что это не так. Главное слово всегда должно быть «жизнь»!

Дело о сиятельной крови. Часть 1

После Хлюстовки Молчан вдруг расщедрился: дал Марчуку и Карницкому аж три дня отдыху.

Адриан на сей раз пить не стал. Незачем. Наоборот, воодушевление и желание действовать переполняли его через край. Ведь Орден спас стольких людей от неминуемой смерти! Карницкий вспоминал сельчан, что благодарили его, кланялись и целовали руки, вспоминал слезы радости на их худых лицах, когда те поняли, что недуг отступил. Вот оно! Вот истинное предназначение Граничного ордена!

На радостях Адриан написал длиннющее письмо отцу, в котором хоть и не рассказал о самом деле, но поделился переполняющими его чувствами, поведал о намерении стать настоящим Стрелой, привел доводы в пользу такого решения и лишь в конце вспомнил, что не поинтересовался здоровьем мачехи и сводной сестренки. Скорого ответа Адриан не ждал, знал, что отец не любит спешить. Сначала Карницкий-старший основательно подготовится к столь важному делу, как чтение: переоденется в домашнее платье, сам зажжет лампу на небольшом столике возле кресла, потребует принести чаю с лимоном и печеньем, обязательно не крошащимся, возьмет увеличительное стекло и медленно, вдумчиво начнет читать. Он будет хмыкать, улыбаться, порой громко восклицать или браниться при серьезном несогласии с автором письма. Когда всё будет прочитано, он пойдет по второму кругу, на сей раз без чая, зато с карандашом, подчеркнет сплошной линией мысли, с которыми согласен, прерывистой — спорные идеи, а то, что вызывает у него неприятие, перечеркнет вовсе. К третьему раз отец обычно звал кого-то из домашних — прежде Адриана, а сейчас, наверное, мачеху — и зачитывал вслух отдельные места. Сложнее всего было угадать, почему отец выбрал к прочтению именно эти строки, ведь он ждал определенного ответа, делал паузу, и домочадцу нужно было тут же либо горячо одобрить, либо не менее горячо осудить услышанное.

После прослушивания десятков писем Адриан научился безошибочно угадывать направление мыслей отца. И сейчас, дописав своё, он некоторое время боролся с желанием сразу подчеркнуть нужные места на отцовский манер. Но это было бы ребячеством. Недостойно насмехаться над отцом и лишать его привычного удовольствия.

Зато пришла весточка от белоцарского мага. Адриан с Паником договорились обмениваться письмами время от времени, и Карницкий был несказанно удивлен, что новый друг так скоро ему написал.

Паник сообщал, что иномирная жаровня вызвала большой интерес в Белоцарске, и даже Салтан Будилович приходил к нему и спрашивал о том, как эта вещица действует. Салтан Будилович предложил провести опыт: вывезти жаровню подальше от людей и снова привести ее в действие, чтобы просчитать, сколько ей требуется энергии, как много она может вобрать в себя за единицу времени и так далее. Еще Салтан Будилович пригласил его, Паника Куликова, в свою группу исследователей магии. Также Салтан Будилович настоятельно рекомендовал Панику написать небольшую монографию по Хлюстовке… Словом, в том письме царил исключительно Салтан Будилович, но, даже несмотря на давление столь значительного человека, между строк чувствовался небывалый энтузиазм Паника. В жизни юного мага явно скоро произойдут перемены к лучшему.

А в жизни Карницкого никаких существенных изменений не предвиделось. Как только закончились дни отдыха и Адриан вернулся к службе, снова потянулись скучные однообразные будни.

Короткие беседы в колчанной, перечитывание «Ведомостей», обсуждения недавних дел с сослуживцами, вечерняя тоска… И никто не восхвалял доблесть не только Карницкого, сунувшегося в моровую деревню на свой страх и риск, но и Марчука, который стал истинным спасителем Хлюстовки. Словно так и надо было. Словно это не подвиг, а рутинное дело. И тяжелее всего было то, что такое безразличное отношение волновало лишь Адриана.

Марчук и думать забыл о Хлюстовке. Сидел себе спокойно в колчанной, читал заметки, торчал в архиве. А потом притащил бумагу, чернила и занялся неким сочинительством, и это были не письма.

Не один час Карницкий провел, наблюдая за своим старшим. Аверий мог долго сидеть с занесенным пером, размышляя о чем-то, потом вдруг бросался писать, не замечая высохших чернил. Порой он резко зачеркивал написанное или, напротив, дописывал что-то поверх строк. Если бы Адриан чуть похуже знал своего старшего, то решил бы, что тот вдруг занялся стихосложением. Но соединить в единой фразе поэзию и Марчука сумел бы только весьма изощренный ум. Неужто Аверий занялся мемуарами на склоне дней?

Два дня Карницкий караулил момент, чтоб заглянуть в записи Марчука и узнать, что же тот пишет, но старший никогда не оставлял ни листочка без присмотра. Даже перед выходом в уборную Аверий просушивал чернила, складывал бумаги в папку, папку убирал в мешок, мешок — за кресло, и лишь потом оставлял колчанную. А лезть в чужие вещи да еще и под взглядами второй пары орденцев у Карницкого духу не хватало.

— Марчук, Карницкий! Вызов! — провозгласил чернильник и тихо добавил: — Это Глузда́.

Аверий начал было собирать записи, но, услыхав имя, остановился и сказал:

— Карницкий. Сам справишься? Это тут, прям в Старополье. Если понадобится помощь, всегда можешь меня кликнуть.

Адриан ушам своим не поверил. Неужто? Значит, Марчук всё же оценил его способности? Несомненно, Аверий будет присматривать за ним, спрашивать, как идет дознание, но даже так лучше, чем вечно бегать хвостом за старшим.

— Конечно, справлюсь! Благодарю за доверие!

Жаль, что письмо уже отправлено, и нельзя дописать в конце о первом деле, доверенном исключительно ему. Отца бы порадовал столь быстрый успех сына.

Карницкий взял сумку, придал лицу значительный вид, чтоб заявитель не пожаловался на слишком юный возраст орденца, и пошел за чернильником. В присутственной комнате его ждал тот самый Глузда, ходил взад-вперед, нервничал. Оно и понятно. Не каждый же день сталкиваешься с иномирцем.

— Глузда, за твое дело возьмется вот этот Стрела, его звать Адриан Карницкий. Обращайся к нему «ваше благородие», понял? — грубовато сказал чернильник, что записывал обращения посетителей.

— Ваше городие… уродие… бородие, — забормотал Глузда, грязный тощий мужик в рваном замызганном тулупе.

— Можно просто «сударь», — поспешил сказать Карницкий, испугавшись, что мужик выдумает обращение похлеще.

— Здарь, здарь, — повторил мужик. — Чужак тама, чужак! Глузда видел! Чужак! Как есть чужак! Здарь!

— Карницкий, поговори с ним за дверью, а? — попросил чернильник. — Вонь от него страшенная.

— Идем, — сказал Адриан и, пересилив отвращение, продолжил приветливо: — Тебя Глуздой звать?

Мужик поправил драный картуз, приосанился.

— Глузда мы. Глузда! Глузда мы!

С трудом Карницкий вывел заявителя из орденского дома, отошел с ним в сторонку и принялся выведывать, какого же чужака увидал Глузда. Скорее всего, там должно быть что-то явное, броское, настолько несуразное, что даже этот юродивый сумел угадать попаданца.

— Значит, ты видел чужака? Как он выглядит? Почему решил, что чужак?

Глузда подпрыгнул, будто и думать забыл об орденце, а как успокоился, снова зачастил:

— Чужак тама. Чужак! Чужак тама! Здарь!

— Где чужак? — Адриан решил набраться терпению и идти по порядку.

— Так тама он. Сидит! Тама! Глузда видел. Здарь!

Последнее слово мужик выкрикивал так, словно ставил точку. «Хорошо, что не стал настаивать на 'благородии», — невольно промелькнуло в голове у Адриана.

— Где «тама»! Веди давай! Покажи чужака! — начал злиться орденец.

Глузда наконец сообразил, что от него требуется, и посеменил по улице, то и дело оглядываясь на Карницкого и даже поторапливал его:

— Тама! Идем! Тама! Чужак! Здарь!

На странную пару оглядывались прохожие, мальчишки передразнивали Глузду, повторяя его слова, и Карницкому постепенно становилось не по себе. Уж не подсунули ли ему свинью?

Глузда пробежал орденскую слободку, потом кожемячью, потом еще одну и остановился.

— Тама чужак, — прошептал он, указывая на скобяную лавку. — Тама он. Тама чужак. Бери! Бери его! Здарь!

— Так с чего ты вздумал, что он чужак? — еще раз спросил Карницкий, но внятного ответа не дождался.

Полоумный мужик вертелся на месте, оглядывался, пожимал плечами, притоптывал и шептал про чужака. Адриан вздохнул и побрел в лавку.

За широким деревянным прилавком стоял осанистый приказчик в красном жилете поверх долгополой рубахи, на голове сиял новенький картуз. Позади него расположились шкафы с множеством выдвижных ящичков, и все без подписей. С потолка свешивались плетеные корзины разных размеров, около двери из ведра торчали метлы, дальше громоздились блестящие кастрюли, сковороды, чайники, подсвечники и прочая медная, железная и оловянная утварь.

Приказчик приветливо улыбнулся, приподнял картуз, обозначая поклон.

— Чего изволите-с, ваше благородие?

Карницкий молча достал орденский амулет, выданный взамен прежнего, высосанного в Хлюстовке.

— А, так ваше благородие из Граничного Ордена? Никак случилось чего-с? Я всегда-с готов помочь.

Вежливость приказчика так сильно отличалась от нелепых выкриков Глузды, что Карницкому захотелось немедленно покинуть лавку, отвесить оплеуху дурному мужику и вернуться в колчанную.

Адриан сглотнул набежавшую слюну и, ощущая себя полнейшим олухом, сказал:

— В Орден поступили сведения, что в этой лавке может быть человек из иного мира.

Лицо приказчика тут же переменилось, вместо приятной улыбки на нем проступила злость.

— Это Глузда? Телеух наплел чего-то? Убью шаврика! — да и голос вдруг ощетинился уличной бранью. — И чего вы только глуподырого слушаете? Он же полоумный! Думаете, с чего он в Орден поперся и про иномирцев заливать начал? Давеча пришел и давай клянчить бубенец. Вот дай ему бубенец, и всё тут. А как я дам? Из своего кармана за Глузду платить? Хоть и полушка всего, а тоже деньга. Я ведь не хозяин, а приказчик! За товар головой отвечаю. А он стоит, брыдлый, смрад от него, честного покупателя отпугивает. Вот я его и выставил! Так он к вам, в Орден, и побёг.

Лицо Карницкого уже пятнами пошло от гнева и досады, но он представил, что скажет Марчук, если отступить после первой же отповеди. А вдруг иномирец нарочно бранится, чтоб молодой барчук струсил и удрал?

— Звать тебя как? — спросил Карницкий.

— Меня-то? Да меня тут каждая собака знает. Любого спроси, кто в лавке торгует, всякий ответит, что Тимоха Меньшой. Я в этой лавке всё до последнего гвоздя знаю.

А вот и способ проверить, врет приказчик или нет. Никакой попаданец не выучит весь товар за пару дней.

— Покажи-ка мне, Тимоха, самый большой гвоздь, что тут есть.

Меньшой ухмыльнулся, почти не глядя, выдвинул ящичек и вытащил здоровенный гвоздь длиной с ладонь.

— Это брусковый. Бывают и больше, к примеру, корабельные, но мы тут кораблей не строим.

— А самый маленький?

На прилавок тут же лег тонюсенький гвоздик едва ли в полногтя длиной.

— Сапожный. Они тоже всякие бывают, но этот самый малый.

Впрочем, если чужак уже неделю служит, то мог бы и выучить товар. А если что-то другое спросить?

— Тимофей, а ты, случаем, не знаешь, куда можно часы на починку отдать?

Приказчик хитро взглянул на Карницкого, словно видя все его ходы наперед.

— Смотря какие часы. Коли наши, бередарские, так можно к Одинцу сходить, что через два дома мастерскую держит. А коли иноземной работы, тогда лучше к Брати́ну. Он возле железной станции сидит, хоть берет дорого, зато честно. Раз глянет и сразу скажет, возьмется или нет, а если возьмется, так непременно всё сполнит честь по чести.

— Благодарю, Тимофей. Вижу, что напраслину на тебя возвели, а сам ты человек смышленый да приметливый.

— Благодарю-с, ваше благородие! — приказчик снова вернулся к старому тону и улыбке. — Вы уж вразумите Глузду, ваше благородие! Рано или поздно доведет он кого-нибудь. Прибьют же…

— А что, часто он в Орден ходит?

— Да, почитай, каждую неделю через раз бежит. А потом ваши кругами ходят, от того добрый люд пугается, и торговля стоит, ваше благородие.

— Понятно, — процедил сквозь зубы Карницкий. — Посмотрю, что можно сделать.

Доверие, значит! Сам, значит, справишься… А коли чего, так на помощь кликнуть можно… За дурачка его, Адриана, держат? Потому кинули на полоумного. Разбирайся, говорит.

Карницкий выскочил из лавки, а Глузды уж и след простыл. Адриан подумал, стоит ли поискать дурака и накостылять, чтоб неповадно было из-за ерунды Граничный Орден дергать, но не стал.

Вернулся обратно в Орден, а чернильник, что в присутственной комнате стоял, сделал серьезную мину и спросил как ни в чем не бывало:

— Так что, чужак там или нет?

— Будто сам не знаешь, — буркнул Карницкий. — Приказчика Глузда оклеветал.

— Вы уж, Карницкий, к вечеру отписку сделайте по всей форме. Мне запрос нужно закрыть.

Адриан удивленно глянул на чернильника. Неужто он и впрямь принял запрос от дурака, который каждые две недели приходит? Тот лишь развел руками. Работа, мол, такая.

Когда Адриан вошел в колчанную, другой Стрела с питомцем встретили его радостно, похлопали по плечу и поздравили с прохождением испытания Глуздой.

— Ты еще скоро обернулся, — сказал Жданко. — Пусть не самый быстрый, но и не как Заяц.

— А что Заяц? — хмуро спросил Адриан.

— О, он день потратил, выясняя, вправду там был чужак или нет. И еще день гонялся за Глуздой, чтоб поколотить.

— Мне Заяц ничего такого не рассказывал, — немного повеселел Карницкий.

— Ну а кто ж такое будет оглашать? И ты тоже молчи. Через Глузду сразу видно, выйдет из питомца толк или нет. Вот ты как понял про чужака?

— Поговорил просто. Он в лавке скобяной служит, так я его по товару поспрашивал, потом про город. А чего не отвадили Глузду-то? Всё Старополье над нами смеется.

Неожиданно ответил Марчук, не отрываясь от своей рукописи:

— Пусть. Народ хоть и смеется, зато подмечает, что Орден никого на смех поднимать не будет, выслушает всякого, хоть оборванного, хоть малахольного, хоть подлого звания. А значит, коли почудится что, можно пойти к ним, не боясь, что прогонят.

Остаток дня Карницкий работал над отпиской, с трудом подбирая слова, чтоб потом чернильники не засмеяли. А вечером к Адриану в комнату пришли сразу три Стрелы: Марчук, Болиголова по прозванию Хромой и Жданко, и торжественно вручили огромный гвоздь с черной лентой.

— Это тебе напоминание о пройденном испытании Глуздой! Держи его на виду, — торжественно сказал Жданко.

Марчук ничего не стал говорить, просто хлопнул Карницкого по плечу и ушел в свою комнату.

* * *

Утром, когда Карницкий проснулся, первым, на что упал его взор, оказался тот самый гвоздь, подвешенный за ленточку на крючок, вбитый в стену.

И Адриан вдруг понял смысл этого подарка. В жизни Стрелы, скорее всего, не так часто выпадают страшные события, во время которых нужно рисковать собой и спасать чьи-то жизни. Гораздо больше рутины со всякими купчихами, глуздами и даже женями сомовыми. Не стоит гордиться, если ты спас деревню, и нечего стыдиться, если ты всего лишь допросил приказчика в скобяной лавке. Ты всего лишь выполняешь свою работу, стоишь на защите границы между мирами.

Недаром же Глузду натравили на Карницкого сразу после Хлюстовки. А Млад Заяц прошел через него раньше, скорее всего, после первого убийства, которым он так хвастался. Всё-таки Граничный Орден очень серьезно относится к выучке своих людей!

Со вновь обретенной уверенностью Карницкий спустился в колчанную, подождал, пока Марчук разложит свои бумаги, и спросил, почему Глузда был именно сейчас, а не раньше или позже.

— Да всё никак не совпадало, — буркнул Аверий. — То мы в отъезде, то Глузда не приходил. Как совпало, так сразу и послали.

Карницкий переварил услышанное, скрежетнул зубами и задал еще один вопрос, на правах человека, что прошел испытание:

— А что вы пишете?

Аверий поднял голову и уже хотел что-то сказать, как в колчанную ворвался командор Старопольского отделения.

— Марчук, Карницкий, есть дело для вас. За мной.

Молчан привел их в свой кабинет, усадил на софу, сам устроился в креслах и замолчал. Адриан смотрел то на Марчука, то на Молчана, ожидая подробностей задания.

Что там на этот раз? Вымершая деревня? Отряд попаданцев с пушками? Маг, повелевающий громами и молниями? Тайные сведения о том, что царя подменили чужаком?

Командор прокашлялся.

— Знаю, что сейчас вы вторые, и черед идти Жданко с его питомцем, но я решил отправить вас. И не из-за тебя, Аверий, а из-за твоего младшего. Дело там деликатное. Ты уж помягче как-то. Пусть лучше младший политесы разводит, а ты ходи, смотри, слушай.

Карницкому стало не по себе. Что ж там за дело такое?

— Донос пришел. Надо проверить дом графа Порываева. Говорят, чужак там.

Новый мир и жених впридачу

Дикий визг и скрежет! Перепуганное лицо водителя. Глухой удар. Всплеск невыносимой боли.

Я подскочила, захлебываясь слезами, и обхватила руками грудь. Только что я слышала, как ломались мои ребра под колесами грузовика.

Жива?

Но как? Неужто мне это приснилось? И боль, и страх, и ужас — всё было лишь сном?

С трудом успокоив дыхание и утерев слезы, я обнаружила, что лежу в незнакомом месте. Узкая небольшая кровать с плотным балдахином, мягчайшие перины и горы подушек вокруг. Романтичная обстановка! Я немного отодвинула полог и обнаружила, что балдахин висит тут, скорее всего, не ради красоты или атмосферы, а с сугубо практической целью — не допустить до тела комаров. Через щель сразу же проникли и мерзкие насекомые, и прохладный воздух, и капелька света.

Сквозь ту же щель я не могла рассмотреть комнату или палату целиком, видела лишь узенькую полоску света, выглядывающую из-за тяжелой занавеси на окне, массивные деревянные балки на низком потолке и изрядно потертый коврик возле кровати.

Где я?

В другой части комнаты, всё ещё скрытой за балдахином, скрипнула дверь, послышались легкие шаги. Балдахин отдернулся, и я увидела девушку в длинном закрытом платье из светлой ткани, поверх него она надела еще и сероватый передник.

— Барышня, вы проснулись?

Она едва не выронила таз с водой и полотенцем. Осторожно поставила его на столик возле кровати, всплеснула руками.

— Радость-то какая! Пойду барыне обскажу! Вот счастье-то!

И умчалась, чудом не запутавшись в длинных юбках.

Что же это? Может, после аварии я впала в кому, провалялась тридцать лет и сейчас вдруг очнулась в доме престарелых для богачей? Хотя откуда в нашей семье взяться богачам, даже через тридцать лет? На всякий случай я вытянула руки перед собой и взглянула на пальцы. Нет, кожа молодая, ухоженная, ногти, правда, обстрижены очень коротко, и кутикулами тут явно никогда не занимались. Вон какие толстые! А у меня был свежий маникюр, ноготочек к ноготочку, нежно-сиреневый, под цвет новой сумочки. Как раз из салона я и возвращалась домой, когда меня…

Пора вставать!

Я выпуталась из-под одеял, моментально запутавшись в длинной белой сорочке. У нее даже рукава были длинными. Как саван, честное слово. Потрогала голову. Ну, так и есть — чепчик. Белый, хрусткий, с оборочками. Наверное, я всё же старуха! Да еще и в маразме. А это всего лишь временное просветление. Хотя можно ли назвать это просветлением, если я вижу всякую дичь?

Спустила ноги на коврик, встала и едва не упала. Ножки-то совсем ослабли за время комы. Держась руками за кровать, я обошла кругом и приблизилась к столику, где лежало небольшое зеркальце с ручкой. В нем я увидела совсем юное незнакомое лицо девушки. Впалые щеки, огромные блестящие глаза, светло-русые волосы, выбивающиеся из-под чепчика, — красавица! Но не я. Не мое лицо. И возраст тоже не мой, я-то лет на десять старше.

— Любавушка моя! Доченька!

В комнату ворвалась пожилая женщина, обняла меня, прижала к себе.

— А говорили, что не встанешь! Ох уж эти лекари, чему их только в Белоцарске учат? Не зря я всю ночь на коленях перед Марьей-Заступницей стояла, всю ночь за тебя молила! Оляна, чего встала? Подай умыться!

Теперь я увидела и темные круги вокруг глаз этой женщины, и горестные морщины возле рта, и иссохшие губы. И так мне жалко ее стало, что я вдруг расплакалась.

— Любавушка, дитятко! Болит где? Ты ложись, ложись обратно. Олянка тебе молочка принесет. Будешь молочко? Полежи пока, отдохни. Рано тебе вставать!

Я послушно улеглась на кровать, погрузившись в перину, точно в трясину, и задумалась, что же тут произошло. Пусть не кома, но какая-то болезнь точно была. Если бы я вообще ничего не помнила, то решила бы, что у меня амнезия, но я помню! Помню своих родителей: отец всю жизнь работал водителем автобуса и умер от инфаркта десять лет назад, мама — заведующая магазином; помню школу, институт; помню родную и ненавистную бухгалтерию. И грузовик тот я тоже помню. Выходит, что моя душа почему-то перенеслась в тело этой несчастной девушки, а она, значит, умерла от неведомой болезни.

Это и пугало, и радовало одновременно. Радовало то, что я еще поживу, пусть в неведомом месте и в неведомые времена. Радовало, что я не проснулась в коровнике с младенцем, повисшем на груди, или в борделе под стариком. Пугало то, что я совершенно ничего не знала: ни кто я теперь, ни где я, ни как мне следует себя вести. Буду все валить на потерю памяти после болезни! Если в книгах и сериалах это работает, почему бы и тут не сработать?

По обстановке, нарядам и именам это место походило на средневековую Россию. Наверное, уже после Петра, но до революции.

Вернулась Оляна с чашкой молока, я с трудом приняла сидячее положение, взяла чашку и увидела самое мерзкое, что есть в мире, — молочную пенку. Осторожно — пальчиком — я отодвинула ее к стенке, содрогаясь от отвращения, так же осторожно выпила молоко, всё время следя, чтоб пенка не оторвалась и не коснулась моих губ.

— Оляна, а где тут, — я немного посомневалась, стоит ли спрашивать, но я ж вроде как без памяти, — где тут отхожее место?

Девушка посмотрела на меня с легким испугом.

— Так под постелью. Горшок ваш под постелью. Он чистый, я мыла.

Горшок… Я мысленно простонала. Ну почему я попала в то время, когда еще не придумали канализацию. Как взрослый дееспособный человек вообще может ходить на горшок?

А Оляна уже вытащила знакомую на вид посудину, сняла крышку и протянула руку, чтоб помочь мне встать.

— Нет, я что-то перехотела. Лучше давай умываться и одеваться.

— Куды ж вам одеваться-то? — всполошилась она. — Вы ж совсем слабенькая, вчерась только дышали еле-еле. Уж лучше полежите подольше, встать теперь всяко успеете!

На горшок я все же сходила, но попозже, когда Оляна вышла из комнаты. Задернула полог на кровати, чтоб вроде как за ширмой укрыться, задрала бесконечно длинный подол сорочки и… Это было стыдно, неудобно и холодно. А еще на мне не было трусов или хотя бы панталон. И это тоже было стыдно и неудобно.

Весь день я провела в перинах и одеялах. Оляна, моя горничная, постоянно присматривала за мной, приносила то поесть, то попить, то еще чего-то. Заглядывала и матушка, каждый раз заливаясь слезами. Один раз забежали мальчик с девочкой, мои новые братик и сестренка, но совсем еще мелкие, лет по шесть-семь. Братик побегал вокруг, быстро заскучал и убежал, а сестренка немного посидела рядом, сказала, что молилась вместе с матушкой за мое здоровье Марье-Заступнице, что сегодня на ужин обещали испечь пирожные и что у батюшкиной собаки появились щенки, один беленький с черным ухом, а второй белый с коричневыми пятнами. Когда все новости закончились, она попрощалась со мной и ушла.

К вечеру мне стало тошно от ничегонеделания. Телевизора нет, радио нет, телефона нет, а лежать и смотреть в потолок надоело до зубовного скрежета. Потому, когда Оляна заглянула ко мне в очередной раз, я попросила ее принести какую-нибудь книжку.

Горничная округлила глаза:

— Так ведь они все в кабинете его сиятельства, под замком. Нельзя мне туда. Да и зачем вам?

— Скучно. Хочу почитать что-нибудь.

— Так ведь… — она замялась. — Разве вы грамоту знаете?

Ой! Кажется, я прокололась. А ведь девке, то есть мне, лет шестнадцать-семнадцать, не меньше! И до сих пор читать не умеет. Наверное, ленилась, нос воротила от книг, одни тряпки да парни в трико на уме были. Ну, ничего! Я-то знаю, что без грамоты никуда. Вот уж удивятся мама с папой, когда их нерадивая дочь вдруг выкажет небывалое рвение к учебе!

— Картинки хотела посмотреть. Раз нельзя, так нельзя. Тогда сядь рядом и расскажи чего-нибудь интересного! Какие новости? О чем говорят люди?

Оляна странно покосилась на меня, села на самый краешек кровати и наскоро выпалила про щенков, пирожные, здоровье матушки и батюшки, будто в целом свете не нашлось ничего поинтереснее.

Всю ночь я ворочалась, отлежавшись за день. Меня бесили и эти перины, и подушки, на которых даже улечься толком нельзя было, и балдахин этот вонючий. Это сколько ж на нем пыли скапливается за день? Так что утренний приход Оляны я восприняла как освобождение, попросила помочь одеться и причесаться.

Ну и мода тут, конечно. Непонятная. Платья какие-то ни туда, ни сюда, что-то среднее между русским сарафаном и европейской модой. Ну, то есть, корсета нет, и на том спасибо, зато между кожей и верхним слоем ткани пролегает столько тряпок, что нащупать тело через них просто невозможно. Сорочка, рубашка, которая длиной как сорочка, только погрубее, нижнее платье, несколько юбок, потом верхнее платье, потом сверху еще что-то нацепляется. А ведь у каждой детали есть свое название! Вот только трусов как не было, так и нет. Оно, конечно, через все эти юбки не продует, да и на горшок ходить удобно: встал над ним, чуток раздвинул коленки, прицелился и пли! Иначе как бы я добралась до трусов? Вообще никак.

Волосы Оляна убрала мне очень просто — в косу, приспустив по бокам прядки, чтобы они обрамляли лицо. И всё. Даже кокошника не нацепила, а я-то уже думала, что последний штрих будет именно таков.

— Ну что, Оляна, пойдем завтракать? — радостно сказала я, желая размять ноги.

— Как же, барышня? Вам надобно к его сиятельству зайти, пожелать доброго утречка!

Его сиятельство — это мой отец. Жаль только, я не разбиралась во всех этих титулованиях и не знала, кто он конкретно: барон, князь или просто судья какой-нибудь. Но я его уже заочно не любила. Его дочь, считай, на пороге смерти побывала, едва очнулась, а он даже не заглянул к ней, то есть ко мне. Сложно было зайти, обнять, спросить, как самочувствие? А теперь, значит, я должна еще ему и доброго утра желать? Но мне и самой было любопытно взглянуть на этого человека. К тому же я собиралась выучиться грамоте, а кого еще об этом просить, если не отца.

С помощью Оляны я прошла на второй этаж. Она указала мне на одну из дверей. Я что-то разволновалась, даже в горле пересохло, но все же собралась с духом, постучала, услышала невнятное ворчание и вошла.

Кабинет выглядел уютным из-за светло-зеленых стен и темно-зеленой обивки мебели. Несколько массивных книжных шкафов придавали комнате солидный вид и уют. Я ожидала увидеть огромный стол, вроде того, что стоял у нашего директора в кабинете, за ним легко могло бы разместиться человек десять. Но тут стоял вполне скромный письменный столик, на котором едва умещалась чернильница, стопка бумаг и локти моего здешнего отца, моложавого подтянутого мужчины с аккуратными усами, бородой и, о боги мои, длинными волосами, перехваченными на затылке в хвост. Я всегда была неравнодушна к длинноволосым мужчинам, и этот «сиятельство» в прежней жизни явно бы захватил мое сердечко на неделю-две. Батюшка выглядел моложе матушки на добрый десяток лет. Впрочем, не он же вынашивал и рожал троих детей, не он ночами стоял на коленях и молился за их здоровье, так что чему удивляться?

— Доброе утро, папенька, — пробормотала я, присев в некоем подобии книксена.

Хотя в этих ста юбках и не присядешь толком, да и ширины подола не хватало, чтоб развернуть ткань во всей красе. А, может, мне кланяться надо? Или какой у них тут обычай?

Мужчина впервые посмотрел на меня, да так грозно, что у меня душа ушла в пятки.

— Папенька? Это что за дурость?

А голос-то какой! Низкий, бархатный… от такого мое сердце последовало за душой туда же, в пятки.

— Простите, я еще не пришла в себя после болезни, — пролепетала я.

Его взгляд слегка смягчился.

— Рад, что поправилась. Лекаря того взашей выгнал. Дурень! Только деньги зря на него потратил. В другой раз лучше Спасу пожертвую. Ну, иди целуй батюшку.

Ага, значит, его нужно звать батюшкой, будто священника.

Я подошла, чмокнула его в щеку, он тоже встал, поцеловал меня в лоб, а потом махнул рукой, мол, иди отсюда, не мешай. Вот и все нежности!

— Батюшка, я хотела спросить… Нельзя ли мне сейчас грамоте поучиться? Я буду очень стараться. Хочу помогать вам, — у меня язык не повернулся обратиться к нему на «ты», — буду читать письма, записывать что-нибудь. Как секретарь.

Нет, в прошлый раз его взгляд был вовсе не грозным, так, слегка обеспокоенным, потому что сейчас на меня буквально обрушились громы и молнии.

— Грамота? Девке? Откуда такую глупость взяла? И думать забудь.

Как меня оттуда ноги вынесли, я и сама не поняла. Словно телепортировалась за дверь. Ох и страшный мужик! Скорее всего, военный. С таким даже в постель ложиться страшно: пискнешь не так, он так зыркнет, что в обморок хлопнешься. А потом опа — и трое детей.

Завтрак тоже стал для меня испытанием. Больше всего хотелось, чтоб меня не замечали вовсе, особенно новоиспеченный папа, но мама постоянно спрашивала, не положить ли мне чего-то еще, не подать ли соус, не налить ли брусничного вара… Даже брат с сестрой начали надо мной посмеиваться.

Вернувшись в комнату, я снова задумалась над тем, что же мне делать. Хорошо, грамота запрещена, а значит, никаких академий, институтов и школ. Но чем-то дочери сиятельств должны заниматься! Потому я принялась выспрашивать у Оляны, устраивает ли мой батюшка приемы, организует ли балы, танцы, званые ужины, куда приходят всякие знатные дамы и господа.

— Иногда к его сиятельству захаживают гости, но его сиятельство всегда принимает их в кабинете, — испуганно доложила горничная. — А пляшут только в деревнях на праздники, господам такое зазорно.

— Так, и что? Мы всё время сидим дома и ничего не делаем?

Оказалось, что мы дважды в год уезжаем в имение в какую-то деревню, изредка к другим господам в гости заглядываем на неделю-другую. Обычно в такую жару, как сейчас, мы и уезжаем за город, но из-за моей хвори батюшка принял решение остаться.

Вот и все развлечения местной знати. Веселуха!

— А как же мне тогда мужа искать, если мы ни с кем не видимся? — пробормотала я себе под нос.

— Барышня, а вы совсем не помните? — удивилась Оляна. — Вы ж сговорены давно. Его сиятельство нашел вам жениха. Раз уж вы поправились, так через год и замуж выйдете.

— И кто он? Старик какой-нибудь? — зло сощурила я глаза.

— Как можно? Разве ж его сиятельство так поступит с дочерью? Справный юноша хорошей семьи, с титулом и должностью. Вы у барыни спросите.

С этими словами Оляна от меня сбежала. Пугливая она что-то, на каждый вопрос вздрагивает.

Но вопрос замужества меня слишком сильно волновал, чтобы я отступилась. Потому я выловила свою маменьку и начала расспрашивать ее.

— Матушка, что-то после хвори мне дурно. Что-то я хорошо помню, например, тебя, батюшку, Оляну, а что-то вообще никак. Скажите, правда ли, что у меня жених есть? Каков он собой? Я его видела хоть раз?

Стоило напомнить про хворь, как матушка тут же расклеилась.

— Любавушка, разве о женихах тебе нынче думать? Лучше полежи, молочка попей… Женихи — они никуда не денутся, лишь бы ты окрепла.

Кажется, она неправильно поняла мой интерес. Как по мне, провалились бы все эти женихи в преисподнюю.

— Всемил — хороший справный юноша. Прошлым летом вы с ним виделись, неужто забыла? И он тебе глянулся. Вы даже портретами обменялись. Сейчас-сейчас, — женщина тяжело поднялась и пошла шуровать по моим шкафчикам, — где же он… Да вот же!

Я открыла плоскую коробочку и увидела ну чисто Купидона, только повзрослевшего. Те же пухлые розовые щечки, те же широко распахнутые голубые глазки и светлые кудри над челом. Я помнила, что художники обычно льстят заказчикам, но не знала, в какую именно сторону метнулся именно этот. То ли уменьшил щеки, а на самом деле там ого-го какой пухляш, то ли увеличил.

— Видишь, какой красавец! А умница какой, в Белоцарске отучился, но вернулся в отцов дом, служит при губернаторе. А ведь мог бы и не служить, земли-то и людей полно.

Может, он и впрямь не урод, не дурак и не мямля, но меня взбесил сам факт навязывания мужа. Что это за жизнь такая? Туда не ходи, этого не делай, пойди замуж за кого скажут. И это у меня отец — целое сиятельство, а не прыщ подзаборный!

Но вечно в пустой комнате сидеть невозможно. Я решила изучить дом, двор и по возможности местность вокруг. Судя по всему, мы жили в городе, но из окна я видела только такие же невысокие дома, как и у нас, заборы, сады, лошадей. Может, это некий загородный поселок для богатых, а город в тыще километров отсюда.

Особняк сиятельства оказался довольно обширным, хотя комнат в нем было не так уж много. Под конец я добралась даже до кухни, где стояла настоящая русская печь, только я так и не поняла, как же на ней Емеля помещался. Разве только внутрь полез, прямо туда, куда пироги засовывают. В мультиках у печи сверху была какая-то лежанка, а здесь такого вообще нет, зато виднелось аж два устья. На кухне заведовала повариха с бицухой, как у Шварценеггера. Мышцы так и перекатывались на ее руках, когда она месила тесто в огромном корыте. Ну или в бочке, в тазу, я не разбираюсь во всей этой доисторической деревянной таре. Постояла я там немного, почувствовала, как начинаю потеть от жары, духоты и всевозможных запахов, и сбежала.

Во двор я выходила с опаской, ожидая гневного окрика папаши или плаксивых восклицаний мамаши. Но обошлось. Значит, мне можно иногда дышать свежим воздухом!

А на улице была прелестная погода. Солнышко, ясное небо, пахнет цветами, птички поют, перекрикиваются какие-то мужики, на меня мчится собака Баскервилей. Вот прямо натуральная, только что не светится, а так огромная, со здоровенной пастью и сотнями клыков.

Я сжалась в комок, прикрыла лицо руками и застыла, как соляной столп. С детства боюсь собак, даже маленьких, а от вида этой псины меня просто парализовало. А она наскочила на меня и давай вокруг прыгать, головой толкать, ну точно повалить хочет, чтобы удобнее рвать было.

Она прыгает. Я стою, с жизнью прощаюсь, слезы так и текут. И вдруг незнакомый голос:

— Барышня, ан мне сказывали, что оправились, а я не верил. Говорил, что барышня бы всенепременно Медюка навестила. Ишь, как радуется! Как скочет! Стосковался.

— Убери его, — прошептала я.

— Тут намедни ночью он как завыл! Мордой к окну, значится, вашему. Ну, думаю, барышня того… дух испустила, не иначе.

— У-убери собаку, — сказала я чуть громче.

— Ан нет, ошибся Медюк-то. Зато вон глянь, точно кутенок слепой!

— Убери пса! — завизжала я, не силах больше сдерживать свой ужас.

— А? Медюка убрать? Вы чего ж, напужались? Это ж Медюк! Вы ж его со слепыша еще… Верхом, как на лошадке, катались… Медюк, пойдем! Пойдем-пойдем! Вишь, не хочет барышня играть с тобой.

Сквозь пальцы я видела, как седой мужчина утаскивает это чудовище, а оно вырывается и все на меня оглядывается. И пока он его с глаз моих не убрал, я так и не смогла сдвинуться с места, зато потом опрометью кинулась в дом, взбежала по лестнице, захлопнула дверь комнаты и бросилась ничком на кровать, дав волю слезам.

После этого я начала замечать странное отношение к себе. Во-первых, куда-то пропала Оляна, вместо нее прислали какую-то грубую бабу, которая и двух слов связать не могла. Она молча выносила мой горшок, помогала одеться и туго-претуго заплетала косу. Брат с сестренкой больше не заглядывали. Батюшка пристально смотрел на меня, но кроме «доброго утра» ничего не говорил. Даже матушка охладела, хоть и плакала всякий раз, когда видела.

Надо было что-то делать! И я решила поговорить с «папашей» прямо. Ну, не настолько прямо, чтобы сказать, что я не его дочь, но хоть как-то обозначить свои желания и потребности.

— Батюшка, я тут подумала. Я не хочу замуж, — во время утреннего приветствия сказала я, потупив глаза. — Есть ведь и другие занятия. Например, я могла бы шить платья. Ну, не то чтобы прям руками шить. Я бы придумывала новые платья, а портниха бы их шила.

Я робко взглянула на батюшку и увидела, как он побагровел от гнева. Как бы инфаркт не случился!

— Позорить меня вздумала! — взревел он. — Чтоб дочь графа Порываева швеей заделалась! Не бывать такому.

— Можно и не швеей, — поспешила объяснить я. — Хотите, я расскажу вам про…

Ни «канализации», ни «туалета» в этом языке не было, пришлось выкручиваться.

— Расскажу, как сделать такую систему, чтоб не пришлось на горшок ходить.

— Вон! Пошла вон! И чтоб из спальни ни ногой!

В кабинет ворвалась матушка и быстро вытолкала меня за дверь, сама же осталась внутри. Вот отчаянная женщина! Неужто не боится пасть смертью мученицы?

Но дверь она закрыла неплотно, и я решила подслушать.

— И что делать теперь? Олянку я в деревню отправила, нечего ей тут языком трепать. Но Любава…

— Что делать, — резко сказал граф. — Пусть сидит тихо и не высовывается.

— А дальше-то что? Может, Орден позвать?

— Чтоб весь город узнал, что у графа Порываева в дочь вселилось что-то? Не надо мне такого позора! Замуж ее надо отдать, да поскорее. До свадебника как-нибудь протянем, а там пусть Огнеславские расхлебывают.

— Так через лето ж хотели…

— Пусть! Я отпишу Огнеславскому, а ты давай, приданое собирай. И приглядывай за этой… Глаз с нее не своди!

Я вернулась к себе в комнату совершенно потерянной. Что же это за мир такой? Хотя почему «мир»? Это просто папаша Любавы — деспот и самодур. Кому было бы плохо, если б я трусы изобрела и продавать начала? Или платья, состоящие не из ста одежек без миллиона застежек? Или рассказала бы, как срать и не вдыхать потом эти ароматы всю ночь?

Зачем было меня спасать и переселять в тело этой девушки, если в итоге я проживу такую же унылую жизнь с нелюбимым, какую прожила бы и она? Нет, надо что-то делать!

Точно! Нужно найти Орден, который упомянула матушка. Видимо, я не первая в этом мире попаданка. И раз так, умные люди должны были понять, что попаданцы могут многому их научить. Пусть я не так много знаю, не смогу рассказать ни про ружья, ни про сварку металлов, ни про электрический ток, зато я разбираюсь в нарядах! В двойной бухгалтерии! Да в тех же котлетах по-киевски! И плевать, что я дочь графа Порываева! Почему я не могу заниматься тем, чем хочу?

Только как передать весточку в Орден, что здесь, в богатом особняке, сидит нужный им человек? Слуги от меня шарахались, за дверь я и сама боялась выйти, чтоб не столкнуться с Медведиком, так звали ту баскервиллеву собаку на самом деле, голубей тут почему-то не держали, и даже океан не плескался под окнами, чтобы ласково принять в свои объятья бутылку с запиской. Ах да, я же еще и неграмотная тут! Впрочем, написала бы на своем языке. Если Орден занимается попаданцами, то в нем наверняка есть специалисты.

В крайнем случае сбегу прямо со свадьбы!

Но, слава богу, всё разрешилось гораздо быстрее. Всего спустя неделю после памятного разговора с папашей к нам приехали гости.

Я услышала громкий лай Медведика, выглянула в окно и увидела, как через ворота прошли двое мужчин. Один — коренастый, в потрепанной простецкой одежде, сразу видно, слуга или конюх какой-то. Зато второй! Высокий, с узким породистым лицом, в длинном пиджаке, который сидел на нем так, словно он в нем родился. Сразу видно, что пошит на заказ. И длинные русые волосы, завязанные в хвост на затылке. Неужто он и есть тот самый жених? Тогда нужно отыскать того художника и переломать ему руки за ненадобностью. Вообще ничего общего! И оригинал мне нравился намного больше.

Дело о сиятельной крови. Часть 2

К дому графа Карницкий подходил с некоторой опаской, сомневаясь в собственных знаниях этикета. После смерти матери отец прекратил ездить с визитами и сам гостей не принимал, впрочем, и не было их, гостей. Слухи о гибели всех обитателей господского дома быстро облетели округу, да и приезд Ордена замолчать бы не удалось. Потому из-за опасения перед ужасной хворью Карницкие на годы стали невольными затворниками.

А потом, в четырнадцать лет, Адриан отправился в орденский питомник. По сути, можно было и позже, ведь питомник в первую очередь кормил и растил беспризорных детей и сирот, учил чтению, письму и счету, Карницкому же было где жить, и грамоту он знал. Но отцу сказали, что либо так, либо никак. Орден ведь еще и взращивал в юных умах нужные ему мысли, выбивал сословную дурь и внушал, что быть орденцем — немалая честь, что Граничный Орден — вне государств, вне власти губернаторов, графьев и чиновников.

В питомнике никому нет дела, кем были твои родители: сельчанами из глухой деревни, зажиточными купцами или даже барами, как у Карницкого. Нет никаких высокоблагородий, сиятельств и превосходительств. Есть человек, есть имя и прозвание, есть должность в Ордене. Ко всем питомцам обращаются на «ты» и по прозванию. К орденцам питомцы обращаются на «вы». А дальше всё зависит от личных качеств человека. Есть рядовые Стрелы, которым командоры отделений выкают, а есть и такие, знакомство с кем и придворные за честь сочтут.

За прошедшие пять лет Адриан не часто вспоминал о правилах этикета, привык есть запросто, ложкой и руками, а не вилками-ножами, забыл, как раскланиваться. Потому сейчас, перед графскими воротами, судорожно натягивал позабытую шкуру потомственного дворянина.

Басовито залаяла собака, из калитки показался мужик, да, завидев орденский знак, тут же исчез. Вскоре вернулся и провел орденцев к крыльцу, где их встретил лакей и пригласил пройти сразу в кабинет хозяина.

Его сиятельство граф Порываев ожидаемо не обрадовался приходу незваных гостей и сразу же попытался выставить их вон, едва они представились.

— Граничный Орден? Чему обязан честью? Неужто на моих землях появились иномирцы? Я прикажу выказать вам всяческое содействие.

— Дело в том, ваше сиятельство, — сказал Марчук, ни капли не тушуясь от явной немилости графа, — Орден получил сведения об иномирце, что пробрался в этот самый дом. И мы должны проверить всё досконально.

— Что за чушь! — воскликнул Порываев. — Думаете, я бы не заметил иномирца?

— Я должен напомнить вашему сиятельству, что за укрывательство полагается солидный штраф, впрочем, как и за противодействие Ордену.

— И кто же ваш так называемый иномирец? Неужто речь идет обо мне? — хохотнул граф.

Карницкому стало не по себе. Это не с приказчиком в скобяной лавке спорить. Но Марчук продолжал гнуть свою линию.

— Сведения касались вашей старшей дочери, Любавы Порываевой. Мы вынуждены просить вас о возможности встречи с ней, а также должны опросить всех проживающих в доме, в том числе прислугу. В случае отказа Орден заберет вашу дочь и будет допрашивать в ином месте.

— Это угроза? — усы графа встопорщились от гнева. — Любава недавно перенесла тяжелую болезнь, которая отразилась на ее умственных способностях, в ее голове все смешалось, она не всегда узнает слуг. Моя супруга днем и ночью стоит на коленях перед образом Марьи-Заступницы, чтобы Любава не осталась помешанной. Я не знаю, кто посмел оклеветать больную девочку, но в том есть и вина Ордена. Если бы вы не кричали со всех углов об иномирцах, так никому бы и в голову не пришла мысль опорочить Любаву. А так суеверные слуги невесть чего навыдумывали!

Теперь Карницкому стало еще и стыдно, про болезнь доносчик ничего не сказал. Может, и впрямь зря они всполошились. После горячки ведь и не такое случается.

— Тем не менее я вынужден настаивать на проведении расследования.

— К Любаве я вас не подпущу! — резко сказал граф. — Она слишком слаба, а вы бог весть какую хворь можете принести. Случайно не вы ездили в Поборгскую Хлюстовку, где недавно мор прошел?

— Для начала мы можем поговорить с другими членами семьи и слугами, но рано или поздно нам придется настоять на встрече с дочерью вашего сиятельства.

— Тогда поступим так. Я не хочу, чтобы вы на глазах у всего города мотались взад-вперед в мой дом! Так что даю вам три дня, и все это время вы будете жить здесь, а потом уберетесь прочь. Так достаточно удобно? Я отправлю слугу за вашими вещами в Орден, напишите записку, коли знаете грамоту.

— О большем не смею и просить, — согласился Марчук.

— Только вот что! Я слыхал, что у вас в Ордене чудные порядки, но здесь мой дом! Потому жить вы будете согласно вашему происхождению, комнату дам черную, обедать тоже будете с дворней, на господскую сторону без позволения не заходить. Не хочу, чтобы мой сын вздумал, что чернь может сидеть наравне с благородными.

Всякую жалость к графу у Карницкого как рукой сняло. Он явно хотел оставить последнее слово за собой и сделать так, чтоб орденцы сами ушли, разобидевшись на графа. Потому Адриан сделал шаг вперед и сказал:

— Прощу прощения, ваше сиятельство, но мое происхождение не позволяет мне жить с дворней и питаться за их столом. Возможно, ваше сиятельство запамятовали, но меня зовут Адриан Карницкий, я старший и единственный сын дворянина Карницкого из Прилучного. Так что прошу оказать мне почести, соответствующие моему происхождению и титулу.

Граф Порываев уставился на Адриана так, будто в первый раз увидел. Не ожидал такой дерзости? Или не обратил внимания на его одежду? Впрочем, если вспомнить, как одевается командор Поборгского отделения, неудивительно, что граф не придал значения платью Карницкого. Орденцы из-за своего исключительного положения могли носить любой наряд, только редко пользовались этой привилегией. Да и о знати среди рядовых орденцев пока не слыхивали.

— Карницкий? Не слышал о таком. С вашего позволения я проверю в книге родов.

Адриан согласно наклонил голову.

Его сиятельство подошел к одному из шкафов, вытащил толстенную книгу, быстро пролистал до нужной буквы. Его палец застыл на одном месте.

— Карницкий… Есть такой, — граф вдруг растерял желание спорить. — А я ведь слышал о трагедии, настигшей вашу семью. Значит, вы решили пойти в Граничный орден? Что ж, теперь мне хотя бы понятно ваше решение, но не слишком ли оно жестоко по отношению к вашему батюшке?

— Он дал мне свое благословение. К тому же недавно батюшка снова женился и осчастливил меня рождением сестры.

— Рад, искренне рад за него и за вас. Конечно, для вас подготовят комнату, достойную вашего титула, так же дам слугу, и обедать вы будете с моей семьей. Нужна ли помощь с гардеробом?

— Благодарю. Все необходимое у меня в здании Ордена, так что ваше предложение послать за вещами пришлось весьма кстати.

Граф позвал лакея, сказал, чтоб подготовили комнату для Карницкого, место для Марчука и послали человека в Орден. Тут же, в кабинете графа, Адриан написал записку, где сообщал о временном местопребывании и набросал список необходимых вещей, которые нужно передать с посланником.

Уже через полчаса Адриан рассматривал небольшую комнату, где было все необходимое для удобного проживания: и кровать с занавесью, и столик с письменными принадлежностями, и шкаф с плечиками для одежды, и настенное зеркало. На тумбочку возле кровати служанка поставила таз с водой для умывания и полотенцем, сказала, что господа вечеряют обычно в семь часов.

Карницкий снял верхний сюртук, наскоро ополоснув лицо и руки, посидел за столом, а потом решительно направился вниз, в черные комнаты. Марчук обнаружился в длинной узкой каморке, заставленной лавками да ларями под ними. Здесь вповалку спала вся мужская дворня, кроме тех, кому в дом вовсе заглядывать запрещено: конюшим, садовникам, дворникам и скотникам. Да, в Ордене жильем не особо баловали, бессемейным давали крохотные комнатки, где и развернуться толком негде, но это всё же был свой угол. А здесь придется спать с храпящими и смердящими слугами.

Адриан уже хотел было предложить Марчуку ночевать в его комнате, пусть и на полу, но тот отказался.

— Так даже лучше, — сказал Аверий. — Легче с дворней говорить будет. Граф их, конечно, застращал, чтоб не проболтались. Но одно дело — на допросе смолчать, и совсем другое — не проговориться за несколько дней даже меж своими. Только мешок мой к себе забери, не хочу, чтоб по дурости пристрелили кого из арбалета.

Карницкий растерянно взял мешок.

— Как же? Мы действительно только три дня пробудем? А вдруг не успеем разобраться? Вдруг действительно после болезни у девочки умопомешательство случилось?

— Не успеем, так скажем, что еще побудем. Ты особо графа не слушай. Ему важно за собой последнее слово оставить, так и пусть оно будет. Если надо, поменяем. Ты вот что! Подружись с семьей Порываевых, а лучше с самой дочкой. Кивай ей, соглашайся во всём, улыбайся. Если вдруг про чужаков заговорит, так ты ее не пугай, понял? Лучше, если она сама признается, кто она есть.

— Это вы мне солгать предлагаете? — возмутился Адриан, но тут же примолк, завидев любопытные взгляды служанок, заглядывающих в комнату.

— Если сведения верные, значит, граф лжёт. Вряд ли твоя честь сильно отличается от графской. Не хочешь, так не лги, отвечай уклончиво. Ладно, иди. И сюда без причины приходить не след, веди себя сообразно.

— Как скажете.

Адриана неприятно царапнули слова Марчука насчет чести и лжи графа, но спорить со старшим он не стал. Поднялся в свою комнату, положил мешок Аверия в шкаф и задумался, чем же ему сейчас заняться. Стоит ли зайти к графине, чтобы отрекомендоваться? Нет, по сути он гость графа, потому именно граф должен был взять на себя труд и представить Карницкого жене и детям. Значит, знакомство будет на ужине. Ходить по дому сейчас, когда он не представлен всем его жителям, — неучтиво, можно случайно и напугать кого-то.

Нет, лучше пересидеть здесь. А после ужина не забыть попросить у графа Порываева несколько книг для вечернего чтения.

Тут Карницкий сообразил, что мешок Марчука — вот тут, под рукой, и никто не ворвется в комнату без стука, а значит, можно взглянуть, что же там целыми днями пишет его старший.

Чувствуя себя настоящим преступником, Адриан распустил завязки на мешке Марчука, вытащил заветную папку с бумагами, сел возле окна и погрузился в чтение.

' Иномирцы игровые. Они приходят к нам через особый механизм, который используется не для переходов между мирами, а для забавы. Пока записан лишь один такой случай. Иномирец поведал, что забавы в таких механизмах, которые зовутся капсулами, бывают разные. Есть безобидные, с надеванием чужой личины, сменой платья и обстановки дома. Есть такие, в которых становишься иным человеком, пробуешь себя в новом ремесле, не том, коему обучался, например, кузнечество, портняжное дело и прочее. Но каков смысл в таких забавах, если, выйдя из капсулы, человек ничуть не более осведомлен о том ремесле, чем прежде? А есть и такие забавы, в которых ты сражаешься с другими людьми, не настоящими, а вроде марионеток на ниточках, только как две капли схожих с живыми. Иногда сражаешься с ними на кулаках, иногда на мечах и топорах, иногда на пистолях, а есть забавы, где армия на армию идет, а ты там вроде генерала.

Беда от таких иномирцев в том, что для веселья и легкости капсула дает игрокам послабления: силушки прибавит, умение метко стрелять или вовсе какую-то магию, коей в том мире нет. И при переходе в наш мир эти послабления почему-то сохраняются. К примеру, тот иномирец, о коем ведется речь, захватил целую деревню, сумев внушить людям мысль, что он их владелец и помещик. Так же он мог всех пришлых определять к врагам, друзьям, проезжим или подданным, и все сельчане тут же менялись к ним: врагов били, друзей привечали.

Есть слова, по которым можно отличить этих иномирцев от прочих: «игра», «непись», «глючить», «иммунитет», «админы», «донатер», «читер». Полный список и толкование слов даны ниже.

По словам вышеупомянутого иномирца, проще всего будет завлечь такого чужака обещанием приключения и богатых сокровищ, только называть их стоит иначе: приключение — квестом, а сокровище — наградой. Подходящие фразы так же будут приведены ниже. Благодаря этому иномирца можно уговорить прийти в нужное место и в нужное время, где стоит заранее подготовить засаду.

Чаще всего такие иномирцы не злы, просто не умеют отличать забаву от настоящего мира. Хотя в этом же и беда. Дети в играх бывают отчаянно жестоки. Привыкнув ломать игрушки, они могут ломать и зверей, и птиц, а если дотянутся, то и людей. Потому таких иномирцев нужно убирать непременно, но осторожно. Порой у них бывает особая защита, дарованная капсулой…'

А дальше и впрямь приводился полный список незнакомых Карницкому слов с толкованием значения. Он уж и забыл, как записывал пояснения того иномирца — скорее всего, к тому времени вымотался и писал, не вникая в суть услышанного.

Вот только к чему Марчук переписывал допрос иномирца?

Карницкий перебрал листы и нашел список, где Аверий разделял чужаков на разные виды в зависимости от их умений, исходных миров и навыков. И к каждой строке шли замечания и приписки, которые давали понять, что Марчук думает раскрывать их так же подробно, как и «забавного» иномирца. Неужто он пишет трактат об иномирцах? Орден не позволит этому труду выйти за пределы своих стен. Нельзя, чтоб миряне узнали и поняли, что́ есть чужаки, иначе станут пытаться самолично с ними совладать, а это к добру не приведет.

Хотя… в питомнике такой труд бы пришелся весьма к месту. В Ордене хранится множество архивных дел, причем самые подробные давностью более семидесяти лет. Далеко не все Стрелы обладают той же тягой к знаниям, что и Марчук, а потому не знают, с чем могут столкнуться и как действовать в том или ином случае. Потому так много смертей. А если бы существовал такой трактат, где все иномирцы были бы кратко описаны с указанием способов борьбы с ними, насколько бы легче стало новым Стрелам, только что вышедшим из питомника?

Стук в дверь. Карницкий выронил листы с перепугу.

— Ваше благородие, изволите-с спуститься к ужину? — послышался мужской голос. — И вещи вашего благородия так же прибыли-с. Если позволите-с, я войду и помогу одеться.

Наверное, тот же лакей, что показал ему комнату. Адриан быстро сложил листы в папку и убрал обратно в мешок Аверия.

— Войди.

Вошел парень, сверстник самого Карницкого, в чистой подпоясанной рубахе и с зализанными набок волосами, внес саквояж и умело развесил сюртуки и камзолы. Потом выбрал свежую сорочку и предложил Адриану ее надеть.

— А что, у графа Порываева к ужину при всем параде принято выходить?

— Никак-с нет. По-семейному. Но ради вашего благородия его сиятельство приказал расстараться-с.

Пришлось натягивать не столь удобный, зато богатый камзол из яркого шелка, вязать на шею кружево и иначе укладывать волосы. Будто и не орденец вовсе, что неделю назад сам доил коров и помогал строгать репу в похлебку для простородных сельчан. Пожалуй, граф Порываев не оценит сей рассказ по достоинству.

Столовая в доме графа была непривычно мала: за столом вряд ли уместилось бы больше двух десятков гостей, а между стульями и высокими канделябрами с трудом разошлось бы два человека. Нет места ни для музыкантов, ни для танцоров, ни для шутов с шутихами, что не так давно снова вошли в моду. Значит, граф строг не только с Орденом, но и со своими домочадцами.

У входа в столовую Карницкого ласково встретила сама графиня. Не давая ему возможности представиться по всем правилам, она остановила его поклон, обняла и сама отвела за стол, усадила по правую руку от графа, сама села напротив. Малых детей отправили на другой конец стола и приставили двух мамок, которые следили за их поведением и аппетитом. А рядом с графиней сидела, скорее всего, та самая Любава, едва оправившаяся после тяжкой болезни. Хворь оставила на ней еще не сгладившиеся следы: темные круги вокруг глаз, излишняя худоба, от чего черты ее лица казались острыми, и легкая растерянность, словно она сама не понимала, где находится и что делает.

Граф Порываев любезно представил детей и супругу, Карницкий послушно отвечал всеми положенными при первой встрече фразами. Любава молчала, то и дело испуганно поглядывая на отца.

— Вы уж извините за столь неподобающий прием, — сказал граф, — мы привыкли ужинать по-простому, без особых церемоний. Можете обращаться ко мне безо всяких сиятельств, по имени-отчеству.

— Благодарю, Игнатий Нежданович. Прошу и вас величать меня по имени, отчества по малости лет я пока не заслуживаю.

— Не стоит так скромничать, Адриан. Графиня, вы, конечно, помните Карницких из села Прилучное? Несколько лет назад в их доме случилась трагедия, о которой не раз писали в «Ведомостях».

Добрая женщина ахнула, ее глаза мгновенно наполнились слезами, и если бы не разделяющий их стол, она бы явно кинулась жалеть и обнимать несчастного Адриана.

— А нынче Адриан сам служит в Ордене.

Карницкий не сомневался, что все домочадцы графа получили строгие указания, о чем можно беседовать при госте. И очень удобно избегать вопросов, если перевести всё внимание на него самого.

— Спас милостивый, как же вас так угораздило? — графиня всплеснула руками. — Там же одни мужики. Тяжело, поди?

— Вовсе нет, — улыбнулся Карницкий. — В Ордене принято всех учить грамоте и прочим наукам, так что всегда можно найти общую тему для разговора. А вот от церемоний я и в самом деле отвык, потому рад, что Игнатий Нежданович не приверженец таковых.

— Так зачем же церемонии наводить, если вокруг родные люди. Надо бы вам, Адриан, почаще в гости наведываться! Вон как исхудали на казенных-то харчах. Прошка, подавай!

Лакеи разлили по глубоким тарелкам густые наваристые щи, украсили сметаной и зеленью. И все приступили к трапезе.

Пока Адриан ел, наслаждаясь вкусной домашней едой, что отличалась от орденской в лучшую сторону, он всё время ловил на себе внимательный взгляд Любавы. Она явно хотела с ним поговорить, но не смела в присутствии отца. Любопытно, о чем же она бы завела беседу? Адриан знал, что у Любавы есть жених, но также знал, что есть женщины, которым орденцы интересны лишь потому, что они орденцы. Дам притягивал то ли флер таинственности, то ли налет опасности и запах крови, недаром же военные всегда пользовались особым вниманием со стороны женщин.

Может, и Любава из таких? Наслушалась страшных историй о чужаках и орденцах, вот и напридумывала себе всякое.

Во время всей трапезы говорила, в основном, графиня, но она почти не касалась жизни Ордена, а расспрашивала Адриана об отце, имении, мачехе и сводной сестре. Мимолетно, случайными якобы вопросами женщина вызнала всю подноготную семьи Карницких, их состояние и положение в обществе. Адриан даже не догадывался, что помнит так много. Вот кого на допросы нужно брать! Она сумеет незаметно влезть под шкуру любого иномирца.

С трудом допив непривычный заморский напиток под названием «кофе», Карницкий раскланялся с Порываевыми и вернулся к себе в комнату. Какое-то время он ждал, что граф позовет его в кабинет и снова начнет убеждать в невиновности дочери, но когда на улице сгустились сумерки, Адриан переоделся в домашний халат и поменял башмаки на тапочки. Он уже собирался распустить волосы, как в дверь постучали.

— Да? — спросил он, думая, что это лакей пришел по какой-то надобности.

Но когда дверь отворилась, к нему в комнату проскользнула легкая тень. Любава Порываева сама пришла к нему, да еще и в неподобающем виде, накинув на тонкое домашнее платье шаль.

Дело о сиятельной крови. Часть 3

Выпроводив оскорбленного Карницкого, Марчук неспешно прошелся по черной части имения, предназначенной лишь для слуг. Сновавшие мимо служанки окидывали его любопытными взглядами, лакеи требовали посторониться, но никто с ним не заговаривал. Впрочем, орденец и сам будто не жаждал беседы. Ходил, смотрел, «вынюхивал», как шепталась за его спиной дворня.

Осмотрел каморки со скудной обстановкой, заглянул в кладовые, посидел чуток возле пышущей жаром печи, пока не выгнала стряпуха, потом сходил во двор, ковырнул пальцем поленницу, обошел конюшню, псарню, каретную, птичник и прочие постройки. И всякий раз за ним приглядывали. Прислуге страсть как хотелось посмотреть на живого орденца, да еще и за работой, но пока Марчук их только разочаровывал: пистолем не машет, магией не пугает, людей не допрашивает. Чего, спрашивается, приперся? На графских харчах отъесться да в графских покоях полежать? Так ведь наше сиятельство вон какое хитрое, отправило наглого орденца в людские.

А потом глянь — а орденец уже и при деле. Придержал лошадь, пока конюший ее расседлывал, дров стряпухе отнес, ведра с водой из колодца помог вытащить, даже не испугался Медюка, когда тот сунул слюнявую морду знакомиться.

К вечеру слуги о Марчуке уже знали немало: и сколько ему лет, и что неженат, и что уважает парное молоко с пряником, а еще умеет стряпать и гвозди ковать. И был он весь какой-то нестрашный. Обычный. Не то что второй. Про второго лакеи, что прислуживали на ужине, рассказывали иное: что держит себя на равных с графом, что с графиней говорит, будто с родной тетушкой, что манеры у него хороши, да и аппетит не хуже. И вообще, может быть, Любаву ему сосватают.

— И хорошо, — сказала Глашка, услыхав новость про сватовство.

— Это почему? — удивился Марчук. — Она же уже сосватанная. А Карницкий пока не спешит жениться.

Помощница стряпухи потеребила передник, но все же не выдержала и сказала:

— Чудная она стала.

— Э нет, нам чудных не надобно, — тут же ответил Марчук. — Нам вот такие ладненькие, как ты, нравятся.

— Она же нонеча разумом тронулась!

И вот так, из оговорок, шепотков и обмолвок Аверий сложил необычную картину. До болезни Любава Игнатьевна была очень живой и общительной девушкой, «ну ни минутки спокойно усидеть не могла». Просыпалась рано утром, оббегала весь дом, всех будила своим прелестным голоском, возилась с братом и сестрой, часто спускалась вниз, в людские, не боялась запачкаться. Особенно любила сидеть на кухне, болтать со стряпухой, помогала ей лепить кренделя и булки. Обязательно выходила в сад, заплетала лошадям гривы, поливала свои любимые цветы — фиалки — и подолгу играла с Медюком, которого граф хотел утопить щенком за ублюдство. Некогда любимая графская сука во время течки вырвалась от псаря и убежала, вернулась на другой день, но уже огулянная. Всех тех щенков утопили, а одного не успели, прибежала Любава и со слезами упросила отца подарить последыша ей. Кормила его с рук, учила слушаться, играла, вот и вырос он размером с телёнка и больше всех уважал именно Любаву. А когда она совсем слегла и не могла выходить в сад, граф разрешил провести Медюка через весь дом, в комнату дочери, чтобы та попрощалась с любимым псом. А еще Любава была умелой вышивальщицей, вечерами, после ужина, сидела с графиней и вышивала такие узоры, что все диву давались.

После болезни же ее будто подменили. Забыла, где горшок стоит, горничную свою, которая ей уж пять лет как прислуживает, тоже забыла, ни с кем не здоровается, никому не улыбнется. Брата с сестрой не проведывает, к графине не приходит, на слуг не смотрит вовсе, Медюка испугалась аж чуть не до смерти. Целыми днями сидит на кровати, рученьки сложит и в окно смотрит. И ничто ей не интересно: ни цветочки, ни кренделя, ни вышивка.

Но это всё ничего не значило. Вдруг и впрямь болезнь повредила ей разум? Марчук слыхал о таких барышнях, которые после горячки в черницы подавались или принимались кликушествовать. Будто им сам Спас во снах приходил и на ухо шептал отбросить всё мирское. А вот сведения о том, что граф Порываев ту самую горничную внезапно в деревню отправил, выглядели очень подозрительно. Значит, было что-то явное, из-за чего граф перестал сомневаться в иномирности своей дочери.

Можно, конечно, съездить в ту деревню и поговорить с отосланной девицей, но лучше бы здесь во всем разобраться. Девица ведь могла и не доехать куда надо. Марчук бы этому вовсе не удивился. Надо подождать, что Карницкий скажет.

* * *

— Су… сударыня, — пролепетал Адриан, — Любава Игнатьевна… Зачем вы в таком виде…

Девушка тихонько прикрыла за собой дверь и приложила тонкий пальчик к своим губам.

— Ш-ш-ш, еле дождалась, пока эта дурында уснет.

В голове у Карницкого враз пролетели сотни мыслей. Например, если Любаву застанут в его комнате в столь небрежном наряде, да и он далеко не при параде, пойдут дурные слухи. И даже если прямо сейчас выставить девицу за дверь, никто не докажет, что она пробыла тут едва ли минуту. Какая слава о Карницком пойдет? Как о соблазнителе графских дочек? Совратителе невинных и болезных? Еще скажут, что нарочно обвинил несчастную девочку, чтобы пробраться к ней в дом. Никто и не вспомнит, что они не перекинулись и единым словом, что именно она пришла к нему, а не наоборот.

Да, в определенных кругах такая слава будет считаться почетной, зато в остальных Карницкого будут сторониться, остерегать дочерей от него. И как потом ему жениться? На ком? Только из тех выбирать придется, кого благочестивые мужи брать не хотят: старых дев, хромоножек, рябых или, не приведи Спас, вдов с дитями. Паническую мысль о порченных девках в качестве невест Адриан усердно прогнал прочь.

Нет, сейчас не стоит раздувать скандал. Выставишь такую, а она раскричится на весь дом, поднимет всю прислугу, и Карницкий выйдет виноватым в любом случае. Лучше вести себя спокойно, слушать, что эта полоумная хочет ему сказать, и молиться, чтоб никто не заметил ее появления тут.

А Любава Игнатьевна шагнула к Адриану, от чего тот отступил назад, и улыбнулась.

— Вот, значит, как вы выглядите без всяких фраков. Вам идет халат. Вы кажетесь в нем таким уютным и домашним.

Карницкий отступил еще на шаг. Разве девице позволительны такие речи в сторону незнакомого мужчины?

— Я знаю, что мой приход сюда возмутителен, но разве я могла поступить иначе? Я к вам пришла, чего же боле? Что я могу еще сказать? Теперь я знаю, в вашей воле меня презреньем наказать!

Адриан отступил еще, споткнулся о кровать, сел на нее, тут же вскочил, опасаясь, что девица воспримет это неправильно.

— С той самой минуты, как вас увидала, я больше не могу думать ни о ком другом. Да, я знаю, всё против нас. Я обручена с другим, вы служите в Ордене. Но я и не прошу о многом. Хочу всего лишь смотреть на вас, вдыхать вас, видеть вашу улыбку.

Сейчас Карницкий жалел об отсутствии магических способностей как никогда в жизни. Например, умение проваливаться сквозь землю пришлось бы весьма кстати. Или усыпление бесстыдных девиц. И почему клятый Марчук отказался ночевать в его комнате? Ведь она б не стала говорить то же самое при нем? Хотя, может, и стала. Вон глаза как блестят, точно у кошки.

— Я не попрошу у вас ничего. Ни женитьбы, ни любви, ни сладких обещаний. Только один поцелуй. Всего лишь поцелуй.

Адриана бросило в жар от одного лишь слова. Он чувствовал, как пылает его лицо, как трепещет сердце и подкашиваются колени.

Конечно, он целовался и прежде. Например, еще до отъезда в питомник, когда прикидывался простородным мальчишкой, на празднике урожая он урвал поцелуй у одной девицы, первой красавицы на селе. Запомнил, правда, лишь влагу на своих губах и крепкий запах девичьего тела, разгоряченного после пляски. В питомнике с девицами было тяжко, собственно, не было их там вовсе. Но Адриан с сокружниками сбегали по ночам, пробирались в ближайший городок и там искали развлечений. Пару раз им попадались веселые девки, которые за копейку крепко целовали взбудораженных мальчишек, попискивая от их жадных рук.

Но вот так? Чтобы девица благородных кровей сама выпрашивала у него поцелуй? О таком Адриан слышал лишь в скабрезных песенках и забавных историях.

А Любава Игнатьевна всё наступала на Адриана. Подойдя вплотную, она задрала голову, ведь Карницкий возвышался над ней, как столб, и наклониться не догадывался. Тогда девица улыбнулась и легонько толкнула его так, чтоб он снова сел на кровать. И тут же прильнула к нему, дотянулась до его лица и поцеловала.

Мысли Карницкого метались всполошенными птицами. Как поступить? Ответить? Оттолкнуть? Вдруг она после болезни совсем помешалась? Адриан слышал, что у сумасбродных часто появляются нескромные желания, и они набрасываются на каждого встречного. Потому их и отправляют в «скорбные» дома.

Наконец девица отстранилась, ласково провела рукой по щеке Карницкого, коснулась его волос и упорхнула. Адриан тут же подскочил к двери и задвинул щеколду. Больше он никого в этом доме к себе в комнату не пустит.

Всю ночь Карницкий ворочался в непривычно мягких перинах, никак не мог уснуть. Потому, едва рассвело, он наскоро оделся и спустился в комнаты прислуги. К счастью, Марчук уже проснулся к тому времени. Завидев взъерошенного невыспавшегося Адриана, он махнул ему рукой и вышел на задний двор, к поленнице.

— Что-то случилось?

— Прошу уволить меня с этого дела. Лучше я вернусь и попрошу прислать кого-то другого. Я не считаю, что смогу в полной мере выполнить свой долг. И вообще бесчестно использовать мое происхождение для расследования! Когда я пришел в Орден, то ожидал того же отношения, как и к прочим.

Эту речь Адриан продумывал не один час, только в его мыслях она звучала как-то солиднее и разумнее. А сейчас он говорил, как истеричная баба.

— Так что было-то?

— Как порядочный человек, я не могу о том говорить. Но, поверьте, причина вполне веская.

— Неужто она к тебе заявилась? — Марчук увидел всполошенный взгляд младшего и невольно хохотнул. — Что, правда? Отчаянная девица.

— Совсем нет! Несчастная, она сама не ведала, что творит. Говорила про фрак, «презреньем наказать», вымаливала поцелуй. Это не иномирка, всего лишь полоумная. Я слышал, что у сумасбродных такое бывает.

Марчук сразу посерьезнел.

— Ты хоть раз бывал в «скорбном» доме? Нет? А я бывал. Орден то и дело проверяет их, чтоб среди безумцев не затесался какой чужак. Да, бывают такие, что не могут преодолеть влечения, но поверь мне на слово, выглядит это совсем неприглядно. Они при этом толком не говорят, не оправдываются, самое большее — лепечут какое-то слово либо вовсе рычат. И до поцелуев им дела нет. Они набрасываются с нечеловеческой силой, рвут одежду, швыряют на пол… Так поступают и мужчины, и женщины. Так что не думай, что твоя девица полоумная. Вот уж точно нет. Хитрит она! Голову тебе вскружить хочет. Ты хоть час-другой спал?

— Н-нет.

— Понятно, всю ночь о ней думал. К вечеру решишь, что влюбился. Будешь и страшиться ее прихода, и ждать с нетерпением. А потом, когда ты уже поймешь, что не придет, к тебе постучат. И мне любопытно, чего ж она попросит.

Адриан с ужасом смотрел на Марчука, боясь даже предположить.

— Так что, Карницкий, никуда ты не пойдешь, будешь ждать. Ищешь равного отношения, так вот оно — равное. Насчет слухов и чести своей благородной не боись, чужачка там. Но для графа моего слова маловато будет, нужно, чтоб она сама призналась, а ты своим благородным словом подтвердишь ее признания. Понял? Иди. И не вздумай проболтаться графу или графине, иначе они ее вовсе запрут.

Словом, Марчук никак не помог Карницкому и сделал только хуже.

Что этот старый сухарь понимает в чувствах? Разве он заглядывал в ее блестящие глаза, разве затаивал дыхание, когда ее тоненькое хрупкое тельце прижималось к нему? От той вдовушки в Подрачке Аверий ушел, не прощаясь. Даже не оглянулся. За годы службы в Ордене всё теплое и светлое, что когда-то было в Марчуке, скорее всего, усохло и отмерло за ненадобностью.

Карницкий уверен, что никогда не станет походить на Аверия. Он до конца будет беречь человечность, искренность и веру в людей. Даже если в Любаве сидит пришлая душа, это не повод отказывать ей в подлинности чувств. Разве не могла девушка влюбиться в него с первого взгляда? Адриан ведь не урод и не старик, к тому же хорошо сложен и со вкусом одет.

Платье для выхода к завтраку Карницкий подбирал с особым тщанием. Он не хотел выглядеть слишком официально, всё же не ужинать идет, но и домашний наряд не годился, ведь он незваный гость. Остановился на ослепительно-белой рубашке и довольно невзрачном сером сюртуке, который хорошо подчеркивал его плечи и талию. Думал, не стоит ли подвить концы волос, но потом представил скептический взгляд Марчука и отказался от этой затеи.

Завтрак прошел весьма чинно. Графиня похвалила вкус Адриана, граф заговорил о планах постройки двух железных линий, Любава молчала и не отрывала глаз от тарелки. После его сиятельство пригласил Карницкого в кабинет, предложил ознакомиться со вчерашними «Ведомостями» и обсудить кое-какие новости. Порываев будто бы забыл, что Адриан здесь не как гость, а по поручению Граничного ордена. Возможно, так графу было проще смириться с присутствием орденцев.

В конце беседы Карницкий всё же заговорил о Любаве.

— Мы бы не стали злоупотреблять вашим гостеприимством, если бы вы позволили нам поговорить с ней. Мой сослуживец, Аверий Марчук, прекрасно отличает слабость ума после тяжкой болезни от вселения чужой души.

Граф нетерпеливо отмахнулся.

— Да что эти мужики вообще могут знать? Думаете, нас с ними различает лишь состояние и знание грамоты? Вовсе нет! Вы же видели вчера пса во дворе, Медведика? Казалось бы, половина его крови идет от хорошей охотничьей породы, где родословная как бы не длиньше, чем у меня. Но половина-то — неизвестно чья! И собака выглядит под стать: ни борзая, ни гончая, не пойми что. И никогда этот пес не сможет быть наравне с чистой породой, учи его, не учи! Он и бегает хуже, и выслеживает хуже, и бестолков изрядно. Единственное добро в нем — это преданность! Вот и с людьми. Сколько ни учи таких, как Марчук, толку с того не будет. Он только и умеет что брехать попусту. Я всегда полагал, что проку от Граничного Ордена нет, вы уж простите меня, Адриан, за откровенность. Одно хорошо — не столь обидно, если кто-то из них помирает. Одним безродным больше, одним меньше. А вам я, конечно, удивляюсь. Уверен, вы вскоре докажете, насколько лучше справляется с этой непростой службой благородный господин. Возможно, благодаря вашему примеру, в Орден пойдут и другие высокородные юноши. И то будет ко всеобщему удовольствию. Не придется всякий раз на приеме у губернатора натыкаться на мужиков вроде вашего Молчана, которые не имеют ни малейшего представления о манерах.

— Так можно ли поговорить с Любавой Игнатьевной?

— Разумеется. Я же не могу препятствовать вам в исполнении вашей службы. Но лишь в присутствии графини и служанки, и никаких Марчуков. Надеюсь, вы понимаете меня.

— Благодарю.

Волей-неволей пришлось Карницкому снова спуститься к старшему и обсудить предстоящий разговор. Но Марчук отнесся к нему несерьезно.

— Да не выйдет у тебя ничего. Лучше жди ночи.

Впрочем, Аверий пересказал слухи, что ходили меж прислуги, чтоб Адриан хоть примерно понимал, что спрашивать.

После полудня согласованная встреча с Любавой состоялась, но разговора, как и предупреждал Марчук, не вышло. Графская дочь отвечала еле-еле, только да или нет, а стоило Адриану копнуть чуть глубже, как графиня тут же влезала в беседу, сетовала на слабость Любавы, на потерю памяти и просила не пугать «бедную девочку».

— Может, и впрямь стоило забрать ее к нам и допрашивать без нянек-мамок? — спросил Адриан у Марчука после неудачной беседы.

— Если у тебя ночью ничего не выйдет, так и поступим. Но лучше бы обойтись без этого. Граф — довольно влиятельное лицо в Старополье. Ордену и так придется несладко после вторжения в его семью, а если еще и силой надавить, так Молчан потом намучается. Вспомни Подрачку! Помнишь, как нам быстро роту выделили? А если б Орден рассорился с губернатором, так тот мог бы неделю носом крутить. Отказать бы он не отказал, зато препонов бы наставил, отговорок бы напридумывал… А потом бы еще обвинил нас в потере деревни, мол, не справляется Орден. Нет, Карницкий, то, что граф решил скрыть наше появление в своих владениях, нам лишь на руку. Пусть бы и дальше так было. Пусть лучше один Порываев на нас зуб имеет.

— Но если Любава и впрямь…

— Скажет, что не оправилась она после болезни, и похоронит честь по чести.

После ужина Карницкий не находил себе места. Стоит ли снова сходить к Марчуку? А зачем? Что он скажет нового? Или лучше закрыться на щеколду, и пусть она стучит без ответа. Но тут в памяти всплывали слова Порываева, что благородный человек с рождения лучше простого люда. Неужели Адриан так слаб и труслив, что боится какой-то девчонки? Нет, он поговорит с ней прямо и откровенно. И не даст отвлечь себя пустыми разговорами. Или поцелуями.

* * *

Она лежала в его объятиях, горячая и влажная, мокрые прядки волос прилипли к ее лбу и вискам. И без того острый нос заострился еще сильнее, лишь глаза мерцали в скудном свете догорающей свечи. Как у кошки.

— Я женюсь на тебе, — прошептал Карницкий, целуя ее пальцы. — Завтра же пойду к твоему батюшке и попрошу твоей руки.

Любава тихо рассмеялась.

— Не согласится. Он ведь уже другому слово дал. Нет, расстаться нам надо. Только еще чуточку побуду с тобой, и всё.

— А как же ты… как теперь будешь? Ты ведь теперь уже не… — Адриан не знал, как бы так выразиться, чтоб не оскорбить слух девушки.

Она повернулась к нему лицом и прошептала:

— А давай сбежим? Вдвоем? Ты и я! Далеко-далеко, где никто не будет знать, кто мы и откуда.

— Это куда же? В Братину, что ли? И на что жить? К тому же Орден есть всюду, нас быстро отыщут и назад вернут.

— А мы спрячемся в какой-нибудь глухой деревушке!

— В глухой деревушке нас еще быстрее поймают. И в жарник засунут, — с тоской сказал Адриан.

— На жизнь мы точно заработаем. Не думай, что я совсем уж маленькая и глупая. Я много всего знаю и умею. Если немного поможешь, я мигом научусь читать и писать. Считать умею хорошо, и складывать, и умножать, и делить. Например, торговать начнем. Я буду учет вести! Книгу особую сделаю. Курочек заведем, гусей. Только собак не надо, я их с детства боюсь. Рисовать умею. Как нарисую черный квадрат, сразу прославлюсь и разбогатею. Хотя рано тут квадраты рисовать, не оценят пока.

Любава весело щебетала, строила планы и не видела помертвевшего взгляда Карницкого. Он такое уже слышал, пусть и не слово в слово. «Я, я много всего знаю, научу всякому! Алгебре там, геометрии».

— Надо подумать, как лучше, — с трудом выдавил Адриан. — Может, поедем к моему отцу, он нас наверняка примет.

— Только ты батюшке моему ничего не говори, не надо! — всполошилась она. — Никакого сватовства. И найди способ как-нибудь со мной связаться. Например, когда захочешь увидеться, пусть твой слуга пройдет после ужина перед нашим домом. Пусть повяжет красную ленту на левую руку. Это будет знак, что ты сегодня придешь… ну, не знаю, куда-нибудь. Я завтра посмотрю, где лучше будет. И чтобы то чудище не бегало где попало, а сидело на привязи. Ну, я что-нибудь придумаю.

Совершенно не стесняясь мужского взгляда, Любава спорхнула с кровати, быстро натянула сорочку, поверх нее платье, завернулась в шаль, поцеловала Адриана и убежала из комнаты. Будто не потеряла только что свою невинность. Будто замужем уже не первый год.

Карницкий остался сидеть на перинах, растерянный и напуганный.

В эту ночь он тоже не сомкнул глаз.

Дело о сиятельной крови. Часть 4

Раннее утро. Всё та же поленница. Стряпуха, недовольно поглядывая на отлынивающего от дела Марчука, набрала охапку дров и вернулась на кухню. Зевающая птичница несла ведро воды, и заждавшиеся куры возмущенно кудахтали, поторапливая лентяйку. Из сенника вышел всклокоченный мужик, сладко потянулся, потом чуть отшагнул в сторону и развязал портки, чтоб облегчиться прямо там, возле стены. Из того же сенника выскользнула девка, прикрывая лицо платом, и опрометью кинулась в господский дом.

Из сада доносились заливистые трели соловья. Он то прищелкивал, то попискивал, то нежно подкурлыкивал. Мужик возле сенника закончил дело, подвязал портки и подмигнул орденцам:

— Ишь, славно выводит!

Марчук дождался, пока возле них никого не будет, глянул на почерневшего от душевных терзаний Карницкого, вздохнул.

— Значит, приходила к тебе ночью барышня.

— Я поступил недостойно, — Адриан поднял лихорадочно блестящие глаза. — Как подонок. Не важно, кто она есть, в том моя вина. Я должен жениться на ней.

— Ага, а она что сказала?

— Что батюшка не позволит, и что она сговорена с другим, и лучше нам бежать. Да она сама не ведала, что говорит!

— Ага, не ведала. Как к мужчине в комнату ночью идти — ведала, а как дальше быть — не ведала. И про Орден знать не знает. И про жарники, поди, тоже. Давай, Карницкий, выкладывай! Понял ведь уже, что она такое!

— Она, как Женя Со… как тот чужак, заговорила. Мол, и это она умеет, и то, и грамоте хочет выучиться, и про квадрат что-то… Но суть даже не в словах. Говорила она так, будто давно всё продумала, уверенно так, спокойно. Будто не впервые легла с мужчиной. Но ведь ясно, что впервые.

— Тело-то, конечно, впервые, а вот душа… Душа там, видать, гулящая, бесстыдная. И хватит нюни распускать! Не ты первый иномирку ахнул. Хотя тут ещё неизвестно, кто кого.

— Но ведь тело-то невинное! Да не кого-нибудь, а дочери Порываева. А доказательств у меня никаких нет. Прямо-то она ничего не сказала. — Карницкий прислонился спиной к поленнице, закрыл глаза ладонью. — Не вышло из меня Стрелы. И с делом не помог, и честь Ордена опорочил… Чем я лучше Зайца? Такой же болван.

Марчук снова вздохнул. Стряпуха, поди, уже строгает начинку для пирога, как он любит: тушеную капусту с яйцом. Если прямо сейчас подсобить ей, она потом угостит горяченьким, едва из печи.

— Да хуже. Он просто болваном был, а я еще и подлец. В доме приютившего нас графа… его же дочь… Я же не только честь Ордена, но и свою честь уронил, честь дворянина, — распалялся в самобичевании Адриан. — Теперь либо стреляться, либо жениться. Иначе скажут, что совратил девицу, а потом еще и оболгал, чтоб не брать на себя ответственность…

— Хватит! — резко оборвал сопли Карницкого Марчук. — Твоя беда лишь в том, что ты с бабами прежде не был. Как вернемся, чтоб нашёл весёлую девку и погулял с ней хорошенько. А лучше найди девку посвежее да поробее, лучше такую, что в первый раз на улицу вышла, сними комнату у какой-нибудь старушки, посели девку там и ходи к ней, как невтерпёжь станет. Плати рубля три-четыре в месяц, чтоб больше ни с кем не ложилась. Тому отец должен учить, а не я, но вы из питомника все такие приходите.

Карницкий хотел было возразить, но Аверию уже наскучило слушать его стенания.

— Жениться ни на ком не надо. Сейчас вернешься в комнату и ляжешь спать, предупреди лакея, чтоб перед завтраком разбудил. Там договорись с графом о встрече и скажи, что я тоже приду.

— Но ведь…

— Если спросит, с чего вдруг, скажи, что было оговорено три дня, и сегодня как раз третий. Приехали мы в пятницу, вчера была шестица, сегодня седьмица. Понял? Потом снова ложись спать. К встрече с графом ты должен быть свеж, как маков цвет поутру.

— А что скажем-то?

— Что сказать, я сам знаю. Ты молчи и кивай, коли что. Всё, давай уже.

Карницкий глянул на строгое лицо старшего, увидел, что никакого понимания он здесь не дождётся, и поплёлся наверх. А Марчук быстро нахватал поленьев и поспешил на кухню. Авось не опоздал ещё к пирогам-то.

* * *

Граф хоть и удивился поспешности орденцев, но согласился их принять после полуденной жары. Карницкий сходил в людские, подивился, как довольный Марчук уплетал пирожки с капустой, будто вовсе не переживает о грядущем разговоре. Самому Адриану кусок в горло не лез. За завтраком он едва притронулся к вареным яйцам, смог лишь выпить яблочного компоту. Еще и Любава на него смотрела гневно, когда он говорил графу о встрече. Наверняка решила, что Карницкий будет просить ее руки.

Адриан думал, что не сможет уснуть, но провалился в сон сразу же. Даже легкий женский аромат, впитавшийся в перины, не помешал.

Проснувшись от стука в дверь, Карницкий, как это часто бывает после дневного сна, не сразу понял, где он находится и какой нынче день. Ему снилась невообразимая мешанина из всего, что было с ним в последнее время. То он стрелялся с графом Порываевым, а после выстрела увидел на его месте Женю Сомова с нелепой коробочкой; то женился на Любаве, а после нёс ее на руках в жарник; то вдруг обнаруживал себя в деревне, доящим коров, а Любава макала пальчик в молоко и говорила, что он плохо старается.

Стук повторился.

— Ваше благородие! Просили разбудить-с! Его сиятельство скоро вас примет-с!

— Зайди! — крикнул Адриан. — Помоги одеться.

— С вашего позволения-с, — сказал лакей и вошёл в комнату.

Карницкий ополоснул лицо нагревшейся за день водой, причесался, натянул не глядя всё, что предложил ему слуга, и сел на стул в ожидании нужного времени. За окном нещадно палило солнце, мерзко жужжали мухи. Адриан тут же вспотел, несмотря на легкий камзол.

Что скажет Марчук? Что он выдумал? По мнению Адриана, от любого довода можно отмахнуться, сославшись на недавнюю болезнь дочери. Не помнит никого? Слаба умом стала. Собак боится? Так ведь горячка разум повредила. Хочет невесть чего? Да юна совсем, откуда в таких летах разумению взяться? Вот пойдёт замуж, сразу остепенится да успокоится. А вы, господин Карницкий, не хотите ли Любавушку нашу в жёны взять?

— Ваше благородие, — негромко позвал лакей. — Пора.

Сердце Адриана колотилось с бешеной скоростью. Наверное, так себя чувствуют осужденные, поднимаясь на плаху. Словно сейчас предстоит не участь Любавы решать, а его участь, Карницкого.

Путь до кабинета оказался до жалкого коротким, и там уже переминался с ноги на ногу Марчук, который даже не удосужился переодеться.

— Наконец-то. Сделай лицо повеселее, а то будто на казнь идёшь, — сказал Марчук.

Карницкий вздрогнул.

Граф Порываев сидел за столом в полумраке, окно прикрыли занавесью, чтоб было не так жарко. Возле его сиятельства стоял наполовину опустошенный графин с лимонной водой. У Карницкого тут же пересохло в горле. Да и живот напомнил о бездарно пропущенном завтраке.

— Что же, господа орденцы, закончили уже расследование? Признаться, я и не представляю, как вы намереваетесь заставить меня отказаться от дочери. Или, может, вы поняли, что с Любавой всё хорошо, и пришли распрощаться? Несмотря на ваше приятное общество, Адриан, я буду рад вашему уходу. Надеюсь, вы понимаете мои чувства.

Карницкий кивнул, но промолчал. Ему казалось, что если он попытается открыть рот, то тут же всё испортит своими признаниями.

Марчук же, нисколько не смущаясь ни тому, что граф подчеркнуто его не замечал, ни отсутствию стульев, шагнул вперёд.

— Ваше сиятельство, должен признать, что пребывание в вашем доме изменило мои ошибочные представления о благородных господах. Я увидел, что вы, ваше сиятельство, благородны не только по крови, но и по духу. Вы высоко цените свою честь и доброе имя, принципиальны и бесстрашны. Обычно при виде нас у людей трясутся поджилки, они лебезят перед нами, заискивают и стараются ублажить, только чтоб мы не назвали кого-то из них иномирцами. Вы же совсем иной человек. Даже страх за собственную дочь не позволил вам переступить через ваши убеждения. Потому вы и отправили меня в людскую, хотя я человек вольный и не должен бы спать вместе с холопами.

Даже к концу хвалебной речи выражение лица графа не изменилось. Он привык к лести и, скорее, насторожился от слов Марчука.

— Хоть я и не знаком с вашими детишками, однако я убеждён, что вы воспитали в них те же качества. Честь превыше всего! Доброе имя рода выше сиюминутных капризов! Разве не так, ваше сиятельство?

— Рад, что даже человек из народа сумел уловить это, — сухо согласился граф.

— Я слышал, что барышня до болезни была чистой и светлой душой. Невинной, как небесное создание. Она пожалела беспородного щенка и сама его выкормила! Не каждый день встретишь столь доброе сердце. Уверен, что барышня никогда не позволила бы как-то рассердить вас или расстроить матушку, она скорее бы ранила себя, чем причинила боль кому-то другому. Была послушной, преданной и смиренной.

— Да-да, к чему ты клонишь?

— Та, прежняя Любава, никогда бы не посмела опозорить семью. Прежняя Любава ни за что бы не пришла к малознакомому мужчине в комнату ночью. Тем более дважды. Та, прежняя, не накинулась бы на него с объятиями и ласками, не шептала бы бесстыдные речи…

— Как ты смеешь? — взревел граф. — Вон из моего дома!

Карницкий затрясся как осиновый лист. О чём Марчук думал, когда выкладывал графу о проступке Адриана?

— И не захотела бы убежать из отцовского дома без венчания и благословения, — договорил Марчук, даже не вздрогнув. — Я понимаю, ваше сиятельство. Вы не хотите признавать, что в вашу родную дочь вселилась чужая душа. Думаете перетерпеть немного, потом выдать ее замуж и забыть об этом, как о случайном кошмаре. Но вы так привыкли к послушанию! Так привыкли, что ваши домашние делают всё, что вы скажете… Вы забыли, что бывает иначе. А ещё, как человек умный и образованный, понимаете, что даже если вы не правы, от одной иномирной души мир не рухнет.

Граф стоял, уперев руки в стол, багровый от гнева, еле дыша, но молчал.

— И да, мир и впрямь не рухнет. Граничный Орден тоже стерпит. А вот выдержит ли ваша семья? Чужая душа уже ослушалась вас. Она уже осквернила чистое тело вашей дочери! Думаете, потом будет легче? Нет! Каждый день вы будете слышать о выходках якобы Любавы! Как она изменяет мужу, как открыто гуляет с любовниками, как перешивает платья, выряжаясь так, как и гулящая девка постеснялась бы. А не то ещё возьмётся сочинять дурные песенки и исполнять их прилюдно! Или плясать в коротких юбках! А что будут писать в «Ведомостях»! Дочь графа Порываева пошла в актриски! Дочь графа Порываева бросила мужа и теперь открыто живёт с конюшим!

— Хватит!

Граф ударил по столу так, что чернильница подпрыгнула, опрокинулась и залила бумаги.

— Вы поймите, нет больше вашей Любавушки! Теперь в ее теле сидит чужая душа, которой нет дела ни до вашей чести, ни до вашей семьи. Ей плевать на достоинство, манеры, приличия! Она из другого мира с другими обычаями! Я читал допросы таких иномирных душ. Некоторые из них вообще не ведают греха, точно дикари или звери. Можно ложиться с кем угодно, можно плясать на улице в одном исподнем, можно творить любые непотребства! Их не заботит душа! Они ищут веселья! Единственное, чего они боятся, — лишь скуки. Такую дочь вы хотите? Её защищаете?

Игнатий Нежданович без сил рухнул на стул, не заметив, как пачкает в чернилах домашний сюртук.

— Вы правы, — прошептал он, судорожно расстегивая ворот рубахи, чтоб вдохнуть. — Вы правы. Всё так и есть. Но как я мог… как мог поступить иначе? Это же моя Любавушка. Доченька моя. Двое до нее умерли, едва родившись. Думал, что и она уйдёт за ними. Такая маленькая, такая синенькая. А она жила. Хворала, плакала, но жила.

Он протянул руку, налил в стакан лимонной воды, залпом выпил. И заговорил уже твёрже.

— Я… согласен. Только верните тело. Всё же это моя дочь. Я похороню её на нашем кладбище.

— Можно сделать иначе. Мы сделаем всё тут, не выходя за ворота. А вы объявите, что улучшение было временным, а потом Любава скончалась от той же болезни. Граничный Орден лишь выполняет свой долг, у нас нет желания опорочить вас или вашу семью.

— Благодарю. Да, так будет лучше. Только не в доме, — граф потер лоб так, словно у него разболелась голова. — Там, сзади… Есть стрельбище. Через час я пришлю туда Лю… кхм. Как закончите, сразу уходите. Если надо что-то подписать, пришлите бумаги потом. И чтоб ноги вашей в моём доме больше не было. Это касается и вас, Карницкий.

Марчук поклонился, вытолкал Адриана за дверь и вышел сам.

— Собери вещи и снеси их вниз, чтоб потом не мельтешить у графа перед глазами. Не забудь прихватить пистоль.

Карницкий скрылся в своей комнате, побросал камзолы и сорочки как попало, позвал лакея и приказал ему отнести всё вниз. Оставил лишь свою охотничью сумку с пистолем и заплечный мешок Марчука. Постоял возле двери, в последний раз осмотрел комнату, где совсем недавно обнимал свою первую женщину, и пошёл в людские. Снова.

От обещанного часа прошло едва ли минут пятнадцать. И это ожидание было нестерпимым. Аверий же не волновался вовсе, он прощался с кухаркой, нахваливал ее стряпню и говорил, что будет скучать по ее пирогам. Та же в ответ смеялась, махала выпачканной в муке рукой, от чего в воздухе повисали белые облачка, а потом сунула несколько пирожков Марчуку «в дорогу». Аверий еще раз поблагодарил её и, мотнув головой Карницкому, вышел во двор. Там протянул ему один пирог.

Изголодавшийся Карницкий с жадностью набросился на печево, хоть и не особо любил капусту. Его любимой начинкой была печень, жаренная с морковью.

— Уговор помнишь? — вдруг сказал Марчук. — Твой черёд стрелять.

Адриан закашлялся. Пирог вдруг встал поперёк горла и ни туда ни сюда. С трудом отдышавшись и утерев слёзы, Карницкий прохрипел:

— Мой? Сейчас? Но я же…

— Ты. Твой. Сейчас. Или вылетишь из Ордена. Ни к Молотам, ни к чернильникам не пойдешь, сразу домой.

— Я клянусь, что в следующий раз обязательно… — взмолился Адриан. — Нельзя же так! Я же с ней был, говорил, обнимал. Как я могу? Кем я после того стану?

— Орденцем. Стрелой. Человеком чести. Да мне плевать, Карницкий! — внезапно разъярился обычно спокойный Марчук. — Что я, сопли тебе подтирать нанимался? Будто ты не знал, когда шёл в питомник, чем занимается Орден! Что, думал, из миров к нам только сплошь злодеи да упыри приходят? Ан нет, там каждый первый — вот такая Любава или Женя Сомов! И мы должны убивать их!

— Я знаю! — закричал и Адриан. — Знаю! Но только не сейчас. В другой раз хоть кого! Хоть мальчишку, хоть женщину, хоть мла… младенца, — он запнулся, сам содрогаясь от ужаса сказанного, — но не её. Как я в глаза ей взгляну? Я же был с ней.

Проходящая мимо девка от крика шарахнулась в сторону и убежала, оглядываясь на двух бранящихся орденцев.

— Тогда уходи, — спокойнее сказал Марчук. — Вот прям сейчас уходи. Только в Орден больше не возвращайся. Нам не нужны такие слюнтяи. Так я и знал, что не выйдет из благородия ничего путного. Вам бы только цветочки нюхать да девок топтать, а как до дела доходит, так сразу в кусты.

— А ты! — взбешенный Адриан забыл, что обычно обращался к своему старшему на «вы». — Ты бы на моем месте смог? Выстрелил бы? Хотя спал с ней прошлой ночью! Вот скажи, выстрелил?

— Выстрелил, — уверенно сказал Марчук. — Я же не какое-то сопливое благородие.

— Так и я выстрелю! Вот увидишь!

Карницкий трясущимися руками полез за футляром с пистолем, но Марчук подхватил его под руку и поволок к графскому саду, протащил через вишневые заросли, через яблоневые деревья, густо усыпанные незрелыми еще плодами, через груши. Потом незаметно пошли березы с осинами. Перебравшись через овраг, они остановились на небольшой поляне, где стояли деревянные размалеванные мишени, испещрённые дырками от пуль.

— Встань тут, — Марчук толкнул Адриана за толстый ствол, — заряжай свой пистоль и жди. Когда придет, подойди к ней, приставь дуло вплотную и стреляй.

Всё еще дрожа от гнева, страха и ненависти к самому себе, Карницкий достал пистоль, вытащил порох, завернутый в бумажный патрон, откусил верхушку, засыпал порох, потом взял пулю, выронил ее, поднял, отшвырнул в сторону, достал вторую, засунул, утрамбовал коротким шомполом и поднял пистоль дулом кверху. Его руки подрагивали. Да он сам не верил, что способен сделать такое. Но даже если он струсит, даже если отступит, она всё равно умрёт, только от руки Марчука. Для неё исход будет тот же, а вот для него всё будет кончено. Его выгонят из Ордена. Все будут смеяться и говорить, что благородные сплошь бздюки бесхребетные.

Нет. Он справится. Должен. Его жизнь не может пойти под откос из-за одной распутной девки. Это её вина! Она сама пришла к нему. Сама потащила его в постель. И глупо думать, будто она влюбилась в него с одного взгляда, нет. Как там говорил Марчук? Они точно звери. Не ведают греха. Захотелось ей ласки, вот она и пришла к нему. И чтоб он помог ей сбежать! Хуже уличной девки! Та хотя бы знает, что поступает дурно.

Он выстрелит. Она сама виновата! Её никто не звал. Ни в этот мир, ни к нему в спальню. Никто. Она сама! Это её вина. А Адриан поступает как должно! Правильно!

Послышался шорох. Какая-то женщина грубовато произнесла:

— Вот тут он сказал будет ждать. Я пойду, барышня?

— Иди, — прошелестел нежный голос Любавы.

Карницкий обхватил пистоль обеими руками, боясь его выронить.

— Адриан, где ты? Ты уже здесь?

Он стиснул зубы, шагнул из-за дерева и увидел ее, тоненькую, хрупкую, в длинном голубом платье. Она улыбнулась ему.

— Адриан, зачем ты позвал? Я же сказала, что…

Он стремительно пересёк поляну, посмотрел в ее чистые глаза, наставил пистоль ей на грудь и спустил курок.

Выстрел прогремел так громко! Так громко!

Так и не поняв, что случилось, Любава упала на траву. Два хриплых вдоха, и всё.

Карницкий так и стоял, вцепившись в пистоль. По его лицу текли слёзы, но он их даже не замечал. Он вдруг понял, что совершил ошибку. Непоправимую ошибку. Надо было забыть об Ордене, о никому ненужной чести, о чужих домыслах и бежать с ней. Пусть недалеко, пусть до первого жарника, но они были бы вместе. И были бы счастливы.

Если бы пистоль мог стрелять два раза подряд, Адриан бы сейчас направил вторую пулю себе в сердце.

— Пойдём! Пойдём-пойдём.

Кто-то осторожно вынул пистоль из его онемевших рук и подтолкнул.

* * *

Марчук волок за собой Карницкого, закинув его сумку к себе на плечо.

«Ничего, — думал он, — поначалу всегда больно. Пройдёт время, и он остынет, сходит к девкам раз-другой, забудется. Сам придумает себе оправдание и простит. Сразу — оно проще. А если уступить хоть раз, позволить отложить первое убийство, так они потом всякий раз начинают выдумывать причины, почему нельзя именно сейчас. То погода плохая, то сон дурной, то ветер не с той стороны дует. Хотя сейчас и впрямь неудачно вышло. Как бы не сломался парень».

Дела душевные

Как только Марчук с Карницким вернулись в здание Ордена, старшего тут же уволок к себе командор отделения и после короткого разговора дал обоим три дня отдыха, на радостях, что Аверий сумел не озлить влиятельного графа и при этом разрешил дело.

Адриан же вернулся в крохотную комнатку, упал на кровать и просто лежал, глядя на выкрашенный белым потолок. Ему надо написать отчет о законченном деле, отметиться у чернильников, вычистить пистоль… Юношу замутило от одного лишь воспоминания. Да разве это воспоминание? Это же было вот только, мгновение назад. Голубое платье, распахнутые от удивления глаза, нежная улыбка… и огромное красное пятно на груди.

Так, не шевелясь и не вставая, Карницкий пролежал до темноты.

Нет, надо встать. Встать, пойти в приходный дом и сказать, что уходит из Ордена.

Адриан помнил, как сомневались граничники, брать к себе барчука или нет. Хоть он и сирота, пострадавший от иномирцев, но у него был отец, дом, состояние. Ему всегда было куда идти! Потому его и не хотели брать. Они уже тогда знали? Знали, каково стрелять в беззащитного человека? Знали, что он не годится для такой работы? Эта история дошла аж до Белоцарска, вмешался сам приор Ордена, что отвечает за всё Бередарское царство, и сказал, чтоб взяли, но относились ровно так же, как и к остальным приёмышам. А в письме Карницкому-старшему приор отписал, что делает этот шаг на свой страх, и если Адриан не справится, тогда никого из благородных семейств больше не возьмут, и что по нему будут судить обо всех дворянах Бередара. Разве не честь? Еще какая честь!

И Адриан старался. Еще как старался. Лучший во всем круге! И стреляет метко, и читает бойко, и устав Ордена наизусть знает. И верхом хорош, и бегом, и… А как дошло до дела — струсил.

Хуже всего, что Карницкий не знал, когда же именно он струсил. В чем его ошибка? В том ли, что он не хотел убивать попаданку, или в том, что всё-таки убил? И то и то было предательством. Сначала он предал Орден ради женщины с иномирной душой, а потом себя ради Ордена.

Надо встать, пойти и сказать, что уходит…

Может, поэтому Стрелы и не заводят семьи? Всего два дня знакомства, всего одна ночь, и Адриан чуть не предал Орден, о котором мечтал с детства. Чуть не предал сокружников, с кем учился пять лет. Чуть не предал Марчука, своего наставителя, с которым ходил по делам уже месяц с небольшим.

Нет, он ошибся раньше. Нельзя было ее впускать! Нельзя было соглашаться на поцелуй.

Надо встать…

Медленно, словно деревянная кукла на веревочках, Адриан поднялся с кровати, привычно достал свечу с полки, запалил спичку, подумал, что Марчук бы не одобрил бессмысленную трату дорогой запалки, «будто огнива нет», переломил тонкую палочку, не заметив жара. Постоял в темноте, собираясь с духом для второй попытки.

В тоненьком искрящемся пламени свечи Карницкий увидел несколько писем на столе. Верхнее было от отца. Адриан сел на стул, ножом вскрыл толстую обертку, вынул скрепленные нитью и пронумерованные листы. Отец всегда придавал слишком большое значение письмам.

После традиционных приветствий, сердечных приветов от всех родственников, дальних и ближних, после многочисленных мелких новостей, которыми так приятно делиться с близкими друзьями, хотя человеку со стороны они бы показались бессмысленной чепухой, Адриан добрался и до самого главного. В прошлом письме, которое было написано во время небывалого душевного подъема после Хлюстовки, юноша писал, что намеревается стать Стрелой ради спасения людей. И отец не смог не ответить сыну.

«Мой дорогой Андрюша, можешь ли представить, насколько взволновало и растревожило меня твое письмо? Я ни в малейшей степени не сомневаюсь, что ты станешь достойнейшим представителем Граничного Ордена, самой острой стрелой, так сказать. Меня тревожит другое. Из-за юношеской горячности и некоей слепоты, присущей твоему возрасту, я боюсь, что ты, Андрюша, забываешь о важной части бытия Стрелой, а именно — тебе придется убивать почти безвинных людей. Ты достойный дворянин, образованный, воспитанный на лучших книгах древности и современности, и ты не видел ни крови, ни грязи, ни подлости. Каково же тебе будет, когда ты столкнёшься с этим во всей красе?»

На лист упала капля, размывая чернильные буквы.

«Андрюша, прошу тебя, подумай ещё. Чернильник — это тоже достойное занятие, хоть и звучит не столь блестяще, как Стрела. Если есть у тебя сомнения, которые ты не можешь разрешить сам, я могу приехать в Старополье, невзирая на всю мою глубокую нелюбовь к бездушным чугунным повозкам, именуемым поездами».

Адриан не сдержал улыбки от давней шутки. Отец по молодости много ездил поездами и привык к ним, а вот его знакомые всякий раз при встрече осуждали железные дороги, рассказывали страшные истории, которые якобы когда-то произошли с кем-то. Например, как женщина в тягости поехала на поезде, а потом у нее родился дымящийся младенец. Или как поезд сбил человека, и после всем его пассажирам долгие годы снился один и тот же кошмар. Сначала Карницкий-старший пытался переубедить своих собеседников, а потом махнул рукой и стал поддакивать, сам выдумывал какие-то байки и всегда подчеркивал свою неприязнь к поездам.

Прийти бы этому письму раньше… Впрочем, вряд ли это что-то изменило. Отец, как всегда, прав насчет горячности и слепоты. Адриан и впрямь был слеп, а теперь прозрел. И уже никак не смыть ни с рук, ни с души этот грех.

Карницкий задул свечу и пошёл спать, понимая, что не сможет уснуть ни на мгновение.

Утром, едва рассвело, он встал, переоделся в свежее, а всё дорогое платье, в том числе шитые золотом камзолы, сорочки с кружевом и шелковые штаны, сложил в узел и засунул подальше.

Потом сходил на кухню, поел каши с киселем. И хотя сегодня был день отдыха, Карницкий направился в приходный дом, где его на входе остановил чернильник и сообщил, что Адриана ждут в архиве. Впрочем, ничего удивительного. Отчёт-то по делу он так и не написал.

— Прошу извинить мою нерасторопность, я не успел вчера…

Архивный служака перебил его:

— Марчук вчера предупредил. Сказал, что ты позже заглянешь. На, подпиши.

И протянул уже готовый отчёт. Адриан пробежался по нему глазами: старший ни словом не намекнул на колебания Карницкого, на его постыдное поведение и на излишнюю близость с попаданкой. После описания разговора с графом Марчук добавил лишь, что девицу с иномирной душой застрелил Карницкий. Убедившись в её смерти, они покинули двор Порываева и вернулись в Орден.

Адриан поставил роспись и пошёл вниз, к выходу.

— Адриан! Стой! — из-за двери колчанной высунулась голова Сморкало. — Ты того, не пропадай. Мы сегодня к тебе заглянем, надо же отметить первое дело!

— Это не первое, — сказал Карницкий.

— Ну, ты понял. В общем, если сегодня нас не вызовут, жди!

Вернувшись в комнату, Адриан долго и старательно вычищал пистоль. Потом отправился в дорогую городскую баню, где снял себе отдельную мыльню, не желая пересекаться с другими посетителями. Когда к нему постучал цирюльник, предложивший свои услуги, Карницкий согласился. Помимо бритья, он попросил остричь волосы.

И из бани вышел не изящный юноша из благородной семьи, а худой, чуть нескладный парень в дороговатой не по чину одежде. Недостающий картуз Карницкий купил неподалеку, у мужика с десятком разных головных уборов, привязанных к длинному шесту.

После Адриан снова воротился в свою комнату и там начал писать ответ.

' После долгих раздумий я вынужден согласиться с вами, Ведислав Радимович. Служба в Граничном ордене плохо соотносится с моим родом, образованием и привитыми вами принципами. Поэтому я воспользуюсь примером наших предшественников, основателей Ордена, которые ради доказательства искренности, чистоты намерений и нежелания отступать отрезали себе путь обратно. Они отказались от своих родов, от титулов и наследства ради единой цели — защитить эти земли от иномирцев. Я поступлю так же.

Кроме того, служба в Ордене не подходит благородным господам. Стрелы зачастую вынуждены совершать неблаговидные поступки, которые дурно отразились бы на их родных, если бы те у них были. Может, не случайно в питомник берут только сирот?

Так что я отказываюсь от титулов, от права наследования за вами и от вашей денежной поддержки. Буду жить как обычный выходец из питомника. Я прошу лишь позволить мне сохранить ваше прозвание, но если на то будет ваша воля, я готов изменить его.

Так же смею вас заверить, что приложу все усилия для завершения нашего общего дела и обязательно отпишу вам, как узнаю хоть что-то.

Искренне ваш, Адриан Ведиславович Карницкий'.

Карницкий долго сидел и смотрел на до безобразия короткое письмо, потом вздохнул и запечатал его.

* * *

— И всё же зря ты волосы обкорнал! Хоть на человека был похож, а сейчас ни то ни сё, — в сотый раз повторил Сморкало.

— Так надо было, — в сотый раз ответил Адриан.

Они засели в небольшом кабачке, куда часто захаживали орденцы. Кормили там дурно, поили так себе, зато недорого и без лишних затей.

Метальник опрокинул чарку с хлебным вином, закинул следом пирожок, воняющий прогорклым маслом, ударил кулаком по столу.

— А всё едино видать, что благородный. Хоть с картузом, хоть без. Говорить тебе надо проще, ходить иначе, разлаписто. Даже сидишь вон, как жердь. Нет бы развалиться на полскамьи, ноги расставить пошире и сплевывать на пол, а ты вон морду кривишь при каждом плевке.

Адриан хотел было пояснить, что отказ от титула не обязательно должен идти вместе с утратой всяческих манер и культуры поведения, но не стал. Только больше засмеют. Поэтому взял чарку, с трудом удержался от того, чтоб поморщиться из-за жирных пятен на ее стенках, и залпом выпил.

С каждым выпитым глотком Карницкому становилось легче. И не только из-за помутнения сознания и пьяной лихости, но и потому, что вот этот выпивающий в грязном кабаке человек в картузе, помятых сапогах и темно-синем сюртуке всё меньше и меньше походил на франтоватого господина с длинными волосами, в дорогом камзоле, что сиживал в уютной гостиной графа Порываева. Ведь именно тот господин убил Лю… попаданку.

— Ну и чего? Когда станешь Стрелой? Что Марчук говорит?

— Нич… ничего не говорит. Я его пока не видел. И не хочу.

— Замордовал он тебя? Ну ты того, терпи. Мне Жданко сказывал, что Болт всегда своих питомцев дерёт так, что многие сами уходят в Молоты, лишь бы не вот это всё. Зато! Если кто доходит до конца, так завсегда хорошим Стрелой становится. Их в другие отделения с руками отрывают. И часто потом они идут выше, в командоры, в приор… ну, нет, про приоров не знаю, но слышал, что некоторых на Хребет забрали.

— А чего ж он сам тогда простым Стрелой бегает? — удивился Адриан.

— Не знаю, — вздохнул Сморкало. — Жданко ничего не сказал, хоть я спрашивал.

Другой Молот, не Метальник, а ещё какой-то, чьё прозвище Карницкому говорили, но у него оно из головы вылетело, смытое хлебным вином, вдруг положил локти на стол, заговорщицки уставился на Сморкало и Адриана.

— А вот вы, почти что Стрелы, что бы на месте попаданцев делали? Куда подались? Как прятались бы?

— Я бы… — сказал Сморкало, но его тут же перебил Карницкий.

— Для начала надо знать, что тут есть Орден и что попаданцев отлавливают.

Сморкало пьяно наморщил лоб.

— А чё? А как иначе?

— А то! У них в мирах чужаков не отлавливают. Потому они и прут без страха. Думают, что придут и сделают всё иначе, ну или хотя бы разбогатеют на каких-то хитростях, которые даже не они придумали.

Спросивший Молот заморгал, медленно соображая.

— Ха! А ведь и впрямь! Откуда ж им знать? Иначе чего б они сами в жарник шли!

— Но если бы я попал в другой мир и сразу умел понимать по-ихнему, — сказал Адриан, — то пошёл бы в город, да покрупнее. В деревнях вообще не скрыться.

— Это да, — согласился Сморкало. — Все всех знают, тех людей, что приезжают раз в год, в лицо и по имени помнят. Жданко рассказывал, что чуть ли не каждый месяц приходится вызволять кого-то из жарника, кто вообще не попаданец. То нового управляющего от барина запрут, то самого барина, особливо когда он годами не проверял хозяйство, а тут вдруг вздумалось. Или сына старого барина, которого и в глаза прежде не видывали. Как-то раз Стрелу заперли, не поверили в орденский знак.

Метальник расхохотался на весь кабак.

— И чего? Как они?

— Да там совсем шуганые люди были. Сами зовут орденцев, и сами их запирают. Пришлось звать их барина, чтоб сказал, что этих можно выпустить. Но Жданко говорил, что незадолго до того, лет за десять-пятнадцать в ту деревню пришел какой-то чужак и что-то там недоброе вытворил. То ли хворь напустил, то ли людей убивать начал, то ли еще чего-то. Вот они с тех пор на воду и дуют.

— В городе затеряться легче, — продолжил говорить Адриан. — Тут главное — сразу не попасться, а дальше легче. И хорошо бы, чтоб не захворал никто рядом.

Молоты задумчиво покивали.

— Так-то Орден время от времени проводит проверки по городу, особенно где нищета живет. Сирых и убогих перетряхиваем, сверяем с прежними списками, с приметами, и если кто новый появляется, узнаем, откуда пришёл, кем был. Но это больше Стрел работа. Мы так, только притаскиваем всяких непонятных. Еще раз в три месяца обходим доходные дома, где комнаты в наём сдаются. На каждого жильца должна быть запись, откуда он, кто таков, по какой надобности приехал. Подорожные должны быть. Если у хозяина доходного дома таких записей нет, с него большой штраф берем. За вторую такую ошибку могут и вовсе запретить комнаты сдавать.

— И часто кого находите? — поинтересовался Сморкало.

— Бывает, но редко. Это ж больше для людей! Чтоб не забывали, чтоб следили и блюли. Опять же городу польза, вон караульщикам и сыскарям так уж точно. Всю грязную работу Орден выполняет.

— Как бы ты прятался? — спросил Адриан у Метальника, раз он больше понимает в делах такого рода.

— Подорожную подделать можно, — протянул Молот, — а если и нет, так поступить иначе. Можно вызнать имена лавочников или мастеровых в одном конце города, а потом помелькать на другом. Если вдруг кто спросит, кто таков, назваться подмастерьем кого-то оттуда. Если хорошо примелькаться, можно и работенку какую-никакую сыскать. Не все спрашивают, что за человек и откуда, если его другие знают. К примеру, помочь товары перетаскивать у купцов. И чем больше людей тебя запомнят, тем проще будет. Придём мы, спросим, кто таков, скажут, да это Вьюшка Хромой, он уж тут давно, вон и степенство его знает. А тут как повезёт. Если нарвётся на такого, как Марчук, так всё равно не отбрешется, а если на кого поленивее, так и вывернется.

— Ненадёжно, — покачал головой Адриан. — Слишком много совпасть должно. Проще если душой вселишься, — горький укол в сердце он запил еще одной чаркой. — Там и имя у тебя есть, и прозвание, и семья хоть какая-то. Если держать себя как должно, так и укрыться можно. Особенно если на рожон не лезть и не пытаться что-то напридумывать.

Сморкало вдруг замахал руками, показывая, что что-то вспомнил, только говорить не мог, никак кусок мяса не прожевывался. Собутыльники терпеливо дождались, пока он сладит с мясом, запьёт его и наконец сможет что-то сказать.

— Мне Жданко рассказывал! Ага, было такое! Лет пять назад было, как раз тут, в Старополье!

Адриан невольно позавидовал сокружнику. Ему старший, видимо, всё время рассказывает всякие случаи из своего опыта, а вот Марчук молчит. Как у такого хоть чему-то выучиться? Разве он не должен наставлять его?

— Какая-то баба пришла и нажаловалась на соседа своего. Мол, всегда жил тихо, спокойно, часто ездил строить железные дороги. Там работа тяжёлая, зато платят хорошо и кормят задаром. А тут взял и бросил ездить, жену выгнал и начал хлеб выпекать. Уж не вселился ли в него кто? Ну, Орден взялся проверять, но там всё быстро разъяснилось. И с женой он давно уже был не в ладах, вроде бы даже поколачивала она его, потому он и сбегал от нее подальше. А тут ногу ему зашибло, тяжко стало железки таскать, ну он и перестал ездить, жена его пилила-пилила, тогда он ее выгнал. А жить-то надо на что-то, вот и начал он стряпать.

— Ну и чего? — пожал плечами Метальник.

— Ты погоди! Через месяц другая баба на него нажаловалась. Мол, и хлеб у него не такой, как у других, и печёт он чудно́, откуда бы такому взяться у бывшего путейца? Ну, снова пошли проверять. Он и отвечает, мол, муку беру дорогую, сам просеиваю в трех решетах, сначала с широкой ячеей, потом поменьше, а в конце с самой мелкой, потому его хлеба белые и мягкие выходят. Мол, сам догадался. Снова его оставили. Но Орден всё ж запомнил, что мужик с чудинкой. А на третий раз вышло так, что черёд выпал на Марчука.

Карницкий аж забыл, что они сюда вообще-то пришли отмечать его, Адриана, первое дело. Первого убитого иномирца.

— И так его допрашивал, и сяк, и всё-то он знает, всё отвечает. И старые слухи старопольские припомнил, которые еще до его перемены ходили, и знакомцев всех назвал, и жену обругал. И родня его говорит, что хоть он и поменялся, но привычки многие остались, словечки любимые тоже. Будто и впрямь человек вдруг решил ни с того ни с сего пекарем заделаться, хоть и не мужское это занятие. То и дело что-то новое придумывает, то вместо обычного каравая начал длинные белые хлеба печь с полосками наискось, то медовые кексы затеет. И ведь ходит к нему люд, хоть за глаза и кличет чужаком да пришлым. Даже купцы стали засылать к нему служанок, мол, его хлеб белее и сытнее, чем домашний. Ходил к нему Марчук, ходил, разговоры заводил, про тесто выспрашивал, про печь, про дрова, про муку… Чуть не каждый день заглядывал. Уж и командор его говорить начал, мол, бросай это дело, обычный мужик. А потом хоп — там и впрямь чужак!

— Как? Откуда? — разом удивились слушатели.

— Забылся мужик, привык к Марчуку и проболтался. Всяких чудных словес наговорил, коих неграмотный путеец и слыхивать не должон, а может, и благородные таких не знают. Взяли его в темную, поспрашивали как следует и узнали, что живёт в нем чужая душа, да только и старая никуда не делась. Как-то поместились в нём обе. Вот чужая душа и начала нашёптывать мужику, что, мол, дурно он живёт, тяжко. Она и подсказала, что надо бабу гнать, и с железных дорог уходить. И вообще ногу он зашиб, когда та душа впервые с ним заговорила, с испугу он ту железку выронил. Потом та душа заставила его печь. Поначалу дурно выходило, всё курям да свиньям выкидывал, а потом и хорошо выходить стало. Спрашивали, чего ж он сразу в Орден не сказал, а он говорит, мол, напужался, да и помирать не хотелось. Как душу из тела выковырять? Да еще и нужную, а не старую.

— Да-а, — протянул Метальник. — А сидел бы тихо, так и ещё бы пожил.

Второй Молот, который набрался уже преизрядно, крикнул:

— Чегой-то мы скучно сидим! Девок бы сюда.

— Не надо… — слабо возразил Адриан.

Но уже поздно. Расплатившись с кабатчиком, могучие Молоты схватили Карницкого под руки и поволокли на улицу, где уже начало смеркаться. Вскоре нашли девок, что как раз вышли на свой нехитрый промысел. Метальник кликнул нескольких помоложе и посвежее, и раз уж нынче гуляли в честь Адриана, так ему дали первому выбирать.

Была там одна, остроносенькая, худенькая, от одного взгляда на которую Карницкому захотелось вернуться в кабак и пить до полного забытья. Но он теперь иной человек! Это благородию могут нравиться всякие худосочные, словно чахоточные, а простому парню по нраву девки покрепче. Вон как та, грудастая. Здоровьем так и пышет, румянец на всю щеку, плечи коромыслом — широки и покаты.

С ней Карницкий и пошёл в комнатку, которую та снимала на пару с подругой. Утлая, тёмная, с плохо просушенным соломенным тюфяком, эта каморка ничуть не походила на спальню в доме графа Порываева. И это было хорошо.

Дело о посохе и пепле. Часть 1

Все три дня Карницкий гулял. Вернее сказать, днем отсыпался, приходил в чувство, а вечером снова в загул. К прежним собутыльникам присоединялись и другие орденцы, с кем Адриан прежде не разговаривал: Молоты, чернильники, кое-кто из обслуги. И все они радостно приветствовали перемены в юноше, мол, перестал зазнаваться, понял, как надо с людьми общаться, и убрал этот надменный аристократический хвост.

Была гульба, вёдра хлебного вина с дурной закусью, не менее дурные шутки, десятки историй о чужаках, была даже драка, в которой Адриану разбили губу. Разве что к девкам он больше не ходил. После неудачи с той, грудастенькой, юноша больше не хотел позориться.

И непонятно, что стало тому виной. То ли его непривычка к крепкой выпивке, то ли убогая обстановка в ее комнате, то ли мерзкие запахи. Слишком сильно воняло прелой соломой, крепким потом и немытой женщиной. За тонкой стеной слышалась брань соседей: бубнил мужик, визжала женщина, звуки ударов, несколько раз что-то тяжелое ударилось в переборку, от чего затрещали доски, оклеенные обрывками газет. Да еще и девка вместо того, чтоб прильнуть к нему всем телом, поцеловать, провести ладонью по шее и щеке, просто задрала юбки и оперлась руками о стену. Карницкий смотрел на ее широченный белый зад и не находил в себе ни капли желания, будто перед ним не баба, а таз с опарой.

Девка нетерпеливо спросила:

— Ну? Чего?

Будто лошадь понукала.

Через щели потянуло каким-то варевом, Карницкого замутило, и он сбежал оттуда, дав девке гривенник за беспокойство.

Словом, в колчанную вошёл не прежний подтянутый щеголеватый дворянин, а помятый парень с разбитой губой и опухшим после трех дней возлияния лицом, немытыми волосами и картузом набекрень, в засаленной рубахе и потертом сюртуке. Еще и щетина прибавляла ему разом семь лет.

— Всем здрасте! — небрежно сказал он и плюхнулся на лавку.

Посмотрел на горячий самовар, на нарезанные ломти лимона, взял одну дольку, закинул в рот и прожевал, кривясь от кислоты.

Аверий уже был там, снова занимался записями. На другом конце дремал Болиголова по прозвищу Хромой.

Марчук посмотрел на Карницкого без удивления, кивнул в знак приветствия и снова уставился в бумаги.

— Аверий Батькович! — небрежно завёл разговор Адриан. — Я намедни услышал, что другие Стрелы учат своих подопечных, рассказывают им случаи интересные, опытом делятся. А ты что-то не спешишь меня наставлять. Куда это годится?

— Можешь перейти к другому Стреле, — не поднимая головы, ответил Марчук. — Вон Хромой без питомца.

На такой ответ Карницкий не рассчитывал. Значит, можно было просто сменить наставителя? Тогда зачем он мучился? Разве переход не сделает все его страдания бессмысленными? Вряд ли Хромой так бы настаивал на смерти той попаданки именно от рук Адриана!

Так и не придумав, что ответить, юноша схватил «Ведомости», которые только сегодня привезли в Старополье утренним поездом. Именины у двоюродной племянницы царя — «скромно, с огненными цветами повечеру», открытие ателье какой-то портнихи с иностранным именем — «всё в стеклах да в блеске», приезд братинского дворянина — «Белоцарск — красивейший город», восхваления поездов — «быстро, без лишней тряски, можно всласть поспать, покуда едешь»…

Адриану в глаза бросился сомнительный заголовок одной из заметок: «Победа Граничного Ордена или поражение?» Несмотря на то, что автор не назвал ни деревню, ни губернию, по описанию было ясно, что речь о Хлюстовке. В заметке говорилось, что выжила едва ли треть сельчан, пал весь скот и сама земля вокруг была отравлена, так что неизвестно, когда можно будет там сеять. Убытков владельцу той деревни причинено на сотни рублей. Но всего этого можно было избежать, если бы орденцы позволили сельчанам уйти из отравленной деревни! Тогда выжили бы все, да и скот бы остался. И лишь благодаря усердию некоего мага спасли оставшихся. Хотя автор ни в чем не обвинял Орден, но из-за заголовка любой, кто прочтет заметку, задумается, а так ли нужны орденцы, если от них сплошные убытки? И почему там ни слова не сказано, что маг тоже орденский, а помимо него был еще Марчук и сам Карницкий? Без Марчука маг бы так и продолжал бегать вокруг солдат и хныкать.

Раздраженно отбросив «Ведомости», Адриан сложил руки на груди и задумался, чем же ему теперь заняться. Забавно выходит. Во время отдыха у Карницкого не было ни единой свободной минуты для размышлений: он то спал, то пил. А как наступил день службы, так его настигли тяжкие думы, что он гнал всё это время.

И, как назло, все попаданцы внезапно пропали. Сморкало вон три дня попусту просидел в колчанной, даже всякие умалишённые вроде Глузды притихли, бабам больше не чудится иномирец в каждом, кто шейный платок чуть иначе завяжет. Неужто так и придется торчать в колчанной день-деньской наедине со своими мыслями? Адриану отчаянно захотелось выпить.

— Я читал ваши записи, — неожиданно сказал Карницкий, вновь вернувшись к уважительному обращению.

— Знаю, — ответил Марчук. — Листы сложил не так.

И снова замолчал. Хоть бы выбранил как следует, тогда не так скучно было б. Адриан подумал, а не начать ли ему тоже что-то писать? Вот только что? «Указания детям всех сословий о манерах» написаны лет пятьдесят назад.

Дверь колчанной открылась, и Карницкий искренне ожидал увидеть за ней командора отделения с особенным поручением для Марчука, но там стоял всего лишь чернильник Микола, с которым Адриан вчера выпивал.

— Марчук, Карницкий! Вызов.

Хвала Спасу!

Адриан сразу же вскочил, подхватил сумку с пистолем и бросился к двери, не дожидаясь Марчука. В присутственной стояло трое мужиков, двое из простых, а один — в форменной одежде, наверное, лакей. Мужики стояли сконфуженно, переминались с ноги на ногу, сжимали в руках шапки, а лакей уверенно требовал командора Ордена и каких-то наград.

— Ну, чего тут? — буркнул Марчук, добравшись наконец до присутственной.

— Да вот, Аверий Деянович, сразу из двух мест прибыли.

— Это ты командор? — влез в разговор лакей. — Его благородие Богучар Валдаевич Васюков выполнил работу заместо Граничного Ордена и требует положенную награду.

— Какую работу? — уточнил Аверий.

— Как какую? Ту самую! Поймал двух пришлых, посадил в жарник и сжёг. Всё как полагается.

— А твой Васюков грамотен? Уклад читал? Где сказано, чтоб без Ордена пришлых можно жечь? Этот Васюков так хорошо умеет различать иномирцев от обычных людей? Какая ему награда? Тут за самоуправство и убийство людей в Сыскной приказ надо жалобу писать!

— Так ведь… всё равно сожгли б. Чего зря людей гонять?

Лакей явно не ожидал такого отношения. Неужто и вправду рассчитывал на похвалу и награду?

— Надо съездить, узнать, кого он там сжёг, — проворчал Марчук и посмотрел на двоих мужиков. — А эти чего?

— У них всё по укладу. Поймали двоих пришлых, посадили в жарник, теперь вот пришли в Орден, — ответил за них чернильник. — Наверное, надо Болиголову звать. Вы какое дело возьмёте? Васюкова или этих?

— Кто откуда?

Чернильник глянул в записи.

— Так… Васюков в своем поместье близ деревни Васюковка, а жарник в Елшанке. Так они рядом совсем, несколько часов езды. Да и вообще недалече от города, в дне пути всего. Может, сразу и туда и туда заглянете?

Марчук почему-то взглянул на Карницкого, чуть подумал и кивнул.

— Тогда на орденской карете поедете, без почтовых станций и перекладных, — обрадовался чернильник.

— Эти пусть за нами едут, — Аверий махнул в сторону просителя и жалобщиков.

Лакей тут же вскинулся:

— Никак нельзя! Его благородие Васюков дал строжайшие указания, куда заехать в городе, что привезти, да и лошади уставшие!

— Как бы твой Васюков нас самих не спалил с перепугу. Нет уж, поедешь с нами. Поверь, о тебе он и не вспомнит.

Несчастный холоп опустил голову и забормотал:

— Ага, как же, не вспомнит. Сразу не выпорет, так потом, когда уедете.

Аверий снова посмотрел на Карницкого.

— Ты пока с мужиками поговори, узнай, кого они в жарник засунули. Всё равно дорожные ждать.

Нехотя Адриан отозвал сельчан из Елшанки подальше от бурчащего лакея и спросил:

— Ну, кого в жарник засунули? Двоих? Как выглядели? С чего решили, что пришлые?

— Тебе бы, паря, чуток поласковее быть, — сказал мужик, что богаче летами. — Сам на побегушках тут, а корчишь из себя невесть что. Это старшо́й тебе губу раскровянил? Кажись, за дело влепил.

Карницкий едва не отвесил ему затрещину за грубость, но вспомнил, что сам отказался от дворянства. Да, пока по бумагам он дворянин, но разве в этом суть?

— Прости меня, отец, тороплюсь. А то старшой еще добавит, коли не справлюсь.

— То-то же. Торопиться торопись, а разумение надо иметь. Вчерась они пришли, двое. Один как есть наш, и говор наш, ну, как наш, у нас-то в Елшанке иначе гутарят, а у того говор вроде чухейский, но говорил по-бередски. А второй всё молчал. Да сам весь чудной. Платье длинное, чуть не в пол, рукава широкие, хоть порося засовывай, и на голову вроде плат закинут, а вроде и не он, как сказать… длинный ворот, который на макушку можно натянуть. В руках посох с него ростом, а не простая палка, с камнем в верхах. Сразу ж видно, чужой это. Мы за вилы похватались, сказали в жарник идти. Тот, который будто наш, испужался, сказал, будто из Пикшиков он, тоже недалече от нас. Как недалече… Если в Поборг ехать, никак их не обойти. Имя назвал, мол, грамотей он тамошний. И вроде как спешит он с барином своим, но и на жарник они согласные, только пусть поскорее в Орден пошлют, ибо некогда им просто так тут сидеть. Наш грамотей сказал, мол, по укладу положено Орден звать, так что пусть Пикшик молчит и идет, куда велено. Еда в жарнике годная, вода есть, подождут чуток. Тот, что с посохом, тогда заговорил, да не по-нашему и не по-чухейски, а грамотей ему отвечает. Тут уж и мы испужались, а Пикшик и скажи, что они согласные на жарник. А мы уж сюда подались. Токма у нас конь-то устал, не поспеем мы вслед.

Карницкий кивнул, попросил, чтоб сменили лошадь у елшанцев. Потом, при оказии, обратно вернут. А лакей приехал верхом, и Марчук сказал, чтоб его коня привязали к карете, а сам он сел к ним. Мол, поговорить надобно.

Стоило только эдакому поезду тронуться в путь, Карницкий стал думать, кто же этот неведомый иномирец из Елшанки? Языка он нашего не знает. Или знает? Ведь как-то понял, о чем толкуют ему мужики с вилами. Или не понял и спросил у чухейского грамотея? Так откуда тот ведает столько речей всяких? Бередскому его обучили, иначе какой он грамотей, чухейский его родной, а какой третий язык? Морданский или евсейский? Посох с камнем вроде похож на амулет, но зачем такой здоровый? Чтоб им как палкой дубасить? Или чужак хром? Может, он маг? Тогда лучше Паника позвать или другого мага из Белоцарска. Эх, надо было спросить, не видели ли у чужака ножа на поясе или иного оружия! Может, напроситься к ним в телегу? Марчук ведь не просто так отправил его поговорить с елшанцами, видать, думает отдать это дело ему, Карницкому, а самого Аверия больше Васюков волнует с его сгоревшими иномирцами.

Вообще в Старополье много разных народов: и чухеи, и талмуки, и мордане, и евсеи… Говорят, прежде они жили скученно, свои со своими, и бередский язык не знали вовсе, но когда начали приходить иномирцы, всё переменилось. Люди деревнями бежали от мора, от войн, от пугающих слухов, бежали, пока были силы, со скотом и невеликим скарбом, а потом оседали там, где им казалось спокойнее. Потому во всем Бередарском царстве нередко можно было увидеть деревни трех разных народностей, стоящих недалеко друг от друга, особенно вдоль рек. И зачастую сельчане не знали ни бередского, ни другого языка, кроме родного. Поэтому и нужны были грамотеи, чтоб хоть кто-то в деревне мог говорить с проезжими, читать уклады своим же, отчитываться перед барином или наместником.

— Ну, сказывай, с чего решили, что это чужаки? — внезапно спросил Марчук у лакея.

— Они по-нашему не говорили, — ответил тот. — Только и верещали, что чужаки да чужаки.

— Так они не говорили по-нашему или всё же говорили? Как поняли про чужаков?

— Дак ведь это… Я сам-то не видал их, уж потом мне пересказали.

— Говори, что знаешь.

Лакей, невысокий худой мужичонка лет под сорок, съежился под пристальным взглядом орденца. Адриан невольно подумал, что барин отправил именно этого холопа из-за его роста и веса, чтоб лошадь не утруждать, а может, он и вовсе посыльным служил. Таких обычно и берут в гонцы.

— Одежа на них обычная вроде, с виду сельчане. Да и говор напоминал чухейский, а по-нашему они знали лишь одно слово — «чужак». Люд васюковский не хотел их жечь, запихали в жарник и пошли к его благородию, чтоб тот отправил кого в Старополье, за вами. А барин был ну совсем не в духе, разбудили его. Потап уж говорил им, чтоб обождали, пока проснется сам. Да и не рано уже было, к полудню ближе. Разбудили всё ж, сказали о пришлых, а он возьми да и скажи, мол, сжечь надобно, а то мор пойдет. Ну и сожгли.

— Живьём? — ахнул Адриан.

Холоп отвёл-таки взгляд и кивнул.

— Долго кричали, — с неохотой сказал он. — Я сам слышал. Потом барину доложили, что сожгли, а он уже поел, размяк, говорит, мол, вот как я деревню спас и без всяких Орденов, и теперь они должны ему награду дать. Вот и послал меня. А что теперь будет? Ну, васюковским?

— А какая кара ждёт за убийство?

— Либо смерть, либо каторга, — лакей побледнел. — Да неужто? За чужаков-то? Вы и сами их жгёте и ничего.

— Мёртвыми жжём, — пояснил Марчук. — И лишь когда наверняка знаем, что чужаки.

Дальше ехали молча. Аверий просил останавливаться возле каждой почтовой станции, говорил со смотрителем, с конюшими, и лишь потом отправлялся дальше. А когда к вечеру доехали до развилки, сказал, чтоб повернули сначала в Пикшики.

Карницкий удивился, как и лакей, впрочем, быстро сообразил, о чём думал Марчук.

Едва они въехали в чухейскую деревню, как их окружили сельчане с вилами, косами и топорами, но выглядели они не столько злобно, сколько испуганно.

— Орден! — Марчук приоткрыл дверку и сразу показал знак. — Граничный орден! Где грамотей? Кто говорит по-бередски?

— Моя малясь, — подал голос мальчишка лет десяти-двенадцати. — Орден?

— Да, из Старополья. Отец где?

— Ушёл! Чужой взял! — ответил мальчишка, а потом быстро залопотал на своём языке.

Мужики опустили оружие, но всё ещё не успокоились. Марчук кое-как расспросил мальчишку, тот плохо говорил на бередском, и узнал, что грамотей и впрямь ушёл с чужаком. А потом пикшики послали двоих в соседнюю деревню, в Васюковку. Мальчишка научил их, как говорить «чужой».

— Карницкий! — вдруг сказал Марчук. — Возьми лошадь вот этого и скачи до станции. Пусть срочно шлют гонца в Старополье! Напиши запрос на мага в Белоцарск, да чтоб посильнее прислали. Или пусть Куликова шлют, тот хотя бы не дурак и не трус. И заодно доклад в Сыскной приказ об убийстве Васюковым чужих людей. Потом езжай в Васюковку, я там буду.

— Меня же барин убьёт… — простонал лакей.

Адриан кивнул, отвязал лошадь, сел верхом и поскакал до станции, благо та недалеко была, как раз на той самой развилке. Там он повторил слова Марчука, и пока готовили свежего коня для гонца, споро написал необходимые запросы с короткой запиской для командора отделения, ведь именно он будет выбивать для них мага.

В Васюковку прибыл, когда уже стемнело. Едва проехал первые дома, на всякий случай спешился и повёл лошадь в поводу. Деревня была невеликой, в одну улицу и два десятка дворов, а имение стояло поодаль, за высокой оградой. Хорошо хоть перед воротами кто-то торчал и держал свечной фонарь. Только так Карницкий и отыскал дом барина.

Его ждали, спросили лишь прозвание, потом встречающий крикнул, чтоб взяли лошадь, и повел его сразу в дом. Во дворе Адриан увидел телегу елшанцев и орденскую карету без коней. Значит, Марчук думает остаться здесь на ночь. Ну, оно и правильно. В такую темень ехать да по незнакомой дороге… Карницкий несколько раз останавливался по пути и вглядывался в развилки, чтоб не заплутать. Хоть бы писали где-то, какая дорога куда! А впрочем, много ли грамотных тут ездит? Только Орден да купцы.

В передней у барина было темновато, всего две лампы на всю комнату. Сам Васюков сидел на софе, обитой дорогой тканью, привезенной из Братины. Карницкий знал, что такие узоры делают только там, и она явно была не по карману помещику с одной деревней в двадцать дворов. Конечно, таких деревень у него могло быть несколько, да вот только вряд ли те были крупнее. Обычно родовое имение ставят в самом большем селении из имеющихся.

Сражение между Марчуком и Васюковым явно близилось к концу. Барин, красный от недавнего гнева и криков, уже присмирел, поубавил голос и начал оправдываться.

— Откуда же мне было знать, кого эти дурни в жарник засунули?

— Вот для того и есть Граничный Орден, — спокойно отвечал Марчук, ничуть не стесняясь того, что выговаривает дворянину. Пусть стоя и без шапки, как должно простолюдину, но ведь выговаривает. — Любой грамотей в глухой деревне знает, что нужно звать нас. А вы, ваше благородие, не знаете?

— Да ну и сжёг. Как теперь узнать, чужаки они или нет? Если чужаки, так я прав.

— Нет, вы не правы. Эти люди были из деревни Пикшики, что совсем недалеко от вас, и они пришли предупредить о сильном чужаке, подлинном чужаке, который пришел к ним и силой забрал их грамотея. И если б вы вызвали Орден, то они остались бы живы.

— Ну, добро. Я ошибся. Моя вина, — признал наконец барин. — Значит, не видать мне награды. Ладно, пусть, обойдусь как-нибудь.

— Вы убили двух людей, что вам не принадлежали. Пикшики — царская деревня, и люди в ней принадлежат царю. Я передал весть в Сыскной приказ, пусть они решают, как с вами поступить. Но, помимо наказания за убийство, с вас взыщут штраф за незнание уклада, за нарушение царского указа о чужаках и за попытку очернения Ордена. Если ваши холопы по дурости сожгли бы их, плата была б не так велика, но раз вы признали, что они это сделали по вашему приказу…

Васюков слушал Марчука с налитыми кровью глазами. Было видно, как он еле сдерживается, чтоб не влепить зарвавшемуся простолюдину плетей. Но нельзя. За нападение на орденца во время службы карали весьма жестоко. Некоторые деревни так и переходили под руку царя.

А потом барину пришлось выделить место для ночевки орденцев и сказать, чтоб накормили и их самих, и елшанцев, и всех коней. При этом главные неприятности у Васюкова были ещё впереди.

Ученик темного мага

Тяжелые мрачные тучи заволокли всё небо, оставив небольшую прореху для призрачного света холодной луны. Этот свет обволакивал долину под моими ногами, обрисовывая неприятные ломаные очертания замка тёмного мага. Этот маг держал в страхе все страны, хотя сам не правил ничем, кроме своего замка и одной-единственной долины, надежно укрытой меж неприступных скал. Мага настолько боялись, что никогда не произносили его имя, опасаясь ненароком оскорбить или привлечь его внимание, потому называли попросту Великим.

Сколько сотен лет Великий довлел над землями Элданеша? Так долго, что страх перед ним въелся под кожу, проник в кости и саму кровь людей. Дети рождались, зная, кто такой Великий; глубокие старики, уже позабыв и своих внуков, и самих себя, помнили, кто такой Великий; короли, передавая власть в жадные руки наследников, умоляли лишь об одном: не оскорбить Великого.

Давно прошли те времена, когда у кого-то еще оставались хоть крохи надежды на уничтожение тёмного мага, уже и кости, и оружие тех, кто осаждал его замок в последний раз, истлели и превратились в серую пыль, что клубилась вокруг стен от малейшего порыва ветра, и казалось, что сама земля мечется, терзаемая жуткой магией.

Великий!

Мой мучитель. Мой наставник. Мой смертельный враг.

Когда-то меня привезли сюда вместе с сотней других детей, я должен был умереть вместе с ними, отдав либо кровь для создания эликсиров, либо плоть для насыщения чудищ, населявших его замок, либо саму душу. Как часто я жалел, что Великий против своего обыкновения захотел осмотреть новую партию жертв! Он увидел во мне немалый магический талант и пожелал сделать своим учеником. Не потому, что он ждал смерти и боялся, что его знания будут утеряны, не потому, что страдал из-за отсутствия близких людей, не потому, что ему не с кем было говорить бесконечными ночами. Нет, ему просто нужен был чуть более умелый слуга, который взял бы на себя магическую рутину и освободил время на проведение более сложных изысканий.

Он меня не щадил. Каждый день я мог умереть. Каждое проклятье я испробовал на себе. Если бы хоть однажды не успел, не смог, не догадался, то умер бы страшной смертью. Сколько раз я ложился под его нож? Сколько страдал от невыносимых болей? Он выжег во мне всё человеческое, что было. И к десяти годам я сам пытал, резал, проклинал, убивал…

Чем больше я умел, тем больше он на меня перекладывал.

Я проверял привезенных детей на магические дары, я готовил зелья или ингредиенты для них, я создавал химер, что охраняли долину и населяли замок, только заклятье преданности Великий накладывал на чудовищ сам. Он не доверял мне. И правильно делал!

Когда я пробудился? Вроде бы мне тогда было шестнадцать или семнадцать лет. Передо мной лежала обнаженная девушка, привязанная к каменному столу за руки и ноги. Великий вызвал демона, чтобы обменять у того несколько рогов и когтей на боль невинной жертвы. Торги были в самом разгаре, когда девушка очнулась от забытья, вскрикнула от страха, обнаружив себя в таком месте и в таком положении. Я ожидал, что она будет биться, заходиться слезами, умолять сохранить ей жизнь, обещать свое тело, преданность и даже любовь. Я видел это сотни раз, и меня это давно не трогало. Свиньи перед смертью визжат, драклы белеют и сбрасывают шерсть, люди рыдают и стонут. А она вдруг пристально посмотрела на меня, печально улыбнулась и сказала: «Бедный ты, бедный. Как же тебя жаль!»

Она умерла. Ее тело измучил и растерзал демон, отдав за это редкое удовольствие всего лишь три рога, четыре когтя и две капли демонической крови. Кровь девушки потом смыли немые рабы, окатив каменный стол водой. И вот уже от нее ничего не осталось, кроме улыбки и тех слов.

Как я тогда разозлился! Как бесился, пытаясь стереть из памяти ее лицо! Как метался в своих покоях, круша бесценные вазы и ломая хрупкую мебель!

Жалеть? Меня? Как она посмела жалеть меня! Я ученик Великого! Мне подвластны такие силы, которые она даже представить не могла! Я могу проклясть десятки людей одним словом! Я живу в такой роскоши, которая недоступна даже королям! И при этом я не боюсь никого, кроме своего учителя, меня никто не посмеет обмануть или предать. Вокруг меня всегда молчаливые услужливые рабы, которых я сломал своими руками. В моей постели самые красивые девушки, готовые выполнить любое мое желание! Среди них есть даже королевские дочери. О чём еще я мог мечтать?

Я понял. После бесконечных раздумий, бессонных ночей и терзаний я понял.

Она меня пожалела, потому что я навсегда вынужден остаться вторым. Я всегда буду слугой! Чуть больше, чем те безвольные куклы, что служат мне, но невыносимо меньше, чем мой учитель. Чем Великий! Я и впрямь жалок. Ничтожен. Недостоин. И мне нужно смириться с этим или восстать.

Стать выше! Самому стать Великим! И чтобы меня боялись назвать по имени!

Если прежде я старался учиться, чтобы не умереть, то теперь я выжимал из себя всё, чтобы стать сильнее. Чтобы победить! Чтобы убить!

Я брал на себя больше работы, засиживался в лаборатории, проливал реки крови, сам вызывал демонов. Я позабыл обо всех рабынях в своей спальне, ночевал в библиотеке, изучая гримуары, листал толстенные трактаты, написанные на давно забытых языках, погружался с головой в безумие и великолепие магического искусства.

Шли года, десятилетия… Я научился поворачивать время вспять для своего тела и остановился на двадцати трех годах. Великий не обращал внимания на течение лет и не помнил моего истинного возраста, а юнцом я вызывал у него меньше опасений. Мое магическое искусство росло.

Но пугало то, что я ни разу не видел всей мощи Великого. Что он может на самом деле? Вдруг он давно уже иссяк и нынче занимается лишь исследованиями не только потому, что охладел к внешнему миру?

Я пытался организовать людей на войну с Великим, подкупал знать, подымал крестьян, но едва лишь они слышали, против кого им нужно идти, как всё рассыпалось. Желая пробудить в них ярость, я творил жестокие безумства: на одно королевство наслал мор, в другом убил всю королевскую семью… Я похищал самых красивых девиц, засылал химер, чтобы те жрали детей, обрушивал на города кошмары, что заставляли людей седеть от ужаса. Но вместо восстаний, ярости и праведной мести страны увеличили дань, свозили в долину детей, девственниц, драгоценные каменья и золото, лишь бы утихомирить гнев Великого.

В конце концов мне пришлось признать неотвратимую истину: Элданеш прогнил насквозь. Этот мир пропитан страхом перед Великим, и здесь мне никак не найти подходящее войско для проверки сил учителя.

Наверное, я мог напасть на него и сам, но осторожность давно въелась мне в кровь. Перед новым экспериментом всегда нужно всё проверить десятки раз, иначе велик риск погибнуть из-за малозначительного нюанса, на который ты не обратил внимания. К тому же, это же Великий!

Но я нашел выход!

Если в Элданеше нет достойного войска, значит, нужно найти его где-то в других мирах. И я вновь погрузился в книги и новые исследования. Порталы… координаты миров… народы и расы, что их населяют… А главное, что я мог замаскировать нападение под межмировой прорыв! Надо только направить портал не в долину Великого, а в одну из соседних стран, пусть моя армия порезвится там, наберется сил, привыкнет к этому миру, а уж потом обрушится всей мощью на Великого. И не забыть незадолго до того покалечить себя, чтоб учитель не вздумал отправить меня на отражение атаки.

Спустя несколько лет я понял, какой мир мне идеально подходит. Идрисид! Его населяют воинственные каменные существа с высокой устойчивостью к магии, их легко заманить в Элданеш свежим мясом, кровью и драгоценными для них рудами, которыми они укрепляют свои тела.

Я не стал предупреждать Великого об отлучке, он привык к ним за долгие годы моего ученичества.

Последний взгляд на долину и замок, где я провел почти всю свою жизнь. Сколько мне сейчас лет? Я уже давно перестал считать года. Пожалуй, я должен поблагодарить ту девушку, ведь она дала мне мечту, ради которой стоило так долго жить.

И я шагнул в портал.

* * *

Едва я ступил в новый мир, как портал вспыхнул и разлетелся мелкой пылью, отшвырнув меня на несколько шагов. Я не собирался его оставлять открытым, но и не хотел раньше времени привлекать к себе внимание таким взрывом. Впрочем, сейчас мне было не до нарушенных планов.

Меня выворачивало наизнанку, только наружу лез не вчерашний ужин, а моя магия. Словно каждая крупица маны, каждый вшитый артефакт, каждый вживленный накопитель хотели вырваться из моего тела, кромсая внутренности, мышцы и кожу. И хотя Великий в прошлом истязал меня и большими мучениями, чем эти, но за последующие годы я отвык испытывать боль.

Это продолжалось целую вечность, а когда утихло, я обнаружил себя лежащим в крови, с растерзанным телом и с жалкими крохами маны. Все артефакты, что я собирал годами, а некоторые даже сделал своими руками, находились тут же, но они были совершенно пусты. Накопители тоже. Кое-как я содрал с себя одежду и всю ночь заживлял раны. Хорошо, что я прихватил несколько лечебных мазей в плотно закрытых флаконах, и их сила не выветрилась. Потом я кое-как ополоснулся водой из фляги, которую взял в последний момент, и переоделся в единственную прихваченную с собой одежду — плащ с плотным капюшоном, который должен был укрыть меня от палящего солнца Идрисида. После большой потери крови и повреждения некоторых внутренних органов меня потрясывало от озноба, так что плащ пригодился и для обогрева.

Утро подтвердило то, что я и так знал. Я не в Идрисиде. Слишком зелено. Хотя именно вокруг меня лежал тонкий слой пепла — последствия взрыва портала, а вот сразу за выжженным кругом — бесконечная зелень свежих трав, чуть дальше росли незнакомые деревья, с виду не похожие ни на ядовитые плющи Карамея, ни на пожирателей плоти Игвандела. Я сам видел, как на ветку небрежно опустилась птаха, и с ней ничего не случилось. Ее не схватила гибкая ловчая ветвь, в нее не впился отравленный шип и даже древесные паразиты не попытались сожрать ее. Порхали бабочки, летали жуки, бегали муравьи. Какое-то оголодавшее насекомое хотело присосаться ко мне, но упало, едва добралось до моей крови. Хотя можно ли еще называть кровью ту взвесь, что течёт во мне? Было бы глупо создавать химер и не использовать кое-какие наработки на самом себе.

Я знал, что в некоторых мирах самые невообразимые кошмары прикрыты легкой беззаботной пасторалью, но здесь я не чувствовал опасности. Меня ни разу не попытались сожрать за ночь. Может, я попал в чей-то сад? Некоторые богатые вельможи создавали подобные безопасные островки для своих дам или детей, которые ежедневно вычищались слабыми магами от всего, что может причинить вред.

Впрочем, нет смысла сидеть тут и угадывать, в каком мире я оказался. Надо осмотреться. Я поднялся и пошел к реке, которую чуял в нескольких сотнях шагов отсюда. Поселения часто ставят возле воды, если от нее нет ядовитых испарений или там не живут чудовища.

Уже к полудню я углядел какие-то дома. И хотя я до сих пор не понял, куда попал, разумные существа этого мира должны дать мне подсказку. К тому же я немного подкопил маны и был готов дать отпор.

Разумными тут оказались люди весьма схожей со мной конституции. Они умели строить дома из дерева, причем не шалаши или хижины, а вполне добротные постройки, они одомашнили скот и умели ковать железо, судя по их вилам и топорам. Некоторые что-то невнятно кричали. Я мог бы изучить их язык при помощи магии, вытянув всё необходимое из разума одного из них, но опасался непредсказуемости этого мира. Хотя воздух, трава и животные тут были вполне мирными, но с магией что-то было не так. Я с трудом удерживал появлявшуюся ману внутри себя, а простейшее заклинание ветра вырвало с корнем несколько деревьев. Кто знает, что произойдет с моим мозгом, когда я попытаюсь вложить туда их язык? Лучше сделать наоборот!

Я легко оттолкнул ближайшие вилы, положил руку на голову ближайшего мужчины и едва втолкнул в его разум самый простой язык из всех, что я знал. Он затрясся, задергался, его глаза закатились, из ушей, носа и рта потекла кровь. Я убрал руку, и он рухнул замертво. Кто-то не выдержал и ударил меня по спине. Мой плащ легко удержал удар. А я развернулся, схватил первого попавшегося человека и снова попытался вложить в него речь. И снова неудача.

Когда все незадачливые храбрецы закончились, я осмотрелся. Отовсюду на меня смотрели перепуганные глаза женщин, стариков и некоторых трусов-мужчин, но больше никто подойти не посмел. Что ж, тогда я приду сам. Когда-нибудь же я должен совладать с обезумевшей магией?

Я направился в самый большой дом в деревне. Как правило, люди в таких знают чуть больше об окружающем их мире. Там жила большая семья с десятком детей всех возрастов. Отбив неумелые заполошные удары, я снова попытался внедрить речь в разум мужчины. Умер. Чуть помладше — тоже.

Когда же в доме остались только женщины, детвора и один-единственный старик, маны во мне было на кошачий понюх. Может, дело не в магии? Может, дело в этих людях? Вдруг они только выглядят разумными, а на деле просто животные, которые приучены делать ровно то, что нужно их хозяевам? Если у них нет самого понятия речи, а звуки, что они издают, случайны и бессмысленны, тогда я зря трачу ману.

Но я попробовал еще один раз. На старике. И на этот раз он выжил.

— Ты слышишь меня? Понимаешь? — хрипло спросил я.

Тот испуганно посмотрел на меня.

— Да, великолепное и могучее!

Я и забыл, что этот язык, в котором едва ли наберется три тысячи слов, принадлежит рабам Алтеи, и шестая его часть — это эпитеты, с которыми те должны обращаться к своим господам.

— Накорми меня! И дай напиться.

— Ты убил моих сыновей, сыновей их сыновей и хочешь, чтоб я тебя кормил? Ужасное и непознаваемое!

Да, брань в языке рабов отсутствует, поэтому разум старика создавал её из того, что было.

— У тебя еще много детей. И детей их детей. Я убью их всех! А потом и всех, кто рядом. Я великолепное и могучее, моя мощь непознаваема!

Старик тут же сказал что-то женщинам, те, рыдая, поспешили к чашкам и плошкам. Некоторые поволокли трупы за порог, одна быстро вывела детей из дому.

— Не прячь их от меня. Я найду, если ты плохо постараешься.

— Не прячу. Не хочу, чтобы видели мертвых.

Пока женщины выкладывали на стол ту скудную еду, что у них была, я расспросил старика об этом мире. Он не знал названия своего мира, даже не знал, что оно должно быть. Как это печально! Впрочем, он всего лишь крестьянин. Что он вообще знал? Но здесь были и города, были войска, были какие-то необычные артефакты, что бьют на расстоянии железом. Речь алтейских рабов плохо подходила для подобных разговоров, но я не хотел рисковать единственным человеком, который понимал меня. Потом, когда найду более подходящего и более знающего, попробую снова, тогда вложу более богатый язык. Конечно, не речь тагрианских эльфов, от нее и у более развитых народов мозги расплавятся.

Самое главное — здесь были страны, был правитель с именем Тсарь. И это всё упрощало. Да, каменные существа Идрисида подошли бы больше для моей задачи, но раз уж я оказался тут, так почему бы не воспользоваться тем, что мне досталось? К тому же у них есть оружие для дальнего боя. Я могу собрать войско и здесь, и для этого мне не придется бегать по здешним лесам, собирать крестьян, обучать их. Достаточно добраться до правителя и его устами привести войска к порталу, можно пообещать Тсарю молодость, богатства, мужскую силу или всего лишь жизнь. Если он откажется, тогда его наследник согласится. Или наследник его наследника… Хоть кто-то из них.

Конечно, меня будут умолять занять место правителя или остаться придворным магом. Я видел такое сотни раз. Но разве незначительный правитель мелкой страны в забытом всеми мире может сравниться со званием Великого?

Блюда здесь были грубы, невкусны, пресны и пахли сажей. Но мне приходилось есть и кое-что похуже, поэтому я набил живот до отказа, выпил склизкого отвара и сказал старику:

— Отведи меня к Тсарю! Ты останешься жив и даже получишь награду.

— Да, великолепное и могучее. Как повелите, великолепное и могучее.

Передвигались тут либо сидя на безрогих копытных животных, либо на телеге, запряженной теми же животными. Но выглядели они столь убого и заморенно, что я решил отыскать другой способ. Потом. Сейчас же мы отправились в путь пешком.

Я скоро пожалел, что выжил этот старик, а не кто-то из его сыновей. Слишком уж слаб он был. По дороге часто останавливался, хватался за грудь, присаживался. Несколько раз я хотел отсечь ему ноги за ненадобностью или испепелить и отыскать кого-то помоложе, но мы уже отошли от той деревни довольно далеко. Найду кого-то в следующем поселке. Во время передышек я испытывал свою магию, примеривался, сколько вливать маны, чтобы получать ровно то, чего желаю. И посох, увы, никак не помогал мне в этих исследованиях, ведь его задача заключалась в том, чтобы усиливать исходную магию, дополнять ее и чуть лучше направлять. Но этот мир сам был вывернут наизнанку! Любая магическая искра вспыхивала в нем буйным пламенем. Скорее всего, старик выжил лишь потому, что на тот момент у меня оставались лишь крохи маны.

Из-за изрядного магического таланта и большого запаса маны я привык к мощным заклинаниям, к силовому навязыванию своей воли миру и позабыл, как управлять столь тонкими потоками. Но я приспособлюсь. Если не сумею совладать с такой малостью, как смею я надеяться одолеть Великого?

К вечеру мы добрались до другого селения. Старик хотел было пройти мимо, но он изрядно устал, я сам вымотался, не успев восстановиться после портала, а еще я всё-таки хотел заменить проводника на кого-то пободрее.

Нас встретили ровно так же, как и прежде: криками, вилами, какими-то изогнутыми боевыми клинками на длинной палке.

Старик пояснил, что в их стране рабам нельзя заговаривать с господами, только господа могут говорить между собой. И для случайно зашедших господ тут строят отдельные дома, не оскверненные рабами. Если господин зайдет к рабу, всю семью последнего убивают. Потому они и отталкивают господ, как могут, вплоть до оружия, ведь за такое убьют только нападавшего и не тронут его семью.

Бредовый закон. Но когда я искал подходящий мир для своего войска, то встречал описания и более странных обычаев. Тут хоть какие-то зачатки смысла есть.

Старик поклялся, что в доме для господина будет и еда, и вода, и вскоре рабы позовут своего господина, чтобы тот встретил меня, как подобает. Господин — это хорошо. Уверен, что здешние господа не трясутся в телегах, и я смогу подобрать более подходящее средство передвижения.

Еда в том крошечном домике и впрямь была. И вода тоже. Но больше там ничего не было. Старик убеждал, что так и должно быть, ведь тут господа всего лишь пережидают, пока к ним не придет здешний «великолепное и могучее». Так что я поел мерзотного варева, улегся на пол, закутавшись в плащ и задремал.

Проснулся ночью от желания облегчить свой кишечник. Местная еда настолько груба, что не смогла полностью впитаться даже в мое улучшенное тело. Но когда я толкнул дверь, то обнаружил, что та заперта. Разбуженный старик толком не мог ничего сказать и лишь что-то лепетал в попытках объяснить происходящее. От ярости и необходимости поскорее избавиться от остатков дурной пищи я швырнул в крышу дома заклинанием, и та тут же осыпалась на нас трухой и легкой пылью, потом истлели стены, опала трава, и круг ускоренного тления никак не останавливался, а продолжал шириться и шириться. Вокруг оседали деревья, оставляя после себя пыльные клубы, рассыпались белым пеплом скелеты зверей и птиц. Наконец, когда в пятидесяти шагах от нас во все стороны не осталось ничего живого, заклинание выдохлось, успев зацепить край деревни и уничтожить несколько домов.

— Веди, старик! Я больше не хочу ждать.

Дело о посохе и пепле. Часть 2

От Васюкова выехали с утренней зорькой. Беспокойство снедало не только елшанцев, которые слышали беседу Марчука с пикшинским мальчишкой, но и самих орденцев. Его благородие Васюков не встал проводить дорогих гостей, впрочем, никто того и не ждал.

Отдохнувшие за ночь кони шли бодро, так что до Елшанки добрались быстро. А там… Юноша наивно полагал, что после Хлюстовки с иссохшими сельчанами его уже ничто не удивит, но огромное серое пятно, отожравшее край деревни, заставило передумать. Особенно наполовину истлевший забор, чудом устоявшая часть сарая с рухнувшей крышей, треть хлева и передняя стена дома, за которой не было ничего, кроме пыли.

Елшанцы, что приехали с орденцами, и сами были поражены не меньше. Один спрыгнул с телеги, побежал к останкам подворья, стал выкрикивать имена, но к нему вышли лишь соседи, сказали что-то. Мужик, что выговаривал недавно Карницкому за грубость, вдруг завыл, вытирая рукавом неумелые слёзы.

К орденской карете стягивались люди со всей деревни, кричали, требовали, спрашивали. Карницкому захотелось занырнуть обратно, чтобы не видеть перепуганных взглядов и не слышать гневных окриков. К счастью, с ним был Марчук.

Аверий прошел сквозь толпу, осмотрел пятно, указал на сердцевину круга и спросил:

— Там был жарник? Когда это случилось?

Выходило так, что две ночи назад. Когда чужака засунули в жарник, сразу отправили гонцов в Старополье, те добирались остаток дня до темноты, потом переночевали прямо в телеге, и уж на другой день приехали в город. Потом обратный путь, ночь у Васюкова. Хотя сельчане так и не смогли ответить, ушёл ли чужак вечером или уже под утро.

Как далеко за это время он мог уйти?

Марчук несколькими словами успокоил толпу и начал расспрашивать о чужаке и мужчине, что был с ним. На него тут же вывалили целый ушат разнообразных сведений: и что из-под плата сверкали огнем глазищи, и что изо рта чужака валил дым, а какая-то баба углядела змеиный хвост под подолом.

Подивившись выдумкам сельчан, Карницкий отошёл, чтобы посмотреть на ту пыль, и приметил мальчишек, слоняющихся неподалеку от него. Может, хотели на карету ближе поглядеть?

— Ты давай!

— Нет, ты. Сам придумал, сам и…

— А чего я? Пусть Векша идёт.

Наконец они выбрали посланца, мальца лет семи-восьми с плутоватым лицом. Тот сделал вид, будто ему вовсе и не интересен орденец, вразвалочку пошел мимо Карницкого, но когда поравнялся с ним, как бы невзначай окликнул:

— Дядь, я кой-чего слыхивал о том чужаке. Что дашь, если расскажу?

На мальчишку тут же зашикали его приятели, но он и ухом не повёл.

— Смотря что слышал, — невольно улыбнулся Адриан.

— Только, дядь, я тебе по секрету скажу. А ты больше никому. А то меня тятя выпорет.

— Скажу только орденцам. Больше никому, Спасом клянусь.

Такая клятва мальчишку устроила, он подошел совсем близко, дернул Карницкого за рукав, чтоб тот нагнулся, и зашептал ему на ухо:

— Только ты никому! Сам поклялся! У тя глаза вылезут и уши отвалятся, коли соврал. Мне тятя к жарнику ходить не велел, иначе выпорет до крови.

— Но ты всё равно пошёл, — так же шёпотом промолвил Адриан.

— Дык я ж не один. С парнями. На спор — кто дойдет до жарника и стукнет три раза. Я и стукнул, хотел бежать, а оттуда меня позвали.

— Да ну? И что хотели? Чтоб дверь им отпер?

— Не, дед сказал, что будто сам из Пикшиков, а второй — страшенный колдун, коли дотронется — умрёшь! И хочет тот колдун в Белоцарск, к царю! И коли Орден не успеет приехать сюды и сжечь их в жарнике, тогда я сказать им должен, что мужик из Пикшиков поведет колдуна вкруг, сперва через Бологое. А еще что колдун нашей речи не разумеет.

— Это всё?

— Ага.

Адриан чуть посомневался, но всё же вытащил из кармана пятак и отдал мальчишке. Тот с довольной рожей засунул монетку за щеку и с полным восторгом вернулся к остальным приятелям. А Карницкий проверил, сколько монет у него еще осталось. Выходило, что совсем немного. Он ведь решил жить, как обычный орденец, только на жалование, потому за три дня отдыху растратил все лишние средства, что были дадены отцом, и теперь у него остались сущие гроши.

Собственно, орденцы уже знали, что иномирец заставил мужика из Пикшиков служить ему. Внук чухейского грамотея кое-как сумел поведать, как чужак поубивал мужиков в деревне, потом чуть не всю его семью, и только дед выжил. Марчук посоветовал сжечь трупы, а пепел похоронить, ведь вослед чужакам часто идет мор.

Судя по всему, чухей хитростью заставил иномирца зайти в жарник, но тому быстро надоело там сидеть, либо он разгадал уловку грамотея. Непонятно только, выжил ли в том пепельном круге сам чухей. Если да, тогда нужно ехать в Бологое, если нет, тогда неизвестно, где ловить чужака. И самое главное — как. Может, издалека бить?

— Далече ли Бологое отсюда? — спросил Карницкий у первого попавшегося мужика.

— Коли с утреца выйдешь, так к вечерней зорьке и дойдешь, — ответил тот.

Марчук к тому времени уже вызнал всё, что ему нужно. И Адриан пересказал ему слова мальчишки.

— Надо сейчас ехать, и так уж не успели. Но, может, чухей там тоже весточку оставит? — добавил Карницкий.

Старший орденец кивнул, но едва они вернулись к карете, как возчик спрыгнул с козел, стащил с головы шапку и бухнулся на колени:

— Аверий Деянович, не губи! Не поеду я за колдуном, хоть убей. Вишь, он как могёт! Жёнка у меня, детей трое, не губи!

Марчук наклонился к нему и тихо сказал:

— Ты чего, межеумок, народ пугаешь? Не едешь, так и вали пехом в Старополье. Сам Молчану повинишься, пусть он решает, что с тобой, лободырным, делать.

— Благодарствую, Аверий Деянович! Благослови тя Спас! А лошадок как? Я ж за них в ответе…

— Прочь пошёл! — рявкнул Марчук.

— Ага, ну, я тогда… — и возчик поспешил убраться с глаз орденцев.

Такой поступок с его стороны был понятен и вполне ожидаем, всё ж недаром возчика не взяли ни в Стрелы, ни в Молоты, значит, и туповат, и трусоват.

Карницкий с сомнением посмотрел на карету. Верхом он ездить умел, да и легкой бричкой в одного коня тоже правил, но тут пара лошадей и еще громоздкая карета, да и дороги он толком не знал. Были бы седла, так можно было б и без кареты поскакать.

— Разрешите с вами пойти, — неожиданно к орденцам подошел елшанец, тот самый мужик, что рыдал, глядя на пепелище. — Живота не пожалею, чтоб того убивца поймать. Хоть возчиком, хоть конюшим, хоть слугой…

— Василь, куды тебе с колдуном сладить? Останься! Место тебе сыщем, на улице не оставим же, — разрыдалась какая-то баба.

— Сеструха моя, — пояснил он орденцам и обратился к ней: — Как же я останусь, дура? Что меня тут нонеча держит? Ни дома, ни семьи… Хоть руки на себя накладывай. Коли помру, так хоть не впустую.

Марчук смерил мужика взглядом и лишь спросил:

— Бологое знаешь где? Гони туда, да поскорее.

Карницкий в карету не полез, остался на козлах вместе с Василем. И они помчались в Бологое.

* * *

Дорога была совсем плохонькой, не сравнить с той, что ведёт в Поборг. Поборгский тракт широкий, наезженный, ровный, кое-где даже ямки камнем присыпаны, а всё потому, что там часто ездят, почтовые станции стоят, даже дилижанс ходит из Старополья. Тут же только две колеи от телег и проложены, а посередке копытами утоптано, вот и мотало орденскую карету из стороны в сторону.

Карницкий вцепился руками в скамью, жалея, что не сел внутрь. Зато он вдруг осознал, что ни разу с момента выхода из приходного дома не вспоминал о Любаве. А потом осознал, что вот как раз сейчас и вспомнил. Но чего стоили его жалкие терзания по сравнению с Василём, что потерял в одночасье семью, скот, дом? Адриан покосился на елшанца, тот крепко держал вожжи и не сводил глаз с дороги, лица же его толком было не разглядеть за низко надвинутой шапкой и густой бородой с проседью. Наверное, он ухватился за орденцев еще и для того, чтоб не оставаться в деревне и не смотреть на прах, в который превратилась его жизнь.

— А что, велико ли Бологое? — спросил Карницкий и тут же закашлялся, нечаянно вдохнув придорожную пыль, что вздымалась от лошадиных копыт.

— Бологое-то? Не, совсем не велико. Три двора — одна корова. У них и грамотея своего нет. Наш к ним ездил, уклад читал.

— А жарник у них есть?

— Куды ж там жарник? Не, сказали, что в лес уйдут, коли чужак придёт. У них и лошади нет, чтоб в город послать.

— А есть тут деревни побольше?

— Ну, так Пикшики те же, Васюковка, еще Тюрька тут недалече. А в Старых Турдаках даж железный путь проложен, и станция есть. Глянь! Чего это там?

Адриан прищурился и велел остановиться. Из кареты тут же выглянул Марчук.

— Что встали?

— Так вон, в кустах чего-то торчит!

Орденцы подошли глянуть поближе и увидели босую ногу, торчащую из травы. А дальше углядели и всё тело целиком без единой нитки на нем. Сам умерший был еще молод и, по-видимому, благородных кровей, ибо лицо брито, а волосы длинны, да и кожа слишком бела для простого мужика.

— Ограбили, что ль? — подивился Василь. — Сроду тут татей не водилось. Дорога-то неезжая.

— Колдун это, — глухо ответил Марчук. — Всё, как чухейский мальчишка говорил: кровь из ушей, глаз, носа. Значит, у него теперь либо лошадь, либо повозка с лошадью.

— Это почему ж?

— Вряд ли дворянин тут пешком прогуливался. Ладно, поехали. В деревне скажем, чтоб подобрали его да похоронили.

И на сей раз Карницкий остался с Василём снаружи. Подумал, лучше заранее увидеть чужака и попытаться что-то сделать, чем помереть внутри кареты, так и не узнав, что тебя убило.

В Бологое прибыли уже далеко за полдень. И, к своему облегчению, Карницкий увидел все три двора в целости.

— Были. Вчерась от и были. Барчук и холоп при ём, — говорила баба, кланяясь на каждом слове. Видать, так ее впечатлил орденский знак.

— На чём приехали?

— На повозке такой, — она изобразила руками что-то невнятно-круглое.

— Останавливались тут? Что-то просили? Холоп что-то просил передать?

— Да, стояли чуток, снедать просили, лошадку напоить.

— Кто говорил с ними? Ты ли? — нахмурил брови Марчук. — Ну, отвечай живо!

— Не я, муж мой говорил.

— Зови мужа!

— Дак нет его, ушёл.

Дурная баба и так юлила, и эдак, и лишь когда Василь пригрозил поколотить ее и даже замахнулся, она призналась, что барчук дал им целый рубль в оплату за скромный обед, и муж ее сразу же отправился в Старые Турдаки, чтоб прикупить кой-чего. Она боялась, что орденцы захотят отнять рубль, потому как понимала, что барчук был ненастоящий. Ведь незадолго до того мимо них проехал другой барчук в той же одеже. Знать, этот, который рубль дал, ограбил первого. Но они же не грабили, и рубль им даден был честно, за просяную кашу и ведро воды.

— А старик тот много чего говорил, но то всё мужу. А мне откуда ж знать, чего он тама наплёл?

У Карницкого аж руки зачесались выпороть глупую бабу вместе с мужем. Чухейский грамотей жизнью рисковал, ведя опасного иномирца через самые глухие места, а эти дурни из-за жадности даже не могут сказать, куда колдун дальше поехал.

— И что теперь? — безнадежно спросил Адриан.

Ответил ему не Марчук, а Василь:

— Дак дорога-то одна. На развилке вроде почтовая станция должна быть. Там и спросим.

Напоили немного коней и снова тронулись.

Внутри Карницкого вспыхнуло давно забытое чувство погони, какое бывало в детстве, когда отец брал Адриана с собой на охоту. Только там ты мчишься верхом по полю, вокруг носятся и лают собаки, и где-то впереди бежит со всех ног заяц, спасая свою жизнь. И не так важен тот заяц — у него и мясо жесткое, и летняя шкура плоха — но сама душа рвётся за ним, поторапливая коня. С губ срывается: «Ату его, ату!». В крови полыхает азарт, жажда быть первым, первым подстрелить косого, чтобы потом хвастать его тушкой и небрежно говорить: «Вон какой матёрый».

Прежние дела не требовали погони, все чужаки либо сидели по жарникам, либо оставались там, где очутились в этом мире. Лишь сейчас Адриан впервые ощутил себя Стрелой. Он не думал о том, что будет делать, когда настигнет этого попаданца, и как вообще можно остановить столь могучего колдуна, который убивает одним касанием. Сейчас важнее всего было выследить его и догнать.

* * *

Уже издалека стало понятно, что клятый иномирец не миновал сей почтовой станции. Ворот, которые вроде как должны замыкать высокую ограду, почему-то не было, во дворе ходило немало людей, больше мужики, но были и в лакейской форме.

Орденскую карету тоже приметили издалека. Потому, как только Марчук сошел наземь, на него тут же набросился важный господин в богатом камзоле. Карницкий никогда не надевал в дорогу парадное платье, чтоб не попортить, его ж стирать нельзя, а щёткой не всегда удается выбить дорожную пыль, не повредив тонкое шитье. А этот господин почему-то надел. Или это у него самый простой наряд из всех имеющихся?

— Где вас чужаки носят? Уж когда за вами послали? Гляньте, что эти ваши иномирцы вытворили? Как теперь дальше ехать? Кто в подорожной печать поставит? Я напишу на вас жалобу! Кто у вас там главный? Хотя нет, губернатору напишу. Или его величеству! Только зря казну разбазариваете, а толку нет! — кричал господин.

Марчук хотел было обойти гневливое благородие и узнать, что ж тут приключилось, но тот схватил невысокого орденца за шиворот и дёрнул к себе.

— Ишь, заносчивый какой! Слушай, когда с тобой барон Серебряков говорит! Зря его величество надавал вам столько привилегий. Где это видано, чтоб простой мужик перед благородным человеком шапку не ломал и спину не гнул?

— Ваше благородие, вы мешаете мне, полномочному представителю Граничного ордена, ловить иномирца, — спокойно сказал Марчук. — Я здесь по делу, потому, согласно укладу, могу не тратить время на поклоны и прочие церемонии.

И вырвался из хватки барона.

С козел спрыгнул Карницкий и перегородил дорогу Серебрякову, дав Марчуку возможность пройти дальше.

— А ты еще кто? Тоже из Ордена? — брызгал слюной благородие. — Понабрали босяков с улицы, а те сразу нос задирать! Пшёл вон!

— Я передам своему отцу, Ведиславу Радимовичу Карницкому, что барон Серебряков считает его сына не более, чем босяком с улицы. Будьте так любезны, сообщите мне, где стоит ваше имение, чтоб я знал, куда переслать ответ моего батюшки.

Барон отошел на шаг и пристальнее посмотрел на юношу. Картуз, обрезанные по уши волосы, разбитая губа с зеленоватыми отметинами вокруг, запылённая до неразборчивости цвета и ткани одежда, уродливая щетина. Но при этом осанка, умение держать себя, чистая речь, манеры и впрямь выдавали некое благородное воспитание.

— Чем кричать попусту, лучше расскажите, что тут такое.

Серебряков попыхтел-попыхтел, но всё же ответил:

— Толком и не разобрать. Я приехал вчера, думал лошадей поменять, а тут только вот гонцы переполошенные да мужики. Смотрителя нет, конюхов нет, коней тоже нет, только пустые повозки стоят.

— А что вы тогда об иномирцах говорили? Если никого нет, почему решили, что всему виной именно они?

— К утру двое из лесу вышли, сказали, что служат тут. И что чужак тут всех поубивал.

— Карницкий! — послышался крик Марчука.

— Благодарю за сведения, ваше благородие! — Адриан склонил голову в вежливом поклоне. — Возможно, мы еще раз вас опросим!

И побежал к старшему.

— Глянь! — сказал Аверий и указал внутри самой станции, где обычно проезжие пережидали, когда им сменят лошадей.

Карницкий огляделся, но ничего странного не увидел. В сенях стоял тяжелый стол, где смотритель обычно проверяет подорожные, вписывает в них свою станцию, берет плату. Далее — обычная комната, лавки вдоль стен, в углу стол с двумя мягкими стульями для благородных.

— Не туда. На пол гляди.

Плоховато тут убирались. Пылищи-то сколько! Причем лежит чудно — пятнами, и на скамьях кое-где.

Адриан вскинул глаза на Марчука, не в силах поверить в случайную мысль, что пришла к нему в голову.

— Неужто? Но ведь…

— Он либо слабеет, и его магия теперь не выжигает всё вокруг, либо, наоборот, сильнеет и может уничтожать ровно то, что захочет, — пояснил Марчук.

— Зачем ему убивать? В Бологом же он не убивал, даже денег дал.

— Кто знает? Может, ему не понравилось, как его тут приняли? Или узнали повозку с платьем и попытались напасть? Или чухей ляпнул что-то.

— Барон сказал, что двое из здешних служек выжили, только в лес удрали и недавно вернулись.

— Пойдем, поговорим с ними.

Карницкий развернулся, чтоб выйти в дверь, и услышал за спиной.

— Ты молодец, Адриан. Хорошо держишься.

И хотя Карницкий всё ещё злился на Марчука за дело с Любавой, считал, что тот поступил с ним бесчестно и даже подло, но от этих простых слов вдруг расчувствовался. Может, Стрела похвалил его за то, что за всё время пребывания в Ордене Адриан впервые не думал о себе, а лишь о деле.

Двое уцелевших были совсем еще мальцами, лет по тринадцать-четырнадцать, не более. Их привели сюда отцы, что служили гонцами при станции, чтоб, значит, сыновья и деньгу зарабатывали, и при деле были, и хоть какой-то пригляд за ними шёл. Они открывали ворота, помогали заводить коней во двор, расседлывали и распрягали их, чистили, убирали навоз, еще подметали, раскидывали снег зимой, подносили дрова, словом, выполняли всю ту незамысловатую работу, которую легко можно было доверить подросткам.

Они же и встретили странного барчука, который в жару страдника(1) носил черный плотный плащ поверх рубахи и камзола, помогли въехать его бричке во двор, позвали смотрителя. Чудной барчук не умел говорить по-бередарски, и за него говорил его слуга. Но когда смотритель заглянул в подорожную, тот почему-то перепугался и закричал: «Чужак! Чужак!»

А потом барчуковский слуга сказал мальчишкам, чтоб они бежали в лес, иначе их убьют. Ну они и удрали. Только один из них оглянулся и увидел, как смотритель валится наземь.

— Кто был на станции в то время? Откуда?

Белобрысый неуверенно почесал макушку.

— К нам обычно из Старых Турдаков приезжают, меняют коней и дальше кто куда. Возчики с железной станции только сюда везут, дальше не хотят. Вчерась какой день был? Сегодня тритейник, значится, вчера был вторник. Во вторник поезд с Поборга едет, который через Старополье в Белоцарск.

Второй пацан, чуть помладше, перебил его:

— Сам смотритель, один конюший, трое гонцов, двое наших, один проезжий, стряпуха тутошняя. Еще баре проезжали, там в книге смотрителя имена записаны, с виду семья: старик, двое помоложе, вроде сыновья, и баба. Или, может, она дочь старикова, а с ней муж. С ними еще повозка со скарбом была, а при ней служанка да возчик. Еще на карете ихней возчик да еще один в лакейской форме верхами.

— Одного конюшего не мало на такую станцию?

— Так мы же еще есть!

Карницкому было любопытно, отдавал ли мальцам смотритель всю положенную за еще двоих служек плату или часть себе оставлял. Впрочем, не его это дело.

— Повозки все тут остались или какой не хватает?

Мальчишки осмотрели двор.

— Барской кареты нет. Она тяжелая, закрытая, на дверцах окошки завешены были. С четверкой лошадей. И знак такой на дверках, желтый, с полосой наискось.

— Они тоже с поезда ехали?

— Не, вроде наоборот, к станции. Старик ещё ругался, что опоздали, и теперь придется ждать до седьмицы, пока новый придёт.

Марчук сказал, чтоб Карницкий пошёл, пересчитал пыльные пятна в доме. Но там их всего-то было три. Скорее всего, услыхав крики смотрителя, мужчины повыскакивали наружу, а во дворе уже давно всё затоптано.

Тогда Аверий залез на подножку кареты и крикнул всем, кто собрался на станции.

— От имени Граничного Ордена официально заявляю, что всему виной чужак, что пробрался в наш мир тайком и с недобрыми намерениями. Он уже учинил немало бед и сделает ничуть не меньше. Потому мы за ним и гонимся уже не первый день. Скажите, кто-нибудь из вас видел по пути сюда большую карету, вроде дилижанса, с желтым гербом и полосой наискось? Может, кто-то знает, какому роду она принадлежит?

— А полоса синяя? — подал голос барон Серебряков.

Марчук посмотрел на мальчишек, и те кивнули.

— Да, синяя.

— Неужто это Медянские? Они в двадцати верстах отсюда живут, имение у них там…

Один из гонцов, что приехал на станцию позже происшествия, сказал, что разминулся вчера с такой каретой по дороге, которая как раз проходит мимо Медянского посёлка.

Аверий поблагодарил всех собравшихся, потом наскоро набросал еще одно письмо и попросил гонца доставить его в Старополье, командору Ордена, сказал, что за труд его вознаградят в городе.

— Я поеду с вами! — заявил барон Серебряков. — Я знаю дорогу, бывал у Медянских не раз. К тому же у меня есть с собой пистоль, и я умею им пользоваться.

Марчук ничего не ответил, глянул на Карницкого, едва заметно качнул головой и сел в карету.

— Благодарю вас сердечно за столь любезное предложение, — сказал Адриан. — Но Орден не осмелится рисковать жизнью благородного господина. Если бы для победы над этим иномирцем достаточно было лишь отважного сердца и твердой руки, мы бы не смели желать лучшего соратника, чем вы. Но, увы, этот иномирец использует низкие и мерзкие приемы, вроде магии и проклятий, и мы никак не сможем защитить вас от столь неприглядной смерти.

Барон побледнел.

— Магия? Проклятия? Что ж, вижу, я на самом деле не смогу вам помочь. Желаю вам успешного завершения дела и надеюсь, что вы спасёте моих добрых друзей Медянских.

— Приложим для этого все наши силы.

И чёрная орденская карета вновь тронулась, спеша нагнать иномирца, прежде чем тот сумеет достичь своей цели.

* * *

1 Страдник — с 02.07 по 12.08

Дело о посохе и пепле. Часть 3

Уставшие за день кони неспешно волокли черную карету по кочкам да ухабам просёлочной дороги, один раз перешли через шаткий деревянный мосток, перекинутый через речушку. Там лошадям дали напиться, обтерли травой и подкормили овсом, что орденские возчики хранили в ящике под козлами.

— Надо вызвать Молотов! — сказал Карницкий.

Он беспокойно ходил взад-вперёд, выжидая, пока кони доедят зерно из подвешенных к мордам торб.

Марчук же скинул сюртук, уселся на него, вытащил из мешка кое-какие припасы и, разделив их с Василём, принялся трапезничать.

— И войска! С пушками! Может, стоит запросить роту еще и из соседней губернии? А, Аверий? Как полагаете?

Василь мерно двигал челюстями, пережевывая подсохший хлеб. Потом сходил к реке, черпнул воды и выпил. Адриан сглотнул вязкую слюну, ему тоже хотелось пить, но речной водой он брезговал, ведь там водились лягушки.

— Ты же видел, что было в Елшанке, — ответил Марчук, нисколько не переживая, что его слова вновь напомнят Василю о недавней трагедии. — Там пятно в сто шагов. Махнёт тот чужак рукой, и вся рота осыпется прахом. Что тогда скажешь губернатору?

— Ну а мы как? С арбалетом и пистолем на него пойдём?

— Бывает, что один человек может сделать больше, чем пятьсот.

— Особенно если он такой могучий колдун! — Адриан остановился на мгновение и снова продолжил ходить. — Неужто ничего нельзя придумать? Прежде приходили такие колдуны?

— Такие — не такие, но всё ж бывали всякие. Этот, конечно, силён.

— И как с ними справлялись?

— Тоже по-всякому. Вот ты давеча спрашивал, почему я тебе ничего не рассказываю.

— Да, — Карницкий замер.

— Потому что нет единого способа, как отыскать и сладить со всеми. К каждому нужен свой подход. Нельзя увидеть иномирца и сказать, мол, ага, он маг, а потому делаем так, или он с пистолями, а потому делаем так. Надо понять, случайно он сюда попал или умеет ходить в другие миры, чего хочет, чего боится, какие силы у него. Вон как было с тем, который ради забавы к нам приходил. Вроде бы защита у него невидимая, неодолимая, хоть стреляй, хоть бей, хоть жги, а вытащили его из деревни, и защите конец. Почему бы такое? Никто не знает, но это подсказка к его силам. А у другого защита вроде крепка, но после десяти ударов лопается. Или ядов не замечает. Или только супротив магии, а с обычной дубиной не сладит. Я хочу, чтобы ты к каждому чужаку подходил так, будто в первый раз на дело выехал. Чтобы прошлый опыт тебе не мешал, а лишь укреплял твою веру в себя и в Орден.

— И что, прямо всякого можно убить?

— Конечно, всякого. Тут главное — не помереть, прежде чем поймешь, как его одолеть. И чем быстрее ты соображаешь, тем меньше риска, что помрёшь. Вот что мы про этого уже знаем?

— Он колдун, — начал перечислять Адриан. — И магия у него своя, незаёмная. Мне Паник тогда говорил, что у нас магии нет почти, и те колдуны, что извне силу тянут, у нас слабы. Он не знает нашей речи. Вроде не совсем уж злой, иначе б убивал всех подряд, некоторым может и заплатить непомерно. Ходит в плаще, закрыв лицо. Может, холодно ему у нас? Или, наоборот, жарко — от солнца прячется. Пока мы знаем про два его умения: убивает людей касанием, от чего у них идет кровь из ушей и глаз, и превращает всё вокруг в пыль. Вроде всё.

— Всё да не всё. Забыл сказать, что он к царю едет. А ещё подумай насчёт того касания, от которого кровь идёт. Когда он так делал? Где? И с кем?

Карницкий удивлённо глянул на Марчука, не понимая, к чему тот ведёт.

— Ну, в Пикшиках. С десяток мужиков так положил, среди них и сыновей грамотея.

— Где-то недалеко от Пикшиков он и появился. Я отписал Молчану, чтоб обыскали там всё и допросили чухеев еще раз. Значит, пикшинские сельчане были первыми, кого он увидел, если только случайного прохожего по пути не встретил. Его приняли неласково, слишком уж одежа у него чудна́я, да и речь нашу он не разумеет. Он мог превратить в прах всю деревню, но не стал. Почему?

— Если случайно к нам попал, то, наверное, хотел понять, где он. Или ему проводник нужен был.

— Верно. Вместо того, чтоб убить всех разом, он дотрагивается до каждого по отдельности, а потом, когда они померли, идет в дом грамотея. Почему сразу туда? Почему не в ближайший дом? Ты же видел, что между местом, где его встретили, до грамотея еще избы три-четыре.

Из-за дурного знания бередарского языка чухейский мальчишка им большую часть событий показал знаками. Показал, где увидели мага, потом клал руку на голову мужикам, что помогали ему объяснять, те падали навзничь; потом повёл орденцев к себе в дом и снова изобразил то же самое.

— Ну, дом грамотея самый большой. Может, хотел разжиться там деньгами или одеждой.

— Там он снова дотрагивается до макушки и убивает людей, но не всех, а лишь мужиков, причем выбирал тех, что покрепче, мальчишку не тронул, старика взял в последнюю очередь. Думаешь, случайно? А старик вдруг взял и не помер, да ещё и на непонятном языке заговорил. Причем заговорил с чужаком!

— Думаете, он их не хотел убивать? Он их языку так учил? Магией?

Марчук стряхнул крошки с рубахи, поднялся на ноги, накинул на плечи сюртук.

— А почему нет? Много ли мы знаем о том, какая магия бывает?

— Как же старик выжил?

Аверий пожал плечами.

— И что? Как нам поможет это убить колдуна?

— Пока не знаю, но там будет видно.

Василь споро убрал опустевшие торбы, поправил сбрую у коней, забрался на козлы и вопросительно посмотрел на Карницкого. Тот печально развёл руками, глянув на свой пыльный до серости сюртук. Терять Адриану уже было нечего, потому он снова забрался к Василю, и карета тронулась.

После небольшой передышки кони пошли живее. День уже клонился к вечеру, и Карницкому было очевидно, что засветло им никак не добраться до поместья Медянских, но останавливаться на ночь он не хотел. Вдруг колдун не останется в поместье и двинет дальше? Неужто гнаться за ним до самого Белоцарска, или куда там его заведет хитрый чухей?

После трёхдневной пьянки, когда Карницкий спал до полудня, не так уж легко было снова втянуться в столь бодрый распорядок. Первый день он провёл в дороге, сегодня встал, едва рассвело, и сейчас, под вечер, Адриан задремал, привычно вцепившись в неудобную скамью возчика. Поэтому он и не заметил старика, еле бредущего по дороге навстречу карете, а Василь не догадался остановиться.

— Орден! Стой! Стой!

Спросонья Адриан не сразу понял, кто их зовёт, схватился за сумку, сообразил, что пистоль будет заряжать целую вечность, и лишь потом сказал Василю придержать коней. Когда карета встала, Карницкий спрыгнул с козел и посмотрел, кто их звал.

С виду просто калика перехожий из тех, что прежде ходили меж деревнями, просили подаяние, тем и жили. Но после появления Граничного ордена и распространения уклада их часто закрывали в жарниках, а порой и сжигали до прихода Стрелы, как это было у Васюкова, и подобные странники быстро исчезли.

Старик опирался на палку, которую явно выломал себе в лесу, хромал да и вообще выглядел весьма изнурённым.

— Орден! Чужак там! — не говорил, а выдыхал он.

Марчук тоже выглянул из кареты, глянул на Карницкого.

— Вон старик попросил остановиться, — пояснил Адриан.

Аверий тут же выскочил, подошёл к путнику и спросил:

— Неужто из Пикшиков? Грамотей?

— Да-да, — закивал старик и бессильно осел на землю.

Орденцы подхватили его под руки, отвели в тень, дали напиться.

Немного отдышавшись, Нока́й, так звали чухея, рассказал, что сбежал от колдуна с утра и с того времени шёл почти безроздыху, надеясь приметить орденцев.

— Что было на почтовой станции?

— Вы уж простите, что сплоховал. Я ж нарочно вёл его по неезжим дорогам. И какое лихо занесло того барчука в Бологое? Колдун-то встал перед лошадью, не побоялся, думал барчука выучить своему языку чёрному, ан тот помер. На мне грех сей, — каялся старик. — Он одежки его взял, сам в бричку, а мне править велел. А там никак мимо станции не проехать, никак не обогнуть. Я уж и так тихо-тихо ехал, думал, задремлет чужеродец клятый, и как-нибудь уж проскочим. Ан нет, не заснул, сказал туды ехать. Мне бы, дурню старому, сказать, чтоб колдун снял накидку свою иноземную, тогда бы его не признали чужаком, но я-то хотел, чтоб его издалече видать было. Чтоб, значится, вы могли сыскать нас. А тут въехали на станцию, дурень тот, пусть примет его душу ваш бог, ну орать: «Чужак, чужак!» А он страсть как не любит, когда на него руками машут и кричат. Я сказал, чтоб бежали, да кто бы меня послушал! Всех убил, пылью обратил, как и сынков моих, — старый чухей горестно покачал головой. — Оставил только господ важных, что на станции пережидали.

— Всех четверых? И женщину тоже? — уточнил Марчук.

— И ее. Велел сказать, чтоб все они сели в огромную крытую повозку вроде вашей, только куда больше. И если кто не послушает, тоже умрет, и убил на их глазах лакея. Тут они все испужались и молча пошли куда велено. А колдун велел мне сесть на место возчика и ехать дальше. Мало людей убил всех, так ведь и коней не пожалел. А ведь я ему ничего про вас не сказывал, ни словечком не обмолвился. Тогда я и смекнул, что колдун мне не верит.

— Зачем ему к царю?

— Не ведаю, уж не взыщите. Поначалу он много выспрашивал обо всем, особливо о солдатах и пушках, да мне ж откуда такое знать? Вот он и замолк. И зачем ему царь, он не сказывал.

— Он тебя отпустил?

— Ага, как же, отпустит такой. Еду я, лошадьми правлю, а что дальше — и знать не знаю. Дальше станции-то я не был. Выбрал дорогу, что попроще, а сам слушаю, что там в повозке делается. Колдун-то к тем барам сел. Там возле места возчика такое окошечко было махонькое, ставенкой прикрытое. Я вожжи привязал, а сам потихоньку ставню ковыряю, не сразу она сдвинулась, зато стало слыхать, о чем внутри говорят. Поначалу баре меж собой шептались, мол, надо убить чужака, иначе всем им смерть, а один говорит, мол, надо сидеть смирнёхонько, чтоб чужак, значится, не осерчал, а если б хотел их убить, так уже все бы пылью осыпались. А барышня плачет в уголке. Долго так ехали, кони уж устали, да и я не торопил их, шагом, почитай, шли. Уж как я вас ждал, как ждал. Ночь переждали попросту в лесу. Колдун вроде и не держал никого, а удрать никто не посмел. Да и я, дурень, остался, хотел сам углядеть, как вы его жечь будете, за сынков моих и за мужиков пикшинских.

Карницкому не терпелось поехать за колдуном, вряд ли чухей расскажет что-то дельное. Но Марчук не спешил и Нокая не торопил, кивал, слушал.

— Я уж и лошадей распряг, с утра еле-еле запряг. Даже ноги им не спутывал, чтоб они разбежались куды, да они никуды не делись. И барышня, когда с утра в кустики пошла, завизжала. Колдун такие чары сотворил вроде невидимой ограды, дальше которой никто уйти не мог: ни кони, ни люди. А как тронулись, так и убрал ее. И вот едем мы, едем, а потом вдруг слышу, в повозке беседу ведут, да не всехней речью, и не чухейской, и не той, что колдун в меня засунул, а иной. И голоса два, один из них колдуна. Понял я, что он кого-то из барей своей диковинной речи обучил, и что пора мне бежать. Либо убьет меня инородец клятый, либо барин сболтнет про Орден или как к царю ехать, и тогда колдун поймет, что я ему набрехал. Так что я вожжи снова привязал, а сам потихонечку спрыгнул и в лес бежать. Бежал-бежал, в овраг свалился, ноги-то старые, уж не держат. Лежу и слушаю, не бегут ли вслед. Переждал и обратно побёг. Ну, уж не побёг, а побрёл. Хорошо хоть знак на вашей повозке углядел, иначе пропустил бы.

— Уважаемый Нокай, от имени Ордена тебе благодарность, — неожиданно сказал Марчук.

Карницкий удивлённо посмотрел на старшего. Это за что же? Что такого сделал этот дряхлый чухей? Был бы кто похрабрей, так убил бы колдуна, хоть палкой ударил, хоть в болото какое завёл. А тут всего подвигов, что про Орден не рассказал и повёл не в Белоцарск, а вкруг.

— Как одолеем чужака, будет тебе медаль и денежное поощрение, — продолжил Аверий.

Нокай махнул рукой, будто и не был рад обещанной награде. А там для простого сельчанина деньги немалые — целых двадцать пять рублей, столько обычная крестьянская семья зарабатывает за целый год.

— Вот только довезти до ближайшей деревни не можем, а одного тебя там ведь в жарник отправят.

— Нет, я с вами поеду, — сказал старик. — Дорогу покажу. И вдруг вы спросить у чужака чего захотите? Я вам пригожусь.

— Что ж, отказываться не стану. Сядешь к Василю, покажешь, куда ехать.

Марчук отдал Нокаю остатки припасов, но чухей не захотел отсиживаться, мол, в пути поест. При помощи Василя вскарабкался на козлы, и карета поехала дальше. Карницкому пришлось сесть внутрь.

Остановились, лишь когда совсем стемнело, кое-как переночевали и тронулись в путь.

* * *

Невысокая пухлая девушка беззвучно рыдала в подушку, наружу прорывались только редкие судорожные всхлипы. Ее постель была бережно прикрыта белым полотном. Там, где прежде стоял туалетный столик, просматривался его силуэт в виде менее выгоревшей ткани, которой была обита стена. Приоткрытый шкаф, что прежде был заполнен платьями, показывал пустое нутро.

Стук в дверь.

— Отрадушка, открой! — послышался умоляющий мужской голос. — Ну, открой же. Ты же не хочешь, чтобы наш гость услыхал шум?

— Оставьте меня! — выкрикнула она и снова уткнулась в подушку.

— Отрада, открой, — повторил мужчина. — Иначе наш гость что-то заподозрит.

Девушка замерла, отшвырнула подушку прочь, подошла к двери, убрала засов и решительно открыла.

— Гость? Какой же это гость! — вскричала она. — Этот «гость» убил моего мужа, сделал твою дочь вдовой! Убил и Михея, и мою Дуняшу, и Желана!

Пожилой мужчина в дорожном платье втолкнул Отраду в комнату и затворил дверь.

— Я знаю, знаю! Но что мы можем поделать? Ты же сама видела, как он силён! Что мы можем супротив него? Ничего. Только постараться угождать ему.

— Но как же мой муж? Как же Светлан? Мне забыть о нём и улыбаться этому иномирцу?

— Да, улыбаться, — жёстко сказал отец Отрады. — Да, забыть. Не навсегда, а лишь пока Орден не убьёт его.

— Ну, и где этот Орден? Ты же сам говорил, что там одни мужики служат! Что они бездари тупоголовые! Что они только и могут, что безобидных иномирцев в жарниках жечь. Как они сладят с таким? Это же маг!

Барон Медянский скривился. Он не ожидал, что дочь запомнит его рассуждения. Но кто же знал, что иномирцы бывают и такие? Кто знал, что когда-то сам Медянский будет с нетерпением ждать появления тех самых мужиков, которых он часто и с удовольствием распекал во время ужинов? Да еще и Светлан, муж Отрады, рассказывал, что в столице нынче модно не то чтобы бранить Орден, но по меньшей мере выказывать недовольство его службой, хотя никто из столичных аристократов и в глаза не видывал ни одного иномирца.

Да и сам Медянский, завидев странного дворянина в необычном плаще, не сразу сообразил, что тот чужак. И смерть людей на станции, такая нелепая, такая невообразимая, что барон даже не понял всего ужаса! Ладно, если бы были трупы, брызгала кровь, слышались крики и стоны. Но как осознать, что вот эта кучка пыли только что была живым человеком? Немыслимо.

Приказ сесть в дормез барон выполнил, почти не осознавая, что он делает. Только когда Отрада разрыдалась на плече у мужа, Медянский понял, кто этот мужчина в плаще и с посохом.

А потом чужак сел к ним в карету. Отрада тут же позабыла, как дышать, но тот вёл себя спокойно, не говорил с ними, не ответил на робкий вопрос барона, а прикрыл глаза и будто бы задремал.

Трагедия произошла следующим утром, когда чужак положил руку на голову Светлана. Зять задергался, из его ушей и рта потекла кровь. Отрада зажала себе рот руками. Медянский тогда возмутился и спросил, зачем чужак это делает? Зачем их убивать? Тот же, не обращая на них никакого внимания, положил руку на голову Глеба, семнадцатилетнего сына Медянского. Потом чужак что-то сказал, и к удивлению барона, сын ответил на том же языке.

Глеб перевел речи иномирца. Тот пожелал отправиться в их имение и пожить там какое-то время. Что мог поделать барон? Только изобразить радушие и вежливо пригласить чужака в дом, стараясь не смотреть на искаженное лицо мёртвого зятя.

А ведь Медянские собирались уехать в Белоцарск до следующей весны и пожить в доме зятя, потому забрали отсюда все платья и даже кое-какую мебель, часть слуг захватили с собой, часть распустили, оставив только управляющего и одну служанку, чтоб они протапливали зимой дом и приглядывали за порядком. Самое необходимое осталось в повозке на той почтовой станции, остальное лежало в тюках и коробках для дальнейшей отправки поездом, о чем должен был позаботиться управляющий.

Барон твердо решил делать всё, что скажет страшный иномирец, улыбаться, не раздражать его вопросами. Главное — дождаться прибытия Ордена. А женские истерики раздражают всех мужчин, неважно, из какого они мира. Медянский не хотел лишиться вслед за зятем ещё и дочери. А эта дурёха никак не могла понять, что своими слезами делает только хуже.

— Я… я был неправ, — выдавил барон. — Они непременно скоро будут. А ты постарайся. Может, тебе и впрямь лучше посидеть какое-то время здесь. Иномирец еще молод. Вдруг ему захочется… кхм… Посиди здесь. Я сам принесу тебе ужин.

Медянского беспокоила не только дочь. Его глупый сын, обнаружив в себе умение понимать иномирца и говорить с ним, возомнил, что тоже может стать магом. И смерть Светлана лишь убеждала его в этом, мол, не каждый может выдержать магию, а он — Глеб — смог. А значит, в нем есть задатки для становления магом.

И в этом был виноват сам барон. Он слишком часто рассуждал о бесполезности Ордена в присутствии сына, часто говорил о безобидности иномирцев и об их пользе, приводя в пример всё те же поезда и пистоли. Дурной мальчишка увидел в чужаке не угрозу, а пример для подражания.

— Глеб, ты должен быть осторожен. Не рассказывай ему об Ордене, ты понял? — сказал барон сыну, когда они только прибыли в имение, и чужак отвлекся, разглядывая обстановку. — Вообще не рассказывай ничего лишнего.

— Я и сам знаю, что говорить, — передернул плечами мальчишка.

— Он иномирец, Глеб. Ты же видел, как он убил тех людей на станции! Его должны поймать и убить!

— Почему? Что он такого сделал? Там, на станции, они первыми на него напали! Он всего лишь защищался! Батюшка, вы же сами говорили, что иномирцы не столь плохи, как их выставляет Орден! Они даже полезны. Разве плохо, что в нашем царстве будет такой сильный маг? Мы же сможем тогда всех победить!

— А Светлан? Он тоже на него напал?

— Нет. Но маг и не хотел его убивать, всего лишь обучить своей речи. Разве он виноват, что Светлан не выдержал его магии?

— А горничная Отрады? А наш возница? А лакеи? Тут он тоже не виноват? — разъярился тогда барон.

— Просто иномирец не стал разбираться и убил всех простолюдинов, ведь они на него нападали.

Оба ребёнка Медянского вели себя совершенно неразумно, и барон не знал, как выбраться из этой ужасной ситуации. Лучше всего вывести потихоньку детей из имения, остаться наедине с иномирцем и попытаться его убить. Вот только пистоли остались там, в повозке на почтовой станции, а идти на мага с одним лишь ножом было бы самоубийством. Где-то в доме лежали старинные арбалеты, громоздкие, с очень тугой тетивой. Но где же сыскать болты? Может, где-то в кладовой? Или в охотничьем домике? Был бы жив его лакей, скоро бы отыскал всё необходимое, но он тоже остался на почтовой станции кучкой пыли.

На следующий день иномирец вдруг потребовал привести к нему скот, птиц, собак. И людей.

Барон был в ужасе, но отказать не посмел. Послал управляющего, и вскоре во дворе стояли коровы, козы, пара свиней, десяток беспородных шавок, гуси, куры, даже кошку приволокли зачем-то, а со скотом пришло и несколько сельчан из деревни поблизости. Иномирец посмотрел на них, кивнул, сделал знак, чтоб барин отошел подальше, и разом усыпил всю живность. А потом подошёл к первой попавшейся собаке и принялся ее кромсать.

Медянскому, некогда опытному охотнику, стало дурно, но он продолжал наблюдать за действиями иномирца. Тому, казалось, было совершенно безразлично, смотрят на него или нет, он спокойно вскрывал головы, копошился в мозгах, потом во внутренностях.

Возможно, иномирец — кровавый мясник и его успокаивает вид мертвых животных? Или он предпочитает есть печень? Барон старался отыскать хоть какие-то причины такого поведения, потому что не хотел думать, что человек, поселившийся в его доме и захвативший его семью, совершенный безумец.

Но вскоре Медянский передумал. Как только увидел, что вроде бы мёртвое животное зашевелилось, поднялось на ноги и побежало со двора.

Дело о посохе и пепле. Часть 4

— Ну чего, идём туда или нет? — спросил Адриан, глядя на красивое богатое имение, раскинувшееся на высоком холме.

Ажурные кованые ворота закрывали широкий выложенный камнем въезд во двор, от них отходила кирпичная изгородь, которая, впрочем, прикрывала имение только спереди и чуть по бокам, а дальше рачительные хозяева поставили обычный деревянный забор, хоть и сплошной. За ним же виднелись деревья и блестела на солнце крыша самого дома.

В деревне, что лежала внизу, у подножия холма, орденцам сказали, что баре их вернулись, велели пригнать кое-какой скот, и более там ничего не знали. Чужака не видели. Из имения никто не выезжал.

— Зачем? — равнодушно спросил Марчук.

— Ну как… А что еще делать-то? В Подрачке ты же пошёл прямиком к попаданцу.

— Там Хромой многое подсказал. А здесь ты с чем к нему придёшь? С пистолем? Смерть Зайца тебя ничему не научила?

Василя и старого чухея орденцы оставили в деревне с наказом, чтоб бежали к ним, если что вдруг случится. А сами Марчук и Карницкий подобрались поближе к имению и пока присматривались, выискивали слуг, у которых можно было бы что-то узнать. Но двор оставался пустым, только дормез без коней сиротливо стоял посередине. Никто не побеспокоился убрать его в каретную.

Карницкого смущала черная кудлатая псина, что крутилась неподалеку. Вроде бы мало ли шавок бегает по округе? Но что-то в собаке было странное: то ли замерший взгляд, то ли неподвижный хвост, то ли засохшая кровь на ее морде. Обычно подобные шавки гавкают на незнакомцев или идут ластиться, чтоб выпросить кусочек хлеба, а эта не делала ни того, ни другого. Неприятное животное.

Вдруг Адриан почувствовал жжение на груди, полез за пазуху и вытащил обжигающе горячий амулет. Марчук тоже вздрогнул и рыкнул:

— Отходим. Быстро!

Уже не думая о незаметности, орденцы побежали с холма вниз, но не к деревне, а в сторону полей, добрались до первой межи, поросшей травой, и легли там. Амулет медленно остывал.

— Он заметил нас? — тяжело дыша, спросил Карницкий. — Пытался заколдовать? Что это за магия? Там же никого не было.

— Или он просто колдует, не обязательно против нас. Вдруг он всё имение заколдовывает? Защиту ставит или ещё что. Всё, больше никуда не лезем, приглядываем за имением, чтоб не сбежал. Без магов мы тут ничего не сделаем.

К вечеру приехали Молоты из Старополья, и с ними прибыл сам командор отделения. На почтовой станции, где чужак поубивал всех, Марчук отписал про его силы, про захваченных Медянских и про их поместье. Молчан быстро раскидал людей вокруг имения, предупредив их о магии этого попаданца, но даже он не спешил ничего предпринимать без магов.

А маги добрались лишь к полудню следующего дня.

К тому времени к имению нельзя было подойти ближе чем на десять шагов, потому что защитный амулет начинал нагреваться, показывая, что там действует какая-то опасная магия. А еще вокруг стало бегать слишком много собак, таких же странных, как первая. Какие-то деревянные, чудные, не лают, хвостами не виляют. Может, бешеные?

К вящей радости Карницкого, из Белоцарска прислали его приятеля Паника Куликова, а вместе с ним приехал незнакомый маг, который на первый взгляд больше походил на Молота: высокий, широкоплечий, с густой кустистой бородой и маленькими умными глазами. Сам Молчан вышел их поприветствовать, когда Молоты доложили о прибытии.

— Добрый день! Приятно познакомиться, я Паник Куликов. Впрочем, мы с вами мельком встречались в Хлюстовке, — привычно засуетился Паник. — А это мой наставитель, Салтан Будило… Ох, помоги нам Спас! Что это у вас тут?

Когда юный маг отошел от кареты, чтобы представить главного орденского мага в Бередарском царстве, он нечаянно взглянул на имение Медянских и потерял дар речи. Впрочем, ненадолго.

— Салтан Будилович! Посмотрите! Я такое впервые вижу!

Матёрый маг сначала окинул взглядом местность, подсчитал орденцев, задержался на очередной бродячей шавке, потом кивнул.

— Правильно сделали, что вызвали нас. Прошу на минуту зайти в эту карету.

Молчан, Чехоня, Марчук и сам Салтан Будилович залезли внутрь, Карницкий же остался снаружи вместе с Паником.

— Что ты видишь? — спросил Адриан. — Я знаю, что там магия, но какая?

— Издалека сложно сказать. Пока вижу что-то вроде купола, в нём интересно сплетены потоки. Я же говорил, что у нас магия плохо держится, рассыпается? В амулетах, помимо всего прочего, есть особое плетение, которое удерживает магию в накопителе. Так вот, там — что-то похожее, — затараторил Паник. — Но это не единственная странность.

Несмотря на неприятный повод для встречи, Карницкий был рад увидеть Куликова. Он соскучился по его болтовне и по рассуждениям о магии; все-таки в Хлюстовке они прожили бок о бок целую неделю, выхаживая изнуренных сельчан. И хорошо, что увлечённый Паник не заметил ни новой стрижки у Адриана, ни более простой одежды и не стал задавать вопросов, на которые Адриан пока не готов был отвечать. Лучше уж обсуждать попаданца!

— Что еще?

— Собака!

Карницкий оглянулся. Ну да, снова собака с немигающим взглядом и прямым застывшим хвостом.

— Она…

— Паник! — оборвал его Салтан Будилович, выходя из кареты. — Поговоришь с приятелем позже. Пойдем, нужно осмотреть этот купол.

— Да, Салтан Будилович. Но разве не нужно…

— Не нужно.

Молчан послал с магами троих Молотов на всякий случай, а сам созвал нескольких человек и что-то шепнул им на ухо. Марчук подошёл к Карницкому вплотную и сказал:

— Псины тоже магические. Чужак что-то сделал с ними. Либо они скоро нападут, либо просто следят за нами. Заряди пистоль и будь готов пристрелить ближайшую собаку. И не только собаку. Любого зверя или птицу, которые покажутся тебе странными. Стрелять, как только выстрелит Молчан.

Птицу? Адриан оглянулся. Неподалеку в земле копошилась курица, вроде бы у Карницкого мелькала мысль, что далековато она ушла от деревни. Но, всеблагой Спас, курица? Кто бы заподозрил обычную курицу с полуощипанной головой и лысым животом?

Карницкий зашёл за карету, вытащил пистоль, неспешно зарядил его, прогоняя непрошенные мысли и воспоминания о последнем выстреле. Сейчас всё иначе. Попаданец и впрямь страшен. Он уже убил немало людей. Он умеет заколдовывать зверей и птиц. Сейчас каждый выстрел будет во благо. Если не остановить этого иномирца, не столько Старополье, но и весь Бередар будет в опасности.

Медленно тянулись минуты. Маги уже возвращались от имения, что-то горячо обсуждая между собой. Адриан несколько раз выглядывал из-за кареты, выбирая цель и прикидывая, попадёт с такого расстояния или нет. Заметил, что Молоты разошлись так, чтобы охватить как можно больше территории.

Потом грянул выстрел. Карницкий выскочил, пробежал несколько шагов, прицелился и пальнул в полуоблезлую курицу. Неподалеку свалилась собака, получив арбалетный болт в голову. Отовсюду слышались звуки пальбы. Сердце Адриана колотилось так, словно он не в курицу стрельнул, а поучаствовал в небольшой битве. Неожиданно собака с болтом вскочила и побежала прямо на него, оскалив зубы. Что за… Карницкий перехватил пистоль за горячее дуло и врезал ополоумевшей псине тяжелой рукоятью, та отлетела, но чтобы убедиться в ее окончательной смерти, Адриан подошел и впечатал каблук сапога в собачью морду несколько раз, пока её череп не перекосился окончательно.

— Довольно, молодой человек! — сказал Салтан Будилович. — Она сдохла после удара пистолем. Паник, ты заметил?

— Да. Адриан, дай-ка глянуть на твой пистоль.

Карницкий всё ещё вздрагивал после пережитого, но протянул оружие.

— Я так и думал. Серебро! — сказал Паник после короткого осмотра.

Рукоять и впрямь была украшена серебряными вставками. Отец Карницкого не поскупился на оснастку сына.

— А что «серебро»? — спросил Адриан.

— Серебро разрушает те плетения, которые удерживают магические потоки от развеивания. Потому в Ордене запрещено носить цепочки и кольца, помимо амулета.

— Значит, если все наденут что-то серебряное, магия будет не страшна?

— Если бить магией ровно туда, где серебро, то да. Но если ты влетишь в тот магический купол, пара серебряных колец тебя не спасёт. И в Хлюстовке бы серебро никак не помогло. А вот для таких зверушек вполне годится.

С этими словами Паник вернул Адриану пистоль. К карете снова вернулись Молчан, Марчук и Чехоня, главный Молот Старополья.

— Что думаете, Салтан Будилович? Как лучше достать этого иномирца? — спросил Молчан.

Опытный маг тяжело вздохнул.

— Во всем Ордене не найдется никого, равного ему по силе. Магией даже и пытаться не стоит. Обычно иномирные маги мало на что способны у нас, воздух у нас неподходящий, — хмыкнул он. — Тут иной случай. Судя по куполу вокруг имения и зверью, иномирец не только многое умеет и знает, у него еще и сумасшедшее восстановление магической энергии. Он быстро приспосабливается к нашему миру. И чем дольше мы тянем, тем на большее он будет способен.

— И что? Нет никаких способов?

— Почему же? Есть. Грубый, долгий, затратный, но эффективный способ. Вы же слышали поговорку: «против лома нет приема»? Вот и будем долбить ломом.

* * *

Как и сказал Салтан Будилович, способ оказался грубым и долгим, хотя в начале пришлось немало посуетиться.

Перво-наперво велели всем жителям деревни близ имения Медянских уйти на несколько дней куда-нибудь подальше, причем забрать с собой весь скот и всю птицу. Карницкий сам ходил по домам, уговаривал, объяснял про иномирца, который может их всех убить, про возможную битву, но всё было без толку. Бабы, конечно, рыдали, младенцы тоже, старики упирались изо всех сил, настаивая на том, что они, дескать, хотят помереть на родной земле. А потом к Адриану подошёл Чехоня и безо всяких уговоров заявил, что поубивает всех и вся, кто останется в деревне к вечеру: «Хоть козу, хоть гусыню, хоть старика». После этого сельчане зашевелились и начали сваливать скарб в телеги, у кого были, или в тюки, которые взваливали себе на плечи. Видать, боялись, что орденцы повынесут из избушек и глиняные горшки, и деревянные ухваты, и остатки небеленой пряжи.

При этом Чехоня не лгал. Молоты и впрямь прошлись вечером по деревне и поубивали всю живность, что увидели, от кошек до домашней птицы. А из одной бани вытащили позабытую старушку и отволокли ее к сельчанам. Те отошли не так уж далеко, едва ли на три версты, но и этого было довольно.

Одновременно с этим, после небольшого совещания Молчан срочно отбыл обратно в Старополье, а Молоты принялись выдумывать разные хитрости, чтоб не давать иномирцу передышки.

Помимо отстрела всех зверушек, не разбирая, с магией они или без, Молоты срубили несколько деревьев, обтесали их наскоро, потом самое большое бревно положили на телегу, крепко-накрепко привязали к ней, втащили на холм, где стояло имение, с гоготом разогнали самодельный таран так, чтобы он врезался в ажурные ворота. Невидимая магическая граница находилась перед ними, Паник даже провёл черту, чтобы все знали, куда заходить не следует. Но Молотов это не остановило. Они подтянули телегу к себе за веревки и снова разогнали ее для удара.

Карницкий не разделял их веселья. Он не понимал, как можно столь безалаберно относиться к такой угрозе, как иномирный маг. Может, всё дело в том, что они не видели, на что он способен?

— Не, не потому, — ответил Метальник, когда Адриан спросил у него об этом. — Это вы, Стрелы, должны осторожничать, выспрашивать, думать. А нас ведь когда зовут? Когда опасность видна всякому. И всякий раз мы можем помереть. Так что ж теперь, горевать и слёзы лить? Ну маг, ну сильный. И что? Он же на нашей земле! А значит, рано или поздно мы его прихлопнем.

После очередного удара одна створка не выдержала, перекосилась, а потом и вовсе слетела с петель и повалилась наземь. Тогда Молоты разогнали телегу пуще прежнего, и та вместе с разлохмаченным бревном пролетела через весь двор, чудом разминувшись с пустой каретой, и врезалась в крыльцо.

Пока Молоты развлекались, Паник с Салтаном Будиловичем думали, как истощить магическую завесу. На предложение Карницкого воспользоваться серебром маги лишь рассмеялись.

— Ну, если у тебя есть с полпуда серебра, тогда нам и думать ничего не надо, — сказал Салтан Будилович.

— А что, если воспользоваться жаровней? — вдруг предложил Паник. — Она же первым делом вбирает магическую энергию.

— Отличная мысль, Куликов, — кивнул старший маг.

— Вы что, взяли ту жаровню с собой? — испуганно спросил Адриан.

— Разумеется, нет. Из Белоцарска до ближайшей станции два дня пути, но если ехать без остановок, то и того меньше.

С этими словами Салтан Будилович вынул незнакомые Карницкому амулеты, долго возился с ними, а потом как гаркнет в тот, что побольше:

— Рябой! Бери жаровню и мухой ко мне. Езжай скорым поездом!

— Жаровня! Поезд! Еду! — послышалось следом из второго амулета.

Адриан ошеломленно смотрел на магов.

— Это вестники, — пояснил Паник. — Стрелы уже давно требуют себе такие, но пока в каждом отделении не будет хотя бы по одному магу, это бессмысленно. Впрочем, говорят, на Хребте придумали иной способ для такого общения, не магический, но пока не хотят выпускать его в мир.

Снова клятая политика. Если правители стран узнают о таком способе, они, несомненно, захотят заполучить его в свои руки. Так уже было с защитными амулетами, так будет и с другими новшествами.

Пока не вернулся Молчан и не прибыла жаровня, Молоты продолжали развлекаться. На этот раз они закидали горящими ветками сад возле имения, для начала с правой стороны, откуда как раз дул ветер. Когда огонь разгорелся и стал угрожать самому дому, маг не выдержал и направил на пожар свою магию. Все деревья и травы на десять шагов от дома обратились в прах, и огонь потух сам по себе.

Предупрежденные заранее маги внимательно всматривались в видимые только им магические потоки. Паник даже вскрикнул от восторга, и они снова принялись обсуждать понятные только им детали.

Немного погодя Молоты подожгли и другую часть сада, тогда маг испепелил всё пространство между домом и оградой со всех сторон. За имением сразу стало легче наблюдать. И иногда в окнах мелькали силуэты, но было сложно разобрать, чьи именно.

Глядя на забавы Молотов, уже и Карницкий начал думать, что маг не столь страшен, как ему представлялось. Иначе с чего бы тот отсиживался в имении и даже ни разу не попытался отыграться?

Но в эту же ночь Карницкий проснулся от криков и пальбы. Он спал на крыше одной из карет и едва не свалился, когда что-то мощное врезалось в ее бок. Адриан выхватил пистоль, но заряжать наощупь он пока не научился, потому перехватил оружие за длинное дуло и приготовился бить невидимого врага. Рядом вспыхнул костер, зашипев и выплюнув немало искр, и Адриан увидел внизу корову. Обычную, черно-белую, только очень худую, её ребра и позвонки проступали через кожу. Вот только взгляд у животины был безумный. Она снова ударила в карету рогами, грянул выстрел, но корова лишь вздрогнула.

Тогда Карницкий спрыгнул вниз и ударил скотину рукоятью пистоля, рассчитывая на серебряные вставки. Но корова не упала замертво. Она уставилась на Адриана, тот испуганно попятился, а потом и вовсе побежал от обезумевшей твари.

— Вниз!

Адриан тут же рухнул на землю и откатился, и в бок бежавшей за ним скотины воткнулся толстенный кол.

— Бей ее серебром! Больше бей! — рычал Молот.

Тогда Карницкий вскочил и принялся охаживать корову рукоятью пистоля со всех сторон, пока та всё же не рухнула. Молот вытащил кол, мотнул головой, чтоб Адриан следовал за ним, и побежал дальше, к следующей живности. Постепенно по всему лагерю разгорались костры, и орденцы уже поняли, с чем имеют дело, так что к утру всю скотину поубивали. Но были потери и среди людей. К счастью, маги ночевали в одной из карет, потому остались целы, а вот Молоты, что спали снаружи возле костров, пострадали. Одному проломили голову насмерть, двоим раздробили ноги. Вспоротый живот, вырванные куски мяса, треснувшие ребра… И всё это сделали несколько коров, коз и свиней.

Что было бы, если б маг сумел дотянуться до волков или медведей, Адриан старался даже не представлять.

— Где же он их держал? Неужто в доме? — удивлялся Метальник, которому всего-то распороли плечо так, что мясо торчало рваными кусками. — Мы ж там всё выжгли, ну, с магом напополам.

Карницкий промыл рану и пытался приладить куски мяса обратно. Рядом Марчук ждал с иглой и нитью, чтоб хоть как-то заштопать Молота.

— Может, в дом впустил? — предположил Паник. — Мы видели магические сгустки внутри, но не подумали насчет скотины.

Здоровых орденцев осталось не так уж много. Марчук распорядился, чтоб всех раненых отвезли на почтовую станцию, а оттуда — в Старополье. Уж больно раны были нехорошие, к тому же иномирец мог смазать коровьи и козьи рога каким-нибудь ядом. Василь, который оставался с орденцами, снова взялся за вожжи и занялся перевозкой людей.

— Много ли сил чужак потратил на это? — спросил Аверий у орденских магов.

Салтан Будилович покачал головой.

— Судя по всему, он заколдовал скотину заранее, а сейчас только выпустил. Нам повезло, что он не набрал больше зверья.

— А лошади? — спохватился Карницкий. — У него же были еще и лошади. Ну, на которых он приехал сюда.

Лошадей среди ночного зверья не было.

— Значит, он думает удрать от нас? — зарычал Чехоня, и без того взбешённый из-за потерь среди своих подчиненных.

— Вполне возможно, здесь он как в ловушке, — сказал Марчук. — И мы не знаем, что ему понарассказывал Медянский, которого маг научил своей речи. Если он доберется до города, то там мы мало что сумеем сделать. Он может пригрозить испепелить всех.

— Пригрозить может, а вот испепелить вряд ли, — заметил Салтан Будилович. — Иначе бы он уже уничтожил нас вслед за садом. Что ему стоило ударить пошире? Скорее всего, он не успевает накопить достаточное количество энергии. Более того, я полагаю, что именно ради этого он сюда и приехал: чтобы собрать побольше маны. Я ведь верно понимаю, что раньше он не знал ни о преследовании, ни об Ордене?

— Чухей, которого он захватил, не говорил ему ни слова. А про Медянских не знаю, — пожал плечами Аверий.

— Нам ничего не остаётся, кроме как ждать. Скоро прибудет мой ученик, да и ваш командор должен вот-вот приехать. Тогда и посмотрим, кто кого.

Первым прибыл, как ни странно, белоцарский маг, мужчина лет под тридцать, чье лицо было настолько испещрено оспинами, что казалось, будто по нему прошлись куры и выклевали куски кожи. Рябой вытащил хорошо знакомую Карницкому жаровню и сказал весело:

— Ей-ей, Салтан Будилович! Еле вырвал её из хранилища! Даже насчет поезда было проще договориться.

Старший маг впервые после ночного нападения улыбнулся.

— Теперь он точно не убежит. Мы вытащим из него всю ману до последней капли.

— Не торопитесь, Салтан Будилович, — остановил его Марчук. — Дождитесь Молчана.

— Не дурак, понимаю. Я всего лишь слегка истощу его завесу, но полностью снимать не буду.

Маги снова долго говорили меж собой, обсуждали что-то, сыпали числами и какими-то расчетами, ссорились и даже бранились. Робкий Паник не стеснялся спорить со своим наставителем, и Салтан Будилович будто бы и не возражал против такого поведения. Но Карницкий сделал вывод, что чем больше магов, тем больше они разговаривают и дольше ничего не делают.

Лишь когда стало темнеть, Рябой снял с себя все амулеты, взял жаровню, отнес ее поближе к завесе и опустил узорчатые ножки. Отбежал подальше, выждал, потом вернулся и убрал жаровню.

— Пусть теперь иномирец поломает голову, почему его завеса стала в два раза тоньше, — усмехнулся Паник.

Эта ночь прошла спокойно, хотя Молоты сторожили оба выезда из имения, опасаясь побега иномирца.

А на другой день вернулся командор Старопольского отделения, причем аж с двумя повозками, которые были нагружены так тяжело, что каждую тянула четверка лошадей. Да ещё прибыла пятерка незнакомых Карницкому мужчин, явно не из ордена, а с ними какой-то военный.

Тянуть орденцы не стали. Под управлением тех пятерых Молоты аккуратно разгрузили повозки, перетащили тяжелые ящики под холм. Потом маги вновь запустили жаровню, которая вытянула всю энергию из смертоносной завесы вокруг имения. Тут же ящики поволокли наверх, прикопали их под стенами дома со всех сторон, оставив поверху лишь длинные скрученные веревки, концы которых увели за пределы имения.

Карницкий начал смутно догадываться о том, что задумал командор.

Когда Молоты закончили с ящиками и уже отходили, из задней двери поместья выскочил человек и побежал к орденцам. Те уже хотели его прибить, но тот вдруг закричал:

— Погодите! Я барон Медянский! Это мои земли! Помогите! Помогите мне!

Салтан Будилович сказал, что на беглеце нет никакой магии, поэтому его пропустили в лагерь.

Адриана поразил вид барона. Видать, он сильно исхудал за последние дни, кожа на его лице сморщилась и обвисла сухими пергаментными складками над бровями, мешками под глазами и брылями под щеками. Барон явно давно не принимал ванну и не менял одежду, несло от него едва ли лучше, чем от какого-нибудь конюха. Но Медянского вряд ли волновал собственный внешний вид.

— Орден! Хвала Спасу, вы здесь! — рыдал барон. — Спасите! Спасите! Там моя дочь. И сын! Он… он слишком молод, он не понимал… Он не виноват! Глеб, да, он сейчас не похож на человека, но он всё ещё мой сын. Вы спасёте его? Спасёте?

Военный выстрелил из пистоля в воздух. Четверо его людей запалили фитили.

Барон Медянский еще умолял, просил, хватался за Молчана, Салтана Будиловича, Марчука, когда прогремел взрыв. Потом ещё один, и еще…

Большой прекрасный дом с застекленными верандами, с дорогой мебелью, зеркалами, паркетными полами и хрустальными люстрами в один миг превратился в кучу обломков.

— Мои дети, — прошептал барон, — их надо спасти…

Он побежал обратно, но не успел пройти и десяти шагов, как вдруг дом посерел и осыпался серым пеплом. Тление не остановилось лишь на поместье, а двинулось дальше, стирая остатки ограды, уничтожая травы, кусты, саму землю.

Пятеро подрывников бежали изо всех сил, один споткнулся о кочку и рассыпался прахом.

Орденцы даже не попытались уйти. Они смотрели на приближающуюся волну смерти, когда на половине пути до лагеря та иссякла. Оставшиеся четверо подрывников тоже успели выскочить.

— Неужто всё? — прошептал Паник. — Он мёртв?

— Надо проверить, — ответил Молчан. — Мы должны быть уверены.

* * *

Три дня орденцы оставались возле бывшего имения, копались в пепле, отбрасывали его лопатами, проверяли все кучи, но не нашли ни намёка на тела или выживших. Там был лишь серый пепел, и больше ничего.

Барон Медянский после гибели своих детей словно обезумел. Он кидался с кулаками на орденцев, угрожал им смертью, кричал, что доложит всё царю, что уничтожит весь Орден вместе с теми, кто прячется на Срединном Хребте. Молчан предложил барону помочь с деньгами на первое время, довезти до Старополья, но Медянский не хотел брать ни единой копейки от убийц его детей.

Несмотря на успешное завершение сложного дела, Карницкий не ощущал ни капли радости.

Уже сидя в поезде, что ехал в Старополье, Адриан размышлял, как можно было сладить с тем магом иначе. Был ли шанс спасти людей в имении? Наверное, был, но сколько бы тогда погибло орденцев? Десятки?

Да, в Ордене служат лишь простолюдины. Но разве их жизнь менее ценна, чем жизнь аристократов? Разве чухейский грамотей не сделал больше, чем барон Медянский? Разве Василь, который вообще не знает никакой грамоты, не заслуживает награды? Его помощь оценил сам командор и предложил пойти в Орден. Да, не Стрелой и не Молотом, но тем же возчиком — почему бы и нет? После того, что Василь пережил и увидел, вряд ли его что-то сможет испугать.

— Карницкий!

На скамью напротив уселся Марчук, как всегда, непроницаемый и спокойный.

— Я уже доложил командору, что рекомендую тебя на место Стрелы. Молчан согласился.

Адриан уставился на своего старшего непонимающим взглядом. Сейчас его меньше всего волновало будущее назначение.

— Благодарю. Я буду стараться, — наконец ответил он.

— Знаю, Адриан. Знаю.

Марчук поднялся, хлопнул бывшего питомца по плечу и ушёл.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Граничный Орден. Стрела или Молот

Content

Граничный Орден. Стрела или Молот

Дело о Жене Сомове

Дело об украденных штанах и двух мертвых зайцах. Часть 1

Дело об украденных штанах и двух мертвых зайцах. Часть 2

Дело о пропавшей деревне. Часть 1

Восхождение императора

Дело о пропавшей деревне. Часть 2

Дело о пропавшей деревне. Часть 3

Дело о пропавшей деревне. Часть 4

Дело о благих намерениях. Часть 1

Дело о благих намерениях. Часть 2

Дело о сиятельной крови. Часть 1

Новый мир и жених впридачу

Дело о сиятельной крови. Часть 2

Дело о сиятельной крови. Часть 3

Дело о сиятельной крови. Часть 4

Дела душевные

Дело о посохе и пепле. Часть 1

Ученик темного мага

Дело о посохе и пепле. Часть 2

Дело о посохе и пепле. Часть 3

Дело о посохе и пепле. Часть 4

Nota bene