Сага о двух хёвдингах

Песнь 1. Глава 1

Я с трудом сдерживал шаг, торопясь к гавани. Хотелось сорваться и побежать изо всех сил, как это сделал мальчишка Акессон. Но я же не ребенок! Я хёвдинг и должен вести себя с достоинством.

— Э-ге-гей! Бей солнечных!

Звонкий голос Вагна раздавался по всей западной стороне Хандельсби. Кое-где уже взметнулся дымок первых пожаров.

Тогда я все же побежал к берегу, кинул кусочек серебра первому попавшемуся лодочнику.

— Выходи! Потом заберешь на том берегу!

Вышвырнул его из лодки, сел на весла и поспешил на другую сторону фьорда. Там пока было тихо. Конунговы люди пока не успели туда добраться. Потому я и рванул на восточный берег, хотел сам поймать солнечных жрецов, а не глядеть на чужие подвиги. Город я всяко знаю хуже, чем местные. Лучше ловить рыбу на дальнем озере, где мало рыбаков, чем в ближнем, где и сеть закинуть некуда.

Вот же бездновы сарапы! Каковы хитрецы! Сначала засылают жрецов со сладкими речами и богатыми дарами, а потом и корабли с воинами. Хорошо, хоть наш конунг не переметнулся в иную веру, держался за наших богов.

Рагнвальд, услыхав слова Харальда Прекрасноволосого, с плеча не рубил, не ярился, не сыпал проклятьями, а тихо сказал:

— Всех сарапов, будь то жрецы или торговцы, в цепи и ко мне. Прислужников убить. И чтобы ни один корабль не ушел из Хандельсби.

На том тинг и закончился. Подумать и поговорить время всегда отыщется, а чужих лазутчиков хватать надо сразу, пока молва не разошлась. Харальд же не один пришел, с ним хирдманы, а у хирдманов языки. Вмиг слух разнесется.

А, может, и уже разнесся…

На середине фьорда я приметил, как один кораблик отплывает от причала на той стороне, и конунговы стражи не спешили его останавливать. Неужто совпадение? Или кто-то прознал о недоброй вести?

Я прибавил ходу, то и дело оборачиваясь на то суденышко. Кто на нем сидит? Норды ли? Сарапы ли? Хотя есть ли разница? Рагнвальд же сказал, чтоб никто не покидал город. И я направил лодку прямо в борт корабля.

— Эй, на лодке! Глаза-то разуй!

Послышался плеск опускающихся в воду вёсел.

— Стой, дурень! Да стой же!

Я с силой рванул в последний раз, ломая толстое дерево, развернулся и прыгнул на корабль. Привычно опустил руку на пояс, а там… только рукоять небольшого ножа. На тинг ходят без оружия, вот я и не прихватил топор, оставил в таверне, где ночевал с хирдом.

За спиной затрещало. Наверное, лодочнику надо будет еще серебра дать. А спереди уже ощетинились оружием хирдманы. Их было немного, всего десятка полтора, да и силой они не особо вышли: сплошь карлы да пара хускарлов, едва переваливших на шестую руну.

— Ты чего, парень, с ночи не проспался? — закричал на меня один из хускарлов. Хёвдинг, наверное. — Твоя лодка два весла сломала. Как теперь грести?

Наверное, я бы сладил с ними, да только зачем же попусту кровь лить? К тому же нордскую кровь, не сарапскую.

— Вертай обратно, к причалу! — весело сказал я. — Конунг запретил кораблям покидать город.

— Мы вольные хирдманы. И конунг нам не указ!

— Либо так, либо я потоплю твое корыто прямо здесь.

Хёвдинг мельком глянул на корму, подозвал меня и тихонько шепнул:

— Слушай, парень, а если я тебе серебра отсыплю? Целую марку дам! И на опохмел хватит, и на топорик. Или хочешь, топор дам в придачу? А? Я с конунгом вражды не имею, спешу по своим делам, так что от нашего отплытия вреда никакого не будет.

Я провел руками по голове. Мда, после ночных посиделок вид у меня был, наверное, несолидный. Волосы жирные взъерошенные, рубахи хоть и чистые, зато от тела дух стоял крепкий, хмелем насквозь пропитанный.

— Вертай к причалу, — повторил я.

— Две марки серебра? Ты, поди, столько и не видывал прежде.

Он что, не видит мои руны? Или судит по лицу да по одежке?

Я наотмашь ударил его по лицу и заорал:

— Назад! К причалу! И засунь серебро себе в…

Хрясть! Спину ожгло болью. Я обернулся и перехватил весло, которым меня хотели огреть еще раз. Перехватил и врезал в ответ, вот только от моего удара худенький карл вылетел за борт. Затем я швырнул весло в поднявшихся с места хирдманов, выхватил нож, ухватил хевдинга за длинные волосы и приставил нож к горлу.

— К причалу, — тихо приказал я, — или ужинать будешь сегодня у Нарла.

Какие-то хевдинги нынче пошли хилые! Стоило мне только стать во главе хирда, как оказалось, что любой так может: что Вагн Акессон, чей голос еще не ломался, что этот хускарл. Да только назваться хёвдингом любой может, а вот быть… Посмотрел бы я на того дурака, который замахнулся на Альрика! И неважно, три руны у Беззащитного или все двенадцать.

Тем временем, в гавани на западной стороне фьорда тоже зашевелились. Два корабля под конунговым знаком неспешно опустили лапы-весла в воду и направились ко входу в залив. Теперь уж точно ни одна лодчонка не сможет выскользнуть из Хандельсби. Здесь вам не Бриттланд с пустынными пологими берегами, по горам корабль на плечах не выволочешь!

Хевдинг глянул на это, вздохнул и махнул своим парням, те опустили оружие, и я тоже убрал нож.

— Сам видишь, мы старались, — обратился хускарл к кому-то на корме. — Знать, судьба у тебя такая, придется ответить за блуд. Да и ты не серчай, — сказал он мне, — мы всего лишь хотели разжиться серебром перед зимой. Меня кличут…

— Кто тебя нанял? Уж не сарап ли?

На драккарах и карви особо не спрячешься, но человек на корме замотался в плащ, накинул широкий худ и опустил голову, так что лица не разглядеть.

— Сарап, — рассмеялся хёвдинг. — Слюбился с чужой женой, да муж узнал, вот и решил сбежать из города. Не поверишь, пять марок серебра пообещал за то, что отвезу его в Мессенбю.

— Врёт он, — улыбнулся я. — Его сородичи Бриттланд захватили, потому конунг приказал всех сарапов к нему привести.

Хёвдинг, мужик с белесыми ресницами и белыми бровями, похлопал глазами, а потом спохватился:

— К причалу! Живо! А ты, жрец, сиди смирно.

Сидевший на корме человек неторопливо откинул худ, показав широкое темное лицо с короткой черной бородой. Хирдманы теперь наставили оружие уже на него.

— Не балуй! — хрипло сказал ближайший к нему карл на третьей руне.

От сарапа несло восьмой руной, и он мог вырезать всех на этом корабле. Кроме меня, конечно. Хотя если он такой же умелец, как Гачай, тогда вместе со мной. А я еще и без оружия, как распоследний дурень. И о чем я думал, когда бежал к фьорду? Что жрецы, завидев Кая Безумца, испугаются и сдадутся в плен?

— Деваться тебе всяко некуда. К морю уже не выйти ни на корабле, ни вплавь. В городе тебя тоже не пропустят. Лучше отдай оружие. Может, конунг захочет тебя выменять на бриттландцев? Или за выкуп отпустит, — сказал я, хотя был уверен, что ни один сарап не уйдет с Северных островов живым.

Он сидел неподвижно, только черные глаза навыкате метались из стороны в стороны, выискивая путь к спасению.

Я толкнул локтем хёвдинга и кивнул на причал. Только тогда хирдманы зашевелились и, пересев лицом к сарапу, в несколько гребков доставили корабль обратно. На берегу ждали конунговы дружинники, которые быстренько скрутили иноземного жреца и поволокли его к Рагнвальду. Значит, сюда уже дошла весть.

Бежать к храму, наверное, поздно, но я все же пошел к ближайшему дому с желтым шаром на крыше. Перед ним уже собрались люди и, к моему удивлению, кое-кто встал на сторону солнечных.

Возле двери сидел мужчина-сарап с окровавленной головой, левой рукой он держался за бронзовый круг, висящий на его шее, а правой водил перед собой, словно бы отгораживаясь от зла. Его защищал худой криволицый норд, вставший перед нападающими.

— Тьма заполонила ваши души! — кричал он. — Вы не различаете ни добра, ни зла! Угг, зачем ты швырнул камень в кахи́ма(1)? Разве он оскорблял тебя? Вредил? Проклинал?

Рослый мужчина, по-видимому, тот самый Угг, пожал широкими плечами:

— Нам чужие боги не надобны. Пусть у себя молятся кому хотят, а у нас свои боги.

— Убить его! — выкрикнула какая-то женщина. — Они же драугров пробудили!

— Да! Отрубите ему руки! Иначе он и тут мертвых оживит! — подхватила другая.

— Всё крутит и крутит!

— Убить сарапа!

— Все беды из-за них!

— Боги гневаются!

Если бы у крикунов силенок было побольше, уже б давно заломали или прибили. А так только лаяли, и то лишь когда услыхали, что иноземцы в немилость к конунгу попали.

Я усмехнулся, растолкал толпу и сказал:

— Ящерица, отдай сарапа. Его не убьют, а отведут к конунгу.

Бывший ульвер хмуро глянул на меня. Кривое лицо, будто стянутое на одну сторону, усохло и постарело с последней встречи. Тогда он отказался принести жертву Нарлу-корабелу, отвернулся от хирда и ушел. Принес ли Бог-Солнце радость в его жизнь? Или хотя бы смысл?

— Конунг позволил строить сольхусы в Хандельсби, — ответил Ящерица. — И кахим не нарушил ни одного закона. Он не убивал, не воровал, не приставал к женщинам. В чем его вина?

— В Бриттланд сарапы тоже сначала пришли с миром. Говорили о добре, о тьме, ставили дома для своего бога. А вслед за жрецами пришли воины и убили нордов.

— Это неправда! — выкрикнул Лейф.

— Спроси у своего кахима.

— Откуда ему знать? Он же не в Бриттланде, а здесь!

Что толку с ним говорить? Я подошел к Ящерице и отшвырнул к стене. Рун-то у него не прибавилось: как было три, так и осталось. Девятирунный жрец сидел на том же месте и всё крутил рукой перед собой.

— Сарап, добром пойдешь к конунгу или силой?

Он медленно поднялся, стер кровь со лба и кивнул. Я же подошел к растянувшемуся Ящерице, наклонился и еле слышно шепнул:

— Уходи. И побыстрее. Таких, как ты, велено убивать.

Лейф с трудом встал на ноги, доковылял до жреца, но тот ему что-то сказал, и Ящерица, держась за ребра, побрел подальше отсюда. Горожане, перестав опасаться сильного сарапа, уже вломились в сольхус. Дураки! Им бы сарапских торговцев отыскать да их мошну потрясти, а с жрецов много не соберешь.

— Идем, — бросил я сарапу и направился к конунгову двору, только не через фьорд, а в обход, пешком.

Сарап спокойно следовал за мной, не пытаясь убежать. И это меня тревожило. Неужто Гачай был единственным, кто обладал и храбростью, и невероятным воинским мастерством? Неужто остальные иноземцы навроде овец? Но руны они явно получили не просто так. Если жрец сейчас оглушит меня и побежит в горы, разве он не сумеет удрать? В Хандельсби только дружинники и вольные хирдманы могут остановить хускарла, а обычные горожане вряд ли с ним сладят.

Я держался настороже, краем глаза присматривал за сарапом, ожидая какой-нибудь выходки, но тот просто шел, молчал и будто не видел ни утоптанной дороги, ни наглых кур, что чуть ли не бросались под ноги, выклевывая что-то невидимое. А когда мы отошли от его сольхуса, жрец вдруг пошатнулся, осел на землю.

— Эй ты, вставай, — я легонько пихнул его ногой. — Не дури.

Он не пошевелился. Может, его ранили сильнее, чем казалось? Я-то думал, что камнем лишь кожу царапнуло, а вдруг и кость разбили? Хотя кто? Возле сольхуса лишь карлы стояли. Меня вон веслом огрели, и ничего.

Я наклонился к сарапу осмотреть рану, а он схватил меня за руку, дернул поближе и, глядя в глаза, сказал:

— Я твой лучший друг. Ты хочешь помочь. Очень хочешь помочь.

Я моргнул.

Ну, конечно. Зачем это говорить? Он же и так знает, что я готов сделать для него что угодно. Он мне как брат. Даже ближе брата, ведь Фольмунд слишком мал и бестолков. Вот только я не мог вспомнить, как звать моего лучшего друга. Странно. Неужто из-за удара веслом по спине я всё забыл?

— Я надо уйти из города, — говорил друг, коверкая слова. — Помоги.

— Хорошо. Пойдем. Надо заглянуть в таверну, а то я топор там оставил. Да и тебе не мешало бы сменить одежду, а то ходишь, как вонючий жрец Солнца, в платье. А где твой меч? Тоже забыл прихватить. Фьорд, правда, перекрыли, но я поговорю с конунгом, он нас пропустит.

— Нет, — остановился друг. — Не конунг. Не надо конунг. Надо тихо.

Тихо… Я задумчиво почесал подбородок.

— Тогда можно поговорить с Магнусом. Или со Стигом Мокрые Штаны.

— Нет. Никто не знать обо мне. Нельзя.

Интересно, что натворил мой друг такого, что скрывался от Рагнвальда. Может, сарапа отпустил? Или Эмануэля побил?

— Все равно нужно в таверну. Негоже воину без оружия ходить. Знаешь, мой-то старый топор сломался, поганая тварь скрутила его, как лепешку, а новый будет лишь к весне. Так что хожу нынче с плохоньким. А ты как? Всему научился? Поди, теперь не только нити, а всё полотно разглядеть можешь?

Я посмотрел на друга и неприятно удивился. Он так изменился за эти месяцы: почернел, волосы потемнели, ростом пониже стал. И нос искривился. Сломал неудачно?

— Нельзя таверна. Уходить. В горы уходить, другой деревня уходить.

— С одним ножом? Ты, может, теперь и голыми руками с тварями сладишь, а вот я вряд ли. Давай хотя бы ребят кликнем. Что бы ты не натворил, Альрик не откажется помочь. Всем вместе всяко лучше будет. Знаешь, Энок ведь погиб. Стал хельтом, съел твариное сердце и в первом же бою погиб. Ульверы будут тебе рады. Вепрь, Эгиль, Дударь…

Я снова кинул на друга взгляд и скривился. Пока не смотрю на него, все хорошо, а стоит лишь взглянуть, как чудится что-то неладное. Что-то неправильное.

Пару раз подходили конунговы дружинники, спрашивали, куда я веду жреца, я кивал на тот конец города, и они отставали.

— Как они поняли, что ты жрец? Пальцы-то у тебя все целы.

Друг снова схватил меня за руку.

— Горы. Идти в горы. Сейчас.

— Дурак ты, — начал было говорить я и осекся.

У него оба глаза были целы.

Как такое может быть? Пусть я не помнил его имени. Пусть он изменился, почернел и постарел… Мало ли что там Мамировы жрецы вытворяют? Смотреть в Бездну явно нелегкое дело. Но как мог вырасти новый глаз? Нет, не так. Даже если бы сама Орса пришла к другу и дала живой воды, чтобы заживить все раны, он бы не стал этого делать, ведь тогда пропадет особое жреческое зрение. Тогда он не сможет видеть Бездну и разучится слышать богов.

Друг занервничал, снова сказал, что нужно в горы, но я никак не мог избавиться от сомнений. Может, я что-то перепутал? Точно ли он мой друг? Почему он спешит убежать из города? И почему он так плохо говорит, будто иноземец какой-то?

— Кай! Вот ты где!

Рысь! И Эгиль, и Трудюр, а с ними и Лундвар Отчаянный в придачу.

— Слыхал, в одном сольхусе отыскали целый мешок серебра. Марок сорок, говорят, будет. А ты чего с пустыми руками? Всего одного сарапа поймал?

— Не поймал. Зато смотри, кого я встретил, — улыбнулся я и указал на друга.

Но тот почему-то не обрадовался встрече с ульверами, медленно попятился, развернулся и побежал. Отчаянный радостно вскрикнул и бросился за ним, Трудюр и Эгиль следом. А Рысь подозрительно прищурился.

— И кого ты встретил? Это же и есть сарап. Ты как его уговорил за тобой пойти? Да еще и без оружия.

— Это не сарап. Это же… — имя все никак не вспоминалось, — ну, он же тоже ульвер. Мой друг. Я должен ему помочь. Только у него глаз новый появился, и лицом он изменился, но видно же, что это он.

— Глаз? Друг? Ты же не спутал его с Тулле? — недоуменно спросил Леофсун.

Тулле! Точно. Вот его имя! Но человек, которого я только что считал другом, точно не был Тулле. Тулле же высокий, голубоглазый, светловолосый, с тремя тонкими полосками шрамов на щеке. Теперь я вспомнил, как он выглядит.

— Да я был готов поклясться бородой Фомрира, что он и есть Тулле. Неужто он меня заворожил? Вот же погань сарапская.

И мы рванули за колдуном.

Далеко он не убежал. Отчаянный перехватил его, и когда мы подоспели, парни уже вовсю избивали сарапа ногами. У меня на мгновение захолонуло в сердце. Показалось, будто они пинали Тулле, но я ухватился за его имя и сумел разглядеть, что это не он.

Будто я тоже отдал один глаз Бездне. Или половину внутренностей. Иначе почему я видел мерзкого сарапа, слышал его сарапский говор, но всё равно хотел его защитить?

— Хватит, — выдавил я. — Вяжите его и к конунгу.

Трудюр в первом же дворе спросил веревку, заломил сарапу руки за спину, и мы вместе пошли во двор Рагнвальда.

— Все еще чудится, что это Тулле? — спросил Рысь.

Я похлопал себя по щекам, протер глаза и уставился на жреца. Не Тулле. Но вроде бы немного и Тулле. Или, может, кто-то другой. Словно я когда-то дружил с этим человеком, потом позабыл его, а сейчас встретил, и воспоминания о былых временах вновь всплыли. И хотя я не мог вспомнить ни как мы играли вместе, ни как смеялись, осталось что-то теплое внутри, какая-то радость, чувство долга перед ним.

— Нет. Но это точно ворожба! Он мне что-то сказал, когда мы ушли из сольхуса. Наверное, какое-то сарапское заклятье.

Оставив солнечного жреца на ульверов, мы с Рысью поспешили к Альрику. Я пересказал Беззащитному всё, как было, и он тут же потащил меня к Рагнвальду.

Тинг хоть и закончился, конунг все еще оставался в тингхусе, а с ним его ближайшие соратники. Нас долго не пускали, и лишь когда Стиг Мокрые Штаны вышел разузнать, кто там ломится, разрешили войти.

Конунг выглядел изрядно уставшим, как и остальные. Харальда Прекрасноволосого там уже не было.

— Что еще? — спросил Рагнвальд.

— Только что солнечный жрец попытался заворожить Кая. И у него почти получилось, — сказал Альрик.

Магнус встрепенулся.

— Я же говорил, что это была ворожба.

— Как это было?

Я пересказал, как сумел, всё, что помнил и думал во время ворожбы.

— Значит, он заставил видеть его, как друга. И ты перепутал его с Тулле, своим хирдманом, — повторил конунг. — Стиг, скажи, чтоб сарапам заткнули рты, и никто не подходил к ним в одиночку. Этого колдуна пусть первым допросят. Посмотрим, хватит ли у него сил заворожить кого-то еще. И сначала поспрашивайте о ворожбе. Вряд ли сарапы сейчас пойдут войной к нам, а вот их жрецы могут такого натворить…

Мокрые Штаны тут же вышел из тингхуса.

— Если они так сильны, почему не заворожили меня? — продолжил рассуждать Рагнвальд.

— Ты слишком силен. И Скирир защищает тебя, как правителя этих земель, — сказал Однорукий.

— А Харальда из Бриттланда, значит, не защищает? Нет, тут загвоздка не в этом. Может, помог мой дар? Потому они и накинулись на Магнуса.

— Да и меня заворожили не сразу. Почему? — конунгов сын старался рассуждать, как и его отец. — Кая вон за мгновение одурманили.

— Но с него и слетело быстро, — возразил Альрик. — Может, сарап испугался, поторопился и сделал кое-как?

Тут вмешался в разговор и я.

— С меня ворожба сошла быстро, потому что я поначалу спутал сарапа с Тулле, хоть и забыл его имя. Но как только вспомнил, так понял, что сарап не он. Но я вот думаю, а что если бы я этого жреца знал хотя бы месяц или два? Может, тогда я бы не принял его за другого, а подумал, что сарап и есть лучший друг. Тогда бы я еще долго не понимал, что случилось.

— Потому Магнуса не сразу околдовали, — кивнул Рагнвальд. — Сначала наговорили всякого о чужом боге, а уже потом заворожили.

Конунгов сын расплылся в улыбке, но тут же нахмурился.

— Это что же? Значит, любой сарап может кого-угодно одурманить? А почему ты, Однорукий, не смог снять с меня ворожбу? Или Мамир слабее их бога? Если так, может, мне тогда и дальше Солнцу кланяться? Вдруг я тоже ворожить научусь?

Мамиров жрец, взрослый мужик, не побоявшийся отрубить себе руку ради мудрости и божественных знаний, потупился, не зная, что ответить наглому юнцу.

— Тулле говорил, что за сарапами нет бога. Только их конунг может говорить с богом-Солнцем, а жрецы нет. Потому кланяйся ему или не кланяйся, толку не будет, — сказал я.

Рагнвальд снял с запястья серебряный браслет и протянул мне.

— В благодарность за весть, — сказал он.

Я спокойно принял дар. Конунг мне не друг и не хозяин, потому должен благодарить не только словами, но и серебром. Но Магнус заерзал на месте и спросил:

— А теперь вы куда? Не останетесь в Хандельсби на зиму?

Мы с Альриком переглянулись.

— Нет. Надо навестить семью Энока, отдать добро, оставшееся после его смерти.

— Через три седмицы я собираю большой тинг, — вдруг вмешался Рагнвальд. — Все ярлы, лендерманы, бонды и вольные хёвдинги должны быть. Так что вернитесь ко сроку.

— Мы будем, — кивнул я.

И мы покинули конунгов дом.

* * *

1 Кахим — жрец на сарапском языке.

Глава 2

Когда слухи о беде в землях ярла Гейра и Бриттланде разошлись по городу, Хандельсби превратился в бурлящий котел.

Люди не могли выместить злость на сарапах, так как их выловили в первый же день, и принялись за тех, кто так или иначе был связан с ними: за помощников в сольхусах, за торговцев, что не брезговали вести дела с иноземцами, за обычных горожан, которых примечали в сарапских лавках. До нас дошла весть о смерти Ящерицы, его запихали в бочку и столкнули с горы. Солнечным жрецам повезло, что их спрятали у конунга. Ну, или не повезло. Вряд ли Рагнвальд с ними хороводничал, поди, отдал мастерам пыточных дел.

Люди побогаче, у кого были свои корабли, жаждали убраться от земель Лопаты за тридевять островов, и Хандельсби казался им слишком уж близким. Вмиг вылезли наружу старые предания о Бездне, что захватила северный остров. Вспомнили даже его название: Кокенде, или Кипящий. Скальды, знавшие хотя бы одну песнь про тот остров, ходили сытыми и пьяными с утра до вечера, а те, что не знали, постарались придумать и сложить вису о нем. И чем страшнее была песнь, тем щедрее люди одаривали певца.

Чего мы только не наслушались в тавернах?

Скальды сказывали и о кровавых реках с костяными берегами, и о зубастых деревьях, и о невиданных тварях величиной с гору, с десятком клыкастых пастей и сотнями когтей-мечей. Некоторые даже описывали саму Бездну, как великаншу с девятью головами. Каждая ее голова была голодна и хватала зубами всё, что увидит. Первая голова ела только людей, вторая — скот, третья — диких животных, четвертая ела ветер, пятая пила реки и озера, шестая хватала рыбу, седьмая грызла землю, восьмая — деревья, а девятая пыталась сожрать небо вместе с солнцем, луной и звездами.

Эгиль пытался рассказать, как оно было на самом деле, но правда показалась слишком скучной.

Мы бы ушли из Хандельсби, но конунг не выпускал никого три дня. Его дружинники обыскивали дома, прочесывали близлежащие горы и рыбацкие деревни, чтобы не упустить ни одного сарапа. На третий день он отправил корабли-вестники ко всем ярлам на Северных островах. Для этого Рагнвальд забрал суда у самых ретивых горожан, которые больше всего донимали конунга с разрешением покинуть стольный град, посадил на них своих людей-посланцев со строгим наказом не шуметь и не распускать слухи.

К вечеру второго дня к нам заглянул Харальд Прекрасноволосый с сыном. За это время они оба отмылись и немного отъелись.

— Узнали-таки мой корабль, — весело заявил он. — Вот только вышел от Рагнвальда.

— И чего?

Я покосился на хирдманов, которых мы взяли в Мессенбю. Они не знали ничего о Скирре, но некоторые уже видели, как мы тогда говорили с Харальдом, в ту пору бывшим Косматым.

— Сказал, что нашел корабль разбитым на безлюдном острове. Мне как раз в ту пору нужна была какая-нибудь скорлупка, так что я поискал хозяев, не нашел и забрал судно себе.

Мда, некстати я запретил ульверам шляться по городу. Ждал разрешения на выход из города, потому сказал, чтоб все сидели в таверне трезвыми. Парни успели соскучиться и радовались каждому гостю. Даже Росомаха внимательно слушал и первым спросил:

— Как же ты на безлюдный остров добрался?

Харальд беззаботно рассмеялся:

— Вот и Рагнвальд о том же спросил. Но в том секрета нет. Меня ваш же хирд закинул на остров, а потом должен был забрать и вернуть в Мессенбю. Ты сам видел, как мы уплывали! Я тебя запомнил, еще подивился, как Беззащитный не побоялся взять в хирд хельта.

— И как? Поверил тебе конунг? — поинтересовался Рысь как бы между прочим.

— Поверил. Да сказал, что хозяева корабля могут не поверить, а свары сейчас ой как не нужны. Потому позвал к себе в дружину со всем хирдом.

— Пойдешь?

— А пойду. Чего ж не пойти? Плату он обещает справную, Магнус взял Хакона в свою дружину, люди мои подо мной ходить будут. Дом построю в Хандельсби, хозяйство заведу.

— Добро, — согласился Альрик. — Садись за наш стол, ешь-пей.

— Расскажи еще раз, что там в Бриттланде, — попросил я. — Кого видел? С кем торговал? К кому нанимался?

Все ульверы, что знали наш с Харальдом секрет, понимали, что Рагнвальд сделал это не просто так. Конунг не дурак и сообразил, что Прекрасноволосый связан с гибелью ярла Скирре и может выдать остальных виновников, но не стал его наказывать. Что такое смерть одного ярла по сравнению с вестью о захвате Бриттланде? Харальд мог уйти в Валланд или скрыться на дальних островах, но рискнул жизнью и пришел прямиком к конунгу, и это заслуживало большой награды. Потому Рагнвальд взял Харальда под свою защиту, но на всякий случай забрал сына, вроде как в дружки Магнуса, а вроде как и в заложники.

А ведь мог бы и отдать Прекрасноволосого сыновьям Скирре! Те бы непременно дознались, как погиб их отец. И тогда бы началась не просто свара, а межродовая резня, которая зацепила бы и Сторбаш. Сейчас только смуты и не хватает!

Лишь на четвертый день нам дали конунгов знак для выхода из фьорда. Вот насколько Рагнвальд доверял моему хирду и мне. Или Магнус замолвил словечко? К тому же нам не всучили ни Стига Мокрые Штаны, ни кого-то вроде него. И это награда поважнее серебряной побрякушки.

Море за пределами скалистого фьорда встретило нас бурно: щедро плеснуло соленой водицей в лицо и закачало корабль на высоких волнах. Хьйолкег сопел изо всех сил, и ветер гулял преизрядный.

Мы подняли широкий полосатый парус, и «Сокол» полетел по темным разгулявшимся водам. Вверх-вниз, вверх-вниз, словно оседлали брыкливого козла. И каждый раз, когда нос корабля врезался в волну, нас обдавало не брызгами, а потоками ледяной воды. Плащи, шкуры, одеяла не помогали, в такую погоду любая одежка вымокла бы враз.

Я ухватился одной рукой за борт, второй убрал прилипшие ко лбу пряди и задумался: а как бы люди ходили по морю, если б не было рун? Рабы ведь мрут почаще, чем норды, хоть не сражаются ни с тварями, ни с людьми. И мрут без всякой причины: то на ветру застудятся, то под осенний ливень попадут, то лошадь ненароком лягнет, то в родах что-то не так пойдет. А ведь в Сторбаше рабы едят не сильно хуже хозяев, иначе быстро иссохнут за тяжким трудом!

Значит, если бы Мамир не заварил свой котел на горе Куодль, мы тоже были бы такими. И один лишь поход по бурному морю мог бы свести в могилу не одного хирдмана. Наверное, тогда бы мы сидели все на своих островах и занимались бы только ремеслом Корлеха или Фольси. И не было бы ни великих подвигов, ни далеких плаваний, ни знаменитых героев. И скальды не складывали бы висы, ведь о чем тогда еще петь? Не о бабах же! Наши боги заскучали бы, глядя на людские дела, ушли в свои земли, и пришли бы боги чужие. Тот же бог-Солнце! И вскоре все в Северных морях ходили бы с кругами на шее, кланялись шарам в сольхусах и просили бы милости, жалости и прощения за неведомые грехи.

Я отвернулся от носа и посмотрел на наш драккар. По доскам бежала морская вода, Росомаха стоял возле мачты и время от времени кричал что-то Крюку и Гвоздю, а те подтягивали или ослабляли веревки. Сейчас парус немного спустили, чтоб плыть помедленнее. Борта «Сокола» и так ходили ходуном, я чувствовал их дрожь. В такую погоду тяжеловато: грести не надо, но поспать не поспишь, разговоры не поразговариваешь, да и занять себя толком нечем. Остается только сидеть, держась за борт или веревку, смотреть на волны и ждать. Порой ждешь недолго, но бывает и несколько дней кряду.

И непонятно, как далеко ушел корабль, в какую сторону, где земля. Солнце и звезды скрыты за густыми тучами, а ветер может поменять направление так, что и не заметишь. По уму надо было вернуться в Хандельсби или хотя бы укрыться во фьорде, переждать, но никто из ульверов не запросился назад.

Отчаянный разделся до нижней рубахи и стоял возле меня, принимая хлещущие потоки с восторгом. Поди, на этот раз вздумал состязаться с морем. Дурень! Но дурень полезный и понятный. Свистун, как и Вепрь, завернулся поплотнее в тяжелый плащ, уперся спиной в борт, ногами в бочку, и задремал. Беспалый злобно смотрел на небо и что-то бормотал себе под нос, скорее всего проклинал дурную погоду и дурных хирдманов, решивших выйти в море именно сейчас. Несколько ульверов перепроверяли веревки, которым были закреплены припасы, Синезуб вон старательно натягивал ткань, чтоб прикрыть выступающий короб. Рысь с Простодушным о чем-то разговаривали. Чтобы расслышать, они орали во всё горло друг другу в уши.

Альрик же, как и всегда, стоял возле кормового весла. Его светлые волосы намокли, облепили голову, с моего места казалось, будто их и нет вовсе, и что на другом конце корабля стоит облысевший старик с глубокими морщинами, чудом сохранивший стать. Почему-то это неприятно резануло, и я отвернулся.

Хорошо, что у меня нет дара прорицания. Хотя было бы здорово, если б кто-нибудь из хирдманов мог заглядывать вперед. Не Тулле, нет. Моему другу и так изрядно досталось.

Как он там? Много ли узнал от Эмануэля? Многому ли научился? Без него столько всего произошло… Еще немного, и я привыкну к его отсутствию. Новенькие ульверы толком его и не запомнили. Смешно, но мысли о Тулле всплывали чаще, чем о жене и сыне. Наверное, потому что семья у хирдмана всегда где-то далеко, он возвращается пару раз за год, привозит подарки и серебро, треплет детей по макушке, заделывает жене нового ребенка и уходит в море. А заплечный… Он всегда рядом. И порой казалось, что я вот-вот почувствую тяжелую руку Тулле на своем плече, особенно когда злился.

Очередная волна обдала меня с ног до головы и заставила прийти в себя.

Море угомонилось на второй день. По нескольким встреченным островам Альрик понял, где мы находимся, и направил «Сокола» в нужную сторону.

В отличие от меня, многие ульверы уже давно не были дома. Пока мы были в Хандельсби, Сварт заглядывал к своим, похвалился богатством и довольный ушел. Родственники его не слишком жаловали в прошлом, мы и познакомились с ним во время взбучки, которую устроили Сварту его сводные братья. Эгиль Кот тоже оттуда, но ему даже не перед кем было хвастаться: мать-рабыня давно померла, отец хоть и признал его сыном, но лишь перед первой руной, и Эгиль не испытывал к нему теплых чувств. Видарссону удалось навестить отца в Кривом Роге. И всё.

Хотя если так подумать, пятеро ульверов родом с Бриттланда, двое — с Туманного острова, восьмерых мы взяли в Мессенбю, и им пока хвастать особо нечем. Вепрь — бывший раб, и кто знает, выжил ли кто из его родных? Откуда родом Стейн я и не знал никогда. Вот и остались лишь Дударь да Альрик.

Деревушка Энока пряталась в глубине острова, и пройти можно было по небольшой речушке до первых каменных порогов. Там мы оставили корабль под присмотром нескольких ульверов и дальше пошли пешком.

Жители встретили нас настороженно. Мы не походили на мелких купцов, что изредка наведывались сюда. Да и брать с деревни нечего, потому столь высокорунным воинам тут попросту не место.

Альрик обвел взглядом людей и спросил:

— Есть здесь родичи Энока Косого?

Ему ответили сразу двое мужиков:

— А тебе к чему?

— Тама оне живут.

Беззащитный не успел ничего сказать, как кто-то из деревенских выкрикнул:

— Так он же Энока забрал!

— И где Энок? Неужто так поменялся?

— Разве кривые глаза выправишь?

— Да помер он! Куда ему было в хирдманы?

Один мальчишка метнулся в дальние дома, и вскоре к нам подбежала женщина с наспех завязанным платом на голове.

— Энок? Где он? Где мой сын?

Она увидела Альрика и уперла руки в бока.

— Это ведь ты, белобрысый выродок, забрал моего сына! Ты заманил его щедрыми посулами! Заговорил ему уши сказками!

Мужик, скорее всего, ее муж, разглядел наши руны и попытался урезонить жену, но та и слушать не хотела, лишь расходилась все сильнее.

— Куда нашему Эноку в хирдманы? Отец живет на земле, дед евонный, прадед… Где мой мальчик? Мой первенец!

Альрик махнул рукой, и мы вынесли короб со скарбом Ослепителя.

— Твой сын погиб, сражаясь с ужасной тварью, — начал было Беззащитный, но его речь прервалась истошным воплем матери.

Она кинулась на Альрика и заехала ему по щеке так, что я поморщился. Да и деревенские попятились, не то боясь попасть ей под горячую руку, не то опасаясь нашего гнева.

— Угомони жену, — рявкнул я на мужа.

Тот подхватил ее под грудь и оттащил в сторону.

— Энок Ослепитель был нашим братом! — закричал я, перекрывая женские вопли и брань. — Он лучше всех стрелял из лука, перебил немало тварей и драугров! Энок дорос до десятой руны и стал хельтом!

И вдруг все затихли. Даже несчастная мать замолчала. А нет, это муж закрыл ей рот.

— Да, Энок немало прошел бок о бок с хирдом, — подхватил Альрик. — Вместе с нами он сражался с троллями и вышиб одному глаз, охотился на морских тварей, убивал драугров в Бриттланде. А потом конунг Рагнвальд отправил нас в земли ярла Гейра, где мы столкнулись с десятками сильнейших тварей. И Энок погиб от лап одной из них. Сейчас он идет рядом с Фомриром, потому что был не просто воином. Он умер, сражаясь с тварями! Очищая наши земли от порождений Бездны! Есть ли более достойная смерть, чем эта? И неважно, кем был твой отец или дед. Каждый может ступить на путь Фомрира! Каждый может получать руны и становиться сильнее. И кто скажет, что такая жизнь плоха? Пусть она зачастую короче, чем у пахаря или рыбака, но есть ли участь лучше? В благодарность за такого хирдмана я привез всё, что накопил Энок.

Альрик открыл короб и начал вытаскивать вещи одну за другой.

— Вот его кольчуга тройного плетения. Мало кто сумеет разрубить такую!

Это была не та самая, что Энок обычно носил, ведь мы так и не забрали его тело. Но каждый ульвер, кто участвовал в убийстве Скирре, имел запасную кольчугу.

— А это его меч, лук и стрелы.

И уже они стоили больше, чем вся эта деревня. Мать Энока уже не вырывалась из рук мужа, а тихонько плакала, глядя на наследие сына. Отец же, как и прочие жители деревни, выглядел ошарашенно, а кое у кого загорелись глаза от такого богатства.

— Если кто-то из братьев или племянников Энока захочет ступить на путь Фомрира, с таким оружием любой хирд с радостью возьмет их.

В коробе лежали и яркие ткани, хоть и истрепавшиеся за время плавания, и самоцветы, и серебро, но Альрик не стал это показывать всем собравшимся. Пусть семья Энока сама решает, говорить о нежданно свалившемся богатстве или нет. Только бы слухи не пошли за пределы деревни, а то мало ли кто позарится?

— Так что ж вы стоите? Надо же стол накрыть, гостей приветить, Энока помянуть, — спохватился тощий мужичонка, явно не из родичей Ослепителя.

Поначалу мы так и думали, но мне уже не хотелось тут оставаться. Ну, ладно, баба — дура, но муж-то куда смотрит? Неужто если я вдруг помру, моя мать накинется на Альрика с кулаками? Конечно, нет. Она — жена бывшего хирдмана и понимает, что всякое может приключиться, и винить тут некого. Хотя если я погибну от рук человека, а не твари, Дагней потребует у Эрлинга мести.

К тому же Энок не единственный сын. Когда мы подошли к дому, чтобы донести скарб и снедь на стол, там крутилось не меньше десятка детей и несколько подростков.

Пока парни заносили дары и угощения, соседка подошла к Альрику и заговорила:

— Вы не серчайте на Халлу. Дитёв она нарожала вона сколько, но жалела всегда только первенца. Уж больно косеньким он уродился, да и отца евонного она любила поболе. Энтот муж-то второй у нее. Первый ушел в море и не вернулся, а она в ту пору Энока-то и носила. Все глаза проглядела, все слезы выплакала тогда, потому сын таким и родился. Уж мы тогда говорили ей, пужали, мол, нельзя так убиваться, иначе дитё больным будет. Вот оно так и вышло. Опосля детишки невзлюбили Энока, всё смеялись да обзывались всяко. А бабы ж они как? Кому тяжче приходится, того и жалеют крепче. Да и нынешнему мужу пасынок не ко двору пришелся. Да и как иначе? Не отдавать же хозяйство свое чужому дитю? Уж я толковала Халле, мол, радоваться надо, что сын в хирдманы пошел. Не было б ему тутова житья. А она всё в слезы. Ну нынче-то мужу ейному спокойнее будет. Теперича Энок не оберет его детей.

— Дура ты, — спокойно сказал Альрик. — Зачем хельту возвращаться сюда? Коли б Энок захотел, так мог бы в конунгову дружину пойти, а там и почет, и хорошей земли кус, и серебро горстями. Ты хоть представляешь, что такое хельт? Чихнет, и нет вашей деревни.

— Мертвые уж не чихают, — пожала плечами баба. — А всё ж повезло дуре. Вона сколько всего привезли, теперича мужнина семья в силу войдет, с таким богатством-то.

Я аж разозлился от такого. Может, зря мы отдаем Эноково добро, раз его тут и не любил никто? Но Альрик злую бабу спровадил и пояснил мне:

— Ты ее россказни не слушай. Она ведь то из зависти говорила, хотела, чтоб мы обратно всё забрали.

— Зачем это ей? Ведь она от того богаче не станет.

— Она богаче не станет, зато и Халла тоже. Есть такие люди, которым чужое добро глаз колет.

Эноков отчим позвал нас за стол, где лежала лишь та снедь, что мы в дар привезли, да стоял наш бочонок с пивом из самого Хандельсби. Малышня забилась в углы и смотрела на еду жадными голодными глазами, те сыны, что уже с руной, сели с нами, как равные.

— Выпьем за Энока! — сказал отчим. — Он всегда был славным мальчишкой, веселым, языкастым, а уж как он бросал камни! С одного броска мог куропатку подбить.

Я опустошил кружку одним глотком.

— Про меткость Энока ведь даже виса сложена, — сказал вдруг Эгиль и припомнил самые первые строки, сложенные Хвитом про победу над троллем:

Энок — ослепитель,

Сыплет он стрелами.

Сельди битвы мчатся,

Глаз они пронзили

Зверя, что зевает…

Халла снова расплакалась. Я понадеялся, что не из-за неуклюжести висы.

— Потому мы и прозвали Энока Ослепителем.

— А что это за зверь, который зевает? — спросил мальчонка из угла.

— Это, брат, страшный зверь! Троллем зовется. Слышал о таком?

И ульверы до ночи рассказывали о подвигах Энока. Халла то и дело заливалась слезами, но с ними уходила горечь от потери сына, а оставалась светлая память и гордость.

Глава 3

Не успели мы отойти от деревни Энока, как Бьярне Дударь попросил заглянуть и к его родичам. Они жили неподалеку. Видать, Альрик торговцем ходил в этих краях.

Я отказывать не стал, но предупредил, что зайдем всего на пару дней.

— Да там больше и не высидеть, — отмахнулся Дударь.

К его дому пришлось подниматься по крутым склонам, обходить расселины и спотыкаться об острые крупные валуны. Местность выглядела безлюдной, и непонятно, как тут вообще могли поселиться люди. Не то чтобы дом поставить, тут и сесть было негде, чтоб не скатиться вниз. Но Бьярне выглядел довольным.

— О, а вон там я однажды руку сломал. Кусок кости аж из мяса торчал. Еле до дому добрел. А там мы зимой катались с горы. Только камней из-под снега не видно было, и один мальчишка так голову разбил. Прямо до смерти. А ведь всего год до первой руны оставалось. А если пойти вон туда и подняться на ту гору, озеро будет видно. Вода там и летом леденющая. Рыбы нет, зато купаться можно. У меня там младший брат утонул. О-о! А вон в тот лес мы за медом ходили. Меня один раз так искусали — чуть не помер. А приятель мой помер, хотя его совсем немного ужалили, пчел десять, не больше.

Все истории Дударя почему-то заканчивались чьей-то смертью. И мне казалось, что в здешних краях дожить до первой благодати уже считалось подвигом. Может, потому Бьярне и напросился в хирд Альрика: мол, опаснее, чем здесь, быть уже не может.

Наконец мы поднялись на небольшое плато, где увидели несколько домишек, крошечные огородики и несколько десятков коз, выщипывающих травинки.

— Мужики все нынче на пастбище. Не растет тут почти ничего, — пояснил Дударь, — только скотом и держимся. Гоняем коров до снегу в дальних выпасах.

— А если тварь? — спросил Рысь.

— Любая тварь, пока сюда вскарабкается, устанет. Тогда ее и ребенок палкой забьет.

Врал, конечно. Бьярне тоже видывал всяких тварей, понимал, что говорит чушь, но он не мог поменять уклад своей деревни. Да и незачем. Сильную тварь карлы не остановят.

— Мужиков нет, а остальные-то где? — удивился Эгиль.

— Так попрятались. Сюда нечасто заглядывают. Торговцев всех в лицо да по кораблю узнают. А тут столько оружных да на драккаре!

— Недалече же они ушли, — сказал Коршун, вглядываясь в лес.

— Эгей! Это я, Бьярне, сын Ликмунда! — заорал Дударь.

Из-за кустов вышла старуха. Подслеповато щурясь, она долго вглядывалась в нас, потом подошла к Бьярне, ощупала его.

— Неужто ты и впрямь дитё Ликмунда? Неужто не помер в краях дальних?

— Бабушка! — укоризненно засопел Дударь. — Вот он я, живой стою. Погостевать приехал, угощение привез, подарки щедрые! Позови людей-то! Чего им по лесам прятаться? Я ведь враз всех найду! Все пещеры да укрытия еще мальцом облазил.

— Да, шустёр ты был! Как и не убился только.

Старуха еще и позвать никого не успела, как отовсюду начали выходить женщины и дети всех возрастов. И детей было не меньше двух десятков. Может, это место такое особое, что плодиться легко? А если вспомнить рассказы Дударя, дети тут мрут чуть ли не каждый день, значит, рожают-то их еще больше. Хотя я и так видел, что бабы помоложе, все с животами.

Бьярне крепко обнял одну из женщин, потрепал по головам детишек, обступивших ее со всех сторон.

— Мама, вот, приехал вас навестить. Да не один, а с друзьями-хирдманами. Помнишь Альрика? Это он меня тогда в хирд взял.

Как дети услыхали, что мы друзья Дударя, так перестали бояться и набежали на нас сплошной волной. Я боялся шагнуть, чтоб ненароком не придавить кого. Все востроглазые, шустрые, наглые, так и норовят ручонками что-нибудь ухватить, один умудрился о топор порезаться, не заревел, а засунул пораненную руку в рот и потянулся второй обратно к оружию. Но жизнь тут была бедная и голодная. Дети в многажды зашитой-перешитой одежде, сами тощие, щеки впалые, ручки тонкие. И мы, сытые, откормленные, в ярких рубахах… Тут не серебро дарить нужно, а снеди всякой да побольше.

Альрик подумал-подумал да отправил половину хирдманов обратно к кораблю, чтоб принесли наши припасы. Мы-то себе еще купим! Дударь выхватил какого-то мальчонку и сказал проводить ульверов по самой безопасной дороге до моря и обратно.

— За то тебе медовую лепешку дадут, — предложил Бьярне.

И мальчишка ростом едва ли по пояс согласился, резво побежал впереди наших парней.

В дом мы заходить не стали, Дударь отсоветовал, мол, темно там, душно и живности всякой много. Так что Вепрь выпросил котел, развел костер и затеял густую овсяную кашу с крупными кусками вяленой колбасы. Бьярне доставал из мешка дорогие ткани, которые тут выглядели совсем неуместно. Девки помоложе восторженно ахали, а женщины задумчиво смотрели, раздумывая, что из этого можно нашить и как быстро оно изорвется. Сами-то местные ходили в одежке из грубых шерстяных тканей, и редко какие были выкрашены хотя бы в коричневый или желтоватый цвет.

— А еще привез ножи, топоры хорошие. И ты, помнится, иголки хотела железные, говорила, что костяные ломаются часто. Вот, посмотри, из Бриттланда привез. Видишь, какие тоненькие! И если кто еще захочет в хирдманы пойти, вот два меча.

Женщина с измученным, стертым от многочисленных родов лицом смотрела на дорогие подарки и словно не понимала, что это и зачем. Она не радовалась приходу сына да и вообще ничего не чувствовала.

— Как отец? Как братья? Кто-нибудь уже женился? Или, может, кто из сестер замуж пошли?

— Да, отец живой, на Лихом пастбище должен быть. Старшие с ним. Двое женаты, и уж дети их тоже вон бегают. Замуж? Вышла, да, Фьётра вышла, одного родила, а на втором померла. И старший ее после того простыл да помер. Эйный муж после того на другой женился, на нашей не захотел, говорит, чахлые мы. А чего чахлые? Вон у Барна две дочери родами померли и ничего, еще две потом рожали и ничего.

Вскоре вернулись ульверы, принесли всякого, и каша как раз поспела. Бабы вытащили ложки-плошки, раздали детям. Вепрь едва успевал раскладывать. Малышне досталось по одной плошке на троих, потому они вмиг очищали посудину и вновь бежали к доброму дяде за угощением. Сыры или сушеную рыбу тут доставать было бесполезно, лучше было наварить побольше похлебки, чтоб на всех хватило. Так что когда котел опустел, Вепрь тут же затеял в нем другое блюдо.

Я знал, что Дударь прихватил и нарядные украшения, и серебряную посуду, и еще всякого, но дарить это он не спешил. Когда я спросил, чего он ждет, Бьярне ответил:

— Забыл я, оказывается, каково у нас тут. Помнил только игры с друзьями, как уходил ранней весной с коровами и возвращался со снегом. Если б тогда руку не сломал, не повстречал бы Альрика и не попал бы в хирд. Нет, ни к чему здесь побрякушки. В голодный год их за бесценок отдадут и даже торговаться не будут. Серебро им дам, может, зерна закупят побольше. А так лучше себе на женитьбу оставлю, и жену сюда не повезу. Ни одна баба, кроме здешних, в этих горах не выживет.

— А на ком тут женятся вообще? Это же все твои родичи, верно?

— Ага. Сам видишь, на этой горе больше и не проживет. Но здесь еще четыре семьи есть, тоже на таких огрызках сидят. Живут не богаче и не беднее нашего, пастбища так и вовсе общие. Эх, отца бы увидеть, — вздохнул Дударь, — да только не скоро он вернется. Давай с утра уйдем, два дня многовато будет.

Лишь после обильного угощения да крепкого пива мать Бьярне ожила. Вдруг расплакалась, кинулась обнимать сына, перетрогала все подарки, расхвалила их. Даже Альрику досталось часть ее ласки: она долго и со слезами благодарила его за сына и за заботу о нем. И почему-то стало еще хуже, чем было до того.

А я смотрел на ребятню и думал, что из них выйдут отличные хирдманы, не чета сытым ярловым отпрыскам. Эти за сытную еду будут рвать глотки всем, на кого покажет хёвдинг, а живучести и выносливости у них преизрядно, раз в детстве не померли. Когда моему сыну понадобятся крепкие ребята в хирд, отправлю его сюда, пусть возьмет всех, кто захочет пойти по Фомрировому пути.

На другой день мы вернулись к кораблю и вновь вышли в море. Дударь настоял заплатить за взятые припасы из своей мошны, а потом засел возле борта с задумчивым видом. Лучше всего Бьярне общался с Облаудом, помершим в Бриттланде, а после него с Эгилем. И Кот, посомневавшись, все же сел рядом и заговорил с ним.

Времени до всеобщего тинга оставалось еще преизрядно. Может, прийти в Хандельсби пораньше? Ведь когда там соберутся ярлы Северных островов, а они явно придут не одни, все таверны и гостевые дома будут переполнены. Работу искать нынче тоже глупо, ведь кто обычно зовет хирдманов на подмогу, кто им платит? Ярлы да лендерманы, а тем сейчас не до того. В Сторбаш? Так ведь отец тоже в столицу пойдет.

В гости к семьям ульверов мне расхотелось идти. В хирде-то у нас все молодцы-красавцы, а до того жизнь у многих была далеко не медом. Немудрено, почему столько карлов рвется в вольные дружины. Да, многие погибнут прежде новой руны, прежде славы и прежде богатства, но если есть удача, можно сделаться чем-то бо́льшим. А сея овес и выпасая коз, богатым не станешь.

— А не навестить ли и мне своего старика? — предложил Альрик. — Нрав у него скверный, но на угощение он не поскупится. Да и сколько зим уже я там не был? Как ушел в торговцы, так больше и не возвращался. Надо уважить отца, показаться ему хоть раз.

Заметив мой настороженный взгляд, Беззащитный усмехнулся.

— Не бойся. Ты с ним точно поладишь!

Альрик говорил о своей семье не много. Я знал, что его дед распродал чуть ли не всё добро, купил цельный железный доспех, а потом в нем утоп. Слыхал, что Альрик пошел против воли отца, не остался дома, а будучи на первой руне ушел с торговцем. И хотя он не упоминал о богатстве или знатности своего рода, мне всегда казалось, что отец хёвдинга должен быть не меньше, чем ярл. Ведь хёвдинг — это кто? Самый главный в хирде, и у него есть свой корабль, а в первую нашу встречу у Альрика уже были меч и кольчуга, тогда как у меня лишь старый отцов топор. И если я сын лендермана, то мой хёвдинг должен быть не меньше сына ярла.

Потому на первый взгляд родной хутор Беззащитного меня разочаровал. По сравнению с деревнями Дударя или Энока он, конечно, выигрывал, но был явно хуже Сторбаша.

Неровные ржавые пятна сжатых полей, вездесущие наглые козы, громкоголосые собаки, корзины с рыбой, только что выгруженные рыбаками. Мальчишки, сворачивая головы на наш корабль, развешивали сети сушиться. Несколько женщин отбивали белье о камни возле тоненькой прыгучей речки. И всё это в конце хитро изломанного фьорда, идя по которому, никогда не подумаешь, что после череды серых обрывистых скал отыщешь столь уютное местечко. И людей жило не так уж и мало, с сотню точно наберется. Еще виднелись крепко утоптанные дорожки, ведущие в горы, скорее всего, стояли еще дома.

Нас вышли встречать с оружием в руках, хотя толком не опасались. Если бы они всерьез думали, что мы нападем, так постарались бы детей и женщин укрыть. А так все остались на своих местах: и рыбаки, и мальчишки с сетями, и прачки, и даже козы.

Впереди стоял крепкий седоголовый старик с коротким копьем. Альрик аккуратно подвел «Сокола» к небольшому причалу и первым спрыгнул с корабля, сдерживая рвущуюся улыбку.

— Здравствуй, отец!

— Явился не запылился. Столько зим носу не казал, а нынче гляньте-ка на него, приплыл! — проворчал старик, а сам глаз не сводит с сына. — Фомрир знает, где тебя носило! Хоть бы весточку с кем послал, сестры уж и не чаяли дождаться. Что? Вляпался в неприятности? Серебро кому должен? Или от кровной мести спасаешься? Говорил я, нечего с тем торговцем идти. Был бы толковый, так не взял бы калеку однорунного!

И пока он бранился, на Альрика налетели девки и бабы и давай его обнимать-целовать. Подошли и мужчины, лицом как один, только возраста разного, и все карлы до единого, выждали, пока девки угомонятся, и тоже попеременно обняли Беззащитного, похлопали по плечу.

— А и нечего с ним нежничать! — закричал старик. — Нечего! Я же сказал, чтоб не возвращался боле! Коли не хочешь отца слушать, так нечего к нему потом бежать! У самого еще молоко на губах не обсохло, а уже того, своим умом хочет жить.

Я попытался прикинуть, когда Альрик ушел из дому. Я его знал уже три зимы, скоро четвертая будет, два года он с торговцем ходил, два года после его смерти серебро копил. Значит, он ушел, когда ему девятнадцать-двадцать зим уже стукнуло. К тому времени не то, чтоб молоко обсохло, уже и борода, поди, выросла.

— Нет никакой беды, — улыбался Беззащитный. — Никому ничего не должен, еще и свое серебро накопил, кровную вражду не заводил, а если и завел, так уже давно рассчитался. Так что я к тебе не прятаться пришел, а навестить да гостинцы подарить.

Мы вынесли с «Сокола» короб, куда Альрик отложил подарки из немногих вещей, что у него с собой были. Большая-то часть в Сторбаше запрятана.

— Что ты за хирдман такой, коли у тебя кровников нет? — еще больше насупился старик. — Или сразиться боишься, за спинами друзей прячешься? Не такого сына я растил.

Бабоньки, вдоволь нацеловавшись с Альриком, разбежались по сараям и кладовкам, из дома потянуло дымком. А братья и дядья встали рядом с нами, чтоб следить за перепалкой отца и сына. Значит, не так грозен старик, как выглядит, не боялись его домочадцы.

— Весточки-то обо мне доходили, раз знаешь, что я хирдман нынче, а не торговец.

— Доходили-не доходили… О собственном сыне от чужих людей вызнавать — разве так полагается? А слухами земля полнится! Слыхал я, убили того торговца. Слыхал, что свой хирд собрал, волками назвал, корабль с волчьей мордой нашел. Слыхал, что тебя Беззащитным кличут, точно ягненка однодневного. Слыхал, что с Торкелем Мачтой вражда была. А потом ни слова, ни весточки! Только намедни заглянул к нам такой же нищий торговый человечишка, наболтал невесть чего. И что ульверы в Бриттланде с мертвецами рубились, и что корабль у тебя новый птичий, и что ты конунгову сыну теперь служишь.

Альрик кивал, соглашаясь со словами отца.

— А знаешь, чего он про тебя, оболтуса, не сказывал? Что оженился ты. Так и будешь до конца дней бобылем ходить? Девки стороной обходят? Или серебра на свадебный дар не хватает? Как только тебя, бесталанного, хёвдингом держат!

— Уже и не держат, — беззаботно ответил Альрик. — Другой теперь у нас хёвдинг. Кай Безумец, сын Эрлинга, может, слыхал когда?

Старик смерил меня злобным взглядом.

— Это что же, такой сопляк, а всё равно получше тебя будет? Хорошо, хоть дед твой помер и не увидал такого бесчестья!

Я решил вступиться за Альрика.

— Беззащитный не совсем верно сказал.

— Чего-чего говоришь? Что пищишь, как цыпленок? Раз уж в хёвдинги подался да сына моего переплюнул, как и говори, как хёвдинг.

— Говорю, не так всё. У нас в хирде два хёвдинга: я и Альрик. Я больше в бою, а…

— Дурость это! — вновь вспылил старик. — На все Северные острова хватает одного конунга, а с небольшим хирдом вдвоем сладить не можете? Зачем ты вообще взял этого мальчишку? Слыхивал я о его подвигах, да и об отце тоже знаю. Набрал бездарей и неумех, а и с теми не сладил.

Пока он брызгал слюной, один из братьев Альрика подошел ко мне и негромко сказал:

— Мы тут и впрямь о тебе наслышаны. Старик полкоровы отдал, чтобы о Кае Безумце побольше разузнать, даже в Мессенбю ходил. И он тебя крепко невзлюбил, думал, что из-за тебя у Альрика много бед. И это он еще не знал, что ты в хёвдинги подался.

— И что? Ножом пырнет или отраву какую подсыпет?

— Да Скирир с тобой! Какой нож? Так, по мелочи гадить будет: на низкое место усадит, еду плохую подсунет, собаку натравит. Ты уж не серчай на него. Перетерпишь, и он отстанет.

Терпеть козни вредного старика? Еще чего!

Впрочем, на угощение он и впрямь не поскупился. При нас зарезали нескольких коз и свиней, недавно выловленную рыбу потащили не сушить и коптить, а сразу в котел. К соседям отправили мальчишек с вестями, и сюда начали стягиваться еще люди, тоже связанные родством с Альриком и его семьей.

Как только старик ушел вместе с Альриком смотреть «чего тот приволок отцу», остальные перестали сдерживаться и набросились на нас с вопросами. Самые храбрые мальчишки просились посмотреть корабль, девчонки щупали рубахи из тонкого ситца и спрашивали, чем же это красили ткань, что так ярко выходит, а взрослые интересовались нашими делами. И судя по их вопросам, местные немало знали об ульверах.

Пока жарилось мясо, мы по очереди сходили в баню и хорошенько отмылись от грязи и соли, а оттуда сразу за стол.

Длинный дом был переполнен, хотя безрунных на пир не пустили. Наскоро сколотили еще пару столов и несколько лавок и поставили отдельно, туда усадили женщин и перворунных подростков. Почетное место занял, конечно же, старик, глава семейства. По левую руку от него расположился Альрик, а по правую — один из дядьев, выглядевший едва ли моложе моего отца. Ульверов посадили напротив вперемешку с родичами Беззащитного.

Если бы не предупреждение, я бы и не подумал ничего, сел бы рядом с хирдманами. К тому же Простодушный уже потеснил кого-то и освободил для меня кусок лавки. Но сейчас я задумался, а где должно быть при таком раскладе мое место? Каким бы ни был замечательным сын, если он пришел в гости со своим хёвдингом, хозяин дома должен уважить именно хёвдинга, ведь он выше и главнее своих хирдманов. Я сам сказал, что мы с Альриком наравне, значит, мое место либо справа от старика, либо возле Альрика. И если я сейчас сяду ниже, выйдет так, словно я не считаю себя хёвдингом или боюсь своенравного деда.

— Уважаемый Альмунд, — перекрывая гомон, сказал я. — Ты забыл оставить мне место за своим столом!

Беззащитный дернул краешком рта, сложил руки на груди и посмотрел на отца так, словно ожидал увидеть что-то занимательное.

— Забыл-не забыл, — пробурчал старик, а потом вдруг закричал: — Много чести, чтоб я помнил всякого сорванца! Вон, за теми столами места полно. И сидят там мальчишки с той же зимы, что и ты!

Я треснул по столу кулаком.

— Старик, ты из ума выжил? Когда это в наших краях людей по прожитым зимам судить начали? Глаза-то слепые раскрой! Я тебе не жеватель угля и не перворунный малец, что кровь только в колбасе видывал. коли сам не чуешь, так у людей спроси, сколько у меня рун.

Старик вскочил и тоже ударил по столу.

— Да сколько бы ни было, всё не больше, чем у моего сына! Так с чего бы честь оказывать?

— Зато поболее, чем у тебя! Может, мне на твое место сесть?

— Нос не дорос меня с места сгонять! Надо же, какие наглые мальчишки пошли. Каков отец, таков и сын!

— Скажи что-нибудь дурное о моем отце, и я не посмотрю, что ты малорунный, — прошипел я.

Но тут спохватились родичи Альрика. Мужчина, что сидел справа от старика, встал и уступил свое место мне. Старик же, поняв, что хватил через край, замолчал и лишь злобно фыркал в мою сторону. Когда понесли хмельную чашу, я отпил из нее вторым, и лучший кусок мяса из зажаренного целиком поросенка мне дали сразу после Альмунда.

Через некоторое время в мою миску с гороховой похлебкой прилетела полуобглоданная кость. Конечно же, от старика. Я стиснул кулаки. Избить или вызвать его на бой я не мог, Альмунд был всего лишь на пятой руне, да и не дело, если я ненароком пришибу Альрикова отца. Но и спускать столь глупые выходки безумного деда не хотелось.

Я пил водянистый эль и ждал. Старик не стал тянуть и швырнул в меня рыбий хвост. Тогда я встал и выплеснул миску Альмунду на грудь.

— Что ты творишь, щенок смердячий? — взревел он.

— Учу тебя уму-разуму! Совсем ополоумел? Не различаешь человека и собаку? Тогда сиди в отхожем месте! И жри помои!

— Оскорблять хозяина дома⁈

— А как же гостеприимство? Гостя надо принимать так, словно это Скирир пришел в твой дом.

— Это ты-то гость? Я тебя не звал, за стол не сажал.

Глаза Альмунда покраснели, борода растрепалась, а по рубахе стекала вязкая гороховая гуща.

— Так и я к тебе не напрашивался! Не рад нам? Так и ладно. Ульверы! — рявкнул я. — Готовь корабль! Уходим!

— Вот и иди! Иди-иди! И пусть Нарл проложит гладкий путь подальше отсюда! Чтоб мои глаза тебя больше не видели.

— Альрик, прощайся с братьями. Больше в эти края мы не придем.

И только тут старик замолчал, беззвучно разевая рот. Его сухие пальцы дрожали.

— Как же? — еле выдавил он. — Как не придете? Он мой сын!

Я тоже враз успокоился, хотя перед тем еле сдерживался, хотел выхватить нож и хотя бы бороду отсечь старому пердуну.

— Когда я навещал отца, он меня не бранил почем зря, товарищей не позорил, встретил ласково, накрыл богатый стол. К такому отцу я приду в гости всякий раз, как смогу. А такого, как ты, обходил бы стороной.

— Мал ты еще об отцах судить, — устало огрызнулся Альмунд. — Вот сын появится…

— У меня уже есть сын.

Потухший было огонь в глазах старика вспыхнул вновь. И он снова затряс бородой и закричал, но не на меня, а на Альрика.

— У всяких сопляков, значит, сыновья растут, а ты до сей поры неженатый! Не время! Дома своего нет! А у этого время нашлось! И жена нашлась, хотя сам еще сморчок зеленый. Стручок, поди, еще не вырос, а глянь, уже сына родил. А ты чего? Так и помрешь, как пес под забором?

— Так мы уходим или что? — лениво спросил Росомаха.

— Сиди и пей! — тут же набросился на него старик. — Не трону я твоего хёвдинга. Пусть гостит, сколько вздумается.

И пир продолжился.

Старик, конечно, поцапался со всеми, выбранил каждого сына и каждую дочь, но теперь я видел, что он незлобив, всего лишь мелочен, обидчив и ворчлив. Хотя на месте Альрика я бы тоже сбежал из дому.

Глава 4

У отца Альрика мы пробыли целую седмицу, перезнакомились со старшими братьями, с сестрами, их мужьями и детьми, в том числе и с отцом Халле Рыбака. Беззащитный рассказал о гибели хирдмана, о его подвигах, сражениях и похоронах. Я ждал криков, слез, обвинений, как было в деревне Энока, но родичи восприняли это известие спокойно. Когда старик ходил в Мессенбю, уже тогда узнал, что Рыбак не вернулся из Бриттланда.С другой стороны, больше никто из родни Альрика в хирд не попросился, хотя у них было в достатке и молодых парней, и крепких мужчин. Всех устраивала мирная жизнь с рыбной ловлей, выпасом скота, выращиванием ячменя и бранью ворчливого старика.

Наши перебранки с Альмундом продолжались с утра до вечера, но мне даже нравилось. Я говорил ему всё, что вздумается, да и он не сдерживался. Альрик оказался прав, я поладил с его стариком.

Напоследок Альмунд забил наш корабль всяческой снедью, подарил несколько плащей из шкур снежных волков. Где и нашел такие? Ведь на этом острове таких зверей не водилось. Попрощавшись с сыном, старик подошел и ко мне. Я тут же нахмурился, расправил плечи, показывая готовность к еще одной битве.

— Да не пыжься, не пыжься! — мирно сказал Альмунд. — С твоим росточком толку с того нет. Ишь, мелкий, борода еще не выросла, а уже в хёвдингах! Того и гляди, скоро каждого сопливого слушать придется.

Он кашлянул.

— Раз уж в хёвдинги вылез, так и веди себя как до́лжно! За хирдманами приглядывай, спуску им не давай, но и не губи почем зря. Имя отца не позорь, обид не терпи, не трэль ведь безрунный! И сюда заглядывай почаще, не чужие люди теперь. Жёнку с сыном привози, откормим так, что перерастет отца своего мелкого.

Даже Эрлинг не поучал так много, как этот трухлявый пень.

Я вытащил заранее приготовленный подарок — красивый нож с позолоченной рукоятью. За такой две коровы сторговать можно.

— Держи, старик. Раз уж ты в этих краях главный, так и утварь должна быть подходящей. Может, вспомнишь меня, пока будешь мясо нарезать под свои три зуба.

— Зубов у меня поболе твоих, — привычно огрызнулся он и взял нож. — Уж чересчур наряден. Не для простого бонда.

— Ты, отец, не прибедняйся, — к нам подошел Альрик. — Бери нож. А нам пора уходить. Ветер подходящий, быстро до Хандельсби долетим.

На том мы и покинули отчий дом Беззащитного.

В Северных морях нынче было оживленно. Обычно мы редко встречали корабли, особенно если отплыть подальше от берегов, а в этот раз по пути в Хандельсби мы заметили не меньше десятка. Там были и узкие хищные драккары, и пузатые медленные кнорры, и шустрые карви.

Перед фьордом собралось еще больше судов. Два конунговых драккара со знаком черного ворона перекрывали вход, с них к прибывшим отправляли людей для проверки или чтобы провести корабли через затопленные остовы.

Брань разносилась аж до Бриттланда. Ярлы мерились знатностью, рунами и богатством, чтобы пройти вперед других. Вольные хёвдинги посмеивались, глядя на них, но уступать не собирались. Среди прочих я заметил знакомые корабли: два драккара и кнорр под одним флагом, на котором вышит дельфин. Неужто Флиппи?

Когда пришел наш черед, я показал конунгов знак — выжженный на толстом кожаном обрезке ворон, и нас пропустили без провожатых.

Впрочем, в самом городе творилось то же самое. На правом берегу, что поближе к двору Рагнвальда, негде было даже самую утлую лодчонку приткнуть, да и на левом все причалы перекрыты разноцветными боками кораблей. К нам подгреб шустрый мужичонка и предложил помощь.

— Сами видите, люди добрые, пристать некуда. Но я подскажу, где лучше оставить вашего красавца, и помогу добраться до берега, не замочив портков.

Выбора особого не было, так что я согласился. Мужичонка привязал лодку к нашему кораблю и показал, куда идти. От крайних домов Хандельсби и впрямь было далековато, но «Сокол» отлично вошел в небольшую излучину, где его привязали к дереву. Часть ульверов пошли в город пешком, а я с Альриком и еще несколькими хирдманами направился прямиком к конунгову двору на лодке услужливого карла.

Мы словно прибыли на ярмарку. Кругом толпы людей, все разряженные, блестят серебром и золотом, на поясах дорогие мечи и топоры с твариными костями. Жителей Хандельсби потеснили в их же собственных домах, а некоторых так и вовсе выселили, хоть и за плату. Конунговы дружинники за порядком приглядывали и совсем уж наглеть не давали.

Хускарлы, хельты, сторхельты… Ярлы, лендерманы, хёвдинги. Рослые воины с даром в силу несли на плече тяжелые булавы или мечи длиной с меня, худощавые — с топорами или луками. Мелькнул кто-то похожий на Скорни Тарана со здоровенным железным щитом. Расталкивая людей огромным животом, проплыл Болли Толстяк.

Казалось, что если вот прямо сейчас соберемся и пойдем на Бриттланд, враз сметем всех сарапов. Или поубиваем друг друга.

Кое-где начались свары, и воины расталкивали людей, освобождая место для боя.

— Общий тинг, — пробормотал я. — Когда такой был в прошлый раз?

— После победы над Карлом Черным, — ответил Альрик. — Отец тебе не сказывал? Рагнвальд собрал всех на острове Храфнсей(1) и заново поделил земли. Лучшие отошли тем, кто его поддерживал. Недругам, что поддерживали Карла, предложил пойти в вольные хирдманы или уйти в Бриттланд, забрав с собой лишь то, что поместится на одном корабле. А тех, кто не пришел на общий тинг и спрятался в своих домах, он казнил вместе с семьями. Рагнвальд тогда сказал, что каждый может ошибиться и выбрать не ту сторону, но глупцов, что продолжают упорствовать, нужно убивать со всем семенем.

Я не раз говорил с конунгом Северных островов и привык к его рассудительности. А он, выходит, способен и на резню. Интересный нас ждет тинг.

Только к вечеру мы отыскали, где поселиться. И это оказался старый дровяной сарай недалеко от воды. Нам пришлось вытащить оттуда заготовленные на зиму дрова и пообещать, что после тинга мы сложим их обратно. С едой в городе было туго, и Альмундовы припасы пригодились как нельзя лучше. Карл, что впустил нас в свой сарай, переживал, что к весне в Хандельсби будет голод.

— А тут еще эти понаехали. И добро бы снедь с собой прихватили! Так нет, серебром обвешались и думают, что купят мясо и зерно прямо тут.

Обычно к концу лета ячмень и горох можно брать за бесценок, ведь как раз сняли урожай, и закрома полны-полнешеньки. В этом же году всё было иначе. Конунг и ярлы привыкли закупать зерно и овощи у торговцев из Бриттланда, чтобы прокормить свои дружины. Но сначала драугры вырезали половину рабов, что работали в полях, и помешали весенней пахоте, а потом сарапы захватили остров и перекрыли дорогу к Северным морям.

Можно было закупить провизию в Валланде, да только оттуда к нам путь все равно идет через Бриттланд. Ни один торговый кнорр не рискнет плыть столько дней по морю без ночевок на суше и ориентиров по берегам.

Альрик сказал, что Рагнвальд кто угодно, но только не дурак. Как только пришла весть о драуграх в Бриттланде, конунг должен был задуматься о том, где брать еду. Выбор был не так уж велик. Юг и запад перекрыты сарапами, на севере только льды и бездна. Остается лишь восток. Альфарики — страна рек. Там, как и в Бриттланде, много доброй земли, много равнин и лесов, много деревень и городов.

Северные острова давно уже торгуют с Альфарики, хирдманы ходят туда в походы, и некоторые остаются навсегда. Но там не как в Бриттланде. Норды не пытались захватить их земли и города, не обращали местных жителей в рабов, а относились к ним как к равным. Впрочем, из Альфарики везли чаще пушнину, мед, воск, реже рабов. Зерно же оттуда было дороже, чем из Бриттланда, ведь путь проходил не по морю, а по речкам с их порогами, и были места, где корабль приходилось волочь посуху, чтоб перебраться из одной реки в другую. И в таких местах часто сидели разбойники. Купцу приходилось либо рисковать товаром и своей жизнью, либо нанимать побольше охранников, а это сказывалось на цене. И в обычное время зерно из Альфарики проигрывало бриттландскому. Но не сейчас.

Тот же хозяин сарая поведал нам, что помимо драккаров в Хандельсби приходили и торговые корабли, как раз из Альфарики. Везли они не привычные черные и серебристые меха, а мешки с просом, горохом, рожью, репой и капустой. И конунг весь груз забрал в свои закрома без торга.

Мне вспомнилась деревня Дударя, голодные взгляды детей и безразличные лица женщин. Неужто так будет по всем Северным островам?

И снова я пожалел, что раньше не слушал отца. А как дела в Сторбаше? Закупали ли мы прежде еду? Пахотных земель там немного, и урожай всегда снимали небольшой. Порой доходило до того, что свиней кормили морской рыбой. К зиме лишний скот забивали, чтоб сохранить корм для оставшихся, и складывали мясо в ледник. Я не помнил большого голода за всю жизнь, но, может, потому что мой отец был лендерманом?

Прождав три дня, мы-таки отправились на тинг.

В Сторбаше, как и в других городах, на тинг может прийти любой рунный мужчина или женщина, если она осталась в семье за главного. Но на этот раз конунг решил сделать иначе, ведь никакой длинный дом не вместит десятки хирдов и ярловых дружин. Потому на тинг пускали лишь хёвдингов, ярлов и лендерманов, которым разрешили взять с собой одного человека, то же касалось и сторхельтов.

И всё равно тингхус был переполнен. Хорошо, хоть тут ярлы не стали делить места на лучшие и худшие, садились там, где придется. А хёвдинги вовсе остались на ногах, в том числе и мы с Альриком.

Я разглядывал людей, сидевших полукругом перед креслом конунга, и выискивал знакомцев. Перво-наперво я нашел отца, а рядом с ним стоял похудевший Кнут, в его бороде и волосах появились седые пряди. Гейр Лопата, который нынче был ярлом без земель, расположился на скамье близ конунга. Сторхельт Флиппи Дельфин, несмотря на худобу, занимал место двух человек из-за своих широких плеч.

— Двинься! Да дайте же пройти! Ниже глянь, верзила.

Сквозь толпу в мою сторону проталкивался четырехрунный мальчишка и бранил тех, кто не уступал ему дорогу. Вагн Акессон. Снова этот нахальный пацан. Он бесил меня одним своим видом. Надо же! Еще молоко на губах не обсохло, а уже в хёвдинги полез.

И тут до меня дошло, что я с прожитыми шестнадцатью зимами недалеко ушел от Вагна и, скорее всего, раздражал своим видом не только старика Альмунда, но и прочих людей. Только ульверы знают, сколько всего я сделал и с кем сражался, а для остальных я всего лишь мелкий выскочка.

— Вот тут хорошо, — прозвенел тоненький голосок Вагна вплотную ко мне.

Он и впрямь встал возле меня. И отсюда на самом деле хорошо видно и кресло конунга, и ярлов.

Когда тингхус переполнился людьми, и уже становилось тяжеловато дышать, из глубины дома вышел Рагнвальд с сыном и Одноруким, за ними следовали хельты и сторхельты из конунговой дружины.

Беспечный сел на кресло, покрытое толстой шкурой. И тинг начался.

— Бриттланд захвачен сарапами, — коротко сказал Рагнвальд.

И сразу же стало тихо. До сих пор про это знали лишь те, кто был на прошлом тинге и слышал слова Харальда Прекрасноволосого, остальные же довольствовались обрывочными слухами. А по слухам непонятно, кто именно напал: то ли драугры, то ли солнечные с ума посходили, то ли сарапы пришли, но пока еще воюют.

— Все города под сарапами, мимо проходящие корабли либо топят, либо заворачивают к ближайшей гавани, и они оттуда уже не выходят.

— А конунг?

— Харальд Средний Палец пока жив и вроде как сидит в Сторборге. Но он давно оставил наших богов и повесил себе шею круг.

— Как это случилось?

— Поэтому убили всех солнечных? Поэтому сожгли сольхусы?

Рагнвальд откинулся на спинку кресла и махнул рукой. Вперед выступил Стиг Мокрые Штаны.

— Мы знаем, что сарапы щедро одарили вас, ярлов и лендерманов, за право строить сольхусы на ваших землях. В Бриттланде было то же самое. Жрецы не только говорили о боге и расшибали лбы о пол, они вызнавали о наших силах. У кого какая дружина, сколько хельтов и сторхельтов, где можно укрыть корабли и как дойти до городов по рекам. Они знали всё. Потому больше ни один сарап на наши земли не ступит.

— А рабы? У меня есть раб-сарап, — крикнул кто-то.

— А у меня три сарапки! — подхватил другой ярл.

Я скривился. Дураки. Стоит ли такой чепухой забивать голову конунгу? Убить их и всё. А потом вспомнил Коршуна. Он ведь наполовину сарап, и его мать — рабыня в чьем-то хозяйстве. Что он сделает, узнав о вырезании рабов?

— С безрунными сами думайте, как поступить. Но не отпускайте их на волю, если ненароком получат руну! Лучше убить.

Я нахмурился еще больше. Закона насчет рунных рабов у нас нет, но обычно, если раб каким-то образом получает благодать, его отпускают на волю. Да, им особо идти некуда, и чаще всего они остаются у тех же хозяев и выполняют ту же работу, зато их не могут продать и их дети рождаются уже свободными. Но даже так рабы не стремятся к рунам. Были случаи, когда рабы нарочно резали хозяйский скот, чтобы стать вольными, и тогда хозяева прилюдно освобождали их, а потом требовали виру за порчу скота, забирали весь небогатый скарб вплоть до последней тряпки и вышвыривали бывшего раба из поселения. А как выживет однорунный в лесу без припасов, ножа и одежды? Лучше уж дождаться, пока хозяин сам не решит освободить раба. И такое тоже иногда случается.

Нашему Вепрю повезло убить не домашний скот, а дикого кабана, к тому же защищая хозяина, потому с него и не спросили ничего, а затем Альрик взял его к себе под крыло.

А вот своими руками убивать раба лишь из-за того, что он получил благодать… Слишком похоже на то, что делали с бриттами. И мне это было не по нраву.

— Если узнается, что на ваших землях прячется рунный сарап, неважно, торговец, жрец или бывший раб, вы лишитесь своих земель, — спокойно сказал Стиг.

Ярлы затихли и призадумались. Они-то помнили, как Рагнвальд стал конунгом, и знали, что решимости у него точно хватит.

— Солнечные жрецы не только иноземные лазутчики, но еще и колдуны. Они могут заворожить почти любого и заставить поверить во что угодно. Они насылали злую ворожбу и на Рагнвальда Беспечного, но его уберег Скирир, потому жрецы заворожили Магнуса и заставили того забыть о наших богах. Мы думаем, что конунг Харальд тоже попал под ворожбу.

На тинге присутствовали и бриттландские ярлы с лендерманами. Те, что удрали от драугров или сразу после сражения с ними. Их легко можно было угадать по коротким волосам и остриженным бородам. И после слов о Харальде они вдруг повскакивали со скамей и зашумели.

— Ворожба?

— Заворожен?

— Надо идти в Бриттланд!

— Когда на сарапов?

— Освободить Бриттланд!

Вагн, стоявший возле меня, звонко расхохотался. И крики про Бриттланд быстро сменились на брань в сторону Акессона.

— Кто пустил мальчишек на тинг?

— Заткните ему рот!

— Где твой отец, щенок?

Мальчишек? Это они про меня? Я б отодвинулся от Акессона, если б было куда.

— Освободить Бриттланд? — воскликнул Вагн, ничуть не смущаясь. — Кто бы говорил! Вы сбежали, поджав хвосты, из-за каких-то мертвецов. А теперь кричите об походе на Бриттланд! Какое нам дело до Бриттланда? Идите и сразитесь сами за своего конунга!

И хотя бриттландцы разозлились пуще прежнего, многие ярлы и хёвдинги закивали, соглашаясь со словами наглого пацана. Действительно, почему нас должны заботить беды Бриттланда? Они сами навлекли на себя погибель, привечая сарапов и убивая бриттов.

Какой-то стриженый, стоявший позади нас, протянул руку, чтоб схватить Вагна, но хускарл возле Акессона отбил ее в сторону и расправил плечи, закрывая мальца. Наверное, это один из хирдманов Вагна.

— Сын ярла Аке не так уж неправ, — промолвил Рагнвальд. — Вы призываете выступить на Бриттланд, а сами удрали при первой же опасности. С чего бы нам класть свои головы ради ваших земель?

Вскочил молодой хускарл в красной атласной рубахе с золотой цепью на шее. Его кудрявые волосы даже шею не закрывали.

— Меня звать Тидрек. Тидрек Кудель, сын Вербранда. Я родился и вырос в Бриттланде, но с сопливых времен слышал от отца, каковы храбрецы живут на Северных островах. Не чета нам, южным. Отец всегда считал северных нордов братьями! Мы ходили друг к другу в гости, привечали, давали земли и рабов в помощь. Когда вдруг поднялись драугры, мы не просили помощи у северных братьев, сражались с ними сами, потому что это были наши мертвецы и наша беда. Но сейчас… Это уже не война Бриттланда, это война всех нордов. Сарапы хотят захватить весь мир, и Бриттланд пал первым лишь потому, что защищал пути к Северным островам. Если мы будем делить на ваше и наше, то проиграют все норды, неважно, где они родились и выросли. Мы говорим на одном языке, молимся одним богам, плаваем на одних и тех же кораблях! Значит, и враг у нас с вами общий. Я не верю, что мой отец ошибался! И я прошу вас, как братьев. Помогите Бриттланду! Убьем бездновых сарапов! Вернем свои земли!

Хёвдинги и некоторые лендерманы подхватили его речь и закричали:

— Убьем сарапов! На Бриттланд!

А вот ярлы молчали. Молчал и я. Ульверы хорошо знали, как на деле бриттландские норды относились к нам, северным. Братья? Может быть, да только не самые любимые. И с драуграми они не позвали на помощь, лишь потому что не успели. Больно уж быстро мертвецы перешли на наступление на Сторборг.

— Я, Вагн Акессон, готов пойти на сарапов! — снова выкрикнул мальчишка-хёвдинг. — Но только если ты, Кудель, встанешь рядом. Негоже пихать в пожарище кого-то вперед себя!

— Так и я не отказываюсь. Вместе мы точно выкинем сарапов из Бриттланда!

И тут поднялся гвалт. Южные норды призывали пойти на сарапов вот прямо сейчас, забыв о припасах, подступающей зиме и Бездне, что захватила остров Гейра. Северные обвиняли бриттландцев в трусости. Вагн Акессон умудрялся переругиваться с десятком людей и взбесил половину собравшихся. Я поначалу молчал, но потом какой-то бриттландец, устав отбиваться от обвинений в трусости, заявил, что мы бы тоже удрали сломя голову, если бы видели тех драугров. Вот тогда я не выдержал и сказал, что хирд ульверов сражался с мертвецами и в лесах, и в отдельных деревеньках, и даже возле Сторборга. Ни один не сбежал с битвы. И что если бы не храбрость некоторых парней, например, Гисмунда, сына Вемунда, который пятирунным пошел сражаться с драуграми, я бы нынче презирал всех нордов, родившихся в Бриттланде. Вагн схватил меня за руку и потребовал рассказать, каково сражаться с драуграми. Я попытался было от него отмахнуться, но он вцепился как клещ.

А тинг тем временем продолжал бушевать. Кое-кто начал вспоминать общих предков и говорить, что все сбежавшие в Бриттланд были трусами, и даже называл примеры.

Потом один южный норд сказал, что идти на сарапов нужно именно сейчас, ведь скоро зима!

— Зачем? Скоро замерзнет море, и корабли встанут намертво.

— Возле Бриттланда льда нет, — заметил было Кудель, но замолчал, поймав на себе взгляд Стига.

— Если мы пойдем в Бриттланд сейчас, то вынуждены будем остаться там до весны. А сарапов там видимо-невидимо, сплошь хельты и хускарлы. Все и сгинем.

— Как так? — спросил местный ярл. — Их же бог не велит иметь руны! Мол, и людей нельзя убивать, и тварей тоже. Даже мясо есть не даем. Откуда ж такие высокие руны?

— Кому-то не велит, а кого-то и заставляет. Видимо, у их бога несколько ртов: один для сарапов, а другой для всех прочих. Потому и нельзя верить в чужих богов, они только свои земли оберегают, — пояснил Мамиров жрец.

— А ведь сарапы с южной стороны. Сказывают, у них снега вовсе не бывает, зимой и летом жара стоит, как в бане, — сказал другой ярл. Или он лендерман? На вид и не отличишь.

— Верно! Сейчас надо идти. Они зимой все померзнут, и мы их легко побьем! — выкрикнул кто-то из хёвдингов.

— В Бриттланде зимы толком нет, — возразил я. — Там снег лишь на севере идет, а в Сторборге ни одного сугроба не сыщешь.

— Да и толку-то? Сильно ли мерзнут хельты? Или сторхельты?

Конунг слушал наши споры, слушал, а потом махнул рукой Стигу. Мокрые Штаны как рявкнул:

— Молчать! Тихо!

— Вы все говорите лишь о Бриттланде, — негромко сказал Рагнвальд, но его слова слышал каждый. — И забываете еще об одной беде, постигшей нас. Бриттланд уже захвачен сарапами, та битва уже проиграна. Придем ли мы туда сейчас или в следующем году, разницы нет. Более того, скоро станет лед, а с едой там нынче беда. Мы не сможем вернуться. А значит, будем забирать и без того скудные запасы у местных. И если мы не сможем убить всех сарапов разом, то и они будут делать то же самое. К весне Бриттланд опустеет.

— Так как же быть?

— Скоро станет лед, — повторил конунг. — И бесчисленные твари с земель ярла Гейра, коих нынче останавливает лишь море, рванут к соседним островам. Если мы не дадим им отпор, то норды лишатся не только Бриттланда, но и дома. Потому нужно поставить заслон и не выпускать тварей с острова. Поэтому я и собрал вас на тинг. Эта беда гораздо ближе и гораздо опаснее, чем сарапы. Вспомните, для чего Мамир создал людей! Вспомните, для чего боги одарили нас благодатью! Не ради битв с людьми, пусть и молящимися иным богам, а ради битв с тварями, порождениями Бездны.

Рагнвальд провел тяжелым взглядом по собравшимся.

— Не знаю, сколько тварей призвала Бездна для уничтожения нордов, но я не удивлен, что именно мы встанем у нее на пути. Ведь мы издавна боремся с ее порождениями! Мы, норды, рвемся к новым рунам не ради славы, не ради серебра, а ради силы. Чтобы убить еще больше тварей! Эта зима будет тяжелой для Северных островов. А потому каждый ярл и каждый лендерман, если у него есть дружина, должен отдать треть своих воинов на сражение с тварями. С меня корм и обогрев, руны и сердца пойдут вашим хирдманам.

— Гейр? Твари? А как же Бриттланд?

— Что с сарапами?

— Так и оставим всё иноземцам⁈ — взорвались бриттланды после небольшого замешательства.

Рагнвальд встал. На его обычно безмятежном лице проступил гнев.

— Молчать!

По тингхусу разлилась тяжелая сторхельтова сила, вдавливая всех в пол. Это уже не Стиг и не Однорукий, конунг позвал на тинг самых сильных своих воинов.

— Этой зимой сарапы никуда не двинутся. Им придется выживать в обезлюдевшем Бриттланде, который остался не только без рабов, но и без урожая. И вряд ли сарапский конунг будет держать столь сильных воинов вдали несколько зим! — Рагнвальд более не упрашивал, а приказывал. — А вот твари совсем рядом, и им зима не помеха. Если мы сейчас пойдем в Бриттланд, то не сможем отбить его, а заодно потеряем и Северные острова. Коли уж мы такие братья, так помогите, отбейте наш дом от извечного врага, Бездны!

Я заметил, как бриттланды пихнули Куделя в плечо, мол, давай, скажи ему. И Кудель снова поднялся, но уже с явной неохотой.

— Мы не прочь сразиться с тварями, но хотим приберечь силы для битвы с сарапами…

— Довольно! — рявкнул Рагнвальд. — Вы сейчас на моих землях! Едите мой хлеб! Ловите мою рыбу! Вы сами выбрали бежать под мою защиту! Потому будете слушать меня, конунга Северных островов. Я не стану кормить воинов, что не готовы сразиться за меня. Или убирайтесь обратно в свой Бриттланд!

Бриттландцы замолчали в растерянности. Впрочем, и северные норды тоже. Никто не ожидал вспышки гнева от конунга по прозвищу Беспечный.

— Все рунные воины, прибывшие к нам из Бриттланда, встанут на защиту Северных островов! Все! — повторил Рагнвальд. — Каждый ярл передает мне треть своей дружины! Вольные хирды сами решают, что делать. Они могут присоединиться к моему херлиду, а могут уйти на зиму в свои семьи. Платы никакой не будет! Я даю лишь еду, крышу и дрова. В Хандельсби останутся лишь те, кто будет сражаться с тварями. Для остальных снеди нет! Я также готов принять отдельных вольных хирдманов, но они будут распределены среди прочих. Каждый, кто ослушается, будет убит. Мы сейчас меж двух огней, меж сарапами и тварями. И трусы нынче не стоят даже плошки вареного проса!

* * *

1 Храфнсей — (с древнесканд.) остров воронов

Глава 5

С тинга мы вышли уже за полночь. Голова гудела так, словно мне полдня дудели в ухо из лура. Хоть Рагнвальд четко сказал про треть дружины и про вольных хирдманов, вопросов осталось много. Треть всей дружины или лишь той, которую ярлы прихватили в Хандельсби? Если всей, разве успеют ярлы вернуться к себе и прислать оставшихся людей? В дружине есть и карлы, и хускарлы, а у некоторых и хельты. Кого лучше оставлять? Ведь треть — это лишь количество людей, но не их сила. Прокорм — это хорошо, а вот если меч сломается или тетива у лука порвется, кто будет платить за починку? А если кого-то твари порвут, будет ли конунг кормить раненого?

Бриттланды сидели бледные, ведь на Северные острова пришли не самые храбрые воины. А тут их прямиком к тварям бросают. И непонятно, что страшнее: сарапы, которые хоть и иноземцы, но все ж люди, или бессловесные твари?

Рагнвальд спокойно отвечал на вопросы, продавливал несогласных, улещивал сомневающихся. А еще дал понять, что из Хандельсби никто без его позволения не уйдет. И если кто-то будет слишком долго думать, лед встанет, а все припасы — в конунговых закромах. Одной охотой сыт не будешь.

— Опасно так делать, — сказал Альрик, пока мы шли по темным улочкам, освещая путь лишь масляной лампой. — В другой раз ведь на тинг люди могут и вовсе не прийти.

— Думаешь, и сейчас кто-то не пришел? — спросил я. — Выходит, их дружины останутся целыми и невредимыми.

— Уверен, что люди Рагнвальда всех посчитали, запомнили, кто не пришел, и весной конунг спросит с них втрое больше.

— Я вот только не пойму, неужто мы и впрямь оставим Бриттланд сарапам? Не, я согласен, что твари сейчас важнее, но ведь если мы ничего не сделаем, сарапы рано или поздно нападут и на Северные острова.

— Вряд ли скоро. Бриттланд велик! Сам видел, бритты несколько десятков лет прятались в лесах, и никто их не отыскал. Сарапы захватили большие города да присматривают за парой рек. Им нет нужды убивать всех нордов и потрошить каждый поселок, ведь конунг Харальд под их влиянием. Уверен, что уцелевшие воины скроются и будут нападать на сарапов по отдельности.

Я рассмеялся.

— Значит, теперь норды при сарапах будут жить, как бритты при нордах.

— Видимо, так. Но Рагнвальд всё равно постарается отбить Бриттланд. Не для Харальда Средний Палец и не для тех крикунов, что были на тинге, а для нас самих.

— Зачем это? — не понял я.

— Бездна. Вспомни рассказ про остров Кокенде. Раньше там жили норды, растили ячмень, пасли скот, а потом пришла Бездна, появились орды тварей, и люди сбежали оттуда. Потом то же самое приключилось и с землями ярла Гейра. Да, сейчас Рагнвальд сдержит поход Бездны, но рано или поздно она захватит все Северные острова. Куда нам тогда бежать? У Гейра было немного людей, и почти все они погибли. Помнишь, как было в Сторбаше с огненным червем? Если бы хирдманы не убили его, Эрлингу пришлось бы вывезти людей. И куда бы он пошел? К соседям? Но там крохи плодородной земли, и несколько сотен ртов они прокормить не смогут. А рано или поздно так будет на всех Северных островах.

— Поэтому нам и нужен Бриттланд, — до меня наконец дошла мысль Альрика.

— Да. И Рагнвальд это прекрасно понимает. Возможно, беда случится не так скоро. Может, Бездне понадобится всего зим десять, а может, и целая сотня, чтобы захватить Северные острова. Но если мы промедлим, то нашим детям и внукам некуда будет идти.

С трудом мы отыскали наш дровяной сарай. Ульверы уже дрыхли без задних ног, только Вепрь все еще сидел возле наспех сделанного очага и поддерживал огонь. Ни я, ни Альрик не стали ничего говорить на ночь глядя и, закинув в живот по миске остывшей каши, завалились спать.

Утром нас растормошили любопытные ульверы. Город уже бурлил всяческими слухами, говорили о том, что конунг забирает всех воинов. Кто-то говорил, что их отправят в Бриттланд, кто-то — к тварям, а некоторые вдруг решили, что Рагнвальд решил преподнести богам кровавую жертву. Наслушавшись дурных речей, хирдманы захотели узнать, в чем же правда.

Альрик коротко пересказал, что было на тинге, и наши парни призадумались.

— Так и что делать будем? — хмуро спросил Росомаха. — За харч убиваться не больно хочется. А тех тварей мы видели, серебром к ним особо не заманишь и руну так просто из них не выковыряешь.

Я осмотрел лица хирдманов. Никто из парней не жаждал встретиться с тварями Гейра, разве что Отчаянный по-прежнему рвался в бой да Живодер задумался о чем-то своем.

Первым заговорил Альрик.

— Конунг собирает ярловые дружины, земельные. Вольные хирды он ни к чему не принуждает, так что нам самим решать, как быть и что делать.

Запинаясь, в беседу влез Бритт, о котором я почти и не вспоминал. Слишком уж тихо он себя вел да и нашу речь разумел плохо.

— Фоморы как мертвецы. Жрать, убивать, смерть. Смерть вся земля. Мы встать! Защитить!

Простодушный не согласился с ним:

— Драугры изо всех дыр полезли, а тут всего лишь дальний остров. Да и не сражаться мы с ними будем, а следить, чтоб не сбежали. Как по мне, на то и ярловых воинов хватит. Мы и так потрудились изрядно, привезли не только весточку, но и самого Гейра.

Коршун, наш сарап-полукровка, который нынче по улицам старался попусту не расхаживать, заметил:

— Лед встанет через месяц-полтора. Даже если решим пойти к тварям, сейчас-то что делать?

— Сидеть в Хандельсби без дела столько времени толку нет, — кивнул Беззащитный.

Странно выходит: вроде бы Бездна захватила остров, сарапы — Бриттланд, а забот у вольников стало еще меньше, чем прежде. Словно бы и не случилось ничего.

— Так чего? Может, походим по городам, дело поищем? — предложил Рысь.

— Да какие нынче дела? — выпалил Росомаха. — За репу да за сыр работать? Серебром только ярлы платят, а ярлы все здесь сидят.

— И то правда, — пригорюнился Леофсун.

— Так что скажете, хёвдинги?

Росомаха всё никак не отставал от нас.

А мне впервые в жизни не хотелось идти на тварей. Руны, конечно, здорово, да только терять никого из хирдманов мне не хотелось. Слишком уж больно, когда внутри стаи погибает один из волков. Смерть Гисмунда до сих пор отзывалась внутри горечью, я до сих пор ощущал дыру на его месте, а ведь он едва-едва попал в стаю. А что говорить про Энока, которого мой дар захватил в числе первых? Я слышал, что одноруким калекам то и дело чудится, будто их отрубленная рука все еще с ними, и она может болеть или чесаться. Вот и у меня было что-то схожее. Мне тоже порой чудилось, что я слышал его голос или видел косую морду.

А еще я боялся пробуждать свой дар. Какова будет стая без Энока? Смогу ли я удержать стаю, ощутив еще одну дыру?

Все же дурной дар мне подкинул Скирир. Не должен хирдман бояться доброй драки! Не должен увиливать от сражения с тварями! Как тогда он попадет в дружину к Фомриру? Сидючи у очага разве что от гнилой лихоманки сгинешь, а не от железного меча и не от клыков твариных. И за себя я не боялся. Я ведь всегда живым выходил из каждого боя! Несмотря на условие, сумел набрать аж девять рун, переплюнул отца. И я, несомненно, стану хельтом, потом сторхельтом, потом получу двадцать рун, а там уж и до богов рукой подать. И обо мне будут складывать висы, петь песни, матери станут называть сыновей моим именем! Но это я! Кай Эрлингссон! Кай Безумец! Тот самый, что родился в грозовую ночь. Тот самый, на кого обратил внимание конунг богов!

А вот ульверы — дело другое. Какими лихими и отважными они ни были, их судьба соткана из других нитей, тонких и хрупких. Чуть рванешь, и оборвется. И я не хотел их терять. Не хотел чувствовать дыры. Может, потому я больше не пускал никого в стаю?

Бритт, Офейг, Слепой, Коршун, Синезуб, Отчаянный, Свистун, Беспалый… Да даже Росомаха с приятелями! Они уже давно не чужие. Хоть мы с ними еще ни одной зимы не пережили, зато лето у нас выдалось знатное. Чего только не случилось!

Молчание затянулось. И снова Простодушный выручил меня.

— Тинг тингом, но прежде надо поглядеть, как дальше пойдет. Может, и впрямь нам тут делать нечего будет. Толку-то задницы на льду морозить, если мы за всю зиму ни с одной тварью не перемигнемся!

На том и порешили.

Парни разошлись. Трудюр, конечно, к бабам, Ледмар — к «Соколу», Вепрь остался присмотреть за нашим добром в дровяном сарае, а остальные кто куда. Росомаха растянулся на лавке и задремал. Альрик поглядел на них, потом на меня и кивнул на дверь.

— А не хочешь ли прогуляться до конунгова двора? — спросил он.

— Это зачем же?

— Херлиф верно сказал. Надо понять, что конунг задумал. Но его думу так запросто и не поймешь. Может, Магнус что подскажет?

Я недовольно скривился. Это раньше Магнус в рот смотрел да другом стать хотел, а нынешний, хоть мы и прошли немало под одним парусом, был непонятен. То ли после твариной крови поменялся, то ли после сараповой ворожбы, то ли повзрослел. Ему ведь тоже несладко пришлось.

— Пустят ли на порог? — сказал я, махнул рукой и побрел к двору конунга.

Что толку языком болтать? Схожу да и узнаю. Не пустят, так несложно и обратно пройтись.

А Хандельсби изменился. Десятки оружных повсюду, хускарлы на каждом шагу, будто набрать шесть рун так просто. Девки попрятались по домам, даже рабыни выходили только старые и морщинистые. Детвора попритихла. Еще я не видел ни свиней, ни кур, что обычно свободно ходили во дворах и меж домами. А потом понял, почему. Один карл внезапно швырнул нож в случайно мелькнувшую квочку, подобрал ее и привязал к поясу со словами: «Будет вечером похлебка».

Беды со снедью в столице пока не было. Раз конунг сказал, что накормит всех, значит, накормит, и затягивать пояса будут разве что весной, перед таянием льдов. Да вот только ярлы бывают всякие, в том числе и прижимистые: дадут на десяток мешок проса да несколько луковиц, и крутись как хочешь. Вот хирдманы и выкручиваются как могут.

Как лед встанет, конунговы люди уведут воинов к землям Гейра, но до той поры тяжко будет всем: и горожанам, и ярлам, и дружинам. И я не хотел оставаться в Хандельсби на это время.

По дороге я прошел мимо пепелища и лишь потом сообразил, что прежде тут стоял сольхус. Неподалеку лежал расколотый и изгаженный шар, на котором кое-где еще промелькивала позолота. И никто в жуткой робе и с выбритой макушкой не кричал о боге-Солнце, не корил за поедание мяса, не пугал тьмой.

Возле конунгова двора было людно. Кто-то рвался внутрь, потрясая золотыми цепями, кто-то наоборот выходил, хмуро потирая лоб. Почти все, кто желал зайти, требовали беседы с самим Рагнвальдом, утверждая, что более никто не сумеет рассудить их дело. Но постояв в толпе какое-то время, я приметил, что всех крикунов постепенно вылавливали, отводили к нужному человеку, и вскоре те затихали.

Я даже подобрался поближе и подслушал один такой разговор.

— Кто таков? Зачем к Рагнвальду хочешь? — спросил худенький карл с пером в руках.

Выглядел он непривычно. Полусарап что ли? Глаза черные навыкате, волосы тоже темные и курчавые, нос, может, и не самый большой из тех, что я видел, но на узком, почти безбородом лице смотрелся как орлиный клюв.

— Я ярл Йарнвика. Хочу поговорить о своей дружине! Так что веди меня к конунгу, карл! — зарычал крупный хускарл с объемистым животом и густой ухоженной бородой.

— Йарнвик, Йарнвик, — чернявый постучал пальцем по кончику огромного носа. — Железный залив. Семь деревень, один город с большой ярмаркой, несколько десятков хуторов. Нет, говори со мной.

— Это что же? Йарнвик не достоин встречи с Рагнвальдом? — вспылил было ярл, но тут же притих.

Неподалеку стоял мой знакомец Кеттил Кольчуга и, заслышав ссору, выпустил хельтову силушку.

— Я не дам треть дружины, — сдавленно сказал ярл. — От Гейра до меня всего три дня плыть. Мне свои земли беречь надо.

Чернявый устало посмотрел на ярла печальными коровьими глазами.

— Коли так, твои дружинники будут стеречь южную сторону, чтоб не пустить тварей к Йарнвику. С тебя все хельты, кроме двух, и два десятка хускарлов.

— Два десятка? Откуда? У меня всего в дружине тридцать воинов.

— И еще те, кого ты не держишь за прокорм, а отпустил на землю. Ты же всем хускарлам землю даешь!

— Так это не дружина! Они с земли кормятся. Как бонды! — снова вскипел ярл.

— А уговор каков? Коли беда какая, они должны взять оружие и прийти на помощь по первому зову. Или тебе эта беда и не беда вовсе? Тогда отдавай всю дружину как есть. Меньше кормить зимой придется!

Кеттил заметил меня и приветственно махнул. Я подошел к нему. Не видел его с того турнира по кнаттлейку, где он с другими хельтами чуть не расколол весь лед во фьорде Хандельсби. А потом мы с ним сидели за одним столом на пиру у конунга. И хоть я был сопливым карлом, а он уже тогда шагнул за десятую руну, Кольчуга не чванился, не задирал нос и сейчас не делал вид, будто мы незнакомы.

— Как тебя там? Безумец, кажись? Помню-помню, как ты в ледяную воду тогда прыгнул. Смотри-ка, аж до девятой руны добрался! Впрочем, ты и тогда зубастый был. По делу сюда или случайно забрел?

— Да с Магнусом хотел увидеться. Мы с ним целое лето вместе плавали, тварей рубили.

Кеттил нахмурился, снова выпустил рунную силу, тут же убрал и улыбнулся.

— Верно! Это ж с тобой он ворожбу поборол. Мда… Сам видишь, к конунгу нынче не пробьешься.

— Раз сам Кольчуга на страже, — поддакнул я.

— Вот-вот. Дай подумать.

Хельт помолчал, а потом как гаркнет:

— Синица-пустобрех!

Я аж отпрянул. Что за ерунда? Бранится он так или чихает? А оказалось, что зовет приятеля. Из-за частокола высунулась светлая голова паренька моих зим.

— Чего?

— Сбегай до Магнуса, скажи, что Безумец в гости пришел.

— Это какой-такой безумец?

— Не твоего ума дело! Сказано передать, так ноги в руки и побежал!

— Ага.

Синица тут же исчез, а Кеттил рассмеялся.

— Вот, взял сосунков под свою руку, натаскиваю теперь.

Мы с Кеттилом неспешно обсудили кнаттлейк, посмеялись над тем, что грядущей зимой в турнире поучаствуют и твари, я поспрашивал о знакомых и узнал, что все они вошли в дружину Рагнвальда. И лишь когда я слегка проголодался, пришел Синица и отвел меня в дом вне конунгова двора.

— А, Кай, проходи!

Хотя не прошло и месяца, как Магнус вместе с нами охотился на тварей, сейчас мне чудилось, будто передо мной незнакомый человек. Будущий конунг! А не дитя, хнычущее о тьме, грехах и любви к врагам своим.

— По делу или так, посудачить пришел? Ты ж вроде не ярл пока. И отец у тебя без дружины считается. Значит, за кого-то другого просить будешь?

Рагнвальдссона, видать, также заели люди, не желающие отдавать своих воинов.

— У меня хирд, — ответил я. — И его надобно кормить. Хочу понять, стоит нам оставаться в Хандельсби или распустить людей на зиму.

— По делу, значит, — вздохнул Магнус.

В дом вошли две женщины, поставили перед ним плошку с густой похлебкой, блюдо с еще дымящимися лепешками, а сверху плюхнули изрядный кусок масла, рядом еще одну миску с запеченной рыбой и напоследок горшок с кислым молоком. Вот же, сын конунга, а пьет кислятину вместо доброго пива! Это в бедных семьях только на стол подают рыбу с молоком, в крепких же хозяйствах угощают мясом и пивом.

— Говорю тебе лишь потому, что доверяю. Можешь сказать Альрику, но больше никому, даже ульверам. Особенно Росомахе.

— Почему особенно Росомахе? — удивился я. — Знаешь что про него?

— Нет. Но я не пойму, зачем он пришел к вам. Он силен, умен, хитер и осторожен, к тому же хельт. Росомаха легко бы мог встать во главе ярловой дружины или собрать свой хирд. И похоже, я его где-то видел, но не могу вспомнить, где и когда. Но речь не о том. Как думаешь, зачем отец собирает дружинников у ярлов?

— Ну это, тварей бить. Чтоб они, значит, не разбежались с Гейровых земель.

— Ты же видел остров Гейра. Видел скалы. Много ли мест, откуда твари могут вылезти?

Я почесал затылок и сглотнул слюну. Запах лепешек с маслом так и манил.

— Через фьорд никто не выберется, — сказал я. — Еще бухта. Но что там севернее по берегам, я не знаю.

— Зато Гейр знает. Северная часть острова пологая, но усыпана крупными острыми камнями. Вода днем и ночью хлещет. Зимой там лед ломается, крошится, торосы наползают друг на друга и на скалы. И выходит что-то вроде поля, усыпанного кольями. Даже рунному пройти сложно. Так что там всего с десяток мест, где твари могут выйти. И отцова дружина легко бы и сама сладила.

— Тогда зачем тинг? Зачем ссоры с ярлами?

Я вспомнил слова Альрика и выдохнул:

— Бриттланд?

— Да. С тварями сталкивались все ярлы, и силу Гейровой дружины если не видели, то хотя бы слышали о ней. И под это отец еще может получить воинов. А Бриттланд мало кого заботит. Да, у многих нордов там родичи, и они готовы дать им кров и еду, но сражаться за чужую землю? Проще выждать, пока сосед уйдет биться с сарапами и втихую отобрать у него деревеньку или остров. Вот это всем понятно.

— Значит, Рагнвальд собирает херлид сразу на Бриттланд.

— За зиму наши хельты поймут, кто чего стоит, подберут толковых людей, дадут к себе привыкнуть, а заодно растолкуют на деле, что Бездна рано или поздно сожрет все острова. И если мы не отберем Бриттланд, жить нам будет негде.

— Выходит, вольные хирды вам без надобности.

— Сейчас да. Летом мы кликнем всех. Но ты и сам смекаешь, что вольных так просто не привяжешь, а рисковать отец не хочет. Если бы у вас был кто-то с даром, связанным с морем, я бы предложил вам работу. Морских тварей мы тоже будем отлавливать, ведь недалеко от Гейровых земель проходят корабли из Альфарики. А так лучше распустить хирд на зиму.

Магнус не предложил мне угоститься, потому я встал, поблагодарил его за совет и доверие, а потом ушел.

Ох, и опасное дело затеял Рагнвальд! А когда ярлы поймут, что он не собирается возвращать им людей? Уж не затеют ли они бучу? Не захотят ли убрать слишком зазнавшегося конунга? Одно дело платить дань и ходить на суд, и совсем другое — позволять подобное. Всё же норды не его трэли и вольны делать, что им вздумается. Эдак скоро Рагнвальд захочет всё решать за ярлов: сколько зерна сажать, сколько скота по осени резать, за кого дочь замуж отдавать, кого воевать… Кто такое стерпит?

Альрик, когда я пересказал ему слова Магнуса, ответил так:

— Рагнвальду главное до льда продержаться, а потом уже поздно будет. Магнус не должен был тебе такого говорить. А вдруг ты проболтаешься? Ярлы и так чуют неладное, а если услышат подтверждение, так и вовсе беда будет.

— А мы, значит, всё? Уходим из Хандельсби и сразу на зиму? Ты к отцу пойдешь или в Сторбаше останешься?

Я снова вспомнил о богатстве, спрятанном в сараях Эрлинга. Мы так и не придумали, как поменять его на серебро. И в следующем году у нас не выйдет ничего, ведь будет военный поход на Бриттланд. Каменья и золото еще полежит, а вот пряности и ткани могут испортиться. Менять их сейчас и здесь не только опасно, но и не прибыльно. Много ли дадут здешние ярлы за красочные шелка? Нужно оружие. Нужно железо. Нужно зерно.

Может, через зиму получится? Если мы все не поляжем на берегах Ум.

Глава 6

— Кааааай!

Тоненькая фигурка прыгнула с причала в море. Ее светлая макушка мелькала среди волн, подбираясь к «Соколу», и Альрик сказал поднять весла. Не дай Фомрир, зашибет кто-нибудь! Я же свое весло оставил в воде, и она, как белка, вскарабкалась по нему на борт, встряхнулась и, не стесняясь никого, бросилась мне на шею. Рубаха тут же пропиталась холодной соленой водой.

А она забралась к соколиной голове и помахала людям на берегу.

— Говорила же, что первой его встречу, — донеслось до меня.

— Ингрид!

Я сдернул ее за мокрый подол вниз.

— Ты что вытворяешь! Еще немного, и замуж отдавать, а ведешь себя будто не девка.

— Я с мальчишками поспорила, что встречу тебя вперед жены. А они взяли и всем разболтали, что твой корабль идет. Нарочно! Хотя я первой заметила!

— И много они проспорили?

— Игг обещал отцов нож отдать, Рыжий — красный пояс, Щелчок — наконечник от копья, хоть и ржавый.

Она с интересом поглядела на спины ульверов, вновь взявшихся за весла, но от меня не отцепилась, так и простояла рядом, пока «Сокол» не подошел к причалу.

— Ингрид! Три дня на воде! — воскликнула Дагней вместо приветствия. — И брысь домой, нечего в мокром бегать.

— Я первая! — сказала бессовестная девчонка и гордо потопала в дом.

— Никакого сладу! Особенно как отец уехал, — развела руками мать, а потом крепко обняла меня.

Рядом с ней стояла Аднфридюр. С каждым приездом она становилась всё краше и краше. И я рад был ее видеть.

К соседнему причалу подошел отцов корабль. Мы с Эрлингом встретились в Хандельсби после конунгова тинга, так что я знал, что дома всё хорошо и ладно, но одно дело слышать, а другое — самому поглядеть.

— А я знала, что ты со свёкром придешь, — сказала Фридюр. — И Тулле то же говорил.

Ульверов привычно поселили в тингхусе, Эгиль даже спрашивать не стал, сразу туда направился. А я, прихватив Трудюра, пошел домой. Взглянуть на сына.

Ингрид успела поменять платье и отжать волосы. Фольмунд во дворе бегал с палкой за собакой и пытался ее ударить, но умная псина не подпускала его близко, легко уворачиваясь от малыша двух зим. Я потрепал брата по макушке. Молодец, уже охотится!

А Ульварн лежал в люльке, которую мерно покачивала рабыня. Я взял мальца на руки, он уставился на меня широко распахнутыми глазами, потом цапнул за тоненькую косицу, что свисала у меня с макушки, и как дернет. Чуть искры из глаз не посыпались. До чего же ухватистый малый растет! А вырос как! Был же совсем крохой, а тут отъелся, оброс щеками, да и вихры на головенке появились.

Я дома!

Обычно мама сразу принималась хлопотать, чтобы накрыть на стол, говорила рабыням, что делать, сама бралась за стряпню, а сейчас села рядом с нами и даже бровью не повела. Неужто доверила заботы по дому моей Фридюр? Ключи, конечно, пока висели на поясе Дагней, но не рано ли передавать дела невестке? И ведь мать еще не одряхлела, совсем недавно дите родила, значит, не старая пока. Эдак в другой раз вернусь, а тут уже Фридюр всем заправлять будет. Куда только отец смотрит? Хотя мужчины в женские дела не лезут, иначе потом хлопот не оберешься.

А Фридюр справлялась отменно, не стеснялась с рабынями и даже своенравную Ингрид сумела втянуть в домашние хлопоты. Жаль только, что жена почти не смотрела на меня. Бросит взгляд украдкой и снова убежит, чтобы принести очередной горшок.

Вскоре вернулся и отец, устроив гостей в тингхусе и проследив, чтоб им всё понравилось. На этот раз он не стал затевать шумный пир, звать всех жителей Сторбаша и вновь выслушивать истории о наших подвигах.

Я снова дома, снова сидел возле родителей, рядом жена, сестра. Вон там на столе виднелась трещина, это Эрлинг разозлился из-за того, что я не получил первую руну. Возле двери чернело пятно, это я чуть не подпалил дом по дурости. Женский уголок расширился, и вместо одного ткацкого станка там теперь стояло два, побольше и поменьше. На стене висели пучки засушенных трав, остро пахло яблоками, дымом и немного коровьим навозом. Рабыни натащили полный стол снеди, мать сама разлила духовитый эль, и я с наслаждением отхлебнул из своей старой кружки.

И никто ни о чем не спрашивал. Мать говорила об успехах Фольмунда, Ингрид хвалилась своими подвигами, отец сказывал, сколько собрали ячменя и проса, сколько засолили рыбы, и впервые я слушал его с таким вниманием. Теперь я понимал, что Фольсовы дела не менее важны, чем Фомрировы или Скирировы. А Фридюр всё молчала, часто отходила взглянуть на сына.

Лишь когда на улице стемнело, и Ингрид сама запалила фитили в масляных лампах, мама все же решилась спросить.

— Ты надолго здесь? На зиму или еще куда пойдешь? Скоро ведь лед встанет.

— На днях уйдем. Если всем хирдом в Сторбаше осядем, вы нас не прокормите.

Фридюр отвернулась, но я все же заметил кое-что в ее глазах. Радость? Облегчение?

— И куда вы?

— В Альфарики. Столковались с тамошним купцом. Он тут удачно расторговался, набрал новых товаров, а теперь боится, что его ограбят по пути, вот и захотел взять охрану посильнее. Если Нарл будет к нам добр, так успеем вернуться до морозов. Заодно распродадим Скиррево добро и возьмем припасов, чтоб на зиму хватило. Ну, или там останемся, а по весне пойдем обратно.

— Так ты лишь за этим вернулся?

Я пожал плечами. Мы хирдманы хоть и вольные, но сидючи на одном месте серебром не обзаведешься и рун не получишь.

Сказать по правде, мне и самому этот замысел был не по нраву. Нет, сходить в Альфарики, посмотреть на их воинов, поохотиться на их тварей интересно. Может, найдем новых товарищей в хирд. Но покидать Северные острова в такое время? А вдруг Рагнвальд с Магнусом неверно оценивают тварей с земель Гейра? Мы ведь видели лишь кусочек Бездны, а что там дальше, так и не узнали. Сам Лопата сказывал, что его сторхельта убили одним махом. Да и после смерти Энока мне хотелось побыть дома с родными. Недолго, всего лишь до весны, а потом с новыми силами идти в бой хоть с сарапами, хоть с проклятой Бездной.

Но Альрик прав. Когда еще подвернется случай сбыть с рук опасные сокровища? И новым хирдманам тоже хотелось заработать немного серебра, а то всё лето промотались по конунговым делам. Плата, конечно, была, но не такая уж и высокая, если разделить ее на всех хирдманов. Потому, как я ни выкруживал, как ни старался найти причины, чтоб не идти нынче в Альфарики, так ничего и не придумал.

Посидев еще немного, мать пошла спать, за ней и все остальные потянулись. Фридюр, сколько ни топталась возле давно уснувшего сына, а и ей пришлось лечь. У меня давно не было женщины, и я не стал сдерживаться. Но несмотря на мои старания, жена лежала точно снулая рыба: не охала, не ласкалась, не обнимала. Терпела. Да и Бездна с ней! Кто поймет этих баб? В прошлый приезд отпускать не хотела, а сейчас я ей вдруг не мил. Гулять на стороне она не будет, я уверен. Тут все же мой родной город, все друг друга знают. Как она посмеет взглянуть на кого-то будучи под присмотром моих родителей? А ведь еще есть Ингрид! Эта егоза явно вынюхает раньше других и первая же мне всё расскажет. Но всё же такого я от Фридюр не ожидал. Я же к ней по-доброму, отец с матерью судя по всему не обижают, хозяйство доверяют.

На другой день мы занялись погрузкой нашего добра на корабль. Отец нарочно взял всё на себя, и только Альрик с Вепрем, Простодушным и Видарссоном помогали укладывать мешки и короба на «Соколе». Новым хирдманам мы сказали, что возьмем кое-какой груз из Сторбаша, чтоб расторговаться в Альфарики. Мол, раз далеко отправляемся, так чего порожняком идти? Понятно, что некоторые что-то заподозрили, но открыто спросил лишь Отчаянный. Альрик ответил ему, что это добыча из Бриттланда, потому обычной дележки тут не будет, но малую долю отдадут и тем, кто не бился с драуграми. Лундвара такой ответ вполне устроил.

А как всё разместили, положив кое-какую снедь поверху, в Сторбаше появился Мамиров жрец с помощником, то бишь Эмануэль с Тулле. Мой друг почти не изменился, разве что отощал малость. Он подошел ко мне и негромко сказал:

— Жаль Энока.

— Жаль, — кивнул я.

Он ведь тоже слышал смерть Ослепителя через мой дар и горевал не меньше.

Всё-таки чудной у меня дар. Отец, мать, жена, сын, брат и названная сестра — вот кто родные люди, но для меня ближе моя стая. С ними я разделяю и радости, и горести. Даже с теми, кто нынче не ходит с нами по морям.

Рысь радостно выпалил:

— Тулле! Идем с нами в Альфарики! К зиме уже вернемся. Поди, отпустит тебя жрец?

— А и верно! — обрадовался я. — Эмануэль, пустишь его ненадолго?

— Нет, — каркнул жрец. — Не пущу.

— Это почему? Неужто совсем нельзя отлучиться? На месяцок хотя бы.

— Я и так нарушил запрет, приведя Тулле сюда. Да еще ты то и дело тянешь его своим даром, не даешь забыть о мире. Чтобы стать жрецом, нужно все нити с людьми оборвать.

Тулле вздохнул:

— Так ведь я в жрецы не просился. Но Эмануэль прав, сейчас мне никак нельзя уходить.

— Да что станется-то? — разозлился я. — Ну, потом чуть дольше в горах просидишь.

Друг усмехнулся, протянул руку и ухватил меня за предплечье.

— Смотри! — сказал он и сжал пальцы сильнее.

Сначала я услышал неровный перестук бодрана, ему начал вторить другой, сначала они будто спорили друг с другом, потом замирились, и их звучание слилось воедино. И мир вокруг переменился в мгновение ока. Небо потемнело, и всё затянуло густой паутиной. Липкие дрожащие нити были повсюду, проходили сквозь людей, выползали из глаз и ушей. Я оглянулся и замер. Неподалеку стоял кто-то, густо пропитанный пустотой. Он был настолько чуждым, что ощущался как дыра, а не как то, что можно потрогать. Краем глаза я приметил черную молнию, глянул туда и понял, что это отголоски Бездны далеко на северо-востоке. Земли Гейра.

— Хватит! — раздался голос Эмануэля.

Тулле убрал руку, и вокруг снова возник привычный мир с голубым небом, без паутины и черных молний. А на месте пустого человека стоял Живодер, обычный и совсем не пугающий.

— Он…

— Да. Он уже не совсем человек.

— Ты всё время видишь вот такое? Или когда захочешь?

— Кто ж захочет такое видеть? Я хочу вернуть обычное зрение, но пока не выходит. Если не смогу, то…

— Хватит! — повторил Эмануэль. — Ни к чему почитателям Фомрира знать об этом. Повидался с другом и будет. Пора возвращаться.

Тулле кивнул, попрощался с ульверами и ушел вслед за Эмануэлем. И хотя их было двое, они выглядели очень одинокими, будто шли по разным дорогам. Хорошо, хоть у Тулле был я, а у меня — дар, что позволяет связывать ульверов воедино.

На третье утро мы должны были отплыть. Торговец будет ждать нас неподалеку от Хандельсби, в оговоренном месте, и затягивать не стоит, если мы и впрямь хотим вернуться до зимы. Так что я не стал пытать Фридюр, что у нее за блажь, ночью взял ее еще несколько раз, невзирая на холодность. Вернусь, вот тогда и выспрошу.

И едва рассвело, мы отплыли из Сторбаша. Лето заканчивалось, по утрам уже изрядно тянуло холодком, так что мы закутались в плащи, но быстро их посбрасывали, разогревшись на веслах. А как вышли из бухты, Росомаха умело повернул парус под ветер, и «Сокол» помчался по морю на восток.

Помчался-то он помчался, да мы изрядно нагрузили драккар. До Хандельсби путь неблизкий, и под вечер Альрик решил остановиться на небольшом островке. Вепрь, как обычно, занялся стряпней, Бритт с Офейгом пошли нарубить дров. Рысь отыскал ручеек, но вода там была нехороша, пахла тиной и лягушками, потому Альрик решил открыть небольшой бочонок со сторбашевским пивом. Обрадовавшись, Большой Крюк быстренько сбегал к «Соколу», принес бочонок и взялся за розлив, чтобы всем досталось, даже отправил по кружке Простодушному и Булочке, которые остались на корабле на страже.

Выпив пива, мы расселись неподалеку от костра. Похлебка все еще булькала в котле, запах мяса и чеснока разносился по всему островку, и пока мы ждали, Альрик спросил, кто что слыхал об Альфарики.

— Видать, там много рек, — первым высказался Коршун.

Немудрено, раз те земли называют Страной рек.

— Слыхал, там немало нордов живет, — задумчиво произнес Росомаха.

Свистун добавил:

— А еще у них там много городов, в каждом городе свой ярл, а конунга нету.

— Как нет? Совсем нет? А как же тогда ярлы меж собой не передрались? — удивился Эгиль, чуть кружку из рук не выронил.

— Так ведь дерутся, — пояснил Свистун. — Они меж собой и торгуют, и женятся, и воюют. А еще в некоторых городах и ярлов нет.

— А кто ж там главный? Лендерман? Или вовсе бонд какой-нибудь?

— Да не, — замахал руками Стейн. — Если бонд встанет во главе города, разве он не превратится в ярла? Ярл потому так и зовется, что главный.

Ни с того ни с сего вылез Офейг.

— Ярл так зовется… ярл так зовется, — забормотал он и рассмеялся.

Лундвар отвесил ему затрещину.

— Замолчи. Это как же так, Свистун? Как же они без ярла живут? Кто тебе такое наплел?

Свистун пожал плечами.

— Был я одно время в хирде, а там были хускарлы, которые были в Альфарики. Вот они и сказывали.

— Были-были-были, — снова захихикал Офейг.

Да что это с ним сегодня? Обычно Бессмертный молчит, порой мне казалось, что он жалеет об уходе с Туманного острова. А ведь с нами он поднялся на две руны и стал хускарлом. Впрочем, у него до сих пор меньше всех рун. Всего-то шесть.

Бац. Отчаянный снова дал Офейгу подзатыльник.

— Да набрехали они! Как это без ярла? А если вдруг соседний ярл нападет? Без хёвдинга даже хирд не соберешь! А тут целый город! Ты еще скажи, у них и дружины нет.

Свистун помотал головой. Потом замер и снова помотал.

— Дружины есть. Дружины везде есть. Всюду дружины. А ярла нет. Нет ярла!

Офейг расхохотался так, что едва не упал. Крюк спросил, кто будет еще пива, и снова наполнил всем кружки. То ли потому что мы с утра не емши, то ли еще почему, но после нескольких глотков мне вдруг похорошело. Будто я впервые попробовал хмельное.

Вепрь осторожно размешал варево, попробовал на зуб и сказал, что готово. Беспалый предложил помочь, чтоб Вепрь тоже спокойно посидел, снял котелок и взялся раскладывать еду по мискам. Крюк доразлил бочонок. Я допил свое пиво и начал хлебать Вепреву похлебку.

— А я слыхал, что в Альфарики много пушных тварей, — вдруг сказал Эгиль. — Самые лучшие меха оттуда.

Трудюр задрал рубаху и принялся распутывать веревку на штанах. Вепрь толкнул его в плечо:

— Хочешь отлить, отойди в сторону.

Шурин поднял на него удивленные глаза, помотал головой и снова взялся за веревку. Тогда Сварт схватил его за шиворот и поволок к ближайшему дереву. Офейг снова захихикал. Видарссон вдруг вскочил, едва не пнув котел. Он затрясся и вспотел, будто ему было и жарко, и холодно в одно и то же время.

— Нет! Я всё сделал! — взревел наш здоровяк. — Дверь починил, сарай вычистил… Коровы? А где же коровы? Где коровы⁈

Дударь тоже встал, чтобы помочь с поиском. Я засомневался, а не пойти ли мне с ними? Потеря коровы — дело немаленькое. Но передумал. Это ж не мои коровы, а Видарссона. Сам потерял, пусть сам и ищет.

Альрик отшвырнул пустую миску, и она с треском ударилась о сосну, за которой спрятались Сварт с Трудюром.

— Что это за пиво такое? Чем нас напоили?

Я заглянул в свою кружку. Пусто. Нет пива. Совсем нет. О каком пиве говорит Беззащитный?

Альрик схватился за рукоять меча и потянул из ножен. Неровное дребезжание струны. Альрик вскинул руки и отшатнулся назад. В его груди торчала стрела.

Офейг рассмеялся пуще прежнего. Вепрь вытащил бродекс и бросился к Альрику. Как раз вовремя, и следующая стрела воткнулась уже в него, а не в хёвдинга.

Что-то не так. Перед моими глазами всё плыло и туманилось. Где я? Почему кричат? А, мы снова приплыли к острову Гейра. Поэтому всюду туман. Сейчас полезут твари. Они уже здесь. И стрелы. Это же Энок? Но он мертв. Нет. Как он может быть мертв, если вот его стрелы? Надо сказать, чтоб не лез к той твари, иначе его изломают, как сухую палку.

Я встал, но Безднов туман задурманил голову сильнее, чем я думал. Земля качалась и крутилась под ногами. Мы в море? Я вытащил топор и пошел сквозь туман на шум. Ногу обожгло болью. Я глянул вниз. Огонь. Огонь? Почему тут огонь? Там не было огня, и потому я распинал горящие дрова во все стороны, несколько раз притопнул, чтоб сбить угли с обувки. Туман испугался и разбежался. Я увидел Росомаху. Он бежал к Альрику с мечом наголо.

— Кай, бей его! Убей!

Это Вепрь? Зачем бить Росомаху? А, я понял. Это не Росомаха, это тварь. Она перекинулась в хирдмана. Или натянула его шкуру.

Я напрягся и ударил хитрую тварь в чужой личине. А она тоже не промах! Ишь, как вывернулась! И мечом умеет махать. Сильная какая! Едва-едва меня не разрубила. Сколько же у нее рун? И где Тулле? Он же должен прикрывать меня щитом. Острый холод полоснул меня по боку и тут же разлился теплом. Я ранен? Это потому что нет Тулле. Куда он сбежал? Надо его найти. Но эта тварь мешает! Я отбивался изо всех сил, но без щита никак. А, у меня же есть дар! Тогда я найду Тулле.

— Аууууу! — взвыл я, созывая свою стаю.

И во вновь набежавшем тумане я нащупывал своих волков. Ранен. Ранен. Ранен. Ранен. Мертв. Давно мертв. Бежит. Куда-то далеко. Этот волк поделится резвостью. Этот позволит видеть даже сквозь туман. Этот умеет таиться. С каждым волком во мне вспыхивали новые силы, и с тварью стало легче биться. Следующий замах меча я отшиб в сторону так легко, что тварь испугалась.

— Да застрели его уже!

Кого? Кому? Эноку? Но Энок мертв.

А Тулле всё не находился. И я продолжал искать. Хохотун. Он не дал мне ничего нового, но я всё равно захватил его в стаю. Новый волк. Благодаря нему я ощутил руны всех, кто находится на острове. Тварь оказалась десятирунной. Еще один волк… Топорик показался мне слишком коротким и неудобным. И я не успел отбить стрелу. Кишки скрутило болью. Я отломал длинное древко и невольно потянулся к еще одному волку, чей дар в излечивании ран. Кровь продолжала стекать из разрубленного бока, хотелось упасть и выгрызть стрелу из живота. Но я не нашел Тулле! Еще один волк. От него пришли отголоски нового дара, и я смог распрямиться.

Тварь! Где ты?

С каждым шагом боль всё сильнее терзала мое тело, но она будто бы и придавала мне сил. Я снова взвыл, скликая волков. И мы вместе навалились на тварь, прикрывшуюся личиной Росомахи. В ее лапу воткнулся чей-то нож, в голову полетел котелок с остатками похлебки, в спину вонзился меч. Я ощущал не только свою боль, но и раны братьев. Где-то глубоко внутри я слышал смерть, смерть еще одного волка, и выл от горя. Далекий вой откликнулся на зов. Тулле!

Стоило только его нащупать, как в голове немного прояснилось.

Передо мной лежал изрубленный труп Росомахи. Но он был не один. Еще кто-то стрелял. Крюк и Гвоздь! Его приятели. Их надо найти.

Очертания рунных воинов виднелись повсюду, я легко отличал своих и чужих, а вслед за мной и моя стая. Мы взяли след. Одного настигли в лесу, и Живодер с Рысью и Отчаянным растерзал его на куски. А второй решил уйти морем, и я бросился за ним. Вода остудила раны, дурман отступил еще дальше. Он плыл изо всех сил, но мы с ним равны по рунам, и хоть я ранен, со мной сила всей стаи. Рядом послышался плеск, и я ощутил возле себя Херлифа.

— Булочка мертв, — сказал он на выдохе.

Я знал. И он знал, что я знал. И всё равно его слова резанули хуже меча.

Мы плыли и плыли. Ярость давно отхлынула, оставив за собой пепел и горечь. И предатель с каждым взмахом становился ближе и ближе.

— Не убивай его, — снова открыл рот Херлиф. — Он не должен умереть так просто.

Еще один мощный гребок. Я схватил ногу беглеца, дернул на себя. Второй ногой он заехал мне по носу, но дальше на него навалился Простодушный. Брызги, сдавленное дыхание, сплевывания, бессмысленные рывки. Я не отпускал ногу, и когда всё успокоилось, беглец уже не дергался. Простодушный ухватил его за длинные волосы и медленно поплыл к берегу. А за ним тянулась едва заметная розовая дымка. Как и за мной.

Кровь! Хоть я и не Рыбак, но кровь всегда приманивает тварей.

Я держался позади Херлифа и все время оглядывался. Но не это помогло мне заметить опасность, а Коршун и его дар. Я вдруг почувствовал опасность. Рунная сила. Где-то сзади.

— Быстрее! Давай быстрее! — сипло крикнул я.

Развернулся, вытащив нож, и замер. Она всё ближе и ближе. Еще чуть-чуть. Сейчас! Я нырнул и вогнал лезвие во что-то упругое. Резкая боль в ноге. Такая сильная, будто мне ее оторвали целиком. Еще удар. Еще.

Хорошо бы Херлиф успел доплыть до берега…

Глава 7

Единственное, в чем я был уверен — я пока не помер.

К Фомриру всегда попадаешь здоровым. Как бы тебя не изувечили перед смертью, на сколько бы кусков не разрубили, в дружине создателя фьордов ты появляешься целым и невредимым. Даже зубы не болят. А у меня болело всё: живот, спина, руки и хуже всего голова. Я приоткрыл глаза и едва успел повернуться, чтоб не захлебнуться рвотой.

— Раз блюет, значит, точно живой, — сказал кто-то.

Я поморгал, но кружение продолжалось.

Ведро холодной вонючей воды выплеснулось мне на лицо, смывая рвоту. И земля наконец прекратила вращаться.

Передо мной стоял Лундвар с мерзко-радостной мордой.

— Ну ты дал! А я всё думал, что там за дар такой, что аж от самого Скирира! Стая — разве ж это дар? Мой-то получше будет. А тут вона как! Ясно, отчего тебя хёвдингом приняли. Вот уж диво дивное. Я впервые… — он задохнулся от восторга. — Впервые был так силен. Да какое там силён. Могуч! Велик! Непобедим! А ведь уже уходить думал из хирда. Росомаха дурень, конечно. А еще больший дурень — Беспалый. Поди, оставшиеся пальцы сейчас отгрызает!

Я очень хотел встать и врезать Отчаянному в поддых, чтоб он заткнулся. И так по голове будто колуном вдарили, а он тут верещит. Но я дернулся и не смог приподнять даже плечи.

И вообще, о чем он говорил? Я сощурился, вспоминая прошлый вечер. Или день. Или что там было? Мы были в Сторбаше, а потом вроде бы отплыли, шли под парусом, потом Видарссон коров потерял, какие-то твари, вода, кто-то умер…

Хвала богам, подошел Дударь и прогнал Лундвара.

— Что… — прохрипел я.

Во рту всё слиплось, даже капли слюны не осталось, да еще остатки рвоты воняли нещадно. Бьярне влил мне в рот воды, от которой пахло тиной и лягушками.

— Помнишь, что было? — спросил он.

Я мотнул головой.

— Росомаха. Он напоил нас отравленным пивом. Ну как отравленным. Вроде хельтового, но еще крепче и забористее. Такое и сторхельта бы свалило. Альрику, тебе и тем ульверам, что выше рунами, больше всех досталось. А потом он с Крюком, Гвоздем и Беспалым напали на нас. Ледмар мертв. Альрик ранен. Вепрь тоже. Хотя вообще всех как-то зацепило. Только Бритт, Офейг да Лундвар целёхоньки. Живодеру новая руна помогла, он Крюка убил. На мне раны затянулись. У тебя… ну, прям плохо. Порубленный бок немного залечился, а вот стрела в пузе и нога… Лекарка нужна, притом хорошая.

Я моргал, не в силах уразуметь сказанное.

— Знаешь, что ты учудил? — усмехнулся Дударь. — Мало того, что ты всех новых хирдманов в стаю затянул, так ты и Беспалого захватил, а ведь он к тому времени уже Ледмара прирезал. Наверное, потому он больше ничего и не смог сделать. Как сражаться против своей стаи?

— А-альрик, — выдавил я.

Бьярне сразу помрачнел.

— Коли так посмотреть, раны у него полегче, чем твои. Стрела в груди, но далеко не прошла, да бок малость подпален. Живодер наконечник-то уже из него вытащил, мазь какую-то налепил.

И замолчал. Чего-то он недоговаривал, но мне было так дурно, что я почти не соображал.

— Так я чего пришел? Как быть-то? Идти в Хандельсби? Или здесь останемся пока? Или вернемся в Сторбаш? Тебе лекарка нужна, да и остальным тоже.

— Сторбаш, — выдохнул я.

А дальше была сплошная боль. Меня тащили на корабль, и я чувствовал, как в животе от малейшего сотрясения скребет и режет железный наконечник стрелы. Потом мы бесконечно долго плыли, «Сокол» подпрыгивал на волнах, и я не мог спать из-за постоянной тряски. Раненых было много, целыми остались лишь низкорунные хирдманы. Трупы Росомахи и Крюка оставили там на острове, даже не потрудились их закопать. Гвоздю резанули сухожилия на руках и ногах, и сейчас везли его с собой, чтобы выспросить толком, что там была за задумка у Росомахи, и кто за этим стоит. Беспалого скрутили и бросили возле мачты. Благодаря ему парни нашли еще один бочонок с дурманом, и Вепрь то и дело вливал хельтово пиво в Альрика. Что-то с хёвдингом было не то, но мне никто не говорил, что именно.

В Сторбаше нас уже ждали. Тулле подсказал.

Меня сразу потащили в дом Эрлинга, парней — в тингхус, пленных — в цепи. Орсову женщину с помощницами отправили к ульверам, а нами занялся сам Эмануэль, который спустился в Сторбаш.

Мамиров жрец долго ковырялся в моем животе холодным железом, пока не вытащил кончик стрелы. А потом занялся ногой, которая хоть и оказалась на месте, но толку от того было немного. Кость изломана, мясо изодрано, и что-то там еще вывернуто не так, как должно быть. Пока он возился, я проклял всё: и мерзкую морскую тварь, и глупца Гвоздя, что кинулся в воду вместо того, чтобы принять честный бой, и свою глупость. Зачем было торопиться? Надо было кинуть ему в спину копье, и пусть бы его сожрала та же самая тварь! Ну или потом можно было не спеша догнать его на «Соколе», ведь не зря же Коршуна взяли в хирд. Отыскали бы как-нибудь.

Дагней и Фридюр помогали Эмануэлю, приносили воду, тряпки, иглы, травы, дергали на себе волосы для зашивания ран, черпали и грели жир, смывали кровь. Я же лежал, скрежетал зубами, стискивал до крови кулаки и бранился. Под конец я совсем вспотел, охрип и обессилел. А окаянный жрец, запустив изуродованные пальцы в мое мясо, никак не хотел угомониться. Под конец он намазал ногу чем-то жгучим и сказал:

— Завтра еще посмотрю. Пока закрывать рану не буду. Мясо нарасти успеет, нужно, чтоб кость зажила.

Измучавшись, я хотел бы заснуть, да дергающая боль в ноге и жгучая в животе не давали успокоиться. Тогда ко мне подсела жена, положила прохладную ладошку на лоб и вполголоса запела. Только так я и уснул.

Это длилось несколько дней. Я просыпался, хлебал при помощи Фридюр жидкую протертую похлебку, терпел новые мучения от Эмануэля и снова засыпал под пение жены. И с каждым разом взгляд Аднфридюр становился теплее.

Как-то раз я проснулся от того, что рядом кто-то рыдал. Я протянул руку и коснулся платка на голове своей жены.

— Это моя вина, — прерывисто, захлебываясь слезами, сказала Фридюр. — Моя вина. Это я попросила богов, чтоб ты не вернулся.

— Зачем? — прошептал я.

— Дура! Дурой была! Как ты привез меня и ушел, я поначалу боялась, думала, что Дагней и Эрлинг будут обижать меня. Ведь за мной ни крепкого рода, ни приданого, ни трэлей, ни оружия, ни славы. И в Сторбаше многие так говорили: мол, привез незнамо кого незнакомо откуда. И Ингрид меня поначалу невзлюбила.

Она говорила и говорила, будто давно в ней это скопилось и вот сейчас выплескивалось через край. А я думал только о том, что она и вправду дура.

— А Эрлинг за меня горой встал, ни разу ничем не попрекнул. И Дагней учила меня всему, как у вас тут принято, подарила несколько своих платьев, помогла их перешить, ходила со мной на женские посиделки. Да и Ингрид перестала меня задевать. Наоборот приходила, чтоб выспросить про тебя побольше: как мы познакомились да что ты на Туманном острове делал, кого убил, с кем подрался. И Ульварна она приняла, игралась с ним. Никогда мне так хорошо не жилось прежде, даже у родного отца с матерью. И так мне эта жизнь по нраву пришлась! Мне и дом этот в радость, и сын здоров, крепок, почем зря не кричит, и Дагней с Эрлингом ближе той семьи стали. Вот так бы и прожила всю жизнь! А коли ты вернешься, так всё переменится. Все вокруг тебя вертятся, твои слова ловят, малейшую думку стараются исполнить. Хоть муж, а сердцу моему чужой. Вот мне порой и думалось, как хорошо было бы, коли ты б не вернулся. Потому Орса и наказала меня!

Это еще посмотреть надо, кого тут наказали. Эта дуреха только слезы льет, вот и все наказание! А я тут с дырой в пузе и с располосованной ногой, жру одну воду и не знаю, когда снова встать смогу. Если бы я кого наказывал, так бил бы виновного, а не его жену или детей.

— Ты прости меня. Я больше никогда так думать не стану. Хочешь — до смерти избей, хочешь — на холод выгони! Ни слова поперек не скажу! Только пусть Орса сжалится и излечит твои раны! Дагней ночами не спит, твое дыхание слушает, Эрлинг почернел от горя, Ингрид места себе не находит, даже Ульварн хуже спать стал.

— Вот на ноги встану, — сказал я и замолчал, чтоб отдышаться. — Встану, тогда и побью.

— Хорошо, — пискнула Фридюр.

— Позови…

— Дагней? Эрлинга? Эмануэля?

Надо узнать, как там ульверы. Что с Альриком? Как решили поступить с предателями? И стоит ли кто за Росомахой? А все эти бабьи сопли… Пусть думает, что хочет, лишь бы на сторону не ходила да за сыном смотрела. Наказали ее, тоже мне.

— Херлиф. Его кликни.

— Я мигом.

И она умчалась быстрее ветра, даже не утерев слезы.

Я же тем временем начал перебирать хирдманов. Немного же нас осталось. В Мессенбю Альрик взял одиннадцать человек да еще четырех из ватаг Сивого и Жеребца. Всего полтора десятка. А сколько их осталось? Пятеро. Слепой, Коршун, Синезуб, Отчаянный и Свистун. Остальные либо померли, либо сбежали, либо подняли мечи на своих же. А всё потому что Альрик погнался за дарами воинов, не думая о том, что они за люди. Хотя Беззащитный тогда был сам не свой, и в нем ворочалась Безднова тварь.

Да и я хорош. Ведь знал же, что Росомаха не так просто в хирд вошел, он и слухача за нами посылал, так почему же я не выгнал его, как хёвдингом стал? Да, на корабле он был очень полезен, в бою тоже никогда приказы не нарушал, бился отчаянно и храбро. А на берегу… да мало кто что делает во время отдыха? Аднтрудюр вон по бабам бегает, еще поди вылови его вовремя, зато в походах он надежен. Так же и Росомаха. Пил и хёвдинга поил? Так у хёвдинга своя голова должна быть. Прекословил? Так и я так же делал, притом во время походов.

Нет, не за что было его выгонять. И винить себя тут не стоит. Но людей надо выбирать осторожней, и если вдруг что покажется странным, так не брать их в хирд. Я бы и Живодера выгнал, особенно как посмотрел на него глазами Тулле, но он уже вошел в мою стаю.

— Кай?

Я открыл глаза. Передо мной стоял Простодушный. В рассеянном свете, что доходил через распахнутую дверь, он казался спокойным, как обычно.

— Садись. Что с Альриком?

— Поправляется. Но у него подпален бок и часть спины.

— Он же хельт. Что ему несколько ожогов!

— Порушен узор, что вырезал Живодер.

От его слов я аж привстал, впрочем, сразу же рухнул обратно, скривившись от острой рези.

— Он…

— Пока нет. Но в тот день на острове он стал иным. Вроде бы и Альрик, но лицо чужое. Потому мы поили его дурманом, боялись, что если проснется, мы с ним не сладим.

— А сейчас?

— Ему здешний жрец навесил каких-то бус-костяшек, так что пока он держится. Но он сам не свой. Корит себя за Росомаху, за то, что не сразу распознал пиво, и за то, что снова стал опасен. Вепрь приглядывает за ним, но лучше бы ты поскорее встал на ноги и поговорил с Беззащитным.

В прошлый приход Эмануэль все же зашил рану, наложил на ногу повязку, под которую уложил дробленые кости тварей, так что рано или поздно я должен встать.

— А что с Гвоздем? И вроде бы Дударь говорил что-то о Беспалом, но я не совсем…

— Гвоздя отдали Живодеру и Мамирову жрецу. Он уже много чего понарассказывал. А Беспалый, гнида твариная, зарезал Ледмара, — взгляд Простодушного застыл. — Подошел и полоснул ножом. Мне с того пива дурно стало, и я блевал на другом конце корабля. А там ты со своим даром. Я почуял его смерть прежде, чем увидел. Успел лишь выхватить нож и отбить первый удар, а потом Беспалый как-то оказался в стае и больше не хотел драться. И я тоже не смог, не смог его убить. Вбил его голову в доски, а потом вижу, ты в воду кинулся, за тобой кровь полотном тянется. Я к тебе прыгнул, чтоб вытащить, а потом сообразил, что ты за предателем гонишься. Так что жив Беспалый. Толку от него немного, он мало что знает про Росомаху. Соблазнился богатством, вот и предал хирд.

— Скажи Эрлингу, чтоб созвал тинг. Пусть братья скажут, какую смерть он заслуживает.

Отец не стал торопиться с тингом, объявил, что соберет людей дня через три-четыре. А я понемногу стал чувствовать себя получше: меньше спал, ел уже не только вареную жижу, начал припоминать тот самый вечер и диву давался, как я вообще жив остался. Я ведь был уверен, что рубился с тварью, а не с хирдманом. Как только еще Росомаху в стаю не притащил? И как я смог охватить даром вообще всех? Прежде мне такое не удавалось. Может, стоит изредка пить Бездново пойло?

Стоило мне только немного ожить, как и в доме стало повеселее. Мать, наконец, перестала ходить с красными глазами, Ингрид, которая прежде от одного взгляда на меня убегала во двор, успокоилась и даже пару раз улыбнулась мне, Фридюр уже не возилась со мной, как с дитем грудным. Но ни ходить, ни даже сидеть я пока не мог. Потому на тинг меня притащили прямо с лавкой. Эмануэль сказал, что бедро было вывернуто, и лучше бы мне поменьше дергаться. Поганая морская тварь! Мало того, что покусала, так еще и чуть не выдернула ногу. И ведь до сих пор не знаю, убил я ее или нет. Если нет, то почему я жив? Если да, хотелось бы увидеть ее уродливую морду и поглядеть, что это за тварь такая была. Эх, забыл спросить у Простодушного!

В тингхусе уже столпились все рунные жители Сторбаша, да и не только. Еще бы, такое развлечение! Среди прочих я увидел и Полузубого с несколькими бриттами. Ульверы обступили мою лавку, увидели, что я сейчас помирать не собираюсь, принялись зубоскалить.

— Хорошо живешь! И ходить никуда не надо. Лежи себе и лежи.

— А срать тебя тоже на лавке выносят?

— Эх, и чего ж я в море-то не кинулся! Сейчас бы тоже лежал себе и лежал.

— Бока-то не отлежал?

Альрик неловко присел сбоку. На его груди болтались странного вида бусы, где каждая бусина диковинной формы.

— Стоило ли тинг созывать? Сами бы всё решили.

— Не хотел, чтоб в Сторбаше надумали невесть что. Они же видели нас, видели раненых, кормят нас, лечат, заботятся. Пусть уж знают всю правду. Да и я сам много чего не понимаю.

Беззащитный кивнул.

Как обычно, тинг начался с перестука бодрана. На середину вышел Эмануэль и хриплым голосом затянул:

— Давным-давно, когда мир был еще молод, и Мамир еще не зажег огонь под котлом на горе Куодль, зимние и весенние боги жили в согласии, и даже буйноголовый Фомрир выплескивал свой гнев только на тварей. Был тогда среди зимних богов еще один под именем Ха́грим. Он появился вторым после Скирира и всегда завидовал старшему брату. А потом он начал завидовать Фомриру, который хоть и не перворожденный бог, но силой обладал не меньшей. И захотел Хагрим встать во главе всех богов. Долго он думал, сомневался, но потом все же решился на дело страшное. Обратился он к Бездне, сказал, что если он станет конунгом богов, то больше не тронет никто ее детищ, тварей морских, земных и небесных. А еще пообещал Хагрим, что освободит он Карну, праматерь зимних богов.

Бодран застучал яростнее.

— После того, как Фомрир посмеялся над богами, одарив их останками змея Тоурга со словами колкими, обиделись зимние и весенние боги, не желали больше видеть создателя фьордов. Только Хагрим не отверг Фомрира, прикинулся другом, втерся в доверие, а потом обманом заманил в тесное ущелье и напоил жгучим ядом трехрогой змеи. Как впал в забытье Скириров сын, так заковал его в цепи тяжелые, бросил в глубокую яму, завалил камнями огромными, а сверху разлил озеро и заморозил его намертво. Думал Хагрим, что вся сила Скирирова в сына ушла, и без Фомрира легко он справится с остальными богами.

Я впервые слышал эту историю. Значит, и Фомрир пережил такое предательство?

— Без Фомрира распоясались твари, гуляли по миру, не страшась и не таясь, как прежде. Распугали всю дичь Хунору, пожрали оленей и медведей, на которых охотился держатель рогатины, потоптали посевы Фольси, разметали лечебные травы Орсы, порвали сети Миринна, разломали кузню Корлеха и едва не опрокинули корабль Нарла. Разозлились боги, разбранили ленивого Фомрира, что забыл о своем долге, пришли они к Скириру и пожаловались на держателя меча. Позвал бог-конунг сына, но никто не откликнулся на его зов.

Эмануэль замолк. Мерно ухал бодран. Люди в тингхусе едва дышали в ожидании продолжения.

— Долго искали по белу свету пропавшего бога-воина, думали, разозлился он и ушел в самые глухие леса, в самые высокие горы, в самые глубокие ущелья, но не нашли и следа его. Тогда Скирир взял молот и ударил в свой щит железный. Всколыхнулись леса, с деревьев посыпались листья, вздрогнули реки и озера. Ударил Скирир второй раз. Дрожь прошла по всей земле, воды рек и озер выплеснулись из берегов, с гор градом скатились камни. Ударил Скирир в третий раз. Всколыхнулись моря, огромные волны загуляли по ним, раскололись горы, потрескались вековые льды. Вздрогнул Фомрир, открыл глаза, разорвал цепи, опутавшие его, раскидал камни и растопил ледник одним выдохом.

Жаль, что я не бог, иначе бы тоже убил Росомаху одним ударом. Да и морская тварь не ранила бы меня.

— Собрались зимние и весенние боги на первый тинг, где Фомрир поведал им о предательстве Хагрима. И решено было поступить с ним так же, как он поступил с богом-воином, только во сто крат тяжелее. Сковал Корлех цепи толстые, неподъемные, отыскал Хунор самую глубокую пропасть, а Орса сделала самый жгучий яд. Напоили тем ядом Хагрима, заковали в цепи, бросили в пропасть, завалили ее камнями. Поверху Скирир разлил широкое соленое море и напустил холод, чтобы покрыть то море толстым льдом. Но не вечен тот лед. Из-за яда чуть жив павший бог Хагрим, еле-еле он дышит. Пока вдыхает он, воды над ним скованы льдом, а пока выдыхает, согревается море и тают льды.

Снова замолк Эмануэль, а бодран всё стучит и стучит. Не закончена история старого жреца.

— Одна за другой сменялись зимы, на том море наросли острова. А как создал Мамир людей и одарил их благодатью, самых первых он поселил на те самые острова, чтобы приглядывали люди за морем. Рано или поздно очнется от яда бог Хагрим, скинет цепи и выйдет из соленых вод на берег. И именно нордам суждено встретить его! И пока он не наберет сил, мы должны одолеть его. Но никто не знает, как выглядит Хагрим! Ни один человек не видел его лица, ведь Мамир сотворил людей уже после заточения бога-предателя. Мы знаем лишь то, что лжива и коварна душа его, выдаст он себя поступками подлыми и бесчестными. Потому можно простить убийцу, пощадить неверную жену и отпустить вора, но нельзя спустить с рук предательство.

В последний раз рассыпался стуком бодран и затих.

Стоит ли тогда говорить с Гвоздем и Беспалым? Может, сразу закопать их в самую гнилую землю и привалить камнями? Но раз уж собрали тинг, так проведем суд по всем обычаям.

И в тингхус принесли пока еще живых предателей.

Глава 8

Гвоздя приволокли на какой-то дерюге, исхудавшего, поседевшего, с трясущимися изувеченными руками и бесполезными ногами. Судя по впавшим щекам, ему выбили часть зубов. Кисти рук небрежно замотаны закорузлыми от крови и гноя тряпками, ступни болтались, будто чужие. За те дни, что я приходил в себя и залечивал раны, гордого хускарла превратили в жалкого избитого трэля.

Да, мы оба сейчас не могли ходить и были беспомощны, как дети, но я скоро встану на ноги, а Гвоздь ляжет под дерн. И повезет, если он ляжет туда уже мертвым.

— Поведай уважаемому тингу всю правду о себе и своих приятелях, — мягко сказал Эмануэль.

И несчастный дернулся от голоса жреца так, будто его ударили плетью.

— Это всё Росомаха! Это его задумка. Я не хотел… — забормотал бывший ульвер.

— Громче! И с самого начала. Кто такой Росомаха? Что вы делали прежде? Я ведь помню, что ты наговорил. Если солжешь, придется снова позвать Живодера.

— Нет… пожалуйста! Я расскажу!

По лицу Гвоздя покатились крупные слезы, и я отвернулся. Тошно на такое смотреть! Но кто может быть уверен, что после пыток сохранит мужество? Разве что Тулле, который проходил через подобное.

Из сбивчивой речи Гвоздя, которую спокойно направлял в нужное русло Эмануэль, мы узнали, что настоящее имя Росомахи — Рефр, «лиса». Будучи на третьей руне он вступил в хирд и честно ходил в походы. Спустя два года Рефр, уже пятирунный, крепко повздорил с хёвдингом. Гвоздь не знал, что послужило причиной, сказал лишь, что хёвдинг избил Росомаху и в наказание оставил две скрещивающиеся раны на спине. Кое-как залечившись, Росомаха не ушел из хирда, дождался шестой руны и получил необычный дар. Он мог взглянуть на человека и понять, одолеет его в бою один на один или нет. И хотя этот дар не давал Рефру ни сил, ни ловкости, ни каких-то необычных навыков, его это устраивало, потому как он нещадно занимался и вперед других рвался в сражения, хоть и выбирал при этом против кого встать. Но всё никак не мог отомстить своему хёвдингу, тот всё ещё был сильнее. Это продолжалось несколько месяцев. Как раз в это время Росомаха познакомился с Крюком, Гвоздем и Псом, у которых тогда были другие прозвища. Он начал задумываться, а стоит ли его месть таких усилий? Может, лучше уйти из ватаги и заняться чем-то другим? Но тут их хирд позвали на пир в благодарность за выполненное поручение, и Рефр впервые увидел своего хёвдинга пьяным. Дар ясно показал, что теперь Лис сможет убить его. Так он и сделал. Дождался, когда хёвдинг выйдет отлить, перерезал ему горло, оставил такие же раны на спине и бросил в отхожую яму.

После этого он сменил имя, взял троих приятелей и сбежал с ними в Альфарики. Там они прибились к разбойникам, что промышляли недалеко от берегов Альдоги. Так несколько лет Росомаха и провел: нападал на торговые корабли, забирал товары и серебро, когда убивал купцов, когда щадил. Гвоздь, Пес и Крюк были с ним.

Но пару зим назад в Раудборге наняли новый хирд для защиты, и пришлый хёвдинг ретиво взялся за дело. Вычистил окрестные леса от разбойников, расширил земли, с которых город собирает подать, а в прошлом году добрался и до озера Альдоги. Выловил половину татей и там же перевешал, а остальные сами разбежались. Остались лишь самые глупые, храбрые или отчаянные. Рефр глупцом не был. Он вернулся на Северные острова, считая, что убийство хёвдинга уже давно забыто. Но на всякий случай поменял прозвище себе и приятелям, отрастил пышную бороду, навешал на нее первые попавшиеся побрякушки и даже придумал историю, мол, каждая вещица в его бороде снята с трупов врагов.

Путь в дружины ярлов Росомахе был закрыт, ведь каждый ярл опасается сильных воинов, что появились из ниоткуда и чьи имена никто раньше не слышал. И если станут расспрашивать и вызнавать, мало ли что отыщется? Конечно, Росомаха мог пойти в вольный хирд и честно трудиться. Но он не захотел. Он решил найти слабенький хирд, убить там хёвдинга, забрать добычу, корабль, набрать людей и отправиться в иные земли, чтобы грабить там.

Росомаха долго искал подходящий хирд. Всё ему было не так. То корабль мал, то хёвдинг слишком силен или знаменит, то хирд бедноват, даже оружие не по силе подобрано, а первое попавшееся. А годные хирды сами отказывались от четверых сильных воинов, их хёвдинги справедливо опасались брать неизвестного хельта.

Серебро, вырученное с продажи награбленного у Альдоги, утекало быстрее, чем хотелось бы. Пес предлагал бросить разбой, пойти в Бриттланд и там осесть на земле. Росомаха уже почти согласился с ним, но тут в Мессенбю пришли мы. Все такие нарядные, в серебре, с рассказами о богатствах, привезенных с Бриттланда, и о драуграх. И хоть дар подсказывал Росомахе, что Альрик сильнее его, но в то же время разница между ними была невелика. Был какой-то тайный изъян в этом светлоголовом хёвдинге.

И впервые удача улыбнулась четверке приятелей. Их сразу взяли в этот хирд, почти без вопросов об их прошлом. Под хельтовым медом Альрик явно был слабее Росомахи, а остальные хирдманы были всего лишь хускарлами. И самое главное: хирд набрал много новых воинов! А значит, их можно переманить на свою сторону и захватить корабль, не особо рискуя своими шкурами.

Перво-наперво Росомаха решил узнать, куда ульверы спрятали привезенные богатства. На корабле их уже не было, но по некоторым оговоркам он понял, что хирдманы не успели всё распродать и потратить. Потому он подговорил хирдмана с удивительным слухом последить за Альриком и еще одним мальчишкой, который почему-то вёл себя слишком смело и заносчиво и даже препирался с хёвдингом. Но Уши вызнал мало, лишь подтвердил мысли Росомахи, что с хёвдингом что-то не то. А потом и вовсе пропал. Неужто ульверы поймали его? Что Уши им наболтал? Росомаха затаился, больше не спаивал Альрика и решил вести себя примерно, особенно после того, как ульверы ушли на несколько дней и вернулись обратно с новыми рунами. Даже Альрик стал двенадцатирунным. Пес снова заговорил о том, что пора бросать старое ремесло и либо стать обычными хирдманами, либо заняться чем-то иным.

— Лишь раз Росомаха дал себе волю, — прохрипел Гвоздь, — когда выкинул одного надоедливого мальчишку за борт. Но малец не наябедничал. Побоялся, что иначе как-то утром не проснется.

А потом на «Соколе» объявился конунгов сын с великорунной нянькой, Стигом Мокрые Штаны. И Росомахе волей-неволей пришлось отложить свои планы. Пока ходили туда-сюда по всем Северным островам, уже не только Пес, но и Гвоздь с Крюком втянулись в жизнь обычных хирдманов. Ну, а что? Кормят-поят, работенку подкидывают несложную, серебра хоть и немного, но всё же перепадает, хёвдинг толковый, попусту не бранится и не бьет никого, слова говорит разумные, хирд относится уважительно, ведь они и впрямь неплохие мореходы. Так и чего лишний раз за бедой тянутся? От добра добра не ищут! Да еще разговоры про непонятный Скириров дар, который настолько хорош, что конунг готов наизнанку вывернуться, чтоб заполучить человека с таким даром.

Но потом были земли ярла Гейра. И смерть Бешеного Пса, самого разумного в шайке Росомахи, того, кто всё время ратовал за мирную жизнь. Пока мы с Альриком бегали по тингам, слушали рассуждения насчет Бездны и сарапов и гоняли солнечных жрецов, Росомаха вовсе утратил всякое здравомыслие. Он почему-то вбил себе в голову, что это ульверы виноваты в гибели Пса, а потому должны поплатиться.

— Он твердил, что мы должны забрать все богатства у хирда, — говорил Гвоздь. — Иначе Пес погиб зазря. Что надо убить Альрика, которого впору звать не Беззащитным, а бесхребетным, раз он так просто отдал хирд мальчишке. И наглеца Кая тоже, чтоб не зазнавался. Подумаешь, Скириров дар! Что толку, если сам слаб и глуп.

Тогда-то Росомаха и запрятал на «Соколе» пару бочонков с хельтовым медом, да не с простым, а особым, крепче и ядренее прежнего.

— А чего же ядом не отравил? Так же надежнее было бы? — спросил я.

— Он хотел. Да мы в ядах не очень понимаем, а брать у кого-то Росомаха поостерегся. И мы с Крюком не хотели так. Бесчестное это дело — травить врага.

Простодушный коротко хохотнул. Я глянул на него. Было б у Простодушного чуть поменьше разумности да побольше горячности, так он бы растерзал бы Гвоздя голыми руками. Впрочем, Херлиф мог это сделать и раньше, еще на том острове, но нарочно оставил в живых и Беспалого, и Гвоздя. Чтоб вызнать правду да наказать предателей покрепче. Как по мне, столь расчетливый нрав даже мешал Херлифу. Если бы он вел себя увереннее, яростнее, живее, так за ним бы пошли многие. А так Простодушный кажется слишком скромным и равнодушным, что ли.

Но, несмотря на гнев, Росомаха выжидал удачный момент. Пока мы ходили по деревням ульверов, то ночевали в этих самых деревнях, угощались дареными напитками, и шанса так и не предоставилось. И вот в Хандельсби он слышит, что хирд пойдет в Альфарики, да еще и с тамошним купцом.

— Мы с Крюком говорили, что надо уходить, бросить Альрика и перейти под другую руку. Нынче время темное, всем нужны добрые воины. Скажем, что ушли из вольников, потому что не хотели оставлять родную землю, пока та в опасности. Мы говорили ему. Но он намертво уперся. Кричал, что не спустит гибель Пса с рук.

— А почему сами не ушли? — спросил Рысь.

— Он бы нас убил. Он так и говорил. Говорил, что мы теперь до смерти повязаны. Был бы жив Пес, может, всё иначе бы сложилось. Только Пес мог его утихомирить.

Не будучи дураком, Росомаха прекрасно понял, что мы загрузили на «Сокола» немалое богатство, и решил, что больше ждать нечего. В Альфарики он плыть не хотел, ведь немало купцов прошло через его руки, немало он поизмывался над их людьми. Вот так вернется в тот же Раудборг, какой-нибудь мелкий карл, которого толком и не заметишь, узнает его, доложит городским хирдманам, и всё. Скоро будешь болтаться на суку, хельт ты там или не хельт.

— А куда награбленное бы дели?

— Были у Росомахи знакомцы. На Альдоге мы ведь тоже не столько серебро, сколько товары брали: пушнину, воск, меда, добрую сталь. Отдавали хоть и в два-три раза ниже обычной цены, зато тихо. Мы ведь не серебром, а кровью за этот товар платили. А кровь нынче дешева.

Чем больше говорил Гвоздь, тем спокойнее и рассудительнее он становился. Будто с каждым словом он снимал с себя тяжкий груз. Руки его уже не тряслись, взгляд из затравленного стал отрешенным, равнодушным. Он готовился к смерти, а подле нее страху места нет.

— И каков был план?

— Напоить всех, выждать, пока уснут. Перво-наперво убить Альрика, Кая и бриттландского парня. У них самые высокие руны. Бриттландца поручили Беспалому. Так он должен был доказать, что достоин войти в долю. Альрика хотел убить сам Росомаха, а Безумца Крюк. Я прикрывал бы их стрелами. В броне ведь спать не ложатся, так что мы могли б справиться.

— Как Беспалого уговорили?

— Это всё Росомаха. Он с первого дня прощупывал всех принятых вместе с нами. Со старыми хирдманами говорить толку нет, мало ли, как давно они с Альриком. Да и любой видел, что ульверы под Скирировым даром Кая никогда против своих не пойдут. Крюк должен был убить Кая до того, как его дар пробудится. Росомаха видел, что мальчишка пока не научился с ним управляться, обычно либо стена щитов нужна, либо чтоб хирдманы рядом бились. Кто ж знал, что он под Бездновым пойлом сумеет пробудить дар?

— Про Беспалого…

— Что про него говорить? Гнилой человек. Стоило шепнуть ему про богатства, как он вмиг согласился. А вот остальные покрепче оказались. Синезуб даже не понял, о чем с ним Росомаха толковал. Отчаянный вовсе не жаден, да и больно ему в хирде нравилось. Свистун как руну получил, так больше ни о чем и не мечтал. Слухача вон уговорили, да пропал он. А, еще были братья Старший и Младший. Вот они смекнули, что к чему, лезть в драку не стали, но из хирда ушли. Не захотели оставаться там, где хирдман под хёвдинга роет.

Я устало откинулся на спину. Нога снова разнылась, под повязками жестоко чесалось, но чтобы дотянуться до того места, нужно было напрячься и сесть, а садиться нельзя. Потому я скреб ногтями по лавке, чтобы хоть как-то отвлечься от ноги.

Самое главное мы узнали: за Росомахой никого нет. Он всего лишь разбойник, чудом добравшийся до десятой руны.

Решение насчет Гвоздя вынесли быстро: смерть. Но смерть не поганая, а от меча. Гвоздь никого так и не убил, неплохо выдержал пытки, преодолел страх и заслужил наше уважение. Осталось решить, кто именно его убьет, ведь казнь — это не только возмездие, но еще и благодать.

Я бы с удовольствием получил десятую руну, залечил вмиг все раны, сожрал твариное сердце и стал бы хельтом, да только от убийства девятирунного мне ничего не перепадет. Альрику расти в рунах нельзя, пока мы не изгоним Бездну внутри него. После недолгих раздумий мы отдали Гвоздя Эгилю. Тот до сих пор был на седьмой руне, и до новой ему оставалось совсем немного.

Следующим на тинг привели Беспалого. Он выглядел получше Гвоздя, по крайней мере, пришел на своих ногах. А что руки сломаны, так сам виноват: в Сторбаше восьмирунного мало кто сможет удержать в цепях, раз я и Альрик ранены. Ну заодно выбили несколько зубов, сломали нос, но это для хускарла ерунда. Слушать историю его жизни никто не захотел, всё и так было понятно: позарился на чужое добро, убил своего же хирдмана. Смерть Ледмара хирд прощать не собирался.

— Я ошибся, — угрюмо сказал Беспалый, не особо рассчитывая на пощаду. — Я всю жизнь искал свое место. Хотел служить Мамиру, но тот отказался. Хотел стать добрым хирдманом, да тоже не вышло. Если бы Каев дар проснулся чуть раньше… Это и было то самое, что я искал. Теперь уж поздно. Но если Кай еще раз поверит мне, я больше никогда не предам. Стану самым верным псом. Не нужно мне ни серебро, ни рун, ни славы. Просто быть в стае! И мой дар, он ведь не плох. Чуять нацеленный на тебя удар! Я выплачу виру за Ледмара хоть своей кровью, хоть серебром, хоть службой.

Альрик будто бы и не слышал его слов. Повернулся к Простодушному и спросил:

— Как ты скажешь, так и будет.

Херлиф встал, прошелся перед Беспалым туда, потом обратно.

— Эмануэль не зря поведал нам сказ о боге-предателе Хагриме. Пусть мы и не боги, тем больше мы должны следовать по их стопам. Надо сделать с ним то же, что сделали с нами предатели.

Поначалу Беспалый даже не понял, о чем говорит Простодушный, лишь когда ульвер взял в руки нож и пару стрел, задергался, но в руках Сварта особо не попляшешь.

Херлиф не торопился. Он подошел к Беспалому, с легкой улыбкой заглянул к нему в глаза, сорвал с него рубаху и медленно вдавил наконечник стрелы между ребрами. Примерно туда ранили Альрика. Вторую стрелу Простодушный воткнул в бок. Как у Вепря. Потом взял горящее полено из полыхающего очага, небрежно помахал им перед лицом Беспалого.

Вот же! Я снова вспомнил, какой дар у Беспалого. Он предчувствует удары, нацеленные на него. И сейчас он каждое ранение переживает дважды: сначала через дар, а уже потом через шкуру. Ручищи Сварта вздулись, удерживая вырывающегося предателя, но Херлиф все равно не спешил. Он медленно прижал полено к торсу Беспалого, слушая его вопли и потрескивание сгорающей плоти. Несколько небрежных взмахов ножом, но даже мне с лавки было хорошо видно, что Херлиф бережет Беспалого, наносит тому неглубокие раны, едва ли опаснее царапин. Напоследок Простодушный сломал предателю ногу, но опять же мясо не рвал, осколки костей не прорвались наружу.

Впрочем, это лишь начало.

Беспалый почувствовал, что больше его пытать не будут, бессильно обмяк в лапищах Сварта и едва понятно бормотал благодарности, клялся всеми богами, что не обманет больше доверия, не предаст и сдохнет за Снежных волков. Он еще не понял, что смерть гораздо ближе к нему, чем он надеялся, и гораздо дальше, чем ему бы хотелось.

На площади перед тингхусом Эгиль отрубил Гвоздю голову мечом и стал восьмирунным. Беспалый снова напрягся, хотя со сломанной ногой и руками он бы ничего не смог сделать.

Все, кто слышал слова Эмануэля, поняли, чем окончится путь Беспалого, а вот сам Беспалый пока не догадывался. Он сообразил позже, когда ему запеленали в тугие веревки, перетянули раны, чтобы он не истек кровью слишком быстро, а потом потащили за пределы Сторбаша. Но дергаться было уже поздно. Там, у подножия холма, выкопали яму, уложили в нее живого Беспалого, накрыли тряпкой, чтоб тот не задохнулся сразу, сверху поместили труп Гвоздя, осторожно обложили их крупными камнями и лишь потом засыпали землей. Но не слишком много, едва ли с локоть. Не нужно, чтобы Беспалый умер слишком быстро или задохнулся. Мы даже могли слышать его голос, доносящийся из-под земли. У изголовья двойной могилы поставили большой камень, на котором Эмануэль пообещал высечь закрывающие руны, чтоб мертвецы не смогли подняться. Через несколько дней, когда от Беспалого уже не будет нести рунной силой, камень уронят на могилу рунами вниз.

Беспалый, конечно, не Хагрим, и такой силой не обладает, но кто знает, на что способен восьмирунный воин перед лицом позорной смерти? Потому Херлиф уселся возле камня и поклялся, что не сойдет с места, пока не убедится в гибели Беспалого.

Так и закончился тинг.

Но вечером в дом Эрлинга пришли те хирдманы, что еще не заслужили полного доверия: Слепой, Коршун, Синезуб, Лундвар и Свистун.

Первым заговорил Коршун:

— Мы тут подумали… Лишь одни боги знают, как сложится наш путь. Всё может перемениться в этом мире. Когда-нибудь ты бросишь ремесло хирдмана и вернешься домой навсегда, к жене и сыну. Возможно, это случится уже этой зимой, едва затянутся твои раны. Но пока ты остаешься хирдманом, мы будем рядом.

Я невольно рассмеялся.

— Ты словно дружинник, что решил принести клятву верности ярлу. Я же не ярл, а ты вольный хирдман. Когда захочешь уйти, просто скажи.

Коршун покачал головой.

— Не о том речь. Я плохо помню, что было на том острове, Бездново пойло изрядно затуманило мою голову. Но впервые за всю жизнь я, сын рабыни, наполовину норд, наполовину сарап, вдруг понял, что нашел свое место. И рядом со мной не случайные люди, а братья.

Слепой перебил:

— Я был в разных хирдах. Некоторые едва ли отличались от разбойной шайки. Но тут всё иначе.

— Недаром такой дар зовется Скирировым, — добавил Свистун.

— Я стал намного сильнее, даже не пролив крови! — восторженно заявил Отчаянный.

Квигульв оскалил синие зубы в жутковатой улыбке:

— Кай, поскорее залечивай раны. Я хочу снова сразиться с тобой.

И хоть я не понял, как именно хочет сражаться Синезуб: рядом со мной или прямо со мной, но кивнул.

Глава 9

Крупные хлопья снега валили сплошной пеленой. Сначала они таяли, касаясь земли, а потом перестали таять, и улицы Сторбаша покрылись белым пухом. Лед на море пока еще разбивался в мелкое крошево и бултыхался на поверхности, но совсем скоро берега будут намертво закованы в ледяные оковы, и красавец «Сокол» долго не сможет расправить свой парус.

Бог-предатель Хагрим делает медленный вдох, забирая обратно тепло. И настает время долгой-долгой зимы с метелями, снегопадами, стужей и тьмой.

А ведь мы должны были уплыть в Альфарики, распродать богатства, посмотреть на жизнь в других землях.

Я осторожно перенес вес с палки на раненую ногу, скривился от пронизывающей боли и снова оперся на палку, вытесанную Эрлингом. Мало того, что шрамов у меня изрядно прибавилось, так кости тоже никак не хотели заживать, несмотря на мои девять рун и усилия Эмануэля. Они ныли, когда я ложился спать, ныли перед дождем и снегом, ныли, когда я отпаривал их в бане. Эта непроходящая боль выматывала похлеще, чем хромота. Из-за нее я постоянно злился, меня раздражало всё.

Еще Фридюр замучила со своей заботой, будто я не хускарл, а дитё малое. То норовит закутать потеплее, то подкладывает еду в миску, будто у меня не нога, а руки поломаны, то спрашивает, не нужно ли мне чего, хотя я и сам могу сделать, если что понадобится. Поначалу даже к отхожему месту водила, так как я не мог удержаться на корточках. Один раз я всё же не выдержал и влепил ей оплеуху, ладно хоть руку успел придержать, иначе бы точно челюсть своротил, а так только слегка задел. Подумаешь, губы в кровь и щека опухла. Но она сама виновата. Видела же, что я не в духе, а всё равно полезла.

Отцу с матерью сказала, что сама ударилась, да только не больно-то они и поверили. Ингрид и вовсе набросилась на меня с кулаками, мол, нельзя Фридюр обижать. Фольмунд перепугался из-за криков Ингрид и разревелся. Тогда я вконец осерчал, схватился за палку и ушел из дому к морю. Еле дохромал. По замерзшей земле палка всё время проскальзывала.

Нет, не вернусь к Эрлингу. Если ему невестка дороже сына, так пусть сам с ней и возится. Может, мне свой дом срубить? Попросить ульверов подсобить, так они вмиг его поставят, руками бревна перекидают. Да только бревна надо заранее готовить, чтоб просохли как следует. Из сырого дерева класть смысла нет, потом щели замучаешься заделывать, да гниль может пойти. Впрочем, зачем мне тот дом? Всё равно ведь уйду по весне. А Фридюр одна с хозяйством не сладит. Пусть сначала сын подрастет, а уж потом…

Пойду жить в тингхус, к ульверам. Пусть там тесновато, зато весело. Как раз и Простодушный вернулся, а то столько времени просидел возле могилы! Он там себе чуть ли не медвежью берлогу устроил: поставил шалаш, укрыл ветками и шкурами, натаскал дров из лесу для согрева. Еду-то ему хирдманы таскали. Как он только умом не двинулся?

Я всего два раза приходил. В первый раз через пару дней после погребения, попросил, чтоб меня притащили к могиле, думал уговорить Херлифа уйти оттуда. Тогда явственно чувствовалась сила восьмирунного из-под земли и слышались приглушенные крики, мольбы о прощении, перемежаемые проклятьями. Когда я пришел во второй раз, спустя еще седмицу, Беспалый все еще был жив, но больше не кричал. Стоять рядом с могилой было невыносимо из-за сильного трупного запаха, а каково лежать под разлагающимся телом я даже думать не хотел. Простодушный спокойно сидел рядом и вытачивал из бревнышка что-то непонятное. Я снова предложил ему вернуться в тингхус, но он отказался.

— Хочу быть тут, когда он наконец сдохнет.

— Да привали ты его камнем с рунами, и дело с концом!

Но Херлиф меня не слушал.

— Это ведь я уговорил парней уйти из рунного дома. Думал, в хирде будет получше. А там болота, изгои, житье с бриттами, драугры… И ни Фастгер, ни Ледмар мне ни слова не сказали. Это я не хотел возвращаться в отцов дом, я хотел жить иначе, а у них были неплохие семьи, и с родителями они ладили. А теперь их нет, отец умер, и в живых один я остался.

— Ну, драугры, сарапы — это ж не твоя вина, — неуверенно сказал я. — Многие из рунного дома наверняка погибли. А, может, и все.

Херлиф помолчал, срезал кусок со своей деревяшки, ковырнул в другом месте, потом сказал:

— Да ты не думай лишнего. Как помрет, вернусь в тингхус.

И вот вчера Ингрид влетела в дом со словами, что Простодушный появился в Сторбаше, весь обросший и грязный. Значит, помер Беспалый. Долго же он продержался! Раненый, без еды, без воды, разве в дождь что-то просачивалось внутрь, в собственном дерьме и с разлагающимся трупом поверху. Вот что значит хускарл!

Я вон тоже хускарл, а чего-то никак не вылечусь. Я раздраженно хлопнул себя рукой по бедру сломанной ноги и тут же прикусил губу от вспышки боли. Почему так медленно заживает? Может, я как-то разгневал Орсу? Не из-за оплеухи же Фридюр осерчала богиня? К тому же ударил я только сегодня, а болит уже давно. И Эмануэль уже седмицу не спускается со своей ублюдочной горы. Сам бы уже давно сходил, да только с палкой и хромотой разве ж я вскарабкаюсь?

С трудом подволакивая больную ногу, я потащился обратно в город, в тингхус. А там было шумно и весело. Ульверы хлебали пиво, таскали рабынь вглубь дома, боролись и хохотали. Там были и сторбашевские парни. Я узнал Инго, Дага и парней постарше.

Херлиф, уже вымытый, расчесанный и приодевшийся, тоже сидел за столом и смеялся, отхлебывая пиво. Будто не он проторчал возле могилы столько дней и ночей.

— А, Кай! Заходи! Надоело сидеть возле жены? — окликнул меня Эгиль.

— Надоело. Потому перебираюсь жить сюда. Найдется местечко?

Кот сначала расхохотался, а потом еще раз глянул на меня.

— Так это не в шутку? Слышь, Альрик! Кай от жены сбежал!

После этого на меня оглянулись все ульверы. Хорошо, хоть Простодушный махнул мне рукой, прогнал сторбашевца, что сидел возле, сунул в руки кружку и сказал:

— Пей.

Я выпил.

— Что это за…

— Росомаха ведь два бочонка Безднова пойла заготовил. Первый нам споил, а второй не успел. Чуток мы потратили на Альрика, а оставшееся допиваем сейчас. Да ты не бойся, мы его с обычным пивом мешаем. Самое оно! Выпил? Ну, сказывай, что там у тебя.

Только после второй кружки я немного разговорился. Выбранил бестолкового жреца, что не умеет лечить, тварь, что изранила мне ногу, жену, что ведет себя неподобающе с мужем-хускарлом, Ингрид, что переметнулась на сторону Фридюр, сучью зиму и наше невезение, из-за которого мы вынуждены сидеть в Сторбаше.

Херлиф слушал меня, кивал, подливал выпивку, а как я закончил, так отвесил крепкий подзатыльник.

— Ну и дурень же ты. Надо было тебя рядом с собой усадить! Чтоб ты днем и ночью вслушивался в шорохи, внюхивался в тухлый запах, шкурой ловил рунную силу и думал, сдох убийца твоего побратима или нет. Жена ему не нравится! А ты с ней хоть говоришь иногда? Почем ей знать, что у тебя болит и чего тебе надо? Может, зря я тебя из моря вытащил? Может, надо было оставить там? Рано или поздно тварь бы очухалась и догрызла б тебя, тогда ничего бы и не болело. Из дому он ушел! Точно мальчишка сопливый, которого отец выпорол за проказы. А что до Сторбаша… Тебя только скука обуяла, а каково нынче Эрлингу? Это ведь ему нужно столько времени кормить два десятка воинов! А и попробуй не прокормить, если одна половина хирда сильнее его, а вторая на равных. Коли мы голодать будем, так и городу не поздоровится. Он, поди, своих людей впроголодь держать будет. Опять же рабынь нам отдал, а ведь они тоже чьи-то были. Чем он расплатился за них? Проснись, Кай! Ты ведь нынче не простой хирдман, а хёвдинг! Должен смотреть дальше, думать наперед и не только про себя, но и за всех разом. Эрлинг — мужик умный. Лучше бы набирался у него разума, коли уж своего пока не отрастил.

Я краснел от гнева и бледнел от стыда, пока слушал Херлифа. И вроде всё по делу говорит, не раз уж мне такое сказывали, кажись, впервые меня так отчитал Ульвид при первой встрече. Но одно дело — Ульвид, проживший не один десяток лет, и другое — Херлиф, который ненамного старше меня.

— Так что допивай и ковыляй к себе домой. Мы нынче не в походе, так что можем отдыхать, как вздумается. А ты человек женатый и должен быть с женой.

* * *

Когда лед встал накрепко, в Сторбаш пожаловали нежданные гости. Трое бриттов из Растранда. Они изрядно обмерзли, истощали и уже не чаяли добраться до тепла.

Полузубого и двоих его попутчиков отец привел сразу в дом, усадил возле очага, мать подала горячий яблочный отвар, Ингрид притащила толстые одеяла. Хотя бритты были не ниже хускарла, руны им почему-то не особо помогали в мороз. А ведь нынче погода была не так уж и плоха. Да, холодно, да ледяной ветрище, но без снега, не метель, когда можно в двух шагах от дома заблудиться.

Немного отогревшись, Полузубый поведал, что в Растранде совсем беда. Бритты наслушались рассказов о настоящей северной зиме, подготовились по мере своего разумения, да вот пока сами не столкнулись, так и не поняли, как надо выживать. Часть скота у них уже померзла, пришлось заколоть, и это при том, что лишнее поголовье было вырезано при первом снеге.

— Как при первом снеге? — вскричал отец. — Говорил же, что с морозами надо, когда уже точно не потеплеет, чтоб мясо во льду хранить.

Бритт пожал плечами. У них в Бриттланде когда снег идет, тогда и мороз. Часть мяса они успели закоптить, а остальное сожрали, чтоб не попортилось. Значит, по весне Эрлингу снова придется делиться с ними живой скотиной.

Потом бабы, перепугавшись невиданных холодов, нещадно сжигали дрова, обогревая дом. И добрая половина заготовленных на зиму полений уже исчезла. С одеждой тоже беда, так что зачастую кутались просто в шкуры. Урожай выдался скудным, не знали бритты, как обрабатывать нашу нордскую землю. И так было во всем. Куда ни глянь — всё бритты делали неверно. Потому Полузубый и решил несмотря ни на что дойти по льду до Сторбаша и попросить подмоги.

— Еды не прошу, сам понимаю, что и так в тягость. Но хоть советом подсоби. Дай кого-нибудь, чтоб научил, как надо, мы сами поголодаем, но твоего человека будем кормить досыта до самой весны.

— Я же говорил про зиму и морозы, — произнес Эрлинг.

Многовато хлопот я свалил на отца: от бриттов-изгоев и раненых ульверов до жены с сыном.

— Говорил, — удрученно повторил Полузубый. — Да как поймешь, пока сам не пощупаешь?

Тут в разговор влез я.

— Значит, прокормишь гостей-то?

— Прокормлю. Мы и кору жевать привычны, и кашу из желудей варить умеем, да и в охоте сильны. Коли б нам растолковали, как в снегу зверя найти можно, так мы бы дичи натащили.

— Отец, так давай отправим к ним нескольких ульверов. И тебе полегче, и бриттам подмога. Нужно поспрашивать, кто из хирдманов в зимней охоте сильней, кто со скотом знается, кто с одежой помочь сможет.

— Рысенка тоже пошли, чтоб помогал мне толмачить, — обрадовался Полузубый.

Долго думать не стали. Поговорили с ульверами и решили отослать в Растранд Рысь, Дударя, Видарссона, Аднтрудюра и Свистуна. Дударь и Видарссон выросли на хозяйстве, разбирались во всем понемногу, особенно как ходить за скотом. Трудюр умел выделывать шкуры и понимал, как шить из них теплые вещи. Свистун, как оказалось, неплох в зимней охоте.

Эрлинг отправил парней не с пустыми руками, поспрашивал, чего бриттам не хватает, собрал полные сани всяческого добра. Лошадей не дал, всё равно переломают ноги по пути, ульверы и сами дотащат.

* * *

Зимой время тянется медленно. Просыпаешься — темно, засыпаешь — темно. Солнце как будто заглядывает, чтоб узнать, не закончились ли холода, а потом, обморозив щеки, прячется обратно.

Раньше я зимой не скучал. Мальчишки всегда дело найдут: то тропинки вычистят вокруг дома, то строят снежные дома и снежных тварей, то дерутся на палках, то пойдут на льду кататься. А сейчас куда мне? Поди, уже не мальчик в снежки играть. Да и нога по-прежнему изводила болью. По дому я ходил без палки, хоть и прихрамывая, а вот отправляясь в тингхус, все равно брал ее как опору. С палкой в кнаттлейк уже не побегаешь.

Вот и оставалось мне лишь спать, есть, пить, играть с отцом и Ингрид в хнефатафл. А еще приглядывать за сыном, который научился ползать, да так шустро. Я то и дело вытаскивал его из-под лавок, ловил возле очага и ведра с помоями.

Бритты из Растранда больше не приходили, то ли все перемерзли, то ли при помощи ульверов приспособились к северной зиме. Но я изредка ходил к пристани и вглядывался в белую застывшую даль. Не только из-за бриттов.

Каково тем, кто остался в Хандельсби? Сражаются ли они с тварями? Не пропустили ли некоторых? Смогут ли твари из земель Гейра добраться досюда? Я бы не хотел встретить тварь, с которой не сладили конунговы дружинники. Особенно с такой ногой.

А еще думал, как там Тулле. Эмануэль так ни разу и не позволил моему другу спуститься с гор. Как они там живут? В какой лачуге прячутся от холода? Что едят? Мамиров жрец изредка приходил, закидывал на плечи мешок со снедью и снова пропадал в белой круговерти.

* * *

Давно прошел Вардрунн, во время которого в Сторбаше принесли в жертву нескольких кур, коз и одну корову. Это лишь в Хандельсби могли расщедриться на большее количество жертв, в том числе и рабов, но там и людей побольше и мошна у конунга толще.

Понемногу день становился длиннее, а холода крепче. Бывали дни, когда мы на улицу даже носа не казали. Самую слабую скотину на время морозов мы перетащили в дом, я же перебрался на целую седмицу в сарай, где жег дрова, чтоб не померзли оставшиеся козы с коровами. И Эрлинг раз в день притаскивал мне горшок с горячим варевом.

Метели бушевали лютые. Отец не выпускал женщин из дому, и мы сами ходили в кладовые, топорами откалывали замерзшее мясо и рыбу, таскали замерзшие овощи, которые потом отдавали сладостью.

Мать, Фридюр и Ингрид спряли всю шерсть, что была заготовлена, и теперь вовсю вязали костяными иглами шапки и носки, ткали толстые ткани, шили штаны и рубахи. Из старых истрепавшихся и многажды перелатанных вещей вырезали сохранившиеся куски и мастерили из них маленькую одежду для мальчишек.

И с каждым днем наша похлебка становилась всё жиже и жиже, лепешки всё горче от желудевой муки, а пиво всё больше отдавало талой водой. Отец делал вид, будто не замечал этого, да и я тоже. Нужно всего лишь дотянуть до первой зелени, а там уж мы справимся. К тому же мы с Эрлингом хускарлы, а хускарлы на одном пиве могут прожить месяц-другой.

Но женщины тощали быстрее, чем мы. Не сразу я заметил, как истощала Фридюр, как пропали ее круглые щечки и мягкие складки на боках. Лишь когда вечером я не смог нащупать у нее грудь, до меня дошло, насколько она исхудала. То-то она в последнее время такая уставшая как в кровати, так и вне ее. Тогда я ее выругал, мол, нечего так скромничать, коли помрет с голоду, кто ж тогда об Ульварне позаботится.

А она только и прошептала, что Дагней приглядит за моим сыном, а вообще она, Фридюр, к голоду привычна, на Туманном острове и потяжелее приходилось. Половина ее братьев и сестер померли дитями от морозов и недоедания, а те, что остались, крепки и живучи.

Наутро я отправился в тингхус, где давно уже не был к тому времени, решил поглядеть, как там ульверы. Парни уже изрядно устали торчать под одной крышей, потому встретили меня весело, шутками. Видать, каждый человек, что заглядывал, хоть немного, да развлекал их.И поначалу я радовался, что у них все хорошо. А потом увидел одну рабыню, что дали ульверам для утех. И эта потаскуха выглядела толще и лучше, чем моя Фридюр. Сиськи свисали чуть ли не до пояса.

Тогда я прошелся по всему тингхусу и поглядел на всех данных ульверам баб. И каждая! Каждая была со щеками и сиськами. Никто не казался голодным.

А тут еще Эгиль:

— Кай, что-то мяса нынче в похлебке маловато стало. Ты там поговори с отцом, а то по весне я и весла поднять не смогу.

И я взбеленился так, как никогда прежде.

— Мяса маловато тебе? Мяса маловато? — заорал я, дернул первую попавшуюся девку, сорвал с нее платье, ухватил складку на боку так, что рабыня завизжала. — Вот, видишь, сколько мяса! Режь и жри! Жри, пока не лопнешь! Мяса ему мало. А рабынь чем потчуешь? Ты их, как свиней, откармливаешь? Так уже можно резать, глянь! Вон сколько жира нагуляла.

— Да ты чего? Коли жена не дает, так бери эту. Не жалко.

Я стиснул кулаки, и чтобы не ударить собрата, врезал рабыне. Она хоть заткнулась наконец.

— Знаешь, как живут нынче в Сторбаше? Знаешь, что мы едим? У меня от жены одни глаза да кости остались, того и гляди, ветром унесет. А вы тут рабынь мясом потчуете! Скоро нам придется скот резать, чтоб не помереть с голоду. А как без скота летом? Где его нынче взять? Ты что ли корову притащишь? Это я, дурак, виноват. Зачем притащил хирд в Сторбаш? Лучше б сидели в Хандельсби, на шее Рагнвальда, задницы на льду морозили да с тварями за пустую кашу сражались.

Долго я орал на весь дом. Веселья у ульверов как и не бывало. Они стояли и слушали мои крики молча. Рабыни забились в дальний угол, боясь попасть мне под горячую руку. А когда я выдохся, подошел Альрик, потрогал упавшую девку, что так и не двинулась ни разу, покачал головой. Неужто я ее убил? С одного удара? Впрочем, много ли надобно безрунной…

— Ты не прав, Кай. Мы же не силой забираем снедь. Сколько дает нам Эрлинг, столько и едим. Так что нечего орать на нас. И мы тоже не правы. Могли бы и узнать, как дела с припасами в Сторбаше. Отныне мы будем внимательнее. И девок закармливать тоже перестанем. Ты бы лучше заглядывал почаще. Тогда сам увидишь, что мы едим да сколько.

Я и сам понимал, что зря вспылил. И зря на хирдманов накричал. Их вины тут и впрямь было немного. Но стоит подумать о зажравшейся девке да вспомнить свою худую жену, так злость снова к горлу подступает и глаза туманит. Потому я попросту развернулся и ушел из тингхуса, чтобы снова не сорваться.

Вскоре Эрлинг зарезал первую корову. Она всего дважды телилась и молока приносила много, могла бы еще десяток зим прожить.

А через седмицу ульверы приволокли из лесу огромного лося, хоть и тощего. Но из его костей получалась наваристая похлебка, которой наедались с первой же миски.

Через седмицу хирдманы принесли еще дичи. И голод отступил еще ненадолго.

* * *

Оттепели накатывали всё чаще, сугробы понемногу подтаивали, от чего под вечер пол в доме становился сырым. Мальчишки, Фольмунд и Ульварн, которые за всю зиму ни разу не кашлянули, внезапно застудились. Мать растирала их жиром и поила горькими травяными отварами, но пока это не помогало.

Фридюр перестала спать вовсе, приглядывая за сыном. А он пыхал жаром, раскрасневшись в толстых шкурах, постоянно закашливался до слез и хрипел. И ни травки, ни жир не помогали. Зря мы его пускали бегать по полу, не уследили.

Фольмунд вскоре выкарабкался, а сын всё никак. И все мои девять рун никак не могли помочь одному маленькому безрунному мальчишке. Я было заикнулся, чтоб ручонкой Ульварна прирезать какую-нибудь козу, но Эрлинг даже слушать не стал. Дети часто помирают в первую зиму, такова жизнь, и не я один мог потерять первенца, а завет богов нарушать из-за того не следует.

Я позвал Живодера, ведь он неплохо умеет лечить, но клятый бритт разбирался только в ранах, а умирающих детей исцелять не умел.

Тогда я решил сходить к Эмануэлю. Хромота все еще не прошла, и порой нога просто так подламывалась при ходьбе, но разве это важно? Фридюр порывалась пойти со мной, да я ей запретил. Пусть лучше с Ульварном сидит да поит его отваром.

До края Сторбаша я добрался легко, там снег время от времени чистили, и была хоть какая-то тропинка. А вот дальше начинались сплошные сугробы, и не разглядеть, что под ними. Может, камень, а может, трещина или обрыв.

Я вздохнул и шагнул в снег, прощупывая надоевшей палкой путь.

Шаг за шагом, зачастую по пояс в сугробах, спотыкаясь о невидимые камни, я тащился в гору, толком не зная, где живет наш жрец. Поначалу нога просто ныла, потом болела, потом горела огнем, а под конец я ее уже толком и не чувствовал, волок, как бесполезную ношу. Небо понемногу темнело, и я задумался, стоит ли продолжать путь ночью или лучше выкопать себе в снегу укрытие и переждать до утра. Вспомнил осунувшееся личико Ульварна с красными болезненными пятнами, выругался и потащился дальше, толком не понимая, иду я в гору или с горы.

Девять рун! У меня полноценных девять рун. Я сильнее Эрлинга. Сильнее всех в Сторбаше и уж точно сильнее Эмануэля. Для меня подняться в гору — ерунда! Я и безрунным легко вскарабкивался на любую вершину. Правда, летом и со здоровой ногой, но разве ж это важно?

Я месил и месил снег, проламывая телом заледеневший наст. В тусклом свете звезд еле виднелись темные очертания сосен. Где-то поодаль выли оголодавшие волки. Волки — это хорошо. Волки означают, что тварей поблизости от Сторбаша нет. Плохо то, что я давно потерял тропу, в которой и прежде не был уверен, и не знал, приближаюсь я к жилищу Эмануэля или отдаляюсь от него.

Вот если бы я мог сам пробудить свой дар! Тогда бы Эгилевы кошачьи глаза помогли мне разглядеть дорогу, да и Тулле бы сразу почуял меня и вышел навстречу. Но по своей воле я вызвать стаю не мог. А еще казалось, что если вдруг у меня это и получится, сына я спасти не смогу. Словно я должен сам, без стаи, без чужой помощи найти жреца.

Когда посветлело, я наткнулся на следы, точнее, на уже пробитую в снегу тропу. Это была та самая тропа, что проложил я. Тут силы меня оставили. Я плюхнулся в снег, раскинул руки и уставился в пустое небо.

— Чего разлегся? — проскрипел знакомый голос.

Я даже не дернулся и головы не повернул.

— За тобой пришел. Сын у меня заболел, того и гляди, помрет.

— Так вот он я.

Вздохнув, я с трудом выпрямился, посмотрел на тощего жреца в многослойных оборванных одеждах.

— Давно за мной ходишь?

Эмануэль пожал плечами.

— Нет. Тебя Тулле услыхал как-то, вот я и вышел взглянуть. Ты несколько раз мимо моей пещеры за ночь прошел. Как нога?

— Не знаю. Не чувствую ее вовсе. Иди в Сторбаш без меня, я догоню. Уж и не знаю, пережил ли Ульварн эту ночь.

Жрец кивнул и легко побежал по уже вытоптанному пути. А я снова рухнул на спину и просто лежал, счастливо улыбаясь.

Эпилог

Харальд привычно посмотрел на небо, чтобы понять, когда же рассвет, но увидел только серую дряблую гладь, за которой нет ни единого просвета. Здесь, неподалеку от земель ярла Гейра, самая длинная ночь не укладывалась в седмицу, как в Хандельсби, а тянулась дольше. И надевать маски, бить в бодран, прикидываться тварями никому не хотелось, ведь настоящая тварь может встретиться в любое время.

Прекрасноволосый встряхнулся, попрыгал на месте, разгоняя застоявшуюся кровь, поправил тяжелый плащ на плечах и пошел дальше. Холод стоял собачий, твари появлялись редко, потому весь хирд одевался не для боя, а под морозы и долгое ожидание: несколько рубах, куртки, подбитые мехом, толстые плащи из выделанных шкур, шапки, рукавицы. У конунговых дружинников, что стояли с хирдом Харальда, одежа была побогаче, но мерзли они не меньше.

Конунгов хельт Колпак дремал, опираясь на копье. Откуда взялось такое прозвище, гадать не пришлось. Колпак всегда ходил в островерхой шапке непривычного вида с золотыми украшениями весом не меньше десяти марок. Если украсть ту шапку, можно и дом построить, и скот с рабами купить, и жену добрую сосватать, и еще останется.

Хирдманы уже не так прилежно обходили данную им под надзор область, то ли не так уж много на острове Гейра тварей, то ли они все померзли. Так что некоторые спали, подоткнув под себя плащи, другие играли в хнефатафл, стаскивая рукавицы лишь для того, чтобы подвинуть костяную фигурку, третьи разговаривали о том о сем. Конунговы дружинники вовсе в железной чаше разожгли костерок и грелись.

Скоро должна прийти смена, и можно будет вернуться в Хандельсби, к жаркому очагу, наваристой похлебке и ароматному элю. В этот раз Харальду ожидание давалось тяжелее, ведь его сын Хакон улизнул из-под надзора Магнуса и догнал хирд отца уже за пределами фьорда. Прекрасноволосый и гордился сыном, и злился на него. В городе мальчишке ничего не грозило, а тут…

Нет, Харальд не боялся, что сын померзнет или полезет на тварь в одиночку. Несмотря на малые зимы, Хакон немало пережил, немало повидал и знал, когда выскакивать вперед, а когда затаиться и переждать опасность. Харальд боялся иного.

Где-то тут таким же дозором ходили его кровники, сыновья ярла Скирре. До них быстро дошел слух о корабле отца, внезапно обнаружившемся в никому неизвестном хирде, и они не поверили байке, что Харальд случайно наткнулся на пустой драккар. По негласным законам чести сыны должны отомстить за гибель отца, взять виру либо серебром, либо кровью. Серебром откупиться не выйдет по трем причинам. Первая: сыны Скирре намного богаче, и запрошенную ими виру Харальд выплатить не сможет. Вторая: чтобы потребовать серебро, нужно устроить суд у конунга, а Рагнвальд уже сказал свое слово в защиту Прекрасноволосого. Третья: брать виру серебром за родного отца — позор. Одно дело за раба или нелюбимого родича, а за отца… В Северных островах все ярлы отвернутся от детей Скирре, если те посмеют запросить злато или серебро.

А, значит, рано или поздно Скиррессоны придут за Харальдом. И хорошо бы только за одним им. Как же невовремя напали Бездновы сарапы на Бриттланд! Почему бы им не прийти позже на год-другой? Может, тогда Харальд бы сумел поменять корабль и вернуться в родные моря.

Прекрасноволосый снова встрепенулся, постучал рукой об руку и продолжил идти, обходя своих людей.

Вдалеке показались яркие точки факелов. Наконец их пришли сменить. Больше Харальд не позволит сыну сбежать, пусть сидит возле Магнуса и набирается ума-разума.

А где же сам Хакон?

Конунговы дружинники во главе с Колпаком также увидели факелы, обрадовались, оживились, скоренько собрали свои пожитки. Харальд же и думать забыл про сборы. Куда запропастился этот мальчишка?

В сером полумраке видно было всего на несколько десятков шагов. И хёвдинг бегал от одной тени к другой, вглядывался в лица и спрашивал, не видел ли кто Хакона. И все-то его видели, причем совсем недавно, но никто не знал, где он сейчас.

Как всегда, от страха за сына у Харальда пробудился дар, и он побежал, уже чуя сына.

— Хакон! Хакон! Ты где, паршивец?

Из-за острого края вздыбившейся, да так и застрявшей, льдины вышел Хакон, неспешно подвязывая штаны.

— Да тут я. Тварь, что ли, появилась?

Харальд с трудом сдержал порыв треснуть сына и обнять его. Его вины в испуге отца не было, подумаешь, отошел задницу поморозить.

— Уходить пора. Другой хирд показался, — хмуро сказал отец. — И больше ты из Хандельсби ни ногой.

— Понял, — отмахнулся мальчишка.

Понял-то он понял, а что сделает, так и не сказал.

Успокоившись, Харальд с сыном вернулся к своим хирдманам. Те тоже быстренько повскакивали, собрались и ждали хевдинга.

Колпак к тому времени сошелся с хельтом, что должен был его сменить, и коротко пересказывал, что произошло за эти две седмицы, сколько видели тварей, каких рун и прочее.

— Всё взяли? Ничего не забыли? — спросил Харальд строго.

— Борова забыли, — отвечал кто-то.

Харальд оглядел своих хирдманов. И впрямь, Борова нет.

— Куда он подевался? Кто его видел?

На Борова это не похоже. Он более других хотел вернуться в город, к бабам. Мордой Боров не вышел, походил на откормленную свинью и вздернутым к небу носом, и свисающими пухлыми щеками, и черной жесткой щетиной по всему телу, но воином был добрым. И главное — надежным.

— Может, живот прихватило? — предположил один хирдман.

— Да было б с чего прихватывать!

— Харальд! — крикнул Колпак. — Ты скоро? Мы уходим.

До Хандельсби ведь еще нужно было добраться, при том по льду, не гладкому и ровному, как во фьорде, а взъерошенному, как иглы у ежа, и изломанному, как деревянный меч у перворунного. Дорога туда-обратно была тяжелее, чем стережение возле острова.

— Погодь немного. У меня боец пропал.

Полдня Харальд со своими хирдманами прочесывал местность, выискивая Борова или хотя бы его следы. Из-за морозов снег давно не выпадал, и всю округу вытоптали полностью. Лишь в одном месте Хакон приметил, будто что-то там волокли.

Дальше Колпак ждать не захотел, потому Харальд попросил дружинников, пришедших им на смену, еще раз поискать Борова, и коли тот найдется, чтоб не выгоняли и привели опосля в Хандельсби. Те пообещали, но надежды у Прекрасноволосого было мало.

Впервые он хотел, чтоб его хирдман был мертв. Лучше бы его сожрала тварь или поглотила трещина во льду, чем поймали люди Скиррессонов. Ибо в этом случае недолгая жизнь Борова будет весьма неприглядна.

* * *

Закончилась только первая песнь. Продолжение будет здесь же.

Песнь 2. Глава 1

Чуть прихрамывая, я последним зашел на корабль, прошел к носу, сел, взял в руки весло и сказал:

— Пошли!

Несколько взмахов двух десятков вёсел, и «Сокол» отплыл от причала.

Там, на пристани, стояла вся моя семья: погрузневший отец, мать с первой проседью в волосах, заплаканная Ингрид, прыгающий по доскам братишка Фольмунд, неуверенно стоял на коротеньких ножках Ульварн, держась за подол Фридюр. И еще одно дитя, что пока лишь зародилось в чреве моей жены.

Мы выдюжили, пережили эту долгую зиму. Теперь, когда растаяли льды и зазеленели леса, сторбашевцы смогут побороть голод. Скоро пойдет приплод у скота, придет рыба, да и торговцы непременно заглянут в эту укромную бухту, а уж серебра у Эрлинга достаточно, чтоб закупить припасов на несколько зим вперед. И в этот раз отец не станет скупиться.

Бритты в Растранде благодаря ульверам так же выжили. Да, они съели почти весь скот, померли какие-то дети, подхватив неведомую заразу, некоторые бритты поморозили пальцы и уши так, что пришлось их отрезать. Но это пустое. Такое и у нордов что ни год случается. Зато те ульверы, что прожили зиму в той деревушке, научились если не говорить, то хотя бы понимать бриттскую речь, даже тугодумный Видаррсон.

Когда я прощался с семьей, Фридюр спросила, когда ж теперь ждать меня обратно. Не сразу я нашел ответ.

— Жди каждый день. Но не пугайся, если не вернусь через зиму или две. Кто знает, как оно повернется? Вдруг конунг решит пойти нынче в Бриттланд? Или еще что приключится.

Мы примерно так и рассчитывали: уйдем то ли на лето, то ли на несколько зим. В этот раз я взял с собой часть богатств, скопленных хирдом. Вдруг удастся как-нибудь их распродать? Пусть даже и не в полную цену.

Я оглядел усердно гребущих хирдманов и понял, что всё идет как должно. Да, нас стало меньше, зато все воины нынче в моей стае. Не осталось недоверия или сомнений хоть в ком-то. И Тулле, наконец, вернулся в хирд. Эмануэль, судя по недовольному лицу, отпускать его не хотел, но не препятствовал уходу.

— Истинным жрецом он пока не стал, зато теперь хотя бы не беспомощный младенец, сможет себя защитить.

А потом добавил, обращаясь только к Тулле:

— Когда-нибудь, через зиму или через десять, поймешь, что твой путь лежит не с Фомриром, а только с Мамиром.

Друг молча кивнул. Да и вообще сказал всего несколько слов, будто долгая зима в горах отучила его разговаривать.

Застоявшиеся за зиму хирдманы гребли в охотку, радостно, и «Сокол» скоро вылетел из оков сторбашевской бухты в открытое море. Без Росомахи и его соратников с мачтой и парусом нам пришлось повозиться, зато потом корабль помчался по волнам так, словно тоже истосковался по воле и морским просторам.

Хандельсби встретил нас неприветливо: сильным встречным ветром и крутыми волнами. Обе пристани были полны кораблей со всех Северных островов. Люди в городе же не казались испуганными или хмурыми, знать, не так сложно было побороть тварей с земель Гейра. О тинге тоже никто не говорил. Так что недолго думая, я отправил хирдманов договориться насчет старого дровяного сарая, ибо вряд ли мы отыщем иное место для ночлега и стола, а сам, прихватив Тулле и Херлифа, сразу же пошел к кузнецу. Зима прошла. И моя секира уже должна быть готова! Так чего ж тянуть?

Пока шли, я вдруг подумал, что Альрик редко ходит один, за ним всегда увязываются Вепрь и кто-то еще: либо Дударь, либо Энок, либо Эгиль. Да и я сам зову с собой Тулле, Простодушного или Рысь, а порой даже не зову, они сами как-то оказываются рядом. Почти как дружники у конунга. Как заплечные. Херлифа в этот раз я позвал нарочно, не хотел, чтобы он тосковал по погибшим друзьям. Пусть лучше ходит со мной.

Кузнец Кормунд, как всегда, был занят делом и при этом точно знал, кто к нему пришел и зачем.

— Пришел, значит? Ты, малец, того… Не стал я секиру тебе ковать.

Как ледяной водой из ведра обдал. Как не стал? Так чего ж я… Так чем же я буду биться?

— Хоть рунами ты и высок, да стать у тебя негодная под секиру. Ни рост не годится, ни плечи, ни сила природная. Был бы дар в силу, другой разговор. Но тебе ж иной жребий выпал! Нет, не пошла бы тебе секира.

Я зло скрежетнул зубами.

— Так чего? Мне без доброго оружия ходить? Сказал бы сразу, так я б другого мастера нашел. Зачем время тянул?

Старик хохотнул.

— Другой мастер, говоришь? Поглядел бы я на тебя тогда. А ну-ка, вот примерь!

И подал мне секиру. Точь-в-точь как мне мечталось. Рукоять длиной мне по пояс, широкое лезвие полумесяцем, увесистая и ухватистая, сталь чуть отливала черным, знать, туда вмешали не только прах от твариных костей, но и что-то еще.

— Попробуй вот на том бревнышке. Видишь, я на него обрывки старых кольчуг намотал. Глянь-ко, удобно ли будет.

Я подошел к вкопанному стоймя бревну, на котором и впрямь виднелись кольчатые обрезки, прибитые толстыми гвоздями. Ох, и щедры, видать, покупатели у Кормунда, раз он доброе железо на пустяки тратит. Придумал же, гвозди почем зря тратить! Ну да, чего в чужую мошну нос совать, сказано бить, значит, надо бить.

От души замахнувшись, от чего тяжелую секиру повело назад, я ударил по бревну. Брызнули во все стороны железные колечки, лезвие ушло глубоко наискось. Я потянул его назад, но бревно накренилось в сторону удара и зажало острие. Потянул раз, другой, разозлился, что выгляжу смешно, и выдернул секиру.

— Прав кузнец, — вдруг сказал Тулле. — Не идет к тебе секира. Даже я, будучи на шестой руне, уже десяток раз бы ударил.

— Не, под толстых и медленных тварей сгодится, — возразил Херлиф, — а вот против людей не пойдет. Нет среди хускарлов таких тупеней.

Да я просто еще не приспособился. Походил бы с седмицу-другую, попривык к тяжести да подобрал к секире толковые удары и замахи. К тому же, вдруг эта секира под хельта сделана? Потому и не легла сразу в руку.

— Ладно, секиру ты мне не сковал. Но что-то хоть сделал? За что я полмарки золота отдал?

Тулле удивленно покосился на меня глазом. Не слыхал он, какую плату запросил кузнец, что гордо носит имя «Рука Корлеха».

— Сделал. И, думается, он сгодится намного лучше.

Я вернул секиру Кормунду, а взамен получил необычного вида топор. Рукоять длиной с руку, с одной стороны головы обычное лезвие, удлиненное снизу, будто бородку отрастил, едва-едва закругленное. Верхний край чуть вздернут. Если рубить этим концом, то рана будет недлинной, зато глубокой, крепко войдет топор. Бородкой можно цеплять оружие противника и дергать к себе. А с другой стороны головы острый четырехгранный шип длиной с палец. Таким и шлем можно пробить, и крепкую твариную шкуру. Впрочем, такие клювы я видел прежде. Необычно другое: проушина, которой топор насаживается на рукоять, была вытянута в трубку так, что топорище на длину ладони прикрывалось железом. Конечно, возле клюва проушина толще, а на оковке сужалась, и вес топора по-прежнему лежал на том конце.

Железо было непростое. Уж не знаю, чего туда намешал старый кузнец, но я видел, что такой топор не треснет и не сомнется в твариной пасти. Хотя мало ли какие твари бывают? Топорище в двух местах обернуто шершавой шкурой, у которой вместо шерсти еле видные зазубрины. Похоже на акулью кожу, но та погрубее будет, а эта помягче. На обувку такую не нашьешь, чтоб по льду не скользить, а вот под руку самое то.

— Шкура ската, — пояснил кузнец. — А дерево иноземное, издали привезенное, оно в огне не горит, в воде тонет, не гниет и держит удар не хуже железа. Тяжеленькое, но крепкое.

Я перехватил топор поудобнее, и рука сама легла на место со шкурой ската, будто Кормунд заранее знал, как оно лучше. И снова то самое чувство, что и от первого заказанного топора: словно я с ним всю жизнь ходил, с первых штанов и до сего дня. Руку он немного оттягивал, но это потому, что его под хельта делали.

— Ну-ка, опробуй на бревнышке.

Я покрутил оружие так и сяк, но как ни старался, не мог придумать ни единого упрека старому кузнецу. Взмах, и топор вошел в бревно так мягко, что ни одно колечко не отлетело в сторону. Лезвие не раскололо железное плетение, как было с секирой, а начисто разрубило. Чуть потянул, и топор легко вышел из разруба. Еще один взмах, на этот раз я бил иной стороной. Клюв вошел в дерево по самое топорище, а я толком и не почувствовал удара. И не нужно ничего менять, искать новую манеру боя, привыкать и ждать десятой руны.

— И что скажешь? Выжил из ума старик Кормунд али еще сгодится на что-нибудь?

— И хотел бы сказать что-то дурное, да язык не поворачивается. Добрый топор. Лучше прежнего!

— Кха-ха-ха! — рассмеялся-закашлялся кузнец. — То-то и оно.

— А под сторхельта делаешь оружие?

— Под сторхельта уже не смогу. И силы не хватит, и секретов того железа у меня нет. Нет на Северных островах таких умельцев, чтоб оружие для сторхельта делали. Обычно попросту из обычного железа куют, подмешав немного твариного праха, только побольше и потяжелее. Не меч, а большой меч. Не топор, а большой топор. Разве ж это дело? Все равно что тебе секиру в руки совать.

Поблагодарил я Кормунда, отдал ему вторую часть платы, и мы с ребятами вернулись в город, отыскали место, где остановился хирд. А я всю дорогу не мог налюбоваться на новый топор. С каждым взглядом находил в нем новые достоинства, например, на длинной оковке кузнец высек еле заметные руны. По словам Тулле, первые две совпадали с теми, что выпали мне при рождении: смерть и сила. Смерть сильным. А третья, которая была выбита отдельно, могла означать всякое, но все смыслы были связаны с дружбой, общностью, совместными действиями. Словом, со стаей.

Верно говорят, что хороший кузнец должен быть немного и колдуном, и жрецом. Видать, Кормунд тоже умел говорить с богами, ну или хотя бы с одним, с Корлехом.

— Альрик, глянь, что мне кузнец спроворил! — радостно выкрикнул я, едва войдя в сарай, и тут же осекся.

У нас были гости. Харальд Прекрасноволосый с сыном Хаконом.

— Присядь, — сказал Альрик. — Дурные вести пожаловали.

Харальд криво усмехнулся.

— Скиррессоны…

У меня похолодело в животе.

— Они знают. Пока мы стояли в дозоре возле Гейровых земель, пропал мой хирдман, Боров. Причем пропал перед самым уходом. Ни капли крови не оставил, ни следа. А потом я услыхал, что после него начали пропадать и другие люди, но только из дружин двух ярлов. Тех самых ярлов, что были с нами на том острове. Когда пришел снова наш черед, я сказал, чтоб по одному не ходили, всегда брали кого-то из конунговых дружинников. Но даже так я потерял еще двоих. Скорее всего, Скиррессоны теперь по именам знают всех, кто был тогда.

Первым делом я подумал о сыне и жене. Что, если сыновья Скирре захотят отомстить через них?

Прекрасноволосый же продолжил:

— Я на службе у конунга. Ярлам тоже бежать некуда, да и не выйдет сейчас. А вот вам лучше уйти из Северных морей.

— Опять?

— Рагнвальд не допустит открытых войн между ярлами. Не сейчас. Я распустил хирд, отправил ребят подальше отсюда. Те двое спрячут своих людей. Только вы остаетесь под ударом.

— Почему бы Скиррессонам не напасть на деревни тех ярлов? Или на наши семьи?

Харальд потер переносицу.

— Не скажу наверняка, но как по мне, они хотят убить лишь тех, кто был на том острове. Да и нет у них столько воинов, чтоб начать войну. Лучшие погибли вместе со Скирре. Остальных призвал конунг. И Рагнвальд не раз говорил, что не потерпит междоусобиц, неважно, из-за чего сыр-бор разгорелся. Если Скиррессоны попытаются выступить открыто или нападут на любую деревню, конунг вмиг лишит их земель. Нынче желающих полно. Какой хёвдинг не мечтает стать ярлом?

— А как же твари? Бриттланд? — спросил Херлиф.

— Тварей зимой было не так уж много, летом они всё равно не выберутся оттуда. Если бы конунг прямо сейчас позвал на Бриттланд, тогда можно было б и остаться. Мы могли встретиться с сыновьями Скирре напрямую и свалить гибель на сарапов. Но пока и речи нет о походе. Рагнвальд пока выжидает, отправил несколько кораблей, чтобы узнать, что там происходит. Как по мне, он думает выйти не раньше месяца Свальди(1), а то и позже.

Мы молчали. Мне не по душе было убегать, поджав хвост. Я и от Торкеля не бегал, и от Скирре не прятался, так с чего бы бояться его щенков? Да, эти щенки давно выросли, отрастили клыки и когти, обросли густой шерстью, но и я уже не перепуганный мальчишка, едва получивший первую руну. Напасть на них? Тогда гнев конунга обрушится на мой хирд.

— Вы хотели пойти в Альфарики, — снова заговорил Харальд. — Я слышал, что торговец вас не дождался, думал, беда с вами приключилась. Так почему бы сейчас не пойти в те земли? Немало здешних торговцев думает пойти на восток, чтобы продать твариные шкуры и кости. К месяцу Свальди вы успеете вернуться.

— А чего ты так за нас печешься?

Простодушный, как всегда, подозревал недоброе.

— Я втянул Кая вместе с хирдом в свою месть. Я вернулся на корабле Скирре и навлек на себя беду. Мой хирдман волей-неволей выдал всех виновников. Ярлы так или иначе справятся, у них на то есть силы, а вот вас легко заманить в западню и убить. Достаточно лишь пустить слух, что где-то нужен крепкий хирд.

И всё равно… Бежать?

— А он дело говорит, — сказал Коршун. — Нечего нам сидеть в Северных морях. На тварей не берут. В Бриттланд не идем. Вольным хирдманам толковой работы нынче нет. Лучше и впрямь пойти в Альфарики, продать кое-что, купить, можно поторговать как мечами, так и товаром. Мы ведь так и думали осенью. Так чего б сейчас не пойти?

А что? Звучит разумно.

— Неужто мы из-за каких-то Скиррессонов передумаем? — добавил Херлиф.

Верно. Я же не трус, чтоб на сыновей Скирре оглядываться! Захочу — хирд пойдет в Альфарики, не захочу — тут останется. Но решать уж точно буду сам, без всяких намеков или боязни мести.

— Благодарю, Харальд, за весть, хоть и недобрую. Надеюсь, твои люди умерли достойной смертью, и ты встретишь их когда-нибудь в дружине Фомрира. Благодарю и за советы, но как нам поступить, решать мне и Альрику. Так что не обессудь.

— Конечно, — развел руками Прекрасноволосый.

Мы распрощались с Харальдом и его сыном, а после стали обсуждать, как нам быть. Альрик предложил отправить тех хирдманов, что не были тогда на острове, погулять по городу, послушать, что люди говорят, особенно про поход в Бриттланд. Эх, как бы здесь пригодился кто-то вроде Фарлея! Поговоришь с одним человеком, зато узнаешь все последние слухи.

Синезуб, Отчаянный и Свистун впервые услыхали, что ульверы помогли убить ярла Скирре. Впрочем, Свистун даже не удивился, он словно догадывался о чем-то подобном. Синезубу было плевать, может, он не знал, кто такой Скирре? А вот Отчаянный никак не мог успокоиться, всё спрашивал, как было дело, сложно ли, богатую ли взяли добычу. Пришлось пообещать, что после продажи я поделюсь с ними своей долей.

После этого Альрик передумал и отправил только Коршуна и Свистуна за новостями. Синезуб может сболтнуть что-нибудь не то по глупости, а Отчаянный — из-за задора и бурной веселости, что кипела в нем постоянно. Сам Беззащитный пошел на торговую улочку, чтоб разузнать, кто нынче думает пойти в Альфарики, а я остался в сарае.

Время тянулось медленно. За стенами сарая шумел город, говорили люди, блеяли козы, лаяли собаки. В этот раз ульверы не успели вытащить остатки дров, расставить лавки да сложить очаг, потому сидели мы кое-как, на остатках поленницы, что не успели сжечь за зиму. Хотелось уже поесть, ведь сегодня я перекусил лишь на рассвете, а сейчас день уже склонялся к концу. Несколько раз я порывался встать и выйти наружу, но каждый раз сдерживал себя. Не из-за страха, нет. Просто идти было некуда, а ходить по улицам попусту смысла нет.

И когда я в очередной раз вскочил и прошелся по сараю туда-обратно, заговорил Тулле.

— С Альриком что-то неладное.

Сказал и замолчал, будто его сам Мамир за язык ухватил. И чего ж Тулле так жаден до слов стал? Эмануэля вон не заткнешь!

— Что неладное? Что? Поясни толком! Ну?

— Трудно сказать.

— Так зачем было рот открывать? Молчал бы и молчал себе. Неладное! Тут с каждым что-то неладное! Ты вон, как у жреца пожил, совсем переменился. То ли спишь, то ли ворожишь, то ли висы плетешь. Ни словечка лишнего, словно за каждое серебром платить придется. А с Альриком всё хорошо. Он-то как раз говорит, как обычно.

— Темный он.

— Темный, — повторил я.

Из-за вестей Харальда, из-за долгого ожидания, из-за голода я был раздражен донельзя. А теперь еще и Тулле загадками говорит.

— Темный? А Живодер? Он какой окрас имеет? А Рысь или Трудюр? Ты давай договаривай, что там с другими ульверами.

— Живодера ты и сам видел. Пустой он. А Альрик темный. И ты лучше меня знаешь, о чем я говорю.

Я знал. Сам же и рассказал Тулле о том, что вижу, когда стайным вожаком становлюсь.

— Узор порушен. Цепи вот-вот рассыпятся. Не исчезло оно, а лишь сковано было.

От чего-то мне вспомнился сказ про бога-предателя, который поныне сидит глубоко под Северными морями, опутанный Корлеховыми нерушимыми цепями и крепким ядом. А что, если когда-то Хагрим сумеет пробудиться, сбросит оковы и захочет отомстить пленителям? Что станет с нашими островами? Какие волны подымутся? Наверное, величиной с гору, и все деревни, что стоят на берегу, смоет прямиком в море. Так и у Альрика. Что за буря в нем завертится, когда тварь вырвется из капкана?

— И что делать? Сказать Живодеру, чтоб снова узор дорезал?

Дударь замотал головой.

— Ты видал тот ожог? А я видал. Нечего там резать, огонь свои узоры намертво выжег.

— А если по груди и животу нарезать? Такой же узор, но спереди?

Живодер слушал внимательно.

— Не выйдет, — сказал бритт и потыкал себя в грудь. — Тут не защита, тут — сила, смелость, не страх.

— Так делать что? Сидеть и ждать, пока оно снова проснется? Тулле, может, жрец какой сможет прогнать это? Ты же слышал про сильных жрецов? Эмануэль, поди, рассказывал?

Тулле покачал головой.

— Никто в Северных морях не умеет изгонять такое. Иначе бы те воины, что ненароком шагнули за десятую или пятнадцатую руну без сердца твари, не становились измененными.

— А в других землях? — спросил Херлиф.

— Там другие боги, другие умения. Как знать. Эмануэль говорил, что в Валланде жрецы могут только жрать, кланяться да петь особые песни их богу. Измененных там сжигают, так как думают, что те пошли против воли бога.

— А в Альфарики?

Тулле не ответил. Никто из хирда не бывал в тех землях.

Альрик вернулся под вечер, а Коршун со Свистуном и того позже. Слова Харальда подтвердились: конунг не спешил нападать на Бриттланд. Рагнвальд хотел знать, сколько сарапов там сейчас, каких рун, надолго ли останутся, что думает бриттландский конунг, готовы ли тамошние воины примкнуть к нам в случае чего или предпочтут отсидеться в лесах. Для того он отправил несколько кораблей, почти все под видом торговцев и лишь один небольшой драккар, где у хёвдинга сарапская кровь. Рабыни из Ардуанора нечасто появлялись на Северных островах, но всё же были, так что Коршун не один ходил с сарапской рожей. Кто-то в таверне после неудачной попытки побить Коршуна сказал, что ему стоило пойти в Бриттланд с теми парнями.

Беззащитный же нашел торговца, что на днях отплывал в Альфарики. Вот только если осенью мы должны были пойти с опытным купцом, что уже не раз ходил туда-обратно, да и сам был родом из Раудборга, то нынешний торговец впервые отправлялся к Альдоге, путь знал смутно. Он опирался лишь на рассказы альфарикских купцов да на слова одного из своих рабов, что несколько зим назад был привезен из тех земель. Потому торговец и искал вольных для охраны, но добрую цену не давал, потому как слышал, что лиходеев на Альдоге разогнали, а за малую плату плыть невесть куда никто не хотел.

— И ведь деньгу-то думает получить немалую, а у самого людей всего десяток, и четверо из них трэли, — злился Альрик.

— Безрунные, что ли? — удивился Стейн.

— Они самые. С ними и по Северному морю особо не походишь, а тут глянь, на Альфарики замахнулся. Да и сам едва ли три лета поторговал, молодой, жадный. Решил, что нынче самое время, чтоб разбогатеть. Словно Кай четыре зимы назад, только без топора и с мошной.

* * *

1 Месяц Свальди — с 23.07 по 23.08

Глава 2

Альрик не стал договариваться с торговцем сразу, а всего лишь прощупал почву, ведь в нашем хирде аж два хёвдинга. Каждый раз, когда я думал об этом, вспоминал насмешливые слова Альрикова отца на этот счет, мол, конунга довольно одного, а на небольшой хирд потребовалось два человека. Но тут как уж вышло. Это Рагнвальд хорош во всем, за что ни возьмется, а мы с Беззащитным хороши в разных делах.

Потому на другой день мы пошли к торговцу вдвоем. Надо же обговорить условия, плату, да и мне хотелось посмотреть на почти что Кая, только с мошной. Я решил не скромничать и показал себя во всей красе: надел броню без шлема, взял новенький топор, на руки и шею повесил украшения из серебра. Пусть знает, что не убогих в охрану берет, а добрых и богатых воинов! А ну как проснется в жадном торговце совесть, и он предложит нам достойную плату?

Но, увидев будущего нанимателя, я пожалел, что так вырядился. Это и впрямь был парень, едва ли видевший два десятка зим, долговязый, худой, с вытянутым бледным лицом, усыпанным веснушками. Жесткие соломенные волосы упрямо торчали во все стороны из короткой косицы, а поросль на щеках и подбородке была настолько светлой, что казалась невидимой. И весь он какой-то нескладный, костистый. Кажется, дай ему в руки нож, он сразу им и обрежется. Неужто такому пентюху верят люди и берут у него товар?

Конопатый узнал Альрика, заулыбался, аж веснушки засверкали.

— Ну как, надумали? Двумя кораблями всяко лучше идти, верно? А я как чуял, что вместе пойдем!

А радости-то сколько? Как бы в портки от счастья не напрудил…

Альрик спокойно отвечал:

— Я же сказал, что не один решать буду. Это Кай Безумец, и его слово равно моему.

— Кай? Тот самый? — торговец будто растерялся. — Думал, ты покрупнее будешь и, это самое…

— Побезумнее? — оскалился я. — Так ведь и мне чудилось, что добрый торговец и зимами богат, и телом, одежой и мошной.

Парень быстро глянул на свои длинные узловатые пальцы и рассмеялся.

— Это всё наживное. Вот схожу к Альдоге, расторгуюсь, тогда будет и одежа, и мошна, а зимы с телесной крепостью сами придут. Я прежде Альрику говорил, что плата будет скудной, самому стыдно было из-за своей бедности. А теперь гляжу на тебя и радуюсь. Знать, не из-за серебра вы ко мне пришли. Так, может, и вовсе рядком пойдем, как друзья-приятели?

Я нахмурился. Эк вон как он вывернул! Того и гляди, меня приплатить заставит, скажет, что с него путь до Альдоги, а с ульверов охрана и плата.

— Но это я шуткую, конечно, — продолжил баять торговец. — Положу столько, на сколько уговорились. Две полновесные марки серебра! Ни эйриром меньше.

Две марки? Это каждому хирдману или на пятерых?

— Две марки звучит неплохо, — угрюмо сказал я. — Вот только на сколько человек их разделить придется?

— А? — торговец уставился на меня в полнейшем недоумении. — А в хирде твоем сколько воинов?

— Два десятка.

Сказал, а самому тошно. Совсем недавно нас было три десятка, на все весла, а нынче…

— Вот, значит, на два десятка и делить, — улыбнулся конопатый.

А мне смеяться как-то не хотелось. Хотелось рожу его рябую разбить до крови. Что он мне сделает, трехрунный?

— Две марки? Правда? — спросил я у Альрика.

Тот пожал плечами.

— И что, других торговцев во всем Хандельсби не нашлось? Только этот полоумный? Две марки! Да мы, будучи двурунными, за такую плату несчастных троллей забили. А тут идти Фомрир знает куда, по неведомым морям с неведомыми тварями, потратить месяц-полтора, и всё за две марки? И впрямь, чего уж сразу не задаром?

Альрик повернулся к торговцу.

— Я ж говорил, что неразумна твоя плата. Походи по городу, может, и найдешь какого карла, чтоб за две марки согласился на твоем корабле пойти. Если серебра мало, так ходи по здешним деревням, торгуй чем попало, или дерзни и пойди безо всякой охраны. Может, мошну наполнишь, а может, и голову сложишь.

— Голову терять не хочется, мне без головы никак. Это вы, вольные хирдманы, привыкли не на жизнь, а на смерть сражаться, потому и рун столько. А я и до трех рун еле-еле добрался, — наконец он перестал зубы скалить и заговорил строже: — Серебра у меня нет, всё в товар пустил, и товар тот непростой. Головой бы я еще рискнул, а вот ежели груз пропадет, так хоть сразу в петлю лезь. Нанимать абы кого опасаюсь, а о вашем хирде добрая слава ходит: если уж конунг сына родного доверил, так и мне бояться нечего. Но две марки — всё, что у меня нынче есть.

Я согласно кивал. Молва о нас и впрямь ходит славная. И торговец не так уж жаден, просто все серебро в товар вложил. Может, взяться за это дело? Всё равно ж в ту сторону идем.

Хорошо, хоть ума хватило на Альрика глянуть. Тот руки на груди сложил и улыбается уголком рта, мол, мели-мели языком, уши словами всё равно не зальёшь. Я толкнул Беззащитного локтем. Уж он-то знает, как ответить.

— Неужто не верите? — удивился конопатый.

Как же звать его? Альрик говорил вчера, да я запамятовал. Игуль вроде бы. Игуль Рябой.

— Как же не верю? Верю! Верю, что сейчас у тебя только две марки серебра и еще две про запас. Ведь за пристань плати, за ввоз товара плати, за место на рынке плати. А еще верю, что в Альдоге или Раудборге, как расторгуешься, серебра-то прибавится. И как же хорошо, что мы рядом будем! Заодно сможешь по чести с нами рассчитаться.

— А вдруг мой товар не сгодится в Альфарики? Я же в первый раз туда иду. Вдруг вконец разорюсь? Тогда выйдет, что обману я вас.

Игуль скорчил испуганную рожу: глаза выпучил, белесые брови на лоб загнал. Вон как переживает! Но я уже не покупался на его слова, а любовался, как Альрик с ним беседу ведет.

— Тоже верно, — кивнул Беззащитный. — Есть у меня одна задумка. Как ни крути, обе стороны в выгоде останутся. Мы с тобой до Раудборга вовсе без платы пойдем, подождем, пока товар распродашь. И заплатишь ты нам, только если торговля в прибыток пойдет, скажем, три марки с каждых десяти, что сверху расходов пойдут. А чтоб никто не подумал лишнего, ты сводишь нас туда, где товар купил, чтоб я знал, сколько серебра потрачено. И, конечно, если вдруг убьют у тебя кого или тварь товар попортит, ты это в расходы добавишь. Так и ты не в убытке, и мы не в обиде.

А разве можно вот так делать? Я даже заволновался, не введет ли Альрик нас в убыток. Если и впрямь товар не пойдет, да еще нападет на нас кто… Потом догадался, что Беззащитный ни разу не сказал, что тот убыток ульверы покрывать будут, самое большее — платы не получат. А потом подумал еще. Игуль этот не дурак вроде. Хоть он впервые идет в Альфарики, но торгует-то не первое лето, значит, знает, какой товар надо брать и примерно по какой цене тот уйдет. Кто ж себя по доброй воле в разорение вводить будет?

Конопатый вздохнул тяжко, затем встряхнулся и по третьему кругу пошел. На уши присесть нам не вышло, на жалость надавить тоже. С какой стороны он теперь зайдет?

— Вижу, люди вы опытные, вам бы не в вольные хирдманы, а в торговцы податься. Потому скажу прямо. Если б вам в Альфарики не надобно было, так вы б меня давно прогнали с двумя марками, а вы торгуетесь. Значит, есть тут и ваша нужда. Больше платить не стану, потому скажите, как нам лучше столковаться.

Снова я ему поверил, толково он говорит. Но сначала я взглянул на Альрика, а тот кивнул. И оказалось, что до этого был не торг, а беседа задушевная. Торг начался только сейчас.

Как же они спорили! До хрипоты, до брызжущей слюны, до покраснения! Махали кулаками, сетовали на скупость, на траты высокие, на богатства неслыханные, что жадные торговцы берут за доброе оружие, на корабли, что в постоянном уходе нуждаются, на дорогой постой.

Я умаялся слушать, отошел в сторонку, а там стояли незнакомые карлы, следили за спором и пили пиво. Мне тоже протянули кружку. Слово за слово с ними, так и выяснилось, что это люди того самого Игуля, ходят с ним второе лето. Показали корабль торговца: круглобокий, непривычного вида. У него не снималась мачта, а вместо носовой фигуры было небольшое украшение в виде завитка, ни тебе оскаленной пасти, ни диковинной морды. И хотя корабль выглядел вместительным, вряд ли он будет поспевать за быстрым «Соколом» как при парусе, как и на вёслах.

Альрик не напутал, под рукой Игуля и впрямь ходили безрунные трэли, да и рунные недалеко от них отошли, всего-то карлы. Был один хускарл на шестой руне, единственный, кто хоть как-то походил на воина, и он не пил пиво вместе с остальными людьми торговца, а что-то делал на корабле. Хмурый, темный, изредка хускарл поглядывал на пристань, где Игуль спорил с Беззащитным. Видать, приглядывал за Рябым. Я попытался заговорить с хускарлом, но тот даже отвечать не стал, прикинулся, будто не слышит. Ну и пошел в Бездну!

Я вернулся к Альрику, а там спор подходил уже к концу.

— Ладно, уболтал, злоязыкий! — вскричал Игуль, вскидывая руки к небу. — Две марки я заплачу, когда пройдем через Дёккхаф, и еще три — в Раудборге, после первого дня торговли.

— И по пути с тебя стол и все сборы, — добавил Альрик.

— Добро. Тогда третьего дня отходим, как рассветет.

— Успеешь ли припасы закупить? У меня два десятка людей, все хускарлы, и вареным зерном сыты не будут.

— Успею, — отмахнулся торговец.

Но Альрик не успокаивался.

— Что закупать думаешь? У кого? В Хандельсби нынче с едой туго, только у конунга полные закрома. Вижу, не привык ты к дальним походам, так я бы помог посчитать, сколько и чего надобно.

Я бы на месте Беззащитного с радостью переложил такие думы на другого, например, на нанимателя. Ему же сказано, сколько людей и какой силы, поди, дурить не станет. Опять же, куда он денется? Мы и числом превосходим, и рунами. Как с нами не расплатиться?

— Вот и я думаю, что в городе дорого брать, — радостно закивал торговец. — Так что соберу припасов на несколько дней, а остальное по деревням закупать буду. В деревнях оно всегда дешевле, и им тоже выгода: не надо никуда возить, сами придем и всё возьмем.

— Э нет, приятель, — усмехнулся Альрик. — Ты забыл, что нынче конец Скирирова(1) месяца. Снег еще не везде сошел. Откуда в деревнях нынче снедь на продажу? Они за зиму все подъели, только на посев что-то оставили. И скот нынче никто резать не даст. Зря что ли зимой кормили, от себя отрывали? Пойдет трава, скот откормится, приплод даст. Сейчас резать — себя в убыток вводить. Нет, парень, такое никуда не годится. Пока сам не увижу все припасы в дорогу, мы из Хандельсби не двинемся.

И снова я купился на слова Игуля. Пока Альрик всё не растолковал, я и не догадался, в чем тут обман, хотя ведь прекрасно знал, каково по весне в деревнях. У нас в Сторбаше едва ли лучше. Еще понял, зачем меня Беззащитный притащил сюда. Видать, хочет, чтоб я ума-разума набрался, поглядел на хитрые уловки торговца, убедился, что верить можно разве что слову конунга, при людях сказанное. А вот если бы не сказал он про припасы, как бы сложилось? Зашли бы раз в поселение, другой, убедились, что снедью делиться никто не желает, Игуль развел бы руками, мол, сам видишь, я уговор блюду, но не выходит никак. И пришлось бы ульверам тратить время на охоту и ловлю рыбы, да еще и Игулевых людей кормить. В конце похода он бы, конечно, прослезился от нашей доброты, обнял бы, назвал братом и, довольно потирая руки, скрылся б на Раудборгском рынке.

Как бы скучно мне ни было, все дни до нашего отплытия я ходил за Альриком хвостом, вникал в его слова, вместе с ним заглядывал в короба со снедью, нюхал пиво в бочонках, считал мешки с зерном, осматривал колбасы и вяленое мясо. А вдруг Игуль из бережливости порченое возьмет, с прозеленью? Мда, хёвдинг — это не только бежать в бой впереди хирда, но и думать, что делать до и после боя, решать, нужен ли этот бой вообще. Можно, конечно, переложить скучные хлопоты на кого-то другого, я так и делаю, но всё равно должен понимать, как и что делается.

За день до отплытия в наш сарай заглянул сам Стиг Мокрые Штаны. Я было подумал, что нас зовут к конунгу, но хельт хотел узнать, чем думают заняться ульверы. И когда Стиг услыхал про поход в Альфарики, он обрадовался.

— Магнус слышал про несчастья, настигшие Харальда Прекрасноволосого и некоторых ярлов, потому забеспокоился и об ульверах. Вижу, что и у вас в хирде потери. Был же еще один хельт!

Я угрюмо ответил:

— То другая беда. Хельт не хирдманом, а предателем оказался, из разбойников.

— Ясно, — протянул Стиг. — Словом, пойти в Альфарики — мудрое решение. Нам нынче нужно укреплять с ними торговлю.

— А Бриттланд? А твари?

— Может статься, конунг этим летом вообще не пойдет в Бриттланд.

Простодушный не удержался, подошел ближе, влез в разговор:

— Как так? Рагнвальд ждет, пока сарапы еще людей навезут? Чтоб нордов там трэлями заделали?

— Херлиф из Бриттланда, — напомнил я Стигу.

Могучий хельт помолчал недолго, потом сказал:

— Как по мне, ни к чему вам знать больше, но Магнус отчего-то доверяет Каю, хочет, чтоб вы на это лето ушли из Северных морей. Потому скажу, как есть. Не так уж сильны сарапы, как нам видится. Их родина невелика, но за последние два десятка лет сарапы захватили немало земель. Это и Грикланд, и Годрланд с Золотым городом, и север Свортланда, и Иберика. Бриттланд слишком далеко. Держать большое войско там расточительно, перевозить семьи, как это сделали норды, тоже не будут, есть места и получше. Не так уж богат и хорош Бриттланд, как мы привыкли думать. Так что Рагнвальд хочет выждать.

— Так зачем было вообще воевать? — спросил Простодушный.

Стиг хмыкнул.

— Мы спрашивали, но их жрецы не так много знали. Всё твердили, что должны распространить свет и учение Набианора на все земли, что лежат под этим небом.

— А не заворожат ли они всех в Бриттланде, как это сделали с Магнусом? Одно дело — биться с сарапами, и другое — со своими же.

— Не заворожат. Не все сарапы так умеют, и даже не все жрецы. Перво-наперво нужно увидеть самого Набианора. Тех, кто удостоился такой чести, сарапы называют раальнаби, «видевшие пророка». Потом эти самые раальнаби должны несколько месяцев возносить хвалы Набианору, кланяться, круги водить руками, и постепенно в них растет колдовская сила, которой они могут заворожить одного человека. Так что да, чем дольше они сидят, тем больше человек заколдуют, но за одну или две зимы мало что успеют.

— А почему их жрецы волосы на макушке режут? И даже кожу скоблят! — поинтересовался я.

Вдруг конунговы умельцы и это вызнали?

Стиг расхохотался.

— Да это я и прежде знал. Они говорят, что волосы мешают солнцу доносить до них всякое хорошее, но по правде так жрецы стараются походить на Набианора. А тот, судя по всему, лысый.

Так что уходили мы из Хандельсби со спокойным сердцем. Не погибнут под напором тварей Северные острова, не пойдет конунг на Бриттланд, пока ульверы ходят по чужим землям.

* * *

Неуклюжий круглобокий корабль Игуля под названием «Утроба» переваливался по волнам, еле поспешая за «Соколом». Не сразу мы подладились под его ход, крутили парус так и сяк, то подбирая его снастями, то снова распуская, чтоб не уйти вперед торгового кнорра. И дело было не только в небольшом, по сравнению с нашим, парусе, и не только в выпирающих боках, но и во взятом грузе. Игуль забил «Утробу» товарами так, что корабль изрядно просел, и нам пришлось взять большую часть снеди к себе.

Шли мы неспешно, останавливаясь на ночь на островах, иногда в деревушках, а иногда и попросту на безлюдье. Игуль, видать, обошел все здешние земли, потому как знал, где лучше встать. Но коли так и дальше будем идти, то и до Дёккхафа, Мрачного моря, доберемся нескоро, не говоря уж про Альдогу.

Зато вечерами, сидя перед костром, ульверы всё больше узнавали о землях, куда шли.

— Зачем тебе охрана? — спросил я как-то у Игуля. — Мы слышали, что всех разбойников подле Альдоги разогнали.

Причем слышали из первых уст, от тех самых разбойников, но этого я говорить торговцу не стал.

— Так, до Альдоги еще добраться надо. В Северных морях тихо, тут Рагнвальд всех лиходеев повыгнал. Редко какой вольный хирд пробует озорничать. А вот в Дёккхафе всё иначе.

Мы знали, что Мрачное море и не море вовсе, а длинный широкий залив, но название давно прижилось. И что может быть мрачного в заливе? Бури там что ли гуляют особо буйные или твари необычные?

— На южном берегу Дёккхафа живут друлинги, а им всегда норды всегда поперек горла были. Они хотят сами торговать с Альфарики, возить товары в Бриттланд и Валланд, да мы вот мешаем. Корабли у друлингов слабые, от берега далеко не отходят. У наших-то торговцев дела получше идут. Потому друлинги нападают исподтишка, ищут одиночные кнорры, приглядывают за удобными бухтами, чтоб спящими вырезать.

— И много их обычно приходит?

— Всяко бывает. Тут ведь как: если отбиться сумели, значит, мало друлингов пришло, а если не сумели, кто ж расскажет, сколько их было?

Я почесал голову и сказал:

— Так ведь друлинги на южном берегу. Значит, не будем высаживаться на тот берег и всё. Ночевать будем на островах. Там же есть острова?

Рассмеялся не только Игуль, но и Альрик, и Простодушный и еще несколько человек. Будто они лучше понимают, как в Мрачном море дела обстоят.

— Это в Северных морях мы острова знаем, хоть и далеко не все, — ответил мне Беззащитный. — А тут увидим мы издали землю. И что дальше? Вкруг пойдем, чтоб понять, остров-то или нет? А вдруг это мыс выдается вперед? К тому же друлинги тоже не дураки, поди, и на островах могут прятаться.

Потом Альрик снова обратился к торговцу:

— И что, друлинги прям до Альдоги нападают?

— Нет, — помотал головой Игуль. — Есть по серёдке Мрачного моря большой остров, и на нем есть поселение, но не трулингов и не нордов, а… как бы сказать?

— Вингсвейт. Боевое войско! — выпалил с горящими глазами трэлль Игуля.

Вроде бы тот самый, что родом из Альфарики. Именно он должен был указать путь до Раудборга.

— Так они норды? — спросил Эгиль.

Название-то нордское.

— Там и норды, и бритты, и друлинги, и зорники, и древники, и родичи. Есть даже черный человек, будто золой измазанный. Туда берут не по роду или имени, а по силе и храбрости.

— Охолонись! — резко сказал торговец. — Как начнет болтать о вингсвейтарах, так и до ночи не замолкнет. На их острове можно передохнуть будет. Там нельзя сражаться, нападать на кого-то, да и вообще свары запрещены.

— Но есть же боевые круги! — снова влез трэлль.

— Да, если уж совсем вражда непримиримая, можно сразиться, но прилюдно. Надобно объяснить вингсвейтарам, в чем суть вражды, они скажут условия боя: до смерти или до крови, сколько щитов, в броне или без. А уж потом только драться. Там свои правила, свои законы. Я сам там не был. Но все торговцы, что ходят в Альфарики, рассказывают про тот остров чудеса всякие. Потому и я хочу там побывать.

— Ну, даст Фомрир, будем.

* * *

1 Месяц Скирира — 21.03 — 20.04

Глава 3

Из-за перегруженной «Утробы» мы шли очень медленно. Порой казалось, что стоит пройти немного к западу, как наткнешься на предыдущее место ночевки. Ветер дул несильный и не совсем в нужную сторону, так что неуклюжий кнорр с небольшим парусом не плыл, а полз по волнам, переваливаясь, как баба на сносях.

Я думал, что Игуль назвал свой корабль именно за брюхатость и неповоротливость, а потом узнал, что у прошлого хозяина кнорра было такое прозвище — Утроба. Вот тот был знатным обжорой, зато куда как ловок в торговом деле, хоть брюхо всегда вперед него в дом входило Сам Утроба ходил холостым да и вообще к бабам относился с опаской, видать, была там какая-то история. Игуля же Утробе навязал младший брат, который наплодил детей столько, что и на двоих многовато будет. Скудная земля никак не могла прокормить всю семью, потому брат Утробы самых крепких сынов отправил в хирдманы, одного умудрился пропихнуть в ярлову дружину и еще нескольких роздал на воспитание родичам. Утроба же долго отбивался от племянников, но однажды, перезимовав у брата, нашел на своем корабле тощего мальчишку с яркими конопушками по всему лицу. Тот украдкой пробрался на кнорр, выкинул поклажу из одного короба и залез внутрь. Игуль сказал, что до сих пор не понимает, что разозлило дядю больше: незваный гость или понапрасну выкинутый товар. А позапрошлым летом дядя помер незнамо от чего. Его седмицу пучило, в животе знатно бурлило и скворчало, а потом Утроба помер. Так кнорр достался Игулю.

У корабля не было ни названия толкового, ни фигуры на носу, так что Игуль прозвал кнорр «Утробой» в память о дяде. Видать, дядя при жизни был нетороплив и основателен, и его нрав передался кораблю в полной мере. Он тоже никуда не спешил.

Мы даже перекинули на «Утробу» четверых ульверов с рунами поменьше, чтоб они помогли на веслах, так как карлы и трэлли Игуля гребли тоже кое-как. Можно было бы высокорунных хирдманов дать, только вёсла у торговца хлипкие, под карлов сделанные.

Лишь спустя пять дней мы миновали последнюю россыпь островов, что считались нордскими. Дальше по южной стороне земли друлингов. А мы как раз и шли вдоль южного берега, потому как путь в Альфарики знали смутно. Если идти близ земли к востоку, рано или поздно покажется огромный залив, который зовется Мрачным морем. Как по мне, пояснение слабоватое. Как велик тот проход? Нельзя ли его спутать с проливом возле острова? А как далеко на восток? Еще и друлинги эти…

Первую ночь мы переждали на кораблях, а на второй день с «Утробы» нам передали предупреждение от Офейга нашего бессмертного, мол, буря идет нешуточная, укрыться бы надо. Дар у Офейга пока прятался, но когда мы его, четырехрунного, подобрали на Туманном острове, он уже умел слышать небо и ветер и знал, когда будет снег, когда дождь, а когда грядет шторм. Не раз он угадывал непогоду, и Альрик привык полагаться на его слова. Потому мы повернули к берегу в поисках укрытия.

«Сокол», может быть, и справился бы со штормом, идя против ветра, а вот загруженную чуть ли не по край «Утробу» волны легко опрокинут.

Долго мы шли вдоль неприветливого берега с сотней мелких скал, торчащих из воды. Лучше здесь в бурю не оставаться! Хлестнет порыв ветра и зашвырнет прямо на камни. Даже самый крепкий корабль не выдержит!

А небо темнело с каждым пройденным перестрелом, быстрее, чем должно в такую пору. Густели тучи, то и дело налетал ветер и тут же отступал, будто поторопился и забежал вперед бури. Альрик хмурил светлые брови и уже думал поворачивать от берега. Если «Утроба» не справится, так хотя бы «Сокол» останется жив, место для людей торговца у нас есть. Наконец, он не выдержал и замахал руками, показывая Игулю уходить дальше в море. Но торговец не поворачивал корабль, так и шел ровно, подергиваясь от ветряных захлестов.

— Твою же мать! — прорычал Беззащитный. — Неужто серебро дороже жизни ценит? Эгиль, смотри в оба, может, увидишь проход!

Эгиль уставился на темные линии берега, прищурив кошачьи глаза.

А вот если бы я умел управляться со своим даром, сейчас все ульверы могли бы видеть, как он. Впервые я задумался, что дар мой годится не только для сечи, но и для других случаев. Например, вот как сейчас. Порой в гребле не хватало мощи Сварта. Для поисков нужен дар Коршуна. И в мирное время может понадобиться исцеление Дударя.

— Есть! Вижу! Вон проход! — закричал Эгиль. — И скал возле не видать.

Море уже готовилось к ночной пляске под посвисты Хьйолкеговой музыки, вздымалось и волновалось, точно девица перед свадебным пиром, всплескивало пеной, несильно прихлопывало по борту, забрызгивая нас холодной солью. И вдалеке молния расколола темное небо надвое.

Идти в неизвестный проход в полутьме — рисковать кораблем. Потому я встал, скинул плащ и шапку, потуже перетянул обмотки и перевязал заново веревки на обуви.

— Вперед пойду, посмотрю, свободен ли проход.

Простодушный кивнул и тоже поднялся.

— Я с тобой.

Альрик возражать не стал, сказал лишь:

— Глядите, чтоб не только «Сокол», но и жирная «Утроба» пролезла. Она на два шага шире. Как доберетесь, зажгите огонь, лучше каждый по своей стороне. И долго ждать нельзя. Еще немного, и мы не сможем уйти в море.

Я перепроверил мешочек с огнивом и трутом, что всегда хранился завернутым в промасленную ткань, а потом в тонкую кожу. Хорошо, что тогда, во время нападения морской твари, я был сильно пьян, иначе бы забоялся лезть в воду. Мало ли кто водится в друлинговых водах? Да и вообще морских тварей боялись больше, потому как их не видно, в воде рунную силу слышно лишь вблизи, да и отбиваться куда сложнее. Только таким, как Флиппи Дельфин, нестрашно прыгать в море.

Послышался плеск. Херлиф не стал дожидаться и прыгнул первым. Я — за ним. От ледяной, еще не прогревшейся воды на миг перехватило дыхание, но я взмахнул руками, замельтешил ногами, и изнутри пошло тепло. Я плыл, постоянно смотря по сторонам. Рядом фыркал Простодушный.

И впрямь проход. В нескольких десятках шагов белели буруны возле торчащих из воды скал, а тут все тёмно и гладко, словно кто-то нарочно расчистил дорогу. Но этого было мало. Если заливчик мал, то во время бури кораблям тут будет опаснее, чем в море. Вдруг волны захлестнут и швырнут их прямо о крутые берега или о деревья? Потому мы с Херлифом не останавливались, плыли дальше, мощно загребая руками. Говорят, что хельты могут плыть вровень с драккаром, идущим по ветру. Мы пока не хельты, но отставали не так сильно, потому за несколько вдохов преодолели полсотню шагов, а потом еще полсотню.

Проход дальше расширялся так, что два корабля могли бы пройти бок о бок. Затем еще расширился и вывернулся в круглую промоину с пологими берегами. Хорошее место для пристанища. Я бы сказал даже, что слишком хорошее. Тут прямо-таки напрашивалась деревенька с причалом и десятком рыбацких лодок. А деревни не было.

— Осмотришь берег? — крикнул Простодушный. — Я вернусь, скажу, чтоб шли сюда.

— Ладно!

Вода тут не волновалась даже немного, словно отделена от моря не узким проливом, а глухой стеной. Я доплыл до дальнего берега бухточки и осторожно ступил на мелкие камешки. Те заскрипели под ногами. Снова сверкнула молния, сбив привыкшее к темноте зрение. Рука сама по себе опустилась на шершавую рукоять топора, которая даже из мокрых рук не выскользнет.

Огонь. Надо развести огонь, чтоб Альрик знал, куда идти и где берег. В нескольких десятках шагов темнел лес, и я пошел туда, наскоро собрал еще сухие ветки, сложил их шалашом и поджег. Несмотря на молнии и нависшие тучи, дождь пока не шел. Позади что-то хрустнуло, и я напряг слух и саму шкуру, чтоб почуять, есть там кто с рунами или просто медведь нечаянно раздавил сгнившее дерево. И снова промчалась думка о дарах ульверов. Вот уж Коршун бы наверняка знал, есть тут кто, да и Альрик бы почуял через мой дар, что пролив годен для пристанища.

Первые капли дождя зашлепали по камням и морской глади, зашипели горящие ветки, и я докинул дров.

Неспешно в пролив вошли огни двух кораблей: сначала толстый кнорр, за ним «Сокол», но едва они прошли узкое место, как наш драккар на веслах вырвался вперед и пошел ровно к моему костру. Ульверы не стали затаскивать корабль на берег, оставили на воде, чтоб можно было сразу прыгать за весла и выгребать отсюда.

— Доброе место! — сказал Альрик. — Коли всё так, как говорил Игуль, здесь должны быть друлинги.

— Не могут же они следить за всем побережьем! — возразил Рысь.

— Мы полдня шли вдоль камней, а тут вон какой удобный заливчик. Неужто пропустят?

Потому, несмотря на непогоду, темень и усталость людей Игуля, мы решили укрепиться. Мало ли что? Пока трэли торговца возились с укрытием от дождя и стряпней, ульверы срубили несколько деревьев, уложили их плашмя между вбитых в землю колышков, с обоих сторон обложили камнями с берега да прикрыли влажным дерном. Простодушный с Бриттом и Отчаянным остались на «Соколе», а Коршун обошел весь залив, прислушиваясь к рунной силе. Лишь к полуночи мы смогли поесть и лечь спать.

Мой черед сторожить наступил под утро. Я прошелся вдоль нашей ограды, завернувшись поплотнее в плащ от хлещущего дождя. Если уж здесь, возле леса, ветер бил каплями точно стрелами, каково сейчас там, в море? Судя по всему Хьйолкегу нынче снились кошмары, и он не выдыхал ветер, а выкашливал его мощными тугими порывами. Нет, не уйдем мы сегодня отсюда. Придется ждать.

Я оглянулся на наше становище. Грубый навес из бревен, покрытый шкурами, тлел умирающий костер, еле заметные в тусклых отблесках красноватого огня бугорки — спящие ульверы. Один из них дернулся, показалась всклокоченная голова. Сквозь завывания ветра и шум деревьев я вдруг услышал четкий стук позади себя, повернул голову и увидел стрелу в стволе. Вдох.

— Враг! Друлинги! — взревел я, тут же прыгая под защиту нашей ограды.

Шлем. Я почему-то не надел шлем. Под капюшоном плаща ведь удобнее, тогда дождь не долбит по железу. Но лучше уж дождь по железу, чем стрелы по пустой голове!

Коршун поднялся первым и сразу же сбил с ног Игулевых трэлей, что с перепугу бросились бежать неизвестно куда. Немудрено, что они стали рабами с таким-то нравом.

Ульверы спешно хватали щиты, натягивали кольчуги, застегивали ремешки шлемов и перепоясывались ремнями с оружием.

— Слышу только карлов и хускарлов. Не больно много, едва ли десяток, — крикнул Коршун.

Но не стоило так уж полагаться на его слова. А вдруг чуть дальше стоит еще несколько десятков хускарлов с хельтами?

Увидев, что хирдманы уже приготовились к бою, я тоже отыскал впотьмах свой скарб и уже нащупал шлем, морщась от влажного подклада. Какой-то дуралей подбросил дров в костер, осветив наш ночлег для врагов, что скрывались в темном лесу. И в этом свете я заметил, что стрела-то была не одна, еще десяток торчал по всему берегу, некоторые даже вонзились в навес и застряли там. Словно друлинги стреляли на авось, а вдруг кого зацепит? Да еще и вслепую.

— Хускарлы на шестой руне, — снова сказал Коршун.

— Так чего стоите? Убейте их! — закричал Игуль.

Мы с Альриком переглянулись. Может, в торговле парень что и понимал, зато в боевом деле — не особо. Будь там твари, так мы бы пошли сразу, как рассветет. Но люди не так тупы, как детища Бездны. Зачем-то друлинги же стреляли? Зачем-то подошли к ограде так близко, что даже я слышал их руны? Не иначе как выманивали в лес, в тот самый лес, который они знают намного лучше нас, где можно поставить десятки ловушек или укрыть сильных воинов.

— Зайди под навес и сиди там, — приказал я. — И людей своих остереги, чтоб не бегали почем зря.

Мы ждали рассвета. Друлинги в лесу то и дело менялись местами, кто-то уходил, кто-то приходил. Стрелы прилетали еще пару раз, но под дождем особо не постреляешь. Удивительно и то, что смогли поначалу тетиву сохранить сухой. По ощущениям солнце уже должно было выглянуть, но из-за туч утро наступало так медленно и тускло, что я не сразу осознал, что различаю не только смутные очертания, но и цвета, и лица людей, и узор на коре деревьев. На «Соколе» и «Утробе» тоже знали о подошедшей напасти. Простодушный помахал мечом, показывая, что они настороже.

— Стоит ли вообще биться? — спросил Вепрь. — Выждем, пока шторм стихнет, и уйдем.

— Офейг! — позвал Альрик. — Когда море успокоится?

— Дождь к полудню прекратится, а ветер сегодня точно не стихнет, — ответил Бессмертный.

— Значит, ждем. Без шлемов не ходить, щиты на спину закинуть. Пока не полезут, нечего дергаться. Головы проще рубить, когда они торчат из-за частокола.

Я согласился с Альриком. Обороняться проще, чем нападать, пусть даже и с таким хлипким укреплением, как наше. К тому же, там только карлы и шестирунные хускарлы, мне с них и поиметь нечего.

Но Игуль не успокаивался. Он ходил туда-сюда под навесом, то и дело задевая ногой нечищеный котелок или поленья Вепрь не выдержал и прикрикнул на торговца, чтоб не мельтешил попусту.

— Надо проверить проход в море! — вдруг сказал Игуль.

— С чего бы? — удивился я.

— Мне говорили об одном месте в землях друлингов, которое называют капканом. Когда корабли заходят туда, друлинги перекрывают выход и вырезают всех попавших в ловушку.

— Я не видел ничего такого, когда плыл, — начал было я и осекся.

Да много ли я разглядел в темноте, в редких вспышках молнии? Да при вздымающихся волнах?

— Схожу гляну.

И потянул завязки шлема. Меня остановил Тулле.

— Проход закрыт, — сказал он. — Туда тянутся нити от тех, кто в лесу. А центр паутины дальше к югу. Я вижу неясно, но чудится, будто там деревня.

— Деревня или место, где друлинговы воины сидят? Вдруг они подмогу ждут? Тогда лучше нам убить тех, что здесь, пока остальные не подошли.

— Не знаю.

— Так глянь! — выпалил Игуль.

Тулле посмотрел на него глазом, усмехаясь не ртом, а одним лишь прищуром.

— Мамира хочешь лазутчиком к хирду приставить? В Бездну по пустякам не заглядывают. Что открылось, то и поведал.

— Надо кого-то послать к той деревне. И к морю, чтоб проход проверить. И коли там немного воинов…

— Я морем пойду, у меня волос темный, в воде незаметный, — сказал я.

— Коршуна возьми, если плавать умеет, — предложил Беззащитный.

— Умею. Я хоть и сарап наполовину, но родился-то на Северных островах.

— А я тогда к деревне схожу.

Рысь? Чего это он вызвался? Коршуну было бы сподручнее, он издали может примечать воинов и обходить их стороной.

— Мой дар, — пояснил Леофсун. — Теперь я могу прятать рунную силу полностью. Один в один трэль. Меня никак не заметят, а коли заметят, прикинусь рабом, к тому же бриттским. Скажу, что бежал от вас. Глядишь, и не убьют сразу.

— Тогда тебе ни оружия, ни доспеха брать нельзя.

— Так я и не думал, нож прихвачу и хватит. В такой дождь меня никак не заметят.

И снова меня ожгла злость на собственную неумелость. Недавно ведь Рысь умел снижать рунную силу до четвертой руны, а тут уже глянь — научился ее напрочь убирать. И только я как дите, впервые взявшее в руки топор: то ли по полену ударит, то ли себе ногу отрубит. Хёвдинг, тоже мне!

Я быстро скинул все железо, оставив лишь топор и нож на поясе. Коршун тоже разделся до нижней рубахи, пояс с мечом перекинул через голову и плечо. И мы, уже мокрые с ног до головы от ледяного дождя, вошли в соленую темную воду залива.

Сначала мы шли с Коршуном вровень, потом я приотстал: он раньше почует воинов и вовремя остановится. Вскоре мы приблизились к тому месту, где края бухты сжимались, оставляя узкий проход. Да, дождь, да, волны, и друлинги, скорее всего, смотрят за кораблями, а не вглядываются в темную воду, но сможем ли мы выбраться на сушу в закрытом проходе? Может, лучше пораньше выйти на берег? Если Игуль прав, мы не первые норды, что попали здесь в западню, и предыдущие тоже не были дураками. Как поступали они? Шли к морю на корабле? Проверяли ли проход вплавь? Ждали ли нас друлинги с берега?

Я думал и так и сяк, а потом плюнул. Сколько ни думай, а всё равно от всех бед не убережешься. Прежде-то я сначала бил, а думал после, и то лишь после нагоняя Альрика, а нынче вона как — одни лишь тревоги, а топор до сих пор в бою не опробован.

Тут Коршун замер, затем медленно подплыл ко мне:

— На той стороне трое, а на другой еще пара. Два карла, остальные хускарлы. Самый бо́льший на седьмой руне.

— Где семирунный? — спросил я, вглядываясь в темные полоски суши.

— Там, где трое.

— Тогда я пойду к нему, а ты — к той паре. Потом разберемся с затвором, если тот есть.

И мы разошлись.

Я выбрался на берег, впервые благодарный ливню и густым тучам. В такую погоду толком ничего не разглядеть и не расслышать. А вот рунную силу я почую ровно тогда же, когда и друлинги почуют мою, потому нужно напасть сразу, как только что-то замечу. И лучше бы не отстать от Коршуна, чтоб моя троица не заподозрила чего заранее.

Топор и нож наготове, пальцы плотно сомкнуты на шершавой рукояти. Я шел, вглядываясь в смазанные очертания деревьев и кустов.

Чу! Оно!

Я рванул, замахиваясь топором. Едва успел развернуть его клювом вперед, разглядев тусклое мокрое железо на голове неведомого друлинга, и с хрустом вогнал острие прямо в висок. Дернул обратно, развернув врага, и увидел перепуганные глаза парнишки едва ли пятнадцати зим. Карл! Двурунный. Его и кулаком можно было свалить. Я подхватил его падающее тело на рукоять топора, а левой рукой вогнал нож ему в горло. Чтоб наверняка.

Где же остальные?

Я огляделся и понял, что тут друлинги ночевали. Хлипкий наклонный навес из жердей и шкур, под ним сухие дрова и нехитрая утварь. К навесу приставлено короткое копьецо, рядом лежал опрокинувшийся щит. Я внимательно осмотрел первого друлинга, которого я видел. Мертвый парнишка ничем не отличался от нордов или тех же бриттов: нос, глаза, уши. Шлем старый, битый, с несколькими кое-как приделанными латками. На поясе мальчишки топорик, похожий на наши. Только и отличие, что ворот рубахи иначе пошит да узор на нем непривычный, а еще в одном ухе болталось медное кольцо с деревянной плашкой, на которой был вырезан и прокрашен какой-то знак. Я хотел было снять, но передумал. Вдруг это знак его бога? А ну как без него он не доберется к посмертной жизни?

Убрав нож, я подхватил лежащий щит и пошел дальше. Так-то сподручнее будет.

Второй друлинг напал на меня нежданно, швырнул копье откуда-то из кустов, но я успел отбиться щитом. Отбил и отскочил в сторону. Как раз вовремя. Успел уйти от второго копья.

Два хускарла вышли мне навстречу. У семирунного длинный меч, у шестирунного — дубина, окованная железом, оба в шлемах и со щитами, из-под шлемов свисают усы, но без бород. Старший сказал что-то злобно, слов я, конечно, не понял, но суть уловил.

— А нечего наших торговцев бить! — ответил я.

Эх жаль, щит у меня хлипковат, под карлову руку сделан. С одного удара разрубят. И ведь даже умбона на нем нет, сплошное дерево. У нас с такими безрунные мальчишки бегают.

Шаг, другой. Хоть у меня руны выше, зато их двое и они в железе. Из-под вымокших насквозь одежд виднелось кольчужное плетение. Еще шаг. Я прыгнул к тому, что с дубиной, первый удар отвел щитом, дерево тут же проломилось, сам же пригнулся и рубанул по ноге, проскользнувшей чуть дальше по мокрой траве. Друлинг упал на колено и взвыл, я доломал щит о его голову, выхватил нож и тут же ушел в сторону от выпада меча.

Семирунный крикнул что-то раненому и, больше не оглядываясь, попер на меня. Длиннорукий, с длинным мечом, он мог бить издали, куда я топором не дотянусь. Так он и сделал: сек струи дождя впереди, не подпуская меня ближе. А без щита и железа прыгать под меч как-то не хотелось. Я пятился, ожидая ошибки друлинга, тот же шел уверенно, силу почем зря не тратил, но и не спешил, видать, все же опасался моих девяти рун. Так, больше грозил, чем бил.

Еще несколько шагов. Мечник вдруг посерьезнел, начал напирать плотнее, замахи ложились всё гуще. Я уклонялся и отходил назад, уворачивался и пятился, пока краем глаза не приметил знакомый косой навес. Он довел меня до своей стоянки? Зачем?

Внезапная мысль ожгла изнутри, я резко отпрыгнул, поскользнулся и откатился в сторону. И не зря, там меня поджидал раненый друлинг. Увидев, что я уклонился, он разразился бранью. А я поспешил вскочить на ноги, как раз вовремя, чтобы встретить меч семирунного. Отойти я не успевал, потому принял удар на железную оковку топора, лезвие меча скользнуло вдоль рукояти и пошло прямо к моим пальцам. Тогда я взревел, увел топор вниз, вывернул его из-под меча и влепил клювом по боку хускарла. Топор прошел вдоль кольчуги, разорвав лишь одежду поверху.

Мы отпрянули, глядя друг на друга с ненавистью. Мечник указал на тело мальчишки, потом на себя и сказал:

— Син.

Может, тот карл был его сыном?

— Так догоняй сына, — ответил я.

Легонько встряхнул правой рукой и пошел на мечника. Тот отбросил щит и перехватил меч двумя руками. Дурак. Я прибавил ходу, по широкой дуге уклонился от удара, пробежал дальше и с разбегу врубил топором в основание шеи раненому хускарлу. Укрепленное железо даже не почувствовало кольчугу, прошло через плетение как сквозь воду. Друлинг захрипел и повалился на бок, истекая кровью.

Я подобрал щит умирающего, и тот уже приятно ощущался в руке, хотя бы не развалится сразу. Вот теперь можно и подраться, как следует. Жаль, что благодать впустую уходит. У меня в хирде двое шестирунных, и один из них Тулле. Может, не убивать последнего друлинга, а лишь руки-ноги переломать? Да не, потом его еще через залив волочь, а вдруг на кровь тварь какую приманим? И не по нраву мне было добивание ради силы. Руны надо получать самому, в подлинном бою.

Так-то я ждал, что мечник, разъярившись от гибели товарищей, бросится на меня, но он чего-то не спешил, стоял на том же месте и не двигался. Что ж, тогда пойду я.

Я спокойно подошел к мечнику, остановился. Глаза друлинга бегали туда-сюда. Вместо того, чтобы смотреть на меня, он то и дело переводил взгляд то на труп мальчишки, то на второго хускарла, будто не ожидал гибели своих приятелей. Поди, привык слабых торговцев резать да благодать копить. Внезапно он яростно закричал, поднял меч и замахнулся. Один шаг. Подставить умбон. Топор с хрустом впился ему в бок, ломая ребра. Еще шаг, и железный клюв пробил ему затылок.

— Тебе, Фомрир! И пусть Корлех присмотрит за своей рукой среди людей, Кормундом. Ох, и добрые же топоры он мастерит.

Глава 4

Затвор у ловушки я отыскал быстро — в самом узком месте прохода. Перехлестываемое волнами толстенное бревно закрывало пролив. Как только его не снесло напором? Ветер-то дул крепкий, буря все еще буйствовала по ту сторону скал, и огромные лапы моря нещадно били в каменные берега, вскипая белой пеной и брызгами.

Я почесал нос, глядя на бревно. Что-то там странно поблескивало. Неужто друлинги оковали его железом? Да нет. Откуда ж у них столько железа? Проще было б несколько валунов скатить. Хотя как тогда сюда новые корабли войдут?

На другой стороне пролива показался Коршун. Он придерживал рукой бок, но выглядел неплохо, может, слегка зацепило. Он кивнул мне оттуда, посмотрел вниз, разглядывая затвор, потом помахал рукой, как бы спрашивая, а дальше что?

А что дальше?

В эту круговерть я точно не полезу. Здесь, возле открытого моря, волны и не задумаются, что я почти что хельт, а проломят голову о то самое бревно, и вспоминай как звали. Такой глупой смерти, да еще и в море, я не желал. Так что лучше всего было выждать, пока буря утихнет, а уж потом убрать затвор и спокойно уйти из Бездновой ловушки. И пока ждем, хорошо было бы вычистить гнусь, что топит и режет наших торговцев.

Так что я махнул рукой в сторону «Сокола», мол, возвращаемся. Коршун понял и исчез среди деревьев. Я тоже побрел обратно к заливу. Но прежде осмотрел еще раз друлингов. У семирунного тоже в ухе было кольцо, только серебряное, и плашка с узором тоже кована из серебра. Я вынул серьгу и зацепил себе на ворот, чтоб не потерять. Меч семирунного был сделан на совесть, с непривычно длинной рукоятью, потому он и смог взять его двумя руками, но лучше б он крепче держался за щит. Больше ничего ценного у друлингов с собой не было: ни мошны, ни украшений. Железо я с них снял и припрятал в сторонке, может, на обратном пути заберем с собой.

Снова недолгий заплыв, когда казалось, будто вода повсюду: и под тобой, и сверху, и даже внутри, заливаясь через уши и нос. Но стоило только выйти на берег, как дождь прекратился. Должно быть, уже наступил полдень. А по небу и не скажешь. Тучи, выжав из себя последние капли, не собирались расходиться, и чудилось, что сейчас были сумерки, а никак не середина дня.

Пока мы с Коршуном плавали туда-сюда, Альрик еще лучше укрепил изгородь, вбил побольше подпорок, заложил камнями, расширил навес. Трэль Игуля сидел с перевязанным плечом, как пояснил Вепрь, стрела на излете ударила.

Я пересказал про бревно, друлингов, показал серьгу с выбитым знаком, но никто не смог угадать, что он значит.

— Выходит, это и впрямь ловушка. Тогда чего ж они ждут? Почему не нападают? — спросил перепуганный Игуль. — Может, откупиться можно? Дать им несколько марок, и они нас отпустят?

— Не в том месте ты решил расщедриться, — проворчал Вепрь. — Надо было в Хандельсби думать.

— Если татям заплатить, в другой раз они больше запросят. Если хирду заплатить, татей меньше станет, — вдруг сказал Свистун, который рот открывал лишь по праздникам.

— Верно.

Игуль озлился:

— Задним умом все горазды! Да куда мне два хирда нанимать? Вы же и так знаменитые ульверы, что прошлым летом измененного убили, из земель Гейра Лопаты целыми ушли да конунгова сына от ворожбы избавили. Чего ж больше желать? Не Рагнвальдову дружину же просить?

Ну если подумать, торговцу и впрямь с нами весьма повезло. Взять два десятка опытных воинов-хускарлов с хёвдингом-хельтом… Вряд кто управился бы лучше.

Я выжал рубахи, снова надел кольчугу, шлем, поверх плащом укрылся, а уж потом влез в перебранку Игуля и Вепря.

— Если ждут, значит, дальше хуже будет. Надо идти в лес и вырезать всех, потом и в деревню наведаться. Поди, самые сильные воины уже здесь, за оградой сидят. Рысь-то не вернулся?

— Нет, — покачал головой Альрик.

Я стиснул кулаки, потянулся к дару, но, как это часто бывало, тот не откликнулся. А так бы я хоть знал, жив Рысь или нет.

— Ну, и нечего ждать. Либо сам нас увидит, либо мы его найдем.

Слова «живым или мертвым» я договаривать не стал.

— А как же мы? — спросил Игуль.

— А ты лучше вернись на корабль. Незаметно на него не взберутся, так что отобьешься как-нибудь.

Сначала я хотел забрать Простодушного и Отчаянного с «Сокола», их силушка была б не лишней, а отправить вместо них Офейга с Тулле, как самых слабых. Но подумал и не стал ничего менять. Если всегда так делать, тогда низкорунные хирдманы никогда не наберут благодати. А враг у нас вроде бы не очень сильный, самое то для шести-, семирунных.

Альрик промолвил:

— Я один пригляжу за торговцем и кораблями, а Бритта и остальных пришлю на берег. Справишься?

Я сглотнул набежавшую слюну и кивнул. Ох, будто батька на охоте впервые позволил самому зверя ударить! Тяжесть хирда вдруг навалилась на плечи полным весом. Страху не было, но и радости тоже. Не от доверия ко мне и не от презрения к врагу Беззащитный предложил такое, знать, не всё у него ладно.

Скрывать наши приготовления от друлингов мы не стали, и те, если бы взобрались на деревья, могли видеть, как самые слабые вместе с Альриком уходят на корабли, как Простодушный с Бриттом и Лундваром плывут к нам, как мы проверяем броню и оружие, как берем щиты и вытаскиваем копья. В лагере мы не оставили ничего.

Это лес. И это их лес! Стену щитов не выстроить, врага издали не увидеть. Зато мы сильнее. И мы, Бездна их задери, злы!

Я первым перемахнул через ограду и бросился к первому же мелькнувшему рунной силой. Щит наверх, и несколько стрел впились в толстое дерево, пробив его. Взмах рукой, чтоб обломать древки о ближайшее дерево, прыжок, и мое копье пронзило первого друлинга, не успевшего вовремя отбежать с остальными.

Возглас Коршуна, и стрелы Стейна полетели куда-то в крону дерева. Чужое копье вонзилось в землю перед отпрянувшим Тулле. Одноглазый тут же швырнул свое копье и вытащил друлингово. Послышался болезненный вскрик.

Больше я никого не ощущал, но Коршун чуял дальше и указал, куда удрали друлинги. Тогда я часть ульверов отправил в обход слева, часть — направо, а сам с Коршуном, Тулле и Простодушным пошел напрямик. Даже если нас заманивают в ловушку, мы как-нибудь справимся.

Сарап вполголоса подсказывал, где ближайшие противники, и мы держались настороже, готовые прикрыться щитами.

— Стой!

Тулле протянул руку, перегораживая нам путь.

— Тут что-то… сюда тянутся нити.

Я с силой ударил тупой стороной копья оземь впереди себя. Послышался глухой стук. Яма? Еще один удар, и дерновой настил провалился. А ведь по нему будто даже тропинка проходила. Экие умельцы!

Мне уже изрядно надоело ползти по лесу, не видя ни врага, ни его пяток. Трусливые друлинги! Раз уж хватило наглости запереть хирд, так найди храбрость встретить его лицом к лицу! Я не понимал, зачем было тревожить наш лагерь, зачем ждать неведомо чего. Когда поняли, что мы не слабые торговцы, подняли бы бревно и выпустили нас.

Или… Может, они потому и дергали нас едва-едва? В такую бурю бревно не откинешь, да и мы не могли уйти, пока море беснуется. Может, друлинги попросту хотели, чтоб мы знали, что незваные тут, и как стихнет непогода, чтоб убирались поскорее?

Как же это непросто — угадывать думы других людей!

— Сзади хускарлы, — сказал Коршун.

— Да хоть бы уже напали! — воскликнул я.

Тулле положил руку мне на плечо, даже через кольчугу и плащ я почувствовал жар, а потом толчок, будто меня крепко встряхнули. И мир тут же окрасился в тускло-синий цвет с зелеными прожилками. Некоторые из них проходили через меня, как только я потянулся к их концам, как почуял ульверов. И пробудился дар.

Тулле убрал руку, но я уже крепко держал стаю. Мечущийся огонь Альрика пугал черными пятнами, но страха или ража битвы там не было. На кораблях всё спокойно. Отделившиеся хирдманы понемногу сходились с краев, кто-то попал в ловушки, но серьезных ранений я не ощущал. И через ульверов я словно слышал весь лес, всех рунных, что были в округе. И Рысь. Он был жив. Ему больно, но не страшно. И он где-то на юге.

— Убить всех, — сказал я и первым побежал к тем друлингам, что ощутил через Коршуна.

Все подозрительные места я перескакивал на бегу, шел не еле заметными тропинками, а проламывался через кусты и бурелом и наконец нагнал троих. Все мужи в зимах, в броне и с добрым оружием, но рунами низковаты. Я сразу же метнул в ближайшего копье, тот увернулся, а вот хускарла позади него оцарапало. Я выхватил топор и прыгнул на первого. Сзади уже показались мои ребята. Простодушный пошел к раненому, Тулле пристроился за моим плечом и помогал копьем, Коршун же занялся третьим.

Что значит стая!

Мы зарубили их быстро. Я снова вынул кольца из ушей друлингов и положил к себе в кошель. Знаки на всех серьгах были разные, похожие на наши руны, но Тулле их не распознал.

С даром в словах нужды нет, так что мы побежали дальше, к Рыси. И я чуял, как моя стая постепенно подтягивалась к нам, вырезая всех на своем пути. Случайные ранения затягивались благодаря Дударю, остановить удары с частичкой силы Сварта друлинги не могли, а наши копья при помощи Синезуба стали почти непобедимы. Я знал, что через стаю дары ульверов передаются не целиком, а может даже и не вполовину, но даже так хирдманы становятся сильнее.

Я не сразу сообразил, что Свистун, Отчаянный и остальные нынче снова оказались в стае. В тот раз ведь я был пьян от безднова пойла! Но поняв это, я не удивился. Как же иначе? Ведь они тоже сноульверы, тоже волки.

Вскоре мы вырвались из леса и почти сразу увидали деревушку, обнесенную высоким частоколом. Первое, что бросилось мне в глаза, — это навершия на кольях. Эти сучьи дети украсили изгородь носовыми фигурами наших кораблей. Я не узнавал эти морды, скорее всего, их сняли с толстых кнорров торговцев, но кто еще украшает свои корабли оскаленными кабаньими да остроклювыми орлиными головами? Альрик или Игуль, наверное, узнали бы какие-то из них.

Десяток их торчало на том частоколе. А это значило десяток сожженных или порубленных кораблей, таких как наш «Волчара» или «Сокол».

Гнев тяжелой волной поднялся изнутри, растекаясь на всю стаю. И из деревушки послышался звонкий волчий вой. Рысь знал, что мы рядом. А через него я знал, что в деревушке едва ли с полсотни друлингов. Высоких рун нет, только один добрался до девятой руны.

В мыслях промелькнули огненные стрелы, горящие крыши и сараи, но я отбросил эту идею. Дождь, конечно, закончился, но земля и деревья пропитались водой до самых корней. Замучаешься поджигать! Да и зачем? Мы их быстро порубим.

Я стоял в сотне шагов от частокола, разглядывая фигуры с кораблей. Надо их запомнить и пересказать Игулю, пусть весточка о гибели этих торговцев дойдет до их родни. А сзади тем временем подходили ульверы.

Вепрь, почему-то не оставшийся с Альриком. Хмурый Свистун с окровавленным топором, кажется, он убил уже подстреленного Стейном друлинга и потому не получил благодати. Отчаянный то и дело поглядывал на рассеченную руку и выговаривал Дударю за ненужное исцеление. Дударь только фыркал в ответ. Синезуб глупо скалил страшные синие зубы. Офейг уставился на меня так, словно перед ним сам Фомрир. Он еще не привык к стае, как и Бритт. Стейн подергал намокшую от брызг тетиву, вздохнул и принялся менять ее на сухую. Аднтрудюр и Сварт почему-то были мокрыми с ног до головы, да еще и грязными как свиньи. В одной канаве валялись? Живодер на хорошем нордском языке уверял Видарссона, что в деревне точно есть женщины, и что чужие бабы слаще, чем свои. Слепой шел чуть в стороне, то и дело прикрывая глаза рукой. Вроде бы не ранен. Не сразу я догадался, что он проверяет обострившееся через стаю чутье к рунной силе. Простодушный выглядел спокойным, но я слышал его нетерпение: он прямо-таки жаждал напасть на друлингов. Тулле стоял, прикрыв единственный глаз. Я пока не привык к тому Тулле, который пришел после обучения жреца, но главное осталось неизменным: мое доверие к нему. Эгиль подошел к Коршуну и показал серьгу, снятую с друлинга. Полусарап лишь пожал плечами.

Моя стая.

Я задумался, как лучше атаковать деревню. Слова про головы и частокол ведь работают в обе стороны. Наверное, я смогу перескочить через ограду, но меня же сразу истыкают копьями! Если идти всем вместе и выламывать ворота, так стрелами закидают. Торчать под стенами и не выпускать никого? Только время попусту тратить.

Ко мне подошел Живодер.

— Я первый иду. Возьму дерево, принесу, на кол положу и туда!

— Тебя же сразу убьют.

— Нет. Ты и хирд кричишь, топор машешь, в щит стучишь, ворота ломаешь. А я и дерево сбоку.

— Я с Живодером, — тут же вызвался Отчаянный.

— Тогда уж проще всем разом с деревьями идти.

Но мысль мне понравилась. Тут лесные сосны растут, у которых понизу ствол гладкий, а поверху разлапистые ветки. Если ветки закинуть на частокол, особо ничего не разглядишь и из лука не постреляешь. Только когда тащить будем, опасно.

Я махнул рукой.

— Срубите несколько сосен. Попробуем. Живодер, Лундвар первые.

— Я тоже с ними, — сказал Свистун.

Он так отчаянно хотел поднять руны, но редко когда удавалось сразиться с противником один на один. И если он попадет в деревню первым, то сможет зарубить двоих-троих.

— Добро, — согласился я. — За ними пойдет Дударь, Эгиль и Вепрь. Потом остальные.

Так и сделали. Срубили несколько крепких деревьев, и пока парни тащили их к деревне, мы стали жиденькой стеной щитов и пошли к воротам, вроде как ломать. В нас тут же полетели стрелы, но жиденько, неуверенно.

Бум! Первая сосна уперлась в частокол. Живодер тут же взлетел на ствол и махом перескочил на ту сторону. Бум! А вот и вторая. Лундвар, наоборот, медленно прошелся до ограды, остановился, помахал мечом и лишь потом спрыгнул вниз. Снова нарывается на раны, стервец! Всё хочет посмотреть, докуда вырастут его силы от потери крови.

Ну, теперь и тянуть нечего. Я с разбегу зацепился руками за верх кольев и легко перемахнул внутрь. В деревне нас встречали неласково. Все воины собрались в кучу, выставив копья, и ждали. Но, видать, друлинги никогда прежде не видели хирдманов! Живодер схватил телегу и швырнул ее прямо в хлипкий строй врага, а потом вломился туда сам, кромсая ножом шеи и лица. Отчаянный прыгнул за ним, словно нарочно подставляясь под удары, и одно копье все же пропороло ему плечо. Запоздавший Свистун зашел сбоку и, хекнув, рубанул так, словно дрова колет, а не людей, и с утяжеленной даром силой разбил и меч, и руку, и тело несчастного друлинга.

Ульверы один за другим перебирались в деревню по верхам, пока Вепрь не подошел к воротам и не распахнул их. Вскоре первый друлинг бросил топор и поднял руки, показывая, что он безоружен. И его сразу же зарубил Слепой.

Я в сечу не полез, чтоб не отбирать у хирдманов благодать, а пошел туда, где слышал Леофсуна. Впрочем, вскоре он нашелся сам, довольный, хоть и с синяком в пол-лица.

— Зря полез, — сказал он с кривой улыбкой. — Они ж ни нордскую, ни бриттскую речь не разумеют. По морде надавали и в сарай засунули.

— Не прирезали — уже хорошо.

— Да не, они безрунных не режут, а продают. Там, в сарае ведь и другие трэли сидят, с торговых кораблей забранные. Один немного понимает друлингов, сказал, что они ждут каких-то уважаемых людей, которым и отдают награбленное. С того деревня кормится.

— Ясно, — процедил я сквозь зубы. — Рысь, постереги-ка тех трэлей, чтоб ненароком не прирезали.

Ульверы уже разбежались по дворам, выискивая, чем можно поживиться. Рунных мужчин убивали сразу, женщин брали, невзирая на прожитые зимы и красоту. Еще и Трудюр через стаю снова заполыхал страстью. И против желания я убрал стаю. Убирать-то я научился, осталось выучиться доставать дар.

Деревня оказалась богатая. Оно и немудрено: если столько времени торговцев грабить, чего ж не разбогатеть? Почти в каждом доме была железная или серебряная утварь, Эгиль похвастался невиданным прежде тонким прозрачным бокалом с цветными узорами по стенкам. Похвастался, а потом сжал его крепче, бокал и разлетелся осколками, порезав ладонь Коту. Эгиль чуть не разрыдался от своей неуклюжести. Такую красоту испортил! А какие ткани мы нашли! Блестящие, с мелкими цветочками, и ведь цветы не вышиты, а прямо в ткань вплетены, сочные, ярко окрашенные. Любая баба за платье из такой ткани что хочешь отдаст, даже собственных детей.

А какой диковинный шлем отыскал Отчанный! С чеканным посеребренным узором, в виде бычьей головы с рогами по бокам. Для боя хлипковат, зато как красив! Хоть на пир надевай.

Хирдманы поначалу гребли всё, вплоть до горшков и лука, но потом угомонились. Давно, видать, не приходили уважаемые люди, и в деревне скопилось немало добра. Вепрь взялся разбирать награбленное и нещадно выбрасывал то, за что нельзя было выручить полмарки серебра.

Рысь привел трэлей, что сидели с ним в сарае, но кроме мужчины, что понимал друлингову речь, никого толкового не было. Это ведь рабы уже не в одном поколении, и они привыкли, что их продают туда-сюда. Именно этих везли из Альфарики на Северные острова, чтоб потом переправить в Бриттланд, где цена рабов сильно выросла.

— Погодь! — перебил я Леофсуна. — Так ведь Бриттланд под сарапами.

— Ага, но эти тут с лета сидят. Говорят, в полях работали, в домах, а в сарай их сажают всякий раз, когда воины уходят к заливу поохотиться.

— Значит, они из Альфарики? — удивился я. — А как же ты с ними говорил?

— Да вот через него и говорил.

Рысь указал на того же мужика, что друлингову речь разумеет.

— Он по-вашему неплохо говорит.

— Кто ж ты по роду? — спросил я у того мужика. — Как звать?

— Держко меня звать, сам я из варяней, но теперь уж и нет того племени, — отвечал мужик.

По нашему он говорил мягко, округло, сильно окая.

— Как же ты в трэли попал?

— А вот когда копытские пришли нас, варяней, резать, тогда и попал. Мальцом еще был, еще не успел из первого истока напиться.

— Истока?

— Руна по-вашему, — сказал Держко. — Только глупо исток руной звать. Ведь как вернешься с поля, воды чистой выпьешь, так и силушки прибавляется. Вот и тут так. Только мне уж никогда не испить той водицы.

Как всё-таки верно называют тот край Альфарики — землей рек, раз они и руны водой меряют.

— Держко, хочешь вернуться в родные места?

Безрунный усмехнулся.

— Да где ж они, родные места? Родные места там, где твоя семья живет, дом стоит, поле, тобой распаханное, колосом наливается. А у раба разве есть дом или семья?

Я кивнул, соглашаясь с трэлем, а потом обратился к ульверам:

— Ладно, собирайте всё, деревню сожгите, и возвращаемся к кораблям.

Легко сказать да нелегко сделать. До самого вечера мы провозились здесь, укладывая ценный груз да решая, что делать с трэлями. Лишь перед самыми сумерками Живодер и Видарссон смогли запалить сырые дома, не слушая женских воплей и рыданий. Баб мы резать не стали, лишь самых голосистых и норовистых придушили и всё. Троих, самых молодых и пригожих, взяли с собой, за таких должны неплохую цену дать в Альфарики. Поначалу я не хотел брать никого из трэлей, кроме Держка. Тот хотя бы чужие языки понимал и мог пригодиться. Но парни так хотели выручить побольше серебра, что уговорили меня прихватить и рабов. Серебро-то мы, может, и получим, да только рабов еще кормить нужно, и места на корабле они занимают поболее, чем ткани с пряностями. Ну да, что толку спорить? Пусть помогут дотащить до «Сокола» груз, а там уж видно будет.

Игуль, как завидел столько добра, чуть язык от восторга не проглотил.

— Ох ты ж! Это как же? Откуда? Ох, и расторгуюсь же я! Может, еще один корабль куплю! Вон, и трэли какие крепкие, как раз на веслах послужат.

— Ты на чужое рот-то не разевай! — окрикнул я торговца. — Твоего тут ничего нет.

— Это почему же? Вы ведь со мной идете, меня охраняете, а значит, всё, что в пути добыто, на двоих делим: и горести, и радости.

— Да? И где ж ты был, пока мы ту деревню воевали? Нет, что нашим мечом получено, то нашим становится. Коли трэли нужны, так купи их у нас. Я тебе в цене уступлю, так уж и быть.

— Не было такого уговора!

— И другого уговора тоже не было. А не согласен, так давай мы прямо тут и разойдемся, — жестко сказал я.

Это в Хандельсби у него был какой-то выбор, а здесь где он сыщет другой хирд? Договор с конопатым торговцем я рвать не собирался, но охолонить зарвавшегося парня все же стоило. Ишь, что выдумал! Добычу нашу забрать захотел!

Так что Игуль остался без прибыли, зато живой и не ограбленный. Как по мне, неплохая сделка.

Но мы все равно проторчали в этом заливе еще два дня, выжидая, пока угомонится буря, и лишь потом вытащили затвор. Там и впрямь было здоровенное бревно, обмотанное цепями, к концам которых были привязаны камни. Друлинги не поленились и выбили под бревно в скалах пазы так, чтобы оно ложилось туда намертво. Даже девятирунный хускарл не смог бы его сдвинуть, я попробовал. Нам пришлось сначала нырять и отцеплять камни от цепей, потом выламывать пазы, и лишь потом мы убрали этот затвор.

Вообще мне понравилось у друлингов. Может, стоит поискать такие укромные заливчики и заглянуть в гости еще к кому-нибудь?

Глава 5

Я сидел на носу и подсчитывал, сколько всего нам у друлингов привалило. Само награбленное добро разбирать нечего, все равно продадим в Альфарики, наверное, изрядно серебра получим. Или лучше его на Северных островах сбывать? Трэль же говорил, что купец как раз туда шел. Хотя нами не куплено, а значит, за сколько бы ни продали — всё наше.

Еще мы получили трэлей, из которых годный в хозяйстве только Держко. Его я оставил на «Соколе», а остальных переправил на корабль Игуля. Пусть он за ними приглядывает.

И руны. Самого сильного воина в друлинговой деревне прибил Синезуб и враз поднялся до восьмой руны. И то сказать, уже пора. Он всё лето копил благодать на тварях и только сейчас накопил на целую руну. Стейн тоже сдвинулся с места, Бритт, Слепой. Кто у нас на шестой-седьмой руне остановился? Понятно, Офейг, Свистун тоже никак, Трудюр, Видаррсон. И Тулле. Тулле как ушел к Эмануэлю шестирунным, так и продолжал им быть. И я не помнил, чтоб он усердствовал в бою. Вон, сидит на своем сундучке, уже не подле меня, а ближе к корме, как слабосилок, и вертит что-то в руках. Хотя я знал, что: серьги друлингов. Видать, хочет их знаки разгадать.

— Держко! — позвал я.

Трэль неохотно поднялся и, держась за корабельные веревки, поковылял ко мне. Волны всё еще были крутоваты, и с непривычки по подскакивающему «Соколу» не побегаешь.

— Как речь друлингову выучил?

Мужик пожал плечами.

— Ну как. Мы ж на них работали. Коли тычут в поле, значит, пахать, на серп — жать, на бочку с водой — пить. Так первые слова и уразумел. А дальше слушал, сам пробовал говорить.

— По нашему ты бойко лопочешь, лучше наших бриттов.

— Так ведь первым хозяином у меня норд был. Я по-вашему лучше говорю, чем по живому, но понимаю крепко и ту, и другую речь.

Корабль ходко шел по морю, подгоняемый подутихшим после бури, но все еще сильным ветром. Альрик держал кормило, Простодушный покрикивал на Синезуба, чтоб тот подтянул парус, но глуповатый Квигульв хватался то за один канат, то за другой и никак не мог угадать. Делать было нечего, потому я лениво поинтересовался у трэля:

— По живому? Это как?

— Они ведь себя как называют? Живичи, и речь общую так и зовут — живой.

— Живичи? А ты ж вроде из иного племени?

— Племен много, но уж смешались все. Мало кто еще прячется по болотам, да и тех находят, данью облагают или вырезают до последнего, коли противиться вздумают. А всех вместе живичами кличут.

— Это почему же?

— Об том лучше у них и спрашивать, — недовольно буркнул Держко.

— Я тебя о том спрашиваю. Ты и говори! — прикрикнул я на дерзкого раба.

— Я ж из варян, а мы всегда жили наособь, пока живичи к нам не пришли. Мы и речь их понимали едва-едва. Потом вот у норда жил, потом уж меня живич взял. Не знаю я, как оно было. Знаю, что всех иноземцев, что речь их не разумеют, называют мрежниками, а это значит мертвые.

Это что же, мы в Альфарики навроде драугров будем? Правду говорят, что чужие мысли потемки. А уж чтоб иноземца понять, нужно немало зим провести в его шкуре да в его доме.

— Как везли тебя сюда, помнишь? Дорогу сказать сумеешь?

— Откуда? Тут куда ни глянь вода. Раудборг знаю неплохо, на Альдоге пожил несколько лет, там подсказать что-то смогу. А на море все волны одинаковы.

Я невольно усмехнулся. Вот, уже немало поживший мужик не может указать дорогу к Альфарики, а безусый мальчишка-раб, значит, обещал провести Игуля как надо. Скорее всего, лжет торговец. Есть у него какие-то приметы, только он боится нам правду поведать, понимает, конопатый змей, что он нам не ради серебра, а ради проводника нужен.

— А каков главный город в Альфарики?

— Так нету его. Там каждый град сам по себе главный.

Кажется, я где-то уже слыхал об этом. Кто-то говорил, что нет в Альфарики конунга, есть только ярлы, которые то воюют друг с другом, то мирятся, то торгуют. Но где и когда об этом говорили, никак не мог вспомнить.

— Плохой из тебя скальд, Держко, — сплюнул я в темную воду. — Вот кабы потешил меня добрыми историями, так я б тебя одарил.

— А что проку в дарах? У трэля нет ничего своего, даже жизнь и та заемная.

— Неужто тебе никогда не хотелось переменить всё? Заполучить руну и перестать быть рабом? У меня в хирде двое бывших трэлей, а сейчас воины хоть куда.

И на миг уставшие глаза Держко вспыхнули гневом и надеждой. Вспыхнули и тут же потухли.

— Ходят среди живичских трэлей байки о Северных островах, — тускло сказал раб. — Будто за отвагу или за труд северяне дают волю и даруют право на первый исток. Да вот только мой первый хозяин хоть и не злобствовал без меры, а всё ж перед возвращением взял и продал меня. А ведь держал меня близко, выделял среди прочих, одевал и кормил. Но лишь возникла нужда в серебре, продал.

Я пожал плечами. Как по мне, верно поступил.

— У живичей ведь разные рабы есть, и относятся к ним по-разному. Есть холопы, обычно это сами живичи. Они стали трэлями либо потому что родились у трэлей, либо сами продали себя в рабы, либо в наказание за кражу или поджог, если не смогли выплатить виру. К таким относятся по-доброму, порой дают свободу. А коли холоп сумел выкупить себя у хозяина, так и исток может получить, как вольный человек. Впрочем, в холопы и люди с истоками попадают.

— Врешь! — выпалил я. — Не может рунный трэлем быть.

— У вас не может, а в Альфарики может. И такое там увидишь. Так вот, кроме холопов есть еще челядь. Это полонённые в бою. Обычно рунных всех вырезают, а женщин и детей забирают в полон, потом продают. Вот таким запрещено истоков касаться.

— А если случайно выходит?

— Сам я не видел, но слышал, будто одного такого челядина, что ненароком сумел коснуться истока, заставили твариной крови испить. И дальше боги решали, выжить ему или нет. Он не выжил.

— А если я захочу, чтоб ты рунным стал, неужто тоже заставят твариную кровь пить?

Держко отвернулся, но все же ответил:

— Перво-наперво надо волю дать, а уж потом раб может делать что угодно.

Я оперся рукой о борт, подумал немного и сказал:

— Ты, Держко, мужик вроде сметливый, чужие речи схватываешь быстро. Продавать тебя не буду, при себе оставлю, а ты будешь пересказывать, что живичи говорят, и наши слова им передавать. И коли не обманешь, так я тебе волю дам.

Но трэль не обрадовался, не пал на колени и в вечной преданности клясться не стал.

— Делать буду что скажете. Лгать не буду. А остальное уж на твоей совести.

Я дернул его за ворот, ухватил за бороду и закричал:

— Так ты, что ж, трэль, моим словам не веришь? За лгуна меня держишь?

Держко же, отведя взгляд, спокойно ответил:

— Стар я больно, чтоб людям верить. Это юнцом я мечтал, что получу волю не силой, а по чести, заслужу трудом и верностью, стану воином, солью истоки в два потока, отыщу своих родичей, выкуплю. Мы все вернемся в исконно варянские земли и будем жить по-прежнему. Уж как я радовался, что меня северянин купил, как я ему служил! Зубами землю грыз, говорить выучился так, что по языку не отличить от норда, наизнанку выворачивался. Верил ему, как никому прежде. Даже когда он меня на рабский рынок повел, верил. Когда с веревкой на шее стоял, верил. И когда за ту веревку живич взялся, верил. А потом увидел, что северянин серебро, за меня полученное, в руке на вес мерит, понял, что нет никому веры. И нечего волю ждать и выпрашивать.

— Так чего ж не сбежал?

— Куда бежать? Зачем? Одному в варянские земли воротиться? И как бы я беглым родичей спас? А потом уж и забылось. Не умею я жить вольным. Привык уж трэлем.

После того прогнал я прочь Держко. Разонравился он мне после таких слов. Не знаю, каким он был до плена, но потом рабство крепко въелось в его кости. И впрямь, отпусти его на волю, так он помрет, не зная, как дальше жить. На первых порах пусть толмачом побудет, а дальше уж решу, что с ним делать. Наверное, раба, который понимает и нордскую, и живую, и друлингову речь, за хорошую цену возьмут.

* * *

Не сразу мы поняли, что плывем не по Северному морю, а уже зашли в Дёккхаф. В Мрачном заливе вода не так солона, и ветра непрестанно то в нос, то в корму дуют, редко когда в бок заходят. Игуль приободрился, ведь скоро будет остров Триггей, где живут неведомые вингсвейтары, после которых друлингов можно будет не опасаться.

Вообще, по словам торговца, в Мрачном море островов немного, потому спутать сложно. Мы не спутали.

Триггей поменьше острова, где стоит Сторбаш, но выглядит намного приветливее. Никаких тебе высоких каменных обрывов или неприступных скал. Пологие берега с крупной галькой, светлые леса, явно есть пресная вода, а посередине возвышается гора. И хотя до причала «Соколу» с «Утробой» пришлось обогнуть пол-острова, за нами наблюдали с самого начала. И на пристани нас уже ждали.

Тут, недалеко от берега, расположилось небольшое поселение, в котором больше всего выделялись два длинных дома, каждый на сотню или полторы сотни человек. А еще тут стояли торговые ряды с купцами из разных мест, ходили румяные девки, распустив волосы по плечам, слышался стук молота. Не очень-то и похоже на тех суровых вингсвейтар, о которых говорил Игулев трэль.

Едва мы успели ступить на причал, как к нам подбежали два мужика, рыжий и черный, и с ходу набросились.

— Приветствую вас, братья-норды, на острове вингсвейтар. Поди, умаялись идти с самых Северных островов? Коли соскучились по крепкому нордскому пиву да по нашей густой похлебке, так прошу в мой гостевой дом. Места хватит на всех, на оба корабля! — говорил рыжий.

— Зачем столько плыть, чтоб есть и пить то, что уже сотню раз едено и пивано! — перебил его чернявый, кому нордский явно был неродным. — Вы же к живичам идете! Так пожалуйте ко мне, распробуете лучшие живичские блюда, подивитесь на печь, с которой спать тепло, будто у матери под боком!

— Печь! Эка невидаль. Наш нордский очаг зачем-то испохабили камнями и глиной, крышку придумали, вот и вся печь. Дымит, коптит, а не греет. А у меня девки, знаете, какие жаркие! Без одеял можно спать! И девки всякие: хошь живичские, хошь нордские, хошь еще какие!

— А черных нету! Только у меня есть черная девка, вся как уголек, только зубы белые.

— Вот и все твое богатство: черная девка. А пиво у тебя снулое, на лягушках настоянное.

— Не слушайте его, брехуна рыжего. Зачем же на лягушках? На ягодах и на травах, да такое, что рот сам добавки просит.

Слушал я их перебранку, слушал, потом махнул чернявому. Тот обрадовался и повел к одному из тех длинных домов. Гостей, кроме нас, у него не было, так что мы могли выбрать любые кровати, чтоб лечь. Поглядел я и на те печи. И впрямь ничего особенного, просто с одной стороны очага из камней и глины сложена эдакая чаша, поставленная на бок. Но чернявый нас уверил, что еда в такой печи намного вкуснее той, что на очаге готовится.

Ульверов, конечно, больше черная девка интересовала, но мне она вовсе не глянулась. Мелкая, тощая, вся трясется то ли от холода, то ли со страху, и не как уголек черная, а скорее серая, носом шмыгает, с ноги на ногу переступает. Сколько зим ей было? Хорошо, хотя б двенадцать прожила. Пальцем я ее, конечно, потыкал, щеку слюной потер, вот и весь интерес. Но то я! Я ж черных людей не в первый раз вижу. А вот ульверы наши ее как диковинку разглядывали, смеялись, крутили так и сяк, юбку задирали. Но всё остальное у девки было точь-в-точь как у наших.

Пока парни забавлялись с девкой, я спросил у хозяина, неужто они всегда с нордом так за гостей воюют?

— Нет, — рассмеялся живич. — Обычно тут столько кораблей стоит, что у нас даже на полу люди спят. Только на первый по весне корабль у нас с Бьорном заклад особый: кто к себе людей зазвать сумеет, тот может у другого что-то нужное забрать. Я уже три раза заклад проигрывал, потому прошлым летом сам съездил в Раудборг, прикупил эту черную девку. Три цены заплатил, зато одолел Бьорна.

— Понятно, — кивнул я. — Что-то вы не больно похожи на вингсвейтар. Неужто это другой остров?

Рассмеялся живич, похлопал себя по плотному животу.

— Нечасто меня с вингсвейтаром сравнивают. Нет, здесь обычное поселение, чтоб проходящим купцам было где отдохнуть, продать или прикупить новое. А вингсвейтары на горе живут! Сюда не каждый день спускаются. Коли нужно, так я с вами мальчишку отправлю, он дорогу укажет.

Я торопиться не стал, для начала прошелся по нижнему поселку, посмотрел на живичей да на товары. Люди тут и впрямь были всякие, но нордский так или иначе разумели все. Детей, стариков и обычных женщин с платками почти что не было, только гулящие девки, купцы и всяческие мастера. Меня не раз окрикивали, предлагали помочь с осмотром и починкой корабля, с заточкой оружия, скорняки, кожевенники, кузнецы… Все так или иначе были связаны с воинским делом. А потом я увидел хускарла, выделяющегося высокими рунами и видом среди здешних жителей. Он был очень высок, из-под плаща виднелась кольчуга из толстых колец, на голове шлем с бармицей, на поясе — длинный меч, небольшой топорик и нож. И зачем ему броня с оружием здесь, на острове вингсвейтаров?

Торговцы рассыпались сладкими речами, показывали свой товар, но я приметил, как некоторые из них самые дорогие вещи незаметно убрали со столов. Девки, до того наседавшие на меня, вдруг рассыпались в стороны, разлетелись, как встревоженные птицы.

— Не до вас, — густым басом отверг славословия купцов воин. — Слыхал я, корабли пришли.

Говорил он на нордском.

Ему тут же сообщили, что корабли пришли, и вот стоит человек с одного из них, указывая на меня.

Этот великан смерил меня презрительным взглядом.

— Норд? Живич? Веди меня к своему хёвдингу!

И добавил что-то на другом языке. Наверное, повторил то же на живом. Только непонятно мне было, с чего бы ему так задаваться на ровном месте? Мои девять рун выглядят ничуть не хуже его девяти.

— Я и есть хёвдинг, — сказал я, выпятив грудь.

Как обидно, что я не догадался надеть на себя броню, а заодно серебряных браслетов и шелковых рубах! Стою нынче перед этим громилой так, словно мальчишка-пахарь, впервые из родной деревни вышедший.

— Чушь не неси! Веди к хёвдингу! Скажу ему, чтоб хирдманов своих строже держал!

— Уже сказал. И я услышал. Видать, надо и мне заглянуть к вингсвейтарам, с их хёвдингом поговорить. Неласково гостей встречают знаменитые воины.

Парень замолчал, потом спросил:

— Как тебя звать, из какого хирда?

— Сначала ты представься. По обычаю кто спрашивает, тот первым имя говорит.

— Меня тут все знают. Зовут меня Гуннвид, сын Стюрбьёрна Сильного, главы вингсвейтаров.

Неужто еще один Скирикр? Нет, всё же стоит сыновей отдавать на воспитание другим людям, иначе дома забалуют.

— Я Кай Безумец, сын Эрлинга, пришел со своими сноульверами, сопровождаю торговца Игуля в Альфарики.

Парень снял шлем, размерами напоминавший котел на десять человек, потом подшлемник и обнажил голову с прилипшими от пота соломенными волосами. Голова была под стать шлему. Да и сам он такой огромный, что еще чуть-чуть, и можно за измененного принять. А вот по лицу Гуннвид прожил немногим больше двадцати зим.

— И что, вправду хёвдинг?

— Да! — я пока не успокоился и был готов выхватить топор.

— Ты должен пойти со мной к отцу! — выпалил Гуннвид. — Пусть увидит, что и в таких зимах можно хёвдингом быть!

Он дружески схватил меня за плечо и потащил из поселка в гору, но из-за его роста выглядело это так, будто он взял меня в плен и насильно волочит за собой. И как бы я ни вырывался, Гуннвид даже не заметил моих попыток. Вот же здоровый! Не иначе у него дар в силу. Но он еще даже не хельт! Как же он тогда вымахает после десятой руны? Проходящие корабли будут его с горой путать.

Мы пролетели по петлявой дороге весь путь в гору, пока не дошли до каменной стены, высотой с четырех или даже пяти Гуннвидов. Я ошеломленно задрал голову, думая, а как же такую стену брать, коли понадобится. Проще подкоп сделать, чем туда карабкаться под стрелами.

А вингсвейтар топнул ногой и сказал:

— Стена еще на два шага вниз уходит, а под ней сплошной камень. Не прорубить!

Дальше дорога пошла вдоль стены, постепенно сужаясь. Я представил, как захватчики идут понизу, а сверху их закидывают камнями, обливают помоями и дерьмом, плескают кипятком. Аж передернуло. Кого же так боятся вингсвейтары, что такие стены поставили?

Лишь обойдя кругом половину крепости, мы добрались до ворот. Гуннвида, конечно, узнали, но распахивать толстенные створки ради него не стали, открыли небольшую дверцу чуть подальше ворот. Пригибаясь, мы прошли через узкий каменный проход и оказались во дворе, где, как мне показалось, кипел бой.

С криком и уханием воины набрасывались друг на друга, разбивали щиты в щепы, звенели оружием. Броня у них была разная: кто-то в одной рубахе бился, кто-то в кольчуге, а кто-то и в стеганке с нашитыми на нее железными пластинами. Мечи, топоры, копья, секиры и ножи. А нет, вон там и голыми кулаками махали. Гуннвид, не обращая на бойцов никакого внимания, потащил меня дальше, в каменный дом. Несколько тускло освещенных проходов, и мы очутились в комнатке, где стены и полы были обшиты деревом, горели масляные лампы, заполняя воздух жирным чадом, и за столом сидел массивный мужчина. Сторхельт! Я невольно подался назад, но Гуннвид подтолкнул меня вперед.

— Отец! Вот хёвдинг, что пришел к нам сегодня, — пробасил парень.

— Неужто так неймется? — еще более глубоким басом отвечал сторхельт.

Стюрбьёрн Сильный. Так ведь зовут отца Гуннвида?

Мужчина встал, и я чуть не проглотил язык от изумления. Вот уж кто великан так великан. Встретишь такого — подумаешь, что измененный, не иначе. Только в отличие от измененных Стюрбьёрн был красив. Огромное тело сложено в меру, будто обычного человека взяли и увеличили разом во все стороны. Его кулачищи размером с мою голову, а голова величиной с бочку.

Это ж какая женщина решилась с ним лечь? Выжила ли она после рождения Гуннвида?

— Добро пожаловать в мой вингсвейт! Меня зовут Стюрбьёрн Сильный, я тут и хёвдинг, и ярл.

— Благодарю за теплую встречу. Я Кай Безумец, хёвдинг сноульверов. Сопровождаю торговца Игуля в земли Альфарики.

И мой уже повзрослевший голос после баса Стюрбьёрна звучал тоненько, как комариный писк.

— На Триггей твой хирд может отдохнуть, починить оружие, корабль, купить припасы, коли нужно. Склоки и бои на острове запрещены. Здесь мирная земля, и даже встреть ты своего кровного врага, нападать на него не смей, иначе сам будешь убит.

— А как же те внизу? — пискнул я.

— Это не бой, а учение. Это мои вингсвейтары. И каждый день они учатся быть лучше! Сильнее! Яростнее!

У меня аж уши заложило от его голоса.

— Отец! Ты обещал! — сказал Гуннвид.

Стюрбьёрн замолчал, вернулся к столу и сел. Я незаметно выдохнул. Тяжело всё-таки, когда такая огромная туша нависает над тобой и давит всеми шестнадцатью рунами. Будто вот-вот гора упадет на тебя и раздавит в лепешку.

— Каков у тебя корабль и сколько людей в хирде? — спросил хёвдинг вингсвейтаров.

Интересно, зачем ему это? Будто думает, сможет ли отобрать у меня «Сокол» или нет. Но молчать незачем, достаточно послать человека в нижний поселок, и он всё узнает.

— Драккар на тридцать весел. В хирде сейчас два десятка воинов, все хускарлы.

— Сможешь взять еще два десятка? Мне нужно отправить людей в Раудборг, но корабль я им давать не хочу. Припасы в дорогу я дам, плачу две марки серебром. Ну и в пути они вам подсобят, коли что. Главным среди них будет Гуннвид.

Две марки да еще двадцать воинов. Места на «Соколе» полно, не два, а все три десятка легко разместятся. Да только после Росомахи мне не хотелось брать на борт незнакомых людей, что сильнее всего моего хирда.

С другой стороны, зачем человеку, который выстроил каменную крепость, мой корабль? У него, поди, от серебра закрома ломятся, а услужить сторхельту дорогого стоит.

— Вдобавок я дам тебе письмо для хёвдинга Раудборга, чтоб он встретил вас хорошо, помог с работой, коли что. Или ты сразу обратно думаешь воротиться?

— Нет, думаю побыть в Альфарики до лета. Есть у нас тут свои дела.

— Если свой товар везешь, так письмо мое как раз сгодится. В Раудборге так просто торговать нельзя, нужно с тамошними купцами столковаться, а те чужаков не больно любят, будут говорить, чтоб ты им свой товар за полцены отдал, иначе не видать тебе разрешения.

Хоть от голоса Стюбьёрна уже голова начала гудеть, я старался держать себя в руках.

— А что за письмо? Знак какой-то?

Стюрбьёрн удивленно посмотрел на меня, а потом оглушительно расхохотался. Аж стены в комнате пошли ходуном. И Гуннвид за ним следом.

— Забыл я, забыл, что на Северных островах не ведают грамоты. Я ведь уж лет тридцать как ушел оттуда. В других землях придумали, как свои слова передавать другим. Вот тут, — и великан поднял со стола тонко выделанную кожу с узорами, — сказано, что хёвдинг Раудборга считает вингсвейтар своими братьями и союзниками.

Я всмотрелся и вспомнил, как что-то подобное говорил Гачай, но здесь узор был иной. У сарапа узор был меленький, ровненький, кругленький, а тут крупный и рубленный, чем-то на руны похожий. Может, потому что сарапская речь плавная и круглая, а наша речь иначе звучит, под нее и узор другой нужен.

— Раз уж ты вырос из Северных островов, так тебе и грамоту выучить бы хорошо. У живичей многие грамоту разумеют. Так что, возьмешь моих людей?

Серебро, сильные воины и еще знак от Стюрбьёрна, который даст нам право на торговлю в Раудборге. Это хорошая плата. Жаль только, что Альрика нет рядом. Вдруг я опять упускаю что-то важное? Вдруг этот великан меня дурит не хуже Игуля?

— Я согласен. Но прежде хотел бы понять, что за вингсвейтары такие и чем вы живете.

— Пусть тебе Гуннвид всё покажет. Только гляди не передумай! Уже не раз вот такие вольные хёвдинги распускали хирды и переходили к нам, в вингсвейт. Так что, сын, не усердствуй особо, иначе останешься без Раудборга.

Стюрбьёрн снова расхохотался.

Глава 6

За высокими каменными стенами крепости вингсвейтар стояло немало каменных домов, тем больше я удивился, увидев несколько длинных строений, сложенных из дерева. Ничем не отличить от домов на Северных островах. Еще я заметил небольшие деревянные избушки, размером с кладовку, но никаких сараев, загонов для скота или птичников.

Когда я спросил у Гуннвида про длинные дома, тот ответил:

— Отец хотел, чтоб тут всё было из камня. Он ведь не горит и сломать стену такого дома не у всякого выйдет. Да только люди-то у нас разные, и мало кому по нраву спать в холодном камне. Многие живичи думают, что спать в камне — всё равно что в земле лежать. А кого в землю кладут? Мертвых. Когда отец только-только построил первые дома, живичи, что пошли под его руку, всё лето под открытым небом спали, осень тоже, а уж к зиме отец разрешил сложить дом из бревен. Ох, и злился он тогда!

Я-то от каменных домов о могилах не задумываюсь, но все ж знают, что камень тепло из человека вытягивает, а дерево сохраняет.

— А стены такие зачем? Неужто тут великаны ходят?

«Помимо твоего отца и тебя», — хотел добавить я, но смолчал.

— Измененные? Не! Откуда им тут взяться? Ты не гляди, что нынче тут тишь да благодать. Знаешь, сколько раз нас убивать приходили? И кто только не пытался!

Гуннвид провел меня по площади внизу, потыкал пальцем в дома, приговаривая, что вот тут оружие хранится, тут еда, а вон там у них под крышей колодец, откуда воду берут. Но правду ли он говорил или обманывал, я не знал, ведь внутрь мы не заходили. Только в одно место мы и заглянули: в трапезную, которая была пристроена к стене и сложена из камня. Внутри тянулись длинные столы и лавки человек эдак на две сотни, но сейчас там никого не было.

— Едим мы только по утренней и вечерней зорьке. Потому и пусто.

— А кто стряпает? Кто убирает? Где рабы живут?

— Нет у нас рабов. Сами и стряпаем, и убираем, и за скотом приглядываем. И баб сюда водить нельзя. Войти могут только вингсвейтары или их гости, рунные мужи. Хельтова пива пить нельзя. Семью заводить нельзя. Слушать хёвдинга, не отступать в бою, вызволять товарища. Вот заповеди вингсвейта.

Я недоуменно взглянул на Гуннвида.

— А как же совсем без баб? Неужто ты еще…

Тот оглушительно рассмеялся.

— Нет же. Нельзя жениться и баб приводить сюда, а за стенами бери любую, коли не в жены. Думаешь, почему внизу сплошь гулящие, а женок и дочерей никто не привозит? Да хотя бы те же купцы или кузнецы? Или вон те, что гостевые дома держат? Думаешь, им не было б сподручнее с женами тут жить? Да только вот даже самая преданная и верная жёнка рано или поздно ляжет с кем-то из вингсвейтар. У нас, знаешь, каковы молодцы! Все хороши собой, сильны и щедры на ласку и на подарки. Заповедь-то не просто так придумалась. Поначалу отец разрешал жениться, но как два смертоубийства из-за баб меж братьями случились, так запрет и поставил.

— А кто на этом острове прежде жил? И откуда вообще вингсвейтары взялись?

Мы с Гуннвидом вышли из пустой трапезной, посмотрели на дерущихся воинов. Он глянул устало, будто надоели они ему до гнилой кочерыжки, а мне-то интересно. Люди тут и впрямь разные. Вон и сарапская морда видна, и белесая, и конопатая. А по говору, наверное, и вовсе со всех земель собрались. Руны их в таком беспорядке я угадать не мог, чуял лишь, что тут и хускарлы есть, и хельты. Может, и карлы где притаились, но их рунную силу я не различал среди более мощных.

— А идем-ка вниз! — вдруг сказал Гуннвид. — Хоть до темноты далеко, но за сытной едой да крепким пивом беседа лучше пойдет. Заодно корабль свой покажешь, с хирдом познакомишь, поведаешь, что нового на Северных островах.

Говорить он начал, едва мы вышли за пределы стен.

— Всё началось еще с моего деда, Олафа Бьёрнссона. Он был сильным ярлом, под его рукой было семнадцать островов с четырьмя городами и деревнями без счету. Его дружина считалась едва ли не лучшей во всех Северных островах. А еще в моем роду все мужи получают один и тот же дар: небывалую силу.

Я впервые слышал, чтоб дар переходил по наследству. Почему Фомрир не оделял их тогда условием?

— Но было в роду и проклятье. Женщины, которых мы берем в жены, часто гибнут в первых родах, и даже вторая-третья руна не спасает. А если и выживала какая, так больше уже понести не могла.

Оно и немудрено. Попробуй выносить и родить эдакого бугая! Он, поди, из мамки вылезал уже размером с пятилетнего ребенка.

— Олаф Бьёрнссон крепко дружил с тогдашним конунгом Зигвардом Безухим, делился с ним и серебром, и кораблями, и дружиной. Потом родились у них дети: Гунхильда у Зигварда, Стюрбьёрн у Олафа, и отцы сговорились меж собой поженить детей.

Кажется, я начал догадываться, что произошло дальше, ведь Гунхильда-то вышла замуж не за Стюрбьёрна.

— Прошло пятнадцать зим, Гунхильда выросла, и мой дед напомнил Зигварду об уговоре, но Безухий сказал, что рано говорить о свадьбе, мол, дочь его пока не натешилась детскими играми. Подождал Олаф еще две зимы и снова заговорил о том же, и снова Зигвард отказал ему.

Хотя Гуннвида тогда и на свете не было, рассказывал он эту давнюю историю так, будто старый конунг не деда обидел, а самого Гуннвида. Кулаки стиснуты, щеки покраснели, глаза прищурены. Как же крепко засела в его роду злость на давно мертвого Зигварда!

— А спустя еще две зимы услыхал дед, что Гунхильда помолвлена. И ладно бы с каким-то толковым ярлом или хёвдингом! Так нет, сговорили ее с пришлым воином, Карлом Черноголовым. А за ним ни земель, ни рода! Только кораблей два десятка и семь сотен воинов. И лицом тот Карл был нехорош, недаром же его волосы Бездна окрасила!

Я невольно провел рукой по своим волосам, что хоть и не черны, как у сарапов, но всё же, слишком темны по нашим меркам. И хёвдинг, за которым такая сила, никак не может считаться бесполезным или нищим. Два десятка кораблей! Зачем такому земля? Коли надобно будет, так он пойдет и отнимет ее у любого ярла.

— Разозлился тогда Олаф, пришел к Зигварду и спросил, как же конунг нарушил свое слово и отдал дочь за другого. А конунг сказал, что слова не давал, помолвки-то не было, и сватов Олаф не присылал. И Карл тот Черноголовый по сердцу Гунхильде пришелся. Пуще прежнего разъярился Олаф, ударил по столу так, что тот напополам разломился, и сказал: «Вот так и ты порушил нашу давнюю дружбу!» И ушел. А спустя две седмицы собрал людей и пошел на Зигварда. Хотел силой забрать Гунхильду и отдать ее Стюрбьёрну в жены, а то и в наложницы. Но меж кораблями деда и Хандельсби встали корабли Карла того поганого, Черноголового.

— Неужто такая красивая девка была? — задумчиво спросил я.

Как по мне, глупость это — ради девки своих людей губить. Уж как бы хороша ни была, всегда еще десяток таких сыщется. Ну, кроме Дагны, пожалуй. Но ту попробуй заставь пойти замуж за нелюбого!

Гуннвид замолк в замешательстве. Потом сообразил, о чем я говорю.

— Гунхильда-то? Не знаю. Отец о том не сказывал. Но она же конунгова дочь! У Зигварда признанных детей всего двое было: Гунхильда и Рагнвальд. Но Рагнвальда всерьез никто не воспринимал, потому как он берсерком родился, кидался на всех с кулаками. Кто такого конунга примет? Это он потом как-то излечился и стал Беспечным, а в ту пору его не замечали. Все считали, что после кончины Зигварда конунгом станет муж Гунхильды.

— Зачем тогда Зигвард отдал дочь за пришлого?

— Кто ж его поймет? Может, и впрямь влюбилась девка в Черноголового? — предположил Гуннвид. — А если она нравом схожа с братцем Рагнвальдом, так могла и смертью своей пригрозить. Или Зигвард уже тогда хотел сына конунгом сделать. Отец думает, что Безухий нарочно не стал выдавать дочь за кого-то из Северных морей. Знал, что ярлы скорее примут берсерка в конунги, чем пришлого.

И то верно. А отдай Зигвард дочь за сына самого сильного ярла, так не видать Рагнвальду трона как своих ушей. Только как Безухий мог угадать, что его сын поборет свой недуг? Ведь Гунхильду он обручил задолго до того, как Рагнвальд получил шестую руну.

— Разбил тогда Карл Черноголовый моего деда, разметал его корабли, разграбил и сжег один город вместе со всем родом. А раненого Олафа он приковал цепями к морской скале, отрубил ноги по колено и оставил на съедение морским тварям. Из всего рода только мой отец с ближайшими соратниками успел уйти на единственном корабле. Род-то у нас всегда был невелик из-за женского проклятья.

Я слушал, раскрыв рот. Какую сагу можно сложить об Олафе Бьёрнссоне!

— Долго корабли Карла Черноголового рыскали по всем Северным морям, искали Стюрбьёрна, чтоб вырезать весь наш род под корень, чтоб не тянулась кровная месть со всем родом Зигварда. Но отец ушел из Северных морей, по дороге попал в бурю и еле-еле добрался до этого острова на истрепанном корабле. Тогда он и назвал остров Триггей, укрытие. С отцом пришло всего двенадцать воинов, остальные погибли во время бури. Никто не знал, где этот остров, есть ли тут люди или твари, проходят ли мимо корабли. Поначалу они прятались в лесу, боялись, что выследит их Карл, но проходили дни, а ничего не менялось. Потому они обыскали весь остров, убили мелких тварей и узнали, что они тут одни, но есть наспех сделанные дома и хлипкая пристань возле них. Поселились там, питались рыбой и остатками крупы, что не смыло за борт, охотились. А потом пришли корабли. Два. Пришли точно к причалу, будто хорошо знали эти места. Высадились беззаботно, смеялись, говорили на чужом языке, перетаскивали щиты и копья на берег. И отец понял, что это не купцы, а воины, раз уж у них никакого груза, кроме оружия. А еще у них были корабли. То, что нужно, чтобы убраться подальше от Северных островов. И тогда отцовы дружинники напали на пришлых воинов, убили их, забрали добро, а корабли спрятали в дальней бухте. Но сразу не ушли, потому как многие были ранены.

— А не было у тех воинов колец в ушах с незнакомыми знаками? — спросил я.

— Может, и были, да отец о том не сказывал, — пожал плечами Гуннвид. — А потом на Триггей прибыли торговцы. Сначала отец думал убить их, чтобы те не выдали его укрытие Зигварду или Карлу, но не стал. Просто перебрался со своими людьми на эту гору, не показавшись гостям.

— А почему он не ушел? Корабли-то уже были.

— Он подумал, что куда бы он ни прибыл, Зигвард рано или поздно узнает, через торговцев или как-то иначе. Ярлы захотят получить награду от конунга и выдадут его укрытие. В чужих землях спрятаться не так-то просто, особенно без языка и серебра. Отец остался на острове, потому что здесь нет людей и нет ярлов. Построил деревню, поставил частокол, и всегда кто-то из его людей смотрел за приходящими кораблями. Купцы обычно далеко не заходили, всегда останавливались лишь на ночь, а поутру уходили дальше. Но иногда приплывали иные люди, которые охотились за купцами, и вот тех отец убивал нещадно, получая руны и большую силу, а также оружие и железо. И чем дольше он тут жил, тем чаще заходили купцы. Видимо, прослышали, что на этом острове никого не убивают. А потом, перед второй зимой, отец все же вышел к кораблям, что шли в сторону Альфарики. Первая зима далась ему нелегко, и он понимал, что дальше будет хуже.

— Купцы рассказали о нем Зигварду?

— Да, но то было уже после зимы. Отец поменялся с торговцами, сказал, что здесь всегда будет для них приют, и что на Триггей можно приходить без боязни.

— А летом пришел Карл Черноголовый?

Мы спустились с горы в нижний поселок. В длинном доме живича ульверы веселились вовсю, зазвали девок, взяли побольше мяса и пива. И я не собирался их останавливать. Мы столько плыли сюда, что можно было и отдохнуть.

Я же с Гуннвидом пошел в дом норда, где было пусто и тихо. Рыжий хозяин обрадовался нашему приходу, сразу выставил бочонок лучшей медовой настойки и приказал двум девкам зажарить нам трех кур.

— Не пришел. И на другой год тоже не пришел. Зато приходили друлинги, которые поняли, что остров заняли чужие люди. Каждый раз их приходило всё больше и больше, но руны их были невысоки. И хирд отца рос в силе. Отец был сильнее всех. Через купцов он выменял несколько твариных сердец и стал хельтом.

Дальше было скучно. Гуннвид поведал, как к Стюрбьёрну просились другие воины, иногда это были беглые рабы, иногда парни, что помогали торговцам, некоторые нарочно напрашивались на проходящие корабли, чтоб добраться до острова, где давали укрытие всем. Как поселение на горе не раз сжигали, и Стюрбьёрн решил выстроить каменную крепость. Как на пятый год пришли люди Зигварда и хотели заключить мир, звали Стюрбьерна обратно на Северные острова, обещали дать землю. Вот только Олафа они вернуть не могли, и отец отказался. А потом услыхал от торговцев, что Зигвард умер. Потом узнал о споре Карла Черноголового и Рагнвальда. А еще позже бегущие из Северных морей люди поведали, что Рагнвальд победил, а Карл вместе с женой Гунхильдой мертвы. И Стюрбьёрну уже некому было мстить. Не убивать же Рагнвальда, который никак не виновен в смерти Олафа. Потом Стюрбьёрн женился, как и его люди. Мать Гуннвида умерла родами. Меж людьми Стюрбьёрна случались споры, драки, убийства, особенно из-за женщин, так как почему-то мало хороших девушек добиралось до острова меж Альфарики и Северными островами, а на гулящих жениться не хотели. Тогда Стюрбьёрн сказал, что отныне на горе не обычный поселок, а воинское братство. Вингсвейт. В него принимали только рунных воинов, что еще не были женаты. При этом они отказывались и от родства, и от верности ярлам, и от принадлежности к своему народу. Среди вингсвейтар нет нордов, живичей, друлингов или бриттов, здесь все братья. Но чтобы парни не заскучали, Стюрбьёрн наказал много тренироваться и бою без оружия, и с оружием, и на суше, и на море. Некоторые купцы, опасаясь друлингов, просили сопроводить их до Северных островов или до Альфарики. За плату, разумеется. Порой эти парни брались и за другую работу. А потом слава вингсвейта разошлась по всем окрестным землям.

— Я о вас услыхал совсем недавно.

— В Северных морях мы бываем редко. Рагнвальд же запретил свары меж ярлами, потому делать там нам нечего. А вот в Альфарики и Годрланде вингсвейтары ценятся высоко, причем не только из-за силы. Раз у вингсвейтар нет родины, нет рода и нет прошлого, значит, они не могут предать. И мы всегда держим слово, служим тому, кто первым заплатил, до конца, и не уходим, если другой предложит больше.

— Неужто все вингсвейтары такие честные? — не поверил я.

Люди же бывают всякие. В честность Стюрбьёрна и Гуннвида я мог поверить, но после предательства Росомахи знал, что некоторые воины могут лгать годами, а потом вонзить нож в спину.

— Знаешь, мой отец всего лишь раз покидал Триггей. К нему пришла весть, что двадцать вингсвейтар, что уже две зимы служили в Годрланде, оставили своего нанимателя и переметнулись на сторону его врага. Отец взял десяток лучших воинов и меня, хотя мне тогда было всего-то одиннадцать зим, я еще и первой руны не получил. Сел на корабль, дошел до Годрланда и убил всех братьев-предателей. Всех до единого. Трое успели удрать, но он их выследил и лично содрал с них шкуру. На моих глазах. Потом убил того, к кому они переметнулись, забрал всё его богатство и отдал сыну первого нанимателя.

Гуннвид заглянул прямо мне в глаза и сказал:

— Он отдал сотни марок серебра, золота, самоцветов, хотя уговор с нанимателем был всего на марку серебра в год за одного воина. И с того времени вингсвейтары ни разу не нарушали своего слова. А в Годрланде плата за одного брата стала еще выше.

Потом великан расхохотался и ударил пустой кружкой по столу.

— А знаешь, что самое забавное? Что сын того нанимателя попросился в братство и отдал всё богатство нам. Так что вингсвейт убил сразу трех или четырех зайцев одним ударом.

— А сейчас вам зачем в Альфарики? Тоже в найм идете?

— Нет. Осенью купцы из Раудборга передали отцу письмо, в котором один важный человек из Раудборга приглашал его на свою свадьбу этой весной. Вингсвейтары несколько раз помогали Раудборгу прежде, и отец не хочет оскорблять отказом, потому отправляет меня, своего сына, чтобы уважить живичей. Так что я еду не на бой, а на пир!

— А своих кораблей у вас нет?

— Есть. Как не быть? Но отец дает их только тем, кто идет в найм. Говорит, что много чести давать корабль ради веселья. Он такой. Строг к себе и мне даже больше, чем к другим вингсвейтарам.

Долго мы просидели с Гуннвидом. Ульверы хватились меня под вечер, и то лишь благодаря Альрику. Гуннвида тоже начали разыскивать. И расставались мы с ним нехотя. Поначалу-то он мне не понравился, но, поговорив с ним подольше, я понял, что он хороший парень, честный, упорный, открытый. Такого бы я позвал в свой хирд. Но зачем ему ульверы, если он уже вингсвейтар?

Гуннвид в свой черед сокрушался, что я уже женат и даже сына успел родить. Говорил, что я стал бы отличным братом, даром что не вышел ростом и зимами.

Два дня мы провели на острове Триггей, пополнили припасы, отдохнули, черную девку перепробовали все ульверы, кроме меня и Альрика. А перед отплытием Стюрбьёрн загрузил наш корабль не только снедью, но и свадебными дарами так, что «Сокол» осел в воде, как Игулева «Утроба».

Письмо для Раудборгского ярла Стюрбьёрн дал мне прямо в руки. Оно выглядело как сверток мягкой выбеленной тонкой кожи. Глава вингсвейтар сказал, что нужно уберечь письмо от воды, иначе все слова сотрутся. Мне это казалось слишком похоже на ворожбу. Как можно слова, которые даже не видно, а лишь слышно, уложить в кожу, чтобы другой человек их услышал? Тулле сказал, что в письме нет ничего дурного, потому я и согласился, но попросил Гуннвида научить Тулле ворожбе со словами. Если кто и справится с такой штукой, то только наш жрец. Мамир защитит его от дурного.

С вингсвейтарами наш путь стал намного веселее. Они знали места, где лучше остановиться на ночь, подменяли на веслах как на «Соколе», так и на «Утробе», научили нас новым песням. Даже я выучил несколько слов на живом языке, а уж Рысь перенимал новую речь еще лучше. Коршун часто беседовал с сарапом, что затесался меж вингсвейтар. Оказалось, их сарап тоже когда-то был рабом, его привезли еще мальцом из дальнего Годрланда.

Наверно, из-за сарапа Альрику вздумалось спросить, какого бога славят вингсвейтары. Слишком хорошо мы помнили солнечных жрецов и их тайные помыслы. Вдруг они забредали и на Триггей?

— Каждый славит своего бога, на это запретов нет. Чем больше богов за нами приглядывает, тем лучше. Иногда братья возвращаются из чужих земель и рассказывают, что там поклонялись их богам, показывают знаки: то глаз валландского бога, то сарапский круг, то бычью голову живичей. Но на Триггей они снимают эти знаки и снова славят своих богов. Запрещены лишь ссоры. Как по мне, в мире места хватит на всех богов. Всяк приглядывает за своими землями, как ярлы или конунги. И нет бесчестья в том, чтобы в гостях хвалить хозяина.

Когда мы пересекли все Мрачное море, то вошли в реку Ниво. Может, норды называли ее иначе, но Гуннвид сказал нам ее живичское имя, потому мы так и запомнили. По Ниво мы шли против течения на веслах три дня кряду, а потом доплыли до озера Альдога. И озеро то было огромным. Не Мрачному заливу должно называться морем, а именно Альдоге.

И нрав у того озера был ярый, больше подходящий для моря. Альдога нас встретила жестокой бурей и ледяными ветрами, потому нам пришлось несколько дней пережидать на берегу, затащив корабли поглубже на песчаный берег. Только и разница с морем, что вода не солона.

Пока мы пережидали непогоду, к нам приходили люди из местных племен, но обид не чинили. Гуннвид поговорил с ними на живой речи, передал небольшие дары, и те ушли.

— Прежде было не так, — пояснил вингсвейтар. — Прежде тут жили другие племена, которые видели во всех проходящих кораблях врагов. По правде сказать, не так уж они были неправы. Бывало такое, что прогадал торговец с товаром, не выручил должной цены или попортился товар в дороге, а с пустыми руками воротиться не хочет. Тогда, если у него были крепкие воины, торговец разорял берега Альдоги, брал здешних жителей в плен и продавал их. Рабы ведь нигде лишними не будут. Их и на Северных островах продать можно, и в Альфарики. Тогда озлились вепсы и води, так звались те племена, замирились, собрали лучших воинов и стали убивать всех, кто осмеливался заночевать на берегах Ниво или Альдоги. После озлились уже купцы, собрали серебро и попросили у отца помощи. Целое лето пять десятков вингсвейтар прожили здесь, убивая всех, кто подходил к ним с оружием. Лишь осенью выжившие вепсы пришли просить мира. Тогда и уговорились, что купцы не трогают их, а они не трогают купцов. Отец следит за выполнением уговора. Каждый раз, когда вингсвейтары проходят мимо, спрашивают у вепсов, не обижали ли их купцы. Всего два раза пришлось вразумлять неслухов.

Эти слова не складывались с тем, что я слышал прежде. Ведь мне говорили о том, что на Альдоге разбойники гуляли, и прогнали их не вингсвейтары, а хирдманы из Раудборга.

— Ты не путай, — сказал Гуннвид. — По Ниво и южному берегу Альдоги безобразничали вепсы и води. А разбойники гуляли на реке Ольхаве, что идет из Альдоги к Живому озеру, на котором стоит Раудборг.

Непривычно было мне делить землю не островами, а реками и племенами. И реки тут были не чета нашим: широкие, глубокие, неторопливые. Пологие зеленые берега напоминали больше Бриттланд, чем родные Северные острова. Густые леса, чистые воды, синее небо без надоедливых дождей и низких туч. Зато сколько же тут было мошкары! Комары размером с ноготь. По вечерам гнус вился над нами пышными клубами, и прогнать его могла лишь крепкая рунная сила либо вонючий дым от еловых веток.

Вот так нас встретила Альфарики, страна рек!

Глава 7

Дальше мы сразу пошли по реке Ольхова, не заходя в город Альдогу, что стоял на берегу озера. Игуль хотел было заглянуть, чтоб посмотреть на людей, на товары, но Гуннвид не позволил. Сказал, что в Раудборге есть всё то же, только больше, лучше и веселее.

После славословий в пользу Ра́удборга, который сами живичи называли Вели́городом, я уж и не знал, чего ожидать. Уж и красив этот город, и богат, и велик, боги его любят, враги боятся, а прочие норовят подружиться. Может, для живичей оно и так, да только я же не из лесу вышел. Все Северные моря обошел, в Бриттланде побывал. Неужто что-то еще может удивить меня? Поди, не из серебра его стены сложены, а дороги не железом крыты.

Река Ольхова была ленива. Хоть мы и шли против течения, но этого почти не ощущалось, так как воды ее текли еле-еле. На ночь останавливались не в деревнях, что были разбросаны вдоль реки тут и там, а отдельно, по совету Гуннвида.

— Незачем туда ходить. Дома маленькие, положат либо в баню, либо в сенник, а какое ж сейчас сено? Живой язык разумеют не все, чужаков, к тому же мрежников, не любят.

— Но не убьют же, — заметил я.

— Не убьют. В деревнях редко кто подымается выше третьей руны.

И чем дальше мы плыли, тем больше видели деревень. Некоторые всего в три-четыре двора, другие в полтора десятка. Зеленели поля, пасся скот, часто встречались лодки с рыбаками. И всё гладко, поло́го. Встречались и крутые обрывы вдоль реки, но даже те не сравнить с нашими каменными кручами в сотню шагов.

Спустя несколько дней мы добрались до Раудборга. Первой мне бросилась в глаза дорога, проложенная поперек реки. Мост. Он стоял на толстых деревянных ногах и был настолько высок, что под ним легко мог пройти «Сокол» со сложенной мачтой. А по обеим сторонам моста город, разделенный надвое рекой. Правая его часть была обнесена высокой стеной, и то далеко не частокол.

Гуннвид пояснил, что стена сделана из срубов, почти как дом, только внутрь заложены камни, а над такими срубами поставлены еще стены, выдающиеся наружу, и промеж них ходят стражники. Чтоб стражников не закидали стрелами, сверху горожане заботливо приладили навес. Не забыли мирные живичи и про скважни, через которые стражи могли бы обстреливать нападавших. По углам стоят башни, в которых узкие скважни не только поверху, но и ниже прорублены. Можно и копье кинуть, и стрелу пустить, а вот человек в те прорези никак не протиснется. Самые крупные башни выстроили по обеим сторонам от моста, и любой хускарл оттуда дотянется камнем или копьем до кораблей, что ходят мимо города.

На левой же стороне стена выглядела пожиже: обычный частокол с узенькими башенками. И хотя ограда поднималась на три роста, из-за нее виднелись копья стражников. Значит живичи либо насыпь внутри сделали столь высокой, либо пристроили деревянные полати.

— А чего ж так по-разному сделали изгородь? — спросил я у Гуннвида, прикидывая, как ульверам было б сподручнее нападать на город с такой защитой.

Сторборг в Бриттланде и то не имел такой стены. Может, зря. Никакой драугр бы тогда не пробрался в город, да и сарапам пришлось бы потрудиться.

— Справа Вечевая сторона, там живут самые богатые и сильные люди Раудборга. А слева — Торговая, поначалу там только торг вели, а уж потом и обычный люд заселился. Мрежники, к слову, тоже там живут. Чтоб перебраться жить на Вечевую сторону, нужно весьма расстараться, и одним серебром не обойдешься.

У жители Раудборга, видать,врагов немало, потому как стены закрывали город не только с дальней стороны от реки, а прямо кольцом, так что ни пеший, ни конный, ни речной не смог бы пройти в город иначе, чем через ворота. И пристань они тоже вынесли за стены. Купцам неудобно, зато горожанам спокойнее.

Вот только ничего красного я пока не видел. Почему же норды называют этот город красным?(1) Может, живичи дома так красят?

А пристань бурлила жизнью и делом. Сновали туда-сюда небольшие лодки, от долбленок до парусных, стояли большие корабли вроде кнорров, было несколько ладей, напоминающих наши драккары, только не столь гибкие. Люду видимо-невидимо!

Как только мы пристали, к нам тут же подошел худой чернявый мужчина с тремя воинами за спиной, в руках дощечка и палочка. Он сразу заговорил по-нашему, спросил, кто такие, зачем пожаловали и есть ли товар. Я отправил его к Игулю, пусть платит за наш постой согласно уговору. И пока они договаривались, я разглядывал живичских воинов. Яркий красный кафтан с диковинным поясом, круглая шапка с мехом, складчатые широкие штаны… А потом я увидал их обувку и застыл с открытым ртом.

У меня-то на ногах низенькие башмаки из кожи, затертые уже и невзрачные. А у живичей высокая, по колено, обувка, что сшита из мягкой кожи и покрыта узорами. А узоры те выкрашены в яркие цвета. Будто диковинные птицы вот-вот взлетят или невиданные цветы распустятся. Такая красота!

Присмотрелся. Половина пристани в такой обувке красуется. У некоторых, правда, уже не такая яркая и без узоров, зато у остальных не обувь, а чудо чудное и диво дивное.

— Захочешь, тоже такие прикупишь. Здесь, в Раудборге много умельцев, что сапоги шьют. Что хочешь, сделают.

Сапоги! Вот как это диво называлось. Теперь я знал, куда перво-наперво пойду и что куплю.

Игуль тем временем расплатился с ярловым человеком и уже при помощи своего раба-живича взялся расспрашивать местных, где можно жилье найти да куда груз перенести. Так что пришлось мне самому идти к хитрому торговцу и требовать наши две марки. А еще я ему напомнил про три марки после первого дня торга. Надо будет глянуть, где Игуль поселится, а то ведь так и забудет про нас.

Гуннвид тоже не стал рассусоливать. Его люди споро перетащили свадебные дары на пристань, отыскали мужичка с пустой телегой, загрузили скарб туда. Вингсвейтар отдал мне оговоренную плату и сказал:

— Мы на Вечевую сторону пойдем, есть у нас там свой дом. Коли будешь на том берегу, заглядывай. Мы в трех улицах от княжьего двора, там у нас длинный дом, каковых больше нет. Не спутаешь!

— Княжий двор?

Стоило только Гуннвиду сойти на живичскую землю, как он словно позабыл нордскую речь. Половина слов непонятна.

— Ну, вроде как ярлов двор. Только в Раудборге ярла нет. Раньше был, да его прогнали, а двор остался. Ну, бывай!

Его парни обступили телегу с грузом со всех сторон и пошли через мост, раздвигая людей и оттесняя другие повозки.

А я чуток растерялся. Огромная пристань с десятками кораблей и лодок, люди бегают туда-сюда, ржут лошади под всадниками, где-то блеют овцы, которых перекидывают с кнорра на берег, повсюду незнакомая речь. И непонятно, куда идти, где торжище, как продавать наш товар, где нам поселиться, можно ли оставить «Сокол» прямо тут или лучше увести его за город. Потому я пошел к Альрику.

Беззащитный после торга с Игулем в Хандельсби попритих. Когда мы дрались с друлингами, предпочел остаться на «Соколе», да и в гостях у вингсвейтар все разговоры с Стюрбьёрном я вел один. Денежные дела хирда тоже незаметно легли на мои плечи. А Альрик всю дорогу сидел за кормилом, будто обычный хирдман, и лишь вел корабль куда следует.

Я помнил, что видел в Альрике через стаю, но меня это не пугало. Если так подумать, кого только среди ульверов нет. Живодера же мы не прогнали, да и жрецы Мамира редко когда служат Фомриру, а у нас пожалуйста.

— Альрик, что думаешь? Оставлять нам «Сокола» на пристани?

— Не знаю, — грубовато ответил он. — Я тут прежде не был.

Больше я спрашивать не стал, нечего на людях позориться. Это мы живой язык не знаем, а они, видимо, нашу речь понимают неплохо. Потом допытаюсь.

— Тулле и Рысь идут со мной, Держко, ты тоже. Остальные пока остаются на «Соколе». Сыщем жилье, тогда и переберемся вместе с товаром.

Зачем всей толпой ходить попусту? Может, нам несколько дней придется подходящее место искать?

* * *

Ближе к вечеру мне уже казалось, что так и будет. Игуль со своим десятком быстро отыскал годный дом с ледником. Почему-то торговец особенно настаивал на леднике. Что же все-таки он привез в Альфарики? Не убоину же! Везти мясо за моря — больно дорого выйдет, кто захочет покупать тухлятину.

А вот на два десятка хирдманов и семерых трэлей дома не находилось. Таковые, конечно, были, причем красивые, резные, в два ряда оконцев, с острыми крышами, обнесенные высоким частоколом так, чтобы случайный прохожий не заглядывал. Были и дворы с домами, похожими на наши длинные, только не вкопанные наполовину под землю. Были и такие дворы, где дома хоть и маленькие, зато их несколько, с сараями и баней в придачу. Да вот беда: все они уже заняты наехавшими из других городов гостями, и всё из-за грядущей свадьбы, той самой, на которую пожаловал Гуннвид.

После очередного круга по Торговой стороне я изрядно разозлился.

— Да кто же весной свадьбы устраивает? Нет бы, как все люди, осенью, после уборки урожая! Кому ж не терпится так с бабой лечь? Ладно бы ярл. Так ведь нет тут ярла!

Внезапно ответил Держко:

— Ярла нет, а важных людей хватает. Это же Велигород!

— Как же они управляются? Как споры решают? Кто дружиной командует? Город-то немаленький, поди, тысяч семь или даже десять тут живет. А еще деревни!

— И другие города, что на сотни верст в округе. Богат Велигород. А правит им вече. Самые именитые и крепкие купцы собираются вместе и решают, как городу жить. Они и суд вершат. А дружины тут своей нет. У купцов тех есть свои воины, но они редко когда их воевать отправляют. Обычно нанимают крупный хирд, и тот хёвдинг следит за порядком, от набегов отбивается.

— Ха, так почему бы этому хёвдингу и не стать ярлом?

— Было и такое. Но Велигород не так прост. Для виду купцы согласятся взять хёвдинга в ярлы, а сами возьмут да и позовут хирд посильнее. И никак не удержать город, особенно разделенный на две части, если сами жители так и норовят ворота открыть.

Тоже верно. И вроде бы неплохо звучит, да только от одной мысли, что землей правит не воин, а торговец, у меня зубы сводит.

— Погодь! Какой же хирд должен быть, чтоб не за городом, а за всеми землями разом приглядывал? Кажись, говорили нам про какого-то хёвдинга, что всех разбойников с Альдоги вымел. Это тот самый, который и сейчас тут сидит?

Держко пожал плечами.

— Наверное. Поспрашивать надо. А хирд не такой уж и большой, всего-то пять десятков воинов. Город дает ему людей в обучение, одевает их, снаряжает. Хирдманы их бранному делу учат, ходят с ними в военные походы, но если хёвдинг решит уйти из Великогорода, те люди останутся здесь. Их нельзя взять с собой, даже если попросятся. Таков уговор.

— А откуда трэль столько всего знает?

— Весь город говорил о том, когда хирд сюда пришел. Перед честным народом тот уговор огласили, чтоб никто не отказался потом.

Интересно у них тут дела делаются.

— Так, а свадьба чья? И где нам жилье искать?

Несмотря на неудачные поиски, город мне нравился. Аккуратные дворики, те улицы, что поближе к мосту, выложены досками. Да не так, что дерево просто в грязь бросили, а как-то хитро устроено, видно, что под досками поперечные лаги лежат и, может, даже не в один слой. Потому вода вниз уходила быстро, а вот под ногами не хлюпало. И сапоги нарядные у люда не запачканы грязью и навозом, а блестели как новенькие. С каждыми встреченными сапогами мое желание заполучить такую обувку загоралось еще сильнее. Я даже понял, какие хочу: ярко-красные, чтоб понизу синие завитки шли, а сверху морда белого волка виднелась, с клыками подлиннее. Таких ни у кого не было. С цветами — конечно, с птицами тоже, вовсе без узоров — сколько угодно, а вот чтоб с волком — не видел. Поди, волка не сложнее, чем вьюнок, нарисовать будет.

И люд здесь спокойный, не шуганый. Бабы друг с другом перекрикиваются, дети бегают, встречают коров, что возвращались с пастбища, трэли тоже не заморенные ходят. Причем я не всегда разбирал, кто есть раб, а кто нет. Пару раз показывал Держко на обычных с виду мужиков с одной-двумя рунами, чтоб поспрашивал насчет дома, но тот говорил, что это рабы. Только не такие рабы, как сам Держко, а закупы, что сами себя продали. Я не понимал, как можно свою волю и жизнь на серебро обменивать, но в Велигороде такое, видать, часто случается. По словам Держко, некоторые мужики продавали себя в рабство, чтоб семья после неурожая с голоду не померла, и потом, при удаче, выкупали свободу. А отличить рунного раба от вольного легко — трэлям разрешалось держать на поясе только деревянную плашку, где сказано, кто его хозяин. Ни ножа, ни кошеля рабы не носили.

Лишь в сумерках мы отыскали живича, что согласился взять на постой наш хирд. Удачно было то, что он понимал нордскую речь, а неудачно — что в дом он готов был пустить всего двоих, а для остальных отдавал сенник, баню и чердак.

— Я ведь и не думал на постой брать, — говорил шестирунный живич, — да только обет дал помогать нордам. Моего второго сына норд спас от смерти и полона. Он в городскую дружину подался, хотел до первого потока добраться, как и я.

Радушный живич вознамерился пересказать нам всю историю семьи, но я оборвал его и сказал, что хотел бы привести своих людей до ночи, а то мы только сегодня прибыли в Велигород. Живич тут же дал нам младшего сынка в проводники, хоть тот и не знал нашу речь, а сам сказал жене разжечь очаг, чтоб угостить постояльцев.

Так как время было позднее, я оставил товар на корабле под присмотром Альрика, Простодушного и Рыси. Беззащитного я звал в дом, но тот наотрез отказался, мол, очень беспокоится о грузе, потому не уйдет с «Сокола». Мне же думалось, что причина вовсе не в этом, впрочем, этот разговор я отложил на другой день.

Наутро я пожалел, что не остался на ночь на корабле. Я привык и к мерному плеску волн, и к поскрипыванию досок, и к храпу хирдманов, и к холодному воздуху, а вот к тесным каморкам, где все лежали вповалку на полу, да к низкому утробному реву спозаранку готов не был.

Когда раздалось это пронизывающее гудение, подскочил не только я. Все хирдманы подлетели, хватаясь за пояса с оружием. Но хозяин наш нисколько не всполошился. Его жена спокойно кивнула нам и продолжила замешивать тесто. Рабы суетились во дворе, кто таскал воду, кто выгонял скотину на выпас.

— Рано вы поднялись, — сказал приютивший нас Радобуд, разминая заспанное лицо.

— Что это за шум был? Не напали ли на Раудборг?

— Какой?

Жена ему что-то сказала на живом.

— А, это… Так тут неподалеку стоит дом валландского бога. И трижды в день они гудят в лур, вроде как отгоняют всякое зло. Мы уж привыкли, а приезжим тяжеловато приходится.

— Разве в Раудборге кланяются валландскому богу?

— Кому тут только не кланяются. Это ведь Торговая сторона, тут много людей отовсюду. Так уж вышло, что мой дом стоит в Очевье, так называется этот конец города. Здесь часто селились валландские купцы, потом некоторые из них женились, осели здесь, уж и детей своих называют как живичей, а богу все равно своему молятся. Вот и поставили дом своему богу.

— А сарапскому богу тут тоже молятся? — подозрительно спросил я.

— Может, и молятся, но божьего дома не ставили. Мало у нас сарапов, больше из Златограда(2), а те прежде валландского бога держались.

После умывания мы сели за стол, за которым места хватило всем: и ульверам, и семье Радобуда, разве что детей туда не пустили, мол, потом поедят. А семья была немаленькая: четверо сыновей с женами и детьми, старики да две незамужние дочери, которые алели лицом от взглядов Трудюра и других хирдманов. Надо будет пристрожить шурина. Не хватало, чтоб он дочек живича попортил. Пусть лучше вдовушек поищет, за тех спросу не будет. Ему и незнание живого языка не помешает, одними глазами договорится.

Жаль, только речь их я не понимал, потому пересуды мимо меня прошли. Не звать же Держко-раба за общий стол! А послушать хотелось, уж больно пристально женщины рассматривали нас, шушукались и смеялись.

Зато я выспросил, чья же свадьба тут такая широкая ожидается.

— А разве вы не ради свадьбы приехали? — удивился Радобуд. — На Торговой стороне, поди, ни одного дома без гостей не осталось. Всё позанимали. Хотя самые именитые гости на Вечевой поселились. Купец Хотевит Жирный(3) женится. Да не на живичке, а на нордке. Потому я подумал, что вы знакомые или родичи невесты.

Многовато чести для свадьбы какого-то торговца. Хотя на Северных островах никто и слыхом не слыхивал ни о какой свадьбе. Только вингсвейтары подсуетились да здешние.

— Вы и о Хотевите не знаете? Это ж набольший купец в Велигороде, вернее сказать, его род набольший. Именно дед Хотевита решил прогнать последнего князя и править городом совместно с другими купцами, без всяких князей, как и было встарь. С его родом и князья считаются, и в Златограде о нем знают, порой занимают у него серебро. Если б Жирные захотели, так могли бы свою дружину набрать не хуже княжеской и взять город под себя целиком.

— А нордку он где нашел?

— Об этом уж песни складывают! — воодушевился Радобуд. — Возвращался как-то Хотевит Жирный из Златограда с серебром да с новым товаром, уж немного ему оставалось пройти до земель Велигородских, всего несколько дней пути. Уж и дружина его расслабилась, ведь пошли земли княжеств, где князья или вече следят за порядком. И тут на них напало Ватыркаево отродье. Ни с того ни с сего, хотя перед путешествием Хотевит принес жертвы и Мастораве, и Ведяте. Сильно было чудище, разорвало двух дружинников и уже хотело Хотевита сожрать, как вдруг из лесу выехала красавица с воинами. Обступили ее люди чудище, а сама девушка, не сходя с коня, проткнула копьем Ватыркаево дитя. Хотевит от ее красоты все слова растерял, не знал, как и благодарить. А дева подхватила чудище, хоть оно больше ее коня было, и умчалась обратно в лес.

Хотя Радобуд часто вставлял в свою речь непонятные слова, но в целом я понял, что Ватыркаево дитя — это какая-то тварь. Чудище, наверное, тоже тварь. Князь — это вроде нашего ярла. Масторава и Ведята — живичские боги. А еще я подумал, что красотка, судя по всему, выслеживала эту тварь, может, даже ранила, потому тварь, напоровшись на купцовых людей, сразу на них напала. Поняла девка, что дело неладно, и сбежала, забрав с собой добычу.

— Забыл Хотевит и как есть, и как спать, всё думал о красавице, что выскочила из лесу и спасла его.

Или понял, что она и виновата в том нападении, и решил стребовать виру. А, может, и впрямь влюбился, если девка была столь хороша.

— Отправил он товар со своими дружинниками, а сам принялся искать ту деву. Объехал все окрестные земли, но не нашел. Только и узнал, что не почудилась она ему, слышали о ней в деревнях, а кое-кто и видел. И все говорили о силе ее небывалой, мол, она истоки уже в два потока слила.

Я нахмурился, соображая, как это по-нордски выходит. Исток — это руна, а поток — это переход с карла на хускарла или с хускарла на хельта. Два потока означают, что она уже хельт. Что-то я не припоминал женщин-хельтов ни на Северных островах, ни где-то еще. А ведь Радобуд уже сказал, что она из нордов. Может, просто кровь нордская, а родители уже давно в Альфарики живут, вроде тех валландцев, что по утрам честной люд будят.

— Лишь спустя седмицу отыскал Хотевит ту деву. Увидел и сразу позвал ее замуж, даже имени не спросил. Но лишь рассмеялась та девушка, сказала, что Хотевит, может, и хорош, но воля всяко слаще. Тогда попросился купец в ее хирд, сказал, что на все готов, лишь бы рядом с ней быть. И снова отказала ему дева. «Не надобны мне глупцы, что ради пустой похвальбы могут соратников под удар подставить, — отвечала она. — Ты ведь будешь из кожи вон лезть, чтоб показать свою удаль, а удальцы помирают первыми». Тогда Хотевит предложил нанять ее хирд и пообещал щедрую плату. «А сколько платить будешь?» — спросила она. И купец сказал, что готов и две марки в месяц платить. Согласилась дева, но оказалось, что нет у нее хирда, только она сама и ее конь. А те люди были дружинниками тамошнего князя, который нанял ее, чтобы убить то самое чудище.

Чем дальше, тем меньше похоже на сказку и все больше на быль. Впрочем, скальды всегда были горазды из любой драки песнь сложить. Почему б и тут не выкружить покрасивше?

— Поначалу Дагана, так зовут ту деву, охраняла Хотевита, но ей скоро скучно стало, попросилась она на волю: на чудищ поохотиться или с людьми сразиться. Не перечил ей Хотевит, понимал, что хоть лицо и тело у Даганы девичье, но душа воина. Стала Дагана с хёвдингом Велигородским в походы ходить. Злился Хотевит, страдал, а потом напросился вместе с ней. А поехали они одно дикое племя замирять. И хотя всего пять истоков было у Хотевита, показал он все-таки свою удаль, покорил сердце красавицы храбростью и отвагой. Тогда Дагана согласилась пойти за него замуж.

* * *

1 Раудборг — в пер с древнескандинавского — красный город.

2 Златоград, то же что и Гульборг у нордов — золотой город. Аналог Константинополя или Царьграда в мире Саги.

3 Жир — первоначальное значение слова — нажитое, изобилие, богатство. «Не до жиру, быть бы живу» — не до имущества и вещей, главное живым остаться.

Глава 8

Когда все поели, я отправил Трудюра и Свистуна к Игулю, пусть приглядят за ушлым торговцем да возьмут с него остаток платы. Заодно уберу шурина подальше от хозяйских дочек, а умудренный зимами и опытом Свистун удержит его от дури молодецкой. Часть ульверов оставил дома, чтоб обустроили наш угол, подобрали место под груз и придумали, как его запереть понадежнее. Сам же отправился на пристань, захватив Эгиля и Синезуба на смену стражам на «Соколе», Тулле и Вепрь напросились пойти вместе с нами. Вепрь беспокоился об Альрике, да и помощь Тулле в грядущем разговоре была не лишней.

Дом валландского бога стоял неподалеку, всего через два двора от нашего. И при свете солнца он выделялся даже среди двухярусных домов живичей. Высокий, узкий, наверху тоненькая башенка, из которой торчит палка, а на палке… Мне поначалу показалось, будто там просто круг, как у сарапов, но приглядевшись, я разглядел тоненькие дуги сверху и снизу круга. Глаз. Знак валландского бога — обычный глаз? Нет, не обычный. Стоило только приблизится к темплю, как у меня по спине пробежал холодок. Глаз смотрел прямо на нас, и хоть я не видел лица их бога, но ощущал его недовольство. Он будто сердился и вопрошал о чем-то.

Синезуб схватился за топорик, висящий на его шее, Эгиль поежился, но сделал вид, что ничего не заметил. А Тулле рассмеялся.

— Хитры валланды, — пояснил он. — Глянь, они пробили в круге дырку так, чтоб солнечные лучи проходили через нее. От того и чудится чужой взгляд. Но бога я их не слышу, нет его на Раудборгской земле.

— А ты видишь нити богов? — спросил я.

— Даже истинным жрецам Мамира неведомы тропы богов. Как ни был бы силен Ворон, он не видит грядущего богов. Как ни искусен Эмануэль, он не слышит поступь богов в прошедшем. И я тоже не могу видеть их думы и чаяния. Мы слишком слабы.

— Тогда набирай скорее руны, — проворчал я. — Чего ж на друлингах не поднялся?

— Вот станешь хельтом, тогда я постараюсь, — улыбнулся друг. — Весь хирд тебя ждет.

Я нахмурился, глянул на Эгиля и Вепря, но те отмахнулись, мол, никто меня не ждет, все хотят шагнуть выше.

Пристань снова кипела жизнью. Крики, споры, смех, ругань слышались со всех сторон, смешиваясь со скрипом дерева, плеском воды и птичьими пронзительными голосами. С толстопузого корабля стаскивали крупного медведя, удерживая за цепи с разных сторон. Медведь рычал, мотал лобастой головой, упирался и не хотел ступать на узкие сходни. Видно было, что зверь не дикий, просто испугался плавания, шума и непонятных запахов. Были бы на том корабле хотя бы хускарлы, вмиг бы сладили, а силы двух и трехрунных не хватало.

Синезуб хохотал, глядя на жалкие потуги живичей стащить зверя на землю, Эгиль давай кричать, он подбадривал и людей, и медведя сразу.

— Тащи-тащи его! Еще чуток, и он шагнет! Рыбу ему дайте! Соленую! Тогда он сам в реку прыгнет. А ты не сдавайся! Дерни посильнее, чтоб они полетели в разные стороны.

Да и вокруг нас столпились ротозеи, которым лишь бы потешиться! Тоже кричали что-то, сильнее пугая зверя. Я бы прошел мимо, да только «Сокол» стоял как раз за ними. Городские дружинники не спешили на подмогу, смеялись вместе с другими.

Я уже хотел подойти к тем корабельщикам и стащить упрямца, как вдруг с нашего корабля метнулась тень. Миг, медведь жалобно рыкнул и повалился замертво. Перед ним стоял Альрик с окровавленной по локоть рукой. Он посмотрел на густые капли, стекающие с пальцев, и слизнул кровь. Короткая тишина прервалась тоненьким женским визгом, и крики нахлынули с новой силой. Те, кто держал медведя, растерянно переводили взгляд с мертвого зверя на живого.

Сквозь толпу прорвался живич в пестрой рубахе, сшитой из лоскутов, добежал до медведя и едва не разрыдался. Схватил Альрика за грудки и что-то заорал на живом.

Я толкнулся вперед, оторвал руки пестрого живича и оттеснил назад так, чтоб встать между Альриком и ним. Тулле скользнул за мной, обхватил голову Беззащитного ладонями и забормотал. А тут уже и дружинники подоспели. С «Сокола» подошел Простодушный, а Вепрь с Эгилем перегородили дорогу зевакам, чтоб не вмешивались. Даже несколько всадников, что проезжали мимо, остановили коней. Видать, им тоже любопытно было глянуть, что тут творится.

Живич рвал рубаху на груди, жалостно восклицал что-то, обращаясь не к нам, а к глазеющей толпе. Главный дружинник тоже напирал, спрашивал меня и парней, но я не понимал ни слова

— Молчать! — заревел я, едва не сорвав глотку. — Кто знает нашу речь, помогите растолковать! Отблагодарю!

Тут же несколько человек замахало руками. Вепрь выбрал одного и пропустил к нам. Живич все еще жаловался и бранился, но я не собирался слушать его вопли.

— Скажи ему, что за медведя заплачу. Полмарки серебра!

У толмача, детины с тремя серебряными браслетами, загорелись глаза, и он, с трудом угомонив хозяина убитого зверя, сказал ему нашу цену. Но живич разозлился пуще прежнего, вцепился в мою рубаху и, потрясая тщедушным кулаком, завопил еще громче. А сам едва до третьей руны добрался. Я перехватил его запястье, сдавил до хруста и тихо сказал толмачу:

— Либо он выслушает меня, либо я ему руку сломаю.

Толмач пересказал, и живич наконец пришел в чувство, увидел мои руны и испуганно отошел в сторону, впрочем, не переставая стенать.

— Что, мало ему?

— Говорит, что это не просто медведь, а чуть ли не сын его родной, с рождения его растил, кормил, учил, последний кусок хлеба отдавал, — зачастил толмач, стараясь угнаться за пестрым живичем.

— Почем тут рабы? — спросил я, а сам оглянулся на Альрика.

Тулле медленно убрал руки, Беззащитный растерянно посмотрел на трясущуюся окровавленную ладонь, поднял голову, и я увидел его перепуганный взгляд. Кивнул ему на мертвого медведя, Альрик заметно выдохнул.

— Три-четыре гривны за обычного, а за обученного и десять гривен можно отдать.

— А гривна в пересчете на марки?

— Да вровень они. Что гривна серебра, что марка.

Четыре марки серебра за раба! Вот где рабов сбывать надо.

Я скрипнул зубами. Мы всего за поход в Альфарики получили пять марок. И хотя ульверы пока не бедствовали, платить столько за какого-то медведя не хотелось.

— Одна марка, и я ему притащу другого зверя.

— Говорит, что пять лет учил этого медведя. Он умел и кланяться, и палку таскать, и кувыркаться. Веселил народ и приносил немало. А нового медведя пока еще обучишь… Как жить до той поры?

— Скажи, дам ему полторы марки и раба. Пусть он шкуру с медведя снимет и на раба натянет. И учить никого не придется, и веселить людей будет.

— Говорит, что приплыл сюда на свадьбу. Говорит, что именно медведь живой нужен был. Без медведя никто обещанной платы ему не даст, а обещали четверть марки за день. А ведь люди добрые еще и сверху бы накидали монет. Так что требует виру за медведя в семь марок, раз он обученный, и еще три марки сверху — за ту плату, что он не получит на свадьбе.

— Десять марок? — прорычал я. — Да лучше я его убью и заплачу виру за смерть, чем столько за жалкого медведя отдам. Нам за тварь столько не платят!

Толмач сразу не стал пересказывать мои слова, а тихо шепнул:

— Если здесь миром не уладите, придется малое вече созывать, а там поверх виры еще и в казну придется уплатить столько же. А видаков вон сколько! Любой скажет, что твой человек виноват. Ладно бы мишка его хоть царапнул как-то!

— А кто он таков? Чей человек?

— Ничей. Это что-то вроде ваших скальдов, только они не слагают висы, а веселят народ на пирах шутками, плясками, играми. Божьи люди!

— Почему божьи?

— Обидеть их все равно что богов обидеть. За ними сама Масторава приглядывает и порой свои думы через них передает. Они и обряды всякие знают, и сказания…

Значит, легко откупиться не выйдет. Да и гневать живичских богов не хотелось, здесь их дом, их сила. Вдруг осерчают здешние боги и пошлют на нас напасти? Или уже послали. С чего-то ведь Альрику стало хуже, стоило нам только уйти с родных морей? Да и в Бриттланде нелегко пришлось. Надо будет поговорить с Тулле.

— Я готов отдать пять марок. Если сторгуешься с ним за меньшее, излишек себе оставишь, — сказал я толмачу. И тут же добавил: — Но коли услышу, что обманул меня или в сговоре с этим, отыщу и сдеру с тебя шкуру.

Толмач явно обрадовался, но попросил, чтоб я не уходил. А потом два живича начали торговаться друг с другом, и никто не хотел уступать. Толмач время от времени обращался ко мне: то ему надо было, чтоб я покричал гневно, то, чтобы люди мои стали рядом и силой пыхнули, чтоб я ногой топнул, богами пригрозил, за оружие схватился. И я старательно выполнял его просьбы, с каждым разом всё больше гневаясь. Такой переполох из-за дохлого медведя!

Наконец мы договорились. Я передал пестрому живичу четыре с половиной марки, ради чего кто-то из толпы передал небольшие весы, а потом незаметно сунул полмарки толмачу. Дружинники, увидав, что дело разрешилось миром, ушли, да и толпа понемногу рассеялась. Но не успел я подойти к Альрику и узнать, что же с ним случилось, как два всадника, что сидели на лошадях позади толпы все это время, спешились и подошли ко нам.

— Вы что ль снежные волки? — грубовато спросил младший.

Я пока не отошел от громадных растрат, злился на Альрика и на жадного живичского скальда, жаждал вытряхнуть из хёвдинга, что на него вдруг нашло, ведь прежде я не примечал в нем ненависти к медведям, и наглые живичи в красных сапогах сейчас были совсем не ко времени.

— Херлиф, поговори с ними! — бросил я, а сам подошел к Тулле и Беззащитному.

Глаза у Альрика выглядели обычно, но вот всё остальное…

— Приступ у него был, — тихо сказал Тулле. — Тварь снова рвется наружу.

— Почему? Ведь он рун не поднимал, друлингов не бил.

Кровь на руке Альрика постепенно сохла и осыпа́лась мелкими хлопьями, а сам он нервно подергивал ноздрями.

— От медведя тянуло страхом, — еле слышно сказал Беззащитный.

Ну точно же, из-за нападения Росомахи узор Живодера был нарушен. За долгую зиму я запамятовал об этом. Но ведь Эмануэль дал какую-то защиту? Бусы вроде…

— Кай, — окликнул меня Простодушный. — Без тебя тут никак.

Я уж и забыл про красносапоговых всадников.

— Что там? Чего надобно? У них тоже медведя убили?

Младший хотел было сказать что-то, но старший его остановил.

— Хотевит Жирный зовет Снежных Волков к себе в терем, хочет услышать вести из Северных морей.

Надо же. Я только нынче утром услыхал его имя, а он уже успел и прознать о нас, и в гости позвать. До чего же шустрый купец! Может, он для того и зовет, чтоб отправить корабли с нужным товаром? Но мне сейчас не до него и не до кораблей. Мне бы с ульверами разобраться, свой груз распродать да обратно уйти. Пусть Эмануэль еще какие-нибудь бусы на Альрика повесит!

— Недосуг мне. Сами видите, стоит отвернуться, как мертвые медведи отовсюду валятся.

— Не стоит отказываться от приглашения Хотевита, — посоветовал старший. — Его род на вече не последний вес имеет.

— Мы в Северных морях тоже не последний хирд, — уперся я рогом.

После того, как я проспорил тому низкорунному и отдал целых пять марок серебра, мне хотелось хоть где-то победить. Да пусть бы и этих красносапогих переговорить!

— Но сейчас-то вы не в Северных морях, а на наших реках, — спокойно заметил всадник. — Здесь вас не знают. Кто знает, что вы привезли в Велигород? Может, кликнуть дружину? Пусть проверят, что у вас на корабле. Только непонятно, как долго проверять придется: седмицу или месяц.

Я шагнул к нему вплотную, задрал голову и прошипел:

— Ты что же это, угрожаешь? Мне? Вольному хирдману? На корабль мой позарился? Хороши же живичские законы! А если я всех нордов в Раудборге на помощь кликну? Где тут ваш вече? Хочу уже поглядеть на живичский суд. А то, что это за поход такой, в котором у нас корабль цел остался?

В конце я уже не шипел, а рычал.

— Никто на твой корабль не зарится. Просто сходи в гости к Хотевиту, выпей его мед, отведай хлеб. Ни в чем урона твоей чести не будет. Не каждому иноземцу дозволяют на Вечевую сторону ступить.

— Сходил бы ты, Кай! — послышался голос Альрика. — Заодно получишь тот знак, что позволяет торговать, письмо от вингсвейтар покажешь.

Я скрежетнул зубами. Прав Альрик. Я бы и сам так решил, коли б не отдал пять марок на пустом месте.

— Простодушный, Рысь, со мной пойдете. Эгиль, сбегай, приведи Держко, без своего толмача тут, видимо, никак не обойтись. А вы обождите пока.

— Нам говорили, что хёвдинг ульверов — некий Беззащитный, светлоголовый и шустрый. Про мелкого и темноволосого не упоминали, — подал голос младший из всадников.

— Альрик, пойдешь с нами? — спросил я.

— Нет. Я лучше на корабле останусь, подальше от людей.

Тогда я повернулся к всадникам и сказал:

— Нынче я хёвдинг. Коли вам такой не годится, так на том и распрощаемся.

— Нет, сказано позвать Снежных волков, а уж кто хёвдинг — не так важно, — кивнул старший.

С пустыми руками в гости идти нельзя, так что Рысь взял узорчатые прозрачные чашки, несколько серебряных украшений для невесты Хотевита и других женщин, если вдруг встретятся. Я бы подарил что-то из оружия, но зачем купцу добрый меч? Ему бы весы лучше или кошель побольше.

Я перебирал товары, а у самого в голове только и были думы о пяти марках. И об Альрике. А если на пристани баба какая перепугается, он ее тоже рукой проткнет? За вольную бабу, поди, еще больше, чем за медведя, спросят. Марок двадцать. Да и за рабыню тоже немало возьмут. Эдак мы разоримся, не успев получить и крохи серебра за свой товар.

Альрик сидел на корме, опустив голову. Вепрь стоял рядом и что-то тихо ему говорил. Я подошел к ним.

— Надо мне подальше от людей уйти, — сказал Беззащитный, глядя в пол. — Вдруг снова сорвусь?

— Пойдем в дом к остальным, — отвечал Вепрь. — Там за тобой приглядят. Там спокойно, поселим тебя отдельно от хозяев.

— А если я скотину или домочадцев порву? Такой позор — обидеть хозяина, что принял в свой дом.

Я оборвал их причитания.

— Вернусь от Хотевита, сходим к живичским жрецам. Может, у них есть способ тебя излечить? — Я вспомнил слова Тулле про валландского бога и добавил: — Вдруг бусы Эмануэля перестали помогать, потому что тут наши боги слабее? Тогда живичские боги подскажут, что делать.

— Убить меня надо.

— Убьем. Я сам и убью, — заверил я Альрика. — Стану хельтом и встану на твое место. Но не сейчас, а когда тварь верх над тобой возьмет.

Беззащитный поднял голову и усмехнулся:

— А силенок-то хватит? Ты пока меня ни разу не одолел. Сладишь, только если я сам голову под меч подставлю.

И тут же резко заговорил о другом.

— Ты купцу тому расскажи про друлингов и про скарб, что забрал у них. Не приведи Фомрир, кто из купцов узнает товар и обвинит ульверов в ограблении своего корабля! А такое может случиться, ведь с друлингов спросить не выйдет, а мы — вот они, прямо у них под боком. Еще вот о чем подумай: кто рассказал Хотевиту про наш хирд? Не из-за вингсвейтар он нас позвал, ведь вингсвейтары думают, что ты хёвдинг. Значит, это кто-то из старых знакомых, что не ведает о переменах в хирде. Добро, если друг, а если враг? Враг в приятелях у Хотевита, чей род не последний вес в городе имеет! Как бы не пришлось уносить ноги.

— Может, тогда подарки ему не из друлингового скарба выбирать, а из другого?

— Тут не угадаешь. Лучше возьми отовсюду понемногу. Дари, лишь когда поймешь, кто ему про наш хирд поведал. Если друг, тогда лучше из друлингового, заодно расскажешь, как мы гнездо разбойничье почистили. А если враг, то лучше из другого, чтоб живичи обвинить не могли.

— Да как же понять, кто ему набрехал про ульверов? Давай вместе пойдем!

— Чтоб наверняка с живичами рассориться? Нет уж. Теперь сам справляйся. Херлиф и Леофсун помогут.

Наконец вернулся Эгиль с рабом Держко, и мы двинулись в гости к Хотевиту. Хотя я все же чуть не отказался от предложенной чести, как увидел, что всадники вскочили на коней и хотели было тронуться в путь. Это что же, я, как последний раб, должен бежать за лошадьми? Да ни в жизни. И так согласился пойти к какому-то купцу без толкового наряда, без сапогов, в конце концов! Еще ниже опускаться я не хотел.

Живичи пошли нам навстречу. Младший съездил куда-то и быстро вернулся с тремя оседланными лошадьми: для меня, Простодушного и Рыси, а Держко как раз положено бежать за конными. Хотя я давно уже не ездил на четвероногой лошади, больше привык к морскому скакуну, но навыки не растерял: легко взлетел в седло, стиснул бока ногами, опасаясь передавить, взял в руки узду. Херлиф тоже не растерялся, а вот Рысь, вскарабкавшись на свою кобылу, сидел в седле весьма неуверенно. Его ноги болтались тряпками, узду он тянул и держался так крепко, что пальцы побелели. Он так давно в хирде, что никто уж не вспоминал о его прошлом, а ведь он был рабом. Его не учили ездить верхом. Херлиф подъехал к Рыси, коротко объяснил, что нужно делать. Леофсун выпрямился, напряг ноги, сжимая бока лошади, высвободил узду, придерживая ее двумя пальцами, но стоило нам только тронуться, как вокруг раздались смешки: бритт трюхал на спине, как мешок с тряпьем.

Так мы и поехали через мост на Вечевую сторону.

С «Сокола» мост казался надежным и прочным, ведь я своими глазами видел толстенные деревянные опоры, а вот сверху мне все время чудилось, что еще немного, и мост проломится под тяжестью всадников, телег, спешащих людей. Утешало спокойствие прохожих, видать, они не раз ходили туда-сюда и остались целы.

Потом крепкие распахнутые ворота, где наши провожатые показали стражникам знак, начертанный на куске кожи. Наверное, тоже какие-то слова, которые можно передавать не ртом, а рисунками. Затем узкий проход в семь шагов, и мы выехали на широкую дорогу.

Я старался выглядеть спокойно и уверенно, хотя сама дорога была чистой и сложенной из дерева, а вдоль нее высились громадные дома в два или даже три яруса, большинство деревянные, но я видел и каменные хоромы с красной дранкой поверху. Оконца маленькие, зато с резными коньками на крыше, с витыми узорчатыми столбами на крыльце. Люди тут все ходили в красивых сапогах, даже безрунные попадались не босые, а в обувке. Рубахи и платья у всех были не просто крашеные, а с узорами выбитыми, не вышитыми. Шапки с мехом у мужиков, яркие платки у баб, у девушек, что ходили простоволосыми, переливчатые бусы.

И снова злоба взяла меня. Почему у живичей земля богаче, чем наша? Почему их города выглядят радостнее наших? Сравнить хотя бы пристань Велигорода и пристань Сторбаша. Почему тут столько кораблей толпится, паруса мелькают по реке, люда видимо-невидимо, а в моем городе всё бедным кажется? Тут ведь даже моря нет, до него вон сколько плыть по двум рекам и озеру. Может, не на Бриттланд нам надо глядеть, а на Альфарики? Может, проще оставить острова напирающим тварям, а самим сесть на корабли и пойти сюда? Или мы не воины? Неужто не сможем одолеть здешних дружинников? К тому же у них ни ярлов, ни конунгов нет.

Сколько я ни глядел, высокорунных воинов не видел, всё больше карлы, изредка попадались шестирунные. Да, на воротах стояли хускарлы, но сколько их всего? Неужто дружины всех ярлов Северных островов не сладят с этими стенами и их защитниками? В один лишь Велигород поместятся жители и Хандельсби, и Сторбаша со всеми деревнями, и еще место останется. А если принести жертвы живичским богам и пообещать, что будем их славить наравне с нашими, так они, поди, не озлятся и не станут мстить. Бриттские же боги не мстили!

Хотя вдруг драугры и сарапы — это и была месть бриттских богов?

Вскоре мы проехали через широкую площадь, посередь которой стоял домишко без стен, так, крыша на четырех столбах. Под крышей висела большая железная пластина с выбитыми значками, а рядом стоял молот, прикованный цепью к одному из столбов.

Младший всадник с гордостью пояснил, что пластина называется «клепало», и что если кто хочет собрать народное вече вне очереди, должен ударить молотом по клепалу. Вся Вечевая сторона услышит звон и соберется на площади вокруг.

— А если кто из озорства ударит? — спросил Простодушный.

— С того виру возьмут большую, за беспокойство.

Потом младший покосился на меня.

— А чего вы про дома богов не спрашиваете? Обычно иноземные гости первым делом про них говорят.

Старший сплюнул и сказал что-то на живом языке. Я придержал коня и приказал запыхавшемуся Держко пересказать последние слова.

— Да он, фух, сказал, мол, учить молодого, фух, надо. Мол, глуп он еще. Вы же норды, а норды не строят дома для богов, фух, как и живичи.

Я вообще не понимал, зачем сарапы строят сольхусы, если любой может поднять голову и увидеть их бога. Зачем нужно запирать богов в домах? Разве боги не вольны ходить по земле и делать, что им угодно? Хочешь отблагодарить Нарла? Брось в морскую воду дар, окропленный своей кровью. Хочешь поблагодарить Фомрира? Убей тварь или врага, назови имя бога, и создатель фьорда порадуется твоей доблести. Хочешь воздать хвалу Скириру? Будь верен своему ярлу, чти законы.

Зато я вспомнил, что хотел спросить у живичей.

— Дома для богов вы не делаете. А жрецы у вас есть?

Живич пожал плечами.

— Нам они не надобны. Всяк может обратиться к богам, а коли не знаешь как, старшие подскажут.

Кто же тогда поможет Альрику? К кому идти?

Глава 9

За один день я услышал и запомнил немало новых слов в речи живичей. Само слово «живичи» звучало мягко и нелепо, будто за ним скрывались не люди, а жужжащие пчелы, которых прихлопнули толстым одеялом. А еще «сапоги» «терем», «чудище», «князь», «жирный». Некоторые — резкие, как удар топора, другие таяли, как сосулька на солнце, или вязли в зубах незрелыми яблоками.

И сейчас мы подъехали к «терем». Это высокий бревенчатый дом, который хотел дотянуться до облаков острием крыши. Я не видел зимы в Альфарики, может, она тут мягкая и влажная, как в Бриттланде, но такой дом трудно обогреть и трудно защитить. Наверное, поэтому в «терем» живут самые «жирные» живичи, показывают, что у них достаточно дров и людей для того, чтобы жить в таком доме. Как по мне, большая глупость. Лучше потратить серебро на богатое убранство, на украшения для жены, на крепкий меч для себя и сына.

В этом тереме жили очень богатые люди, потому как он возвышался даже над соседями, тоже немаленькими домами. Высокое крыльцо со ступеньками украшено резными столбами, где явно угадывались диковинные птицы, щедро переплетенные цветы и лозы, и казалось, если пройти чуть вперед, можно разглядеть спрятанную за сложными узорами тоненькую женскую фигурку. Но чем больше я всматривался, тем сильнее она пряталась.

— Куда́ва, — сказал старший из всадников и коснулся рукой столба, — хранительница дома.

— Мать, что ли? Хранительница ключей? — уточнил я, недоумевая, зачем мне имя какой-то женщины.

Надо было поспрашивать Держко, как тут принято приветствовать хозяев дома. Неужто у живичей бабы главные, как было у малахов? Хотя у приютившего нас Радобуда я такого не приметил. Да, женщины ели с нами за одним столом, но то был не пиршественный стол, и конечно, они могли сидеть с мужчинами.

— Нет. Богиня, что хранит дом, семью и детей.

Видимо, так живичи называют Орсу. Может, у нас одни и те же боги, только имена разные? Ведь Фомрира мы кличем тоже всяко: и богом-воином, и держателем меча, и убийцей Тоурга, и охотником на тварей.

Там же, на крыльце мы оставили принесенные дары и оружие, их на наших глазах положили в ларь, заперли на замок и передали ключ мне. Этот обычай пришелся мне по душе, хотя я понимал, что ключ-то может быть и не один.

Всадники передали нас с рук на руки юноше-карлу в дорогой рубахе из тонкой белоснежной ткани. Я никогда не видывал столь белой одежды и тут же захотел себе такую. Карл провел нас через несколько комнат, где я только и успевал крутить головой, разглядывая убранство, поднялся по лестнице и остановился перед резной дверью. Я пожал плечами, толкнул ее и едва не ослеп после полутьмы переходов.

Повсюду стояли свечи, которые горели так ярко, будто в горницу чудом занесли солнце да и оставили. На столе, вдоль стен в бронзовых подсвечниках… Везде. Причем свечи толстые, чуть ли не в три пальца толщиной, и за ними приглядывала девка-рабыня, бегала и снимала нагар, чуть только где замерцает огонек. Я знал, что Альфарики богат на меда и воск, но прежде никогда не видел столько свечей в одной комнате. Жирные, видать, и впрямь жирно живут.

За столом сидел шестирунный мужчина, видавший зим тридцать, в простой с виду рубахе, если не приглядываться к ткани, светловолосый, сероглазый, с курчавой плотной бородой и усами. Видный муж, поди, все девки Раудборга на него заглядывались, да и их матери тоже.

Стоило нам только войти, как он поднялся, приветливо улыбнулся и приглашающе махнул рукой на лавки, покрытые вышитой холстиной.

— Рад видеть в своем доме гостей из далеких земель Севера, — заговорил он на нашем языке. Вполне понятно, хоть с запинками и коверканием слов. — Я, Хотевит Жирный, приглашаю вас сесть за мой стол, отведать моего угощения.

— Благодарю, Хотевит, за приглашение и теплую встречу, — отвечал я. — Мы никогда не отказываемся от еды-питья, предложенных от чистого сердца.

Купец заморгал, словно я сказал что-то не то. Потом я догадался, в чем дело, и приказал Держко пересказать мой ответ на живом языке. Видать, Хотевит говорил по-нашему плохо, запомнил несколько слов, на том и остановился.

Забегали девки, споро накрыли стол пирогами, запеченной птицей, рыбой, репой и капустой, кашами, белесым клеклым сыром, мочеными яблоками, не забыли и про мед, который принесли не в бочонке, а в прозрачном, как вода, кувшине. Незаметно в горницу вошел карл в годах с узким строгим лицом и такой же узкой строгой бородкой, напоминающей козлиную, но за стол не сел, а встал за плечом Хотевита. Наверное, купец сообразил позвать своего толмача. Верно, пусть проверяет слова моего раба, а то вдруг наболтает невесть что? А за раба ответ держит его хозяин.

Простодушный и Рысь сели по бокам от меня так, чтоб приглядывать за обоими входами в горницу.

— Я много слышал о воинах, что носят гордое название «Снежные волки», — перевел слова Хотевита толмач с козлиной бородкой. — Только вот имя их предводителя запамятовал.

— Меня зовут Кай Безумец, сын Эрлинга, а это мои хирдманы — Херлиф Простодушный и Леофсун Рысь.

Я перепробовал все блюда, что были на столе, и некоторые из них пришлись мне по вкусу, особенно овсяные тонкие лепешки, которые нужно было мазать кислой сметаной или густым медом, потом сворачивать и откусывать с краю.

За столом о делах говорить не принято, потому я поздравил Хотевита с грядущей женитьбой, он порасспрашивал о Северных островах, я не был уверен, о чем стоит говорить, а о чем лучше умолчать. Норды с живичами не враждовали, но кто знает, вдруг они захотят заглянуть к нам в гости и в наши сундуки, пока нас одолевают разные беды. Потому я сделал вид, будто меня одолела жажда, и пока хлебал душистый мед, махнул Простодушному, мол, теперь ты говори. Херлиф на лету подхватил мою задумку и заговорил о Бриттланде. Я свернул еще одну лепешку, которые тут называли млинами(1), и кивнул. В Альфарики еще прошлым летом узнали о нападении сарапов, потому и повезли нам зерно, а вот о тварях в землях Гейра тут, может, и не слыхивали.

Хотевит слушал с интересом, задавал вопросы, и тогда слово взял уже Рысь, который лучше прочих знал о бриттландских обычаях и законах.

— Ужели среди ульверов есть воины из Бриттланда? — спросил купец.

Я поспешно проглотил последний кусок млина и рассмеялся.

— Херлиф — норд, родившийся и выросший в Бриттланде. Леофсун — бритт родом оттуда же. Мы, вольные хирдманы, не смотрим на рода и чины.

— А на что вы смотрите?

— На честь, достойный нрав, силу и отвагу.

Хотевит повторил мои последние слова и задумчиво покачал головой.

— Да. Это хороший ответ, — наконец сказал купец. — Наверное, вы и впрямь те, кого она искала. Кай, сын Эрлинга, ты должно быть гадаешь, почему тебя и твоих людей зазвал в гости незнакомый купец. Признаюсь, то было не моим желанием, а желанием моей невесты. Вчера ко мне заглянул мой знакомец, Гуннвид, сын Стюрбьёрна, и рассказал, что пришел сюда на корабле сноульверов. Вот моя Даганочка и попросила вас позвать. Но перед тем я хотел поговорить с предводителем Снежных волком сам на сам. Вижу, люди вы достойные, рунами высокие, нравом спокойные, так что сейчас сюда придет моя Дагана. Выслушайте ее просьбу! А я вас щедро отблагодарю, коли вы ей не откажете.

Купец махнул рукой, и одна девка тут же поспешила выйти.

— Знаю, что в землях Севера, как и у нас, женщины-воины встречаются нечасто. Боги даруют им руны столь же щедро, сколь и мужам, редко кому из них приходятся по сердцу мечи, а не иглы, плошки или люльки. Но моя Дагана слеплена из иной глины. Потому не смотрите на нее, как на глупую женщину. Внутри нее горит огонь Толавы.

У меня почему-то резко пересохло в горле, несмотря на несколько выпитых кружек меда. И сердце в груди заколотилось яростнее, будто оно угадало за словами Хотевита что-то такое, чего я сам еще не понял. Я поправил ворот рубахи, потянулся к поясу, потом потянулся к кувшину с медом и едва его не опрокинул при виде невесты живичского купца.

Она выглядела знакомо и в то же время чуждо. Ее глаза, губы, лицо я часто видел во снах, но сбивал с толку ее наряд: из-под червчатого(2) летника(3) с длинными рукавами выглядывала белая рубаха с золотой вышивкой по горлу, на вороте летника переливалось жемчугами ожерелье, узкий красочный поясок перехватывал ее талию, а выбритый прежде правый висок ныне прикрывали серебряные височные кольца.

— Дагна? Дагна Сильная? — сказал я, сам себе не веря.

И только потом я почуял ее рунную силу. Хельт! Она стала хельтом, при том на крепкой одиннадцатой руне.

Она бесконечно долгое мгновение смотрела на меня, не узнавая, а потом рассмеялась точно так же, как смеялась после победы над огненным червем: хрипловато, нагло и уверенно.

— Ты же тот малец из… как его… Сторбаша? Огненный червь, да?

— И морская тварь у Торира. Потом его дочь везли на свадьбу. Кстати, у нее брак не сложился, разошлась она с мужем.

Козлобородый толмач зачастил, пересказывая наши речи Хотевиту, и купец нахмурился, когда я упомянул о дочери Торира.

— И впрямь такое было!

Она плавно села возле Хотевита, и тот сразу же положил ладонь на ее плечо. Интересно, как будут хрустеть его пальцы, когда я переломаю их один за другим?

Как же так? Почему она с этим… торгашом? Он же по сравнению с ней как щенок супротив медведя. Да он даже против меня слаб! Я всегда думал, что если Дагна и покорится кому, то только воину, превзошедшему ее рунами и славой. А тут какой-то торгаш, едва-едва ставший хускарлом. Неужто она повелась на его курчавую бороду и стать? Неужто на Северных островах не нашлось никого достойнее?

Лефсун тихо пнул меня под столом, Простодушный тоже напрягся, готовый вскочить и схватить меня, коли что. Но они-то не видели прежней Дагны! Они не знают, какова она была прежде! Как она била молотом по здоровенному огненному червю! Как пила медовуху взахлеб и перекидывалась шутками с воинами на пиру! Как перекатывались мускулы на ее плечах, когда она гребла! За всеми этими многослойными одеждами разве разглядишь ее силу? За блестящими украшениями разве угадаешь ее ум и хитрость, какую и у мужчин редко встретишь?

— А где же Беззащитный? Неужто всё же не сдюжил без брони?

— Жив пока, — буркнул я, успокаиваясь.

Упоминание Альрика остудило мою кровь, и я вспомнил, что нужно потом выспросить у Хотевита.

— Так кто теперь хёвдинг у сноульверов? Он или ты? Или, может, кто-то из этих хускарлов?

Дагна подобрала длинные рукава и уложила руки на стол, выжидая ответ. Что же ей понадобилось от нас? Что не под силу хельту?

— Считай, что я.

— А тот паренек, которого так любят морские твари, в хирде?

— Умер, — еще суше ответил я.

Дагна посмотрела на жениха, задумчиво прикусив нижнюю губу. Я налил себе еще меда и спешно выпил. Плавные очертания ее тела под тонкой рубахой и перепоясанным летником заставляли забыть о ее рунах, и думалось, будто перед тобой обычная женщина, мягкая и теплая, которую можно утащить в кусты и брать раз за разом по любви или силой.

Бездна! У меня слишком давно не было женщины. Надо спросить у Трудюра, как тут с гулящими девками дела, уверен, что он разузнал всё в первый же вечер.

— Эрлингссон!

Я вздрогнул от ее резкого окрика.

— Мне нужен крепкий хирд для одного дела! Я… Мой жених Хотевит заплатит за помощь, не скупясь! Возьмешься?

— Ты сначала толком расскажи, что за дело, для чего нужен хирд, а уж потом я решу.

Дагна полыхнула взглядом, взяла ближайшую кружку, налила туда меду и залпом выпила. Толмача от такого зрелища изрядно перекосило, а Хотевит смотрел на свою невесту ласково, глаз отвести не мог. Взяв кусок рыбного пирога, Дагна сказала несколько слов на живом языке, потом купец прикрикнул, и лишь после этого толмач недовольно вышел за дверь.

— Пусть твой раб тоже выйдет. Хоть эта история не такая уж и тайна, не хочу, чтобы вся дворня судачила об этом, — дождавшись, пока все выйдут, она продолжила: — Хотевит знает всё от начала до конца. Не знаю, слышали вы или нет, но в Велигороде, по нашему в Раудборге, нет ни конунга, ни ярла. Правит городом вече, что-то вроде нашего тинга. Есть большое вече, где каждый рунный мужчина может сказать слово, и есть малое вече, где сидят только самые богатые и сильные люди города. Помимо купцов, хельтов и особо уважаемых людей туда входит и нанятый городом хёвдинг. Он со своим хирдом заменяет ярлову дружину с тем условием, что город его кормит, одевает и платит за работу, но коли что пойдет не так, малое вече может прогнать их и нанять других воинов. На прошлое малое вече Хотевит впервые привел и меня.

Она снова наполнила кружку и снова выпила разом.

— Вообще здесь случалось, чтобы женщины участвовали на вече, только обычно это были какие-нибудь вдовы из уважаемых семейств, которые хорошо знали город, а город знал их. И хотя как хельт я имела право там сидеть, вот только за мной никого не было: ни семьи, ни рода, ни хозяйства. Даже если бы я уже вышла замуж за Хотевита, пока жив мой муж и его отец, глава их семьи, мне нет места на вече. Впрочем, все тогда промолчали. Кроме того самого хёвдинга.

— А он норд или… — вдруг спросил Херлиф.

— Живич. Я называю его хёвдингом на наш манер, здесь таких, как он, кличут воеводами. Он пришел в Раудборг с южных земель. Словом, этот воевода потребовал у Хотевита прогнать меня. Хотевит отказался, вступился за меня. Тогда наглец сказал, что и Хотевиту нечего делать на вече, ведь за его род говорит Гореслав Жирный. Я вспылила и сказала, что не пришлому хёвдингу, который служит за серебро, решать, что положено и что не положено в Велигороде. В общем, мы с тем воеводой разбранились вдрызг. В конце концов, я сказала, что не так уж он и хорош, как думает, ведь до сих пор не выловил тварь из Странцева моря.

Увидев мой недоуменный взгляд, Дагна пояснила:

— Это озеро чуть дальше по реке. Живичи думают, что в нем живет их водный бог Ведятя, который умеет оборачиваться огромным сомом. Каждый корабль, что пересекает то озеро, бросает в воду овцу, жертвует богу. Чаще всего Ведятя наедается той овцой и не трогает корабль, но порой случается, что он ломает борта и убивает людей. Тогда живичи говорят, что на том корабле был кто-то непочтительный к богам и особенно к матушке Ведяве. Я же думаю, что в озере живет какая-то тварь. Если выловить ее и убить, то и корабли перестанут тонуть, и овец почем зря топить не будут. Слово за слово, и мы с тем воеводой поспорили. Если я не сумею до свадьбы поймать ту тварь, тогда я поклянусь больше никогда не браться за меч, молот или боевой топор.

Она криво усмехнулась.

— Вот радости-то будет Хотевиту и его отцу!

— А если выловишь тварь?

— О, у меня была особая задумка. Я хотела, чтоб воевода надел женское платье, височные кольца и прошел по мосту с Вечевой на Торговую сторону, только ведь он прежде на меч бросится, чем выполнит такое. Потому если я одолею его в споре, то смогу участвовать на вече наравне с мужем. А еще воевода должен будет поклясться, что примет в свою дружину всякую женщину выше шестой руны, что владеет мечом. Вряд ли такое, конечно, станется, но мне приятно думать, как он будет шарахаться от каждой женщины-хускарла.

— А когда спор случился? — снова влез в разговор Херлиф.

Дагна сощурила голубые глаза.

— А ты не так уж прост, Херлиф Простодушный! Спор был еще до зимы. Одна я, конечно, тварь выловить не могу, потому хотела нанять воинов, да только в Велигороде никто ко мне не пошел на службу. Некоторые не доверяют женщине, другие не хотят ссориться с воеводой, третьи верят, что в озере сидит бог.

Только тут до меня дошло, что при Дагне я не называл имен своих хирдманов, а прежде она их не видела. Значит, пока мы беседовали с Хотевитом, она подслушивала наши разговоры, а может, еще и подглядывала, раз смогла отличить Херлифа от Леофсуна.

— Потому я и обрадовалась, когда услыхала о Снежных Волках. Вы-то меня видели в деле, знаете, что я могу и как подхожу к поимке тварей. К тому же у вас нет и не может быть никаких дел с воеводой, и его гнев вам не страшен. А с меня щедрая плата и помощь в ваших делах в Альфарики. Жаль, только что тот парнишка погиб, сейчас бы его дар пригодился.

Кому-то другому я бы, пожалуй, отказал. Не потому что испугался твари, а потому что не хотел влезать в здешние дрязги и споры. Одного раза в Бриттланде мне хватило по горло. Но меня просила Дагна! Пусть она вырядилась в неудобные одежды, навешала на себя украшений целый воз и переплела волосы, но это всё та же воительница с пылким сердцем и язвительными речами, которую я увидел четыре года назад. Поди, заскучала в высоких теремах, утомилась слушать живичские речи от жениха своего бестолкового. Ничего, вот взойдет она на наш «Сокол», вдохнет полной грудью, увидит настоящих мужей, нордских воинов, и передумает идти за курчавого Хотевита. Мы убьем тварь в этом бездновом озере, я стану хельтом, тогда она поймет…

— А какова плата? — Херлиф сбил меня с мысли.

— На Северных островах за тварь дают обычно две-три марки. Я же плачу вдвое больше. Пять марок серебра!

Я поперхнулся ягодным узваром, когда услышал это.

— Пять марок? Ты меня за дурака держишь? Тут паршивый медведь столько стоит. А мы говорим о неведомой водной твари!

— Пять марок за медведя? — она недоуменно оглянулась на Хотевита. — Это с каких пор тут такие дорогие медведи водятся?

— С сегодняшнего утра, видимо.

— Хорошо. Плачу десять марок, и это очень высокая цена! Это почти марка золота!

— У меня топор дороже стоит. Я бы согласился, коли то была лесная или луговая тварь, но в воде…

— Пойми, я плачу десять марок, даже если мы ничего не поймаем.

— А если поймаем, тогда заплатишь пятнадцать марок.

— Ладно, но твой хирд будет слушать меня наравне с хёвдингом, и вы будете со мной не меньше двух седмиц! Если, конечно, раньше не поймаем.

— Ладно, — ответил я. — Но последний удар по твари за ульверами.

— Ладно, — набычилась Дагна. — Но все твариные сердца мои!

— Половина! И если кто-то из ульверов шагнет на десятую руну, то сердце ему, даже если у твари оно единственное.

— Но кости, потроха и шкура — мои!

— Но если мой корабль во время охоты повредится, починка на тебе!

— Ладно. Но перед отплытием я сама проверю каждую досочку, чтоб ты мне потом не сунул под нос весло, что треснуло две зимы назад.

— Ладно!

И я хотел бы придумать что-нибудь еще, но уже не знал, чего потребовать. И так выторговал пятнадцать марок, последний удар и сердце твари.

Дагна еще немного похмурила брови, потом ударила кулаком по столу и расхохоталась.

— А ты молодец, Эрлингссон! Я как в бою побывала! Аж спина взмокла. Я даже забыла спросить, каковы твои хирдманы. Может, ты самых сильных привел, а остальные сплошь карлы? Или из оружия только дедовы топоры, которыми и курицу не зарубишь?

— У меня хирд крепкий. Два десятка хускарлов, больше половины на восьмой-девятой руне, все с броней, с добрым оружием под хускарлову руку. И корабль у нас новый, лучше прежнего.

— Значит, договорились. Завтра с утра приду на пристань, посмотрю на корабль, на людей, тогда и решим, как тварь ловить.

Она поднялась, поправила тяжелый подол и уже собралась выйти, как Рысь сказал:

— Кай, ты ведь дары не отдал! Нужно отблагодарить хозяев за радушный прием и за угощение богатое.

Зря я всё-таки не прихватил что-то из оружия. Зачем Дагне серебряные побрякушки? А вот добрый меч ей пришелся бы по душе!

Но полностью я догадался о хитрости Рыси, лишь когда он принес мешок с теми дарами, которые мы отобрали для друга, а не врага. Из-за Дагны я едва не забыл о словах Альрика. Мне же нужно договориться о продаже забранного у друлингов товара, да и скарб Скирре давно уже стоило сбыть с рук.

К моему удивлению, Хотевит узнал кое-что из подарков, например, те самые тонкие полупрозрачные чаши.

— Это мой товар. И это был мой корабль, — печально сказал он. А Дагна пересказала нам. — Где вы это нашли?

Тогда мы рассказали о деревне друлингов, о маленькой бухте с ловушкой и о добыче, что мы там взяли.

— Забирать у вас это я не в праве. Вы честно добыли это в бою. Но я могу выкупить часть товаров, дам хорошую цену. Ниже, чем вы можете получить на рынке, зато сразу. Может, я возьму вообще всё.

На том и условились. Завтра Хотевит придет на пристань вместе с Дагной, поглядит на наш товар и скажет, сколько готов отдать. Мы с самого начала не думали выручить за всё полную цену, как ни крути, ульверы всё же продают не утварь и иноземные ткани, мы торгуем мечом.

* * *

1 Млин — устаревшее название блина, пошло от тех же корней, что и слова «молоть», «мельница», то есть лепешка из смолотой муки.

2 Червчатый — он же червлёный — тёмно-красный, багряный. Ценился выше прочих.

3 Летник — легкая, доходившая до пят женская одежда с длинными и очень широкими рукавами.

Глава 10

Едва только рассвело, я стоял возле «Сокола» и ждал гостей. Хотя чего душой кривить? Дагну я ждал. Полночи не спал, думал, как она ступит на наш корабль, как улыбнется, увидев моих хирдманов-молодцев. Почему-то жуть как хотелось, чтоб она снова надела пояс с мечом или топором, причем не поверх длинного платья, а поверх мужской одежды. Так я впервые ее увидел в Сторбаше.

Обычно-то на женщин в штанах и рубахах смотрят презрительно, не зовут замуж да и в хирд берут неохотно. Ясно ведь, что каждому своя тропа уготована, недаром среди наших богов только одна Орса за женщинами приглядывает, а заодно показывает, куда нужно идти девкам: замуж и в лекарки. Но с Дагной всё иначе. Кто бы отказался взять ее в жены? Только слепец или скопец.

Вернувшись от Хотевита, я сказал, чтоб выдраили корабль, товар весь перенесли к Радобуду, а сами хирдманы чтоб помылись, отстирались и выглядели достойно. Рысь сначала посмеивался надо мной, а потом увидел, как оживились при имени Дагны те ульверы, что видели ее в Северных морях. Даже Альрик очнулся, услыхав о ней, и ненадолго стал похож на себя прежнего.

— Дагна? Уж не та ли самая баба, которая Рыбака наживкой сделала? Далеко же ее забросило! Значит, замуж выходит. Я-то думал, что она в сторхельты метит.

А потом сказал:

— Наверное, мне лучше на берегу остаться вместе с Тулле. Вдруг что случится на озере? Испугается кто? Или кровь почую? Зря я ушел с Северных морей, зря.

— Ты будешь с хирдом до той поры, пока человека не ранишь, — твердо ответил я. — Тулле за тобой присмотрит, а мы поищем колдуна или жреца, который сумеет прогнать тварь. Сам подумай! Сколько уже времени прошло, как ты стал хельтом? Никто бы столько не выдержал. И Тулле тебе помог, и Живодер тоже, а ведь никто и не слыхивал, что так вообще бывает. Может, есть такой колдун? Не на Северных островах, так в Альфарики. Не в Альфарики, так еще где-нибудь. Вдруг главный сарапский колдун ворожбой выманит тварь из тебя?

Альрик удивленно посмотрел на меня, а потом хрипло рассмеялся. Как ворон раскаркался.

— Я всё гадал, как же дар изменит тебя? Сварт, поди, обзаведется троллевыми ручищами до пят, у Трудюра хер отрастет до колен, Лундвар в каждой пустячной драке будет лезть под меч, чтоб заполучить рану и побольше истечь кровью. А ты, значит, будешь цепляться за хирдманов, беречь их жизни, жалеть и бояться вступить в бой. Может, лучше уйдешь из вольных? Осядешь на земле, вокруг себя поселишь ульверов, и все будут жить спокойно, мирно, без драк и тварей.

— Пустое говоришь! — отрезал я. — Все мы когда-нибудь уйдем к Фомриру. Только ты же не любой хирдман. Ты мой хёвдинг!

— Так и отправь меня к Фомриру! Чего трясешься, как наседка над последним яйцом? Повезло, что там, на пристани, я лишь медведя убил. Или хочешь дождаться, чтоб я человека убил? Голой рукой? Кого я убью? Тулле? Офейга? Рысь? Кого тебе не жалко?

Разозлился я тогда, ушел, не стал договаривать с ним. Не хотел слышать, как умный и хитрый Альрик несет всякую чушь. Не стану я его убивать! Мы найдем колдуна.

Так что утром Альрик тоже был на пристани, вместе со всем хирдом.

К моему огорчению, Дагна приехала с Хотевитом. И одета она была как богатая живичская женщина, а не как воин. Хотя чего я ждал-то? Поди, весь Раудборг глаз с нее не сводит, следит за тем, как пришлая баба себя ведет, что носит, как разговаривает. Хотевит, как ни крути, завидный жених, и немало семей затаило на Жирных обиду за выбор невесты. У Дагны, может, и есть какое приданое, не может хельт быть совсем нищим, но за ней нет рода, нет земли, нет места в вече. Интересно, как отец Хотевита согласился на такой брак?

Дагна весело поздоровалась с Альриком и с теми ульверами, которых узнала.

— Что ж ты, Беззащитный, отдал свой хирд Эрлингссону? Ладно бы, он был хельтом, а ты хускарлом! Я бы поняла.

Альрик устало улыбнулся.

— Есть у нас тайна, но коли ты эту тайну вызнаешь, так сама в хирд попросишься. А мы баб не берем.

Она сощурила глаза, потом обернулась и посмотрела на Аднтрудюра.

— Вот этого лучше на берегу оставить, иначе он одежу с меня глазами снимет.

Хотевиту надоело слушать наши непонятные разговоры, и он через своего толмача с козлиной бородкой попросил показать товары. Я пояснил, что весь груз мы перевезли во двор дома, где поселились, и что Альрик со Свистуном проводят его, всё покажут и назовут цену. Я не знал, что почем в Раудборге, и боялся продешевить, потому поручил торговлю Альрику, как наиболее опытному, и Свистуну, который два дня терся возле Игуля и уже примерно прикинул здешние расклады.

Сам же остался с Дагной на пристани. Только я собрался ей рассказать, как мы с драуграми в Бриттланде бились, она подобрала юбки и перескочила на «Сокол». Обошла весь корабль, потребовала поднять доски на палубе, чтоб заглянуть внутрь, осмотрела весла, мачту, спросила, какой ширины парус, выспросила руны всех ульверов, потом захотела узнать дары в хирде, но тут уж я опомнился и не стал ничего говорить. Сказал лишь, что даров, связанных с водой, у нас нет.

— А слухачей? Нюхачей? Кого-нибудь, кто может врага издали учуять? — тут же спросила она.

— Есть один, кто может рунную силу издалека слышать. Но как оно в воде…

— Покажи мне его.

Я подозвал Коршуна. И Дагна завалила его вопросами. Как далеко чует? Есть ли разница между рунами тварей и людей? Кого почует раньше: десятирунного или трехрунного? А в лесу? А в воде? А в железе? А если стена будет каменная меж Коршуном и рунным? А если стена будет в три шага толщиной? А если двое трехрунных встанут вплотную, различит ли их Коршун? А как различит? Как толстого трехрунного? Как двух трехрунных? Как шестирунного? И Коршун не смог ответить даже на половину ее вопросов.

— Кай, нужно проверить дар Коршуна на деле. Он должен знать, на что способен. К тому же, некоторые дары можно улучшать, если ими заниматься. Нужно знать его дальний предел для каждой руны. Это поможет и ему, и хирду. И проверять нужно после каждой полученной им руны. Согласен?

Мы с Коршуном кивнули вместе.

— Тогда сегодня я заберу его с собой. Вечером верну.

Я невольно подумал, а не стоит ли рассказать ей обо всех дарах ульверах? Вдруг она подскажет что-то и по ним? Ну, кроме моего, конечно.

Лундвар сообразил первым.

— А у меня силы растут, когда я ранен и кровь течет. Может, и меня проверишь?

Дагна насмешливо окинула его взглядом.

— Кровь? А если без крови? Если я тебе палец сломаю, сила прибавится? Вдруг дар не от крови, а от боли действует? Хорошо, что сказал. Если что, буду на тебя тварь выманивать.

Потом она перешла обратно на причал, позвала меня в сторонку.

— Я поклянусь Фомриром и Орсой, что никому не скажу о дарах твоих хирдманов, но мне нужно это знать. И твой дар тоже. Ясно же, что Беззащитный не просто так отдал хирд тебе.

Я смотрел в ее глаза, вдыхал еле слышный запах воска и медовых трав и с трудом понимал, о чем она вообще говорит. Боги, как хотелось схватить ее за плечи, дернуть к себе, уткнуться носом в ее грудь, а потом…

— Эрлингссон! — ее голос резал не хуже ножа. — Какие у твоих хирдманов дары? Я поклянусь Фомриром и Орсой, что не выдам их никому, даже Хотевиту.

Я вздрогнул, приходя в себя.

— Почем мне знать? Вдруг ты уже переметнулась к живичским богам? Вдруг клятва Орсой для тебя ничего не значит?

— Мне нужно поймать эту тварь, иначе надо мной будет смеяться весь Раудборг. И пусть бы смеялись, но они и над Хотевитом потешаться будут, а я и так немало бед ему принесла.

Я отвел глаза от Дагны, не желая больше выставлять себя дураком. Она же насквозь меня видит! Знает, о чем я думаю. Ведь она старше на зим десять, не меньше. Но как же я хотел задрать ей юбки и… Надо перед отплытием сходить с Трудюром к бабам и валять их до посинения, чтоб даже мысли дурной потом не появлялось. Да и весь хирд нужно отправить туда же, иначе мы до твари не доберемся.

Немудрено, что Дагна всю жизнь проходила без хирда. И сдается мне, половина ее рун не от тварей, а от мужчин, что захотели уложить ее под себя.

— Надо всё обсудить, — с трудом выдавил я из пересохшего рта. — Ты скажешь, что знаешь про тварь, поклянешься. Потом я скажу про дары. И решим, как будем тварь ловить.

— Добро. Приходи вечером к Хотевиту, там и поговорим.

Дагна не стала дожидаться жениха, взяла Коршуна и уехала обратно на Вечевую сторону. Трудюр ошеломленно пробормотал ей вслед:

— Баба-хельт! Это кто же кого одолеет? Кто первым пощады запросит?

Я же вздохнул.

— Что же, братья-ульверы, сами видите, кто у нас нынче наниматель. Шутки шутить с Дагной можно, ей не привыкать, сама над кем хошь посмеется. А вот руками не лезть! Не хочу, чтоб мой хирд стал еще меньше. Кому невтерпеж, сходите к гулящим.

Несколько дней мы готовились к охоте на озерную тварь. Ну, как мы… больше Дагна. Она вызнала дары всех ульверов, кроме моего и Рыси. Как по мне, дар Леофсуна никак не помог бы в ловле. Еще я не рассказал ей про Тулле, Живодера и беду Альрика. Каждого из одаренных хирдманов она забирала на полдня и проверяла, на что тот способен, можно ли улучшить дар. И многое нас изрядно удивило.

Например, Эгиль мог видеть ночью всё, что крупнее кошки, если оно стоит на месте, а если движется, то до размера мыши. Цвета он в темноте не различал, лишь очертания, а горящую свечу угадывал в лесу за сотни шагов лишь по отсветам на деревьях. Квигульв хорош не только с копьем, но и с длинной палкой, с гарпуном, словом, со всем, что сидит на длинном древке. Лундвар наконец узнал, что самую большую силу он получает, когда сольет три чаши(1) крови. Если больше, то слабость от потери крови перекрывает силу от дара. Каждая слитая чаша дает ему прибавку примерно в руну. Жаль, только что долго он так держаться не может, потому Дагна ему посоветовала отдавать не больше чаши крови, если это большое сражение, и не больше двух — если бой будет коротким, три — только если ему будет грозить гибель. Еще она сказала, чтоб он хотя бы раз в две седмицы сливал одну чашу и следил за телом, за слабостью и за ощущениями, мол, в бою измерять кровь нечем, потому нужно, чтобы он сам угадывал потерю. Заодно научила, где лучше себя резать, чтоб рана не мешала в бою. Лундвар был очень доволен. Пока он восстанавливал силы мясом, жареной печенью и вареной кровью, раз десять пересказал каждому, как его Дагна проверяла и чему учила. Надоел всем хуже горькой редьки.

Трудюр тоже рвался проверить свой дар, но Дагна сказала, что тот вряд ли пригодится в охоте.

Хотевит тем временем осмотрел все наши товары, сказал, что заберет всё. Половину выкупит сразу, а остальное постарается распродать до нашего возвращения, сам возьмет малую долю от полученных денег. И это было очень щедрое предложение. Ясно ведь, что у незнакомых нордов дорогой товар будут брать неохотно и за меньшую плату, чем у уважаемого во всем городе купца. К тому же, нам не придется возиться с самой торговлей, у Жирных есть и лавки, и знакомства, и люди.

Понятно, что Хотевит делал это не ради нас, а ради невесты. Так он покупал нашу верность и наше время, чтобы мы не повернули назад со словами: «Нам еще расторговаться надо».

Вообще Хотевит без Дагны мне нравился. Крепкий бережливый хозяин, умелый купец, знающий цены на любой товар, причем как на прилавке в Раудборге, так и на складах Гульборга. Он неохотно дает слово, но если дал, так будет держать до последнего. А еще Хотевит как-то сдружился с Альриком. Даже после сделки эти двое находили, что обсудить, пусть и через толмачей, пока Дагна следила, чтоб на «Сокол» принесли всё необходимое и уложили так, как надо ей.

Я нашел, чем единственным были схожи Хотевит и Дагна. Они оба дотошно относились к своему делу, ничего не оставляя на волю случая или благосклонность богов. Жирный помимо серебра и золота за выкупленный товар дал Альрику еще скрученную тонкую кожу с мелкими узорами, в которых, по его словам, было начертано всё, что купец взял без оплаты. И если Хотевит вдруг почему-то решит не платить или помрет ненароком, с этой кожей можно прийти к его отцу или братьям, потребовать товар или серебро, и даже если те откажут, вече принудит их вернуть обещанное.

И так меня это поразило, что я еще раз наказал Леофсуну выучиться этим узорам, а потом меня научить. Была б у меня такая кожа в Бриттланде, никак Хрокр бы не выкрутился, а вернул бы нам плату за дом. Но Рысь сказал, что эти узоры подходят лишь к живому языку, а под нордский не годятся. Я вспомнил, что у сарапов другой узор, который, скорее всего, только сарапскую речь излагать может. Что ж, пусть тогда Рысь и слова живичей выучит, а в помощь ему Держко. Не стану пока продавать этого трэля.

Наконец настал тот день, когда «Сокол» отплыл от пристани Раудборга, прошел под нависающим мостом и направился в Странцево море, которое на самом деле озеро. Хотевит хотел дать нам десяток-другой своих воинов, но Дагна взяла лишь четверых, причем выбрала их не по силе или дарам, а по умению понимать нордскую речь.

— Не хочу повторять дважды. Нужно, чтоб каждый сразу понимал, что делать, — сказала она.

Гарпуны с толстыми веревками, а один даже с железной цепью, несколько сетей с крупными ячеями, четыре живые овцы, одна свежая туша и одна протухшая, плотно закрытая в бочонке, три цепи с крюками, утяжеленные короткие копья для метания, которые здесь называли сулицами. А, еще одна трехрунная баба для пригляду за Дагной, и вот она не понимала нордскую речь совсем. Дагна ее взяла лишь ради успокоения завистливых людей Раудборга, мол, невеста Хотевита не одна запрыгнула на корабль, полный мужей, а с нянькой. Для них ульверам пришлось сделать отдельный уголок, отгороженный шкурами, чтоб женщины не светили голыми задами всякий раз, когда им захочется облегчиться.

Едва мы отошли от города, как Дагна переоделась в закутке в одежду поудобнее: штаны, длинная рубаха с толстой шерстяной туникой поверху, убрала волосы под шапку, сняла височные кольца, подвески и прочие побрякушки. Издали не понять, мужик это или баба.

— А чего ты тогда сразу не переоделась? Или не подождала нас в каком-нибудь уголке уже на озере? Ну, чтоб горожане не думали о тебе плохо. Тогда бы и бабу эту не пришлось брать.

— Нельзя. Тогда воевода скажет, что вы без меня тварь выловили, а значит, я не выполнила уговор. Нужно, чтоб все видели, что я пошла с вами с самого начала, — Дагна устало потерла висок. — Дура я, конечно, что завела этот спор с воеводой. Как ни крути, всё худо для Хотевита. Поймаю тварь — осудят за то, что столько времени провела с пришлыми мужами, откажусь от похода — скажут, что возвела напраслину на воеводу, не знаю меры ни в словах, ни в делах. И хуже всего, если сейчас я вернусь с пустыми руками. Тогда я окажусь и гулящей, и бестолковой разом.

— Да поймаем мы эту тварь! — успокаивающе сказал я.

И я так думал, пока мы не вышли к озеру.

Передо мной раскинулась голубая ровная гладь, и не было видно ей ни конца, ни края. Будто и впрямь море. Я даже опустил пальцы в воду и облизал их. Пресно.

— И сколько же тут до другого берега плыть?

— Если не спеша, то два дня. Если же во всю силу грести, то до заката доберемся, — спокойно ответила Дагна, оглядывая окрестности. — В последний раз тварь видели неподалеку от северного берега. Туда и пойдем.

Ветер дул попутный, потому мы могли договорить, что не успели на берегу. Но первым вопрос задал Тулле с кормы «Сокола».

— Откуда знаешь, что это тварь? Ведь живичи думают, что это кто-то из богов в глубине ходит и дань собирает с проходящих кораблей.

— И много ты богов знаешь, которые по овце с корабля берут? Так делают либо разбойники, либо ярлы, — усмехнулась она. — Да и вообще живичские боги — не боги вовсе.

— Это как?

Я глянул на хирдманов. Всем ульверам интересно было послушать новые истории, даже Нотхелм Бритт уставился на Дагну, заранее насупив брови. Он хуже всех понимал по нашему, обычные слова и указания знал хорошо, но висы и сказания о богах пока давались ему трудно. Живодер понимал всё, только говорил с ошибками.

Дагна увидела интерес и сказала:

— Велебор, я скажу, как сама понимаю. Коли что, потом доскажешь.

Дружинник Хотевита, хускарл со шрамом от подбородка до макушки, кивнул и уставился на воду.

— Все те боги, чьи имена вы будете слышать каждый день: Масторава, Норовава, Вирьава, Вирьатя, Кудава и Кудатя, Ведява и Ведятя, — это не совсем боги. Когда-то они были людьми, и есть легенды о том, как они стали богами. До них жили первобоги, чьи имена не говорят вслух, да я сама их и не знаю. Говорят, что есть живичи, которые хранят их имена, и есть тайные обряды, которые совершают для тех богов, но кто, когда и где — я не слышала.

— А вправду живичи думают, что все, кроме них, мертвецы? — перебил ее Эгиль.

— О том есть легенда. Когда первобоги лепили людей, во все стороны летели брызги мокрой глины. Потом боги вдохнули душу в вылепленные фигурки, и те ожили. Так появились живичи, которые уже потом рассорились и разделились на разные племена. А комочки разбросанной глины тоже вдруг задвигались, но остались без души, не живые и не мертвые. Потому живичи всех, кто не говорит на их языке, называют мрежниками, мертвыми. В торговых городах к пришлым относятся неплохо, а попробуй зайди в дальние деревни, где гости если раз в год появляются… Там вас сразу захотят убить, и виру не дадут, ибо какая вира за мертвеца? Да и в городах всяко бывает. В Раудборге нынче судачат, какие дети от меня пойдут: с душой или без души. Но я и так баба, какой с меня спрос. А вот если кто из вас захочет взять в жену живичскую девку, никто не отдаст, разве что рабыню продадут. А чтобы родную дочь за мертвеца отдать! Нельзя! В Торговой стороне Раудборга даже те иноземцы, что родились тут, ищут жен на стороне, либо покупают рабыню, либо привозят издалека.

Она замолчала ненадолго, поправила выбившуюся из-под шапки прядь, и я снова задохнулся от прилива желания. А ведь накануне сходил, взял рабыню на ночь и брал ее до полного изнеможения.

— Так вот, боги… Масторава — это хранительница земли, земля-матушка. Говорят, что на живичской земле несколько лет длился страшный неурожай, голод был такой, что помирали деревнями, выедали вокруг всё, вплоть до коры. И жила в то время женщина, было у нее двенадцать детей. В первую зиму они съели корову, во вторую зиму — овец, на третью — всю птицу, на четвертый — съели собак, кошек и даже мышей. А земля всё не хотела растить зерно, только зря сыпали семена в жадную почву. Ни единого росточка не выпустила она. И один за другим умирали дети той женщины. Что ни месяц, новая смерть. Последний сын помер, когда стаял снег после пятой зимы. Похоронила женщина его возле других детей, а потом пошла в чистое поле, разделась донага и легла на землю. Сказала, пусть земля заберет ее тело, как забрала ее детей, пусть наестся досыта, и чтоб больше никогда не умирали люди из-за недорода. Вдруг почва расступилась и поглотила эту женщину, но не умерла она, а стала Масторавой, хранительницей земель. Иные говорят, что не сами умерли те дети, а что были принесены в жертву, но даже после гибели всех детей земля не захотела соблюдать уговор. Потому первобоги сделали Мастораву хранительницей, чтоб смотрела она за недородом и урожаем, чтоб выполняла уговор между людьми и богами. Потому перед вспашкой женщины идут в поля, приносят по капле крови всех своих детей, орошают ей землю, а потом ложатся голыми. Они напоминают Мастораве об уговоре! А при больших неурожаях приносят детей в жертву. Верно я рассказала, Велебор?

Хускарл со шрамом снова кивнул и добавил:

— Ты не сказала, откуда пошел тот уговор. Когда боги создали людей, мир был плох и жесток. Земля была сухой и каменной, вода бурлила и текла, как ей вздумается, огонь полыхал, сжигая всё на своем пути, звери бегали повсюду и рвали друг друга. Боги увидели, что погибнут люди. Обратились они к земле и заключили с ней уговор, что люди будут поливать ее потом и кровью, а она взамен будет кормить их зерном. Обратились они к воде и сказали, что вода должна течь по руслам и не выходить оттуда, и там она может делать, что захочет. Обратились они к огню, но не захотел огонь заключать уговор. Тогда боги заковали его глубоко под землю, а его детей-искорок отдали людям для обогрева и стряпни, строго-настрого сказали людям следить за искорками, потому как злы они за отца и хотят отомстить. Чуть дай им волю, как они выжгут и людей, и дома, и целые леса.

— Верно. Ведява — это хранительница вод. Ей стала девушка, которая убегала от мрежников. Добежала она до обрыва, дальше некуда податься, тогда она прыгнула в воду и попросила укрыть ее от преследователей. И вода приняла ее, дала укрытие. Так девушка и стала Ведявой, матерью-водой. Похожие рассказы есть и про Вирьаву, хранительницу леса, и про Вармаву, хранительницу ветров, и про Кудаву, что следит за домом.

— А что, все живичские боги — бабы? — удивился Аднтрудюр.

— Есть и мужчины. Есть, например, Ведятя, про которого и думают, что он в озере живет. Ведява — хранительница вод, а Ведятя — бог рыбаков, корабельщиков и торговцев, потому что в Альфарики все дороги идут по рекам: летом — на кораблях, зимой — на санях по льду. Есть Нороватя — бог пахарей. Вирьава смотрит за лесом, Вирьатя приглядывает за охотниками, грибниками, дровосеками. Кудава смотрит за домом, а Кудатя помогает строить дома, обустраивать двор, делать ограду, ставить сараи. Толава отвечает за огонь, а Толатя учит кузнецов.

— Выходит, они как муж и жена, — задумчиво промолвил Тулле. — Жена смотрит за хозяйством, а муж пашет, охотится, сражается.

— Да, так и есть.

— А есть тут бог-воин? И какова у него жена?

— Нет такого бога, — сказала Дагна и посмотрела на живича.

Тот качнул головой.

— Нет бога-конунга, как Скирир. Нет бога скальдов, как Фольси. Нет и кого-то, равного Мамиру. Возможно, это первобоги живичей.

— А Домну? Бездна? — спросил Живодер.

— И Бездны нет. Тут говорят, что хороших людей земля принимает в себя, а плохих исторгает в виде чудищ, по нашему тварей. И чем сильнее чудище, тем хуже был человек. На чудищ здесь не охотятся, а убивают только тех, кто нападает на людей. Если убить слишком рано, земля не простит его, а выродит заново. Руны, то есть истоки и потоки, даются землей-матушкой за защиту родины. Но не всякий сумеет выдержать второй поток, он настолько бурный, что может вымыть душу из человека, и тогда остается лишь чудище. Потому хельтом здесь не всякий решится стать, это должен быть человек сильный как духом, так и телом. А уж женщин-хельтов тут прежде не видели вовсе.

— Значит, хельтов тут немного, — как бы невзначай уточнил я.

— Зато хускарлов много. Всяк добрый муж должен собрать первый поток, то есть шагнуть на шестую руну. И не просто шагнуть, но и получить дар своего бога. Только я не очень понимаю, как это выходит. Хотевит-то шестую руну не по обычаю взял, потому на него отец так разозлился. Велебор, расскажешь?

Хускарл взглянул на нее снисходительно, пожал плечами и ответил:

— Скажу. Почему ж не сказать? Слить истоки в единый поток не так просто. Я слышал, что вы, северные, часто спешите, гонитесь за силой почем зря. Вот хотя бы ты! — он посмотрел на меня. — Мальчишка совсем, бороду не отрастил, а уже стоишь перед вторым потоком! Откуда у тебя столько разумения, чтобы удержать душу, чтоб не унесло ее водой?

— Так мы же мрежники, — хохотнул было Эгиль.

— Мрежники или нет, только боги знают. Но ведь и у вас есть люди, что становятся чудищами! А значит, и душа в вас есть. Думается мне, что и вы тоже живичи, только разошлись наши рода чуть пораньше и подальше, потому и речь друг друга не разумеем. Или забыли вы, что родились живичами, слова правильные позабыли и придумали свои, иные, незнакомые. Но душа-то есть! У нас мужчина сначала должен дело свое выучить, прежде чем в первый поток ступать. Если уж пахарь, так пахарь! Умей и сеять, и боронить, и жать, и молотить, умей угадывать, когда сажать, а когда собирать урожай. Если ты сапожник, к примеру, так умей сшить сапоги с начала и до конца. Как снять мерки, как выбрать кожу, как выделать ее… Как станешь мастером, так можно пойти в воины, пробудить оставшиеся истоки. Перед первым потоком нужно провести обряд особый, обратиться к богу, что приглядывал за тобой, и уж потом идти кровь проливать. Коли чиста твоя душа и умелы руки, тогда вместе с первым потоком вольется в твою душу божий дар.

Велебор повернул голову к Трудюру.

— Слышал я, что у тебя дар на мужской корень обращен. Да только что в нем толку, если у тебя даже жены нет? Грязны были твои помыслы, не очистил ты душу, потому и дар такой. А ведь он не для потехи дан, а чтобы детей ты народил много.

— А какой тогда дар хороший? — резко спросил я.

— Дар должен от твоего бога идти, чтобы дело твое, от отца перенятое, лучше спорилось. Есть в Велигороде кузнец, которому Толатя даровал любовь к огню, так он может рукой угли ворошить и раскаленное железо брать. И не жжет его огонь, жалеет. Есть охотник, которому Вирьатя помогает в любом лесу дорогу отыскать. Хоть с закрытыми глазами его веди, хоть кружи, всегда знает, где деревня его, где река течет. У деда Хотевита тоже был дар, он обман слышал, потому и стал Жирным. И Велигороду немало добра принес, прогнал князя, что не о городе думал, а лишь о собственной мошне, с каждой гривны хотел четверть себе урвать. И Хотевит мог получить щедрый дар от Ведяти, но не прошел он через обряд, забыл о боге своего рода, поток слил воедино, да только пустой тот поток вышел. Немудрено, что его отец чуть из рода не выгнал.

Дагна слушала живича, сжав губы до белизны. Вот-вот вспылит да выкинет наглого хускарла в озеро, но она лишь опустила голову и смолчала.

* * *

1 Чаша — примерно 0,63 литра.

Глава 11

К концу дня мы встретились с другим кораблем. Здесь такие называли ладьями, они были короче, уже и легче, чем драккары, а еще у них не было оскаленных морд. Просто тонкий вытянутый нос. Дагна сказала, что небольшие корабли легче перетаскивать волоком между реками, а морей в Альфарики нет, кроме Альдоги.

Велебор по приказу Дагны начал разговор с людьми на ладье. И я пожалел, что не прихватил Держко. Да, живичи на «Соколе» знали наш язык, но мы-то нет, и выученный десяток слов пока не особо помогал понять, о чем шла речь.

— Говорят, что не принял озерный бог их жертву. Значит, ушла тварь от северного берега, — пересказала разговор Дагна.

— И что делать будем?

— Уходим к берегу. Переночуем, а завтра продолжим.

Ну, никто и не ждал, что тварь набросится на нас в первый же день. Охота — это дело небыстрое, а уж в воде да еще и без Рыбака…

Выбрали пологий берег, вытащили «Сокол», овец привязали и пустили пастись, как раз та бессловесная баба и пригодилась. Пусть приглядит за скотиной. Для Дагны живичи сделали навес из конопляной толстины, натаскали веток для ложа, будто у нее самой рук нет. Вообще они странно относились к Дагне. Вроде бы уважительно смотрели, но не как на равного воина, хотя она превосходила их по силе, а как на госпожу, за которой нужно приглядывать за стенами терема.

И за костерком, горячей похлебкой и горьковатым травяным отваром Альрик спросил у Дагны то, о чем я думал с первого момента, как увидел ее здесь.

— Как же ты согласилась замуж пойти? Чем взял тебя этот купец?

Велебор поперхнулся и закашлялся, выплевывая недожеванные куски. А сама невеста рассмеялась, но как-то грустно.

— Как же мне не хватало братьев-нордов! В городе-то обычно спрашивают иначе. Как эта перезрелка сумела заманить столь видного жениха? Он и зимами вышел, не слишком молод, но еще далеко не стар, и ликом хорош, и род у него отличный, и состояние отменное. А я что? Слишком стара, слишком хороша, значит, гулять буду, хожу в мужской одежде, сражаюсь. Неизвестно, девица ли я или нет. Вдруг у меня муж на Северных островах остался и десять детей? А еще у меня два потока, что немыслимо вовсе.

— Любой норд был бы счастлив взять тебя в жены, — сказал низким голосом Аднтрудюр. — От тебя пойдут крепкие дети!

Я засомневался. Вот возлечь с Дагной никто бы не отказался, это всякому ясно, а брать такую в жены… Ее не поколотишь коли что, даже если гулять вздумает. Всяк будет смотреть на нее и жаждать лечь с ней, а какому мужу это приятно? К тому же, кто знает, какая она хозяйка? С мечом и копьем она управляется — любо-дорого смотреть, а как у нее со стряпней и шитьем? Да и усидит ли она дома? Вдруг родит одного ребенка да и сбежит снова в море! Нет, жениться лучше на тихих девушках.

— Знаешь, какой я была смолоду? — усмехнулась Дагна. — Вепрь, я вроде бы видела бочонок с хельтовым медом на драккаре!

Вепрь быстро сходил за тем бочонком, поставил перед ней.

— Второй раз за всю жизнь поведаю об этом, а потом навсегда забуду. Забыть бы только… Вы когда-нибудь видели девок, что в хирд пошли? Пригожих там нет, да и родом они не вышли. Ни приданого, ни личика свежего, ни семьи крепкой. Зато есть злость. Яркая, обжигающая, едкая злость на жизнь, на отца с матерью, на богов, что отвернулись от тебя с младенчества. Надо мной смеялись, меня били, в меня швыряли навозом и камнями. Свою первую руну я получила на десятой зиме, убив своего обидчика. Не нарочно. Он колотил, я отбивалась, упала, схватила его за ноги и дернула, а он разбил голову об острый лед. После того меня стали бояться, а я поняла, каков мой путь. Не Орсе я глянулась, а Фомриру. В пятнадцать зим я ушла из дому, забрав старый топор, дошла до города, он всего-то в трех днях пути от нас был, а там напросилась в хирд. Сейчас понимаю, как мне повезло. В том хирде были женщины, и они легко ложились с другими, а я уж больно нехороша была: тоща, черна, зла. Спьяну один хирдман захотел ко мне лечь, так я ему щеку разорвала зубами. Он швырнул меня в воду и сказал, что я должна благодарить его, мол, хоть кто-то на меня позарился. Может, тогда я и решила стать красивой, чтоб все мужи только на меня смотрели. Проходили зимы, лета, я билась с людьми и тварями, постепенно наедая мясо, росла, крепла. Потом шестая руна.

Она махом выпила целую кружку хельтова меда. Когда я пил его чистым, меня тогда с нескольких глотков повело, а она даже не раскраснелась.

— Не сразу я заметила, что стала хорошеть. Побелела кожа, кривые зубы встали иначе, волосы загустели, глаза заблестели. Всё, о чем я думала, когда смотрела на себя в воду, стало сбываться. На седьмой руне мне пришлось уйти из хирда. Я даже поменяла имя, так как никто меня не признавал в новом обличье. К восьмой руне я шла три зимы. Я понимала, что красивая воительница без хирда никому не нужна, а в хирде у меня никак не получалось остаться. Даже когда я сама собрала хирд, не сложилось. Сколько раз я жалела, что выпросила у богов такой дар! Потому мне приходилось ловить и убивать тварей не как хирдманы, которые толпой навалятся и тыкают копьями, а хитростью. Ведь я была одна! Придумывала ловушки, приманки, готовила подходящее оружие, училась им владеть. Порой я бралась за такую работу, от которой отказывались хирды в два десятка хускарлов. Порой меня нанимали только на спор, я привыкла спорить и доказывать, что ничуть не хуже прочих. И вскоре обо мне прослышали все Северные острова.

— Зачем же ты ушла в другие земли? — спросил Трудюр, подсаживаясь к Дагне ближе.

Она допила третью кружку и пихнула его в бок так, что его снесло с бревна.

— Это всё из-за десятой руны. Как только я доросла до хельта, дар усилился. Так всегда бывает. Я уже не хотела ни красоты, ни мужских взглядов, да и нечего уже было менять. Но стало хуже. Ко мне подходили даже те, кто меньше рунами, и требовали, совали серебро и золото, дарили корабли, трэлей, ткани. Особенно старался один ярл. И так он старался, что мне оставалось либо убить его, либо сдаться. Убить значит навлечь на себя кровную месть. И я решила уйти.

— А что, в Альфарики твой дар ослаб?

Альрик слушал ее очень внимательно. Тулле же прикрыл здоровый глаз и будто заснул.

— Вроде бы нет. Но тут всё иначе. В Альфарики хельтов не так много, и чаще всего это люди богатые зимами. Они умеют обуздывать свои страсти, к тому же все давно женатые, со взрослыми сынами и внуками. И они понимали, что жениться не смогут, а по доброй воле взять меня не выйдет. Слабых я привыкла отпугивать рунной силой, дуракам ломала носы и руки, и с меня даже виры не брали, ведь это они пошли против обычая. А еще тут хорошо, что все города под разными князьями. Было такое, что один князь захотел меня в наложницы взять, так я просто ушла оттуда в другое княжество. А вот с ремеслом выходило худо: никто не хотел нанимать бабу, к тому же без хирда. Здесь справляются с чудищами сами, особенно когда нужно кого-то до шестой руны поднять, и отдавать благодать с серебром никто не хочет. Я жила на то, что привезла с Северных островов, училась живой речи, ездила меж городов, убивала нападавших, знакомилась с людьми… А потом бонд в какой-то деревушке попросил меня убить чудище, что повадилось скот таскать. У него всего пятеро воинов было, да и те воины лишь на одну половину, а на вторую половину помощник кузнеца, гончар, плотник, кто-то там еще, и все карлы. Не хотел он почем зря людей терять, потому и согласился взять бабу-хельта. Тогда я и встретила Хотевита.

Живичи тоже слушали. Зря, наверное, Дагна говорит перед ними. Они же не ей служат, а ее жениху или вовсе отцу Хотевита, перескажут каждое ее слово и хорошо, если не переврут

— Он первый живич, который восхитился моей силой. Первый муж, который не испугался своей слабости передо мной. И первый человек, который захотел меня в жены, несмотря на мои зимы, безродность и ремесло. Он пошел против отца, получил шестую руну не в срок и не по обычаю, даже готов был уйти из рода и стать хирдманом возле меня.

— Такие были и прежде, верно?

Дагна вздрогнула, услыхав мягкий голос Тулле. Он всё еще сидел с закрытыми глазами, но лицо повернул так, будто мог ее видеть.

— Были, ты прав. Но я тогда только смеялась. Я хотела получить двадцатую руну и увидеть, что дальше, какую силу даруют мне боги. А как получила десятую, съела это Бездново сердце, поняла, что дальше нельзя. Дальше я не пройду.

— Потому что женщина? — снова Тулле.

— Наверное. Хотя нет. И да. Нет, потому что дальше нужен хирд. Нельзя дальше идти одной. От слабых тварей благодати чуть, а сильных одной хитростью не убьешь, нужна дружина. Да, потому что я испугалась. Оно меняет тебя, сильно меняет. Смогу ли я понести? Смогу ли разродиться? Какими будут дети? От мужчин-хельтов и даже сторхельтов рождаются обычные дети, но я ни разу не слышала про детей женщин-хельтов. Да и много ли таких было? В Северных морях есть бабы-хирдманы, но часто ли они доживают до шестой руны? Хёвдинги ведь всякие бывают. Альрик, вот ты бы взял женщину в хирдманы?

— От одной проку не будет, только свары в хирде пойдут. А много где их взять? Да и зачем? На корабле им ссать неудобно, в кровавые дни на тварь не возьмешь, иначе приманит раньше времени.

Теперь я знал, что такое кровавые дни у женщин. Фридюр мне объяснила. И тайна про девочек и их первую кровь разъяснилась.

— О том и говорю. Ладно, поговорили. Завтра выйдем, как рассветет. Озерную тварь чаще по утру видели. Попробуем овцой приманить.

* * *

Мы выискивали эту тварь уже пять дней. Не просто ходили взад-вперед по озеру с овцой, болтающейся на веревке позади корабля, но еще вымеряли глубину. Где-то было глубже, где-то мельче, но чаще выходило пятнадцать-двадцать саженей по живичским меркам. А Коршун чуял руны через воду. Дагна проверяла его и на это: отправляла хельта в реку, и Коршун говорил, когда чуял его приближение.

Озеро велико, и тварь вряд ли сидела на одном месте, забившись под корягу. Или наоборот, спряталась в каком-нибудь омуте, что глубиной в сорок саженей, и дар Коршуна уже не дотягивался туда. Но что-то еще помимо обхода всего озера Дагна не придумала. Мы уже искупали в воде и живую овцу, и дохлую, и изрядно протухшую, пускали кровь в воду, а тварь всё не появлялась.

— Может, это и не тварь вовсе, а большая рыбина, — предположил я вечером пятого дня. — Бывают же сомы длиной с лодку! Или та же хуорка, что легко топит корабли, а сама при этом ни единой руны не имеет. Или киты!

— Может, — откликнулась Дагна. — И тогда я проиграла спор. Кто поверит, что все эти годы скармливал овец сому?

— Сомы на лодки не бросаются, а вот детей притапливают, — сказал Велебор. — Поспрашивать бы, не пропадают ли в какой прибрежной деревне дети?

— Они везде пропадают, — усмехнулся другой живич.

— Да, но вдруг где-то чаще?

Дагна подумала, а потом покачала головой.

— Надо было раньше разузнавать, а сейчас только время зря потратим. Пока все деревни обойдем, пока спросим. Многие и не заговорят с нами, с мрежниками, а потом по всей Альфарики пойдет молва, что северяне детей крадут… К тому же, если в деревнях верят, что это бог, а не тварь, так они могут и сами детей топить, в дар.

Альрик все эти дни сидел за прави́лом и молчал, будто обычный кормчий. И Тулле всегда находился рядом с ним, иногда напевал что-то вполголоса, иногда клал руку на голову Беззащитному, и всякий раз, когда я это видел, пугал меня. Значит, Альрику не лучше. Значит, тварь внутри него не спит.

Сейчас же он крутил в руке веточки, что-то плел и, не отрывая взгляда от поделки, словно невзначай спросил:

— А что, если тварь боится? Говорили ли корабельщики что-нибудь о ее рунах? Сколько рун они увидели?

— Думаешь, она слышит двух хельтов и потому не показывается? — удивился Дагна. — Но разве твари различают руны? Да и вообще твари не думают, а бросаются на все живое, чтоб сожрать.

— Это не так, — сказал Велебор. — Есть у нас чудища, которые живут и мирно охотятся на лесных зверей. Мы не убиваем их.

— А чудища эти прям чудища или прежде были людьми? — тут же поинтересовался Тулле.

— Тех, что из людей вышли, мы так и называем — вылюдь. Знаете, поди, что чем дольше живет вылюдь, тем меньше она похожа на человека. Тем чудищам уже больше сотни лет, и как угадать, переродились они до смерти или после нее?

Я сначала не понял, о чем говорит Велебор, а потом вспомнил, что по живичской вере твари — это люди, которых после смерти не приняла земля-матушка. А вылюди, значит, те, что живыми в тварь обратились.

— А почему же они на людей не бросаются? В Северных морях я ни разу не слышал, чтоб тварь обошла человека стороной, — продолжил спрашивать Тулле.

— В Северных морях, говорят, всякое чудище убивают, едва завидев, да только меньше их не становится. Это потому что вы не даете им перестрадать вину, вот земля их снова и снова выбрасывает из себя. За силой бегаете, а о правде не думаете.

— Как же их не убивать, если они людей пожирают? Целые хутора вырезают начисто, вплоть до последней курицы, — выпалил я. — На мой город огненный червь шел, так что, нам надо было самим перед его пастью лечь?

Велебор скривил лицо, но из-за длинного шрама, который странно извернул его рот и щеку, я не понял, что он хотел показать: злость, улыбку или удивление.

— Пусть бы шел. Пока никого не убил, трогать его было нельзя. Дома заново отстроить можно. Ты мне вот что скажи: правда ли, что ваши боги прежде были тварями?

Я раскрыл было рот да и закрыл его обратно. Повернулся к Тулле и взглядом взмолился за помощью. Жрец он или кто? Так-то сказания говорят, что Хунор вышел из моря, а навстречу ему Скирир из лесу. Но кем они были, если тогда повсюду жили лишь твари? Людей-то они потом слепили.

— А вдруг и нынешние твари стали бы богами, если б подольше пожили? — продолжал Велебор.

— Не о том говорите, — обрезала Дагна. — Альрик, надо проверить твою мысль. Пусть «Сокол» походит по озеру без тебя и меня. Вдруг тварь и впрямь боится хельтов? Вдруг она тут тоже сотни лет живет и выучилась бояться? Только ловить ее не надо, достаточно, чтоб Коршун почуял ее через воду и углядел руны. Ходите там, где мы еще не были. Вдруг она нарочно ушла подальше от двух хельтов?

— Мы с тобой останемся, — спокойно сказал Велебор.

— Кай, согласен без меня и Беззащитного тварь искать? Если нет, я неволить не стану. Это же мое дело, а не твое.

— Пять марок лишними не будут. Но если она сама на нас бросится, я не побегу.

— Добро! Все снасти и оружие останутся на корабле.

Так что наутро мы двинулись без живичей, без Дагны, без Альрика и Тулле, который наотрез отказался оставлять Беззащитного, и без живичской бабы, которая день-деньской сидела молча в своем закутке и лишь изредка показывалась. Впрочем, по ней я скучать точно не буду.

И снова мы ходили взад-вперед по озеру, за кормой истошно орала овца, перебирая ногами, хотя на веревке она бы и так не утонула. С каждым утром овцы брыкались еще сильнее, не желая идти на корабль, видать, запомнили, как их полоскают.

Коршун сидел возле кормы и, когда мы останавливались для замера, в очередной раз качал головой. Твари как не было, так и нет. Мы уже и не ждали ничего, даже мачту не поставили, гребли, останавливались, снова гребли, снова останавливались. Видели рыбацкие лодки с заброшенными сетями, один раз увидели ладью, но поговорить не смогли, потому что один дурень не догадался захватить Держко, зато слышали смех корабельщиков и, скорее всего, шуточки над нами и барахтающейся овцой. Синезуб угрожающе помахал им копьем, но они засмеялись еще громче и тоже замахали ему в ответ, только шапками.

Они прошли мимо, я взялся за весла…

— Стой! — вскрикнул Коршун и перегнулся за борт. — Вот она!

В Бездну вёсла! Я схватил гарпун, один из тех, что лежали наготове возле мачты, и побежал на корму.

— Где?

— Вон там, возле ладьи. Рун двенадцать вроде.

Глухой удар. Встревоженные крики живичей с соседнего корабля. И еле заметная тень мелькнула в воде, хотя озеро-то было светлым, на десяток шагов вглубь проглядывалось.

— Где она? Почему ее не видно? — и уже громче: — Гребем к ладье! Синезуб, готовь копье! Вепрь, Простодушный — сеть!

Живичи с ладьи больше не смеялись. Одни пытались грести, другие швыряли в воду снедь, седой мужчина кричал что-то, где я только и разобрал «Ведятя». Но никто не догадался убрать парус, чтоб мы смогли догнать их и помочь, потому они уходили всё дальше, и тварь шла с ними.

Снова удар. Треск досок. Парни налегли на весла еще сильнее, и мы наконец пошли с ладьей вровень. Синезуб наставил копье, будто обычную рыбу ловил, но не бил. И я не бил. Не видел куда.

— Коршун, где она?

— Прямо под ладьей. Шагах в пяти снизу.

— Почему же я ее не вижу? И не слышу?

— Может, она умеет прятать рунную силу, как Рысь?

— Тогда бы я ее вовсе не учуял. Рысь-то я не слышу, когда он прячется.

Ни один живич не взял в руки копье или меч. Вокруг ладьи уже плавали колбасы, несколько вяленых рыбин и пара лепешек, но тварь даже не глядела на снедь.

— Парус! Уберите парус! — закричал я им, но они меня не понимали.

А потом всё стихло. Коршун развел руками, показывая, что больше не слышит твари. Ладейщики спешно вычерпывали воду из прохудившегося корабля, я перекинул к ним веревку и знаками показал, что готов помочь им добраться до берега. Они засомневались, хотя если бы мы хотели, давно бы уже забрали весь товар себе. Их и было-то всего девятеро, из которых лишь седой был хускарлом, а остальные карлы.

Двое остались на ладье, чтобы вычерпывать воду, а семеро перебрались к нам, и мы быстро дотащили их до суши. Седой совал в руки серебро, но мне было не до того, так что я отмахнулся, и «Сокол» ушел на озеро. К тому месту, где тварь напала на ладью. Его легко было узнать по еще не утонувшим остаткам еды.

— Пойдем к Дагне? — спросил Коршун.

— Зачем? — недовольно отмахнулся я. — Уже и так понятно, что это тварь. Что за бог о двенадцати рунах?

— Живичский, — мирно сказал полусарап. — Помнишь же, что их боги раньше людьми были. Может, вроде измененных? Двенадцать рун как раз подходит.

Плохо, что твариные руны от людских ничем не отличались.

— Может, она и девятирунных боится? Но как тогда ее ловить? У нас всего пятеро меньше восьми рун. И Рысь к ним в придачу.

— А если через стаю? — предложил Леофсун.

— Долго ты учился руны прятать? Думаешь, у ульверов быстрее выйдет?

— Тогда иначе пойдем! Давай, я тут на лодке останусь, а вы отойдите в сторонку. Не испугалась же она «Сокола», хоть мы и недалеко стояли.

Я засомневался, и тогда Леофсун добавил:

— Лодку привяжем к «Соколу». Коли чего, так вытянете меня к себе.

— Рыбаков-то вокруг полно, — неуверенно пробормотал я. — Чего ей на тебя кидаться?

— Так я безрунным прикинусь. Мяса много, а опасности никакой.

— Проще овцу сожрать.

Но я все же согласился, правда, пришлось нам возвращаться к Дагне и Альрику с пустыми руками. Лодки-то у нас не было, а без языка лезть к рыбакам не хотелось.

— Значит, все же тварь, — хмыкнула Дагна, услышав наш рассказ.

— Только ее не видать, и руны лишь Коршун углядел.

— Лишь бы только она не умела менять силу. Вдруг у нее не двенадцать рун, а все пятнадцать? Или восемнадцать?

— Чего ей тогда вообще бояться?

Дагна одобрила задумку Леофсуна, так что Велебор с утра пораньше ушел в ближайшую деревню и вернулся обратно на утлой лодке-долбленке. Переломить такую, может, и не выйдет, а вот перевернуть легко.

И мы сделали всё так, как и говорил Рысь: привязали лодку к «Соколу», чтобы она болталась в двадцати шагах, дали ему гарпун с копьем. Он скрыл свою рунную силу, потом подумал и всё же показал первую руну.

День проболтались впустую, как и прежде, разве что вместо овцы у нас был Рысь.

Еще день. Третий…

Я уже думал плюнуть на эти пять марок, но две седмицы, что я обещал Дагне, пока не прошли. Да и сама Дагна уже почти не надеялась на поимку твари.

Только на четвертый день, когда Рысь дрых в лодчонке, Коршун вновь встрепенулся.

— Снова она, — сказал он. — Снова двенадцать рун.

Вепрь, что держал правило вместо Альрика, потянулся и резко дернул веревку. Рысь приподнялся, увидел, как я ему машу кулаком, протер глаза и уставился в воду. Вепрь было начал подтягивать лодку, но Коршун сказал, что рано. Тварь еще не клюнула на наживку, а лишь принюхивалась к ней.

Я быстро скинул плащ, обувку и верхнюю рубаху, взял самый тяжелый гарпун и подошел к борту.

— Скажи, когда она будет прямо подо мной, — бросил я Коршуну.

— Брось! Зачем?

— Не хочу гоняться за ней еще седмицу.

Спустя какое-то время тварь принюхалась. Вепрь потихоньку подтаскивал лодку с Рысью к нам поближе, когда она решилась и ударила снизу. Узенькая долбленка тут же опрокинулась на бок, и Рысь с копьем вывалился наружу. Я в тот же миг прыгнул в озеро, рядом раздался еще один всплеск.

— Скорее! — закричал Коршун.

Одной рукой я греб так, что едва не выпрыгивал из воды. Невольно вспомнился разрубленный напополам Рыбак. Больше такое не повторится! Ни одного ульвера я больше не отдам!

— Правее! — донесся голос Коршуна.

Я плыл, слыша лишь руну Рыси и восемь рун за спиной. И вдруг ощутил прямо под собой тварь с двенадцатью рунами. Почуял, вдохнул и нырнул. Где же ты, тварь?

Одна руна над головой вспыхнула сразу восемью. Рысь перестал сдерживаться.

И хотя вода была прозрачна, я видел лишь какие-то блики, еле уловимые тени, которые никак не складывались воедино. С размаху я ткнул гарпуном, уткнулся во что-то упругое, но пробить не смог. Как же она выглядит? Какова размером? Есть ли у нее панцирь, как у краба? Есть ли голова? Щупалец, скорее всего, не было, иначе бы она утянула лодку под воду целиком.

Сильный удар выбил из меня воздух и отшвырнул глубже в воду. И когда я понял, где верх, а где низ, и поднял голову, то увидел наконец тварь. Скримсл? Тюлень? Змея с ластами? Я видел длинное узкое тело, хоть и шире, чем та же долбленка, двойной хвост, две пары ласт, крохотную голову с развевающейся в воде гривой. Толчок ногами, и я вогнал гарпун ей в один из хвостов.

Пронзительный визг оглушил похлеще удара. Дно и поверхность будто поменялись местами, уши заложило напрочь, я невольно втянул воздух ртом и захлебнулся, закашлялся, выблевывая воду и снова глотая ее. Рывок, и меня потащило куда-то в сторону. Еще рывок. На очередной попытке вдохнуть я вдруг смог выплюнуть воду и ощутить воздух. Выкашляв остатки, я понял, что так и не выпустил гарпун из руки, и ульверы тащили нас за веревку, что была к нему прикреплена.

Дальше на нас набросили сеть, потом еще одну и так вытащили на «Сокол», потом меня долго выпутывали, а тварь всё визжала и визжала, только на воздухе это звучало не так громко и мерзко. Вслед за мной, как оказалось, прыгнул Живодер с одним лишь коротким копьем, и он пригвоздил сразу два ласта к боку твари, потому она не смогла уйти на глубину сразу, как оглушила меня. Рысь почти что был цел, разве что жесткая чешуя стесала ему одежду и кожу на спине до кровавых ссадин.

Мы смотрели на тварь, которая уже не могла прятаться на суше так, как на воде, и молчали. Странное чудище. Или, скорее, не чудище, а вылюдь. Слишком уж явно проглядывало в этом человеческое: и два хвоста, и первая пара несуразно длинных ласт, где угадывались пальцы, и вполне обычная голова, если не смотреть на огромную многозубую пасть и глаза без век, грива походила на волосы. А еще она могла дышать воздухом.

— Кай, это твоя руна, — сказал Вепрь. — Пора тебе стать хельтом.

Я отвернулся.

— Скрутите ее покрепче. Отвезем к Дагне.

Глава 12

Тварь визжала, не замолкая. Даже на мгновение не затыкалась, чтоб вдохнуть. То тянула тоненько и мерзенько, от чего ныли зубы, то вспыхивала стонами, ревом и оглушительными воплями, то стенала, как голодное дитя. А идти до берега, где сидела Дагна с Альриком и живичами, не меньше полудня.

Не раз и не два я брался за топор, чтоб проломить твари голову и закончить на том, но всякий раз останавливал себя. Я хотел, чтоб Дагна сама решила: убивать вылюдь или нет. Вдруг она захочет показать ее тому воеводе? Или людей потешить и выставить ее напоказ? А еще я не хотел получать руну прежде, чем окажусь рядом с сердцем твари. И уже в сотый раз перебирал, сколько и кого я убил после прошлой руны. Вроде бы никак не выходило, что я могу перескочить через десятую руну.

Тварь снова взвыла и захныкала.

— Да убей уже ее, или я сам ее прикончу! — не выдержал Эгиль. — Или хотя бы Живодера заткни!

Шрамированный бритт сидел на корточках возле вылюди, заглядывал ей в рот, гладил по высохшей гриве, трогал хвосты, подцеплял чешую ногтями. А сейчас он еще и подпевал ей, наговаривая какие-то слова так, будто вылюдь не визжала, а всего лишь мерзко пела.

— Цепи! — сказал Живодер. — Железо ей больно.

Так как тварь была аж на двенадцатой руне, то могла бы порвать все веревки, потому я приказал примотать ее цепями к бочке. Но без воды она словно потеряла половину сил, обмякла и только визжала без умолку.

— И что? Нечего было людей жрать. Сидела бы себе тихонько на дне, ловила бы рыбу, осталась бы цела.

— Нельзя только рыба! Тварь должна есть руны, иначе слабеет. Без руны никак.

— Но овец-то она ела, — заметил Рысь.

— Ела. А потом людей ела. Потому что руны.

— А тварей можно есть для руны?

— Можно. Тварь часто ест тварь.

Я удивился:

— Живодер, откуда знаешь? Ты же не измененный и не тварь.

Эгиль хмыкнул:

— Я бы поспорил.

Вепрь подошел к твари и вогнал в распахнутый многозубый рот скомканную тряпицу, а сверху, чтоб не выплюнула, деревяшку, которую тут же закрепил на затылке твари веревочкой. Стало тихо. Все ульверы вздохнули с облегчением.

— Знаю, — ответил Живодер. — В ней два голода: на мясо и на руну.

— А в Альрике? Нет такого голода?

— В нем нет голода, только страхи.

Зря я избегал Живодера. Надо будет взять Альрика, Тулле, Рысь и вытрясти из бритта всё, что он видит в Беззащитном. Тулле все-таки только половина жреца и служит нашим богам, а Живодер, похоже, смотрит иначе и видит иное.

— Вии-и-и-ии-я!

Вылюди взвыла, и вместе с ней все ульверы. Она каким-то чудом умудрилась проглотить тряпку, расщепить деревяшку и снова затеяла бесконечный вой. Уже в третий раз!

— Смолой бы ей пасть залить, — с ненавистью сказал Отчаянный.

Ее вопли далеко разносились по поверхности озера, и к «Соколу» то и дело выходили рыбацкие лодчонки, которые, впрочем, тут же отставали, не в силах угнаться за гребцами-хускарлами. Но, наверное, уже в половине окрестных деревень знали, что мы выловили кого-то в озере.

Наконец, мы добрались к нужному месту, где нас уже ждали на берегу хотевитские живичи, привлеченные криками.

— Измененный, — в один голос сказали Дагна и Альрик, едва взглянув на нашу добычу.

Когда Велебор подошел ближе, я спросил у него, перебарывая крики вылюди:

— Вот так выглядит твой бог? Ведятя, вроде бы.

— Бог не бог, а тоже человеком был, — ответил живич и отвернулся.

Его дружинники напротив заинтересовались нашим уловом, смеялись, тыкали пальцами, обсуждая на живом языке вылюдь. Один пнул ее ногой, вызвав еще больше визгов. Я-то думал, что все здешние воины мыслят сходно с Велебором. Ан нет, видимо, Велебор и среди своих чудной.

Дагна вздохнула и твердо сказала:

— Забирай свою руну, Кай!

— Не хочешь разве тому воеводе живьем тварь привезти? Вдвое больше почета заслужишь.

Она ласково улыбнулась мне.

— Так ты ради меня привез? Нет, если б это была просто тварь, я бы попробовала ее живой довезти, но вылюдь… Вдруг скажут, что я и впрямь бога поймала. Нет, лучше убить ее прямо здесь, я возьму хвосты, гриву и сердце, а остальное сожгу. Да, помню, что сердце обещано тебе, но для хельта оно маловато рунами. Я готова поменять его на другое, которое лучше подойдет. Плату отдам в Велигороде.

У меня аж ладони вспотели от мысли, что я прямо сейчас смогу стать хельтом, хоть и боязно. А вдруг мне не хватит до десятой руны? А вдруг во мне тоже тварь какая проснется? И каково это вообще — есть твариное сердце? Оно же мерзкое на вкус. И что я почувствую?

Альрик сказал, чтоб ульверы быстро построили небольшой домишко, обязательно положить крышу и поставить четыре стены. Сам сходил на «Сокол» и из-под досок вытащил горшок с топленым салом. Мы его возили в самом низу, чтоб холод от морских и речных вод не дал салу стухнуть.

Дагна поймала Живодера и выспрашивала, как мы поймали вылюдь. Потом глянула на меня и подняла брови, мол, чего ждешь? Долго нам еще эти мерзкие вопли выслушивать?

И впрямь… чего я тяну-то?

Снова получалось, что я добивал кого-то, но сейчас моя душа была спокойна. Это я сам ее поймал, со своим хирдом, и я мог бы убить ее в бою, но вышло так, что убью чуть позже. Никакой обиды Фомриру! Правда, цепи я все же снял, распутал и стянул сети с веревками. Пусть вылюдь защищается, коли захочет!

Она замолчала, хлестнула хвостами, уперлась ластами, поводила носом и повернулась лицом к озеру. Потом вскрикнула и поползла к воде. Я поднял топор и широким ударом снес ей голову. Тело дернулось, переставило один ласт и лишь после этого рухнуло наземь.

Я замер, выжидая руну. Вдох. Другой. Неужто мало?

И вспыхнуло. Опалило нутро белым огнем. Пронзило горящими иглами каждую косточку. Озарило и смягчило каждую жилку. И первое, о чем я подумал: как же хорошо лежит в руке топор! Лучше прежнего. Причем как прежнего меня, так и прежнего топора.

Дагна подошла, похлопала меня по плечу, сказала:

— Самый юный хельт, что я видела!

А потом принялась разделывать тушу: отрезать хвосты, вскрывать грудину. Живичи кинулись ей на помощь.

Живодер смотрел на мертвую вылюдь так, будто это его друг или брат изменился и превратился в тварь. Остальные ульверы рубили в лесу деревья под дом. И никто не порадовался за меня.

— Что не так? — грубовато спросил я у бритта.

— Странный, — сказал он, не сводя взгляда с головы вылюди, откатившейся в сторону. — Странный измененный. Не злость, а голод. Не ярость, а страх. Очень старый. Старше Альрика. Старше твоего отца. Давно ходит.

— Тогда почему всего двенадцать рун?

— Не ест руну — теряет силу. Ест руну — не теряет. Много потерял. Раньше сильный был.

— Как ты это видишь?

— Не глаза, вот здесь видеть, — он постучал себя по груди. — Неправильный измененный. В Альрике сидит тварь и хочет наружу, а тут в твари сидит человек и хочет наружу. Сыта тварь — человек сверху. Голодна тварь — человек снизу. Если бы я бы рядом, я б сделал шрамы, и он был бы всегда человек.

— Погоди! — я уже и позабыл про десятую руну. — Он не до конца изменился, что ли? А сейчас ты мог его исцелить? Если б я не отрубил голову?

— Нет. Сейчас нет. Давно надо было. Когда только изменился. Или сильно потом, когда он еще сильнее слабый будет. Если руны вниз, до карла, тогда человек выше и выше.

Я не понимал. Это что же выходит? Что измененный может снова стать человеком?

— Нет, — замотал головой Живодер. — Как Альрик — редко-редко-никогда, так и измененный. Сильный человек! Очень сильный! Рядом кто-то держит. Человек дерется с тварью. Туда-сюда, туда-сюда. Часто-часто-всегда иначе: Домну хватает и не выпускает. Нет человек, только тварь.

Значит, обычно человек враз становится измененным, и там ничего не остается. И редко бывает так, чтоб кто-то боролся с Бездной. Эрн боролся, долго боролся, но никто его не держал, а потом он получил новые руны, убив Хрейна и его людей, и окончательно сделался тварью. А Альрик борется уже долго, и мы ему помогаем, как можем: и Тулле, и Живодер, и я.

— А я? Есть во мне Бездна?

Живодер рассмеялся:

— Все мы дети Бездны. Но тварь пока не проснулась в тебе. Не нужно бежать есть сердце. Можно ждать.

Я пошел к озеру и сел на глинистый берег. Позади стучали топоры, слышалась брань Вепря, где он поносил безруких жевателей угля, Дагна говорила что-то живичам, приглушенные звуки, будто рубили мясо.

Десятая руна. Хельт! Почти хельт. Полноправный хёвдинг!

Я думал, что буду счастливее. Помню, как радовался шестой руне, когда стал хускарлом и впервые ощутил дар Фомр… Скирира. А десятая руна так не радовала. Может, потому что я так давно ее ждал? Девятую-то я получил зиму назад, во время битвы с ярлом Скирре. Потом мы все лето ходили с Магнусом по всяким тварям, потом были в землях ярла Гейра, потом сражались с Росомахой и другими предателями, зимовали в Сторбаше, плыли через моря в Альфарики… Сын у меня родился, я привез жену к родителям, и она затяжелела вторым. Вот сколько всего случилось за девятую руну! Или радости нет, потому как я знал, что получу благодать здесь? Хотя если бы не Дагна и ее спор, так вряд ли бы мне так повезло.

Обладай тварь силой сторхельта, и я бы не взялся ее убивать своей рукой, чтоб не перескочить через руну. Отдал бы Тулле или вон Свистуну. А, Свистуну же не сгодится. Тогда точно Тулле, чего он шестирунным ходит?

Вскоре ульверы сколотили домишко. Бревна уложили прямо на траву, сверху на поперечные балки накидали еловых и сосновых веток. Ни от дождя, ни от холода такое жилище не убережет, только от чужих глаз и скроет. Альрик позвал меня внутрь, сел на один из чурбачков, поставил горшок на пол, зажег восковую свечу, от чего внутри даже стало уютно.

— Плащ брось на землю, пусть там лежит, — сказал бывший хёвдинг. — Садись сюда и слушай.

Я сел на второй чурбак.

— Не знаю, как в других землях, а у нас принято, чтоб при переходе в хельта за воином присматривали. Обычно это отец, или хёвдинг, или любой, кто сам прошел этот путь. Сложного ничего нет. Первое, что ты должен сделать — начисто вымыть твариную кровь из сердца. Перед заливкой жиром мы хорошенько его выполоскали, так что тут бояться нечего. Второе — остановись, если стало невмоготу. Твариная плоть меняет тебя, и чем больше ты съешь, тем сильнее переменишься и больше возьмешь силы со следующей руны. Но если сожрать слишком много…

— Станешь тварью? — удивился я, ведь мы для того и жрем плоть Бездновых порождений, чтобы уберечься от такой судьбы.

— Нет, разум и нрав останутся прежними. Поменяется тело. Не так, как у измененного. Сложно объяснить, ведь сам я такого не видел, но говорят, что у кого-то вместо ногтей вырастают черные когти или хвост появляется. Или сосков станет больше. Или что-то еще. Мы ведь зачем сердце жрем? Чтобы наша плоть смогла вместить благодать богов и силу, к которой мы изначально не были готовы. Помнишь же, что Мамир не сразу наделил людей благодатью? Сначала выварил нас в котле, а уж потом окропил кровью богов. Потому и выходит, что боги дают нам силу, которую мы не можем взять. А твари изначально порождены Бездной, в них нет ни разума, ни крепкого тела. В них сила бурлит и меняет их все время, лепит, как из глины. Слишком много силы? Значит, тварь отрастит еще несколько лап, глаз, сердец и уместит в себе всё, что досталось. Если же человек съест слишком много твариной плоти, то с каждой новой руной у него будет появляться то, чего быть не должно.

Альрик говорил путано, сбивчиво, и я с каждым услышанным словом всё крепче злился.

— Так, может, вовсе не пихать в себя эту тухлятину? Как узнать, когда много, а когда мало? Мамир прибежит и скажет?

От свечи лицо Альрика казалось неживым, с темными провалами вместо глаз.

— Просто не спеши. Откуси часть, прожуй и жди.

— Чего ждать-то?

— Поймешь сам. Ну, давай.

В Бездну его поучения. Сам-то он сколько сожрал? Поди, целиком проглотил и не поморщился. Надо глянуть, вдруг у Беззащитного уже отросло то, чего быть не должно?

Я ножом поддел плотно пригнанную крышку, понюхал сало. Пахло обычно, не потемнело, значит, не стухло. Срезал верхний слой, потом вытащил всё одним куском, лишний жир соскреб обратно в горшок и подивился твариному сердцу. Я уж позабыл, как оно чудно выглядело по сравнению со свиными или коровьими. Звериные-то плотные, как сжатый кулак, и кровяные жилы торчат лишь с одной стороны, а это сплошь в жилах, будто свернувшийся клубочком еж. Как ни примеривайся, всё равно на жилу нарвёшься.

— Надо было мед прихватить, — хрипло сказал я и откусил, как пришлось.

На языке ощущался топленый жир и что-то вязкое и хрусткое одновременно. Я разгрыз кусок так, чтоб в горло пролез, и сглотнул. Глянул, а под жилами не цельное мясо, а словно сетка тоненькая и плотная-плотная, некуда даже кончик ножа просунуть.

— И чего? Дальше грызть или ждать?

— Жди!

Мы сидели и ждали. Пламя свечи горело ровнехонько, едва потрескивало, не плясало, как обычно в масляной плошке. Надо будет взять таких свечек в Сторбаш побольше, вон как хорошо горят. И матери будет удобнее ткать, и Фридюр не споткнется, когда встанет к ребенку. Возьму пару сотен.

И тут меня скрутило, будто съел что-то негодное. Живот свело болью так, что я сжался в комок.

— Мне это… отойти надо, — выдавил я.

— Сиди. Скоро пройдет.

Или выйдет. Вместе с кишками через задницу. Я аж дышать перестал, чтоб ненароком не обделаться.

— Я мигом…

Альрик встал, выпустил рунную силу и прижал меня к чурбаку.

— Сиди!

У меня аж испарина на лбу выступила, по спине холодный пот пошел, так я крепился. А потом вдруг и впрямь прошло, будто ничего и не было.

— Если прошло, давай дальше.

Я вырвал зубами следующий кусок, проглотил. Снова свело живот, крутило уже не так сильно, зато бросило в жар. Я потерся лбом о рукав, чтобы стереть проступивший пот, и почуял такую вонь из подмышки, будто я месяц не мылся.

Еще кусок, потом еще. Я уже не чувствовал вкуса сала, только неприятную кашу меж зубов и хруст тоненьких жилок. Пот тек с меня ручьями, рубаха и штаны полностью пропитались и липли к телу, даже волосы вымокли, хотелось раздеться догола и прыгнуть в воду, чтобы стереть вонь, что с каждым укусом становилась крепче и невыносимее. Неужто у каждого так идет? И ведь, кроме вони, больше ничего не менялось. Я не чуял в себе никаких перемен: всё те же десять рун и тот же хускарл.

Свеча прогорела наполовину, а мне казалось, будто мы сидим тут не один день. Пришла ли уже ночь или всё еще был день? А вдруг там разгоралась утренняя заря? Зачем нужен был этот дом? Чтобы я не видел солнца?

У меня в руке лежал небольшой кусок, всего на два укуса, а я так и не стал хельтом.

— Ты говорил, что нужно остановиться… А бывало такое, что сердца не хватило?

— Потому мы и берем лишь сердца тварей, что перевалили за пятнадцатую руну. Сердца хельтовой твари часто не хватает.

— Но эта была как раз на пятнадцатой! И что, если не хватит?

— Будем искать другое. И лучше бы отыскать сердце от такой же твари. А еще лучше, от той же самой.

— Та самая у Рагнвальда в закромах. Мы такую еще в Бриттланде видели, но не попремся же через столько морей в Бриттланд?

— Ешь! Нечего раньше времени сопли разводить.

Если б я мог, то разрыдался бы. От злости, от обиды на Рагнвальда и Стига, которые забрали у нас третье сердце той твари, второе-то мы Эноку скормили. Я-то думал, что стану хельтом прямо сейчас, а тут вон как еще бывает! Сердца не хватило! И как я выйду к хирду? Что им скажу? Маловато? Айда еще тварей искать? Хотя Дагна обещала помочь с выкупом сердца.

Давясь невольными слезами, я запихал в рот остатки целиком, с трудом пережевал их в мерзкую хрящеватую кашу и проглотил.

— Пошли. Чего толку сидеть? — сказал я, вставая.

И тут же плюхнулся обратно. Стало не просто жарко — горячо! Я раскрыл рот, чтобы не обварился язык, и думал, что ослепну, так припекало глаза. Содрал с себя пояс, стянул обе рубахи, вытер им ручьи обжигающего пота со лба, но он тут же потек снова. Кинулся к проему за спиной Альрика, но он загородил его намертво. Почти ничего не соображая от жара и духоты, я толкнул его, схватился за топор, но тот валялся где-то под ногами, в петле сорванного пояса.

— Пусти! — взревел я.

Беззащитный стоял молча. Безднов Альрик! Я и через крышу выйду. Схватился за балку, только потянулся, как хевдинг сдернул меня вниз. В рту пересохло так, что язык больно отлипал от нёба, дышать было тяжело, глаза ворочались со скрипом. Я повалился на раскинутый плащ, спиной прижался к прохладному лезвию топора и чуть не застонал от удовольствия. Прижал металл ко лбу и…

Очнулся я, когда от свечи оставался лишь крошечный огарок. Встал, потрогал лоб, он был липким, но уже не горячим, отыскал скомканные сырые рубахи, расправил их, как мог, и натянул обратно. Альрик также стоял перед выходом, только спиной ко мне. Нащупал пояс и понял, что вправду его порвал, не завязать.

— Альрик! — негромко позвал я. — Альрик!

И услышал глухое рычание. Тронул за плечо, он рывком поворотился ко мне, в отблеске умирающей свечи сверкнули его желтые глаза. Я отскочил назад, безнадежно хлопая рукой по тому месту, где обычно висел топор. Он прыгнул на меня с тяжелым рыком.

— Стой! — я глупо вскинул руку, желая удержать Альрика.

Он замер. А я понял, что держу его своим даром. Как сквозь густую пелену доносились его ярость и его голод. Почерневший огонь едва дышал. Я потянулся к остальным ульверам, коснулся каждого, и это было так привычно, так ладно, будто я умел так всегда. Моя стая! Все сыты, все довольны. Некоторые встревожены, но не испуганы и не злы. Я собрал все силы и швырнул их в Альрика, тот отшатнулся и взвыл. Я ударил снова, разгоняя вязкую пелену, разрубая ее, сдирая с огня Беззащитного, как скорлупу, и так, пока он не стал ощущаться, как любой другой ульвер.

— Кай, — прохрипел Альрик, приходя в себя. — Лучше убей. Ты теперь хельт. Теперь можно. Не хочу в тварь… Не…

— Нет, — оборвал я. — Теперь я тебя держу. И буду держать, пока мы не прогоним тварь.

Значит, я всё же стал хельтом? Как? Когда? Не помню.

— Почему ты… Почему снова стал таким? — спросил я.

Беззащитный устало опустился вниз. Свеча догорела окончательно, и я видел его очертания сквозь темноту.

— Когда ты перешел, полыхнул силой хельта. И тварь внутри… она взбесилась. Испугалась тебя, что ли? Я только и смог отвернуться, чтоб хоть как-то сдерживать ее. Так нельзя! А если я сорвусь в городе? Или пусть даже на «Соколе»? Скольких я убью? Твой дар то есть, то нет, да и всегда ли он будет останавливать?

— Сколько нужно, столько и будет останавливать. А мой дар… Теперь он в моей власти.

Я это знал, даже не пробуя. И это было так просто, что я удивлялся, почему не умел этого прежде. Стая ощущалась как моя рука, как пальцы, и услышать каждого ульвера было столь же легко, как и согнуть палец. Да, я не мог ими командовать через дар, заставлять двигаться против их воли, но мог показать, чего ожидаю от них. Волки — это не рабы и не тряпичные куклы, и с ними нужно считаться.

Мы наконец вышли из домика, и снаружи было ничуть не светлее, чем внутри. Уже пришла ночь. Я дошел до берега, где сидели ульверы, послал им частичку радости, что чувствовал внутри себя, и в ответ получил то же самое. Даже Живодер полыхнул весельем.

Дагна подскочила, подошла ко мне, едва коснулась пальцами моей щеки.

— Так долго? Я уж испугалась, что что-то пошло вкривь. Каково тебе быть хельтом? Будешь праздновать? И почему твои хирдманы как неживые? Будто не рады за тебя.

И вот диво! Я видел перед собой красивую женщину, ощущал ее пальцы на своей щеке, вдыхал ее аромат, но желание взять ее хоть и мелькнуло, но быстро исчезло. Это просто ладная баба, одна из многих, разве что чуток покрепче. Никаких вздыбливающихся штанов, никаких грязных мыслей. Разве что захотелось попробовать дотянуться до нее даром и посмотреть, сможет ли она стать волком, но я тут же отбросил эту затею. Ни к чему мне баба в хирде, даже такая, как Дагна. Пусть выйдет замуж и успокоится.

— Они рады. Я пойду ополоснусь.

— Ночью-то? — подал голос Велебор. — Не боишься, что утопнешь? В наших реках и на хельта управа найдется.

— Не боюсь.

Я скинул обувку, снял обмотки, а потом в рубахе и штанах вошел в воду.

Глава 13

Едва я открыл глаза на следующее утро, как решил проверить дар. Получится ли сейчас так же легко, как вчера? Ну, вот и моя стая! В меня тут же прилетел камешек со стороны Эгиля, что сторожил наш сон, сердито из-под плащей высунулись остальные бородатые морды и объяснили, куда мне идти с таким шуточками. Недовольство ульверов я не только увидел, но еще и ощутил через стаю, а заодно нехватку бабы у Трудюра, всплески беспричинного веселья у Живодера, тянущий голод от Альрика и общее желание облегчиться. Я убрал стаю.

Видать, не стоит баловаться с даром попусту. Это в бою мы едины и цельны, а в мирное время кто захочет делить с хирдом все радости и горести? Мы же не супруги, хвала Фомриру!

Потом я захотел испытать хельтову силу, помериться с Альриком. Мы вырезали себе по дубине и смахнулись, но даже свежее дерево размочалилось в лохмы с первого же удара. Так что мы перешли к глиме. И я понял, что всё еще отстаю от Беззащитного. Мощи мне не хватало, и ловкости тоже, ему-то и думать не надо, чтоб быстрее вертеться и от захватов уходить. Да и двенадцать рун никак не равны десяти.

Тогда я попросил Дагну встать против меня. Дар у нее небоевой, рун чуть меньше, чем у Альрика — самое то для испытания, хотя состязаться с бабой в глиме было для меня внове. Поначалу я дрался не в полную силу, отвлекался на колыхание грудей под тонкими рубахами, на плотный женский запах, но, оказавшись жестко вбитым в прибрежный песок, взялся за Дагну всерьез. И уже она летела кубарем, попавшись в хитрый захват. А потом еще и еще. Мои десять рун против ее одиннадцати были сильнее.

Теперь бы понять, это потому что она баба или потому что я получал больше за одну руну, чем прочие. Именно так мне говорили когда-то. Надо будет отыскать десятирунных хельтов в Раудборге и помериться силой с ними.

Тело было легким-легким, но при этом гибким и сильным. Всё время хотелось сделать что-то эдакое: вскарабкаться на высокую гору, переплыть ли море, взять десять баб разом, убить сторхельтову тварь… С трудом я сдерживал свои порывы, и от того рунная сила нет-нет да и пробивалась через привычные скрепы, опаляя ульверов. Чтобы хоть немного успокоиться, я спросил у Альрика, зачем же было строить тот домик? Ради единого раза. Неужто нельзя было обойтись одним лишь присмотром?

— Так принято, — ответил Беззащитный. — И ты сам, когда будешь приглядывать за ульверами, всегда отводи их в отдельный дом, подальше от людей и их глаз. Часто воины ведут себя неприглядно во время перехода, и не стоит позорить их перед другими. Ты хотел убежать, и как бы я потом искал тебя по всему лесу? Потом ты всего лишь разделся, но в том беда невелика. У других бывает и похлеще. Воины помладше могут испугаться и отказаться от перехода в хельты, либо по дурости своей дадут прозвище неуместное, либо уважать перестанут десятирунного.

— А что творят-то, если говоришь, что у меня еще не так плохо было? Надо же мне знать, чего ждать от ульверов!

— Всякое. Разное может почудиться. Рыдают и ползают по полу, будто дите неразумное. Слышал, некоторые себя режут или калечат в безумии. Слышал, что кто-то себя чуть не оскопил.

Я так и замер с открытым ртом.

— Так чего же, — выдавил я, — ты не запретил мне оружие брать? А если бы я вдруг… С даром Скирира ты мог бы и не сладить.

— Потому что у тебя топор не подобран и не украден, а сделан под твою руку и заговорен. Тот кузнец ведь не просто так носит имя «рука Корлеха». Так что он не мог причинить тебе вред, а только пользу. Оно и случилось. Слишком сильный жар был, и без топора ты бы не перенес его так легко.

Лишь к полудню мы собрались и отплыли в город. Куски вылюдского тела Дагна уложила в бочонок, обернув травами для сохранности. Свиньи-то мы не прихватили, чтоб салом залить чешуйчатые хвосты твари. Шли ходко, всем хотелось вернуться под крышу, вымыться в жаркой баньке, поесть вкусного и отпраздновать мою новую руну. Почти две седмицы мы ходили по озеру и выискивали тварь, теперь бы поспать в тепле да проснуться от запахов свежевыпеченного хлеба. Поди, Хотевит распродал наш товар, и скоро мы разложим серебро по долям, пройдемся по щедрому Раудборгскому базару и выберем гостинцев родне. Я возьму сразу пяток пар сапогов, и это только себе, еще нужно для жены, матери, отца, Ингрид. А если здешние умельцы и крохотные сапожки сумеют стачать, так и брату с сыном тоже. Оружие здесь стоит дороже, чем на Северных островах, рабы тоже, зато меха отличные. А еще свечи…

Я так задумался, что еще стоит глянуть в Раудборге, что не сразу заметил неладное.

Мы вошли в устье Ольховы и уже подходили к знаменитому мосту, возле которого по обеим берегам паутиной раскинулась пристань с десятками причалов. Я и прежде удивлялся, как же тут людно. Крупных кораблей вроде нашего «Сокола» почти не было, но так ведь в Альфарики ходят не по морям, а по рекам, на небольших ладьях проще пройти через отмели и узенькие проливы. Так что лодчонок всех мастей здесь было предостаточно. Даже иноземные купцы предпочитали живичские ладьи для перевозки товара.

Несколько раз что-то глухо ударило в борт нашего корабля. Неужто озерные твари перебрались в реку, чтобы отомстить за ту вылюдь? Я поднял весло и привстал, чтобы глянуть на воду. И тут прямо мне под ноги прилетело яйцо и разбилось, забрызгав одежду.

Я оглянулся и увидел, что лодчонок возле пристани вдруг поуменьшилось, зато людей на деревянных мостках было видимо-невидимо. И некоторые швыряли в нас камнями, кочерыжками и яйцами. А еще до нас доносились крики, бабий истошный вопль перелетел через реку аж до Вечевой стороны.

— Убрать весла. Пересесть так, чтоб грести обратно, — сказал я, еще до конца не понимая, что произошло, но чуя какую-то беду. — Дагна, что они кричат?

Она стояла бледная до немоты, прижав руку к горлу, точно ее кто-то душил.

— Велебор! — рявкнул я.

Живичский воин выглядел едва ли лучше Дагны, но сумел собраться и ответить.

— Бранятся. Почти всё — брань. Кричат, что мрежники погубили Велигород. Мрежники пришли убить всех живичей. Навлекли гнев богов. И надо их убить.

— Почему? Мы тому виной или другие мрежники?

Велебор вслушивался в крики, когда баба, что приглядывала за Дагной, вдруг вскрикнула и заверещала истошно на живом языке.

— Что? Что она говорит? — рычал я, встревоженный пуще прежнего.

— Гляньте туда, — Дагна указала рукой на какие-то столбы, торчащие из воды.

Я не был уверен, стоили они раньше или нет. К столбам были привязаны люди, и непонятно, мертвы они или просто избиты до кровавых соплей. Вот людей там точно прежде не было, иначе бы я призадумался, стоит ли останавливаться в таком городе.

— Это же Игуль, — выдохнул Кот. — Ну, ведь он же!

Я даже всматриваться не стал, сел лицом к городу, взял весло и крикнул:

— Уходим! Обратно к озеру! Быстро!

Что бы тут не случилось, это явно касалось нас. Либо лично нас, либо вообще всех мрежников, что жили в городе. Я не хотел рисковать жизнями ульверов, чтобы выяснить доподлинно, за что избили Игуля: за нордскую кровь или за то, что он пришел с нами.

Мы умчались еще быстрее, чем шли сюда, и шли, не останавливаясь, до самой темноты. Лишь ночью бросили якорь в излучине, оставшись на корабле, чтобы уйти в любой момент. Вепрь раздал скудные остатки припасов, изрядно уменьшившиеся за время нашей охоты: заветрившийся сыр, сухари да сырую репу.

— Что случилось в городе? — спросил я у Велебора. — Нет ли обычая бить всех иноземцев в какой-то день? Может, праздник какой?

Но заговорил не он, а баба. Она верещала и верещала, тыча пальцем то в нас, то в Дагну, то в бочонки, где лежала пойманная нами вылюдь. Никто из живичей не спешил пересказать ее слова, так что, когда мне надоело, я толкнул локтем Рысь, усевшегося рядом. Тот подскочил и влепил бабе оплеуху. Та замолчала.

— Дагна, я сейчас и тебе врежу, если будешь молчать, — спокойно сказал я. — Чего она вопила? Что кричали в Раудборге? Почему избили или убили нордского купца? Дагна!

От последнего оклика женщина-хельт дернулась, ошеломленно посмотрела на меня, а потом рассмеялась.

— Вот же я дура! Вот дура-то! Это я всему виной. О милостивая Орса, только бы они не убили Хотевита! Только бы не убили!

Дагна встала, подошла к той бабе, схватила за горло и легко, будто случайно, встряхнула ее, сломав шею.

— Надо будет с утра притопить! — сказала она.

Лишь после этого живичи вскочили на ноги, схватились за оружие, но ульверы уже приставили к их глоткам ножи, одного даже ненароком порезали, когда Стейн и Бродир Слепой одновременно попытались пристрожить его. Хорошо, хоть не насмерть. Живичи не знали, что я взял наш хирд в стаю, еще когда мы уходили от Раудборга. Злоба и страх, исходившие от толпы, взбудоражили тварь внутри Альрика, и стоило мне приметить в его глазах желтый отблеск, как я сразу выпустил дар.

— Велебор, — устало продолжила Дагна, — вам тоже теперь некуда идти. Вы с нами в одной лодке. В одной лодке, ха-ха, на одном корабле. Кай, пусти их!

— Пусть отдадут всё оружие, вплоть до ножей.

— Велебор! Или так, или вас всех убьют. Выбирай. Знай, я того не хотела. И Хотевиту я зла никогда не желала. Ты сам слышал!

— Слышал, — отозвался живич. — Он ради тебя род готов был бросить, а ты ему только погибель принесла. Мрежница!

Благодаря дару Кота ульверы неплохо видели даже ночью, а уж когда на воде подрагивала блеклая лунная дорожка, я различал даже лица. И Велебора явно терзали сомнения, как лучше поступить. Или точнее, как честнее поступить.

— Велебор! — вмешался и я. — Хочешь сдохнуть, только скажи. У нас тут два хельта и целая Бездна хускарлов, которые не прочь заполучить новые руны. Нам плевать на Хотевита и весь его род, но если б мы хотели вас убить, давно бы прирезали.

Четверо против двух десятков! На что он рассчитывал? Скорее всего, не хотел умирать, как жертвенная овца, без сражения.

Немного помедлив, он кивнул, снял пояс с оружием и бросил его под ноги. За ним и остальные сделали так же.

— Теперь сядьте и расскажите, что вы услышали и поняли. О чем верещала та баба?

Дагна нервно хохотнула.

— Нет у живичей таких праздников, чтоб иноземцев бить. Но мрежников все же не любят. Я говорила… да, я говорила. В деревнях таких убивают, если хватает сил, ну, как вы убивали в Бриттланде драугров. Но в Велигороде… там давно привыкли к иноземцам, давали им землю под дома, привечали купцов со всех сторон. Хотя простой люд все же сторонился мрежников. Потому и Хотевиту пеняли за невесту-иноземку.

— Нечего рассусоливать, — одернул я Дагну. — О деле говори.

Она едва держала себя в руках, того и гляди рассыпется слезами да бабскими причитаниями, потому я и прикрикнул на нее. Пусть лучше разозлится.

— Ни я, ни Велебор толком не знаем, что случилось в городе. Но она верно сказала, — Дагна посмотрела на мертвую бабу, — скорее всего, это из-за нас. Из-за меня. Многие велигородцы верят, что в озере жил бог. Если не Ведятя, так кто-то из мелких. Их тут видимо-невидимо, божков. В каждом дупле и за каждым очагом кто-то водится. Если не бог, то кто-то еще. В доме живет Трямка, в хлеву — кто-то, в сарае, в сенях, в погребе, в бане, а за всеми ними приглядывает Кудава, хранительница дома.

— Дагна! — снова оборвал я ее. Она снова ушла не туда.

— Она сказала, что мы убили Ведятю, и что из-за нас на город обрушится несчастье. Разгневается богиня Ведява и затопит все деревни, зальет поля. Или рыбу уведет. Или корабли начнет топить. И, судя по всему, в Велигороде думают так же.

— Так если мы виновны, зачем Игуля избили и привязали к столбу? Коршун, ты не услышал, живой он или нет?

— Нет, слишком людно. Не разобрать, — сказал полусарап.

Дагна пожала плечами.

— Может, решили умилостивить богов другими мрежниками? Ну, пока нас не поймают. Ты же видел, что столбы прямо возле воды стояли. Видать, в жертву их предлагают Ведяве, чтоб умилостивить.

— И как же они так быстро прознали, что мы вылюдь поймали? Едва лишь день прошел.

— Не о том думаешь, — подал голос Велебор. — Лучше думай, что дальше делать будешь.

А что тут думать? Уходить надо. Только куда? Обратно в Северные моря ход лишь через Раудборг. Под мостом можно пройти лишь со сложенной мачтой, на веслах. И хоть хускарлы гребут быстро, всё едино живичи успеют уронить камень так, чтоб пробить дно, или обольют смолой и подожгут. Или просто какой-нибудь хельт подберется по воде и сломает киль. И всё! Бери нас голыми руками. Конечно, так просто мы не дадимся, но ведь против нас целый город с многими сотнями людей. Идти через озеро на юг? А там что? Мы же хотели летом домой воротиться, с тварями помочь или сарапов в Бриттланде бить.

И тут я вспомнил кое-что, от чего меня бросило в такой жар, будто я снова твариного сердца отведал. Наш товар! Наше серебро! Оно же всё в Раудборге осталось, у Хотевита! Даже рабы, и те в городе. У нас на «Соколе» ничего и не осталось.

— Это всё Хотевит твой! — выпалил я. — Ну, а кто ещё? Не захотел платить за наше добро, вот и поднял бучу! Наверное, кто-то из этих четверых нас выдал! Или ты тоже с ними в сговоре? Сама же говорила, что без приданого, так может, вот оно, твое приданое? Целый корабль всяческого добра!

Сказал и тут же пожалел. Может, Хотевит и обманул Дагну, но она-то не врала. Ей достаточно было прыгнуть в реку возле пристани, чтобы уйти с «Сокола». Хотя… она же тоже мрежница, нельзя ей нынче в город. Она могла сговориться так, чтоб завести нас в западню, где воевода со своими людьми бы нас и упокоил. А серебром можно и поделиться, главное, целиком не отдавать. Я уже насмотрелся на купцов и понял, что среди них жадных людей полно. А Дагна хоть и хельт, хоть и хитра, но всё же баба. Втюрилась в Хотевита, вот и пляшет под его дудку!

— Наше серебро! — жалобно воскликнул Видарссон. Видать, до него тоже только сейчас дошло!

— Погоди. Так ты думаешь, что я нарочно вас потащила на охоту за тварью? — удивилась Дагна. — А как же мой спор с воеводой?

— Почем нам знать, что он был? Мы же только с тобой о том и говорили! С тобой да с Хотевитом.

— Спор и вправду был. Все о том слышали, — сказал один из живичей.

Я хмыкнул.

— А вдруг ты с ними в сговоре? Да если бы и был, откуда мне знать, что воевода не в сговоре?

— Спор был до зимы! — надавила Дагна. — Думаешь, я тогда знала, что в Велигород придет хирд во главе с тупоголовым хёвдингом? Да и еще и на корабле, набитом богатыми товарами? Не проще ли было вас по пути выловить? Тогда бы и две седмицы торчать с вами не пришлось, откармливая комаров!

Хмм, и то верно. Но если Хотевит узнал о товаре лишь опосля? Когда мы показали ему груз? Тогда Дагна ни при чем, да и Велебор с остальными тоже, и всё дело рук Жирного?

— Хотевит не стал бы обманом забирать чужое! — заявила Дагна.

Велебор с ней согласился.

— Ты просто не слышал, что творилось в Велигороде, когда Хотевит привел ее в дом. Не только Жирные разозлились! Весь город бушевал. Из-за бабы Хотевит готов был отказаться от всего богатства, что их род держит. А там, поверь, столько, что ни один бы корабль вместить не смог!

Дагна усмехнулась.

— Ты прав, Снежный Волк, что думаешь на меня и на Хотевита. Я бы и сама так решила, коли б не знала, как оно на деле было. Но сейчас я боюсь, как бы Хотевит на том же столбе не оказался! Если живичи не насытятся мрежниками, то возьмутся за всех, кто с нами связан был. И первым обвинят Хотевита.

— Хозяина нашего с дочерьми могут пожечь, — добавил Трудюр.

Ладно, если просто сожгут, перед тем еще и надругаются. Так оно всегда бывает. И как-то мне неспокойно сделалось. Хорошо, что стая меня крепко держала, иначе б я мог вытворить незнамо чего. Например, убить Дагну в пылу гнева, решив, что она всему виной.

— Надо узнать, что в городе делается, откуда слух пошел про Ведятю, и что с Хотевитом, — негромко сказал Альрик. — А уж после думать, что дальше делать. Вдруг удастся убедить людей, что это не бог, а обычная вылюдь? Или поймать новую тварь и показать ее в городе, мол, никого мы не убивали.

— Хотевита спасти надобно! — твердо сказала Дагна.

Бабы… что с них взять? Хотя я ради Фридюр и сына рискнул бы, при том не только своей жизнью, но и всем хирдом.

— Прежде чем спасать, нужно вызнать, жив ли он, — снова сказал Альрик. — Или грозит ли ему беда? Вдруг это лишь мрежников затронуло? Чего прежде времени слезы лить?

— Ну, и кто пойдет? — оглядел я корабль.

Ульверы-то все смотрели на меня, а вот лица Дагны и живичей были повернуты чуть в сторону. Да они же не видят толком. Месяц незаметно скрылся за тучей, сейчас только мои хирдманы были зрячими. Ночь давно, а мы всё толкуем, толкуем, будто что-то сможем придумать.

— Ульверам там делать нечего, — промолвил Простодушный. — Хоть наши лица вряд ли запомнили, но без языка мы не справимся.

— Дагне тоже нельзя, — кивнул Велебор. — Её весь город знает. Только и остается кому-то из нас идти.

— Ты останешься, — сразу же сказал я. — Уж больно у тебя шрам приметный.

— Тогда… Вышата, Стоян, вы пойдете. Порознь. Надо о месте договориться, где встретимся. И завтра надо укрыть корабль получше, чтоб ни с воды, ни с земли не видать было. И самим где-то залечь.

— Я тоже пойду, — сказал Рысь. — Кое-чего разобрать смогу.

— Снова трэлем прикинешься? — хмыкнул я. — Да толку с того? Если там всех мрежников убивают, так и трэля не пощадят. В тот раз сам помнишь, как вышло.

— Как вышло, так и вышло, — не согласился Леофсун. — Да только иначе зачем мне Фомрир такой дар отвесил? В бою-то он не больно пригоден.

Простодушный коснулся плеча Рыси.

— У меня дара вовсе нет. Может, мне стоит голову под чужой топор положить, раз нет годного дара?

— Лучше речь живую учи. Не последнюю ночь в Альфарики ночуем.

На том и порешили. Я до самого рассвета не спал, один на страже стоял. Да и не спалось мне, всё думалось о серебре, которое я своими руками Хотевиту отдал. При Альрике ульверы разбогатели, а при мне, значит, оказались в чужих землях с голой задницей. Правда, в Бриттланде тоже такое было, но и там больше моя вина, чем Альрикова. Я и так и сяк крутил, как бы нам из Альфарики целыми уйти да еще и со своим серебром.

Дагна тоже не спала. Ворочалась, ворочалась, вздыхала, потом подошла ко мне и просидела рядом всю ночь, глядя в щедрую звездную россыпь на небе.

Не спал и Велебор. Тоже хотел дать своим парням выспаться вволю. Пояса с оружием мы им пока не отдали, так что сделать он вряд ли чего сумел бы, но я за ним все равно приглядывал.

Как только начало светать, я поднял ульверов. Мы сняли носовую фигуру с корабля, завернули сложенный парус в тряпки, чтоб цвет не был виден, и пошли на веслах вдоль берега. Заприметили высокий берег с огромной раскидистой сосной, там высадили живичей Вышату и Стояна, уговорившись встретиться с ними тут через пять дней. За это время они должны успеть дойти до города, вызнать что нужно, и воротиться обратно.

А мы стали искать, куда бы спрятать наш «Сокол». Нарочно не стали делать этого при тех парнях, а вдруг их узнают, поймают и начнут спрашивать, где мы? Искали недолго, так как боялись, что нас кто-то увидит. Мало ли, корабль мимо пройдет, или пастух с берега приметит? Так что нашли пологий берег, где не видать ни деревни, ни коровьего навоза, ни следа человеческого, выгрузили всё с корабля вплоть до вёсел и мачты, а потом разом подхватили «Сокол» на руки, от чего его борта застонали, заскрипели, и оттащили в лес, где уложили на подготовленные бревна. На перегрузку, переноску, подготовку, а потом и на укрытие ушел весь день. И горько было видеть корабль, что лежал на дереве, точно выхваченная из воды рыба. Будто не взлетит уже его крыло и не распахнет навстречу ветру клюв соколиная голова. Несколько раз я был готов сказать, чтоб тащили корабль обратно в воду. Ведь так мы прикованы к берегу, к этим местам, и если нас отыщут, так мы ни за что не успеем уплыть отсюда под одной из десятков рек, что впадали в озеро. Но всякий раз я передумывал. Нас ведь будут искать! И хоть Странцево море велико, да недостаточно, чтоб возле его берегов не сыскали наш драккар, коих тут немного ходит.

Затерев все следы, мы ушли в лес. Двоих оставили неподалеку от «Сокола», Коршун со Стейном двинулись к той сосне, чтобы загодя приметить гостей, а я время от времени пробуждал свой дар, чтобы убедиться, что у них всё спокойно.

Так мы и провели эти пять дней.

Глава 14

— Кто-то пришел, — сказал я, держа в руках чашку с крепким травяным отваром.

Припасы закончились, а в начале лета в лесах Альфарики не так много того, чем можно поживиться. Парни ловили зайцев в силки, Эгиль стрелял птиц, Рысь таскал яйца лесных птиц, Велебор рыбачил, но мясо и рыба уходили чуть ли не быстрее, чем мы их добывали. Грибов пока нет, орехов тоже, да и отвык я уже одной дичиной питаться. Вепрь готовил похлебки, где кроме заячьих костей плавали побеги крапивы, стебли лопуха, молодые листья сныти. И хоть меж зубов что-то застревало, в животе постоянно урчало. Не хватало хлеба, сыра и каш. Мы не голодали, но и сытно не ели.

Живодер предлагал сходить в ближайшую деревню и взять, что нужно, силой, но Дагна запретила грабить крестьян. Нет, я ее понимал. Если вдруг ей удастся вернуться в город и выйти замуж за живичского купца, молва о том, что его невеста грабила людей Раудборга, вряд ли пойдет на пользу. С другой стороны, лично мне плевать на дурную молву, если мои хирдманы будут голодать. Но я решил подождать. Сначала узнаем, что творится в городе, а уж потом займемся грабежом, коли придется.

И вот, наконец, я почувствовал радость Коршуна. Он услышал, а, может, и увидел кого-то из наших живичей. Теперь мы узнаем, что же так взбудоражило город и откуда живичи узнали о поимке твари. Впрочем, скоро я их не ждал. Полусарап — муж обстоятельный и осторожный. Сперва он убедится, что за живичами нет слежки, потом выйдет навстречу и расспросит вкратце о вестях из Раудборга, выждет еще немного и лишь потом поведет к нам.

Как-то так вышло, что из всех ульверов я больше доверял Рыси, Простодушному, Трудюру и Коршуну, то есть хирдманам, что пришли уже после меня. Тулле держался наособицу, не смеялся со всеми, не вмешивался в беседы. Я думал, теперь,раз уж я хельт и сам приглядываю за Альриком, Тулле выдохнет и вернется к себе прежнему, но он отстранился еще сильнее. И я ничего не мог с этим поделать.

— Куда пришел? — спросила Дагна.

Я поспешно отхлебнул горький отвар. Вот дурень! Она же не знает, что у меня за дар. Как бы я смог угадать, что к той сосне подошли живичи? Я отговорился какой-то глупостью, но напомнил себе, что пора бы уже научиться держать язык за зубами.

Коршун пришел лишь на другой день, но с ним было всего два человека: Стейн и Вышата. Стоян не вернулся.

Перво-наперво Вышата ответил на невысказанный вопрос Дагны и Велебора.

— Хотевит жив.

А потом, усевшись возле костра и заполучив миску с зеленой похлебкой, в которой мясо лежало больше для запаха, принялся рассказывать подробности.

— В Велигород лучше не лезть. Сейчас поспокойнее стало, воевода созвал дружинников в город и утихомирил людей, но пришлых там совсем невзлюбили. На Торговой стороне десятка два мрежников забили насмерть. Один двор разгромили вчистую, вынесли всё, хотели пожечь, но дружинники за такое вешают сразу же. Всё ведь деревянное, дороги меж домами тоже, если где вспыхнет, так полгорода сгорит. Уж потом воевода сказал, что не все мрежники дурны, многие давно почитают наших богов, у многих перед домом стоит Кудава.

— Но купца, что пришел с нами, всё ж убили, — прорычал я.

— Это еще до прихода воеводы было. Кто-то вспомнил, что он с вами был. С того купца погром-то и начался. А как товар его увидели, так вовсе ополоумели, решили, что там человечье мясо, вот и не удержался люд. И его, и всех, кто с ним, забили насмерть и повесили на столбы возле речки, чтоб, значит, Ведява смилостивилась.

— Человечье мясо? — ошеломленно переспросил я и оглянулся на ульверов. Те тоже не знали, что за товар вез Игуль.

— Твариные трупы, — пояснила Дагна. — Я о том от Хотевита слышала. Купец ваш привез шкуры тварей, их кости, клыки, глаза, когти и прочую дрянь. Без сердец. Видать, немало чудищ забили на Северных островах зимой.

— Как в городе узнали, что мы вылюдь поймали?

Вышата убрал ложку, поднес миску ко рту и залпом допил остатки, затем вытер усы рукавом и вздохнул.

— Вот то-то и странно. Кажись, дурные слухи пошли раньше, чуть ли не тогда, когда мы из Велигорода отплыли. И слухи не о споре Дагны с воеводой, а о всяком недобром…

— Говори, — приказала Дагна. — Говори как есть!

Живич помолчал, глянул на Велебора, постучал пальцами по пустой миске.

— Будто Дагана — это темная мрежница, что заманивает добрых мужей к себе и высасывает из них всю силушку, потому она столь сильна. Да и девицами не брезгует, из них высасывает молодость и красу, потому мрежница столь хороша, хотя по правде ей уже сотня лет. Мрежники ей не годятся, ведь в них души-то нет, только живичи, только они и подходят. И вот пришла она в наши земли, высмотрела лучшего, заморочила ему голову, заставила быстрее слить первый поток, чтоб больше силы забрать у него. Но Хотевит всегда чтил наших богов, мазал медом корень Кудавы, приносил жертвы Ведяве, вот и вступилась за него речная богиня. Разозлилась тогда Дагана и задумала погубить хранительницу вод. Одной ей было не справиться, потому призвала мрежница помощников своих лютых. Те прилетели в Велигород на огромном красно-белом соколе. Прилетел тот сокол, ударился о воду и превратился в корабль, а перья с его спины в людей обернулись. Только изголодал тот сокол в дороге, потому накинулся на первого, кого увидел на пристани, но встал на защиту того мужа медведь, с рождения им воспитанный, загородил собой. Сокол вырвал из медведя сердце и склевал его.

Альрик слушал сказку Вышаты с помертвевшим лицом, да и я онемел от удивления. И ведь знал, что неправда это, но слушал и верил! И все, кто был в тот день на пристани, поверят.

— Запрыгнула Дагана на сокола красного, а чтобы не изголодаться, взяла с собой четырех мужей крепких и бабу красивую, замороченный Хотевит лишь вслед помахал. Рыскает сокол по Странцеву морю, рыскает, ищет Ведяву, подманивает на овец и на людей живичских, но не дается Ведява темной мрежнице, хоронится в подводном тереме и деткам своим наказывает, чтоб не выходили они наружу, переждали. Вот доест мрежница мужей тех и бабу, вернется в город несолоно хлебавши, а там ее воевода и схватит. Не удержалась меньшая дочка Ведявы, выскочила из подводного терема, захотела поиграть с купцами, что мимо проходили. Увидала ее Дагана, налетел сокол на ладью, чуть не потопил, тогда дочь Ведявы подтолкнула купцов ладошкой так, чтоб вынесла их волна на бережок. А сама попала в сети мрежницы. Уж и терзала ее Дагана, и мучила так, что три дня и три ночи крики несчастной дочери Верявы разносились над озером. Не выдержала богиня, вышла из воды, но опоздала, увидела лишь разорванное на куски тело дочери. Разгневалась Ведява и прокляла Велигород, что приютил темную мрежницу! Дала срок, чтоб живичи поймали Дагану и ее прихвостней, иначе не миновать беды! Нахлынут волны высокие и смоют город с берегов, переломят крепкие ограды и мосты, утопят весь люд честной.

— Нельзя нам в город возвращаться, — после долгого молчания сказал Простодушный. — Я бы сам за такое порвал, просто на всякий случай. Что такое два десятка жизней против целого города? Тем более какие-то иноземцы.

Дагна тряхнула головой.

— Не сходится. Ты сказал, что сказ этот по городу прошел, едва мы отплыли. Так откуда там взялись крики и растерзанная дочь Ведявы?

Вышата пожал плечами.

— Я сказывал, что сам слышал. Наверное, поначалу-то не всё говорили, а уж потом и конец придумали.

— Как же Хотевит живым остался?

— Хуже всего на Торговой стороне люд бушевал, на Вечевой-то у всех стены крепкие и воины справные. Мы со Стояном разделились. Я на Торговой остался, а он на Вечевую пошел, да так и не вернулся. Про Жирных я слыхал, будто их хотели пожечь да побить.Хотя больше, наверное, пограбить. Да только встали за них соседи, вингсвейтары, а там воины сильные, в железе добром да с оружием острым. И вроде как никто со двора Жирных выйти не может и войти тоже. Внутри вингсвейтары, снаружи дружина воеводы. Но никого из рода Жирных не убили, о том люди точно бают.

— Уж больно много воеводы во всех этих сказах, — промолвил Альрик. — А ведь мы его даже не видели ни разу.

Дагна откинулась назад, взглянула на чистое голубое небо, рубахи крепко обтянули ее немаленькую грудь, да только не осталось во мне ни капли желания. Единственное, чего я хотел, — это врезать ей за то, что втянула нас в беду. И как выкрутиться, я пока не представлял.

— Вот же гнилая вошь, — сказала Дагна. — Пес подзаборный. Ядовитая змея. А я дура глупостью набитая. Дура дурная! И чего меня на то вече понесло? Захотела покрасоваться? А ведь еще разумной себя почитала, хитростью гордилась, силой красовалась. И какой-то не́род меня обдурил. Что меня? Ведь город задурил! Сволочь! Это ведь он спор тот подстроил! Я почему про тварь озерную вспомнила? Потому что он сам на том вече говорил о ней, поведал, сколько кораблей она потопила и сколько людей погубила. А когда расходиться стали, тогда-то воевода и начал оскорблять меня. Я вспылила и вызвала его на спор.

— А что, у воеводы есть дочь или сестра, которую он хочет за Хотевита отдать?

— Нет! Не знаю. Не о том речь. Он ведь не меня хочет сгубить, а весь род Хотевита. Дед Хотевита прогнал князя из Велигорода, с тех пор нет тут князей. Но если Жирных обвинить в чем-то и выгнать их из малого вече, а еще беда какая будет грозить городу, тогда могут на время во главу поставить воеводу. Он недаром столько добра принес, разбойников всех вымел, пути наладил, земли расширил, подати с деревень и племен окрестных привозит хорошие. Уж и так говорили о нем, будто он как для себя старается. Но к Жирным так просто не подобраться, весь род живет по чести, богов славит, людей не обманывает. Вот он, наверное, порадовался, когда Хотевит такую невесту привез!

— Но то ведь на время… — робко заметил я.

— Если воевода хоть на денек во главе города встанет, его оттуда ничем уже не сковырнешь.

Эгиль распушил пальцами короткую бороду и рассмеялся.

— Эх, хорошо б это правдой было. Сели бы на сокола, перекинулись птицей и улетели отсюда.

— Да с чего бы? — возмутился я. — А как же серебро? Как же товар, что я отдал Хотевиту? Что, всё Жирным оставить? Они-то выкрутятся как-нибудь, а у нас только оружие и корабль. Даже жрем траву, точно скот!

— Добром еще успеем обрасти, — сказал Свистун.

— Вот уж нет! Я отсюда с пустыми руками не уйду! Дагна, мы уговор исполнили. Тварь поймали, в срок уложились, а что стухла вылюдь, так-то уже не наша вина. Теперь думай, как нам с Хотевитом встретиться и свое серебро у него забрать.

Дагна будто и не слышала наш разговор.

— Если убить воеводу, то дело само собой разрешится, — сказала она, полыхая взглядом. — Нас тут трое хельтов. Если тихо в город пробраться, так можно будет его убить.

Живодер оживился:

— Как в Сторборг! Сердце резать, дом жечь…

— Жену силой взять… — перебил я бритта. — Хватит! В Бриттланде мы хотя бы посвоей глупости изгоями стали, а тут всё делали, как надо, и всё едино — изгои. Больше я такую дурость творить не стану. И ты, Дагна, охолони. Ульверы тебе ничего не должны, а вот ты и Хотевит твой по самую шею увязли. За доброе имя плату брать не стану, свое хотя бы вернуть. Так что думай, как нам серебро вернуть.

— Но ты же руну получил, хельтом стал…

— То в уговор входило. И сердце твариное было наше. Ты еще и его обещала достать.

— Если поможешь, втрое заплачу, — пообещала она.

— Два десятка против города? Ну уж нет.Лучше подумай, куда пойдешь отсюда. Наши рожи вряд ли запомнили, а тебя в Велигороде, поди, каждая собака знает. Поймают и утопят во славу богини. Помоги с серебром, и мы тебя отвезем в другое место.

— Но как же Хотевит? Свадьба? — ее голос совсем стих.

И вдруг Дагна шарахнула рунной силой так, что листья с деревьев посыпались. Кажись, она только сейчас поняла, что воевода не просто прославил ее темной мрежницей и ворожеей, но еще и свадьбу с Хотевитом расстроил. И ее это разозлило гораздо сильнее.

А тут еще Велебор в разговор влез.

— Кай верно говорит. Какая уж нынче свадьба? Теперь Жирным нужно поскорее женить Хотевита на здешней девушке и просить прощения у люда велигородского, что привели темную мрежницу, сами того не зная. Скажут, что Хотевита заморочили крепко, но теперь ворожба снята, за что благодарность великая воеводе и людям живичским! Может, тогда Жирные и сумеют сохранить добро. Хотя всяко потеряют что-то.

Альрик вздохнул и сказал:

— Я Жирных, кроме Хотевита, не знаю, но, думаю, не вернут они ни серебра, ни товара нашего. Себе оставят, чтоб потери закрыть.

Я аж рот разинул от удивления.

— Да как же это? Дагна, ты ж говорила, что наш товар и близко не равен богатствам Жирных. Так чего б не поступить по чести? У меня ж и кожа с его словами есть, где сказано, сколько и чего он взял. Альрик, ты ж сам говорил, что с такой кожей Хотевит или его род вернут нам сполна!

— Верно говоришь да видишь ли, в чем беда: к кому ты пойдешь, если Жирные платить откажутся? Князя-то нет. Вече созовешь? На том вече тебя и забьют, как прихвостня темной мрежницы.

— Это если дотянутся, — не задумываясь, огрызнулся я.

А потом задумался. И впрямь, чтобы нам поверили, нужно, чтобы слова записанные кто-то услышал, а нас слушать не станут.

Мы проспорили до темноты. Дагна хотела всего и сразу: и замуж выйти, и убедить городской люд, что она не ворожея, и поймать еще одну тварь, чтоб показать ее в Раудборге, и увидеться с Хотевитом. Всё же баба есть баба. Вроде умная, а как до жениха дело дошло, так разом и поглупела. Чтоб уговорить ульверов на убийство воеводы, даже попыталась приманить их своим даром, да только я, завидев совершенно одуревшего Трудюра, вразумил их стаей. Такое я спустить с рук ей не мог, и так едва сдержался, чтоб не ударить, попросил Велебора убрать глупую бабу подальше от моих хирдманов.

Сам же хотел только одного: вернуть товар или деньги и уйти отсюда куда подальше. Хорошо, хоть это не Бриттланд, тут полно разных городов, и в каждой иной ярл, а вернее сказать, князь. Так что изгоями во всей Альфарики мы не станем. Ведь не может же так статься, что мы везде умудримся в немилость впасть!

Нет, по правде, я бы не отказался увидеть и воеводу, и людей, что Игуля забили. Увидеть, отрубить руки и подвесить за ноги где-нибудь на площади, чтоб знали, каково заговоры устраивать против северных хирдманов. Но не сейчас. Сейчас мы слишком слабы. Моя стая слишком мала. Я прямо ощущал, что мне нужно больше волков! Мой дар возьмет всех! Не два десятка, а все пять или шесть.

Я даже попытался взять в стаю того же Велебора или Вышату, но не мог их отыскать. Глазами вижу, а даром — нет. Жаль, я-то решил, что могу не только будить дар, но и набрасывать его на всех, кого пожелаю.

Не все ульверы были со мной согласны. Живодер, к примеру, хотел пробраться в город и прирезать воеводу. Отчаянный считал, что мы порвем всех и так. А Трудюр вдруг вспомнил про дочек хозяина, что приютил нас в Раудборге. Вдруг им тоже досталось от перепуганных горожан? Но когда Альрик, Простодушный и Коршун встали на мою сторону, все спорщики угомонились.

Потом мы долго обсуждали, как и кто пойдет в город, чтоб поговорить с Жирными. Я не собирался доверять слова Хотевита, начертанные на той самой коже, живичу. А если купец отберет? Я вообще ни с чем останусь. Конечно, из ульверов вызвался пойти Рысь, он при случае мог сказаться бриттом или прикинуться рабом, а рыжие и среди живичей встречаются. Коршун больше походил на сарапа, чем на норда. Но я тоже хотел пойти. Вот только среди живичей нет не только хельтов-баб, но и хельтов-юнцов. Так-то довольно волосы переплести иначе, убрать браслеты с цепями, снять слишком дорогой топор и одеть живичскую рубаху, и меня не отличить от других юнцов в Раудборге. Если бы не руны…

Тогда я и вспомнил про дар Рыси. Если мы будем в стае, я смогу скрыть если не всю свою силу, то хотя бы ее часть.

Сказал ульверам, что выждем несколько дней, пока Раудборг поуспокоится, а уж потом пойдем к Хотевиту. А сам с Леофсуном учился прятать свои руны.

— Попробуй сначала выпустить рунную силу, придавить меня ей, — говорил мне бритт. — Ага, видишь, само собой выходит. А теперь делай наоборот. Будто втягиваешь ее в себя, собираешь всю под кожу, в самое нутро. Будто у тебя в животе есть сундук, куда ты всю силу складываешь, крышку закрываешь и на ключ запираешь.

Чтобы выпустить — много ума не надо, довольно только захотеть или разозлиться. А как ее обратно? Мыкались мы изрядно. Леофсун устал выдумывать, как еще мне объяснить, и тупо повторял одно и то же. Я пыхтел, тужился, втягивал в себя воздух, живот, грудь, но только не то, что надо, иногда даже распускал стаю, забыв про нее. Уже хотел плюнуть и отправить Рысь без моего пригляда, но потом вдруг получилось, только не так, как говорил бритт. Не через втягивание и не через сундук, а через зимы. Я подумал, сколько у меня было рун две зимы назад,а две зимы назад я все еще ходил в карлах, на пятой руне. И так хорошо подумал: вспомнил пустячную ссору со Скирикром, игру в кнаттлейк с парнями из рунного дома, которые после пошли за мной в хирд, в бой на болотах, когда я впервые ощутил свою стаю.

— Вот оно! — воскликнул Рысь. — Теперь я слышу лишь восьмую руну.

За пару дней я выучился скрывать лишь до пятой, хотя и этого многовато по меркам живичей. Надеюсь, горожане запомнили, что среди ульверов карлов не было.

В это время Дагна угомонилась, успокоилась, вернула прежний ум, потому более не заводила речь ни о мести воеводе, ни об упущенной свадьбе. И когда мы уже собирались отправиться в Раудборг, она протянула кожаный кругляш с рисунком и лоскут ткани.

— Это знак Жирных, — сказала Дагна про кругляш. — Поможет пройти на Вечевую сторону. А тут мои слова для Хотевита. Прошу отдать только ему и не показывать никому другому.

Ха, вот в чем загвоздка со словами, которые не в уши попадают, а ложатся узорами: всяк их может узнать. Что-то тайное так лучше не передавать, уж лучше с гонцом.

Мы переоделись в одежу живичей, иначе закрутили обмотки, сняли знаки наших богов и двинулись в путь. В сам город решили пробираться по двое: я с Вышатой, а Рысь с другим живичем, потом уговорились встретиться возле моста. И всю дорогу Вышата учил меня живым словам.

— Если что будут спрашивать, говори: «Смоленецкие мы».

Будто это так просто! Я чуть язык не сломал, пытаясь сказать это. Вышата бился так и эдак, сдался и предложил говорить, что я с Альдоги.

Мы с Вышатой вошли на Торговую сторону со стороны дальних ворот, не через реку.Он перекинулся несколькими словами с воинами, что охраняли их, посмеялся и прошел дальше. Я за ним.

Вроде бы Раудборг ничуть не изменился с того дня, как мы из него ушли. Те же улочки, вымощенные деревом, те же люди, те же сапоги, но стоило нам пройти недалеко от Очевья, где жил наш хозяин, я приметил, что не гуляют дети, девки будто попрятались. Здесь жили семьи иноземцев, и они нынче старались не показываться на улице. Несколько раз на нас удивленно оглядывались, и Вышата еле слышно пояснил, что все-таки высоковат я рунами для своих зим.

До моста мы дошли быстро, но вот войти на Вечевую сторону было не так просто, там воины держались иначе, смотрели всякого, спрашивали знак для прохода у незнакомых. Через какое-то время к нам подошел и Рысь со своим живичем. Леофсун был босиком, в рубахе навыпуск, с подвернутыми штанами и корзиной рыбы за плечами, выглядел так, будто непутевый мальчишка сбежал из дому на рыбалку. Усы и первую бородку он себе сбрил, напоказ выставил лишь первую руну и стал выглядеть едва ли на пятнадцать зим. И не скажешь, что это восьмирунный воин, который немало повидал и немало кого порубал.

— А дальше как? — спросил он.

— Дальше нужно сходить к вингсвейтарам. Они двор Жирных сторожат, знают, кто мы есть, и не откажутся помочь.

На это и была вся моя надежда. На здоровяка Гуннара, с которым мы неплохо сдружились за время пути из Триггея до Раудборга.

Вышата передернул плечами.

— Боязно. Стоян-то не вернулся.

— Может, его со двора не выпустили? Вряд ли воевода убивает всех, кто на Вечевую сторону со знаком Жирных идет. Скажешь, что принес Жирным весть об их товаре, мол, разбойники напали или наоборот, весь товар вышел и нужно еще вести. Ты же лучше знаешь, что сказать можно.

— Прежде знал, — угрюмо отвечал Вышата. — Но прежде Жирных тут боялись и уважали, а нынче порядок другой. Ладно. Пойду. Коли что, не поминайте лихом.

А мы остались ждать неподалеку от моста.

Глава 15

Вышата ушел, и мы с Леофсуном остались вдвоем. Рядом проходили люди, такие же, как и прежде: в ярких сапогах, в платках с височными кольцами, с непонятными речами, внизу, возле причалов, стоял тот же гомон. Блеяли овцы, хрюкали свиньи, купцы ругали нерасторопных носильщиков, покрикивали стражники, что проверяли каждую лодку. А неподалеку, и нам с моста это было хорошо видно, торчали из воды столбы, и на них еще болтались останки тел, недоклеванные птицами и недообглоданные рыбами. Уже и не разобрать, на каком из них висел рыжий и конопатый Игуль, что так лихо умел торговаться.

Зато я уверился, что мы прибили единственную в этом озере тварь. Ни измененный, ни Бездново детище не устояли бы перед кровью. Как же это злило! Значит, скармливать овец и людей вылюди — хорошо, а убить вылюдь — плохо? Был бы у меня дар Рыбака, я бы не поленился и приманил бы сюда тварь прямо из Северных морей! Вот тогда бы я поглядел, как они отдают своих детей в жертву чудищу ненасытному!

— Кай! Охолони! — Рысь потряс меня за плечо. — Силу прибери. И руны тоже.

Я и не заметил, как вновь вернул себя в нынешние зимы, а заодно и к десятой руне. Наскоро уменьшил руны до пятой, и как раз вовремя. Подошел простоволосый карл, протянул лоток с каким-то печевом, сказал какую-то диковинную вису и выжидающе посмотрел на нас.

— Нет! — твердо ответил я. И я знал, что уж это слово у меня выходило точь-в-точь, как у живичей.

Он заголосил еще громче, качнул лотком туда-сюда, и даже через сотни запахов города ко мне пробился аромат свежего печева, меда, влажной опары и дыма.

— Нет!

А карл всё не отставал, пихал свой товар чуть ли не в нос, уже и за рукав ухватил. Я выдернул руку и легонько оттолкнул его лоток. Парень отлетел чуть ли не на середину моста, покатился кубарем, печево раскатилось по доскам, и кто-то уже бросился подхватывать пироги и ковриги.

— Твою же в Бездну, — выдохнул Рысь.

Лотошник не спешил подниматься. Он лежал и кричал, тыкал в нас пальцем, хватался за локоть, только что не рыдал, хотя двурунного такой толчок едва ли бы уронил, не говоря уж о поломанной руке. Вокруг быстро собрался люд, почти так же быстро, как и после убийства медведя.

Я усмехнулся. А чего они теперь придумают? Скажут, пришло соколиное перо, захотело пирога с рыбой, а потом закусило человеком?

Теперь на нас кричал не только лотошник, какая-то баба подскочила и плюнула в меня. Плюнула! В меня! Рысь дернул за рубаху и зашептал:

— Дай ему серебра, чтоб он замолчал. Не надо себя выдавать!

Но мы и так себя выдали. Кто бы смолчал на такое оскорбление? Потому я с силой толкнул Рыся так, что он перелетел через ограду моста. Дай Фомрир, шлепнется в воду, а не на лодку или в ладью. Потом шагнул, сорвал с головы той бабы плат и стер им плевок. Ее визг изрядно меня порадовал. Еще бы, простоволосой на людях показаться! Теперь позора не оберется.

Народ закричал пуще прежнего. А лотошник, видать, не совсем дурак, понял, что серебра с меня не получит и быстро пополз назад, но уйти не успел. Я схватил его за шиворот, поднял, ткнул пальцев в ту руку, на которую он жаловался, улыбнулся и сломал ее. Потом встал перед толпой, ударил кулаком себя в грудь и сказал то немногое, что твердо знал на живичском:

— С Альдоги мы!

Криков стало еще больше. И с Торговой стороны, и с Вечевой пробивались стражники, распихивая горожан, но от меня люд так шарахнулся по мосту, что сразу им пройти не вышло. Я мелком глянул вниз: Рысь не видать. Удалось ему сбежать или нет, непонятно, но хотя бы никто не стрелял в мутную речную воду и копьем не тыкал. Пусть думают, что я вышвырнул какого-то рыбака.

Тут-то стражники и добрались до меня, сразу взяли в копья, один выпрашивал людей, что тут приключилось. И все разом принялись что-то гутарить, указывать на меня, кричать, баба простоволосая, уже набросившая на голову какую-то тряпку, рыдала, точно я ее на мосту раздел догола и поимел на глазах у всей толпы. Потом стражник орал уже на меня, что-то спрашивал, а я ему на всё отвечал: «С Альдоги мы». Он попытался ударить меня древком копья, но я перехватил удар, крикнул:

— С Альдоги мы!

И зашвырнул его в толпу. Вот же Бездна! Перестарался, не придержал силу. Стражник снес несколько человек, в том числе и ту крикливую бабу. Я снова ухмыльнулся. А, может, зря я не прихватил свой топорик? Скольких бы я уже зарубил за это время? Жаль, только, что не в коня корм, никого сильнее меня тут не было и в помине.

Но они-то видели пятую руну! Потому и не испугались, не побежали прочь. И когда на меня попер живичский верзила, что едва ли уступал медведю ростом, я радостно смахнулся с ним на кулаках, придерживая силу. Эх, вырос-то он изрядно, и мощь для трехрунного у него была немалой, как раз на ту же пятую потянет, но драться он не умел. Только и знал, что неторопливо размахивать огромными лапищами и угрожающе рычать. Едва верзила повалился, и я готов был поклясться Фомриром, что мост покачнулся от его тяжести, как меня ударили по плечу дубиной.

— С Альдоги мы! — взревел я, выхватил ту дубину и давай охаживать стражников.

Наконец я разобрал хоть что-то в криках живичей. Какой-то бородатый хускарл рявкнул:

— Альдога! — и бросился в драку.

Но не на меня, а на тех, кто бился со мной.

— Велигород!

В драку ворвались еще люди. И я уже не понимал, с кем дерусь и против кого. Какие-то живичи встали за меня, какие-то против. Со всех сторон кричали то «Альдога», то «Велигород». Зря я Рысь выкинул, он тоже не дурак насчет подраться.

И вот диво! Хоть в бой влез чуть ли не весь мост, но никто не вытащил ни меча, ни топора, ни даже поясного ножа. С пристаней подходили еще мужики и тоже кидались в драку, крича всякое:

— Смоленец!

— Альдога!

— Холм!

— Полота!

Я вбил кулак в челюсть, почувствовал, как кто-то взял меня за плечо, развернулся, готовый врезать любому, и замер. Передо мной стоял Гуннвид в порванной рубахе и перекошенной шапке. Он кивнул в сторону Вечевой стороны и принялся пробивать туда путь, но я приметил, что и он придерживал силу, иначе бы мигом поскидывал весь люд с моста. Хотя идти за Гуннвидом сквозь толпу легко, за таким бугаем только лежачие и остаются.

Так что мост мы прошли легко, а вот перед входом на Вечевую сторону нас встретили стражники с беличьими хвостами, вкруг прикрепленными к шапкам.

— Гуннвид я, из вингсвейтар, — сказал мой попутчик. Или наверное, сказал. Говорил-то он на живом, но имя его я точно расслышал.

Стражники ему ответили, потом он, потом они. Скучно всё-таки без понимания речи, и не знаешь, чего ждать: то ли копьем ткнут, то ли пропустят, то ли серебра отсыпят. Хотя с серебром я лишка хватанул, пока Альфарики больше забирала, чем отдавала.

И когда Гуннвид уже начал яриться и покрикивать на стражников, к воротам с той стороны подъехали всадники, и у них уже не беличьи хвосты пушились, а соболиные и куньи. У сильнейшего же и вовсе белел хвост зимнего горностая, тот самый, с черным пятнышком на конце. Силы у него на одиннадцать рун, а гордости, судя по лицу, аж на все двадцать, и лицо не живичское и не нордское, а какое-то иное, хищное, с прищуром узеньких глазок и каймой черной бороденки понизу.

Он тоже взялся расспрашивать Гуннвида, а я всё разглядывал его оружие и броню. А броня занятная: в кольчужные кольца вделаны железные пластины, краями заходящие друг на друга. Я еще удивился, что при такой дорогой броне он не в шлеме, а в обычной шерстяной шапке ездит, и что железо в броне обычное, не укрепленное костями тварей. Меч добрый, поблескивает, как надо, но тоже вряд ли лучше моего топора. Аж захотелось проверить его оружие и доспех на крепость. А что? Рунами мы близки, званиями тоже, он хёвдинг, и я хёвдинг, урону ничьей чести нет. А заодно объясню узкоглазому уроду, как должно себя вести хозяевам, не набрасываться на торговых людей, что приехали дела вести, не забивать их насмерть и не отдавать на съедение птицам и рыбам. Какое посмертие получил бедолага Игуль? Примет ли его Фомрир?

Наконец горностаев хвост отстал от Гуннвида, проехал мимо и шарахнул дерущийся люд на мосту рунной силой, а потом еще и голосом добавил. Вингсвейтар же дернул меня за плечо и потащил дальше по улочке, довел до какого-то двора, обнесенного высоким частоколом, затащил внутрь, потом в дом и лишь там вдарил кулаком по стене, едва разминувшись с моей головой.

— Что ж ты, друг Кай, вытворяешь? Уж не сбежал ли ты из Северных островов, обозлив на себя конунга и ярлов? Может, зря я тебя перед Бездновым воеводой выкруживал? Может, надо было там тебя и оставить? На мосту? И что, Бездна тебя забери, с твоими рунами? Боги наказали?

Ох, зря он так со мной. Я тут же стряхнул с себя дар Рыси, полыхнул всеми десятью рунами и зарычал:

— Ты, Гуннвид, говори, да не заговаривайся! С чего бы ульверам бежать с родных земель? Неужто думаешь, что я наврал тебе про знакомство с Рагнвальдом и его сыном? Кому ты больше веришь: живичам полоумным или собрату-норду?

Великан отшатнулся от меня, почуяв силу.

— Хельт? В твои-то зимы? Неужто и впрямь бога забороли? А про нордов и живичей отвечу так: вспомни, что я про деда и отца рассказывал. Нет у нас веры ни к нордам, ни к живичам, а только к тем, кто словом и делом доказал, что достоин. Ты же нас под удар подставил!

Тут уж и я не сдержался, вдарил по стене так, что сверху что-то посыпалось.

— Я? Я под удар подставил? Потому и прячусь в живичских лесах, как тать, потому и в город пробираюсь украдкой, потому и остался с пустой мошной, хотя сюда пришел с полными сундуками. Ты бы лучше с Жирных спрашивал да с воеводы своего косоглазого.

— Почему с них? — опешил Гуннвид. — Что же там приключилось?

— С этого и разговор надо было начинать, а не кричать да дом ломать, — с трудом успокоившись, сказал я.

Надо же, с ульверами я держался стойко, не буянил, ни кричал почем зря, Дагну утихомиривал, а здесь уже второй раз вспыхиваю на ровном месте. Наверное, потому что там я был хёвдингом, а сюда пришел как обычный хирдман, не старался вести себя рассудительно.

Сели мы с Гуннвидом и обстоятельно поговорили о том, что видел он и что видел я.

— Не знаю, что там в Торговой стороне говорят, но здесь по иному говорят, — сказал Гуннвид. — Будто Жирным вздумалось вперед всего города встать, потому они женят сына не на достойной девке, а на хельтовой, и спор затеяли именно они, чтоб опорочить воеводу и поставить на его место бабу.

— Угу, потому они едва Хотевита из рода не выгнали.

— Так не выгнали же. Вроде как Жирные нарочно устроили шум, чтоб все думали, что род несогласный, а на деле никто ни с кем и не ссорился.

— Так чего ж ты на меня взъелся?

— Я с Жирными говорил. Они стоят на том, что спор затеяла сама Дагна, и если б не ваш хирд, так ничего бы и не вышло, уже и свадьбу бы сыграли, и усадили невестку бы в терем безо всяких тварей.

— Ну, знаешь, брат-хирдман… Дагна наняла ульверов, как другие нанимают вингсвейтар. Наше дело было выловить озерную тварь, и всё. А здешние дрязги нам не интересны.

Гуннвид помотал головой.

— Это горе мне разум затуманило. У меня человека убили, он тогда в Торговой стороне был, к какой-то бабе пошел, без оружия, без брони, с одним поясным ножом. Хоть он и знал живой язык, да не помогло это, узнали, что он иноземец и забили насмерть. Как мне перед отцом оправдываться? Поехал на свадьбу, а людей потерял? Нам и самим отбиваться пришлось. Если б воевода не приехал и не разогнал толпу, так и до крови бы дошло.

— Неужто не отбились бы?

— Отбились, но зачем кровь лить в союзном городе? Как бы мы потом через Велигород в Годрланд ходили? Тут ведь не только торговля крепкая, но и путь к сарапам. Отец мне строго-настрого запретил спор с кем-то затевать, не говоря уж о пролитой крови.

— А мне говорили, будто вингсвейтары Жирных защищают.

— Это уж потом, как успокоилось. Несколько моих парней стоят у них во дворе на всякий случай.

— Мне нужно с Хотевитом встретиться. Поможешь? — прямо рубанул я. — Он мне денег должен, и преизрядно.

— Если за тварь, то лучше и не спрашивай.

— А если вот за это? — и я протянул кожу с записанными словами, которую мне дал Хотевит.

Гуннвид развернул ее, медленно водил пальцем по узорам, потом кивнул.

— Да, это другое дело, но не знаю, выйдет ли у тебя с ним встретиться. Слышал, что Жирные его взаперти держат, не пускают даже во двор, вроде как он разумом помутился. Среди рабов слухи ходят, будто это Дагна ворожит, издали ему ум мутит, к себе тянет. А еще что вылечить его может только дева чистая, непорочная, без единой руны и дурных помыслов. Стоит им только сомкнуть руки перед Масторавой, как сойдет злая ворожба. И хоть Жирные сейчас не в чести, но девок таких в городе нашлось видимо-невидимо, многие на их богатство зарятся.

Я слушал его, слушал, а потом оборвал:

— Сам жалею, что в такое влез, по старой дружбе решил Дагне помочь, а тут такое вышло. Изгоями ходить нам уже приходилось, а вот отдавать свое добро я как-то не привык. В Бездну всех ворожей, Жирных, воевод и их дрязги! Я свое серебро вернуть хочу. Коли добром не выйдет, так я и злом не откажусь. Иначе как я хирдманам в глаза смотреть буду? Если не поможешь, сам к Жирным пойду, своими руками выдеру из них всё до последней марки.

Гуннвид потер лоб.

— Давай, я всё же попробую. Злом всегда успеется.

Передал меня своим людям, и многие из них были знакомы с совместного плавания с острова. Меня накормили, посмеялись над тем, как меня хотел лотошник с булками облапошить.

— Здесь такое всюду. Кого побогаче он бы стороной обошел, а тут видит, что юнец, мошна на поясе не пуста, вот и нарвался. Есть такие, кто под телеги кидается, а потом виру требует. И видаки у них всегда рядом, сразу крик подымают.

— Когда я в своей одеже и с топором ходил, что-то никто так не шутил, — подивился я живичским нравам.

— Какой дурень полезет на пришлого с оружием? А вдруг зарубит сгоряча? Виру-то с него стрясут, да после смерти зачем она нужна?

Спросил я и где Вышата. А его вингсвейтары и в глаза не видели, сказали, что к ним их собрат пришел, из тех, что у Жирных стоят. Значит, Вышата пошел не к Гуннвиду, как было уговорено, а к купцам. Почему? Неужто решил рассказать Жирным, где прячутся ульверы с Дагной? Купцы ведь могут и продать Дагну за защиту воеводы. Или чтобы перед горожанами оправдаться. Может, зря я тут штаны просиживаю, а надо бежать к своим парням и говорить, чтоб уходили?

Нет. Останусь. Альрик не дурак, да и Дагна, когда голову остудит, тоже задумается. Если Коршун почует кого, так они тут же спрячутся или укроются в других местах, а может, и уже ушли. Особенно когда Рысь придет и расскажет… А ведь он не уйдет из города, не отступит. Будет кружить по улочкам, пока кто-нибудь не догадается, что это иноземец. Хотя чего гадать?

Я пробудил стаю и увидел, что Леофсун впрямь неподалеку, вряд ли даже из города вышел. У ульверов все тихо, Альрик спокоен. И сразу от сердца отлегло, я перестал ходить взад-вперед по горенке, сел на лавку и угомонился.

Гуннвид пришел не скоро, с мрачным видом положил передо мной кожу со словами Хотевита и сказал:

— Жирные не отказываются уплатить за то, что здесь сказано, но прежде хотят поговорить с тобой.

— А Хотевит?

— Я его так и не увидел.

Что-то честный вингсвейт не договаривал. Что-то тяготило его душу, не привыкшую к лжи.

— Думаешь, стоит к ним пойти?

Он отвернулся, потом выругался, снова оборотился ко мне.

— Думаю, лучше бы тебе, брат-норд, уйти отсюда и больше не возвращаться. Не цепляйся за серебро, не стоит менять его на жизни хирдманов. С завтрашнего дня я не буду посылать своих людей к Жирным. Пусть живут как хотят. Может, возьмешься отвезти нас обратно, на Триггей? Коли скроешь соколиную голову да парус не станешь разворачивать раньше времени, так пройдешь под мостом, и я, Гуннвид Стюрбьёрнссон, помогу тебе в этом.

Я поднялся, взял свернутую кожу, засунул за пазуху.

— Благодарю, Гуннвид. Я все же схожу к Жирным, а уж потом буду рад отвезти вингсвейтар куда угодно.

— Тогда возьми хоть топор. Не с голыми же руками ты туда пойдешь?

И на самом деле дал мне топор. Хоть ему и далеко до моего, выкованного Кормундом, но всё лучше, чем без него.

Один вингсвейт провел меня ко двору Жирных и оставил одного, напомнив, что за оградой стоят и его братья, так что я могу позвать хозяев на своем языке.

Волей-неволей задумаешься, стоило ли так стараться, расти в рунах и становиться хёвдингом, если теперь я больше машу языком, чем топором. Может, стоять во главе города даже полегче, чем во главе хирда. А ведь я далеко не мастак в разговорах да торговле, и не вышло бы хуже. Вот зайду к ним в дом, а Жирные обвинят меня в краже или убийстве раба, отдадут воеводе или на суд, а как судят иноземцев, я уже насмотрелся и в Бриттланде, и в Альфарики. Вернуться бы на Северные острова, где всё просто: видишь тварь — убей ее, а не вот эти домыслы и заговоры. И сапогов я так и не купил.

С этими мыслями я и шагнул во двор к Жирным. Встретил меня не кто-то из рода, а трэль, и хоть я не знал здешних обычаев, но вроде бы это неуважение к гостю. Значит, не хотят купцы по-хорошему решать наши дела?

Отвели меня в небольшую комнатку, не ту, где мы сидели с Хотевитом и Дагной, и оставили одного, немного спустя трэль поманил меня дальше и проводил в другое место, где сидели трое мужей, явно родичи Хотевита. И статью похожи на него, и голубыми глазами, и курчавыми бородами, в которых уже пробивалась седина. Стоял там знакомец, тот самый толмач, который помогал вести беседы с Хотевитом, козлобородый.

Они посмотрели на меня, как на вошь подзаборную, и заговорили меж собой, даже сесть не предложили. А я и сам не торопился, стоя легче отбиваться будет, коли что. Топор на виду висит, честные десять рун — тоже вот они. Пусть думают, живичи драные, кого они обманывать думают. Плохо, что рядом со мной нет никого, кто понимал бы их речь. Надо было вингсвейта позвать, только не хочу еще больше долг перед Гуннвидом брать на себя, да и не пустили бы его сюда.

— Гуннвид Сьюрбьёрнссон сказал, что есть у тебя дело к роду Жирных, — наконец заговорил толмач. — Говори свое дело.

— Я привык вести дела с тем, с кем и начинал. Вас я не знаю, потому буду говорить только с Хотевитом.

Самый старый из Жирных хрипло рассмеялся, но в последующих словах толмача ничего смешного не оказалось.

— Хотевит много сделал того, чего делать не стоило, и род сейчас закрывает его долги. Показывай записи, и мы подумаем, как возместить долг.

— Как долг возмещать и так ясно: серебром и золотом. Или верните мой товар. Но говорить я буду только с Хотевитом.

— Половина товара и так наша, пропала где-то в Северных морях. За него платы не будет, только благодарность, что вернули нам наше добро. Скажем, три марки серебра. А остальное… Уж не знаю, слышал ли гость с Северных островов, но в городе недавно народ бушевал, сжег несколько складов, в том числе и тем, что взял Хотевит на продажу. И в иное время мы бы возместили полную стоимость взятого товара, ведь он лежал на наших складах, да только причиной тех волнений были твои люди. И впору нам спрашивать с вас за остальное добро, что там лежало. Но чтобы было честно, мы простим друг другу наши долги. Я готов дать семь марок за те вещи, что не успели отнести на сгоревшие склады. Всего десять марок. Согласен ли ты, гость, с таким предложением?

Я слушал плавную речь толмача и кипел от злости. Три марки? Семь? Десять? Да лучше бы они просто выкинули меня со двора, как паршивую шавку! Рука то и дело дергалась, желая схватить топор и располосовать им лживые морды.

Какие в Бездну сгоревшие склады? Я же своими ушами слышал, что пожогов не было, воевода за такое казнит на месте.

— Не знаю ничего ни о сгоревших складах, ни о том, что товар был вашим. У меня есть, — я споткнулся на новом слове, — записи, где всё сказано иначе. Вот как сказано в коже, так и делать надо. А наболтать и я могу много всего.

— Ты же не дурак. Должен понимать, что мы можем и того не отдавать. К кому ты пойдешь с этой кожей? Вече созовешь? Речи нашей не разумеешь, законов не знаешь, а еще тебя и твоих людей ищут. И даже если дело дойдет до суда, все знают, что Хотевит был заворожен мрежницей, и потому его слова и записи ничего не значат. Всё, что он творил, делалось не по его воле.

— Заворожен или нет, не мое дело. Я хочу забрать свой товар или плату за него.

Они снова склонили головы и негромко заговорили меж собой. И чего обсуждают? Уверен, что они загодя всё решили. Но я и впрямь зря сюда пришел. Ничего с них взять не выйдет, разве что силой.

— Мой род всегда славился честностью. И хоть то нам в убыток встанет, я готов дать тебе должную плату, — сказал старший из Жирных, а толмач подхватил его слова. — Но взамен прошу услужить мне. Я хочу снять ворожбу с Хотевита, а для того нужна та мрежница. Привези ее, и я насыплю столько серебра, сколько было уговорено. Даже за украденный у нас товар.

Я молчал.

— Вы же хирдманы! Вам платят, а вы выполняете работу. Много ли вам платят за кровь и смерти? Здесь же много серебра стоит на кону, и всего-то одну бабу привезти!

Я молчал. Снова позвал свою стаю и всматривался в их спокойные огоньки, чтобы не вспылить и не изрубить наглецов.

— И твои люди смогут вернуться в город, не боясь обвинений. Довольно лишь сказать, что и вас заворожила мрежница.

Он ни разу не назвал Дагну по имени. Может, и к лучшему, что свадьба не сложилась. Каково было бы ей жить в этом доме? Хотя, как знать, вдруг Жирные не осмеливались бранить хельта в лицо?

— Жирные, значит. Говорят, ваши лавки стоят не только в Велигороде, ваши корабли ходят по рекам Альфарики, ваши люди живут даже в Годрланде. Как бы обман не встал вам дороже, — негромко сказал я.

Надо спросить у Дагны, как отличить корабли Жирных от других. Я сам буду резать их людей и проламывать борта, буду забирать всё добро и за малую плату отдавать другим, и так, пока не верну всё до последней марки. А потом вернусь в Велигород и сожгу их нарядный терем. И никакой воевода меня не остановит.

— Подумай! — донеслось мне вслед. — Поговори со своими людьми. Хёвдингов убивали и за меньшее.

Я вышел из их вонючего дома, остановился во дворе и потер лицо, сдирая мерзость, что мне налепили Жирные. Хоть разговор вышел коротким, но прождал я немало, на улице уже стемнело. Выходит, Гуннвид знал или предполагал, что предложат мне купцы, потому и сказал, чтоб я не ходил к ним, потому и людей своих забирает.

Кто-то дернул меня за рукав. Я едва не подпрыгнул от испуга, ведь не ощутил чужой руны рядом, а потом увидел, что это всего лишь девчушка, безрунная. Мелкая, белоголовая, с лентой в волосах, значит, не рабыня. Она прошелестела что-то, да только я разобрал лишь что-то о Хотевите.

— Хотевит? Ты о нем?

Она заговорила еще быстрее, дергала за рукав, куда-то тыкала пальчиком. Я присвистнул и позвал одного из вингсвейтов, что стояли там.

— Что она говорит? Чего хочет? Не пойму никак.

Парень выслушал девочку и сказал:

— Ее Хотевит прислал, спрашивает, нет ли у тебя какого знака от невесты его. Хочет узнать, как она, здорова ли.

— А кто эта девочка вообще?

— Да кто-то из Жирных. Я их не знаю почти никого.

— Спроси, нет ли у нее знака от Хотевита.

Вингсвейт поговорил с ней, она огляделась и вытащила украдкой кусочек бересты, а на ней что-то нацарапано. Парень сразу сказал, что знаков не знает, написанные слова не слышит.

Я немного подумал, а потом решился. Вряд ли Дагна сказала что-то, что могло бы нам навредить. Потому я вытащил лоскут ткани, что она передала, сунул его девчонке в руки.

— Пусть отдаст Хотевиту и больше никому. Я пока тут подожду. Но недолго.

Она взяла лоскут и тут убежала, но не в дом, откуда я недавно вышел, а куда-то вкруг, на зады. Вскоре вернулась, сунула мне в руки еще кусок бересты и убежала. Даже спросить ничего не вышло.

Беда с этими их словами, которые можно руками передать. И кто мне их перескажет? А! Гуннвид ведь мне первым похвалился насчет такого умения, вот пусть он и мучится.

Я вернулся ко двору вингсвейтар, пересказал Гуннвиду разговор с Жирными, ничуть того не удивив. А потом протянул ему берестяные куски и попросил пересказать слова Хотевита. И на первом куске было сказано, что пишет это Хотевит, а девочка по имени Зимава ему помогает. На втором же Хотевит сказал, чтоб я ждал его недалече от деревни Троеверши, и что он принесет обещанную плату.

Глава 16

Троеверши отыскать было несложно. Один из людей Гуннвида знал эту деревню, она стояла первой на озере, если идти по берегу Вечевой стороны. Вингсвейтары вывели меня за город, а уж там я отыскал Рысь. И мы вместе сидели в лесу неподалеку от Троеверш и ждали Хотевита.

Ждали уже второй день. Хорошо, хоть Гуннвид поделился припасами, и нам не пришлось воровать кур или охотиться на зайцев. Еще радовал вес родного топора на поясе, который я припрятал перед входом в Раудборг. А больше ничего и не радовало.

В который уже раз я разглядывал бересту с нацарапанными на ней узорами. Выломал кусок коры с березы и старательно перерисовал каждую черточку.

— Леофсун, глянь! Я тоже так могу, не отличить! И не понять, кто сделал эти слова. Выходит, что я назвался Хотевитом, но разве я стал им? Любой мог выскрести любую ложь, тут же не видать, кто рисовал. Ни голоса не услышать, ни в лицо заглянуть.

Рысь лениво потянулся, взял обе бересты.

— Не совсем похоже. Ты царапаешь глубоко, неровно, и некоторые линии не так идут.

Я выхватил свой кусок и изломал его на мелкие кусочки.

— Не о том речь. Если это не Хотевитовы слова? Что, если это кто-то другой сказал? Кто угодно может бересту изрисовать.

— Мы уже говорили о том. А кому это надо? Жирные могли бы тебя и во дворе убить. Несколько стрел с крыши, и готово!

— Воевода?

— Ты же сам сказывал, что он уехал с Вечевой стороны. И ему тоже незачем отправлять тебя к этой деревне и два дня ждать чего-то. Давно бы уже привел хирд и поймал нас.

Наверное, Рысь прав. Сам Хотевит и даром не нужен, я бы давно вернулся к ульверам, если не обещание вернуть добро, пусть и выцарапанное на бересте. Хотя веры в начертанное слово больше не было. Хотевит давеча тоже говорил, что по той коже его род должен заплатить мне сполна. И где мое серебро?

Время от времени один из нас прохаживался по округе, чтоб проверить, не затерялся ли где живичский купец, не пробегают ли рядом живичские воины. Тихо. В деревне тоже ничего подозрительного не видать, всё как у нас: трудится народ, горбатится на земле, ловит рыбу. Девки смеются над парнями, парни красуются перед девками, бабы стирают да одним глазком приглядывают за босоногой мелюзгой. И тут, в деревне, в сапогах никто не выхаживал, больше босиком или в плетеной обувке.

Лишь к ночи я почуял неподалеку шестирунного. Рысь спрятал руны, чтоб не заметили, пошел проверить, вернулся с Хотевитом и сразу ушел обратно в лес, чтоб глянуть, не привел ли наш курчавый живич кого-то еще. Купец обрадовался, завидев меня, видать, Леофсуна он не так крепко запомнил, а вот я напротив опечалился, так как при нем не было ни сундука, ни тяжелой мошны, лишь легкий плетеный короб за спиной. Ни в жизни не поверю, что там лежит всё наше серебро. Хотя чего это я прежде времени беспокоюсь? Вдруг он золотом отдаст?

— Кай! — воскликнул Хотевит и затарахтел на живом.

В его речи часто мелькало имя Дагны, но пусть сожрет меня Бездна, если я понимал, что он лопочет. Впрочем, мои познания в его языке тоже невелики. Не кричать же «С Альдоги мы!»

— Где серебро? Плата где? — спросил я и ткнул пальцем в кожу с его словами. — Никакой Дагны, пока не увижу платы.

Он закивал, полез в короб и вытащил… Нет, не огромный кусок золота, не кошель с серебром, не литой браслет и не толстую цепь. Он вытащил еще один отрез тонкой беленой кожи.

Я невольно зарычал, прыгнул к Хотевиту и впился рукой в его горло.

— Снова несказанные слова? Снова какие-то хитрости? Сколько еще будешь меня дурить? Что ты говорил? Что твой род заплатит, даже если сдохнешь! И где мое серебро? Где оно?

Пальцы сжимались сильнее и сильнее, купец выронил кожу, беспомощно замолотил по руке, прохрипел что-то. Мне хотелось сломать его горло и вырвать из тела, но разве это вернет хирду добычу? Хоть душу отведу, любуясь его перепуганной мордой. И вдруг он обмяк и повис в моей хватке.

Помер?

Да быть того не может! Я даже не придушил его толком, дышать он точно мог. Да и разве хускарл свалится от такой малости? Точно! Хускарл! Я все еще чуял его руны. Хотевит будто уснул. Я выпустил его, и он полег к моим ногам.

— Что, уложил купца? — спросил Рысь, выныривая из лесных сумерек. — Никого вроде нет, но лучше бы убраться подальше, пока ночь не настала.

— Он не принес серебра.

— Да и в Бездну! — отмахнулся Леофсун. — Неужто мы еще не добудем?

— Добудем, но там будет уже другое серебро. Да и с чего бы мне что-то дарить Жирным? Ты бы видел их сытые рожи!

— Увидел бы, коли б ты с моста не спихнул.

Хотевит вдруг зашевелился, открыл глаза, ощупал шею, потом неуверенно поднялся на ноги и, углядев бесполезный кусок беленой кожи, бросился к нему.

— Нет, Кай, нет! Серебро! — он тряс кожей перед моим лицом, будто оттуда должны посыпаться богатства.

— Пошел прочь! Возвращайся в свой Раудборг. Или как там вы его называете? В Велигород. Серебро нет? Дагна тоже нет!

Купец сорвал с пояса мошну и сунул мне в руки, потом снял браслеты и цепь, вытащил из короба мешочек и тоже отдал. Я проверил. В мошне набиралась едва ли марка серебра, при том не кусками металла или лома, а в виде плоских кругляшей. У нас на Северных островах такие тоже ходили, но были не в чести, так как серебра зачастую в них было не так уж много. Браслеты и цепь тянули еще на полмарки. Из мешочка я вынул узорное колечко из золота, но там едва ли на эрторг(1) набиралось.

— Кажись, он кольцо Дагне нес, — сказал Рысь, разглядев улов. — Может, это утренний дар на свадьбу?

Я посмотрел на свою жалкую добычу, вздохнул и вернул купцу. Забрать всегда успеется.

— Ладно, отойдем от деревни, переночуем, а с утра двинем.

Махнул Хотевиту, и мы отошли глубже в лес.

С утра я пробудил дар, чтобы узнать, как дела у хирда, и с удивлением понял, что один ульвер ходит где-то неподалеку. А вскоре увидел, как Коршун и живич, который не Велебор, выходят из-за деревьев.

— Вы чего здесь? Случилось что? — нахмурился я.

— Да что-то запереживали за тебя. Как ни глянем, ты на одном место торчишь, не уходишь. Думали, мож, поймали вас и взаперти держат, вот и решили проверить. Полдня бежали и почти всю ночь.

— Как раз вовремя. Ты… забыл, как величать, — обратился я к живичу.

— Твердята.

От голосов проснулся Хотевит, увидел Твердяту и вновь затараторил, вытащив всё ту же ненавистную кожу с узорами.

— Хотевит говорит, что не смог забрать серебро из родового дома, да и нет у них столько. Серебро ведь мертвым грузом лежит и прибыли не приносит, почти все богатство рода — это корабли и люди, товары и лавки. Потому он и обещал заплатить вперед только за часть, а остальное хотел распродать от своего имени. Но сейчас Хотевиту с трудом удалось выбрался из Велигорода, и он никак не мог захватить больше.

— Зато вот эту тряпку взял!

— Это не тряпка. На этом пергаменте записан долг годрландского… — Твердята замялся, не зная, как лучше сказать на нордском, — ярла. Он взял у рода Жирных взаймы и пообещал вернуть через три года. Хотевит отдает этот долг тебе. Если придешь к тому ярлу, он даст много серебра и золота, больше, чем должен Хотевит.

— Снова пустые слова. И плевать, слышу я их ушами или вижу глазами! Как слова помогут раздать доли моим хирдманам? Как слова накормят? Или, может, ульверы возьмут слова и будут ими сражаться? Нет, мне нужно то, что я смогу пощупать руками. Пусть оно звенит, шуршит или пахнет!

— Это верное дело. В Годрланде к долгам относятся крайне серьезно.

— В отличие от Жирных!

— Хотевит и так навлек гнев своего рода, взяв пергамент без позволения отца.

— А его невеста навлекла на ульверов гнев всего Велигорода! В Бездну! Всех в Бездну! И живичей, и Жирных, и Хотевита с Дагной вместе.

Твердята замолчал, выслушивая слова купца, но мне ничего не сказал, ответил ему сам. Купец заулыбался, оттаял чуток и уже не смотрел на меня так испуганно, как прежде. Видать, живич сказал, что с Дагной всё хорошо.

— Где живет тот годрландский ярл? Как его найти? — оборвал я их болтовню.

Хотевит вздрогнул и неохотно ответил. Твердята с той же неохотой пересказал:

— Он живет в Годрланде. В главном его городе Гульборге.

Ударом кулака я переломил ближайшее деревце.

Годрланд? Гульборг? Единственное, что я знал про те земли — они дюже далеко. А еще их захватили сарапы десяток зим назад или чуть больше. И ни то, ни другое меня ничуть не радовало.

Рысь спросил:

— А какие именно слова написаны в твоем свертке? Кому обещал вернуть долг ярл?

Я уставился на Хотевита и заметил его досаду. Неужто этот твариный выкормыш обмануть меня хочет?

Купец ответил с еще большей неохотой:

— Там сказано, что он должен роду Жирных и отдаст обещанное по истечению срока тому, кто принадлежит этому роду и имеет при себе должный знак.

И пока я думал, отрубить ему голову или дотащить до хирда и там отдать кому-то из ульверов, он продолжил:

— Но я не думал тебе лгать! Я тоже пойду в Годрланд. И с Дагной. На твоих глазах я стребую долг и отдам тебе. Я честен с тобой.

Честен. Честный купец! Ха-ха-ха, какая шутка! Всё равно что воин, который боится крови.

— Я не пойду в Годрланд. Мы возвращаемся в Северные моря с серебром или без него, — сказал я и отвернулся от Хотевита. — Ладно, пойдем уже. С Жирных всё едино своё возьмём Так или иначе.

* * *

Шли мы неспешно, подстраиваясь под шаг Твердяты и Хотевита. Коршун время от времени приотставал, проверял, нет ли позади слежки. Я придумывал, как отомстить Жирным за кражу. Согласится ли Хотевит рассказать, где у его рода лавки да склады? Я даже пообещаю не брать лишнего, возьму ровно столько, сколько было уговорено.

Еще думал, как воротиться к Северным островам. Так-то нам по силам перетащить «Сокол» в обход Раудборга и поставить на воду ниже по течению. Да, это займет немало времени, может, две седмицы, может, три, зато корабль будет в сохранности. Угу, если не развалится по дороге. Это ведь нелегкий путь не только для людей, но и для самого «Сокола». А можно попытаться пройти под мостом. Например, проскочить ночью втихую, обернуть весла тряпками, чтоб не плескали. А еще научить весь хирд скрывать руны, чтоб живичи не заметили сильных воинов. Вот только кто ходит по петлявой реке ночью? Явно же недруги.

— Кто-то идет! — из-за деревьев вынырнул Коршун. — Хускарлы. Вон там, левее.

Я привычно потянулся к стае, чтоб проверить, не ульверы ли это, и застыл на месте. В хирде творилось что-то невообразимое. Ярость, боль, гнев, злость, страх. Я слил их воедино и почуял, как настрой стаи поменялся. Вот только… Альрик!

На его месте бесновалась тьма, непроглядная и живая. Ни единого просвета. Я надавил на тьму, заставляя ее уйти, спрятаться или хотя бы сжаться, но ничего не вышло. Можно собрать силы братьев и ударить вместе, только я боялся, что помешаю их битве.

Снаружи я слышал голоса живичей, они не понимали, что со мной творится. Да и в Бездну их. Через Коршуна я почуял и мимо проходящих хускарлов.

— Рысь, проверь! — сказал я и снова ушел внутрь.

Альрик, где ты там? Ты вообще там? Или тебя уже нет? Твою же в Бездну. Беззащитный же не успел никого убить? Не дай Фомрир, он получил руну! Тулле говорил, что новая руна укрепит тварь внутри Альрика.

Что-то отвлекло меня от хёвдинга. Рысь! Он схватился с кем-то. Альрик, держись! Держись, брат!

— Вы! Быстро за нами, — бросил я живичам.

И мы с Коршуном сорвались к Рыси. Он отбивался от двоих воинов, и хотя те были слабее, зато в его груди торчал обломок стрелы. Я оттер первого и уже готов был разрубить его вместе с хлипким карловым мечом, как Хотевит воскликнул:

— Прозор! Мешко!

Живичи остановились, и я тоже придержал руку, только потребовал, что Твердята пересказал каждое слово. Коршун подошел к Леофсуну проверить рану.

— Хотевит спрашивает, откуда они здесь. Прозор говорит, что их отправил его отец. Собрал людей, едва только норды ушли со двора. Хотевит спросил, куда они пошли. Прозор ответил, что их отправили за мрежницей. Надо было поспешать, чтоб успеть до прихода хельта.

— Какого хельта? — не понял я. Альрик-то все время был с ульверами.

— Ну, в городе запомнили, что в пришлой дружине был один хельт. И вот пока он не вернулся, надо успеть. Мешко слышал, перед уходом говорили, как, мол хорошо, что сам Хотевит написал то письмо. Теперь надо придержать его на пару дней, и тогда всё получится.

Я рванул к Хотевиту, схватил за рубаху и дернул к себе.

— Нет, он не знал! — закричал Твердята. — Это всё его отец.

Снова к стае. Пока все живы, но разбегаются в разные стороны. Альрик мечется туда-сюда, и рядом с ним только Тулле. Огонь нашего жреца горел ярче прежнего. Как он… как Тулле получил целых две руны? Был шестирунным, а теперь светит на все восемь.

— Быстрее! Что с Дагной? Почему вы убежали?

Я все еще держал Хотевита за грудки и надеялся, что он по глазам понимает, что именно я о нем думаю.

— Там проклятый! Вылюдь! Едва мы выстрелили, как он взбесился. Глаза жутким огнем горят, ран не чует, мечется как ветер, рвет всех на куски. Ну мы и убежали. Это мрежница его заворожила! А вдруг она и нас в вылюдь обратит?

Хотевит что-то сказал, и Твердята повторил за ним:

— Пощади их!

И я с предовольным лицом, не сводя глаз с купца, сказал:

— Рысь. Убей!

Хотевит вырвался из хватки, оставив в моей руке клок рубахи, но я и не собирался его останавливать, а тут же перегородил путь его живичам. Коршун, больше не заботясь о ране, вырезал наконечник стрелы из груди Рыси. Прозор попытался отскочить, но я догнал его одним прыжком и сломал ногу, потом метнулся ко второму и сделал с ним то же. Леофсун добил одного, потом другого и, к моей радости, получил долгожданную девятую руну.

— Пошел! — прикрикнул я на купца. — Отстанешь, сам тебя прибью!

Я бежал вслепую, опираясь лишь на чувства Коршуна, Рысь шел после Хотевита и Твердяты.

Ульверы разбежались в разные стороны. Отзывался болью Сварт, Отчаянный отмерял вытекающую из него кровь, бешено сражался Квигульв, Свистун лежал с переломанными ногами, но к нему уже спешил Дударь. Тулле все еще был возле Альрика, хоть и держался в нескольких десятках шагов. А Беззащитный всё ярился и метался. Он был ранен, но я едва слышал его боль.

Ну же! Давай! И где, Бездна ее забери, Дагна? Да, верно, я не мог ее слышать. Она не в стае.

Твою мать, Альрик! Что я скажу твоему королобому отцу? Что я убил его сына своими руками? А ведь мне придется! И эта мысль жгла меня сильнее Безднова огня.

Я бился и бился о черное пламя, уже не надеясь на лучшее. Хотя оно лишь чудилось мне, жгло оно ничуть не хуже обычного. Я чувствовал, как кишки сворачиваются от жара, как буйно стучит сердце, словно я снова в сколоченном наспех домишке давлюсь твариным сердцем, и Альрик стоит надо мной, не выпуская наружу.

Коршун подхватил меня за руку и поволок за собой. Сзади Рысь подгонял живичей. А я тушил черный огонь своим телом, своей душой.

Все ульверы знали, что я делаю. Они слышали друг друга через меня, чуяли черноту Альрика и, как могли, отдавали свою силу.

— Рысь, они на тебе!

И Коршун потащил меня чуть ли не волоком, прибавив ходу.

Давай, Альрик! Ну же! Где ты есть? Ведь не сожрала тебя тварь целиком, до последней косточки! Тулле ведь поэтому тебя не бросил? Он ведь чует тебя в измененном?

Нас просто слишком мало. Стая слишком мала, чтобы побороть выросшую тварь. Мне нужно больше волков! Больше хирдманов!

И я ударил по всей округе. Везде, куда дотянулся. Нужно всего лишь увидеть! Хоть отблеск, хоть лучик, и я втащу в свою стаю каждого. Всех! Живичей, нордов, бриттов, рабов, воинов!

Дальше! Сильнее!

Скирир! Впервые я назвал твое имя! Впервые воззвал к тебе, а не к твоему сыну! Ты знаешь, я никогда не желал власти, только силы. И я бы честно шел по пути Фомрира, сам своими руками убивал бы врагов и тварей, вычищал бы твои земли и моря, но ты решил иначе. Ты дал мне свой дар. Значит, ты увидел для меня иной путь! Благодаря дару я стал хёвдингом, я ступил на проложенную тобой дорогу. Но я боролся, я не хотел, упирался и спорил с дарованной мне судьбой. Всё! Я принял свою судьбу. Я пойду, куда бы ты меня ни вёл! Только дай спасти моего хирдмана, друга, брата и… хёвдинга. Скирир! Конунг богов! Ярл ярлов! Щит земли! Дай мне больше власти!

Я ударил снова, и мир внутри засиял незнакомыми огнями. Я, не глядя, хватал каждый и втягивал его в стаю. Больше! Еще больше! И с каждым взятым огнем я чувствовал, как растет моя сила, как расширяется мой взгляд. Я будто оказался в десятках мест сразу. Охнули за спиной живичи, они тоже вошли в стаю.

Потом я потянул свет к себе и что было силы ударил по огню Альрика. Тьма вздрогнула, всколыхнулась, и я заметил внутри нее светлую искорку. Больше силы! Я щедро черпал из новых волков всё, до чего мог дотянуться, и бил тварь, бил и бил.

Позади осел на землю Твердята. Хотевит еле держался на ногах. Несколько искорок погасло, опалив меня болью и тягостью потери.

Еще! Еще! Альрик! Ну же!

Черный огонь мигнул, на мгновение померк и вспыхнул вновь, но уже привычным теплым пламенем.

И я рухнул наземь, распустив стаю.

* * *

Я лежал и просто дышал. Всё внутри горело и пылало, пот вновь пропитал одежу и волосы. Словно в отдалении слышались голоса.

— Что с Твердятой?

Вроде бы это говорит Коршун.

— Мертв.

А это кто? Леофсун, наверное. Кто еще это может быть?

— А купец как?

— Сам видишь, что живой. Стоит же, глазами лупает. Только белый как молоко.

По лбу и вискам потекли струи прохладной воды, и в голове немного прояснилось. Я открыл глаза и увидел встревоженного Коршуна, нависшего сверху.

— Жив? Идти сможешь или тут останешься? Я тогда схожу за ульверами, приведу их сюда!

— Нет. Я сейчас. Там полно живичей. Надо уходить. И это… надо отыскать Велебора. Это он… из-за него.

На краткий миг перед срывом я услышал думы всех, кто волей или неволей оказался в стае. Хотя и так можно было догадаться. Как Жирные отыскали хирд? Они ведь знали, куда вести людей. Либо среди них есть кто-то с таким же даром, как мой, либо тут замешан иной дар, как у Харальда Прекрасноволосого. Кто-то так или иначе служил меткой. Велебор ни на шаг не отходил от Дагны, он послал Вышату и Стояна в город, потом отослал Твердяту, причем как раз тогда, когда дружина Жирных вышла из Раудборга.

При помощи Коршуна я сумел встать и потянулся к стае, чтоб понять, куда идти. Дикая боль пронизала меня с ног до головы, и я снова свалился. Что за…? Нет, я не утратил дар и даже ощутил кого-то из ульверов. Но это было слишком больно! Словно передо мной только что убили Гисмунда, Энока, Фастгера, да вообще всех: мою семью, весь Сторбаш и все Северные острова! Каждого человека, с кем я заговаривал хотя бы раз!

Скольких же я убил, спасая Альрика? Скольких выжег, едва приняв в стаю? Неужто власть такова на вкус? Если швырнуть в огонь десятки жизней ради одной, именно так это давит на шею? Это ли чувствовал отец, вытирая с лица кровь перворунных? Об этом думал Рагнвальд, бросая ярлов и хирдманов в сражение с Карлом Черноголовым?

Тяжел твой дар, Скирир! Не переломил бы хребет.

— Кай! Эрлингссон!

— Не кричи! — поморщился я. — Лучше отведи к хирду. К Альрику.

И с трудом поднявшись, я потащился за Коршуном. Хотевит тоже едва ковылял, тяжело дыша и хватаясь за грудь.

Хорошо, хоть я сумел не сжечь своих хирдманов. Ту боль я переживу, а вот их гибель вряд ли.

Чем ближе мы подходили к месту стоянки, тем чаще попадались мертвые тела. Поначалу чистые, с легкими ранами или вовсе без них, потом с ранами потяжелее, а под конец пошли трупы с оторванными руками или ногами, с располосованной грудью, со следами зубов на шее. Даже мне стало не по себе. Радовало лишь то, что среди них не было ульверов.

А вот Хотевит их узнавал, называл по именам, бранился сквозь зубы и сдавленно кашлял, пряча слезы. У одного тела он упал на колени и зарыдал, уже не скрываясь.

— Вылюдь! — вдруг сказал он. — Вылюдь!

— Только посмей, — оскалился я, положив руку на топор.

Первым из стаи появился Тулле. Он выглядел так, будто его прогнали по позорной тропе, только люди держали не камни, а ножи. Мелкие и глубокие порезы исчертили и его спокойное лицо, и руки, и ноги, и всё тело. А ведь он получил целых две руны! Значит, раны появились уже после исцеляющей благодати.

Надо собрать стаю и поделиться даром Дударя! Я потянулся к дару, отхватил оглушающую оплеуху болью и снова выпустил его из рук.

— Не надо, — сказал Тулле. — Это просто царапины. Я отведу тебя к Альрику. Ты ему нужен.

Он подпер меня плечом и отвел на поляну, где кровь покрывала каждое дерево, каждую травинку. И Альрика.

Беззащитный сидел на корточках, обхватив голову руками. Я не мог понять, ранен он или нет. Кровь была повсюду. Наверное, всё же ранен. Вон торчит обломок стрелы, вон распахана кожа, обнажив мясо, вон виднеется рукоять ножа. Но главное — Альрик жив. И он всё еще на двенадцатой руне. Почему-то.

— Я старался перехватывать последний удар, — негромко сказал Тулле.

Как он это делал? Бросался прямо перед измененным, чтобы воткнуть меч в терзаемую им жертву? Уверен, что до восьмой руны раны Тулле были гораздо хуже нынешних.

— Альрик, — позвал я. — Альрик! Это я, Кай.

Он будто не слышал меня. Да и вообще ничего вокруг.

— Альрик!

Я коснулся его головы. Шевельнулся. Через мгновение он уже стоял, приставив нож к моему горлу.

— Я просил убить меня, — прошипел он. — Ты не захотел. Тогда я убью тебя! Убью и стану измененным. Навсегда! И это ляжет на твою душу. Примет ли Фомрир того, чья смерть создала еще одну тварь? Захочет ли взять тебя в дружину?

Яркие голубые глаза Беззащитного пылали гневом и отчаянием. Он и вправду готов убить. Но это ничего. Это пусть. Как ни крути, я должен ему. Без него я бы помер, еще когда цеплялся за скалу, удирая от Торе Длинного Волоса.

* * *

1 Меры денег — это больше про вес. Марка (серебра или золота) равна 204 г, эйрир — 24,55 г, эрторг — 8,67 г.

Глава 17

Мы смотрели друг на друга и молчали.

К поляне понемногу подходили разбежавшиеся ульверы, но не вмешивались. Я слышал, как они негромко перебрасывались словами, спрашивали, кто где, как прошел наш поход, как проглядели подход живичей. Но их разговоры будто бы обтекали нас с Альриком. Никто не задал ни единого вопроса ни о Беззащитном, ни обо мне.

Пока не появилась Дагна.

— Хотевит!

Ее звонкий голос прорезал тишину. Альрик вздрогнул, нож рассек кожу, и теплые капли крови поползли по шее вниз.

— Кай, помочь? — вмешалась она.

— Иди в Бездну, — сквозь зубы проговорил я.

Альрик опустил руку с ножом и помотал головой.

— Ты прав. Незачем перекладывать это на других, — пробормотал он. — Но сам не могу. Она не даёт.

Я сглотнул слюну и ощутил, как сильно пересохло во рту.

— Клянусь… клянусь, это в последний раз. Больше вытаскивать не буду, убью своими руками.

На изможденном сморщившемся от засохшей крови лице Альрика появилась кривая улыбка.

— Ты поклялся!

— Я поклялся.

Беззащитный улыбнулся еще шире.

— Хорошо! Это хорошо!

Только после этого подошел Тулле и сказал:

— Тут неподалеку ручей. Умыться бы, — и увел Беззащитного.

Я же перехватил мелькнувшего Коршуна, велел отыскать и привести сюда всех рунных в пределах его чутья. Всех — и ульверов, и живичей. Никого не убивать, но если кто начнет сопротивляться, ломать руки-ноги безо всякой жалости и волочь силой. Сарап кивнул, позвал с собой Леофсуна, Простодушного и подошедшего Квигульва Синезуба, самых высокорунных и наименее раненых ульверов.

Может, я переусердствовал с даром? Судя по всему, низкорунные живичи полегли все, да и многие высокорунные, которых Альрик не порвал до смерти, тоже не выжили. А мне ульверы нужны здоровыми и с рунами.

Вскоре начали подтаскивать раненых. Дударь приволок изломанного Свистуна и тихонько спросил, не мог бы я собрать стаю, чтоб хоть как-то подлечить ребят. Но я не мог. Боль всё ещё слишком сильно била.

Дагна стояла в стороне и что-то жарко обсуждала с Хотевитом. Жирный то и дело поглядывал на меня, и я видел в его глазах не благодарность, а ненависть, хотя злиться должно мне, а не ему. Всё, что было обещано ему, сделано, а вот он не сдержал ни единого своего слова.

— Кай! — ко мне подбежал Рысь. — Там Живодер… Нас он не слушает, так, может, тебя…

Я кивнул, но перед уходом сказал Дагне:

— Если уйдешь сейчас, предашь и нас. Больше я прощать не намерен.

— Не уйду. Но у меня тоже есть вопросы, — ответила она.

Живодер нашелся в тысяче шагов от поляны. Он ухитрился отыскать троих недобитых живичей, двоих покалечил и привязал к деревьям, а третьего раздел догола и творил с ним что-то непонятное. Полоумный бритт на этот раз не обошелся узорами на коже, а пошел дальше. И глубже. Половина лица живича была ободрана, вырезан глаз, и я увидел его на лопухе в сторонке, там же лежали ухо и часть зубов. Впрочем, Живодер уже закончил с лицом, и я мог полюбоваться на трепещущую розоватую массу, виднеющуюся из-под вывернутых ребер.

Живич, наверное, проклял свои шесть рун. Безрунный бы уже помер от боли, а хускарл может продержаться в таком виде очень долго. Невыносимо долго.

Привязанные живичи застыли от ужаса, понимая, что их ждет впереди. Наивные! Вряд ли Живодер будет повторяться.

— Живодер! Я забираю их! — громко сказал я. — Всех!

Бритт даже не обернулся.

— Рысь, отволоки этих двоих на поляну. Дальше я сам.

Неспешно подошел к Живодеру, еще раз осмотрел его творение. В этом было нечто красивое. Занятно посмотреть, как выглядит человек под кожей. Я и не знал, что ладонь сложена из стольких маленьких косточек. Да я даже не задумывался об этом никогда!

— Живодер! Не убивай его! Мне нужна его жизнь.

Только сейчас бритт вскинул голову и увидел меня. Потом вновь перевел взгляд на свою жертву.

— Нет. Он не выжить.

— А что ты хочешь сделать с ним?

— Потом живот, смотреть внутри, тут тоже глядеть хочу, — он показал на пах живича. — Нога не буду, там всё знаю. Потом резать голова, убирать кость. Не выжить.

— Ты можешь резать мертвых. Их много.

— Нет. Мертвый не живой. Смотри! Оно дышит! Вверх-вниз. Вверх-вниз, — и указал на ту розовую массу. — А еще вот тут, — он указал на красный кусок мяса под ними. — Гнётся туда-сюда. Чтобы не дышать, не нужно бить ребро, можно бить сюда.

Я нащупал у себя это место. Ну, все и так знают: если ударить в поддых, потом трудно дышать.

— На труп не увидеть, — договорил Живодер.

И что ему сказать? Вдруг кому-то из ульверов не хватит именно этой жизни для новой руны? Вдруг кто-то ранен так сильно, что без благодати не выживет?

— Долго он еще проживет?

— Вечер? Ночь? — пожал плечами бритт.

— Давай так. Если понадобится жизнь, я его заберу. И смотри, не убей его до ночи. Ты понял?

— Понял!

Я повторил громче:

— Ты понял, Живодер?

На этот раз он поднял голову и сказал, глядя мне в глаза:

— Стая впереди. Он жив до ночи!

Когда я вернулся на красную поляну, там уже вовсю бранились. Хотевит стоял на коленях возле притащенного живича, вроде бы как раз из Живодерских, а Дагна повторяла его слова на нордском:

— Хотевит хочет выкупить эту жизнь! Это его родич.

Ей противостоял Рысь, нисколько не боясь перечить хельту.

— Не ты его поймала, не тебе и решать. Хёвдинг велел притащить их сюда не ради твоего жениха.

Бездна, у меня аж в груди потеплело. Хёвдинг… Я прежде не слышал, чтоб ульверы называли меня так, хоть в глаза, хоть за глаза.

— Хотевит еще свою жизнь не выкупил! — вмешался я. — И где Велебор? Он же был с тобой, когда на нас напали.

— Выкупить? Почему он должен ее выкупать? Он же не трэль! Его не полонили в бою!

— Потому что вот что случилось! — я широким жестом обвел поляну. — Знаешь, почему хирд сражался без меня? Я ждал Хотевита! Вернее сказать, ждал свое серебро. И где оно? Его нет, зато есть Хотевит и есть его родичи, что напали на моих ульверов! — к концу я уже кричал. — И где, Безднова хмарь, Велебор? Коршун! Найди Велебора! Хоть мертвым, хоть живым.

Я смотрел на Свистуна, голени которого были изломаны в нескольких местах, на Сварта, что морщился, зажимая плохо перевязанную рваную рану вдоль всей руки, на бледного до синевы Отчаянного с жестко сомкнутыми сухими губами, на широкую спину Вепря, что склонился к застрявшей в Альрике стреле. Тулле, смыв кровь, стал выглядеть еще страшнее. Да, большинство его порезов и впрямь были царапинами, только вот сотворили их не нож и не острые когти. Из него будто хотели выдрать мясо, да пальцы соскальзывали и сдирали кожу ногтями. Эгиль — стрела в боку. Офейг и Нотхелм Бритт тоже подстрелены.

— Херлиф, расскажи, как всё было.

Ульверы стояли лагерем точно так же, как было при мне. Когда я созывал стаю, они чувствовали, как я далеко, и прикидывали, где я примерно находился в это время. Вскоре они заметили, что я не отхожу, а напротив приближаюсь к ним и больше не двигаюсь. Через полтора дня ульверы забеспокоились и отправили ко мне Коршуна с Твердятой.

— Коршун — чтобы понять, сколько вокруг тебя людей и какой силы. Твердята — чтоб переговорил с живичами, если тебя поймали, узнал, кто и что будут делать.

— Почему не Велебор?

— Он сказал, что дал слово Хотевиту не спускать с Дагны глаз.

Если бы Коршун остался с хирдманами, то заметил бы приближение живичей заранее. А так ульверы поняли, что на них нападают, лишь когда полетели стрелы.

— Они остановились на грани чутья. Еще пару шагов, и мы бы услышали их руны. Зато из-за деревьев и дальности стрелы летели неточно и всего лишь ранили нескольких ульверов.

Одна стрела вонзилась в Альрика, и он взбесился. Сначала напал на тех, кто был рядом. На своих же хирдманов. Именно он сломал ноги Свистуну и ранил Сварта, когда тот попытался его остановить.

— Я уж подумал, что мы всем хирдом пойдем к Фомриру в гости, да только Альрик остановился, прохрипел: «Бегите!» и сорвался в лес, к живичам. Те даже не успели выстрелить повторно.

Хирдманы побежали в разные стороны, чтобы после расправы над живичами измененный Альрик не сумел их отыскать. Они не хотели биться с ним и, тем более, убивать его. К тому же, он еще не до конца превратился в тварь, раз сумел удержать себя.

— Только Тулле остался рядом с Альриком.

— А Дагна? Велебор?

— Были поодаль, потому он их и не зацепил, а дальше мы разбежались.

Судя по тому, что я видел, живичей было не меньше четырех десятков. Десяток-полтора Альрик порвал сразу, а потом они начали разбегаться. Кого-то он догнал, кто-то успел удрать подальше. Часть благодати Альрик всё же получил, вряд ли Тулле смог перехватить жизни всех живичей, но меньше, чем надо для следующей руны. Потом мы наткнулись на сбежавших парней, и я пробудил дар.

Еще я знал, что на нас напали люди Жирных, но не только они. Может, люди воеводы?

— Дагна, куда делся Велебор? Он уходил с тобой.

Она ответила тут же, видимо, признав за мной право на вопросы:

— Когда мы отошли так далеко, что не слышали больше криков, Велебор сказал, что сходит проверить, чем всё закончилось. И больше не вернулся.

— Почему ульверы не услышали приближение живичей? Чутье-чутьем, но уши у них есть. И как нас выследили? Кто нас предал? Может, Вышата или Стоян? Они так и не вернулись от Жирных. Но я пока не видел их тел.

Дагна помолчала, словно думая, как лучше ответить, вздохнула.

— Ты же понял, что живичи не стремятся стать воинами? Да, многие входят в дружины, сопровождают купеческие корабли, а если вдруг нападут враги, так весь город встанет на защиту. Пусть хельтами становятся лишь воины, но оружие умеют держать все мужчины, а к тридцати годам редко кто остается карлом. Хускарлов тут больше, чем на Северных островах.

— А чтобы стать хускарлом, нужно уметь драться. Я понял.

— Да. Год-два, а то и больше, каждый мужчина либо сражается, либо охотится на тварей. Без этого шестую руну не возьмешь. Но дары живичей редко связаны с войной. Если вдруг сын купца или сапожника получает подобный дар, считается, что боги выбрали для него другую судьбу, и он идет в дружину. Если дара нет, хускарл может стать кем хочет, и так бывает довольно часто. Но случается и так, что живичи получают особенные дары, которые связаны с их ремеслом. И тогда их рода сразу идут в гору.

— Что особенного в кузнеце, который не боится огня? Его мечи острее? Или его кольчуги крепче?

— Это мелкий дар, не значимый. А что, если дар позволяет делать особые предметы? Например, возьмет плотник бревнышко и вытешет из него две фигурки. Одна может выглядеть как угодно, например, деревянной птичкой или свистулькой, а вторая всегда в виде изогнутой палочки. И что, если взять ту палочку в руки, то она всегда будет поворачиваться в сторону первой фигурки? Сколько будет стоить такая парочка? Кто захочет купить неразлучников?

Я призадумался.

— Купцы?

— Да, по паре на каждый корабль. И не только купцы. Богатые родители покупают их для своих детей. Ярлы для своих посланников и самых важных соратников. А такой умелец один на всю Альфарики! Его род уже давно входит в вече Раудборга. Жаль, помрет он скоро, а никто из его детей и внуков не заполучил такой дар.

— И Хотевит подарил тебе такую фигурку, — догадался я.

— Нет, — спокойно ответила Дагна. — Я не хотела, чтобы за мной приглядывали, точно за скотиной или ценным грузом. Такая фигурка была у девки, что послали со мной, но мы же притопили ее вместе со всем скарбом. Оставшееся я тоже перетряхнула, не было там ничего такого.

— Значит, у Велебора… Но он же человек Хотевита! И ты говоришь, что Хотевит ни при чем, — усмехнулся я.

— Я спросила. Он не давал неразлучника ни Велебору, ни другим живичам, что пошли с нами.

— Это лишь слова. А купцы на слова всегда были горазды.

— Клянусь, что…

Я лишь отмахнулся. Что она может сказать? Чем поклясться? Я видел то, что видел, и никакие слова не изменят этого.

— После поговорим.

Коршун отыскал и привел всех ульверов. Живичей же всего нашли семерых, и Велебора среди них не было. Скорее всего, не он один сумел уйти. И теперь проход через Раудборг для нас закрыт полностью. Одно дело, быть пособниками темной мрежницы в поимке неведомой озерной богини, и совсем другое, разорвать горожан на куски при видаках. Какие нынче пойдут слухи об ульверах? Наверное, что мы все вылюди и лишь прикидываемся людьми, нападаем на приличных живичей и жрем младенцев.

Главное, чтобы эти слухи не дошли до других городов Альфарики, иначе нас будут встречать стрелами и провожать копьями.

Дагна вернулась к Хотевиту и зашептала ему что-то на ухо. Жирный так и сидел возле своего родича, успел его напоить и перетянуть раны. Я не знал, что и подумать: с одной стороны, это родич, и желание его спасти вполне разумно, с другой стороны, Хотевит не мог не понимать, что этот самый родич пришел, чтобы убить или поймать Дагну, и неизвестно, какой исход был бы для нее лучше. Или Жирный до сих пор не решил, к кому больше лежит его душа: к роду или к невесте? Тогда хорошо бы ему поторопиться с этим решением.

Солнце скрылось за деревьями. Совсем скоро придет ночь, хватит затягивать с лечением хирдманов, пока Живодер не прикончил того бедолагу.

Вепрь разжег костер и поставил на огонь котелок с водой. Все ульверы были здесь, кроме того же Живодера и Коршуна, который в очередной раз пошел обходить округу.

— Вепрь, у кого самые тяжелые раны? Начнем с них.

— У Альрика, но… Потом Свистун. Безногим он далеко не уйдет.

— Тогда Свистун. Ты первый.

Самый старший из ульверов сидел, привалившись спиной к дереву, и тихонько покачивался. Видимо, так боль терзала его меньше. Я стиснул зубы, потянулся к стае и отпрянул, с трудом вытолкнув воздух из груди.

Простодушный хотел уже подхватить первого живича, как Свистун заговорил.

— Не стоит впустую тратить благодать. Ты же помнишь мое условие?

Вот же Бездна! Я и впрямь запамятовал.

— А что за условие? — спросила Дагна.

— Он получает благодать, только если его оружие первым коснулось врага, — ответил я.

— Не бывает так, чтобы какой-то воин не получал прежде ран. Значит, в его условии есть еще и время. Сколько времени должно пройти с предыдущего удара, чтобы следующий удар боги посчитали первым?

Вот же Бездна! За всеми бабскими выкрутасами я и забыл, какая Дагна умная. Ведь и с благодатью то же самое. Если сильно ранить кого-то, и он умрет не сразу, то благодать за его смерть не получишь. Я, правда, не знал, сколько времени должно пройти после ранения, чтобы боги решили не давать руну.

А Дагна знала.

— Между ударом и смертью должно пройти столько времени, сколько будет гореть вот такое полено, — она выхватила из кучи заготовленных дров полешко толщиной с ногу. — Возможно, и для твоего условия подходит то же. А после битвы прошло уже в два раза больше времени.

Хотевит окликнул ее и требовательно заговорил, Дагна бросила ему одно слово и снова посмотрела на меня.

— Хорошо. Свистун, надеюсь, Фомрир сейчас смотрит на тебя.

Простодушный аккуратно подволок живича к Свистуну, стараясь не сделать ничего, что боги могли бы принять за удар. Живич извивался, посыпал нас бранью, может, проклятьями, даже попытался укусить руку Херлифа, но что он мог сделать, будучи переломанным?

Свистун поднял топор, прикрыл на мгновение глаза, взывая к богу-воину, и ударил. Мы все смотрели на него, затаив дыхание. Рун не прибавилось, но это ничего еще не значило. Я не помнил, сколько благодати Свистун получил после предыдущей руны.

Наконец, он кивнул.

— Наверняка не скажу, но вроде бы Фомрир заметил эту смерть.

Второй живич, и на этот раз Хотевит дернулся, но Дагна остановила его. Только на третьем живиче Свистун полыхнул силой и застонал от боли. Вепрь с Херлифом бросились к нему, схватили за ноги, прижали кости и держали, пока исцеляющая благодать не иссякла. Потом Свистун встал, вряд ли его раны зажили полностью, он сильно кривился при каждом шаге, зато хотя бы мог ходить.

— Вепрь, кто дальше?

— Лундвар потерял много крови.

— Нет, — откликнулся Отчаянный. — Немного жареного мяса и крепкого пива, и всё пройдет. У меня восемь рун. Не стоит тратить столько благодати. Лучше Офейга подлатать, он шестирунный, ему много не надо.

Я глянул на Вепря, и тот согласился.

Офейгу стрела попала в грудь, он хрипел с каждым вдохом, но сам подошел к пленным живичам. Ему хватило всего двоих.

Осталось два живича. Оба знакомы Хотевиту, один и вовсе родич. Среди ульверов все раненые на восьмой руне: Тулле, Эгиль, Сварт, Бритт и Отчаянный. И ни у одного из них не было ничего серьезного. Порезы да стрелы не в самых опасных местах.

Я задумчиво посмотрел на Хотевита. Как бы то ни было, я не оставлю в живых ни одного живича, кроме Жирного.

— Тулле?

Тот помотал головой.

— Эгиль? Сварт? Бритт?

Все отказались.

— Тогда Видарссон и Трудюр. Каждый возьмет по одному. Вы всё еще на седьмой руне, а этого нынче маловато для Снежных волков.

— Позволь, я скажу? — попросила Дагна.

Если бы не подсказка со Свистуном, я бы не дал ей говорить, но Дагна напомнила, что может быть полезной. Так что я согласился.

— Теперь я понимаю, что у тебя за дар. Не до конца, но всё же. Я сама ощутила его на своей шкуре… И поверь, такое забыть сложно. Тебе не нужны жизни этих людей, вряд ли благодать, взятая с них, поднимет руны твоим хирдманам. Так почему бы не принять их в хирд? С даром Скирира ты подчинишь их своей воле, и они будут преданы не хуже ульверов. Вам же отчаянно не хватает людей. «Сокол» спокойно вместит и пять десятков, а вас всего двадцать.

Она совсем не понимала, как действует мой дар. Я не могу никого подчинить или принудить к чему-то. Волк — это не послушная собака. Я всего лишь помогаю им в бою, соединяю в единое целое, но если кто-то захочет уйти, мой дар не удержит его.

Впрочем, откуда ей знать? Дагна ощутила стаю лишь на мгновение, и в это время из нее вытягивались силы для помощи Альрику.

— По твоим словам выходит так, что нам стоит брать всех подряд, не считаясь ни с их умениями, ни с нашим желаниями. А это неверно. Стаю нужно заслужить!

— Стаю, — задумчиво повторила Дагна.

Вот же Бездна! Я проговорился.

— Да и зачем нам сейчас раненые живичи, если мы пойдем на Северные острова? Их даже рабами не продать.

— Северные острова? Ты думаешь вернуться в Северные моря? — удивилась Дагна.

— Конечно. Хотя мы можем по пути заглянуть в Раудборг и сжечь мост, а то и весь город. Как по мне, это будет несложно.

— Но зачем ульверам идти обратно? Ты же не получил, что хотел.

— Так кто тому виной? Ты и твой живич.

Дагна вздохнула, потерла лицо ладонями, оглянулась на Хотевита и лишь потом продолжила:

— Мы возместим твои потери, но для этого нужно в Годрланд. Там Хотевит вернет долг, а если нет, ты волен будешь наказать его и меня, как вздумается. Даже продать в рабство.

Я расхохотался.

— В рабство? Хельта и хускарла? Что за чушь!

— Это не чушь, — настаивала Дагна. — В Годрланде рабом может стать каждый, в том числе и хельт. Там продают и покупают всех. И поверь, серебра, что тебе отсыпят за женщину-хельта, хватит на покупку корабля вместе с парусом. Но ульверам стоит пойти туда не только ради богатств.

Тут из леса вышел Живодер. В одной руке он держал сырые мозги, которые мало чем отличались от свиных, в другой — сердце. Теперь ни Хотевит, ни оставшиеся живичи никогда не поверят, что норды не бездушные мрежники. Да они прирежут Живодера ночью! Я бы и сам прирезал, не будь он столь полезен.

— Ночь, — сказал он громко. — Он умер. Кай не пришел.

— Да, нам хватило благодати.

— Я подумать вот чего. Если сердце твари много для Альрика, надо съесть сердце человека. Тогда человек будет много, и Альрик станет человек.

Да, Живодер вполне бойко говорил на нордском, но порой его невозможно было понять.

— Сам жри, — сказал Беззащитный. — Я не Живодер! И не людоед!

Тулле мягко спросил у полоумного бритта:

— Это тебе Бездна подсказала? Сердце поможет Альрику?

Живодер пожал плечами.

— Бездна молчит. Она далеко и не слышит Живодер больше. Сердце надо пробовать. Или ждать, когда я беру одиннадцать рун, стать изм… имезн… фомор, потом сердце твари, потом сердце человека. Я сам проверять могу. Но долго ждать. Альрик не дождать. А, вот два живич для руна! Я беру?

Дагна заметно поежилась. Видать, прежде она не встречала таких полоумных, а во время охоты на вылюдь Живодер вел себя тихо. Он вообще ведет себя тихо, а потом как выкинет что-нибудь!

— Вот об этом я и говорила, — сказала Дагна.

— О Живодере? — на сей раз удивился я.

— Нет. Об Альрике. Хоть я и не знаю, как он удерживает себя от полного изменения, возможно, благодаря твоему дару, но это не продлится долго. Хотевит говорит, что в Годрланде много разных чудес. Там есть сильные колдуны. Есть жрецы разных богов. Есть лекари, которым под силу изгнать любую хворь. Уверена, там ты найдешь того, кто исцелит Альрика.

Глава 18

Безголовый «Сокол» со сложенной мачтой и спрятанным под палубой парусом покинул озеро, что звалось у живичей морем. Ха, не видели они настоящего моря. И снова мы шли против течения, только на сей раз уже по реке Альвати.

И да, мы шли на юг. Но не в Годрланд. Что бы там ни пела Дагна, ульверам нечего делать в захваченных сарапами землях. А ведь путь до Годрланда неблизок! Месяцами купцы плывут по речушкам, плотно опутавшим земли Альфарики, петляют то на север, то на запад, тащат волоками корабли, обходят посуху пороги. А возле порогов реки Лушкарь часто погуливают дикие всадники, отбирают товар, а людей продают в тот же Годрланд, где не боятся держать рабов с рунами. Нет! Не хотел я оставаться в Альфарики еще на год. И ради чего? Чтобы Хотевит вернул мне мое же серебро!

Я сразу разгадал хитрый план Дагны. Ей нельзя возвращаться в Велигород, Хотевита тоже вряд ли примут с распростертыми объятьями, да и в других городах Альфарики им придется несладко, когда разойдутся слухи. Вот она и хочет воспользоваться ульверами, мол, пусть довезут ее и женишка в далекий-предалекий Годрланд. Я почти уверен, что Хотевит мог наскрести в высоченном тереме немного злата с серебром или хотя бы отыскать пурга… пырга… выделанную кожу, где записан долг какого-нибудь другого ярла, поближе. Но нет! И как только они сговорились, не видючись?

Я хлопнул себя по лбу. Вот же дубовая голова! Я же сам, своими руками принес Хотевиту слова Дагны. Поди, так ему и сказала: «Не бери ты, соколик, злато-серебро, иначе Кай проклятущий отберет всё до последней крупицы и сбежит на север. А бери ты пурга… долг ярла из Годрланда. Кай волей-неволей отвезет нас в земли заморские, где мы с тобой заживем пресчастливо. А серебро ему не отдадим, обхитрим дурака как-нибудь».

Так что никакого Годрланда, никаких хитростей и никаких соколиков! На юг мы идем только до ближайшего города, чтобы закупить припасов и вылечить моих хирдманов, а обратно пойдем не через Ольхову, а по другой реке. Дагна сказала, есть к Северным морям и иной путь.

Тех двоих живичей я пока не убил, но не потому, что Дагна за них попросила. Еще чего! Просто пока они нам не мешают, зато если вдруг будет нужда в жертве или в благодати, так вот они, голубчики, лежат. Ну, и подлечить их пришлось чуток, чтоб не стонали. Живодер с радостью взялся вправлять кости и мазать раны всякой дрянью. Но перед тем мы их обыскали, всё непонятное выкинули, чтоб никакая хитрость не навела за нами погоню.

Я, конечно, порасспрашивал захваченных живичей, и по их словам выходило, будто Хотевит ни сном ни духом не догадывался о замыслах своего рода. Мол, держали его в закрытой горнице, допускали лишь верных слуг да любимицу Хотевита — Зимаву, ничего толком не говорили и поход за Дагной скрыли. Вот только одна загвоздка! Эти живичи нашего языка не разумели, да и мы пока живичский не выучили, потому слова их пересказывала Дагна. Кто знает, правду она говорила или лгала? Что ей стоило переиначить их речи, чтоб Хотевит оказался ни при чём?

Во время этих расспросов Леофсун вдруг спохватился.

— Но если Жирные хотели напасть на хирд, чего же они Кая не убили? Он же к ним в дом пришел, один! Закололи бы и прикопали где-нибудь. Никто б и не узнал.

Я усмехнулся его глупости, а потом вспомнил, кем был Рысь прежде. Откуда рабу-бритту разбираться в обычаях свободных нордов?

Пояснять взялся Простодушный.

— Леофсун, смотри. Вот есть у тебя друг. Позвал ты его на пир к другому человеку, да вот беда, повздорил хозяин с твоим другом и убил его. Как ты тогда поступишь?

Рысь сморщил лоб, соображая.

— Отомстил бы за друга, наверное.

— Иначе и быть не может, потому что ты привел в дом человека, ты отвечал за него. И такое поведение хозяина — это неуважение и к тебе тоже. Кай ведь не напрямую пошел к Жирным, хотя мог бы. Сначала туда сходил Гуннвид-вингсвейт и поговорил с купцами о деле Кая. Если бы Жирные убили Кая, то показали бы Гуннвиду, что ни во что не ставят ни его самого, ни его отца, ни их честь. Всё равно что прийти на остров вингсвейтар и обозвать Стюрбьёрна вонючей ослицей. Даже если бы Гуннвид не захотел ссориться с Жирными, ему пришлось бы мстить за смерть Кая, что находился под его защитой.

— А если бы Жирные убили Кая, когда он ушел из города?

— Тогда можно. Вингсвейтары же дали Каю защиту не навсегда.

Тут уж и я добавил:

— Даже так Гуннвид всё же оставил своих людей при Жирных до утра. Видать, и впрямь не хотел ссоры с купцами.

— И вспомни: Гуннвид приехал в Раудборг не просто так, а на свадьбу Хотевита. Вингсвейтары одним только этим выказали уважение роду Жирных. Как те могли пойти против Гуннвида после такого поступка?

Неторопливое плавание вдоль лесистых речных берегов успокаивало. Даже убаюкивало. Знай себе греби! Хоть шли против течения, но разве оно сравнится с морскими волнами, когда корабль будто дикая коза по горам скачет? Тишь да гладь.

Альрик отказался вставать к прави́лу, мне тоже не по нраву стоять на корме и вглядываться-вслушиваться в воду: нет ли плавника, не светлеет ли отмель, не показались ли заторы. Потому решили, что днем «Соколом» правит Простодушный, а ночью — Эгиль Кот. Так мы сможем дойти до места в два раза быстрее. И гребли так же: половина ульверов спит, а другая — спины гнет за веслами.

То и дело попадались по пути деревни. Иногда они прятались за холмами и деревьями, выдавая себя лишь старенькими перекошенными причалами, еле виднеющимися из-за камышей. А иногда бесстрашно открывали себя речным путникам, устроившись прямо возле берега. И тогда смерды, загодя предупрежденные глазастыми мальчишками, тащили к причалу короба с ранними грибами, крынки с молоком и мешки с прошлогодней подвявшей репой. Мы брали всё. Серебра нам хватало, не последнее же я отдал за медведя. Да и много ли нужно деревенским? За эрторг можно было взять не один десяток яиц, несколько пахучих кругов сыра, пяток тощих кур и мешок-другой ячменного зерна. Потому по вечерам в котле булькала уже не жиденькая похлебка с травами и ободранным зайцем, а наваристая густая каша.

Дагна хоть и не кашеварила, но старалась быть полезной. Учила меня и Рысь живичскому языку, рассказывала о тех городах, где жила, о ярлах, что звались здесь князьями, о товарах, которые были в ходу. Мне чужая речь давалась туго, я легко запоминал отдельные слова, а собрать в кучу их не мог, зато начал угадывать, о чем говорят меж собой живичи. А вот Леофсун, видать, был с рождения одарен крепкой памятью и спустя седмицу уже вел беседы с Хотевитом, хоть и спотыкался на каждом слове.

Когда я похвалил его за усердие, Рысь с кривой усмешкой сказал:

— Раз уж Фомрир наделил меня таким чудным даром, то я должен уметь его применять. Мало скрыть руны и прикинуться рабом, нужно еще и речь разуметь.

Он все еще считал себя должником, но не перед Альриком или мной, а перед всем хирдом. Чудак, он будто не понимал, что сам давно стал его частью. Даже те, кого мы набрали в Мессенбю, уже накрепко вросли в хирд. Как мы прежде обходились без Коршуна и его дара? Как жили без шуток над простоватым Синезубом? Каждый ульвер хоть раз померился силой с Лундваром Отчаянным, в драке с которым надо было следить, чтоб ненароком не пустить ему кровь. И мы давно выучили все нехитрые песенки, которые так любил насвистывать Свистун.

Мне одновременно и хотелось увеличить хирд, набрать столько же ульверов, и не хотелось ничего менять.

Я то и дело касался своего дара и всякий раз обжигался о тоску, боль и отчаяние, что захватили ту мою часть, где мерцают огоньки. И я не знал, когда же вновь смогу призвать стаю, ведь боль не стихала, а бушевала с той же силой, что и в начале.

— Что мы делаем, когда умирает родич? — спросил Тулле, когда я подошел к нему поговорить о своей беде.

— Мстим? — недоуменно предложил я.

— А если помер от болезни или в честном бою?

— Ну, сжигаем его, а потом устраиваем тризну.

— Верно, — кивнул Одноглазый и замолчал.

— И что? Ты хочешь, чтобы я устроил тризну… для кого? Для тех живичей, что напали на ульверов? Да и как? Их тела так и остались лежать в том леске.

— Кем бы они ни были, ты взял их в стаю. Пусть лишь на миг, но они стали ульверами, и стая скорбит по ним. Признай их смерть! Оплачь их потерю! Проводи их к Фомриру или к тому богу, в кого они верили. Вдруг тогда боль уйдет?

Тризна по живичам… Я ведь их даже не видел, не знал имен, не слышал их смех, да и не скорбел из-за их смертей. Не ульверы пришли к ним с оружием, не ульверы осыпали их стрелами! Но пропускать мимо ушей совет Тулле я не собирался. Вот доберемся до города, и устрою тризну.

Так-то мы проходили мимо селений, обнесенных оградой, но они мало чем отличались от деревень. Несколько десятков крыш да две-три сотни душ! Едва ли там отыщется лекарь получше нашего Живодера и снедь побогаче купленной. Я даже засомневался, а не путает ли нас Хотевит, нарочно уводя подальше от больших городов. Дагна уверяла, что «Сокол» всё еще идет по Велигородским землям, самым обширным во всей Альфарики. Все народы от Альдоги до истока Альвати платят дань Велигороду, и с запада на восток размах не меньше.

Всякий раз, просыпаясь, я видел ту же ленту реки, те же берега и думал, насколько же велика Альфарики? Северные острова можно обойти быстрее. Или измерить Бриттланд с одного края до другого. А тут всё плывешь и плывешь, и не видать ни конца ни края.

Как оборонять такую землю? Как сторожить от врагов? То ли дело в Сторбаше или Хандельсби: посуху не пройти, да и по фьорду незаметно не проскользнуть. А тут открыто всё. Хочешь — на ладье иди, хочешь — по лугам скачи, хочешь — сквозь леса пробирайся. Ни отвесных гор, ни хлещущих волн, ни подводных скал. Потому и приходится живичам всяко исхитряться, ставить высокие ограды, копать рвы, укрывать селения речными излучинами. Впору звать эти земли не Альфарики, речной страной, а Гардарики, страной городов!

Когда мы доплыли наконец до того града, о котором говорила Дагна, я едва вспомнил, куда и зачем мы шли, настолько убаюкала меня река.

Град-на-Альвати, так нехитро назвали его живичи, уступал Велигороду и в величине, и в богатстве, но защищен был ничуть не хуже. Мощные деревянные стены, едва ли хлипче Велигородских, плотно окружили терема с крепостью, а рвом служила сама Альвати с одной стороны и длинное изогнутое в виде лука озеро с другой. Казалось бы, врагам несложно и по реке подойти к городу, да вот только ровно напротив него Альвати разделялась надвое, огибая крупный остров, на котором также стояли укрепления. Вздумай враг подойти по реке, так его корабли обстреляют и закидают копьями с двух сторон.

Но Град-на-Альвати давно разросся и выплеснулся за тесную ограду, и внутри многочисленных изгибов реки, как у матери за пазухой, расположились селения. Их соединяли воедино широкие утоптанные дороги и разновеликие мосты, от узенького в две доски до огромного на толстых деревянных подпорках, по которому и две телеги разъедутся.

— Это рубеж Велигородских земель. Сюда чаще всего приходятся удары пришлых князей. Потому и такая крепость, и такие стены. Живичи, что выбрали военную стезю, чаще идут именно сюда. — пояснила Дагна. — Еще через Град-на-Альвати проходят купцы из Годрланда, потому тут можно найти всякое, даже иноземных лекарей. Горожане привыкли к мрежникам и не пугаются непонятных речей, многие лавочники понимают всякий язык, а коли не понимают, так держат под рукой обученного раба.

То ли слухи из Велигорода сюда еще не дошли, то ли здешним жителям было на них плевать, но мы спокойно пристали, заплатили за постой, пояснили, что пришли не торговать, а закупаться, и более нас не трогали. Недолго думая, я отправил Вепря и Простодушного за припасами, Коршуна с Дагной — за лекарем для ульверов, а сам с Рысью решил пройти по городу и глянуть, что тут есть.

И на сей раз я шел не в привычных башмаках, а в красивых сапогах с узором. Ведь не с пустыми же руками мы ушли из Велигорода, а с неплохой добычей, взятой с мертвых живичей. Мечи, щиты, стрелы, пара кольчуг, один шлем, серебряные браслеты и цепи, даже рубахи со штанами сняли, что остались целыми. И, конечно, сапоги. Под мою ногу нашлись лишь одни, невзрачные, потому я взял другие, красные, хоть налезли они с превеликим трудом.

Но это я Дагне сказал, что прогуляюсь, а на деле у меня была другая задумка. Для начала я хотел купить двуязыкого раба, чтоб не просить Дагну о помощи всякий раз, когда мне нужен толмач. Эх, Держко-Держко… Кому ты достался там, в Велигороде?

С Рысьевой помощью мы узнали, что есть тут рабы не только двуязыкие, но еще и грамоту разумеющие. И купить их можно лишь во одном дворе, который держит иноземец из Годрланда, по нашему — фагр(1).

Хвала Скириру, фагр тот жил не внутри городских стен, а в Торговой слободе, где рады всякому человеку с тяжелой мошной. Но пока я туда доковылял в тесных сапогах, проклял всё на свете. И ведь не снимешь! Не буду же я, как последний раб, босым ходить? Рысь же только смеялся, глядя на мои мучения.

Дом фагра был невелик и ничем не отличался от остальных в слободе, разве что хозяином. Нас встретил невысокий чернявый карл, я поначалу подумал, может, служка какой, но это оказался тот самый иноземец, о котором нам говорили. Я уже привык, что все люди, с коими ульверы имеют дело, не слабее хускарла. А этот — карл.

— Доброго вам дня, гости дорогие! Неужто из далеких Северных островов сюда прибыли? Какое же великое благо сотворил скромный Ирина́рх Сидо́н, что к нему заглянули столь важные люди! Своими глазами вижу, что Фомрир не оставил вас своим вниманием! Уверен, вы совершили немало подвигов в его честь!

Фагр с порога набросился на нас со славословиями, не переставая улыбаться. Он сразу заговорил по-нашему, упомянул наших богов и вел себя так, словно все четыре десятка зим прожил лишь ради встречи со мной. Я невольно улыбнулся, и фагр просто расцвел. Сам отвел нас к столу, сказал, чтоб принесли угощения, и между делом выспросил наши имена и откуда мы родом. Не успели мы выпить по второй кружке пива, как уже беседовали словно знакомы со времен первой руны.

Неужто в Годрланде все такие? Тогда понятно, почему их называют фаграми. Такой приятный человек! Такой славный!

— Уважаемый Кай, разреши мои сомнения, подскажи, уж не ты ли тот великий хёвдинг, который освободил озеро под Раудборгом от жуткой твари? Я слыхал, она топила корабли несчастных купцов и опустошала целые деревни! — Иринарх выпучил и без того огромные черные глаза.

Ха, великий хёвдинг!

— И правда ли, что неблагодарные жители Раудборга не оценили твой подвиг и выгнали из города? Это, конечно, чудовищная неблагодарность с их стороны. Чудовищная! — потрясал фагр руками. — Как ты только удержался от мести! Как усмирил свой гнев? Как не обрушил на коварных живичей громы и молнии?

— Вот и я говорю! — ударил я кружкой об стол, и та разлетелась на мелкие куски. Хорошо, хоть пива там уже не было.

Фагр вздрогнул, замолчал, оцепенев от страха. В комнату вбежали трое хускарлов с оружием. Иринарх встряхнулся, жестом выпроводил их и снова заулыбался, но как-то уже нарочито, через силу.

— Уважаемый Кай и любезный Леофсун! Я рад бы проговорить с вами до самого вечера, да что там вечера, хоть до следующего утра, но боюсь, что мое любопытство отвлекает вас от более важных дел. От великой радости я забылся и не спросил, какое же дело вас привело в мой скромный дом. Я не смею надеяться, что Кай, сын Эрлинга, заглянул ко мне только ради приятной беседы.

У Иринарха было лишь два недостатка: он чудно выговаривал слова, и потому я не всегда понимал его речь, а еще он так лихо заворачивал, что я порой забывал, с чего он начал и к чему пришел.

— Так… Что за дело, говоришь? — хмуря лоб, сообразил я. — И впрямь, есть одно дело. Я хочу купить раба. Безрунного, — уточнил я на всякий случай. — Чтоб он понимал и нордскую, и живичскую речь. И чтоб мог угадывать слова, которые не говорят, а рисуют.

— Если я правильно понял тебя, мой друг Кай, нужен грамотный толмач. А читать он должен уметь чью речь?

— Что значит, чью? Ту, что на пырга… на коже царапают или на бересте. Всякую.

— Письмена — они ведь тоже разные бывают. Есть живичские письмена, а есть сарапские. У нас, фагров, совсем иное письмо, хоть и сходное с живичами.

— А есть такой, чтобы всякое письмо знал? — воодушевился я.

— Такого ты, друг Кай, только если в Гульборге сыщешь. Но у меня есть подходящий раб. Только он еще и на языке Годрланда говорит, и немного разумеет сарапский. Всего четыре разных говора.

Как же я удачно заглянул к этому фаргу! Уверен, Иринарх не станет заламывать плату своему другу. А, может, и вовсе подарит! Только как лучше поступить? Все же сунуть ему серебряный браслет взамен или отдариться оружием?

— Как бы ни хотелось подарить тебе такого раба, я отдал за него немало серебра, сам учил его живичской речи, и если не взять хотя бы малой платы, так хоть иди и помирай с голоду. Потому прошу не гневаться на мою бедность и жадность…

Ну, может, марки две запросит. А в Велигороде раб все пять стоит.

—… всего двадцать марок.

Сколько? Я наверно ослышался. Или друг Иринарх перепутал слова.

— Подожди-ка. Сколько стоит твой раб?

— Стоит-то он не меньше сорока марок, но я готов уступить полцены и отдать всего за двадцать. Как от сердца его отрываю! Столько зим кормил его, поил, учил, да он мне почти как сын. Но я же вижу, что ты его не обидишь, будешь кормить и одевать, заботиться ничуть не хуже. Да и он несомненно порадуется столь великолепному хозяину! Кто бы ни хотел повидать другие земли и…

Мне снова продают дохлого медведя?

— Да мне плевать, чему он там порадуется! — взревел я. — Плевать, чего хочет раб! Но ты, друг Иринарх, просишь за жалкого раба целых двадцать марок серебра! Он что, жрет землю и срёт золотом?

Фагр сжался, но уступать не собирался.

— Это не жалкий раб, а особый! Кто еще говорит на четырех языках? Куда бы ты не поехал, везде сможешь вести беседы! Такой раб принесет немало золота любому хозяину!

— Я золото не за разговоры получаю! А за убийство тварей и особо жадных людей!

— А вот был бы у тебя такой раб в Раудборге, ты бы растолковал живичам, что достоин не порицания, а щедрой платы!

Я встал, взбешенный донельзя.

— Ладно, друг Иринарх. Благодарю за угощение и за беседу, но лучше пойдем мы отсюда, чтобы ненароком не нарушить обычай гостеприимства.

— Только ради тебя я готов уступить. Что скажешь о цене в девятнадцать марок? Он говорит на четырех языках! Полмира можно обойти с таким рабом!

Я только фыркал в ответ. Иринарх сбавил цену до пятнадцати марок, но и это было чересчур дорого. Будто родного сына продает, чернявая морда!

Уже стоя на пороге, я вспомнил кое-что и остановился.

— Уж не передумал ли друг Кай? — заискивающе спросил фагр. — Последняя цена — четырнадцать с половиной марок. Ниже никак не могу.

— Скажи-ка мне, Иринарх, а правда, что в Годрланде есть жрецы и лекари, которые могут исцелить любую хворь?

Фагр вздернул было густые брови, но тут же ответил:

— Истинно так. В Гульборг приходят мудрецы со всего света, и нет такой болезни, с которой они бы не сладили. Кроме того, несколько зим назад в Гульборг приехал великий мудрец из далекой страны Бхарата, а все знают, что нет на свете никого мудрее, чем жители той страны. Прости, не ведаю, как на Северных островах называют те земли, но я знаю ваш язык не так хорошо. А вот мой раб…

— И что, прямо всё-всё могут исцелить?

Иринарх подошел ко мне поближе и шепотом сказал:

— Я слышал, что они могут даже воскрешать мертвых.

— Такой умелец и у меня есть, — скривился я. — А смогут ли те мудрецы, к примеру, превратить измененного обратно в человека?

— Говорят, что в Бхарата живет мудрец по имени Пурасатва, который шагнул за двадцатую руну, и его оделил даром не Фомрир и не Скирир, а Мамир, бог мудрости. Всю жизнь тот мудрец старается проникнуть в замысел богов, понять, как и почему человек становится тварью и нельзя ли повернуть это вспять. А мудрец в Гульборге когда-то учился у Пурасатвы! Кто, если не он, ответит на твои вопросы? А мой раб поможет поговорить с ним.

— Мне не нужны Бездновы ответы. Может он исцелить измененного или нет?

Рысь кашлянул. И я опомнился.

— Путь в Годрланд далек и опасен. Я не хочу плыть до южного моря несколько месяцев и лишь там узнать, что мой добрый друг Иринарх из Града-на-Альвати солгал о мудрецах и лекарях. Я ведь вернусь и спрошу у Иринарха, почему тот посмеялся на Каем Безумцем. И спрашивать буду долго, медленно, пока не узнаю всё до последнего словечка!

Фагр побледнел, схватился за грудь и захрипел. Рысь с силой ударил меня локтем, и только тогда я понял, что давлю силой хельта на трехрунного.

— Хорошо-хорошо, я скажу, — продышавшись, пролепетал Иринарх. — Не знаю, умеет ли мудрец из Бхарата исцелять измененных, но к его словам прислушивается сам конунг Годрланда! И даже сарапский конунг звал того мудреца к себе во дворец.

— Уж не Набианор ли?

— Истинно так. Мой друг Кай слышал о нем? Значит, понимает, сколь велики знания того мудреца? Если он не сумеет, то никто в Альфарики, Годрланде и Ардуаноре не справится. И вот удивительно, мой раб умеет говорить на языках всех этих земель. Всего за четырнадцать марок…

Мы с Леофсуном с пустыми руками поплелись обратно к пристани. Рысь-то шел бодро, а я уже не знал, как бы так вывернуть ногу, чтоб было не так больно. Бездновы сапоги словно сожрали носки, стерли кожу, раздавили мясо и уже подобрались к костям.

Пройдя несколько домов, я увидел паренька моих зим в привычных нордских башмаках, которые не ломали пальцы на ногах и не выдавливали косточки.

— Эй ты! — крикнул я ему. — Давай поменяемся. Я тебе эти красивые сапоги, а ты мне — свою обувку.

Он даже не глянул на мои ноги, а удивленно уставился на наши лица.

Рысь пихнул меня.

— Ты чего? Он же живич, он не понимает, что ты говоришь!

— Нет, я понимаю! — возразил парень. — Я норд. А вы купцы из Северных островов?

Леофсун рассмеялся:

— И часто ты видел купцов-хельтов?

А мне было не до смеха. Еще немного, и я все же опозорюсь, сдеру клятые сапоги и пойду босиком.

— Значит, вы хирдманы? А, — парень замялся, — вам не нужны люди в хирд?

Я посмотрел на него внимательнее. Карл. Одна руна. Зачем он такой нужен?

— Или не хирдманом, а так, слугой или… — с каждым словом он говорил всё тише и тише.

— Так сапоги возьмешь?

Парень развязал кожаные ремешки и протянул мне обувь. С каким удовольствием я стянул бездновы сапоги и надел привычные башмаки! Это чувство сравнимо разве что с Фомрировой благодатью.

— Эй, а ты по-живичски говорить умеешь? — вдруг спросил у него Рысь.

— Да, конечно. Я ведь тут всю жизнь прожил.

— А другие языки знаешь?

— Я у купца служил, потому немного понимаю и фагрскую, и сарапскую речь. Могу объясниться с зорниками, с древниками и с…

— Пойдешь с нами, но не хирдманом, а толмачом, — сказал я. — Долю от добычи ты не получишь, но если будешь полезен, без серебра не останешься. Тебя семья-то отпустит?

— Нет семьи. Я…

— Потом расскажешь! Отведи-ка ты нас к лучшему целителю в городе.

От бабки-лекарки я вышел в большой задумчивости. Она и слыхивать не слыхивала ни о земле Бхарата, ни о двадцатирунном мудреце, а лечить измененного предлагала просто: закопать его по шею в землю и поливать водой, чтоб матушка Масторава и сестрица ее Ведява смыли зло с вылюди. И я бы попробовал, да вот беда: в конце нужно было отрубить вылюди голову. Зато хоть проверил умения паренька.

* * *

Вечером, когда все собрались на «Соколе», я встал и сказал ульверам:

— Странными дорогами водят нас боги!

Эти слова я придумал сам, вынашивал их полдня.

— В Бриттланде они забрали у нас корабль, чтобы дать нам новый, еще больше и лучше прежнего. Наслали драугров, чтобы мы стали сильнее. На Северных островах дали врага, который одарил нас богатством. В Альфарики они отобрали наше серебро и позволили оболгать, из-за чего Альрику стало хуже. Что боги хотят от нас теперь? Чем они порадуют наш хирд?

Я не хотел заставлять ульверов делать что-то против их воли. Поэтому сначала я должен выслушать их самих.

— Я не жрец Мамира, не умею раскидывать руны, заглядывать вперед или угадывать волю богов. Лишь вижу путь, на который нас толкают. Хотевит клянется, что вернет нам долг сполна, но только в Годрланде. Сегодня я встретил иноземца, который сказал, что самые лучшие лекари и колдуны живут в Годрланде, и, может быть, они смогут вылечить Альрика.

Мои хирдманы слушали молча. Альрик сидел с закрытыми глазами, опираясь спиной о борт. Слышал ли он меня?

— Я не хотел в Годрланд. А еще эти ужасные сапоги… И тогда я сказал: если боги и впрямь хотят послать меня в Годрланд, пусть тогда первый, с кем я заговорю, отдаст мне свою обувь. И он отдал! Он даже захотел пойти с нами! Это Хальфсен.

Парень рассказал, что он сын рабыни и сам был рабом, потом отец-норд позволил ему получить первую руну и хоть сделал свободным, но сыном не признал. Потому и такое имя — «наполовину сын». Хальфсен работал за еду, одежду и кров везде, где мог, а потом продал себя моему знакомцу Иринарху. Любопытно, уж не Хальфсена ли продавал Иринарх?

Забирать раба у законного хозяина нельзя, но мы уже столько наворотили в Альфарики, что одной бедой больше, одной меньше — разницы никакой.

— Впрочем, откуда мне знать, что хотят боги. Потому я спрашиваю вас. Пойдете ли вы в Годрланд, помня о всех несчастьях, что приносят нам чужие земли? Там наши боги не так сильны, а в Годрланде и вовсе сидят сарапы с их богом-Солнцем. Или вы хотите вернуться в Северные моря?

Коршун, Свистун, Лундвар, Слепой и Синезуб сразу высказались за Годрланд, мол, они и так вдоволь насиделись на землях нордов. Рысь, Простодушный, Бритт и Офейг были родом не с Северных островов, их домом стал «Сокол», а семьей — хирд, потому они готовы пойти куда угодно, лишь бы со всеми. Живодеру было безразлично, куда идти и что делать. Вепрь, Тулле, Дударь и Стейн хотели исцелить Альрика. Видарссон, Аднтрудюр и Сварт просто шли за мной. Только Эгиль высказался за Северные острова, но и он не отказывался идти в Годрланд.

Я посмотрел на Альрика. Так или иначе мы исцелим моего хёвдинга!

* * *

1 Фагр — от древнескандинавского fagrr — приятный

Эпилог

Воевода провел пальцами по нежному горностаевому хвостику на шапке, едва заметно усмехнулся и вошел в богатые палаты, где его ждал Гореслав, дед несостоявшегося жениха. Тот самый, с кого род Жирных богатеть начал.

— Красимир! Что за хитрость ты удумал на сей раз? Почему не пускаешь моих людей на волю? Что с Хотевитом?

Гореслав, несмотря на многие лета, был крепок, строен, здоровьем не обижен, сохранил половину зубов и пока не собирался отходить от дел. Но сейчас он позабыл и о своем возрасте, и о неизменной величавости, кричал и размахивал руками, того и гляди схватит воеводу за грудки и начнет трясти. Если Красимир позволит.

— Угомонись, старик.

— Знал я, знал. Нельзя звать тебя в Велигород! Весь ваш род такой! Только и можете подличать да смуту наводить. Что брат твой Здебор, что ты! Каков был уговор? Каков уговор? Девку ту убрать подальше! А ты что вычудил? Почему от нас люди уходят? Уже три корабля пустыми стоят! Ты же мне клялся! Кровь свою в землю пролил!

— А что я? Как и уговаривались, порочили лишь девку, сына твоего завороженным назвали. Видать, дурная слава ненароком и на твой род перекинулась. Не могу же я каждый язык узлом завязать и каждый рот заткнуть?

— Так с внуком что? Я знаю, что ты нашел в лесу троих. Что там было? Жив ли Хотевит?

Красимир снова потянулся к меху, но одернул себя. Он и сам не понимал, что было в лесу. Его гридни обыскали там все кусты, осмотрели всех мертвецов, самые лучшие охотники прошлись по следам, но получалось странно. Будто среди тех мрежников была вылюдь или даже две, и что она порвала половину людей Жирных, а вторая половина полегла сама невесть от чего. На телах ни раны, ни следов отравы. Если вылюдь пришла со стороны, то почему мрежники вернулись? Да не просто вернулись, а еще и переночевали, обобрали живичей до нитки, а над одним телом поглумились изрядно и лишь потом ушли. А если вылюдь была с ними, то как они ее удержать смогли? Вылюдь — это ведь не тварь, что может быть и не столь сильной, вылюдь — это бывший человек, который, собрав два истока, не прошел ритуал, а значит, у нее не меньше сил, чем у него, у воеводы! Как такую удержишь?

Что особенно злило воеводу: там не было ни одного мертвого мрежника!

Жирные собрали всех своих воинов, даже несколько родовичей отдали, да и Красимир послал десяток дружинников. И вся эта дружина не смогла никого убить? Нет, наверняка, кого-то да убили, только хитрые мрежники забрали своих мертвецов с собой. Может, чтобы достойно похоронить?

Они забрали с собой и Дагну, что было на руку воеводе. Если бы задумка Жирных удалась, и их люди приволокли бы девку в Велигород, то отходчивые горожане бы спалили колдунью, а потом простили бы Жирным их оплошность. Теперь же никто не простит купцов, ведь именно они привели мрежницу в город и навлекли гнев Ведявы. Отныне можно все неудачи, хвори и засухи воскладывать на шею Жирных и смотреть, как горделивые купцы склоняются под их весом все ниже и ниже.

— Жив твой Хотевит. Кажись, и впрямь одурманила его девка, раз он даже из дома сбежал.

— Красимир, заклинаю тебя именем Масторавы, пошли людей вслед за ними, верни мне внука! С девкой делай что хошь! Уж и не рад, что согласился тогда хитростью ее прогнать. Надо было взять и свернуть шею!

— Не так-то просто ей шею свернуть. Даже я задумался бы перед тем, как с ней в честном бою сойтись. К тому же, ты сам не захотел убивать, мол, внучок твой обидится. Но я к тебе не за этим пришел.

Гореслав Жирный вскинул глаза на воеводу, прищурился, ожидая недобрых вестей. И воевода не разочаровывал купца.

— Слухи о лесной бойне быстро разойдутся по городу. И скоро каждый велигородец будет знать, что Хотевит сбежал из дому, мрежники все как один либо чудища, либо вылюди, и Дагана ими правит. Боюсь, как бы велигородцы не пошли с топорами и копьями на твой двор!

— И что ты хочешь? Чтобы я, Гореслав Жирный, бросил дом, который строил своими руками, бросил хозяйство и бежал в другое княжество?

— Ну зачем же? Я думаю, лучше бы тебе и твоему роду укрыться за стенами и не высовываться, не напоминать городу, с кого всё началось. А для пущего спокойствия я поставлю здесь дружинников.

— Под стражу берешь? А не надорвешься ли, рабынин сын?

Красимир вспыхнул, но ответил сдержанно:

— Моя мать не рабыня, а жена моего отца. И не надорвусь. Вингсвейтары не хотят тебя сторожить, а больше некому.

Купец гневно отвернулся. Лучшие воины Жирных полегли в том лесу, а другие раскиданы по городам и весям, по ладьям и лавкам. Пока их еще соберешь, пока довезешь до Велигорода…

Воевода хмыкнул и вышел из палаты.

Как же все-таки удачно подвернулась эта мрежница! Иначе сколько бы еще пришлось ждать Красимиру, прежде чем взять весь город под себя?

Раздобрели велигородские купцы, размякли, не захотели своих воинов снаряжать да на чудищах натаскивать, по болотам рыскать да в вонючие деревушки заглядывать, разбойников по лесам выискивать и дань из смердов вытрясать. Забыли купчишки, что люд того боится и уважает, кто его палкой бьет, а не того, кто за столом брюхо отращивает.

Недаром Красимир несколько лет, ни себя, ни дружину не жалея, ездил по обширным велигородским землям, вычищал дороги и реки от лихих людей, дикие племена в руку вводил, а кто упирался, у тех убивал всех мужей, а баб и детей в полон уводил и продавал. Так кого нынче уважают и боятся? Его, Красимира!

Уже рукой подать до князя Велигородского. Теперь, когда Жирные под стражей сидят, нужно созвать вече, поведать о жуткой бойне в лесу, застращать купцов ордой вылюди. Тогда мелкие купчишки, что уже прикормлены Красимиром, заведут речь, что нельзя в столь темное время полагаться на вече: пока все соберутся, пока поговорят, пока всё обсудят, чудища уже полгорода сожрут. Потому надо бы на время, всего лишь до зимы, самое большее — до весны, поставить над городом мужа опытного, умного и решительного, что умеет воевать. Например, Красимира.

Вот тогда воевода послушает, как запоет его братец Здебор!

Да, Холмград богат, и стать во его главе — мечта каждого! Но разве Велигородский стол хуже? Земли тут обширнее, людей едва ли не больше, к тому же именно через Велигород идет торговля с севером и западом. А еще Красимир сам, без наследства отца и помощи его дружины, добился… почти добился княжеского звания!

Когда Здебор выгонял брата по отцу из Холмграда, когда вышвыривал мать Красимира в одном летнике на мороз и срывал с нее плат, будто она немужняя, когда смеялся над Красимиром, думал ли он, что Красимир займет велигородский стол?

Теперь воевода лишь об одном просил матушку Мастораву: только бы Здебор не помер ненароком. Пусть он проживет еще лет пять, пусть увидит войско Красимира под стенами Холмграда, пусть проклянет тот день, когда сел на отцово место!

Еще один эпилог

Он не спал. Он так давно не спал.

Стоило закрыть глаза и погрузиться в вязкую пучину сна, как тварь внутри начинала шевелиться. Он чувствовал ее тяжелое дыхание на затылке, слышал приглушенное рычание, ощущал ее голод.

Устал бояться.

Устал держать себя в узде.

Устал отгораживаться от мира.

Голод ворочался постоянно, требовал крови, мяса и силы. Особенно силы!

Уступи! Отступи! Закрой глаза! Усни! Отвернись ненадолго. И мы станем сильнее, станем самыми сильными. Разве мы не этого хотели? Разве не ради силы мы стали хирдманами?

Вкус каши пресен, в нем нет жизни. В нем нет смерти!

Он ел нехотя, дышал нехотя, говорил нехотя. Убить бы себя! Перерезать горло или вонзить нож в ребра. Но нельзя! Тварь слишком близко. Она так близко, что может вырваться не только от новой руны или боевого ража, но и из-за боли.

Пока тварь сидит в клетке, которую выстроил Живодер на его теле, но прутья уже треснули.

Он не хотел… Он поддался сну, убаюканный плеском волн. А рядом появился сгусток страха, страха искреннего, животного, не сдерживаемого ни стыдом, ни волей. И тварь вырвалась, подмяла его под себя, отбросила как жеваную тряпку и убила. Хвала богам, всего лишь медведя.

Сила еле заметными каплями прошла по его телу и утекла в тварь. Он замер тогда, оглушенный, растерянный, еле соображающий в сонной дымке. И вдруг тонкие нити обхватили безднову мерзость, опутали, потащили назад, и чей-то голос позвал его, пробуждая ото сна. Жрец!

Он вернулся в тело и увидел окровавленные руки, почувствовал кровь на языке и увидел мальчишку. Того самого мальчишку, которого взял в хирд из-за прихоти. И теперь мальчишка не учинял невесть что, а закрывал собой беды, сотворенные другими. Беды, которые принес он.

Страх, вина, злость на самого себя. Они встряхнули его на время. Разум, почти заблудившийся в тумане из-за нехватки сна, встрепенулся. И на какое-то время он сумел стать собой, вылезти из тьмы.

Ненадолго.

Как же хочется лечь и заснуть! Заснуть, забыв о ворочающейся твари, о долге перед хирдманами, о своем посмертии. Просто спать. Без снов. Без мыслей. Без чувств.

Как становятся измененными? Успевают ли несчастные понять, что с ними происходит? Эрн понимал и держался, пока не отомстил за своего ярла.

А чего ждать ему? Ради чего он терпит это безумие? Верит ли он, что мальчишка сумеет изгнать тварь?

Еще немного. Пусть мальчишка повзрослеет. Пусть съест свое первое сердце. Пусть станет хельтом. И вот тогда… тогда он потребует с мальчишки плату. Свою смерть. Он уже отдал ему хирд, отдал корабль, знания, опыт. Осталось отдать последнее — жизнь. Она вольется благодатью в его тело и поможет идти дальше.

Бегство. Долгое ожидание в лесу.

Мальчишка снова что-то задумал, снова куда-то побежал.

Он уже не понимал, что происходит. Жрец то и дело пронизывал его тело нитями и острыми царапающими словами, но это почти не помогало.

Он ведь слышал чужаков. Он чуял их страх, их гнев, их нетерпение. Но ничего не сказал, не предупредил.

Боль!

Внезапная.

Его отшвырнуло прямо в тягучую маслянистую трясину. Он успел вынырнуть лишь на мгновение, чтобы удержать тварь и направить ее на чужаков. А потом трясина поглотила его целиком. Он медленно погружался всё глубже и глубже, и с каждым вздохом боль становилась слабее, звуки — тише, запахи — площе. А вокруг была только черная живая тьма.

Его тело металось, как никогда прежде, кости трещали и стонали мышцы, но его это больше не трогало. Он уходил вниз. Он тонул.

Теперь можно закрыть глаза и погрузиться в самый глубокий сон. Теперь можно забыть обо всем: о корабле с птичьей головой, о неугомонном мальчишке со Скирировым даром, о хирдманах, что перешли под его руку. Можно спать вечно.

Буммм!

Легкий удар едва всколыхнул трясину и вырвал его из столь желанного сна. Мелкая рябь прошла поверху и исчезла.

Нет. Он не хотел. Не хотел обратно. Только не снова.

Буммм!

Еще удар.

Волна потревожила его тело. Не надо! Пусть останется как есть.

Буммм!

Удары тяжелели, вздымали густые плотные волны, но вязли в трясине, не расплескивая ее.

Безумец! Тебя даже нет рядом! Ты сказал, что убьешь, но вместо этого колотишь без толку. Как можно побить трясину? Как победить Бездну?

Уступи! Отступи!

Он же уступил…

Буммм!

Новый удар сумел рассечь жижу. Та расступилась, и взамен пришла боль. Острая, режущая, нетерпимая. Пришли звуки. Крики ярости, стоны умирающих, хрипы. Пришли запахи. Кровь, моча, хвоя. Пришли цвета. Красный, красный, красный, красный…

Слишком много. Слишком больно.

Снова.

Он свернулся, закрыл глаза, заткнул уши. Он бы и не дышал, если бы мог.

А внутри ворочалась тварь. Довольная, пожирневшая, но всё еще голодная. Клетка рассыпалась мелкими осколками, оставив пустые шрамы на его теле. И теперь больше ничто не отделяет ее от его тела.

Только не снова!

Почему она ушла? Почему? Почему не рвется наружу? Почему не рвет людей?

— Альрик! Это я, Кай!

Это ты! Снова ты! Зачем? Убей! Убей меня! Я не хочу… не хочу больше стоять между ней и тобой. Больше не могу…

— Клянусь… клянусь, это в последний раз. Больше вытаскивать не буду, убью своими руками.

Ты поклялся. А ты держишь слово. Значит, я не буду сражаться. Теперь ты будешь сражаться вместо меня.

За меня!

* * *

конец шестой книги. О дальнейших планах читать вот тут — https://author.today/post/456924

Content

Сага о двух хёвдингах

Песнь 1. Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Эпилог

Песнь 2. Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Эпилог

Еще один эпилог