Макдевит Джек

Голландец

Джек Макдевит[1]

(рассказ, входящий в цикл об Алексе Бенедикте)

Голландец

Объект поднимался из темноты, неотличимый от сверкающих звёзд.

— Никаких сомнений, — сказал Кармоди. — Он находится на орбите.

— Хью, — Макирас говорила не отрывая глаз от экрана своей консоли, — ты уверен, что он не мог появиться с поверхности?

На тот момент ни у планеты, ни у её солнца не было названия. Мы находились на расстоянии в тысячу световых лет в скоплении Дама-под-Вуалью, в двенадцати днях пути до ближайшей станции. Планета была редкой жемчужиной, одной из немногих, чьи климатические и геологические условия позволяли быстро заселить её людьми. Её единственный континент находился у северного полюса, придавленный ледниками уходящего ледникового периода. Но это был также и мир островных архипелагов, спокойных океанов и возвышающихся гранитных вершин. За исключением арктического региона, не существовало ни одного массива суши, достаточно большого, чтобы обеспечить значительную эволюцию наземных животных.

— Нет, — ответил я. — Никого там нет.

— Я получаю постоянную частоту на доплере[2], — сообщил Кармоди.

Макирас подпёрла подбородок кулаком и вгляделась в изображения на экранах.

— Отзовите исследовательские команды, — приказала она вахтенному офицеру. — И оцените, сколько времени это займёт.

Я начал было возражать, но ничего не добился, лишь поднялся из кресла. Губы капитана сжались в тонкую линию:

— Не сейчас, Хью, — тихо сказала она. — В уставе чётко прописана такая ситуация. — Она ударила по кнопке на подлокотнике:

— Говорит капитан. Мы можем вступить в контакт. «Тенандром» сейчас в Состоянии Готовности Два. Для тех из вас, кто состоит в группе мистера Скотта, — она бросила взгляд в мою сторону, — это означает, что мы можем ускориться фактически без предупреждения. Пожалуйста, подготовьтесь должным образом.

Кармоди склонился над пультом, его глаза расширились от возбуждения.

— Объект искусственного происхождения, — сказал он. — Наверняка.

— Каких он размеров? — спросила Макирас.

— Почти сто двадцать метров в длину, около тридцати пяти в диаметре, в самом широком месте, чуть впереди центра.

— Размером с Ордуэйский фрегат, — заметил вахтенный офицер. — А мы уверены, что никто здесь больше не появится?

— Никто из тех, о ком мы знаем. — Макирас снова переключила внимание на командирский экран. — Вывести звук и изображение мостика на вспомогательные экраны. — Я был благодарен капитану: по крайней мере, моим людям не придётся лёжа в койках гадать, что же, чёрт возьми, происходит.

Я подошёл и встал поближе к капитану, чтобы нас никто не услышал.

— Это будет стоить нам уйму времени, — сказал я. — И, вероятно, кое-чего из оборудования. Почему бы не провести исследования, прежде чем отзывать всех?

Сейдж Макирас была некрасивой женщиной с выступающими челюстями и слегка пятнистой кожей, ставшей такой в результате долгой борьбы с болезнью Тревисона, от которой обычно умирали. Она часто моргала, и её глаза были тусклые и безжизненные, за исключением тех случаев, когда ей приходилось проявлять свои выдающиеся способности. Тогда, возможно, на какое-то время, они были вполне способны зажечься.

— Если нас ожидает сюрприз, — сказала она, — то, вероятно, не стоит ждать день или два, пока ты соберёшь своих людей.

— Я начинаю получать отчётливую картинку, — сообщил Кармоди. Он отфильтровал часть свечения, уменьшил контрастность и убрал звёздное поле[3]. То, что осталось, было одиночной точкой белого света.

Мы наблюдали, как точка плавно растёт, превращаясь в приземистый массивный цилиндр, утолщённый в середине, закруглённый с одного конца и расширяющийся с другого.

— Один из наших, — сказала Макирас, не в силах скрыть своего удивления. — Но он же старый! Взгляните на конструкцию…

Корабль был небольшим, нескладным и пугающе знакомым — реликтом другой эпохи. Это был один из тех кораблей, которые совершали межзвёздные прыжки в самом начале существования привода Армстронга, доставляя Дезире, Танияму и Билла-Проповедника на планеты, составившие в итоге Конфедерацию. Это был тот корабль, который участвовал во внутренних войнах, и который в самый тёмный час человечества дал отпор ашиурам. Как всем известно, ашиуры — единственная другая раса в галактике. Телепаты. «Немые».

Довольно долго все молчали.

Тем временем корабль всё увеличивался и увеличивался.

— Капитан, — доложил вахтенный офицер, — возвращение оценивается в двадцать восемь часов с момента отзыва.

— У нас есть его орбита, — сказал Кармоди. — Следующее сближение произойдёт через три часа одиннадцать минут на расстоянии две тысячи шестьсот километров.

— Оставайся с ним, — подтвердила Макирас. — Я хочу знать, будет ли он реагировать на наше присутствие.

Корабль был прекрасен, серебристо-синий в ярком солнечном свете. Его контуры плавно изгибались: в нём было что-то изысканное, чего лишены холодные серые корабли современной эпохи. Его параболический нос с изображением восходящего солнца, расширяющиеся дюзы, стреловидный мостик, подвесные гондолы — всё имело практическое значение только для атмосферного летательного аппарата. Почему-то мне казалось, что знаю этот корабль. И он напомнил мне время, когда я был совсем юным.

— Что там у него на корпусе? — спросил кто-то по внутренней связи.

Кармоди сфокусировал дальнобойные телескопы «Тенандрома» на названии корабля — группе символов, расположенных ниже мостика, которые мы всё ещё не могли различить. Но непосредственно перед ними, возле носа, виднелся какой-то знак, тёмный на фоне серебристого металла. Кармоди попытался увеличить изображение, но картинка стала нечёткой, так что нам пришлось ждать, пока оба корабля сблизятся.

Спасатели доложили, что две исследовательские группы уже поднялись с поверхности. Оставалось ещё шесть других, но им придётся подождать, пока мы не изменим орбиту. Несколько человек уже вышли на связь, требуя объяснений. Когда я попытался объяснить ситуацию, Хольтмейер взорвался (это более-менее типично для Хольтмейера, хотя в его защиту — он в то время находился на леднике и считал, что видел какие-то большие окаменелости подо льдом). Макирас слышала бо́льшую часть разговора, а может и весь, но вмешалась ближе к его концу.

— Хью, — сказала капитан еле слышно, — дай ему знать, что я приказала вернуться tout de suite[4], и без дальнейших обсуждений. Кстати, может быть тебе будет любопытно — это военный корабль. — Она что-то объясняла о преобразовательном модуле, но я перестал слушать, потому что знак на носу корабля становился чётче, и кто-то ещё, должно быть, видел то же самое, что и я, так как за спиной прозвучал поток ругательств.

Этот символ был известен каждому: чёрная фурия, распростёршая крылья над полумесяцем. И в этот момент я понял, почему узнал корабль.

— Это невозможно, — выдохнул вахтенный офицер.

Своим исполнением символ указывал на раннюю эпоху, на куда более героическое время. Может быть, дело было в самом корабле, может быть, в переплетении ассоциаций, связанных с ним. Я видел великолепную картину Маркросса в главном зале Дворца Народа на Окраине, окружённую портретами Кристофера и Тариена Симов, братьев, которые почти в одиночку противостояли «немым». И каждый ребёнок на каждой планете Конфедерации знал простую надпись, высеченную в мраморе у основания центральной картины: Никогда Снова.

— Боже мой! — чуть слышно прошептал вахтенный офицер. — Это «Корсариус».

Через какое-то время корабль начал удаляться от нас; его подробности расплывались и исчезали.

***

«Тенандром» находился на геостационарной орбите: мы принимали на борт нашу первую команду, когда «Корсариус» начал свой долгий спуск на ночную сторону. Но телескопы Кармоди по-прежнему фиксировали его в центре экранов, и я то наблюдал за ним, то просматривал архивные материалы о его подвигах.

На всех кораблях Деллакондской эскадры Кристофера Сима была изображена чёрная фурия, жестокий хищник, которым восхищались в их горном мире; но только сам полководец разместил эмблему внутри полумесяца: «чтобы враги могли найти меня».

Ставший частью легенды, истории и гордости, корабль погрузился в сумерки. В конце концов, когда казалось, что всё потеряно, и только несколько последних кораблей Деллакондской эскадры противостояли всепобеждающему захватчику, команда покинула корабль. А Кристофер Сим спустился в бары и притоны затерянного Эбоная, где и отыскал семерых безымянных мужчин и женщин, сопровождавших его в последнем блистательном рейде.

Пальцы штурмана заплясали по пресс-панелям. Он взглянул на капитана. Макирас посмотрела на свою панель и кивнула.

— Наклон оси одиннадцать градусов, — сказала она. — Корабль вращается. Он там уже очень давно.

По экрану на командном пульте замелькали изображения: хвостовые секции, коммуникационные блоки, строчки коэффициентов нагрузки.

— Он действительно тот, чем выглядит? — спросил я.

Капитан пожала плечами, но в её жесте чувствовалась неуверенность.

— Сим и его корабль погибли у Ригеля двести лет назад.

Уходивший к терминатору «Корсариус» быстро таял в сумерках. Я следил за ним до последнего момента, прежде чем он потерял солнечный свет, спрашивая себя, не ночная ли он фантазия, которая утром не оставляет после себя и следа.

Корабль вошёл в тень планеты.

— Я ещё хорошо вижу его, — удивлённо произнёс штурман.

Корабль светился устойчивым бледным сиянием. Холод пробежал по моей спине, и я оглядел экипаж, поражённый тем, что даже на мостике современного звездолёта люди могут чувствовать едва уловимое притяжение сверхъестественного.

— Откуда, чёрт возьми, взялся этот отражённый свет? — спросил Кармоди. — Никаких лун нет.

— Ходовые огни, — сказала Макирас. — На нём горят ходовые огни.

***

Макирас оставалась на мостике весь период сна. Не знаю, думала ли она, что что-то надвигается на нас в темноте, но, по правде говоря, все немного нервничали. Из любезности мне выделили одно из пилотских кресел, но я задремал в нём и проснулся посреди ночи замёрзший и окоченевший. Капитан налила мне кофе и спросила, как я себя чувствую.

— Хорошо, — ответил я. — Как у нас дела?

Она ответила, что у нас всё в порядке, что мы возвратили наши первые четыре команды, и что остальные уже в пути.

— Как думаешь, что там? — спросил я.

Капитан долго не отвечала. Компьютеры управляли кораблём; мостик был погружён в полумрак, и только вахтенный офицер обязан был бодрствовать. Несколько других, которые обычно оставались на ночь, спали на своих местах. Мы уже не были в Состоянии Готовности Два, но напряжение всё ещё было ощутимо. Огоньки приборов поймали её взгляд и отразились на блестящей тёмной коже. Я слышал её дыхание: оно было частью пульса корабля, одним целым с гудением и свистками компьютеров, случайным потрескиванием переборок, протестующих против небольших поправок курса или изменения скорости, и с тысячью других звуков, которые слышны среди звёзд.

— Я всё думаю, — сказала она, — о легенде, согласно которой Сим вернётся в тот момент, когда Конфедерация будет нуждаться в нём особенно остро. — Капитан скользнула в кресло и поднесла чашку к губам. — А он[5] не с Окраины. — Она имела в виду кофе. — Уверена, ты догадываешься. Логистика немного запуталась, и приходится довольствоваться тем, что они нам прислали.

— Сейдж, что собираешься делать? — спросил я.

— Это неправильно. Хью, если бы я могла заставить всех забыть то, что они видели, я бы стёрла запись, убралась отсюда куда-нибудь и никогда бы не возвращалась. Эта штука, там, не знаю, что это такое, и как она может быть тем, чем кажется, но ей не место ни в этом, ни в каком-либо другом небе. Не хочу иметь с ней ничего общего.

— Ты увязла в этом, — сказал я.

Она уставилась в изображение корабля. Он вышел из-за изгиба планеты и снова приближался к нам.

— Ночью я читала его книгу.

— Сима? — разумеется, книга была «Человек и Олимпиец», его история классической Греции.

— Да. Сим оказался что-то вроде радикала. К примеру, жёстко обрушивается на Сократа. Считает, что старый ублюдок получил по заслугам. — Мне всё это было известно, хотя подробности меня никогда особо не интересовали. Ранее. — Он считает, что судья и присяжные были правы. Сократ действительно расшатывал полис системой ценностей, которые, хоть и достойны восхищения сами по себе, тем не менее подрывали жизнь афинян.

— Звучит неразумно, — заметил я.

— Так же считали и критики. Сим заклеймил их позже, во второй книге, которую не закончил при жизни. — Она улыбнулась. — Тариен где-то сказал, что его брат не возражает против критики, пока за ним остаётся последнее слово. Жаль, в школах никогда не рассказывают об этой стороне его характера. Тот Кристофер Сим, с которым знакомятся дети, выглядит безупречным, склонным к проповедничеству и бесстрашным. — Она нахмурилась. — Интересно, что бы он сделал с этим кораблём-призраком?

— Он бы поднялся на борт. А если бы не смог, поискал бы дополнительные данные и нашёл бы что-нибудь ещё, о чём стоило бы подумать.

Она ушла, а я вызвал из библиотеки «Человека и Олимпийца». Это был стандартный классический труд, который никто больше не читал, за исключением старшекурсников. Моё мнение о книге, полученное из поверхностного чтения тридцать лет назад, сводилось к тому, что её репутация основывалась прежде всего на том, что это была работа знаменитого человека. Поэтому я откинулся на подголовники, придвинул экран поближе и приготовился уснуть снова.

Но Эллада Сима оказалась слишком энергичным местом, чтобы допустить такое: на первых страницах описывались гнев Ксеркса («О, Господин, помни афинян!»), правление Фемистокла и доблесть войск, сражавшихся у Фермопил. Я был поражён силой изложения и состраданием Сима. Подобного чувства обычно не ожидают от полководца. Но ведь когда начались трудные времена, Сим ещё не стал военным лидером, он был учителем. И по иронии судьбы, в то время, когда он прославился как военный тактик, его брат Тариен, который начинал войну офицером флота, в конце концов стал известен как великий государственный деятель того периода.

Его взгляды по существу являются олимпийскими: чувствуется, что Кристофер Сим говорит от лица Истории, и если его обзор не всегда совпадает с позицией его коллег или предшественников, то причины такого расхождения ясны. Суд Сима — высший.

Его проза приобретает характер размышлений, когда Сим рассказывает о разрушении Афин и ненужных жертвах при попытке защитить Парфенон. Даже если бы я был предрасположен уснуть, книга Сима развеяла эту возможность своим обвинением спартанцев, допустивших события у Фермопил: «Эллины годами знали, что персы придут, во всяком случае, заранее получили данные разведки о подготовке армии вторжения. И тем не менее не заключили союз, не организовали оборону, пока не грянул гром. Тогда греки послали Леонида с солдатами и горсткой их союзников, чтобы они своей жизнью компенсировали небрежность и глупость политиков».

Мрачное совпадение: это было написано перед тем, как «немые» начали атаку и именно Симу в широком смысле выпало играть роль Леонида. Он возглавил оборону в пограничных мирах, а Тариен забил тревогу и взялся за колоссальную задачу — выковать союз, способный противостоять захватчикам.

Не знаю, удалось ли мне вообще уснуть. Персы и «немые» смешались друг с другом, а потом я увидел серьёзные глаза Сейдж Макирас. Её рука легла на моё плечо.

— Хью, — сказала она, — нам нужно послать туда абордажную группу.

— Хорошо. У меня есть несколько человек, которым стоит пойти.

— Нет, я хочу, чтобы она была небольшой. Только ты и я.

Я разглядывал её, не в силах поверить, что она это серьёзно. Только ты и я?

— Почему?

— В самом деле, не знаю. Возможно, боюсь того, что мы можем там найти. — Её лицо было словно маска, а отражения, мелькавшие на нём, обрели какой-то зловещий ритм.

***

Корпус был местами обожжён и изъеден коррозией. Из-за периодической замены листов обшивки он казался покрытым заплатами. Навигационные и коммуникационные модули исполосованы шрамами, защитные экраны в хвостовой части покороблены, а кожух двигателя отсутствовал, обнажая двигатель Армстронга.

— Тем не менее, — заметила Макирас, — я не вижу крупных повреждений. Правда, есть одна странность. — Мы находились в челноке, приближавшемся сзади и сверху. — Кожух двигателя был снят. Его не сорвало взрывом.

— Незавершённый ремонт, — предположил я.

— Да. Или ремонт, произведённый в спешке. Но он выглядит вполне пригодным к службе. Корабль в таком состоянии я бы в длительную экспедицию не повела. — Агуанские соленоиды, посредством которых «Корсариус» метал разряды молний, выступали над корпусом, застывшие и холодные. — И они тоже, — добавила капитан.

Корабль был скован холодом времени.

Макирас сидела в кресле пилота, задумчивая и напуганная. Многоканальная связь была включена, прослушивая частоты, доступные для автоматических ответов с «Корсариуса».

— Должно быть, хроники ошибались, — сказал я. — «Корсариус» явно не был уничтожен у Ригеля.

Капитан отрегулировала контрастность на навигационном экране. Один из компьютеров «Тенандрома» сопоставлял корабельные схемы с древними флотскими записями, повторяя процесс снова и снова, в бесконечных деталях.

— Интересно, в чём ещё они могли ошибаться, — сказала она.

— Предположим, Сим выжил у Ригеля. Почему он потом исчез? Почему вообще оказался тут? — я взглянул на неё. — Сейдж, мог ли «Корсариус» совершить такой перелёт?

— О, да. Хью, дальность полёта любого из этих кораблей была ограничена только количеством запасов, которые могут уместиться на борту. Они могли это сделать. И ясно, они действительно так поступили. Но это заняло бы большую часть года, если исходить из зоны боевых действий. И по-видимому, в разгар войны. Почему? Какого чёрта они так поступили? — она уставилась в корпус корабля.

Мне всегда казалось, что «Корсариус» — большой корабль, и записи подтверждают моё мнение. Корабль был велик для фрегата. Однако на фоне угловатой громады «Тенандрома» был почти неприметен.

— Любопытно, неужели Сим и его корабль каким-то образом попали в руки «немых»?

Мы проплыли над носовой частью, мимо яростных глаз и изогнутого клюва фурии, мимо орудий на носу корабля. Макирас подняла нас выше. Корпус резко ушёл в сторону, в иллюминаторах проплыла голубая, залитая солнцем поверхность планеты. Потом и она ушла в сторону, уступив место широкому пространству усыпанного звёздами чёрного неба. Мы развернулись и начали новый заход.

— Он слеп и мёртв, — говорила Макирас совершенно безэмоционально. — Никаких попыток просканировать нас и сделать запрос.

Любопытные керуллийские[6] символы, выгравированные на корпусе, скользнули мимо. Это был кодированный индекс корабля.

— Всё верно, — послышался голос Кармоди. — Это «Корсариус».

***

Люк открылся от прикосновения Макирас, и жёлтый свет промелькнул по его краям. Мы вплыли в шлюз. На стильной сигнальной панели, встроенной в переборку, горели красные лампочки.

— Выглядит исправно, — сказал я.

— Энергия на корабле есть, — отозвалась Макирас. — Немного. Достаточно для запуска систем технического обеспечения. — Но недостаточно для создания искусственной гравитации. Как только мы оказались внутри, люк закрылся, огни мигнули оранжевым, и в отсек начал со свистом поступать воздух. Кармоди проверил связь и пожелал нам удачи. Стержни внутреннего запора выскользнули из своих гнёзд, сигнальные огни загорелись красным, и дверь распахнулась.

Перед нами открылась тускло освещённая каюта. Переборки были заставлены шкафчиками, ящиками и скафандрами. Две скамьи и инженерная консоль крепились к палубе. Содержание кислорода было в норме, чуть маловато, но для дыхания годится. Температура не превышала трёх градусов. Холодновато. Макирас освободила крепления шлема, приподняла его и сделала вдох.

— Они уменьшили обогрев, — сказал я, снимая шлем.

— Да. Именно так они и поступили. Покинули корабль, рассчитывая вернуться. — Капитан неуклюже проплыла вдоль палубы, пересчитывая скафандры. Их было восемь. — Все на месте!

— Надо осмотреть мостик, — предложил я.

— Подожди минутку, Хью. — Макирас исчезла в коридоре. Я подождал её несколько минут, разглядывая тёмные проходы. Шкафчики были заполнены излучателями, счётчиками, кабелями, генераторами. В одном обнаружилась книга стихов, написанная на керуллианском. В другом я нашёл голограмму молодой женщины с ребёнком.

Всё закреплено лентами, зажимами или лежало в специальных ячейках. Вычищенное оборудование сверкало полировкой. Как будто его сложили здесь только вчера.

Я как раз разглядывал голограмму, когда вернулась Макирас.

— Ну вот, — сказала она, — лопнула ещё одна теория.

— Какая именно?

— Я думала, может, они высадились на поверхность планеты и застряли там.

— Черт возьми, Сейдж, они же не могли все покинуть корабль.

— Наверное. Впрочем, это спорный вопрос. Посадочный аппарат в своём доке.

— Значит, был задействован второй корабль. И их сняли.

— Или, — сказала капитан, — они все тут. Где-нибудь.

***

Некоторые лампы освещения вышли из строя. Лифты не работали, в воздухе чувствовался запах озона, как будто какой-то из компрессоров перегрелся. В одном из отсеков плавали водяные пузыри, другой выгорел, очевидно, в результате короткого замыкания. Откуда-то из глубины корабля доносился медленный равномерный стук, медленный и тяжёлый, усиливающийся по мере того, как мы пробирались внутрь.

— Открывается и закрывается люк, — объяснила Макирас. — Неисправна одна из цепей.

Мы медленно продвигались вперёд. Перемещаться в невесомости неудобно, и каждый люк приходилось взламывать. Капитан пыталась восстановить нормальную подачу энергии с вспомогательного пульта. Зажигались зелёные лампы, показывая, что команды выполнены, но ничего не происходило. Так мы и плыли по кораблю, не располагая какой-либо возможностью пробраться через люки без особых усилий. Один из люков сопротивлялся так упорно, что мы начали думать, уж не выходит ли он в пустоту, хотя датчики показывали норму. В конце концов, мы спустились на один уровень и обошли его.

Мы почти не разговаривали. Полагаю, говорить было не о чем. А если и говорили, то только шёпотом, как если бы кто-то мог нас подслушать. Кармоди на «Тенандроме», должно быть, тоже это почувствовал. В тех редких случаях, когда мы слышали его голос, он звучал тихо и приглушённо.

Уже много лет прошло с тех пор, как мы с Макирас совершили эту символическую прогулку по «Корсариусу». Холод, царивший тогда на корабле, до сих пор преследует меня по ночам. Мы приближались к мостику, и мне предстояло на всю оставшуюся жизнь сделаться предусмотрительным человеком.

***

Макирас оглядела мостик Кристофера Сима и фыркнула.

— Примитивное оборудование, — сказала она. Но её взгляд задержался на командирском кресле, из которого Сим руководил легендарными сражениями. Затем, оторвавшись, она внимательно осмотрела пульты управления, увидела, что ей нужно и нажала клавишу на одной из панелей.

— Сейчас будет одно «g», Хью.

Но ничего не произошло. Она попыталась снова. На этот раз что-то в переборках завыло, зафыркало и заработало. Я почувствовал, как меня потянуло вниз, к палубе.

— Обогрев я тоже включила, — сообщила Макирас.

— Сейдж, думаю, пора послушать, что может рассказать нам капитан Сим.

Она кивнула и прервала контакт с «Тенандромом»:

— Пока мы не узнаем, в чём дело, — пояснила она, склонившись над пультом управления.

Ей пришлось немного повозиться с пультом, чтобы найти то, что хотела. Пока она это делала, я занялся осмотром мостика, сконструированного людьми, явно питавшими страстную любовь к дуге, петле и параболе. Геометрия была та же, что и у наружной части корабля. Пришлось бы немало потрудиться, чтобы обнаружить хоть одну прямую линию.

— Хью, я нашла. — Она выпрямилась, прижав пальцы к энергосистеме. — Голос, который ты слышишь…

…Явно принадлежал не Кристоферу Симу. «Ноль-шесть-четырнадцать-двадцать два, – произнёс он. — Эбонай Четыре. На данное число завершён ремонт категорий один и два. Ремонт категории три в соответствии с реестром. Системы вооружения восстановлены полностью. “Корсариус” вернулся в строй».

Наверное, это была запись, сделанная, когда корабль находился в порту, вероятно, начальником рабочей команды. Я посмотрел на Макирас.

— Это обычная практика, — сказала она. — Порт всегда делает запись о возвращении командования судном его капитану. И он должен быть следующим.

Кростофер Сим никогда не произносил речей, никогда не выступал в парламентах и прожил слишком мало, не оставив прощального обращения к людям. В отличие от Тариена, его голос не был знаком школьникам Конфедерации. Тем не менее, я сразу догадался.

«Ноль-шесть-четырнадцать-тридцать семь, — произнёс Сим густым баритоном. — “Корсариус” получил допуск к операции номер два-два-три каппа. Преобразователи отказывают при нагрузке шесть запятая тридцать семь, что неприемлемо в боевых условиях. Командование кораблём понимает, что ремонтные мастерские порта в данный момент перегружены. Однако, если ремонтники не могут провести работу как следует, они, по крайней мере, должны знать о недостатках. “Корсариус” возвращается отсюда в порт. Кристофер Сим, командир корабля».

Следующие записи сообщали о переделке преобразователей. На этот раз Сим принял работу без замечаний. Даже с расстояния в двести лет можно было расслышать в его голосе удовлетворение. Последнее слово было снова за ним.

— Это незадолго до того, как взбунтовалась команда, — сказал я, сверяясь с датами.

— Да, Хью. Мятеж, Семёрка, у нас будет всё!

— Прогони остальное, — попросил я.

Она попыталась. Её пальцы заплясали по пульту. Сейдж нахмурилась. Заворчала на систему.

— Похоже, это последняя запись. Больше ничего нет. — Она попыталась ещё раз и отрицательно покачала головой.

— Как такое могло случиться? Его кто-то стёр?

— Это же корабельный журнал, Хью. Его нельзя стереть, нельзя исправить, в нём нельзя ничего изменить, не оставив следов! Мы заберём его и передадим в Архив для проверки. Но сомневаюсь, что там было какое-то вмешательство. В этом нет никакого смысла.

Всё это не укладывалось в голове.

— Вскоре после этого «Корсариус» вёл бой. Должны же быть записи в журнале.

— Да. Таковы правила. Уверена, так было даже и в те времена. По каким-то причинам Кристофер Сим повёл экипаж добровольцев в решающий бой, но не удосужился сделать запись в бортовом журнале.

— Возможно, ему было некогда, — предположил я.

— Хью, этого быть не могло.

Почти не задумываясь, Макирас уселась в кресло капитана и ввела в компьютер новые инструкции.

— Давай посмотрим, что получится, если мы немного вернёмся назад.

Опять зазвучал голос Кристофера Сима. Он не обладал той ораторской мощью, какая была у его брата. Но это был приятный голос, наделённый такой жизненной силой, что непросто было поверить, что его обладатель давно умер.

«...Не сомневаюсь, что уничтожение двух боевых крейсеров заставит противника сконцентрировать внимание на небольших военных базах у Димонидеса II и Чиппевы. Вряд ли может быть иначе. Эти районы станут костью в горле противника, он атакует их, как только соберёт достаточные силы. Возможно, «немые» введут в операцию свои основные соединения...»

— Думаю, это более ранний период войны, — сказал я.

— Да. Приятно знать, что он ведёт журнал.

Сим описывал состав и количество вооружённых сил противника, потом совершил подробный экскурс в психологию противника и его вероятную стратегию нападения. Макирас заметила, что он, по-видимому, был в большинстве случаев прав. Некоторое время мы сидели и слушали об этой и других схватках. Историческая ценность журнала была поистине огромна. Но Сейдж решила, видимо, что мы не продвинулись в решении актуальной проблемы. Она встала и направилась к двери.

— Мне ещё есть, что осмотреть, Хью. Хочешь пойти со мной?

— Останусь здесь, — ответил я. — Хочу ещё немного послушать.

Видимо, это было ошибкой.

Когда Макирас ушла, я сидел в полумраке, слушая оценки потребностей в энергии и комментарии по поводу вражеской техники, которые временами прерывались сухими отчётами о боях, полученных в результате налётов подразделений Кристофера Сима на вражеские коммуникации. Постепенно я втягивался в драму давно минувшей войны, видел чудовищные флотилии «немых» глазами командира, которому удавалось рассеять или, по крайней мере, отклонить их от курса с помощью дюжины лёгких фрегатов. Я начал понимать, что главным оружием Сима были возможности сбора разведданных со станций прослушивания, расположенных вдоль вражеских позиций и каким-то образом скрытых от их сенсоров. Казалось, командиры «немых» даже в сортир не могли сходить, чтобы Сим не узнал об этом.

Привлекали внимание отдельные отчёты.

У Санусара деллакондцы при поддержке горстки союзных кораблей устроили засаду и уничтожили два тяжёлых крейсера, потеряв один фрегат. Возле Волчков, в центре линий снабжения «немых» Сим атаковал и опустошил вражескую базу, втянув её защитников в безумную погоню. Но людям никогда не удавалось удержаться и закрепить успех. Снова и снова Кристофер Сим вынужден был отступать, потому что ему не хватало сил, чтобы использовать открывшиеся возможности. Постепенно я стал замечать, сначала в его интонациях, а потом и в комментариях, отчаяние, которое росло пропорционально каждому успеху с каждым последующим отступлением. Деллаконда была потеряна преждевременно, и когда пришло известие об этом, Сим отреагировал лишь тем, что выдохнул имя своей жены.

Один за другим пали пограничные миры, и он бранил недальновидность Окраины, Токсикона, Земли, которые чувствовали себя в безопасности из-за большого расстояния и боялись навлечь на себя гнев орды врагов. Союзники относились друг к другу с завистью и недоверием, гораздо более глубоким, чем ненависть к завоевателям. А когда удача покинула его у Гранд Салинаса, где он потерял бо́льшую часть своей эскадры и боевой крейсер с командой добровольцев с Токсикона, Сим сказал: «Мы теряем лучших и самых храбрых. А во имя чего?» За этим высказыванием последовало долгое молчание. Потом он произнёс немыслимую фразу: «Если они не придут, тогда нам пора заключать свой собственный мир!»

Его настроение становилось всё более мрачным. И когда ещё два корабля его эскадры погибли у Кома Дес, в нём вспыхнул гнев: «Тариен, когда-нибудь Конфедерация будет создана, — устало сообщил Сим брату, — но я не позволю создать её на костях моих людей!»

Тот же голос, который вынес обвинение спартанцам.

***

«Тенандром» полнился слухами. Некоторые предполагали, что Сим и его команда были похищены «немыми», а «Корсариус» оставлен как проявление нечеловеческого чувства юмора. Другие гадали, не было ли это судно с самого начала двумя кораблями, хитроумной уловкой, чтобы запутать захватчиков и усилить образ сверхъестественного защитника.

Если у Макирас и были какие-то теории, то она держала их при себе.

Я никак не мог прогнать от себя образ отчаявшегося Кристофера Сима. Раньше мне не приходило в голову, что именно он, первый из всех людей мог подвергнуть сомнению конечный результат. Дурацкая идея, но тем не менее, так всё и оказалось. Сим был таким же человеком, как и все мы. В его отчаянии, в его беспокойстве о жизни товарищей и людей, которых он пытался защитить, я чувствовал разгадку тайны покинутого корабля. Но такого ответа я принять не мог.

Я начал читать всё, что мог найти о «немых», о войне, о «Корсариусе» и, в частности, о битве у Ригеля. В этом последнем сражении Сим действовал совместно с «Кудасаем», боевым крейсером, на борту которого находился его брат. «Корсариус» вступил в бой, чтобы добить сильно повреждённый транспортник, подошёл слишком близко и был настигнут, когда тот взорвался. Странным было то, каким образом всё закончилось. Сим всегда лично вёл деллакондцев в бой. Однако у Ригеля он сопровождал «Кудасай» во время главной атаки, в то время как его фрегаты вонзались ножом во вражеский фланг.

По иронии судьбы «Кудасай» понёс уцелевшего брата навстречу смерти, которая ждала его всего через несколько недель у Нимрода. Но Тариен всё же дожил до успеха своих дипломатических усилий: наконец-то Земля и Окраина взялись за руки и пообещали помощь, а Токсион вот-вот объявит, что поможет своим давним врагам.

Интересно, что случилось с семью членами экипажа, покинувшими «Корсариус» накануне битвы у Ригеля? Но, за исключением штурмана Людика Талино, никто больше не появлялся на страницах истории. Никто не знал, были ли они наказаны или даже обвинены в их преступлении. Они практически сразу же стали популярной мишенью для поношения. Талино, штурман, ненадолго всплыл на Окраине почти через полвека после войны, достаточно долго, чтобы умереть и заслужить упоминания в новостях. Любопытно, но он утверждал, что сражался у Ригеля, хотя и на крейсере, а не на «Корсариусе». Никаких подробностей дано не было, и это высказывание было приписано бреду, вызванному чувством вины.

Особенно меня заинтересовала история о Семёрке, безымянных героях, набранных в притонах Эбоная в роковую ночь перед нападением «немых». Как вышло, что никто не знал, кто они? Почему единственный и самый верный источник, бортовой журнал «Корсариуса», тоже хранил молчание на этот счёт и фактически умалчивал о самой битве? Я не мог выбросить из головы замечание Сейдж Макирас: Этого быть не могло!

Да, не могло.

Утром я спросил Макирас, как она собирается поступить.

— Я засекретила отчёт. Мы оставим «Корсариус» там, где он есть, и если власти захотят взглянуть на него, то смогут это сделать. Вот и всё. — Она потёрла виски. — Это плохие новости для всех.

— Это древняя история, — заметил я.

— Каким бы образом он ни погиб, Кристофер Сим — это Конфедерация. Это место, этот мир — кладбище. Кладбище со своей тайной, даже близко не хочу к ней приближаться. — Её глаза сузились. — Чем скорее мы уберёмся отсюда, тем лучше.

Долгое время я смотрел на неё.

— Кладбище чего? — спросил я.

***

Мы вернулись к выполнению нашей основной задачи, но тень «Корсариуса» всё ещё нависала над нами. В последующие дни разговор с Макирас вновь и вновь прокручивался передо мной. Адово кладбище. Тела отсутствуют, имена отсутствуют, записи в журнале отсутствуют. А «Корсариус», который должен отсутствовать, вращается, как часовой механизм, с периодом обращения шесть часов одиннадцать минут.

— Они собирались вернуться, — сказал я Макирас.

— Но не вернулись, — возразила она. — Почему?

За всю историю эллинской цивилизации я не знаю более мрачного, более бессмысленного преступления, чем ненужная жертва Леонида с его героическим отрядом при Фермопилах. Лучше бы пала Спарта, чем бесполезно погубить таких людей.

— Да, где же тела? — спросил я.

Сквозь просвет в облаках, далеко внизу, сверкало море.

***

Я спустился вместе с группой Хольтмейера, якобы для того, чтобы помочь сделать кое-какие выводы об окаменелостях; но как только мы оказались на поверхности, я реквизировал флаер и загрузил его продовольствием и водой. Наверное, мне следовало воспользоваться советом Макирас и сосредоточится на собственных задачах. Те люди были давно мертвы, и в этом больше не было смысла. Но ведь правда тоже должна хоть чего-то стоить.

И ещё был Талино, штурман, чьё имя теперь стало синонимом трусости, который когда-то хорошо служил своему миру и капитану, но умер несчастным и, видимо, сумасшедшим на Окраине. Конечно, я был в долгу перед ним и остальными.

Люди Хольтмейера всё ещё устанавливали укрытия, когда я медленно поднялся над деревьями и повернул на запад, в омытое солнцем небо. По океану были разбросаны тысячи островов. Конечно, обыскать их все было бы невозможно. Но ведь кто-то оставил «Корсариус». То ли этот кто-то хотел помучить Кристофера Сима своим присутствием, то ли оставить его в знак того, что не забудут о нём. Но всё-таки они оставили его, и я задался вопросом, не разместили ли они Сима вдоль траектории, прямо под орбитой «Корсариуса».

Я ввёл данные курса в компьютер флаера, задал скорость чуть ниже звуковой и выровнялся на высоте трёх тысяч метров. Затем проинформировал «Тенандром», где нахожусь, и уселся поудобнее, прислушиваясь к ветру. Море внизу было спокойным, чистым и невероятно синим. Сквозь утреннюю дымку плыли белые облака. Такой пейзаж вполне мог быть и на Окраине, и на Земле, и на Аквариуме.

В сущности, это был чудесный мир.

Едва взглянув, я миновал группу лишённых растительности песчаных островов. Их берега, как и все берега на этой планете, были лишены чаек, неизбежно встречающихся вблизи океанов на обитаемых мирах. (Птицы здесь не появились и, по мнению Джесперсона, никогда не появятся.)

Я сбросил скорость, чтобы обследовать серебристый архипелаг в северной умеренной полосе: скалистые клочки леса, выступающие из зеркальной глади, постепенно уменьшающиеся острова, уходящие на северо-запад. Но там были только гранит и деревья, и вскоре я уже летел дальше.

Ближе к вечеру перед самым закатом я пересёк южное полушарие и приблизился к Y-образному вулканическому острову. Весь он был покрыт пышной тропической растительностью, состоящей из пурпурно-зелёных папоротников и громадных белых цветущих растений. Спокойные озёра отражали небо, а с одинокой горы стекали ручьи. Я обосновался на берегу, выбрался из флаера, поужинал и смотрел как «Корсариус» перемещается над моей головой — тусклая белая звезда в потемневшем небе.

Связавшись с Сейдж, я сообщил ей, что ищу Кристофера Сима, выслушал её мнение, что я спятил, и сказал, что ей понравится вид на пляж в том месте, где я сейчас нахожусь. Макирас усомнилась в этом и добавила, что Джесперсон сделал открытие, связанное с амфибиями, причём его люди пришли в восторг. «Учитывая, что у нас тут летает «Корсариус», — пояснила капитан, — они довольно легко поддаются возбуждению».

Воздух был прохладным и свежим, а шум прибоя почти завораживал. Я заснул в кабине с открытым фонарём. Это являлось нарушением правил техники безопасности, которое вызвало бы гнев капитана.

Утром я отправился в путь над бескрайним океаном. Небольшие ливневые шквалы проносились над его поверхностью, и где-то в южных морях сильный шторм заставил меня подняться на большую высоту. В середине дня чёрное небо посветлело, и я спустился сквозь морось, полную луковицеобразных воздушных растений этой планеты, к океану, внезапно затихшему. Пообедал я на длинной узкой косе, которая, вероятно, полностью уходила под воду во время прилива. (У планеты имелись две луны солидных размеров, и когда они выстраивались в одну линию и двигались в одном направлении, приливы были яростными.)

После долгих часов, проведённых во флаере, мне было тесно, и я беззаботно прогуливался по пляжу, наслаждаясь морем и уединением. Крошечных членистоногих существ с мягким панцирем выбрасывало на берег с каждой волной. Многие зарывались в песок, другие торопливо перебирались через косу и возвращались в океан с другой стороны. Заворожённо наблюдая, я заметил, что всё движение было в одном направлении. Это выглядело странным. К тому же явление, казалось, ускорилось. Ракообразные и другие существа, которых было трудно опознать, всё чаще выбирались из прибоя, пересекали полосу и исчезали в волнах.

Я ломал над этим голову, когда заметил в воде какое-то растительно-бурое пятно, плывущее в мою сторону. Оно находилось сразу за прибоем, дрейфуя к внешним бурунам. По мере того как оно приближалось, пена становилась мутной, а волны — почти липкими.

Два блестящих чёрных валуна выкатились на берег. Один остановился, как будто внезапно почувствовав моё присутствие. Он распахнулся, и пучок живых тёмных веточек медленно стал разматываться в мою сторону. Я попятился, вне его досягаемости. Неторопливо, он вернулся в свою раковину, и оба создания пересекли берег и плюхнулись в океан.

Я быстрым, нервным шагом направился к флаеру, но внезапный пронзительный свист заставил меня задержаться. Обернувшись, я увидел, что существо, похожее на дельфина, бросилось на берег в нескольких метрах передо мной. Прибой лениво катился вдоль его боков, кипел и, казалось, втягивал животное обратно в себя. Дельфин обратил на меня тёмные умные глаза, и я снова услышал этот пронзительный свист и распознал в нём ужас. Дельфин боролся с мутным приливом и пытался подняться выше на берег, словно хотел вырваться из объятий океана. Но мало продвинулся вперёд и, кажется, сдался, когда мутная волна обрушилась сверху.

Наши глаза встретились в обоюдном ужасе. Вторая вязкая волна поднялась вокруг него, и когда она отступила, животное исчезло. Через несколько мгновений я увидел спину и слабую борьбу в воде. А затем всё успокоилось.

Тем временем бурый прилив набирал силу. Поток морских животных через песчаную полосу прекратился. Некоторые были схвачены, и их тащило обратно. На берег больше никто не выбирался.

Мне этого было достаточно. Я в панике бросился к флаеру. Прилив продолжал накатываться. Несколько ручейков уже перебрались через косу и исчезли в океане по другую сторону. Я отчаянно зашлёпал по ним. Они растеклись и засасывали мои ботинки. Слава богу, я не пошёл босиком, хотя меня так и подмывало это сделать.

Флаер был всего в сотне ярдов. Около него виднелись лужи. Бурая волна хлынула в них, и они начали увеличиваться.

Я потерял равновесие и упал, окунув руки в липкую жижу. Она обожгла меня, я закричал и вскочил на ноги, вытирая руки о жилет в попытке стряхнуть с себя эту гадость.

Волна достигла шасси и трапа. Я брёл через неё в панике, хотя, по-моему, всё равно двигался как в замедленной съёмке, боясь разбрызгать эту дрянь, изо всех сил стараясь с каждым шагом высвободить ботинки. Я с облегчением увидел, что волна, похоже, не в состоянии взобраться выше.

Её капли попали на мой комбинезон. Пробежав последние несколько метров, я рухнул на ступеньки трапа. Тварь обвилась вокруг моих ступней и попыталась оттащить меня назад. Я оставил ей оба ботинка.

И содрогнулся при мысли об участи Кристофера Сима и его людей.

***

Двумя часами позже я мрачно парил в сером, затянутом тучами небе, наблюдая, как мониторы рисуют рваную линию на длинном изгибе горизонта. Меня всё ещё сильно трясло, и я пообещал себе никогда не покидать кабину на неизвестной территории. Шёл дождь, но ветра не было. Океан был гладким и спокойным, но я не мог отвлечься от мыслей о том, что может скрываться под поверхностью. Я рассказал Сейдж о случившемся, и она посоветовала мне вернуться на основную базу и успеть на следующий рейс к кораблю. Я думал над этим, но мне такое решение показалось бы трусостью. Так что я стиснул зубы, сказав, чтобы она не волновалась, и продолжил полёт.

Просто оставайся на борту. Отныне это был мой девиз.

В тумане справа от меня появился пик. Гранит, истёртый морем и непогодой.

Я полетел дальше.

Были и другие — целая гряда башен, плавно поднимающихся из океана почти параллельно орбите «Корсариуса». Часть из них была сломана и обрушена, возможно, из-за давних землетрясений. Формация была настолько геометрически правильной, что я не мог отделаться от ощущения, что смотрю на спланированное сооружение. Мне пришло в голову, что, если бы люди, прибывшие с Симом, знали об опасностях этого океана, то вершина одного из этих пиков была бы именно тем местом, которое бы они выбрали.

Я двигался среди них, следуя течениям, прислушиваясь к ровному ритму скал и прибоя. Я искал весь день и, когда наступили сумерки, приземлился на одну из вершин. Дождь прекратился, высыпали звезды, заливая линию башен и бурлящий океан ярким белым светом. Но спалось мне плохо. И я оставил фонарь закрытым.

***

Когда я проснулся, красноватое солнце стояло уже довольно высоко, воздух был холодным и чистым. Я связался с «Тенандромом»: мне сказали, что мой флаер нужен на участке Хольтмейера, и капитан будет благодарна, если я его верну.

Меня радовало, что я снова в воздухе, но, пролетая над этими серыми башнями, я твёрдо знал, что прав насчёт Сима. И что доказательство здесь. Где-то.

Я едва не пропустил его, ожидая, что они выберут вершину одного из пиков. Вместо этого на относительно узком выступе между вершиной и морем, я нашёл то, что искал: купол.

Но он был невелик, и, приблизившись к куполу, я понял, что ошибался. Они не высадили Сима с его командой. И я с холодной, как лезвие ножа, внезапностью понял, почему у Семёрки не было имён!

Господи! Они оставили его здесь одного!

Я кружил около получаса, находя, чем заняться: проверяя питание; раздумывая, не вызвать ли Макирас; рассуждая, не лучше ли, в конце концов, оставить легенды в покое. Но я не мог просто так всё бросить.

Опоздав на два столетия, я плавно опускался сквозь солёный воздух.

***

Ветер дул по откосу. Карниз представлял собой сплошную скалу. Там не росло никакой зелени, и ни одно существо не обосновалось на этой мрачной глыбе. Вокруг валялось несколько валунов и немного гравия. У края выступа виднелось несколько разбитых плит. Пик возвышался над головой, а океан лежал далеко внизу.

Стоя в одних носках перед куполом, я нерешительно разглядывал его практичные очертания, самодельную антенну, установленную на крыше, тёмные окна с задёрнутыми шторами. Океан безостановочно грохотал, и даже на такой высоте воздух был влажным.

В отличие от «Корсариуса», этот карниз не создавал ощущения недавнего проживания. Под действием сил природы купол потерял первоначальный цвет и слегка покосился, вероятно, из-за землетрясения.

Могила Кристофера Сима. Не очень-то элегантный конец на этой грубой скале, под белой звездой корабля, благополучно пронёсшего его через столько опасностей. Они, как я полагал, собирались вернуться за ним, когда война закончится и всё остальное будет уже не важно. А может быть, они оставили «Корсариус» в знак обещания. Но, вероятно, всё пошло наперекосяк.

Купол был слишком мал, чтобы вместить больше двух или трёх человек. Он был исцарапан и выщерблен, а антенна обломилась и лежала на земле рядом с ним. Дверь была сконструирована таким образом, что при необходимости могла служить воздушным шлюзом. Она оказалась закрытой, но не герметично, поэтому мне удалось поднять щеколду и отворить её. Свет внутри был серым, и я ждал, пока купол проветрится.

Там стояли два кресла, стол, несколько книг, письменный стол и пара ламп. Интересно, прилетел ли сюда Тариен, проделав долгий путь от Эбоная? Произошло ли между братьями последнее объяснение, возможно, в этой самой комнате? Умолял ли Тариен брата продолжить борьбу? Тогда возникла бы ужасная дилемма. У людей было так мало символов, а час был столь отчаянный. Они не могли позволить Симу остаться в стороне от битвы, как поступил Ахилл. В конце концов он, видимо, остался непреклонен, и Тариен, наверное, почувствовал, что у него нет другого выхода, кроме как схватить брата и под каким-нибудь надуманным предлогом распустить экипаж. (Или же разъярённый Кристофер Сим сам сделал это перед встречей с Тариеном.) Потом заговорщики выдумали легенду о Семёрке, имитировали гибель «Корсариуса», а после окончания боя, привезли Кристофера сюда вместе с его кораблём.

Тариен погиб несколькими неделями позже, и, возможно, все, кто разделял его тайну, погибли вместе с ним. Или, может быть, они боялись, одержав победу, гнева своей жертвы. А я стоял в дверях и гадал, сколько же лет это крохотное пространство служило Симу домом?

«Он бы понял, — думал я. — А если бы каким-то образом смог узнать, что и Окраина, и Токсикон, и даже Земля, всё-таки выступили, он бы, возможно, утешился».

В компьютере ничего не оказалось. Это показалось мне странным; я ожидал последнего сообщения, возможно, обращения к его жене на далёкую Деллаконду, или к людям, которых он защищал.

Почувствовав, что стены начали надвигаться на меня, я выбежал наружу, на карниз, определявший когда-то границы существования Кристофера Сима.

Я обошёл купол по периметру, взглянул на плиты и стену, вернулся обратно вдоль края пропасти, пытаясь вообразить себя покинутым в одиночестве на этой планете, в тысяче световых лет от живого существа, с которым мог бы перекинуться хоть словом. Наверное, океан показался бы мне привлекательным выходом из положения.

Над моей головой пролетел «Корсариус». Кристофер мог видеть его каждый вечер в ясную погоду.

И тут я заметил буквы, высеченные на каменной стене прямо над моей головой. Слова были глубоко высечены в граните, угловатые буквы, ярость которых казалась очевидной, хотя язык был мне непонятен:

ώ ποποi! ώ ΔηµοτθÉυης!

Это был приступ тоски, обращённый к Демосфену, великому афинскому оратору, чьё красноречие укротило Эгейское море. Сим до конца остался приверженцем классицизма.

Компьютер не смог вместить в себя последний протест Кристофера Сима. Демосфеном, безусловно, следовало считать его брата-оратора. Но меня тронуло, что это был крик боли, а не ярости. Учёные впоследствии согласились с этим. В конце концов, утверждают они, ни один человек в таком положении не снизошёл бы до обыкновенной насмешки. Упоминание об афинском государственном деятеле означало признание, вероятно, после долгих размышлений, вызванных его жалким положением, что Тариен выбрал правильный путь. Таким образом, послание на скале можно было прочесть как акт прощения, совершенного любящим братом в его финальной точке.

Репутация братьев сильно не пострадала. Более того, в просвещённом обществе Кристофер и Тариен поднялись до уровня трагических персонажей. Драматурги и романисты раз за разом воссоздавали противостояние на уступе между ними, а предположение о том, что братья обнялись и расстались в слезах, стало частью фольклора.

Но я размышлял об этом, и убеждён, надпись означает что-то другое. Я много читал о Демосфене с того дня, когда стоял перед посланием на скале. Он использовал свои великие ораторские способности, чтобы убедить свою несчастную страну начать войну с Александром Великим. По-моему, последнее слово всё ещё оставалось за Кристофером Симом.

Конец

Примечания

1

(прим. переводчика) При написании романа «Военный талант» автор использовал текст этого рассказа, немного его изменяя. А порой, и не внося изменений. Поэтому некоторые места в тексте для тех, кто изначально читал роман, могут показаться знакомыми.

2

Доплеровский радар — радарное навигационное устройство, основанное на эффекте Доплера — изменении частоты (или длины волны) из-за движения объекта по отношению к наблюдателю. Это устройство используется для измерения разности частот между отправленным импульсом и возвращённым. На основе этой разности судят о скорости движения предмета, от которого отразился луч радара. Измеренные величины показываются на экране прибора.

3

Звёздное поле (англ. Starfield) — набор звёзд и межзвёздного газа, видимых в поле зрения произвольного размера, обычно в контексте некоторой области интереса на небесной сфере.

4

tout de suite (фр.) — немедленно, тотчас, сейчас же, сразу.

5

(прим. переводчика) Предпочитаю продолжать считать слово «кофе» мужского рода.

6

(прим. переводчика) В переводе романа «Военный талант» данные символы переведены как «кириллические». Но в оригинале используется слово «Cerullian», поэтому я решил их назвать «керуллийскими».

Content

Макдевит Джек Голландец

Джек Макдевит

Голландец

Примечания