Сара Гриствуд

Тюдоры. Любовь и Власть. Как любовь создала и привела к закату самую знаменитую династию Средневековья

Посвящается моей племяннице, Фрейе Уэст

Sarah Gristwood

THE TUDORS IN LOVE:

The Courtly Code Behind the Last Medieval Dynasty

© Sarah Gristwood, 2021

© Филосян А., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2024

КоЛибри®

* * *

Мастер-класс по тому, как можно соединить огромный канон академических исследований и восхитительное увлекательное повествование.

Элисон Уэйр, писательница, автор книг «Королевы завоеваний», «Елизавета Йоркская», «Леди Элизабет»

Проза Гриствуд такая же обольстительная, как и ее предмет. Будьте готовы влюбиться!

Wall Street Journal

Гриствуд увлекательно освещает разницу между романтикой и реальной политикой.

The Times

Захватывающе и завораживающе.

Кейт Уильямс, историк, автор книг «Young Elizabeth: The Making of the Queen», «The Betrayal of Mary, Queen of Scots»

Куртуазная любовь разбивается о жестокость политики, и мы получаем захватывающую – и разбивающую сердце! – историю о женщинах королевской семьи, попавших в ловушку…

New York Times Book Review

Одна из самых важных книг, которые были написаны о Тюдорах в последние годы.

Трейси Борман, историк, писательница, автор книги «Частная жизнь Тюдоров»

Замечательный анализ того, как династия Тюдоров использовала «стильную и стилизованную игру» куртуазной любви… восхитительные дополнительные детали раскрывают личные связи между историческими личностями. Свежий и манящий взгляд на столь тщательно изученную династию.

Publishers Weekly

Пролог

Ристалище, Йорк-хаус, 2 марта 1522 года

Празднества по случаю Прощеного вторника[1] были тематическими – посвященными теме сердца. Пульсирующее, беззащитное, пронзенное множество раз – этот символ встречался везде и всюду.

Граф Девонширский и лорд Рус сражались на турнирах в костюмах из белого бархата с вышитым сердцем, поделенным надвое цепью. Вышивку обрамляла надпись «Сердце мое между отрадой и болью». Энтони Кингстон и Энтони Книвет облачались в пунцовый атлас с изображением сердца, окаймленным голубым кружевом и золотой надписью «Мое сердце связано». Одеяние Николаса Дэррела из черного атласа было усеяно сердцами, поверженными наземь или разорванными на куски, а вышитый серебряными буквами девиз гласил: «Мое сердце разбито». Однако наибольшее значение для эпохи имело лишь одно сердце – сердце короля Генриха VIII.

По свидетельству хрониста Эдварда Холла, скакун короля был накрыт серебряным полотном, расшитым золотыми буквами. Его эмблема изображала «израненное сердце мужчины», а девиз гласил: Elle mon coeur a navera[2]. Любящего мужчину возвеличивали чувства к даме, державшей его на расстоянии, – это было старинное пристрастие к возвышающему страданию, которое с давних времен всецело подчинило воображение аристократов Европы. Неудивительно, что в более позднюю эпоху такую любовь прозвали «куртуазной» – то есть придворной. Столь же неудивительно, что Тюдоры – эта цепкая, хваткая, изощренная династия – предались куртуазной любви с особым пылом.

Основатель династии Генрих VII использовал легенды о короле Артуре и рыцарские штампы, чтобы обосновать вступление Тюдоров в королевский клуб. Генрих VIII считал куртуазную любовь оправданием своей весьма бурной брачной жизни. А дочь Генриха VIII Елизавета в конце концов преобразила образ куртуазной любви, чтобы подарить голос своей противоречивой женской монархии.

Ритуал рыцарского турнира с его тщательно отрепетированным боевым спектаклем олицетворял всю пышность тюдоровского двора. В мире, где одним из важнейших атрибутов монарха было королевское «величие», ключевую роль играла культура парадности, подчас доходившей до притворства. Драматизм присутствовал во всем. На пиршестве сама еда была призвана скорее удивлять, чем удовлетворять голод: по залу описывал торжественный круг то запеченный павлин с хвостом из собственных перьев, то мифическое существо «кокатрис» (передняя часть петуха соединялась с задней частью свиньи). Гости с нетерпением предвкушали, какими изощренными фантазиями поразят их воображение на этот раз, и отдавали должное хозяевам возгласами восторга и изумления.

В тот Прощеный вторник, после рыцарского турнира, главный советник Генриха, кардинал Уолси, устроил званый ужин в честь короля, его придворных и послов. Йорк-Плейс (позднее – дворец Уайтхолл), огромное лондонское имение Уолси, являл собой настоящее воплощение роскоши и расточительности. Очевидцы свидетельствовали, что в коллекции Уолси было столько баснословно дорогих гобеленов, что он мог полностью обновлять убранство дворцовых стен каждую неделю. Библейские сцены изображались на них столь же колоритно (во всех смыслах), как и сюжеты античной мифологии; сцены из повседневной жизни – охота и сбор урожая, любовные утехи и игра на лютне – переосмысливались и превращались в безвременные исторические картины. (Величайший гобелен, известный как «Триумф целомудрия над любовью» и восходящий к поэме Петрарки, по иронии судьбы в итоге оказался в коллекции короля.)

Во время трапезы бесконечное разнообразие мясных блюд сменялось изобилием овощных салатов и сыров. В конце концов, на подходе была унылая пора Великого поста, как бы искусно повара короля и кардинала ни умели готовить угрей, вяленую треску, морскую и пресноводную рыбу. Дальше гостей провожали в огромный зал, украшенный ветвями деревьев и дорогими восковыми свечами.

В глубине зала стоял зеленый деревянный замок – одна из тех роскошных причуд, которым суждено прожить всего один вечер и в которых так преуспел двор Тюдоров. Длинные списки королевской отчетности содержат детальные описания расходов на эти короткие, но полные драматизма постановки: на блестки и костюмы, на древесину и плотницкие работы. Всего несколько лет спустя в течение нескольких недель двор восхищался военным оснащением еще одного подобного замка-обманки, с восторгом постановив, что его «невозможно взять натиском, только измором». Современным эквивалентом таких представлений можно считать сценографию театральной постановки или павильон для кинопроизводства[3]. Но происходило это за полвека до того, как на Британских островах, в Лондоне, был построен первый театр. И хотя в церемониях и народных зрелищах того времени преуспевала в первую очередь церковь, для того чтобы принять новую, светскую религию рыцарства, нельзя было придумать лучшей сцены, чем королевский двор.

Замок венчали три башни, над каждой из которых развевалось знамя: на первом было изображено три повергнутых сердца, на втором – женщина, сжимающая в руке сердце мужчины, а на третьем – дама, крутящая мужское сердце в руках. Замок был одной из зрелищных «маскировок», олицетворявших либо опасность, от которой дам нужно спасать, либо само сердце дамы. Дамы, которые защищали крепость, выбрасывая из нее розы, фигурировали и в средневековом бестселлере о куртуазной любви – «Романе о Розе». Три башни замка занимали восемь женщин, одетых в белый атлас с вышитыми золотом именами: Красота и Честь, Милосердие и Щедрость, Постоянство и Упорство, Доброта и Сострадание – именно такими качествами должна была обладать идеальная галантная дама. Такие «живые картины» можно считать домашним эквивалентом рыцарского турнира – той же ареной для соревнований и демонстрации умений – с той только разницей, что главная роль здесь отводилась женщинам.

Перед замком, как комичные карикатуры, стояли еще восемь «дам» (мальчики-певчие из Королевской часовни, разряженные в «индийские» одежды) с такими именами, как Надменность и Ревность, Презрение и Черствость. Они замерли, готовые защищать Château Vert[4]. Потом в зале появились маски: переодетые лорды в золотых шляпах и синих накидках с именами, олицетворяющими рыцарские добродетели: Благородство, Юность, Верность, Учтивость. Их представитель, Страстное желание, был одет «с ног до головы в алый атлас с узором из горящих золотых факелов». Рыцари умоляли дам спуститься к ним, но Презрение и Надменность ответили отказом, и тогда Страстное желание отдал приказ к атаке.

За пределами здания раздались залпы из настоящих пушек, и рыцари обстреляли замок финиками и апельсинами. Дамы нанесли ответный удар розовой водой и леденцами (а у поддельных дам – Презрения и компании – в ход пошли «банты и шары»). Но вот «наконец крепость пала». Презрение и Надменность спаслись бегством, а лорды схватили «благородных дам» под руки и свели их вниз из башен замка, после чего те и другие «вместе исполнили прелестнейший танец». Продуманные па придворного танца соответствовали тщательно спланированным этапам любовной игры, напоминавшим ходы в любой игре на удачу или ловкость. Преуспевающий куртье – будь то мужчина или женщина – должен был демонстрировать мастерство во всем, в том числе в luf talk – галантном языке любви.

Но кто та самая дама, которой удалось на этом замысловатом празднестве пронзить сердце Генриха стрелой любви? Это должна была быть законная жена Генриха, Екатерина Арагонская, с чьей лентой он так часто выступал на рыцарских турнирах. В конце концов, прием был специально организован в честь послов ее королевского дома. Но Екатерина, приближаясь к 40 годам и выходу из детородного возраста, старела понемногу, со степенным благородством, омраченным лишь горьким сознанием того, что она так и не подарила Генриху жизнеспособного сына.

Той дамой могла быть и Мария Болейн, ставшая любовницей короля благодаря своему очарованию и покладистому характеру. И лишь задним числом можно отметить, что на празднестве (и это станет ее первым засвидетельствованным появлением при английском дворе) присутствовала еще одна дама, которая войдет в историю. Брюнетка, отнюдь не слывшая красавицей, но, подобно драгоценному камню, отшлифованная до яркого блеска в юности, которую провела при нескольких европейских дворах. Искусная актриса и меткая лучница, чьи стрелы угодили прямо в сердце Генриха, которая, однако, сама пала жертвой куртуазных причуд.

На исходе вечера гостей ждал пир: кульминация изысканного показательного выступления. Заварные пирожные и цукаты, позолоченные пряники и ароматизированные вина – но сначала актеры сняли маски. Никто из гостей не удивился (как бы искусно они ни изображали изумление) тому, что предводителем лордов оказался сам король Генрих. За маской Красоты скрывалась его сестра, Мария Тюдор. Доброту, как нетрудно догадаться, играла Мария Болейн. Маска Постоянства принадлежала Джейн Паркер, которая вскоре выйдет замуж за брата Марии, Джорджа Болейна, а маска Упорства – их сестре, той самой новенькой при дворе, искусной исполнительнице куртуазного спектакля… звали ее Анна Болейн.

Предисловие

Эта книга повествует о том, как любили Тюдоры – династия, чьи смертельные драмы опровергают мнение, что они были одержимы идеей любви. Династия, в которой последний отблеск Средневековья отразился столь же ярко, насколько забрезжил современный мир, где станет нормой брак по любви (наряду с быстрыми углеводами, денежной экономикой и конституционной монархией).

Однако эта книга посвящена еще и истории куртуазной любви – неуловимого, но всепроникающего идеала, который доминировал в истории европейской мысли в течение многих веков. Именно в этом феномене кроются ответы на самые интригующие вопросы о династии Тюдоров. Зачем Генрих VIII женился шесть раз? Почему Анне Болейн суждено было умереть? Почему фавориты Елизаветы I – Лестер, Хэттон, Рэли и другие – чествовали ее как богиню, сошедшую с небес?

Взгляд на сагу о Тюдорах сквозь призму куртуазной любви как ничто другое проливает свет на самую экстравагантную королевскую династию Англии. Но чтобы отыскать корни этой иллюзии, нужно исследовать период, предшествующий эпохе Тюдоров, – отправиться еще на 300 лет назад. Только восстановив контекст прошлого – далекого прошлого даже для самих Тюдоров, – можно по-новому взглянуть на события, которые могут показаться странными или необъяснимыми, если рассматривать их исключительно с перспективы дня сегодняшнего.

Именно кодекс куртуазной любви сделал возможными столь длительные ухаживания Генриха VIII за Анной Болейн, и в конце концов, вероятно, именно он стал причиной ее падения. Увлечение Анной – своего рода профессиональный риск для всех, кто изучает историю Тюдоров. В процессе работы над этой книгой я поймала себя на том, что вьюсь вокруг нее, как осторожный охотник, в страхе, что сам мой энтузиазм интереса заставит добычу насторожиться и ускользнуть. Однако при всем бесконечном многообразии мнений и теорий о фигуре Анны настоящей ересью для ее истинных сторонников будет утверждение, что ее удивительная судьба – лишь одна из глав очень долгой истории.

То же самое куртуазное вероучение – обновленное и переосмысленное – сыграет незаменимую роль в становлении суверенитета дочери Анны, королевы Елизаветы. В период ее правления эта идея, по всей видимости, издаст последний вздох. Но изучение Тюдоров сквозь куртуазную оптику не только открывает нам новый угол зрения на хорошо известные сюжеты, но и придает новую значимость, к примеру, истории племянницы Генриха, леди Маргариты Дуглас, и так называемой Девонширской рукописи – сборника стихотворений, с помощью которых она общалась со своими друзьями. Куртуазная оптика также проливает новый свет на фигуру сестры Генриха, Марии, на поздние браки Генриха и даже, вероятно, на историю его зятя, короля Испании Филиппа II. Она дает и некоторое понимание максимально запутанной и поэтому малоизученной связи Елизаветы с графом Эссекским в последние годы ее жизни, хотя к этому времени куртуазные идеи приняли вид несколько искаженный.

Помните, какой восторг в детстве вызывал у нас калейдоскоп? Когда впервые его встряхиваешь, подносишь к глазам и наблюдаешь, как крошечные цветные частицы по волшебству складываются в идеальный узор. Примерно таким же образом идея куртуазной любви становится ключом или кодом для большинства любовных союзов, сформировавших XVI век. Я заканчивала эту книгу на фоне глобальной пандемии и переживания тяжелой личной утраты. Но мне придавала сил мысль, что еще никогда на протяжении 20 лет исследования тюдоровской эпохи у меня не было такого сильного ощущения, что эта история хочет, чтобы ее поведали миру.

Куртуазная любовь зарождалась как литературная фантазия – элегантная стилизованная игра, достаточно прорывная, чтобы захватить воображение интеллектуалов, и достаточно масштабная, чтобы в нее ударились широкие массы, лишь смутно постигавшие ее тонкости. В центре этой фантазии находился образ любящего рыцаря, обязанного служить своей даме, – служить, если нужно, без надежды на вознаграждение, поскольку нередко его возлюбленная была замужем за другим или имела более высокое положение в обществе, чем он.

Фантазия совершенно не соответствовала реальности, поскольку дело происходило во времена, когда по закону женщины были вынуждены во всем подчиняться мужчинам, а брак между аристократами оставался лишь вопросом родительских договоренностей, передачи права собственности, династического продвижения и политической необходимости. Но несмотря на это – а может быть, именно благодаря этому, – власть куртуазной фантазии над сердцами и умами европейской элиты очень долго не утрачивала силу. Идее куртуазной любви очень быстро стало тесно в рамках литературы. В конце концов, нам ли в наш век фейковых новостей не знать, что в этом мире нет ничего мощнее интересной истории.

Мечта о куртуазной любви родилась из реальной человеческой потребности: люди были недовольны жесткими ограничениями, которые церковь и государство стремились наложить на область человеческих привязанностей и чувственности. Если правила твердят нам, что брак относится к сфере прагматизма и политики, если удовлетворение полового влечения допустимо лишь в целях деторождения, почему бы нам самим не изобрести законы альтернативной, более приемлемой реальности? Прежде чем стать основой для любовных представлений династии Тюдоров, это мощное воображаемое строение уже простояло более трех столетий. И вполне могло пережить их самих.

Обычно, если в названии книги фигурирует слово «любовь», хочется держаться от этой книги подальше. За таким названием может легко скрываться шоколадный кекс с затхлым запахом фиалкового крема. Тема куртуазной любви, напротив, вызывает живейший интерес своей неоднозначностью. Знаменитый медиевист и автор «Хроник Нарнии» К. С. Льюис в своей программной работе 1936 года «Аллегория любви» характеризовал куртуазную любовь как многовековую силу, в сравнении с которой «Ренессанс – легкая рябь на поверхности литературы»[5]. Тем не менее само ее существование за пределами чисто литературной игры ставится под сомнение многими современными историками. В 1968 году, в эпоху, которая гордилась тем, что стряхнула завесу с вопросов сексуальности, Д. У. Робертсон сетовал, что концепции куртуазной любви недостает интеллектуального веса, а некоторые его коллеги «преподают средневековые тексты под мелодии группы Hearts and Flowers[6]». И многие с ним соглашались – хотя на самом деле сага о куртуазной любви среди прочего повествует о крайних формах насилия, одержимости и эмоциональной жестокости[7].

Мало кто сегодня мог бы предположить – а это игриво изображали литераторы XII века и дотошно исследовали ученые много столетий спустя, – что Алиенора Аквитанская и ее современницы председательствовали в настоящих «судах любви», пытаясь найти ответ на сложный вопрос, может ли любовь, то есть чувство, существующее по свободному велению сердца, в принципе существовать в рамках повседневной рутины супружества. Но отвергнуть эмоциональную силу концепции, лежащей в основе художественной жизни четырех столетий, значит лишить себя доступа к целому спектру переживаний. (Не говоря уже о роли куртуазной любви во взращивании широких представлений о романтической любви, которые до сих пор господствуют в общественном сознании.) Такое лишение самих себя права голоса представляется особенно странным решением на фоне того, как – отчасти из-за пандемии COVID-19 – мир то съеживается, то распахивается перед нами в зависимости от наших собственных представлений о нем, независимо от шума и суеты внешней реальности.

Принципы, которыми руководствовались Тюдоры, и их эмоции заслуживают изучения не меньше, чем законы, которые они принимали, и битвы, в которых сражались. Возможно, некоторый скептицизм по отношению к куртуазной любви объясняет тот факт, что она, по крайней мере теоретически, ставила женщин выше мужчин, да и в целом эмоциональная сфера традиционно считалась чисто женской прерогативой. Другие подходы к тюдоровской или средневековой истории – военный, дипломатический, юридический, конституционный – неизбежно тяготеют к выдвижению на первый план опыта мужчин, которые вели войны и принимали законы.

Биографический подход нередко акцентирует внимание на историях нескольких выдающихся женщин, чья жизнь достаточно подробно описана. Но таким описаниям зачастую недостает информации о внутренней жизни героини, которая остается для нас такой же двухмерной, как иллюстрация в старинной рукописи. Несколько лет назад в процессе работы над книгой «Сестры по крови: женщины, стоящие за Войной Алой и Белой розы» (Blood Sisters: The Women Behind the Wars of the Roses) меня болезненно поразила история Сесилии Невилл – матери Эдуарда IV и Ричарда III. Хотя нам известно, что ей пришлось стать свидетельницей казни одного из ее сыновей, герцога Кларенса, по приказу другого сына, а третьего подозревали в убийстве ее внуков, Тауэрских принцев, мы не располагаем никакими свидетельствами о том, что она по этому поводу думала или чувствовала, на чьей была стороне. Вероятно, одна из причин нашего непреходящего увлечения Тюдорами заключается в том, что для их эпохи острый дефицит доступных исторических источников внезапно сменяется обильным пиршеством: это позволяет нам не чувствовать себя жертвами досадной неопределенности.

Вместо того чтобы подвергать сомнению обоснованность идеи о куртуазной любви, лучше поразмыслить о ее пользе – прежде всего, для самой династии Тюдоров, воспользовавшихся старыми историями, чтобы укрепить доверие к новому режиму. И хотя, оглядываясь назад, мы можем заключить, что они положили начало современной эпохе, сами Тюдоры страстно желали изобразить себя легитимными наследниками долгой и благородной традиции средневековой монархии. Какими бы перспективными новшествами ни отличалось правление Генриха или Елизаветы, монета, которую они разыгрывали, – именно прошлое, а не будущее. Куртуазные идеи были полезны и для женщин, изо всех сил пытавшихся найти свое место в авантюрном XVI веке и жадно державшихся за кодекс, который, казалось, дарил им не только автономию, но и превосходство.

Сегодня изучение куртуазного кодекса полезно еще и для тех, кто стремится проникнуть в сознание средневекового человека. Оно дает нам редкую возможность говорить с Тюдорами на равных, наслаждаясь одними и теми же произведениями исторической беллетристики. Они, как и мы сегодня, были потребителями куртуазных фантазий. До нас не дошло ни одной иллюстрации осады Зеленого замка на пиршестве 1522 года, но мы можем составить представление о ярком образе, который вдохновил его создателей.

На 300 с лишним великолепно иллюминированных пергаментных листах Псалтыря Латтрелла, созданного по заказу благородного господина из Линкольншира в первой половине XIV века, группа безвестных иллюстраторов, дав волю воображению, изобразила идеализированные сцены повседневной жизни, размышления о карьере и рыцарстве сэра Джеффри Латтрелла и странные фигуры полулюдей-полуживотных, с помощью которых Средневековье выражало темную сторону своих догматов. Среди прочего художники изобразили и осаду Замка любви: образ, уходящий корнями в башни и форты неприступного целомудрия Девы Марии. Пока рыцари в позолоченных доспехах деловито пытаются взобраться на стены башни, укрывшиеся в ней дамы энергично (хоть и не очень эффективно) защищаются, сбрасывая из башни цветы. Создается впечатление, что рыцарям не составит труда взять этот замок. Но вот следует ли им это делать… Именно этот вопрос отражал суть куртуазной идеи, хоть и казалось, что к XVI веку он уже разрешился в пользу мужчин.

Осада Замка любви – это образ, скорее взывающий к фантазии, чем призванный отражать реальность. Столетие спустя появится еще один образ, который, на мой взгляд, послужит той же самой цели. На одной из створок так называемого триптиха Верля, созданного в Кёльне в 1430-х годах, а сегодня хранящегося в мадридском музее Прадо, предположительно, изображена святая Варвара за чтением. (Средневековые изображения читающих женщин-святых встречаются на удивление часто, что, конечно, внушает оптимизм.) Поглощенная книгой, одетая в роскошную, но удобную одежду, она восседает на пышных подушках, рядом с ней в вазе стоит ирис, а за спиной в камине горит огонь. Окно ее комнаты открыто, за ним в отдалении видна строящаяся башня – место ее будущего заточения. Именно по этой детали можно идентифицировать девушку как святую Варвару, чей отец-язычник запер ее в башне, тщетно пытаясь уберечь от пагубного влияния кавалеров и христианства.

Мы можем предположить, что книга, которую девушка поднесла к лицу, посвящена христианской теологии, но при этом и книга, и открытое окно символизируют воображение, отпущенное на волю. Напрашивается параллель с современным миром, но это одна из ловушек, в которую очень легко угодить историку, если тот будет игнорировать глубочайшие различия в убеждениях между нами и людьми той эпохи. И все же трудно здесь не задуматься о нас сегодняшних – о любом современном начитанном подростке с развитым воображением.

От триптиха из музея Прадо и башни XIV века перенесемся в 1970-е в провинциальный английский кинотеатр «Одеон» – такой вот прыжок сквозь столетия. Но не будем забывать, что эта книга повествует еще и о долгой загробной жизни призрака, именуемого куртуазной любовью, а тот самый начитанный подросток впервые познакомился с ней среди потертых ковров и коробок с пакетированным соком на утреннем субботнем сеансе фильма-мюзикла «Камелот» (Camelot).

Эта лента впервые вышла на экраны в 1967 году, а потом из года в год возвращалась в прокат и стала для меня первым по-настоящему важным фильмом. Я мечтала походить на королеву Гвиневру в исполнении Ванессы Редгрейв в сверкающих белых мехах и посеребренных перчатках, обожаемую двумя мужчинами, из слегка ироничной фантазии Лернера и Лоу[8]. А главное – я была слишком молода, чтобы осознать эту иронию. Но очень хотела иметь такие перчатки. Ну что сказать: Средневековье встретилось с космической эрой.

Разумеется, дальше я посмотрела «Тысячу дней Анны»[9] с Женевьев Бюжо в главной роли, где трагедия оборачивается триумфом. А еще девчонки моего поколения выросли на телерекламе, в которой мужчина проделывал разные рискованные трюки, чтобы исполнить желание требовательной возлюбленной. Слоган гласил: «И всё это – ради любви леди… к батончикам Milk Tray». Путь от двора Тюдоров до Камелота не такой уж и длинный – на самом деле, в свое время его проделали сами Тюдоры. Путь от рыцарского кодекса чести до приторного шоколадного батончика может показаться подлиннее. Но таков он, этот призрак. Именно так он и работает. Плотно закройте все двери, повесьте решетки на окна, но призрак куртуазной любви все равно будет тут как тут.

Хорошо это или плохо, но сама идея – идеал – все еще жива, несмотря на то, что ее стандартизировали до неузнаваемости в романах, фильмах и песнях (как классических, так и популярных – можно сказать, от средневековых манускриптов до Мита Лоуфа[10]). Всепроникающая романтическая одержимость, называемая куртуазной любовью, до сих пор управляет нами. В ее долгой истории кроется великий вопрос: продлится ли волшебство? Выживет ли оно в браке, особенно в его сегодняшнем варианте? Куртуазная литература берется и за другие головоломки. Должна ли любовь причинять боль? Должен ли я любить кого-то только потому, что он любит меня?

Призрак куртуазной любви – это движущая сила наших самых опасных романтических установок и самых традиционных знаков внимания. Он был рядом, когда на палубах «Титаника» места в спасательных лодках первыми занимали дамы. Он и сегодня дает о себе знать всякий раз, когда мужчина открывает дверь перед женщиной. Он появляется на взлетной полосе в «Касабланке», когда Хамфри Богарт передает Ингрид Бергман мужу и гордо отворачивается, облагороженный любовью, словно какой-нибудь рыцарь из глубины веков. Все тот же призрак маячил на горизонте, когда Уильям Батлер Йейтс восхвалял в стихах ирландскую революционерку Мод Гонн – «наполовину дитя, наполовину льва», новую Елену Троянскую, чья «мощь красоты, натянутой, как лук»[11] сразила его наповал, в конце концов променявшую его на другого:

За что корить мне ту, что дни мои

Отчаяньем поила вдосталь, – ту,

Что в гуще толп готовила бои…[12]

Если перейти от возвышенного к земному, а то и слегка нелепому, – вероятно, все тот же призрак дал о себе знать, когда принц Гарри заявил британскому двору: «Меган хочет – Меган получает».

Возможно, именно в этом кроется одна из причин нашей очарованности Тюдорами: мы узнаем в них эту до боли знакомую игру, только сыграна она до последнего, фатального предела. Но изучение куртуазного кодекса также может помочь нам (особенно женщинам) понять немало собственных глубинных установок. Романтическое заблуждение, у которого мы до сих пор в плену, предлагало женщинам власть в эпоху, когда на самом деле у них ее не было и в помине. Но эта власть – смертельная ловушка.

Если у мужчины было право действия и свобода выбора, то женщине полагалось быть пассивным идеалом. И хотя в парадигме куртуазной любви разделение женщин на «мадонн и блудниц» упразднялось, женщина все равно считалась либо целью, либо наградой, либо богиней, либо уже обретенным, доступным трофеем. То есть вещью одноразового употребления. Анна Болейн не стала последней из тех, кто обнаружил, что ее образ меняется от одного к другому, во время романтической истории со своим известным возлюбленным. И сегодня, когда мы подвергаем сомнению многие наши установки об отношениях между полами, именно в этой сфере необходима общественная дискуссия, причем чем скорее, тем лучше. Система романтической любви, которая, казалось, подтверждала право женщины на физическую неприкосновенность, в конце концов привела к нормализации «символического» сопротивления (которое в итоге нам предстояло преодолеть) как части куртуазной игры. Тщательно исполненный спектакль отказа дамы становится просто одним из ходов на игральной доске.

В то время я не могла этого знать, но, когда киношники начали работать над своими магическими иллюзиями о Гвиневре и Анне Болейн, Жермен Грир[13] работала над книгой «Женщина-евнух». Феминистки середины и второй половины XX века, по-видимому, считали важным исследовать тему куртуазной любви во всей ее сложности. В главе «Миф среднего класса о любви и браке» Грир отмечает, что «не так давно господствовало совершенно иное представление о любви, не только отличное от добрачного ухаживания, но и совершенно враждебное браку».

Я родилась в 1960-е годы, с которыми так прочно ассоциируется феминизм Грир, и принадлежу к поколению, которое выросло, зная, что наши матери боролись за право сказать «да». За право быть теми, кто задает вопросы. Чего не хватало нам, так это права сказать «нет»: проблема, к которой только в наши дни удалось подступиться движению #MeToo. Мировоззрение, которое дотянулось до нас сквозь века, со времен зарождения куртуазной любви, казалось, было в состоянии вернуть нам это право, хотя цена могла оказаться весьма высокой.

Несмотря на то, что главной целью куртуазного искательства обычно провозглашалась дама, ее линия как самостоятельного персонажа могла быть поразительно неразвитой. А все, что позиционирует женщину главным образом как объект сексуального влечения, или «сексуальный объект», создает климат, в котором может иметь место сексуальное насилие[14].

В книге «Придворный», вышедшей в эпоху Тюдоров, Бальдассаре Кастильоне утверждал, что женщина должна «придерживаться некой трудной середины, словно составленной из вещей противоположных, доходя в точности до некоторых границ, но не переступая их»[15]. Сегодня каждое дело об изнасиловании на свидании показывает, насколько трудным остается поиск этой середины по сей день. Стоит ли удивляться, что мощный натиск таких неоднозначных напутствий сбивал с толку впечатлительных девушек?

Один из друзей молодости принцессы Дианы Спенсер рассказывал, что в 1970-е она без конца просила его возить ее на машине вокруг Букингемского дворца. Она говорила, что было бы очень здорово выйти замуж за принца Чарльза, «как Анна Болейн или Гвиневра». То, что уровень образования леди Ди был весьма ограниченным, – это известный факт, но могла ли она не знать, как кончили эти двое? Одной отрубили голову, другая балансировала на грани между сожжением на костре и заточением в монастырь. Скорее всего, Диана все-таки это знала, но все равно видела в них фигуры, чье мифическое влияние придавало им определенное могущество. Кто бы наставил тогда на путь истинный бесцельную, но не лишенную амбиций молодую девушку… Вероятно, мы с ней, принадлежа к одному поколению, просто смотрели одни и те же фильмы.

Любопытно, что Гвиневра наравне с Анной Болейн – главные героини моей истории. Это были женщины, которые отказались оставаться на вторых ролях.

Дил, графство Кент,

январь 2021 года

Часть I

Истоки

Куртуазность, куртуазия (Cortezia, cortoisie) – добродетели влюбленного в виде свода правил поведения при дворе, которым необходимо следовать.

Чего она желает, то и я.

Когда присядет, рядом преклоню колени.

Джон Гауэр. Исповедь влюбленного, ок. 1389

1

Кретьен, графиня и капеллан: XII в.

На протяжении веков «королева былого и грядущего» появлялась в разных обличьях. Однако главный образ жены короля Артура, королевы Гвиневры, среди дошедших до наших дней был создан Кретьеном де Труа при дворе графа Шампани во второй половине XII века.

Увидел рыцарь, как она

К нему склонилась из окна,

Что под железною решеткой.

Ее приветствует он кротко,

Она ответствует ему.

Взаимна страсть, и потому

В речах, которые вели,

Вы б ноты фальши не нашли,

Была чужда обоим низость.

В мечтаньях предвкушая близость,

Друг друга за руки держали,

Но ближе быть могли едва ли,

Сердились в сердца глубине,

Кляня решетку на окне[16].

На ней были – описывает Кретьен в своем «Ланселоте» – «сорочка белого белей» и «короткий только плащ прекрасный, подбитый мехом, ярко-красный»[17]: вероятно, это эквивалент моих вожделенных перчаток из фильма «Камелот»! Ланселот похваляется, что, если королева позволит ему попасть в свои покои, его не удержит железная решетка на окне. И хотя железо рассекает плоть его пальцев, он не чувствует боли и вырывает мощные прутья из оконного переплета.

И королева жестом плавным

Ему объятья распахнула

И сразу к сердцу притянула,

Когда на ложе увлекла.

Она героя приняла

Тепло, и ласково, и страстно,

Зане Любви в ней всё подвластно,

А так велела ей Любовь.

Пьянило счастье Ланселота,

Ведь государыня с охотой

Горячим ласкам отвечала,

В свои объятья заключала,

А он держал ее в своих.

Ему был сладок всякий миг

Лобзаний, ощущений нежных,

И в наслаждениях безбрежных

Такой восторг объял его,

Что о подобном ничего

Не говорили, не писали.

Я умолкаю, ведь едва ли

Повествовать об этом след.

Но радостей на свете нет

Изысканнее, слаще сих.

Рассказ мой умолчит о них[18].

Странность этого пассажа бьет наотмашь, как пощечина. Замужняя женщина в пяти минутах от адюльтера – причем с лучшим другом мужа – подается как идеал красоты и чуткости? Масла в огонь подливает и абсурдность происходящего: любовь Ланселота к Гвиневре – куртуазная любовь – достигает такого градуса ослепления, что сегодня выглядит абсолютным сумасшествием.

Ранее по ходу истории Ланселот находит на обочине дороги гребень с прядью золотых волос королевы на зубьях и заводит песнь:

Благодаря в душе судьбу,

К глазам, к устам, к лицу, ко лбу

Он подносил ее и млел,

И от восторга пламенел[19].

Кретьен пишет, что Ланселот не обменял бы прядь волос королевы и на целую телегу драгоценных камней. Он наблюдает за Гвиневрой в окно и, дождавшись, когда та исчезнет из поля зрения, пытается вылезти из окна и разбиться на смерть о землю. Потом ради ее любви он подвергает себя позору, забравшись в телегу для перевозки обычных преступников (отсюда альтернативный титул Ланселота – «Рыцарь телеги»). Гвиневра еще и винит его за то, что, прежде чем сделать это, он на мгновение помедлил. Дальше, чтобы спасти ее, он, окровавленный, ползет по мосту, состоящему из клинков мечей, и – самое сложное – подчиняется приказу королевы, чтобы угодить ей, изо всех сил стараться не победить, а проиграть на турнире[20].

Церковь считала женщин дочерьми грешной Евы: Тертуллиан называл их «вратами дьявола», а святой Иоанн Златоуст – самым опасным среди всех диких зверей. И все же Ланселот Кретьена, покидая покои Гвиневры, преклоняет перед ними колени, словно перед религиозным святилищем. Для средневекового общества, в котором командует церковь и доминируют мужчины, это выглядит крайне необычно и приводит в замешательство даже по современным меркам – ведь историю Ланселота и Гвиневры на протяжении многих лет рассказывали бесчисленное количество раз и продолжают пересказывать по сей день[21].

На протяжении более чем 800 лет тайны куртуазной любви не перестают очаровывать нас. Мы продолжаем впечатляться и некоторой абсурдностью происходящего (все-таки надо признать, что их губы рановато соединились в поцелуе), и центральной дихотомией «страсть против принципов» – или, скорее, того места, которое на самом деле занимали высочайшие принципы или долг. Однако во времена, когда в реальном мире у женщин было юридическое положение движимого имущества, а замужней даме, заводившей любовника, грозили роковые последствия, все международное аристократическое общество склонило голову и вдохнуло пьянящий запах этой причудливейшей фантазии.

Что же все-таки стояло в те времена за понятием «куртуазная любовь» – или куртуазия, куртуазность, галантная любовь? (Термин «куртуазная любовь» вошел в обиход только в XIX веке.) Социальный ритуал? Коллективная фантазия? Игра? В пользу последней свидетельствует распространенная среди современников аналогия культа любви с игрой в шахматы. Само это явление зародилось как устная литературная традиция трубадуров, которые с конца XI века буйным цветом расцвели на юге Франции, сочиняя на родных языках из группы ланг д’ок. До нас дошло около 450 имен поэтов-лириков – бунтарей и рок-звезд своего времени (в том числе около 20 женщин– трубадуриц (trobairitz)), которые нередко обретались в аристократическом обществе и осмеливались свободно комментировать принятые в нем порядки и религиозные догматы.

Вскоре в Северной Франции появились свои поэты – труверы, сочинявшие на языках ланг д’ойль; а через некоторое время те же идеи распространились по землям Италии и среди германских миннезингеров. Сочинение Кретьена де Труа было переведено не только на немецкий, но и на средненидерландский, древневаллийский и древненорвежский языки. Популярные песни о деяниях (chansons de geste) – эпические сказания о подвигах, рассчитанные на мужскую аудиторию, – приобретали более утонченные оттенки любовных песней (chansons d’amour) и романов, которые сочетали военные приключения, обожание дам и стремление к нравственной цели, а нередко и элементы сверхъестественного.

Куртуазная любовь развивалась в условиях того века, в котором зародилась. (Что интересно, отголоски части этих условий будут звучать и в эпоху Тюдоров.) Служение влюбленного даме сердца было построено по образцу феодального договора, который устанавливал, в чем состоит служение виллана своему господину или рыцаря – королю. К. С. Льюис указывал, что слово midons, которым влюбленный обращался к своей даме, «этимологически восходит к обращению „мой господин“, а не „моя госпожа“»[22]. Трубадур Бернарт де Вентадорн, сопровождавший Алиенору Аквитанскую в Англию, в одной из песен обещает служить своей даме «как служил бы доброму господину».

Но и сам феодализм не стоял на месте. Часть ученых считает, что к этому моменту он начал приходить в упадок: управление становилось все более централизованным, экономика – все более денежно-ориентированной, а главное – в рядах дворянства появлялись все новые люди. Новоиспеченная знать была кровно заинтересована в мировоззрении, утверждавшем, что благородство основывается не на происхождении, а на поступках. Именно это явление стало одной из основ эпохи Тюдоров.

Это был период, когда, по мнению медиевиста Д. Д. Р. Оуэна, у западной цивилизации «появилась потребность в переоценке». Происходил широкомасштабный сдвиг от общественного к частному, внимание постепенно смещалось на личные чувства, индивидуальный образ действий. Исследователь эпохи Возрождения Стивен Гринблатт назвал этот процесс формированием нового «я»[23]. Так называемый «ренессанс XII века» предвосхитил «перерождение» Европы несколько веков спустя, не в последнюю очередь благодаря новому пониманию текстов классической античности, получившему развитие в течение последовавших столетий.

«Ренессанс XII века», помимо строительства величественных готических соборов, ознаменовался развитием письменности на местных языках, которое породило новый рынок читательниц, не владевших латынью. Большая игра куртуазной любви была частью общего смягчения нравов, характерного для периодов, когда люди начинают жить лучше, больше читать и путешествовать. В эту эпоху церковь и зарождающиеся национальные государства стремились направить ничем не стесненный класс конных воинов либо в крестовые походы на Святую землю (похожие на походы рыцарей Камелота), либо на более безопасные и регулируемые рыцарские турниры. Нетрудно догадаться, насколько полезны для пропаганды могли оказаться истории о короле Артуре. Еще одним источником компенсаторной фантазии о куртуазной любви стало социальное устройство аристократического общества, которое характеризовалось огромным дисбалансом между полами[24]. В средневековом замке, где даже домашнюю работу в основном выполняли мужчины, их численность могла превосходить количество женщин даже в десять раз. В XII веке это явление усугублялось походами на Святую землю, когда женщины оставались управлять хозяйством за мужчин. Этот дисбаланс продолжал наблюдаться и при королевском дворе, а позже стал особенно заметен при Елизавете I, которая, несмотря на собственную принадлежность к женскому полу, предпочитала, чтобы ее придворные не объединялись в пары.

Вопреки всем предписаниям церкви и феодального общества о сексе и браке, куртуазная любовь стала своего рода жестом против того, что сегодня принято называть «суровым авторитарным миром с мужским доминированием». Причем доминированием как политическим, так и внутрисемейным. Возможно, неслучайно мечта о куртуазной любви зародилась как раз в тот момент, когда обществом все сильнее завладевал институт брака, соседствовавший с культом безбрачия. Лишь к концу XI века брак стал священным таинством, которое мог отправлять только священник, а безбрачие – обязательным требованием ко всему духовенству. В результате женщины все больше лишались прав и возможностей. Главное событие их жизни – брак – попадало под контроль церкви, которая считала их агентами греховной сексуальности. К тому же у женщин становилось все меньше возможностей получать образование и заниматься наукой, которые теперь сосредоточились в новых, исключительно мужских университетах.

Согласно догматам церкви, Ева была слабой, греховной стороной Адама. В куртуазной литературе, напротив, дама превозносилась как арбитр, третейский судья и даже повелительница, морально превосходящая мужчину. Возможно, такую реакцию вызывало неприятие любой сексуальности, которое церковь проявляла с XII века. В XIII веке монах Винцент из Бове напишет, что «мужчина, очень сильно любящий жену свою, есть прелюбодей»[25]: да, конечно, прелюбодеяние было злом, но не меньшим злом считались и радости брачного ложа. Неудивительно, что люди, которым, как известно, свойственно ошибаться, узнали, что любое удовольствие от секса греховно, и решили, что в таком случае один грех ненамного хуже другого.

Кроме того, куртуазная любовь рассматривалась как мирской эквивалент культа Девы Марии – ее называли «религией мирской любви». (Исследователь Роджер Боуз считал трубадуров «предвестниками Реформации».) В XII–XIII веках культ почитания Богоматери становился все популярнее, причем в персонифицированных, почти эротических выражениях его насаждали писатели-мужчины. Святой Бернард Клервоский, основатель-реформатор цистерцианского ордена, ратовал за более чистую веру, в которой Мария призвана быть заступницей человека перед Богом, а рыцарей святого Бернара величали «рыцарями Марии».

Согласно еще одной теории, куртуазная любовь «выросла из катарской и альбигойской ереси». Движение катаров достигло расцвета на юге Франции как раз во времена зарождения куртуазных идей и терпело все бо́льшие гонения, когда они достигли своего апогея. Катары, как и трубадуры, выступали против папства и ратовали за возвращение к «простоте и чистоте» апостольской церкви. По мнению Боуза, катары «проповедовали половое воздержание и в идеальном мире отказались бы от брака, который узаконивал половую жизнь». Куртуазная любовь, «будучи целомудренной и прелюбодейной» одновременно, идеально отвечала их требованиям.

Часть верований катаров, например отрицание верховенства папы римского, чтение молитв за умерших и вера в чистилище, перекликается с доктринами реформаторского протестантизма. Во многом движение катаров обязано поддержке знатных дам, которые сыграли не менее важную роль в движении за церковную реформу в начале XVI века.

Куртуазная любовь даже рассматривалась (хотя свидетельства этому весьма скудны) как один из пережитков языческого культа Кибелы и дохристианской матриархальной традиции Северной Европы, предписывавшей почитать женщину за божественную силу. Еще одна версия гласит, что куртуазная любовь произошла от народных традиций и ритуальных танцев Европы, особенно тех, что были связаны с ритуалами весны. Песни трубадуров о кельтском празднике костров, отмечавшемся первого мая, традиционно высмеивали брак. Ассоциация с весной все еще лежит в основе наших представлений о любви. Как мы очень скоро убедимся, та же ассоциация характерна и для периода династии Тюдоров – хоть это и походило порой на заевшую пластинку.

Однако самая распространенная теория происхождения куртуазной любви утверждает, что ее завезли на юг Франции из мавританской Испании, находившейся под сильным влиянием культуры, поэзии и философии арабов, которые долгое время правили на большей части полуострова. Явные переклички можно заметить в музыке и музыкальных инструментах, рифмах и поэтических формах – даже в том самом использовании формы мужского обращения к даме, в акценте на «патологической природе любви», в возвеличивании дамы и подчинении поэта, а также в особой тяге к таинственности. Даже сам глагол trobar («сочинять стихи»), от которого происходит слово «трубадур», по одной из версий, происходит от арабского tarab («музыка» или «песня»). Влиятельный персидский мыслитель Ибн Сина, известный на Западе под именем Авиценна, заявлял в XI веке: если человек «любит благую форму по умственным соображениям» – в противоположность «животному желанию», – «то это следует расценивать как приближение к высшему благу и преумножение доброты». А его современник Ибн Хазм в трактате «Кольцо голубя» изображает не только веру в облагораживающую силу любви, но и безрассудные требования дамы, подобные тем, что Гвиневра предъявляет Ланселоту.

Между маврами и христианами существовала масса точек соприкосновения, проложивших путь изустному обмену идеями, – вплоть до династических браков. В 980 году король Наварры выдал свою дочь замуж за аль-Мансура, и она «впоследствии стала ревностной последовательницей ислама». Ричард I Львиное Сердце пытался выдать свою сестру за брата Саладина. К тому же Ричард I был автором проникновенной поэзии. Однако в Аквитании его обвиняли в том, что он похищал жен и дочерей подданных «силой и делал их наложницами», а потом передавал их своим людям. Так что у рыцарства была своя темная сторона. В каждую княжескую свиту входили мавританские музыканты, а целых два выходца из христианских королевских семей отпраздновали свадьбу во дворцах арабских принцев. В следующие столетия мавры и христиане часто оказывались в состоянии военных конфликтов, достигших кульминации в конце XV века, когда Фердинанд и Изабелла изгнали арабов из Испании. Тем не менее дочь Фердинанда и Изабеллы Екатерина Арагонская выросла среди садов, наполненных звуками журчащих фонтанов и чарующей мавританской поэзии, которую оставили после себя арабы, – садов Альгамбры.

Все эти теории вовсе не противоречат друг другу. Чтобы породить столь необычайное общественное явление, потребовалось стечение самых разных обстоятельств. Куртуазная любовь возникла из противоречий и парадоксов[26]. Как ни странно, именно эта гибкость наших представлений о куртуазной любви позволяет ей не терять актуальность по сей день.

Возвеличивание женщин в куртуазной литературе не привело к реальному улучшению их положения – юридического, экономического или физического. Мужчины, самодовольно внимавшие куртуазным историям, похоже, не чувствовали никакого побуждения перевести свои моральные принципы на язык неудобной действительности. За одним лишь исключением…

К чему привели эти истории – так это к осознанию своих возможностей: если не в представлениях рыцаря, то хотя бы в представлениях дамы.

* * *

По мере распространения куртуазной любви по свету в ее русло вливались разнообразные течения: одним из самых широких оставался пласт легенд о короле Артуре – не только о Камелоте, но и о Тристане и Изольде[27].

История короля Артура сама по себе была известна задолго до версии Кретьена де Труа, хоть он и добавил ей романтического звучания. Легенды о короле Артуре восходят к кельтскому военачальнику V или VI века, защищавшему Британию от саксонских завоевателей. Но валлийский священник Гальфрид Монмутский в своем труде «История британских королей» (Historia Regum Britanniae) придал им гораздо больше убедительности для эпохи Средневековья. Вероятнее всего написанный в 1130-е годы, труд Гальфрида сегодня по большей части читается как художественное произведение. Но в то время он воспринимался как первая авторитетная и исторически правдивая версия истории короля Артура.

Произведение Гальфрида Монмутского стало настоящим бестселлером. До наших дней оно дошло примерно в 200 средневековых рукописях, тогда как большинство текстов тех времен дошли только в двух-трех сохранившихся списках – даже «Кентерберийские рассказы», написанные столетия спустя, сохранились всего в 84. Гальфрид нечасто упоминает жену короля Артура Гвиневру, несмотря на то, что ее измены и бесплодие сыграли важную роль в падении его королевства. Однако в самых ранних текстах она все же появляется довольно часто: в основном в образе волшебницы, чудотворицы или персонажа, символизирующего ярость или могущество. Большой перечень имен жены короля Артура фигурирует в средневековых рукописях валлийских триад[28]: дочь Гурыта Гента Гвенвивар, дочь Утыра, сына Грейдьяула, Гвенвивар, дочь Огрвана Гавра Гуенхивар. Но лишь в романе Кретьена де Труа Гвиневра обретает тот самый образ романтической героини, к которому стремилась любая средневековая дама. И только Кретьен выводит на сцену возлюбленного Гвиневры – Ланселота, а также впервые описывает Камелот. С самых первых легенд Гвиневру вновь и вновь похищают – с ее согласия или без такового: то потусторонний правитель «летней страны» Мелвас, то племянник Артура Мордред. (В самых ранних легендах о Гвиневре ей приписывают адюльтер не с Ланселотом, а именно с Мордредом. В одной особенно жуткой истории Мордред окажется заперт в камере с разлагающимся трупом Гвиневры до тех пор, пока его не заставят им отобедать.) Если Гвиневра соглашается на свое похищение или соблазнение, ее осуждают как жену-изменницу, представляющую опасность для королевства. В романе Кретьена Гвиневру тоже похищают, но лишь затем, чтобы ее спас величайший рыцарь собственного мужа. И поскольку это была игра по новым правилам куртуазной любви, Гвиневра и Ланселот не считаются виновными в последующем прелюбодеянии, а напротив, превозносятся за особое любовное рвение.

Конечно, зачастую остается неясным, приводила ли страсть куртуазных влюбленных к реальному, физическому прелюбодеянию. Один из первых трубадуров, знатный Джауфре Рюдель, известен тем, что придумал концепцию любви на расстоянии (дословно: издалека, amor de lonh), но при этом ему принадлежат строки: «Я предпочту любить и трепетать за ту, / Что не откажется от своей награды». В этом вопросе куртуазная литература существенно отличается на разных территориях, от практических любовных руководств у французов до более поздних образцов духовных высот у итальянцев. Противоречия по этому вопросу могут встречаться даже в рамках одной и той же истории.

Вновь и вновь в легендах о короле Артуре дама, находящаяся в опасности, обращается к рыцарю за защитой и получает ее. При этом дамы одновременно фигурируют в легендах в качестве рыцарского трофея и предмета обмена. Явление куртуазной любви представляло и опасность, и возможность для женщин – точнее, для дам, поскольку женщинам из низших слоев общества в нем не уделялось практически никакого внимания.

Любопытно, что образ дамы, составляющей предмет одержимости для куртуазного сочинителя, временами бывает до странного неопределенным, будто свидетельствуя о том, что автора больше занимают свои проблемы и эмоциональное состояние. Еще один знатный трубадур, Раймбаут Оранский, сравнивает себя с Нарциссом, который влюбился в собственное отражение, будто почет, который он мог заслужить одним фактом любви, не был в конце концов важнее самой возлюбленной дамы…[29]

Однако история куртуазной любви никогда бы не обрела своего воплощения без покровительства одной знатной дамы и ее семьи.

Многое в тексте Кретьена остается туманным, но предельно ясно одно. В предисловии к «Ланселоту» он заявляет, что «сюжет и замысел сказанья»[30] ему подсказала его покровительница Мария, графиня Шампанская, дочь Алиеноры Аквитанской от первого мужа, Людовика VII Французского. В прологе к «Ланселоту» в образцовом куртуазном стиле Кретьен изображает самого себя послушным исполнителем приказаний Марии («владычицы Шампани») «как раб усердный госпожи»[31].

Родившаяся в 1145 году, Мария Французская еще в детстве осталась на попечении отца после расторжения брака родителей. Потребность Людовика заручиться союзом с могущественным графством Шампань привела к тому, что Марию обручили с графом Генрихом Щедрым, чья территория приобретала все большее значение в товарообмене тканями, красителями и предметами роскоши, такими как меха, специи, лекарства, монеты – и идеи. Сначала Марию отправили в аббатство шампанского городка Авене учиться, а в 1164 году она стала графиней Шампани.

Двор графской резиденции в Труа становился одним из важных литературных центров. Мария, как и ее муж, была покровительницей литературы, однако если граф предпочитал религиозные тексты на латыни, то Марию больше интересовали сочинения на местном языке. Именно при дворе графа Шампани работал Гас Брюле, один из первых и самых известных труверов, воспевших куртуазную любовь.

Незадолго до того, как в 1179 году муж Марии, Генрих, отправился паломником на Святую землю, двор посетил валлиец Вальтер Мап. Он прибыл из Англии, где ему приписывали авторство «Ланселота» в прозе – или его перевод по заказу короля. Мап, несомненно, мог быть одним из распространителей артуровских сюжетов. В отсутствие мужа Мария была назначена регентом: ту же роль она впоследствии исполнит вновь от имени малолетнего сына (Генрих умер вскоре после своего возвращения в 1181 году).

Вероятно, поэма Кретьена была написана во время паломничества Генриха или незадолго до него. Мы многого не знаем о Кретьене, в том числе о его отношениях с Марией. Именно она поручила ему создать роман о «Ланселоте», однако, написав около 6000 строк, он прекратил работу и предоставил другому сочинителю дописать еще тысячу, вероятно, сочтя тему непристойной. Однако гипотетически этому может быть еще одно объяснение.

У Марии был сводный брат – англичанин Генрих, сын от второго брака ее матери Алиеноры с Генрихом II Английским. Он умер, не успев взойти на английский престол, и остался в исторической памяти под именем «Молодой король»[32]. Запомнился он главным образом как яркая звезда новомодных рыцарских турниров и как герой сноски на полях истории о величайшем рыцаре Уильяме Маршале, которого его биограф Томас Эсбридж называл Ланселотом во плоти, а другие авторы, постоянно балансирующие между фактами и вымыслом, – источником вдохновения всех остальных Ланселотов, которые скоро появятся на этих страницах.

Безземельный младший сын мелкого дворянина, Маршал поднялся, как и герои множества артуровских сюжетов, благодаря своей доблести, чести и, что немаловажно, амбициям, которые позволили ему стать правой рукой целых пяти королей. Поговаривали, что у Маршала были интимные отношения с женой Молодого короля, королевой Маргаритой. Об этом не сохранилось никаких свидетельств: эта история дошла до нас только благодаря ее гневному опровержению в биографии, написанной по заказу потомков Маршала. Однако между Молодым королем и его давним другом действительно возникла неприязнь, а Маргариту весной 1183 года, незадолго до преждевременной смерти мужа, отправили обратно во Францию.

Мог ли Кретьен отказаться от продолжения романа (или отредактировать текст и выдумать коллегу, на которого можно было возложить вину) не столько из-за своего неудовольствия, сколько из-за того, что тема вдруг стала для него слишком щекотливой? В дальнейшем он написал еще несколько книг об Артуре, и в двух из них Гвиневра предстает в высшей степени обходительной и уступчивой королевой, лишенной каких-либо сомнительных прелюбодейных устремлений. Книгу Кретьена «Ивен, или Рыцарь со львом», в которой герой покидает, а потом вновь завоевывает жену, можно интерпретировать как ниспровержение представлений о куртуазной любви; а в его романе о короле Артуре «Клижес» содержится явное неприятие супружеской неверности.

Тем не менее любовники в «Ланселоте» Кретьена думают и говорят образами из песен трубадуров, а за действиями Ланселота стоит сила моральной правоты. Спасая Гвиневру от (ложного) обвинения в адюльтере и одновременно – из неволи в королевстве Логрес, этим действием он символически освобождает всех подданных Артура.

Но не указывает ли Кретьен читателю еще и на ловушку для женщин? Хотя в Логресе многое делается для защиты дам, по обычаю этой земли любой рыцарь может взять – то есть изнасиловать! – любую даму, если победит сопровождающего ее рыцаря. И, опять же, уровень преданности, который Кретьен изображает в «Ланселоте», настолько низок, что критики до сих пор задаются вопросом, чем же занимался Кретьен: возвеличивал куртуазную любовь или скорее высмеивал ее.

То же сомнение возникает в отношении еще одного великого певца куртуазной любви, чья карьера тоже зависела от графини Марии Шампанской.

Девять хартий 1182–1186 годов, выпущенных при дворе Марии, заверены подписью некоего придворного чиновника Андреаса. Мы не можем быть стопроцентно уверены, что это тот самый Андрей Капеллан, автор труда, известного под названием «О любви» или «О науке учтивой любви», однако в пользу этой версии говорят частые отсылки в книге к Марии и ее окружению, а также тот факт, что в течение нескольких следующих веков автора регулярно называли королевским капелланом, и несколько поколений ученых склонны придерживаться именно этой версии.

Андрей повествует о том, что Мария с матерью Алиенорой и другими видными дамами председательствуют в настоящих «судах любви». В чуть более позднем романе «Мерожис де Портлегез», вышедшем из-под пера другого автора[33], Гвиневра скажет своему мужу: «Все суждения в вопросах любви принадлежат мне».

Вероятно, знаменитые суды любви существовали лишь в форме литературной причуды: не существует никаких свидетельств того, что в это время Алиенора встречалась с Марией. Однако в фантазии Капеллана дамы-судьи призваны выносить решения по таким запутанным вопросам, как, например, возможность любви между мужем и женой по нормам куртуазного кодекса. Мария считает, поскольку истинная любовь должна даваться человеку свободно, а не принуждаться долгом, любовь между мужем и женой невозможна. А вот Эрменгарда Нарбоннская, вынося суждение по другому делу, более тактично отмечает, что «супружеская привязанность и солюбовническая истинная нежность»[34] – это попросту две разные вещи.

Эрменгарде приписывается целых пять приговоров «суда любви». Наследница виконтства Нарбонна, она стала могущественной фигурой политической и культурной жизни, а одним из ее поклонников был правитель викингов Рёгнвальд II, впоследствии провозглашенный святым. Кроме прочего, Рёгнвальд был поэтом, и ему принадлежат такие строки о виконтессе:

Ты плывешь в ароматах и золоте,

Свысока наблюдая за нами.

С плеч спадают шелковые волосы,

Остроумной улыбкою манишь.

Еще одной судьей была Изабель, племянница Алиеноры Аквитанской, графиня Фландрии и Вермандуа, правившая в тандеме с мужем Ральфом. Однако сама судьба Изабель демонстрирует разное отношение к адюльтеру в литературе и в жизни.

Один из хроникеров XII века повествует о том, как, обнаружив неверность Изабель, Ральф приказал забить ее любовника до смерти и захватил контроль над ее землями – и это всего за несколько лет до вероятной даты написания произведения Андрея Капеллана. Не кроется ли сила куртуазной литературы именно в попытке воздать женщинам в фантазиях то, что было недоступно им в реальности?

Первые две части сочинения Капеллана основаны на труде «Искусство любви», написанном древнеримским поэтом Овидием почти за 1200 лет до этого. На протяжении всего Средневековья, вплоть до эпохи Тюдоров, Овидия очень часто цитировали, копировали и комментировали. На самом деле используемые им любовные образы – стрелы, раны, пламя желания – до сих пор в ходу. Однако, дивясь актуальности и здравому смыслу его любовных советов (например, он советует читателям-мужчинам: не спрашивайте, сколько женщине лет, и никогда не забывайте о ее дне рождения), мы должны помнить, что Овидий известен как писатель-циник, умеющий в нужный момент придать написанному комичность. Что касается Андрея Капеллана, его советы настолько радикальны, а дилеммы, которые он ставит, настолько замысловаты, что, как и в случае с Кретьеном де Труа, его серьезность тоже можно подвергнуть сомнению. Быть может, на самом деле он пытался высмеивать и критиковать крайности, к которым может приводить любовь?

Именно с этим соображением в уме нам следует читать «правила» Капеллана, которые больше напоминают учебное пособие. Так, в книге первой читаем:

5. Полностью избегай любой лжи.

6. Избегай большого количества посвященных в свою любовь.

7. Во всем выполняя волю дам, всегда стремись служить Любви.

В конце концов именно Андрей постановил:

12. Практикуя любовные утехи [секс], не иди против воли своей возлюбленной.

При этом возлюбленной, которой дозволено самой распоряжаться своим телом, могла быть только дама, занимавшая определенное положение в обществе. Если куртуазному любовнику, пишет Капеллан, довелось влюбиться в женщину низшего сословья, следует «не колеблясь, взять ее силой… используя умеренное насилие в качестве надлежащего лекарства от ее бесчувственности». Наряду с концепциями любви с первого взгляда, облагораживающей любви и любви-болезни, идея о том, что есть люди (женщины), которые чего-то стоят, и те, что не стоят ничего, – это еще одна установка, закрепленная куртуазным кодексом и передаваемая из поколения в поколение с молоком матери. Однажды открыв эту дверь, общество уже не могло закрыть ее снова. В более поздней средневековой литературе, одновременно исследующей и разоблачающей куртуазную традицию (например, в текстах, вошедших в манускрипт Carmina Burana[35]), встречаются случаи, когда даже счастливая влюбленная, однажды принужденная к сексу через сопротивление, утверждала, что на самом деле она получила удовольствие.

Именно Андрей Капеллан впервые прямо задал вопрос, подразумевает ли куртуазная любовь секс как таковой. «Чистая любовь, – пишет он, – доходит лишь до поцелуев в губы, объятий и целомудренного контакта с раздетым возлюбленным, но последнего контакта положено избегать, ибо он не дозволен тем, кто желает любить целомудренно». «Смешанная любовь» – тоже достойная, но стоящая на ступеньку ниже чистой любви, – напротив, дозволяла выход «всякому удовольствию плоти, обретая завершение в последнем акте любви».

Вполне возможно, что Андрей Капеллан во второй половине XII столетия так же ловко скомпрометировал общепринятую идею, как либреттист мюзикла «Камелот» Алан Джей Лернер – во второй половине столетия XX. В этом и состоит часто упоминаемый и всегда достойный повторения тезис, что для удачной сатиры требуется высмеять любое общепринятое убеждение. Если же никто не в силах распознать, что именно поднимается на смех, шутку попросту никто не поймет. Кроме того, легенды о короле Артуре, которые шли рука об руку с мечтой о куртуазной любви, вот-вот должны были обрести новое воплощение, став инструментом во вполне реальном деле пропаганды и восславления династии Плантагенетов.

В 1190 году монахи, проводившие раскопки на территории аббатства Гластонбери в Сомерсете – «летней стране» из артуровских легенд, – сообщили, что нашли могилу короля Артура и королевы Гвиневры. Внутри могилы был якобы найден большой каменный крест, который летописец Джеральд Уэльский, как он уверял, «видел собственными глазами». На кресте было вырезано: «Здесь, на острове Авалон, покоится прославленный король Артур вместе со своей второй женой Гвиневрой». Свидетели утверждали, что мужской скелет был гигантского размера, а женский хранил следы былой красоты. Джеральд также повествует о том, что в могиле был найден локон золотых волос, но, «когда один из монахов жадно схватил его и поднял над головой, локон тотчас рассыпался в прах».

Здесь не обойтись без предыстории. С одной стороны, именно в Авалоне (название происходит от имени кельтского полубога Аваллока, правившего подземным миром), по некоторым легендам, Гвиневру заключил в свой замок на холме Гластонбери-Тор король Мелвас. Отвесно возвышаясь над Сомерсетскими равнинами, замок все еще довлеет над местом, где, по легенде, Иосиф Аримафейский закопал святой Грааль. Здесь же издревле отправлялся кельтский языческий культ, поэтому место стало целью первых христианских миссионеров и до сих пор притягивает всех, кто любит благоговейно порассуждать о силовых линиях и энергетических точках земли.

С другой стороны, если перейти к прозе жизни, в 1184 году в Гластонбери сгорело норманнское аббатство. От великолепного сооружения, построенного всего за несколько десятилетий до этого, теперь остались только один предел и колокольня, возвышавшиеся среди пепла. Монахи срочно нуждались в деньгах на восстановление аббатства.

По свидетельству Джеральда, незадолго до своей смерти в 1189 году сам Генрих II указал монахам место для раскопок, основываясь на «свидетельствах из своих книг». Генрих был вторым мужем Алиеноры Аквитанской и первым королем новой английской династии Плантагенетов. Трудно представить лучший пропагандистский ход для его династии, чем связь с самым долговечным мифом Англии. (Три века спустя те же выгоды привлекут Генриха VII.) Да и вечно беспокойным валлийцам, живущим по ту сторону реки от Гластонбери, небесполезно было узнать, что «король былого и грядущего», которым они похвалялись, благополучно умер и никоим образом не собирается оспаривать трон Генриха II[36].

Позже сын Генриха и Алиеноры Ричард Львиное Сердце придумал еще один способ извлечь выгоду из этой истории. В могиле был обнаружен меч короля Артура. В 1191 году, остановившись на Сицилии по пути на Святую землю, Ричард обменялся дарами с правителем Сицилии Танкредом. Тот подарил ему пятнадцать галер и четыре грузовых корабля. Ричард же подарил Танкреду тот самый меч – Экскалибур. Современники явно сочли обмен равноценным. Это был, безусловно, один из ярчайших примеров того, что художественный вымысел мог быть воспринят как неоспоримый политический факт – и поставлен на службу.

В дальнейшем эту игру, в свою очередь, мастерски освоит династия Тюдоров.

2

Реальная политика и «Роман о Розе»: XIII в.

На страницах книги уже несколько раз появлялось имя этой королевы – в качестве матери, жены, святой покровительницы, тетки и даже героини фантазий Андрея Капеллана. Однако Алиенора Аквитанская, безусловно, заслуживает большего, чем простое упоминание в контексте чужой истории. Еще за четверть века до того, как Кретьен де Труа стал придворным поэтом графини Шампани Марии Французской, нормандский поэт с острова Джерси по имени Вас преподнес свой перевод хроники Гальфрида Монмутского на нормандский язык матери Марии, Алиеноре, которая по уровню известности превосходила дочь. Считается, что именно Алиенора «завезла» в Англию идею куртуазной любви, а еще – что она стала источником вдохновения для создания известного образа возлюбленной короля Артура, Гвиневры. В ранних работах Кретьена прослеживаются четкие параллели с реалиями английского двора.

Дед Алиеноры, герцог Аквитании Гильом IX, был одним из первых трубадуров и слагал песни о том, что его Прекрасная Дама в гневе может убивать, а в радости – излечивать больных. (Ему же принадлежат строки: «Жизнь продли мне Бог, я б держал руки лишь под ее плащом»[37], – позволяющие поставить крест на идее о том, что куртуазная любовь всегда была целомудренной и не имела плотских проявлений. В XIII веке его биограф писал, что это был «один из самых галантных мужчин в целом мире, а также один из величайших обманщиков женщин».)

Многое в истории Алиеноры вызывало противоречия еще при ее жизни. Так, во время ее путешествия на Святую землю с первым мужем, королем Франции Людовиком VII, появились слухи о том, что по дороге у нее случился роман с собственным дядей. Ее пагубную страсть (да и само присутствие Алиеноры) считали причиной провала всего крестового похода – подобно тому, как любая женщина, которая оказывалась вовлечена в поиски Грааля, подвергала их серьезной опасности. Когда Алиенора присоединилась к сыновьям в восстании против второго мужа, короля Англии Генриха II, архиепископ Руанский предупредил ее, что она «станет причиной всеобщего краха», подобно тому, как Гвиневру считали виновницей смуты в Камелоте. Профессор Оуэн отмечает, что «на фоне того, как репутация Алиеноры в обществе становилась хуже, постепенно ухудшался и характер Гвиневры [в художественных изложениях]». Но лишь после смерти Алиеноры в 1204 году (последовавшей за 16-летним заточением и другими «приключениями», которые сопровождали ее до глубокой старости) начала по-настоящему складываться окружающая ее имя «черная легенда».

Примерно в 1260 году с легкой руки одного менестреля из Реймса Алиеноре приписали роман с мусульманским лидером Саладином. (Согласно более правдоподобным версиям, она имела любовную связь с Готфридом, отцом ее мужа Генриха.) Одна из легенд елизаветинской эпохи даже гласила, что именно у нее, а не у ее невестки, был роман с Уильямом Маршалом, «заклятым другом» ее сына Генриха.

Еще одна вымышленная история – об убийстве Алиенорой любовницы мужа Розамунды де Клиффорд по прозвищу Прекрасная Розамунда – впервые упоминается в XIV веке, однако наиболее известная ее версия появилась не ранее чем два столетия спустя. В ней Алиенора гонится за Розамундой по лабиринту в небольшом английском городке Вудсток и в конце концов предлагает ей выбор: погибнуть от кинжала или яда. Однако Розамунде из этой легенды еще крупно повезло. Согласно другой версии, опубликованной в XIV веке во французской Chronicle of London, ее обнаженной поджарили между двух костров, а потом положили в кипящую ванну истекать кровью с ядовитыми жабами на груди. Весьма любопытно, что вымышленная Гвиневра подвергается в народном предании примерно такому же изощренному насилию.

Вероятно, именно Алиеноре Аквитанской принадлежит заслуга первоначального покровительства созданию большого французского цикла прозаических романов об Артуре, написанного в начале XIII века анонимным автором или авторами и дошедшего до нас под названием «Вульгата» (Vulgate Cycle).

К тому моменту у артуровской королевы были два лика: темный и светлый. «Вульгата» решала эту дилемму, допуская существование двух Гвиневр: «истинной» и «ложной». Причем ложная приходилась истинной Гвиневре незаконнорожденной сводной сестрой. Ложная Гвиневра соблазняет короля и выдвигает ложные обвинения против настоящей королевы, которую должен защищать Ланселот.

Обвинения, выдвинутые против ложной Гвиневры, в итоге приведут к тому, что реальную королеву приговаривают к сдиранию кожи с головы:

…потому что она объявила себя королевой и носила на голове корону, которую не следовало носить. После этого ей сдерут кожу с ладоней, потому что они были посвящены и помазаны, как не должны быть руки ни одной женщины, если только король не женится на ней по доброй воле и всем правилам.

Когда Гвиневру и Ланселота застают вместе, Артур приговаривает ее к казни на костре. Однако этот суровый приговор встречает всеобщее неодобрение: в конце концов, раньше сам Артур заявлял, что вместо того, чтобы разрешить Ланселоту покинуть двор, он лучше позволит ему любить королеву. Истинная добродетельная Гвиневра, si douce, si debonnaire, et si franc[38], всегда прощает Артуру его суровость и грубое обращение. И хотя разные легенды из цикла «Вульгата» не всегда демонстрируют единодушие по этому вопросу, именно прелюбодеяние с Гвиневрой мешает Ланселоту достичь Грааля и в конце концов приводит к краху Камелота.

Идея куртуазной любви – а может, тень Гвиневры – преследует английских королев. Еще одна невестка Алиеноры, Изабелла Ангулемская, жена короля Иоанна Безземельного, который известен составлением Великой хартии вольностей, возможно, стала покровительницей цикла «Вульгата» в более позднее время. О прекрасной Изабелле ходили мрачные слухи: хотя, как и во множестве других случаев, связанных с молодыми королевскими невестами, несложно представить, что любым ее мнимым прегрешениям имелось оправдание.

Выйдя замуж за Иоанна в 1200 году (в возрасте от 9 до 15 лет), она была вынуждена поселиться в доме то ли одной из его любовниц, то ли его бывшей жены Изабеллы Глостерской, которую он бросил под предлогом необходимости нового политического союза[39]. Неудивительно, что и новая Изабелла нуждалась в поддержке. Во время первой беременности она потребовала присутствия в Англии своего старшего сводного брата Пьера де Жуаньи. Ходили слухи, что у них был роман.

Один из хронистов, современник Изабеллы, утверждал, что ее «часто обвиняли в инцесте, колдовстве и прелюбодеяниях, так что король-муж приказал казнить ее любовников, пойманных с поличным, посредством удушения веревкой прямо в ее постели». Это описание событий следует воспринимать не столько как указание на несомненный адюльтер Изабеллы (реальных доказательств которого не существует), сколько как характерное для описаний такого рода стирание границ между фактом и вымыслом. Или скорее как способ придать факту чаще всего вымышленный, но всегда правдоподобный оттенок женской вины. Тем не менее в 1216 году, после смерти Иоанна, Изабелла не только сбежала обратно во Францию, но и вышла там замуж за человека, который был помолвлен с ее дочерью…

Далеко не последней в ряду королевских жен, обвиненных в чрезмерном продвижении родственников и обогащении, была невестка Изабеллы, жена ее сына Генриха III Элеонора Прованская. Однако, несмотря на ненависть со стороны множества подданных ее мужа и колоссальное недовольство народа во время восстаний 1260-х годов, она пользовалась достаточным доверием короля, который даже назначал ее регентом, когда уезжал за границу.

Благодаря хорошему образованию Элеонора была с детства знакома с литературой провансальских трубадуров, которым покровительствовал ее отец, и сама нередко покупала недешевые тома романистов. Ее невестка и преемница в качестве королевы Англии – еще одна Элеонора, в этот раз Кастильская, – тоже выросла при дворе, славившемся глубоким интересом к литературе, и стала покровительницей и популяризатором книг, в том числе романов о короле Артуре. (Впрочем, это была еще одна королева, любившая деньги сильнее легенд.) Ее муж Эдуард I по прозвищу Молот шотландцев, отвоевавший у Шотландии реликвийный Скунский камень, тоже проявлял большой интерес к Артуру. Он даже обращался к папе римскому с требованием поддержать свою претензию на управление всеми британскими островами по аналогии с «предком». В качестве доказательства он приводил цитаты из Гальфрида Монмутского.

В 1278 году Эдуард и Элеонора отправились в Гластонбери, чтобы еще раз вскрыть многострадальную могилу Артура и Гвиневры и перенести ее поближе к высокому алтарю главной часовни аббатства. Кроме того, Эдуард отвоевал «корону Артура» у поверженного валлийского правителя Лливелина и опирался на связь с королем Артуром, чтобы удерживать Уэльс в подчинении и возводить там свои замки.

С приходом к власти его сына Эдуарда II в 1307 году и бракосочетанием нового короля с Изабеллой Французской интерес королевской семьи к легенде о короле Артуре, как и английская королевская жизнь в целом, примет новый, более драматический оборот.

Впоследствии Изабеллу Французскую будут критиковать за жестокость и нарекут Французской Волчицей, однако существует версия, что она была вынуждена прибегать к насилию из-за влияния на ее мужа целой череды его фаворитов. Ее выдали замуж в 12-летнем возрасте за Эдуарда, которому было едва за 20. В дальнейшем она обнаружила, что причитавшиеся ей имущество и положение были дарованы Пирсу Гавестону, звезде рыцарского турнира, который организовал Эдуард, чтобы продемонстрировать доблесть Гавестона.

В 1312 году, когда Гавестон был убит разъяренными баронами ее мужа, казалось, больше нет никаких препятствий тому, чтобы Изабелла заняла свое законное место. Она подарила Эдуарду сына, была живым залогом его отношений с Францией и дипломатом между страной, где родилась, и страной, в которой вступила в династический брак. Но когда Эдуард попал под влияние могущественных и жестоких отца и сына Диспенсеров, Изабелла вновь оказалась не у дел: у нее конфисковали земли и забрали детей из-под опеки.

Затем Эдуард совершил стратегическую ошибку, отправив несовершеннолетнего сына, наследника Англии, с посольством во Францию в сопровождении Изабеллы. Из Франции Изабелла написала Эдуарду необыкновенное письмо: «Я считаю, что брак – это союз мужчины и женщины, твердо намеренных жить вместе. [Но] кое-кто встал между мужем и мной и пытается разрушить нашу связь»[40]. Изабелла начала носить роскошный вдовий траур и заявила, что из-за действий мужа их браку пришел конец так же бесповоротно, как если бы он умер. Призвав на помощь французскую семью, Изабелла – от имени сына – предложила стать представителем всех, кто был возмущен правлением Диспенсеров. В этом деле ее поддержал лишь недовольный лорд Роджер Мортимер, который, как вскоре выяснилось, стал ее любовником.

От имени юного принца Изабелла и Мортимер пронеслись по всей Англии, сметая все на своем пути. Как отмечается в прозаической хронике Брута, «народ сей страны был вынужден подчиниться ее воле». Увы, вскоре после заключения Эдуарда II в тюрьму (сообщалось, что его приговорили к казни раскаленной кочергой) стало ясно, что правление Изабеллы и Мортимера будет не менее разбойническим, чем правление Диспенсеров. В конце концов спокойствие в стране было восстановлено, лишь когда 17-летний Эдуард III устроил собственный переворот против любовника матери. Мортимер отправился на виселицу в Тайберн, а Эдуард заявил, что его мать просто стала жертвой коварства Мортимера. А Изабелла продолжала вести экстравагантный образ жизни еще более 30 лет, до самой смерти в 1358 году.

Хронист Джеффри Ле-Бейкер увековечил Изабеллу как ferrea virago – «женщину, которая подражает мужчине», отказавшись от женских добродетелей, чтобы стать твердой, как железо. Однако вполне вероятно, что этот образ совершенно не совпадает с тем, как она сама воспринимала себя в реальности и в фантазиях. Изабеллу очаровывали артуровские сюжеты: в парижской библиотеке ее матери было несколько романов и целый том легенд о короле Артуре, переплетенный в изысканную белую кожу. Много лет спустя она даже пожалует два романа – о святом Граале и о сэре Ланселоте – французскому королю. Не менее очарован Артуром был и любовник Изабеллы Мортимер: за год до своей гибели он сыграл короля Артура в паре с Изабеллой, исполнявшей роль Гвиневры, на зрелищном рыцарском турнире, после которого устроили пир за круглым столом. Однако поклянется основать новое братство Круглого стола не Мортимер, а сын Изабеллы, Эдуард III, который в 1348 году учредит рыцарский орден Подвязки.

В действительности романтические увлечения членов семьи Изабеллы имели ужасные последствия. Поговаривали, что сама Изабелла во время своего визита в Париж в 1313 году сообщила королю-отцу, что обнаружила признаки адюльтера у жен двух ее братьев. Жену третьего брата действительно уличили в тайных свиданиях с любовниками, которые она устраивала в Нельской башне. Двум королевским дамам обрили головы и заточили их в подземных темницах. Любовников кастрировали, потом заживо содрали с них кожу, колесовали и обезглавили. Следует признать, что после дела Нельской башни доверие французского общества к женщинам резко упало – и, как следствие, популярность куртуазной литературы тоже.

К этому моменту куртуазную любовь уже начинали высмеивать в комических и часто непристойных песенках фаблио, которые исполняли не трубадуры в замках, а жонглеры на рыночных площадях. Женщины в этих песенках изображались подчас развратными, ленивыми, похотливыми… Эти обвинения, может, и не столь серьезные, как церковные, но не менее стойкие.

Однако в XIII веке на поле появился еще один игрок – не просто важный, а поистине великий, если судить по популярности среди современников. «Роман о Розе», превосходивший по распространению даже «Историю британских королей» Гальфрида Монмутского, дошел до нас примерно в 300 экземплярах на разных языках (часть из них была издана уже с появлением книгопечатания, в эпоху Тюдоров). Это внушительная по размеру поэма объемом около 20 000 строк. Первые 4000 или около того написал некий Гийом де Лоррис в 1230 году, а остальные 16 000 – Жан де Мён в 1270-е, более 40 лет спустя. По крайней мере, так сообщает в тексте Жан де Мён. Другой информации о де Лоррисе нет – даже никаких свидетельств того, существовал ли он на самом деле.

Повествование ведется от первого лица и представляет собой пересказ сна, который рассказчик видел в мае месяце несколько лет назад. Прогуливаясь по прекрасному саду, он набредает на источник любви и видит в нем отражение идеального бутона розы. Пока он разглядывает бутон, в него вонзается стрела Амура, «что, в глаз войдя, попала в сердце». Отдавшись власти любви, он становится одержим идеей сорвать розу. Аллегория, очевидно, олицетворяет одержимость куртуазного любовника своей дамой.

Однако после того как нить повествования подхватывает де Мён, на столь легковесный каркас навешивается толстый слой рассуждений по целому ряду тем, от науки до философии. Объем информации настолько велик, что читатели могли использовать «Роман» чуть ли не как энциклопедию. Среди прочего, он охватывает и тему женской природы, к которой де Мён относится более спокойно, чем его куртуазные предшественники. Сновидец обращается за советом к Природе и к Гению; ему помогает Прекрасный Прием; препятствия на его пути учиняют Отпор, Страх и Стыд. Последняя часть поэмы даже включает в себя частичный перевод труда «Об утешении философии» христианского теолога VI века Боэция (позднее переведенного также Елизаветой I). Как напишет три столетия спустя Томас Миддлтон в пьесе «Оборотень», «Любовь умна по-своему. Она / Из всех наук дотошных выбирает / По капле знанья… / И сносит все в заветный свой тайник…»[41].

Кроме того, можно утверждать, хоть и с меньшей уверенностью, что в Средние века само сексуальное желание рассматривалось как шестое чувство. Так, в цикле шпалер «Дама с единорогом», созданных около 1500 года, наряду с пятью сценами, изображающими аллегории чувств, есть шестая, которая многие годы вызывает немало споров. Сцена изображает даму у входа в шатер, увенчанный девизной лентой с надписью Mon Seul Desir[42]. На самом деле вся традиция куртуазной любви – и ее ценность – обретает больше смысла, если рассматривать ее как один из способов взглянуть на мир под другим углом.

Ученые не могут прийти к единому мнению об истинном значении «Романа о Розе». Был ли Гийом де Лоррис автором однозначно куртуазного текста? Можно ли считать, что, создавая вторую часть поэмы, Жан де Мён просто продолжил путешествие влюбленного в более мирском духе последующих десятилетий? Или он на самом деле хотел выразить своим текстом протест против самой концепции куртуазной любви, подрывая основы более ранней части произведения, несмотря на все свои заявления о том, что продолжает дело де Лорриса?

Более того, быть может, и сам де Лоррис решил немного поразвлечься, сочинив экстравагантно-наглядные рекомендации для влюбленного – не менее наглядные, чем рекомендации Андрея Капеллана, и, как и у Капеллана, восходящие к Овидию:

Кто ткань умело раскроит,

Костюм чудесный смастерит.

Чтоб рукава сидели ладно

И ты в нем выглядел нарядно.

И туфли ты приобрети,

За чистотою их следи.

Перчатками обзаведись

И поясом ты подвяжись.

Пусть туфли будут со шнуровкой,

И затяни её ты ловко;

Кошель шелковый раздобудь.

Всегда старайся как-нибудь

Поэлегантней сшить наряд[43].

Де Лоррис повествует, как его герою, поэту-мечтателю, бросает вызов дама Разум, спустившаяся из своей башни, чтобы защитить идею целомудрия и попытаться убедить мечтателя вообще не срывать розу. В XIII веке тема целомудрия вызывала оживленную дискуссию. Церковные ученые постоянно спорили о том, нужно ли непременно считать блуд грехом, – ведь без него человечество бы попросту вымерло. Можно ли считать блуд допустимым только в целях продолжения рода – или все-таки позволительно, как выразился теолог XIII века Ричард Мидлтон, «умеренное удовольствие»? В «Романе о Розе» Природа жалуется на то, что человек не смог использовать данные ему «инструменты» для поставленной ею цели: рожать детей для продолжения человеческого рода. Все противоречия дискуссии церковников здесь налицо. «Любовь есть мир, вражду таящий, / Враждебность с нежностью горячей… Греховное в любви прощенье, / Прощеное в ней прегрешенье»[44].

Если де Лоррис пишет о том, как завоевать любовь дамы, то де Мён переходит к тому, как получить от дамы то, что нужно (то есть секс), не попав при этом в любовную ловушку. Вероятно, значение имеет и то, что Амур с самого начала изображается не пухлым младенцем, а юношей-охотником, чьи стрелы таят в себе большую опасность. Возможно, разница между двумя частями «Романа» на самом деле отражала недоверие к женщинам и сексу, нараставшее в обществе в течение всего XIII века.

Любовь Гвиневры сделала Ланселота тем, кем он стал, – рыцарем. Но она же помешала ему достичь высшей рыцарской цели. В одной из книг цикла «Вульгата», посвященной поиску Грааля, женщины, искушавшие целомудренных рыцарей Персиваля и Борса, в итоге оказываются дьяволицами. Будучи отвергнутыми, они исчезают в клубе дыма. Галахад, самый чистый рыцарь из всех, встречает на своем пути только девственниц – тех, кого он спасет, и ту, которая указывает ему правильный путь. Есть версия, что они олицетворяют добродетель души и даже фигуру самого Христа. (Что ж, авторами «Вульгаты», вероятнее всего, были монахи: это последний раз, когда легенды о короле Артуре попали в руки религиозных деятелей.) Единственной добродетельной женщиной, в противоположность морали более ранних времен, теперь оказывалась девственница. В последние десятилетия XIII века папа римский предписал провести расследование опасных взглядов, а парижский епископ Этьен Тампье выпустил ряд «Осуждений» с официальным выступлением против сочинений Андрея Капеллана.

Расширение свобод, характерное для XII века, сменилось все более суровым климатом века XIII с его мрачным представлением о самой природе человека. Историк Йохан Хёйзинга в каноническом труде 1919 года «Осень Средневековья» характеризует «Роман о Розе» как «бревиарий [то есть молитвенник] аристократии»[45], добавляя: остается лишь удивляться, что церковь, столь нетерпимая к инакомыслию, в течение стольких лет позволяла разрастаться его влиянию на умы. Не потому ли пресыщенный взгляд де Мёна на женщину – непостоянную, недостойную, одновременно лживую и легко поддающуюся обману – все больше совпадал со взглядами церкви? Вероятно, тема куртуазной любви могла иссякнуть уже тогда, растворившись в скуке схоластических споров (посвященных, в частности, тому, могут ли несколько ангелов находиться в одном и том же месте одновременно, а то и сколько ангелов может танцевать на булавочной головке).

Однако совсем скоро из Италии начнет пробивать себе дорогу совершенно другой импульс для переосмысления старого идеала. Ошеломляющий эффект гуманистических наук, появившихся в эпоху, которую мы называем Ренессансом, вдохнет новую жизнь в литературу о куртуазной любви – и придаст ей новое нравственное измерение.

3

Комедия, Чосер и Кристина: XIV в.

Новый поворот в истории куртуазной любви относится к последним годам XIII века: в 1284 году во Флоренции один 18-летний поэт стоял на перекрестке и смотрел, как мимо проходит девушка его мечты. Его звали Данте Алигьери, и он был отпрыском мелкой флорентийской знати. Впервые он увидел ее на майском празднике девятью годами ранее, когда ей было восемь (юный ангел, облаченный «в благороднейший алый цвет, скромный и пристойный»[46]), а ему – всего на год больше. Ее личность позднее установил первый биограф Данте, Джованни Боккаччо: это была Биче Портинари, и происходила она из гораздо более знатной семьи, чем он. Данте назвал ее Беатриче. «Ее образ, постоянно пребывавший со мной, давал Любви силу, чтобы властвовать надо мной»[47].

И вот, облаченная в белое, Беатриче в сопровождении двух дам постарше идет по одной из улиц Флоренции, примыкающей к мутным водам Арно. Взгляд ее падает на оробевшего поэта, она любезно приветствует его – «столь благостно, что мне показалось тогда, будто вижу я предел блаженства»[48]. Уединившись в своей комнате, он уснул, и ему приснился дивный сон.

К нему приближалась гигантская фигура Повелителя Любви, который нес на руках обнаженную женщину, прикрытую алой тканью. Это была Беатриче. В одной руке Повелитель держал какой-то предмет, полностью охваченный огнем. Он обратился к Данте: «Взгляни на сердце свое». Затем он разбудил Беатриче и понудил ее съесть пылающий предмет, который держал в руке. Современные литературные критики до сих пор пытаются разобраться в значении этого сна – как при жизни Данте его пыталась разгадать группа друзей-поэтов, которых он называл Fedeli d’Amore – «Верные Любви». Несомненно одно: с этого момента Данте и Беатриче отправились в путешествие, в котором им предстояло вознестись в Дантов «Рай» – и навсегда попасть в историю литературы.

В произведении «Новая жизнь» Данте повествует о том, что Сила Любви поразила его, как стрела; что он по-настоящему заболел любовью к Беатриче; что (в лучших куртуазных традициях) при этом хранил свою любовь в тайне. К огромному неудовольствию Беатриче, он даже завел для прикрытия еще одну, подставную возлюбленную. Данте был женат, но отношения с женой от помолвки в десятилетнем возрасте до рождения детей всем вокруг казались исключительно заурядными. Его любовь к Беатриче была столь «благороднейшей», что, в отличие от простого сексуального влечения, не могла прельстить его настолько, чтобы воплотиться в реальности.

Подобно тому, как Дева Мария ведет человечество к Богу, так и Беатриче, само имя которой означает «благословенная», ведет Данте, как бы спорно это ни звучало. Ее образ становится еще привлекательнее, если учесть, что в 1290 году – за десять лет до того, как порочная флорентийская политика приведет Данте к изгнанию из родного города, и за десять лет до вымышленной даты начала «Божественной комедии» – реальная Беатриче умирает.

«Земную жизнь пройдя до половины»[49], он сбился с истинного пути: прочь от Беатриче, к продажной и скандальной общественной жизни. Но Беатриче укажет ему путь домой. В «Божественной комедии» именно она по велению Девы Марии отправляет классического поэта Вергилия сопровождать Данте, спускающегося в ад. Во втором кругу ада, где назначаются не самые тяжелые наказания, они встречают сладострастниц: Клеопатру, Дидону, Елену Троянскую.

Внимание Данте здесь привлекает одна особенная пара: нежно обнявшись, они парят в пустоте, обнаженные и невесомые (прекрасный образ, хотя они и находятся в аду). Когда Данте был подростком, во Флоренции встретили смерть Паоло Малатеста и Франческа да Римини: их убил муж Франчески и брат Паоло, для которого в аду уготовано более суровое местечко. Бесконечно кружа на незримом ветру, Франческа рассказывает Данте, что привело к такому концу. Они с Паоло читали «Ланселота озерного» – легенду о Гвиневре и Ланселоте, «что полюбили незаконно». Как только роман подошел к концу, подобно тому, как Ланселот поцеловал Гвиневру, Паоло поцеловал Франческу, и «никто из нас не дочитал листа»[50].

Но любовь самого Данте вовсе не была незаконной. Очистившись от греха, он продолжает путешествие наверх, через Чистилище, и на самой вершине холма, в Эдемском саду, совсем рядом с Небесами, слышит приветствие своей утраченной возлюбленной. Сияющая подобно солнцу, осыпаемая дождем из белых лепестков, Беатриче появляется в колеснице, запряженной мифологическим существом, в сопровождении нескольких религиозных персонажей. Но в этот момент Данте ощущает не радость, а стыд: стыд за те годы, когда другие мысли – и другие женщины? – отвлекали его от чистого образа Беатриче. Как настоящая куртуазная дама, она строго выговаривает ему, что его отчуждение – это грех; хотя теперь, разумеется, это грех не против бога любви, а против Всевышнего. Мы вздыхаем с облегчением, когда в самом конце путешествия Данте даровано прощение и он возносится с Беатриче, чтобы парить среди звезд. Ее улыбка отражает радость Бога, ее красота переносит Данте в Эмпиреи. Но потом она отдаляется от него и занимает свое место еще выше, в «Небесной розе».

Идея о том, что целомудренная земная любовь может быть поставлена на службу чистой религиозной любви, не нова. Благодаря арабским ученым неоплатоническая мысль с ее верой в облагораживающее действие любви и красоты добралась до Южной Франции еще во времена трубадуров. Именно вывод о том, что чистая куртуазная любовь может действовать на благо религиозного рвения, сделает ее приемлемой для одного из самых честолюбивых монархов в истории – Генриха VIII.

Центральный дантовский образ Беатриче с глазами, обращенными к небу и зовущими следовать за ней наверх, производит впечатление даже на тех, кто никогда не читал Данте. Этот образ, отсылающий к Деве Марии, в дальнейшем лег в основу викторианских представлений о женщине, отвечавшей за нравственный уровень общества – неважно, желала она того или нет. Однако именно соотечественник Данте, тосканец Франческо Петрарка в дуэте с еще одной женщиной, не отвечавшей взаимностью на любовь поэта, задаст тон лирической поэзии на многие годы вперед.

Лаура Петрарки – фигура не менее призрачная и аллегорическая, чем Беатриче Данте поколением ранее. Как неодобрительно отмечают феминистские критики, она, подобно и Беатриче, тоже была мертва. Лаура могла и вовсе не существовать в реальной жизни, но написанные в ее честь сонеты Петрарки легли в основу поэзии самой Елизаветы I и стихов Томаса Уайетта, которые он посвятил ее матери, Анне Болейн.

Лаура относилась к Петрарке не так благосклонно, как Беатриче к Данте. Но Петрарка стал международной знаменитостью, на его стихи слагали музыку, а его устремленность к изучению того, что мы «могли бы найти внутри себя»[51], сыграла важную роль в формировании нового ренессансного чувства самоидентичности. Один из самых знаменитых портретов Елизаветы I вдохновлен «Триумфом целомудрия» Петрарки, в котором восхваляется древнеримская весталка, дева Тукция, доказавшая свою оспариваемую невинность тем, что пронесла по всему Риму воду из Тибра в решете. Елизавета присоединится к и без того внушительному и почетному списку тех, кто переводил произведения Петрарки.

Один из тех, кто тоже был в этом списке, – Джеффри Чосер, поднявший основополагающие вопросы романтической любви в песни Троила из поэмы «Троил и Крессида»:

Коль нет любви – то что со мной такое?

Коль есть любовь – то друг она иль враг?

И если друг, зачем она покоя

Мне не дает и мучит так и сяк?[52]

Действительно, существует заманчивая теория о том, что во время одного из своих путешествий в Италию Чосер встречался с Петраркой. Возможно, это всего лишь очередная придуманная история, не имеющая особого значения[53]. Важно то, что Чосер был тесно связан как с европейской литературной традицией, так и с английской королевской семьей. А еще он перевел на английский язык «Роман о Розе» – по крайней мере, первые 1705 строк.

Английский поэт Джеффри Чосер родился в Лондоне в семье виноторговца около 1340 года, через 10 лет после того, как молодой Эдуард III вернул себе власть после матери Изабеллы и ее любовника Мортимера. Когда Чосер был ребенком, Европу опустошила Черная смерть, выкосив примерно треть населения. Однако многие из тех, кто выжил, стали жить припеваючи в эпоху новых возможностей, открывшихся для грамотных мирян, и смелых новых взглядов, к которым у Чосера был полный доступ благодаря хорошему образованию и широкому кругу чтения.

В 1357 году в семейных записях герцогини Кларенс, одной из невесток Эдуарда III, впервые упоминается некий Гальфрид (то есть Джеффри) Чосер, явно паж, носивший пэлток – короткий плащ – и пару черно-красных бриджей. Около трех лет спустя появляется еще одна запись о том, что Чосер отправился за границу на военную службу, был ненадолго схвачен и выкуплен вместе с другими заключенными йоменами[54] либо королем, либо Джоном Гантом. Но это – лишь начало его отношений с королевской семьей.

В 1328 году Эдуард III женился на французской графине Филиппе д’Эно, которая прививала английскому двору континентальную культуру. Библиотека ее отца могла похвастаться несколькими романами об Артуре; среди книг Филиппы были песни о деяниях и рыцарские романы, и она подарила мужу серебряный кубок и кувшин, украшенные портретами достойных мужей, в том числе Артура и Ланселота. Многие из ее соотечественников последовали за ней в Англию, но единственным, кого покорил великолепный английский двор, был хронист Жан Фруассар. Именно он живописал, как Эдуард в старомодно-куртуазной внебрачной манере ухаживал за графиней Солсбери, чья мудрость, благородство и красота «так меня поразили и очаровали, что придется теперь стать Вашим верным влюбленным», а если она не ответит взаимностью, он будет все равно что мертв. Есть версия, что позднее Эдуард основал Орден Подвязки именно в честь графини Солсбери. Другая версия, согласно которой король из-за страсти взял графиню силой, вероятно, сфабрикована его врагами.

По всей видимости, Эдуард был готов необычайно потакать своим детям в романтическом смысле – более того, кажется, что он в какой-то степени проникся новым интересом к любви в браке. Говорили, что он даже написал стихотворение своему старшему сыну, Эдуарду Черному Принцу, побуждая его:

Люби же дам, люби девиц,

Служи им, почитай в словах, делах и мыслях.

Ибо найдется вряд ли муж достойный,

Что не любил и не влюблен сейчас.

На удивление Черный Принц действительно женился по любви на красивой молодой вдове Джоанне Кентской – в конечном счете его родители приняли этот брак, хотя в случае ранней смерти принца она тоже не взошла бы на трон. Еще одна популярная легенда гласит, что Эдуард III позволил своей любимой старшей дочери Изабелле отменить договорной брак в тот момент, когда корабль, готовый увезти ее за границу, уже собирался отчалить от берега. Впрочем, возможно, в этом случае романтический флер придавался политическому решению: предложенный Изабелле брак вдруг стал для Эдуарда менее выгодным.

Третий сын Эдуарда, Джон Гонт, в 1359 году женился на Бланке Ланкастерской, через нее унаследовав титул и земли ее отца, герцога Ланкастерского. Однако и этот брак можно считать союзом по любви. Джон Гонт был одной из любопытнейших фигур своего времени: интеллектуал-авантюрист, сделавший блестящую военную карьеру, обожавший литературу о короле Артуре и даже проявлявший интерес к лоллардам[55] (до тех пор, пока они не оказались связаны с политическим мятежом). Стремление последних к церковной Реформации и распространению Библии на английском языке предвещало не что иное, как протестантизм.

Гонт как никто другой приблизился к тому, чтобы соответствовать чосеровской фразе «как истый рыцарь, скромность соблюдал»[56]; его называли «лев в поле, агнец в зале». Существует неподтвержденная версия, что именно Гонт заказал создание поэмы «Сэр Гавейн и Зеленый рыцарь», которая, наряду с «Жемчужиной», стала одной из жемчужин литературы XIV века. Когда в 1368 году умерла герцогиня Бланка, ее муж погрузился в отчаяние. Чосера, к тому времени эсквайра королевского двора, эта смерть, похоже, напротив, вдохновила на создание первой значительной поэмы.

«Книга о королеве» начинается с описания поэта, бессонного и больного. Первые строки поэмы напрямую позаимствованы у Фруассара (тот, в свою очередь, опирался на французского поэта и композитора Гийома Машо), а у Фруассара поэт страдает от любви. Возможно даже, что Чосер изобразил себя – в лучших куртуазных традициях, самым почтительным, самым платоническим способом из всех возможных – страдающим от любви к умершей герцогине. Очнувшись ото сна, он садится в постели, и слуга приносит ему книгу, роман, «чтоб ночь казалась не долга»[57]: это легенда, изложенная Овидием, о жене, которая умерла от печали по утраченному мужу. Мрачная история настолько успокаивает его, что он засыпает и видит сон.

Ему снится прекрасное майское утро (а как же иначе!): он находится в комнате, где стены расписаны текстом «Романа о Розе». С улицы он слышит шум охоты, идет на звук и оказывается в цветущем лесу, где встречает молодого рыцаря в черном, который оплакивает смерть своей дамы. Тот факт, что его даму зовут Белоснежка[58], и пара каламбуров о титулах Джона Гонта подсказывают читателю, что рыцарь в черном – это и есть Гонт. Пространное изложение рыцарем всех перипетий любви однозначно помещает его в русло куртуазной традиции: после того как он «Путь Эротовых затей / Меж стольких жизненных путей / Избрал, познания презрев»[59], он умоляет ее о благоволении, обещает «прославлять вседневно»[60] и всюду.

Однако в реальном мире подобному несчастью наследника королевской династии могли посочувствовать лишь очень непродолжительное время: Джон Гонт должен был снова жениться, и чем скорее, тем лучше. В 1371 году он действительно женился на Констанции Кастильской, через которую мог – как оказалось в итоге, безуспешно – претендовать на трон Кастилии. Однако этот брак, по всей видимости, не принес Гонту личного счастья. В свиту Констанции отправились служить жена Чосера Филиппа и ее сестра Екатерина, жена рыцаря Хью Суинфорда. Отца Филиппы и Екатерины звали Пейн де Роэ, он был рыцарем, который прибыл в Англию из Эно вместе с королевой Филиппой Геннегау, вышедшей замуж за Эдуарда III. Екатерина стала гувернанткой детей Гонта и Бланки, и вскоре у них с Гонтом завязался роман.

В 1377 году Эдуард III умер, а за год до этого в мир иной отправился его сын, тот самый Эдуард Черный Принц. В итоге трон перешел Ричарду II, 10-летнему сыну Черного Принца. Ричарда приветствовала на троне и окрестила «настоящим Ланселотом» не кто иная, как Кристина Пизанская, речь о которой пойдет чуть позже. В некотором смысле она оказалась права: как ни странно, идеалы рыцарства при малолетнем короле не исчезли. Но дальнейшие события доказали, что Ричарду суждено стать поразительно неудачливым монархом. Между тем, приход к власти несовершеннолетнего короля – событие, никому в истории не сулившее удачи, – выдвинуло на авансцену Джона Гонта: его подозревали в том, что он претендует на трон племянника. В 1381 году вспыхнуло крупное крестьянское восстание, во время которого толпа три дня держала в страхе весь Лондон и сожгла дотла Савойский дворец Гонта.

Для Джеффри Чосера эти смутные годы оказались весьма продуктивными как с точки зрения государственной карьеры, по большей части связанной с королевскими поручениями, так и с точки зрения творчества. Он переводит «Утешение философией» Боэция, а затем приступает к произведениям, которые самым непосредственным образом противостоят изменениям представлений о куртуазной любви.

Создавая «Троила и Крессиду», Чосер черпал вдохновение в поэме Боккаччо «Филострато», а тот, в свою очередь, опирался на более ранние средневековые источники. По сюжету принц Трои Троил сражен любовью к Крессиде – да так сражен, что буквально теряет рассудок от любви – верное испытание для истинного влюбленного. Она отвечает на его чувства взаимностью, их роману способствует ее дядя Пандар. Но когда ее отец, перешедший на сторону греков, устраивает все так, чтобы Крессиду послали вслед за Троилом, она предает его любовь, соблазненная циничным греком Диомедом.

В чем Чосер идет наперекор большинству предшественников, так это в том, что изображает Крессиду настоящей женщиной из плоти и крови. Молодая вдова, вначале польщенная любовной страстью благородного героя Троила, вовсе не уверена, что хочет пожертвовать ради него своей независимостью:

Себе хозяйка я, живу в достатке,

Имею пропитанье и досуг,

Подобно вольной молодой лошадке,

Расседланной и пущенной на луг.

И никакой заносчивый супруг

Из ревности, иль опьянившись властью,

Мне шах и мат уж не объявит, к счастью[61].

Она принимает любовь Троила только при условии, что сможет сохранить «свою честь и свое имя»; Троил же сдается ее «власти». При этом честь Крессиды остается под большим вопросом: по логике повествования она не лишается чести, когда вступает в интимные отношения с Троилом вне брака, но будет обесчещена, если он предаст это огласке. И совершенно точно лишается чести, когда предает всепоглощающую любовь, которая была единственным оправданием ее поведения… Однако Чосер проявляет к опальной Крессиде необычайную симпатию.

Возможно, необычайная привлекательность Чосера для современников заключалась в том, что ему удалось сочетать индивидуальное самосознание в духе нового итальянского гуманизма со старой англо-французской рыцарской романтикой. И Чосер был не одинок. Его верный друг, поэт Джон Гауэр, еще один лондонец, которому пришлось соприкоснуться с королевскими кругами, вошел в историю благодаря трем произведениям. Самое известное из них – «Исповедь влюбленного» (Confessio Amantis), которая в некотором смысле сочетает в себе черты общепринятой христианской морали и куртуазной любви. Написанная примерно в тот же период, когда Чосер начинал создавать «Кентерберийские рассказы», «Исповедь» также представляет собой сборник сказаний, в значительной степени основанных на наследии Овидия и выстроенных вокруг семи смертных грехов.

Грехи, в которых должен исповедоваться Влюбленный Гауэра, – это грехи против Любви. При этом раскаявшийся грешник может проявить бунтарский характер. Раньше, согласно теории куртуазной любви, отчаяние куртуазного любовника возлагало бремя ответа на женщину – это была настоящая хартия преследователя. У Гауэра мы не видим ничего подобного. В первом томе «Исповеди» он решительно заявляет: «Вне всяких сомнений, я могу оправдать женщину», которая действительно ничего не знает о том, что из-за любви к ней помешался какой-то мужчина. Если человек бросается в воду, желая утонуть, виним ли мы воду? И хотя по сравнению с более известным его современником репутация Гауэра существенно пострадала, 49 сохранившихся списков «Исповеди» позволяют предположить, что в свое время она определенно пользовалась популярностью.

Так неужели в уравнении появилось новое неизвестное? Некое неведомое раньше сопротивление старому представлению о любви как о страдании – и как о явлении, отличном от счастливого, хоть и прозаического брака и отчасти даже враждебном ему? «Легенда о славных женщинах» Чосера повествует о множестве героинь от Клеопатры до Лукреции, испытавших предательство возлюбленных, – своего рода мученицах любви, но любви, которая приравнивалась к браку или его обещанию[62]. Чосер создавал «Легенду» в то время, когда анжуйский дворянин, рыцарь Жоффруа де Ла Тур Ландри, только что выпустил чрезвычайно популярную «Книгу поучений дочерям». В ней он писал о служении Любви и о своей первой жене («была она всех благ росток и вестник»), которая вдохновляла его на поэзию и ратные подвиги. Вторая его спутница, на которой он женился, после того как первая образцовая умерла, предупреждает девушек, что к подобным словам прибегают все мужчины и это «не более чем уловка… дабы проще и скорее снискать расположение и благосклонность своих возлюбленных». Что касается «Кентерберийских рассказов», Чосер стремился показать в них, как в цветастом калейдоскопе, все многообразие оттенков брака, любви и даже вожделения.

Разумеется, «Рассказы» просто обязаны были начаться в погожий весенний день, когда божьи птахи щебечут от радости, – это и наполнено поэтическим значением, и практично с точки зрения паломников, готовящихся к путешествию по утопающим в грязи средневековым дорогам. Из рассказчиков и их историй в свете нашей темы можно выделить три. «Рассказ рыцаря» – самая классическая куртуазная история, рассказанная по-настоящему учтивым автором, – по сути, это ранее написанная Чосером поэма «Паламон и Арсита» о двух рыцарях, которые соперничают за любовь одной и той же дамы. (Обратите внимание, что она не проявляет благосклонность ни к тому, ни к другому и предпочла бы продолжать свое любимое занятие – охоту, как богиня Диана или как Елизавета Тюдор в будущем.) Следующий рассказ воинственного пьяницы-мельника напоминает песенки фаблио – непристойную реакцию на идею куртуазной любви. Он повествует о старом муже, его молодой жене и молодом работнике и представляет собой что-то вроде расширенной версии современного восклицания «Поцелуй меня в задницу».

Пятикратно вышедшая замуж героиня рассказа «Батская ткачиха», самого запоминающегося из «Кентерберийских рассказов» Чосера, развивает тему Старухи из «Романа о Розе» (бывшей проститутки, ставшей сводницей, которая дает советы влюбленному).

Чтоб рассказать и горесть и напасти

Моей судьбы, не надо мне, к несчастью,

Ни на кого ссылаться: пять ведь раз

На паперти я верной быть клялась[63].

Эти строки обращаются к читателю напрямую, вовлекая его в актуальную для того времени общественную дискуссию. Ткачиха называет девственность одной из главных добродетелей, но при этом заявляет, что сама не создана для нее: «Зачем любовь грехом сильна, коварством?»[64] Она цитирует женоненавистнические трактаты тысячелетней давности (которые, по-видимому, зачитывал ей пятый муж, смазливый молодой студент) и перечит им с невозмутимой уверенностью, ничуть не смущаясь тем, что каждым словом, каждым воспоминанием она показывает себя именно такой, какой мизогинные тексты и фаблио презрительно изображали женщину – приземленной, жадной до жизни, секса и власти.

Среди рассказов всех кентерберийских паломников с королем Артуром связана история именно Ткачихи, а не изысканной Аббатисы с девизом Amor Vincit Omnia[65] на фермуаре; не Юриста, не Франклина и даже не Рыцаря. Но какой из этого следует вывод? Рыцарь, посланный Гвиневрой узнать, чего больше всего хотят женщины, возвращается с ответом, что они хотят господствовать над своими мужьями… Собственно, как и Ткачиха.

«Фрагменты», из которых состоят «Кентерберийские рассказы» в том виде, в каком мы знаем их сегодня, по-видимому, были собраны воедино Чосером в конце 1380-х годов, когда он оставил пост таможенного контролера и переехал в Кент, продолжая исполнять функции доверенного лица в делах короля Ричарда II. В 1387 году королевская рента его жены Филиппы, по-видимому, подошла к концу: возможно, потому что на фоне напряженной политической жизни тех лет ее муж стал пользоваться меньшей благосклонностью при дворе, или же просто потому, что Филиппа Чосер умерла. В 1394 году умерла и бывшая покровительница Филиппы, Констанция Кастильская, а два года спустя Джон Гонт женился на своей давней любовнице Екатерине Суинфорд, невестке Чосера.

Представить историю Гонта и Екатерины как куртуазный роман можно лишь с большой натяжкой. Примечательно, что Гонт в принципе решился на такой шаг, узаконив детей от этого союза[66]. Можно сказать, что первый и третий брак Гонта ознаменовались присутствием романтической любви. Как бы то ни было, в начале 1399 года Джон Гонт умирает. Примерно через восемь месяцев после этого его сын Генрих Болингброк свергает неудачливого Ричарда II, провозглашает себя Генрихом IV и становится основателем династии Ланкастеров, которая будет править Англией в течение дальнейших 60 лет. А в следующем 1400 году умирает и сам Чосер.

Впервые поставить под сомнение идеал куртуазной любви всего через пару лет после смерти Чосера предстояло женщине. Она начала создавать сочинения не с патриархальных или откровенно христианских позиций, а в русле тех представлений, которые сегодня мы бы назвали исключительно феминистскими. Кристина Пизанская, дочь ученого итальянского происхождения, благодаря успеху отца оказалась при дворе короля Франции и вышла замуж за его секретаря. Но после ранней смерти мужа Кристина осталась молодой вдовой, которой нужно было содержать семью, и стала первой женщиной в Европе, зарабатывавшей на жизнь своим проворным и отточенным пером. В 1399 году она пишет «Послание богу любви», полное возмущения тем, что многие писатели, включая автора знаменитого «Романа о Розе», несправедливо критикуют женщин. Излишне говорить, что богу любви оказывается вполне достаточно ее доводов и он отлучает критиканов от своего «двора». Но дальше Кристина несколько застревает на этой теме. Сначала она пишет «Спор двух влюбленных», в котором разочарованный рыцарь и по-юношески оптимистичный оруженосец спорят о том, приносит ли любовь счастье или, напортив, несчастье. Потом из-под ее пера выходит поэма «Герцог истинных влюбленных», герой которой, прославляя супружескую любовь, так сильно предан куртуазному идеалу, что воспевает платонический роман замужней женщины с молодым мужчиной. Кристина усиленно ищет свой голос, и этот голос явно не может принадлежать женщине, скованной рамками куртуазных идей.

В «Слове о Розе», написанном в 1402 году, Кристина Пизанская изобразила спор двух авторитетных мужчин о морали или аморальности «Романа о Розе». (Кристину можно назвать журнальным колумнистом XV века, освещавшим самые разные темы от собственного умственного развития до военной тактики: тогда, как и сегодня, общественная полемика позволяла зарабатывать деньги.) Она утверждала, что работа де Мёна несправедлива, поскольку огульно очерняет женщин; что он не уважает брак и выступает за распущенность. На ее открытое письмо откликнулся не кто иной, как секретарь короля, государственный деятель и гуманист Гонтье Коль, называвший де Мёна своим «главным учителем». Он утверждал, что за взглядами Кристины могут стоять ее единомышленники, которые не осмеливались напасть на де Мёна сами, но «желали использовать [Кристину] в качестве козла отпущения». При этом он призывал ее «отказаться от обвинений, которые вы осмелились выдвинуть». Двумя днями позже Коль снова написал Кристине, убеждая ее «отступиться от явного заблуждения и безрассудного безумия, в которые вы впали из-за самонадеянности, высокомерия и гордыни, как женщина, всецело управляемая эмоциями».

Впрочем, Кристине не было свойственно ничего из перечисленного. Если Коль ссылался на «скудость способностей» на том основании, что она была женщиной, она отвечала ему: «знайте, что я не считаю это ни преступлением, ни малейшим упреком, в знак уважения к благородной памяти и постоянно исполняемым новым деяниям самых мудрых и доблестных дам, которые всецело достойны похвалы». Мышь, писала она, может напасть на льва; несмотря на все хорошее, что можно найти в «Романе о Розе», «я утверждаю, что он может вызывать лишь порочное и извращенное поощрение гнусных нравов и распутной жизни на основании доктрин, полных лжи». Когда полемика набрала определенную силу, Кристина отправила копию переписки французской королеве Изабелле, и в конце концов на сторону Кристины встал канцлер Парижского университета Жан Жерсон, написав трактат, осуждающий «Роман о Розе».

Главным итогом этой дискуссии стало то, что благодаря ей Кристина обрела великую миссию: защищать репутацию женщин от церковных женоненавистников, чьими руками до тех пор писалась история, – то, что пыталась делать, хоть и гораздо грубее, Батская ткачиха Чосера. На знаменитой иллюстрации в одном из сочинений Кристины она изображена пишущей в своем кабинете, перед ней – открытая незаконченная книга, в руке – перо, а у ног, среди складок ее фирменной синей мантии – маленькая собачка. Насыщенный синий оттенок, которого добивались с помощью чрезвычайно дорогого ультрамаринового пигмента, многократно повторяется в изображениях Кристины по всему тексту, указывая на ее высокий статус, так же как и белый головной убор с рогами, который могла носить только аристократка. Со времен святого Луки из Линдисфарнского Евангелия поза пишущего в изображениях средневековых мыслителей-мужчин служила дополнительному укреплению их авторитета. Позже Кристина писала, как в том же самом кабинете взяла в руки сборник классической поэзии (книги все еще были редкостью, но теперь она имела доступ к королевской библиотеке) и была потрясена неприязненными изображениями женщин, которые там обнаружила.

Именно это переживание привело ее к написанию знаменитой «Книги о граде женском», опубликованной в 1405 году. В ней Кристина перечисляет знаковых женщин от бесстрашных амазонок до некой Анастасии, художницы, которая, возможно, создала портрет самой Кристины; от библейских Юдифи и Эсфири и женщин-святых до современных ей дам-аристократок. Книга оставалась иконой феминистской мысли вплоть до XVI века и позже. В королевской библиотеке Тюдоров наверняка имелось несколько произведений Кристины Пизанской, а на стенах дворца Елизаветы I висели гобелены с изображениями из «Книги о граде женском». Однако часть советов из следующего труда Кристины «Сокровища града женского» вполне могли умиротворить ее самого резкого критика. Люби и уважай мужа, кем бы он ни был. «Незаконная любовь» влечет за собой множество опасностей, а подозрение в грехе почти так же разрушительно, как и сам проступок.

«Не уповай на тщетные фантазии, как это делают многие молодые женщины, позволяя себе верить, что нет ничего дурного в любви с нежной страстью, лишь бы она не сопровождалась какими-либо греховными поступками… Будучи лишь заподозренными в такой любви – при том, что истина так и не была обнаружена – [эти благородные дамы] потеряли не только честь, но и жизнь». Не думай, что можешь подарить мужчине доблесть, не поощряй его, рискуя своей репутацией, не тверди себе, что приобретаешь «настоящего друга и покорного слугу». «Некоторые мужчины утверждают, что, совершая великие подвиги, они служат своим дамам. Я же утверждаю, что они служат только себе». Вряд ли найдется более явное опровержение теории куртуазной любви – или, как покажет следующее столетие, опровержение, более актуальное для английских королевских дам.

Едва отойдя от всеобъемлющего гуманизма Чосера, легко усмотреть в сочинениях Кристины борьбу с ветряными мельницами. Решить, с одной стороны, что идеал куртуазной любви был поставлен на службу более широкой и реалистичной цели насаждения любви в браке, а с другой – что ему отводилась подобающая роль изысканной литературной игры. Однако пыл и широта, с которыми распространялась полемика вокруг работы Кристины Пизанской, опровергают эту удобную теорию.

К тому моменту король Франции Карл VI, муж королевы Изабеллы, которая была покровительницей Кристины Пизанской, основал Cour Amoureuse (Суд любви), устав которого сохранился в Национальной библиотеке Франции. Мужчинам на заседаниях этого суда было положено исполнять в честь дам любовные песни своего авторства. Не существует никаких свидетельств того, что суд когда-либо проводил ежемесячные заседания, заложенные в уставе. Возможно, в этой концепции был элемент фантазии, введенный, чтобы отвлечь внимание народа от особенно свирепой вспышки чумы (а связанные с судом проблемы могли использоваться для маскировки других проблем на политической сцене). Тем не менее окончательный список членов Суда любви насчитывал около 600 самых высокопоставленных лиц страны.

Более того, примерно в 1400 году королевский врач Эврар де Конти написал «Нравоучительную книгу о шахматах любви». Аналогия между игрой в шахматы и куртуазной любовью уже давно была достаточно популярна, чтобы шахматная партия, нередко изображавшаяся в иллюстрациях к рукописям, означала, что за ней стоит эротическое содержание. В шахматы играли Ланселот с Гвиневрой и Тристан с Изольдой. Подобно «Роману о Розе», действие «Книги о шахматах любви» происходит в саду.

В течение XV века сюжет шахматной игры (как и сюжет самой куртуазной любви?) действительно приобретал все более бытовой оттенок. Но все изменения происходили постепенно, а английская королевская библиотека свидетельствует о том, что интерес к старым историям отнюдь не угасал. Эдуард III завещал своему внуку Ричарду II несколько манускриптов о короле Артуре, в том числе, вероятно, «Повесть о Граале» Кретьена де Труа, «Смерть короля Артура» из цикла «Вульгата» и «Роман о Розе». В коллекции Томаса Вудстока, сына Эдуарда и дяди Ричарда, было 84 тома романов и рассказов, в том числе французский «Ланселот», «Роман о Розе» и две книги о советнике короля Артура Мерлине.

Настоящий всплеск артуровской литературы случился в конце XIV века. Именно тогда увидели свет роман «Сэр Лаунфаль», основанный на «Лэ о Ланвале» поэтессы XII века Мари де Франс, в котором – весьма необычно для того времени – Гвиневра изображалась сексуальной хищницей, преследующей рыцарей при дворе своего мужа; две поэмы «Смерть Артура» – аллитерационная и строфическая; а еще «Приключения Артура на озере Тарн-Вадлинг», где появляется призрак матери Гвиневры, вещающий о покаянии, которое она должна понести за свои грехи, и наставляющий свою распущенную дочь быть целомудренной, милосердной и кроткой. Именно таким был идеал жены, которую мужчины надеялись встретить в реальной жизни, хотя чаще всего эти надежды оказывались тщетными. В последующие годы несколько английских королев обнаружат, что ни идея куртуазной любви, ни миф о короле Артуре никуда не исчезли, а оставались призраками, готовыми в любой момент выйти на сцену. Призраками, которые так и не смирились с тем, чтобы окончательно отправиться в мир иной.

4

Ланкастер: 1400–1461 гг.

Когда в 1399 году сын Джона Гонта низложил Ричарда II, чтобы провозгласить себя королем Генрихом IV, на английском престоле оказались отпрыски новой ветви древа Плантагенетов. Эту ветвь стали называть Ланкастерской в честь титула Джона Гонта, герцога Ланкастерского. Как мы уже убедились, чтобы подтвердить свою легитимность, новички хватаются за любое подручное оружие. Одно из них – удачный брак с иностранкой.

Первая жена Генриха IV умерла еще до того, как он захватил трон, подарив ему целый выводок детей. В 1403 году он женился на богатой вдове из влиятельной семьи Жанне Наваррской. В качестве регента своего старшего сына Жанна управляла Бретанью. Этот опыт позволил ей играть активную роль в правительстве мужа, а когда пришло время – и пасынка Генриха V. Согласно романтичной версии знакомства, Генрих и Жанна сблизились уже во время его изгнания на континент. Менее романтичная версия уточняет, что крайне щедрое финансовое обеспечение, предоставленное Жанне, вызвало в стране всеобщее негодование.

В 1413 году, незадолго до смерти, Генрих IV добивался брака своего наследника с дочерью французского короля, но по мере нарастания враждебности между двумя странами вероятность союза принца Генриха с Екатериной Валуа все таяла. Лишь через несколько лет после победы в битве при Азенкуре Генрих V наконец встретился с будущей невестой неподалеку от Парижа.

Считается, что Генрих V был поражен красотой Екатерины. Возможно, это лишь красивая легенда, но источники тех лет сообщают, что он хранил целомудрие с момента вступления на престол вплоть до дня свадьбы. Чистота была одним из атрибутов идеального рыцаря: именно за отсутствие этой добродетели Ланселот поплатился неудачей в поисках святого Грааля – а Генрих был по-настоящему одержим рыцарством. Он заказал несколько рыцарских поэм у монаха и поэта Джона Лидгейта, чей «Плач о жизни влюбленного» был написан по мотивам «Книги о королеве» Чосера. Впрочем, его рыцарство этим и ограничилось. Планируя наилучшее денежное обеспечение молодой жены, Генрих позволил арестовать свою мачеху Жанну по подозрению в «колдовстве и черной магии», хотя комфортабельные условия ее заключения в прекрасном замке Лидс и наводят на мысль, что реальной целью ареста была конфискация ее земель. По всей видимости, Жанна разумно не оспаривала обвинение: это могло привести ее, как и Гвиневру, на костер.

Невеста Генриха была дочерью той самой королевы Изабеллы Баварской, которой Кристина Пизанская отправила свою полемику касательно «Романа о Розе», и Карла VI, основавшего Суд любви. Однако их образ жизни был гораздо менее возвышенным, чем можно было бы предположить на основании их литературных интересов. Истории о половой распущенности (а также жадности, распутстве и колдовстве) окружали Изабеллу, словно стая стервятников. Ей вменялись романы с деверем, герцогом Орлеанским, которого, по слухам, убили в 1407 году, чтобы защитить ее честь, и с Бернаром д’Арманьяком, лидером еще одной фракции раздираемой междоусобицами Франции. С большей степенью достоверности известно, что д’Арманьяк полгода держал ее в плену, из которого она была вызволена с помощью человека, убившего герцога Орлеанского… Впрочем, современные ученые предполагают, что эти истории – не более чем предмет измышлений ее врагов. В любом случае поведение Изабеллы можно отчасти оправдать тем, что ее мужа Карла постоянно одолевали приступы безумия. Тем не менее интересна сама природа этих измышлений – как установленный прецедент наилучшего способа избавиться от королевы.

Брак Екатерины с Генрихом V продлился немногим более двух лет. В декабре 1421 года, когда Генрих воевал во Франции, она родила мальчика. В августе следующего года, все еще находясь во Франции, ее муж умер от болезни. Престол перешел девятимесячному Генриху VI, а фактическое управление страной – двум соперничавшим дядям младенца, герцогам Бедфорду и Глостеру.

Герцоги, по всей видимости, не допускали и мысли о том, чтобы Екатерина играла значительную роль в управлении. Вместо этого появились скандальные слухи о ее романе с Эдмундом Бофортом, внуком Джона Гонта и Екатерины Суинфорд. Поговаривали даже (впрочем, бездоказательно), что она носила ребенка Бофорта и должна была вскоре выйти замуж, однако ее взгляд вдруг упал на одного из ее придворных, Оуайна, сына Маредида, сына Тюдора.

Положение Оуайна могло быть таким высоким, как хранитель гардероба (эта должность гораздо величественнее и ответственнее, чем нам кажется по современным меркам), или таким низким, как лакей, сервировавший стол Екатерины (по сведениям одного валлийского хрониста XVI века). По одной из версий, он вообще не имел никакого отношения к Тюдорам, а был незаконнорожденным сыном трактирщика.

Семья, известная нам как Тюдоры, занимала видное место в средневековом Уэльсе, служила князьям Гвинеда, от одной из дочерей которых и происходила. Но валлийское положение не имело большого значения при английском дворе, тем более после того, как земли семьи были конфискованы из-за участия отца и старших братьев Оуайна в безуспешном восстании Глендауэра против власти англичан. Как бы то ни было, дальний родственник представил Оуайна к английскому двору, и, по одной из версий, его еще подростком посвятил в рыцари сам Генрих V после битвы при Азенкуре. Согласно более правдоподобной версии, интерес Екатерины к Оуайну зародился, когда он случайно упал прямо ей на колени, слишком энергично танцуя на балу. По еще одной версии, она подглядывала за ним, когда он купался обнаженным, и в лучших романтических традициях пригласила на тайное любовное свидание. В многолетней хронике монахов Кроулендского аббатства неодобрительно отмечается, что она – королева Англии – была «неспособна обуздать свои плотские страсти». И хотя у пары впоследствии родились дети, об их браке – если эта церемония вообще имела место – ничего не сообщалось до самой смерти Екатерины в 1437 году. Когда Оуайн, которого отныне никак не защищала необходимость охранять ее репутацию, попытался бежать в Уэльс, его доставили обратно в Вестминстер, чтобы он предстал перед следствием. Несмотря на все увещевания Оуайна о том, что он «ничего не сделал», его заключили в тюрьму по сфабрикованному обвинению. Однако уже через пару лет он был освобожден, а Генрих VI, повзрослев, радушно встретил сводных братьев Эдмунда и Джаспера Тюдоров на своей стороне.

В возрасте 15 лет Генриха VI признали годным к правлению, но на самом деле до сих пор неясно, был ли он когда-либо годен к нему на протяжении всей жизни. Один папский посланник пренебрежительно заявил, что он больше похож на монаха, чем на монарха. Когда придворный вводил в зал танцующих девушек, Генрих поспешно покидал его: он во всем слушался духовного наставника, проповедовавшего безбрачие. В 1445 году с целью укрепить наметившуюся мирную передышку в непреходящих спорах Англии и Франции Генриха женили, и на свадебной церемонии все было украшено рыцарской атрибутикой. Его 15-летняя невеста Маргарита Анжуйская была не только племянницей французского короля, но и дочерью Рене, герцога Анжуйского и претендента на короны Неаполя, Сицилии, Иерусалима и Венгрии, который считался признанным авторитетом в тонкостях рыцарских турниров и автором «Книги о Сердце, охваченном любовью».

XV век стал временем необычайного возрождения рыцарского культа – по крайней мере, в Англии. Возможно, как и в XII веке, это была реакция на общий хаос эпохи. Повсеместно возрождались рыцарские турниры, созданные по образцу тех, что описывались на страницах романов. Сами эти романы тоже испытывали небывалый всплеск популярности. Дворяне устанавливали на дорожных развилках свои щиты, ожидая, когда по одному из них ударит соперник, чтобы вызвать обладателя щита на поединок. Бургундец Жак де Лален зашел еще дальше, скитаясь в поисках рыцарских турниров по всей Европе[67].

На свадьбе Маргариты ее отец организовал турнир, участники которого были одеты в костюмы рыцарей Круглого стола, и специально для турнира выстроил деревянный замок с названием из артуровских легенд – Жуайез-Гард. Невеста получила в дар переплетенный том романов о короле Артуре. Маргарита к тому времени уже обрела поклонника при французском дворе своего дяди – Пьера де Брезе, который надел ее эмблему на рыцарский турнир. Бургундский хронист Барант писал, что она «была известна во Франции своей красотой, остроумием и высочайшим духом отваги». Эта отвага станет в дальнейшем и благословением, и проклятием Маргариты.

Один итальянский современник Маргариты сообщает, что, едва она высадилась в Англии, Генрих VI тайно вручил ей письмо, переодевшись оруженосцем: «Пока королева читала письмо, король оценивал ее… она ни разу не взглянула на короля в костюме оруженосца, который на протяжении всей встречи не вставал с колен». Встреча с переодеванием – излюбленный сюжет романтической истории: рыцарю предстоит распознать внутреннюю красоту женщины, превращенной, как в рассказе Батской ткачихи Чосера, в «заколдованную невесту». Настоящая любовь должна видеть сквозь любое обличье. Однако Генрих VI – в отличие, например, от Генриха VIII, как мы вскоре убедимся, – по-видимому, не обвинял даму в том, что она была заколдована.

Родственник Маргариты, герцог Орлеанский, благожелательно писал, что она, кажется, «послана самим Небом, чтобы наделить своего мужа качествами, которые ему требовались, чтобы стать великим королем». Но другие относились к ее качествам совсем иначе. Некоторые даже предполагали, что Маргарита слишком сблизилась с герцогом Саффолком, сопровождавшим ее на пути из Франции в Англию. Саффолку было за 50, но он был настолько очарован рыцарскими традициями, что в ходе долгих французских войн однажды посвятил в рыцари храброго молодого оруженосца-француза, который очаровал его тем, что написал стихи, обыгрывающие имя королевы Маргариты как цветок маргаритку:

С тобою вместе, будто я в раю,

На сей бутон в томлении смотрю,

Как раскрывается он красным или белым,

Цветами свежего земного обновленья.

Весной 1453 года Генрих и Маргарита наконец объявили о беременности королевы. Но уже летом король впал словно в оцепенение и на несколько недель, а затем и месяцев потерял интерес ко всему вокруг. Когда в октябре, преодолев столь долгий период бесплодия в браке, Маргарита родила сына, поползли слухи о настоящем отце младенца. Генрих пришел в себя, но его слабость дала сопернику шанс. Старая линия Йорков, смещенная с престола полвека назад, никуда не исчезла. Ричард, герцог Йоркский, происходил по отцу от четвертого сына Эдуарда III, а по матери – от его второго сына, что, возможно, давало ему больше прав на трон, чем было у самого Генриха. В течение следующих нескольких лет Ричард будет бороться за власть над страной с Генрихом – или, скорее, с Маргаритой, действовавшей от имени мужа и сына в сопровождении отряда рыцарей, называемых «галантами королевы».

«Великая деятельная женщина», «мужественная женщина, привыкшая властвовать, а не подчиняться власти», – так характеризовали ее современники. Столь непокорная политическая слава Маргариты была связана с распространением слухов об отношениях с ее вторым великим союзником, герцогом Сомерсетом… Именно в этот момент имя Тюдоров снова появляется в нашей истории.

Герцог Сомерсет был убит во время войны, известной большинству из нас как Война Алой и Белой розы, хотя более точно описывает события тех лет ее альтернативное название – «Война кузенов». Сомерсет оставил после себя наследницу – племянницу, дочь своего старшего брата Маргарет Бофорт. Она была важным членом Ланкастерской семьи и, соответственно, пешкой в политической игре с самого рождения. В 1455 году Генрих VI, состоявший с ней в родстве, выдал 12-летнюю Маргарет замуж за Эдмунда Тюдора, сына Екатерины Валуа и Оуайна Тюдора, – старшего из двух сводных братьев, которых король переманил на свою сторону.

По закону уже в 12 лет девушка считалась готовой к заключению брака. Маргарет отличалась особой незрелостью для своего возраста, но Эдмунд проявлял нетерпение (скорее всего, не из-за нее лично, а из-за ее земель) и не был намерен ждать, пока она повзрослеет. В январе 1457 года, когда ей было всего 13 лет, Маргарет пережила опасные и мучительные роды, находясь на попечении своего деверя Джаспера Тюдора, поскольку муж Эдмунд умер от чумы во время ее беременности. Первые роды, по-видимому, нанесли Маргарет немалый физический и психологический ущерб: Генрих Тюдор, будущий король Англии Генрих VII, окажется ее единственным ребенком.

Хотя Маргарет вскоре снова вышла замуж, это замужество, по-видимому, было продиктовано не столько личными предпочтениями, сколько соображениями безопасности. Выбор пал на Генри Стаффорда, безропотного представителя Ланкастеров лет на 20 старше Маргарет, с которым она, кажется, жила в гармонии, а может, и в половом воздержании. Между тем после непродолжительного и хрупкого перемирия война между Ланкастерами и Йорками снова вспыхнула с переменным успехом для тех и других. Летом 1460 года победа сторонников Йорков при Нортгемптоне была достаточно решительной, чтобы заставить королеву Маргариту Анжуйскую бежать в Шотландию, но вскоре она в сопровождении шотландской армии отступила на юг. Примечательно одно свидетельство о речи, произнесенной Маргаритой перед своим войском, – в своем роде столь же героической, как речь Елизаветы I в Тилбери. «Я часто нарушала английскую линию фронта. Я уничтожала войска куда более непоколебимые, чем те, что воюют с нами сейчас. Вы, когда-то последовавшие за крестьянской девушкой [Жанной д’Арк], ныне следуете за королевой… Я либо одержу победу, либо буду повержена вместе с вами». В битве при Уэйкфилде войска Маргариты победили герцога Йоркского, но всего через несколько дней его 18-летний сын Эдуард уже наступал на Лондон. В марте 1461 года в жуткой битве при Таутоне Эдуард одержал кровопролитную победу, позволившую ему стать признанным королем Эдуардом IV. Еще одной жертвой Йорков и их сторонников стал Оуайн Тюдор, который был схвачен и казнен в 1461 году. Но его сын Джаспер, оказавшийся в изгнании, как и сами король и королева Ланкастеры, никогда не прекращал сражаться в арьергарде на стороне Ланкастеров. Тем временем его малолетний племянник Генрих Тюдор воспитывался одним из стойких сторонников Йорков, хоть и в комфорте и безопасности.

Новый режим Йорков успешно пришел к власти. Восемнадцатилетнего Эдуарда направляли и поддерживали наставник, граф Уорик, и властная мать Сесилия. Оставался один насущный вопрос: на ком жениться новому королю?

5

Йорк: 1461–1485 гг.

Как диктует предание, это должно было случиться в первый день мая – «день любви per eccellenza[68]» согласно куртуазной теории; день, когда начались поиски возлюбленного в «Романе о Розе»; день, в который уже почти полтора века в Тулузе проводились Цветочные игры – конкурс поэзии трубадуров. Как сказал Томас Мэлори, «все вы, влюбленные, отмечайте всегда наступление месяца мая, как делала и королева Гвиневра»[69].

Речь идет о еще одном браке, способствовавшем становлению династии Тюдоров. В отличие от замужества бедной Маргарет Бофорт, это был союз, возможно, и не куртуазный, но по-своему необычайно романтичный.

Такая хрупкая династия, как династия нового короля Эдуарда, нуждалась в подкреплении мощным политическим брачным союзом – это соответствовало традиционной практике для королевских семей. Но вместо этого – во всяком случае, так гласит популярная романтическая версия их первой встречи – внимание короля привлекла красивая молодая вдова, которая будто нарочно ждала под дубом у своего семейного поместья в Графтоне, чтобы перехватить Эдуарда, когда он будет проходить мимо.

Одна версия истории утверждает, что это произошло 1 мая 1461 года, всего через несколько недель после того, как 18-летний Эдуард захватил трон. По другой, более правдоподобной версии, это случилось три года спустя, в тот же день или даже позднее, в другое время года. Если в языческой традиции Первомай больше связан с любовью, чем с браком, то эта история включала в себя как любовь, так и брак, что по меркам эпохи еще сильнее нарушало общепринятые границы.

Звали молодую вдову Елизавета Грей (урожденная Елизавета Вудвилл), а ее муж погиб, сражаясь на стороне Ланкастеров.

В тот период Елизавета надеялась получить наследство за двух своих малолетних сыновей, обратившись к королю Йорков. По словам историка XVI века Эдварда Холла, Елизавета Вудвилл «снискала в глазах короля такое благоволение, что он не только оказывал знаки внимания ее костюму, но и с великим рвением предался мечтам о ней самой… Ибо она была женщиной… такой красоты и любезности, обладала столь сдержанными манерами, прелестной внешностью и женственной улыбкой (не слишком призывной, но и не слишком скромной), не говоря уже о столь красноречивом языке и содержательном остроумии… что ей удалось прельстить и подчинить себе сердце великого короля».

После того как Эдуард, по словам Холла, «хорошо рассмотрел все очертания ее тела, оценил благоразумие и женственность манер», он попытался подкупить ее, чтобы она стала его любовницей (под более лестным куртуазным прозвищем «суверенная дама»), надеясь в дальнейшем сделать ее своей женой. На что Елизавета ответила, что, «поскольку она по его меркам не достойна чести стать его женой, то по меркам собственной чести она слишком хороша, чтобы быть его наложницей». Этот ответ воспламенил короля таким «горячим, обжигающим огнем», что он действительно решил на ней жениться.

Хронист-современник Роберт Фабиан так описывает церемонию бракосочетания, состоявшуюся рано утром 1 мая в Графтоне: «На этой свадьбе не было никого, кроме жениха, невесты, герцогини Бедфорд, ее матери, священника, двух знатных дам и молодого певчего. После церемонии супруги [или один король] отправились в опочивальню и пребывали там три или четыре часа». Затем король навестил своих придворных, будто приехал с обычной охоты, а потом вернулся в Графтон, где Елизавету каждую ночь «приводили к его постели, соблюдая такую секретность, что кроме ее матери почти никто не был тому свидетелем».

Томас Мор, опиравшийся на работы Холла, излагает тот же сценарий: король воспылал любовью к женщине, которая была «красива, миловидна, небольшого роста, хорошего сложения и очень умна»[70] и заявила, что, «хоть она слишком скромна, чтобы стать его женой, однако все же слишком хороша, чтобы стать его любовницей»[71]… Как гласило одно из правил Андрея Капеллана: «Не пристало любить тех, с кем зазорно домогаться брака»[72]. Мор повествует, что Елизавета целомудренно отвергала знаки внимания Эдуарда, но «так умно, так изящно и такими искусными словами, что скорее разожгла, а не угасила его желание»[73]. Тот же метод снова сработал, когда Анна Болейн опробовала его на внуке Эдуарда и Елизаветы Генрихе VIII. В свое время Генрих станет почти точной копией Эдуарда, вплоть до огромного роста, рыжей шевелюры и необычайной привлекательности. Исторические события подскажут еще одно сходство.

Другие писатели конца XV – начала XVI века предлагали более мелодраматические версии сцены знакомства Эдуарда с Елизаветой. В одном из самых патетичных вариантов – книге стихов «Об удивительных женщинах» (De Mulieribus Admirandis), написанной Антонио Корнаццано в Италии вскоре после этого события, – Елизавета оказывает королю сопротивление с помощью кинжала. Другой итальянец, Доменико Манчини, в 1483 году свидетельствует, что, напротив, кинжал – «так гласит история» – приставил к горлу Елизаветы Эдуард. Опять же, по версии Мора и Холла, «она оставалась невозмутимой и полной решимости скорее умереть, чем жить с королем во грехе. Вслед за чем Эдуард возжелал ее еще сильнее и счел даму достойной чести стать королевской супругой».

«Фрагмент» Томаса Хирна, написанный в начале XVI века одним из придворных Эдуарда более позднего периода, сходным образом повествует о том, что Эдуарду, «этому похотливому государю, удавалось поколебать строгость и целомудрие множества дам и джентльменов», но, попытавшись «не единожды» добиться того же от Елизаветы, он был поражен ее «непоколебимостью и стойкостью».

У всех этих историй есть одна общая черта: они представляют благородство добродетели Елизаветы жизнеспособной альтернативой кровному благородству, которым она не обладала (во многом подобно тому, как теория куртуазной любви открывала головокружительные перспективы благородства добродетели множеству младших отпрысков дворянских родов). В конце концов, еще Андрей Капеллан постановил: «Только доблесть всякого делает достойным любви»[74]. По-видимому, речь шла как о мужчинах, так и о женщинах. Но было ли этого достаточно, чтобы произвести впечатление на семью и сторонников Эдуарда? Лишь в сентябре 1464 года, несмотря на распространяющиеся слухи, Эдуард признается Совету, что тайно женился на Елизавете Вудвилл, хотя делает это, по выражению французского средневекового хрониста Жана де Ворэна, в «самой развеселой» манере, что предполагает некоторую двусмысленность.

Существует и менее драматичная версия этой встречи. В 1463 году Вудвиллы-мужчины были восстановлены в королевской милости, и, возможно, Елизавета просто встретила Эдуарда при дворе. В современной им «Данцигской хронике» Каспара Вайнрайха утверждается, что «король влюбился в жену [простого рыцаря] во время частых обедов с ней». Это согласуется с историческими свидетельствами о том, что в начале 1460-х годов Эдуард с удовольствием вел переговоры о династическом браке с иностранкой, – но эта версия, конечно, напрочь лишена романтики.

Когда бы их связь ни имела место, свадебная церемония прошла достаточно тайно, чтобы позже, при Ричарде III, ее осудили как «нелюбезный мнимый брак», который «всецело извращал порядок политического правления». Такие браки заключали в частном порядке «и тайно, без оглашения предстоящего бракосочетания, в приватных покоях или ином нечестивом месте». Секретность сама по себе не делала брак незаконным, но такую церемонию сложно назвать настоящей королевской свадьбой. Мать Елизаветы, Жакетту, позже обвинили в том, что для заключения этого брака она прибегла к колдовству[75].

Если это и было так, то справилась она отлично: Елизавету представили двору 30 сентября, в Михайлов день, на закрытой церемонии в часовне Редингского аббатства, заменившей общепринятую публичную королевскую свадьбу. В присутствии брата Эдуарда, герцога Кларенса, и «делателя королей» графа Уорика Елизавета, преклонив колени, приняла столь высокую честь. Они составляли блестящую пару. Эдуард, светловолосый и необычайно высокий – под два метра ростом, – и Елизавета, если верить ее портрету, вполне отвечавшая современным стандартам красоты: гладкая бледная кожа, золотистые волосы и стройное, гибкое тело.

Столь драматический «акт независимости» Эдуарда поверг в шок его бывшего наставника Уорика. Новость ошарашила и грозную матушку Эдуарда, Сесилию, игравшую важную роль в первые годы его правления. По свидетельству Мора, Эдуард ответил матери, «что, выйдя из-под ее влияния, он познал себя». В этом и была суть – король больше не желал никому подчиняться. Что касается Уорика, Эдуард добавил, что тот вряд ли настолько неразумен, чтобы «ожидать, что в выборе жены я буду верить его глазам, а не собственным, будто я подопечный, обязанный жениться по назначению опекуна».

Итальянский хронист Манчини, гостивший при дворе, позже утверждал, что Сесилия объявила своего сына Эдуарда незаконнорожденным: его выбор, павший на женщину более низкого положения, доказал, что он не королевской крови. Но насколько неподобающей на самом деле была кандидатура Елизаветы? Она не принесла значимого иностранного союза и стала первой королевой, рожденной в Англии, со времен норманнского завоевания. Но, хотя ее отец, сэр Ричард Вудвилл, был человеком некоролевских кровей, ее мать Жакетта происходила из младшей ветви династии Люксембургов и была связана с императорами Германии и королями Богемии. Жакетта некоторое время состояла в браке с герцогом Бедфордом, дядей Генриха VI, а затем влюбилась и тайно вышла замуж за сэра Ричарда, молодого рыцаря, сопровождавшего ее в Англию после смерти Бедфорда.

По легенде, династия Люксембургов вела свое происхождение от Мелюзины – феи воды, похожей на русалку, с чешуей и хвостом ниже пояса. Считается, что Мелюзину называли своей прародительницей Генрих II и его сын Ричард I. Этот сюжет перекликается с легендами, в которых потусторонним существом вроде феи изображалась Гвиневра. Более того, муж Мелюзины – король или рыцарь по разным легендам – встретил ее в лесу и оказался слишком поражен ее красотой, чтобы расспрашивать о происхождении. Это созвучно истории любви Елизаветы Вудвилл.

Когда придет время коронации Елизаветы, немало внимания будет уделено ее связям с европейскими королевскими особами. Однако более весомый потенциал для популяризации Елизаветы имела сама по себе «английскость» новой королевы (по крайней мере, благодаря ее связям Англию не втягивали в дорогостоящие иностранные войны!). Также это была прекрасная возможность сгладить вину за прежнюю приверженность ее семьи дому Ланкастеров.

Потенциальная проблема заключалась в том, что Елизавета – вдова, не говоря уже о том, что она была на пять лет старше Эдуарда. Обычай твердил, что невеста короля должна быть девственницей, а не вдовой. По крайней мере, если ей предстояло родить наследника престола (в отличие, скажем, от другой вдовы – Жанны Наваррской). Томас Мор заявлял, что «это недостойно, это весьма позорно, это крайне унизительно для священного величества государева сана… и не до́лжно пятнать его двоебрачием при первом же вступлении в брак»[76].

Мор отводит аргументам Сесилии против Елизаветы не одну страницу, подчеркивая жизненно важное значение женитьбы для союза с иностранцами и то, «что недостойно правителя жениться на своей подданной… как если бы богатый человек женился на служанке только из-за похотливой и пошлой к ней привязанности»[77].

Но насколько возмутительным был брак из-за «похотливой привязанности»? В любую эпоху заключается, вероятно, столько же разнообразных сделок и компромиссов, сколько и индивидуальных браков. Некоторые ответы на этот вопрос, хотя нередко противоречивые, в XV веке дает нам частная переписка дворянской семьи Пастонов.

Когда в 1469 году Марджери Пастон вступила в запрещенную любовную связь с семейным приказчиком, ее мать Маргарет от крайнего возмущения призывала сына запомнить, «что в ее лице мы потеряли не что иное, как бордель [в более ранних транскрипциях – «ничтожество»], так что не принимай это близко к сердцу». Собственный брак Маргарет был договорным, но, что немаловажно, это была договоренность, принимавшая во внимание симпатию. Письма Маргарет ее мужу Джону, находившемуся в отъезде, наполнены нежностью. Ее жажда новостей неисчерпаема: пока Джон не сообщит подробностей о своем здоровье, у нее на сердце «совсем нелегко».

Перед их свадебной церемонией мать Джона Агнес благодушно пишет о том, как хорошо прошла первая встреча, и выражает надежду, что у столь хорошо подобранной пары не будет необходимости в заключении «большого договора». Джон напишет о Маргарет как о «моей дорогой суверенной даме»: так далеко вниз по социальной лестнице добрался язык, а следовательно, и идеи куртуазной любви. Их сын, стремившийся подняться по этой лестнице повыше, имел в библиотеке несколько легенд о короле Артуре и другие романы, сдружился с братом королевы Энтони Вудвиллом и даже принимал участие в большом рыцарском турнире в Элтеме вместе с Эдуардом IV.

Разумеется, если оставить в стороне фантазии о куртуазной любви, любовь как следствие одобренного брака была образцом, санкционированным церковью и государством. Возможно, это объясняет, почему женщины из высших слоев общества были менее всего готовы отринуть эту фантазию: именно их браки чаще всего заключались без учета возраста и симпатии со старцами или юнцами, которых они никогда до этого не встречали.

Для короля жениться по любви или страсти – по «слепой привязанности», как выразился тюдоровский историк Полидор Вергилий в начале XVI века, – было настолько странно, что почти граничило с неприличием. И все же именно об этом Эдуард говорил своей матери, по версии Томаса Мора: безусловно, «брак есть дело духовное и совершаться должен из почтения к божьей воле»[78], но сторонам следует «склоняться к взаимной любви», а не искать мирских выгод.

Пара Эдуарда и Елизаветы действительно производила впечатление счастливой. Весной, после признания брака, Елизавету короновали на пышной церемонии, для которой Эдуард заказал драгоценности, золото и шелка из-за границы. Церемония полностью соответствовала обычаю. Королева провела ночь перед коронацией в Тауэре, на Вестминстер проследовала великолепная бело-голубая процессия из нескольких десятков новоиспеченных рыцарей Бани[79], затем в аббатстве состоялось «благоговейно-торжественное» миропомазание, а на следующий день – пиршество и рыцарский турнир. Турниры и дальше будут занимать значительное место в придворной жизни на протяжении всего правления Вудвиллов.

Не существует никаких свидетельств того, что Елизавета в качестве королевы обрела какое-либо открытое политическое влияние – в глазах аристократии, все еще не оправившейся от влияния Маргариты Анжуйской, это всецело работало в ее пользу. Она была красива, покровительствовала искусствам и промыслам и посещала придворные церемонии. Но, по мнению современников, Елизавете многое можно было вменить в вину, особенно то, как проворно Вудвиллы, их родственники и знакомые стали занимать государственные должности и вступали в выгодные браки. Однажды ко двору явился королевский шут в высоких сапогах: он сетовал, что сапоги ему понадобились, поскольку в королевстве сильно поднялся уровень рек (отец Елизаветы получил титул графа Риверса[80]). Один из ее братьев в возрасте около 20 лет женился на герцогине Норфолкской, которой было за 60, а один посланник из Милана отмечал, что Вудвиллы «владеют всем правительством королевства». Но в эпоху, когда родство имело определяющее значение, Вудвиллов мог возвысить и сам король Эдуард, чтобы укрепить собственную власть. При этом Вудвиллам удалось принести королю еще кое-какую пользу. Вся семья была широко образованной, в особенности один из Вудвиллов. Во времена, когда претерпевало изменения само понятие рыцарства, старший брат Елизаветы Энтони Вудвилл был заметным ученым и звездой рыцарских турниров одновременно.

Энтони, казалось, с одинаковым рвением предвкушал появление «Придворного» Бальдассаре Кастильоне (будет опубликован в Венеции в 1528 году) и опирался на «истового рыцаря» Чосера. Он перевел с французского «Изречения и высказывания философов», а издатель Уильям Кекстон с удивлением отмечал, что Энтони опустил в переводе жалобы на женщин, приписываемые грекам, предположив, что он сделал это из любви к «одной благородной даме» или даже по ее просьбе. Кроме того, Энтони перевел «Моральные пословицы» Кристины Пизанской.

Когда пришло время выдавать сестру Эдуарда IV Маргариту замуж за герцога Бургундского, звездный статус Энтони Вудвилла стал особенно очевиден. Свадьбу сопровождали легендарные рыцарские турниры. В июне 1467 года Энтони выступал в лондонском Смитфилде. Сопровождаемый конным кортежем в попонах из белоснежного сукна, расшитого золотом, пурпурной, зеленой и рыжей парчи, голубого и пунцового бархата и, наконец, пунцового сукна, отороченного соболиным мехом, он сразился со сводным братом герцога, «бастардом Бургундским», в поистине кровопролитной битве. Король осмотрительно прекратил ее, пока рыцари не успели нанести слишком серьезный ущерб друг другу и его дипломатии. Энтони сочинил куртуазную легенду о том, как придворные дамы королевы набросились на него и повязали ему на ногу (по его выражению, «ближе к сердцу, чем к колену») ленту, расшитую золотом и жемчугом, с драгоценным камнем на подвеске и письмом: в нем говорилось, что Энтони мог выиграть эту драгоценность, вызвав на бой дворянина. Посмотреть на бой съехались гости со всей Европы. Турнирная традиция никогда не теряла популярности при английском дворе, но именно Эдуард IV в значительной степени вернул ее в Англию, напомнив о том, что он наследует своему предку Эдуарду III, жившему столетием ранее, и что он сам нередко выступал на арене. Великий богемский рыцарь Лев из Рожмиталя, путешествуя по Европе в поисках турниров для новых побед, посетил Англию и заявил, что у Эдуарда «самый великолепный двор, какой только можно найти во всем христианском мире». Другие авторы уподобляли его двору артуровских времен, восхищаясь королем, который собрал превосходную коллекцию красиво переплетенных и богато иллюстрированных романов о любовных и рыцарских похождениях.

Турнир в Брюгге, на котором год спустя чествовали новую герцогиню Маргариту, был не менее роскошен, чем турнир в Смитфилде. Он назывался Турниром золотого древа, и специально для него построили огромный фантастический город со всевозможными рыцарскими атрибутами вроде таинственных дам и лабиринтов. Торжества продолжались девять дней и включали в себя пиршества, на которых единороги несли корзины со сладостями, обезьянки бросали в толпу безделушки, а придворный карлик на позолоченном льве соревновался за внимание зрителей с дикарем на верблюде. Часть свиты составляли старшие сыновья Пастона. Один из них писал: «Что касается двора герцога, его дам и фрейлин, рыцарей, оруженосцев и джентльменов, я никогда раньше не слышал ни о чем подобном, кроме двора короля Артура».

Но в одном аспекте двор Эдуарда – к счастью для последнего – отличался от двора Артура. Легенды о короле Артуре повествуют о них с Гвиневрой как о бездетной паре. Елизавета Вудвилл впервые подарила Эдуарду ребенка лишь в феврале 1466 года – у них родилась дочь, Елизавета Йоркская. Следующие дети не заставили себя долго ждать, но вплоть до конца десятилетия мальчик так и не родился. Несмотря на разногласия между Эдуардом и его братом, герцогом Кларенсом, династия Йорков, казалось бы, устояла. Однако уже в 1470 году переменчивая фортуна, в которую так искренне верил XV век, придала событиям драматический оборот.

Хотя Генрих VI провел почти все десятилетие правления Эдуарда сначала в изгнании, а потом в плену, его жена Маргарита была сослана за границу и жила там на свободе, но в отчаянной бедности. Когда-то у нее были сотни служанок, а английские дворцы перекрашивали в угоду ее утонченному вкусу; теперь же она была вынуждена делить с мужем и сыном порцию хлеба и «одну селедку на троих» – по крайней мере, так утверждал бургундский хронист Шастеллен. Но Маргарита не прекращала участвовать в политике и летом 1470 года во Франции заключила сделку с людьми, которые когда-то казались ей непримиримыми врагами.

Это был настоящий союз обездоленных. Сторонники Йорков, недовольные возвышением Вудвиллов, – бывший наставник Эдуарда, граф Уорик, и его брат, герцог Кларенс, – пообещали помочь Маргарите вернуть контроль над Англией. К тому времени старшая дочь Уорика, Изабелла, уже вышла замуж за Кларенса. Теперь, чтобы закрепить сделку, сын Маргариты, принц Ланкастеров, женился на младшей дочери Уорика, Анне Невилл.

В сентябре войска недовольных высадились в западной части страны и двинулись на Лондон. Эдуард, в тот момент находившийся на севере для подавления восстания, организованного зятем Уорика, в целях безопасности перевез беременную жену и детей в лондонский Тауэр, но вскоре стало очевидно, что Тауэр тоже попадет в руки захватчиков. Одно из ярких свидетельств изображает, как королева Елизавета бежит, прижимая к груди сундук с драгоценностями, а ее дочери тащат тюки из простыней, набитые одеждой, к берегу, откуда лодки должны были доставить их вверх по реке, в более надежное убежище в Вестминстерском аббатстве. Именно там 2 ноября Елизавета наконец родит сына и наследника.

Но унаследует ли принц Йорков королевство? Его отец Эдуард (вместе с братом Ричардом и Энтони Вудвиллом) бежали за границу в Бургундию, чтобы укрыться у герцогини Маргариты.

За это время произошло еще одно событие, которое участники окрестили «возвращением Ланкастеров». «В девятый год правления короля Эдуарда IV»[81] Томас Мэлори закончил создание своего главного произведения – романа «Смерть Артура». Это произошло в тюрьме Ньюгейт или неподалеку от нее, по крайней мере, мы так полагаем: когда несколько лет спустя книга была напечатана Кекстоном[82], он выставил ее на продажу как сочинение сэра Томаса Мэлори, «рыцаря-пленника». Более точной информацией о его личности мы не располагаем. И тем не менее произведение Мэлори стало непреходящим воплощением куртуазной любви, увиденной сквозь призму историй о короле Артуре.

Известно, что в XX веке экземпляр «Смерти Артура» возил с собой в седельной сумке Томас Эдвард Лоуренс[83] во время Арабского восстания; Джон Стейнбек провел несколько месяцев в средневековом коттедже в Сомерсете, переписывая труд Мэлори на современном английском языке стержнем от ручки, воткнутым в гусиное перо. При этом артуровская вселенная Мэлори во многом напоминает реальность конца XV века, не в последнюю очередь потому, что сообщество рыцарей Круглого стола в конце концов распадается на враждующие группировки. Если героический Артур из первых двух книг Мэлори создан по образу и подобию Генриха V, то сомневающийся король из дальнейших частей книги, по некоторым предположениям, скорее отсылает к Генриху VI. Мир Мэлори – это мир, в котором Ланселот, чтобы добраться до Гвиневры, переплывает Темзу от Вестминстерского моста, Гвиневра устраивает пир лондонским торговцам, и действия легендарной королевы находят отклик у влиятельных женщин своего времени.

Гвиневру всегда окружало целое войско – «то были добрые рыцари, все больше молодые, искавшие чести, и их называли Рыцари Королевы»[84]. Маргариту Анжуйскую тоже всегда сопровождал отряд рыцарей, носивших ее герб. А то, что Елизавета Вудвилл искала убежища в Тауэре, объясняется бегством туда Гвиневры, решившей сбежать от Мордреда.

Семья Мэлори, возможно, была знакома с Вудвиллами, поскольку наиболее вероятным кандидатом на имя автора считается Томас Мэлори из Ньюболд-Ревела в графстве Уорикшир, профессиональный солдат, мировой судья и член парламента, который в возрасте 50 лет оказался втянутым в клубок политических интриг столетия. (Высказывалось предположение, что, будучи сторонником Йорков, в 1468 году он оказался втянутым в попытки графа Уорика свергнуть Эдуарда IV.) Но в любой версии есть немало несостыковок.

Томас Мэлори – автор книги, которая, по мнению многих, выразила самую суть рыцарства, – неоднократно бывал за решеткой по обвинениям в вымогательстве, грабеже и даже изнасиловании. Впрочем, мы можем уповать на то, что это было «поругание» в смысле похищения – одно из значений, которые термин имел в ту эпоху, – или даже секса по обоюдному согласию с замужней женщиной (причем преступление считалось в этом случае совершенным против ее мужа, а не против нее самой). Однажды Мэлори сумел сбежать из тюрьмы, переплыв ров, в другой раз, возможно, – с помощью подкупа. Умер Томас Мэлори в марте 1471 года, и его похороны в церкви монастыря у тюрьмы Ньюгейт позволяют предположить, что умер он несвободным человеком. По закону, оставшемуся в наследство от покойного лорд-мэра Лондона Ричарда «Дика» Уиттингтона, избранным заключенным было разрешено пользоваться монастырской библиотекой. Это давало доступ к самым разным текстам, которые Мэлори собрал воедино, создав свое масштабное полотно, состоящее из 8 различных романов, 21 книги и 507 глав.

Рыцарство по версии Мэлори, в его проявлении по отношению к Гвиневре, полно противоречий. В повествовании сам Круглый стол становится приданым, которое предлагает за Гвиневру ее отец, король Лодегранс. Союз Гвиневры и Артура представляется крепким, но без особой нежности друг к другу. До появления Ланселота Гвиневра – хорошая жена: наставница и судья рыцарей, храбрая и красивая. Но, когда из-за любви Ланселота и Гвиневры расстраивается рыцарское содружество, Артур у Мэлори больше сожалеет о потере рыцарей, чем о своей королеве: «ибо королев я всегда смогу найти довольно, а такую дружину добрых рыцарей не собрать больше никогда на свете»[85]. Артур трижды приговаривает жену к смерти, а когда выясняется, что обвинение было ложным, он еще и осуждает ее за то, что она не проявила больше такта в этой ситуации.

Когда Гвиневра со своими рыцарями возвращается со сбора майских цветов в лесу, ее берет в плен сэр Мелегант. В этот момент она больше заботится о мужчинах, чем о себе, – и все же показывает себя настоящей женщиной, страдающей от горьких приступов ревности, когда узнает, что Ланселот проявляет признаки интереса к другой. Ее любовь к нему не изображается исключительно в сексуальном ключе. Одной лишь ночи прелюбодеяния достаточно, чтобы помешать Ланселоту достичь святого Грааля, но это вовсе не обязательно приводит к падению Камелота (поскольку случаи адюльтера гораздо чаще происходили в других версиях этой истории). Отчасти положение Гвиневры может отражать распространенное в народе недоверие в отношении некоторых влиятельных королев в реальной жизни: например, когда ей трудно найти соратника, который защитит ее от ложного обвинения в отравлении. (Да и само название главы «Отравленное яблоко» недвусмысленно намекает на давнее подозрительное отношение к женщинам – дочерям Евы.) Однако Мэлори пишет: «до конца дней ее она была постоянной в любви и за то ей уготован был добрый конец»[86]. Сказав, что ей никогда больше не узреть сэра Ланселота земными очами, она умирает, а через полчаса в женский монастырь, где она укрывалась, прибывает сам Ланселот и, приняв духовный сан, хоронит ее.

Читая строки о том, как Мерлин пытается разубедить Артура жениться на Гвиневре, трудно не вспомнить Эдуарда и Елизавету Вудвилл:

Красотою и добронравием она превосходит многих. Но если бы вы не любили ее, я нашел бы вам другую девицу, прекрасную и добрую нравом, которая пришлась бы вам по вкусу и по сердцу, не будь ваше сердце уже отдано. Но когда человек уже нашел себе избранницу сердца, он не склонен отступаться[87].

В марте 1471 года муж Елизаветы Эдуард вернулся, чтобы отвоевать английский трон. А за день до его высадки на Йоркширском побережье (пример захвата земель, нередко описываемого в легендах о короле Артуре) автор этих строк, Томас Мэлори, покинул наш мир.

В первой из больших битв после возвращения Эдуарда погиб граф Уорик. Муж Маргарет Бофорт, Генри Стаффорд, сражался на стороне Йорков и тоже вскоре скончался от ран. В последнем сражении погиб и сын Маргариты Анжуйской, принц Ланкастеров, а расстроенный Генрих VI умер в Тауэре, как неубедительно сообщалось, от «чистого неудовольствия и меланхолии». Маргариту взяли в плен, победно выставляя напоказ, как она влачит нищенское, бесславное существование сначала в Англии, а затем во Франции.

Одна ветвь Ланкастерской династии пресеклась, но это лишь укрепило позиции другой. Королевская кровь Ланкастеров по-прежнему текла в жилах Маргарет Бофорт и ее 13-летнего сына Генриха, отправленного вместе с дядей Джаспером в Бретань. Там им предстояло прожить еще 14 лет под бретонской опекой, в неопределенном статусе кого-то между гостем, государственным заключенным и международной политической пешкой.

А пока баллады прославляли триумфальное возвращение Эдуарда в объятия жены и новорожденного сына, король и королева Йорков принимали усиленные меры безопасности. Едва призрак показался на поверхности, он был сражен. В августе 1473 года у Эдуарда и Елизаветы родился второй «запасной»[88] сын, страховавший главного наследника мужского пола, и хронист из Кройленда сообщал, что двор был полон «самых милых и прекрасных детей».

Не обошлось и без ложки дегтя: продолжал выказывать недовольство младший брат Эдуарда, герцог Кларенс, чей открытый мятеж в конце концов привел к его знаменитой казни: в 1478 году он был утоплен в бочке мальвазии. Но Кларенс и после смерти продолжал отравлять жизнь родственникам. Есть вероятность, что в своем недовольстве он намекал на женщину по имени Элеонора Батлер, с которой, по некоторым данным, на момент женитьбы на Елизавете Вудвилл у Эдуарда был заключен брачный договор или даже сам брак. Элеонора, знатная и благочестивая вдова, умерла в 1468 году, так что спросить ее уже никто не мог, но бургундский придворный историк Филипп де Коммин свидетельствовал, что Эдуард поклялся жениться на ней при условии, что сначала сможет «пользоваться ее ласками»[89], и она согласилась. Тот же метод Эдуард применил и к Елизавете. Эта история с выводом о том, что дети от «брака» Эдуарда и Елизаветы – незаконнорожденные, вновь всплывет во время правления следующего монарха, с весьма серьезными последствиями.

Итак, стало известно, что Эдуард имел романы с другими женщинами. Манчини свидетельствовал:

Он был до крайности распущен; более того, говорили, что он вел себя очень дурно по отношению к многочисленным женщинам после того, как соблазнил их, потому что, как только он уставал от очередного романа, вопреки воле дам, он передавал их другим придворным. Он преследовал без разбора замужних и незамужних, дворянок и особ низкого происхождения, однако ни одной из них он не добился силой. Он подчинял их деньгами и обещаниями, но как только завоевывал их, тут же терял к ним интерес.

Это можно было бы считать нормой для XV века, но от одной связи Эдуарда не получится так легко отмахнуться. Его привязанность к «жене ювелира» Джейн Шор (ее реальное имя при рождении было Элизабет) продолжалась до самой его смерти. Это была красивая и дружелюбная женщина лет 20 с небольшим, которая «была окружена достойными друзьями, честным образом воспитана и очень хорошо выдана замуж»[90], – писал Томас Мор, который восхищался не только ее внешностью, но и ее «приятным поведением» и «острым умом». Но какой бы привлекательной ни была Джейн, именно «самая дорогая и самая любимая жена Эдуарда, королева Елизавета… наша самая дорогая жена, которой мы особенно доверяем», была указана первой в списке из 10 душеприказчиков в завещании Эдуарда, когда он отправился на войну во Францию в 1470-е годы.

Непомерный аппетит Эдуарда распространялся не только на женщин. «В еде и питье он отличался полной невоздержанностью, – писал Манчини, – был толст в чреслах» и ленив. Согласно различным свидетельствам, причиной того, что он заболел весной 1483 года, мог быть апоплексический удар после переедания; по другим данным, причиной была старая лихорадка или сырая погода во время рыбалки, после которой он серьезно простудился и умер 9 апреля.

Одна из баллад описывает горе Елизаветы такими словами:

О леди Бесс, вы долго будете взывать ко мне!

Мы расстаемся до конца времен;

Любите же Господа, что властвует над всем[91].

Однако в обозримом будущем Елизавете Вудвилл некогда было горевать.

Дальнейшие события – уже совсем другая история: не менее кровавая и драматичная, чем захват власти Мордредом при дворе его дяди, короля Артура. С тем лишь отличием, что в реальной жизни, как полагает большинство историков, злодеем был сам дядя. Широко известно, как Ричард III отобрал корону у молодого племянника, который должен был стать Эдуардом V; как малолетнего короля и его младшего брата забрали в Тауэр и больше их никто никогда не видел; как брат Елизаветы Вудвилл, Энтони, был казнен по приказу Ричарда, а сама Елизавета с дочерьми снова скрылась в убежище на территории Вестминстерского аббатства.

Краткое правление Ричарда, продолжавшееся всего два года, достаточно наглядно отражает историю женщин и их мнимой хрупкости. Захват Ричардом трона был оправдан теоретическими основаниями прелюбодеяния и двоеженства. К истории о недействительности брака Елизаветы Вудвилл с Эдуардом добавилась новая «утка» – что сам Эдуард IV был незаконнорожденным и родился в результате связи его матери Сесилии с безродным лучником. Но этим важная роль женщин не ограничивается. После смерти мужа и потери сыновей летом 1483 года Елизавета Вудвилл (как и Маргарита Анжуйская до нее) заключила сделку с союзником, раньше казавшимся маловероятным.

После провала ланкастерского «отвоевания» Маргарет Бофорт, казалось, смирилась с правлением Эдуарда IV. Ее сын Генрих Тюдор все еще находился в изгнании за границей, а она в последний раз в жизни вышла замуж за богатого лорда Стэнли, чье положение при дворе Эдуарда и связи с Вудвиллами должны были держать ее в узде. Однако выпавший ей шанс был слишком хорош, чтобы его упустить. Маргарет объединила силы с Елизаветой Вудвилл и герцогом Бекингемом и в 1483 году организовала восстание против Ричарда. И хотя их мятеж провалился, его главный результат – брак Елизаветы Йоркской, старшей дочери Елизаветы Вудвилл, с сыном Маргариты, Генрихом Тюдором, – послужит основой самой известной династии Великобритании.

Единственная женщина в этой истории, о которой нам мало что известно, – это несчастная жена Ричарда III, дочь Уорика, королева Анна Невилл. Хотя незадолго до того, как Ланкастеры на короткое время вернули себе трон, Анну выдали замуж за ланкастерского принца Уэльского, его кровавая смерть оставила ее молодой вдовой. Ричард похитил ее из-под опеки своего брата, герцога Кларенса, и женился – как говорится в одном из свидетельств, «взял силой», – ради ее обширных северных земель. Мы мало что знаем об их браке, известно лишь, что короновали Ричарда и Анну вместе.

Однако когда весной 1484 года неожиданно умер их единственный ребенок, стало ясно, что Анна переживет его ненадолго. Она умерла в марте 1485 года, и существуют свидетельства того, что ее муж, не дождавшись ее смерти, обратил взор на другую женщину.

Что касается Елизаветы Вудвилл, в 1484 году ей пришлось наконец позволить дочерям покинуть убежище в Вестминстерском аббатстве. Она полагалась на обещания Ричарда не удерживать их и защитить их от «насилия или осквернения вопреки их воле». Старшим девочкам был оказан радушный прием при дворе их дяди (которого многие считали убийцей их братьев!), а особая теплота, с которой Ричард принял старшую из них, вскоре послужила поводом для скандала. Зимой 1484 года, когда пышногрудая 18-летняя Елизавета Йоркская вышла в свет в платье, почти в точности повторявшем платье больной королевы Анны, по двору поползли слухи: «многие утверждали, что король склонялся либо к преждевременной смерти королевы, либо к разводу… и заключению брака с упомянутой Елизаветой».

Поскольку сторонники Ланкастеров все еще скрывались в Бретани, силы Йорков теперь разделились между сторонниками Ричарда и теми, кто считал, что он безосновательно присвоил себе позиции Эдуарда. Одним из способов примирить сомневающихся мог стать брак с дочерью брата. Но был бы брак дяди с племянницей законным, а уж тем более – приличным? С благословения папы римского – вполне. Анонимный автор Кройлендской хроники свидетельствует, что, когда Анна заболела, «король обходил стороной ее постель, заявляя, что делает это по совету врачей». Некоторые хронисты даже пишут, что, по слухам, он сам ее отравил. Но брак Ричарда с племянницей так и не состоялся: с ним не могло примириться общественное мнение. Более того, Ричард был вынужден сделать публичное заявление, что никогда и не помышлял ни о чем подобном. Однако с тех пор неоднократно высказывались предположения, что надежды на брак питал не только Ричард, но и сама Елизавета. Согласно одному неподтвержденному свидетельству XVII века, она делала все, чтобы планы дяди осуществились. И потом, судьба ее братьев была настолько неопределенной, что ее вполне могли убедить в непричастности Ричарда к их убийству.

Скорее всего, именно к этому времени относится собственноручная надпись Елизаветы на томике «Утешения философией» Боэция: Loyalte mellye – «Верность связывает меня». Это был любимый девиз Ричарда. Еще одна надпись сохранилась на экземпляре французского прозаического романа «Тристан» (он был создан в XIII веке, но в конце 1400-х годов все еще оставался бестселлером), это сборник рассказов об одном из артуровских рыцарей, смертельно влюбленном в женщину, чьего дядюшку он, к несчастью, убил[92]. Над своей подписью «Елизавета» принцесса оставила надпись sans re[mo]vyr – «без изменений» – и сделала на странице пометку, указывающую, что это собственность Ричарда.

Слухи об этом, вне всяких сомнений, достигли и Генриха Тюдора, находившегося по ту сторону Ла-Манша. По выражению Полидора Вергилия, они «задели его за живое». Именно теперь он сделал свой ход. Накануне Рождества в бретонском Реннском соборе он публично заявил о своем намерении жениться на Елизавете, и это привлекло на его сторону немало бывших сторонников Йорков. Люди и деньги были собраны. Война была на подходе. 7 августа 1485 года Генрих высадился на побережье Уэльса и начал долгий марш к Босворту, где произойдет битва, которая изменит ход английской истории.

Генрих Тюдор заслужил репутацию одного из самых неромантичных персонажей в истории. Но почему? Если мы попытаемся его представить, в первую очередь возникнет образ человека в солидном возрасте. Но каким Генрих был в молодости, когда ему лишь предстояло проложить свой путь в этом мире? Вот он плывет через Ла-Манш, чтобы вернуть себе королевство и даже, вероятно, спасти его принцессу.

Генрих хорошо осознавал мифологический потенциал этой истории. Еще до Босворта он поместил на свое знамя «ужасного красного дракона» – да-да, того самого валлийского дракона[93]. В «Смерти Артура» Томас Мэлори описывает сон короля Артура о небесной битве дракона с медведем: дракон в этом сне побеждает медведя-тирана. (Медведь, безусловно, символизировал Ричарда.) Когда Генрих высадился на побережье Пембрукшира, преклонил колени и помолился, над его головой парил красный дракон.

«Прекрасный незнакомец», благородный странник, прибывший из-за моря, – один из излюбленных персонажей романистов тех времен. Но когда войска Генриха встретились с силами Ричарда III, победа Генриха вовсе не была предрешена. В лучших традициях безнадежных сражений, по свидетельству Полидора Вергилия, его войско не составляло и половины сил Ричарда. Битва при Босворте породила собственные легенды (распространенные задолго до эпохи Уильяма Шекспира) о дурных предчувствиях Ричарда перед боем и его неистовом нападении на позиции Генриха с целью заставить Тюдора вступить в единоборство и таким образом положить конец сражению. Быть может, именно поэтому Генрих в этой битве не достиг статуса исторической личности. Возможно, это произошло потому, что, несмотря на хладнокровную практичность Генриха, именно Ричард вновь обратился к старому миру рыцарства.

Эта история породила множество легенд о том, что Ричарда в итоге постиг тяжелый конец и он был зарублен врагами, а позже на терновом (майском!) кусте нашли английскую корону и возложили ее на голову Генриха Тюдора… Как, по-вашему, достаточно надлежащих деталей, чтобы создать образ героя?

Тем более что всего за несколько недель до этого Уильям Кекстон наконец внес последние исправления и издал «Смерть Артура» – роман Томаса Мэлори, написанный примерно за 15 лет до этого. По словам Кекстона, его неоднократно просили об этом «многие благородные джентльмены»[94]. Однако часть исследователей полагает, что на самом деле это было сделано по просьбе Энтони Вудвилла, который, по некоторым предположениям, мог передать рукопись Кекстону.

Но каким бы образом история об Артуре ни дошла до публикации, Генрих Тюдор, отныне ставший Генрихом VII, с благодарностью ухватился за нее. Спустя долгие годы наблюдения и ожидания, одолев соперника в кровавом бою, он вышел победителем. После смерти изуродованный труп Ричарда подвергали издевкам и оскорблениям, а затем обнаженным привязали к лошади и отпустили ее на волю, чтобы похоронить его без церемоний.

Генриху же предстояло сразиться в еще одной битве – в битве за умы и сердца. Оставалось найти для этого язык, заставить людей поверить в историю, которая была бы способна привлечь разделенную страну на сторону новой династии Генриха.

Часть II

1485–1525 гг.

Bon Saber – «доброе знание», или знакомство с этикетом любви.

Хоть зовут любовь мужчины

Сумасшедшим приключеньем,

Быть отважным нет причины,

Чтоб любовь достать с Венеры.

Для любви противна гордость,

Ей к лицу мужская доблесть.

А кто ей пренебрегает,

Всю округу презирает.

Тот, кто женщину полюбит,

Должен ей служить единой,

На других менять не будет

Свою высшую богиню.

Приписывается Генриху VIII

6

«Вовсе не покорный»: 1485–1502 гг.

Новая династия Тюдоров ковалась на поле битвы – и в постели. До наших дней даже дошла та самая постель. Десять лет назад на парковке одного отеля в Честере была найдена в разобранном виде королевская кровать с балдахином[95].

Эту находку иногда называют «Райской кроватью» из-за изображений Адама и Евы – или Христа и Девы Марии, которые пытаются возместить ущерб, нанесенный Адамом и Евой, и, возможно, привнести рай и в Англию. Изысканная резьба по темному дереву изображает символы плодородия и королевской власти: виноград и клубника, львы и щиты.

Еще одна особенность декора кровати – отдельные розы Йорков и Ланкастеров, еще не объединенные в двойную «розу Тюдоров». Однако новый король быстро предпримет нужные действия, чтобы исправить ситуацию. Генрих VII Ланкастер был коронован в конце октября 1485 года, а уже в начале декабря парламент умолял его «соединить две крови», женившись на Елизавете Йоркской.

Но кем были те два человека, которые действительно объединились в столь важном союзе уже в следующем месяце? Мы сравнительно мало знаем о становлении Генриха Тюдора. Нам известны лишь общие очертания, но пустота внутри них оставляет пространство для множества вопросов и домыслов.

Если обратиться к фактам и учесть дальнейшее осторожное поведение Генриха, можно предположить, что драматические события ранних лет жизни не прошли для него бесследно. Впрочем, его детские годы представляются сравнительно спокойными. Придворный историк Генриха Полидор Вергилий, который вполне мог получить информацию из первых уст, сообщал, что молодой Генрих, «хоть и находился в плену, достойно воспитывался» сторонником Йорков, Уильямом Гербертом из Реглана. Герберты воспитывали Генриха наравне с собственными детьми и даже планировали женить его на одной из своих дочерей.

В 1461 году юный Генрих ненадолго оказался при восстановленном дворе своего дальнего родственника Генриха VI, где его мать Маргарет Бофорт с гордостью представила его как отпрыска древа Ланкастеров. Однако вскоре после возвращения Йорков на престол дядя 13-летнего Генриха, Джаспер, в целях безопасности поспешно вывез его за границу. После смерти Генриха VI и его сына Генрих Тюдор остался единственным живым наследником Ланкастеров.

Генрих с Джаспером направлялись во Францию, но сбились с курса и высадились в герцогстве Бретань. Герцог Франциск принял их с особым почетом – в конце концов, судьба только что вручила ему бесценную пару пешек, и их можно было разменять в большой игре европейской дипломатии. В 1476 году герцог Франциск поддался давлению и передал Генриха Тюдора посланникам Эдуарда IV, но 19-летний юноша к тому времени стал достаточно сообразительным и смелым, чтобы симулировать болезнь, сбежать от своих провожатых и укрыться в одной из церквей бретонского городка Сен-Мало, чьи горожане, настроенные против англичан, отказывались его выдавать.

Мы точно знаем названия замков, в которых Генрих содержался на протяжении многих лет, но понятия не имеем, чем он там занимался долгими днями и ночами. Можно с уверенностью сказать, что со времени смерти Эдуарда IV и неоднозначного прихода к власти Ричарда III в 1483 году все его мысли были устремлены в Англию. Тем летом заговор матери Генриха с Елизаветой Вудвилл побудил его отплыть туда вместе с армией, но, прежде чем они достигли берега, ненастная погода погнала их назад. Но что предшествовало этому? С 1471 по 1483 год минуло более десятилетия: обычно его биографы едва касаются этих лет. В тот период Генриху была дозволена часть обычных занятий молодых аристократов, но далеко не все. Ему запрещено было воевать, не разрешалось заводить семью, нельзя было даже рисковать своей драгоценной жизнью на рыцарских турнирах. Нам известно, что позже он стал покровительствовать ученым и питал особую страсть к музыке. Наверное, не будет преувеличением предположить, что, как и другие узники до и после него, Генрих коротал время вдали от родины за чтением. В конце концов, он вырос в Уэльсе, откуда родом множество легенд о короле Артуре, и на французских территориях, где куртуазные фантазии впервые облек в слова Кретьен де Труа.

А что же Елизавета Йоркская? В «Балладе о леди Бесси» начала XVI века (предположительно, написанной сторонником отчима Генриха, лордом Стэнли) она изображается в лондонском доме Стэнли в начале 1485 года. Там в самый разгар весны она подстерегает лорда Стэнли в коридорах дворца и просит отправить послание его пасынку Генриху Тюдору с обещанием выйти за него замуж, тем самым значительно укрепив его положение.

И если королем он станет,

я буду его верной королевой

ибо люблю его всем сердцем,

хотя и не видала никогда.

В балладе, когда Стэнли отказывается брать на себя такое обязательство, Елизавета яростно рвет на себе длинные светлые волосы и теряет сознание, сетуя, что ей никогда не стать королевой. Брак с Генрихом, как и с Ричардом, действительно обеспечил бы ей желанное положение, помог бы вернуться из политического забвения. Честолюбие жены – равно как и честолюбие мужа – нельзя сбрасывать со счетов. Действительно, «леди Бесси» демонстрирует энергичную практичность, подробно описывая военную мощь Стэнли и вызываясь писать письма его сторонникам: фактически она становится главным двигателем переворота Генриха и считает Ричарда своим «смертельным врагом». Генрих в балладе отвечает своей «яркой даме»:

Познакомь меня с Бесси, этой чистой[96] графиней.

И хотя никогда я ее не видал,

Уповаю на бога, что станет моей королевой,

Ради нее я за море отправлюсь.

Разумеется, в новую тюдоровскую эпоху все были заинтересованы в том, чтобы представить союз Генриха с Елизаветой так, как того хотели обе стороны, давая понять, что, по слухам, она вступила в союз со своим дядей Ричардом не по доброй воле. Полидор Вергилий свидетельствует об «особом отвращении» Елизаветы к этой идее: «По этой причине, отягощенная великим горем, она неоднократно восклицала: „Я ни за что не выйду замуж таким образом, я несчастное существо, что скорее будет страдать от мук, которые и святая Екатерина претерпевала ради любви ко Христу, чем соединится с человеком, который является врагом моей семьи“».

Фактически Генриха Тюдора из клана Ланкастеров можно было назвать врагом Йоркской семьи Елизаветы с тем же успехом, что и ее дядю Ричарда. Но в тот момент чувства Елизаветы к любому из этих мужчин не имели значения. Она лишь составляла важную часть плана Тюдоров.

Какой, по ожиданиям Генриха, должна была быть его жена? В личном плане, наверное, красивой, покладистой и способной к деторождению. Однако главным сокровищем Елизаветы было то, о чем нельзя было говорить, – критически важная родословная. Как для бывших Йорков, так и для Ланкастеров любой отпрыск этих родов мог иметь неоспоримые претензии на трон.

Самые ранние истории об Артуре и Гвиневре, предположительно, относятся к тому времени, когда права на корону и землю передавались по женской линии и успешный военачальник мог претендовать на них через брак. Но именно этого, казалось, Генрих всеми силами старался избежать. Можно сказать, он заполучил английский трон тремя способами: победив в битве (в конце концов, именно этим способом мог яснее всего продемонстрировать свою волю сам Бог), заручившись одобрением народа, или по крайней мере дворянства, и получив кровное право по материнской линии, которое, однако, было весьма отдаленным и омрачалось незаконностью. Генриху нужно было подкрепить свои притязания правами, унаследованными Елизаветой Йоркской, но он не хотел слишком явно демонстрировать это. Фрэнсис Бэкон в начале XVII века писал, что он «не потерпел бы никакого упоминания»[97] об этом.

По ту сторону Ла-Манша Генрих рос с полным осознанием потенциала женской власти: в 1488 году бретонскому герцогу Франциску наследовала его дочь. Это была устрашающая Анна де Божё, успешно управлявшая Францией в качестве регента своего младшего брата Карла VIII, того самого, который предоставил Генриху солдат для битвы при Босворте. Впрочем, имея этот пример перед глазами, Генрих в основном научился тому, чего следует избегать в браке. В конце концов, в его жизни уже была влиятельная женщина, которая, в отличие от Елизаветы Йоркской, всегда оставалась всецело на стороне его интересов. Это его мать, Маргарет Бофорт.

Брак Маргарет с могущественным лордом Стэнли послужил своей цели. Как ярой и добровольной стороннице йоркистского режима, ей удалось пережить второе правление Эдуарда IV. И только когда захват власти Ричардом III поколебал лояльность йоркистов, начали проявляться ее настоящие интересы – перспективы сына. Даже после попытки государственного переворота 1483 года она понесла не самое страшное наказание: опека над ней и ее земли были переданы лорду Стэнли. И он, будучи искушенным игроком по обе стороны баррикад, по-видимому, пособничал Маргарет в попытках переправить деньги и информацию ее сыну Генриху в Бретань. Именно силы семьи Стэнли в итоге одержали победу над Ричардом III при Босворте. Теперь, когда на трон взойдет ее сын, усилия Маргарет будут вознаграждены.

Маргарет была особой крайне благочестивой и образованной. Но у ее выдающейся учености имелась и другая сторона: именно она заказала Кекстону издание романа «Бланшардин и Эглантина» о благородной даме и королевском рыцаре, спасающем ее город. В этом романе брак, который собирался заключить ее сын Генрих и долгое время пыталась устроить сама Маргарет, изображался как романтическая фантазия о спасении. Впрочем, остается не совсем ясным, какие отношения больше интересовали самого Генриха. Мать, которой он был обязан всем, была лишь на десять с небольшим лет старше его. В ряде важных вопросов она окажется ему гораздо ближе, чем жена.

Вполне естественно, что душевные силы Маргарет были направлены на сына, а не на мужа. Каким бы полезным ни был ее брак со Стэнли, он всегда относился скорее к сфере деловых отношений, чем удовольствия, и во время правления сына она без лишнего шума отдалилась от него: сначала приняв юридический статус одинокой женщины, а затем – обет целомудрия. Ее письма к Генриху, напротив, адресованы «моему милому, самому дорогому королю и моей единственной земной радости», «самой дорогой и единственно желанной радости в этом мире» и «дорогому сердцу». Это напоминало язык куртуазной любви, хотя главные герои поменялись местами: теперь в роли поклонника оказалась она, а не он. «Верная и преданная молельщица» Генриха – так она себя называла. Молельщики, которые вели счет молитвам за своего покровителя с помощью четок, встречаются, например, в строках поэта елизаветинских времен Джорджа Пиля после слов о том, что с возрастом его рыцарский шлем превратился в улей для пчел, а «сонет любовный превращен в псалом»[98]:

Дево, молельщиком твоим достоин

Стать старец сей, кто прежде был твой воин[99].

Одним из первых решений Генриха после Босворта было отправиться к матери, которую он не видел более 10 лет, и долго гостить у нее. Нам неизвестно, в какой эмоциональной атмосфере он впервые встретился со своей невестой, Елизаветой Йоркской. Но во время церемонии заключения брака 18 января 1486 года, по словам Бэкона, «ликования и проявления радости и веселья»[100] было больше, чем в дни коронации Генриха; «король заметил это, но ему едва ли понравилось»[101].

Вполне возможно, что у Генриха были интимные отношения с Елизаветой еще до свадьбы. Если это было не так, то их первенец, появившийся на свет 20 сентября, родился недоношенным на целый месяц. Однако при подготовке к родам никаких признаков спешки не было: Генрих спокойно сопроводил беременную жену в Винчестер – древнюю столицу Англии, которую Томас Мэлори называл Камелотом.

А когда Елизавета родила мальчика, его назвали Артуром. Согласно описанию Мэлори, на могиле короля Артура было высечено на латыни «Король былого и грядущего». Представить младенца Артура Тюдора вернувшимся в наш мир королем Артуром оказалось весьма кстати – это один из способов узаконить династию, у которой было не так много реальных оснований занимать английский трон.

Союз Генриха с Елизаветой не был браком по любви, но с годами им удалось полюбить друг друга как подобает. Совсем скоро их отношения подверглись тяжелым испытаниям в «бурлящем котле» из фантазий, самовнушения и суровых политических событий. Многолетняя неопределенность относительно судьбы «принцев в Тауэре», братьев Елизаветы, и продолжавшееся заключение в Тауэре Уорика, сына герцога Кларенса, открыли путь претендентам на уязвимый трон Генриха, и первый из них не заставил себя долго ждать.

Еще до рождения принца Артура ходили слухи о некоем Ламберте Симнеле, который сначала выдавал себя за младшего из пропавших принцев, а потом – за сбежавшего из заключения Уорика. В мае 1487 года Симнел высадился в Англии в сопровождении армии – как в стране, так и за границей всегда находились влиятельные фигуры, готовые оказать поддержку любому претенденту на трон. Однако Симнел потерпел поражение в битве при Стоуке и во исполнение унизительного жеста доброй воли был отправлен работать на кухню Генриха.

Возможно, в ознаменование этого события той осенью Елизавета Йоркская стала наконец коронованной королевой. Выбранный ею девиз гласил: «Смиренная и почтительная». И если не вдаваться в подробности, она его оправдала. Бэкон считал, что ее «понизили» в статусе; испанский посол заявлял, что ее любят, «потому что она беспомощна». Кроме того, Елизавете постоянно приходилось считаться с властной свекровью, которая была столь близка с сыном. Бэкон утверждал, что Генрих был «вовсе не покорный, не склонный потворствовать ее желаниям», но при этом «любезен, почтителен и не ревнив»[102]. Впрочем, последнее обстоятельство в традиции куртуазной любви совсем не обязательно говорило в его пользу.

У королевской четы были еще дети. Осенью 1489 года Елизавета родила дочь Маргариту, а еще полтора года спустя, в июне 1491-го, родился принц Генрих. Последовали и другие беременности, но до зрелого возраста дожил лишь один ребенок – принцесса Мария, которая появится на свет примерно пять лет спустя.

Осень 1491 года принесла еще одну угрозу: претендента на трон, гораздо более опасного, чем Ламберт Симнел. На самом деле по сей день никто не может сказать с абсолютной уверенностью, что слова Перкина Уорбека, выдававшего себя за младшего из принцев Тауэра, герцога Йоркского Ричарда, были неправдой. Сестра Эдуарда IV Маргарита Бургундская уверяла, что сразу узнала племянника «безо всякого труда, как будто я в последний раз видела его вчера». Полагаться на эти заверения для признания истинной королевской идентичности, столь важной в истории куртуазных идей, не приходится, поскольку Маргарита в последний раз видела реального Ричарда ребенком и с тех пор прошло более 10 лет. Тем не менее бездетная Маргарита щедро одарила Уорбека не только деньгами, но и международным авторитетом[103]. Осенью 1494 года Генрих VII назначил герцогом Йоркским – то есть единственным настоящим герцогом – собственного сына Генриха.

Трехлетний Генрих разъезжал по улицам Лондона на высокой лошади, хотя на церемонию получения титула его пришлось нести на руках. Получив титул рыцаря Бани за день до церемонии, он торжественно поклялся стать «мужественным защитником» вдов и угнетенных дев. (Клятва, которую дают рыцари Круглого стола у Мэлори, основана на клятве, принесенной именно на этой церемонии.)

Участники трехдневного турнира, последовавшего за церемонией, выступали под гербом королевы, облаченные в ливреи новоиспеченного герцога, а его старшая сестра Маргарита вручала призы победителям первых двух дней рыцарских поединков. Третий день начался с театрализованного представления четырех рыцарей во главе с четырьмя дамами в честь этой «достойной дамы и прекраснейшей юной принцессы». Такой напор легко может вскружить голову принцессе, которой не исполнилось еще и пяти лет, но которая наверняка уже слышала от прислужниц, а может, и от матери кучу легенд, приводящих к столь высокому самомнению.

Первая попытка вторжения в Англию Перкина Уорбека в июне 1495 года провалилась, и он направился в Шотландию. Там в лице молодого короля Якова IV он встретил человека, который с радостью поверил в эффектную фантазию. (Нелишним для Якова оказалось и то, что это ставило в затруднительное положение английского короля.) Яков взошел на трон в возрасте 15 лет, примерно через семь лет после убийства отца, унаследовав напряженные отношения с Англией и старый союз с Францией. По-видимому, он искренне поверил в историю Перкина, поскольку не только содержал претендента на английский трон и его армию, но и нашел ему невесту шотландских королевских кровей, леди Кэтрин Гордон, и устроил для пары великолепную церемонию бракосочетания.

Существенная часть притязаний Перкина в итоге основывалась на том, что он просто был похож на принца – еще один пример соответствия между реальным и вымышленным (когда-то и сам Генрих VII напоминал легендарного рыцаря-чужестранца из-за моря). Кроме того, кто-то неплохо натренировал Перкина по крайней мере имитировать куртуазное изящество манер. Он будет воспевать глаза Кэтрин «блестящие, как звезды», ее шею, «сияющую жемчугами». Он будет называть ее «благороднейшая из дам, душа моя», а себя – ее «рабом». Он «во всем будет охотно исполнять ее волю», пока длятся его дни.

«Любовь – явление не земного порядка, она рождена на небесах. Не считайте, что подчиняться велениям любви – ниже вашего достоинства. Под его ярмом склоняли шеи не только короли, но даже боги и богини»[104].

Первая кровавая стычка шотландского короля и претендента на английский престол с англичанами по ту сторону границы лишь убедительно доказала доблесть нападавших. Но уже в 1497 году Уорбек вернулся, на этот раз по морю. Высадившись в Корнуолле, в пустоши Бодмин-Мур, он провозгласил себя королем Ричардом IV, но его силы не могли сравниться с войском, которое послал против них Генрих. Уорбека схватили и протащили по улицам Лондона сквозь толпы глумившихся зевак. Поначалу, признавшись в том, что был самозванцем, он встретил на удивление снисходительное отношение, но удача быстро отвернулась от него, и в конце 1499 года Уорбека казнили. Однако больший интерес для нас представляет отношение Генриха к жене Уорбека, Кэтрин Гордон. Она сопровождала мужа в Корнуолл, а после его ареста Генрих отправил своих людей, чтобы те проследили за ее благополучием с самой усердной заботой. Его дары перечислены в королевской отчетности: атласное платье, плащ для верховой езды, чулки, туфли – все необходимое, вплоть до гигиенических принадлежностей, – а также матроны для сопровождения и защиты ее добродетели. Придворный поэт Генриха, Бернар Андре, пишет: когда знаменитая красавица Кэтрин предстала перед Генрихом «в нетронутом виде», чтобы встретиться на очной ставке с опальным мужем, король обратился к ней с длинной речью, заявив, что в будущем у нее будет «много возможностей». По словам хрониста Эдварда Холла, он «понемногу начал фантазировать о ее персоне».

Впрочем, фантазии остались лишь в мире грез: Кэтрин было отведено почетное место среди фрейлин королевы. Генрих представил ее жене как «истинный и несомненный символ победы». Но подарки в виде роскошной одежды, которые он продолжал дарить Кэтрин, проливают свет на его истинные чувства. Даже после смерти Елизаветы между Генрихом и Кэтрин сохранялись настолько близкие отношения, что ходили слухи об их тайном браке. Впрочем, долгая и успешная брачная карьера Кэтрин включала браки с тремя другими английскими джентльменами.

В конце концов, у Генриха с Елизаветой были заботы поважнее. В частности, продолжение собственной династии.

Вопрос о браке наследника Генриха VII, Артура, с дочерью великих испанских монархов Изабеллы Кастильской и Фердинанда Арагонского, Екатериной, обсуждался с самых первых лет правления Генриха. В 1498 году дело продвинулось настолько далеко, что испанский посол сообщил на родину, что королева и мать короля желают, чтобы 12-летняя Екатерина Арагонская выучила французский язык, с тем чтобы они могли с ней общаться. Кроме того, ей следовало научиться пить вино. «В Англии вода непригодна для питья, а даже если бы и была пригодна, ее не позволил бы пить местный климат».

Весной 1500 года Генрих и Елизавета переправились через Ла-Манш в принадлежавший англичанам порт Кале, чтобы встретиться с представителем семьи Екатерины и ратифицировать брачный договор. Состоявшийся по этому поводу праздничный турнир был вдохновлен легендарным Турниром золотого древа в Брюгге, который устроили в честь свадьбы Маргариты Бургундской более 30 лет назад. Официальные приглашения на турнир были отправлены в Испанию на имя родственника Елизаветы графа Саффолка, а также королям Франции и Шотландии. Генрих понимал, что в скрупулезном соблюдении всех правил кроется особый смысл, поскольку к действиям новой династии Тюдоров были прикованы взгляды всей Европы.

В 1501 году Екатерина Арагонская наконец прибыла в Англию, совершив беспокойное путешествие, казалось, уже превратившееся в традицию для королевских невест. Взяв с собой сына Артура, Генрих поспешил настичь Екатерину в пути, настаивая на том, что он должен увидеть ее лично, вопреки испанскому этикету и протестам ее возмущенной свиты. В сопровождении лордов Екатерина 12 ноября прибыла в Лондон: 15-летняя девушка со «светло-каштановыми» волосами, «облаченная в роскошные одеяния по обычаю своей страны» и в «небольшой шляпе, пошитой по образцу кардинальской шапки из красивой плотной материи, отороченной золотым шнурком». Свадьба, состоявшаяся в соборе Святого Павла через два дня, была нарочито публичной, что свидетельствовало об окончательном принятии династии Тюдоров в европейский клуб. На трехчасовой церемонии Екатерину вел под венец 10-летний принц Генрих, одетый, как и жених с невестой, в белые атласные одеяния. Излишне говорить, что на последовавшем празднестве не раз упоминался и король Артур.

На следующий день, во вторник, состоялась торжественная месса, и все участники переместились в Вестминстер. В четверг начались турниры: великие рыцарские традиции воссоздавались с демонстративным великолепием. На следующий день было еще больше представлений: дамы успешно сопротивлялись нападению рыцарей Горы любви, а потом все гости пустились танцевать.

На следующее утро после свадьбы, как позже вспоминал один из придворных, принц Артур вышел из своих покоев и потребовал питья, похваляясь жаждой, поскольку «этой ночью побывал в самом сердце Испании». Через 30 лет все подобные слова будут изучаться чуть ли не под лупой. Кроме того, выдержав колоссальное давление в течение ночей, проведенных с Артуром, Екатерина осталась девственницей – по ее яркому выражению, такой же «нетронутой и неиспорченной», как в тот момент, когда она появилась на свет из чрева матери. Но когда молодожены в качестве принца и принцессы Уэльских вместе уехали жить в Ладлоу на границе с Уэльсом, никто, казалось, не подумал, что что-то не так. Может быть, брачные ночи королевских особ – как часто бывает между очень юными незнакомцами – иногда были сопряжены с неуверенностью, с ощущением, что, в конце концов, впереди их ждет еще много ночей?

К сожалению, это было не так. Менее чем через пять месяцев после свадьбы, 2 апреля 1502 года, в далеком Ладлоу принц Артур скончался от болезни, предположительно от туберкулеза. Это мог быть и рак яичек, что объяснило бы, почему испанский врач Екатерины сообщил ее родителям: «принцу было отказано в силе, необходимой, чтобы познать женщину, словно он был холодным куском камня». Дуэнья Екатерины, донья Эльвира, тоже сообщала Фердинанду и Изабелле, что их дочь «осталась такой же, какой была, когда покинула родной дом…». Но они (подобно придворным Тюдоров, которые 30 лет спустя вспомнили хвастовство Артура об обратном) говорили то, что хотели слышать их патроны.

Новость о смерти Артура настигла его родителей в Гринвиче лишь через два с лишним дня. Их реакцию на столь ужасную весть можно считать лучшим доказательством того, что их отношения, как бы они ни начались, достигли актуальной – и христианской – цели: супружеской привязанности и гармонии.

Когда его величество постиг эту скорбную мрачную весть, он послал за королевой, сказав, что он и его королева вместе примут мучительную скорбь… она возвышенными и утешительными словами умоляла его величество, чтобы он первым после Бога помнил о благополучии своей благородной особы, благоденствии своего королевства и о ней. Затем она сказала, что у миледи, его матери, не было других детей, кроме него одного, и что Бог по своей милости всегда сохранял его и привел туда, где он есть ныне. Сверх того Бог оставил ему еще одного прекрасного принца и двух прекрасных принцесс, и что Бог всегда с ним, и что оба они еще достаточно молоды [чтобы иметь еще детей]…

После того как она оставила короля и вернулась в свои покои, естественное материнское воспоминание о великой утрате настолько опечалило ее сердце, что ее слуги были вынуждены послать за королем, чтобы утешить ее. Тогда его величество, исполненный истинной нежной и преданной любви, с добрым сердцем пришел и утешал ее, вспоминая, какой мудрый совет она дала ему накануне…[105]

После этого Елизавета послала своей невестке Екатерине Арагонской черный бархатный паланкин, чтобы доставить ее обратно ко двору, «назад в будущее», полное мучительной неопределенности.

7

«Жениться на той, кого выберет»: 1502–1509 гг.

Спустя месяц ожидания, в ходе которого все убедились, что Екатерина не беременна, только что отметивший 12-летие принц Генрих был признан наследником отца. О становлении будущего короля Генриха VIII мы знаем значительно больше, чем о становлении его отца. И, что было весьма необычно для будущего короля, ведущую роль в его раннем формировании сыграла женщина.

Старшего сына Елизаветы Йоркской, Артура, забрали из-под материнской опеки, чтобы он получил образование, подобающее принцу Уэльскому, и занял свое место в Ладлоу на границе с Уэльсом. И напротив, по имеющимся свидетельствам, Елизавета сыграла важную роль в образовании не только своих дочерей, но и второго сына Генриха, которого никогда не готовили к трону. В 1497 году посол из Венеции, посетивший королевскую семью в Вудстоке, был сначала принят королем вместе со старшим сыном, принцем Артуром, и лишь потом – королевой в компании младшего сына Генриха. Разница очевидна.

Историк Дэвид Старки предполагает, что, судя по определенному сходству почерка, именно Елизавета научила младшего сына и дочерей писать. Она же, вероятно, привила детям и сильную романтическую жилку, унаследованную от своих предков. В юности у нее была возможность проводить долгие часы над превосходными рукописями королевской библиотеки и читать книги, которые, по словам одной современницы, заставляли «слабовольных женщин впадать в сладострастные заблуждения». На оборотной стороне рукописи одного из артуровских романов, относящейся к началу XIV века, имеется подпись E Wydevyll[106], а на форзаце – надписи Elysabeth, the kyngs dowther[107] и Cecyl the kyngs dowther[108]. Сестры Елизавета и Сесилия также подписали своими именами французскую историю мира и отчет о погребальной церемонии одного из турецких императоров. Будучи королевой, Елизавета заказала у Кекстона издание молитвенника на английском языке и латыни, а также имела в собственности или пользовании несколько прекрасно иллюстрированных часословов.

Елизавета постоянно следила за тем, чтобы старая йоркистская верхушка ни в коем случае не отстранялась от воспитания ее детей. Еще весной 1488 года, когда для принца Артура выбирали наставницу (со значительным жалованием более 26 фунтов стерлингов в год), выбор пал на Элизабет Дарси, которая до этого руководила дошкольным воспитанием брата Елизаветы, Эдуарда V. В 1501 году Елизавета приняла в семью Артура Плантагенета, своего сводного брата – одного из внебрачных детей ее отца. В конце 1490-х годов наставником Генриха назначили Джона Скелтона. Придворный поэт и ученый, Скелтон был неутомимым мастером саморекламы, во многом обязанным успехом самым разным женщинам и писавшим стихи в честь матерей двух будущих жен Генриха: Анны Болейн и Джейн Сеймур.

Позже Скелтон похвалялся в стихах тем, что научил Генриха «читать по буквам»; его главной задачей было научить делать это на латыни. Но собственные эклектичные интересы Скелтона позволяют предположить, что ему в определенной степени удалось передать юному и, по-видимому, впечатлительному принцу свой энтузиазм в отношении столь разнообразных предметов, как математика (к которой у Генриха были способности), английские и французские хроники и английская поэзия со времен Гауэра и Чосера. В эпоху особой любви к учебным пособиям, которые с особенным усердием навязывались королевской семье, Скелтон в 1501 году написал «Княжеское зерцало» (Speculum Principis)[109], «первое зерцало» правил поведения для Генриха. Среди указаний вроде «Руководствуйся ученьем и добродетелью» и «Внимательно читай хроники» выделяется одна заповедь: «Выбери себе жену; цени ее исключительно и постоянно». Не менее существенное влияние оказал на молодого принца еще один человек, представленный ему королевой Елизаветой в качестве наставника. Уильям Блаунт, лорд Маунтджой, только что отпраздновал 20-летие и происходил из богатой семьи с безупречной историей поддержки Тюдоров: его отчим был камергером королевы.

В те годы все больше нарастало напряжение между старыми аристократическими идеалами рыцарства, маскировавшими милитаризм, и новым ренессансным обращением к классике, новейшими гуманистическими представлениями об идеальном правителе. В этом заключалась разница между старой артуровской «Историей британских королей» Гальфрида Монмутского и новой историей, заказанной Генрихом VII итальянскому гуманисту Полидору Вергилию, который с трудом скрывал свое презрение к «басням» Гальфрида. Гуманисты не были склонны следовать куртуазной идеологии. Сам Эразм Роттердамский (в английском переводе, опубликованном Эдмундом Беком в 1540-х годах) заявлял[110]:

Представь себе наглядно, сколь некрасиво, сколь бессмысленно любить, бледнеть, изводиться, плакать, льстить и постыдно умолять наиотвратительнейшую развратницу; петь ночью у дверей, зависеть от кивка госпожи, терпеть власть бабенки, требовать, гневаться, снова попадать в милость, добровольно давать волчице себя высмеивать, бить, изувечить, обобрать[111].

Но Маунтджой (подобно Энтони Вудвиллу до него) сумел преуспеть как в старом, так и в новом мире. Оба они окажут определенное влияние на его ученика Генриха.

Сменив Скелтона в качестве наставника, Джон Холт, друг Томаса Мора, учил юного принца по классической учебной программе, разработанной для его брата Артура: Гомер и Вергилий, Цезарь и Ливий, стоические парадоксы Цицерона и наблюдения Плиния. Однако существовал еще и Джайлс Дювес, который обучал Генриха игре на лютне и французскому языку и служил в Ричмондском дворце библиотекарем коллекции книг (в основном французских), собранной Эдуардом IV и Генрихом VII.

Смерть старшего сына, принца Артура, преподнесла Елизавете Йоркской новое испытание: у Англии все еще был наследник в лице Генриха, но, поскольку третий брат Эдмунд умер, пока родители возвращались из Кале, теперь у нее не было «запасного» принца. К лету Елизавета снова забеременела.

По ее свидетельству, в декабре был награжден некий монах, преподнесший королеве «пояс Богоматери», который должны были носить роженицы. Елизавета посетила Тауэр с проверкой, как идет подготовка к родам: там ее ждали «роскошная кровать», украшенная красными и белыми розами и облаками, новое постельное белье и целый штат нянь. Сравнительно весело отпраздновав в Ричмонде Рождество с карточными играми и музыкой (и обнадеживающим пророчеством астролога о том, что у Генриха родится много сыновей, а Елизавета доживет до 80 лет), в конце января она отправилась в Тауэр. Всего через неделю у нее родилась девочка.

В дальнейшем записи о личных расходах Елизаветы принимают несколько зловещий оборот. В них указана покупка «трех ярдов фланели для миледи Екатерины» – дочери, которой оставалось жить всего несколько дней. Дальше указаны «Расходы Джеймса Наттреса на поездку в Кент, с тем чтобы к королеве прибыл врач Холлисворт по приказу короля». Прокат лодок от Тауэра до Грейвсенда и обратно (3 шиллинга 4 пенни); наем лошадей и проводники «ночью и днем». Это была экстренная поездка. Но усилия врача не увенчались успехом. 11 февраля 1503 года Елизавета Йоркская умерла. Ее муж настолько обезумел от горя, что серьезно заболел: его мать переехала в Ричмондский дворец, чтобы за ним ухаживать. А сын Елизаветы, тот самый Генрих, годы спустя будет с горечью вспоминать смерть матери, запечатлев это «ненавистное известие» как основу своей меланхолии. На одной из иллюстраций тех времен изображен маленький мальчик, предположительно Генрих, стоящий на коленях у кровати матери в слезах.

Разумеется, предполагалось, что король Генрих VII может снова жениться. Он действительно коротко обсуждал идею брака со вдовой своего умершего сына, Екатериной Арагонской, но ее мать Изабелла в ужасе отвергла эту идею: «Это истинное зло, никогда раньше не виданное, и простое упоминание о нем оскорбляет слух – мы ни за что на свете не хотели бы, чтобы это произошло». Кроме того, стороны вели переговоры о браке Екатерины с принцем Генрихом. К концу июня они были обручены. Учитывая молодость Генриха, дело не могло продвинуться дальше. А пока нужно было разобраться с одним вопросом: Екатерина была замужем за братом Генриха, и для брака потребовалось бы благословение папы римского. Но в чем состояла конечная цель этого благословения? Чисто формальный неконсумированный брак, который можно было легко расторгнуть, или полноправный консумированный союз?[112]

В сумбуре дипломатических домыслов не сохранилось свидетельств о каких-либо заявлениях самой Екатерины (по крайней мере, о них пока неизвестно). Пререкания по поводу ее семейного положения относились к сфере политической целесообразности и были связаны не только с деньгами, но и с вопросом непорочности.

Если брак был консумирован и Екатерина стала полноправной женой Артура, то ее родители были должны Генриху VII невыплаченный остаток ее приданого. И пока он его не получил, он не мог даровать ей доход, на который она впоследствии имела бы право как вдовствующая принцесса Уэльская. Такова в общих чертах была позиция англичан.

Если же брак не консумировали (как считали испанцы) и если бы в планах не появился еще один брак с англичанином, Екатерине предстояло вернуться к родителям в целости и сохранности… и, конечно, вместе с частью приданого, которую за нее выплатили ранее. В проекте брачного договора упоминалась необходимость папского благословения, поскольку брак был заключен «и впоследствии консумирован». Испанские правители настаивали на том, что это не так, но послу Фердинанда в Риме все же было поручено сообщить папе римскому, что они готовы уступить англичанам в формулировке.

Папское благословение, наконец отправленное в конце 1504 года, содержало одно решающее слово, добавленное к исходному тексту. Брак Екатерины с Артуром был заключен… forsan. «Возможно». К тому времени произошло еще кое-что: умерла мать Екатерины Изабелла, и Кастильское королевство унаследовал не муж, а их старшая дочь Хуана. Брак с дочерью Фердинанда Арагонского Екатериной внезапно оказался гораздо менее привлекательной перспективой. Поистине, нелегко было быть принцессой в XVI веке.

Тем временем еще одну принцессу, недавно оставшуюся без матери, 13-летнюю Маргариту Тюдор, отправили на север, чтобы скрепить ее брак с 30-летним королем Шотландии. Когда пять лет назад обсуждался этот союз, ее мать Елизавета и бабушка Маргарет Бофорт в редкий, но показательный момент единства объединили силы, чтобы убедить ее не отправляться туда до тех пор, пока она не созреет, «из опасения, что король шотландцев не станет ждать, причинит ей вред и поставит под угрозу ее здоровье». (Точно так же другие мать и невестка, Элеонора Прованская и Элеонора Кастильская, более двух столетий назад объединили свои усилия, чтобы предотвратить еще один ранний брак.) Маргарет Бофорт, чей муж «не стал ждать», чтобы консумировать брак, и завладел ее землями, знала, о чем говорит.

Церемония заключения брака по доверенности в январе 1502 года в Ричмонде, официально сделавшая Маргариту королевой и равной матери, предусматривала ее отправку в Шотландию лишь через полгода, и в июне 1503 года Маргарита отправилась в путь.

Путешествие Маргариты Тюдор на север сопровождалось большой свитой, и было сделано все возможное, чтобы поездка прошла в крайней степени торжественно, с церемониальными входами в города, которые попадались ей на пути. Яков IV, который с такой готовностью принимал романтического претендента на английский трон Перкина Уорбека, тоже попытался обставить их встречу в куртуазном духе. Чиновник Сомерсет Геральд свидетельствует, что, когда Маргарита пересекла границу и прибыла в замок Хаддингтон как «Леди и Госпожа» Якова, он приехал встретить ее и они, поцеловавшись, отошли в сторону «и общались долгое время». В лучших традициях рыцарских легенд он предстал перед Маргаритой в легком костюме охотника, с лирой за спиной.

Если верить Геральду, Яков продолжал делать все как положено. Похоже, его чему-то научили донжуанский опыт и целый выводок внебрачных детей – либо то, что он был известным покровителем искусств и наук. Яков был полиглотом и творцом, сознательно ставшим принцем эпохи Возрождения, чьи придворные поэты, или макары, такие как Уильям Данбар, Роберт Хенрисон и Гэвин (или Гавейн) Дуглас, исследовали как старые, так и новые традиции. Считается, что ныне утраченное сочинение «Дворец чести» Дугласа построено на старом понятии судов любви, а «Чертополох и роза» Данбара, которое было написано в честь этого брака и действие которого происходит в майском саду, изображает Маргариту Тюдор в образах красной или белой розы, а Якова – в образах Льва, Орла или Чертополоха. Новый дом Маргариты не был лишен куртуазного флера: Якову I, прадеду Якова IV, приписывают авторство поэмы начала XV века «Королевский квартал», посвященной Чосеру и Гауэру, которая в куртуазной форме описывает собственные приключения поэта. Легенды о короле Артуре действительно обрели в Шотландии особую форму. В «Истории шотландского народа» (Historia Gentis Scotorum), впервые написанной и опубликованной в 1527 году Гектором Бойсом и позже расширенной, Гвиневра, о чьем прелюбодеянии узнали, бежит на север, а Артур приказывает, чтобы ее бросили диким зверям на растерзание.

Наш же герой, более поздний король Яков IV, играл для Маргариты, страстно любившей музыку, на лютне и клавикорде и выразил искреннее сочувствие, когда в огне погибли ее любимые лошади (впрочем, он мог ей сочувствовать просто потому, что помимо охоты питал страсть к верховой езде на рыцарских турнирах). Яков даже настоял на том, чтобы за ужином Маргарита занимала его статусное кресло, поскольку скамья, на которой она сидела, по его словам, была недостаточно удобной. Что еще более важно, есть вероятность, что Яков действительно «подождал» Маргариту, поскольку она забеременела лишь через три года после свадьбы, хотя обычно в те времена с беременностью не затягивали. Тем не менее молодая жена горестно писала отцу: «Я бы хотела быть сейчас рядом с Вашим Величеством, в этот день и еще много дней впереди». Маргарита чувствовала себя отвергнутой. Однако если вспомнить другие браки королевских принцесс, можно считать, что ей крупно повезло.

Во всяком случае, ей точно повезло больше, чем ее невестке, Екатерине Арагонской.

Потенциальный жених Екатерины, Генрих, теперь стал наследником Англии. В феврале 1504 года он был официально провозглашен принцем Уэльским, но, похоже, у короля не было и мысли о том, чтобы по сложившемуся обычаю отправить принца от себя подальше. Вместо того чтобы переехать в Ладлоу, юный Генрих тем летом присоединился ко двору своего отца. Как отмечали послы, его постоянно держали при отце, который сам стал «наставником и распорядителем» молодого принца, с тем чтобы «выходить его».

В июне 1505 года, когда принцу Генриху должно было исполниться 14 лет (в этом возрасте брачный договор уже считался нерасторжимым), его вызвали торжественно предстать перед отцом и его советниками и выступить с официальным заявлением о том, что он считает брак с Екатериной, в который он вступил в детстве, «недействительным». Однако было совершенно очевидно, что заявление, которое зачитал Генрих, – дело рук его отца. Поскольку оно так никогда и не было обнародовано, любые варианты развития событий для старшего Генриха оставались возможными. Официально брак все еще был заключен, а присутствовавший на том собрании епископ Винчестерский много лет спустя вспоминал, что у короля не было особых возражений против того, чтобы его сын оказывал принцессе «знаки любви» (тем проще, что наставник принца Маунтджой ухаживал за одной из придворных дам Екатерины).

В течение следующих четырех лет положение Екатерины в Англии улучшалось или ухудшалось в зависимости от того, насколько важен для Англии был в тот момент союз с ее семьей. Она буквально оказалась заложницей между отцом и свекром, пытавшимися обыграть друг друга, и ее жизнь превратилась в настоящий ад. Ее тяжелого положения было более чем достаточно, чтобы стать немым воззванием к любому молодому рыцарю.

Когда юный Генрих подрос, стало очевидно, что он одержим рыцарскими традициями, столь любимыми йоркистской частью его семьи, в частности дедом Эдуардом IV, на которого он был очень похож. Его энтузиазм разгорелся еще больше, когда в первые недели 1506 года случай привел к берегам Англии одну очаровательную гостью. Новая правительница Кастилии, сестра Екатерины Арагонской Хуана, и ее муж Филипп Бургундский плыли в Испанию, чтобы потребовать наследство Хуаны. Однако морской шторм спутал их планы и забросил их на побережье Дорсета.

Королева Хуана I Кастильская вошла в историю как Хуана Безумная – вероятно, это было не совсем справедливо, хотя она, несомненно, была одержима любовью и ненавистью к своему мужу. Больший интерес для юного принца Генриха (пока его отец пытался продавить выгодный договор с гостями, так неожиданно попавшими в его руки) представлял муж Хуаны Филипп Красивый, международная звезда рыцарских турниров. Король Генрих даже позаботился о том, чтобы по пути на встречу на высшем уровне в Виндзоре Филипп посетил Винчестер. Можно ли было лучшим образом произвести впечатление на европейское рыцарство, чем напомнить ему, что Тюдоры – наследники короля Артура?

В Виндзоре, который сам по себе был напоминанием о рыцарских фантазиях Эдуарда III, король Генрих произвел Филиппа в рыцари ордена Подвязки, а Филипп сделал принца Генриха рыцарем Золотого руна – бургундского ордена, основанного три четверти века назад. Позже, когда они вместе обедали, Генрих VII упомянул Круглый стол и выразил надежду, что стол, за которым они обедали, сам по себе будет достоин войти в историю, поскольку он сыграл роль в дружбе между двумя странами.

Когда Филиппу и Хуане, подписавшим договор с королем Генрихом, было разрешено возобновить путешествие, принц Генрих послал им вслед письмо, собственноручно написанное им на французском языке (именно этот язык он в дальнейшем будет нередко выбирать для своих писем Анне Болейн). В письме он «от всего сердца» желал здоровья Филиппу и просил писать ему «время от времени». К несчастью для Генриха, Филипп умер от лихорадки в сентябре того же года. Его жена отказывалась разлучаться с его телом, но реакция молодого принца была в своем роде не менее радикальной. Ничто, писал он Эразму Роттердамскому, не огорчало его так сильно после смерти его «дражайшей» матери: это событие словно «вновь открыло его рану».

Первой мыслью Генриха VII было осознание, что Хуана теперь может снова выйти замуж. Во время ее визита в Англию его поразила ее экзотическая красота (не меньше, чем ее наследство). Сообщение посла о том, что Генриха охватила «невероятная любовь», возможно, значило чуть больше, чем обычная дипломатическая риторика. Менее романтично другое заявление посла: англичан, похоже, не беспокоит возможное безумие Хуаны, тем более что оно никак не повлияет на ее способность рожать детей.

В сватовские игры втянули даже замкнутую по натуре Екатерину Арагонскую: в своих письмах к Хуане она описывает Генриха как «неимоверно страстного короля». Ухаживания Генриха за Хуаной придали фигуре Екатерины дополнительное значение. Более того, она успешно убедила своего отца Фердинанда в том, что вместо кучи послов, которые, по ее мнению, ничего для нее не делали (все домашние, как она выражалась, теперь носили лохмотья), ей самой следует овладеть дипломатическим шифром, чтобы читать его письма. Она фактически предлагала отцу самой стать его послом, при этом разрываясь между острым желанием обрести сестру и союзника при английском дворе и решимостью Фердинанда добиться, чтобы теперь именно ему, а не какому-то новому мужу Хуаны, достались ее земли.

В итоге Генрих VII так и не женился повторно. Состояние его здоровья уже давно давало серьезный повод для беспокойства. С годами он, казалось, становился все мрачнее – более скрытным, замкнутым и одержимым деньгами, все больше отчуждаясь от вечно недовольной йоркистской аристократии. Но аристократы-йоркисты, которых король-отец так стремился искоренить, вызывали совсем другое отношение у младшего Генриха.

Мысли о рыцарской романтике все больше занимали молодое поколение английских аристократов. Принц Генрих не был исключением: ничто на свете так его не увлекало, как состязания на рыцарской арене. А звездами турниров были именно лорды-йоркисты. Ему неохотно разрешали пробовать свое мастерство в «бегах на ринге», но отказали в возможности рисковать собой в бою. Однако и отец, и бабушка (теневая сила, в руках которой была сосредоточена реальная власть) были равнодушны к возможностям, которые открывали рыцарские турниры как в плане эффектного зрелища, так и для легализации режима Тюдоров и удержания бунтарских порывов класса воинов в границах рыцарского кодекса. По случаю визита Филиппа Бургундского, когда английские рыцари имели возможность сразиться на турнире с лучшими рыцарями Европы, Маргарет подарила внуку новую лошадь и седло, отделанное золотой парчой, чтобы он мог занять достойное место на турнире. Среди участников турнира выделялись «копейщики» – спутники-телохранители, которых нанимал король для сопровождения сына. Теперь, как и столетия назад, рыцарские турниры предлагали храброму и амбициозному молодому любителю возможность отличиться в бою.

Любой рыцарский турнир содержал элемент бунтарства – даже в связи с цветущим месяцем маем. В течение всего мая 1507 года проходил настоящий рыцарский турнир под председательством принца Генриха (ему уже почти исполнилось 16 лет, но его все еще не допускали к реальным поединкам) и его 11-летней сестры, принцессы Марии. Она рано проявила себя как настоящий адепт куртуазных идей: носила зеленое платье, украшенное цветами, велела называть себя «майской леди» и председательствовала на торжествах в качестве «суверенной дамы». На тематическом турнире, посвященном новому предмету любви, соперники носили зеленые одеяния, а рядом с принцем и принцессой стояло цветущее майское дерево, увешанное гербами. Возможно, участие в таких турнирах научит чему-то и Марию: возможностям и свободам, которые рыцарский кодекс мог предложить женщинам. Но по мере проведения этих поединков с мая по июнь власти все больше тревожило нараставшее насилие: оно выходило за рамки рыцарства. Одетые теперь в бело-синие костюмы, с покрытым белой эмалью сердцем между буквами R и H (Roy Henry – «король Генрих»), рыцари были вынуждены публично в стихах заявить о своей преданности королю и о том, что они всего лишь подражали примеру короля Артура и его рыцарей. Куртуазному сообществу, которое начало складываться вокруг молодого принца и принцессы, не могли позволить зайти дальше этого. Заметным участником тех поединков – как и любого другого турнира того времени – был Чарльз Брэндон. На тот момент ему едва исполнилось 20, и он пользовался особыми привилегиями как сын знаменосца Генриха VII, отдавшего жизнь за короля в битве при Босворте. Позднее Брэндон сыграет важную разрушительную роль в истории сына и дочери короля.

Принц Генрих коллекционировал музыкальные инструменты и увлекался балладами о куртуазной любви и приключениях былых времен. Особенно ему нравились истории о Робин Гуде. Но между фантазийным образом Генриха как благородного принца-рыцаря и реальностью существовал большой разрыв, подобно тому, как нараставшая алчность его отца кардинально отличалась от смелой щедрости Робин Гуда.

Было бы удивительно, если бы во всей этой рыцарской истории определенную роль не сыграла Екатерина Арагонская. В письме Филиппу Бургундскому молодой Генрих писал о ней как о своей дорогой и любимой «спутнице». В 1508 году в качестве новогоднего подарка он преподнес ей «прекрасную розу из рубинов на бело-зеленой розе», явно символизирующую самого Генриха. Была ли в этом мечта о спасении, ощущение недостижимости princesse lointaine?[113] Или, скорее, намек на то, что и Генрих, и Екатерина были пленниками, заточенными в башне?

В жизни Екатерины не произошло никаких изменений к лучшему. Поскольку Фердинанд по-прежнему не мог прислать остальную часть ее приданого, даже еда и жилье, предоставленные ей англичанами, становились все хуже и хуже. Беспокойство и ужасные условия сказались на ее здоровье. Уже не в первый раз высказывались опасения по поводу ее «чрезмерного религиозного прилежания» – так выразился папа римский в письме, запрещавшем ей пост, который Екатерина считала проявлением благочестия, но который по современным меркам был больше похож на анорексию. Ее положение осложняли разногласия в рядах ее испанской свиты. К тому же она попала под влияние своего исповедника, брата Диего, чья власть над ней начала вызывать всеобщее негодование.

Иногда Екатерина высказывалась с нотой легкого неповиновения: «Я не слышу здесь ничего, кроме лжи; они полагают, что могут сломить мой дух. Но я верю в свой выбор и ничего им не отвечаю. Я не так проста, как им кажется». Но другое письмо наполнено отчаянием. По словам Генриха VII, пишет она Фердинанду весной 1508 года, «пока ему не выплатят всю сумму целиком, он будет считать меня связанной обязательством, а своего сына – свободным. [Принц Генрих] еще очень молод, чтобы такая отсрочка была для него хоть сколько-нибудь заметной. Поэтому моя участь ужасна».

Генрих VII вступал в преждевременную старость. Его бывшие советники все чаще лишались его доверия, и по мере приближения последних лет его правления их сменили новые люди, чья сила заключалась в способности выжимать деньги из подданных короля: Ричард Эмпсон и Эдмунд Дадли. Посол Фердинанда свидетельствовал, что Генриха-младшего держали взаперти «как девочку», почти не позволяя говорить на публике, кроме как в ответ на обращение отца.

В Рождество 1508 года состоялся брак по доверенности принцессы Марии с семилетним сыном Филиппа Бургундского и Хуаны Безумной – мальчиком, который, как и Карл V, унаследовал Испанию и Нидерланды, а также корону Священной Римской империи, объединявшей обширные территории династии Габсбургов. В официальном отчете этот брак был объявлен «самым выдающимся союзом и величайшим браком христианского мира». Дальнейшие события показали, что это заявление было ошибочным. Но в то время принцу Генриху (и, видит бог, Екатерине Арагонской) могло казаться лишь, что обе сестры Тюдор находятся на пути к счастью. Положение же Екатерины становилось все хуже, а король Генрих ругал ее за беззакония отца. Ее отчаяние запечатлено в отчетах испанского посла. Впрочем, дальнейшие события очень скоро освободят и Екатерину, и младшего Генриха.

Считалось, что Генрих VII уже побывал на грани смерти, но все же сумел тогда выкарабкаться. На этот раз его состояние не оставляло поводов для сомнений. В течение первых месяцев 1509 года сам король Генрих уже точно это знал. Не осталось сомнений даже у матери, которая предпочитала не отходить от его постели. Однако 21 апреля, когда Генрих умер, не было ни общественных волнений, ни призывов к трауру. Кончина короля была покрыта завесой тайны, его советники вступили в сговор с Маргарет Бофорт и отрицали любую информацию об этом событии в течение двух долгих дней, потраченных на расстановку солдат для подавления любых возможных протестов. 24 апреля 1509 года Генрих VIII, до 18-летия которого оставалось еще несколько недель, был провозглашен королем.

В последующие годы для Генриха было характерно всегда целиком отдаваться любой роли, которую он принимал, будь то христианский король или влюбленный рыцарь. Королевские советники сообщили испанскому послу, что в последней беседе на смертном одре отец заверил сына, что новоиспеченный Генрих VIII сможет «свободно жениться на той, кого выберет». Сам Генрих пересказывал другую версию этого разговора: в конце июня, всего через несколько недель после смерти отца, он сообщал в письме регентше Нидерландов Маргарите Австрийской, что на смертном одре «среди прочих добрых советов» король поручил ему «выполнить условия старого договора с испанскими правителями Фердинандом и Изабеллой, взяв замуж их дочь Екатерину».

На тот момент он и Екатерина Арагонская уже были мужем и женой.

8

«Сэр Верное сердце»: 1509–1515 гг.

Существует одно изображение короля Артура, датированное 1509 годом – годом восхождения Генриха VIII на престол. На рисунке у Артура седая борода, но в тщательно выписанных доспехах, украшенных драгоценностями и золотыми рыцарскими эмблемами, он выглядит великолепно. Рисунок сделан не в Англии: прекрасная иллюминированная рукопись «Книга главного оружейника» (Livro do Armeiro-Mor)[114] создана в Португалии, король которой Мануэль I к тому времени уже успел жениться на двух сестрах Екатерины Арагонской. Но именно на такого короля – а не отца, который стал измерять успех весом своего кошелька, – хотел равняться Генрих. Первое, что он сделал, заняв престол, – приказал арестовать и в итоге казнить Эмпсона и Дадли, главных лиц, которые выкачивали деньги на службе у его отца.

В супружеских союзах Генриха VIII в той или иной форме всегда будет доминировать романтический идеал, ставший основой его правления с самого начала. Отец Екатерины в письме испанскому послу выражал надежду на то, что после смерти Генриха VII положение дочери изменится к лучшему. «Молите Бога, но мне это представляется маловероятным», – отвечал пессимистически настроенный посол. Но когда апрель сменился маем, а посол как раз занимался организацией перевозки вещей Екатерины через Ла-Манш, его вызвали в Тайный совет Генриха VIII и обвинили в том, что он слишком медлит в организации ее бракосочетания с новым королем… Говорят, хорошие новости еще никогда никого не убили[115]. Но вполне вероятно, что в тот момент у посла вся жизнь пронеслась перед глазами.

Чем было вызвано столь жгучее желание нового короля жениться на Екатерине Арагонской? Возможно, он стремился изо всех сил доказать свою независимость, самостоятельно приняв решение такого масштаба. Возможно, младший из братьев рассматривал ее – невесту «Артура» – как символ королевской легитимности, к тому же переходящий ему от более опытного брата. В свои 18 лет Генрих даже по меркам того времени был все-таки еще очень молодым человеком, который взошел на трон, не побывав на поле битвы и не пообтесавшись при европейских дворах, как Генрих VII, Эдуард IV и даже Ричард III.

Брак Генриха с Екатериной давал Англии реальные политические преимущества. В картине мира Генриха VIII первым пунктом «должностной инструкции» английского короля значились громкие победы во Франции, подобные тем, что одерживал Генрих V. С учетом развития европейской политики начала XVI века для Англии это означало заключение союза либо с испанскими королевствами, откуда происходила Екатерина, либо со Священной Римской империей, которая уже имела семейные связи с Англией. В письме дочери перед свадьбой Фердинанд призывал ее использовать «все свое умение и благоразумие», чтобы «заключить сделку», и это будет далеко не первый и не последний раз, когда ореол куртуазной любви маскировал – даже в глазах самих влюбленных – более прагматичные цели.

Но в этом событии можно усмотреть и жест в духе рыцарской романтики. В лучших традициях жанра принц одним махом спасает испанскую принцессу, которая семь лет прозябала в нищете и неопределенности. У Екатерины не было причин не полюбить светловолосого молодого великана, который спас ее от туманного и унизительного будущего и чьи внешние данные иностранные послы описывали почти с придыханием. Лицо его было настолько гармонично, что могло бы принадлежать красивой женщине, писал один; а во Фландрии было распространено мнение, что «благородство и слава» молодого короля «превосходят любого принца со времен короля Артура». Легенда о короле Камелота все еще была в ходу при английском дворе, и Генрих явно читал предисловие Кекстона к «Рыцарскому ордену», где тот призывал современных рыцарей вернуться в старые добродетельные времена и «прочитать благородные тома о святом Граале, Ланселоте, Галахаде и Тристане».

Нет никаких сомнений в том, что Генрих тоже как минимум убедил себя влюбиться в привлекательную 23-летнюю рыжеватую блондинку из гораздо более влиятельной королевской семьи, чем Тюдоры. Ее интерес к куртуазным любовным играм был весьма ограничен. Возможно, принцесса лишилась вкуса к ним еще в детстве, наблюдая за тем, как ее мать, королева Изабелла, пользовалась реальной властью, а не куртуазной игрой, которая становилась для женщин ее заменителем. Возможно, получать удовольствие от любовных игр Екатерине не позволяла несчастная молодость. Но хорошо известная добродетель, стойкость и преданность принцессы служили моральным примером, который всегда был уделом куртуазной дамы. Как говорится в одном из стихотворений Генриха собственного сочинения:

Не причинял я никому вреда,

Не делал ничего худого

И искренне люблю

Ту, что женой зову.

Даже отец Екатерины написал молодоженам благословение на счастливый брак. «Вступить в добрый брак – величайшее благословение в мире… Бог благоволит добрым мужьям и женам».

Генрих же ответствовал Фердинанду, превознося добродетели Екатерины и похваляясь своей любовью: «Если бы я вновь был свободен, я бы вновь выбрал ее в жены прежде всех остальных». Брат Диего, духовник Екатерины, писал: «Король, мой господин, обожает ее, а ее высочество – его». Один испанский путешественник, посетивший Англию через год после вступления Генриха на престол, позже вспоминал, что «король Генрих очень любит королеву, свою жену… и публично заявляет на французском языке [языке куртуазной любви], что его высочество счастлив, потому что он нашел себе такого прекрасного ангела и в его доме теперь расцвел настоящий цветок».

Короче говоря, если суровая правда реального мира заключалась в том, что Генрих, женившись на Екатерине, оказал ей огромную услугу (хотя веские прагматичные мотивы для этого брака были у обеих сторон), то в эмоциональном плане этот брак, похоже, развивался совершенно по-другому.

Свадьбу сыграли быстро и конфиденциально. Совместная церемония коронации, состоявшаяся менее чем через две недели, напротив, была публичной и масштабной. Состоялось она в День летнего солнцестояния, но – зловещее предзнаменование? – внезапный ливень заставил королеву укрыться под навесом галантерейной лавки, а затем продолжить путь в Вестминстерское аббатство в промокшем насквозь прекрасном платье. Свидетели же отметили «красивую и добротную» копну длинных волос, развевавшихся за спиной.

Два дня спустя на рыцарском турнире предводитель одной из команд подошел к Екатерине и заявил, что «его рыцари пришли совершить ратные подвиги ради любви дам». Эта фраза, можно сказать, задала тон всей первой части правления Генриха. Трибуна, на которой восседала королевская чета, была оформлена в виде замка, украшенного розами Генриха и гранатами Екатерины, многочисленные семена которых, казалось, как нельзя кстати подходили ее плодовитой семье.

Екатерина писала отцу, что они «проводили время в постоянных празднествах». Помимо страсти к состязаниям, Генриха увлекала таинственная атмосфера маскарадов с переодеваниями. Король и его друзья переоблачались в преступников и дикарей, сарацинов и московитов, и всякий раз, когда они инкогнито врывались в покои Екатерины, королева и ее фрейлины изображали крайнюю степень изумления. Праздник первого мая, столь значимый для куртуазного календаря, получил новое дыхание: в этот день, по описанию очевидцев, королевская чета, полностью облачившись в зеленое, могла целый день резвиться в лесу под пение птиц. В мае 1510 года испанский посол сообщал о бесконечных турнирах Генриха, «учрежденных в подражание Амадису, Ланселоту и другим рыцарям старых времен, о которых так много написано в книгах».

Благодаря королю и королеве английский двор отличался поистине высоким уровнем культуры. Сообщалось, что помимо стрельбы, рукопашной борьбы и рыцарских турниров Генрих проводит время «за пением, танцами… игрой на блокфлейте, флейте и вёрджинеле[116], а также за сочинением песен и баллад». Всецело рассчитывать на покровительство могли и ученые: без них, как сказал Генрих лорду Маунтджою, «мы вообще едва ли могли бы существовать». Новые знания шли рука об руку с интересом к истории и переосмыслением старины: снова вошли в моду такие сочинения, как «Суд любви» начала XV века или «Десять заповедей любви» на среднеанглийском языке, а придворные писали любовные письма, цитируя строфы из «Троила и Крессиды» Чосера. Названия песен (многие из которых написаны самим Генрихом) из сборника, известного как «Генрих VIII MS» и ныне хранящегося в Британской библиотеке, читаются как перечень куртуазных плачей и жалоб. «Ах, что сделать мне ради любви», «Хоть зовут любовь мужчины сумасшедшим приключеньем», «Расставанье – первая боль моя», En vrai amour[117]. (Одна из песен – «Ты, и я, и Эмиас» Уильяма Корниша, наставника детской королевской капеллы Генриха, – отсылает к спектаклю с осадой Зеленого замка, описанному в прологе.)

Екатерина тоже слыла крупной покровительницей наук и искусств, собиравшей вокруг себя гуманистов. Эразм Роттердамский считал ее «поразительно образованной», а Бальдассаре Кастильоне в «Придворном» писал (хоть это и звучало не очень правдоподобно), что ее мать Изабелла отправляла влюбленных в авангард своей армии и следила за тем, чтобы дамы, в которых они были влюблены, находились там же, наблюдая за ними и вдохновляя их на великие дела.

Одной из выгодополучательниц столь просвещенной атмосферы была младшая сестра Генриха, Мария. В 1512 году для ее обучения был нанят Джон Палсгрейв, специалист по французскому языку и литературе, использовавший в качестве материалов и примеров ряд куртуазных текстов. Среди них была поэма «Безжалостная красавица» (La Belle Dame Sans Merci), написанная в 1424 году французским поэтом Аленом Шартье и вызвавшая почти столь же безжалостную querelle[118], как вокруг «Романа о Розе».

В поэме Шартье изображен традиционный влюбленный, молящий о благосклонности дамы, которая отвергает идею о том, что его страсть дает ему какие-либо права. Напротив, она заявляет о своем праве жить и любить так, как ей заблагорассудится, – урок, который, как окажется в итоге, слишком хорошо усвоила Мария. Ходили слухи, что группа придворных обвинила Шартье в изображении женщин слишком жестокими и его официально призвали к ответу дамы французского двора, угрожавшие, что их адвокаты предъявят ему обвинение на суде бога любви. Это был типичный пример куртуазной игры, возможно, инициированной поэтом – соперником Шартье, Пьером де Нессоном. Главное обвинение, в дальнейшем получившее новое дыхание в куртуазной литературе, заключалось в том, что, отказавшись от ухаживаний влюбленного, дама поступила слишком жестоко. В какой-то момент первоначальный куртуазный идеал взаимной любви приобрел иное измерение: что-то вроде обоюдоострого клинка или палки о двух концах. Отныне, если дама отвечала на ухаживания поклонника, она компрометировала себя; а если она этого не делала, – считалась слишком жестокосердной. Разгоревшаяся querelle стала одной из тех публичных полемик, что доставляют огромное удовольствие литераторам и, без сомнения, весьма выгодны для профессиональных поэтов. Полемика на эту тему не будет утихать в течение целого столетия.

Неудивительно, что в столь эмоциональной атмосфере Генрих носил на турнирах ленту Екатерины, аллегорически заявляя о своей преданности, и в первую очередь представлял на ее суд новые книги и музыкантов. Возможно, в спектакле Генриха она играла роль восхищенной публики – такого же безмолвного объекта, каким была дама в любом куртуазном тексте. При этом развлечения, которые он устраивал, в отчетности указывались как служившие «для удовольствия королевы». Одним словом, все это было очень мило и стало еще милее, когда Екатерина стремительно забеременела. Генрих лично следил, чтобы у его «самой дражайшей жены, королевы» было все исключительно лучшее.

* * *

Однако в январе 1510 года у Екатерины случился первый из множества выкидышей. В этом явлении не было ничего необычного: по современным оценкам, в те времена любая беременность имела лишь 50 % шансов на успех (не говоря уже о высокой младенческой смертности). На момент, когда в 1512 году Маргарита Тюдор в Шотландии произвела на свет сына, который впоследствии станет Яковом V, она уже пережила раннюю смерть первых троих детей (в частности, еще одного Артура, не прожившего достаточно долго, чтобы унаследовать трон).

Но странный и тревожный поворот в истории с выкидышем Екатерины произошел, когда врачи убедили ее, что она все еще беременна вторым из близнецов (хотя, по сообщению испанского посла, у нее возобновился менструальный цикл). В марте Генрих еще заказывал товары для крещения: Екатерина признала ошибку только в конце мая. Но к тому времени она уже могла объявить, что снова беременна.

Пока Екатерина в уединении ожидала роды, ходили слухи о том, что, по данным испанского посла, одна из ее фрейлин «очень приглянулась королю, и он начал ее преследовать». Это была леди Анна Гастингс, сестра герцога Бекингема. Ей было около 30 лет, и она недавно вышла замуж во второй раз. Поговаривали, что Анна наведывалась на тайные свидания с… неким мужчиной. В какой-то момент в ее покоях обнаружился сэр Уильям Комптон, камергер стула[119] Генриха, но он вполне мог оказаться там, чтобы передать послание для кого-то другого. Комптон был настолько близок к королю, что на маскарадах и рыцарских турнирах, которые обожал Генрих, ему позволяли носить такие же маски и костюмы, как у короля. Разумеется, в дело вмешались родственники Анны и увезли ее в монастырь. Разумеется, Генрих не скрывал свой гнев ни в отношении родственников, ни в отношении «переносчиков слухов». И разумеется, «почти весь двор знал, что королева раздосадована на короля, а король на нее, и напряжение между ними продолжало нарастать». Как сообщал испанский посол, Екатерина открыто демонстрировала «враждебность» в отношении Комптона.

Генрих остался в истории как человек скорее склонный к отношениям с одной женщиной, чем переменчивый и влюбчивый. Нет данных о том, чтобы он так уж сильно увлекался любовницами (в общепринятом сексуальном смысле), как некоторые его современники. По крайней мере, он был необычайно сдержанным – возможно, стремясь защитить столь ценный для него образ верного куртуазного влюбленного. Как сказано в одном из «Правил» Андрея Капеллана, «кого безмерное томит сладострастие, тот не умеет любить»[120]. А Томас Мор в работе «Двенадцать свойств или состояний влюбленного», адаптировав более раннее сочинение покойного итальянского философа Пико делла Мирандола, писал:

Первая заповедь – люби лишь одного,

оставь других ради него.

Ибо кто любит многих,

тот не любит никого.

Впрочем, существуют и противоположные свидетельства. Так, французский посол сообщал, что Генриха «не заботит ничего, кроме дам», а личный врач Генриха описывал его как «чрезмерно увлеченного женщинами». В последующие годы Екатерина Арагонская будет беременна не единожды, а в ту эпоху секс во время беременности не поощрялся как из-за боязни нанести вред плоду, так и потому что это мог быть только секс для удовольствия, а не в целях продолжения рода.

В то время теоретики осуждали отношения, которые автор одной рукописи XV века называет использованием супруга «не для любви, не для плода супружества, не для целомудренного общения, но как неразумного зверя исключительно для похоти». Однако на практике негласно признавалось, что во время беременности жены королю было дозволено искать пару на стороне.

Главное назначение Екатерины в качестве королевы состояло в том, чтобы подарить мужу наследника. Когда позже в том же 1510 году она снова засобиралась в свои покои, готовясь к родам, на предварительном пиршестве Генрих посадил ее на свое место и сам выступал в роли церемониймейстера, указывая дамам их места за праздничным столом.

Рождение здорового мальчика в первый день нового 1511 года встретили всеобщим восторгом, а праздничные поединки по уровню роскоши превосходили все когда-либо ранее устраивавшиеся в Англии. Генрих участвовал в них под именем «Сэр Верное сердце», а на его лазурном костюме была вышита золотом надпись Cure Loial[121]. Проезжая мимо трибуны, специально выстроенной для королевы Екатерины, он заставил лошадь сделать пару курбетов и постучать копытами по деревянному барьеру, а покидая поле, склонился перед королевой в «смиренном поклоне». По выражению хрониста Холла, Генрих вдохнул в мир «Ланселота и других рыцарей былых времен, о которых так много написано в книгах», новую жизнь. Но, к несчастью, новорожденный принц умер, не прожив и двух месяцев, оставив родителей в полном отчаянии.

Впрочем, роль Екатерины на этом этапе правления Генриха не ограничивалась рождением детей. Муж прислушивался к ее советам и принимал послов в ее покоях. Она писала отцу, что среди многих причин, по которым она любит Генриха, «самая сильная – его сыновняя любовь и послушание Вашему Величеству». Действительно, иберийская повестка Фердинанда в течение первых пяти лет правления Генриха определяла направление внешней политики Англии.

В 1511 году папа римский организовал Священную лигу для борьбы с экспансионистской политикой Франции. Он пригласил в коалицию короля Фердинанда, императора Священной Римской империи Максимилиана и, разумеется, Генриха. «Король настроен на войну, Совет выступает против. Но королева добьется своего, и даже самые мудрые советники Англии не смогут ей противостоять», – писал венецианский посол. В вооруженной вылазке 1512 года Англия понесла огромные потери людей и денег, но Генрих, похоже, не возлагал ответственность за это на Екатерину. Испанская делегация, которая видела королевскую чету в Винчестере в 1512 году, «была поражена тем, какую безграничную любовь король демонстрировал к королеве». Уже в следующем году Екатерина приняла активное участие в подготовке новой антифранцузской кампании: изучала стоимость аренды камбуза, проверяла списки оборудования и прочее. Тем же самым был занят и новый участник Совета, королевский альмонарий[122], некий Томас Уолси.

Фактически Англией манипулировали Фердинанд (который тайно заключил частный пакт с французами) и Максимилиан: два коварных и безжалостных пожилых лиса, готовых на любые уловки европейской дипломатии. Но в конце июня 1513 года Генрих в круговерти лошадей, доспехов и солдат, одетых в усыпанную серебром тюдоровскую бело-зеленую форму, пересек Ла-Манш. Екатерину назначили «регентом и правительницей» Англии и генерал-капитаном сил, оставленных для охраны королевства.

Генрих достиг блестящего успеха, взяв города Теруан и Турне (на территории современных Франции и Бельгии) и отправив домой плененного герцога де Лонгвиля в качестве несколько неуместного подарка для Екатерины, в чьих письмах говорилось, что она «лишится утешения и удовольствия», пока не узнает, что ее отсутствующий муж в добром здравии. Союзники Генриха тоже умели играть в рыцарские игры: Максимилиан заявил, что пойдет добровольцем в английскую армию. Но уже очень скоро английская экспедиция станет олицетворением зияющей пропасти между игрой и реальностью.

Дочь императора Максимилиана Маргарита Австрийская управляла Нидерландами от имени будущего короля Карла V, своего племянника и внука Максимилиана. К своим 30 с небольшим она уже дважды овдовела. Маргарита была способной, властной, образованной – и стала для европейской дипломатии кем-то вроде кризисного менеджера. Ее бывший свекр Фердинанд Арагонский заявлял, что мадам Маргарита – «человек, от которого зависит все».

Но у образованной Маргариты, питавшей особую страсть к музыке, была и другая, более чувственная сторона. Она активно участвовала в недельных празднованиях, последовавших за падением Турне. И возможно, не только политическая смекалка, но и жажда удовольствия побудили ее ответить на ухаживания одного из мужчин, сопровождавших английского короля.

В последний раз мы встречали Чарльза Брэндона во время правления предыдущего монарха в качестве одного из «копейщиков», окружавших принца Генриха. После того как Генрих взошел на престол, их отношения стали еще более близкими. Действительно, один из агентов Маргариты сообщал ей, что Брэндон буквально стал «вторым королем». К своим 30 годам он накопил весьма неоднозначный брачный опыт: в раннем возрасте сделав ребенка одной из фрейлин Елизаветы Йоркской, он отказался от брака с ней и женился на ее богатой овдовевшей тетке. Продав часть теткиных земель, он добился признания брака недействительным и вернулся к молодой фрейлине, которая, однако, умерла в 1510 году. Затем Генрих санкционировал помолвку Брэндона с восьмилетней наследницей баронства Лайл и провозгласил его рыцарем Подвязки и виконтом Лайлом. Кроме того, он вручил ему ключи от павшего Турне. В ответ на вызов к участию в рыцарских поединках Генрих и Чарльз объединяли свои силы и облачались в одинаковые костюмы из фиолетового бархата с золотой отделкой. Маргарита была не первой и не последней дамой королевских кровей, считавшей Брэндона своего рода альтер-эго Генриха.

Скандал в Турне (как выяснилось впоследствии) начался с приятной, вероятно подпитанной вином, куртуазной игры. Как водится, все закрутилось вокруг кольца. Как позже писала Маргарита в отчаянном самооправдательном письме, однажды вечером «после ужина [Брэндон] встал передо мной на колени и за игривым разговором снял с моего пальца кольцо и положил его на свое, а затем показал это мне, и я рассмеялась». Маргарита назвала Брэндона вором и умоляла вернуть кольцо, «потому что о нем известно слишком многое». Взамен кольца она подарила ему один из своих браслетов. Но позднее Брэндон снова завладел кольцом и больше его не возвращал, заявив, что подарит ей кольца получше… Он «никак не мог взять в толк» ее протесты. Все, что ей оставалось, – умолять, чтобы он хранил эту историю в тайне. Как мы помним, первейшей обязанностью куртуазного влюбленного была секретность. Но к тому времени как Маргарита описала это происшествие, Брэндон уже открыто показывал кольцо каждому встречному, и ее постигли «все неудобства этого дела».

О теплом отношении Маргариты к Брэндону говорили все – на родине, за границей, даже в Германии – «столь открыто, как о товаре незнакомых торговцев». Некоторые даже осмеливались делать ставки. «У женщины, – писал Бальдассаре Кастильоне, – меньше способов защититься от клеветы, чем у мужчины»[123]. Теперь Маргарита сетовала, что «шум [слух] настолько запечатлелся в фантазиях людей… [что] я живу в постоянном страхе». Что касается короля Генриха, то он принимал в опасных играх Брэндона активнейшее участие, в частности «множество раз» предлагал Маргарите выйти замуж за своего друга. Он утверждал, что это (брак по любви, по свободному выбору женщины?) «в моде среди дам Англии и… вовсе не считается там пороком».

Брэндон, со своей стороны, однажды поздним вечером в покоях Маргариты сказал ей, что никогда не женится и не заведет «даму или возлюбленную без моего повеления, но всю жизнь будет моим верным покорным слугой». Она же обещала «всю свою жизнь быть для него такой же возлюбленной, как для того, кто кажется мне самым покорным слугой». До сих пор все выглядит очень куртуазно. Но в какую игру на самом деле играли эти двое мужчин? Вернувшись домой, Генрих предпринял беспрецедентный шаг, провозгласив Брэндона герцогом Саффолком: распространились предположения, что этот шаг должен был сделать его более подходящим кандидатом на пост регента Нидерландов.

Неужели Генрих просто пытался помочь другу заключить блестящий брак? Или это была лишь неудачная шутка, которая с большей вероятностью навредила бы женщине, чем мужчине? А может, это вообще была попытка дискредитировать Маргариту, будь то в политических целях или ради личной забавы?

Часть детства Маргарита провела на попечении могущественной французской регентши Анны де Божё, которая написала что-то вроде свода правил поведения для аристократок. В нем среди прочего содержалось одно тревожное предупреждение: «Нет ни одного достойного мужчины, каким бы благородным он ни был, который не прибегал бы к предательству и не развлекался бы обманом женщин высокого положения… нет такого мужчины, который был бы настолько совершенен, чтобы в вопросах любви быть честным и верным своему слову». Маргарита могла бы добавить к этому один из советов Кристины Пизанской: на празднествах в Турне ей подарили шестичастный гобелен, иллюстрирующий книгу Кристины «О граде женском».

Неудивительно, что Маргарита, в свою очередь, написала стихотворение для своих юных служанок, предостерегая их от слишком серьезного отношения к ухаживаниям мужчин.

Верьте тем, кто предлагает

вам служить, мои девицы.

Но в итоге слез не лейте

Среди тех, кто был обманут.

Вполне вероятно, что тем летом, когда Маргарита встретила Брэндона, одной из фрейлин в ее свите была Анна Болейн. Ей было всего 13 лет, и ее отправили ко двору Маргариты для продолжения образования. Ее пребывание в Нидерландах станет лишь началом континентального обучения, а уроки, которые она извлечет за этот период, в дальнейшем изменят ход истории.

Тем временем ссора между Францией и ее соседями велась в том числе и на другом фронте. И началось все вновь с рыцарского жеста. Франция без колебаний потребовала сотрудничества от Шотландии, своего традиционного союзника и традиционного врага Англии. Французская королева Анна Бретонская послала Якову IV перчатку и кольцо и умоляла его встать на ее защиту: пока Генрих находится за границей, Шотландия должна была вторгнуться в Англию через северную границу.

Беременная жена Якова Маргарита была одной из тех Тюдоров, которые понимали, в чем разница между фантазией и реальностью. В более позднем письме она вопрошает: «Могут ли письма королевы Франции – женщины… которую Вы никогда не видели и никогда не увидите, – оказаться для вас сильнее, чем плач Вашего – и моего – малолетнего сына?»

Маргариту одолевали дурные предчувствия (по крайней мере, так сообщается в более поздних свидетельствах): ей снилось, что Якова сбросят со скалы, а ее драгоценности превратятся во «вдовий жемчуг». Более того, объявление Шотландией войны Англии прозвучало как похоронный звон по тому, что она искренне считала делом всей своей жизни: поддержанию дружеских отношений между страной, в которой она родилась, и страной, в которой она вышла замуж. Ее брак был заключен для того, чтобы скрепить их Договор о вечном мире 1502 года. Теперь под угрозой оказались и мир, и брак.

Тем временем в Англии брак ее невестки Екатерины Арагонской, напротив, демонстрировал новую силу, поскольку Англия готовилась противостоять шотландской угрозе. Король уполномочил Екатерину в его отсутствие «вести войну с любым из наших врагов» и созывать войска для «расстановки, подготовки и руководства ими». Она скромно писала Томасу Уолси, что вместе со своими фрейлинами «ужасно занята» изготовлением знамен и эмблем, а сама при этом серьезно занималась организацией войск, сбором средств и артиллерии для отправки на север. И хотя первую волну обороны Англии на севере возглавил опытный граф Суррей, сама Екатерина готовилась командовать одним из фронтов к югу от границы, несмотря на то что, вероятно, находилась на раннем сроке еще одной обреченной беременности. Может, она и не произносила перед войском подготовленную для нее воодушевляющую речь, призывавшую англичан защищать дом и очаг, но нет никаких сомнений в том, что она всем сердцем была готова пойти по стопам своей матери Изабеллы и принять на себя роль королевы-воина. По-видимому, эта роль была ей гораздо ближе по духу, чем партия куртуазной дамы.

На деле ее смелость оказалась излишней. Битва при Флоддене 9 сентября принесла шотландской армии не просто поражение, но и полное уничтожение силами англичан, а также смерть Якова IV, мужа Маргариты Тюдор. Екатерина с ликованием написала Генриху, что подумывает послать ему тело Якова в качестве трофея, но «сердца наших англичан не выдержат этого». Однако оставив первоначальную браваду, она тактично дала понять, что считает победу принадлежащей исключительно отсутствующему мужу.

К концу сентября Генрих, опередив свою армию, вернулся в Англию и спешно поскакал к Екатерине в Ричмондский дворец, где его ждал, по словам Холла, «такой ласковый прием, что возрадовалось каждое живое существо». Звезда Екатерины была в зените. Но в эпоху, хорошо знакомую с концепцией колеса Фортуны, ее современники ничуть не удивились бы тому, что единственный путь с этой высоты был падением вниз.

Теперь перед английским королевским браком стояли две проблемы. Одна из них была политической: Екатерине пришлось признать, что ее отец продолжал манипулировать ею и ее мужем. Как сетовал посол Фердинанда, Екатерину убедили забыть Испанию «и все испанское, чтобы завоевать любовь английского короля и англичан».

Более существенной проблемой стало отсутствие сына. Летом 1514 года в Европе стали распространяться слухи о том, что Генрих планирует развестись со своей женой из-за того, что она не произвела на свет наследника. Это едва ли было правдой, тем более что на момент письменной фиксации этих слухов Екатерина была беременна. Как бы то ни было, той зимой, к «величайшему горю всего двора», она снова потеряла недоношенного младенца мужского пола – поскольку, как поговаривали в Испании, Генрих постоянно распекал ее за проступки ее отца. Очевидно, в тот момент уже рассматривалась возможность положить конец браку, о котором когда-то так сильно мечтали. Но Екатерине пришлось столкнуться с еще одной трудностью.

Бесси (Элизабет) Блаунт, возможно, привлекла внимание короля еще в начале 1514 года, когда была его партнершей на маскараде. Это была не случайная интрижка. Бесси, превосходившая остальных дам в пении, танцах и других «благостных занятиях», вероятно, была обязана местом при дворе королевы своему родственнику, лорду Маунтджою. Сама она была неплохо образована и во времена, когда книги еще были редкостью, владела экземпляром «Исповеди влюбленного» Джона Гауэра и изучала ее так основательно, что даже делала заметки. Биограф Генриха елизаветинской эпохи, лорд Герберт из Чербери, писал, что «редкая природная красота и образованность» Бесси сделали ее «образцовой дамой сердца» своего времени и что короля связывали с ней «узы любви».

Екатерина больше не занимала место советника Генриха в государственных вопросах, которого была удостоена поначалу. В течение полутора лет после битвы при Флоддене произошло необычайное возвышение Томаса Уолси: он стал архиепископом Йоркским, лордом-канцлером и кардиналом. Как выразился его биограф-современник Кавендиш, Уолси «управлял при короле всем».

Мир 1514 года, который Фердинанд и Максимилиан заключили с Францией, имел последствия – не в последнюю очередь из-за давно согласованного брака их сонаследника Карла и младшей сестры Генриха VIII Марии. Этот брак планировался годами, и дошло до того, что сама Мария написала Маргарите Австрийской, чтобы спросить совета о местной моде, которой ей следует придерживаться.

Но коварные деды Карла демонстрировали крайнюю степень медлительности (к возмущению самого Карла-подростка, который был наслышан о яркой красоте Марии). Теперь они стремились расстроить этот брак и обручили Карла с трехлетней дочерью французского короля, в то время как сам только что овдовевший Людовик XII выбирал между сестрой Карла и его теткой Маргаритой Австрийской. Однако Англия, заключив собственный мир с Людовиком, сделала французскому королю более заманчивое предложение: 18-летнюю Марию Тюдор предлагалось выдать замуж за 52-летнего Людовика, который еще и выглядел намного старше своих лет.

Эту партию представили как собственный выбор Марии. 30 июля 1514 года она созвала ведущих английских пэров, чтобы сообщить им, что решила не выходить замуж за Карла и никогда не испытывала к нему «супружеской привязанности». Она говорила о своем собственном мнении и «по собственному желанию»… Это заявление о независимом суждении было столь же неправдоподобным, как до этого отказ 12-летнего Генриха от договора с Екатериной Арагонской. Но, возможно, сама идея о том, что брачный выбор Марии должна сделать она сама, будет иметь непосредственные последствия уже в ближайшие месяцы.

Мария прекрасно понимала, в чем состоят политические ставки, но у нее были и свои собственные планы. Как она позже напомнит брату, он хотел, чтобы она вышла замуж за Людовика «во имя мира и дальнейшего процветания Ваших дел».

Хотя я понимала, что он очень стар и болен, но во имя мира и процветания Ваших дел я была согласна подчиниться упомянутому предложению, так что, если [как только] мне повезет пережить этого короля [Людовика], я могла бы при условии Вашей доброй воли выйти замуж по собственному желанию, разумеется, если это не приведет к Вашему неудовольствию. На что Вы, мой добрый брат, снизошли и дали свое согласие, как Вы и сами прекрасно знаете.

Возможно, Генрих не предполагал, что ему придется сдержать такое обещание, и не представлял, насколько скоро это произойдет. Но все же требование Марии весьма примечательно – как и то, что в конце концов она добилась своего.

И Фердинанд, и Максимилиан в один голос заявляли – возможно, слегка лицемеря, – как позорно, что «такая прекрасная и добродетельная принцесса» должна связать свою жизнь с таким «немощным, больным и злобным» человеком, как Людовик. Но пышные приготовления к свадьбе, призванные продемонстрировать величие обеих сторон, шли своим чередом, и в августе, одетая в пепельно-серый с фиолетовым атлас и расшитую золотом клетчатую парчу, Мария явилась на церемонию заключения брака по доверенности в Гринвиче, где от имени Людовика действовал герцог де Лонгвиль. (Ролевая игра Лонгвиля распространялась в том числе и на спальню, где Марию церемониально раздели и уложили в постель, а после того, как Лонгвиль коснулся ее обнаженной ногой, брак считался консумированным.) Королевская чета обменялась несколькими письмами, ритуально выражая супружескую привязанность и жгучее желание увидеть друг друга. А 2 октября, снаряженная, как инструктировал Генрих своих послов, «всем, что приличествует столь великой принцессе», Мария отплыла из Дувра во Францию.

В каждом городе, который она проезжала, ее встречали громким публичным праздником, сопровождавшимся обильной порцией частного притворства. Как утверждал один из главных французских придворных по имени Флёранж, с Марией следовало около двух тысяч конных англичан, но ее встречу с Людовиком инсценировали как образец романтической простоты. Приблизившись к Абвилю, Мария послушно задержалась, ожидая, пока предупрежденный Людовик покинет город с ястребом на запястье, чтобы «случайно» встретить ее во время охоты. Аналогичным образом Яков в Шотландии встретился с ее сестрой Маргаритой.

Французский король, казалось, остался очарован новобрачной. У него были на то все основания: один ослепленный ее красотой свидетель описывал ее как «нимфу небесную», другой – как «рай на земле». А после брачной ночи Людовик заявил, что «творил чудеса» в спальне. «Прошлой ночью он трижды переправился через реку и мог бы продолжить, если бы пожелал»[124]. Вероятно, это было лишь хвастовство: наследник Людовика выдохнул с облегчением, когда ему сообщили, что (предположительно из-за преклонного возраста Людовика) «король и королева не могут иметь детей». Это был будущий король Франциск I, дальний родственник Людовика и одновременно его зять. На самом деле, возможно, слишком близок с Марией становился именно Франциск: его амбициозную мать Луизу Савойскую даже предупредили, чтобы она глядела в оба, как бы Франциск ненароком не стал отцом мальчика, который займет его место.

Но и Мария, и Людовик убедительно демонстрировали семейную гармонию. Посол Генриха сообщал, что эта пара разделяет «такую добрую и совершенную любовь, какая только может быть между двумя живыми существами», а в одном из писем Чарльза Брэндона говорится, что «никогда еще во Франции не было королевы, которая поступала бы благороднее и мудрее», а что до короля – «никогда не было мужчины, который больше думал [о женщине], чем он думал о ней, ибо она ведет себя как подобает, тем самым завоевывая его».

Еще одной важной фигурой, участвовавшей в приезде Марии во Францию, был Чарльз Брэндон: по одному из свидетельств, он и другие ведущие рыцари прибыли во Францию переодетыми в серые плащи с капюшонами в лучших романтических традициях. Они позаботились о том, чтобы с лихвой отстоять честь Англии на рыцарских турнирах, посвященных свадьбе, где Мария стояла на «прекрасной сцене» в одиночестве, приветствуя рыцарей, «дивящихся ее красоте», тогда как ее муж «был слишком слаб и от слабости не покидал ложе».

Вскоре Брэндон сыграет более заметную роль в истории Марии, и главным условием для этого станет «немощь» Людовика, о которой свидетельствовал Холл. Несколько поколений авторов как документальных, так и художественных произведений воспринимали Марию исключительно как жертву. На самом деле налицо все признаки того, что она наслаждалась и привилегиями, и обязанностями королевы. Но ей не суждено было долго наслаждаться ими. Среди молодых людей в городе ходила шутка, что король Англии отправил королю Франции кобылу, чтобы та побыстрее доставила его в рай или в ад. Шутка оказалась пугающе точным пророчеством. Менее чем через три месяца после свадьбы с Марией Тюдор, 1 января 1515 года, король Людовик скончался.

9

«Мое сердце и разум»: 1515–1525 гг.

Традиция предписывала молодой вдове провести сорок дней в уединении: в белых одеяниях королевского траура ей полагалось удалиться в затемненные покои, озаренные лишь светом свечей. Однако за картиной скорбного спокойствия подчас скрывались быстрые и глубокие подводные течения.

Срок траура в 40 дней, то есть больше месяца, имел определенный практический смысл. За такой период становилось понятно, беременна ли вдовствующая королева. Этот вопрос остро беспокоил Франциска, наследника Людовика, чьи права на престол могли бы перейти к любому сыну Людовика. Неудивительно, что Франциск навещал Марию ежедневно. Более того, как она вскоре напишет, ее уговорили раскрыть ему «тайну своего сердца». В те долгие дни, проведенные в темных покоях, у Марии было время хорошенько обдумать свои желания.

Любой мужчина из окружения теперь мог попытаться снова выдать ее замуж ради собственной политической выгоды. Это мог быть ее брат Генрих, стремившийся заключить союз с Габсбургами. Это могли быть французы, озабоченные сохранением доходов своей вдовствующей королевы внутри страны. Ходили также слухи о том, что якобы это мог сделать герцог Лотарингский, а сам король Франциск избавился от своей жены Клод, чтобы жениться на Марии. Уолси, чья звезда восходила все выше, настоятельно предупреждал Марию, чтобы она не обращала внимания ни на какие «предложения о замужестве», которые ей поступают. «Я доверяю только королю, моему брату, и вам не стоит подозревать во мне такого ребячества», – отвечала она. Новоиспеченная вдова вполне могла жить собственным умом.

Обещание, которое Марии удалось заполучить от брата, было всеобъемлющим. Генрих обещал (теперь у нее был повод ему это напомнить), что по любому вопросу о новом замужестве «вы не будете никоим образом провоцировать меня или что-либо мне навязывать, если при этом мое сердце и разум не будут максимально удовлетворены; и куда бы я ни направилась и что бы ни решила, вы должны быть вполне довольны тем же». Сердце и разум Марии привели ее не к кому иному, как к Чарльзу Брэндону, близкому другу ее брата.

Незадолго до этого Брэндона отправили обратно во Францию, чтобы сопроводить вдову домой. Прежде чем он отправился в путь, Генрих добился от него обещания, что он вернет Марию домой незамужней. Впрочем, брак этой парочки уже явно маячил на горизонте. Мария говорила брату, что всегда «хорошо относилась» к Брэндону, «как ты прекрасно знаешь». Создается впечатление, будто они уже обсуждали, что Генрих, если попросить его как полагается, со временем даст согласие на этот брак… Однако, возможно, возникли другие, более прагматичные проблемы, а Мария, проявив мудрость, не стала рисковать.

Как только несчастный Брэндон встретился с Марией, она сказала, что будет с ним коротка (перейдет прямо к делу), что хочет объяснить ему, «какой доброй дамой» она для него будет, и что, если он будет поступать сообразно ее желаниям, у нее «никогда не будет никого другого». Уже 5 марта взволнованный Брэндон писал Уолси: «Королева никогда бы не оставила меня в покое, пока я не дал бы согласие жениться, но, если быть честным с вами, я женился на ней с легким сердцем и возлежал с ней так долго, что, боюсь, она может носить мое дитя».

Пара вовсе не жила в изоляции, и их брак не мог быть заключен с соблюдением полной секретности. Кроме того, их активно поощрял новоиспеченный король Франциск. Они с Брэндоном поддерживали друг друга, а этот брак гарантировал, что Генрих не сможет выдать Марию замуж вопреки интересам Франции. Но с точки зрения английского короля этот брак был lèse-majesté[125], почти государственной изменой – более того, предательством рыцарского братства между ним и Брэндоном. Пара приложила все усилия, чтобы настоять, что главной движущей силой была Мария, а не Брэндон: что брак был заключен, как писала Мария, «в отсутствие каких-либо требований или забот с его стороны».

Слова Брэндона в письме к Уолси о том, что его привела к алтарю буря эмоций Марии («Я никогда не видел, чтобы женщина так плакала»), целые поколения историков воспринимали как свидетельство ее хрупкой женственности – то есть того, что она либо просто обезумела от любви, либо была романтической героиней, плывущей против течения в эпоху тотальной бесчувственности. Но современные исследователи отказываются от этой оптики, обращая внимание на то, как Мария составляла письма, чтобы произвести желаемый эффект (любимая сестра короля, она вряд ли могла понести такое же суровое наказание, как Брэндон), и что за посланиями относительно неграмотного Брэндона почти наверняка стоял ее литературный стиль.

В этой истории, как и в отношениях с братом Марии, Чарльз Брэндон производит впечатление актера, который оказался на сцене в чужом спектакле. Возможно, он действительно был настоящим героем рыцарских турниров, но нет никаких признаков того, чтобы он сильно увлекался романтическими элементами куртуазной игры. И напротив, познания Марии в области рыцарства и куртуазной любви научили ее использовать эти образы – женщины, ищущей защиты, и в то же время женщины, имеющей власть над мужчиной, – для укрепления собственного положения.

Не исключено, что Мария усвоила два урока: во-первых, что в делах сердечных женщина может иметь свободу действий. А во-вторых – что бок о бок с личной жизнью идет политика: сексуальный выбор Гвиневры, к счастью или к сожалению, имел определенные последствия для всего Артурова королевства, да и вообще, рыцарь мог заполучить целое королевство, завоевав его даму. На самом деле высказывались опасения, что, женившись на Марии, Брэндон надеялся стать наследником все еще бездетного Генриха. С другой стороны, рыцарская доблесть Брэндона оправдывала то, что при ее отсутствии могло бы показаться политическим мезальянсом. И если мать короля Франциска, разделяя неодобрение двора, в своем «Дневнике Луизы Савойской» отмечала, что Мария вышла замуж за «человека низкого сословия», то покойный муж Марии, Людовик, лично писал Генриху: «добродетели, манеры, вежливость и прекрасная форма» Брэндона заслуживали «еще большей чести».

В письмах к брату Мария задействовала все возможные средства. Она уверяла его, что стремилась к союзу с Брэндоном «не по зову плоти или из каких-либо чувственных побуждений», высказывала опасения, что Франциск устроит ей еще один брак за границей и она никогда больше не увидит своего брата, а еще – что Франциск сам делал ей недвусмысленные предложения… Картина, которую она живописала, возымела действие. «Да будут прокляты слепая привязанность и советчики, которые привели вас к этому», – в ярости написал Уолси Брэндону, предупредив его, что он находится в «величайшей опасности, в которой когда-либо находился человек». В итоге Уолси предложил утихомирить Генриха шквалом писем от французской королевской семьи с обещанием передать ему большую часть драгоценностей Марии, а также ее доходов как вдовствующей королевы Франции.

Уже 2 мая молодожены отплыли обратно в Англию и провели еще одну церемонию – публичное бракосочетание, на котором присутствовали Генрих и Екатерина. Однако лишь с наступлением лета венецианский посол счел возможным официально поздравить Брэндона (главным образом – со вступлением в союз с Генрихом, а потом уже с Марией). К тому времени стало ясно, что Мария вновь стала ценным активом английского двора, где они с Брэндоном проводили большую часть своего времени. На рыцарских турнирах в июле 1517 года Генрих и его последователи под эмблемами с инициалами короля и королевы сражались с командой Чарльза Брэндона под эмблемой с инициалами Чарльза и Марии C и M.

Роль, которую вновь взяла на себя Мария в куртуазной игре, Екатерина, вероятно, все более охотно желала уступить. Они были ближе друг к другу, чем к Маргарите, благодаря тому десятилетию, которое они провели вместе, пока Маргарита находилась в Шотландии. (В одном из писем к Генриху Мария называет Екатерину «моя самая дорогая и любимая сестра», а Маргариту – просто «моя любезная сестра».) Но ни одна из них не забыла Маргариту: согласно их переписке, Мария использовала все свое влияние как вдовствующая королева Франции, чтобы добиться защиты сестры от всех напастей шотландской политики.

Битва при Флоддене не просто оставила Маргариту двадцатитрехлетней вдовой, к тому же беременной. Она поставила перед ней неотложную задачу: попытаться сохранить страну за своим полуторагодовалым сыном Яковом, отныне – королем Яковом V. Слишком многие из дворян, которые в обычных обстоятельствах могли бы ей помочь, были мертвы. Более того, она находилась в крайне незавидном положении: вдова покойного шотландского короля, но сестра английского короля, чья армия его умертвила. Тем не менее оставшийся кворум шотландского Совета одобрил завещание Якова, на определенных условиях назначив Маргариту регентом их сына Якова V вплоть до его совершеннолетия.

Шотландская знать была вынуждена терпеть мир с Англией, которого Маргарите удалось добиться в феврале 1514 года. Она получила поддержку, поскольку в апреле готовилась родить второго сына (тогда как из-за продолжающейся бездетности Генриха ее прямые наследники доставались Англии). В июле того же года, оправившись от родового периода, она подписала с шотландцами совместное заявление в поддержку ее положения. Но уже через полтора месяца ситуация резко изменилась.

Проблема заключалась в вечном источнике тюдоровских драм: супружестве. 14 августа Маргарита тайно обвенчалась с Арчибальдом Дугласом, шестым графом Ангусом. Это был состоявшийся молодой вдовец одного с ней возраста, по позднейшему свидетельству шотландского хрониста Роберта Линдсея, «очень похотливый в глазах королевы», с уточнением, что она все же «считала его в крайней степени способным». Граф Ангус был амбициозным отпрыском семьи Дуглас, которая по уровню могущества могла посоперничать с самой короной, и племянником вышеупомянутого поэта Гэвина Дугласа. (Впрочем, через несколько недель после победы при Флоддене Дуглас оставил литературные занятия и стал одним из советников Маргариты.)

Представляется вполне вероятным, что в выборе мужа для Маргариты имелся политический подтекст: Дугласы, как и она, были связаны с проанглийской партией Шотландии. Возможно, она также боялась, что брат снова попытается выдать ее замуж в интересах Англии. Но если бы она стремилась к политической безопасности, то ей довольно скоро пришлось бы признать, что ее надежды ошибочны.

Профранцузская партия Шотландии считала, что большая часть власти, за которую цеплялась Маргарита, должна находиться в руках герцога Олбани, двоюродного брата Якова IV. (В какой-то момент она даже заявляла, что на нее оказывали давление, чтобы она вышла за него замуж: заявление тем более странное, что он к тому времени уже был женат.)

Несмотря на это, согласно более поздним свидетельствам, Маргарита (в конце концов, она была «еще одной из рода» Тюдор) тоже стремилась привнести в свой брак личную привязанность. Именно во втором или в третьем браке члены королевской семьи, жившие ранее, такие как Джон Гонт, считали, что вправе поступать по своему усмотрению – не говоря уже о сестре Маргариты, Марии. Однако было ли это правило одинаково применимым к женщинам? В мире, где женщины считались сексуально ненасытными созданиями, такие современники Маргариты, как епископ Лесли, брюзжали, что она вышла замуж за графа «ради собственного удовольствия» – из похоти, а не из любви.

Не прошло и двух недель после бракосочетания Маргариты с графом Ангусом, как Тайный совет потребовал вызвать из Франции герцога Олбани, чтобы он сменил ее в качестве правителя Шотландии. (После попытки восстания был сослан во Францию еще и отец Олбани.) По завещанию покойного мужа, чтобы осуществлять власть, она должна была отказаться от повторного замужества, и, как благочестиво заявляли лорды, они выполнили это завещание «вопреки старинным законам и обычаям королевства. Мы терпели и подчинялись ей, пока она сохраняла свое право на власть, оставаясь вдовой». Но теперь «она вышла замуж и отказалась от него, так отчего же нам не заменить ее другим, который преуспеет в той роли, от которой она добровольно отказалась?» Ситуацию усугубили безрассудный Ангус и его родственники, применив физическое насилие против знати, которая, по их мнению, им мешала. К тем же мерам обратилась и сама Маргарита, попытавшись назначить нового мужа своим сорегентом.

Возмущенная знать предложила Олбани вернуться в Шотландию. «Сторонник-противник» Маргариты, как она сама его называла, не позволял ей получать доходы от земель, входивших в приданое. Овладев Эдинбургом, Маргарита с Ангусом и своими особо важными сыновьями нашла убежище в безопасном замке Стерлинг. Это была настоящая гражданская война. Вместе с семейством Дугласов Маргарита оказалась изолирована в Шотландии, но ее поддерживал Генрих VIII. Тупик был преодолен в мае 1515 года с прибытием Олбани, который силой оружия и волей Совета взял под свою опеку малолетнего Якова V. В конце августа Маргарита удалилась в свой дворец Линлитгоу, якобы чтобы родить ребенка, которого вынашивала. Ее настоящая цель состояла в том, чтобы, как только отцу ребенка Ангусу разрешат с ней воссоединиться, бежать на юг, под защиту своего брата Генриха.

Под покровом темноты они с Ангусом ускользнули из дворца и направились к границе с Англией. Именно там 8 октября вдовствующая королева родила дочь – Маргариту Дуглас. В течение нескольких недель после родов она сильно недомогала (слишком сильно, чтобы кто-либо осмелился сообщить ей новость о смерти младшего сына). Лишь в апреле 1516 года она отправилась ко двору брата; даже тогда это далось ей «с превеликим трудом». А ее муж Ангус, не желая терять обширные шотландские земли, готовился заключить сделку с Олбани.

Осенью 1515 года в Англии нашли пристанище сразу три беременные королевы: Маргарита Шотландская (теперь уже родившая), Мария Французская, носившая ребенка Брэндона, и сама королева Англии Екатерина. На этот раз беременность последней окончилась удачно (в каком-то смысле): 18 февраля 1516 года Екатерина благополучно родила дочь, еще одну Марию.

Венецианский посол прямо написал домой, что рождение девочки «оказалось весьма досадным событием, поскольку никогда еще все королевство не желало чего-либо с таким нетерпением, как принца, и всем подданным казалось, что государство будет в безопасности, если его величество оставит наследника мужского пола, тогда как в отсутствие принца они придерживаются противоположного мнения».

Но Екатерина Арагонская торжествовала, и Генрих был убежден, что живой ребенок, хоть и дочь, – это по крайней мере надежда на лучшее будущее. «Мы оба молоды, – говорил он венецианскому послу Джустиниану. – Пусть на этот раз появилась дочь, по милости Божией за ней последуют и сыновья». Примерно через три недели после Екатерины родила и Мария Тюдор. Появившегося на свет мальчика назвали Генрихом в честь дяди, но он прожил очень недолго[126]. В течение всего мая при дворе устраивались празднества и турниры, на которых Генрих и его рыцари облачались в пурпурный бархат, расшитый золотыми розами.

Мария и Брэндон жили в роскоши – насколько это позволяло их пошатнувшееся финансовое положение. Более того, они вели бесконечные переговоры о доходах Марии из средств французского приданого и о своем долге перед Генрихом. Возможно, Брэндон, который был примерно на семь лет старше короля, начал замечать, что симпатии Генриха переходят на сторону более молодых фаворитов, таких как Генри Норрис и Николас Кэрью. Между тем Екатерина Арагонская, похоже, восприняла рождение дочери как возможность начать вести более уединенную жизнь: по свидетельству венецианского посла, в течение следующих нескольких лет ее видели «совсем редко». И хотя ей едва исполнилось 30 лет, иностранные гости отмечали, что она начала терять свою привлекательность. А ближайшими подругами «со стороны королевы» стали теперь женщины гораздо старше ее.

Но когда на белом коне, подаренном Екатериной, к английскому двору прибыла Маргарита, то и Екатерина, и Мария вышли ее приветствовать. Холл сообщал, что шотландскую королеву встретили «высоким пиршеством», но, по словам венецианского посла, Генрих отказывался признавать ее брак с Ангусом (а тот не принял ни одно приглашение приехать с визитом на юг, что заставило Маргариту «глубоко задуматься»). Переговоры с Олбани и шотландскими лордами о том, чтобы Маргарита снова могла благополучно вернуться на север и была обеспечена финансами, взял на себя Уолси.

Тем летом Маргариту убедили снова вернуться в Шотландию. На границе вместе с другими лордами ее встретил и Ангус. Поскольку Олбани вернулся во Францию (где до этого оставил жену) и обратно не торопился, возник вопрос о том, возобновится ли регентство вдовствующей королевы. Однако Маргарита лишилась всех шансов на это, предложив назначить своим заместителем мужа, с которым она к тому времени, по-видимому, помирилась. Другие члены Тайного совета не могли согласиться с этим предложением. Но вскоре у Маргариты появились причины поблагодарить их за непокорность. Пока она была в Англии, Ангус жил с леди Джейн Стюарт из Траквейра, с которой был обручен раньше. Причем жили они за счет ренты с земель Маргариты – Метвен и Этрик-Форест. Кроме того, он не был готов вернуть конфискованные доходы и отказаться от своего права пользоваться имуществом Маргариты в качестве ее мужа.

Всего через три месяца после возвращения в Шотландию Маргарита написала Генриху, умоляя позволить ей вернуться в Англию и развести их с Ангусом. В ответ Генрих отправил к ней на север монаха, чтобы тот убедил ее в святости брака. По сообщению представителя Генриха лорда Дакра, шотландские лорды согласились с английскими наблюдателями в том, что с Маргаритой плохо обращались, «не сдерживая никаких обещаний». Но если шотландцы, как она заявляла, только и делали что «кормили ее добрыми словами», Генрих поступал не лучше, отодвигая ее чувства на второй план. Однако теперь у него были все основания предпочесть проанглийского Ангуса профранцузскому Олбани в качестве главы правительства Шотландии.

Узнав, что Маргарита добивается официального развода, Генрих и Екатерина пришли в ужас. В октябре 1518 года Маргарита сообщила брату, что они с Ангусом не были вместе «эти полгода». «Я расположена, [если] это не перечит закону Божьему и моей чести, расстаться с ним, ибо я прекрасно понимаю, что он не любит меня, он показывает мне это каждый день». Сын Маргариты содержался отдельно от нее; ее лично унизили, заставив заложить свои драгоценности и серебро. Ко всеобщему облегчению, в 1519 году Маргариту с Ангусом видели вместе на пути в Эдинбург. Но сближение было недолгим. К лету 1520 года, когда снова вспыхнул вооруженный конфликт, Маргарита встала на сторону врагов своего мужа.

В Англии у Екатерины тоже были проблемы, хотя и менее драматичные. Громадный (не только по размеру, но и по значению) кардинал Уолси, вечно облаченный в красную мантию, теперь стал настоящим alter rex[127]. Послы наперебой сообщали, что Генрих «пропадает на охоте, а здесь всем управляет кардинал» или «король с удовольствием передает кардиналу полноправное управление королевством». В 1516 году, во время беременности Екатерины, умер ее отец, король Фердинанд, и необходимость продвижения происпанской политики несколько потеряла актуальность. Поэтому, когда летом 1518 года Уолси вел переговоры о помолвке двухлетней Марии с несовершеннолетним сыном короля Франции, Екатерина не возражала. Она была снова беременна, но в ноябре вновь потеряла ребенка. Невыживший младенец снова оказался «всего лишь девочкой», а эта беременность стала последней для Екатерины.

Бесси Блаунт, напротив, летом 1519 года родила мальчика. Имя ребенка – Генри Фицрой[128] – давало понять, что король был готов признать отцовство. В конце концов, это доказывало его мужскую силу. Бесси выдали замуж за молодого человека из семейства Уолси, а король, хоть и не интересовался больше ей лично, пристально следил за ее сыном.

Екатерина, хоть и была несколько подавлена, почти никогда не показывалась в обществе. Летом 1520 года состоялось несколько дипломатических торжеств. Короли Франции и Англии должны были встретиться неподалеку от французского города Кале, принадлежавшего англичанам. Это была настоящая вечеринка века, получившая название «Поле золотой парчи». Но именно Екатерина, прилюдно павшая на колени перед Генрихом и умолявшая о встрече со своим племянником Карлом, добилась того, чтобы до и после англо-французской вечеринки состоялись две встречи с Карлом V. Недавно избранный император Священной Римской империи, обладавший физически невзрачной внешностью, объединил в себе мощь всех своих дедушек и бабушек из обосновавшейся в Австрии Священной Римской империи, Бургундии и Испании с ее растущим влиянием в Новом Свете.

По всей видимости, подготовка к поездке Генриха во Францию показала и степень влияния Екатерины Арагонской, и его пределы. Генрих и Франциск весело поклялись не брить бороды, пока не встретятся. Когда Генрих «по желанию королевы» все же побрился, мать французского короля демонстративно спросила английского посла, в восторге ли Екатерина Арагонская от этой встречи. И хотя все знали, что ответом было твердое «нет», она все равно была вынуждена согласиться. Чтобы устроить превосходное представление, ей пришлось заказать огромные количества роскошных тканей и выбрать для поездки самых красивых фрейлин (как умолял ее посол Генриха).

Тем летом дипломатические встречи должны были провести на высочайшем уровне – как презентационном, так и идейном. Когда Карл V с огромной свитой прибыл в Англию и был принят в Кентербери, один знатный испанец даже потерял сознание от красоты одной английской дамы, и его пришлось выносить из зала на руках. Когда всего несколько дней спустя Генрих и Екатерина отплыли в Кале, они обнаружили с французской стороны стоянку палаток из холста, покрытого шелком и разноцветным бархатом. Англичане же могли похвастаться временным дворцом-обманкой с настоящим фундаментом и стенами из холста, выкрашенного под кирпич (четверо покоев в английском временном дворце предназначались для короля, королевы, Уолси и Марии с Брэндоном). Между двумя лагерями стратегически располагалось турнирное поле с пышно убранным искусственным древом почета, на которое соперники могли вешать свои щиты. Здесь, на рыцарских поединках, устроенных Чарльзом Брэндоном, две враждебные страны могли разыгрывать свои конфликты в сравнительной безопасности. Среди тех, кого английская сторона изображала на маскарадах, естественно, был и король Артур. Ничто не было оставлено на волю случая: каждого короля угощали дамы из противоположных лагерей, чтобы избежать неловких вопросов о старшинстве, если оба правителя сядут за один стол. Когда один из королей покидал свое жилище, раздавался оружейный залп, чтобы можно было точно рассчитать время встречи монархов посередине пути. Но кто же в итоге одержал победу?

После того, как легендарное «Поле золотой парчи» подошло к концу, англичане снова встретились с Карлом V и его теткой Маргаритой Австрийской прямо на французском побережье, в Гравлине. Там 20-летний Карл был обручен с наследницей Англии, четырехлетней принцессой Марией.

Маргарита Тюдор же проводила время в Шотландии не так весело. В частности, она отправила официальное прошение в Рим о разводе с мужем, графом Ангусом. В этом ее поддержал герцог Олбани – к ярости ее брата, который обвинил Олбани в «подстрекательстве Маргариты к разводу с ее законным мужем из-за бог знает каких нечистоплотных намерений».

Генрих и Екатерина послали на север еще одного монаха, чтобы он изложил Маргарите «божественный порядок неразделимого брака, впервые установленный между мужчиной и женщиной в раю и поныне не подлежащий разрыву ни по каким причинам». Считалось, что Маргариту просто убедили в пагубной идее добиться «незаконного развода» злонамеренные советники, которых всегда обвиняли в любых королевских проступках.

Представитель Генриха на севере лорд Дакр спешно написал Маргарите о том же самом, хотя в его словах было меньше религиозного и больше политического: основная его мысль сводилась к тому, что Ангус со своими родственниками Дугласами – союзники Англии. Но в ответ на письмо Дакра последовали резкие слова Маргариты:

Что касается милорда Ангуса, если бы он желал моего общества или моей любви, он оказал бы мне больше милости, чем это было на самом деле. Ибо не так давно, когда я приехала к нему в Эдинбург, он забрал себе мои владения без моего согласия и удерживал мою ренту… Я не получаю ни помощи от Его Величества, моего брата, ни любви от лорда Ангуса, который намерен забирать у меня пропитание и грабить по своему усмотрению. Полагаю, милорд, вам не следует считать это обоснованным, если вы мой друг.

Письмо заключается многозначительными словами: «Я должна заставить себя угодить этому королевству, покуда моя жизнь сосредоточена здесь». Вероятно, такое решение приходилось принимать в те времена каждой принцессе: Екатерина столкнулась с ним, когда предпочла интересы мужа интересам отца. Решение Маргариты было таким же. В ноябре 1521 года Олбани вернулся в Шотландию, покинутую им четыре года назад, и Маргарита встретила его с радушием, запустившим маховик слухов. Теперь настала очередь Ангуса бежать во Францию.

Слухи были достаточно серьезными, чтобы взволновать Дакра, который снабжал Генриха домыслами о том, что Олбани может, убив малолетнего Якова V и женившись на Маргарите, стать королем Шотландии. Более двух лет Олбани и Маргарите удавалось до определенной степени работать в тандеме, хотя на Маргариту постоянно давили, чтобы она покинула Олбани и воспитывала сына с учетом интересов Англии.

Однако в мае 1524 года Олбани покинул Шотландию навсегда. После этого Маргарита предложила передать бразды правления ее 12-летнему сыну под опекой матери. Услышав эту новость, Ангус вырвался из французского «гостеприимного плена» и направился к английскому двору.

Маргарита была возмущена письмом брата, извещающим о прибытии Ангуса, «которого мы находим Вашим покорным, любящим и верным слугой и мужем» и который не желал ничего, кроме как вернуться в Шотландию, планируя «сначала вверить себя Вашей [Маргариты] милости и благосклонности», а затем восстановить там английское влияние. Маргарита гневно отвечала, что, поскольку Ангус «с момента отъезда из Шотландии не показывал, что желает моей доброй воли и благосклонности, ни письменно, ни на словах», она надеется, что ее «дражайший брат» не попросит ее ставить под угрозу собственные интересы.

Награда, на которую уповали англичане, заключалась в том, что молодому королю Якову будет разрешено жениться на принцессе Марии, его кузине и наследнице Англии. А Маргарита в какой-то момент, казалось, временно согласилась на возвращение Ангуса, хоть и с оговоркой, что она больше не желает с ним «фамильярничать». Но через некоторое время она объявит, что ее король-сын не позволит отчиму к ней приближаться, что она обратится за помощью к Франции и что возвращение Ангуса вызовет «большую ревность».

Вскоре Маргарита вступила в новые отношения, хоть это и не украшало ее нравственный портрет как вдовствующей королевы и матери Якова. В это время начинал свой карьерный рост один привлекательный молодой человек по имени Генри Стюарт. В сентябре 1524 года он был назначен мастером-резчиком Якова V, магистром артиллерии, директором канцелярии… И на этот раз мало кто сомневался в том, что интерес Маргариты был не политическим, а личным.

Шотландии было не привыкать к распрям. Но той же осенью склока по поводу приезда Ангуса на север вылилась в настоящий скандал. Когда он со своими последователями приблизился к Эдинбургу, Маргарита приказала закрыть городские ворота. Когда они пытались взобраться на стены, она направила на них замковые пушки. В итоге была заключена формальная сделка, с которой, по-видимому, согласились и Маргарита, и Ангус. Но в 1525 году Ангусу удалось захватить пасынка и удерживать юного короля под своей опекой в течение трех последующих лет.

В начале 1525 года Маргарита направила папе римскому новые прошения о разводе с Ангусом (на том основании, что ее первый муж Яков IV мог выжить в битве при Флоддене и здравствовать, когда она повторно вышла замуж!). Ее отношения с молодым любовником Генри Стюартом теперь стали настолько открытыми, что даже Генрих VIII посетовал французскому послу, что «никто не может жить более постыдной жизнью». Молодой король Яков (вероятно, под влиянием Ангуса), похоже, тоже разделял это мнение. Впрочем, взгляды Генриха на супружескую верность вскоре стали выглядеть гораздо менее убедительно.

К югу от границы, в Англии, первая половина 1520-х годов ретроспективно выглядит затишьем перед бурей в жизни королевской семьи. Брак Марии Тюдор с Чарльзом Брэндоном, судя по его беспокойству по поводу ее частых болезней, сложился весьма гармонично. Сближение Англии с Габсбургами, намеченное на встречах до и после «Поля золотой парчи», в январе 1521 года было скреплено подтверждением помолвки Карла V с малолетней принцессой Марией, а на День святого Валентина на платье шестилетней принцессы прикололи брошь с его именем. Но как бы ни была довольна Екатерина, это был не ее триумф, а сдвиг во внешней политике Уолси, отныне переориентированной на вторжение во Францию… а Генрих вскоре будет в кулуарах обсуждать предложение вместо Карла V обручить свою дочь с ее кузеном, королем Шотландии.

Тем не менее летом 1522 года Карл совершил вторую поездку в Англию и на обратном пути к побережью посетил Винчестер. По этому случаю Генрих VIII приказал перекрасить стол в Большом зале Винчестерского замка, изобразив в центре розу Тюдоров, а себя – на месте короля Артура. Генрих был как никогда в плену куртуазных идей – и той весной состоялась та самая пышная осада Зеленого замка, ознаменовавшая первое известное нам появление Анны Болейн при дворе.

Сразу после весеннего маскарада ничего особенного не произошло. Возможно, Болейн появилась в постели Генриха VIII именно тогда, но это была не Анна, а ее старшая сестра Мария. Мария Болейн уехала во Францию в качестве одной из спутниц Марии Тюдор, осталась там и, возможно, стала любовницей Франциска I. Однако в 1519 году она вернулась в Англию, а в феврале 1520 года вышла замуж за некоего Уильяма Кэри. В 1522 году к нему внезапно перешло немало земель и должностей, так что вполне возможно, что именно в этот период начались отношения между женой Кэри и королем. В течение следующих нескольких лет Мария Болейн родит двух детей (Кэтрин и Генри Кэри), отцом которых могли быть и ее муж, и король Генрих.

Что касается королевы Екатерины, ее внимание теперь было всецело сосредоточено на дочери Марии, которую королева – возможно, в отличие от своего мужа – считала перспективной наследницей английского престола. В связи с этим первостепенное значение для нее приобретало образование Марии. И хотя девочку обучали традиционным женским умениям, как куртуазным, так и бытовым, Екатерина также поручила гуманисту испанского происхождения Хуану Луису Вивесу разработать для нее программу школьного обучения. Впрочем, книга Вивеса «Воспитание христианки», опубликованная в 1523 году, содержала весьма неоднозначные суждения. С одной стороны, Вивес, которого иногда называют отцом современной психологии, не считал женский мозг неполноценным и рекомендовал женщинам посвящать некоторое время чтению античной классики, но с другой, заявлял, что женщина должна «знать только то, что связано со страхом Божьим».

Кроме того, Вивес был последовательным и яростным противником куртуазных игр – маскарадов и переодеваний, которые позволяли женщинам «бесстрашно говорить то, о чем они не осмелились бы и подумать, если бы их узнали». «Из встреч и разговоров с мужчинами рождаются любовные связи. В гуще удовольствий, пиршеств, танцев, смеха и потакания своим прихотям безраздельно властвуют Венера и ее сын Купидон». Для кого-то это могло прозвучать как обещание, но Вивес явно подразумевал под этим угрозу.

Еще более враждебно он относился к рыцарским романам. Лучше молодой женщине потерять глаза, чем читать сочинения романистов, заявлял он. «В воспитании женщины главной и, можно сказать, единственной заботой должно быть сохранение целомудрия». Повиновение женщины мужу должно быть всецелым, ибо «кто будет уважать мужчину, видя, что им управляет женщина»?

Это не единственные уроки, усвоенные девочкой, чья мать надеялась, что она в будущем будет править страной. Но они не могли не повлиять на то, как принцесса Мария воспринимала собственные способности, тем более что мать Марии Екатерину все больше отодвигал от управления Уолси. Надежды Екатерины на лучшее для дочери и, возможно, для самой себя были связаны с будущим браком Марии с Карлом V. Но 1525 год – поворотный год во многих отношениях – поставил в этом точку.

Когда в конце февраля 1525 года Карл одержал большую победу над французами в битве при Павии, взяв в плен Франциска I, поначалу друзья и союзники Карла сочли эту новость прекрасной. Фактически это означало, что для поддержания баланса сил в Европе Карлу больше не нужна была Англия. К тому же его войны стоили очень дорого, и он срочно нуждался в деньгах. Тем летом он заявил: либо девятилетнюю Марию с ее приданым следует немедленно отправить в Испанию, либо он женится на другой кузине, Изабелле Португальской, которая не только принесет ему 900 000 золотых дукатов, но и в свой 21 год уже вполне созрела, чтобы исполнять обязанности регента в его отсутствие. Карл заключил мир с Францией. То же самое сделали Генрих и Уолси – по отдельности. Но на этот раз униженный Генрих действительно начал обвинять Екатерину в предательстве семьи.

В июне 1525 года Генри Фицрой, внебрачный сын короля от Бесси Блаунт, был посвящен в рыцари на публичной церемонии, которую посетили главные представители знати. Под руководством двух английских герцогов, Норфолка и Саффолка (Брэндона), его провозгласили третьим: «высокий и благородный принц Генри, герцог Ричмонд и Сомерсет». Шестилетний мальчик стал генерал-лейтенантом Севера, лордом-адмиралом всех земель короля Генриха (и еще целая куча громких титулов) и одним из главных пэров Англии. Его герцогский титул имел особое значение: графом Ричмондом до восхождения на трон именовался Генрих VII. Намек на перспективы, казалось, был очевиден. (На той же церемонии сыну Марии Тюдор был присвоен титул графа Линкольна.)

Когда Екатерина выступила против возвышения Фицроя, трех ее испанских фрейлин обвинили в ее поддержке и уволили. Как отметил венецианский посол, это была «сильная мера», «но королева была вынуждена подчиниться и набраться терпения». Всемогущий Уолси, настойчиво добивавшийся союза с французами, не позволял Екатерине даже оставаться наедине с новым испанским послом. Посол свидетельствовал, что королева «сделает все возможное, чтобы восстановить старый союз между Испанией и Англией, но, несмотря на благую волю, ее средства весьма скудны». Однако сигналы были неясны. Генрих все еще принимал послов в покоях жены. И всего через несколько недель после ошеломительного возвышения Фицроя, словно для того, чтобы сохранить баланс, принцессу Марию отправили в Ладлоу в качестве номинального правителя Уэльса. Это была традиционная подготовка наследника английского трона, которую Екатерина горячо одобряла, несмотря на то что это лишило ее общества дочери. «Долгое отсутствие тебя и короля тревожит меня…» – писала она Марии.

В то время Екатерина Арагонская могла бы счесть некоторые правила Андрея Капеллана более чем убедительными, например: «Если слабеет любовь, то быстро она гибнет и редко возрождается»[129] или, возможно, «Двойною любовью никто обязан быть не может»[130].

В конце года Екатерине исполнилось 40: она вышла из общепринятого детородного возраста. Еще за два года до этого один из хронистов указывал, что она оказалась «за пределами женского пути». Что касается Марии Болейн, летом 1525 года она, напротив, была беременна и следующей весной родила мальчика по имени Генри Кэри. Генрих VIII всегда был сторонником последовательной моногамии, и из-за все более требовательного эго ему могло показаться, что и жена, и любовница оставили его. Как в политическом, так и в личном плане все было готово к тому, что в свете прожектора скоро окажется совсем другая актриса.

Часть III

1525–1536 гг.

Fin'amor – настоящая любовь, в противоположность fals'amor – непостоянной или поверхностной любви.

Охотники, я знаю лань в лесах,

Ее выслеживаю много лет,

Но вожделений ловчего предмет

Мои усилья обращает в прах.

В погоне тягостной мой ум зачах,

Но лань бежит, а я за ней вослед

И задыхаюсь. Мне надежды нет,

И ветра мне не удержать в сетях[131].

Томас Уайетт

10

«Возлюбленная моя и друг мой»: 1525–1527 гг.

Кто же такая Анна Болейн, не так давно появившаяся при английском дворе? По уровню обаяния она, без сомнения, превосходит любого другого персонажа английской истории, однако мы располагаем сравнительно небольшим количеством свидетельств о ее истинной сущности. Этот факт породил огромное количество фантазий о фигуре Анны.

До нас дошло совсем немного писем ее авторства, и почти ни одно не выражает ее чувств. Никаких молитв или стихов, подобных тем, которые будет впоследствии писать ее дочь Елизавета; никаких мемуаров или учебных пособий вроде вышедших из-под пера или от имени ее современниц королевских кровей. На фоне столетия, когда женщины из монарших семей начинали более свободно выражать свое мнение, ее молчание озадачивает.

Возможно, за те 10 лет, что Анна провела на публике, она просто была слишком занята своей незаурядной жизнью, чтобы ее фиксировать, а может, срок ее пребывания в статусе королевы был слишком коротким и неоднозначным, чтобы потерять бдительность и предаться откровениям… Впрочем, немногочисленные дошедшие до нас комментарии ее авторства могут показаться весьма подрывными. Возможно, дело на самом деле в том, что большая часть засвидетельствованных диалогов с Анной состоит из фрагментов, которые могли быть использованы против нее.

В результате вызывающая всеобщее обожание и массу споров фигура Анны остается столь же таинственно-неопределенной, как дама сердца из любого старинного куртуазного стихотворения. И хотя она проявляла уникальную для своего времени активность, потомкам остается либо любить, либо ненавидеть ее образ, обладавший чертами живого человека лишь в некоторых, самых радикальных проявлениях, но, несомненно, принадлежавший сложной и разносторонней личности.

Существует множество воплощений Анны в культуре – как и взглядов на ее историческое значение, причем многие из них противопоставляются друг другу с простотой двоичного кода. Была ли она прежде всего жертвой, пострадавшей за преступления, которых не совершала, – и если да, то была ли она насильно втянута в отношения с Генрихом, будь то им самим или в качестве залога амбициозных планов ее семьи? Была ли она, напротив, главной движущей силой всей истории, ловко манипулируя Генрихом в диапазоне от похоти до всепоглощающей любви? «Le temps viendra / je anne boleyn»[132], – гласит собственноручная надпись в одном из трех подписанных ей часословов, под миниатюрой второго пришествия. Но что это: констатация чисто религиозного характера, утверждение собственной идентичности, заявление о намерениях?

Взгляд на Анну как на главную движущую силу отношений с Генрихом предполагает отдельную двойственность: ее либо осуждают как бессердечную интриганку, либо превозносят как суперсовременную женщину, амбициозно осмелившуюся самостоятельно строить свою судьбу. А может, она была отважным крестоносцем, сражающимся за высшие религиозные цели? В одном художественном переложении событий, которое ранее было популярно, Анна преподносится как романтическая жертва, ожесточившаяся из-за расстроенного союза с Гарри Перси. Но могла иметь место и другая версия – увы, никак не задокументированная, – согласно которой она попросту влюбилась в Генриха.

По наиболее актуальной сегодня – феминистской – версии, у Анны имелись собственные амбиции (с уточнением: а почему бы и нет?). Эта точка зрения муссируется на бесчисленных страницах социальных сетей, где с разной степенью достоверности и точности рассказывается о запутанных перипетиях ее судьбы, а символы ее жизни запечатлеваются в самых различных проявлениях, от тортов до рождественских сувениров[133]. Эта версия неизбежно порождает насущный вопрос: откуда у Анны Болейн взялось столь обостренное чувство собственного достоинства, позволившее ей взлететь так высоко?

Нам прекрасно известно, что Анна станет многогранной исторической фигурой: более того, это произойдет в том же столетии, когда она жила, причем в среде как враждебно настроенных католиков, так и протестантских пропагандистов. В более поздних произведениях она изображалась как вампир, оборотень, путешественница во времени и даже призрак. Но какие истории повлияли на саму Анну? Какие представления о месте женщины в обществе сформировали ее мышление и проложили путь к ее взлету (а возможно, и падению)? Альтернативную оптику, сквозь которую можно взглянуть на историю ее отношений с Генрихом, могут предложить уроки, которые она извлекла во время обучения за границей.

* * *

Ни дата, ни место рождения Анны Болейн точно не установлены, но наиболее вероятно, что она родилась в усадьбе Бликлинг-холл в графстве Норфолк в 1501 году. Часть историков придерживается даты по крайней мере на пять лет позже, но первые точные сведения об Анне относятся к 1513 году и происходят из нидерландского двора, откуда Маргарита Австрийская написала письмо отцу Анны с благодарностью за то, что он прислал ей «такую умную и приятную» спутницу. Минимальный возраст, в котором девочка могла приступить к обязанностям придворной фрейлины, – 12 лет.

Распространенное представление об Анне как о целеустремленной девушке из низов представляется ошибочным. Именно дипломатическая работа ее отца Томаса, одного из преуспевших «новых людей»[134], дала ей место при дворе за границей. Ее мать Элизабет родилась во влиятельной семье Говардов: дочь 2-го герцога Норфолка, сестра 3-го – одного из главных пэров Англии и важнейших персонажей эпохи правления Генриха.

Судя по времени ее появления, вполне вероятно, что Анна прибыла вместе с Маргаритой в Турне, где, как вы помните, возникла взаимная симпатия между регентшей Нидерландов и Чарльзом Брэндоном. Эта история стала поучительным уроком о мощном и противоречивом оружии, которым может быть любовь, причем уроком не единственным. У самой Маргариты имелся обширный опыт жизни при европейских дворах: часть ее детства и юности прошла во Франции под опекой могущественной регентши Анны де Божё, которая написала практическое руководство для молодых аристократок. Страстной по натуре и образованной Маргарите было прекрасно известно о любовных утехах, равно как и о том, что женщина с определенным весом в обществе должна проявлять осторожность, поскольку, как строго предупреждала Анна, «на тебя могут возложить вину даже за совсем незначительное деяние».

Не позволяй никому прикасаться к твоему телу, кто бы он ни был, – ни одной из тысячи не удастся избежать обмана или посягательств на ее честь, какой бы «доброй» и «истинной» ни была ее любовь. Поэтому для наибольшей уверенности в таких ситуациях советую избегать любых приватных встреч с мужчинами, какими бы приятными они ни были.

Анна пробыла в Нидерландах чуть больше года, а затем отец организовал ее переезд во Францию, где незадолго до этого была провозглашена королевой Мария Тюдор. Там ей предстояло воспринять еще более противоречивые представления.

После смерти престарелого мужа Марии Тюдор, Людовика, и ее возвращения в Англию с Брэндоном Анна осталась при французском дворе еще почти на семь лет, усвоив его культуру до такой степени, что французский дипломат Ланселот де Карль позже напишет, что она, казалось, «родилась француженкой».

Королева Клод, жена короля Франциска, сменившего Людовика, была скромна, слегка увечна и почти постоянно беременна. Она никогда не принимала участия в придворных танцах, но была образованной и глубоко религиозной женщиной, которая любила и постоянно заказывала рыцарские романы, а в качестве одной из фрейлин своей свиты назначила поэтессу Анну де Гравиль[135]. Еще одной влиятельной фигурой при дворе Франциска была его сестра Маргарита, которой очень восхищалась Анна Болейн.

Маргарита Наваррская, как ее чаще всего называют, была активной участницей так называемой querelle des femmes[136] – общественной дискуссии XV–XVIII веков, посвященной положению женщин в обществе и тому, насколько адекватно оно отражало их способности. Более того, Маргарита была плодовитым автором и не раз публиковалась, а ее самая известная работа «Гептамерон» с увлечением, граничащим с одержимостью, повествует о предательствах, соблазнениях и даже изнасилованиях женщин, происходивших под прикрытием куртуазных идей. Возможно, в тот период, когда Анна Болейн появилась при французском дворе, сама Маргарита подверглась насилию со стороны одного из галантов ее брата, человека по имени Бонниве, – таков был «симметричный ответ» французов Чарльзу Брэндону. Возможно также и то, что ближе к дому Анна усвоила еще один урок, когда у ее сестры Марии, отправленной ко двору Марии Тюдор, случился краткосрочный роман с королем Франциском (его неоднократно называли «купающимся в женском внимании» и «молодым, могучим и ненасытным»).

Позднее распространится утверждение, что Франциск бесцеремонно назвал Марию Болейн «великой шлюхой – самой позорной из всех». Однако сообщает об этом один из враждебных источников, и лишь в 1536 году, когда любое дурное слово о любом из членов семьи Болейн считалось недостаточно дурным. А биограф Марии, Элисон Уэйр, утверждает, что именно на этом хлипком фундаменте был построен образ Марии как (в терминах XX века) отъявленной «тусовщицы, которой хватало на всех»: соблазненной чувственностью французского двора, отвергнутой Франциском, пошедшей по рукам его придворных и, наконец, отправленной обратно в Англию – прямиком в объятия короля Генриха. На этом образе основана и идея о том, что решимость Анны противостоять Генриху подпитывалась наблюдением за судьбой сестры.

На самом деле при французском дворе Анна, по-видимому, усвоила совсем другой урок. Над группой ничего не значащих случайных любовниц, к которой, по всеобщему мнению, принадлежала и Мария Болейн, возвышалась maîtresse-en-titre – главная, признанная и уважаемая фаворитка короля. Самой известной исполнительницей этой роли была Диана де Пуатье во времена правления Франциска, а в период пребывания Анны во Франции это место занимала Франсуаза де Фуа. Вполне возможно, что столь детально прописанная концепция роли фаворитки открыла перед Анной понимание собственных перспектив. Впрочем, в их реализации она зайдет дальше, чем кто-либо до нее.

В начале 1522 года в обстановке растущей враждебности между Францией и Англией семья Анны Болейн предложит ей вернуться домой. Но что из этого замысловатого багажа она привезет с собой?

Анну вернули домой, поскольку полным ходом шла подготовка к ее венчанию. Для Болейнов это был выгодный союз – с родственником Джеймсом Батлером, на чье спорное ирландское графство Ормонд у них имелись определенные притязания. Неясно, почему этот брак так и не состоялся, но на горизонте вскоре появится бесспорно более заманчивый, с точки зрения Анны, вариант

Уже в Англии, отправившись ко двору в качестве одной из фрейлин королевы Екатерины, Анна познакомилась с Генри Перси, наследником великого графства Нортумберленд и членом семьи Уолси. Перси «предавался ухаживаниям за фрейлинами королевы и ближе всех познакомился с дамой Анной Болейн, так что между ними возникла тайная любовь, и в конце концов они твердо решили обвенчаться».

Это свидетельство принадлежит камергеру Уолси, а впоследствии его биографу Джорджу Кавендишу. Позже, когда «тайная любовь» все-таки стала явной, он живописал, с каким презрением Уолси раскритиковал несчастного Перси за его «безумный каприз», положив конец надеждам влюбленной пары. Именно в этой истории берет свое начало путь Анны, которая поклялась то ли из-за разочарования в любви, то ли из-за неудовлетворенных амбиций, что «если это когда-либо окажется в ее власти, она доставит кардиналу не менее сильные страдания».

Однако есть вероятность, что у Анны в той или иной степени имелась еще одна, третья эмоциональная связь: с поэтом Томасом Уайеттом. Знакомясь именно с его стихами, мы можем ближе всего подобраться к пониманию природы ее очарования.

Помимо блестящей карьеры придворного и дипломата, Уайетт прославился как поэт, который ввел в английскую поэзию форму сонета. Он не только переводил Петрарку, но и сам экспериментировал со стихотворными формами, обогащая английский дух итальянским стилем – можно сказать, «поженив» Петрарку с Чосером. Посмертная публикация его работ одновременно популяризирует и обесценит их. В «Сборнике Тоттела» 1557 года к его стихам будут добавлены заголовки, которые, по сути, превратят их в практическое руководство для влюбленных, хотя поэт, скорее всего, никогда бы их не одобрил. Но и при жизни Уайетт был поэтом весьма неоднозначным: колеблющимся подданным, который сомневался в самоопределении, эксплуатируя условности куртуазной любви и при этом подвергая их критике. «Это всего лишь любовь. Обрати ее в насмешку», – написал он в циничной «сатире», призывающей каждого куртье использовать хорошеньких родственниц с выгодой для себя.

Каждый раз, когда в стихотворении Уайетта встречается местоимение «я», слишком рискованно предполагать, что за ним действительно стоит человек, родившийся в 1503 году в Кентском замке Аллингтон. Когда он пишет, что «ничто не заставит верность / Запечатлеться в твоем каменном сердце», возможно, он действительно выражает недовольство в адрес одной из типично неблагодарных куртуазных дам. Но в то же время это может быть обращением к традиции применения романтической поэзии для выражения критики, которую было бы неразумно высказывать более прямо. На самом деле его стихи вполне могут быть адресованы не столько Анне, сколько королю Генриху.

Характер отношений Томаса Уайетта и Анны Болейн неясен. Во многом (хотя и не во всем) взгляд на их знакомство ретроспективен: Уайетт был одним из тех, кто причастен к падению Анны. В детстве их семьи жили по соседству друг от друга, но, когда она уехала за границу, ему было всего 10 лет. Говорить о близком знакомстве можно, скорее всего, лишь начиная с 1520-х годов, когда они оба стали известными личностями при дворе Генриха (а Уайетт уже несколько лет состоял в несчастливом браке). Давление со стороны круга куртуазных сверстников-интеллектуалов, к которому они оба принадлежали, вполне могло заставить их по крайней мере притворяться своего рода звездной парой – но так ли это было на самом деле? Единственный честный ответ: мы не знаем.

Нередко высказываются предположения, что немало стихотворений Уайетта посвящено Анне, – настолько нам хочется подогнать их под тот образ Анны Болейн, который нам как будто знаком. Она воплощала тот ослепительный призрачный блеск, который воспевал Петрарка, а Уайетт отчасти признавал, а отчасти высмеивал:

Увы, блуждаю в бесконечном лабиринте,

Стремясь две крайности смирить.

И хотя злоупотреблять атрибуцией рискованно, несколько стихотворений с большой долей определенности указывают именно на Анну. Особенно наводит на размышление короткое стихотворение «Брюнетка», в котором он впервые назвал некую темноволосую девушку (а Анна была знаменита именно своими темными волосами) «той, что оглушила всю страну», но в дальнейшем заменил эту строку менее рискованным «той, что оглушила все мое именье».

Уже в этом стихотворении присутствует определенный сексуальный подтекст, но он проявляется еще ярче в другом:

Они меня обходят стороной —

Те, что, бывало, робкими шагами

Ко мне прокрадывались в час ночной,

Чтоб теплыми, дрожащими губами

Брать хлеб из рук моих, – клянусь богами,

Они меня дичатся и бегут,

Как лань бежит стремглав от ловчих пут.

Хвала фортуне, были времена

Иные: помню, после маскарада,

Еще от танцев разгорячена,

Под шорох с плеч скользнувшего наряда

Она ко мне прильнула, как дриада,

И так, целуя тыщу раз подряд,

Шептала тихо: «Милый мой, ты рад?»

То было наяву, а не во сне!

Но все переменилось ей в угоду:

Забвенье целиком досталось мне;

Себе она оставила свободу

Да ту забывчивость, что входит в моду.

Так мило разочлась со мной она;

Надеюсь, что воздастся ей сполна[137].

Стихотворение интересно прежде всего тем, какое место в нем отводится куртуазной любви. Уайетт заверяет читателя, что дело происходит не в сновидении, столь любимом куртуазной литературой. Таким образом он вводит элемент отстраненности от идеала, протеста против того, что кротость покинутого поэта не встретила преданности со стороны возлюбленной. Биограф Уайетта Никола Шульман проницательно утверждает, что «слова куртуазного влюбленного подчас вполне открыто звучат как слова человека, не столько убитого горем, сколько обманутого… Особенно громко эта интонация слышна в поэзии Уайетта и его современников». Это восприятие более точно соответствует характеру куртуазной любви в ее нынешнем изводе, чем тому, что когда-то был свойственен повествованию Кретьена де Труа.

Но могло ли это стихотворение быть посвящено Анне Болейн? Здесь нужно упомянуть два свидетельства, которые позволяют предположить их сексуальную связь с Уайеттом, хотя к этим свидетельствам и следует относиться с особой осторожностью.

Католическая пропаганда, распространявшаяся во время правления дочери Анны, Елизаветы, утверждала, что Уайетт (по словам итальянского купца, находившегося тогда при дворе) в первые дни отношений короля с Анной обратился к нему с предупреждением. Якобы она «не подходит для того, чтобы стать парой Вашей милости, ее речь столь распущена и неблагородна – это я знаю не столько понаслышке, сколько по собственному опыту человека, который имел с ней плотские утехи».

Католический пропагандист елизаветинской эпохи Николас Сандерс подхватил и дополнил эту историю, утверждая, что Уайетт заявил о распущенности Анны Тайному совету, а не желавшего в это верить короля якобы убеждал Чарльз Брэндон. Автор испанской «Хроники короля Генриха VIII Английского» (Crónica del Rey Enrico Otavo de Ingalaterra) в XIX веке приводит еще более натуралистичный рассказ: якобы позже Уайетт описывает, как он посетил опочивальню Анны, чтобы рассказать ей о своем страдающем сердце, полагая ее обязанностью облегчить причиненную ему боль. «И я подошел к ней, когда она возлежала на постели, и поцеловал ее, она же оставалась неподвижной и ничего не говорила. Я коснулся ее груди, а она продолжала лежать без движения, и даже когда я позволил себе вольность опуститься ниже, она тоже хранила молчание».

Внезапно она покидает комнату по потайной лестнице и возвращается через час в гораздо менее уступчивом настроении. В этой непристойной версии Уайетт якобы упоминает историю о влюбленном, оказавшемся в сходной ситуации, который последовал за дамой и обнаружил ее в сношении с женихом… Женщин в то время часто считали сексуально ненасытными – не только похотливых вдов, таких как Батская ткачиха, но даже самую невинную юную деву, жаждущую семени, которое позволило бы пустому чреву понести плод. Столь грубые представления скорее происходят из сферы фаблио, чем из области fin’amor.

Как и скандальные слухи об Анне, циркулировавшие при французском дворе, эта версия явно носит пропагандистский характер. Впрочем, все подобные истории про Уайетта крайне маловероятны. Мало того, что пересекать дорогу королю с его стороны было бы слишком рискованно, но и Генрих в этом случае вряд ли позволил бы себе продолжать целомудренное увлечение Анной.

Еще одна история, более правдоподобная и при этом более куртуазная, принадлежит перу внука Томаса Уайетта по имени Джордж Уайетт, который написал «Историю в защиту Анны Болейн» в надежде угодить дочери Анны Елизавете. Книга навевает воспоминания об опасной игре Брэндона с Маргаритой Австрийской; но также и о поэме «Троил и Крессида» Чосера, где в одной из сцен Троил видит подаренную им Крессиде брошь на ее новом возлюбленном и таким образом осознает ее неверность.

В произведении внука Уайетт, пораженный новоприбывшей к английскому двору Анной и ее «остроумной и изящной речью», в один прекрасный день игриво вытаскивает из ее кармана небольшой драгоценный камень, висящий на шнурке. Тем временем король, маскируя свои мысли о браке за видимостью «обычной любовной интрижки», тайно носит кольцо Анны.

Играя в шары[138] со своими придворными, в том числе с Уайеттом, в какой-то момент король заявляет, что его бросок выигрышный. Уайетт пытается с ним спорить, на что Генрих многозначительно показывает кольцо Анны на пальце и с улыбкой произносит: «Уайетт, говорю тебе, это мое». Тот, вероятно введенный в заблуждение улыбкой, отвечает: если король «разрешит измерить бросок, то, надеюсь, это все же будет моим». Он достает шнурок, чтобы измерить расстояние, Генрих видит на нем драгоценность Анны, в гневе отбрасывает шар и восклицает: «Может и так, но тогда я обманут».

Все эти истории балансируют на грани факта и вымысла, но идея о том, что Генриха подстегнул элемент соперничества, вполне может соответствовать истине. Однако выступать соперником короля в любви одновременно и почетно, и опасно. Суд в составе примерно 1200 человек, из которых лишь около 200 были женщины, будоражило нараставшее напряжение сексуальной фрустрации. За 20 лет до этого регентша Франции Анна де Божё описала это так: «Представьте себе прекрасный замок, который так хорошо охраняется, что на него никогда не нападают: его бессмысленно хвалить… больше всего ценится то, что подожгли, но оно не сгорело». Впрочем, как покажет дальнейшее развитие событий, эти истории буквально призывали Анну Болейн поиграть с огнем.

В чем же заключалась власть обаяния Анны Болейн? Во внешности? Явно не в первую очередь. Венецианский дипломат описывал ее как не самую привлекательную женщину в мире: «смуглый цвет лица, длинная шея, широкий рот, не слишком высокая грудь». Другими словами, невыдающаяся внешность, если не считать «темных и прекрасных глаз», которые, что характерно, «приглашают к беседе». Ланселот де Карль называл ее «красавицей с изящной фигурой». Другие же комментаторы предпочитали хвалить ее манеры. Один из первых биографов Анны, Джордж Уайетт, писал, что она «уступала по красоте» многим придворным дамам, «но манерой поведения, одеждой и речью превосходила всех».

Николас Сандерс описывал ее как даму «довольно высокого роста, с черными волосами и овальным лицом землистого цвета, будто после желтухи», что в целом соответствует описанию венецианца. Но дальше Сандерс, несомненно, приводит вымышленные данные. «Под верхней губой у нее был выступающий зуб, на правой руке – шесть пальцев, а под подбородком проступала жировая киста». Джордж Уайетт тоже упоминал, что у Анны был рудиментарный шестой ноготь (шестой палец в то время считался верным признаком ведьмы). Существовала также версия, что из-за небольшого уродства она была вынуждена носить длинные свисающие рукава. По легенде, именно эта особенность послужила основой знаменитой жалобной песни «Greensleeves»[139], адресованной жестокосердной (по актуальной моде) даме, написанной анонимным автором, но иногда приписываемой самому королю Генриху (хотя музыкальный стиль песни дает основания отнести ее появление к более позднему периоду XVI века):

За что, за что, моя любовь,

За что меня сгубила ты?

Неужто не припомнишь вновь

Того, кого забыла ты?[140]

Даже враждебно настроенный Сандерс в продолжение словесного портрета Анны пишет, что она была «миловидна, по-своему забавна, обладала красивым ртом, хорошо играла на лютне и танцевала. Она была слепком и зерцалом всех, кто был при дворе…». В этой фразе и состоит вся суть.

* * *

Неясно, в какой именно момент зародился интерес Генриха к Анне: во второй половине 1525 года (когда забеременела ее сестра Мария) или в 1526 году. На карнавальных поединках в феврале 1526 года Генрих выступал под девизом «Сказать я не осмелюсь», который нередко рассматривается как знак внимания Анне. Но на последовавшем пиршестве в качестве куртуазного поклонника и верного мужа он прислуживал королеве Екатерине. Вполне вероятно, что его первоначальный план состоял в том, чтобы просто использовать Анну как замену ее сестры Марии в постели. Если дело и обстояло так, то удивительно, как быстро его цель изменилась. В любом случае утверждать что-либо с определенной степенью достоверности невозможно.

До наших дней дошло 17 писем Генриха VIII к Анне Болейн, написанных в период его ухаживаний. Они сохранились в отнюдь не располагающем для этого архиве Ватикана, куда их, предположительно, доставил некий шпион. Ответы Анны утрачены – вместе с надеждой на то, что они могли бы дать нам представление о ее личности[141].

Ни одно письмо Генриха не датировано (и лишь часть из них можно соотнести по времени с известными событиями): это распространенная проблема исторических источников, но в данном случае особенно досадная. Учитывая влечение Генриха к Анне и его желание избавиться от Екатерины, без датировки писем трудно с точностью определить, что было раньше – курица или яйцо. Вариантов хронологии событий существует столько же, сколько и предлагающих их историков, но по интонации и возможной хронологии большую часть писем можно разделить на три условных этапа.

Первая и самая обширная группа писем, написанных в основном на французском языке, представляет собой сборник упражнений в риторике куртуазной любви. На тот момент это было одно из важнейших искусств, и Генрих, довольный тем, что нашел столь разборчивую аудиторию, с удовольствием демонстрировал свое мастерство. Когда в поэме Чосера Крессиде впервые рассказали о Троиле, один из ее первых вопросов гласил: «Умеет ли он о любви слова слагать красиво?» Так, в одном из ранних писем Генрих упрекает «свою возлюбленную» в том, что она не написала ему, как обещала. Тем не менее «чтобы выполнить долг истинного слуги», он пишет ей сам и отправляет в подарок оленя[142], «убитого вчера поздно вечером моей собственной рукой, в надежде, что, когда Вы будете его есть, вспомните об охотнике». Письмо «написано рукой Вашего слуги, который очень часто желает видеть Вас вместо Вашего брата». Очевидно, что брат Анны Джордж и другие члены семьи представляли интересы Анны в суде. Демонстрируя огромное желание дальнейшего развития отношений, Генрих постоянно упоминает их в переписке: в одном из писем он даже сетует, что ее отец Томас слишком медлителен, чтобы «оказать услугу влюбленному».

Еще одно письмо более прямо указывает на мнимое унижение куртуазного влюбленного перед дамой сердца: «Хотя джентльмену не пристало нанимать свою даму прислужницей, тем не менее сообразно Вашему желанию я охотно предоставляю Вам это место…» Анна очевидно – и вполне обоснованно – возражала, что существенная разница в их положении противоречит куртуазному идеалу. Если бы ответные письма Анны оказались в нашем распоряжении, могли бы они пролить свет на то, что она каким-то образом соблазняла Генриха? Впрочем, на языке любви говорили со своим монархом даже слуги-мужчины. «Никогда не существовало влюбленного, более жаждущего увидеть свою даму, чем я – Вашу благороднейшую королевскую особу», – написал однажды Уолси.

Существует предположение, что на ранних этапах ухаживаний Генриха Анна укрывалась в семейном замке Хивер в графстве Кент. И хотя многие исследователи полагают, что это было лишь тактическое отступление, призванное разжечь страсть короля, на самом деле она вполне могла пытаться избежать столь неоднозначных отношений. Называя себя «всецело Вашим слугой», Генрих выражает обеспокоенность по этому поводу: «С момента моего расставания с Вами мне сообщили… что Вы не явитесь ко двору ни одна, ни по возможности с матерью, ни каким-либо другим образом; это известие, если оно правдиво, бесконечно изумляет меня, ибо я уверен, что с момента нашей встречи ни разу не сделал ничего, что могло бы Вас обидеть, и мне кажется дурной наградой в ответ на ту великую любовь, которую я испытываю к Вам, не позволять мне ни беседы[143], ни встречи с дамой, которую я превозношу больше всего на свете».

Если бы Анна испытывала к нему такую же любовь, как и он к ней, расстояние между ними наверняка было бы «немного утомительным» и для нее тоже… «впрочем, это не столько пристало госпоже, сколько слуге», – добавляет Генрих, с опозданием вспоминая правила игры.

В ранних письмах Генриха ритуальное смирение куртуазного влюбленного соседствует с полным осознанием королевского статуса. В другом письме с обращением «возлюбленная моя и друг мой» и подписью «писано рукой Вашего верного слуги и друга, Г. Р.» Генрих заявляет: «Предаю себя и свое сердце в Ваши руки»[144]. В то же время он несколько раз сетует: «Не будет для меня большего несчастья, нежели усугубить Вашу печаль», при том что отсутствие Анны уже доставляет ему боль, которая «настолько велика, что была бы невыносима, не будь я твердо уверен в прочности Ваших чувств ко мне»[145]. Как напишет позже один из послов, Генрих был влюблен – настолько сильно влюблен, что не мог ясно соображать. В то же время есть подозрение, что до сих пор, несмотря на все разговоры о страданиях, он скорее получал удовольствие от своего порабощения или по крайней мере не рассматривал его как нечто, способное повлиять на магистральное течение его жизни.

Отношение Генриха к Анне и ее место в его судьбе, по всей видимости, менялись от этапа к этапу. В этой связи особый интерес представляет еще одно письмо.

Размышляя над содержанием Вашего письма, я доставил себе сильные страдания, гадая, как его истолковать… от всего сердца молю Вас, чтобы Вы прямо посвятили меня во все Ваши помыслы относительно любви между нами.

На тот момент он уже «более года был поражен стрелой любви, не будучи уверенным ни в неудаче, ни в том, что в Вашем сердце найдется место для глубокой привязанности».

Именно последнее, по его словам, мешало ему «называть Вас моей возлюбленной, поскольку, если Вы не любите меня той любовью, что выходит за рамки обычной привязанности, это имя не может принадлежать Вам никоим образом, поскольку оно означает особую любовь, далеко отстоящую от обычной».

Если Вам будет угодно именоваться истинной, верной возлюбленной моей и другом моим и отдаться мне душой и телом… я обещаю Вам, что Вам не только будет дано это имя, но и что я сделаю Вас своей единственной госпожой, отказавшись от мыслей и привязанностей ко всем остальным, кроме Вас, чтобы служить исключительно Вам одной.

Письмо «написано собственноручно тем, кто охотно остается Вашим слугой», а первый пункт подчеркнут: Генрих обычно избегал грязного ручного труда и сам не прикладывал перо к бумаге.

Как и в остальных случаях, нам неизвестно, когда было написано это письмо, но, скорее всего, это произошло в период с конца 1526 до лета 1527 года. К этому времени Генрих подумывал о том, чтобы в определенной степени добиться недействительности брака с Екатериной, но на тот момент не было никаких указаний на то, что это должно было освободить его для брака с Анной.

В течение всего 1526 года Екатерина все больше отдалялась от двора. По всей видимости, Генрих начал писать письма Анне в том же году. И все же в приведенном выше письме Генрих предлагает Анне стать скорее не женой, а maîtresse-en-titre (хотя многозначность слова mistress[146] вносит разночтения в это предложение) – то есть занять положение лучше, чем у Марии Болейн, но все же сомнительное. Однако последнее письмо первого этапа указывает на то, что ситуация начинала меняться в сторону более серьезных намерений.

В какой-то момент в 1527 году Анна Болейн отправила Генриху VIII подарок – драгоценность с «диковинным бриллиантом» и отлитой из серебра фигуркой «корабля, на котором мечется одинокая девушка». Генрих встретил подарок с восторгом, вызванным не столько красотой изделия, сколько «прекрасным значением и безропотной покорностью», которые его сопровождали. Покорностью перед чем именно? Перед страстью Генриха, перед предложением руки и сердца? Или, что особенно важно, перед чувствами самой Анны? Может быть, именно это вызвало такой восторг у Генриха, который стал «сердцем, телом и волей Вашим верным и самым покорным слугой»?

За образом девушки определенно скрывалась Анна, а ее укрытием от морской бури, по-видимому, должен был стать Генрих. Возможно, неподатливый бриллиант – это символ стойкости сердца: в нескольких письмах вместо подписи Генрих рисовал сердце, обрамляющее инициалы Анны. Однако в литературе о куртуазной любви морская болезнь нередко символизировала любовный недуг: Уайетт перевел одну из канцон Петрарки, которую издатель Ричард Тоттел позже назвал «Влюбленный уподобляет себя кораблю, застигнутому в море губительным штормом». Так неужели Анна хотела дать понять, что теперь и она влюблена, что она наконец сама влюбилась в Генриха?

Генрих восторженно пишет: «Проявления Вашего чувства таковы, а прекрасные изречения Вашего письма выражены так сердечно, что они обязывают меня всегда почитать и любить Вас и искренне служить Вам, умоляя Вас продолжать следовать той же твердой и постоянной цели». А если она согласится, Генрих «скорее превзойдет ее в чувстве, чем ответит взаимностью».

По мере того как похоть в куртуазном обличье все больше перерастала во всепоглощающую любовь, в галантной игре появилась еще одна особенность: личная любовная страсть отныне стала приравниваться к религиозному рвению. Если король нанес Анне какую-либо обиду, он просил, «чтобы Вы даровали мне то же отпущение грехов, о котором сами просите, а я уверяю Вас, что отныне мое сердце будет посвящено только Вам одной. Я бы хотел, чтобы моя дама отвечала мне взаимностью. Если Всевышнему будет угодно, это в его силах, и я молюсь ему каждый день…» Куртуазная дама должна была служить моральным ориентиром.

В другом стихотворении Уайетта, процитированном в начале этой части книги, где поэт изображен охотником, а женщина – оленем (сердцем), то есть неуловимой добычей, отсылки еще сложнее:

Кто думает поймать ее, сперва

Да внемлет горькой жалобе моей.

Повязка шею обвивает ей,

Где вышиты алмазами слова:

«Не тронь меня, мне Цезарь – господин,

И укротит меня лишь он один»[147].

Предпоследняя строка отсылает к словам воскресшего Христа, обращенным к Марии Магдалине, и в то же время намекает на предложение отдать кесарю кесарево. Это неизбежно связывает притязания Генриха к Анне с его претензиями на суверенитет будущей англиканской церкви. Но в стихотворении можно увидеть и другие отсылки. Так, лесной олень и в фольклоре, и в христианской литературе представал мистическим животным, нередко – проводником странствующего человека. А в одной валлийской поэме XII века Гвиневру называли «Гвенвифар оленьего взора».

Так или иначе, когда Генрих приветствовал Анну Болейн как свою новую партнершу по игре amor purus[148] – любовной игре, которая сама по себе должна была сделать влюбленных более добродетельными, – он мог почувствовать себя частью давней благородной традиции и продолжить спокойно жить дальше, отполировав свою совесть до блеска, как рыцарский щит.

11

«Наша желанная цель»: 1527–1533 гг.

На Пасху 1527 года Генрих решил перейти к активным действиям: он сообщил Уолси, что испытывает серьезные «угрызения» по поводу своего брака с Екатериной Арагонской. Однако это был король, который не мог совершить ничего дурного, причем в первую очередь в своих собственных глазах, не говоря уже обо всем остальном мире. В связи с этим было решено, что уже в мае того же года Уолси вызовет Генриха VIII предстать перед церковным судом, чтобы рассмотреть вопросы, затрагивающие «спокойствие совести».

Незадолго до этого Уолси организовал подписание Вестминстерского договора между Англией и Францией, направленного против племянника Екатерины, Карла V. Но, по всей видимости, он еще не подозревал, что не получится, как только Генрих освободится от брака с Екатериной, скрепить этот договор браком короля с французской принцессой.

Суд проходил в резиденции Уолси и официально держался в тайне. Но начиная с первого дня суда посол Карла V отправлял ему отчеты, и Екатерина знала, что в грядущей долгой войне был дан первый официальный залп. Родственник Анны Фрэнсис Брайан однажды заметил: «Испанские дамы хорошо шпионят». Императорский посол сообщил Карлу V, что, хотя королева хранит благоразумное молчание, «все ее надежды после Бога возлагаются на Ваше Императорское Высочество». Именно Карл, даже не проявляя какого-либо активного участия со своей стороны, останется самым мощным оружием в арсенале Екатерины.

Дебаты в резиденции кардинала по поводу сомнений Генриха в обоснованности его брака в первую очередь сосредоточились на толковании библейского текста. Книга Левит предупреждает: «Если кто возьмет жену брата своего – это гнусно: он открыл наготу брата своего, бездетны будут они»[149]. По мнению Генриха, это означало отсутствие детей мужского пола.

Обсуждалась также действительность первоначального папского благословения, дарованного Генриху для венчания с Екатериной, и, как следствие, право тогдашнего папы римского на его предоставление. Это был не столько религиозный, сколько политический вопрос: политика повлияет на это дело самым драматическим образом.

Тем временем на итальянском полуострове, где Карл V уже давно пытался реализовать свои территориальные притязания, около 30 тысяч его солдат, среди которых было много неоплачиваемых немецких наемников, неуклонно продвигались на юг, в Папскую область. Разъяренные солдаты ворвались в Рим 6 мая (хотя англичане несколько недель ничего не знали об этом). Как в ужасе писал посланник Карла, они, совершив «беспрецедентные злодеяния», вынудили папу бежать.

Согласно оценкам, за десять дней ада погибло целых 20 тысяч человек, а политическим результатом стало то, что папа римский, по сути, оказался во власти Карла. Кроме того, становилось маловероятным, что Генрих получит папскую власть для судебного разбирательства с Екатериной – теткой Карла. Когда новость добралась до Англии, расследование Уолси было резко прервано.

22 июня Генрих VIII наконец напрямую заявил Екатерине, что хочет расторгнуть брак. В ответ последовала настоящая буря из слез, ошеломившая Генриха: возможно, то, что их отношения практически превратились в отношения матери и сына, привело его к мысли, что она иначе отнесется к предложению. Екатерина полностью отрицала то, что их с Артуром брак был консумирован, и была полна решимости стоять на своем до последнего. В ходе последовавших расследований на свет божий были извлечены все слухи 20-летней давности, а придворные Тюдоров (среди которых особо выделялся Чарльз Брэндон) добросовестно вспомнили все, что Артур сказал в тот вечер после венчания.

На самом деле никто не мог с уверенностью утверждать, был ли этот брак консумирован: возможно, даже его непосредственные участники. Екатерина была вполне способна на фальсификацию фактов ради благой цели. Но вполне возможно, что между новобрачными имело место такое сексуальное взаимодействие, которое и можно, и нельзя было считать полной консумацией.

Чтобы еще больше всех запутать, еще четыре года с начала противоборства Екатерина продолжала официально носить сан королевы и занимать свои королевские покои, где, по словам Кавендиша, она иногда подольше удерживала Анну, «чтобы король проводил меньше времени в ее компании». Отсюда и знаменитая история о карточной игре, в которой Анне, как многозначительно заметила Екатерина, «повезло остановиться на короле. Но ты не похожа на остальных: ты захочешь иметь или все, или ничего». Это было точное описание личности Анны. Екатерина явно хорошо знала своего врага.

То, что Генрих VIII и Анна Болейн договорились вступить в брак, становится очевидным из условий папского благословения, которое в сентябре 1527 года было запрошено в Риме. Имя Анны не упоминалось, но среди условий особо подчеркивалась необходимость предоставить Генриху разрешение жениться на женщине «любой степени [близости], даже первой, возникшей из-за незаконной половой связи [ex illicito coito]». Этот латинский термин переводился по-разному в отношении сестры Анны Марии или самой Анны. Вполне возможно, что у Генриха и Анны действительно были сексуальные отношения в начале их романа. Гораздо интереснее, почему и каким образом они решили их пресечь.

Традиционно считается, что Анна держала Генриха на расстоянии, чтобы повысить свою «рыночную стоимость», подобно тому, как Елизавета Вудвилл сдерживала страсть Эдуарда IV. Одно из правил Андрея Капеллана гласило, что любовь, которую легко получить, имеет невысокую ценность (правило 14: «Легким достигновением обесценена бывает любовь, трудным входит в цену»[150])[151]. И действительно, положение Анны как куртуазной возлюбленной Генриха становилось тем прочнее, чем дольше она отказывалась заводить с ним интимные отношения в качестве любовницы.

Однако требование, отправленное в Рим, предполагало другой сценарий. Летом 1527 года Генрих решил, что Анна может стать не только его личным увлечением, но и его женой и матерью его сына. В этом случае необходимо было обеспечить, чтобы зачатый в их союзе ребенок был законнорожденным. Чтобы упростить задачу, теория куртуазной игры (а Генрих и Анна жили в плену теорий) санкционировала определенный уровень физической близости. И воздержание давалось им тем легче, чем очевиднее становилась перспектива в скором времени обвенчаться.

В сентябре 1527 года по пути домой из зарубежной миссии Уолси получил от Анны официальный вызов предстать перед королем – явный знак того, что дело шло к смене власти. В октябре Генрих поинтересовался у Томаса Мора, что он думает о предупреждении из книги Левит. В ноябре он пригласил в Хэмптон-Корт нескольких ученых. Под давлением Уолси папа даровал Генриху благословение обвенчаться с Анной в случае расторжения брака с Екатериной, хотя в нем не было сказано, каким образом можно добиться этого расторжения.

Одно из писем к Анне, написанных на английском (в отличие от писем первого этапа на куртуазном французском), передает волнение Генриха, предвкушавшего достижение поставленной цели и, возможно, новой близости. «Что касается другого нашего дела, я уверяю Вас, что больше ничего нельзя сделать: ни применить больше усердия, ни предвидеть и предусмотреть всевозможные опасности, так что я верю, что в будущем дело разрешится к нашему общему утешению… итак, за недостатком времени, дорогая, я заканчиваю это письмо…»

Их отношения ни для кого больше не были секретом. Той зимой французский посол сообщал из Гринвича, где благодаря любезным услугам Уолси Анне были отведены апартаменты рядом с Генрихом: «И король, и королева, как и в прежние годы, сохраняют в доме открытые двери. Мадемуазель де Болейн тоже здесь, у нее отдельное имение, и, как я полагаю, она не любит встречаться с королевой».

Теперь Анне нужно было вжиться в образ недоступной дамы не только для Генриха, но и для других. В феврале 1528 года в Рим были отправлены новые послы с поручением по пути нанести визит Анне, удалившейся в Хивер. В письме от Уолси (отныне причастного к делу) говорилось, что «одобренные, превосходные добродетельные [качества] упомянутой благородной дамы, праведность ее жизни, ее неизменная невинность, девичья и женская скромность, ее трезвость, целомудрие, кротость, смирение, мудрость… составляют фундамент, на котором зиждется желание короля». В часослове, который сегодня хранится в Хивере, Генрих и Анна обменялись стишками на полях. Вот стишок Анны:

В молитвах ваших вспомните меня,

Надежда день за днем ведет меня.

Эти слова выведены под миниатюрой коронования Богоматери. В другом часослове, принадлежавшем Анне, также имеется обмен рифмованными строчками с Генрихом. Анна вывела их под изображением благовещения:

Чем доказать любовь день ото дня?

К вам нежность вновь и вновь летит моя.

Здесь есть неявное обещание того, что ее «нежность» принесет плоды – Анна родит сына, – а также отсылка к девственности Девы Марии.

В одном из писем Генрих писал: «Дорогая, это послужит лишь для того, чтобы объявить тебе, что носитель сего и его товарищ будут отправлены с тем количеством вещей, необходимых для решения и осуществления нашего дела, которое наш разум может только вообразить; я надеюсь, благодаря их усердию очень скоро осуществится наша желанная цель…» Казалось, появилась осмысленная надежда на то, что дело продвигается вперед.

В начале 1527 года Маргарита Тюдор в Шотландии наконец добилась расторжения брака с графом Ангусом на основании его предварительного договора с леди Джанет Дуглас. Весной следующего года она вышла замуж за своего любовника Генри Стюарта. Ее брат с некоторой иронией наказывал в письме: «Оставь прелюбодейную компанию того, кто не имеет и не может иметь права называться твоим мужем».

Ангусу, все еще опекавшему молодого короля Якова V, удалось вытащить Стюарта из замка Стерлинг, где укрылись молодожены, и упрятать его за решетку. Но тогда же, летом 1528 года, Яков сбежал из-под стражи Ангуса, чтобы начать свое собственное правление в возрасте 16 лет, в ознаменование чего тут же назначил Стюарта лордом Метвеном «за великую любовь, которую он питал к моей дражайшей матери». (Только в 1529 году Чарльз Брэндон – первая из брошенных жен которого была еще жива, когда он более 10 лет назад обвенчался с Марией Тюдор, – получил окончательное подтверждение папской буллы, бесспорно объявляющей детей от его брака с вдовствующей королевой законнорожденными.)

Летом 1528 года ненадолго сложилось впечатление, что Анна и Генрих могут не выдержать напора событий, позволяющих выделить третью группу писем – к тому же, их можно датировать. В то лето в Англии с ужасающей силой разразилась эпидемия потливой горячки[152]. Генрих и Екатерина укрылись в относительно безопасном загородном имении, а Анна отправилась в Хивер. Одно из писем отражает обеспокоенность Генриха ее здоровьем: одна из ее фраз «чрезвычайно встревожила и расстроила меня». (Письмо заканчивалось словами: «Я бы так желал, чтобы Вы были в моих объятиях, чтобы хоть немного развеять Ваши неразумные мысли»: неужели она возражала против того, чтобы ее отослали?) В следующем письме он в ужасе сообщал, что ночью получил «самое печальное известие, которое только могло меня постичь… болезнь моей возлюбленной, которую я почитаю больше всего на свете и чьего здоровья я желаю не меньше, чем своего собственного, так что я с радостью взял бы на себя половину Вашего недуга, чтобы Вы вновь были здоровы». Анна действительно заболела, но благодаря помощи врача, отправленного Генрихом, выжила. В письме, адресованном «моей любимой», он сетовал на ее отсутствие, но по поводу того, как долго ей следует восстанавливаться в Хивере, призывал ее прислушиваться лишь к своему чутью: «Вы лучше знаете, какой воздух действует на Вас лучше всего».

В письмах упоминаются и другие события, позволяющие определить их датировку. Так, для расследования королевского брака папу римского убедили послать легата, кардинала Кампеджо, и в посланиях к Анне Генрих нетерпеливо отслеживает его перемещение. В одном из них говорится: «Легат, приезда которого мы так сильно желаем, прибыл в Париж в прошлое воскресенье или понедельник». Генрих выражает надежду вскоре «насладиться тем, чего я так долго жаждал, к Божьему удовольствию и к нашему общему утешению». Однако Кампеджо прибыл лишь в октябре, разбитый подагрой, что привело к дальнейшему затягиванию событий. Сообщив о «непритворной болезни благожелательного легата» и о том, что испытывает облегчение от «покладистости» Анны «и от подавления Ваших никчемных и напрасных мыслей уздой разума», он призывает свою «добрую возлюбленную» с этих пор проявлять такое же благоразумие во всех своих поступках. Неужели между влюбленными начало закрадываться напряжение?

На изменение тональности их отношений могут указывать еще два письма. В одном из них король отправляет Анне «немного мяса – плоть оленя как символ имени Генриха»[153], желая, чтобы они «провели вместе вечер». Письмо можно приблизительно датировать 1528 годом, если ориентироваться на перипетию из жизни сестры Анны Марии: ее муж Уильям Кэри умер тем летом от вспышки английской потливой горячки, той самой, которую пережила Анна.

В другом письме, дату которого установить невозможно, Генрих пишет Анне о «великом elengesse» – одиночестве? – которое он испытывает с тех пор, как она уехала. «Я думаю, что причина тому – Ваша доброта и моя пылкая любовь, иначе я бы и предположить не мог, что это могло бы огорчить меня за столь короткий отрезок [такой короткий период после ее отъезда]». Он пишет очень краткое письмо из-за «некоторой боли в голове» – очевидно, пара уже преодолела стадию стремления казаться друг другу идеальными – и желает оказаться «в объятиях моей возлюбленной, чьи хорошенькие dukkys я надеюсь вскоре поцеловать». Жаргонное слово dukkys означало грудь. Но физическая близость – не единственное, что имеет значение. Письмо подписано настоящим заявлением о намерениях: «Писано рукой того, кто был, есть и будет Вашим по своей воле».

Тем временем все, начиная с Кампеджо, пытались навязать Екатерине идею с честью удалиться в женский монастырь. Тогда Генрих снова мог бы жениться, поскольку в миру Екатерина практически считалась бы мертвой. (И, что особенно важно, их дочь Мария по-прежнему считалась бы законнорожденной, а ее очередь престолонаследия не была бы затронута.) Кардинал приводил в пример первую жену Людовика XII – «королеву Франции, которая поступила так же и до сих пор почитается Богом и своим королевством». Он предполагал, что такое решение будет апеллировать к «благоразумию» Екатерины. Но Екатерина рассматривала ситуацию – свой собственный крестовый поход – не только с точки зрения благоразумия, но и в свете личных перспектив.

Разумеется, она считала своим долгом защищать мужа от пагубного влияния Анны, а его страну – от еретических верований, распространявшихся по Европе. Всю жизнь ее воспитывали с мыслью, что роль королевы Англии была уготована ей судьбой. В юности она долгое время занимала неприятное и неестественное положение между женой и вдовой – и у нее не было никакого желания пережить это снова.

Но, возможно, Генрих собственными руками вырыл себе яму. Если бы он по своей воле не установил в браке с Екатериной настолько доверительные отношения – если бы это было обычное деловое партнерство двух стран, объединенных кратким союзом, подобно тому как новобрачных незнакомцев помещали ненадолго вместе на брачное ложе, – возможно, тогда Екатерина реагировала бы иначе.

На следующий день Екатерина узнала, что Генрих требует более «безразличного» [беспристрастного] адвоката, чем она могла найти в Англии. Кампеджо она заявила «по совести», что после брака с Артуром осталась девственницей и что ее могут разорвать «на части», прежде чем она изменит свое намерение «жить и умереть в состоянии брака». Более того, в ее руках теперь было оружие в виде документа, найденного среди бумаг покойного испанского посла: копия благословения, которое тогдашний папа римский отправил Фердинанду и Изабелле, санкционируя брак Екатерины с Генрихом независимо от того, были ли у нее интимные отношения с Артуром, – в отношении чего, как заявил действующий посол Карла V, «королева находится в полном праве».

31 мая 1529 года Кампеджо обнародовал судебную повестку. В пятницу, 18 июня, король и королева должны были впервые официально явиться в легатский суд при лондонском монастыре Блэкфрайерс. Выступление в суде должно было быть основано исключительно на совести короля, а не на «какой-либо плотской похоти, любом неудовольствии или неприязни к личности или возрасту королевы».

Если Генрих отправил в суд доверенных лиц, Екатерина неожиданно появилась в суде лично в окружении советников, четырех епископов и стайки фрейлин. «С торжественной грустью» она прочитала воззвание, которое записала и удостоверила у нотариуса за два дня до этого, – воззвание о том, чтобы ее дело рассмотрели в Риме, а не подвергали сомнительной милости английского суда.

Кампеджо и Уолси отклонили воззвание, но, когда несколько дней спустя Екатерина встретилась в суде с мужем, стало ясно, что в своей способности использовать драматические образы она превратилась в самого настоящего Тюдора. Поднявшись со своего места, она пересекла зал и встала на колени у ног мужа. «Сир, заклинаю Вас во имя той любви, что была меж нами, и во имя любви к Богу, не лишайте меня правосудия»[154].

Возымейте ко мне жалость и сострадание, ибо я бедная женщина и чужестранка, рожденная за пределами владений Ваших. Нет у меня здесь верного друга, нет и советников беспристрастных. К Вам я прибегаю как к главе правосудия в этом королевстве. Увы мне, сир, чем оскорбила я Вас или чем заслужила я немилость Вашу, пойдя против воли Вашей или желания? Была я Вам верной, смиренной и послушной женой, всегда подчиняющейся Вашей воле и удовольствию… Я никогда не роптала ни словом, ни взглядом и не выказывала ни тени недовольства[155].

Она родила королю «много детей, хоть и угодно было Господу призвать их к себе из этого мира»[156].

Когда Вы приняли меня впервые, то – призываю Господа в судьи – я была девицей непорочною, мужа не знавшей. Правда ли то или нет, я предоставляю Вашей совести.

Ежели найдется по закону дело справедливое, которое вмените Вы против меня, – в нечестии либо в ином прегрешении, – то я согласна удалиться, к стыду моему превеликому и поношению. Если же нет такого дела, то нижайше умоляю Вас, позвольте пребывать мне в прежнем состоянии моем[157].

Закончив речь, она поднялась с колен, с которых Генрих дважды пытался ее поднять, отвесила низкий реверанс и направилась к дверям залы. И хотя глашатай воззвал ее вернуться, она проследовала дальше: «Этот суд ко мне небеспристрастен. Я не промешкаю здесь доле»[158].

Екатерина подавала себя в образе девы в беде[159], как одна из терзаемых красавиц, появлявшихся при дворе короля Артура. Но под этим показным надрывом скрывался один тонкий момент: Генриху и его советникам следовало учитывать репутацию «ее нации и ее родственников».

И, в сущности, она победила. 23 июля, в день, когда кардиналы должны были вынести свой вердикт, Кампеджо вместо этого официально передал дело в Рим. В итоге это положит начало борьбе за власть между королем и папой римским, которая будет определять судьбу Англии на протяжении нескольких веков.

Анна не испытывала никаких сомнений насчет того, кто виноват во всех ее проблемах: Екатерина. Когда той осенью Генрих проявил изрядную неразумность, вступив в прямую конфронтацию с женой, Анна, как сообщал новый посол Карла V Эсташ Шапюи, впала в истерику неуверенной в себе женщины. «Разве я не предупреждала вас, что всякий раз, когда вы будете вступать в спор с королевой, она обязательно одержит верх? Я уже предвижу, что в одно прекрасное утро вы поддадитесь ее рассуждениям и покинете меня… О горе мне! Прощайте, время и юность, потраченные впустую».

На стороне Екатерины появился новый союзник: горячая поддержка дипломата и гуманиста Шапюи будет сопровождать Екатерину до конца ее дней (а после того как она умерла – и ее дочь Марию). Но хоть она и выиграла битву, силы противника были настолько разнообразны, что не могли позволить ей выиграть войну.

Если бы потребовались доказательства того, насколько серьезно обстояло дело, их можно было бы почерпнуть в судьбе кардинала Уолси, который, не сумев оказать помощь Генриху, сетовал на то, что «никто не смеет заступаться за него перед королем, страшась неудовольствия мадемуазель Анны». Осенью, последовавшей за слушанием в Блэкфрайерсе, некогда всемогущему советнику Генриха было предъявлено обвинение в превышении полномочий (утверждении власти папы римского над властью короля Англии). Он был лишен правительственных должностей, полномочий и собственности и, не сумев заручиться поддержкой иностранных союзников, которые когда-то с удовольствием его использовали, был вынужден удалиться в Йорк, где все еще значился архиепископом. По словам венецианских комментаторов, падение Уолси «превосходит его позднюю славу и возвышение». В октябре следующего года, арестованный и этапированный на юг, Уолси скончался по пути в Лондон.

На этом этапе – спустя немногим более десяти лет после того, как Мартин Лютер впервые пригвоздил к вратам церкви свою критику папской политики, – еще не высказывалось явных предположений, что союз Генриха и Анны имеет какое-то отношение к разрыву с Римом. В конце концов, ссылаться на решение папы, как это было сделано в Блэкфрайерсе, означало неявно признавать его власть. Но теперь, когда Рим, казалось, начал сопротивляться «великому делу короля»[160], все должно было измениться.

На протяжении всей истории личные или политические амбиции невозможно было отделить от религиозных страстей, и в судьбе Анны все это неразрывно связано. 3 ноября 1529 года Генрих объявил открытым так называемый Парламент Реформации, который более пяти лет отстаивал позицию короля по отношению к церкви. Месяц спустя отец Анны, Томас Болейн, был провозглашен графом Уилтширом, а на последовавшем пиршестве его дочери уделялось больше внимания, чем всем остальным дамам (даже сестре короля Марии).

Среди того немногого, что мы знаем об Анне Болейн наверняка, – тот факт, что религиозные убеждения имели для нее важнейшее значение. Но спустя почти пять столетий протестантизма в Англии отличить реальное влияние Анны от ее намерений весьма затруднительно. Шапюи с восторгом заявлял, что Болейны были «большими лютеранами, чем сам Лютер», а во времена правления дочери Анны в Книге мучеников Фокса[161] она изображалась протестантской героиней (один из ранних примеров мифологизации ее фигуры).

Многие знатные дамы были заинтересованы в реформации (с маленькой буквы «р»), направленной против злоупотреблений католической церкви, оставаясь ее верными дочерьми (подобно тому, как когда-то именно знатные дамы стали главными защитниками катарского движения). Среди них выделялась Маргарита Наваррская, сестра Франциска I, искавшая более духовную и менее ритуальную модель христианства, чем та, что происходила из Рима. В начале 1530-х годов ее сочинения осуждались как еретические, но в конце концов Маргарита подтвердила абсолютную преданность католической церкви. Что касается Анны, то настоящее рвение крестоносца, с которым она преследовала церковные практики, казавшиеся ей порочными или вредными, не должно затмевать тот факт, что до конца жизни она исповедовала именно католическую веру.

Тем не менее именно Анна, еще до решающей схватки в Блэкфрайерсе, познакомила Генриха VIII с полезными отрывками из запрещенной книги «Послушание христианина и как христианские власти должны управлять», опубликованной за границей изгнанным из Англии Уильямом Тинделом. Вопросы религии вполне могли сочетаться с политическими и практическими вопросами, поскольку в книге выражалось сомнение, следует ли считать папу высшим религиозным авторитетом во всех странах. Тиндел предлагал альтернативу: подданный подотчетен правителю, а правитель – одному только Богу.

Чтобы привлечь внимание Генриха к сочинению вне закона, с помощью одной из своих фрейлин Анна организовала куртуазную игру, позволив королю думать, что это было его собственное открытие. Она одолжила книгу фрейлине, а у той «среди прочих любовных проказ» ее утащил любовник. Он зачитал томик при достаточном скоплении публики, чтобы его конфисковали и передали Уолси, а Анна могла пожаловаться Генриху. Ее усилия были вознаграждены. «Эту книгу вслед за мной должны прочесть все короли», – заявил Генрих.

Вскоре после слушания в Блэкфрайерсе ко двору был представлен кембриджский ученый Томас Кранмер, внесший полезное предложение собрать в европейских университетах мнения о том, существует ли какое-либо богословское обоснование права папы римского диктовать свою волю монархам. Весной 1530 года одно учебное заведение за другим – Париж, Орлеан, Болонья – предоставили Генриху тот ответ, который он желал получить. В июне ему вручили «Достаточно обширное собрание» (Collectanea Satis Copiosa) – сборник библейских и исторических материалов, подтверждающий необязательность верховенства папы римского. Посол Карла V Шапюи в ужасе предупреждал, что, если «граф [Уилтшир] и его дочь» (Анна Болейн и ее отец) останутся у власти, они «полностью лишат это королевство его верноподданства Папе».

Слова, задуманные как обвинение, на самом деле оказались пророческими. В феврале 1531 года Генрих VIII потребовал от церковных властей признать его «единственным защитником и верховным главой церкви и духовенства Англии». Анна Болейн, по сообщению Шапюи, «демонстрировала такую радость, будто обрела рай на земле».

Вопрос о религиозной реформе был напрямую связан со стремлением Генриха VIII (и убеждением, что он имел на это право) построить империю, подобную той, которой когда-то управлял король Артур. Более того, в январе 1531 года герцог Норфолк выступал в защиту короля перед Шапюи, основываясь именно на прецеденте Артура, на печати которого, по словам Норфолка, он именовался Britanniae, Galliae, Germaniae, Daciae Imperator – император Британии, Галлии, Германии и восточных территорий (посол на это съязвил, мол, жаль, что его еще и императором Азии не назвали).

Последние события правления Генриха дали ему новый повод объявить себя наследником короля Артура – ведь кто, если не Артур, победил Римскую империю? В легендах о короле Артуре именно эта победа составляла один из часто повторявшихся сюжетов (хотя до нашего времени он практически не дошел), но Мэлори в своей версии истории придал ему новое значение, более того, связав его с недавней победой Генриха V. Ученые-гуманисты были склонны сбрасывать со счетов легенды о короле Артуре, популярные среди более ранних хронистов. Так, Полидор Вергилий, чья «Английская история» была наконец опубликована в 1534 году, отвергал большинство сюжетов, кроме самого основного набора артуровских легенд. В последующие годы они не найдут поддержки и у новых протестантских моралистов: Роджер Аскем, наставник Елизаветы I, сетовал, что в «Смерти Артура» Мэлори самыми благородными рыцарями считались те, кто «путем искуснейших ухищрений совершал самые гнусные прелюбодеяния». Впрочем, позже несколько гневных опровержений упрощенной версии Вергилия написал антиквар Джон Леланд, которому покровительствовал сам король.

Однако относительно политического значения разрыва Генриха с Римом при дворе по-прежнему не было однозначного мнения. В январе 1531 года Шапюи, ненавидевший Анну, написал, что она поступает «смелее льва», открыто заявляя о своем презрении к испанской королеве. Тем не менее весной того же 1531 года, несмотря на провозглашение своего религиозного превосходства, Генрих с гордостью представил ко двору свою дочь от брака с Екатериной. Послы ее родственников-Габсбургов вновь были уверены, что Генрих не пойдет на крайние меры.

В конце мая 1531 года была предпринята еще одна попытка убедить Екатерину Арагонскую уйти без лишнего шума. Предпринята – и провалена. Одним из дворян, отправленных к ней для убеждения, был Чарльз Брэндон, герцог Саффолк. Как человек короля он поддержал попытку Генриха утвердить свою власть, но его жена, бывшая французская королева и сестра Генриха, полностью была на стороне Екатерины. Саффолки проявляли достаточную враждебность по отношению к Анне Болейн, чтобы спровоцировать разрыв короля с сестрой. Эта склока переросла в грязную игру: пока Брэндон пытался вытащить на свет неприглядные истории из прежней жизни Анны, она обвиняла его в «преступном сношении» с одной из его дочерей от предыдущего брака.

Екатерина по-прежнему официально сохраняла за собой сан королевы, перемещаясь по стране вместе с королем, хотя нередко Анна тоже составляла им компанию. В начале июля 1531 года они втроем находились в Виндзоре. Но 14 июля Генрих и Анна отправились на охоту в аббатство Чертси, а Екатерине было приказано остаться в аббатстве. Когда лето подошло к концу, ее отправили в поместье Мор в Хартфордшире, а ее дочь Марию – в Ричмонд. Матери и дочери никогда больше не позволят жить под одной крышей.

Рождество того года Анна с Генрихом встретили в Гринвиче, поселившись в покоях королевы в сопровождении большой свиты фрейлин. Генрих отправил назад рождественский подарок Екатерины, но с радостью принял от Анны заграничные богато украшенные копья для охоты на кабана. Король в свою очередь подарил ей целую комнату, завешанную парчой из золота и серебра. Но, как записал Эдвард Холл, «все мужчины» заявили, что в отсутствие Екатерины и ее фрейлин «не было никакой радости».

Следующей весной, в мае 1532 года, английское духовенство официально подчинилось Генриху как главе церкви. Акт повиновения был передан королю бывшим слугой Уолси, который, получив это высшее признание собственной полезности, был готов занять место бывшего хозяина. Звали этого человека Томас Кромвель. (Уже в 1534 году Кромвель будет назначен главным секретарем короля, а Шапюи напишет, что он «поднялся выше всех, кроме леди [Анны]… Теперь нет другого человека, который делал бы хоть что-то, кроме Кромвеля».)

В том же месяце Томас Мор снял с себя полномочия лорда-канцлера, не сумев санкционировать узурпацию Генрихом власти папы римского. Самым видным из священнослужителей, выступавших против действий короля, был Джон Фишер, епископ Рочестерский. В августе умер старый и уставший архиепископ Кентерберийский[162] Уильям Уорхем, и той же зимой его заменил богослов Кранмер. Это было время, когда сжигались мосты, сворачивались горы и бросались судьбоносные жребии. И, замыкая список устойчивых выражений, – алтарь истории требовал жертвоприношений.

Мэлори в «Смерти Артура» сетовал, что «в наши дни люди и недели не могут любить, чтобы не удовлетворить всех своих желаний… Но не такой была старая любовь. Мужчины и женщины могли любить друг друга семь лет кряду, и не было промеж ними плотской страсти»[163]. По иронии судьбы, именно семь лет или около того Генрих VIII и Анна Болейн, по всей видимости, откладывали консумацию своей любви, чтобы начать – или возобновить – полноценные сексуальные отношения лишь в 1532 году.

Возможно, Анна понимала, что только беременность подтолкнет Генриха сделать окончательный шаг к разрыву с Римом и Екатериной; возможно, они оба осознавали, что время не ждет. В конце концов, Анне уже было за тридцать: сравнительно много по меркам деторождения того времени. Однако, как водится, следующий раунд игры был разыгран в обстановке торжественной секретности.

В октябре во исполнение договоренностей англо-французского союза Генрих отправился в Кале на встречу с Франциском I. Вместе с ним отправилась и Анна. Франция признавала ее своим самым действенным агентом при английском дворе, и благодаря поддержке французов она стала более реальной участницей международных династических игр. Венецианцы представили фактом слух (которому верила, например, Екатерина) о том, что Генрих и Анна собираются обвенчаться в Кале, а Франциск, возможно, будет присутствовать на церемонии и фактически даст им свое благословение. (Венецианский посол также распространял слухи о том, что «решительно отказалась» присутствовать на церемонии золовка Екатерины Мария; то же самое, к разочарованию Анны, сделали и дамы из французской королевской семьи.)

Во время визита Анна, новоиспеченная маркиза Пембрук, носила королевские драгоценности, буквально вырванные из рук Екатерины Арагонской, заявлявшей, что не по совести передавать их женщине, которая представляет собой «позор христианского мира». (Что еще несправедливее, среди трофеев Анны оказалось даже несколько украшений, которые Екатерина когда-то привезла с собой из Испании.) Анна с фрейлинами в масках появились на обеде двух королей, тепло встреченные мужчинами французского двора. И – либо в самом Кале, либо во время длительного, затянувшегося из-за шторма путешествия домой – они с Генрихом, возможно, наконец вступили в интимные отношения. По данным Холла и Сандерса, прямо в день возвращения в Англию пара провела частную церемонию венчания в Дувре.

В конце января 1533 года в Лондоне Генрих и Анна без лишнего шума устроили еще одну свадьбу. Предыдущее событие в Дувре могло оказаться не более чем слухом, распущенным для того, чтобы никто не усомнился в законности будущего ребенка, которого, как теперь подозревала Анна, она вынашивала. Слухи о ее беременности распространились к концу февраля. В апреле четверо приближенных Генриха – среди них и глубоко смущенный Чарльз Брэндон – посетили Екатерину в ее загородной обители, чтобы сообщить ей, что ее больше не будут называть королевой и она будет лишена большей части слуг и содержания. В мае Кранмер – в новом качестве главного прелата англиканской церкви – объявил брак Екатерины и Генриха недействительным, а брак Анны – законным.

1 июня Анна была коронована – по той же схеме тихой свадьбы с последующей великолепной коронацией, которая была опробована почти четверть века назад с Екатериной Арагонской. И хотя в тот момент никто не мог такого даже представить, это станет не единственным сходством между ними.

В конце июня скончалась Мария Тюдор. В письмах ее мужа Чарльза Брэндона долгое время отражалась обеспокоенность по поводу ее здоровья. А возвышение Анны привело к тому, что Мария все чаще удалялась в загородные поместья, все более открыто заявляя о своей неприязни к новоиспеченной королеве: еще за год до венчания венецианский посол сообщал о ее «оскорбительных словах» в адрес Анны. Примерно через два с половиной месяца после смерти Марии Брэндон женился на своей подопечной, юной наследнице Кэтрин Уиллоуби.

Что касается Маргариты Тюдор в Шотландии, она довольно быстро смирилась с новой королевой Англии. Она никогда не была так близка с Екатериной, как Мария. Поскольку сама Екатерина теперь, по сути, стала пленницей, казалось, что путь к сану королевы для Анны был открыт – к сану, который, как известно, будет принадлежать ей немногим более тысячи дней.

12

«Самая счастливая»: 1533 – ранняя весна 1536 г.

Четырехдневная церемония коронации Анны Болейн могла бы утомить кого угодно, не говоря уже о женщине, чей срок беременности перевалил за половину. Но это был настоящий триумф: на празднествах воздавались особые почести ее фертильности и в то же время – целомудрию. Два лика христианской женщины – и, как окажется в дальнейшем, две самых спорных стороны личности Анны Болейн.

В первый день, как предписывала традиция, Анну сопроводили в Тауэр на водное представление, подобное которому на Темзе вряд ли когда-либо видели и слышали. Пятьдесят огромных барж лондонских ливрейных компаний, сверкающих сусальным золотом и увешанных звенящими колокольчиками, были битком набиты горланящими музыкантами. Плывущую процессию возглавлял извергающий пламя механический дракон, а замыкали баржи для королевских особ и придворных: всего более 300 судов.

На третий день, спустя двое суток разнообразных ритуалов в Тауэре, перед тем как отправиться обратно в Вестминстерское аббатство, Анна облачилась в серебристо-белое платье и взошла в белый паланкин, запряженный лошадьми в белой парче с эмблемой Анны – белым соколом. Это особо подчеркивалось в стихах, специально написанных по этому случаю.

О истый смелости оплот,

Никто в манерах не сравнится

С прекрасной нашей Белой Соколицей.

Ты целомудреннее всех,

О светлая девица.

Но Анна с гордостью демонстрировала округлившийся живот: все-таки королевы нередко изображались как символ Богоматери Марии. Это празднество отсылало еще и к «плодовитости» матери самой Богородицы, святой Анны. «Королева Анна, когда народишь ты нового сына королевской крови, наступит золотой мир для твоего народа!»

Возможно, именно в качестве почтительного жеста по отношению к сыну, которого, предположительно, вынашивала Анна, на ее голову ненадолго возложили корону святого Эдуарда, до сих пор надевавшуюся только на монархов. Это свидетельствовало о сильном повышении ставок, будто личное могущество Анны как куртуазной дамы придало ей свободу действий, как мужчине. И это было лишь началом неоднозначных посланий, которые в конечном итоге скомпрометировали королевскую власть Анны.

Девиз, выбранный Анной, гласил: «Самая счастливая». Возможно, в знак признательности за все, что Генрих для нее сделал, или в знак триумфа из-за неуверенности в себе. Посол Шапюи сообщал, что вдоль улиц во время коронации Анны выстроилась угрюмая толпа, хотя его послания (один из наших главных источников информации о королевском периоде Анны) окрашены враждебностью – как его личной, так и его господина Карла V.

Когда 7 сентября Анна родила не желанного мальчика, а девочку, это, несомненно, стало разочарованием для обоих родителей. Но они старались держать лицо: за здоровой дочерью наверняка последуют здоровые сыновья. В честь матерей Генриха и Анны малышку назвали Елизаветой. Турнир, на котором должны были чествовать новорожденного принца, отменили, но в заранее написанных письмах слово «принц» заменили на «принцесса», а на крестинах в качестве почетного гостя присутствовал французский посол.

По всем признакам, летом 1534 года у Анны случился выкидыш, хотя, как и в случае с частью беременностей Екатерины, данные об этом недостаточно определенны. Весной весть о беременности Анны облетела всех: в Элтеме полным ходом шла подготовка детской комнаты, и вплоть до июня говорили, что у нее «внушительный живот». Однако никаких сообщений о ее выкидыше не поступало, а в сентябре Шапюи отправил своему господину Карлу странное письмо, в котором говорилось, что Генрих начинает сомневаться в беременности Анны:

Поскольку король начал сомневаться в том, была ли его леди [Анна] enceinte[164], возобновилась и преумножилась его прежняя любовь к одной очень красивой придворной особе; и поскольку упомянутая леди желала выдворить ее со двора, король сильно рассердился, сообщив упомянутой леди, что у нее есть все основания довольствоваться тем, что он для нее сделал и чего не сделал бы теперь, если бы все повторилось вновь, и что ей следует помнить, откуда она пришла, и много чего еще.

Впрочем, по словам Шапюи, этому «не стоит придавать слишком большое значение, учитывая переменчивый характер упомянутого короля и мастерство упомянутой леди, которая прекрасно знает, как им управлять».

Но именно с учетом беременности Анны в марте 1534 года парламент принял первый Акт о престолонаследии, согласно которому все влиятельные лица должны были под присягой объявить Анну Болейн законной женой Генриха, а их детей – наследниками престола. У принцессы Марии потребовали отказа от ее титула, хотя отстраненная Екатерина ни на йоту не отказалась от своего убеждения в том, что она является истинной женой Генриха. В том же месяце, когда была коронована Анна, Екатерина писала о «великой любви, которая была между ним и мной до этого… каковая любовь во мне так же верна ему… как и всегда».

Анна поклялась, что возьмет дочь Екатерины Марию в свою свиту или выдаст ее замуж за «какого-нибудь пажа». Сообщалось также, что Анна произнесла слова: «Она моя смерть, а я – ее». Но, хотя история осудит ее мстительность, Генрих точно так же отказывался терпеть любое неповиновение своей власти. Екатерина Арагонская в одном из писем дочери пишет о своих опасениях, что сама их жизнь может оказаться под угрозой.

Дочь моя, сегодня до меня дошли такие известия, что я верю: если это правда, то пришло время Всемогущему Богу испытать тебя, и я очень этому рада… Если настигнут тебя мучения, исповедуйся, но сначала причастись; внимай заповедям Его и соблюдай их, насколько позволит тебе Его благодать, ибо тогда ты будешь наверняка вооружена… только через беды и трудности попадем мы в Царство Небесное.

Принятый в ноябре того же года Акт о соблюдении присяги престолонаследия потребовал от принесших присягу «быть верными королеве Анне, считать ее законной женой короля и законной королевой Англии, а также считать леди Марию, дочь короля от королевы Екатерины, внебрачным ребенком, не испытывая при этом никаких угрызений совести». Кроме того, требовалось, чтобы они отреклись от любой «иностранной власти или властителя».

Томас Мор и епископ Джон Фишер отказались подписать Акт и были отправлены в Тауэр, а в начале 1535 года Генрих принял Акт об измене, согласно которому «злонамеренное отрицание» королевского превосходства считалось преступлением, караемым смертной казнью. Мор и Фишер были казнены летом 1535 года. Казнь Мора обернулась скандалом, не утихавшим на протяжении нескольких веков.

В целом отношения Анны и Генриха развивались в прежнем русле, со свойственным им напряжением как в моменты горячей страсти, так и в моменты холодного отчуждения. Даже Шапюи описывал многие их ссоры как простые «недомолвки влюбленных», которые заканчивались, не успев начаться. Однако возникли два новых фактора, с которыми Анне и Генриху пришлось считаться.

Благодаря замужеству общественный статус Анны, разумеется, сильно повысился. Теперь она стала королевой-консортом Англии. Но как жене короля ей было трудно разыгрывать карту куртуазной недоступности, а беременность открывала путь другим женщинам, которые норовили занять ее место. Когда Анна поставила Генриху в укор интерес к одной из них, он сурово посоветовал ей «закрыть глаза и терпеть», как это делали «более достойные люди» – то есть Екатерина. Анна вполне могла бы возразить одним из правил Андрея Капеллана: «Кто не ревнует, тот и не любит»[165]. Но она фактически попала в ситуацию, описанную почти четыре века спустя: мужчина, женившийся на своей любовнице, оставляет открытой вакансию на эту должность[166]. «Супружество не есть причина к отказу в любви»[167], – гласит еще одно правило Андрея Капеллана. Но, по его мнению, объект такой любви находится вне брака и максимально дистанцируется от него.

В конце февраля 1535 года Шапюи свидетельствовал, что Генрих теперь влюблен в «двоюродную сестру любовницы, дочь нынешней гувернантки принцессы [Марии]». Хозяйством в поместье Марии в это время заведовала сестра Томаса Болейна, Энн Шелтон. Предположительно, на службе у Анны состояли две ее дочери: Маргарет (Мэдж) и Мэри. Какую из них следует считать любовницей Генриха, можно попытаться понять лишь по единственному небрежному письму, где ее имя можно прочитать и как «Мэдж», и как «Мэри». Есть даже предположение, что на самом деле это была одна и та же девушка, хотя вскоре мы услышим именно о Мэри. Вполне возможно, что Анна в очередной раз забеременела и клан Говардов активно распространял слухи о связи Генриха с одной из сестер Шелтон, просто чтобы не выходить за рамки семьи.

Эти события не имели такого уж большого значения: все было вполне в русле традиций куртуазного поведения. Но они показывают, что Анне было трудно приспособиться к изменившимся обстоятельствам и правилам, предписанным той же самой традицией. В конце концов, именно любовь Генриха сделала ее королевой, поэтому, в отличие от предыдущих королев-консортов, она была не в том положении, чтобы не обращать никакого внимания на его интрижки. Возможно, и она, и Екатерина Арагонская пострадали от путаницы, вызванной внедрением куртуазных правил в королевский брак.

Разница в статусе между Анной и Екатериной стала очевидна, когда в 1535 году подросший живот сестры Анны, Марии Болейн, привел к раскрытию ее тайного брака со сравнительно скромным придворным Уильямом Стаффордом. Для женщины, в которой, в отличие от ее разумной сестры, принято видеть лишь одну физическую оболочку (как в романе Филиппы Грегори «Еще одна из рода Болейн» и одноименном фильме), длинное письмо Марии в адрес Томаса Кромвеля, на заступничество которого она надеялась, выглядит удивительно выразительно:

Он [Стаффорд] молод, и любовь победила разум; и я, со своей стороны, видела в нем столько честности, что любила его так же, как и он меня; и было это похоже на рабство, и была я рада оказаться рабыней по собственному выбору… Что ж, я могла связаться с человеком более высокого происхождения, но, уверяю вас, я никогда не нашла бы человека, который любил бы меня так же сильно.

Дальше Мария пишет, возможно несколько нарочито, что она «предпочла бы просить милостыню, чем стать величайшей из крещеных королев»: но насколько нереалистично, что скандальный брак Анны и Генриха открывал множество возможностей и для других женщин? Поскольку Анна теперь была королевой, угодившей на самую верхушку социальной иерархии, брак ее сестры с человеком низших слоев общества стал несмываемым пятном на репутации семьи. История Марии напомнила всем, что Болейны, которые тут же с готовностью вычеркнули из жизни свою заблудшую дочь, вовсе не были особами королевских кровей.

Так или иначе, в ближайшие месяцы Мария будет находиться в большей безопасности за пределами покоев королевы.

По мере развития событий Анна не только не отказалась от своего религиозного реформаторства, но и настаивала, чтобы ее фрейлины ежедневно посещали богослужения, и даже упрекала одного из своих кузенов Шелтонов за то, что тот нацарапал стишок на полях богословской книги. Когда естественная убыль населения (наряду с казнью Фишера) привела к освобождению мест в ряде епископств, она поддерживала кандидатуры церковников-евангелистов. При этом, очевидно, существовал мотив преувеличить ее рвение – причем по обе стороны религиозного раскола. Шотландский реформатор Александр Алезиус позднее заявил королеве Елизавете, дочери Анны: «Истинная религия в Англии началась и закончилась с Вашей матерью». Посол Шапюи тоже считал «основной предпосылкой распространения лютеранства в этой стране» еретические учения и практики «наложницы» – именно так он называл Анну.

На самом деле Анна вовсе не была последовательницей Мартина Лютера, но поддерживала изучение и распространение библейских текстов, а также разоблачение суеверий старого папского духовенства. Статус королевы дал ей новые возможности. До нас дошли сведения о том, что она активно поддерживала сыщиков, которые обнаружили, что вечно жидкая «святая кровь» в аббатстве Хейлс – это на самом деле кровь утки, а также сама посещала монахинь Сиона и упрекала их моральное падение и продолжение использования латинского псалтыря.

В 1535 году была проведена генеральная проверка («визитация») монастырей, часть которых (самые мелкие) планировалось закрыть. У тех же, кто протестовал против разрушения старого уклада, под рукой всегда была «девочка для битья». Обвинять женщину было делом привычным: точно так же в провалах короля Иоанна обвиняли его жену Изабеллу, а в неудачах Генриха VI – Маргариту Анжуйскую.

В это время в других странах Европы начинала проявляться ответная реакция против перемен. Реформаторские убеждения уже скомпрометировали Маргариту Наваррскую во Франции и Марию Венгерскую, которая сменила свою тетку Маргариту Австрийскую на посту регентши Нидерландов. Обе поспешили заявить, что никогда не отказывались от католической веры. Перед Анной такой выбор в принципе не стоял: ее положение законной жены Генриха целиком зиждилось на отказе от папской власти. В любом случае она, без сомнения, считала, что выполняет моральный долг, задавая тон в религиозных вопросах и образцово выполняя роль королевы и куртуазной дамы. По словам Бальдассаре Кастильоне, без женщин жизнь не только была бы «грубой» и «лишенной всякой сладости», но и «если хорошо поразмыслим, поймем, что и от познания великих вещей не отводят они умы, но, напротив, пробуждают их»[168]. Однако для многих примириться с нетрадиционным положением Анны становилось все труднее.

Помимо религии, при дворе Анны с удовольствием обсуждали любовные игры с более интеллектуальным уклоном. Осведомленность англичан о французской куртуазной литературе резко возросла в 1530 году, когда Джон Палсгрейв, некогда наставник сестры Генриха, Марии, опубликовал влиятельное пособие по языку любви с использованием литературных примеров. А в 1532 году придворный по имени Уильям Тинн с активного одобрения Генриха VIII опубликовал «Новое собрание сочинений Джеффри Чосера, дополненное никогда ранее не публиковавшимися произведениями». В собрание входил не только «Роман о Розе» в переводе Чосера, но и «Безжалостная красавица» в переводе Ричарда Руса, ошибочно считавшемся переводом Чосера. В следующем году Тинн стал одним из казначеев Анны[169].

Камергер Анны писал: «Что касается времяпрепровождения в покоях королевы, такого [количества занятий] раньше никогда не было. Если к кому-то из вас, ныне покинувших покои, какие-то дамы, по Вашему мнению, благосклонно отнеслись, печалясь из-за прощания со своими верными слугами, уловить того же по их танцам ни на йоту невозможно». Анна демонстрировала искуснейшие музыкальные навыки, играя на лютне, флейте и ребеке[170], – она начала обучение музыке еще при дворе Маргариты Австрийской, которая слыла большой покровительницей музыкального искусства. Даже черствый Джордж Кавендиш писал: «Когда [Анна] настраивала руки для игры и голос для пения, к этому добавлялось такое нежное выражение лица, что в ней разом поселялись и сосуществовали все три гармонии».

В предвзятом отчете католички Джейн Дормер позже будет сказано, что в покоях королевы проводились «маскарады, танцы, пьесы и другие телесные удовольствия, в которых [Анна] демонстрировала особую грацию, искушение плотскими удовольствиями и приглашение к бесчестью». Если взглянуть на эти игры ретроспективно, они действительно могут показаться смертельными, тем более что мы знаем о них в основном из свидетельств, написанных позже, после падения Анны. Но были ли знаки, которые можно было уловить уже тогда?

Анна вполне могла помнить утверждение Кастильоне о том, что противоречивая задача куртуазной дамы состоит в том, чтобы дойти «в точности до некоторых границ, не переступая их». Столь же парадоксальны были и правила куртуазной любви, заложенные еще в XII веке Андреем Капелланом. С одной стороны, они, казалось, давали простор флирту, которым Анна, возможно, надеялась вызвать ревность Генриха. (Правило 22: «Подозрение, павшее на солюбовника, сугубит ревность и страсть любовника»[171].) Однако те же самые «Правила» содержали суровые предупреждения, которые Анна не сумела вовремя усвоить:

17. Новая любовь старую гонит.

28. Малая догадка в любовнике о солюбовнике уже дурные вызывает подозрения[172].

Есть еще один, малообсуждаемый текст, относящийся к периоду правления Анны Болейн, который отражает, насколько сильно оно – как и правление Генриха – было основано на представлениях о легендарном прошлом. В нем также отражается то, насколько успех королевы в конечном итоге измерялся лишь одним фактором: рождением наследника. «Черная книга Подвязки», содержащая правила и описания церемоний рыцарей Подвязки и хранящаяся в часовне Святого Георгия в Виндзорском замке, была создана в 1534 году, по всей видимости фламандским художником Лукасом Хоренбутом. На одной из миниатюр в книге изображен возвышающийся среди рыцарей основатель ордена, король Эдуард III, и его королева Филиппа, председательствующие на церемонии.

До сих пор, когда устраивались рыцарские поединки, турниры, увеселения и прилюдные представления, на которых знатные мужи демонстрировали силу и доблесть, королева, ее фрейлины и другие дамы знатного происхождения наряду со старинными рыцарями и некоторыми избранными герольдами имели обыкновение… наблюдать, выделять, одобрять или порицать то, что происходило… поощрять и подогревать храбрость своими словами и взглядами.

Один из персонажей королевского ранга, иллюстрирующих в «Черной книге» историю Подвязки, изображен с шикарной красно-золотой бородой и узнаваемыми чертами лица Генриха VIII. На иллюстрации он предстает в образе короля и рыцаря Генриха V, победителя битвы при Азенкуре. Но кто скрывается за изображением королевы? Недавнее исследование показало, что на женщине, предположительно изображающей королеву Филиппу, надет кулон с буквами AR – Anna Regina,[173] – а также что она и ее сопровождающие одеты по моде 1530-х годов.

Филиппа д’Эно вошла в историю Англии мягкостью и учтивостью, которую восхвалял хронист Фруассар, а также знаменитым заступничеством за осужденных горожан Кале. А еще, конечно же, своей плодовитостью – целых восемь ее детей дожили до взрослого возраста, а их собственное потомство войдет в основной состав участников Войны Алой и Белой розы. Очевидно, это был назидательный пример, к которому Анна должна была стремиться.

В начале 1535 года у Анны, по-видимому, случился очередной выкидыш, который способствовал тому, что расположение короля снискал ее двоюродный брат Шелтон. Генриху этот сюжет был знаком до боли. Ранее в том же году французский посол сообщал о признании Анны, что она боится «впасть в немилость и погибнуть», не может свободно говорить, не смеет выражать свои опасения письменно… «Леди не чувствует себя спокойно».

Тем не менее, когда с наступлением лета королевская чета посетила замок Торнбери, о ней все еще говорили как о «веселой паре». Конечно, это могла быть лишь искусно сыгранная видимость. Во время поездки Генрих и Анна также неделю гостили в Вульф-холле, имении сэра Джона Сеймура и его дочери Джейн. К осени 1535 года Анна снова забеременела. Другими словами, остается неясным, был ли королевский брак в тот момент уже омрачен серьезными трудностями или ошеломляющие события следующего года прогремели как гром среди ясного неба.

По иронии судьбы, одной из причин падения Анны послужит смерть Екатерины Арагонской в первые недели 1536 года. Она умерла от болезни – возможно, от рака, но слухи ходили самые разные. Из страха отравления она уже давно настаивала на том, чтобы ее еду готовили немногочисленные старые слуги, которым она доверяла; жила в уединении в одной-единственной комнате и презирала новых слуг, которых Генрих назначил ей «охранниками и шпионами». Ее жизнь, как и в юности, превратилась в тоскливый кошмар – но на этот раз не было принца, который мог бы ее спасти. Ее принц стал ее же тюремщиком.

Понимая, что умирает, Екатерина написала Генриху последнее письмо, полное беспокойства за него. Ее «дражайший господин, король и муж» должен был предпочесть «здоровье своей души и ее защиту» мирским делам, а также «заботе о Вашем теле и потаканию ему». Она простила ему все и молилась, чтобы Бог сделал то же самое. «Ныне в последний раз клянусь я, что очам моим Вы желаннее всего»[174]. И поставила вызывающую подпись: «Екатерина, королева Англии». Генрих и Анна вместе отпраздновали ее смерть. Но к радости Анны примешивалось смутное беспокойство: Шапюи сообщал, что она «часто плакала, опасаясь, что с ней могут поступить так же, как с доброй королевой». Как камень, брошенный в пруд и вызвавший круги на воде, смерть Екатерины повлекла за собой мощную цепную реакцию.

Прямо в день похорон Екатерины Арагонской – 29 января – у Анны снова случился выкидыш. Плод оказался мальчиком. За пять дней до этого Генрих получил ранение на рыцарском поединке, и некоторые историки предполагают, что полученное повреждение коры головного мозга вызвало серьезные изменения как его личных качеств, так и стиля правления; хотя еще одной, не менее важной причиной этих изменений может быть боль от травмы ноги, которая так никогда и не зажила полностью. Анна объявила, что новая трагедия вызвана шоком от новости о ранении мужа, а также печалью из-за его интереса к другой даме. (Католические пропагандисты сообщали, что она застала Джейн Сеймур на коленях у Генриха.) Но что бы ни послужило тому причиной, всем стало известно, что Анна, по выражению Шапюи, «не выносила в чреве своего спасителя».

«Я понимаю, что Бог не даст мне детей мужского пола», – зловеще сказал Анне Генрих, как свидетельствует Шапюи. Обращение к Богу в этом контексте слишком многозначительно – и слишком сильно напоминает развязку брака Генриха с Екатериной. Моральная ценность Анны была скомпрометирована: выходило, что она была недостаточно хороша, чтобы Бог дал ей сыновей.

Если история английских королев предлагала Анне на выбор несколько образцов для подражания – с одной стороны, вереница кротких жен-матерей, а с другой – сборище ведьм и распутниц, – темперамент Анны и ее путь к трону почти наверняка гарантировали, что она попадет во вторую группу. Как сообщил Шапюи некий источник, Генрих сказал одному из придворных, что в этот брак его «заманили с помощью sortilèges». Возникает вопрос, следует ли переводить это слово как «колдовство» или просто как «пророчество», то есть обещание Анны родить сыновей. Но, как мы уже убедились, в прошлом веке и других королев неоднократно обвиняли в колдовстве.

Анна прекрасно осознавала свою уязвимость. В январе, полностью изменив линию поведения, она приказала больше не требовать, чтобы бывшая принцесса Мария признала свою сводную сестру Елизавету вышестоящей по рангу. Более того, Анна, должно быть, понимала, что, в то время как она, по выражению Джорджа Уайетта, «обрела новое величие и поэтому больше не участвовала в интрижках», Генрих увлекся Джейн Сеймур, одной из ее фрейлин, ожидающих своего часа. Один француз, гостивший при английском дворе в октябре 1535 года, сообщал, что чувства Генриха к Анне «не столь сильны, как раньше, и тают с каждым днем, потому что у него появились новые любовные дела».

Анна своими руками посеяла семена своего одиночества. То же самое изменение правил, которое сделало возможным ее восхождение на трон королевы, откроет путь и для Джейн Сеймур, Кэтрин Говард, Екатерины Парр… Такова оказалась куртуазная любовь: по иронии судьбы, те самые убеждения, которые должны были привести к возвышению женщин, в конечном итоге повлекли за собой их пагубную взаимозаменяемость.

13

«Запятнанная королева»: апрель – май 1536 г.

Образный строй куртуазной любви с ее номинальным доминированием женщины маскировал явное неодобрение возвышения Анны, нарушавшего все общественные устои. Но как для взлета Анны, так и для ее падения куртуазная любовь предоставила целый арсенал средств, с помощью которых действовали совсем другие силы.

Падению Анны также способствовало изменение международного климата. После смерти Екатерины Арагонской, как однажды грубовато заметил Генрих в разговоре с Шапюи, у ее племянника Карла V не было причин беспокоиться об английских делах. Генрих мог восстановить дипломатические отношения с Карлом без возобновления отношений с его тетей. Отныне трудность заключалась во франкофильской направленности Анны.

Мысль о Франции долгое время манила и отталкивала англичан одновременно. За несколько лет до этого у Генриха возникли опасения, что некоторые его фавориты стали злоупотреблять нездоровым подражанием французским обычаям, в результате чего он произвел при дворе настоящую чистку. Есть даже вероятность, что беспокойство по поводу офранцуживания Анны было окрашено представлениями о властных французских королевах прошлого – Изабелле и Маргарите.

Нельзя сказать, что Франция целиком и полностью поддерживала королеву Анну, как ей хотелось верить. В конце концов, в ее жилах попросту не текла королевская кровь. Не желая вступать в споры с папой римским по поводу расторжения брака Генриха, французы, очевидно, – к ужасу Анны – по-прежнему ставили выше ее дочери Елизаветы официально незаконнорожденную принцессу Марию, которая, как они предполагали, могла выйти замуж за их дофина. Весьма прохладно они отнеслись и к предложению выдать Елизавету хотя бы за одного из младших сыновей Франциска. Весной 1536 года уязвленная Анна сочла политически верным шагом обратиться к поддержке проимперской политики. 18 апреля представитель Карла V Эсташ Шапюи был вынужден сделать то, чего он долгое время избегал, – заметить королеву Анну во время случайной встречи в часовне, обменявшись «взаимным почтением, как того требует вежливость».

Со стороны Генриха поступали противоречивые сигналы. 24 апреля он подписал поручение Кромвелю расследовать «тайные предательские заговоры». Возможно, на тот момент король уже интересовался перспективой расторжения брака, но на следующий день после выдачи этого поручения он написал одному из своих зарубежных представителей, что существуют «вероятность и признаки того, что Бог пошлет нам наследников мужского пола… через нашу дражайшую и любимейшую жену, королеву».

Другими словами, неясно, устал ли Генрих от Анны или проблема заключалась в прямо противоположном: в том, что его непреходящая преданность Анне угрожала всем остальным при английском дворе. Однако уже спустя неделю события начнут разворачиваться стремительно.

В течение недель, когда проблемы Анны все больше усугублялись, был принят закон, разрешавший конфискацию богатств у небольших монастырей. Между Анной и Томасом Кромвелем разгорелся спор о том, куда следует направить доходы от конфискации.

До сих пор ее интересы развивались в одном русле с интересами Кромвеля, но теперь их пути разошлись. Анну интересовали образование и социальные реформы, Кромвеля – укрепление монархии, а перенаправление монастырских богатств в королевскую казну могло бы придать ей немалый политический вес.

Один из крупнейших споров по вопросу падения Анны заключается в том, кто был его главным виновником: Томас Кромвель или король Генрих. Позже, по свидетельству Шапюи, Кромвель заявлял, что он «намеревался продумать и спланировать указанное дело», но при этом из контекста становилось ясно, что разрешение на это он, скорее всего, получил от Генриха. Если бы Кромвель теперь воспринимал Анну как своего врага, это был бы опасный враг: женщина, которая, по мнению многих, отстранила от власти его бывшего господина Уолси. По незабвенному выражению великого биографа Анны Болейн Эрика Айвза, она «стала лидером оппозиции». Но падение Анны спасло бы Кромвеля только в том случае, если бы оно также привело к падению других членов фракции Болейнов. И, как это часто бывало в придворной политике, члены двух групп с кардинально разными интересами на короткое время стали попутчиками. 3 марта членом Тайного совета был назначен Эдвард Сеймур: теперь у него (и, следовательно, у его сестры Джейн) были покои с легким доступом к покоям Генриха.

2 апреля 1536 года Джон Скип, альмонарий Анны, произнес перед тайными советниками проповедь о том, как Аман, злобный советник библейского царя Артаксеркса, почти убедил того в необходимости массового убийства евреев, и только жена Эсфирь смогла его отговорить. В Амане легко было узнать Томаса Кромвеля. Анна тоже, очевидно, знала, что существует опасность, которую нужно предотвратить, и не в ее характере было отступать от намечающейся конфронтации. Но на этот раз привычка сослужила ей дурную службу.

По жутковатому совпадению, день, когда события достигли максимального накала, оказался последним днем апреля – канун легендарного Первомая. В этот день между Анной и Генрихом произошел открытый конфликт: Александр Алезиус позже рассказывал Елизавете I: «Ваша набожнейшая мать, с Вами, еще совсем маленькой, на руках, заклинала о чем-то светлейшего короля, Вашего отца, из открытого окна… их лица и жесты недвусмысленно свидетельствовали о том, что король был разгневан».

В тот же день Анна умоляла одного из придворных по имени Генри Норрис поклясться перед ее капелланом, что она «женщина благопристойная». Зачем это было нужно? Норрис («нежный Норрис», как называл его Уайетт) был довольно видным вельможей при дворе: он входил в ближайшее окружение Анны и служил королевским камергером стула – одним из тех приближенных, которым Генрих доверял больше всего. Кроме того, он был одним из главных членов фракции Болейнов и, следовательно, потенциальной целью намерений Кромвеля.

Накануне, беседуя с Норрисом о нерасторопности его ухаживаний за Мэдж Шелтон, Анна бросила фразу: «Вы будто ждете у моря погоды. Ведь если бы с королем случилось несчастье, вы бы желали заполучить меня в жены». Похоже, Анна начала терять хватку в легкомысленной куртуазной игре. В анонимном средневековом романе «Идер» король Артур требует у Гвиневры сказать ему, за кого она выйдет замуж, если он умрет. Когда она признается, что предпочла бы Идера, Артур собирается его уничтожить. Что еще важнее, в соответствии с Актом об измене, введенным Генрихом в 1534 году, любые слова, предполагавшие причинение вреда королю, считались предательством.

В тот же решающий день 30 апреля Генрих решает отложить запланированную поездку в Кале с Анной. Однако в противовес этому решению официальное объявление гласит, что поединки в честь Первомая все равно должны состояться под председательством короля и королевы, как обычно. Первомай – праздник куртуазной любви. Уайетт посвятил ему такие строки:

Эй, вы, кому удача ворожит,

Кого любовь балует, награждая,

Вставайте, хватит праздновать лентяя,

Проспать веселый праздник мая – стыд!

Забудьте несчастливца, что лежит

На жесткой койке, в памяти листая

Все огорченья и обиды мая,

Что год за годом жизнь ему дарит[175].

На том турнире Джордж Болейн был капитаном одной команды, а Генри Норрис – другой. Николас Сандерс свидетельствовал, что Анна бросила Норрису носовой платок, чтобы тот вытер пот со лба, что окончательно убедило Генриха в измене. События обретали драматический оборот: получив сообщение о произошедшем в разгар турнира, Генрих внезапно покинул праздник. Анна, скорее всего, и понятия не имела, что видела мужа в последний раз.

Вполне возможно, что в тот же день – как будто ему было мало новостей – Генриху доложили о признании придворного музыканта Марка Смитона. Ибо 30 апреля произошло еще кое-что: Смитона доставили в дом Кромвеля для допроса, и он признался – или похвастался, – что трижды занимался сексом с королевой.

Обвинение было из ряда вон выходящим: возможно, из Смитона (более уязвимого, чем высокопоставленные джентльмены из окружения Анны) могли выбить признание силой или подвергнуть его пыткам. Происхождение Смитона точно неизвестно, лишь ходили слухи, что он родился во Фландрии в семье плотника и швеи.

Возможно, сама Анна непреднамеренно запустила катастрофическую череду событий, из-за которых она и несколько человек из ее ближайшего окружения покатились по наклонной к бесчестию и смерти. Позже на допросе она рассказывала о недавней беседе с Марком, из которой становилось ясно, что он тосковал по ней в лучших куртуазных традициях, а она резко упрекала его, что он, простой слуга, не имеет права играть в эти игры.

В анонимной испанской «Хронике» приведена выдуманная непристойная история, в которой (как и в других образцах католической пропаганды) Анна изображается этаким сексуальным агрессором. «Хроника» живописует, как Марк прятался голым неподалеку от опочивальни Анны, в чулане со сладостями, а та требовала у пожилой служанки по имени Маргарет принести ей мармелада, и это служило сигналом, чтобы она приводила Марка.

Поколение за поколением сочинители песен и стихов на почтительном расстоянии тосковали по дамам, подчиняясь давней художественной традиции куртуазной любви, и никто думать не думал о непристойностях. Как мечты и вздохи в розовом саду превратились в грязные намеки на сводничество и мздоимство, на грубые и стремительные тайные совокупления? Может быть, история Анны – это лишь частный трагический случай, вызванный крайней степенью неуместности безродного Марка? Или вся фантасмагория куртуазной игры в конце концов потеряла свой притягательный флер?

В других источниках также упоминаются обвинения, выдвинутые против Анны другими членами ее семьи, в том числе ее невесткой Джейн Рочфорд, женой Джорджа Болейна. Когда в распущенности обвинили леди Вустер, она воскликнула, что ее недостатки ничто по сравнению с пороками королевы; леди Уингфилд на смертном одре тоже призналась в том, что ей было известно. Но именно признание Смитона содержало сведения, которые требовались Кромвелю. 2 мая, на следующий день после праздничных поединков, Анну вызвали на допрос в Тайный совет под председательством ее же дяди, герцога Норфолка. Там ей было предъявлено обвинение в супружеских изменах, которые она совершила в отношении короля Генриха со Смитоном, Норрисом и еще одним человеком.

Норриса король перехватил еще по дороге с первомайского турнира, пообещав ему помилование, если он сознается в содеянном. Тот предложил доказать свою невиновность в суде, в честной схватке. Все мужчины, которых обвиняли в преступной связи с Анной, продолжали решительно заявлять о своей (и ее) невиновности, за исключением одного лишь несчастного Смитона. Когда Анну переправляли на барже в Тауэр, она лелеяла тщетную надежду, что король делает это только для того, чтобы «испытать» ее: такие проверки составляли вполне распространенный сюжет куртуазной традиции. Ей еще предстояло узнать, что третьим мужчиной, с которым ее связывало обвинение, был ее брат Джордж Болейн.

На влажных ступенях Тауэрских ворот Анна упала на колени со словами: «Иисус, помилуй меня». Констебль Тауэра сэр Уильям Кингстон свидетельствовал, что в этот момент «нескончаемые рыдания» сменились «громким смехом». Она спросила, бросят ли ее в темницу, но ее поместили в королевские апартаменты, подготовленные к коронации. Там она начала лихорадочно вспоминать все свои последние действия, постоянно находясь в окружении дам, специально приставленных, чтобы ловить каждое слово, которое могло ей навредить.

Впрочем, остроумие ее не покинуло – лишь приняло оттенок исступления. Спросив, кто заправляет постель мужчинам, заключенным в тюрьму из-за нее, она выдала каламбур: если сами не умеют заправлять кровать, им лучше книжки открывать. Одна из приставленных надзирательниц (ее тетя Энн Шелтон) на это кисло заметила: «Ваше увлечение сказками из этих самых книжек и привело вас сюда». В отчаянном безрассудстве она даже рискнула испытать приписываемые ей колдовские способности, пообещав, что, если она умрет, в Англии семь лет не будет дождя (семь – магическое число).

Большинство историков утверждает, что считать Анну виновной в прелюбодеянии (не говоря уже о колдовстве) безосновательно. Помимо всего прочего, ее предполагаемые любовники попросту не находились в указанное время в одном месте с ней. Но действительно ли Генрих поверил обвинениям? Ход событий свидетельствует о внезапном и сокрушительном откровении – но, поскольку для Генриха слишком нехарактерно было бы цинично приказывать Кромвелю сфабриковать дело против Анны, легче все же представить, что он до некоторой степени сам убедил себя в них поверить.

Как только Генрих мысленно вышел на след, его упрямство уже не давало усомниться в своей правоте. Однажды Уолси предупредил другого советника, чтобы тот тщательно проверял, «какие мысли вы вкладываете ему в голову, ибо вам никогда больше не удастся их оттуда извлечь». Какие же установки, таившиеся в психике Генриха, позволили ему так кардинально и с такими разрушительными последствиями изменить отношение к женщине, которую он любил?

Король имел обыкновение внезапно отвергать своих бывших фаворитов – среди них Екатерина и Уолси, – возможно, наряду с карательным импульсом, усилившимся из-за итога его прежних отношений. И хотя на протяжении пяти столетий Генриха VIII постоянно осуждали за бессердечие, разрыв с Анной горько и болезненно ранил его в самое сердце. Даже в обвинительном акте ей вменялось в первую очередь предательство любви, а уже потом нарушение брачных законов. В нем утверждалось, что в глубине души она никогда по-настоящему не желала быть с королем.

И все же история падения Анны проливает свет на еще одну истину как о Генрихе, так и о куртуазной любви в целом. В конечном счете у короля был роман с самим собой: и это, похоже, можно отнести ко всем его предшественникам – почитателям рыцарских романов. Идея о том, что женщина может обладать властью в отношениях, была не более чем иллюзией, зыбкой, как утренний туман, растаявший на солнце.

Тем не менее рыцарские легенды вполне могли стать еще одним важным фактором в этой истории, укрепив доверие Генриха и усыпив его бдительность. Да, Генриха предали его жена и друг Норрис – что ж, с королем Артуром случилось то же самое, и это никоим образом не умаляло его величия. Похоже, из ухажера Ланселота Генрих превратился в уязвленного Артура… Впрочем, легенды о короле Артуре несли в себе еще один убедительный урок.

Когда в романе Мэлори из-за любви Ланселота и Гвиневры распадается рыцарское братство Артура, он сожалеет о потере друзей-рыцарей больше, чем об утрате своей королевы, и заявляет, что всегда сможет завести другую жену. В случае Генриха, учитывая все то, что произойдет дальше, это звучит как пророчество.

Прежние придворные теперь были арестованы. Фрэнсис Уэстон, раньше флиртовавший с кузиной Анны, Мэдж Шелтон, получил упрек от королевы и заявил, что ему больше нравится другая дама из покоев Анны. Когда Анна спросила его, кто же она, он ответил: «Это вы». Такой поворот был вполне в русле куртуазной традиции – практически идентичный сюжет о том, как королева Гвиневра спрашивала рыцаря, в кого из ее свиты он влюблен, и получала тот же ответ, появился в прозаическом романе о Ланселоте на несколько столетий раньше. К ней не должно было возникнуть никаких вопросов, особенно когда Анна «отвергла» поклонника, поставив его на место. Но если воспринимать случившееся слишком буквально, ситуация могла обратиться против нее. Что ж, на протяжении своей истории куртуазная любовь представляла собой мечту и испытание, шутку и возможность. Теперь в руках Кромвеля она стала инструментом.

К Уэстону, Норрису и Смитону в Тауэре присоединились и другие мужчины из ближайшего окружения Генриха: камергер опочивальни Уильям Бреретон, Томас Уайетт и Ричард Пейдж (эти двое в итоге были освобождены без предъявления обвинений) и даже брат Анны Джордж Болейн. Тема инцеста фигурирует и в артуровских легендах: Мордред, вызвавший крах Камелота, нередко изображается плодом невольного инцеста Артура с его сводной сестрой Морганой ле Фэй, да и самому Мордреду часто приписывают кровосмесительное сближение с Гвиневрой. Но участие Джорджа в скандале с королевой усиливало степень мерзости вменявшихся Анне преступлений и устраняло еще одну угрозу на пути Кромвеля.

Историк Рета Варнике установила широко обсуждаемую связь между позднейшими сообщениями католических хронистов о том, что в январе у Анны случился выкидыш «бесформенной массы плоти», и современными убеждениями о том, что такие греховные практики, как инцест или колдовство, могут приводить к уродству плода. Исследовательница предположила, что именно это заставило Генриха отвергнуть Анну. А Николас Сандерс высказывал идею, что Анна обратилась к брату с просьбой стать отцом ребенка, которого Генрих не сможет обеспечить. Впрочем, Сандерс выкрутил градус инцеста до предела, объявив Анну собственной дочерью Генриха от ее матери, Элизабет Болейн.

12 мая Норрис, Уэстон, Бреретон и Смитон предстали перед судом в Вестминстер-холле по обвинению в государственной измене. Все четверо неминуемо были признаны виновными и приговорены к смертной казни как предатели. 15 мая Анна и Джордж Болейны предстали перед судом из 26 присяжных.

Анне было предъявлено обвинение в 20 актах прелюбодеяния, три из которых включали в себя кровосмешение, а также в предательстве, заключавшемся в заговоре с целью убийства короля. В предварительном обвинительном заключении утверждалось, что она, «ежедневно следуя тленным побуждениям плоти, предательски и вероломно с помощью грязных разговоров, поцелуев, прикосновений, подарков и других гнусных подстрекательств склоняла слуг и приближенных короля быть ее прелюбодеями и сожителями».

Если конкретнее, то она «заставила своего родного брата взять ее, соблазняя тем, что помещала свой язык в его рот и его язык – в свой, вопреки повелениям Всемогущего Бога и всем законам, человеческим и божественным». На это даже Шапюи заметил, что обвинение в инцесте основывалось лишь на «предположении, поскольку он когда-то находился рядом с ней долгое время, а также на некоторых других незначительных деталях».

Суд над Анной проходил в Большом зале лондонского Тауэра, где присутствовало около 2000 зрителей. Как писал один из очевидцев, она вошла в зал так, «словно собиралась на великое торжество». «Она настолько мудро и сдержанно отвечала на все выдвинутые против нее обвинения, защищаясь такими простыми и ясными словами, будто никогда не совершала ничего из того, в чем ее обвиняли», – писал в «Виндзорском вестнике» Чарльз Ризли, обычно крайне далекий от сочувствия Анне Болейн.

Единственные преступления, которые она признала, – ревность и то, что она не всегда вела себя по отношению к королю с тем смирением, с которым должна была, «принимая во внимание его доброту и огромную честь, которую он оказал мне, и огромное уважение, с которым он всегда ко мне относился». В этих словах читалось, что она была хорошей куртуазной любовницей, но плохой женой. Разумеется, все 26 присяжных признали Анну виновной, приговорив ее к сожжению или обезглавливанию по усмотрению короля. Как-то раз Анна поведала мужу о предсказании, согласно которому королева Англии будет сожжена, добавив, что даже тысяча таких смертей не способна ослабить ее любовь к нему. Помнила ли она о королеве Гвиневре, приговоренной к сожжению?

Когда наступила очередь Джорджа, его вопиющее неповиновение нанесло еще один удар по тщеславию Генриха. Ему вручили записку и поручили, прежде чем отвечать на вопросы, прочитать ее про себя. Вместо этого он зачитал ее вслух. В записке утверждалось, что Анна заявила, будто ее муж «не владел навыком совокупления с женщинами и не обладал ни добродетелью (vertu), ни силой (puissance)». Что Анна вместе с Джейн, женой Джорджа, посмеивались над его одеждой и стихами («что вменялось им как величайшее преступление», – с явным скептицизмом писал Шапюи).

Джорджа Болейна также признали виновным и приговорили к смертной казни.

Приговор Анне Болейн был заранее предопределен. Французский палач-мечник, специально нанятый для ее обезглавливания, уже следовал в Лондон из Кале. Согласно недавно обнаруженному документу, Генрих продумал каждую деталь этой казни – уже давно ведутся споры о том, чем именно было вызвано беспрецедентное решение казнить Анну мечом, а не топором. Это решение могло быть продиктовано милосердием, поскольку дарило более стремительную смерть женщине, которую он любил. Но это можно объяснить еще и тем, что меч был высшим символом рыцарского кодекса, который сначала соединил, а потом разделил эту пару. Возможно, на мышление Генриха определенное воздействие оказывала и вина королевы Гвиневры, мощным культурным эхом доносившаяся из глубины веков.

Надеялась ли Анна, что она будет спасена в последнюю минуту, как это случилось с Гвиневрой? Сэр Уильям Кингстон сообщал, что в первые дни заключения Анна, казалось, «надеялась на жизнь», уповая, что ей разрешат удалиться в женский монастырь. Это была участь, которой избежала Екатерина Арагонская, но ее, в отличие от Анны, в итоге защитил призрак ее могущественной семьи.

С момента ареста Анна заявляла о своей невиновности, «умоляя Господа помочь ей, поскольку она невиновна в том, в чем ее обвиняют». «Я так же чиста от мужского общества, как чиста от греха… как истинно провозглашенная жена короля». Но, как она говорила, никакой возможности доказать свою невиновность не было – кроме как вскрыть свое тело и выставить напоказ органы. Трудно не усмотреть здесь извращенную пародию на «блазонирование»[176] – анатомический список, с помощью которого куртуазный влюбленный подробно описывал красоты своей возлюбленной.

В ночь перед казнью Анна вновь дважды поклялась в своей невиновности «под угрозой проклятия души» – до и после принятия причастия. После оглашения приговора она заявила лордам на суде, что все же «полагает, что, помимо приписываемых ей преступлений, имеется какая-то другая причина, из-за которой ее осудили». Предостережение, которым позднее Генрих напутствовал Джейн Сеймур, свидетельствует о том, что это была правда.

Пятеро мужчин, получивших обвинительный приговор по делу Анны, были казнены 17 мая. В тот же день брак Анны оказался расторгнут, а ее дочь Елизавета – объявлена незаконнорожденной. Анне объявили, что ее казнь состоится на следующий день. Борясь с истеричным страхом, она пошутила: «Мечник опытный, а у меня тонкая шея». Кингстон сообщал, что эта женщина «с радостью встречает смерть». Но произойдет еще одна мучительная задержка, прежде чем утром 19 мая Анна Болейн, оглядываясь вокруг, будто все еще надеясь увидеть гонца со свитком о королевском помиловании, поднимется на эшафот и встретится лицом к лицу с внимающей толпой.

Ее предсмертная речь соответствовала традициям времени, которые требовали достойного принятия своей судьбы и признания того, что все мужчины и женщины виновны перед лицом Бога (даже если невиновны во вменяемых им преступлениях). Неудивительно, что в этих словах так и мерещится тень самой Анны.

«Добрые христиане, я пришла сюда не для того, чтобы проповедовать, – изрекла она. – Я пришла сюда, чтобы умереть… И если кто-то вмешается в мою участь, я потребую лучшего суда». Когда Анна встала на колени прямо на солому, палач подал знак помощнику, чтобы тот отвлек ее, и, вопреки ее тревожным ожиданиям, все произошло очень быстро.

Невзирая на все усилия по организации казни Анны, никто не подумал позаботиться о ее останках. Их бесцеремонно сложили в ящик для стрел и свезли в часовню Тауэра, бросив в безымянную могилу. Ее истинное наследие будет храниться совсем в другом месте – в обширном массиве легенд, посвященных ее памяти.

Лорд Хасси, камергер бывшей принцессы Марии, за несколько дней до смерти Анны написал: «Все книги и хроники… которые были написаны против женщин… со времен Адама и Евы, я думаю, были поистине ничем по сравнению с деяниями королевы Анны». Сам Генрих заявил дочери Марии и сыну Фицрою, что им повезло избежать коварных планов Анны по их убийству. Он утверждал, что, по его мнению, Анна была виновна в связях с сотней мужчин, и даже принялся распространять стихотворение собственного сочинения на эту тему.

Такова была общепринятая легенда, героиней которой являлась, по выражению бывшего слуги Уолси Джорджа Кавендиша, «нецеломудренная жена, запятнанная королева». Но, по словам реформатора Алезиуса, после ужасной смерти Анны в народе стала проявляться и усиливаться симпатия к ней. Как несколько дней спустя за ужином выразились некоторые свидетели казни, в конце концов, нет ничего нового в том, «что камергеры короля пляшут с дамами в опочивальнях», как и в том, что сестра целует родного брата. По свидетельству Алезиуса, архиепископ Кранмер, проснувшись ранним утром в день казни Анны, со слезами на глазах заявил: «Та, что была королевой Англии на земле, сегодня станет королевой на небесах».

Возможно, самые верные слова о смерти Анны, как и о ее жизни, принадлежат Томасу Уайетту, который облек в стихи откровения, посетившие его в тюрьме:

Кровавые дни мое сердце разбили,

И юность, и страсть вы мою загубили.

Я с жаждой обладать навек простился.

Тот упадет, кто вверх поторопился,

И убоится молний, что гремят над троном.

Я видел нечто с колокольни,

Что в голове застряло больно.

Я смог постигнуть за решеткой:

Кто власть и славу знал довольно —

Все ж бойся молний, что гремят над троном.

Уайетта выпустили из Тауэра в июне. Но он навсегда запомнил тех, кому повезло гораздо меньше, чем ему.

Часть IV

1536–1558 гг.

Not – боль любви.

…с легким сердцем прощаю обиду.

Ей виною – любимого пылкость

И сердца постоянство моего.

Да минует нас новая встреча

С тем, кто смерть познал из-за меня.

Маргарита Дуглас. Девонширская рукопись

14

«Мое верное, честное и любящее сердце»: 1536–1540 гг.

15 июня 1536 года король Генрих и Джейн Сеймур участвовали в торжественной процессии по случаю праздника Тела Христова. Первой среди новых фрейлин королевы Джейн шествовала племянница короля, единственный ребенок от несчастливого брака Маргариты Тюдор с графом Ангусом. С учетом того, что дочь Анны, Елизавету, объявили незаконнорожденной (как было и с Марией, дочерью Екатерины) Маргарита Дуглас вполне могла временно рассматриваться в качестве наследницы своего дяди.

Джейн Сеймур стала королевой Англии менее чем через две недели после казни своей бывшей госпожи. Однако по сравнению с предшественницами новая королева была скроена по совершенно другому лекалу. «Никто не считал ее особенно красивой», – отмечал Шапюи. Впрочем, от него вполне логично было бы ожидать большего великодушия, поскольку Джейн известна своей приверженностью к старой религии. То же самое Шапюи говорил раньше и об Анне, но Джейн, по его словам, была к тому же бледна и недостаточно умна.

Что касается добродетели Джейн, о которой трубили на всех углах, Шапюи предположил, что, «будучи англичанкой и пробыв при дворе столь долгое время», она вполне могла «считать грехом быть virgo intacta»[177]. Грубо говоря, он предполагал, что Джейн могла обладать «прекрасной enigme»[178]. Это выражение во времена Тюдоров могло означать секретное место, гениталии или определенные «умения». Но лорд-канцлер заверил парламент, что король женился «не ради каких-то плотских утех», а по настоянию своих благородных подданных и ради всеобщего блага.

Еще до казни Анны Болейн Шапюи характеризовал Джейн Сеймур как «даму, которой он [Генрих] служит», а король обращался к ней не иначе как «моя дорогая подруга и госпожа», подписав одно из писем «Ваш всецело преданный слуга», а другое – «Ваш любящий слуга и государь». Слуга и государь. В письмах к Анне второе слово никогда не фигурировало. Это письмо и эти отношения можно рассматривать как своего рода промежуточный пункт между фантазией и реальностью. Джейн Сеймур не была ослепительной и властной куртуазной дамой. Однако фантазия сыграет свою роль и в ее судьбе.

Генрих восхвалял Джейн за «любовное расположение и благоговейное послушание» и за то, что, независимо от его решения, она будет «всем довольна, удовлетворена и спокойна». Ходили слухи, что Генрих (еще в то время, когда королевой была Анна) послал Джейн в подарок полный кошелек монет. Она поцеловала кошелек, а потом вернула посланнику с благодарным, но неумолимым ответом, что время для такого подарка наступит лишь тогда, когда Бог подарит ей доброго мужа… Это была персональная, показательная недоступность того рода, что водружает субъекта на пьедестал. Историки (как и современники Джейн в свое время) до сих пор гадают, что стояло за таким поведением: коварство девушки, которую научили, как вырвать короля из лап врагов ее семьи, Болейнов, или поведение покорной христианки.

Крайне ограниченные сведения о характере Джейн, которыми мы располагаем, позволяют предположить, что у нее не было ни образования, ни склонности предаваться куртуазным фантазиям. Но никто этого от нее и не ждал. Как выразился один из королевских придворных, Генрих «попал из ада на небеса из-за кротости в этом [то есть браке с Джейн] и окаянного несчастья в другом». Однако, став королевой, Джейн тут же оказалась вынуждена не просто вести кроткую жизнь, но и совершать соответствующие поступки: сам Шапюи неустанно побуждал ее проявить себя в качестве миротворца – Джейн «миролюбивой» – в деле примирения короля с его дочерью Марией.

К счастью, это соответствовало намерениям самой Джейн. Она ходатайствовала за Марию еще до ее замужества и полагала, даже несмотря на пренебрежение Генриха, что это единственный способ обеспечить безопасность королевской семьи. Ценой того, чтобы Мария вновь могла предстать перед судом, стала ее подпись на документе, объявляющем брак ее родителей недействительным, а ее саму – незаконнорожденной. Но однажды уплатив эту цену (чего бы это ни стоило для ее души), она примирилась с отцом и была принята при дворе. В остальное время Мария жила вместе с младшей сводной сестрой Елизаветой, к которой теперь, когда неблагоприятное влияние Анны исчезло, она могла позволить себе привязаться.

Практически единственное из сохранившихся свидетельств об участии Джейн в государственных делах сообщает о ее бесплодных выступлениях на стороне мятежников осенью 1536 года. Они выступали против роспуска монастырей, которые, при всех недостатках, все же оказывали немалую помощь беднякам, и против нового окружения Генриха, в частности Томаса Кромвеля – мирянина, в июне 1536 года назначенного вице-регентом по делам церкви.

Во время «Паломничества благодати», одного из наиболее устрашающих событий эпохи Тюдоров, восстали сначала Линкольншир, а затем и север страны. Один из французских посланников свидетельствовал, что в начале восстания Джейн бросилась перед мужем на колени, умоляя восстановить аббатства. Это заступничество можно рассматривать не только как традиционную обязанность королевы, но и как свидетельство папистских симпатий Джейн. Как заявили французскому дипломату, Генрих сурово призвал ее не забывать, «что последняя королева умерла из-за чрезмерного вмешательства в государственные дела», и этот комментарий, кажется, лишь подтверждает заявление Анны Болейн о том, что она умерла по причинам, отличным от преступлений, в которых ее обвиняли. Восстание было подавлено с жестокостью и изрядной долей лицемерия. А Джейн вынесла из него урок, который следовало помнить каждой женщине эпохи Тюдоров.

Брак Джейн вряд ли был настолько идеален, как можно подумать в ретроспективе. Сообщалось, что всего через неделю после оглашения брака Генрих уже устремил свой жадный взгляд на сторону. Королевский статус Джейн основывался не на политике или личных качествах, а на чистой физиологии. Но известие о ее беременности весной 1537 года предвещало, что ей не грозит печальная судьба Анны.

Между тем, опасность унаследовать окровавленную мантию Анны грозила еще одной женщине королевских кровей.

Генрих – не единственный из Тюдоров, переживавший бурные амурные события в начале 1530-х годов. Пока Анна Болейн невольно составляла обвинительное дело против самой себя, в рамках династии разворачивалась еще одна романтическая история любви. Племянница Генриха, Маргарита Дуглас, росла при дворе своего дяди как одна из ценных пешек в династической игре. Но, как и мать, по выражению ее будущей невестки, Марии Стюарт, Маргарита считала, что ее сердце принадлежит только ей одной. С Анной Болейн она делила нечто большее, чем просто покои королевы, стены которых были свидетелями опасных любовных игр. Закончатся ли они для Маргариты столь же печально?

Маргарита родилась в 1515 году, когда ее мать в отчаянии бежала из Шотландии и, что особенно важно, сразу после того, как мать пересекла границу с Англией. Она была англичанкой всего неделю, но эта неделя определила всю дальнейшую судьбу Маргариты. Согласно общепринятой практике, иностранцам в Англии, таким как оставшийся в живых молодой шотландский король, сводный брат Маргариты, было запрещено наследовать любую землю – не говоря уже о собственно английской земле. Таким образом, английское гражданство Маргариты привлекло к ней пристальное внимание в плане наследования английской короны.

Тем не менее первые десять или более лет своей жизни Маргарита воспитывалась как шотландская принцесса. Когда ей исполнилось пять лет, начались переговоры о ее возможном браке с рядом женихов. Но все изменилось, когда в 1527 году папа римский предоставил Маргарите Тюдор долгожданное расторжение брака с Ангусом, хоть и с оговоркой, что оно не повлияет на легитимность их дочери. Примерно в то же время Ангус забрал юную Маргариту Дуглас из-под опеки матери. Но в 1528 году сводный брат Маргариты Яков V сбежал из-под стражи своего отчима Ангуса и принял на себя управление страной.

Когда пришло известие о том, что Ангус объявлен вне закона как предатель, Маргарита скрывалась в замке Танталлон со своим отцом. Яков начал наступление на Ангуса с армией и назначил награду любому, кто вернет юную Маргариту (независимо от ее желания) под опеку матери. Дальше произошла драматическая сцена в лучших традициях семьи. Крича через реку Твид, по которой проходила англо-шотландская граница, Ангус вел переговоры о том, чтобы его дочери разрешили укрыться в Англии, вне досягаемости ее сводного брата. Около восьми месяцев Маргарита оставалась в своем первом убежище, замке Норхэм в Нортумберленде, затем еще год провела в Бервике, фактически под опекой – или, скорее, под защитой, из-за опасений, что ее могут схватить и вернуть в Шотландию, – своего крестного отца, кардинала Уолси.

К моменту смерти Уолси отец Маргариты, к счастью, полностью посвятил себя Англии. Маргарита отправилась на юг, ко двору Генриха VIII, а ее дядя отметил это событие, заказав для удивительно привлекательной 14-летней девушки пышный гардероб: платья из золотого бархата, черного атласа и парчи с пунцово-белой окантовкой. Маргариту поселили в поместье кузины Марии, к тому времени ставшей принцессой. Но когда через несколько лет Марию лишили всех привилегий и даже титула принцессы, Маргарита предстала перед судом в качестве главной фрейлины при новой королеве, Анне Болейн.

Верноподданнические чувства Маргариты, должно быть, переживали глубокий кризис. Она сохранила дружбу с Марией и католическую религию. Но, по-видимому, беспокойное детство в Шотландии кое-чему ее научило. Держа язык за зубами, она примкнула к группе образованных и авантюрных молодых людей при дворе Анны Болейн. Кроме того, она установила прочную связь с лордом Томасом Говардом, сводным младшим братом герцога Норфолка, сыгравшего столь странную роль во взлете и падении Анны.

В конце мая, через несколько дней после смерти Анны, Маргарита и Томас заключили тайный брак. В июне или начале июля 1536 года, вскоре после праздника Тела Христова, королю стало известно об этом романе – и это в тот момент, когда события только что облекли Маргариту сомнительным статусом предполагаемой наследницы ее дяди. Говарды, родственники Анны Болейн по материнской линии, принадлежали к достаточно известному и влиятельному роду, так что можно было предположить, что Томас мечтает о троне. Генрих приказал бросить молодоженов в Тауэр, а в его обвинительном акте о государственной измене говорилось, что Томас, женившись на девушке, «которая выдавала себя за законную дочь королевы Шотландской, мог претендовать на достоинство королевской короны». Был принят новый указ, гласивший, что неутвержденный брак с любым из ближайших родственников короля может быть объявлен изменой. Томас был приговорен к ужасной казни как предатель. Кроме того, новый указ провозглашал, что «женщина, совершившая преступление, подвергнется такому же преследованию и понесет такое же смертельное наказание, как и мужчина, совершивший подобное преступление».

Императорский посол Шапюи писал, что Маргариту может постичь участь женщины-изменницы – смерть через сожжение. Однако вскоре он отправил еще одно письмо, возвещавшее, что Маргарита «на данный момент помилована, поскольку совокупление не имело место». Защитником Маргариты, судя по всему, выступал Томас Кромвель, к которому были обращены ее пламенные уверения: «не думаю, что у меня остались какие-либо иллюзии» относительно Томаса Говарда. Ее мать, сестра Генриха, также отправляла из Шотландии мольбы отнестись к Маргарите снисходительно. Но момент, выбранный Маргаритой, оказался еще более неудачным: 23 июля Генрих узнал о внезапной смерти своего внебрачного сына Генри Фицроя, которого, по мнению многих при дворе, также мог назначить своим наследником.

Шапюи многозначительно заявил, что Маргариту не следует судить слишком строго, поскольку она ежедневно видела примеры такого поведения «в своем семейном кругу». Впрочем, Маргарита скорее следовала примеру своей семьи другим путем – подменяя мечты и желания реального мира литературными фантазиями.

Одним из самых ярких артефактов за всю историю куртуазной любви можно считать так называемую Девонширскую рукопись. Это антология стихотворений, которую собственноручно дополняли и передавали друг другу образованные молодые придворные, поначалу собиравшиеся в покоях Анны Болейн. Вопрос о том, внесла ли сама Анна непосредственный вклад в рукопись, дискуссионный: ответ на него, по всей видимости, отрицательный. Но она посеяла семена, из которых в дальнейшем выросли цветы. Молодые люди записывали в манускрипт стихи, которые произвели на них впечатление (более двух третей из 190 с лишним стихотворений принадлежат перу Томаса Уайетта), комментировали их и добавляли к ним стихи собственного авторства. Исследовательница Никола Шульман незабвенно назвала Девонширскую рукопись соцсетью своего времени. Она написала это примерно в 2010 году, но если бы делала это десять лет спустя, еще более подходящей аналогией мог бы стать чат в мессенджере.

Маргарита Дуглас была одной из самых активных составительниц рукописи – ее почерк появляется на протяжении всей антологии, наряду с почерком двух подруг. Двоюродная сестра Анны Болейн, Мэри Говард, дочь герцога Норфолка, была замужем за внебрачным сыном короля Генри Фицроем. На обложке переплетенной рукописи стоят ее инициалы – М. Ф., а стихотворение ее брата, графа Суррея, переписано ее рукой. Но еще больше стихов написано рукой Мэри Шелтон, еще одной двоюродной сестры Анны, чья мать приходилась сестрой Томасу Болейну. В одном из стихотворений ее фамилия (в форме «Шелтун») образуется первыми буквами каждой строфы. Под этим стихотворением – жалобой влюбленного о том, что он «страдает в печали», – Шелтон написала: «непрошенная услуга не требует никакой платы»[179].

Особая группа стихотворений, авторы которых будто общаются друг с другом, по-видимому, относится к периоду заключения Маргариты Дуглас и Томаса Говарда в Тауэре. Вероятно, эти стихи даже были написаны в заключении и передавались авторами друг другу при попустительстве тюремщиков. Критики обычно предостерегают от слишком упрощенного отождествления поэтического слова с реальностью. Для любого тюдоровского придворного поэзия была, по сути, показной практикой: доказательством остроумия, агитационным инструментом, призванным произвести определенный эффект. Однако здесь написанное слишком сильно совпадает с реальными событиями, чтобы его можно было попросту игнорировать.

Тяжелое положение заключенных молодоженов, вызванное неудовлетворенным желанием быть вместе, само по себе олицетворяло суть далекой, отрешенной куртуазной фантазии. Как писал Уайетт:

Кто больше жаловаться прав имеет,

Оплакивать печаль свою и боль,

Чем я, кто любит и любил,

Но получить любовь взамен не может?

Под одним из стихотворений, которыми они обменивались, были нарисованы две стрелы Купидона. Любовь должна была причинять боль. Но стихи, написанные будто бы от имени Маргариты, заявляют о непреходящей любви и, как следствие, трубят о неповиновении тем, кто заключил их в тюрьму. Поэзия также могла быть средством выражения того, о чем нельзя было безопасно говорить где-либо еще.

Я с легким сердцем рассказать могу всем вам

О счастье, что не выпадало ни одной из дам,

Как чувством воспылал ко мне один влюбленный.

Из всех, кто был рожден, он самый верный.

Ради меня он принимает боль смиренно,

И несмотря что днем и ночью, беспременно,

Одни страданья от меня он получает,

Его любовь ко мне совсем не угасает.

Дальше она заявляет, что в свою очередь поступает в полном соответствии с правилами любви, отдавая всю себя этому верному возлюбленному:

Кто ж помешает мне

Остаться с ним по праву,

Любить его и днем, и ночью,

Воздав ему за все страданья?

Это было заявление во славу самой любви, ставившее правила куртуазной любви выше правил, принятых в обществе. Маргарита показывает здесь вовсе не тот смиренный лик, с которым обращалась к своему дяде Генриху. Отвечая ей, Томас признает, что причина их проблем заключается в разнице их положения в обществе:

Как истинное чадо своего сословья

Без лишних слов вы от меня примите

Мое верное, честное и любящее сердце.

На самом деле Маргарита Дуглас нуждалась в том, чтобы доказать своему дяде-королю, что это именно ее сердце – верное, честное и любящее по отношению к самому Генриху. Кажется, ей это удалось: к концу года король достаточно растаял, чтобы заверить ее мать Маргариту Тюдор, что, если племянница «отныне будет вести себя как подобает», он будет к ней добр.

Что касается самой Маргариты Тюдор, она считала самым несчастливым свой третий брак в Шотландии: Генрих Стюарт, лорд Метвен, стал еще одним неверным мужем, который сорил ее деньгами, а сын Яков V не допускал ее к власти. В 1537 году ее жалобы наконец вызвали великодушный ответ брата. Ей следовало лишь рассказать английскому послу, в каких случаях с ней плохо обращался «лорд Маффин» (Метвен, который распространял слухи о том, что она снова выйдет замуж за Ангуса), и тогда Генрих обещал всецело поддержать ее.

Ее мечта вернуться на юг так никогда и не осуществится. Положение обеих Маргарит, матери и дочери, облегчалось лишь тем, что новости о них, добираясь до английского двора, доставляли удовольствие Генриху.

* * *

Девиз Джейн Сеймур в сане королевы гласил: «Обязана подчиняться и служить». Летом 1537 года Генрих ничего не жалел для беременной королевы: он даже приказал специально доставить ко двору перепелов из Кале, выполнив один из капризов будущей матери. Рождение долгожданного сына в сентябре окончательно укрепило ее положение.

Крещение младенца Эдуарда, как надеялась Джейн, предвещало примирение старого и нового. Одна сводная сестра ребенка, Мария, стала его крестной матерью, а другая, Елизавета, на торжественной церемонии несла крестильную сорочку. Таинство крещения исполнил архиепископ-реформатор Генриха (и Анны) Кранмер. Но через несколько дней Джейн заболела и умерла, и Генриху ничего не оставалось, как искренне оплакивать ее.

Если не для потомков, то для самого Генриха Джейн, родившая ему сына, останется самой значительной королевой; той, рядом с которой он будет похоронен. Как бы цинично это ни звучало, можно также предположить, что он просто не успел от нее устать… Но если бы Джейн продолжала жить, как мать сына Генриха она была бы поистине неприкосновенна.

Если появление Джейн ознаменовало для Маргариты Дуглас позор и заключение в тюрьму, то ее смерть позволила Маргарите вновь оказаться на свободе. Рождение Эдуарда означало, что она больше не была предполагаемой наследницей престола. Осенью 1537 года, когда Маргарита и Томас в Тауэре заболели лихорадкой, Маргариту отправили на лечение в Сионское аббатство.

Одно из поздних стихотворений Томаса Говарда во многом позаимствовано из «Троила и Крессиды» Чосера, а сам Томас и Маргарита фигурируют в нем главными героями. Оно пророчески изображает горе Троила из-за новости о ссылке Крессиды и намекает на его собственную трагическую судьбу:

Но когда ты к могиле моей подойдешь,

Помни: покоится там твой товарищ,

Ибо тоже любил я, хоть и был недостоин.

В действительности Томасу Говарду повезло меньше, чем Маргарите. Как писал его племянник граф Суррей:

Так умер нежный зверь, что непоколебимым был.

Охотно жизнь отдал, навек любовь утратив.

Узнав, что Томас умер от лихорадки, от которой сама она выздоровела, Маргарита восприняла эту новость «очень тяжело». Однако уже через год ее дядя снова внес ее потенциальный брак в свои дипломатические планы, равно как и браки своей невестки Мэри Фицрой и малолетней дочери Елизаветы. Да и самому королю Генриху пришло время задуматься о четвертой жене.

Ни у кого не было никаких сомнений в том, что Генриху снова нужно жениться. У него уже был один наследник, но не было «запасного», и он, будучи вторым сыном, скорее всего, считал эту ситуацию ненадежной. Но на этот раз судьба застала его врасплох: чтобы оправиться от шока, вызванного смертью Джейн, и согласовать подходящую новую невесту, потребовалось более полутора лет – достаточно долго, чтобы вызвать серьезное беспокойство при дворе. Во многом причиной такого промедления был сам Генрих и его собственные, до странности старомодные взгляды.

Что касается возможных претенденток, ходили слухи о герцогине Миланской Кристине, 16-летней племяннице Карла V. Известно, хоть и не вполне достоверно, что красивая и образованная Кристина заявила: если бы у нее было две головы, одна была бы в распоряжении короля Англии. Генриха привлекала кандидатура одной молодой вдовы, родственницы французского короля Марии де Гиз: по его заявлению, они с Марией должны были подойти друг другу, поскольку оба были недюжинного роста. Утверждалось, что высокая Мария добавила в лексикон Тюдоров еще одну крылатую фразу, возразив, что, хотя она и высокая, шея у нее короткая.

Мария действительно стала важным игроком в английских делах, но не так, как планировал Генрих. В мае 1538 года, к его негодованию, она вышла замуж за короля Шотландии Якова V, прибыв как раз вовремя, чтобы установить теплые отношения с Маргаритой Тюдор, свекровью, которая вместо этого могла стать ее золовкой. Маргарита так и не вернулась ко двору брата и умерла в Шотландии в 1541 году.

Любые планы на альтернативную кандидатку из Франции разбивались о настойчивое требование Генриха встретиться со всеми женщинами лично – он предложил привезти их всех в Кале, чтобы он мог выбрать ту, что понравится ему больше всех. Французскому послу удалось его пристыдить, спросив, не хочет ли он также сравнить их всех в постели и так ли, по его мнению, вели себя король Артур и рыцари Круглого стола. Оставалась возможность политического союза, к которому всегда склонялся Кромвель, – не с одной из стран католической Европы, а с немцами-протестантами на севере. Речь шла о браке с Анной Клевской. Ее брат, герцог Клевский, незадолго до этого отказался присоединяться к протестантскому союзу – Шмалькальденской лиге. Но их старшая сестра была замужем за одним из лютеранских лидеров, герцогом Саксонским. Все это было достаточно неплохо. Но была ли достаточно хороша Анна? Один из английских послов, отправленный с частными указаниями от Кромвеля доложить о «красоте и качествах Анны… ее формах, росте и цвете лица», сообщил, что «по лицу, как и по всему телу» Анна превосходила Кристину Миланскую, «как золотое солнце превосходит серебряную луну». В марте 1539 года начались переговоры.

Это был единственный из шести браков Генриха, в котором он пытался следовать королевским нормам, составляя партию исходя из политической целесообразности. При этом он отправил к немецкому двору своего придворного художника Ганса Гольбейна, чтобы заполучить портрет Анны. Но именно в скромном, но привлекательном образе, созданном Гольбейном, который намеренно, но злополучно скрыл длинный нос Анны, были посеяны первые семена беды.

Следующая партия английских послов отмечала, что Анна, как и ее младшая сестра, которая была дополнительной кандидаткой, были настолько тщательно замаскированы громоздким немецким парадным платьем, что мало что у них можно было разглядеть. «Неужели вы бы хотели увидеть их обнаженными?» – парировал на это немецкий посол. Не остался незамеченным и недостаток образования Анны: она умела читать и писать на родном языке, но совсем не знала иностранных; проводила время за шитьем, а не за карточными играми; ее мало интересовали «веселые пиры», составлявшие одно из традиционных «английских увеселений». Более того, немцы считали «поводом для упреков в легкомысленности», если знатная дама хоть немного разбиралась в музыке – одном из главных способов распространения куртуазной традиции.

Однако официальные сведения, возможно подтасованные Кромвелем, настаивали на том, что Анна была серьезной, доброй и смиренной дамой. По сути, этот портрет напоминал… Джейн Сеймур. Кромвель наверняка прекрасно помнил, что Генриха уже бросало от Екатерины к Анне Болейн, а потом к Джейн – от грусти к веселью и обратно. Быть может, он созрел для нового броска? Или, быть может, он бессознательно преисполнился ожиданиями от еще одной королевы по имени Анна, которая, как он, возможно, надеялся, принесет с собой всплеск заморской культуры.

В октябре 1539 года Анна Клевская начала свое неспешное путешествие в Англию. Но уже с момента ее прибытия 27 декабря стало ясно, что дела не пойдут гладко.

Высланные ей навстречу английские придворные повторили эти слова: добрая и смиренная. И далеко не глупая, способная быстро выучиться английским манерам…

Надежды Генриха были велики. Может быть, поэтому он принял решение «взлелеять любовь», преподнеся своей невесте сюрприз в дороге.

Исследователи Тюдоров спорят, на самом ли деле Анна Клевская была неуклюжей и невзрачной фламандской кобылой, как отозвался о ней Генрих. Как бы то ни было, она никоим образом не соответствовала мечтам о желанной куртуазной даме, к приезду которой Генрих готовился, оттачивая свои музыкальные навыки и пополняя запасы роскошных предметов искусства. Отправившись в Рочестер, переодетый Генрих в окружении группы придворных ворвался в покои Анны, когда она наблюдала за травлей быка[180] из окна. Он заявил, что ему нужно доставить подарок от короля, и попытался поцеловать ее. Любой английский придворный мог (и должен был?) сообщить Анне, что Генрих питал страсть к маскировке и переодеваниям, хотя его недюжинный рост – а к тому времени и вес – делал его легко узнаваемым. Ей вполне могли бы заранее объяснить, что это один из прекрасно известных сюжетов из мифологии куртуазной любви. Когда Анна оттолкнула его и не проявила любовь, разоблачив его маскировку, Генрих пришел в ужас. По словам одного из очевидцев, он немедленно удалился, так и не подарив ей привезенных соболей, украшенных драгоценными камнями.

Маргариту Дуглас, теперь полностью реабилитированную, назначили главной из шести «великих фрейлин», сопровождавших будущую королеву. Но когда королевская свита двинулась обратно в Гринвич, Генрих поделился с окружавшими его мужчинами, которым было известно о запланированном браке, своим личным мнением на этот счет: «И что вы теперь скажете об этой женщине? Неужели вы находите ее столь достойной и красивой, как о ней сообщали?»

Когда Кромвель, спланировавший эту партию, с нетерпением спросил, нравится ли королю его невеста, тот с горечью ответил: «Она совсем не так хороша, как о ней говорили». И хотя Кромвель, возможно, еще не понял этого, король уже искал пути к отступлению. 3 января на официальной встрече в Блэкхите Генрих и Анна нарядились в золотую парчу. Но свадьба, назначенная на следующий день, не состоялась.

Генрих метался, как рыба на крючке, и созвал Тайный совет, чтобы найти какой-нибудь законный способ с него соскочить. Единственная лазейка: была ли Анна заранее связана брачным договором с сыном герцога Лотарингского? Ей предстояло подписать официальное заявление о том, что такого договора не было. И она его подписала. Генрих понимал, что из этой ситуации нет другого выхода, кроме как устроить «всемирное смятение», толкнув брата Анны в лагерь императора. «Неужели нет другого средства, – тщетно вопрошал он, – кроме того, что мне придется против воли подставить шею под ярмо?» Другого средства не было, и 6 января Генрих с Анной Клевской поженились.

Брачные торжества устроили по обычному королевскому образцу: пиршества, маскарады и «разнообразные забавы». То, что произошло потом, в спальне, обернулось таким же провалом, каким, по утверждению Екатерины Арагонской, была ее спорная брачная ночь с Артуром почти сорок лет назад. На следующее утро на вопрос трепетавшего Кромвеля, как все прошло, Генрих ответил: «Она мне и так не очень нравилась, но теперь нравится гораздо меньше. Ибо я ощупал ее живот и грудь, и, насколько я могу судить, она не может быть девицей». Впрочем, мы можем не обращать особого внимания на это высказывание, поскольку любое реальное подозрение относительно девственности Анны было бы серьезным делом и получило бы гораздо больше внимания. Но вся суть заключалась в том, что Генрих сказал дальше. «Когда я их ощупал», это понимание «настолько поразило меня в самое сердце, что у меня не осталось ни воли, ни смелости продвигаться дальше».

Следует помнить, что Генриху на тот момент было уже 48 лет, он был нездоров и страдал от ожирения, а обхват его талии стал почти на полметра больше, чем раньше. Не забудем и то, как несколько лет назад о его мужественности язвительно отзывались Анна Болейн и ее брат. Но нужно также помнить, что важнейшим элементом любого брака была консумация. «Я оставил ее той же доброй девой, какой встретил», – решительно добавил король.

Генрих повторил попытку на третью и четвертую ночь, без особого интереса проконсультировался с врачами и заявил им, что тело Анны настолько «отвратительно», что ни при каких обстоятельствах не сможет «спровоцировать или побудить» его к каким-либо действиям. Впрочем, в доказательство того, что дело не в его потенции, он заявил, что у него было duas polles nocturnas – два ночных семяизвержения. С этой тревожной клинической ноты начался путь Анны Клевской в сане королевы Англии.

Анна стремилась добиться успеха в этой роли. Как и Джейн Сеймур до нее, она была готова пойти на риск и спровоцировать гнев Генриха, вызвав его детей в суд. Как и Анна Болейн, она сопровождала его на первомайских поединках; хотя выступать в ее честь ему, по-видимому, мешала не только открытая рана на ноге, так и не зажившая после давнего рыцарского турнира.

Но вскоре между Анной и ее фрейлинами произошел весьма показательный разговор. Им не терпелось выспросить, не беременна ли она. В ответ на их наводящие вопросы Анна рассказала, что каждую ночь, ложась с ней в постель, король целует ее в знак приветствия и прощания. Фрейлины ответствовали: чтобы заделать герцога Йоркского, нужно кое-что посерьезнее. Могла ли Анна действительно быть такой наивной? Представляется более вероятным, что в своем несостоятельном положении она отчаянно металась, выбирая, что и кому лучше всего сказать, или даже (учитывая ее незнание английского!) что весь этот разговор был удобной выдумкой тюдоровских придворных. У них были все основания полагать, что никакой консумации так и не произошло.

Что касается короля, то он услышал утешительную, но в конечном итоге горькую истину от Энтони Денни, своего камергера стула и ipso facto[181] – доверенного лица. «Положение монархов… в вопросах брака гораздо хуже, чем положение бедняков», – с сочувствием сказал Денни хозяину. И если «бедняки обычно живут по своему выбору и пользуются свободой», то монархи «берут то, что им приносят другие».

Или не берут – в зависимости от обстоятельств. Болезненный процесс избавления Генриха от брака, устроенного Томасом Кромвелем, будет стоить последнему головы. В июне 1540 года всесильного помощника короля признают «самым лживым и коррумпированным предателем, обманщиком и подрывателем» власти Генриха. И, возможно, он останется в живых до конца июля лишь для того, чтобы оказать королю последнюю услугу, положив конец его браку с Анной Клевской[182].

24 июня Анну заставили покинуть зал суда. 6 июля (когда антикромвельская партия была на подъеме) ей сообщили, что короля Генриха все еще беспокоит вопрос о предварительном брачном договоре с сыном герцога Лотарингского. От нее требовалось дать согласие на расследование этого дела. Решение было предопределено. К вечеру 9 июля Анна больше не могла называться королевой.

На суде она вела себя благоразумно и практически не оказывала сопротивления, всецело подчинившись «доброте и благоусмотрению» Генриха. Безусловно, в ее распоряжении не было никакого оружия, с которым можно было бы сражаться; кроме того, она помнила судьбу Анны Болейн и то, как мало плодов принесли усилия Екатерины Арагонской. В качестве награды Анне был присвоен почетный титул «дорогой сестры» короля. У нее хватило смелости написать брату в Клеве с сообщением о том, что брак расторгнут, и вернуть Генриху обручальное кольцо, которое ознаменовало их «мнимый брак», «с пожеланием, чтобы оно было разбито вдребезги как нечто, у чего она не знала ни силы, ни ценности». Нам хочется верить, что в предстоящие годы Анна Клевская стала счастливой хозяйкой своей судьбы. Но факты свидетельствуют о том, что всю оставшуюся жизнь она не переставала оплакивать утраченный сан королевы.

Тем временем Генрих уже был без памяти влюблен (увлечен? охвачен похотью?) в одну из фрейлин Анны Клевской. Это была Кэтрин[183] Говард, юная кузина Анны Болейн.

Пятый брак Генриха VIII, без сомнения, имел эмоциональную основу, по крайней мере с его стороны. Король был буквально одурманен своей «драгоценной», но, похоже, не чувствовал необходимости выражать свою привязанность на куртуазном языке. Если куртуазная любовь в итоге была фантазией, основанной на власти, то между королем и кокетливой девушкой-подростком не возникало никаких вопросов и претензий относительно баланса сил.

И все же Кэтрин, как и ее родственница Анна, хоть и другим путем, стала такой же жертвой куртуазной фантазии, до сих пор сохранявшей свое могущество.

15

«Сердце мое замирает»: 1540–1547 гг.

Утверждалось, что Генрих, испытывая отвращение к Анне Клевской, «предался фантазиям» о Кэтрин, как только впервые увидел ее. Клан Говардов, родственников Кэтрин, выдвинул ее кандидатуру для нового брака Генриха как альтернативу Клевской, предложенной Томасом Кромвелем. К началу лета 1540 года уже вовсю разворачивался полноценный роман Генриха с Кэтрин.

Брак с Анной Клевской был официально расторгнут парламентом 12 июля; Кромвеля казнили 28-го; в тот же день во дворце Отлендс в Суррее Генрих сочетался браком со своей «драгоценной» Кэтрин. Выбранный ею девиз гласил: Non autre volonté que la sienne – «Никаких других желаний, кроме него».

След, который Кэтрин Говард оставила в истории, почти всегда ассоциируется с ее сексуальностью и крайней молодостью. На молодость ссылались в оправдание ее воображаемых измен. Молодость и, возможно, глупость, поскольку ее отношения с мужчинами в основном представляют не как всепоглощающую страсть взрослого человека, а как беспечную неспособность подростка понять, что любые действия имеют последствия. Даже ее миниатюрный рост будто бы взывал к покровительству. Тем не менее сохранились свидетельства того, что она хотя бы в какой-то степени пыталась соответствовать требованиям королевского сана. Она прикладывала усилия, чтобы сблизить дочерей Генриха с ним (несмотря на некоторые первоначальные трудности с падчерицей Марией, которая была на несколько лет старше Кэтрин). Она по-королевски ходатайствовала за Томаса Уайетта, который был в итоге освобожден из Тауэра: на неблагоприятных и весьма необычных условиях он примирился со своей женой Элизабет Брук, которую связывало с Говардами отдаленное родство. В следующем году Уайетт умер от болезни, не дожив до сорока лет и дважды избежав топора, нависшего над его головой. Однако проблема Кэтрин заключалась не в ее благих намерениях, а в ее прошлом, хранившем тайны, неизвестные Генриху.

Дату рождения Кэтрин Говард мы не знаем. Знать ее было бы нелишним, поскольку превратности сомнительной репутации отчасти зависят от того, обвенчалась ли она с Генрихом в подростковом возрасте или сравнительно зрелой (по меркам тюдоровской эпохи) и, следовательно, более ответственной молодой женщиной. Диапазон возможных дат простирается с 1518 по 1525 год, но более вероятны годы с 1521-го по 1523-й. Как и Анна Болейн, она была одной из племянниц великого герцога Норфолкского, у нее было девять братьев и сестер, и она принадлежала к одной из второстепенных ветвей разраставшегося родословного древа. Кэтрин появилась при дворе в конце 1539 года с превеликой «радостью и желанием».

В подростковом возрасте она провела восемь лет в поместьях своей сводной бабки, вдовствующей герцогини Норфолкской, в местечке Хоршем в Сассексе и в Ламбете. Впрочем, как выяснилось позже, герцогиня исполняла обязанности опекунши юной Кэтрин лишь весьма эпизодически. Практически не сохранилось свидетельств того, что Кэтрин занималась книжным обучением, но одно было точно сделано, вероятно, с целью подготовить ее к придворной карьере: для обучения Кэтрин музыкальной грамоте и игре на верджинеле был нанят некий Генри Мэнокс.

Позже Мэнокс скажет, что влюбился в нее, но существует две точки зрения на то, что происходило дальше. Кто-то воспринимает Кэтрин как кокетливого подростка, кто-то видит в ней юную жертву насилия. Имела место определенная сексуальная прелюдия – позже Мэнокс утверждал, что «ощупывал ее лоно, которое я узнаю среди сотни других». Узнав об этом, герцогиня «дважды или трижды ударила» девушку и запретила ей оставаться с учителем наедине. Но Мэнокс не лишал Кэтрин девственности. Это сделал молодой родственник Говардов, некий Фрэнсис Дерем, который тоже попал в поместье герцогини и быстро стал вхож в девичьи покои.

Как выяснилось позже, по ночам группа молодых людей проникала в запертую женскую опочивальню с помощью украденного ключа. Они приносили с собой «вино, клубнику, яблоки и другие лакомства для доброго пиршества». Под покровом ночи дело выходило далеко за рамки дружеской пирушки. Другие участники этих встреч позже свидетельствовали, что Кэтрин и Дерем, лежа на одной из общих кроватей, «приникали друг к другу клювами [губами], как два воробушка». Еще один свидетель утверждал, что видел, как Дерем поднимал платье Кэтрин «выше пупка». Некая Элис Рестволд описывала постоянное «пыхтение и сопение». Сама Кэтрин позже признавалась, что Дерем лежал с ней обнаженным «и использовал меня по-разному, как это делает любой мужчина со своей женой, много раз». Эти двое действительно считали и называли друг друга мужем и женой. Вне себя от ревности Мэнокс поставил герцогиню в известность, но ее недовольство «плохим поведением» пары далеко не дотягивало до реального осуждения их морального облика.

Когда Кэтрин стала появляться при дворе, интрижка вроде бы забылась, и никто из ее родственников не видел препятствий для того, чтобы свести ее с королем Генрихом. Но немало людей знали о ее прошлом, о котором до поры до времени не подозревал король. Некоторые из них мечтали закрепиться при дворе новой королевы Кэтрин в стремлении нажиться; их перешептывание в лучшем случае содержало не более чем глупую болтовню, в худшем – попытки шантажа.

Самым опасным среди этих людей, по крайней мере так представляется сегодня, был хвастливый Фрэнсис Дерем. Когда один из церемониймейстеров королевы, мистер Джонс, адресовал Дерему упрек за то, что он допускает вольности, разрешенные только членам Тайного совета, тот похвастался: «Я был членом Совета королевы еще до того, как он [Джонс] с ней познакомился, и буду состоять в нем после того, как она его позабудет». Тем временем против Кэтрин копились гораздо более серьезные улики.

Знакомство Кэтрин с Мэноксом и Деремом имело место до ее брака с королем, а утаивание от будущего мужа всей правды о своей прежней жизни еще не было преступлением. Но прежде чем двор в 1541 году отправился на север, Кэтрин позволила себе опасную близость с одним из придворных Генриха (к тому же одним из ее дальних родственников по материнской линии), молодым красавчиком Томасом Калпепером.

Калпеперу было около 25 лет, и он пользовался благосклонностью короля. В одном из источников утверждается, что он унаследовал место Генри Норриса (что вряд ли можно счесть успехом, учитывая судьбу Норриса). Но прошлое самого Калпепера можно назвать весьма сомнительным. Незадолго до описываемых событий некто с таким же именем (которое также совпадало с именем его старшего брата) был помилован, после того как, по всей видимости, изнасиловал жену смотрителя парка, пока «по его приказанию ее удерживали трое или четверо его самых распутных слуг». Это еще один пример сильного классового неравенства, лежавшего в основе рыцарского кодекса, который распространялся лишь на знатных дам.

Перемещение королевского двора на север запомнилось тем, что послужило поводом для нескольких частных встреч между Калпепером и королевой Кэтрин: на лестнице, ведущей в опочивальню королевы в обители Темпл-Брюэр; за запертой дверью королевских покоев в замке Понтефракт; четырехчасовой разговор в замке Гейнсборо Олд-Холл неподалеку от Линкольна. Этим встречам способствовала и сохраняла их конфиденциальность Джейн, леди Рочфорд, вдова Джорджа Болейна. В обвинительном акте против Кэтрин утверждалось, что «эта сводница, леди Джейн Рочфорд», содействовала одной из встреч Кэтрин с Калпепером, которая продолжалась с 11 ночи до 3 утра, в «тайном и гадком месте» – в уборной.

Вердикт истории, вынесенный королеве Кэтрин, основывается не столько на отчетах об этих встречах, сколько на ее письме, обращенном Калпеперу. Но даже это письмо может иметь две трактовки.

В письме Кэтрин пишет, что «никогда и ничего так не жаждала, как увидеть вас и поговорить с вами». Однако существует предположение, что в основе этого заверения не страсть, а срочное дело, которое им нужно было уладить, – даже что Калпепер угрожал Кэтрин сообщить королю о ее прошлых неосмотрительных поступках.

Возможно, подобным образом можно интерпретировать и другую фразу: «Я всегда буду верить, что ты будешь таким, как обещал мне». Даже подпись – «Ваша, пока я жива» – соответствовала эпистолярным стандартам того времени. Письма в то время нередко представляли собой упражнение в литературных играх, а фразы о чрезмерной привязанности попадали туда из риторики или поэзии. И Кэтрин Говард, и Томас Калпепер позже клялись, что не консумировали свои отношения, – хотя Калпепер позже признал, что намеревался «сделать недоброе» с ней «и что королева имела те же намерения» в его отношении, – и историки склонны им верить.

Жизнь при дворе, эта шаткая пирамида влияний и покровительств, помимо секса подразумевала немало причин, по которым молодой человек желал бы сблизиться с королевой. А более высокое положение Кэтрин – как и необходимость соблюдать секретность, посредничество леди Рочфорд и даже то, что Калпепер называет себя больным (тоскующим из-за любви), – как нельзя лучше вписывается в куртуазную традицию. Те, кто возразит, что Кэтрин Говард была недостаточно образованна, чтобы постичь все тонкости куртуазной игры, игнорируют тот факт, что куртуазная поэзия часто принимала форму песни. А если есть что-то, что мы знаем о Кэтрин наверняка, так это то, что она была обучена музыке (Мэноксом!).

Если воспринимать важнейшее письмо Кэтрин Калпеперу как упражнение в риторике куртуазной любви, то оно лишь демонстрирует, насколько вульгарной со временем стала возвышенная мечта. Трудно примирить с этой теорией лишь одну строчку: «От мысли, что я не могу всегда быть в твоей компании, сердце мое замирает». Быть может, таким образом Кэтрин просто неуклюже пыталась играть в куртуазную игру. Но потратить четыре часа исключительно на разговоры? В уборной? Трудно представить себе такую беседу.

Любопытную роль в этом спектакле сыграла леди Рочфорд: она посоветовала молодой королеве «разрешить мужчинам почитать ее» (поскольку они все равно собирались это делать), поощряя встречи с Калпепером, который «не имел в виду ничего, кроме честности». Но Кэтрин, по всей видимости, отвергла эту идею, наказав леди Рочфорд избегать дальнейших встреч с Калпепером, поскольку у нее нет желания заниматься такими «легкомысленными делами».

Однако непосредственная опасность для Кэтрин исходила не от Калпепера, не от леди Рочфорд и даже не от Дерема, а от одной из фрейлин, с которыми она жила в «девичьих покоях» в имении своей бабки. Девушка стремилась занять место поближе к королеве, что позволило бы ей разделить «великую судьбу» бывшей соседки по комнате. Она рассказала о прежнем «легком поведении» королевы своему брату, а тот (религиозный реформатор, враждебный консервативной фракции Говарда) сообщил об этом Кранмеру. У пришедшего в ужас архиепископа не было другого выбора, кроме как действовать.

2 ноября, когда Генрих отправился на мессу, он нашел на скамье письмо, оставленное Кранмером, в котором описывалось поведение Кэтрин до брака. Первой реакцией короля было недоверие; но в последующие дни разоблачения посыпались, как карты из карточной колоды. Вызванный на допрос Мэнокс поведал, как он убеждал Кэтрин «дать почувствовать твою тайну», и она согласилась, если это сделает его счастливым. Дерем, которого также привели, рассказал, как часто они спали в одной постели – «шесть или семь раз… обнаженными»; и, что особенно важно, когда он попал ко двору королевы, он надеялся снова установить с ней отношения. Ночью 6 ноября Генрих оставил Кэтрин в Хэмптон-Корте и отправился в Уайтхолл на специально созванное заседание Тайного совета. Сообщалось, что он выслушал разоблачения Кэтрин со слезами и просил дать ему меч, чтобы казнить ее собственными руками. Но худшее было впереди. 11 ноября, вероятно под пытками, Фрэнсис Дерем дал показания против Томаса Калпепера. Три дня спустя свита Кэтрин была распущена, а сама она была доставлена в Сионское аббатство. На допросе она призналась в трех тайных встречах с Калпепером, хотя и отрицала «под присягой», что он прикасался к «какой-либо обнаженной части ее тела», кроме ее руки, которую поцеловал по окончании встречи в уборной, заявив, что он «не предполагает дальнейшего». В тот же день Калпепера доставили в Тауэр. Генриха вновь предал один из самых близких ему людей, как Ланселот предал Артура.

Сообщалось также, что, как только прошла первая вспышка ярости, Генрих был склонен проявить милосердие. Под следствием Кэтрин сетовала, что она была слишком «ослеплена желанием мирской славы», чтобы рассказать Генриху о своих «прежних ошибках», но отрицала причастность к Калпеперу. И в конце концов, если бы она была замужем за Деремом (а обещание и консумация составляли обязательный предварительный договор), то она никогда бы не вышла замуж за короля и поэтому не могла бы ему изменить. Ходили слухи, что казнь могут заменить на тюремное заключение, расторжение королевского брака или даже полное прощение.

С момента обвинения Анны Болейн до ее казни прошло чуть больше двух недель; в случае с Кэтрин – два месяца. Дерем и Калпепер были казнены 10 декабря (приговор Калпеперу был смягчен до обезглавливания, но Дерем перенес весь ужас повешения, потрошения и четвертования). Акт о государственной измене Кэтрин Говард был подписан только в конце января 1542 года, а в феврале ее и Джейн Рочфорд приговорили к смертной казни.

Вполне возможно, что к судебным обвинениям против Кэтрин подтолкнули Генриха религиозные радикалы, доминировавшие в Совете, позаботившись о том, чтобы она так и не предстала перед судом лично. Отныне по закону любой женщине было запрещено вступать в брак с королем, не сообщив об ошибках своего прошлого. Лорд-канцлер с беспокойством отметил в парламенте, что Кэтрин, таким образом, «не имела возможности оправдать себя», но на самом деле она, кажется, ничего и не добивалась – отказалась даже от открытого суда. 10 февраля Кэтрин была доставлена из Сионского аббатства в Тауэр, а 13 февраля 1542 года – обезглавлена топором: французских мечников в этот раз не приглашали. Шапюи слышал, что накануне вечером она попросила принести в ее комнату колоду палача, чтобы потренироваться и сделать все как надо. Так и произошло: один из очевидцев записал, что она закончила жизнь «самой благочестивой христианкой». Один из мифов, содержащихся в испанской «Хронике», гласит, что перед смертью она выкрикнула в романтическом, но самообличающем духе, что умирает королевой, но предпочла бы умереть женой Калпепера.

Шапюи отмечал, насколько сильно горевал Генрих накануне казни Кэтрин, выказывая «большее сожаление по поводу ее утраты, чем по поводу разводов, ошибок и утрат предыдущих жен». Возможно, как проницательно заметил посол, это было связано с тем, что у короля, как и в случае с Джейн, еще не было на очереди другой кандидатки. Но, возможно, король оплакивал смерть самой любви – или утрату своей роли преданного любовника.

Жестокость падения и казни Кэтрин еще раз продемонстрировала, к каким плачевным результатам может приводить романтическая любовь и что в эпоху, когда реальная власть почти всегда принадлежала мужчине, именно женщина должна была за это платить. И хотя это меркнет на фоне других преступлений Кэтрин Говард, она оказалась втянутой в еще одну драматическую и потенциально смертельную историю любви, в центре которой находилась Маргарита Дуглас.

Маргарита занимала видное место в свите Кэтрин и была одной из четырех фрейлин, сопровождавших ее в роковом путешествии на север. Пока Кэтрин без особого умения еще восседала на троне, Маргарита снова влюбилась. Она позволила себе романтическую привязанность к еще одному из клана Говардов: Чарльзу, брату малолетней королевы Кэтрин и племяннику того самого Томаса Говарда (он был ненамного младше дяди), с которым у Маргариты случился предыдущий роман.

Эта новость облетела двор в ноябре 1541 года, причудливо (или показательно) сопровождая предположения об изменах Кэтрин. 10 ноября, всего через три дня после того, как архиепископ Кранмер допрашивал королеву, Шапюи сообщил в письме Марии Венгерской, что Чарльзу Говарду «отказано появляться в королевских покоях», и на следующий день после того, как он был «изгнан со двора без объяснения причин», в дело вмешался французский посол.

Горькое разочарование короля в двух королевах, происходивших из династии Говардов, явно не способствовало прощению Чарльза, но реальная проблема вновь заключалась в том, что потенциальная претендентка на престол помышляла о несанкционированном браке. К счастью, эти помыслы не зашли слишком далеко. Чарльз бежал за границу, а Маргарите приказали отправиться в имение герцога Норфолка в Кеннингхолле вместе с подругой (и соавтором Маргариты по Девонширской рукописи), дочерью Норфолка Мэри. Это было мягкое наказание. Возможно, горе и разочарование Генриха в Кэтрин побудили его проявлять милосердие в случае не столь серьезных прегрешений.

Государственный секретарь поручил Кранмеру «заявить [Маргарите], как неосмотрительно она унизила себя перед Королевским Величеством, связавшись, во-первых, с лордом Томасом, а во-вторых, с лордом [!] Чарльзом Говардом; в связи с чем вам следует благоразумно обвинить ее в излишней легкомысленности и, наконец, посоветовать ей в третий раз проявлять осторожность».

В дальнейшем Маргарита еще несколько раз оказывалась в изгнании по решению властей, в том числе и по вопросу о несанкционированных браках. Но, в отличие от других женщин, оставивших след в истории куртуазной любви, ей каждый раз удавалось выйти сухой из воды. Уже следующим летом она вновь вернулась к королевскому двору при шестой королеве Генриха Екатерине Парр, причем ни больше ни меньше – фрейлиной, несшей шлейф невесты на церемонии венчания, которая без лишнего шума состоялась в часовне Хэмптон-Корта 12 июля 1543 года.

Предки Екатерины Парр, происходившей из известной семьи придворных, жили по обе стороны старого разделения земель на владения Йорков и Ланкастеров. Ее отцу Томасу Парру еще в 1516 году было поручено сопровождать Маргариту Тюдор, бежавшую из Шотландии на юг; ее мать Мод Грин была наследницей значительных земель на севере.

Еще важнее то, что Мод была одной из фрейлин Екатерины Арагонской: первая королева Генриха почти наверняка стала крестной матерью последней. В 1517 году, когда Екатерине Парр было пять лет, ее отец умер от чумы. Мод так и не вышла замуж повторно. Сохраняя близкую дружбу со своей госпожой-королевой, она заслужила репутацию наставницы молодежи по добродетели, эрудиции, знанию языков и куртуазных манер. Если первые две жены Генриха были умными и образованными женщинами, то последняя могла бы составить с ними трио.

Незадолго до того как Екатерина Парр привлекла внимание Генриха, ей исполнилось 30 лет, и она на тот момент уже дважды овдовела. В 17 лет она вышла замуж за знатного и обеспеченного сэра Эдварда Берга, но он умер после четырех лет бездетного брака. Через несколько месяцев она снова вышла замуж за Джона Невилла, лорда Латимера, вдовца с двумя детьми на 20 лет старше ее. Его обширная семья была одной из самых влиятельных на севере страны, но в жизни Джона наступили трудные времена.

Лорд Латимер был одним из главных действующих лиц католического «Паломничества благодати», но впоследствии покинул мятеж и вернулся на сторону короля, оставив Екатерину подавлять гнев повстанцев в замке Снейп, их поместье в Йоркшире. Сама Екатерина к тому времени, возможно, уже перешла из католической веры своих родителей и королевы-крестной в отъявленный протестантизм. В более позднем возрасте она ярко описала процесс обращения своего «упрямого, неумолимого и несговорчивого сердца», однако не указала, когда именно это произошло. Но именно ее протестантские связи, по всей видимости, сыграли важную роль в избавлении ее мужа от серьезного наказания после подавления восстания.

В марте 1543 года Латимер умер. Есть основания полагать, что два первых брака Екатерины были заключены скорее по велению рассудка, чем по любви. В третий раз ей должно было повезти? Впрочем, мужчиной, который пришелся ей по душе, оказался вовсе не стареющий король Генрих. Это был Томас Сеймур, удалой брат погибшей королевы Джейн. И хотя он был лишь четвертым сыном в семье, брак его сестры с королем и успешное рождение наследника обеспечили ему стремительное возвышение, а сам Генрих радостно восхвалял «способности» и «значительные заслуги» Томаса, а также его «похотливость и молодость».

Позже Екатерина напишет Сеймуру: «Я была полна решимости… обвенчаться с тобой прежде любого мужчины, которого я знаю». Но существовала сила, перед которой не устояла бы даже самая решительная женщина, и это была воля короля.

Интерес Генриха к Екатерине вовсе не был предрешен. Ходили разговоры о том, что он снова вернулся к мысли об Анне Клевской, обратил взор на даму по имени Энн Бассетт или Элизабет Брук, жену Томаса Уайетта, которая вскоре овдовеет (хотя Шапюи упоминает о ней как о «довольно юном существе», поэтому не исключено, что речь шла о племяннице Уайетта). Нам почти ничего не известно об ухаживаниях Генриха в отношении Екатерины Парр, если это можно так назвать. Она приняла руку и сердце короля, будучи уверенной, что на то воля Божия, а также, по-видимому, в надежде на то, что ее возвышение может сыграть реальную роль в продвижении религиозной реформы. Она писала Сеймуру о своих тяжелых сомнениях. Но в конце концов «своей милостью и благостью [Бог] сделал возможным то, что казалось мне невозможным: заставил меня полностью отречься от своих желаний и с готовностью следовать Его воле».

В любом случае ей было бы очень нелегко сказать «нет».

12 июля, всего через несколько дней после венчания, влиятельный государственный секретарь Генриха Томас Ризли (бывший товарищ Кромвеля, при этом консерватор в религиозных вопросах) писал, что Екатерина «по добродетели, мудрости и мягкости наилучшим образом подходит его Высочеству, и я уверен, что у его Величества никогда не было жены, более благоугодной его сердцу, чем она». Исторически сложилось, что Екатерину изображали скорее сиделкой, чем женой короля, которого в худшие дни приходилось возить по его дворцам в кресле-коляске. Но на самом деле она, вероятно, даже надеялась родить ему детей. Один иностранный гость описывал ее «живую и приятную внешность» и великолепное платье из пунцовой парчи, отороченной золотом, а королевская финансовая отчетность свидетельствует о ее страсти к обуви, цветам и благовониям.

В честь венчания не проводили никаких грандиозных церемоний – ни речной процессии, как у Анны Болейн, ни, разумеется, коронации. Но (отчасти из-за лондонской эпидемии чумы, продолжавшейся всю осень) они провели вместе очень продолжительное время, часть которого с ними были и дети Генриха. Мария была всего на четыре года моложе Екатерины и придерживалась совершенно других религиозных убеждений, но их родственная связь через Екатерину Арагонскую способствовала их сближению. В конечном итоге Екатерине удалось наладить отношения со всеми членами семьи Генриха: не только с Эдуардом, желанным наследником, который заботливо воспитывался в собственном доме и в письмах обращался к Екатерине как к «дражайшей матери», но и с Елизаветой, чью не по годам сильную любовь к учебе поощряла Екатерина. До сих пор Елизавета брала уроки у гувернантки Кэт Эшли и, возможно, изредка – у наставников Эдуарда, но теперь, когда она полностью овладела грамотой, ей были назначены собственные наставники.

В начале 1544 года был принят новый Закон о престолонаследии, заменивший собой редакцию 1536 года. Отныне «исключительно от веления и воли Всемогущего Бога» зависело, будут ли у короля дети от шестой королевы и будут ли когда-либо собственные дети у шестилетнего Эдуарда. Если же этого не произойдет, преемственность права на престол после Эдуарда восстанавливалась за Марией, а после нее – за Елизаветой.

Весной 1544 года произошло еще одно важное событие. Как и в начале своего правления, Генрих решил развязать войну – снова в союзе с Габсбургами и против французов. И так же, как он когда-то оставил руководить Англией Екатерину Арагонскую, в этот раз он поручил страну новой королеве Екатерине Парр. Как заявил Тайный совет 7 июля, «Его Величество Король принял решение в свое отсутствие назначить регентом Ее Высочество Королеву». Екатерине был предоставлен совет из пяти человек, но решения короля принимались от ее имени.

В одном из писем Генриху во время его отсутствия Екатерина пишет: «Я бы так хотела, чтобы рядом были вы, столь желанный и любимый мной, что не могу ничем спокойно наслаждаться, пока не получу известие от Вашего Величества». Далее читаем: «Я отвечаю перед Вашим Величеством так же, как перед Богом за Его блага и дары, которые я во множестве получаю ежедневно». Перед нами явно язык куртуазной любви, только в роли влюбленного здесь выступает Екатерина.

В длинном ответе Генриха, написанном во время похода на Францию, он многословно рассказывает о послах и оружейных складах («для тебя больше ничего нет в этот раз, дорогая») и подписывается: «Твой любящий муж ГЕНРИХ R». Больше никаких упоминаний «слуг» – и он был слишком «занят», чтобы писать большую часть письма собственноручно, – но эта подпись выражала и уважение, и привязанность.

Екатерина обрела известность в опасное для ее религиозных убеждений время. За несколько месяцев до венчания с королем началось реакционное наступление на реформы – особенно преследовалось распространение религиозных книг среди мирян. Именно в такой обстановке королева Екатерина намеревалась не только прочитать, но и самостоятельно написать некоторые из них. Возможно, она осмелела, обретя вкус к власти в роли регента. Кроме того, со временем в ее окружении произошла определенная «смена караула», так что теперь Екатерина была окружена женщинами, разделявшими ее страсть к реформам. В конце сентября, когда Генрих вернулся домой, его ждал сюрприз.

В июне 1545 года королевский книгопечатник опубликовал труд «Молитвы, или Размышления» Екатерины («Молитвы, побуждающие разум к небесным размышлениям»), который содержал в себе фрагменты, «отобранные из святых писаний», и стал первой книгой в Англии, опубликованной женщиной под ее настоящим именем. Книга Екатерины имела огромный успех. Ее падчерица Елизавета, которая многому научилась за время пребывания при дворе новой королевы, перевела труд на латынь. Может быть, успех был слишком большим? Как сообщил Генрих парламенту в канун Рождества 1545 года, он набирался решимости ограничить распространение народного Писания, которое привело к тому, что Слово Божие «оспаривали, распевали и оскверняли в каждой пивной таверне». Два месяца спустя – и, конечно, не случайно – новый императорский посол, сменивший Шапюи, сообщил на родину, что «здесь ходят слухи о новой королеве… О мадам Саффолк много говорят, и она пользуется большой благосклонностью». Фактически же Кэтрин Уиллоуби, недавно ставшая вдовой Чарльза Брэндона, была не менее ярой приверженкой Реформации, чем Екатерина Парр.

В какой-то момент, навещая больного и угрюмого короля в его покоях, Екатерина имела неосторожность затронуть в разговоре тему религии. После ее ухода Генрих посетовал: «Хорошенькое дельце, когда женщины становятся такими клириками». Это свидетельство приведено в более поздних протестантских сочинениях Джона Фокса и его «Книге мучеников», и Фокс утверждает, что в ответ на эту фразу консервативный архиепископ Гардинер призвал короля «к гневу и неудовольствию». Возможно, Генрих становился все более уязвимым для манипуляций со стороны его окружения. Но события, по словам Фокса последовавшие за этим разговором, без сомнения, можно назвать странной и тревожной игрой.

Генрих разрешил Гардинеру арестовать фрейлин и соратниц Екатерины, конфисковать их книги и сопроводить в Тауэр саму королеву. Но король поделился этим планом со своим врачом, тот рассказал обо всем Екатерине, призывая ее к «смиренной покорности» королю, и она снова отправилась к своему мужу. Когда Генрих попытался спровоцировать дискуссию о религии, Екатерина не клюнула на предложенную наживку. У нее не было собственного мнения: ее умудренный муж был для нее «единственным якорем… следующим после Бога». Если она когда-либо и вступала с ним в споры, то только для того, чтобы отвлечь его от боли незажившей раны на ноге… Это было отрицанием как ее принципов, так и высокого морального облика, на который она могла претендовать как куртуазная дама. Но, по всей видимости, это спасло ей жизнь. Скрывалось ли за этими разговорами, допрашивал ее Генрих, что-то еще? Нет? Ну нет так нет, дорогая. И они снова стали друзьями.

На следующий день, когда король и королева прогуливались по саду, во дворец прибыл Ризли с отрядом стражников и ордером на задержание Екатерины. Генрих обрушился на него, обозвав мошенником, скотиной и глупцом. Екатерина выиграла битву… Или нет? Играл ли с ней Генрих в извращенную версию проверки, столь очевидного сюжета куртуазной традиции? И действительно ли представителям рода Тюдоров была свойственна некоторая жестокость, отвечающая потребностям куртуазной ролевой игры? (Елизавету в последующие годы даже будут изображать в образе кошки.) Но если это было так, то в той битве победили оба игрока. Генрих добился подчинения от Екатерины, а той пришлось придержать язык лишь на ограниченное время. 28 января 1547 года Генрих скончался.

Он умер всего через несколько дней после последней казни своего правления – казнили поэта Генри Говарда, графа Суррея, сына герцога Норфолка, по обвинению в государственной измене, которое плохо скрывало его истинное преступление: он был слишком близок к трону. За ним должен был последовать и сам герцог, но от неминуемой смерти его спасла кончина Генриха. Но если ближайшее будущее Англии будет находиться в руках детей Генриха, еще одному из выживших соавторов Суррея по Девонширской рукописи будет суждено сыграть свою роль в истории страны.

Еще одно событие сопровождало историю Екатерины Парр на королевском троне в 1540-х годах: Маргарита Дуглас, оставив в прошлом период бурных любовных связей, наконец-то вышла замуж в интересах внешней политики своего дяди. Ее избранник – Мэтью Стюарт, граф Леннокс, дворянин, претендовавший на шотландский трон, стал важным игроком в ходе бурлящих событий в Шотландии.

Шотландию снова раздирали фракции, ей снова управлял ребенок. За сокрушительной победой англичан в битве при Солуэй-Мосс в ноябре 1542 года последовала смерть шотландского короля Якова V, которому наследовала его дочь Мария в возрасте одной недели. Проанглийская фракция из состава шотландской знати тут же устроила помолвку королевы-младенца с малолетним сыном Генриха Эдуардом, страна при этом переходила в английскую юрисдикцию в качестве приданого невесты. Но мать девочки Мария де Гиз искала для нее альтернативную партию во Франции. Генрих, как и ожидалось, пришел от этого в ярость и вторгся в Шотландию: так началась война, получившая название «Грубые ухаживания» и опустошившая значительную часть территории Шотландии.

В лице графа Леннокса Генрих обрел еще одно оружие: тот предложил Англии свои услуги в качестве союзника. Летом 1543 года Маргарита Дуглас узнала, что в подтверждение своей верности Генрих согласился предоставить Ленноксу ее руку и сердце.

Вопрос был омрачен сомнениями с обеих сторон. Генрих колебался по поводу придания Ленноксу того династического значения, которым обладала Маргарита; Леннокс задавался вопросом, не будет ли более прямым путем к власти в Шотландии брак с овдовевшей Марией де Гиз. И вот наконец в 1544 году, в результате упорных торгов с обеих сторон, сделка была заключена.

В одном из шотландских свидетельств говорилось, что Леннокс был «сильно влюблен» в Маргариту, которую он никогда в жизни не встречал. Но в этом союзе все-таки должен был быть какой-то элемент романтики. Соглашение Генриха о заключении брака Маргариты с Ленноксом в случае выполнения им определенных «заветов» содержало следующее удивительное условие: «Поскольку мы обещали нашей племяннице никогда не заставлять ее выходить замуж за кого-либо, кроме того, к кому воспылает любовью ее сердце, и поскольку они никогда не видели друг друга, мы не знаем, понравятся ли они друг другу, когда увидятся», причем «завет не подлежит изменению в настоящее время».

Леннокс должен был завоевать прекрасную даму, служа дяде этой самой дамы – Генриху; ему предстояло согласовать подходящее приданое, причем выглядело это так, будто ему при этом тоже нужно было завоевать сердце дамы… Возможно, Генрих хотел использовать любой предлог, чтобы держать Леннокса на поводке, но примечательно, что он выбрал именно этот предлог. Официальное соглашение Леннокса с Генрихом, заключенное в мае 1544 года, по-прежнему предусматривало, что при встрече они с Маргаритой должны «ладить и чувствовать себя хорошо вместе».

По описаниям, Леннокс был очень красивым человеком, приобретшим лоск за десять лет пребывания при французском дворе и «очень приятным в глазах дам». Когда летом 1544 года Леннокс явился к английскому двору, передав свои права на шотландскую корону королю Генриху, жених и невеста, казалось, были в восторге друг от друга. Брак был заключен посредством «нерасторжимых уз». Необузданная Маргарита наконец-то нашла социально одобряемую любовь – брак продлится почти три десятилетия, а союз их сына Генри Стюарта, лорда Дарнли, с королевой Шотландской Марией заложит основу родословной современной британской королевской семьи.

Заманчиво думать, что многовековая ткань куртуазной любви под давлением длинной хроники жен Генриха наконец истончилась. Его неоднократные попытки разыгрывать куртуазный спектакль в тесной связи с политической жизнью оборачивались невыносимым напряжением и для того, и для другого. Но, возможно, дело этим не ограничивалось. Создается впечатление, что средневековые куртуазные традиции, пусть неравномерно и скачкообразно, но все же постепенно включались в более широкую сферу романтической любви, все еще оставаясь чем-то скандальным и малополезным, но при этом все более подходящим для того, чтобы быть поставленным на службу крепкому супружескому союзу.

На пиру во дворце Уайтхолл в честь бракосочетания Маргариты сама она, возможно, отсутствовала (ее могла развлекать королева Екатерина: местонахождение обеих не установлено). Но наверняка там присутствовали трое наследников Генриха – двоюродные сестры и брат Маргариты: Мария, Елизавета и Эдуард. И хотя время правления двоих из трех детей Генриха представляется своего рода перерывом в истории куртуазной традиции, очень скоро выяснится, что династия Тюдоров все еще находится во власти идеи романтической любви.

16

«Постыдная клевета»: 1547–1553 гг.

Генриху VIII наследовал его девятилетний сын Эдуард. Монументальная фигура старого короля, чей одутловатый корпус, казалось, олицетворял его жесткую власть даже больше, чем его великолепие в годы молодости, – сменилась худенькой фигуркой бледного болезненного мальчика. Согласно завещанию Генриха, если Эдуард VI умрет бездетным, престол должен был перейти к старшей дочери Генриха Марии. Если та же участь постигнет Марию, ее преемницей должна была стать Елизавета, при условии, что ни одна из дочерей не вступит в брак без согласия душеприказчиков короля.

Эти 16 душеприказчиков – как и управление страной до совершеннолетия короля-мальчика – подчинялись власти двух человек. Первым из них проявил себя старший дядя малолетнего короля Эдвард Сеймур: в его активе были по крайней мере кровные узы и сила обычая, и он вскоре провозгласил себя герцогом Сомерсетом и лордом-протектором Англии.

Позднее во время недолгого правления Эдуарда на авансцене появилась более удивительная фигура – еще один из душеприказчиков Генриха Джон Дадли. Его отец Эдмунд Дадли стал козлом отпущения за грехи алчного режима Генриха VII и был арестован и казнен (на пару с Ричардом Эмпсоном), когда Генрих VIII взошел на трон. Однако после того как вдова Эдмунда Дадли вышла замуж за внебрачного сына Эдуарда IV Артура Плантагенета, ее сын Джон снискал расположение Генриха VIII как солдат, королевский слуга и звезда рыцарских турниров. В последние годы правления Генриха таланты Джона Дадли стремительно вознесли его по карьерной лестнице: он возглавил армию, которая в 1544 году разгромила Шотландию, а затем двинулся на юг, чтобы добиться еще более впечатляющего успеха по ту сторону Ла-Манша. Дадли был еще большим религиозным реформатором, чем Сеймур: тем лучше, если учесть его близость к молодому королю.

Ничто из того, что нам известно об Эдуарде VI, ударившемся в протестантизм в школьные годы, не позволяет предположить, что, проживи он дольше, у него хватало бы времени для куртуазных игр. Первые десятилетия Реформации в Англии были ознаменованы всплеском интереса к любви и сексу, отказом от догмата святого Августина о том, что секс обязательно является грехом, – историк Диармайд Маккалох называет это время «одной из сексуальных революций». Впрочем, речь шла о сексе, безопасно укорененном в рамках брака. Протестанты всей Северной Европы скупали портреты бывшего монаха Мартина Лютера и его жены Катарины фон Бора, тоже бывшей монахини, с которой он вел пылкие послеобеденные дебаты, насмешливо называя ее «доктор Лютер», и которая за восемь лет брака родила шестерых детей. Такое «приручение» любви вполне могло вступить в конфликт с концепцией куртуазной любви, но Лютер умер в 1546 году, а с наступлением Контрреформации – реванша католиков, который начался с Тридентского собора 1545 года, – католики и протестанты начали соревноваться друг с другом в строгости сексуальной морали.

Как бы там ни было, романтические предпочтения Эдуарда так и не были установлены. Что касается его сестры Елизаветы, первый год правления брата положил начало истории, которая могла повлиять на все ее дальнейшие отношения с мужчинами.

В январе 1547 года, на момент смерти отца, Елизавете было 13 лет, и ее отправили на попечение мачехи Екатерины Парр, которая переехала в собственное имение в Челси. Весной того же года Екатерина со скандальной стремительностью сама тайно вступила в новый брак. Как вы помните, еще до того, как король Генрих обратил на нее внимание, она мечтала о союзе с Томасом Сеймуром. Более того, он был не слишком доволен возвышением своего старшего брата до титула лорда-протектора Англии, хотя его самого в качестве подачки назначили лордом-адмиралом[184]. Ходили слухи, что он согласился на союз с вдовствующей королевой Екатериной только тогда, когда его первые надежды жениться на одной из двух принцесс, Елизавете или Марии, не оправдались. В момент венчания Томас и Екатерина выглядели счастливыми, но, когда она понесла от него ребенка, первоначальные надежды Томаса, похоже, разгорелись с новой силой.

О том, что происходило в Челси, нам известно из показаний гувернантки Елизаветы Кэт Эшли и дворянина Томаса Пэрри, полученных под давлением следствия. Они живописали, как лорд-адмирал с утра пораньше врывался в покои юной принцессы, отдергивал занавески ее кровати и «делал вид, будто собирается на нее напасть», заставляя ее убегать без оглядки. Если он заставал ее за одеванием, то «бесцеремонно шлепал по спине или ягодицам». Иногда он заявлялся «бесштанным», в ночной рубашке, пытаясь урвать у Елизаветы в постели пару поцелуев.

Кэт Эшли говорила Сеймуру, что он зашел слишком далеко, потому что «на эти поступки жалуются и о моей госпоже говорят плохо». Он с жаром отвечал, что не имел в виду ничего плохого, – и действительно, согласно показаниям той же Кэт, сама вдовствующая королева иногда присоединялась к шутливым нападениям Томаса на их падчерицу, помогая ему щекотать Елизавету в постели, а однажды в саду удерживала ее, когда он разрезал на лоскуты ее платье.

Что было в голове у Томаса Сеймура? Было ли там вообще хоть что-то? Как с метким осуждением выразился сэр Николас Трокмортон, Сеймур был «отъявленным смельчаком, обладал изысканными манерами, величественной внешностью и великолепным голосом, но человеком был несколько пустым». Не менее трудно рассуждать о чувствах Елизаветы: была ли она напугана, поддавалась ли искушению, испытывала ли страстное желание? А может, все сразу? Ее слуги утверждали, что она стремилась избегать человека, который приходился ей отчимом. Однако при упоминании его имени она неизменно делала «довольное лицо». Ей нравилось слышать, как его хвалят и превозносят.

Но весной 1548 года настал момент, когда вдовствующая королева, «подозревая, что адмирал часто посещает Ее Светлость миледи Елизавету… неожиданно застала их вместе, когда принцесса была в его объятиях. По каковой причине королева рассорилась как с адмиралом, так и с Ее Светлостью». Екатерина к тому времени была на пятом месяце беременности от Сеймура, что послужило поводом отослать Елизавету в дом сестры Кэт Эшли. В переписке мачехи с падчерицей идет речь о восстановлении отношений между ними в будущем, но через несколько дней после рождения дочери 30 августа у Екатерины началась послеродовая лихорадка. Она умерла в день, когда Елизавете исполнилось 15 лет.

Сама Елизавета тоже была больна. Всю жизнь она страдала нервным расстройством, которое проявлялось в мигренях, панических атаках и нарушениях менструального цикла. Но некоторые современники на основании симптомов подозревали у нее другой диагноз, распространяя слухи, что у Елизаветы случился выкидыш от Сеймура. Елизавета просила разрешить ей явиться в суд, чтобы опровергнуть «постыдную клевету». Позже появились и другие истории: о сельской акушерке, которую тайно вызвали ко двору для ухода за очень молодой и явно благородной дамой; о ребенке, умерщвленном сразу после рождения. Все эти домыслы не имели под собой никаких доказательств, а невероятные истории о тайных беременностях будут преследовать Елизавету на протяжении всей жизни.

Смерть Екатерины заставила Сеймура снова пуститься на поиски жены. Более того, он все отчаяннее искал способ отстранить своего брата от власти и занять подобающее, по его мнению, место в королевстве. Его мысли были устремлены к Елизавете: не в последний раз мужчина видел в ней и привлекательную личную партию, и возможность политического продвижения. Но когда в январе 1549 года Сеймур попытался напасть на молодого короля, власти его арестовали. За арестом должен был последовать допрос сообщников, да и его предательские виды на союз с наследницей короля к тому времени уже не были секретом.

По обвинению в пособничестве Сеймуру в Тауэр были доставлены любимые слуги Елизаветы, а ее поместье занял сэр Роберт Тирвит с указанием Тайного совета получить доказательства предательских действий Сеймура, а возможно, и Елизаветы. Тирвит резко и уверенно заявил, что собирается «выдавить из нее всю правду». Но Елизавета не потеряла голову как в переносном, так и в буквальном смысле, заявив, что ни она, ни кто-либо из свиты и не помышляли о ее замужестве без официального разрешения. Перепуганные слуги поддержали ее. Они «все поют одну и ту же песню», – с досадой рапортовал Тирвит. В конце марта Томас Сеймур в одиночестве предстал перед судом по обвинению в государственной измене по 33 пунктам.

В последующие месяцы события развивались стремительно. Тем же летом некий Роберт Кет возглавил восстание против огораживания земель и сельской бедности. Именно Джон Дадли по указанию лорда-протектора Эдварда Сеймура намеревался подавить восстание, что он и сделал с лютой беспощадностью. Но уже осенью, прежде чем войска Эдварда были расформированы, он сам последовал за братом Томасом в Тауэр, а Дадли возглавил правительство и вскоре стал герцогом Нортумберлендом.

* * *

Тем временем Елизавета переехала в собственное имение (любимых слуг ей вернули) и вела жизнь, полную строгого воздержания и посвященную учебе. Ее наставник Роджер Аскем свидетельствовал, что в начале дня она читала Новый Завет на греческом языке, а затем занималась греческой и латинской литературой и устными упражнениями по современным языкам. Муж Кэт Эшли Джон позже вспоминал «свободные разговоры», «изысканные беседы», «дружеское общение» и «приятные занятия» кружка молодых людей, сложившегося вокруг Елизаветы. Из недавнего опыта она, должно быть, усвоила, что слишком свободные разговоры лучше не вести. Но какие еще уроки она вынесла?

Всю жизнь Елизавету тянуло к мужчинам-авантюристам. Отношения с Сеймуром лишь укрепили в ее сознании связь между сексом и опасностью, основу которой заложили судьбы ее матери и мачехи: эта связь была актуальна для многих героинь в истории куртуазной любви. Неудивительно, что теперь Елизавета с головой погрузилась в роль, по выражению короля, «моей прекраснейшей сестры Умеренность». Аскем превозносил не только ее ученость, но и элегантную простоту ее платья. Возможно, самым полезным уроком, который она вынесла для своего политического будущего, было искусство балансирования на самом краю пропасти.

И это сработало: на рождественских торжествах 1549 года Елизавета присутствовала при дворе, и окружение Эдуарда предпочитало ее общество компании ее сестры Марии, поскольку, по словам императорского посла, она была им «ближе по духу». В следующем году он свидетельствовал, что на празднование Рождества 1550 года она оказалась в Лондоне «с большой свитой джентльменов и дам», в сопровождении сотни королевских всадников, и ее официально приветствовал Тайный совет. Особо превозносился тот факт, что она, поддержав новую религию, «стала поистине великой дамой». Наконец ей было даровано владение огромными землями, завещанными ей отцом.

Что касается Марии, по мере того как продолжалось правление ее брата, ее положение, напротив, ухудшалось. Вступление Эдуарда на престол вскоре ознаменовалось радикальными религиозными реформами, проведенными под эгидой архиепископа Кранмера: из храмов удалялись изображения Христа, распятия, витражи и алтарные преграды – отрицалось даже «истинное присутствие» Христа в Евхаристии. В одном из писем брату Мария ужасалась этим нововведениям, настаивая на том, что она останется «послушным ребенком» умеренных реформ, заложенных ее отцом, до тех пор, пока ее брат не «доживет до возраста полной самостоятельности». На обширных землях, которые она унаследовала наряду с братом, все религиозные обряды отправлялись в соответствии с прежними нормами.

То же самое происходило и в имениях Маргариты Дуглас. Леди Леннокс вскоре поняла, что, будучи католичкой, хоть и не папского крыла, она попала в немилость нового режима короля Эдуарда, и вернулась в родовые земли в Йоркшире. Ее дочери умерли рано, но она сосредоточила внимание на сыне, лорде Дарнли, которому исполнился год, когда умер король Генрих. Тем временем в Шотландии ее отец Ангус перешел на сторону профранцузской партии, а муж Леннокс поддерживал англичан к северу от границы, доказывая свою нужность на поле боя. Так или иначе, Маргарита оставалась достаточно полезной, осторожной и нередко находилась достаточно далеко, чтобы правительство Эдуарда оставило ее в покое. Иначе обстояло дело со старой подругой Маргариты, принцессой Марией.

Новые власти не спешили препятствовать свободе Марии, молчаливо позволяя ей посещать мессы в частном порядке, хоть и не предоставили письменного разрешения, которое она запрашивала. Эдуард будто бы разрывался между реформаторским рвением, к которому призывало его окружение, и своей привязанностью к Марии. Тайные советники прекрасно знали, что за ней из-за моря пристально наблюдают ее родственники Габсбурги. Но если двор самой Марии стал центром притяжения недовольных католиков, то ее оппоненты продолжали продвигать реформы. В 1550 году она начала с опаской подумывать о том, чтобы бежать из страны. Ее родственница Мария Венгерская держала наготове три корабля у побережья Эссекса, чтобы помочь ей сбежать в случае необходимости.

В марте 1551 года, когда Мария приехала в Лондон, ее, как и Елизавету, сопровождала большая свита дворян, и каждый из сопровождающих имел при себе католические четки. Вскоре Мария Венгерская написала императорскому послу, что если Марии запретят проводить мессы в частном порядке, то ей, возможно, придется подчиниться, но если правительство ее брата попытается заставить ее совершать «неправильные церемонии… для нее будет лучше умереть, чем повиноваться».

Возможно, именно политические соображения не позволили ни одной из сторон пойти на крайние меры. Англия и Испанские Нидерланды одинаково зависели от торговли шерстью друг с другом. Но очень скоро на повестке появилась еще одна проблема.

Весной 1552 года (когда Елизавета появилась при дворе с еще большей свитой) Эдуард заболел корью, а потом оспой. Временами он, казалось, шел на поправку, но потом снова уступал болезни.

К концу осени в придворных кругах стало очевидно, что король-мальчик, постоянно мучимый лихорадкой и кашлем, серьезно болен, и это, по всей видимости, туберкулез. По завещанию Генриха VIII, наследницей Эдуарда назначалась его сестра Мария. Когда ему исполнилось 14, члены Совета начали чаще привлекать его к государственным делам, а когда 1552 год сменился 1553-м и здоровье Эдуарда ухудшилось, он решил, что трон не должен перейти к католичке Марии. Остается неясным, почему он при этом стремился отстранить от власти протестантку Елизавету. Так или иначе, ответ на этот вопрос мог таиться за стенами спальни.

Официальная причина, которую Эдуард провозгласил перед взбудораженным судом, – то, что Елизавета, как и Мария, была незаконнорожденной. Более того, она была дочерью Анны Болейн, «более склонной к тому, чтобы сношаться с множеством придворных, чем уважать своего мужа, могущественного короля». Мы можем только предполагать, какие чувства испытала Елизавета, услышав такое. Но реальной причиной, лежавшей за решением Эдуарда, скорее всего, было безбрачие Елизаветы: он боялся, что она выйдет замуж за принца одной из католических стран и Англия будет вынуждена вернуться к католицизму. Беда Эдуарда, как и его отца, заключалась в отсутствии наследника мужского пола, который не рисковал бы ни поддаться влиянию мужа, ни унаследовать греховность Евы.

Поскольку все кандидаты на трон были женщинами, единственное решение состояло в том, чтобы передать престол той из них, которая уже благополучно состояла в браке, причем с протестантом. Эдуард без колебаний исключил католиков – потомков старшей сестры Генриха Маргариты. (Генрих записал в своем завещании такое же решение на случай, если все трое его собственных детей умрут бездетными.) Марию, королеву Шотландскую, теперь отправили во Францию, чтобы она воспитывалась там как будущая супруга следующего французского короля. А Маргарита Дуглас, к счастью, в апреле получила разрешение на посещение далекой Шотландии и ее родственников там.

Оставались дочери младшей сестры Генриха VIII Марии (у них самих тоже были только дочери). «План наследования», изданный самим Эдуардом в конце весны 1553 года, предполагал передачу короны сначала «наследникам мужского пола» старшей из них – Фрэнсис Грей, урожденной Брэндон. В случае отсутствия таких наследников трон передавался бы наследникам мужского пола старшей дочери Фрэнсис Джейн Грей[185].

Пятнадцатилетняя Джейн была такой же ярой поборницей протестантизма, как и ее кузен король Эдуард, – одно время даже считалось, что она может выйти за него замуж. Но всего за несколько дней до этого Джейн Грей вступила в брак с сыном герцога Нортумберленда Гилфордом Дадли (в большом клане Дадли он был лишь четвертым сыном, но его старшие братья уже были женаты). Ее следующая по старшинству сестра Кэтрин на той же церемонии обвенчалась с сыном одного из ведущих английских пэров Уильямом Гербертом, а младшая сестра Мария была обручена с другим.

Но вскоре стало очевидно, что Джейн вышла замуж слишком поздно, чтобы вовремя родить мальчиков, которые могли бы унаследовать трон Эдуарда. Его последняя поправка, внесенная в «План» в июне 1553 года, через месяц после свадьбы, стала признанием поражения: трон переходил к «Л. Джейн и ее наследникам мужского пола». Кем же, кроме как продолжательницей родословной Тюдоров, была Джейн Грей?

Трудно отыскать членов английского королевского клуба, имевших меньше общего, чем Алиенора Аквитанская и леди Джейн Грей. Однако обе они были не только историческими личностями, но и героинями легенд. Если образ Алиеноры характеризуется свободолюбием и противоречивостью, Джейн – это прежде всего жертва, причем пассивная. В прошлом это делало ее образ еще более привлекательным, но сегодня мы можем интерпретировать его по-другому.

Наши представления о детских годах Джейн, которой было девять лет, когда умер ее двоюродный дед Генрих, во многом основаны на известной беседе с наставником Елизаветы Джоном Аскемом, случившейся примерно три года спустя. Посетив Брэдгейт-хаус, поместье семейства Грей в графстве Лестершир, Аскем застал Джейн в одиночестве за чтением Платона «с таким удовольствием, будто это был один из веселых рассказов Боккаччо». Ее родители были на охоте, но она была этому только рада, поскольку всякий раз, когда она была в компании кого-то из них, происходило следующее:

Говорю ли я, храню ли молчание, сижу, стою или иду; ем, пью, веселюсь или печалюсь, шью, играю, танцую или занимаюсь чем-нибудь другим, я обязана делать это в такой мере, в таком количестве и с таким совершенством, с каким Бог сотворил мир, иначе надо мной резко насмехаются, мне жестоко угрожают, иногда сопровождая слова такими щипками, хлопками и толчками… что мне кажется, что я угодила в ад, до тех пор пока не придет время отправиться к мистеру Эйлмеру [ее любезному наставнику, другу Аскема].

Именно на основе этой беседы сложилось общепринятое представление о матери Джейн Фрэнсис Брэндон как о жестокой фурии, а о Джейн – как о бледной, несколько педантичной, образцовой заучке. Аскем считал, что она отличалась еще большей страстью к учебе, чем Елизавета (он опубликовал эту беседу в книге «Школьный учитель», призывавшей к внедрению более щадящих методов обучения).

В современной науке сложилось более сложное представление, хотя, возможно, основы остаются неизменными. Восемнадцатилетний муж Джейн Гилфорд Дадли сегодня нередко изображается мерзавцем, но современники отзывались о нем как о «пристойном, добродетельном и благообразном джентльмене», и Джейн, похоже, приняла его в качестве мужа, какие бы эмоции при этом ни испытывала. Но когда 6 июля короля Эдуарда постигла мучительная смерть, а отец Гилфорда Дадли герцог Нортумберленд провозгласил Джейн королевой, услышав эту новость, она разрыдалась и упала на колени. По свидетельству папского посла, она даже кричала, что законная наследница не она, а леди Мария, но потом, отойдя от шока, молила Бога о «такой милости, которая позволит мне управлять этим королевством с его одобрения и к его восславлению». Другими словами, чтобы сохранить Англию в протестантской вере.

Но Джейн и ее окружение недооценивали реального наследника по завещанию Генриха VIII. Они недооценивали Марию.

Когда Джейн была объявлена новой королевой, Мария (тайно предупрежденная о смерти Эдуарда до того, как она была придана широкой огласке) бежала в Восточную Англию, где у нее были земли и сторонники. 10 июля новопровозглашенная королева Джейн была торжественно доставлена в лондонский Тауэр, который был не только неприступной крепостью, но и традиционной резиденцией монархов накануне коронации. Но в тот же вечер тайные советники, к своему крайнему изумлению, получили письмо от Марии с требованием проявить «преданность, которую вы обязаны проявлять к Богу и к нам».

Это была не единственная проблема, с которой пришлось столкнуться новой власти. Жители Лондона, одновременно узнавшие о смерти Эдуарда и восшествии на престол почти никому не известной королевы Джейн, были совсем не довольны оттеснением от престола дочерей Большого Гарри. Полвека спустя будет отмечено, что король Яков не «нежничал» с народом, как это делала королева Елизавета. Возможно, герцог Нортумберленд тоже недооценил сопротивление тех, чьей благосклонности следовало добиваться, так и не научившись отличать любовь от изнасилования.

Саму Джейн в Тауэре пришлось убеждать примерить корону. Согласно свидетельствам итальянцев, она прямо заявляла, что противостоит назначению своего мужа Гилфорда королем. Другие источники заранее посадили его на трон: в одной из депеш императорского посла говорилось о «новых короле и королеве». Но если королевское положение Джейн основывалось на праве крови, то позиция Гилфорда была более слабой. В самом сердце лондонского режима оказалась червоточина. В Восточной Англии, напротив, сердца были кристально чисты.

Когда над величественным замком Фрамлингем в Саффолке вознеслось знамя Марии, к нему устремились многие. Часть королевских кораблей в море перешла на ее сторону. Как заявлял генуэзский купец Баптиста Спинола, «сердца людей принадлежат Марии, дочери испанской королевы». 20 июля она выехала из замка, чтобы проинспектировать свои войска (сцена, напоминающая более позднюю сцену в Тилбери). Когда герцог Нортумберленд двинулся на север, чтобы противостоять ей, его собственное войско разбежалось.

Тем временем в Лондоне члены Тайного совета передали Тауэр сторонникам Марии. Джейн рассылала предписания (или они рассылались от ее имени), провозглашавшие ее «королевский титул и достоинство» и требовавшие у ее подданных сопротивляться притязаниям «леди Марии». Но возмущения были неубедительны; возможно, не убеждали они даже саму Джейн. Тогда же, 20 июля, Мария была провозглашена королевой, и, по свидетельству императорского посла, в течение двух следующих дней улицы были заполнены людьми, «обезумевшими от радости». Отец Джейн своими руками разбил вдребезги королевский балдахин над ее головой, заявив, что отныне ей следует довольствоваться частной жизнью. Джейн ответила, что, приняв королевские почести, она «тяжко согрешила и подверглась насилию. Теперь я добровольно и по велению своей души отказываюсь от короны…» Она так и осталась в Тауэре: уже не властительницей, а пленницей.

Мария пошла по стопам своей бабки Изабеллы, испанской королевы-воительницы, а также своего деда, короля Генриха VII. По его примеру она завоевала корону по праву вооруженной победы, подкрепленному правом крови и, что немаловажно, одобрением народа. Как и он, в последующие столетия она не получила за это должного признания. Роберт Уингфилд в книге «Жизнь английской королевы Марии» (Vita Mariae Angliae Reginae) писал, что ее достижения «следовало оценивать и считать скорее одним из подвигов Геракла, чем образцом женской отваги». Впрочем, в тот момент можно было лишь догадываться, какую пользу из мифов извлечет первая правящая королева Англии.

17

«Муж может делать многое»: 1553–1558 гг.

3 августа Мария официально въехала в Лондон, а прямо за ней шествовала ее сестра Елизавета. Теперь как никогда было самое время продемонстрировать единство между дочерьми Генриха. В конце сентября Елизавета снова следовала за сестрой в конной процессии, направлявшейся на ее коронацию. Мария никогда не заигрывала с куртуазными образами – она прислушивалась к ритму совсем другого барабанщика, но в то же время осознавала необходимость отдать должное рыцарской стороне монархии.

В церемонии коронации Марии было заложено множество любопытных посылов. Накануне вместо прогулки верхом, которую предпринял бы король, ее торжественно пронесли по улицам Лондона в паланкине. Ее волосы были распущены, что символизировало традиционные женские качества целомудрия и плодородия. На церемонии посвящения 15 новых рыцарей Бани – важном промежуточном этапе маскулинного рыцарства – ее заменил пэр-мужчина. Однако на следующий день она отправилась в Вестминстерское аббатство на официальную церемонию помазания и коронации, где граф Арундел нес впереди нее большой державный меч и ей были вручены все церемониальные регалии. Но вместо того, чтобы надеть шпоры[186], Мария лишь прикоснулась к ним, а когда в ее правую руку вложили скипетр короля, в левой она держала «скипетр, увенчанный голубями, который обычно вручают королевам».

На повестке стояло еще два вопроса, которые Марии предстояло решить, причем чем скорее, тем лучше. Первым был вопрос о ее замужестве. В детстве, как подобало, она была несколько раз обручена – более того, по свидетельству одного венецианца, ее руку и сердце обещали использовать для заключения политических союзов, будто она была приманкой для охоты на птиц. Но позже отец объявил их с Елизаветой незаконнорожденными детьми, что позволяло им избежать обычной участи принцесс – договорного брака.

Создается впечатление, что Мария всегда исходила из того, что ей необходимо править совместно с мужчиной, – и ее современники искренне согласились бы с таким отношением. По ее собственному заявлению, как частное лицо она «предпочла бы окончить свои дни в целомудрии», но всецело соглашалась с мнением ее кузена Карла V о том, что «бо́льшую часть дел по управлению страной с трудом может взять на себя женщина». Одним из главных кандидатов на роль ее мужа среди англичан был Эдвард Куртене, сын маркиза Эксетера и правнук короля Эдуарда IV. Но стойкая приверженность его родственников католицизму и наличие королевской крови привели к тому, что они попали в немилость к Генриху VIII. К своим 20 с небольшим Куртене провел бо́льшую часть сознательной жизни в Тауэре и был не в состоянии предложить Марии какую-либо поддержку в правлении.

Еще один из главных претендентов на руку и сердце королевы не имел подобных недостатков, хотя тоже был моложе 37-летней Марии на добрый десяток лет. Едва было объявлено о ее восхождении на престол, как поступило предложение обвенчаться с Филиппом Испанским, сыном ее давнего жениха Карла V, и в конце октября она его приняла. Две недели спустя парламент представил петицию о том, чтобы она пересмотрела решение и нашла супруга в пределах королевства, но эмоциональная преданность Марии своей испанской семье не позволяла ей этого сделать. Примечательно, что, будучи при этом одной из Тюдоров, в ответе на призыв парламента она апеллировала не столько к политической перспективе мощного испанского союза, сколько к своим чувствам. «Если частные лица в таких случаях следуют личным вкусам, суверены могут разумно претендовать на аналогичную свободу», – таково было ее спорное утверждение.

Однако идея союза с Испанией с самого начала вызвала глубокую враждебность общества. И уже через несколько недель после того, как в декабре 1553 года Елизавета покинула двор, ее имя стало олицетворением (если не сказать больше) восстания, вызванного этой враждебностью.

Восстание Уайетта, направленное на то, чтобы Марию на престоле сменила Елизавета, носило имя его зачинщика – сына и тезки сэра Томаса Уайетта, поэта, посвящавшего стихи Анне Болейн. Повстанцы заявляли, что их цель заключалась в том, чтобы не допустить «захвата Англии чужаками» – ее превращения в часть обширной империи Габсбургов. План мятежников заключался в серии скоординированных восстаний по всей стране. Но власти прознали о мятеже, и в конце января 1554 года на Лондон двинулись только силы Уайетта.

Мария покинула дворец, чтобы обратиться к войску. Она заявила, что во время коронации обвенчалась со своим королевством, «в знак чего я ношу на пальце обручальное кольцо, которое никогда не снимала и никогда не сниму». И хотя «я не могу сказать, насколько естественно для матери любить своих детей, ибо у меня их никогда не было, но если подданных можно любить так, как мать любит своего ребенка, то уверяю вас, что я, ваша повелительница и ваша королева, искренне люблю вас и благоволю вам. Мне остается только верить, что вы в свою очередь любите меня».

Она добавила, что «не настолько жаждала замужества и не была настолько строго предана своей воле, чтобы мне обязательно нужен был муж». Она выйдет замуж только в случае всеобщего согласия и «ради исключительного блага всего королевства». В своей речи Мария фигурировала одновременно в нескольких женских ипостасях. Обращаясь к солдатам, охранявшим Сент-Джеймсский дворец, она выдержала речь в рыцарском тоне, заявив, что они «единственные джентльмены, которым она доверяет».

Солдаты встали на защиту королевы, весь Лондон сплотился на ее стороне. Вооруженное восстание было подавлено очень быстро, но никто не подозревал, насколько близко заговор подобрался к трону. Через два дня после разгрома войск Уайетта три тайных советника и отряд солдат прибыли к поместью Елизаветы.

Такое проявление единства между сестрами, как в первые недели правления Марии, продлилось недолго. Еще одной проблемой, которую предстояло решить Марии помимо брака, была религия. И подступалась она к ней с максимальной осторожностью. Через две недели после своего прибытия в Лондон она издала прокламацию о том, что, хотя сама она всегда будет исповедовать [католическую] религию, «которую, как известно Богу и миру, она исповедовала всю свою жизнь с младенчества», тем не менее «благодаря ее милосердию и благостному характеру, ее высочество не возражает не принуждать к этому кого-либо из упомянутых ею субъектов по общему согласию до дальнейших распоряжений».

При этом Мария написала письмо папе римскому, заявив, что «у Его Святейшества нет более любящей дочери, чем она». В беседе с одним иностранцем она заявила, что хотела бы восстановить папскую власть, но пока о таких вещах не следует говорить публично. Елизавета тоже до поры до времени не показывала коготки. В сентябре у них с сестрой состоялся разговор, в котором Елизавета, «воспитанная в [протестантском] вероучении, которое исповедует», сослалась на простое незнание, а не враждебность к католической вере. Она попросила назначить ей наставников и через несколько дней посетила Королевскую часовню Марии с соблюдением всех правил, но с нарочито «страдающим видом», транслирующим ее сторонникам зашифрованное послание. Тем временем компромиссный путь становился все менее жизнеспособным, поскольку в Европе набирала силу Контрреформация, наступавшая на реформы Мартина Лютера в стремлении заменить их более суровыми доктринами Кальвина и швейцарских реформаторов.

Когда напуганная Елизавета была доставлена в суд для допроса, стало ясно, что все, кто когда-либо претендовал на место Марии в престолонаследии, теперь считались слишком опасными, чтобы оставаться в живых. Сразу после вступления Марии на престол был казнен герцог Нортумберленд, но ни «девятидневная королева» Джейн Грей, которую он надеялся сделать своей марионеткой, ни ее муж в тот момент не понесли никакого наказания. Пришло время это изменить.

Утром 12 февраля Гилфорд Дадли был обезглавлен. Папский посол свидетельствовал в романтическом духе, что в последнюю ночь жизни Гилфорд умолял позволить ему увидеться с Джейн, желая «обнять и поцеловать ее в последний раз», но Джейн отказалась, заявив, что это может подорвать их самообладание и лучше обратить мысли к Богу[187]. По мере приближения к окончанию своих дней Джейн становилась все более набожной, строго предупреждая свою младшую сестру Кэтрин, что ее ждут смерть и наказание, а если та когда-нибудь пойдет на компромисс с католической верой, «Бог отречется от тебя и сократит твои дни». В последней записке отцу она пишет, что они с мужем переходят от смертной жизни к бессмертию. Записка подписана: «Джейн Дадли».

Джейн видела, как после казни привезли безжизненное тело Гилфорда, «его труп был брошен в телегу, а голова замотана тряпкой». Час спустя настала очередь Джейн. На эшафоте 17-летняя девушка окончательно потеряла самообладание: она изо всех сил пыталась подоткнуть под топор одежду и вслепую, с повязкой на глазах, нащупывала колоду. «Молю тебя, отправь меня поскорее», – умоляла она палача.

Тем временем во дворце Уайтхолл мучительно долго продолжалось расследование. В конце концов не было найдено никаких доказательств того, что Елизавета знала о вооруженном восстании и дала на него свое согласие. Тем не менее 17 марта ей было предъявлено обвинение в заговоре. На следующий день к ней явились советники, чтобы перевезти ее в лондонский Тауэр, но она умоляла сначала позволить ей обратиться с письменным прошением к сестре. Это письмо помогло ей переломить ситуацию. В Вербное воскресенье, 19 марта, лодка с Елизаветой отправилась вниз по Темзе к Тауэру. Условия ее заключения вовсе не были суровыми: в ее распоряжении было четыре комнаты и дюжина слуг. Но именно эти комнаты были перестроены к коронации Анны Болейн – и именно в них некоторое время спустя она ожидала казни.

Травматичный опыт заключения Елизаветы в Тауэре, по всей видимости, способствовал сближению с еще одним узником – и это повлияет на всю ее дальнейшую жизнь. Роберт Дадли, как и его брат Гилфорд, был одним из младших сыновей казненного герцога Нортумберленда, заключенным в тюрьму вместе с братьями за участие в попытке посадить Джейн Грей на престол. Вероятно, они с Елизаветой уже были хорошо знакомы, поскольку Роберт общался с ее братом Эдуардом.

На протяжении многих лет писатели эксплуатировали тему романов, что цвели буйным цветом за толстыми стенами Тауэра, но на самом деле возможность устроить там свидание была очень невелика. Тем не менее общий флер опасности и несвободы мог обладать мощной силой притяжения. Когда Анна Болейн услышала, что ее брат Джордж тоже находится в Тауэре, она произнесла: «Я очень рада, что мы так близки друг к другу».

Тюремное заключение Елизаветы продлилось недолго. Когда 11 апреля казнили Уайетта, в своей последней речи на эшафоте он полностью реабилитировал ее. Условия ее содержания стали еще мягче. Когда в начале мая в Тауэре появились новые стражники, она ужаснулась и спросила, на месте ли еще эшафот Джейн Грей. Но стражники пришли освободить ее. Она покинула Тауэр 19 мая, оставив обоих Дадли в прошлом.

Но Елизавета была уверена, что конец ее страданиям еще не пришел. Отдыхая в Ричмондском дворце после освобождения из Тауэра, она заявила слугам: «Я думаю, что умру» этой ночью. Она действительно опасалась насильственной смерти: ее враги при дворе намеревались отправить ее в замок Понтефракт, где был убит Ричард II. На самом деле ее отвезли в Вудсток, где поместили под домашний арест со всеми удобствами. Однако эта история определенно закалила Елизавету и как личность, и как политическую фигуру.

На протяжении всей жизни Елизаветы, нравилось это ей или нет, у ее личности был один стержень – образ протестантской героини. По темпераменту она была склонна сопротивляться этому образу: в нем были заложены все признаки того, что она постоянно находилась в опасности. Если бы ее заставили, она с готовностью посещала бы католические мессы на протяжении всего правления Марии. Но поскольку Мария добилась того, чтобы парламент признал действительным брак Генриха с Екатериной Арагонской, Елизавета считалась законной наследницей, достойной места в престолонаследии, только по протестантским правилам.

Согласно более раннему свидетельству императорского посла, Мария хотела лишить Елизавету права наследования из-за ее «еретических взглядов, положения незаконнорожденной и качеств характера, которыми она напоминала свою мать». Мария предпочла бы видеть своей наследницей Маргариту Дуглас, к которой она относилась с особым расположением. Как отмечал императорский посол, она все еще была возмущена тем, какой ущерб нанесли ее матери «махинации Анны Болейн».

Мария заполучила трон благодаря рыцарской авантюре, хотя сама она играла роль скорее соревнующегося рыцаря, чем трофейной дамы. Тем поразительнее то, что ее правление и риторика не были основаны на куртуазных штампах, которыми так успешно будет манипулировать ее сестра Елизавета. Но поскольку юную Марию феномен куртуазной любви все же не обошел стороной, она, должно быть, воспринимала его как постыдную игру, незаконное оружие, смертельно опасную глупость. И, безусловно, как оружие Анны – своего злейшего врага.

Марию привлекала любовь, одобряемая обществом и приносящая личное удовлетворение. Партнерство равных, счастливо обретенное в рамках брака. Не эти ли идеи Марии побудят ее сестру занять настолько противоположную точку зрения, что куртуазная любовь станет одним из важнейших элементов арсенала Елизаветы – и ее идентичности? Мы никогда не узнаем, разговаривали ли они при жизни отца, долгими днями, когда жили под одной крышей, о книгах, поэзии и идеях. Но это вполне вероятно.

* * *

В конце июля в Винчестерском соборе Мария I обвенчалась с Филиппом Испанским. Церемония была великолепной: жених и невеста были одеты в белое с золотом (хотя Мария выбрала в качестве обручального простое золотое кольцо, поскольку, по ее словам, так выходили замуж девушки в старину). Но параллельно в кулуарах велись неловкие переговоры.

Задолго до прибытия Филиппа Мария заявила императорскому послу, что в личной жизни она будет любить мужа и подчиняться ему, «но, если он захочет вмешаться в управление королевством, она не сможет этого допустить». Посол Марии получил указания от Тайного совета подчеркнуть, что «если брак состоится, управление королевством должно всегда находиться в руках Ее Величества, а не принца». Епископ Гардинер напутствовал, что Филипп «должен быть скорее подданным, чем господином, и что королева должна править всем так, как она делает это сейчас». В брачном договоре, опубликованном в январе для успокоения общественности, тщательно излагались все условия, которые должны были ограничивать полномочия Филиппа. Но на другой чаше весов довлел огромный вес социальных представлений и личных чувств.

Как выразился Генрих II Французский после того, как Филипп и Мария обвенчались, «муж может делать многое со своей женой». Он заявил, что женщине будет трудно «отказать мужу во всем, чего он от нее настоятельно потребует», добавив, что при этом власть женщины в семье «очень сильна». На традиционной католической церемонии бракосочетания Мария обещала «быть покладистой и послушной… как душой, так и телом», хотя посыл этого обещания опять же был неоднозначным.

На пиру, последовавшем за церемонией, Марии Тюдор подавали яства на золотом блюде, а Филиппу Испанскому – лишь на серебряном. Филипп разместился в комнатах, которые когда-то назывались покоями королевы, а Мария заняла покои короля. Через два дня после свадьбы Филипп заверил Совет Марии, что он готов предоставлять консультации, но по любому вопросу «они должны советоваться с королевой, а он будет делать все возможное, чтобы помочь». Но Мария, со своей стороны, настояла на том, чтобы Филиппа всегда информировали об обсуждениях Совета и что на всех документах Совета должны стоять две подписи – его и ее. Представители Габсбургов настаивали на том, чтобы в официальных документах его имя предшествовало ее: «Филипп и Мария, по милости Божьей король и королева Англии». Они утверждали, что «ни закон человеческий или божественный, ни престиж, ни доброе имя его высочества» не допускают иного. Но английский парламент отказал Филиппу в предоставлении короны консорта.

На личном уровне союз с Филиппом вряд ли мог предложить Марии то сочетание романтической любви и счастливой семейной жизни, к которому она стремилась. Когда вопрос о браке был поднят впервые, по сообщению императорского посла, Мария отреагировала взволнованным нервным смехом. Прежде чем принять решение, она потребовала показать ей портрет претендента, а затем написала Карлу V: «Если Филипп склонен к влюбчивости, то это не соответствует ее желаниям, поскольку она в том возрасте, о котором известно Вашему Величеству, и никогда не питала помыслов о любви». Однако ее действия, в отличие от слов, предполагают совершенно иное толкование.

Филипп, со своей стороны, никогда не стремился к браку с двоюродной сестрой своего отца, которая была на 11 лет старше его. В отличие от посмертного образа Филиппа I как сурового религиозного фанатика, новоприбывший в Англию Филипп II любил музыку и рыцарские турниры: сегодня мы бы назвали его королем вечеринок. Как Мария сказала венецианскому послу, она была убеждена, что ее муж «свободен от любви любой другой женщины», но на самом деле Филипп был настоящим дамским угодником и крутил романы по всей Европе. На одном пиршестве в Милане он позволял пить из своего бокала самым прекрасным дамам, наслаждаясь восхвалениями его рыцарских успехов; на другом пышном турнире в Бенше он был одним из рыцарей, которым пришлось преодолевать препятствия на пути к спасению узниц Темной башни. В Брюсселе он устроил пир в честь смерти и возрождения бога любви. Оказавшись в Винчестере на церемонии венчания, испанская знать первым делом отправилась на поиски Круглого стола короля Артура.

Оказавшись в Англии, Филипп произвел впечатление на многих. Один из слуг семейства Ленноксов отмечал, что его лицо было «благообразным, с широким лбом и серыми глазами, прямым носом и мужественным выражением», а тело было настолько пропорциональным, «что природа не могла создать более совершенный образец». Еще один современник сообщал, что у Филиппа был «крепкий желудок, проницательный ум и очень мягкий характер». Более того, он был готов следовать установившейся практике придания рыцарского лоска прагматичным делам и играть роль любящего и внимательного супруга.

Один испанец описал Филиппа и Марию как «самую счастливую пару на свете, влюбленную друг в друга больше, чем можно выразить словами. Его Величество никогда не покидает супругу, а когда они в дороге, он всегда рядом с ней и помогает ей садиться на лошадь и слезать с нее». С меньшим энтузиазмом он добавил, что королева «совсем не красива: низкая и не полная, но скорее дряблая… Она настоящая святая и одевается посредственно». Приближенный Филиппа Руи Гомес писал домой, что его господин «старается быть как можно более милостивым [к Марии], чтобы ни в чем не обмануть ожиданий касательно его долга». Филипп «понимает, что этот брак был заключен не ради плоти, а ради восстановления государства».

И действительно, казалось, что этот союз достигнет своей главной цели – произвести на свет наследника-католика. Осенью Мария узнала, что беременна. Во второй половине апреля 1555 года из Вудстока в Хэмптон-Корт вызвали Елизавету. Предполагалось, что она станет свидетельницей триумфа сестры. Вместо этого ей пришлось наблюдать, будто в ужасно затянувшейся замедленной съемке, настоящую трагедию Марии.

В конце месяца поползли слухи, что королева разродилась сыном, и в стране радостно зазвенели колокола. Но это была ошибка – или, возможно, выкидыш. Испытывая постоянные боли и мучаясь раздутым животом, горюя и смущаясь, Мария не переставала надеяться. Она ждала в своей родильной палате весь май… июнь… июль. Но в конце концов даже ей стало очевидно, что это была ложная беременность. По слухам, дошедшим до французского посла в начале мая, все это, включая раздутый живот и прочие симптомы, было результатом «какого-то прискорбного недуга».

В августе Мария без лишнего шума покинула родильную палату, чтобы узнать, что плохие новости на этом не закончились. Долг позвал ее мужа обратно на континент, где его отец Карл V планировал отречься от престола, оставив Филиппу Испанию и все ее обширные зарубежные территории. (Роль императора Священной Римской империи должна была достаться брату Карла Фердинанду.) По-видимому, Филипп не слишком стремился отвечать на этот призыв. Возраст Марии приближался к сорока годам, и казалось вполне вероятным, что ее акушерский анамнез повторит анамнез ее матери. На глазах Марии Филипп уезжал с гордо поднятой головой на публике и потоком слез в кулуарах; венецианскому послу было сказано, что он скорбит так сильно, «как только может скорбеть необычайно влюбленный человек». Вивес, старый наставник Марии, предупреждал молодых женщин (по его словам, они более подвержены эмоциям, чем мужчины): «В вашей власти впустить любовь в свое сердце, но как только вы это сделаете, вы больше не будете принадлежать себе, но будете находиться в ее власти. Вы не сможете прогнать ее по своему усмотрению, она же, напротив, с удовольствием выгонит вас из вашего собственного дома…»

Мария привнесла в свой удобный брак неудобную и поистине разрушительную эмоциональную нагрузку. Вслед за своим отцом она совершила ошибку, начав искать романтику в том, что не должно было покидать сферу политической целесообразности. Возможно, унижение и гнев Марии, ее «слезы, сожаления» явились очередным уроком для Елизаветы. В октябре она получила разрешение покинуть двор и удалиться не в Вудсток, а в собственное поместье Хэтфилд-хаус, где в течение трех следующих лет будет вести игру, по сути основанную на выжидательной тактике.

Раскол между двумя сестрами – и двумя верами – становился все более очевидным. В феврале 1555 года начались сожжения еретиков, за которые Мария после смерти удостоится прозвища «Кровавая»[188]. Почти 300 человек умерли в мучениях: вероятно, это было нежелательным сюрпризом для самой Марии, которая рассматривала жестокое наказание как одну из стремительных и жестких предупредительных мер.

Впоследствии автор одного из мартирологов Джон Фокс свидетельствовал, как один из пострадавших, когда огонь «охватил обе его ноги и плечи, будучи не самым умным человеком, мыл руки в огне, как в холодной воде». Но замаскировать ужасающую реальность было невозможно. Одной из самых плачевных жертв стал Томас Кранмер: при восшествии Марии на престол он был заключен в тюрьму, с ужасом отрекся от протестантской веры и отказался от своего отречения в тот день, когда ему предстояло сгореть на костре. А символом новой веры по-прежнему оставалась сводная сестра королевы.

Елизавета была одним из факторов, с которыми приходилось бороться отсутствующему Филиппу, – пешкой, разыгранной в политической игре Габсбургов. Заключалась ли ее роль в чем-то большем? Высказывались предположения, что стройная и энергичная рыжеволосая Елизавета привлекала самого Филиппа. Его отсутствие затягивалось, а горе Марии, как выразился венецианец, из-за «чрезвычайной потребности» в нем перерастало в гнев. Ходили слухи о том, что она произносит пламенные речи его портрету; о зеркале, в ярости брошенном через всю комнату. В одном из писем Филиппу, посвященном его планам по отношению к ней, она написала, что может легко «начать ревновать и сомневаться в тебе».

Но политика давала Филиппу более чем достаточную причину защищать Елизавету вплоть до окончания правления Марии. В случае если королева Мария умрет бездетной, наиболее вероятной католической преемницей становилась не Маргарита Дуглас, а 14-летняя Мария, королева Шотландская, воспитывавшаяся при французском дворе как будущая невеста дофина. Испания же не желала, чтобы английский трон перешел к наследнице, столь безоговорочно преданной Франции. В ноябре 1556 года Елизавету вновь пригласили провести Рождество при дворе в надежде, что она сможет перейти на сторону Испании, выйдя замуж за католика – двоюродного брата Филиппа Испанского, титулярного герцога Савойского. Но уже в первую неделю декабря Елизавета вернулась в Хэтфилд-хаус, и краткосрочность ее визита свидетельствовала о том, насколько непреклонно она отказалась от предложения вступить с ним в брак.

Весной 1557 года Филипп вернулся в Англию. Франция и Испания возобновили активные военные действия, и он надеялся одновременно обеспечить участие Англии на стороне Испании и оказать давление на Елизавету. Французский посол предупредил Елизавету, что существует заговор с целью силой вывезти ее за границу. Среди других претендентов на ее руку и сердце были дон Карлос, безумный малолетний сын Филиппа от первого брака, а также наследный принц Швеции, вскоре ставший королем. Первому Елизавета «прямо заявила, что не выйдет за него замуж» – «нет, хотя мне предложили величайшего принца во всей Европе». Второму она сообщила, что ей слишком нравится ее незамужнее положение, чтобы его менять: настолько нравится, что, «как я себя убеждаю», ничто с ним не сравнится. Возможно, сам факт того, что ей приходилось бесконечно повторять свою позицию в ответ на неоднократное принуждение, еще больше укреплял ее убежденность. Но к этому моменту перед ее глазами, без сомнения, соблазнительно замаячила реальная возможность занять трон Англии. И это было место, которым она ни с кем не собиралась делиться.

Основная цель возвращения Филиппа заключалась именно в том, чего все боялись, когда он женился на Марии: втянуть Англию во внешнюю войну. Ни парламент, ни народ не имели ни малейшего желания в нее ввязываться. Французский посол заявил, что королева, балансируя между их нежеланием и намерениями Филиппа, находится «на грани разорения королевства либо помутнения рассудка». Но Мария подробно объяснила Тайному совету, что «обязана повиноваться своему мужу и принимать его власть над ней как по божественному, так и по человеческому закону». В июне ко французскому двору был отправлен глашатай – в буквальном смысле чтобы бросить вызов. Французский король Генрих II пренебрежительно заявил, что, «поскольку глашатай явился от имени женщины, он не видит необходимости слушать ни слова больше… Вы прекрасно знаете, как я отношусь к тому, что женщина вызывает меня на войну».

В июле Филипп отплыл из Дувра с 6-тысячной английской армией. Мария никогда больше его не увидит. В январе 1558 года французы взяли Кале – последний оставшийся форпост Англии на континенте. Это стало огромным унижением как для королевы, так и для страны. Несколько лет спустя сэр Томас Смит вспоминал: «Я никогда не видел Англию более слабой по военной мощи, деньгам, людям и богатству… Сплошные обезглавливания, повешения, четвертования и сожжения; непомерные штрафы, налоги и попрошайничество, а главное – утрата наших опорных пунктов за рубежом».

В том же месяце Мария сообщила Филиппу, что во время его летнего визита она забеременела. Но мало кто разделял ее уверенность. К апрелю Мария сама поняла, что ошибалась. В течение лета выяснилось, что она тяжело больна: возможно, у нее была опухоль в желудке. А по завещанию отца ее наследницей по-прежнему оставалась Елизавета.

За год до этого венецианский посол засвидетельствовал, что к Елизавете как преемнице Марии были обращены «все глаза и сердца». Да и сама Елизавета в течение трех лет, проведенных в Хэтфилд-хаусе, не бездействовала. Она сформировала вокруг себя сообщество друзей и сторонников, среди которых был Уильям Сесил, чиновник, получивший образование в Кембридже, и убежденный протестант, которому предстояло стать ведущим государственным деятелем предстоящих десятилетий. Среди них также был известный нам Роберт Дадли. Позже Елизавета скажет, что он продал земли, чтобы собрать для нее деньги.

В начале октября состояние королевы Марии ухудшилось. 28 октября она добавила к своему завещанию дополнительное распоряжение. Признав, что у нее так и не появилось «плода или прямого наследника», она согласилась с тем, что в отсутствие таковых престол унаследует «мой следующий наследник и преемник по законам королевства». Десять дней спустя ей пришлось более определенно признать, что имеется в виду Елизавета. Ранним утром 17 ноября Мария тихо скончалась. Главной плакальщицей на ее похоронах была Маргарита Дуглас.

Историк Уильям Кэмден, живший и работавший в начале следующего столетия, утверждал, что, несмотря на молодой для управления страной возраст, в свои 25 лет Елизавета «отличалась редкой решимостью и стойкостью к невзгодам» – невзгодам, описанным в молитве Елизаветы собственного сочинения и опубликованной в первые годы ее правления:

Когда меня окружали и нападали на меня враги всех мастей, Ты защитил меня постоянным Твоим покровительством от темницы и самой крайней опасности; и, хотя я была освобождена лишь в самый последний момент, Ты доверил мне на земле королевскую власть и величие.

Бог, как выразилась Елизавета, «пожелал, чтобы я была не несчастной девушкой из самого низкого сословия простого народа, которая проведет свою жалкую жизнь в нищете и убожестве, но на королевском троне, который Ты предназначил мне». Теперь оставалось лишь исполнить это предназначение.

Для этого Елизавета использовала все средства, которые были в ее распоряжении. Ее сводная сестра правила как первая властвующая королева Англии, но делала это, подчиняясь высшей власти своего духовного отца, папы римского, не говоря уже о власти своего земного мужа. Елизавета предприняла нечто еще более радикальное – с помощью доктрины, которая сама подчинила себе правила рода человеческого. Последняя средневековая королева Британии использовала (перенимала, адаптировала) образцы прошлых эпох, чтобы замаскировать тот факт, что она совершала нечто революционное. И если до Елизаветы казалось, что идея куртуазной любви уже начала изживать себя, подойдя к концу своей долгой истории, то теперь она, напротив, возродится заново.

Часть V

1558–1584 гг.

Amor de lonh – любовь издалека.

Грущу, но не могу подать и виду,

Люблю, но в том признаться не вольна,

Молчу, хотя не в силах скрыть обиду,

Страдаю, но терпеть принуждена.

Живу во сне, горю и леденею —

Как тот, кто разлучен с душой своею[189].

Елизавета I. На отъезд моего синьора

18

«Узнать будущего короля»: 1558–1563 гг.

Это был день триумфа Елизаветы. Не прошло и пяти лет с тех пор, как она досрочно покинула Тауэр, по-прежнему опасаясь за свою жизнь. 14 января 1559 года, вновь ненадолго посетив Тауэр, как и полагалось новоиспеченным монархам, она отправилась в Вестминстер, где на следующий день состоялась ее коронация. Совсем скоро ей самой стала очевидна пропасть, отделявшая прошлое от настоящего. В конце концов ее самоощущение королевы как избранницы Бога укрепило то, что Он освободил ее из заключения, подобно тому как, по ее собственному сравнению, Он вызволил Даниила из львиного рва.

Облаченная в ослепительный наряд, сшитый из 23 ярдов золотой и серебряной парчи, отороченной горностаем, она проехала через весь город, возлежа на огромных атласных подушках в паланкине, запряженном двумя мулами. Сразу за паланкином королевы в новом качестве главного королевского конюшего властно шествовал Роберт Дадли в красно-золотой форме, а за ним – 39 фрейлин в пунцовых платьях с рукавами из золотой парчи.

По пути королевскому кортежу то и дело встречались театрализованные представления. На Грейсчерч-стрит королеву ждало первое из них – «Театр роз». На первом ярусе трехъярусной платформы, изображавшей династию Тюдоров, стояли Генрих VII и Елизавета Йоркская, отмеченные красной и белой розами. Над ними, за розой Тюдоров, находились Генрих VIII и Анна Болейн, наконец воссоединившиеся (возможно, тот день был в том числе днем триумфа Анны). И на верхнем ярусе стояла дама, изображавшая саму Елизавету. Разумеется, в одиночестве – до поры до времени.

* * *

Образ Елизаветы стал так тесно отождествляться с девственностью только в исторической ретроспективе. Когда она взошла на престол в 1558 году, для современников это было далеко не очевидно.

Как позже иронично заметила сама Елизавета, «в мире чрезмерно распространено мнение, что женщина не может жить, не будучи замужем». Посол императора Священной Римской империи поспешил заверить своего господина, что Елизавете следует («как полагается женщине») стремиться «выйти замуж и быть обеспеченной. Ибо немыслимо, чтобы она желала остаться девой и никогда не выходить замуж». Это была единственная преграда, которую за нее еще не преодолела ее сестра.

Католицизм Марии Тюдор и ее брак с католиком породнили Англию с большей частью Европы. Протестантизм Елизаветы, напротив, вернул страну в изоляцию, начало которой положил их отец. (Возможно, именно эта политическая и до определенной степени культурная изоляция позволяла духу куртуазной любви, который постепенно угасал в других местах, по-прежнему витать над берегами Англии.) Насущная необходимость заключалась в том, чтобы обеспечить безопасность страны, которую один из представителей Елизаветы описал как «кость между двух собак» – между Францией и Испанией. Самым очевидным выходом из сложившейся ситуации для большинства ее современников был удачный брачный союз с иностранцем – по словам Уильяма Сесила, «единственное известное и подходящее средство» для королевы и королевства.

Таким образом, Елизавета разрушала сразу два стереотипа: как правящая королева и как незамужняя женщина. И с самых первых, нестабильных дней ее пребывания на троне ей придется проявлять особую искусность в формировании образа своей женской монархии.

В этом нелегком деле она будет опираться (с характерной бережливой практичностью) на действовавшие кодексы – причем не только куртуазной любви, но и библейских героинь: Дианы и, что особенно важно, Девы Марии. Но право Елизаветы на престол в первую очередь основывалось на отказе от папской власти. Католики, считавшие брак ее родителей недействительным, вообще не воспринимали ее как королеву. Король Франции Генрих провозглашал законным сувереном Англии свою невестку Марию Стюарт. Да и протестантское отношение к власти женщины все еще оставалось предметом переговоров.

Одним из протестантских мыслителей, выступавших против католических правительниц Марии Тюдор и Марии де Гиз, был Джон Нокс. В своей книге «Первый трубный глас против чудовищного правления женщин», опубликованной тем же летом, Нокс рьяно заявлял, что надевать корону на голову женщины так же неразумно, «как надевать седло на спину неуправляемой коровы». По его мнению, речь шла о «подрыве заведенного порядка, всякого равенства и справедливости»; «наиболее противно природе, когда женщины получают власть и управляют мужчинами». Нокс был единственным, кому теперь пришлось поспешно переосмыслить свою позицию. Он написал швейцарскому теологу Жану Кальвину, чтобы обсудить эту проблему. Точка зрения Кальвина также всегда заключалась в том, что жизнь под властью женщины-правительницы можно «сравнить по меньшей мере с рабством».

Своего рода решение этой проблемы было найдено, когда Елизавету решили представить как исключительную женщину. Как куртуазную даму ее превознесли над остальными представительницами ее пола; то же самое, но с другим посылом, относилось к библейским героиням, таким как Юдифь, Эсфирь и Девора, которые фигурировали в театрализованном представлении на церемонии коронации. Но это решение стало непростым компромиссом.

Через четыре дня после смерти королевы Марии, 21 ноября, испанский посол написал Филиппу II, что «все зависит от мужа, которого сможет заполучить эта женщина [Елизавета]». Он настаивал, чтобы ее мужем стал сам Филипп; но испанцам следовало действовать быстро, поскольку Елизавета и ее чиновники собирались «выслушать любых послов, которые могут назначить переговоры о браке». Три недели спустя, 14 декабря, испанский посол вновь написал: «Все думают, что она не вступит в брак с иностранцем, и никто не может понять, кому она благоволит, так что каждый день бросается новый клич о муже». Неохотное предложение Филиппа, как сообщал посол, было сделано только для того, чтобы «услужить Богу» и предотвратить внесение новой королевой каких-либо изменений в религию Англии. Елизавета, сетуя на отсутствие энтузиазма у Филиппа, отклонила его предложение.

В последовавшие месяцы действительно появилось немало других претендентов на ее руку и сердце. Среди отечественных ухажеров были 47-летний граф Арундел и дипломат сэр Уильям Пикеринг, но они никогда всерьез не рассматривались в качестве вероятных кандидатов, а вот граф Арран – протестантский наследник шотландского престола и, следовательно, естественный объект внимания недовольной шотландской знати – мог дать Англии полезный противовес господству, которое Франция долгое время удерживала к северу от английской границы. Король Швеции Эрик вновь перешел к натиску, который начал еще во времена Марии, а император Священной Римской империи Фердинанд, брат Карла V, выдвинул кандидатуру одного из младших сыновей.

Предложение императора провалилось из-за нежелания Елизаветы вступать в союз с человеком, которого она никогда не видела. Возможно, вспомнив опыт знакомства отца с Анной Клевской, Елизавета поклялась, что никогда не будет доверять портретам. Своему шведскому поклоннику она сообщила, что «мы никогда не будем выбирать мужа среди отсутствующих», и шаловливо предложила эрцгерцогу приехать в Англию для знакомства.

Сам император позже выражал недовольство, что среди королей и королев такая позиция была «совершенно новой и беспрецедентной, и мы не можем ее принять». Но твердость Елизаветы в этом вопросе была лишь частью более широкого мировоззрения, немало озадачивавшего ее современников. Как сообщалось в одной из посольских депеш, «ничто не может заставить ее помыслить о том, чтобы выйти замуж, или даже просто заговорить о браке, кроме того, что человек, за которого она выйдет замуж, так сильно угодит ей, что заставит желать того, к чему в настоящее время у нее нет никакого желания». В определенном смысле такая избирательность вполне могла опираться на распространенные в XVI веке представления о том, что для зачатия необходим женский оргазм, а достойный муж становится, таким образом, самым надежным путем к наследнику. Однако испанский посол выразил всеобщее мнение, заявив, что Елизавета «говорит о чем-то поистине неслыханном».

Не прошло и трех месяцев после вступления Елизаветы на престол, как Палата общин подготовила петицию, призывающую ее поскорее выйти замуж, чтобы обеспечить преемственность престола. Если она останется «незамужней и непорочной девой-весталкой», это будет «противоречить общественному уважению». Приближенные просчитывали, какой именно путь и образ ей следует избрать. На тот момент ее сопротивление можно было воспринимать просто как демонстрацию девичьей сдержанности – не более чем один из ходов в куртуазной игре. Но настоящее препятствие для ее брака с иностранцем в первые месяцы, а затем и годы ее правления приняло физическое обличье – им стал высокий смуглый красавец Роберт Дадли.

Новообретенный статус главного королевского конюшего обеспечивал Роберту Дадли уникальную привилегию – доступ к обществу королевы. Конечно, вокруг Елизаветы уже сформировался круг из нескольких мужчин, которые будут играть центральную роль в ее монархии: главным среди них был Уильям Сесил. Он станет великим политическим деятелем эпохи ее правления. Но сильной стороной Сесила была роль бюрократа – типичного (и в куртуазной истории несколько презренного) клерка, всегда противостоящего рыцарю.

Именно Роберт сопровождал Елизавету на конных прогулках, танцевал с ней, следил за ее безопасностью; именно он апеллировал к только что высвобожденной экстравагантной стороне ее личности. Именно он не то с ужасом, не то с восхищением писал, как уверенно Елизавета держится в седле, как она заставила заказать ей «хороших галоперов» из Ирландии и «не жалеет сил, чтобы скакать так быстро, как только они могут». Роберт был опытным рыцарем, участвовавшим в турнирах, подобных тем, что ознаменовали восшествие Елизаветы на престол. Одним из своих символов он сделал пятилепестковую форму первомайского цветка – пятилистник. Наконец, именно Роберт олицетворял собой удовольствие и чувственность.

Их романтические отношения развивались стремительно. В первую весну правления Елизаветы испанский посол писал: «Лорд Роберт снискал такую благосклонность, что делает все, что пожелает. Говорят даже, что Ее Величество посещает его в его покоях днем и ночью…» Девять месяцев спустя преемник посла назовет его «милорд Роберт, в котором легко узнать будущего короля».

Хотя Роберт Дадли был связан узами брака, его жена Эми не играла никакой роли в придворной жизни мужа. Судя по всему, это был брак, заключенный в очень раннем возрасте и давно утративший свою привлекательность. Испанский посол сообщал: «Говорят, [у жены Роберта] заболевание в одной из грудей». Другой континентальный посол также писал, что Эми «некоторое время болела» и что, если бы она умерла, по мнению некоторых людей, «королева могла бы легко взять [Дадли] в мужья».

Посол императора рассказывал: «Согласно всеобщему мнению, королева никак не выйдет замуж именно по его вине». А еще – что между Дадли и королевой было «тайное соглашение» вступить в брак сразу после смерти Эми. Но в случае такого союза, утверждал он, Англия не будет держать язык за зубами: «Если она обвенчается с упомянутым милордом Робертом, то навлечет на себя такую враждебность, что однажды вечером может лечь спать королевой Англии, а на следующее утро проснуться простой госпожой Елизаветой…»

Старая гувернантка Елизаветы Кэт Эшли на коленях умоляла свою бывшую подопечную выйти замуж за другого человека и положить конец слухам, «рассказывая Ее Величеству, что ее поведение по отношению к главному конюшему вызвало массу злословья». Она могла бы добавить, что Елизавета оказалась в одной из тех самых ситуаций, от которых предостерегала всякую женщину Кристина Пизанская: поощрять мужчину, рискуя собственной репутацией. Но ответ Елизаветы (как европейским сплетникам, так и Кэт) заключался в том, что она нуждалась в Роберте, потому что «в этом мире испытала так много горя и невзгод и так мало радости». Как, вопрошала она, можно заподозрить ее в чем-то неподобающем, если она всегда окружена своими фрейлинами? «Я живу не в лесу, – заявила она однажды испанскому посланнику. – Тысячи глаз видят все, что я делаю». На самом деле Елизавета нередко совещалась со своими чиновниками и старшими придворными, оставаясь с ними наедине. Одним из них был Роберт.

Исследователи единодушны в том, что несчастную Эми Дадли можно было и не принимать во внимание – она бы сама незаметно исчезла с горизонта. Но когда Эми все-таки покинула сцену, это произошло в результате скандала, отголоски которого звучат по сей день. 8 сентября 1560 года Эми Дадли была найдена мертвой у подножия лестницы дома в Оксфордшире, в котором она остановилась. У нее была сломана шея.

Существует четыре возможных объяснения смерти Эми: самоубийство, естественные причины, будь то несчастный случай или болезнь, убийство руками того, кто надеялся обвинить Роберта Дадли, и, наконец, убийство по приказу Роберта Дадли (сам он в тот день находился далеко от места происшествия, при дворе). В поддержку каждой теории имеются косвенные доказательства. В пользу самоубийства говорит рассказ горничной Эми об отчаянии хозяйки и о том, как та стояла на коленях и молила Бога освободить ее. Кроме того, Эми распустила всех своих слуг и осталась одна в тот день, что было весьма необычно для аристократки тюдоровской эпохи. Версия о естественных причинах подтверждается сведениями о ее плохом здоровье (а любая болезнь влекла за собой лечение, которое в те времена могло быть более пагубным, чем сам недуг). Но, естественно, воображение захватывают (как захватывали и в 1560 году) версии об убийствах.

Неужели верной оказывается самая очевидная теория? Мария Стюарт во Франции, разумеется, думала именно так, насмехаясь над тем, что королева Англии собиралась выйти замуж за собственного конюха, который убил жену, чтобы освободить для нее место. Коронерский суд быстро вынес вердикт о несчастном случае. Но когда эта новость распространилась по Европе, лишь сэр Николас Трокмортон, английский посол при французском дворе, писал Сесилу о «постыдных и непристойных слухах… от которых мои уши горят, а на голове шевелится каждый волосок».

Но Дадли явно был опытным политиком и прекрасно знал, что произойдет дальше: скандал вокруг смерти Эми не только не способствовал его браку с королевой, но и сделал бы его невозможным – по крайней мере, в краткосрочной перспективе. Если речь и шла об убийстве, то совершил его кто-то другой, получавший выгоду от трагической смерти Эми. Роберт Дадли боролся с Уильямом Сесилом за влияние на Елизавету, и выигрывал в этой борьбе Дадли. Кроме того, незадолго до смерти Эми Сесил оказался в немилости, а сразу после снова взял ситуацию под контроль. Но стал бы Сесил рисковать репутацией не только Дадли, но и Елизаветы, отдавая приказ об убийстве? Вскоре его стол будет буквально завален письмами от послов, оплакивавших эти «постыдные и непристойные слухи».

Сегодня невозможно точно установить причины смерти Эми Дадли. Для нас важнее реакция Елизаветы – а она отреагировала на это событие, вопреки ожиданиям некоторых, как королева, а не как влюбленная молодая женщина. В ожидании результатов расследования она отослала Дадли прочь от двора и, конечно, приняла очевидную истину: выйти за него замуж невозможно, по крайней мере в ближайшем будущем.

На протяжении веков многие считали эту ситуацию трагедией Елизаветы. Но на нее можно посмотреть совсем по-другому. В 1559 году Елизавета сообщила парламенту, что с самых первых «лет здравомыслия» она, «быть может, выбрала тот образ жизни, который до сих пор сохраняю, и который, уверяю вас, до сих пор меня всецело удовлетворял и, я надеюсь, был наиболее угоден Богу». Это подтвердил и сам Роберт Дадли, заявив позже, что знает Елизавету с ее восьмилетнего возраста и что еще тогда она поклялась никогда не выходить замуж.

Если стремление к великому союзу, подчинение воле правителя или страх перед опасностью, как заявила Елизавета парламенту, «могли бы отвлечь меня от такого образа жизни или разубедить меня в его необходимости, я не осталась бы сейчас в том месте, где вы меня видите». Но она всегда «продолжала придерживаться этой решимости». В конечном итоге она сказала: «Вот что для меня будет достаточно: чтобы на мраморном камне было высечено, что королева, царствовавшая в такое-то время, жила и умерла девственницей». Однако прошло около 20 лет, прежде чем ее советники были вынуждены признать этот факт.

Через несколько лет, в январе 1563 года, когда скандал вокруг смерти Эми Дадли поутих, новый парламент снова призвал Елизавету выйти замуж, причем буквально за кого угодно. «Кого бы ни выбрало Ваше Величество, мы торжественно обещаем со всем смирением и почтением любить его и служить ему, как этого требует наш священный долг». Как простой народ, так и политики, отчаянно нуждавшиеся в обеспечении преемственности королевской власти, признали бы отцом наследника Елизаветы даже Дадли. Она могла воспользоваться правом выбрать его, если бы захотела, но не сделала этого. На самом деле ее поведение сразу после смерти Эми не было похоже на поведение женщины, у которой рухнули все надежды. Это была женщина, которая на определенном эмоциональном уровне одержала победу.

Давление на Елизавету из-за вопроса замужества и рождения наследников не ослабевало; тем более что при дворе были и другие дамы и господа, жадно поглядывавшие на ее корону. Маргарита Дуглас, леди Леннокс, владела парой козырей в лице своих сыновей (теперь их было двое), обладавших правом наследования как английской, так и (через отца) шотландской короны. В 1561 году, когда смерть нового короля Франции Франциска II оставила шотландскую королеву Марию Стюарт вдовой, события выдвинули на передний план самого известного претендента среди католиков. Маргарита немедленно начала планировать брак Марии со своим сыном лордом Дарнли, хотя эта идея некоторое время и не приносила никаких плодов.

Католическая вера Маргариты была одновременно и сильным, и слабым ее местом: привлекая тех, кто отверг протестантскую королеву, она давала Сесилу повод следить за Маргаритой так внимательно, что она жаловалась, будто чувствует себя практически узницей. Действительно, в начале 1562 года, по информации одного из шпионов Сесила, Маргарита и ее муж на несколько месяцев оказались буквально пленниками. Леди Леннокс обвинялась не только в потенциально предательском общении с иностранными послами, но и в контактах с «ведьмами и прорицательницами». Однако потомки Маргариты Тюдор – не единственные призраки, которые возникали перед испуганными глазами Елизаветы.

Одной из возможных протестантских соперниц Елизаветы была сестра Джейн Грей Кэтрин. В 1561 году Елизавета с возмущением узнала, что годом ранее, осенью, Кэтрин тайно вышла замуж за Эдварда Сеймура, графа Хартфорда, сына и наследника лорда-протектора Сомерсета. Нет сомнений, что это был брак по любви, о чем свидетельствуют как их письма, так и множество страстных свиданий. Но Елизавета была убеждена, что брак (заключенный как раз во время кризиса, связанного со смертью Эми Дадли) также был нужен для того, чтобы Кэтрин заняла определенное положение и украла ее трон. Этот страх лишь усилился, когда в лондонском Тауэре, где они с Хартфордом отбывали тюремное заключение, Кэтрин родила сына.

Страх перед Кэтрин на какое-то время заставил Елизавету относиться к притязаниям Стюартов на Марию, королеву Шотландскую, и даже на Ленноксов почти с энтузиазмом. Полтора года спустя проступок Хартфордов усугубился рождением еще одного ребенка (Хартфорд подкупил двух стражников Тауэра, чтобы те открыли двери их камер). Их переселили в отдельные и удаленные поместья. Кэтрин – еще одна романтичная особа эпохи Тюдоров – лихорадочно писала Хартфорду о своей «безграничной любви к милому спутнику жизни, рядом с которым я когда-то возлежала с радостным сердцем и буду возлежать снова». Ее полное надежды пророчество оказалось ошибочным. Она умерла пять лет спустя, по-прежнему в заточении, так больше и не увидевшись с мужем.

Но к тому времени сестра Кэтрин Мария, младшая из трех сестер Грей, тоже тайно вышла замуж, хотя и за человека из совсем другого теста. Ее муж Томас Кейс был королевским сержантом-привратником, рангом гораздо ниже Марии. (Как писал Сесил, Кейс был самым высоким при дворе, а Мария – самой низкой: испанский посол упоминал ее небольшой рост, уродство и горб на спине.) Вполне возможно, что Мария, подобно Екатерине Валуа более века назад и собственной матери Фрэнсис Брэндон (она сочеталась вторым браком со своим главным конюшим), считала безопасным союз с человеком, который никогда не был создан для роли королевского супруга. Если так, то она ошибалась. В конечном итоге Мария провела семь лет под домашним арестом и была освобождена только после смерти Томаса, чье здоровье не выдержало более сурового заключения на флоте. Поистине, Елизавета одновременно брала и давала все новые уроки об опасностях любви.

И хотя все ее сановники стремились к королевскому браку, любой путь, кроме безбрачия, таил в себе политические опасности. Положение мужа правящей королевы было непростым[190]. Выйти замуж за иностранного принца значило поставить под угрозу автономию своей страны: ее брат исключил незамужних сестер из своего завещания, опасаясь «полного подрыва содружества нашего королевства, Боже сохрани». Их отец Генрих опасался, что, если корона достанется женщине, «она не сможет долго оставаться без мужа, который по закону Божьему должен стать ее господином и в конечном итоге будет управлять королевством». Все эти мрачные пророчества, казалось, сбылись, когда испанский брак Марии Тюдор привел к тому, что Англия была втянута в войну, развязанную не ею.

Как Мария Стюарт вскоре обнаружила по ту сторону границы, брак с одним из подданных создавал риск возникновения группировок внутри страны. Более того, без ответа оставался фундаментальный вопрос: в эпоху, когда муж должен был повелевать женой, как могла королева одновременно управлять страной и быть замужем? Когда в 1565 году королева Шотландская вышла замуж за лорда Дарнли, он предполагал, что получит в придачу корону консорта и верховную власть. «Допустим, мое положение ниже вашего, но я ваш муж и ваш глава», – заявил Дарнли Марии.

Это распространенное заблуждение тревожило современников. Джон Эйлмер, отвечая на «Первый трубный глас» Джона Нокса, неубедительно пытался логически обосновать положение замужней женщины-правительницы. «По-вашему, Бог назначил ее подданной своего мужа… поэтому она не может быть главой. Я допускаю, что в отношении брачных уз и обязанностей жены она должна быть подданной, но как правительница она может быть главой своего мужа». Она может подчиняться ему в «вопросах супружества» и при этом быть главной в «руководстве содружеством», утверждал Эйлмер. Но это заявление было сопряжено с некоторыми трудностями.

Были и другие, более личные причины, по которым Елизавета не хотела вступать в брак. Весь опыт ранних лет научил ее воспринимать секс и брак как опасность: от судьбы матери (а после Анны – и ее родственницы Кэтрин Говард) до ухаживаний Томаса Сеймура, которые привели к разрушительным последствиям. С самого детства в Хэтфилд-хаусе ее окружали дамы, каждая из которых пережила ужасную брачную историю; уже став королевой, она видела, как один из ее главных дворян, герцог Норфолк, потерял трех жен во время родов. Неудивительно, что, когда она попыталась решиться на брак, у нее «было такое ощущение, будто мое сердце вырвали из тела» (как она однажды сказала французскому послу).

Много лет спустя Елизавета скажет графу Сассекскому, что с каждым днем ненавидит идею брака все сильнее «по причинам, которые она не стала бы раскрывать даже самой родственной душе, если бы она у нее была, не говоря уже обо всех остальных живых существах». На закате дней Елизаветы ее крестный сын сэр Джон Харингтон написал о ней такие слова: «В душе она всегда имела отвращение к браку, а в теле (как многие полагают) – некоторую неспособность к нему». Вскоре после вступления Елизаветы на престол испанский посол сообщил драматургу Бену Джонсону, что «по определенной причине, которую мне недавно сообщили [мои шпионы], я уверен, что она не сможет понести детей». Джонсон же после смерти Елизаветы утверждал, что «в ее теле имелась такая плева, которая делала ее неприспособленной для мужчины» («хотя для собственного удовольствия она пробовала многое», – добавил он). Однако домыслы тех времен были посвящены не посмертной репутации Елизаветы как «королевы-девственницы», а тому, была ли она в принципе девственницей. И на этом этапе сомнений относительно имени ее возможного любовника не было.

Спустя годы, когда Елизавета уже была пожилой женщиной, король Франции Генрих IV пошутил, что одна из величайших загадок Европы заключается в том, была ли девицей королева Елизавета. (Его теща Екатерина Медичи предупреждала Елизавету, что лучший способ нападения на влиятельную женщину – это «постыдные истории», в которых ее «неправомерно оклеветали».) Многие подданные Елизаветы действительно распространяли непристойные истории: даже о том, что она всегда отправлялась в летние путешествия исключительно для того, чтобы разродиться тайным ребенком.

Но на этом этапе ее правления, когда вопрос девственности был не просто предметом злобных сплетен, а жизненно важным для королевства, императорский посол, оценивая, можно ли считать Елизавету подходящей невестой, пришел к выводу: хотя «Ее Величество показывает свою симпатию к лорду Роберту более заметно, чем это приличествует ее репутации и достоинству», фрейлины Елизаветы «клянутся всем святым, что Ее Величество почти наверняка никогда не забывала о своей чести». Остальные послы в общем и целом согласились с этим выводом.

Осенью 1562 года Елизавета тяжело заболела оспой. Как она выразилась позже, «смерть овладела каждой частичкой меня». Полагая, что ей предстоит предстать перед судом Создателя, она воспользовалась моментом, чтобы заявить, что «хотя она нежно любит и всегда любила лорда Роберта, Бог свидетель, между ними никогда не происходило ничего предосудительного».

Тем не менее (как обнаружили еще родители Елизаветы) правила куртуазной любви могли предполагать особое определение приличия[191]. Елизавета столь же нереалистично попросила, чтобы в случае ее смерти лордом-протектором Англии стал Роберт Дадли, а также чтобы его личному слуге выдали крупную сумму денег, что можно расценивать как откуп за сохранение тайны королевы.

Слухи циркулировали по-прежнему, о чем свидетельствует появление в 1580-х годах при испанском дворе человека с интересным именем Артур Дадли, который утверждал, что он сын Роберта и Елизаветы. Впрочем, даже испанцы не поверили в историю «Артура Дадли». На самом деле, какими бы любовными играми они с Робертом ни наслаждались за закрытыми дверями, трудно представить себе, что крайне осторожная Елизавета могла зайти так далеко, чтобы рискнуть завести внебрачного ребенка.

Не совсем верно было бы утверждать, что за несколько лет, прошедших со смерти Эми Дадли, отношения Елизаветы с Робертом Дадли стабилизировались. На протяжении всех 1560-х и вплоть до 1570-х годов слухи о возможном браке (или, наоборот, об ужасных ссорах) то утихали, то разгорались вновь. В начале 1560-х ходили разговоры, что Елизавета действительно тайно вышла замуж за Роберта. Она насмешливо сообщила испанскому послу, что ее фрейлины спрашивали, следует ли им поцеловать Дадли руку. Но несколько недель спустя шведский дипломат Роберт Кейл свидетельствовал, что королева заявила ему «в Палате приемов (в присутствии всей знати), что она никогда не выйдет за замуж ни за него, ни за кого-либо другого столь низкого [то есть занимающего такое низкое положение], как он».

Это привело Дадли в безвыходную ситуацию. Для Елизаветы их отношения были инструментом, который она могла использовать в дипломатических отношениях с целым рядом иностранных принцев. Отвергнув его как своего многострадального слугу, когда ей нужно было показать свою готовность к новым отношениям, впоследствии, когда кто-то из иностранных женихов был слишком близок к победе, она сообщала послам, что Роберт – единственный мужчина, которого она могла когда-либо любить. Столь явное преследование с его стороны подчеркивало ее хваленое целомудрие: как писала Анна де Божё, в чем смысл защищать замок, если его никто не осаждает? Она превратила его в свое прикрытие (помните, как Данте отвел внимание наблюдателей на другую даму, чтобы отвлечь их от своей любви к Беатриче?) и, возможно, в мальчика для битья. Она использовала метод кнута и пряника: по-прежнему отказываясь предоставить ему звание пэра, она во всех дворцах выделяла ему покои рядом со своими, предоставляла пансион и даровала имущество. Елизавете очень подходило то, что ее «милый Робин» всегда был рядом, исполняя роль квазиконсорта без матримониальной короны и даже без брака, который мог бы дать ему превосходство над ней.

«Я не могу обойтись без милорда Роберта. Он как моя собачка: как только заходит в комнату, все сразу понимают, что и я где-то неподалеку», – однажды заявила она, причем довольно унизительно для Дадли. В таких обстоятельствах Роберт, как и другие придворные Елизаветы, должно быть, крайне нуждался в обосновании своего долговременного подчинения порой отстраненной и неблагодарной королеве. В течение долгих лет Роберт Дадли оставался почти героически преданным как Елизавете, так и ее трону, несмотря на периодические махинации за ее спиной, которые он, несомненно, считал необходимыми. Но в течение всех этих лет необходимость выработать новый язык для столь необыкновенной верности постоянно росла.

19

«Сытость и пресыщение»: 1563–1575 гг.

Если первые годы правления Елизаветы были посвящены поиску традиционного брака (или хотя бы любовных историй), то с течением времени возникла проблема поиска языка для публичной презентации женской монархии незамужней Елизаветы, а также того эмоционального состояния, которое требовалось для ее поддержания. Куртуазная любовь – в особом елизаветинском изводе – вполне могла предоставить такой язык. Почти во всех аспектах именно кодекс куртуазной любви соответствует отношениям Елизаветы с ее придворными и как ничто другое объясняет их природу.

Куртуазной даме полагалось быть капризной, требовательной и постоянно проверять своего возлюбленного на безоговорочную верность. Капризность и требовательность – именно те черты характера, которыми особенно славилась Елизавета. Буквальный язык куртуазной любви и смена ролей, которая, казалось, давала власть женщине, находят отражение в сложном положении правящей королевы. Считалось, что как правительница она жила в «двух телах» – обладала двумя личностями: женщины из плоти и крови и бесполого, но скорее маскулинного воплощения монархии. Сама Елизавета обычно называла себя «монархом». На протяжении всего ее правления критики выступали против ношения женщинами мужской одежды (дублетов и камзолов) – моды, которую ввела сама королева. (Впрочем, дамы не впервые надевали брюки: Алиенору Аквитанскую тоже критиковали за то, что она носила мужскую одежду, когда ездила верхом.)

Если самые первые героини в истории куртуазной любви вступали в брак, то Елизавета (как и Мария до нее) заявляла, что она замужем за своей страной, и демонстрировала кольцо, которое символизировало этот союз. И если куртуазная дама должна быть высокого ранга и, следовательно, иметь возможность оказывать покровительство, то ни один человек в Англии не мог оказывать большего покровительства, чем правящая королева. Что еще важнее, куртуазная дама должна служить высшим моральным примером, а если ее поклонник ему следовал, то это повышало его рыцарский статус. В моральном плане невозможно подняться выше женщины, вступившей в союз с Богом в результате обряда коронации, а также с помощью риторики и любви к своей стране. Автор книги «Придворный», переведенной сэром Томасом Хоби на третий год правления Елизаветы, призывал к тому, что куртуазную даму должен любить совершенный придворный, «и чтобы и она взаимно полюбила его. И так оба обретут свое совершенство»[192].

Хотя некоторые протестантские клирики, такие как Джон Нокс, отвергали идею о том, что женщины, грешные дочери Евы, могут обладать каким-либо моральным авторитетом, церковь, унаследованная Елизаветой от отца, считала, что священная и светская любовь образуют единство и должны быть направлены на светского правителя, представляющего Бога на земле. Для помазанницы, подающей духовный пример нации, идеально подходила та роль возвышенной путеводной звезды, которую для Данте и Петрарки исполняли Беатриче и Лаура. По мере продвижения ее правления это позволило бы всей Англии выступать в роли куртуазного возлюбленного Елизаветы.

Именно в свете куртуазной любви почтение, оказываемое придворными Елизавете, из практической необходимости превращалось в духовную потребность, достойную восхищения. Куртуазная любовь придавала подобающий лоск и поведению самой Елизаветы – поведению, которое зависело как от тактики, так и от темперамента. На протяжении веков историки считали ее поведение результатом сексуальной фрустрации. (В эпоху Фрейда фокус сместился, но фундаментальное допущение, по существу, осталось неизменным.) Однако с точки зрения куртуазной любви ее действия больше напоминают театральную постановку.

Но сколько мог длиться спектакль с одними и теми же актерами? Однажды летом, в 1560-е годы, Елизавета написала на форзаце своего французского псалтыря стихотворение:

Бельмо, и горб, и хромоту

Назвать уродством не спеши.

Уродливей всего сочту

Я злую мнительность души[193].

В записях Уильяма Сесила говорится, что эти строки вызваны раздражением Робертом Дадли. И хотя, если верить Андрею Капеллану, ревность была неотъемлемой спутницей куртуазной любви на протяжении всей ее истории, Елизавета чувствовала необходимость показать Роберту, что он не единственный возможный кандидат – и, вероятно, что она могла бы обойтись без него, если понадобится.

Сама Елизавета впервые почувствовала присутствие политического соперника еще в 1561 году, когда овдовевшая Мария Стюарт вернулась из Франции к родным берегам. Теперь стало «две королевы на одном острове»[194]. Вопрос о том, с кем теперь вступит в брак Мария, требовал неотложного решения как особо важный для дальнейшей английской политики. Союз Шотландии с Францией или Испанией подразумевал мощное иностранное присутствие на северной границе Англии.

Будучи ближайшей родственницей Елизаветы, королева Шотландская прежде всего стремилась к тому, чтобы ее считали наследницей английской королевы. Елизавета была полна решимости не допустить, чтобы Мария заняла столь опасное для Англии положение, и намеревалась использовать эту заманчивую возможность как приманку. Она стремилась контролировать выбор будущего мужа Марии, настаивая на том, что это должен быть английский подданный. Отношения между двумя королевами были сложными как в личном, так и в политическом плане.

Мария, которая была на девять лет младше Елизаветы, часто изображалась в роли ее дочери. Их отношения также нередко воспринимались как история любви: Мария целовала кольцо, которое прислала ей в подарок Елизавета, и клялась, что никогда не снимет его наравне с обручальным кольцом, подаренным ее мужем Франциском. Более того, при дворах двух королев ходила шутка: хорошо бы одна из них могла превратиться в мужчину, чтобы они поженились!

В реальности же в 1563 году Елизавета предложила в качестве претендента на руку и сердце Марии Роберта Дадли. Чтобы повысить привлекательность жениха, она наконец даровала ему графство Лестер и звание пэра, но предложение все равно оставалось для королевы Шотландской почти оскорбительным, и она вряд ли когда-нибудь приняла бы его. При этом Елизавета позволяла себе на публике заигрывать с Робертом во время инвеституры: она «клала руку ему на шею и с улыбкой щекотала его».

Возможно, именно унизительное предложение Елизаветы подтолкнуло Марию к браку с Генри Стюартом, лордом Дарнли, которого давно добивалась его мать Маргарита Дуглас. За деятельное пособничество этому союзу Маргарита вновь оказалась в Тауэре. Но очень скоро стало понятно, что брак оказался неудачным, – уже весной 1565 года, всего через несколько месяцев после церемонии, наблюдатели были потрясены сообщениями, что Мария возненавидела мужа, а попытки Дарнли настоять на своих правах как короля-консорта высветили проблемы, присущие браку любой правящей королевы.

Одна из больших загадок заключается в том, почему знаменитая своей красотой и, предположительно, влюбчивая Мария не сыграла в истории куртуазной любви более заметную роль. Еще в начале своего шотландского правления она попала в своеобразную любовную ловушку, в лучших куртуазных традициях принимая любовные воздыхания поэта Пьера де Шателяра. Тот, похоже, воспринял это как поощрение, и его дважды обнаруживали прячущимся под кроватью королевы. Когда это случилось во второй раз, его потащили на казнь, а по пути он по-прежнему выкрикивал, как сильно обожает свою госпожу, «такую красивую и такую жестокую».

Если Мария и нуждалась в уроке, то превосходно усвоила бы его после этой истории, тем более что Шателяр был вооружен. По одной из версий, он прятался в покоях, чтобы ее убить – то ли из-за неконтролируемой страсти, то ли из политических соображений, скрывавшихся под куртуазным обличьем (или чтобы дискредитировать ее очевидным доказательством сексуальной безнравственности). Но, несмотря на весь романтический флер, который в последующие столетия приобрела ее фигура, напрашивается предположение, что сама Мария, выросшая во Франции, уже выработала более практичное отношение к вопросам любви. Она воспитывалась среди окружения знаменитой красавицы Дианы де Пуатье, официальной любовницы не одного, а целых двух французских королей; она видела, как ее свекор Генрих II умер от травм, полученных на рыцарском турнире. В юности ею повелевали две женщины, обладавшие реальной властью: мать Мария де Гиз, правившая Шотландией в качестве регентши, и свекровь Екатерина Медичи. В конце концов, похоже, Мария увидела истинную сущность куртузной игры: спектакль.

Тем временем в Англии необычайный поступок Елизаветы, предложившей Марии в мужья Роберта Дадли, повлек за собой еще одно последствие. Возможно, новоиспеченный граф Лестер начал понимать, что Елизавета никогда не выйдет за него замуж, поскольку летом 1565 года он флиртовал с другой рыжеволосой красавицей, Летицией Ноллис. Она приходилась королеве двоюродной племянницей (ее мать была дочерью Марии Болейн). В то время она была замужем, и любые разговоры о Лестере, казалось, проходили бесследно. Но, возможно, именно поэтому в 1565 году, по свидетельству очевидцев, сама Елизавета, будучи «сильно оскорбленной», флиртовала с Томасом Хениджем, молодым человеком, чья семья долгое время служила Тюдорам и который поступил на службу к ней лично около пяти лет назад.

Но Хенидж не был главным новым персонажем куртуазного спектакля. Эта роль принадлежала другому человеку – тому, кого Хенидж позже поддержал в большой игре придворной политики и кто занял место среди особых фаворитов Елизаветы.

Третий сын ничем не примечательного дворянина из Нортгемптоншира, Кристофер Хэттон, родился в 1540 году и унаследовал семейное поместье после смерти отца и старших братьев, еще не достигнув совершеннолетия. Какое-то время он учился в Оксфорде, после чего опекуны отправили его в Судебные инны[195], где Кристофер исполнял обязанности Магистра игры на рождественских празднествах 1561 года в Иннер-Темпле. Именно там, возможно, он привлек внимание королевы еще в 20-летнем возрасте, до того как у него появилась возможность начать адвокатскую практику. Но в историю он вошел лишь после того, как ему исполнилось 30.

Дата его первого появления при дворе не зафиксирована. В начале XVII века сэр Роберт Нонтон писал, что он попал туда «из-за гальярды»[196], поскольку именно благодаря танцам (а также его «высокой и пропорциональной» фигуре) королева впервые обратила на него внимание. По выражению историка Уильяма Кэмдена, «будучи молодым, красивым и высокого роста, он снискал такую благосклонность королевы, что она включила его в группу 50 джентльменов-пенсионеров». Затем он стал джентльменом королевских покоев и постоянным получателем пожалований и должностей. В 1568 году ему было выделено поместье, после чего список его земель и должностей (хоть и второстепенных) пополнялся почти ежегодно. В 1571 году он стал членом парламента, а на следующий год занял место настолько известного и богатого придворного, что был в состоянии преподнести королеве в качестве новогоднего подарка красивую драгоценность.

Подарков, которые Хэттон получал в ответ, было, разумеется, достаточно, чтобы вызвать ревность Лестера. Лестер, по слухам, предложил приставить к королеве учителя танцев, который мог бы плясать еще лучше, чем Хэттон. Он намекал, что это было единственным предметом гордости молодого человека. На самом деле одним из самых выигрышных качеств Хэттона, по-видимому, было то, что Кэмден называл «скромной любезностью манер». Хотя каждый значимый придворный елизаветинской эпохи мог ожидать, что его будут осаждать письмами с призывами о заступничестве перед королевой, сборник переписки Кристофера Хэттона, составленный антикварием Николасом Харрисом Николасом в 1847 году, убедительно доказывает, что все, кто к нему обращался, находили внимание и сочувствие. Как написал герцог Норфолк накануне своей казни 10-летнему сыну, мистер Хэттон был «чудесным и постоянным другом».

Когда речь заходила о Елизавете, тон его писем становился довольно пылким. «Ни смерть, ни ад никогда больше не заполучат моего согласия на то, чтобы вновь навредить себе, покинув вас хоть на один день», – писал он ей, когда из-за болезни был вынужден покинуть двор.

Господи, позволь мне вернуться. Я выполню эту клятву. Я тоскую по тому, чем живу. Чем больше я ощущаю эту тоску, тем дальше удаляюсь от вас… Господи, если бы я только мог побыть с вами хотя бы час! Мой рассудок переполняют мысли. Я потрясен. Отнеситесь ко мне с терпением, моя дражайшая, милая Леди. Меня одолевает страсть. Я больше не могу писать. Любите же меня, ибо я люблю вас.

В другом письме он призывал ее: «Живите вечно, о прекраснейшее создание, и полюбите какого-нибудь мужчину, чтобы показать свою благодарность за великий труд, вложенный в вас Богом». Вряд ли кто-то мог бы принять за чистую монету поклонение, выраженное в столь экстравагантных формулировках, – но, как показало время, у Хэттона, как и у самого Лестера, гипербола шла рука об руку со вполне искренним чувством.

Томас Элиот[197], автор влиятельной книги 1531 года «Правитель», утверждал, что бдительные друзья и советники правителя – его «глаза, уши, руки и ноги». Если Лестера Елизавета называла своими «очами», что часто подтверждали символы, изображенные в их письмах, то Хэттон теперь стал ее «веками». Возможно, постоянное использование Елизаветой прозвищ (часто названий животных, причем в основном домашних или не самых опасных) было одним из способов умалить значение окружавших ее мужчин и поставить их на место. Но употребление таких прозвищ как «очи» и «веки» по отношению к этим двоим могло соответствовать ее желанию, чтобы они работали вместе. В предстоящие годы наиболее выдающиеся представители первого поколения мужчин, окружавших Елизавету, – Лестер, Сесил, Хэттон – несмотря ни на что, добьются определенного сотрудничества.

Граф Лестер стал известен в Европе как «великий лорд»: его величие основывалось на богатстве, которым наделила его Елизавета, и на умении ловко распределять блага и покровительство по всей бесконечной «пищевой цепи» голодных придворных ртов. Теперь он утвердился как политический игрок, с собственными целями и политическими предпочтениями, с контактами за границей и сетью платных информаторов. В 1562 году, после того как Елизавета перенесла оспу, Лестер стал тайным советником и вошел в ту небольшую группу людей, от которых зависела львиная доля дел Англии.

И все же на него, как и на других фаворитов Елизаветы, распространялся главный парадокс: его власть, богатство и талант организатора в конечном счете опирались на одну-единственную вещь – его влияние на королеву. Главная польза Лестера, в том числе для других чиновников, заключалась в способности поддерживать ее и управлять ею. Понимание такой своей роли, скорее всего, стало серьезным испытанием для его маскулинности[198]. Неудивительно, что первые фавориты Елизаветы, стремясь придать своему унизительному положению более приемлемый рыцарский лоск, постоянно собирались вместе и спорили… Быть может, они занимались этим лишь для собственного утешения.

Тем временем на сцене появился еще один новый персонаж, ставший, в отличие от Хэттона, объектом всеобщей ненависти. Молодой граф Оксфорд был заметной, хоть и излишне эксцентричной личностью. При дворе он оказался в 1571 году, в возрасте 21 года, а благодаря высокому титулу, унаследованному от отца в 12 лет, ему едва ли требовались танцевальные навыки, чтобы привлечь внимание королевы.

Бывший воспитанник самой королевы и Уильяма Сесила (или, как его теперь следовало называть, лорда Бёрли), Оксфорд был хорошо образован, изучал музыку, античную литературу, современные языки и космографию. Он демонстрировал особую одаренность на поприще рыцарских турниров, где вновь привлек внимание королевы. Более того, он был известным поэтом и покровителем драматургов – отсюда и теория, что именно его перу на самом деле принадлежат произведения Шекспира. Кроме того, Оксфорд посодействовал переводу целого ряда континентальных «рыцарских романов» и сам был лидером одной из групп придворных поэтов в раннюю Елизаветинскую эпоху.

Очевидцы свидетельствовали, что королева «ставит его личные качества, танцевальные способности и доблесть выше, чем у кого-либо еще из придворных… Если бы не его ветреная голова, он вскоре превзошел бы любого из них». Легкомысленность действительно была свойственна Оксфорду. Еще в подростковом возрасте он убил одного из слуг Бёрли, но скандал тогда замяли. Хэттон вовсе не кривил душой, когда предупреждал Елизавету остерегаться Кабана (таким прозвищем она одарила Оксфорда), чьи клыки могут рвать и метать. Уж лучше Барашек (среди Елизаветиных прозвищ Хэттона часто фигурировали Барашек или Мутон[199]): «у него хотя бы нет острых клыков».

Всего пару лет спустя Оксфорд бежал из Англии на континент – возможно, просто чтобы скрыться от кредиторов. Но причиной могли быть и его симпатии к католицизму – или даже еще более предательское участие в неумелом заговоре его родственника, герцога Норфолка.

Во второй половине 1560-х годов стремительно подходило к закату правление Марии Стюарт в Шотландии. В начале 1566 года непостоянный и вызывающий подозрения муж Марии, лорд Дарнли, был замешан в убийстве ее секретаря Дэвида Риццио. Всего год спустя саму Марию станут подозревать в соучастии в убийстве Дарнли, и подозрения усугубит неприлично скорая свадьба с графом Ботвеллом, который, по общему мнению, был главной движущей силой преступления.

Письмо, которое Елизавета написала Марии, показывает, насколько очевидной для нее стала темная сторона сестринских отношений между королевами: любая неудача или аморальный поступок одной из них сулили опасность для другой. Когда в 1568 году свергнутая с престола Мария бежала на юг через англо-шотландскую границу в поисках убежища, проблема Елизаветы усугубилась еще сильнее.

Специальная комиссия, созданная в Йорке под руководством герцога Норфолка, выразила свое возмущение так называемыми «Письмами из ларца» (на самом деле почти наверняка поддельными), которые, казалось бы, свидетельствовали о том, что Мария была давней любовницей и сообщницей Ботвелла. Последовавшее судебное разбирательство отражает царивший в обществе строго морализаторский взгляд на супружескую измену, не имевший ничего общего с куртуазными фантазиями. Но дальше, в течение почти 20-летнего плена Марии в Англии, по словам Лизы Хилтон, молодые английские католики предлагали «свою жизнь в знак любви» к шотландской королеве, знаменитой своей красотой.

Проблема впервые приняла острый оборот во время Мятежа северных графов 1569 года – опасного вооруженного восстания старой католической аристократии, недовольной новым окружением Елизаветы. Им не удалось посадить Марию Стюарт на английский трон, но к планам повстанцев добавился еще один – выдать Марию замуж за самого герцога Норфолка, родственника и одного из главных приближенных Елизаветы. Королева Шотландская горячо поддержала эту идею, обратившись к Норфолку в письме как к будущему мужу и отправив ему вышивку с жестоким и выразительным изображением ножа, обрезающего бесплодную лозу (намек на бездетную Елизавету). Об участии Норфолка в заговоре стало известно властям, и, прежде чем северные графы успели отбыть на юг, он добровольно отправился в Тауэр. Эта история пролила яркий свет на то, какая опасность для Елизаветы исходила от Норфолка, его родственников, да и от самой Марии.

Восстание было жестоко подавлено. Главные повстанцы бежали за границу, а Норфолк следующим летом был освобожден под домашний арест. Но на этом события не закончились. Ранней весной 1570 года папа римский издал буллу Regnans in excelsis[200], объявлявшую Елизавету еретичкой и лишавшую ее «права претендовать на свое королевство». Это поставило английских католиков в безвыходное положение, а Елизавета оказалась в серьезной опасности.

Весной 1571 года в письме Норфолку Мария написала в подробностях о заговоре Ридольфи (по имени итальянского агента, который был его главной двигательной силой), и к осени Норфолк вернулся в Тауэр. В январе 1572 года он предстал перед судом присяжных. Приговор ни у кого не вызывал сомнений, но на казнь Елизавета решилась только в июне: за все время ее правления это было первое обезглавливание.

Казнь Норфолка меркла по сравнению с тем, что произошло чуть позже, тем же летом 1572 года, но оба события так или иначе были результатом религиозных разногласий, зловеще окутавших Европу. В августе эти разногласия достигли трагического апогея во Франции. Лидер гугенотов (французских протестантов) адмирал де Колиньи был убит силами французских католиков, в состав которых входили как семья Гиз (родственники Марии), так и королева-мать Екатерина Медичи.

В кровавой бойне, позже названной Варфоломеевской ночью, было убито около 10 000 протестантов. Вспышки насилия не утихали во Франции несколько недель и даже месяцев – это перекроило интеллектуальную модель Европы. Узнав о бойне и заручившись твердой поддержкой своих фаворитов и чиновников, убежденных протестантов, Елизавета объявила при дворе траур.

Среди тех, кто попал в водоворот событий, был и Филип Сидни, сын сестры Лестера Мэри. Граф, все еще не имевший наследника, проявлял самый искренний интерес к Филипу, которого звал «мой мальчик». Молодой Сидни родом из Оксфорда теперь оказался в Париже, где чуть не угодил в мясорубку насилия и был вынужден искать убежища в доме Фрэнсиса Уолсингема. Пережитое навсегда изменило его отношение к жизни – как и Уолсингема.

Осенью 1572 года произошло еще кое-что, вряд ли значимое в мировом контексте, но чрезвычайно актуальное для нашей истории. Придворный и поэт Эдвард Дайер (сегодня чаще всего вспоминают его стихотворение «Мой разум – королевство»[201]) увещевал в письме своего друга Кристофера Хэттона о его поведении по отношению к королеве: «И хотя она невероятно низка по своему полу как женщина, все же нам не следует забывать о ее месте и значении как нашего Суверена».

Любой, кто бросает вызов этой иерархии, заявил Дайер Хэттону, должен проявлять особую осторожность, чтобы королева не подумала, что он пытается «упрятать ее мечту за решетку». Есть и другие, лучшие способы управлять ею, советовал Дайер: «признавать свой долг» по отношению к ней и (как тонко!) «никогда не осуждать ее слабости, а скорее радостно поощрять черты, которые должны быть ей присущи, как будто она ими и так уже обладает».

У королевских фаворитов, как у скаковых лошадей, нередко имелась за плечами целая команда покровителей и советников. Дайер предостерегает Хэттона от излишней назойливости, критики и ревности. Но самая поразительная фраза из письма Дайера гласит: «Если вначале, когда Ее Величество стремилась к вам, она (благодаря ее хорошим манерам) терпела ваше грубоватое обращение, пока не добилась того, чего желала, то теперь, по достижении сытости и пресыщения, оно скорее навредит, чем поможет вам».

Сытость и пресыщение? Елизавета «добилась того, чего желала»? Неудивительно, что даже в то время высказывались предположения, что Хэттон, как выразился некий Мазер, один из заговорщиков против Елизаветы, «прибегал к Ее Величеству в ее королевских покоях чаще, чем это допускал бы рассудок, если бы она была столь добродетельна и благосклонна, как некоторые ее [описывают]». Можно сказать, что сам Хэттон внес в эти домыслы свой вклад. Отправив ей в подарок кольцо, которое должно было защитить ее от чумы, он написал, что его следует носить «между сладкими персями [грудями]».

Однако при более внимательном рассмотрении писем Хэттона не остается сомнений в том, что этот сексуальный подтекст был всего лишь приятной фантазией. Его самые страстные признания в любви сочетаются с настойчивым призывом к Елизавете выйти за него замуж. А это было маловероятно. Если брак с титулованным Лестером был попросту невыгоден для Елизаветы, то союз с Кристофером Хэттоном (еще даже не сэром Кристофером, пока она не посвятила его в рыцари в 1577 году) был бы настоящим нарушением ее суверенитета. Вероятно, именно осознание того, что Хэттон никогда не сможет достичь столь высоких целей, позволило Елизавете насладиться любовными играми с ним на словах.

Ни другие придворные Елизаветы, ни иностранные послы не уделили Хэттону того тревожного внимания, которое имело бы место, если бы они действительно верили, что он приобрел сексуальное влияние на нее. В тот период был широко распространен эротизированный язык: так, Фрэнсис Бэкон писал о «чудесном искусстве Елизаветы доставлять слугам удовлетворение и в то же время разжигать аппетит».

Дайер призывает Хэттона следовать по предлагаемому им пути, обещая, что тогда «ваше место обеспечит вам необходимое почтение, ваше присутствие будет приветствоваться, а ваши последователи будут на вашей стороне – по крайней мере, у вас не будет смелых врагов, и вы научитесь действовать таким способом, чтобы разумно использовать все преимущества и по временам честно служить своей цели». «Честно служить своей цели» – ключевой призыв здесь. Очевидно, что Дайер имел в виду не только личную судьбу Хэттона. И хотя Хэттон вряд ли первым придет на ум в качестве политика, это несправедливо. Его обучение проходило в частном порядке, но потом Елизавета начала использовать его на профессиональной стезе – аналогично тому, как это происходило с Лестером.

На протяжении многих лет Хэттон будет проявлять себя как выдающийся парламентский оратор и выразитель мнения Елизаветы в Палате общин – даже как посредник между Елизаветой и Палатой представителей. На парламентской сессии 1576 года он вошел в состав нескольких комиссий по самым разным вопросам, от эксплуатации портов и чеканки монет до брачных дел королевы. В 1577 году он стал вице-камергером двора Ее Королевского Величества, рыцарем и тайным советником. (Помимо этого, он заметно увлекся исследовательскими путешествиями, такими как попытка Мартина Фробишера найти северо-западный морской путь, связывающий Атлантический океан с Тихим, которую поддержали и другие ведущие государственные деятели, включая Лестера и Оксфорда. Удивительно, как сильно все фавориты Елизаветы интересовались заграничными приключениями, причем, вполне вероятно, делалось это, чтобы вылететь из-под ее крыла!)

Возможно, пришло время по-новому взглянуть на характер отношений Елизаветы с ее фаворитами – и по-новому оценить баланс между сексуальной привлекательностью и политической прозорливостью. Все личные фавориты Елизаветы одновременно были ее самыми полезными государственными служащими, но в течение нескольких критически важных столетий, которые минули со времен Елизаветы до наших дней, это размывание ролей рассматривалось исключительно как пример ее женской слабости: мол, даже она оказывалась во власти недостойных мужчин.

Долгое время бытовало женоненавистническое допущение, что Елизавета – даже Елизавета! – позволила сердцу (или какой-то другой части тела) управлять своей головой. Опасения состояли в том, что некоторые приближенные, изначально выдвинувшиеся благодаря личной привлекательности, впоследствии могут получить неправомерное политическое влияние. Вопрос о фаворитах правителя и влиянии, которым они могут обладать, всегда был непростым, но особенно – когда правителем была дама и к проблеме добавлялось принятое в обществе доминирование мужчины над женщиной. У короля могли быть министры-фавориты для ведения дел и фаворитки-любовницы для удовольствия, а если границы нарушались, как в случае с Эдуардом II, приходилось заплатить немалую цену. Но теперь, когда страной управляла женщина, как вообще было понять, где проходят границы?

Объем власти, которую Елизавета фактически уступила своим фаворитам, – это до сих пор предмет споров. Роберт Нонтон писал: «Я прихожу к выводу, что она [Елизавета] была абсолютной и суверенной владычицей по собственной милости и что те, кому она оказывала покровительство, никогда не были более чем временными постояльцами и не имели лучших оснований, чем ее августейшая благосклонность и их собственное хорошее поведение». Вельможа Елизаветы Фулк-Гревилль, сравнивая королеву с ее впечатлительным преемником Яковом I, испытывавшим влияние целого ряда симпатичных юношей, отмечал: «учитывая размах милостей, которыми кое-кто из современных правителей одаривает своих фаворитов, королева представляется сдержанно окопавшейся в границах своих урожденных достоинств и скипетра».

В контексте придворной жизни фаворит мог быть существом небесполезным: проводником, через которого правитель мог оказывать покровительство другим, рупором или управленцем, а когда понадобится – и козлом отпущения. Как выразился один из сторонников Бёрли Джон Клэпхем, «она почти никогда не отказывала в каких-либо прошениях, поданных на ее имя… но проситель получал ответ с отказом от кого-то другого; эту неблагодарную обязанность обычно исполняли высокопоставленные особы, которые нередко несут вину за многие вещи, в которых сами не виноваты, тогда как против правителя не должно выдвигаться никаких обвинений». (Функция козла отпущения была до некоторой степени присуща и Анне Болейн в отношениях с Генрихом.)

Возможно, вместо того чтобы рассматривать фаворитов как слабость Елизаветы, нам следует задаться вопросом, притягивали ли ее только люди исключительные – как умом, так и телом. По крайней мере, она умела раскрывать способности мужчин. На протяжении столетий выводы исторической науки варьировались от признания успехов правления Елизаветы результатом ее собственных действий до рассмотрения ее как умелого лидера ее министров. Но собрать вокруг себя такую команду и управлять их долгосрочной службой, объединив их в слаженную боевую единицу, составляло не последний из ее талантов.

Аналогично тому, как Лестеру удалось установить рабочие отношения с Бёрли, он сменил враждебность к Хэттону на милость в ответ на его подчеркнутую дружелюбность. К этому времени тон писем Лестера к королеве стал почти интимным. Возможно, сама эксцентричность куртуазной игры позволяла мужчинам в некоторой степени дистанцироваться от нее. Или, возможно, после стольких лет преданной службы внимание Лестера начало переключаться на что-то другое.

Тем временем любовные истории старшего поколения начали постепенно сходить со сцены. В 1571 году Маргарита Дуглас была крайне опечалена убийством мужа, графа Леннокса. Перед смертью он находился в Шотландии в качестве регента при их с Маргаритой малолетнем внуке Якове VI. В память об их вечной любви в Британской королевской коллекции хранится знаменитая драгоценность Ленноксов. Это золотой медальон, выполненный в форме сердца и раскрывающийся на две половинки. Во внутренней части медальона изображены два сердца, пронзенные стрелами, и инициалы MSL – Маргарита и Мэтью Стюарт Леннокс – с надписью, что только «смерть расторгнет» этот брак. Королю Якову было всего пять лет, когда его дедушка был ранен в спину и отправился умирать в замок Стерлинг, а в последние часы твердил о любви к своей Мэг.

Горе Маргариты было «жгучим и бесконечным». Теперь она утратила свои «наилучшие блага»: сына и «спутника». Но самую неприятную новость для Елизаветы Маргарита припасла на десерт. В конце 1574 года она вступила в сговор с еще одним великим «матриархом» из Тюдоров, Элизабет Толбот, графиней Шрусбери, также известной как Бесс из Хардвика, чтобы женить своего младшего сына Чарльза Стюарта на одной из дочерей Бесс. Учитывая наличие у Чарльза королевской крови, это было делом государственной важности. Ни королеву, ни Совет совершенно не убедили заявления о том, что речь идет о личном деле двух молодых людей и их «собственных симпатиях» и что Чарльз «так сильно влюблен, что, похоже, страдает без нее». Маргарита снова оказалась под домашним арестом. «Трижды меня бросали в тюрьму не за измену, а за любовь», – жаловалась она.

Вскоре ее освободили, и она умерла примерно через три года в своем поместье в Хакни. Сын Маргариты Чарльз умер раньше матери, но от его брака родилась дочь Арбелла Стюарт, которая, в свою очередь, заняла головокружительно опасное положение возможной наследницы королевы Елизаветы. И которая во времена правления своего кузена Якова тоже оказалась в Тауэре из-за несанкционированного брака. Есть вероятность, что через Маргариту в династию Стюартов проникла определенная разновидность тюдоровского романтизма, хотя это уже совсем другая история.

20

«Против моей природы»: 1575–1584 гг.

Когда летом 1575 года королева Елизавета пожаловала в Кенилворт, величественный замок в графстве Уорикшир, подаренный ею графу Лестеру, ее встретило празднество в духе легенд о короле Артуре. Через великое озеро на борту «плавучего острова, ярко пылающего факелами», к ней подплыла Владычица Озера[202] и заверила королеву в том, что замок, который она хранила со времен Артура, теперь принадлежит Елизавете. Говорят, Елизавета еле слышно пробормотала, что, по ее мнению, замок уже принадлежит ей.

Согласно опубликованной хронике этого двухнедельного визита, «королевские увеселения» в Кенилворте могли выдержать сравнение с «Полем золотой парчи». Охота, пиршества, спортивные состязания; фейерверки – лучшие из тех, что мог организовать специалист по пиротехнике, приглашенный из Италии. Когда Елизавета восхитилась новым садом, разбитым Лестером, и капризно посетовала, что его не видно из ее покоев (сами они были украшены серебряной тканью персикового и фиолетового цвета), он за одну ночь разбил такой же сад под ее окном… Во всяком случае, согласно отчету, написанному одним из его камердинеров.

Кроме того, во время этого визита целая череда забав должна была побудить Елизавету к замужеству. Даже циферблаты часов во всем замке все время показывали два часа, что намекало на необходимость создать любовную пару.

Действительно ли Лестер верил, что великолепные торжества и забавы могут убедить Елизавету выйти за него замуж? В пользу этой версии говорит тот факт, что в 1575 же году итальянский художник Цуккаро получил заказ на создание парного портрета королевы и графа, как будто они состояли в официальном союзе. Но на самом деле Лестер, скорее всего, уже оставил все надежды. Незадолго до визита королевы в Кенилворт он заключил контракт (или, как он утверждал позже, тайный брак) с другой женщиной, Дуглас Шеффилд. Позднее от этого брака родился сын.

Торжества и развлечения в Кенилворте были организованы Лестером не только в поддержку самой идеи брака, но и как некая военная операция: женщина в них изображалась находящейся в опасности, нуждающейся в спасении мужественным защитником. Одно из главных умений королевы заключалось в том, чтобы находить символическую «валюту», с помощью которой, в отличие от мужского товарищеского духа или наград на рыцарских турнирах, можно было вести переговоры и заключать сделки о милостях, работавших на ее женскую монархию. Но окружавшие ее мужчины были в равной степени способны облачить политическую программу в рыцарский плащ. В 1575 году Лестер горячо надеялся повести армию в Нидерланды, где протестанты находились под все большим давлением со стороны своих сюзеренов из католической Испании.

По крайней мере на сей раз Елизавета ничего подобного не допустила и ясно дала это понять, по окончании своего визита в Кенилворт устремившись прочь от догонявшего ее поэта, которому Лестер заказал стихи, превозносившие брак над девственностью. Елизавета сопротивлялась не только дорогостоящей внешней войне, но и пассивной роли, которую ей навязывала эта версия рыцарства. Будучи правящей королевой, она была фигурой одновременно маскулинной и феминной. Ей нужно было играть роль и героя, и героини истории.

Одно из писем графа Лестера сэру Николасу Трокмортону, написанных в эти нервозные годы, показывает, какую горечь он – даже он! – испытал от непреднамеренного оскорбления. «Некоторым были прощены самые грубые ошибки; я надеялся, что прощен может быть только один – но обо мне позабыли. Если много дней службы, а не несколько лет испытаний, [не]достаточно проверили непоколебимость верности, что прикажете мне думать обо всех прошлых милостях, [когда] первая же моя оплошность [вызывает] полное перечеркивание всего, что было раньше».

Отношения между Лестером и королевой часто заметно ухудшались, но теперь их тон в общении друг с другом становился все более раздраженным – возможно, по мере того как его реальные надежды на ее руку и сердце начали угасать. Или когда он пришел к пониманию того, как искусно (и как безжалостно!) королева использовала его, вспоминая о его роли истинного поклонника всякий раз, когда давление по вопросу брака с иностранцем становилось слишком сильным, но никогда не выполняя очевидное обещание.

Три года спустя, летом 1578 года, Елизавета посетила еще одно поместье Роберта Дадли – Уонстед-хаус к востоку от Лондона. На устроенном для нее представлении за руку Майской дамы боролись два жениха. Симпатичный лесник и долговязый пастух слишком очевидно походили на Лестера и Бёрли, но песня, которую они пели, напомнила стихи, посвященные Уайеттом матери Елизаветы.

У меня есть две тысячи диких оленей в кромешном лесу,

Их могу я забрать, но никак я тебя не могу удержать.

Когда в конце представления Елизавета получила в подарок ожерелье из агатов, слишком очевидно напоминавшее католические четки, ей сообщили, что когда Лестер в ежедневной молитве произносил «Отче наш», то добавлял «и Елизавета». Теперь Лестер представлялся как «добрый человек Роберт», помощник Елизаветы, «одиноко прогуливающийся, бормоча молитвы себе под нос». И это вдвойне иронично.

С одной стороны, Лестеру, более ярому протестанту, чем королева, все ближе становилось пуританство. С другой – любые намеки на ритуальные ухаживания противоречили тому, как менялись их отношения в реальности. Всего за несколько недель до этого Лестер тайно женился на даме, с которой он флиртовал много лет назад и которая с тех пор овдовела, – Летиции Ноллис. Этот брак, заключенный той же осенью на специальной церемонии, определенно относился к совершенно другой лиге, чем предполагаемый брак с Дуглас Шеффилд, от которого Дуглас заставили отречься.

Было ли просто совпадением, что в июне Кристофер Хэттон писал Лестеру о «великой меланхолии» королевы и ее мечтах о «браке, который мог бы показаться ей несправедливым»? Одна из особенностей Елизаветы, заключавшаяся в том, что она не знала, что ей нужно, и твердо принимала фантазии за факты, в конечном счете стала ключом к успеху ее куртуазной стратегии.

Однако ожерелье, напоминавшее четки и преподнесенное Елизавете в Уонстед-хаусе, могло иметь еще одно символическое значение. В середине 1570-х годов было положено начало культурно-политическому конструкту, который представлял Елизавету альтернативой Деве Марии. Когда в 1571 году флот католической Священной лиги разбил флот Османской империи, настоящей победительницей была объявлена Дева Мария. Католическая Контрреформация субсидировала возобновление культа Богоматери.

Множество символов, использовавшихся для изображения Елизаветы – роза, жемчуг, луна, звезда, птица феникс и горностай – использовались и для обозначения Девы Марии. Культ Богоматери был особенно популярен в Англии в эпоху позднего Средневековья и в годы правления династии Тюдоров; обращение к ее образу было обычным тропом королевы, который использовала даже Анна Болейн.

После смерти Елизаветы ее будут прославлять как вторую Деву, породившую истинную проповедь Христову подобно тому, как Дева Мария родила самого Христа. Как суверен Елизавета с самого начала своего правления приняла определенные религиозные функции, но на рубеже 1570–1580-х годов ее представление как святой или богини приобрело другую интонацию. Именно тогда в обиход вошло прозвище «королева-девственница». Когда в свои 40 с лишним Елизавета начала выходить из репродуктивного возраста и к ней стал неприменим один из главных женских стереотипов – фертильная мать, – возникла острая необходимость в другом.

Даже ежегодное празднование дня вступления Елизаветы на престол стало именоваться «святым днем королевы» и сопровождалось религиозными проповедями и звоном колоколов. Неудивительно, что Бёрли назвал визит королевы в его дворец Теобальдс-хаус «освящением» своего дома. Мужчины носили с собой портрет королевы, как прежде – священные образа. Как позже выразился один придворный, «во времена Королевы мы не поклонялись никаким святым, но молились дамам».

«Портрет Елизаветы с ситом» кисти Джорджа Гауэра датируется 1579 годом. Сито, которое держит в руке королева, отсылает к оклеветанной древнеримской весталке: чтобы доказать свое целомудрие, она пронесла по улицам Рима сито, полное воды, не пролив ни капли. Мистическая сила девственности признавалась самой историей: еще святой Иероним связывал девственность Марии с даром жизни, который она принесла. История полнилась образами силы, которую несло в себе половое воздержание: от женщин-святых до целомудренных рыцарей Камелота. (В эти годы наблюдался новый всплеск интереса к королю Артуру как предку королевы: связь между ними была детально проиллюстрирована в генеалогической таблице в поместье Сесилов.) Само слово «девственница» (virgin) происходило от латинского «сила» (virtus), и Елизавета апеллировала к своей девственности, чтобы передать именно идею силы, а не девичей слабости.

Трудно с точностью определить, кто именно стоял за созданием этого образа. Но мы точно знаем, что легенды и истории составляли часть внутреннего мира Елизаветы. Именно это сыграло важную роль, когда она сообщила французскому послу, что пыталась быть хорошей матерью (то есть фигурой матери, наставницей) для Марии Стюарт, но участие последней в заговорах обрекло ее на «не что иное, как злую мачеху», – это была явная отсылка к сказочному персонажу-злодею. А диалог с шотландским послом сэром Джеймсом Мелвиллом, в котором Елизавета заставила его выбирать, она или Мария, красивее, выше и лучше играет на музыкальных инструментах, заставляет вспомнить не что иное, как «Зеркальце, зеркальце, кто всех прекрасней?» из сказки про Белоснежку.

Все это в совокупности составляло головокружительную эмоционально-культурную и политическую смесь, которая подготовила почву для последнего великого кризиса в истории ухаживаний за Елизаветой: речь идет о перспективе французского брака королевы.

Идея брака Елизаветы с Генрихом, герцогом Анжуйским, братом молодого французского короля Карла IX, обсуждалась еще в 1570 году. Генрих был на 20 лет моложе Елизаветы – ярый католик и бисексуал, известный беспорядочными сексуальными связями. Тем не менее даже Лестер, казалось, был готов признать, что «нашим владениям нужен союз». Баланс сил между Францией и Испанией, который долгое время оставался шатким, постепенно клонился в пользу последней. Франция, как и Англия, нуждались в союзниках.

Однако обе стороны проявили заметное сопротивление, а в декабре 1571 года французы предложили Елизавете выйти замуж за Франциска, младшего (хотя куда уж младше!) брата Генриха Анжуйского, герцога Алансонского. Франциск отличался меньшей религиозной строгостью, чем его брат, больше интересовался женщинами и, как выразился английский посол, «меньше походил на мула». Но все разговоры о браке на какое-то время зашли в тупик из-за событий Варфоломеевской ночи. Не время обсуждать брак с французским принцем-католиком.

Однако через несколько лет политический климат настолько смягчился, что возможность брака Елизаветы с Алансоном[203] снова оказалась на повестке дня. Потребность Англии в союзниках стала еще более очевидна из-за того, что в страну приезжало все больше католических священников, а также из-за ситуации в Нидерландах, где не угасавшее протестантское восстание привело к тому, что мстительная испанская армия расположилась лагерем прямо по ту сторону реки[204]. Брак с французом был камнем преткновения, который разделил бы чиновников Елизаветы на два лагеря, однако эти разногласия были пустяком по сравнению с метаниями, которые внутренне терзали саму Елизавету.

По всем правилам королевского кодекса поведения XVI века монарший брак имел скорее прагматичную, чем личную основу. Но Елизавета, продемонстрировав те же архаичные опасения, что и ее предки, возразила, что для собственного «удовлетворения» ей необходимо увидеть Алансона во плоти. Она не была готова рассматривать этот союз исключительно с политической точки зрения, и после вспышки уязвленного гнева с ее стороны Лестер был вынужден предупредить Уолсингема, чтобы тот «избегал подозрений ее величества в том, что вы слишком сильно сомневаетесь в любви месье к ней».

В январе 1579 года ко двору Елизаветы прибыл Жан де Симье, личный посол и близкий друг Алансона, «самый изысканный придворный, превосходно искушенный в любовных играх, придворных увеселениях и прочих прелестных причудах», как описывал его Уильям Кэмден. Вскоре Симье получил у Елизаветы прозвище «обезьянка», а его господин Алансон продолжал отправлять ей письма, проникнутые столь высоким романтизмом, что, по мнению королевы, их следовало не просто выводить на пергаменте, а высекать в мраморе.

Тем временем переговоры перешли в практическое русло. Французы требовали, чтобы Алансон стал коронованным монархом: «Этот вопрос сильно затрагивает наше королевское достоинство». Но, по крайней мере со стороны Елизаветы, в этой истории по-прежнему было сильным личное начало. Французы, настаивала она, ясно дали понять в письмах, «самых искренних речах и заявлениях… что единственное, чего они ищут в нас, – это наша личность, а не наше положение».

Возможно, ее установка на то, чтобы в свои 45 воспринимать себя по-прежнему желанной, была своеобразным способом поставить на место Лестера, теперь уже женатого. Возможно, это был гениальный ход Симье: по одному из свидетельств, в июле 1579 года именно он сообщил Елизавете новость о тайном браке Лестера с Летицией Ноллис. Независимо от того, были ли у нее уже какие-нибудь подозрения на его счет, Елизавета пришла в ярость от обнародования этого факта, тем более что, по ее словам, семья Ноллис «принадлежит нам по крови». Прозорливые советчики отговорили королеву от первоначального порыва – поместить Лестера в Тауэр. Тем временем все было готово к прибытию в следующем месяце жениха – герцога Алансонского – собственной персоной.

Визит с самого начала приобрел оттенок куртуазной игры. По словам Симье, Алансона, прибывшего в Гринвич рано утром после ночного путешествия, пришлось отговаривать от незамедлительного посещения Елизаветы с целью поцеловать ей руку. Его буквально заставили лечь спать, на что он воскликнул: «Видит Бог, как бы я хотел быть рядом с тобой!» Когда они встретились позже в тот же день, Елизавета заявила: «Никогда в жизни не видела существа, более благоугодного мне». Пусть, как ее и предупреждали, Алансон был щербатым коротышкой, но, публично демонстрируя свою привязанность, он сумел стать Елизавете настолько приятным, что вскоре заслужил у нее прозвище «лягушонок». Но уже через 10 дней после его прибытия, к огромному облегчению Лестера и Хэттона, смерть друга заставила Алансона вернуться во Францию.

Письма Елизаветы Алансону полны самой интимной доверительности (немаловажно, что писала она ему на французском языке). «Мой дорогой, я даю тебе сейчас ясное зеркало, чтобы ты очень четко увидел в нем всю глубину моего безрассудства… Чтобы ты увидел, куда ведет меня любовь, которую я испытываю к тебе, – против моей природы». Впрочем, как и в случае с ее придворными, в конце концов в письмах начинают звучать упреки. «Подытоживая историю наших отношений, я полагаю, что вам угодно подробно рассказывать мне об опасностях, потерях и интригах, которые вы претерпели ради меня… Я полагаю, король сочтет меня той, что умеет добиваться своего, а это всегда будет прекрасной репутацией для женщины!» – писала Елизавета в 1582 году.

Чтобы не отставать, Алансон утверждал, что молится ее портрету, и писал письма, которые, по горделивому заявлению французского посла, были «настолько пылкими, что могли бы воспламенить воду». Бёрли решительно поддерживал этот брак и продолжал оказывать давление на Елизавету, тонко напоминая ей, что это может быть ее последний шанс на любовь; что даже Лестер оставил ее; что если она не найдет ему замену, то останется «совсем одна, хотя рядом будут сотни людей».

Но раздавались и голоса против этого союза, причем более громкие. Едва Алансон переправился через Ла-Манш, как пуританин Джон Стаббс написал памфлет под названием «Зияющая пропасть», в котором Англия стоит буквально на пороге порабощения. Изложив фундаментальную проблему, что англичане приравнивали брак с иностранцем к подчинению, а принца-католика – к тирании, он высказал предположение, что королева слишком стара, чтобы впервые произвести на свет ребенка, и что стремление Алансона жениться на женщине намного старше могло быть продиктовано только меркантильными мотивами. Елизавету, писал он, «вели с завязанными глазами, как бедного ягненка на заклание…». Однако именно Стаббса привели в зеленый зал Вестминстерского дворца, где к явному неодобрению безмолвствующей толпы ему отрубили правую руку.

Стаббс был далеко не единственным критиком союза Елизаветы с Алансоном. Еще одним был племянник Лестера Филип Сидни, которого активно поддерживал дядя. В открытом письме королеве Елизавете, посвященном ее браку с «Месье», Сидни предполагает, что Алансон то возгорался, то охладевал в своей привязанности к ней и не смог должным образом оценить «совершенство Вашего тела и ума». Племянник Лестера, чьи работы распространялись исключительно в частном кругу аристократов, вряд ли мог понести такое же ужасное наказание, как Стаббс. Но один из друзей посоветовал ему заранее позаботиться об укрытии на случай, если его вынудят покинуть Лондон; и действительно, Сидни уехал в Уилтон-хаус, поместье своей сестры Мэри, графини Пембрук.

Когда в октябре королева обратилась за мнением к Тайному совету, Лестер и Хэттон собрали большинство голосов членов Совета против брака с Алансоном, тогда как Бёрли возглавил меньшинство в его пользу. Когда спустя 13 часов упорных дискуссий они так и не пришли к единому мнению, Елизавета словно потеряла рассудок. Со слезами на глазах она заявила, что предвидела «всеобщую просьбу к ней вступить в этот брак». 10 ноября она сообщила своим советникам, что «полна решимости выйти замуж». 24 ноября они с Симье (как доверенным лицом Алансона) условились подписать брачный договор, по которому (как она сообщила в письме «моему дорогому» Алансону) ей давалось два месяца на то, чтобы убедить свой народ «радоваться и одобрять» их союз.

Но по прошествии двух месяцев все начали замечать, что Елизавета водит французов за нос, дразня Алансона подобно тому, как она долгое время заигрывала с Лестером (который, как он теперь с горечью сетовал, в течение многих лет был «чуть больше, чем просто рабом»). Обеспокоенный Бёрли предупреждал ее об опасностях такого поведения: «Тот, кто хочет обмануть принца, обманывает самого себя». Однако пока Елизавета носила сережку в виде лягушки, подаренную Алансоном, прилюдно целовала подаренные им перчатки и писала нескончаемые письма, восхваляющие его «постоянство», сам Алансон не выказывал горячего желания довести до логичного итога свое сватовство. Лишь в августе 1580 года политическая ситуация в Европе подтолкнула Елизавету к тому, чтобы пригласить французских представителей в Англию для обсуждения условий брачного договора. Но когда они начали медлить с визитом, до венецианского посла в Париже дошли слухи о том, что Алансон (который, несмотря на свой католицизм, теперь сражался во главе голландских протестантов в Нидерландах) вспомнил о «преклонном возрасте и отталкивающей внешности» Елизаветы. В сентябре 1580 года Хэттон написал королеве: «Ваше Высочество вело долгую войну с любовью и амбициями: это сильные привязанности, которые отягощают сердца людей; но теперь, моя дражайшая Государыня, пришло самое время уступить, иначе эта любовь приведет Вас в состояние войны и тревоги за себя и свои владения». А началось его письмо с того, что он изобразил себя:

На коленях с таким почтением, какое подобает Вашему самому покорному рабу; и с таким же смирением, самым послушным и благодарным образом я предлагаю пред Богом себя, свою жизнь и все, чем я являюсь, чтобы в любой момент быть готовым к смерти и чтобы служить Вам незыблемой верой и правдой.

Риторика Хэттона вряд ли могла бы зайти еще дальше, даже если бы Елизавета действительно была богиней. Но что еще здесь представляется примечательным, так это то, что с точки зрения политики и личных амбиций отношение Хэттона и Лестера к французскому браку королевы становилось менее враждебным, чем можно было ожидать. А на эмоциональном уровне, возможно, в их отношение даже вкрался элемент облегчения.

Наконец в январе 1581 года двор Елизаветы сотрясло известие о том, что французские представители уже в пути. Они прибыли в марте и были встречены бурей положительных эмоций. В мае на ристалище состоялось аллегорическое представление «Триумф», в котором рыцари атаковали Крепость совершенной красоты. Пока внутри крепостного вала играли музыканты, Сыны желания забрасывали стены крепости цветами и подношениями, а пушки стреляли благовонным порохом. В отличие от театрализованной осады Зеленого замка около 60 лет назад, во время «Триумфа» леди Красавица успешно отразила нападение противника. Толпа ее рыцарей ворвалась на ристалище, чтобы защитить крепость, а рыцарь в змеиной коже в сопровождении врача, на щите которого было изображено женское лицо, был повержен защитником королевы, сэром Генри Ли. Послание спектакля ясно считывалось: Елизавета не должна иметь ничего общего с Алансоном – змеей подколодной… Что ж, сценарий представления был написан Филипом Сидни.

И Елизавета, похоже, приняла это послание во внимание. Среди ее забот были стародавние, почти неразрешимые политические проблемы: вопрос религии Алансона и страх втягивания Англии в войну против Испании. Другие проблемы носили более личный характер, например беспокойство по поводу разницы в возрасте. В какой-то момент королева, казалось, решила, что хочет заключить договор без брака – простую союзную лигу; в другой раз она поручила представителям Франции составить условия брачного договора с оговоркой, что Алансон должен будет сам приехать для его ратификации.

Впрочем, послания Елизаветы Алансону были не менее противоречивыми. В одном из писем она предупредила его, что «ее тело принадлежит ей», хотя ее душа «полностью посвящена ему». Это говорит о том, что Елизавета по-прежнему стремилась быть, как называл ее Нонтон, «абсолютной и суверенной владычицей по собственной милости». Но тон ее писем временами был совсем другим: «Месье, мой дорогой, помилуйте же бедную старушку, что почитает вас так же (осмелюсь сказать), как и любая молодая девица, которую вы когда-либо встретите… и что желает иметь честь когда-нибудь служить вам каким-либо образом». Создается впечатление, будто куртуазные правила перевернулись в обратную сторону. Елизавета сравнивала себя с побитой собакой, от которой он не мог отвернуться. Алансон стал первым серьезным поклонником, которого она встретила во плоти и с которым она находилась почти в условиях равенства положения.

«Когда у Ее Величества требуют выйти замуж, она, кажется, предпочитает лигу, когда же предлагается лига, то ей, напротив, больше нравится брак», – писал Уолсингем в письме к Бёрли, когда Елизавета послала его убедить французов в своей искренности. Раздраженный до предела, Уолсингем добавил, что счел бы «великим одолжением», если бы она вместо этого отправила его в Тауэр.

Осенью Алансон вернулся в Англию, и ритуальный обмен подарками возобновился. Он привез Елизавете кольцо с бриллиантом; она в ответ, использовав несколько более сложную символику, подарила ему ключ, который подходил ко всем залам дворца, и аркебузу[205], инкрустированную драгоценными камнями. По слухам, каждое утро она приносила ему в постель чашку бульона, и, как докладывали испанскому послу, когда они оставались одни, Елизавета давала Алансону клятвы «столь же пылко, как любая женщина – мужчине». Но только когда они были наедине.

Форсировать ситуацию удалось французскому послу, перехватившему их с Алансоном на прогулке в галерее дворца Уайтхолл. Он заявил, что французский король хотел бы узнать о намерениях королевы из первых уст. «Она ответила: „Вы можете написать королю, что герцог Анжуйский [Алансон] станет моим мужем“. Тут она повернулась к герцогу, поцеловала его в губы и в качестве залога сняла с пальца и отдала ему кольцо». Собрав вокруг себя придворных, она публично повторила свою клятву. Поговаривали, что среди тех, кто в этот момент прослезился, были и Лестер, и Хэттон.

Но ночь дала королеве другой – более мудрый? – совет. Или в ней вновь возобладало интуитивное сопротивление идее замужества? На следующее утро она послала за Алансоном и заявила ему, что еще пара таких бессонных ночей сведет ее в могилу и что она все-таки не сможет выйти за него замуж.

Но это был не конец истории. Пока Елизавета колебалась, а Алансон слонялся по Англии, жалуясь на «легкомысленность женщин», стало очевидно, что обе стороны могут получить то, чего они больше всего желали, и не изнурять себя попытками воплотить в жизнь мечты о любви.

Сближение Англии с Францией еще раньше напугало Испанию, заставив ее вести себя менее воинственно, а Алансон в качестве отступных получил от Англии значительные средства в поддержку его кампании в Нидерландах. Как докладывали испанскому послу, когда сделка была заключена, Елизавета танцевала от радости у себя в спальне. Поездка Алансона к побережью весной 1582 года больше походила на вечеринку, но несмотря на это, по слухам, вскоре Елизавета вздыхала о том, как бы ей хотелось, чтобы ее лягушонок снова плавал в Темзе.

Стихотворение «На отъезд моего синьора» она, вероятно, написала именно тогда; и хотя с литературной точки зрения оно весьма виртуозно, редакторы собрания сочинений Елизаветы отмечают, что немногочисленные стихи ее авторства хранились в строжайшей тайне, в отличие от писем и речей, рассчитанных на широкую аудиторию. Трудно отделаться от мысли, что эти искусно сформулированные противоположности в духе Петрарки отражают конфликт личной жизни Елизаветы.

Грущу, но не могу подать и виду,

Люблю, но в том признаться не вольна,

Молчу, хотя не в силах скрыть обиду,

Страдаю, но терпеть принуждена.

Живу во сне, горю и леденею —

Как тот, кто разлучен с душой своею[206].

Если любовь-меланхолия рассматривалась как мотор, который вырабатывает чрезвычайную жару и холод, то любовь в куртуазном смысле, как считалось, делает людей противоположностью самих себя. Андрей Капеллан говорил так: «Красота, которую мы называем Венериной, не может существовать без противоречия». Чосер, переводя Петрарку и называя на английском языке любовь «неслыханной хворью», писал: «Дрожу в огне и в холоде сгораю»[207], да и Томас Уайетт прибегал к подобным противоположным крайностям. Елизавета писала в рамках давней литературной традиции, но она только что столкнулась лицом к лицу с реальностью.

Алансона на его пути обратно в Нидерланды сопровождал сам Лестер, и когда он пробыл за границей слишком долго, Хэттон в панике призвал его вернуться домой, чтобы успокоить раздраженную королеву. Игра вновь оказалась в руках привычных игроков. Но были ли они еще способны в нее играть?

По-видимому, Лестеру больше не хотелось исполнять фиктивную роль поклонника Елизаветы. Положение, на которое он мог претендовать, когда они были в хороших отношениях (и которое французы предлагали сохранить, если она выйдет замуж за Алансона), было сродни положению ее брата. У Елизаветы было не так много кровных родственников, и, хотя они стояли на разных ступенях социальной лестницы, Лестер фактически стал членом ее семьи. Но летом 1581 года, когда Летиция родила сына, лорда Денби, Лестер, казалось, наконец достиг цели каждого дворянина: создать собственную семью, династию. Неудивительно, что он все меньше жаждал потакать стойкому намерению королевы игнорировать его брак.

Письмо Лестера к королеве, написанное, вероятно, после разгрома очередного смертельного заговора против нее в 1583 году, наполнено экстатически возвышенными, почти религиозными выражениями. Доброта Бога спасла Елизавету от стольких бесов: «Вы прекрасно знаете, что значит быть преданным Ему; Он вознаграждает сверх всякой заслуги, так не каждодневно ли видно, как Он воздает тем, кто притворствует с Ним?»

По случайной ошибке истории долгое время Лестер и другие фавориты Елизаветы изображались как движимые исключительно личными амбициями и, следовательно, аморальные пижоны. На самом деле Лестер долгое время был патриотом и последователем пуританских идей, верил в свою королеву и вряд ли признавал знакомую Данте платоновскую концепцию земной любви, ведущей к любви священной. Более того, возможно, именно возросшая религиозность изменила его отношение к другим ролям, которые ему приходилось играть.

Да и другие прежние фавориты Елизаветы не приносили ей особого удовлетворения. Граф Оксфорд по возвращении в Англию вошел в группу католиков-аристократов, и его звезда вновь резко закатилась, когда весной 1581 года его любовница, одна из фрейлин Елизаветы Анна Вавасур, родила от него внебрачного сына прямо во дворце королевы. Оба они были отправлены в Тауэр, и, хотя Оксфорда вскоре освободили, заставив примириться с его законной женой, дочерью Бёрли, позолота окончательно осыпалась с праздничного пряника. Еще больше его положение усугубила вооруженная драка с одним из родственников Анны, которая стала лишь первой стычкой в истории многолетней вражды, достойной сюжета о Монтекки и Капулетти.

Старый соперник Оксфорда Филип Сидни тоже был в некоторой степени отстранен от двора. Это случилось примерно в 1580 году, когда Сидни начал писать в Уилтон-хаусе свою «Аркадию» – пасторальный роман, в котором, как считала Вирджиния Вулф, «кроются все зерна английской художественной литературы». Роман содержит ряд нелестных образов, предположительно, навеянных Елизаветой: стареющие женщины с завитыми волосами и накрашенными лицами; королевы, уязвленные собственными желаниями и тщеславием.

Елизавета, со своей стороны, хотя и использовала Сидни в нескольких дипломатических миссиях, никогда не относилась к нему с симпатией, возможно, осознавая критику, скрытую за куртуазной оболочкой, или понимая, что его романтическая привлекательность таила в себе опасность. Легенда о Сидни будет жить в веках не меньше, чем легенда о его королеве, во многом благодаря его любви к Пенелопе Деверё, дочери Летиции, жены Лестера.

Пенелопу рассматривали как будущую невесту Сидни, но она, едва появившись при дворе в 1581 году, обвенчалась с лордом Ричем – «богатым лордом Ричем»[208]. Вскоре (в лучших придворных традициях, как только она благополучно вышла замуж за другого мужчину) Сидни начал писать в ее честь прекрасный цикл сонетов «Астрофил и Стелла». Его яркие описания боли, которую таит в себе страсть, позволили долго предполагать, что Пенелопа на самом деле была его утраченной возлюбленной или замужней любовницей. Только в наше время исследовательница английской литературы Кэтрин Дункан-Джонс подняла вопрос о том, действительно ли Сидни был глубоко влюблен в Пенелопу или «весь роман Астрофила и Стеллы был своего рода литературной шарадой, в которой оба их прототипа из реальной жизни точно знали, о чем идет речь». Елизавета вела куртуазную игру более искусно, чем кто-либо другой, но по ходу ее правления возникал вопрос: кто находился в большей опасности, воспринимая эту игру всерьез, – она сама или окружающие ее мужчины?

Свой вклад в то, чтобы лопнуть пузырь, в котором стремилась жить Елизавета, внесла еще одна женщина. В начале 1580-х годов Мария Стюарт, отбывая тюремное заключение и все больше наполняясь злостью, написала (не обозначив дату) «скандальное письмо», которое позже будет найдено среди бумаг Бёрли.

Теоретически Мария могла написать это письмо, чтобы снять с себя скандальное обвинение в романе с собственным тюремщиком, графом Шрусбери, бывшим мужем знаменитой Бесс из Хардвика. Но ей очень хотелось передать пас скандальности двору Елизаветы и навлечь тем самым неприятности и на графиню Шрусбери.

Как писала Мария, Бесс говорила ей, что тот, с кем Елизавета обещала обвенчаться, «занимался с вами любовью несметное количество раз со всей вольностью и интимностью, какие только могут быть между мужем и женой. Но что вы, несомненно, не похожи на других женщин… и вы никогда не потеряете свободу заниматься любовью и всегда будете получать удовольствие от новых любовников».

Мария обвиняла Елизавету в «разнообразных непристойных вольностях» с Симье, в попытках заманить в постель Алансона, в преследовании Хэттона до тех пор, пока он не был вынужден покинуть двор в тщетной попытке защитить свою благопристойность. Елизавета (как раньше ее мать и как, по некоторым версиям, Гвиневра) изображалась сексуальным агрессором, ищущей, а не искомой. Мария добавляла, что, говоря Елизавете экстравагантные комплименты, ее придворные нередко отворачивались, чтобы скрыть смех. Если бы королева прочитала это письмо, оно лишь нанесло бы сокрушительный удар по ее представлению о себе как о привлекательной, бесконечно желанной и изысканной даме. Поскольку Елизавета не подавала никаких признаков того, что получила такое оскорбление, принято считать, что она не видела письма, так как Бёрли его скрыл. Но один из талантов королевы заключался в том, чтобы знать и не знать одновременно. Некоторые из ее предшественников обнаружили, что это одно из самых полезных дарований любого средневекового монарха, и в этом Елизавета тоже была истинной наследницей своих предков.

На деле к 1580-м годам заявления Марии о Елизавете и Лестере сильно устарели. Ничто не могло положить конец их отношениям, пока обе стороны были живы. И все же к этому моменту что-то существенно изменилось.

Отношения Лестера с королевой сформировались и продержались так долго благодаря стародавним идеям куртуазной любви. На деле отношения этой пары поначалу строились на реальных надеждах и желаниях, требовавших незамедлительного удовлетворения, а в дальнейшем – на семейной, почти супружеской повседневной жизни. Если Лестер стремился к реальному, юридически оформленному браку, который мог бы дать ему наследников (и, возможно, положение превосходства, к которому стремился любой мужчина в XVI веке), то Елизавета была вынуждена признать разницу между мечтой и реальностью. Возможно, это и послужило причиной ее неистовой ярости.

Лестеру никогда не удавалось играть роль куртуазного влюбленного – он с трудом с ней справлялся. Хэттон же, судя по его письмам, стремился развивать язык любви и куртуазные идеи; но что действительно выделяло Хэттона среди других, так это его истинная и непреходящая привязанность к Елизавете. По свидетельству Нонтона, Хэттон однажды заявил, что королева занимается ловлей человеческих душ, используя такую сладкую наживку, что никто не может выбраться из ее сетей. И хотя этот образ выглядит довольно устрашающе, никто не мог бы усомниться в том, что Хэттон сам охотно подарил ей свою душу.

Однако уже в ближайшем будущем новое поколение доведет идею куртуазного поклонения до максимальной высоты – в такой масштаб, скорее всего, даже сама Елизавета никогда бы не поверила. Тем самым потомкам Елизаветы удастся обнажить всю бренность куртуазной идеи – неприятную смесь принуждения и амбиций, лежащую в ее основе.

Часть VI

1584–1603 гг.

Congé – прощальное стихотворение, особенно распространенное среди труверов.

Когда красой цвела и мне светил успех,

Когда слова любви я слышала от всех,

Тогда всем без изъятья твердила я слова:

«Ступайте прочь! Ступайте прочь!

Я вас терплю едва!»

Как много пылких душ недуг любви косил,

Их горе описать мне не хватает сил,

Но в гордости своей твердила я слова:

«Ступайте прочь! Ступайте прочь!

Я вас терплю едва!»

И вот пришел красавец, Венеры дерзкий сын:

– Вы неприступны, Леди, но выход есть один.

Чуть натянуть поводья – забудете слова:

«Ступайте прочь! Ступайте прочь!

Я вас терплю едва!»

От таковых речей всё изменилось вдруг,

Ни ночи нет, ни дня от непосильных мук,

Могла ли я подумать, что буду клясть слова:

«Ступайте прочь! Ступайте прочь!

Я вас терплю едва!»[209]

Елизавета I, 1580-е годы

21

«Песенку ей старую поет»: 1584–1587 гг.

Для Елизаветы 1580-е годы начались на мажорной ноте, несмотря на отъезд Алансона. Даже наступление 50-летия в сентябре 1583 года особо не подорвало ее уверенность в себе. И имелся прецедент: в одной из легенд о короле Артуре Гвиневра изображалась как женщина в возрасте за 50 лет и при этом все еще самая красивая женщина в мире… Возможно, окончание возраста фертильности, когда ее можно было обоснованно подтолкнуть к замужеству, принесло ей своего рода свободу, возможность – или неотложную задачу – переосмыслить свою идентичность. Но для окружавших ее мужчин время шло по-другому. Лестер, Хэттон и остальные приближенные все меньше обнаруживали в себе желание бесконечно играть в одни и те же игры, совершая ритуальные нападения и вступая в дежурное соперничество.

Летом 1584 года всего за несколько недель произошло три важнейших события – три смерти, заставившие каждого из них более четко обозначить свои позиции. 10 июня в Нидерландах скончался герцог Алансонский. И хотя Елизавета, возможно, испытывала неоднозначные чувства по поводу его ухаживаний, ее слова из письма Екатерине Медичи звучат вполне искренне: горе его матери «не может быть больше, чем мое собственное… Я не нахожу никакого утешения, кроме смерти, которая, я надеюсь, скоро воссоединит нас. Мадам, если бы вы могли узреть образ моего сердца, вы бы увидели портрет тела без души».

Смерть Алансона лишила нидерландских протестантов надежды на иностранную помощь. Всего месяц спустя последовал новый удар – убийство протестантского лидера Вильгельма Оранского католическим фанатиком, предположительно, на деньги испанцев. При этом Лестер вовсе не собирался отказываться от своего высокого положения в английской политике – как и от своих амбиций возглавить армию помощи единоверцам Нидерландов. Теперь этот вопрос казался более важным, чем когда-либо.

Но всего несколько дней спустя, все в том же июле, Лестер получил третий удар более личного характера – смерть малолетнего наследника лорда Денби. Когда пришло известие о его болезни, Лестер со свитой находился в графстве Нонсач. Формально не отпросившись у королевы, он тут же бросился в Уонстед-хаус к Летиции. Родители окружили заботой своего «благородного чертенка».

Хэттон утешающе писал ему: «Вам внимают миллионы человеческих сердец, которые, ей-богу, любят вас не меньше, чем дети или братья. Поэтому оставьте печаль, мой добрый господин, и утешьтесь вместе с нами, мы всей душой с вами». «Ваша добрая дружба никогда не знает недостатка», – с благодарностью написал в ответ Лестер. Но поскольку Летиции было уже за сорок, а у него самого было слабое здоровье, Лестер понимал, что, вероятно, потерял свой шанс на династию. Это придало еще большее значение молодым людям из его большой семьи: племяннику Филипу Сидни и пасынку, который очень скоро появится на авансцене.

В последующие годы, по мере старения Елизаветы, ее портреты будут все меньше отражать ее настоящее лицо и превратятся в тщательно продуманную аллегорическую иллюзию, столь же лишенную сходства с реальной женщиной, как предмет поэзии любого куртуазного влюбленного. Мужчины, окружавшие королеву, не могли влиять ни на ее способности к коллективному внушению, ни на ее макияж. И Хэттон, и Лестер начали стареть раньше времени. «Очаровательные седовласые пожилые джентльмены» – так один иностранный гость описал первое поколение фаворитов королевы, неспособное больше соответствовать ее активности или убедительно источать лесть, которая была ей так необходима.

При дворе появились новые мужчины, которым это давалось гораздо легче.

Самая известная история об Уолтере Рэли[210] – еще не «сэре Уолтере» – была записана неким Томасом Фуллером, родившимся примерно четверть века спустя[211]. «Капитан Рэли, прибывший к английскому двору из Ирландии в приличном костюме (его одежда составляла тогда значительную часть его владений), встретил королеву на прогулке, в тот момент, когда ей на пути попалась грязная лужа и она колебалась, прежде чем ее пересечь. Рэли тут же бросил к ее ногам свой новый плюшевый плащ, по которому королева осторожно прошла». Поражающие воображение цены на одежду, которую было принято носить при дворе, придают дополнительный смысл этой истории, но тот факт, что в нее в принципе можно было поверить, кое-что говорит об экстравагантной репутации Рэли.

Трудно сказать наверняка, когда родился Уолтер Рэли, хотя его биограф Анна Бир считает, что, скорее всего, это произошло в 1554 году. Он не являлся аристократом, чьи ранние годы было принято документировать. Он был пятым сыном простого дворянина из Девоншира, которому нужно было обеспечивать две предыдущие семьи, тогда как у матери Уолтера тоже были другие сыновья от предыдущего брака.

Одно нам известно точно: чтобы самостоятельно проложить свой путь, Рэли в очень молодом возрасте даже по меркам современников отправился на войну во Францию, вероятно, с отрядом своего кузена Генри Чемперноуна. В октябре 1569 года он слал письма из-под Пуатье во время отступления сил протестантов, к которым он примкнул, от армии католического правительства. На протяжении всей жизни Рэли доказывал, что владеет пером не менее искусно, чем мечом. Но примечательно также и то, какую великую роль в карьере Рэли и других фаворитов последних лет жизни Елизаветы сыграли приключения за пределами Англии. Было похоже, будто распахнулась какая-то дверь, перечеркнув вынужденную изоляцию протестантской Англии от основной части католической Европы и положив конец некоторым устаревшим культурным устоям.

Мирный договор 1570 года ознаменовал возвращение английских сил с французской войны, а для Рэли на несколько лет наступил период безвестности. Но в 1579 году новая беда принесла новые возможности. В Ирландии – этой извечной горячей точке – вспыхнуло восстание, и когда следующим летом были собраны силы для его подавления, «капитан Рэли» уже возглавлял отряд из сотни солдат, перебиравшийся через пролив между Англией и Ирландией.

Вскоре после прибытия силы под командованием Рэли стали основными участниками резни побежденных войск в Смервике. Его не смущали суровые реалии войны и еще более суровое обращение англичан с ирландцами, к которым они относились немногим лучше, чем к дикарям. Сводный брат Рэли, Хемфри Гилберт, приказал обезглавить целую деревню и «украсить» отрубленными головами дорогу к его палатке, чтобы посильнее напугать местных предводителей. Но отчеты, которые Рэли отправлял домой, показывали живое и всестороннее понимание положения дел в Ирландии, причем отправлял он их главному королевскому сборщику информации Фрэнсису Уолсингему. Непосредственный репортаж с места событий перемежался политическими рекомендациями. Неудивительно, что, когда в декабре 1581 года Уолтера Рэли отправили в Англию с депешей, он сразу оказался при дворе. Сама королева постановила, что он должен там остаться.

Впрочем, при дворе он не был совсем уж посторонним человеком. Принадлежность к огромной семье все-таки давала свои преимущества, поскольку некоторые родственники Рэли стали теперь влиятельными придворными, а его мать родилась в семье Чемперноунов, к которой также принадлежала любимая гувернантка Елизаветы Кэт Эшли. Но подобно тому, как нелегко полностью объяснить выдающееся положение Рэли в народном предании (если только, как в случае с Черчиллем, история не относилась к нему благосклонно, потому что он ее написал), трудно понять, в чем заключались механизмы явного влияния Рэли. Одно известно доподлинно: стать тайным советником, что обычно свидетельствовало о достижении высшего политического успеха в елизаветинские времена, ему было не суждено.

Однако его привлекательность для Елизаветы была очевидна. На миниатюре Николаса Хиллиарда 1585 года Рэли изображен с огромным воротником и цветами в волосах. Сэр Роберт Нонтон вспоминал, что он обладал «приятной внешностью, красивым и хорошо сложенным телом, проницательным от природы умом и здравым смыслом и изъяснялся языком смелым и доступным», а также добавлял, что тот «прилежно» стремился достичь великого совершенства в «определенном естественном обучении». Рэли был темноволос, обладал недюжинным ростом и шикарной бородой с естественным завитком – в крайней степени приапической[212] и как нельзя лучше отражавшей его неуемную дерзость. Что возвращает нас к насущному вопросу: что Елизавета ценила больше, его мужскую привлекательность или политическую полезность?

По воспоминаниям Нонтона, Рэли «в мгновение ока привлек внимание королевы; она увлеклась его красноречием и обожала слушать его рассуждения в ответ на ее вопросы. По правде говоря, она приняла его за своего рода оракула, что уязвило весь двор». Находившийся в отъезде Лестер не на шутку встревожился известием о том, что Рэли выступил против него при дворе (хотя когда-то был скромным гостем самого Лестера). Даже крестник королевы сэр Джон Харингтон с раздражением писал о новичке:

Он славит ее речь, черты возносит,

Себя нижайшим подданным звать просит.

Обильно мажет речи медом обольститель,

Для королевы стал рабом, для нас – властитель.

Всё получает, что захочет, потеряв контроль,

И песенку ей старую поет, ре-ми-фа-соль.

К марту 1583 года Рэли достиг такого положения, что ему было позволено отправить Хемфри Гилберту драгоценность от самой королевы. В мае он писал лорду Бёрли о непрекращающихся проблемах графа Оксфорда, после того как Бёрли, главный министр Елизаветы, счел необходимым лично обратиться за помощью к Рэли. Когда Оксфорду разрешили вернуться ко двору, он охарактеризовал Рэли как «человека великой подлости». Что ж, пятый сын мелкого дворянина, все еще говоривший на картавом наречии западных регионов страны, прошел поистине длинный путь на вершину.

Один иностранный гость в 1584 году свидетельствовал, что королева «теперь, говорят, любит [Рэли] больше всех остальных, и это может быть правдой, потому что два года назад он едва мог позволить себе одного слугу, а теперь благодаря ее щедрости может содержать и пятьсот». Елизавета подарила ему настоящий дворец – Дарем-хаус на Стрэнде (здесь жил Эдуард VI и венчалась Джейн Грей), который Рэли щедро обставил трофеями со всего мира, фарфором и «пестрыми шелками» и где он начал собирать вокруг себя необыкновенный круг мыслителей: в него входили математик и астроном Томас Хэрриотт, семейство Хаклитов, астролог Джон Ди. Одним из первых подарков Рэли от Елизаветы был патент на исследование земель Нового Света, где он собирался основать колонию, намереваясь назвать ее «Виргиния» в честь королевы. При поддержке таких ярых империалистов, как Джон Ди и Ричард Хаклит, он основал злополучную колонию Роанок на территории нынешнего американского штата Северная Каролина. Огромные владения в Ирландии, где он тоже надеялся основать английскую колонию; патент на продажу вина; лицензия на экспорт сукна… Неудивительно, что у Рэли никогда не было много друзей при дворе, который полнился завистниками.

Еще в конце 1582 года Хенидж предостерегал Кристофера Хэттона, что «вода» (Уолтер Рэли[213]) «приветствуется теплее, чем подобает такому холодному времени года». Сам Хэттон послал королеве символические подарки в виде книги, кинжала и миниатюрного ковшичка… В ответ она отправила ему птицу, отсылавшую к голубю, который был выпущен из Ноева ковчега по окончании Всемирного потопа и показал Ною, что больше не нужно бояться поднимающейся воды. «Барашек» Елизаветы еще больше приободрился, когда королева заверила его, что вода и населяющие ее существа не так привлекательны для нее, как некоторые полагают, «ее пища всегда состояла больше из мяса, чем из рыбы». Но, забегая вперед, стоит отметить, что несколько лет спустя Хэттон будет сильно уязвлен, обнаружив Рэли в покоях, которые когда-то принадлежали ему.

В свою очередь Хэттон послал королеве любовный узел, на что Елизавета (по уверениям Хениджа) ответила клятвой, что «предпочла бы наблюдать, как [Рэли] повесят, чем как он поравняется с вами». Впрочем, письма Хэттона к Елизавете – как и письма Лестера до него – содержали все меньше любовной риторики: теперь их тон стал более практичным, в них стало больше разногласий и оправданий.

В письме, которое он написал Елизавете в 1584 году, извиняясь, что обидел ее, «манкировав Вашим монаршим присутствием», он торжественно заявляет «пред лицом Божьим, что я следовал по пятам за Вашей королевской особой и боготворил каждый Ваш шаг со всей верой и искренностью», но при этом прямо дает ей понять, что у него были основания для «слишком завышенных ожиданий». Хэттон все больше превращался в политика: особое впечатление на парламент произвела одна его речь продолжительностью «свыше двух часов» об испанской опасности. Вне всякого сомнения, по части развлечений и лести путь к Елизавете был открыт для новичков. В 1585 году Елизавета посвятила сэра Уолтера Рэли в рыцари. Его путь становился еще чище и прямее, поскольку у Лестера, как и у Хэттона, теперь были другие заботы.

В 1585 году осуществилась давняя мечта Лестера – возглавить армию, чтобы помочь осажденным протестантам в испанских Нидерландах. Увы, голландская кампания оказалась чуть ли не катастрофической. Королева десяток раз отменяла решение, колеблясь, стоит ли его отпускать, и утверждая, что не может без него обойтись, пока Лестер не написал Уолсингему, что он «устал от жизни и всего остального».

«Я вижу, как Ее Величество испытывает меня, насколько я люблю ее и что может отвлечь меня от служения ей», – сетовал он словами, которые десятилетие спустя почти слово в слово повторит его пасынок Эссекс, – «но я решил, что никакое мирское почитание не отвлечет меня от добросовестного выполнения моего долга по отношению к ней, даже если она проявит ко мне свою ненависть, что может произойти уже очень скоро, потому что я вообще не нахожу ни любви ее, ни расположения». Ситуация осложнилась еще больше, когда в Нидерландах Лестера встретили почти как короля и на празднествах называли «вторым Артуром», а тот позволил лести вскружить себе голову и принял титул генерал-губернатора.

Реакция Елизаветы оказалась бурной. «Как презрительно мы относимся к тому, чтобы вы нас использовали… Мы никогда не могли себе представить (если бы не увидели этого на опыте), что человек, взращенный нами и необыкновенно ценимый нами выше любого другого подданного этой страны, мог бы столь презренным образом нарушить наше повеление в деле, которое так сильно задевает нашу честь». Лестер был ранен до глубины души. «По крайней мере, я думаю, что она никогда бы не осудила так любого другого мужчину, пока не поговорила бы с ним… Ради моего верного, честного и любящего сердца по отношению к ней и к моей стране я погубил себя».

Разумеется, враждебность длилась недолго. В конце марта Рэли (которому Лестер написал письмо с просьбой о предоставлении специальных войск) заверил графа, что «королева очень хорошо к вам относится и, слава Богу, вполне умиротворена, так что вы снова стали ее „милым Робином“». Следующее письмо королевы Лестеру, написанное в апреле, было несколько надменным, но примирительным. «Верный и любимый кузен и советник, мы приветствуем вас. В глазах всего света сделка всегда считается невыгодной, когда обвиняются [оклеветаны] обе стороны, и именно это произошло между нами…»

На политическом фронте ситуация была не столь благоприятной. Войска, которые удалось собрать Лестеру, были плохо подготовлены и оснащены, а сам он не имел значительного военного опыта, сравнимого с опытом испанского полководца, великого герцога Пармского. Тем не менее на протяжении большей части 1586 года его силам удавалось сдерживать натиск испанцев. Вернувшись к привычному тону, Елизавета писала ему: «Роб, боюсь, судя по моему рассеянному письму, вы решите, что летнее солнцестояние чересчур овладело моим рассудком в этом месяце…» В качестве подписи следовало: «Теперь же я подхожу к концу, но, воображая, что все еще разговариваю с вами, с неохотой прощаюсь [символ глаз] и всегда молюсь, чтобы Бог уберег вас от всякого зла и защитил вас от всех врагов. С миллионом и легионом благодарностей за всю вашу боль и заботу. Как вы знаете, я все та же, Е. Р.».

В сентябре 1586 года в битве при Зютфене трагически погиб племянник Лестера Филип Сидни, мучительно сдавшись гангрене от полученных ран. Истории о том, что он отдал умирающему солдату свою воду, лишь дополнили легенду о герое страны. Сидни одним из первых начал требовать участия Англии в международном протестантском движении и в 1585 году был назначен губернатором Флашинга в Нидерландах. Теперь его тело отвезли туда, выставив гроб для торжественного прощания, а затем переправили на родину для захоронения в соборе Святого Павла. Сотни горожан собрались на улицах Лондона поглазеть на похоронную процессию. На лошади Сидни ехал его паж, волоча по земле сломанное копье.

В этой впечатляющей процессии принимал заметное участие еще один человек, принявший мантию Сидни как рыцаря и протестантского героя. Именно после битвы при Зютфене граф Лестер счел уместным посвятить в рыцари своего пасынка, графа Эссекса.

Роберт Деверё, 2-й граф Эссекс, родился 10 ноября 1565 года – или, возможно, в тот же день 1566 или 1567 года. В давние времена некий Деверё прибыл в Англию вместе с Вильгельмом Завоевателем; его потомок сражался за Ричарда III в битве при Босворте; затем семья посвятила себя династии Тюдоров, и преданность Уолтера, отца Роберта, привела к тому, что в 1572 году он стал 1-м графом Эссексом, хотя громкий титул не принес ему соизмеримого состояния. В это время юный Роберт проходил обстоятельное обучение в родовом поместье Чартли в Стаффордшире: он изучал латынь и письмо, занимался танцами и фехтованием.

В 1573 году отец Роберта вызвался добровольцем на подавление мятежа в Ирландии. За крестовый поход с целью навязать протестантское и, казалось, цивилизационное влияние диким ирландцам-католикам ратовало большинство ведущих советников Елизаветы, тем более что эта неспокойная страна легко могла стать «черным ходом» для католических врагов Англии. Но когда 1-й граф Эссекс умер в Дублинском замке, фабрика слухов заработала с новой силой.

Его симптомы указывают на дизентерию, но сам Эссекс подозревал «какой-то вред, полученный через напиток», и врачи ввели ему дозу известного в те времена противоядия – вытяжки из рога единорога (на самом деле – бивня нарвала). Существовали подозрения, что леди Эссекс, красавица Летиция Ноллис, уже давно имела роман с Лестером, более того, по слухам, именно Лестер, а не Эссекс, на самом деле был отцом юного Роберта. Летиция была особенно сильной женщиной, чей сын стал центром ее жизни, как и для его сестер Дороти и Пенелопы – той самой Пенелопы, ставшей прототипом Стеллы из сонетов Филипа Сидни. Но посмертное вскрытие тела мужа Летиции выявило естественные причины смерти. Ее 10-летний сын перешел под опеку своего нового опекуна, лорда Бёрли, и был надлежащим образом зачислен в Тринити-колледж в Кембридже.

Но брак его матери с графом Лестером вскоре оказал еще одно жизненно важное влияние на судьбу молодого графа. Когда в 1581 году 2-й граф Эссекс окончил Кембридж со степенью магистра искусств, он переехал в поместье Лэмфи в Пембрукшире, а позже признался, что легко мог бы «отправить свой мозг на пенсию». Но его новый отчим Лестер придумал для него другое применение и представил ко двору. Молодой Эссекс прибыл как раз вовремя, чтобы сломать 57 копий, сражаясь с 15 соперниками на праздничном турнире в честь Дня вступления Елизаветы на престол в 1584 году. Его пребывание при дворе продлилось недолго: когда Лестер отплывал в Нидерланды в 1585 году, он взял Эссекса с собой. Но после битвы при Зютфене, унесшей жизнь Филипа Сидни, оба они вернулись домой, чтобы противостоять новой угрозе.

Враги-католики как внутри страны, так и за границей по-прежнему представляли серьезную проблему для Англии. Теперь, как и раньше, главная опасность исходила от Марии Стюарт, королевы Шотландской. Вторая половина 1586 года – те месяцы, когда кампания Лестера в Нидерландах резко пошла на спад, – была также отмечена разоблачением заговора Бабингтона: группа горячих молодых английских аристократов совершила попытку свергнуть Елизавету с помощью иностранной армии и посадить на трон Марию.

Агенты Фрэнсиса Уолсингема давно знали об этом плане и даже поощряли его, желая предоставить шотландской королеве веревку, чтобы та повязала петлю на своей собственной шее. Их план сработал: к тому времени, когда осенью Бабингтон с товарищами по заговору приняли смерть подлых предателей, появились и основания выступить против Марии.

Лестер был поспешно вызван из Нидерландов, чтобы поддержать королеву в кризисный момент ее правления. Все прежние фавориты Елизаветы – Лестер, Хэттон, Оксфорд – сыграли ведущую роль в процессе, который 8 февраля 1587 года в Фотерингее привел Марию на плаху. Для нее не была уготована смерть от рыцарского меча, как для Анны Болейн. Смерть самой романтичной королевы христианского мира стала самой настоящей кровавой бойней, получившей в конце мрачно-комический поворот. Когда палач поднял отрубленную голову Марии, заявив, что так падут все враги королевы Елизаветы, голова, покрытая седой щетиной, вдруг упала и покатилась по земле, оставив его с рыжим париком в руках.

Марии удалось сотворить чудо: превратить собственную трагедию в историческое заявление. Когда служанки сняли с нее верхнюю одежду, она осталась стоять в юбке пунцового цвета: это был цвет католического мученичества. Именно такую символику она выбрала, чтобы отправить легенду о себе прямиком в будущие столетия. Это была история не романтического, не куртуазного, а именно религиозного толка.

Возможно, горе Елизаветы из-за смерти ее сестры-королевы не было таким уж фальшивым. Однако по прошествии надлежащего периода недовольства министрами, которые, по словам Елизаветы, исполнили смертный приговор без ее воли, отрубленная голова Марии в конце концов потонула в мутной воде придворных противоречий и доказательств преданности. За границей, однако, последовала совсем другая реакция: Марию превратили в настоящую католическую мученицу, во имя которой Филипп Испанский мог начать подготовку своей могучей Армады, тогда как Елизавета все отчетливее становилась защитницей протестантской Европы.

Тем временем гугенотский претендент на французский престол Генрих Наваррский обратился к Елизавете со страстной мольбой о помощи, причем сделал это на языке куртуазной любви. Королева-воин нуждалась в том, чтобы ее добивались как женщины. Отказ Елизаветы от прямой поддержки Генриха был подобен постепенному нарастанию благосклонности куртуазной дамы; отчаяние протестантов – подобно отчаянию куртуазного влюбленного.

И если молодой граф Эссекс считал себя новым рыцарским поборником протестантского движения, не было никаких сомнений в том, какой возлюбленной ему следует служить: Ее Величеству королеве Елизавете.

22

«Холодная любовь»: 1587–1590 гг.

Если Лестер представил ко двору своего пасынка Эссекса, чтобы дать отпор притягательности Рэли, то его план, похоже, сработал. В мае 1587 года очевидцы сообщали: «Когда [королева] находится за границей, рядом с ней нет никого, кроме милорда Эссекса… ночью милорд играет с ней в карты или в другие игры и не уходит в свои покои, пока на рассвете не запоют птицы». У Эссекса были каштановые волосы, как у его матери, и темные глаза, как у Елизаветы, он обладал спортивным телосложением и пылкой натурой; его эгоизм и амбиции еще не проявились в полной мере и ждали своего часа под покровом лоска и юношеского обаяния. Он был высок и несколько долговяз, но именно его неуклюжесть в танце и небрежность в одежде пришлись по вкусу пресыщенной королеве, которая не замедлила подарить ему прозвище «дикая лошадка».

Несмотря на значительную разницу в возрасте, Эссекс был готов общаться с Елизаветой на языке не менее щедрой лести, чем его старшие предшественники. Что бы ни лежало в основе этих отношений, как и в случае ухаживаний Алансона, их нельзя рассматривать исключительно как деловую сделку между привлекательным молодым человеком и женщиной постарше, которая могла бы продвинуть его карьеру. Когда Лестер отплыл обратно в Нидерланды, он оставил после себя Эссекса, который теперь занял его апартаменты рядом с покоями королевы.

Однако не все шло гладко. Уже в июле Эссекс осмелился заявить, что Рэли оказывает слишком сильное влияние на королеву. В гневе Эссекс писал, что Елизавета отказалась встретиться с его сестрой Дороти, которая вызвала ее неудовольствие несанкционированным браком, и Эссекс был недоволен «оправданиями» королевы. Какое любопытное слово по отношению к монаршей особе… Не иначе как «дикая лошадка» закусила удила и понесла во весь опор.

Эссекс пылко заявил Елизавете, что она пренебрегла Дороти «только для того, чтобы угодить этому подонку Рэли». Кажется, восклицал он, королева «не может вынести любых речей против него… Я заявил ей, что у меня есть причины презирать любовное соревнование с ним и я смогу утешиться, лишь отдавшись служению возлюбленной, которая оказалась во власти такого мужчины».

Пока молодое поколение фаворитов Елизаветы бранилось, старшее продолжало жить дальше. К этому времени завершилась эволюция Хэттона в умелого политического манипулятора. В 1587 году Елизавета назначила его лордом-канцлером. Уильям Кэмден сообщал, что правовой истеблишмент «воспринял это как крайнее оскорбление… И все же он попал в место с величайшей концентрацией права, а нехватку знаний закона стремился восполнить с помощью равенства и справедливости». По иронии судьбы, Рэли тоже стал ярым приверженцем парламента.

Что касается отношений с Елизаветой, поэтический диалог Рэли с королевой, датированный примерно этим периодом, хорошо отражает баланс сил в паре. Рэли начинает:

Фортуна отняла мою любовь,

Восторг всей жизни, рай моей души.

Фортуна забрала тебя жестоко вновь,

Хозяйку мира и фантазий о любви.

Ответ Елизаветы начинается с унизительного прозвища:

Мой глупый мопс, что приуныл, чудак? —

Не хмурься, Уолт, и не пугайся так.

Превратно то, что ждет нас впереди;

Но от моей души беды не жди[214].

И хотя сама Елизавета здесь предстает даже более могущественной, чем сама Фортуна, в конце она снисходительно призывает Рэли набраться храбрости:

Для радостей убит, для горя жив, —

Очнись, бедняга, к жизни поспешив!

Забудь обиды, не грусти, не трусь —

И твердо знай, что я не изменюсь[215].

Это напоминает их знаменитый обмен репликами, когда Рэли впервые появился при дворе. Сообщалось, что тогда он нацарапал на оконном стекле: «Я хотел бы взобраться наверх, но при этом боюсь я упасть». На что королева ответила: «Если сердце вас подводит, путь наверх вам не подходит».

В том же 1587 году Елизавета пообещала Рэли одну из высших должностей – капитана своей гвардии (хотя события, и не в последнюю очередь решимость Хэттона сохранить эту должность за собой, не давали Рэли занять ее еще несколько лет). При этом унаследовать позицию Лестера как главного королевского конюшего королева позволила Эссексу. Обе эти должности давали возможность особенно близкого общения с монархом.

В 1588 году, когда к Англии приближалась Непобедимая армада и Елизавета отправилась произнести знаменитую речь в Тилбери, по обе стороны от нее ехали Лестер и Эссекс. Сначала королева хотела выступить на южном побережье, поближе к месту боевых действий, но Лестер воспротивился этому, прибегнув к куртуазной лести и теплым увещеваниям на правах старого друга.

Он писал: «Человек должен содрогаться, когда думает о Вашей Милости, самом священном и изысканном существе, о котором мы должны заботиться в этом мире; особенно учитывая, что Ваше Величество наделено поистине королевской храбростью, позволяющей перенестись в самые отдаленные уголки королевства, чтобы встретиться со своими врагами и защитить свой народ. Я не могу, моя дорогая королева, согласиться на это». Благодаря увещеваниям Лестера в историю вошла речь Елизаветы, произнесенная именно в Тилбери.

Елизавета с готовностью подхватила у Лестера тему защиты.

Мой возлюбленный народ! Нас призывали те, кто заботится о нашей безопасности, воздержаться от выступления перед вооруженной толпой из-за страха предательства; но я заверяю вас, что я не хочу жить, не доверяя моему преданному и любимому народу… Поэтому, как вы видите, в это время я среди вас, не для отдыха или развлечения, но полная решимости в разгар сражения жить и умереть вместе с вами и положить за моего Бога, мое королевство и мой народ мою честь и мою кровь, обратившись в прах.

«Я знаю, – продолжала она, – тело мое – тело хрупкой и беспомощной женщины, но в нем таится сердце и отвага короля, и короля Англии в том числе». Она была «полна презрения к тому, что Падуя, Испания или любая другая монархия Европы может осмелиться вторгнуться в пределы моего королевства». Она сама будет «генералом, судьей и тем, кто вознаградит каждого из вас по заслугам на поле боя», заявила она. Но заявила ли? Свидетельств от очевидцев, которые слышали эту речь непосредственно во время ее произнесения, не было. Любопытно, что в альтернативной версии речи, замеченной исследовательницей Лизой Хилтон (текст под современной картиной в одной из церквей Норфолка), гендерная проблема ставится еще более остро: «Враг может бросить вызов моему полу, ибо я женщина, так что я могу ответить, используя его же лекало, ибо он всего лишь мужчина».

Однако официальная версия речи королевы была записана Леонелом Шарпом, капелланом на службе графа Лестера, затем напечатана и в течение недели разослана по всей Европе. Шарп описывал, как Елизавета проносилась через свои эскадрильи, словно «вооруженная Паллада». Она взяла за правило оставлять своих фрейлин и проезжать сквозь войско, держа перед собой державный меч, как выразился Кэмден два десятилетия спустя, «иногда как Женщина, но временами – с выражением лица и поступью настоящего Солдата».

Более поздние хронисты сообщали, что Елизавета носила шлем и нагрудник, – именно этот образ дошел сквозь века до потомков, но само представление было в ходу и у современников. За много лет до этого один посол сообщал, что Елизавета практиковалась в езде на боевом коне, чтобы возглавить атаку на Испанию, как новая Боудикка[216] или Бритомарта[217] – либо даже Екатерина Арагонская или Маргарита Анжуйская.

На самом деле войско, воодушевленное речью Елизаветы, так никогда и не проявило себя в деле. К тому моменту, когда она выступала в Тилбери, испанский флот рассеял скорее «Божий ветер», чем какие-либо действия англичан. Но тогда этого никто не знал. Слухи твердили обратное – что испанская армия вторжения высадилась в Англии. Лишь через несколько недель англичане будут окончательно уверены в разгроме Испании.

Но если отбросить зрелищность, «хрупкое и беспомощное» женское тело королевы всегда мешало ей выставлять напоказ маскулинно-воинственную сторону монархии. Около 30 лет Лестер поддерживал ее в этом, заменяя ее всякий раз, когда это требовалось, – настолько часто, что теперь казалось, будто он разделяет с ней трон. Празднества в честь победы возглавил Эссекс. Королева с Лестером удовлетворенно наблюдали за происходящим из окна. Но уже через несколько недель Лестер умер от внезапной болезни, оставив Елизавету в полном отчаянии.

Согласно отчету испанского представителя, королева на «несколько дней кряду» уединилась в своих покоях. Уолсингем писал, что она отказывалась «разрешать кому-либо наносить ей визиты» и заниматься делами. В письме Шрусбери она сообщала о своей утрате как о «событии, которому мы не можем найти никакого утешения, кроме как подчинив нашу волю неизбежному повелению Бога». После смерти Лестер оставил «нить прекрасных белых жемчужин в количестве шестисот штук» своей «самой дорогой и милостивой Правительнице, чьей Божьей тварью я был и что была для меня красивейшей и самой августейшей Госпожой». (Одним из исполнителей его завещания был Кристофер Хэттон, «мой старый дорогой друг».)

Как писал Лестер, Елизавета возвысила его:

…а также в продвижении меня к множеству почестей и в поддержке меня на многих поприщах своей добротой и великодушием. И лучшей наградой Ее достопочтенному Величеству от столь низкого человека может быть главным образом молитва Богу, ибо до тех пор, пока в моем теле теплилось дыхание, я никогда не предавал его, даже в отношении своей собственной души. И поскольку для меня было величайшей радостью жизни служить ей для ее удовольствия, то для меня вполне желательно умереть по воле Бога и закончить эту жизнь в служении ей.

Любопытно сопоставить это завещание, изложенное в самых возвышенных выражениях, с простым коротким письмом, которое Лестер отправил Елизавете незадолго до смерти – еще до того, как у него появилось малейшее предчувствие, что он вскоре умрет. «Бедный старый слуга» королевы, направлявшийся в Бакстон на лечебные ванны, желал узнать, «как поживает моя милостивая госпожа и какое облегчение она находит от недавних болей, ибо это самое важное на свете, о чем я непрестанно молюсь». Прощальную строчку письма можно счесть легкой насмешкой над куртуазной традицией: «Смиренно целую Вашу ногу». Елизавета хранила это письмо у своей кровати с собственноручной надписью «Его последнее письмо». Обе стороны их отношений – выспренная и насмешливая – выглядят вполне правдоподобно.

Лестер действительно воображал себя куртуазным возлюбленным королевы – хоть и в несколько нескладной манере практичного человека, а не мечтателя. На самом же деле он был ее союзником и поклонником, галантом и доверенным лицом. И если он представил ко двору пасынка в качестве собственного заместителя («Ваш сын, – подписал своей рукой Эссекс, – готов служить вам»), то и Эссекс, и скорбящая Елизавета будут пытаться и дальше поддерживать куртуазный спектакль.

К концу 1580-х годов жизнь при дворе стала напоминать битву – сражение за сердце и мысли Елизаветы. У Роберта Деверё, графа Эссекса, был в этом смысле большой козырь – любовь Елизаветы к умершему Роберту Дадли. В ранние годы расцвета Эссекса можно было предположить, что ему «хватило бы еще несколько лет, чтобы завоевать доверие и влияние, как у Лестера». Более того, вступить во временный союз с Эссексом были готовы и другие придворные просто для того, чтобы нанести ответный удар вездесущему Рэли: когда Эссекс вызвал Рэли на дуэль, Тайному совету (включая Бёрли и его подрастающего сына Роберта Сесила) удалось замять скандал.

К Рождеству 1588 года Елизавета достаточно оправилась от смерти Лестера, чтобы возобновить карточные игры с Эссексом (хотя по-прежнему была готова с негодованием дать отпор его жалобам на чрезмерное влияние Рэли). В январе 1589 года королева предоставила ему право взимать налог с прибыльного хозяйства по производству сладких вин, которое раньше принадлежало Лестеру. Когда в 1589 году Рэли вернулся в Ирландию («не содружество, а согорество»[218], как он скаламбурил в письме Лестеру), многие связывали это с влиянием Эссекса.

Но подъем Эссекса не был спланирован заранее. Сам он был явно «расположен решительно». Он амбициозно метил в наследники Лестера не только в глазах двора, но и в международных делах – он планировал стать протестантским героем в борьбе против Филиппа Испанского. В апреле 1589 года Фрэнсис Дрейк отправился в экспедицию к Азорским островам, преследуя двойную цель: перехватить испанские корабли на обратном пути из Нового Света и помочь претенденту на португальский трон перехватить контроль над страной у Испании. Без королевского разрешения Эссекс поскакал к берегу и пустился в плавание с экспедицией Дрейка, не отреагировав на яростное письмо, посланное ему вслед Елизаветой. «Касательно вашего внезапного и непочтительного отъезда из места нашего присутствия и вашего пребывания, вы легко можете себе представить, насколько это оскорбительно для нас, и не может быть иначе. Наши великие милости, оказанные вам без всяких заслуг, побудили вас пренебречь своим долгом и позабыть о нем». В конечном счете она заявила, что не намерена терпеть «эту вашу непозволительную выходку».

Командующим флотом она написала: «Это вам не детские игры». И все же в каком-то смысле она относилась к этой истории, как к детской шалости. Возможно, это было лучшее, что она могла сделать, столкнувшись с вечной проблемой женщины-правительницы, связанной с неуступчивостью мужчин-военных на поле боя. В бою Эссекс высадился с корабля первым, пробираясь в воде по плечо. Когда в июле он вернулся в Нонсач, королева заявила, что это был «всего лишь порыв молодости».

Вполне вероятно, что именно Эссекс в тот период заказал Николасу Хиллиарду создание новой миниатюры. «Юноша среди розовых кустов» изображает молодого человека в умопомрачительно элегантном одеянии, выдержанном в черно-белой расцветке Елизаветы (белый – цвет непорочности), который, прижав руку к сердцу, задумчиво прислонился к стволу дерева, увитого шиповником. Шиповник, или дикая роза, был любимым цветком королевы; ствол дерева мог символизировать постоянство.

Однако среди интерпретаций этой миниатюры была и идея о том, что устремленный ввысь могучий ствол (символ мужской силы?) может отсылать к двойственной природе королевы, женской и мужской одновременно. Или, наоборот, Эссекс, пусть и слишком самонадеянно, приглашал ее обвиться вокруг его мужского твердого начала? На одном из портретов Рэли он тоже изображен в черно-белой одежде, украшенной жемчугом, в плаще, расшитом лунными лучами, обрамленный радугой и девизом Amor et Virtute – «любовь и добродетель».

Тем временем Эссекс зарабатывал при дворе репутацию дамского угодника. Весной 1590 года он ухаживал за Фрэнсис Уолсингем, вдовой Филипа Сидни, и в итоге тайно женился на ней. Возможно, его привлекала возможность породниться с Сидни, которого Эссекс боготворил, или элегантная сексуальность Фрэнсис, или… шпионская сеть, созданная ее отцом, сэром Фрэнсисом, и теперь готовая к использованию. Смерть самого Уолсингема в апреле создала ситуацию безвластия, в которой недолго думая решил начать действовать Эссекс.

Тайна его брака раскрылась к октябрю, когда Фрэнсис была на шестом месяце беременности. Случайное открытие королевы вызвало у нее «приступ гнева» и потому, что брак был заключен без ее согласия, и поскольку, по ее мнению, жена Эссекса была ниже его по положению. Любопытно, что, по свидетельству некоего Джона Стэнхоупа, Елизавета отреагировала «более сдержанно, чем ожидалось». Неужели она уже в глубине души понимала, что к этому моменту преданность ее придворных превратилась, в сущности, в пустышку? Ее вполне удовлетворило предложение Эссекса отлучить его жену от двора – и, возможно, тот факт, что, хотя в январе следующего года у них родится дитя, Эссекс не выказал никаких признаков чувства, связанного с его брачным обетом.

Эссекс протягивал руку помощи. Важнейшим вопросом последней части правления «королевы-девственницы» был вопрос преемственности. (Истории известно, что Елизавета доживет до 1603 года, но для современников это стало настоящей неожиданностью. Еще в 1589 году Эссекс писал, что ей осталось недолго.) Лучшим, хотя и далеко не единственным, кандидатом на престол казался Яков VI Шотландский, которому Эссекс теперь отправлял зашифрованные письма: этот контакт согласно порядкам XVI века мог считаться государственной изменой.

В письмах он называл себя «Утомленным рыцарем», нынешний образ жизни которого был «рабским»: на шифре Елизавета именовалась Венерой, а Яков Виктором. Чуть меньше вопросов вызывает то, что Эссекс также вел переписку с французским королем-гугенотом Генрихом IV, который, находясь в состоянии войны с Католической лигой, контролирующей его страну, и отчаянно нуждаясь в английской помощи, которую не спешила оказывать Елизавета, льстиво называл Эссекса mon cousin[219]. Возможно, он даже пробовал заигрывать с привлекательной молодой родственницей королевы Арбеллой Стюарт, которая, как многие ожидали, могла стать ее преемницей.

Однако Елизавета на тот свет вовсе не собиралась. В этот период в Англии набирал популярность культ Глорианы[220]. В 1590 году ежегодное торжество по случаю дня вступления королевы на престол было организовано сэром Генри Ли и совпало с церемонией его ухода на покой. На празднике он прославлял Елизавету как Деву-Богоматерь, «которую не могут заставить увядать ни время, ни возраст». Эссекс появился на торжестве в блестящих черных доспехах и сюрко[221], густо расшитом жемчугом. В карете, запряженной вороными скакунами, Эссекс восседал спиной к извозчику, одетому в стиле «мрачного времени».

Согласно стандартной аллегории, почерпнутой у Петрарки, плотскую любовь побеждает целомудрие, смерть – время, славу – вечность. Елизавета, разгневанная милитаристским стремлением Эссекса помочь французским протестантам, проигнорировала торжество. Но был ли Эссекс в каком-то смысле добровольцем, жаждавшим защищать стареющую королеву от самого Времени?

Было ли чувство Елизаветы к Эссексу смехотворной страстью стареющей женщины к смазливому жиголо – и так ли уж цинично он этим пользовался? Высказывались предположения, что большая часть писем Эссекса на самом деле принадлежала перу его секретарей. А может, его стремление к Елизавете было сродни отношению суррогатного сына? Не из-за неудавшегося ли материнства она так часто его прощала? Возможно, в этих предположениях есть доля правды, но если это так, то в этой истории присутствовал определенный элемент инцеста.

Ведь за куртуазной любовной игрой в письмах Эссекса трудно не увидеть реальные эмоции: если только эмоции эти не выражались в щедрой гиперболе похвалы. Создается впечатление, что, когда они с Елизаветой переписывались, они оба исследовали свое место в мире. Свою личность. И хотя Эссекс мог и не желать Елизавету как женщину, ему точно что-то было от нее нужно, причем очень сильно. А в захватнической войне за доступ к власти придворный пустил бы в ход любое оружие, которое могло попасться под руку: даже… поэзию?

Когда в 1589 году Уолтер Рэли вернулся к английскому двору из Ирландии, его сопровождал некий Эдмунд Спенсер – сын суконщика из Лондона, который проложил свой путь через Кембридж к административной службе в Ирландии. Он снискал известность среди коллег-поэтов как автор «Пастушьего календаря». Другое его произведение, «Рассказ матери Хабберд», сатирически высмеивало слишком многих придворных. Теперь же у Спенсера появился еще один шанс завоевать расположение публики. Основной темой первых трех томов его эпопеи «Королева фей», опубликованной в 1590 году, был брак королевы с «принцем Артуром». В столь поздний период эпохи Тюдоров росту популярности Елизаветы I все еще могла поспособствовать легенда о короле Артуре.

Она влиятельная Королева фей,

Цветок изящества и чистоты,

Чей светлый лик я на своем щите ношу

И на весь мир ее превозношу.

В рыцарской литературе образ феи появлялся со стародавних времен: когда-то феей считалась Гвиневра, которую часто похищал возлюбленный из потустороннего мира, а в ранних рыцарских романах меч нередко сочетался с колдовством. Но если это и была последняя великая литературная дань куртуазной любви, то она была далеко не простой и вовсе не беззаветной.

Спенсер назвал свою «Королеву фей» «пространная аллегория, или метафора с затемненным смыслом». Он запланировал написать 12 томов, чтобы проиллюстрировать 12 нравственных добродетелей, которые выделял Аристотель. Огромная поэма осталась незавершенной из-за смерти Спенсера, поэтому его конечные намерения не вполне ясны. Но каждая из шести завершенных книг, посвященных добродетелям святости, умеренности, целомудрия, дружбы, справедливости и куртуазности, содержит около 6000 строк; и в каждой из 12 песней каждой книги достаточно напряженного действия, чтобы хватило на целую повесть, а особая форма строфы, изобретенная Спенсером, намеренно построена на столь же степенных изысканиях, как поиски артуровских рыцарей.

Поэма плотно насыщена символизмом, который критики до сих пор пытаются расшифровать. На одном из аллегорических уровней можно упрощенно отождествить персонажей поэмы с Елизаветой и ее придворными. Королева фей, отправляющая принца Артура в рыцарские миссии, разумеется, олицетворяет Елизавету, но к ней отсылают и другие персонажи. Дева Уна, чьи добродетели укрощают льва, олицетворяет истину; но она также может символизировать протестантскую церковь и, возможно, саму Елизавету в ее ранние годы принцессы-протестантки. В таком прочтении знаменитый рыцарский турнир из книги Спенсера представляет церковь Елизаветы как поле битвы, которое необходимо выиграть. Принц Артур может символизировать не только короля Артура из Камелота, но и саму добродетель, воплощенную при дворе Елизаветы лидерами протестантской аристократии, такими как Лестер или Эссекс.

Оруженосца Артура Тимиаса принято отождествлять с Уолтером Рэли. В четвертой книге (опубликованной несколько лет спустя, в 1596 году, в тот период, когда Рэли оказался в немилости из-за незаконного брака) Тимиаса отвергает обожаемая им Бельфеба, когда видит его с другой женщиной. Кроме того, в какой-то момент незадачливого Тимиаса кусает персонаж с чудесным именем Бесстыдный зверь, олицетворяющий клевету.

Бельфеба в поэме символизирует целомудрие и, так же как и Уна, предстает еще одним воплощением Елизаветы. Спенсер называл разных персонажей «зеркалами» королевы, но нередко создается впечатление, что это ярмарочные кривые зеркала, жестоко искажающие реальность. Елизавета выступает то в роли стареющей Синтии, подверженной постоянным изменениям или «превратностям», то Дианы, то миролюбивой королевы Мерсиллы, которая председательствует на суде над Дуэссой, коварной чародейкой, которую принято связывать с Марией Стюарт. Но черты Елизаветы можно найти даже у Радигунды, королевы амазонок и ненавистницы мужчин, которая берет в плен рыцаря Артегалла и одевает его в женскую одежду. В конце концов его спасает его возлюбленная Бритомарта, женщина-рыцарь, олицетворяющая целомудрие и, следовательно, опять же Елизавету. Создается впечатление, что Спенсер, будучи ярым протестантом, мог и хвалить военную помощь Бритомарты-Елизаветы Нидерландам (Мерсилла провожает Артура спасать королеву Бельгу), и одновременно порицать то изнурительное воздействие, которое некоторые из его героинь оказывают на окружающих их мужчин.

К. С. Льюис и его последователи-критики считали, что куртуазная любовь в поэме Спенсера выступает врагом добродетели. Антагонистами целомудренной героини Бритомарты предстают Малекаста и Басиран, которых Льюис отождествляет как раз с куртуазной любовью. Красивая, но нецеломудренная Малекаста правит Замком радости, где верховодит Купидон, а сопровождающие и обожающие ее рыцари «как будто сошли прямо со страниц „Романа о Розе“»[222]. Чародей Басиран правит другим, жутким, но манящим замком, где выступает Маска Купидона, которая, по словам Льюиса, «воплощает все терзания Изольды среди прокаженных, безумного Ланселота в лесах, Гвиневеры у столба или постриженной в монахини и кающейся»[223].

Превозносимое Спенсером целомудрие «предстает не девственностью, а добродетельной любовью», в конечном итоге – брачной любовью, «победоносным союзом романтической страсти и христианского брака»[224]. Льюис утверждает, что для Спенсера куртуазная любовь – это главный противник целомудрия, а рассказываемая им история – «последняя битва между романтикой брака и романтикой прелюбодеяния»[225].

Не потому ли Спенсер, хоть и был представлен Елизавете – читал ей свои сочинения, получал ежегодную пенсию, – так и не получил должности при дворе? С другой стороны, хотя у него не было иного выбора, кроме как пользоваться предлагаемыми благами, Спенсер не любил двор: мир роскоши во времена экономических трудностей, мир молодых мужчин, возглавляемых стареющей женщиной. В поэме «Колин Клаут возвращается домой» (название основано на стихотворении Джона Скелтона) он ясно выразил свои чувства по поводу этого места. Вскоре Спенсер вернулся в Ирландию, а восемь лет спустя оказался изгнанным из своего дома-замка ирландскими повстанцами.

Кажется весьма показательным, что Спенсер, так ненавидевший двор и написавший погребальную песнь куртуазной любви, имел связи со всеми главными придворными Елизаветы. Если оставить долги поэта Лестеру и Рэли, среди тех, кому посвящена «Королева фей», значится имя Кристофера Хэттона. А когда в 1599 году Спенсер умер от чумы в Лондоне, его похороны в Вестминстерском аббатстве, где коллеги-поэты бросали перья на его могилу, оплатил Эссекс.

Чувства Спенсера по поводу королевского двора разделяли многие его современники, все больше разочаровываясь во власти Елизаветы. Молодые люди чувствовали себя загнанными в ловушку и уставшими от бессилия, пытаясь обменять ворчливую привязанность влиятельной женщины на власть во внешнем мире, мире оружия. В 1590-е годы эта злость выражалась литературной жестокостью. Вероятно, в реке куртуазной любви всегда присутствовало ядовитое течение сексуальной фрустрации, со всеми вытекающими последствиями: например, негодованием по отношению к куртуазной возлюбленной, чье влияние могло либо раскрепостить, либо обессилить мужчину. Теперь на первый план выходила именно эта сторона куртуазной любви.

Уолтер Рэли и сам был хорошим поэтом и входил в «бригаду куртуазных творцов», расцвет деятельности которой пришелся на последние годы жизни Елизаветы.

Любовь у женщин – не любовь,

А детская забава,

Пустое чванство и каприз

Налево и направо.

А настоящая любовь

Горит в груди огнем.

Не потушить, не заглушить,

Не позабыть о нем[226].

Рэли писал гимны Елизавете, называя ее «душа всей жизни и небеса моей души… мой единственный свет и возлюбленная моих фантазий». Исследовательница Жермен Грир, однако, отмечала, насколько резко в некоторых стихах Рэли гипербола контрастирует со словами его истинной любви, как, например, в письме, которое он написал своей жене Бесс накануне неслучившейся казни: «Перенесу свой крах спокойно / И с сердцем легким, как твое…» А в другом стихотворении он писал, что страсти подобны потокам и ручьям: «О, как любовь похожа на ручей! / Лопочет мелкий, а глубокий тих…»[227]

Придворные поэты начали выступать против куртуазных ухаживаний. В поэтическом ответе на восхваление любви Томаса Хениджа Рэли пишет: «Прощай, фальшивая любовь, оракул лжи… и лихорадка разума». Граф Эссекс тоже гордился тем, что не пел «блудливых песенок любви / О чепухе, струящейся в придуманные уши». По крайней мере в этом Эссекс и Рэли были заодно, ибо даже Эссекс обратился к стихам, чтобы выразить не только изысканные чувства, но и их обратную сторону. Одна недатированная песня, приписываемая Эссексу и положенная на музыку Джона Дауленда, содержит прямое отрицание куртуазной любовной этики с ее чувством невыносимой боли.

Простит ли мне она грехи под лживой маской?

Смогу ль назвать добром ту, что предстанет злом?

Огонь, рассеявшись в тумане, светит ясно?

И должно ли хвалить листву, что не дает плодов?

Нет! В тех местах, где вместо тела – тени,

Легко напасть, коль взгляд у жертвы тускл.

Холодная любовь – пузырик в морской пене.

Иль буквы на песке, что ветер мигом сдул.

Ужели хочешь ты по-прежнему быть жертвой,

Коль ясно всем, что ей не полюбить тебя.

Коль не дано тебе в ее душе стать первым,

Смирись, твоя любовь бесплодна навсегда.

Уж лучше тыщу раз мне жизнь мою закончить,

Чем продолжать страдать и плакать во дворце.

Прошу лишь, госпожа, навек того запомнить,

Кто умер ради вас с улыбкой на лице.

Теперь же ветер усиливался, и вскоре должен был сдуть буквы на песке.

23

«Замешательство и противоречия»: 1590–1599 гг.

1580-е годы стали одновременно апогеем и поворотным моментом правления Елизаветы I. Спектакль все чаще разыгрывался новой труппой актеров. В зрелый период жизни Елизаветы самыми значительными отношениями с эмоциональной точки зрения, несомненно, были отношения с Робертом Дадли, 1-м графом Лестером. И все же, при всей важности Лестера, его имя вполне могло затеряться в хронике первых десятилетий правления Елизаветы. Его влияние, как и влияние многих женщин-консортов, распространялось в основном в кулуарах придворной жизни: это были, образно говоря (а может, и буквально), «разговоры под одеялом». Все эти годы были всецело посвящены королеве, и Лестер (как и Хэттон и, конечно, Бёрли) в конечном счете был доволен таким положением дел.

История более поздних фаворитов Елизаветы складывалась совсем по-другому. В это время на подмостках доминировал граф Эссекс, в полном соответствии со своими намерениями. Не менее харизматичной фигурой стал Уолтер Рэли, который действовал несколько в другом стиле. Можно сказать, что поздние фавориты более агрессивно защищали свою маскулинность, с меньшей готовностью принимая позы куртуазной любви в любых смыслах, кроме литературного.

В ноябре 1591 года в возрасте всего пятидесяти одного года умер Кристофер Хэттон. С его смертью, как говорится, ушла целая эпоха. Последние месяцы жизни он потратил на важные политические дела, наглядно показав, насколько далеко он ушел от поклонника танцев, коим был в ранние придворные годы. Одним из его последних дел стало преследование группы пуританских лидеров. Как рыцарь, только в прозаических доспехах, Хэттон вновь и вновь доказывал преданность королеве, принимая деятельнейшее участие в преследовании тех, кто ей угрожал.

Тут при дворе произошла смена караула. Всего за три года погибли не только Лестер и его брат, граф Уорик, но и их товарищи по поддержке правительства Фрэнсис Уолсингем и Уолтер Майлдмей, долгое время занимавший пост канцлера казначейства. Елизавета теряла по одному советнику в год. Даже Оксфорд, хоть и переживет свою возлюбленную королеву, с конца 1580-х годов начал отдаляться от жизни придворного «серпентария», отдавая предпочтение «деревенским музам» и работе со своей группой поэтов, драматургов и актеров. При королеве оставался только Уильям Сесил, лорд Бёрли.

Поскольку Эссекс и Рэли боролись за внимание королевы и политическую власть, оба они осознавали еще одну угрозу. Сын Уильяма Сесила Роберт, приземистый, слегка горбатый, но не менее интеллектуально одаренный, чем его отец, никогда бы не стал конкурентом Эссекса и Рэли в романтических играх, и его отношения с ними не строились на враждебности. Эссекс часть детства рос на попечении Уильяма Сесила, а Рэли во время решающего финала на рубеже веков объединится с Робертом Сесилом, чтобы уничтожить Эссекса. В исторической ретроспективе слишком просто оценить позиции того или иного игрока, но в тот момент в придворной политике постоянно перетасовывались союзы и альянсы, изменчивые, как песок во время морского прилива.

Но Сесилы, эти «джентльмены пера» и бюрократы (клерки, противостоящие рыцарям в куртуазной системе ценностей), последовательно отстаивали альтернативное, менее милитаристское видение будущего Англии. Визит королевы в великолепный «дворец удовольствий» Бёрли, Теобальдс-хаус, в мае 1591 года ясно показал, что она относится к этому вопросу очень серьезно. Посвятив юного Роберта Сесила в рыцари, королева обещала очень скоро предоставить ему место в Тайном совете.

Однако уже в июне Елизавета решила, что Эссексу следует позволить возглавить военную кампанию, чтобы помочь протестанту Генриху Наваррскому подтвердить свои претензии на французский престол. Елизавета писала Генриху об Эссексе: «Если безрассудство юности не заставит его впасть в излишнюю неосмотрительность, чего я больше всего опасаюсь, у вас никогда не будет причин сомневаться в его отваге на вашей службе… Я, должно быть, выгляжу очень глупо, только повторяю вам, что ему скорее понадобится узда, чем шпора».

Самого Эссекса Елизавета всегда призывала не рисковать жизнью в бою. Вспоминается, как всего три года назад в Тилбери перед лицом испанской опасности Лестер точно так же увещевал ее не рисковать собой – «самым священным и изысканным существом, о котором мы должны заботиться в этом мире». Теперь казалось, что куртуазные роли поменялись местами, хотя Эссекс на этом этапе все еще изъяснялся куртуазным языком. «Я ревную ко всему миру, и у меня есть на то причины, поскольку все остальные люди, у которых есть открытые глаза или чувствующие сердца, – мои конкуренты».

Французская кампания Эссекса обернулась катастрофой. С вереницей пажей, наряженных в оранжевый бархат, он отправился выступить с речью перед своим отрядом численностью более 3000 человек возле Дьеппа. Его план заключался в том, чтобы отбить у католических войск Руан, откуда Генрих мог обеспечивать безопасность портов Ла-Манша, тем самым устранив угрозу вторжения в Англию. Однако истинной целью Генриха был захват Парижа, и Эссекс (не в последний раз) больше сочувствовал целям решительного мужчины, чем осторожной женщины. На протяжении четырех дней пиршеств и конных состязаний Эссекс и Генрих удивительно сблизились, но последовавшая за этим битва стоила жизни младшему брату Эссекса, не принеся Англии значительных успехов.

Роберту Сесилу Эссекс жаловался, что, прочитав укоряющее письмо королевы, «я думал, что никогда не увижу конца своим страданиям. Мне не хватает слов, чтобы выразить мое праведное горе… Рассудите нас с королевой по справедливости, не проявляет ли она себя как недобрая дама, а я – как несчастный слуга». Самой Елизавете он написал несколькими днями ранее: «Никакое бессердечие с Вашей стороны, хотя оно и разбивает мне сердце, не может уменьшить мою любовь; но я закончу свои дни, сетуя на Вашу несправедливость и гордясь своим постоянством».

Как известно, Эссекс (как и Генрих V до него) завершил свою неудачную затею, несовременно вызвав коменданта Руана на личный поединок. «Я готов доказать, что дело короля Генриха справедливее дела Католической лиги и что моя любовница красивее вашей». Это заявление ясно показывает, что Эссекс больше верил в рыцарские догматы, чем цинично использовал их. Однако это не добавило ему талантов военачальника.

Елизавета, со своей стороны, угрожала сделать Эссекса «уроком для всего мира», если он не подчинится ее приказу вернуться. У него, очевидно, утверждала она, не было «никакого желания ее видеть». В ответ он написал своему «прекраснейшему, дражайшему и превосходнейшему Суверену»: «Два окна Ваших личных покоев станут полюсами моего земного шара… Моя судьба, как и моя привязанность, не имеет равных, пока Вы, Ваше Величество, позволяете мне говорить, что я люблю Вас. Если когда-нибудь Вы откажете мне в такой вольности, то можете лишить меня жизни, но не сумеете поколебать моей верности, ибо не во власти даже столь великой Королевы, как Вы, заставить меня любить Вас меньше». Теперь, когда мы знаем, что произошло дальше, его признание выглядит полным горькой иронии.

Тем не менее, предвидя поворотный момент в своей карьере, в январе 1592 года Эссекс вернулся ко двору. С начала 1592 года он начал формировать вокруг себя группу друзей и сторонников. Его ближайшим союзником стал новый звездный актер придворного спектакля, граф Саутгемптон, который впоследствии будет покровителем Шекспира, а политическими советниками – братья Бэконы, Фрэнсис и Энтони. Они призывали Эссекса вместо разжигания внешней войны стремиться к «внутреннему величию», а тот все больше убеждался, что еще одна роль, которую он мог бы сыграть, – это роль государственного деятеля. Смерть Хэттона показала, что настало время нового поколения придворных лидеров, тогда как ближайший соперник Эссекса Уолтер Рэли оказался в опале.

Той весной королеве стало известно, что годом ранее Рэли тайно женился на одной из ее фрейлин из личных покоев, Бесс Трокмортон. Это было двойное оскорбление: Елизавета не только всегда возмущалась, если внимание ее фаворитов переключалось на другой объект, но и постоянно играла для своих молодых служанок роль опекающего родителя – и вдруг выполнению ее долга дерзким образом помешали. Более того, она чувствовала себя преданной теми, кто был среди самых близких ей людей. В конце марта 1592 года Бесс тайно родила мальчика (одним из его крестных отцов, как ни удивительно, стал граф Эссекс). В конце апреля Рэли отправился в одну из своих наиболее амбициозных военно-морских кампаний – в Панаму, атаковать испанский флот с сокровищами. Не успел он начать атаку, как его вызвали ко двору на официальный допрос, поместили под домашний арест и, к смятению Рэли, отказали ему в аудиенции с королевой.

В заключении Рэли называл себя «рыбой, выброшенной на сушу и задыхающейся»: и действительно, кислородом, которым он дышал, было внимание королевы. Оплакивая свою опалу, он написал Роберту Сесилу письмо, явно предназначенное для самой Елизаветы:

Мое сердце никогда не было разбито до сегодняшнего дня, когда я узнал, как далеко уходит Королева, которой я восхищался столько лет с такой большой любовью и желанием… Я, привыкший видеть, как она скачет на коне, как Александр, охотится, как Диана, шествует, как Венера; как легкий ветер развевает ее светлые волосы вокруг ее чистых щек, как у нимфы; иногда она восседала в тени, как богиня, иногда пела, как ангел, иногда играла, как Орфей.

Но все напрасно. Уже в августе Рэли с женой оказались в лондонском Тауэре.

Вероятно, именно в тот момент Рэли начал писать свое самое значительное сочинение «Океан к Цинтии». Это невыносимо длинная и многосложная поэма, но ее основная идея в целом ясна. Уолтер Рэли (под именем Ват, созвучным с Water – «вода»), чьим голосом говорит Океан, оплакивает провал своих отношений с Цинтией, девственницей-луной. Провал отношений, от которых, до тех пор пока его «воображение не дало сбой» (он не влюбился в другую женщину?), зависела вся его судьба:

Что Рок тому, кому Любовь – охрана?

Она светла – и с нею ночь светла,

Мрачна – и мрачно дневное светило;

Она одна давала и брала,

Она одна язвила и целила[228].

Цинтия была всемогуща – и едва ли можно лучше описать положение придворного по отношению к капризной королеве. Но, быть может, стихотворение Рэли ясно показывает и его недовольство таким положением дел? Он заявляет, что неспособен изменить свою любовь, даже если возлюбленная стала «львом, а не молочно-белой голубкой». Но затем посыл меняется: неужели все это было притворством с его стороны? «Но ложною была моя любовь, мои труды – обманом». Длинный перечень совершенств Цинтии оборачивается их отрицанием:

Тираны заковали путами навечно

Своих израненных вассалов, коим не дано

Ни смерть познать, ни излечиться вновь.

Их слава лишь в страданьи бесконечном.

Исследовательница Анна Бир размышляет о том, что поэма представляет собой путешествие на темную сторону любви: что за внешностью «мнимой красавицы» Цинтии скрывалась невыносимая жестокость, а принять слишком человечную женщину за богиню было «затасканной метафорой»; «это прекрасное сходство [внешность] износилось», а при женском дворе Елизаветы «самую твердую сталь»… «изъедала мягчайшая ржавчина».

Однако пребывание Рэли в Тауэре было недолгим. Уже в сентябре его освобождению способствовало известие о том, что корабли, отправленные в запланированную им экспедицию в Панаму, захватили богатый куш: португальский галеон Madre de Dios[229], нагруженный сокровищами, который в отсутствие Рэли был разграблен мародерами, как только корабли прибыли в порт.

С приходом 1593 года, в сентябре которого королева ожидала своего 60-летия, настали суровые времена. Несколько лет неурожая подряд усугубили экономические трудности, население непрестанно выкашивалось эпидемиями чумы, но еще хуже было положение ветеранов елизаветинских войн, вынужденных по окончании службы просить милостыню на улицах.

В июле 1593 года французский король Генрих IV принял католицизм, заявив, что Париж стоит мессы. При этом он продолжал вести с Елизаветой куртуазные игры: в следующем году он перехватил ее портрет, отправленный ею его сестре, утверждая, что портрет наполнен божественным духом и что он не мог расстаться с такой красотой… Что ж, к этому времени Генрих овладел языком любви в совершенстве. За год или два до этого дипломат Елизаветы сэр Генри Антон показал ему портрет королевы в миниатюре, заявив, что он служит «гораздо более превосходной госпоже», чем любая госпожа Генриха. Король с большим почтением несколько раз поцеловал портрет, который заботливо держал сэр Генри (впоследствии тот утверждал, что это принесло больше пользы, чем все его посольское красноречие). Но, несмотря на куртуазное обхождение, на деле Генрих поставил Англию в положение изоляции, и Елизавета поняла, что ее обвели вокруг пальца.

В эти годы королева постоянно страдала от приступов меланхолии, в поисках утешения переводя труд раннехристианского философа Боэция о Боге, испытывающем своих возлюбленных детей. (Другой том Боэция, как мы помним, был переведен ее бабушкой, Елизаветой Йоркской.) Куртуазной даме было положено испытывать своего возлюбленного примерно таким же образом – хотя в отношениях с королевой именно Эссекс неоднократно проверял на прочность ее привязанность. Но ее положение правительницы не позволяло ей пассивно разрешать себя любить.

В феврале 1593 года королева назначила Эссекса тайным советником, и один из ее преданных придворных Энтони Бэгот сообщал: «Его Светлость стал новым человеком – полностью отказался от всех своих прежних юношеских выходок, держал себя с благородной серьезностью и особенно зарекомендовал себя речами и суждениями как в парламенте, так и за столом Тайного совета». Однако из-за укоренившейся привычки Эссекса воспринимать любое политическое поражение как личное оскорбление ему все труднее было делить стол Совета с Сесилами.

Вскоре после этого решимость Эссекса получить пост генерального атторнея в обход Фрэнсиса Бэкона придала силы тем, кто выступал против него. В возмущении он заявил Роберту Сесилу: «Именно я, а не Фрэнсис, должен получить должность атторнея, и на это я потрачу всю свою силу, влияние, авторитет и дружбу». Однако королева назначила на этот пост более опытного (и лояльного) кандидата со стороны Сесила, сэра Эдварда Кока. К тому времени Эссекс и Сесилы вступили в новый поединок, показавший, что никому из них не следует особо доверять.

Благодаря связям Энтони Бэкона граф создал огромную сеть информаторов. Один из них первым сообщил, как взволнованно писал Эссекс, о «самой опасной и отчаянной измене». Речь шла ни больше ни меньше как о заговоре с целью убийства королевы, и, возможно, предатель находился в непосредственной близости к ней.

Когда Эссекс впервые ворвался в ее покои, обвинив в заговоре ее доверенного врача, португальского еврея Лопеса, королева отнеслась к этому скептически и назвала его «опрометчивым и безрассудным юношей». Но Эссексу трудно было противостоять; тем более ходили слухи, что Лопес лечил графа от не слишком респектабельной болезни, не особо заботясь о конфиденциальности. Эссекс развернул изнурительную кампанию против старика, который, по-видимому, действительно в придачу к основной профессии подрабатывал шпионом – но на службе у Сесилов.

Однако, когда весной 1594 года Эссексу удалось привлечь Лопеса к суду, соревнование между ним и Сесилами заключалось в том, кто больше преуспеет в его осуждении. В июне доктор Лопес (почти наверняка не имевший злых намерений) испытал весь ужас казни за государственную измену. Поскольку двор все больше делился на враждебные группировки, граф был уверен, что он на верном пути на самый верх.

Но, похоже, сила притяжения Елизаветы все еще действовала на него лично. Во время торжества в канун праздника Крещения 1594 года Елизавета восседала на высоком троне в богатейшем одеянии. По словам одного очевидца, господина Стэндена, она была «такой красивой, какой я никогда раньше ее не видел». Рядом с ней находился Эссекс, «с которым она часто обменивалась репликами в учтивой и благосклонной манере». Уолтер Буршье Деверё, потомок Эссекса, разбиравший архив своих предков в 1850-х годах, относит примерно к этому времени одно из самых интригующих писем Эссекса своей возлюбленной:

Никакие увеселения двора не могут заставить меня позабыть о том, чьим сладостным обществом я наслаждался, как самый счастливый человек в состоянии наивысшего удовлетворения; и, если бы мой конь мог скакать так же быстро, как летят мои мысли, я бы столь же часто услаждал глаза, созерцая сокровище своей любви, как в своем воображении, когда я представляю, как мои желания сбываются и я побеждаю Вашу сопротивляющуюся волю.

Как раньше в случае с Хэттоном, эти туманные фразы намекают (разумеется, намеренно) на сексуальное покорение; как и в случае с Хэттоном, дальше намеков дело не заходило. В книге «Жизнь королевы Елизаветы» (La Vita della Regina Elisabetta) 1682 года итальянский историк Грегорио Лети повествует о целой веренице послов, расхаживавших по приемным покоям Елизаветы и сардонически обсуждавших, чем королева занималась с Эссексом (как и раньше с Лестером) за закрытой дверью. Но, как уже отмечалось, Лети – не самый надежный источник.

В 1595 году, на торжествах по случаю дня вступления Елизаветы на престол, был представлен спектакль: отшельник, солдат и государственный деятель тщетно пытались убедить рыцаря отказаться от своей любви, оставить возлюбленную, «чьи добродетели возвели все его мысли в ранг божественных», и обратиться к молитвам, политике или войне. Излишне говорить, что рыцарь «никогда не принесет в жертву любовь своей возлюбленной. Представление было задумано и поставлено Бэконом. Эссексу же 1595 год принес одни неприятности – и во многом это была его собственная заслуга.

Во-первых, его, хоть и с опозданием, разоблачили как отца внебрачного ребенка, родившегося несколько лет назад у одной из фрейлин королевы, Элизабет Саутвелл. Во-вторых, что было куда серьезнее, он все больше вмешивался в опасные вопросы престолонаследия, поднимать которые, как раздраженно заявила королева, означало повесить ее собственный саван прямо перед ее глазами. Король Шотландии Яков, не достигнув согласия с Елизаветой, обратился к своему «верному и любимому кузену» Эссексу с просьбой разубедить ее во мнении злонамеренных советников, а контакты Энтони Бэкона в Шотландии открыли путь к их дальнейшему опосредованному общению.

Осенью в Англии появилась разоблачающая книга, написанная под псевдонимом Долеман (за которым почти наверняка скрывался английский католический священник, иезуит Роберт Парсонс). Автор «Рассуждения о наследовании английского престола» оценивал претензии каждого возможного претендента на корону, склоняясь, как это, скорее всего, сделал бы католик, в пользу испанской инфанты (дочери Филиппа Испанского; сам же он, как и его английский противник, был потомком Джона Гонта). Книга также призывала Эссекса сыграть роль «делателя королей» (или королев) после смерти Елизаветы. Никто другой «не имеет больше права или власти в решении столь важного дела»[230]. Сам Эссекс пришел в ужас от столь провокационного заявления. Возможно, он был прав, полагая, что целью этого опуса была его дискредитация, и Елизавета была достаточно проницательна, чтобы понять это. И все же семя раздора было посеяно.

Сразу после выхода книги Эссекс удалился в свое поместье на Стрэнде и слег с одним из психосоматических заболеваний, к которым был склонен. Но через некоторое время он вернулся и с новой силой выступил за нападение на Испанию в поддержку французского короля Генриха. Предполагалось, что Филипп готовил новую Армаду, и перед лицом этой угрозы даже Сесилы – как и Рэли, и родственник королевы лорд-адмирал Говард – согласились, что Англии пора взяться за меч[231].

Флот под совместным командованием Эссекса и Говарда отправился в плавание 1 июня 1596 года. Королева приказала уничтожить испанские корабли и захватить сокровища, чтобы пополнить пустую казну Англии. По ее словам, предпринимать попытки создания английской базы на испанской земле было ни в коем случае нельзя. Слова эти тут же вылетели из головы Эссекса, как только он увидел на горизонте очертания Кадиса. Англичанам удалось разгромить стоявший в гавани испанский флот, но испанцы позволили своему командиру поджечь 34 богатых торговых судна – баснословный куш, если бы только его удалось захватить, – и Эссекс вместо этого возглавил сухопутные войска, чтобы захватить контроль над городом. В одном из свидетельств описывается, как он в одиночку карабкался по крепостным стенам. Любопытно, что завоеватели не только выпустили женщин из города, но и позволили им «забрать с собой весь свой гардероб». В конце концов, рыцарство по-прежнему не было для англичан пустым звуком.

Эссекс отправил страстное письмо Тайному совету, умоляя дать ему право удерживать город в качестве военного плацдарма на континенте, в противовес приказу Елизаветы, который он явно считал глупостью слабой женщины. (Однажды он написал своему секретарю Рейнольдсу: «Я уверен, что никогда не буду служить ей иначе, как против ее воли».) Сесилы, конечно, показали его письмо королеве.

За этим последовал приказ: Кадис необходимо сжечь, сровнять с землей и оставить. Эссекс встретил эту новость «горькой и страстной» речью, расценив приказ как личное предательство, тем более что королева отомстила за его неповиновение, объявив о назначении государственным секретарем Роберта Сесила.

И вновь Эссексу удалось «вырвать поражение из пасти победы». Он вернулся в Англию без столь необходимых сокровищ, но с репутацией военного героя, которая, однако, сослужила ему обратную службу в глазах королевы. Она никогда не доверяла военным, которые доминировали там, где она, как женщина, не могла, и Эссекс, казалось, все больше воплощал эту пагубную маскулинность.

Современники Эссекса знали об этом его токсичном качестве. 4 октября 1596 года Фрэнсис Бэкон написал рекомендательное письмо своему покровителю, и хотя, похоже, оно так и не было отправлено, его стоит сравнить с письмом Эдварда Дайера Кристоферу Хэттону, написанным четверть века назад. Бэкон писал, что Эссекс казался королеве «человеком, которым нельзя управлять; он обладает преимуществом в виде [ее] привязанности и знает это; поместьем, не соответствующим его величию; пользуется известностью; проявляет воинствующие наклонности… Не думаю, что может найтись образ более опасный, чем этот, перед лицом любого ныне живущего монарха, тем более дамы, столь осторожной, как Ее Величество». Эссекс был первым фаворитом королевы, снискавшим популярность у простого народа, – люди никогда не любили ни Лестера, ни Хэттона (не говоря уже о Гавестоне или Мортимере). Признаком смены времен можно считать тот факт, что если еще недавно считалось почетным носить при себе изображение Елизаветы, то в 1600 году Тайному совету пришлось запретить продажу изображений Эссекса и других дворян – соперников Елизаветы в роли всенародно любимого правителя, если не претендентов на сам ее трон.

Именно неприязненное отношение королевы, писал Бэкон, могло наконец сподвигнуть Эссекса «к защите своего достоинства». В собственных интересах ему следовало приуменьшить военные амбиции; больше участвовать в придворных играх; его комплименты должны были быть более теплыми и менее формальными, а ухаживания – менее поверхностными, чем раньше. Что ж, это отличный совет, только вот Эссекс был последним, кто мог бы им воспользоваться. Как утверждал его новый советник Генри Кафф, он «ничего не умеет скрывать; и любовь, и ненависть написаны прямо у него на лице». И в этом лице отразился тот самый образ, который Елизавета видеть не желала.

Приближаясь к возрасту 65 лет, королева заметно старела. На расстоянии иллюзия молодости еще сохранялась: одна путешественница, ослепленная ее одеянием и драгоценностями, заявила, что на вид ей нельзя дать больше 20. Но другие иностранные гости сообщали, что ее лицо «очень постарело. Оно длинное и худое, а зубы очень желтые и неровные… Многие из них отсутствуют, так что ее трудно понять, когда она говорит быстро». Ходили слухи, что в последнее десятилетие своего правления королева избегала зеркал, но она была слишком проницательна, чтобы не видеть свое отражение в глазах мужчин или оживленных девушек, которые прислуживали ей и знали все тайны, скрывающиеся за «маской юности»[232]. Когда одна из ее служанок, леди Мэри Говард, появилась в особенно изысканном бархатном платье, Елизавета отреагировала враждебным сарказмом. Впрочем, ходили слухи, что Мэри Говард имела связь с Эссексом. Обида королевы вполне могла быть вызвана не самим платьем с золотой отделкой, а мужчиной, ради которого та его носила. Эссексу также приписывали связь, помимо Элизабет Саутвелл, с миссис Рассел и Элизабет Бриджес, а еще с крестной дочерью королевы Элизабет Стэнли.

Сэр Роберт Нонтон позже писал о проблемах в отношениях Елизаветы и Эссекса: «Первая из них – это неистовое снисхождение королевы, свойственное старости, когда она сталкивается с угодным и достойным подданным… Вторая – это ошибка в выборе объекта ее милости: сам милорд, который слишком быстро сблизился с ней, как ребенок, сосущий грудь чересчур изобильной кормилицы». Если бы хотя бы кто-то из них продемонстрировал «более пристойное поведение», все могло бы сложиться иначе. Но этого не случилось, и их отношения были «подобны плохо настроенному инструменту, постоянно впадающему в диссонанс».

И все же их все еще многое связывало – не только практические потребности, но и какая-то внутренняя, глубинная связь[233]. И в письмах графа, и в письмах королевы присутствует горячность, предполагающая наличие настоящих эмоций. В одном из его писем есть такие слова: «С тех пор как я впервые был настолько счастлив, что узнал, что такое любовь, меня ни на один день, ни на один час не покидали надежда и ревность, и пока вы оказываете мне милость, они остаются неотлучными спутниками моей жизни».

Но, несмотря на все это, Эссекс (как и его соперник Рэли?) не смог по-настоящему понять и оценить милость Елизаветы, как это сделал Лестер (а также Хэттон и Сесилы). Примечательно, что он осмелился писать ей почти на равных, чего никогда не делали его предшественники. Качества нерешительности и притворства он считал чистой слабостью – тогда как в умелых руках Елизаветы они стали одними из лучших орудий. Он раздул огонь куртуазной любви до такой степени, что тот превратился в костер. Но, подобно все более редким волосам на голове королевы, пышная процессия куртуазной любви к тому времени тоже немного поредела.

По сравнению с циничными 1590-ми, при дворе, казалось, царили почти невинные настроения ранних лет правления Елизаветы. Сэр Джон Харингтон писал о «своего рода усталости» того времени: mundus senescit – «мир стареет». Проблемы возникли не только из-за растущей враждебности между Эссексом и Сесилами, но и на фоне открытого недовольства молодого поколения правительством пожилой королевы. При дворе доминировала атмосфера сексуальной распущенности, свидетельствовавшая о том, что королева потеряла контроль над своим ульем и, что еще хуже, утратила моральный авторитет, который должен был подтверждать ее статус в игре куртуазной любви и одновременно бросать вызов тем, кто сомневался в правах женщины на управление государством. Ухудшение отношений Елизаветы и Эссекса было всего лишь олицетворением более фундаментального упадка.

Эссекс мог написать длинную цепочку писем от «самого смиренного и самого любящего вассала» Елизаветы, или «самого покорного и преданного вассала», или «самого близкого из всех подданных Вашего Величества». Он мог заявлять о своей «глубочайшей, верной и бесконечной любви» (или о своей «бесконечной, чистой и смиренной любви»: его воображение явно подходило к концу). Он мог через Сесила передать своей госпоже: «Воображаю, что целую светлые руки королевы и думаю о них так, как мужчина должен думать о столь прекрасной плоти». И в то же время он признавался Энтони Бэкону, что «блестящее величие фаворита вызывает у меня такое же отвращение, как и прежде мнимое счастье придворного».

Однажды, когда в начале 1597 года эта странная пара поссорилась и Эссекс удалился в свои покои, Елизавета возмущенно воскликнула: «Я лишу его воли и разрушу его великое сердце». В этот период – и неслучайно – после долгой опалы вернулся ко двору Уолтер Рэли, вновь оказавшись в фаворе у королевы.

2 июня Роуленд Уайт сообщил Роберту Сидни, что Роберт Сесил сопроводил Рэли к королеве, «которая очень любезно отнеслась к нему… Вечером они вместе выехали за пределы дворца и провели частную беседу; теперь он смело приходит на совещания Тайного совета по своему прежнему обыкновению». Эссекс повсюду видел врагов, но он смог превозмочь паранойю, объединившись с Сесилами и даже с Рэли, чтобы организовать еще одну военно-морскую вылазку против общего врага – Испании.

Так называемый Островной вояж обернулся полной катастрофой. Эссексу было вновь приказано отправиться на Азорские острова и захватить летний флот с сокровищами, остановившись по пути, чтобы нанести как можно больший ущерб испанскому порту, где, по слухам, Филипп готовил новую Армаду. С самого начала, еще не успев покинуть английские воды, флот попал в целую череду ужасных штормов. Эссекс, «спешившийся» слуга королевы, в замешательстве написал своей госпоже и Сесилу о том, что ему и всем командующим срочно необходимо узнать, что королева «с привычным великодушием переносит эти суровые неудачи».

Прошло два месяца, прежде чем истощенный флот все-таки смог покинуть гавань, но когда каперы наконец достигли Азорских островов, то не обнаружили никаких следов испанских кораблей с сокровищами. Череда жутких штормов (непогода преследовала их на всем пути к югу) усугублялась рядом неверных решений, принятых в моменты разногласий Рэли и Эссекса. Возможно, именно это имел в виду Эссекс, когда писал королеве, что отправившиеся в экспедицию мужчины находятся во власти «множества отчетов, объяснений и обвинений». Но Елизавета, будучи справедливой госпожой, писал он с надеждой, поймет «истинное рвение Эссекса к Вашему служению, совершенное послушание Вашим указаниям и несравненную привязанность к моему наиглавнейшему человеку». До сих пор текст письма выглядит очень куртуазно – чего не скажешь о подписи: «Если же Вы не верите этому, то Вы несправедливы и неправы».

В октябре флот вернулся домой с пустыми руками, и командующие с удивлением узнали, что в их отсутствие к Англии приблизилась еще одна Армада, потерпев поражение только из-за штормовой погоды. Более того, вернувшись домой, Эссекс обнаружил, что на прибыльную должность канцлера герцогства Ланкастерского назначен Роберт Сесил, а другой его соперник, лорд-адмирал Говард, получил титул 1-го графа Ноттингема и должность лорда-стюарда, опередив Эссекса. Уединившись в своем поместье в Уонстеде и объявив себя больным, он отказывался принимать посетителей и постоянно хандрил. Как он жаловался в одном из писем Елизавете, он был «охвачен злобой, как прежде был пленен красотой». Друзья напрасно убеждали его вернуться ко двору, предупреждая, что отсутствие даже самого любимого придворного оборачивается забвением, забвение сменяется гневом, а «гнев царя – как рев льва»[234]. Королева резко заявила, что «негоже отвергать монарха, тем более его подданному», но в конце концов в декабре ее убедили назначить Эссекса графом-маршалом Англии, что снова дало ему преимущество. Но кажущаяся победа дорого обошлась его кредиту доверия.

1 июня 1598 года на заседании Совета Елизавета проигнорировала мнение Эссекса в вопросе выбора нового коменданта Ирландии. Выйдя из себя, он бросил на нее презрительный взгляд, а потом, вопреки всем нормам этикета, демонстративно отвернулся. В свою очередь, выйдя из себя, королева влепила ему громкую пощечину и велела отправляться на виселицу. В этот момент Эссекс инстинктивно потянулся к своему мечу, но его руку вовремя перехватил Ноттингем, и меч, к счастью, остался в ножнах. Когда тюремщики выталкивали Эссекса из зала, он кричал, что «не смирился бы с подобного рода оскорблением, даже если бы на месте королевы был ее отец Генрих VIII»[235]. Вывод был предельно ясен: он оценивал ее как простую женщину, гораздо ниже ее отца. Вскоре после этого он сделал свой печально известный комментарий: «Ум ее стал так же худ, как и стан»[236]. Как позже скажет Рэли, если бы эти слова не были произнесены, Эссекса могла бы постичь совсем другая судьба.

В августе того же года умер Уильям Сесил, старый лорд Бёрли; во время болезни его кормили питательным бульоном, собственноручно приготовленным королевой. В следующем месяце после долгих и невыносимых мучений от артрита умер и Филипп Испанский: человек, который на протяжении многих лет, возможно, занимал не менее важное место в воображении Елизаветы. Новая «смена караула» не только привела ее к еще большей изоляции, но и ускорила осознание того, что затяжная англо-испанская война становится роскошью, которую ни одна из сторон не может себе позволить. Во Францию, которая была союзницей Англии в войне, отправилась делегация во главе с Робертом Сесилом, чтобы обсудить возможность мира. Эссекса это, конечно, возмутило, но потакание ему стало выглядеть в глазах королевы еще одной непозволительной роскошью. «Он достаточно долго водил ее за нос, так что теперь она собирается ответить ему тем же, – сообщал один из очевидцев 30 августа, – и будет опираться в этом на свое величие так же, как он – ползать на своем брюхе».

С яростным раздражением Эссекс написал ей: «Ваше Величество, невыносимым злом, которое Вы причинили и мне, и себе, Вы не только нарушили все законы любви, но и поступили против чести своего пола». А в конце укоризненно добавил: «Я не могу поверить, что Ваши намерения настолько бесчестны, но, как бы сильно Вам ни было наплевать на меня, Вы сами себя наказываете за это». Тем самым он отвергал всякое моральное превосходство, которым должны были обладать как суверен, так и куртуазная возлюбленная[237].

В другом письме он заявил: «Я признаюсь, что больше подчинялся как мужчина Вашей естественной красоте, чем как подданный – власти монарха; ибо ваше собственное правосудие заключило это [второе] в рамки закона, а первое сделала бесконечным моя любовь». Но теперь этому подчинению, как он полагает, пришел конец. В ответном письме Елизавета заявила Эссексу, что ценит себя не менее дорого, чем он – себя. Удивительно, что она в принципе почувствовала необходимость в ответе. Сэр Генри Ли, советуя Эссексу загладить вину, убеждал его: «Она – Ваша государыня… подумайте, милорд, насколько Велика та, с кем Вы имеете дело»[238]. Это было мнение лишь одного человека. Но, как писал Эссекс лорду-хранителю Томасу Эджертону, он «был рад оказать Ее Величеству услуги клерка, но никогда не смогу служить ей как злодей или раб».

«Не могут ли и правители ошибаться? – вопрошал он. – И разве не могут быть подданные оболганы и оклеветаны? Ужели безгранична земная власть? Прости меня, мой добрый Господь, прости меня, но я никогда не смогу принять эти принципы»[239]. По наблюдениям одного хрониста, величие Эссекса «теперь зависело в такой же степени от страха Ее Величества перед ним, как и от ее любви к нему». Но эта шаткая конструкция вот-вот должна была рухнуть, и последней каплей стала ситуация в Ирландии.

Ирландский вопрос был вечной ахиллесовой пятой Англии. Особая опасность заключалась в том, что стойкий католицизм ирландцев всегда мог открыть черный ход для Испании. Но затянувшееся восстание ирландцев против английского правления получило новый импульс благодаря энергичному руководству графа Тирона. Внезапное наступление ирландских повстанцев сделало отправку карательных сил неотложной задачей, и кандидатура Эссекса стала очевидным выбором для командования ими. Его назначение было подписано 25 марта 1599 года. Эссекс понимал, что это задание – отравленная чаша, но, как он выразился, «обязательства, налагаемые моей репутацией, не позволяют мне уклоняться». Уже через два дня он выступил с большой армией в качестве командующего и в должности лорда-лейтенанта.

Следующие полгода стали (как это обычно бывало в истории военных походов Эссекса) печальным зрелищем. Первоначальный успех в Ирландии на каждом этапе подрывался разногласиями между командующим и Тайным советом: из-за задержки в отправке дополнительных людей и лошадей, которых он потребовал; из-за чрезвычайного промедления самого Эссекса (в чем Елизавета поспешила его упрекнуть) в принятии решения о битве с Тироном. В письмах Совету Эссекс сокрушался, что невозможно «так скоро угодить и послужить ее величеству».

Самой королеве он писал «от ума, услаждаемого скорбью; от духа, опустошенного трудом, заботами и горем; от сердца, разрываемого страстью» и твердил о вызволении души «из ненавистной темницы моего тела». Он обращался «к богине, у которой не было времени услышать мои молитвы», но его преклонение было явно формальным. Другие фавориты Елизаветы тоже писали о боли и страдании, но никто и никогда не упрекнул бы Эссекса в отсутствии жалости к себе.

Письма Елизаветы Эссексу в Ирландию свидетельствуют о своего рода замешательстве: «Нас обуревают сомнения в том, что именно рекомендовать вам в тот или иной момент и какие выводы строить на основе Вашего письма нам», – недоумевала она в одном писем, сама пространность которого выдает ее неуверенность в том, что ее команды будут выполняться. К концу июля около трех четвертей английских сил были сломлены болезнью, бежали с линии фронта или даже присоединились к повстанцам… к чему, создавалось впечатление, был готов и сам Эссекс.

Когда Эссекс наконец встретился с Тироном, встреча произошла не на поле боя с мечом в руке, а за столом переговоров с целью заключить перемирие, на которое он не имел ни малейшей санкции королевы. Сводки из Ирландии, с ужасом полученные королевой в Лондоне, подняли вопрос о немыслимой перспективе: что Эссекс может вернуться, чтобы навязать свою волю Англии при поддержке ирландской армии Тирона.

«Из ваших записей следует, что вы с предателем [Тироном] проговорили полчаса, и никто из вас не услышал другого, – писала Елизавета с закономерным возмущением. – И хотя мы, доверившие вам наше королевство, далеки от того, чтобы подозревать вас в союзничестве с предателем, мы все же удивляемся, что ни по благовидности намерений, ни по образу исполнения вы не справились с этим заданием лучше…» Таковы были страхи, условия и угрозы, заставившие Эссекса вернуться из Ирландии в сентябре и оставить свой пост без королевского разрешения. Прискакав от берега с небольшой группой сторонников, в ярости и страхе, подстегивавших его на каждом шагу, рано утром он прибыл в Нонсач, где ненадолго остановилась королева. Он был «настолько полон грязи, что само его лицо было покрыто ею», – писал потрясенный Роуленд Уайт своему господину Роберту Сидни.

Небольшая группа сторонников Эссекса осталась во дворе, чтобы при необходимости отразить преследование, а он в одиночку бежал по анфиладе залов, призванных защищать частную жизнь королевы. В конце концов один храбрый стражник выхватил алебарду и преградил путь командующему английской армией.

Территория, куда он вторгся, принадлежала женскому миру, в который были вхожи только фрейлины королевы. Именно они в поздний период правления Елизаветы проделывали немалую закулисную работу по созданию «маски величия»: утягивали талию королевы в корсет и поправляли жесткий заостренный нагрудник; надевали на голову и закрепляли рыжий кудрявый парик; пристегивали кринолины, державшие юбки; пришнуровывали рукава к лифу и натягивали на всю эту конструкцию жесткое, тяжелое платье, сверкавшее драгоценностями и скрипевшее вышивкой. И хотя королева, будучи женщиной, не могла носить доспехи на поле боя, она ежедневно натягивала на себя свой собственный защитный панцирь.

Раф[240] и драгоценности поверх платья; толстый слой белого грима и карминный порошок на тонких губах, прячущих почерневшие зубы. В конце концов иллюзия Глорианы достигала апогея. Этих действий вполне хватало, чтобы все могли притвориться, что верят в великую иллюзию.

Но в то утро никто еще не успел проделать все эти процедуры. Когда Эссекс в столь ранний час ворвался в покои Елизаветы (которая, по ее собственному признанию, «любила поспать подольше»), она только что встала с постели. Он увидел ее редкие седые волосы, торчавшие вокруг морщинистого лица, – ни один мужчина не должен был застать ее в таком виде! Эссекс давно научился разыгрывать куртуазный спектакль, притворяясь, что ее красота – вне времени. Теперь же это притворство оказалось разоблачено и выставлено на всеобщее обозрение.

Должно быть, королеве потребовалось безграничное самообладание, чтобы невозмутимо остаться на своем месте, спокойно и доброжелательно поприветствовать графа и протянуть ему руку для поцелуя. В чрезвычайных ситуациях Елизавета Тюдор всегда оставалась на высоте.

* * *

Когда Эссекс ворвался в опочивальню королевы, никто и не подозревал, какой кризис на самом деле назревает. Даже если речь не шла о государственном перевороте, вернуться вопреки приказу и ворваться в покои королевы было само по себе возмутительным выпадом против ее авторитета. Елизавета пыталась поверить, что Эссекс – это еще один Лестер; но, когда она раскритиковала поведение Лестера в Нидерландах, тот отреагировал совсем по-другому. Несколько лет назад Елизавету потрясло то, с какой жестокостью люди осмелились ворваться в покои шотландской королевы Марии, «будто она была публичной женщиной [проституткой]», и убить ее слугу Риццио. Теперь Елизавета сама оказалась почти в такой же ситуации.

Раз за разом она уступала просьбам Эссекса, поручая ему командовать своими армиями. Вновь и вновь она лелеяла надежду, что на этот раз – теперь-то уж точно! – он поведет их с благоразумием и осмотрительностью. Теперь надежда вспыхнула в последний раз и угасла, просочившись сквозь тростник на полу.

Покинув опочивальню Елизаветы, Эссекс заявил, что после таких «неприятностей и бурь» в Ирландии он нашел дома «сладостное спокойствие». Но он обманывался. За его несанкционированным вторжением последовала еще одна встреча в полдень, на которой он заявил, что королева по-прежнему «очень любезна», но на третьей встрече в тот же день обнаружилось, что она «очень переменилась». Эссексу было приказано оставаться в своих покоях, а на следующий день предстать перед Тайным советом и как можно правдоподобнее объяснить свое «неповиновение указаниям Ее Величества… презрительное пренебрежение своим долгом, выраженное в возвращении без разрешения, и, наконец, безграничную дерзость заявиться в опочивальню к Ее Величеству». В ту ночь из Нонсача поступил приказ о его судьбе. Они с Елизаветой больше никогда не увидятся.

Эссекса поместили под домашний арест и запретили писать даже жене, у которой только что родилась дочь. Тем временем гнев Елизаветы все нарастал. Ее крестный сын Джон Харингтон сообщал, что она восклицала: «Клянусь Богом, я больше не королева. Этот человек ставит себя выше меня»[241]. А сам Эссекс в это время строчил ей письмо о «непритворном подчинении самой печальной души на земле».

Поскольку от напряжения у него обнаружились симптомы «камней, странгуляции и колики почек», как говорилось в одном письме, Елизавета несколько смягчилась, и, по свидетельству очевидцев, когда она говорила о нем, у нее «на глазах выступили слезы». В декабре медики сошлись на том, что «он не проживет и нескольких дней», так как «начинает опухать». Узнав об этом, Елизавета и ему отправила свой питательный бульон… Кто высоко взлетает, тот больно падает: Рэли, услышав, что королева оттаяла по отношению к его сопернику, «слег с неизвестным недугом».

Но Эссекс, как всегда, был будто бы не намерен останавливаться. Именно в этот момент ему вздумалось распространить гравюру, изображающую его на коне в рыцарских доспехах на фоне его военных успехов и с описанием его как образца добродетели, мудрости, чести – и даже как избранника Бога. Неудивительно, что первой мыслью королевы при взгляде на эту гравюру было то, что ей причинили «невыносимое зло».

Это лишь одно из множества писем, которые я написал с тех пор, как увидел Ваше Величество, но так и не отправил Вам; ибо свободно писать даме, которая выслеживает все, что я делаю и говорю, было бы слишком рискованно… Ваше Величество видит состояние моего ума, которым правят замешательство и противоречия. Иногда я обдумываю план бегства, но потом вспоминаю, что значит триумфально появиться в доспехах в том месте, откуда меня позвал Ваш голос и достали Ваши руки. Видит Бог, это не внезапная случайность. Вы можете сказать тем, кто жаждет моей гибели, что у Вас теперь есть преимущество, ибо я, будучи охвачен страстью, говорил опрометчиво. Хорошо, что у Вас есть то, что Вы искали, и у меня тоже.

Письмо графа Эссекса королеве Елизавете (без даты)

24

«Привязанность фальшива»: 1599–1603 гг.

Несмотря на то что спектакль куртуазной любви подходил к финалу, главные герои пока не собирались сходить со сцены. Об Эссексе говорили, что у него был только один враг – он сам – и только один друг – королева. Теперь и этот друг, казалось, отвернулся. Однако в феврале 1600 года Елизавета отменила суд над Эссексом за ночь до назначенной даты.

Возможно, ее тронуло его елейное письмо, в котором он заявлял, что «смиренно и откровенно» готов признать свой проступок, что ее «царственной и ангельской натуре» подошло бы «милосердие, которое прославил бы некогда счастливый, а ныне самый печальный воспеватель Вашего Величества». К концу месяца стало известно, что «мы снова увидим этого жеребца». (Тот же автор отмечал, что «милорд Эссекс на этой неделе слегка помутился рассудком».) Елизавета все еще не желала губить его окончательно. Ему разрешили вернуться в Эссекс-хаус на Стрэнде, хоть и под стражей надзирателя, который хранил все ключи и не пускал к нему никаких посетителей.

Эссекс – «тоскующий, изнемогающий, отчаявшийся» – продолжал оказывать давление на королеву. В потоке слезливых писем он клялся, что он «слуга, чьей скромной и бесконечной привязанности нет равных», писал о «милостивой, царственной и божественной природе» королевы – «дамы, ангела или нимфы, которая, когда весь мир взирает на меня с неодобрением, не может смотреть иначе, как милостивыми глазами».

Он писал с почти надоедливой регулярностью о «справедливой направляющей руке» Елизаветы, о желании целовать скипетр в ее руках. (Не исключено, что у Елизаветы были черты укротительницы диких животных, спортивного тренера или даже доминатрикс[242].)

Но Эссекс, похоже, опоздал: Елизавета наконец разглядела притворство его страсти (как он неубедительно заявил несколько месяцев спустя, страсти «деспотичной для меня, но благоговейной к Вашему Величеству»). Делу Эссекса никак не помогла попытка опубликовать речь в оправдание своих действий, которую он начал писать еще по пути из Кадиса. 5 июня его доставили по Стрэнду в Йорк-хаус Эгертона, чтобы он предстал перед советниками королевы для дневного допроса; «с восьми часов утра до почти девяти вечера, без еды и питья. Два часа кряду он стоял на коленях», – возмущенно свидетельствовал один из его сторонников. В результате Елизавета предоставила ему свободу, лишив всех должностей и навсегда отлучив от двора.

Но это было еще не все. В течение лета он снова лихорадочно строчил письма своей «дражайшей и самой достопочтенной Государыне», умоляя ее «позволить мне однажды пасть ниц к Вашим ногам». Но с наступлением осени Елизавета решила не продлевать его пользование хозяйством по производству сладких вин. Для Эссекса это было катастрофой. «Это мой главный источник пропитания», – в ужасе заявил он. К тому же это был его единственный способ выплачивать долги кредиторам – если только, по его словам, они «не возьмут в качестве оплаты несколько унций моей крови». В письме от 17 ноября он отчаянно пытается петь старую песню: «Ни одна душа никогда не имела такого впечатления от Ваших совершенств, никаких изменений с годами не претерпело воздействие Ваших чар, и сердце никогда не чувствовало такой радости от Вашего триумфа». Но все напрасно. Был ли гнев Елизаветы вызван осознанием того, что его заявления столь откровенно преследуют финансовые цели?

«Непокорной лошади следует уменьшить порцию корма», – такие слова королевы приводит Уильям Кэмден. Возможно, она все еще надеялась приручить Эссекса; на самом деле она довела его до отчаяния. Тем, кто мог это предвидеть, был Сесил. Создание ловушки, когда повстанцам дают ровно столько веревки, сколько нужно, чтобы повеситься, – такой же метод Сесил-старший использовал против Марии Стюарт, еще одной эффектной угрозы трону Елизаветы.

Эссекс уже давно установил опасные связи – опасные во многих смыслах. В 1598 году он возобновил переписку с королем Шотландии Яковом VI и теперь говорил об «отправке эмиссаров» в Ирландию, где кампанию возглавил любовник его сестры Пенелопы Чарльз Блаунт, лорд Маунтджой. Что конкретно должны были делать эмиссары? Должны ли были войска под предводительством Маунтджоя оказывать давление на Елизавету, чтобы она восстановила расположение к Эссексу и пообещала Якову английскую корону после ее смерти? Или они должны были посадить Якова – или даже, возможно, самого Эссекса – на трон Елизаветы еще при ее жизни? Осенью того же года, хотя листовки на улицах и проповеди с церковных кафедр вовсю провозглашали права Эссекса, стало ясно, что ни Маунтджой, ни Яков не были настолько глупы, чтобы идти на такой риск ради «частных амбиций Эссекса», как язвительно выразился Маунтджой.

«Амбиции, остановленные на лету, стремительно приводят к безумию», – так писал о графе сэр Джон Харингтон. В своем дневнике он отметил, что Эссекс «переходит от печали и раскаяния к ярости и бунту так внезапно, что это показывает, насколько он лишен здравого смысла и ясного рассудка». А когда перед Рождеством Эссекс мелодраматически сообщил Якову, что его «со всех сторон призывают» спасти свою страну и избавить королеву от ее злых советников, он фактически накинул петлю себе на шею.

Все началось с пьесы, написанной протеже одного из соратников Эссекса, графа Саутгемптона. Потребовалось немало уговоров, чтобы 7 февраля 1601 года, в субботу, во второй половине дня, актеры «Глобуса» исполнили старую историю Шекспира о Ричарде II. На спектакле присутствовали сторонники Эссекса, но самого его не было. Тема пьесы – трагедия короля Ричарда, которого подвело собственное чувство божественной избранности королевской власти и сменил на престоле энергичный Генрих IV, – будет лежать в основе самых серьезных обвинений, которые будут выдвинуты против Эссекса в течение ближайших недель.

Планировал ли Эссекс настоящее восстание уже тогда? Толпа недовольных, скопившаяся во дворе Эссекс-хауса, сообщения о смазанных маслом мушкетах, казалось бы, говорят в пользу этой версии, но тот факт, что Эссекс провел часть субботы, играя в теннис, а вечером устроил званый ужин, похоже, говорит об обратном. Но именно этот спектакль побудил Сесила и Тайный совет послать за Эссексом, и его неподдельный страх, возможно, спровоцировал события следующего дня. Эссекс считал, что в подчинении Рэли есть группа людей, готовых его убить: и, возможно, Рэли сыграл в этом деле невыгодную роль.

Опять же, вполне возможно, что паника была спровоцирована намеренно, чтобы заставить Эссекса действовать слишком поспешно. Рано утром в воскресенье Рэли сел в лодку и спустился вниз по Темзе к Эссекс-хаусу, где тайно встретился с Фердинандо Горхесом, приспешником Эссекса и дальним родственником Рэли. Об этой встрече и о том, что на ней было сказано, нам известно только со слов Горхеса, но в конце концов он даст показания против своего бывшего покровителя.

Единственным оправданием максимально некомпетентной организации восстания Эссекса можно считать крайнюю поспешность, вызванную паникой. Изучая хронологию событий 8 февраля, трудно отделаться от ощущения нелепого фарса: начиная с того, как Эссекс запер в своей библиотеке стражей порядка, отправленных его урезонить, и вплоть до трехчасового перерыва, который сделали повстанцы, чтобы основательно подкрепиться и дать Эссексу сменить грязную одежду.

Эссекс, Саутгемптон и еще около ста пятидесяти его сторонников, шагавшие по улицам Лондона, призывая граждан встать на его защиту, были разочарованы недостатком реакции. Шериф Смит обещал поднять весь город; когда обещание оказалось не выполнено, Эссекс потерял самообладание. Пока он обедал, его сторонники испарились. Заставы Сити были подняты, путь назад на Флит-стрит был отрезан, а Совет потребовал от Эссекса сдаться властям. Тем временем королева, тоже основательно подкрепившись на обеде, заявила, что Господь, посадивший ее на трон, непременно сохранит его за ней. Позже она рассказывала французскому послу, что если бы Эссекс достиг Уайтхолла, она сама бы вышла противостоять ему, «чтобы узнать, кто из них настоящий правитель».

В сумерках повстанцы вернулись на лодке в Эссекс-хаус и обнаружили, что стражи порядка, удерживавшиеся ими в качестве заложников, сбежали, а дом почти окружен правительственными силами. Наспех воздвигнутые баррикады из книг и мебели не устояли перед пушкой, которую приволокли из Тауэра. Эссекс запросил двухчасовую передышку, успев сжечь свои самые компрометирующие бумаги, особенно письма от короля Якова, но около 10 часов вечера сдался; вместе с Саутгемптоном их сопроводили в Тауэр. Восстание было подавлено через 12 часов после его начала – благодаря, как выразился один свидетель, «провидению и проворности государственного секретаря» (Сесила). На последовавшем за этим суде была доказана конфронтация между Эссексом и Сесилом.

Елизавета часто выводила из себя своих советников нерасторопностью в устранении тех, кто представлял для нее угрозу. Но в этот раз все произошло стремительно. Граф Эссекс предстал перед судом 19 февраля, когда все тяжелые правительственные орудия были вывезены. Главным обвинителем на суде был Фрэнсис Бэкон, его бывший советник.

Согласно показаниям сэра Эдварда Кока, Эссекс задумал провозгласить себя «Робертом, королем Англии». Граф горячо отрицал это: «Бог, ведающий тайны всех сердец, знает, что я никогда не стремился к английской короне… я лишь искал общества королевы, чтобы иметь возможность без промедления рассказывать Ее Величеству о своих бедах и кознях моих личных противников».

Самым важным из этих «врагов», если оставить в стороне Рэли, был Сесил. По словам Эссекса, до него дошли сведения, что, по мнению Сесила, наибольшее право на трон Англии имеет инфанта Испании. В этот момент из-за ширмы вышел сам Сесил и драматично опроверг обвинение.

«Я на стороне верности, которая никогда не ослабевала во мне», – заявил Сесил. «Вы на стороне предательства, которое овладело вашим сердцем, – парировал Эссекс. – Я утверждаю, что король Шотландии – соперник; я утверждаю, что король Испании – соперник; и я заявляю, что вы – тоже соперник. Вы бы свергли королеву. Вы бы стали королем Англии…»

На протяжении первых трех десятилетий долгого правления Елизаветы не только она (как и ее предшественница), но и все, кто надеялся либо унаследовать, либо захватить ее трон, были женщинами. Вполне показательно, что теперь наиболее серьезными «соперниками» стали мужчины. Не менее показательно, что обвинение против Эссекса было сформулировано на сексуализированном языке: он неоднократно преодолевал «сопротивление», чтобы «захватить» трон, «овладеть» короной или «подчинить» королеву. Елизавета в этой ситуации продемонстрировала исключительную непоколебимость, но теперь в глазах общественного мнения ее представляли как напуганную женщину в бедственном положении. Выглядело это так, будто Эссексу предъявили обвинение в нарушении не только законов страны, но и рыцарского кодекса поведения.

Исход судебного разбирательства ни у кого не вызывал сомнений. Эссекс был приговорен к смертной казни за государственную измену через повешение, потрошение и четвертование, хотя затем ее заменили простым обезглавливанием, как обычно, когда казнили аристократов. Последние дни Эссекса в Тауэре не делали ему чести. В порыве истерического чувства вины он обличил не только себя, но и своих сторонников, в частности родную сестру Пенелопу, которая, по ее горьким словам, служила его интересам «скорее как рабыня, чем как сестра».

Почти 20 лет спустя появилась история о кольце, которое Эссекс пытался отправить Елизавете накануне казни. Это кольцо королева когда-то подарила ему в доказательство своей любви, а теперь он якобы пытался вернуть его в мольбе о сострадании, но его перехватил противник. Эта история является красивой, но, увы, бездоказательной легендой, однако вопрос состоит в том, почему мы так цеплялись за нее на протяжении многих лет – до такой степени, что кольцо до сих пор выставлено в витрине рядом со скульптурным надгробием Елизаветы I в Вестминстерском аббатстве.

Казнь Эссекса должна была проходить непублично, во внутреннем дворе Тауэра. Елизавета всегда боялась его популярности, и, хотя горожане не присоединились к восстанию графа, теперь Лондон кипел сочувствием. Два палача («чтобы, если один упадет в обморок, другой мог закончить дело») с «кровавым инструментом» – топором – были тайно проведены в Тауэр. Рэли свидетельствовал против Эссекса в суде, и ожидалось, что он будет присутствовать на казни в качестве капитана гвардии. В самый решительный момент он удалился в арсенал, чтобы избежать обвинений в праздновании победы над павшим соперником – но, тщательно подпитываемые почитателями Эссекса, обвинения все равно продолжали преследовать его.

Стоя в театральной позе на эшафоте, Эссекс обвинял себя в неповиновении: «Этот великий, этот кровавый, этот плачевный, этот заразный грех». Через несколько секунд третий удар топора отсек его голову от тела. Как и в случае других казней, исполненных по приказу Елизаветы, – Марии Стюарт, герцога Норфолка, – за несколько дней до смерти Эссекса она колебалась. Но – по ее собственным меркам – довольно недолго.

На удивление трудно разглядеть фигуру стареющей Елизаветы за яркими историями окружавших ее мужчин. Во время последней опалы Эссекса королева посетила одну придворную свадьбу, где ее пригласил на танец один из персонажей представления, олицетворявший Привязанность. «„Привязанность! – воскликнула королева. – Привязанность фальшива“. Тем не менее Ее Величество встала и танцевала». Полезно вспомнить – даже в начале правления, когда все «крутилось вокруг» Елизаветы, – как много разговоров было посвящено ее «привязанностям»: за кого она выйдет или не выйдет замуж, позволяла она себе сексуальные вольности или нет… Неужели даже правящая королева, даже эта правящая королева, стала менее заметной, когда возможность привязанностей сошла на нет?

В октябре 1601 года, через восемь месяцев после смерти Эссекса, Елизавета выступила с известной «Золотой речью». «Господь помог мне достичь многих высот, – заявила она своему народу, – но истинным триумфом своей короны я считаю одно: вашу любовь ко Мне»[243]. Однако эта речь была произнесена, чтобы успокоить парламент, который вынудил ее уступить предложению ввести монополии, и сам факт, что ей пришлось это сделать, говорил о необратимых переменах. Куртуазный роман Елизаветы и Эссекса был не единственными отношениями, которые пошатнулись. В последние годы ее правления то же самое произошло и с отношениями между королевой и ее народом. Французский посол де Бомон сообщал, что Елизавета говорила об Эссексе почти со слезами; вспоминал, как она объясняла бедовость, свойственную его натуре, и заклинала его не прикасаться к ее скипетру. Один разговор, записанный антикваром Уильямом Ламбардом, может свидетельствовать о вероятном выводе Елизаветы, что ее привязанностью к Эссексу (да и самим Эссексом) с помощью «лисьего остроумия» манипулировали окружающие. «Лисицей» часто называли старшего Сесила, лорда Бёрли; сам Эссекс использовал термин Рэли.

Набравшись уверенности после падения Эссекса, Сесил воспользовался возможностью начать собственную переписку с Яковом. Его отношения с Эссексом, заверил он шотландского короля, изначально были основаны на «множестве взаимовыгодных услуг, которыми мы обменивались благодаря росту нашего благосостояния». В секретной переписке с Яковом Сесил обещал после смерти Елизаветы тут же посадить Якова Шотландского на английский престол.

За два года, которые остались на ее веку после утраты Эссекса, Елизавета по-прежнему иногда демонстрировала вспышки энергии и светского блеска, танцуя по две гальярды с герцогом Неверским или энергично прогуливаясь по своему саду в Отлендсе. Но она чувствовала, что «ползущее время» уже у ее ворот, – и Сесил был далеко не единственным, кто обратил свой взор (чего всегда боялась Елизавета) в сторону поднимавшей голову новой власти.

В ноябре 1602 года по двору пронеслась весть, что у королевы возникла «новая склонность, предположительно к графу Кланрикарду, красивому и смелому ирландцу, который, говорят, похож на Эссекса» – и который в самом деле женился на вдове Эссекса Фрэнсис. Но, по словам де Бомона, Кланрикард был «холоден и недостаточно разбирался в делах, чтобы подняться». Или он на берегу решил, что не желает участвовать в куртуазных играх.

Крестник Елизаветы Джон Харингтон живописал, как Елизавета на манер Гамлета вонзала ржавый меч в перегородки своих покоев, где после восстания Эссекса проводила все больше и больше времени. Как-то она поделилась с одним из родственников: «Я связана железной цепью, затянувшейся вокруг моей шеи, и так было с самого момента моего появления на свет». В первые месяцы 1603 года стало ясно, что конец близок. 25 февраля, во вторую годовщину смерти Эссекса, королева удалилась в свои покои – и появилась на публике лишь несколько дней спустя, причем в таком мрачном настроении, что очевидцы сразу поняли, что она тоже вскоре умрет. Елизавета скончалась 24 марта. Как надменно свидетельствовал Сесил, вступление Якова на престол вызвало «такие легкие круги на воде, какие не могло бы образовать даже самое утлое суденышко».

У истории куртуазной любви и династии Тюдоров есть эпилог. В жизни Арбеллы Стюарт – внучки Маргариты Дуглас и Бесс из Хардвика – определяющую роль сыграла ее соблазнительная близость к английскому трону. В 1580-х годах, когда Арбелла еще была подростком, королева Елизавета высказала циничную идею, что девочка может стать ее наследницей. Она заявила жене французского посла: «Однажды она станет такой же, как я, возлюбленной дамой. Но я уйду раньше». Однако на протяжении 1590-х годов Арбеллу тщательно прятали вдали от двора и любого политического влияния. Под строгим надзором бабушки она вела изолированную жизнь в Хардвик-холле, который называла «моя тюрьма», и по мере приближения 30-летия все еще была не замужем. Но в первые недели 1603 года, когда все шло к смерти Елизаветы, напуганное правительство обнаружило, что Арбелла выступает с настоящей заявкой на трон, пытаясь заключить брак с еще одним возможным претендентом на престол королевских кровей: с внуком Кэтрин Грей.

Для расследования на север поспешил специальный агент правительства, и в условиях невероятного напряжения психическая стабильность и здравомыслие Арбеллы пошатнулись. Но бессвязные письма с оправданиями, которые она отправляла Тайному совету, наводят на одну очень интересную мысль. Арбелла утверждала, что совершала все поступки по наущению неназванного «самого дорогого и любимого» человека при дворе – кого-то «значительного и приближенного к Ее Величеству», кто убеждал ее «попробовать» – испытать – любовь королевы.

Этот неправдоподобный любовник, как утверждала Арбелла, «не умеет обижаться на меня… [хотя] я поступала с ним недобро, резко и надменно»; его любовь она сравнивала «с золотом, которое так часто чистили, что я не могу найти ни одного изъяна, за исключением только ревности»; одной из его главных добродетелей она называла «скрытность» – те самые осмотрительность и пылкая ревность, что были характерными чертами куртуазного любовника. Отношения, которые она живописала в письмах Совету, действительно во многом были идеальным воплощением куртуазной мечты – мечты, о которой хорошо образованная и начитанная Арбелла должна была знать не понаслышке.

На протяжении нескольких недель допросов Арбеллы и переписки с ней это было далеко не единственное упоминание ее воображаемого любовника («моя прелестная, прелестная любовь»), имя которого она так и не раскрыла. (Под невыносимым давлением она даже заявила, как это ни абсурдно звучит, что это был ее двоюродный брат, король Шотландии: женатый мужчина, которого она никогда в жизни не видела.) На самом деле любовник Арбеллы, несомненно, был вымышленным героем, хотя и окрашенным воспоминаниями кое о ком реальном – казненном графе Эссексе. Самое длинное и запутанное из ее писем (объемом в 7000 слов) было написано в Пепельную среду – это была годовщина его казни.

Если Арбелла и претендовала на английский трон, то, разумеется, потерпела неудачу. Но когда ее вызвали ко двору нового короля Якова, она добилась освобождения из Хардвик-холла из-под опеки своей бабушки. В конце концов, у них с Яковом было кое-что общее. Через несколько недель новоявленный король, поспешивший освободить графа Саутгемптона из Тауэра, где тот все еще томился, и осыпавший милостями семью почившего графа Эссекса, назовет последнего «мой мученик». Доверие короля Якова по праву заслужил Роберт Сесил как организатор его восшествия на престол. Но задолго до своей собственной смерти в 1612 году Сесил начал с сожалением думать о своей прежней госпоже.

Через несколько месяцев после коронации Якова Уолтер Рэли предстанет перед судом по обвинению в предательском заговоре с целью свергнуть Якова и посадить на трон Арбеллу Стюарт. Избежав казни, он все же провел за решеткой в Тауэре около 15 лет – до 1617 года, когда его освободили, чтобы отправить в очередную экспедицию в Южную Америку на поиски Эльдорадо. Не сумев найти «золотую страну», но спровоцировав враждебность испанцев, он был казнен по возвращении в октябре 1618 года, став последней яркой фигурой Елизаветинской эпохи.

В основе женской монархии незамужней Елизаветы лежал культ куртуазной любви. Но, по иронии судьбы, он же привел к концу династию Тюдоров. Это противоречие полностью созвучно аномальной по своей сути истории куртуазной любви. На смену бездетной Елизавете пришел человек, воспитанный в совершенно иной традиции – сурового протестантизма, который не допускал даже того почитания, что в католической церкви оказывалось женщинам-святым или Деве Марии. В каком-то смысле это был путь Эссекса – мужской путь, который предстоял Англии на ближайшие годы.

Яков VI Шотландский, он же Яков I Английский, и сам не имел ничего против старых рыцарских легенд: он даже называл себя новым королем Артуром, «справедливо претендовавшим на место и трон, полагающиеся мне по праву». Но Яков не любил музыку и танцы, засыпал во время спектаклей и маскарадов и пользовался репутацией «очень грубого и неотесанного» человека. Его двор стал олицетворением сексуальной распущенности, но сам он был абсолютно глух к изысканным любовным играм[244]. И именно Яков станет одним из тех, из-за кого романтические идеалы – или скорее любые идеалы, дававшие женщине хоть какое-то подобие власти, – не будут иметь особого значения в наступающем столетии.

В 1928 году писатель Литтон Стрейчи назвал графа Эссекса последним представителем Средневековья, увидев в нем пламя «старинного рыцарства». «Сквозь трагические черты личной катастрофы различалась призрачная агония уничтоженного мира», – писал он в своей революционной биографии Елизаветы и Эссекса.

Современная писательница Лиза Хилтон предполагает, что «Эссекса, как и Анну Болейн до него, по-видимому, можно считать еще одной жертвой любовной игры»: это переворачивает обычные представления, основанные на том, что граф эксплуатировал слабости стареющей Елизаветы. В явном противоречии с большинством известных отношений между мужчинами и женщинами в истории, Эссекс не составлял смысл всей жизни Елизаветы, но она в конечном итоге контролировала всю его жизнь. Оглядываясь назад, трудно определить, где на самом деле находился баланс сил в этих отношениях.

Я начала писать эту книгу, веря в идею о том, что куртуазная любовь была инструментом в руках амбициозных людей, таких как Анна Болейн или граф Эссекс. Что сами Тюдоры сходили с ума из-за любви, с убийственной серьезностью воспринимая то, что должно было быть игрой. В итоге я почти поверила в обратное: что именно Тюдоры умело манипулировали этими стереотипами. В конце концов, именно для Анны и Эссекса, наряду с бедной Кэтрин Говард, последствия этих манипуляций оказались в буквальном смысле смертельными.

Послесловие

История, изложенная в этой книге, началась с Алиеноры Аквитанской – героини, чья история выходит за рамки нашего исследования. Конец саге о Тюдорах должен положить другой подобный герой, еще более знаменитый. Уильям Шекспир, великий поэт времен правления Елизаветы и Якова, играл с условностями куртуазной любви, играл против них и в конечном счете обыграл их[245]. На самом деле одного только перечисления тех мест, где слова Шекспира, написанные со всей серьезностью или с теплой насмешкой, вторят идеям куртуазных теоретиков любви или достойных представителей династии Тюдоров, хватило бы еще на целую книгу.

Трагедия «Ромео и Джульетта», вечная первая строчка всех романтических чартов, до краев наполнена куртуазными образами: любовь с первого взгляда, таинственность, трагический финал. И все же то тут, то там у Шекспира проскальзывает ирония над любовной фантазией: «Ее глаза на звезды не похожи… Не белоснежна плеч открытых кожа»[246]. В «Бесплодных усилиях любви» дамы развенчивают куртуазную шараду мужчин, выставляя напоказ ее внутреннюю пустоту[247]. И вот опять… даже в этой пьесе на руинах ритуальной романтики вырастает надежда на настоящую привязанность.

Вновь и вновь пьесы Шекспира – «Двенадцатая ночь», «Как вам это понравится» – начинаются с фантазии, фантазии о любви. А заканчиваются в лучшем случае возможностью чего-то более надежного. Жермен Грир в работе «Женщина-евнух» даже усматривает в произведениях Шекспира мифологию «новой идеологии брака». Так все-таки «что Тюдоры сделали для нас»[248], если вспомнить название известного телевизионного сериала? Подарили нам ту версию куртуазной любви, которой мы вполне могли бы предаваться, несмотря на все ее парадоксы и аномалии?

История куртуазной любви, конечно, не оборвалась внезапно со смертью Шекспира в 1616 году, как и со смертью Елизаветы в 1603-м. Но ее влияние на литературу следующих 400 (!) лет (хотя бы только английскую!) – материал для еще одной книги – или целых трех. В продолжение соображений, приведенных во введении, Жермен Грир прослеживает историю от Петрарки до Лютера и от эпохи Возрождения до романов Сэмюэла Ричардсона XVIII века.

Куртуазная любовь действительно внесла свой вклад в формирование жанра романа – новой формы, которая появилась в литературе с наступлением эпохи романтизма и стремилась объединить идеал романтической любви с идеалом супружества. Еще долгое время в романе будут тут и там вылезать странности и парадоксы куртуазной любви, как многолетние сорняки на клумбе.

Правда, в течение следующих двух столетий роман был часто, даже преимущественно, посвящен романтике, причем романтике, которая прокладывала путь к браку и не была, как описывала куртуазную любовь Грир, «полностью ему враждебна». Но начиная от литературной классики, столь почитаемой каждой любительницей чтения, и вплоть до опусов издательства Mills & Boon[249] романтическая любовь имеет тенденцию заканчиваться одной из версий бессмертных слов Джейн Эйр: «Читатель, я вышла за него замуж»[250].

Проблему супружеской любви исследуют лишь такие великие исключения, как «Анна Каренина», «Госпожа Бовари» или «Мидлмарч». Немногие писатели пытаются предложить свое прочтение этой проблемы – возможно, следуя принципу, что у счастливой семьи не может быть интересной истории (или, как считал Толстой, что все счастливые семьи счастливы одинаково). Во всяком случае, не чаще, чем их более ранние куртуазные предшественники, которые в большинстве традиционных историй, от фильмов до сказок, планируют развитие событий после свадьбы, исходя из продолжения романтической жизни в браке. В завершение одной из глав своей книги Грир разбирает миф «И жили они долго и счастливо», который «никогда не соответствовал, не соответствует и не будет соответствовать действительности». Что ж, хотелось бы надеяться, что он мог бы соответствовать действительности хотя бы иногда… Только вот, разыскивая путь в это светлое будущее, давайте не будем полагаться на куртуазную любовь.

И все же необходимо отдать должное этой удивительной фантазии. Вспомним слова двух великих писательниц, которые не только писали романы, но и размышляли о них, поскольку именно роман стал жанром, в котором для многих поколений женщин, испытавших жизненно важные перемены, были воплощены их мечты и чаяния. Вирджиния Вулф в «Своей комнате» негодует, что один роман признается важным, поскольку в нем идет речь о войне, а другой – проходным, потому что в нем говорится «о женских переживаниях в гостиной»[251] – или в башне. Джейн Остин в «Нортенгерском аббатстве» сетует на то, что сами романы отвергаются как недостойная форма, безоговорочно ориентированная на женщин.

В конечном итоге нам остается лишь принять ту роль, которую многовековая мечта о куртуазной любви сыграла в нашем коллективном бессознательном. И тогда, возможно, спустя почти тысячу лет, мы сможем изгнать оттуда ее призрак. Чтобы, наконец, освободиться от него.

Приложение

Множество лиц Гвиневры

Прежде чем Гвиневра оказалась на авансцене куртуазной истории благодаря Кретьену де Труа, на долгое время заняв в ней одно из центральных мест, ее фигура неоднократно встречалась в литературе. Именно во времена раннехристианского мира, когда писатели еще не испытывали нужду брать на себя часть христианской вины, Гвиневра впервые появляется на страницах легенд о короле Артуре.

В самых ранних легендах, окутанных влажными туманами валлийских холмов, Гвиневра нередко представала в образе волшебницы или колдуньи. Само имя Гвенвивар переводится как «белый призрак», а идея богини, проявляющей себя в трех обличьях, как в триединстве королев Артура из «Валлийских триад», почерпнута из кельтской мифологии.

В реальном мире кельтских королев Гвиневра могла бы быть равной своему мужу, способной возглавлять армии, как Боудикка, или заводить любовников, как Картимандуя. Даже когда в 1190 году Лайамон, приходской священник, живший в верховьях реки Северн, начал сочинять свою эпическую поэму «Брут» (которую принято считать первым образцом настоящей среднеанглийской литературы), его героиня Венхавер стала королевой в мире (по ощущениям – англосаксонском), где женщины не просто вдохновляют рыцарей, но и сами совершают доблестные и жестокие подвиги.

Женщины из войска Гвиневры врываются на поле битвы, чтобы перебить армию ее похитителя: ее муж видел во сне, как она протягивает руку и обрушивает крышу его чертога, представая фигурой гнева и силы, которую Артур в отместку разрубает на куски. В анонимном романе «Восстание Гавейна», который увидел свет в ближайшие годы, Гвендолена станет не только женой Артура, но и могущественной пророчицей.

В одной из самых ранних повестей валлийского цикла «Мабиногион» имя еще одной версии нашей героини указано среди статей имущественной описи Артура: корабль, мантия, меч Каледвулх и жена Гвенвивар – одна из «благородных, украшенных золотом женщин острова». Но даже эта пассивная Гвиневра играет роль, ставшую архетипической. На протяжении веков она неоднократно фигурировала в качестве жертвы похищения – часто с введением определенного элемента суеверия.

В «Житии святого Гильды», написанном Кадоком Уэльским в период с 1130 по 1150 год, Гильда Премудрый приезжает в «летнюю страну» (Сомерсет?), правитель которой король Мелуас берет силой и похищает Геннуар, жену «тирана Артура», спрятав ее в речных камышах города Гластонбери, который здесь приобретает черты потустороннего кельтского королевства[252]. Артуру и его армии Корнуолла потребуется целый год, чтобы найти ее, по мере того как будет проходить полный цикл времен года – постоянный мотив дохристианской мифологии.

В ранней валлийской поэме «Беседа между Артуром и Гвенвифар» (Ymddiddan rhwng Arthur a Gwenhwyfar) при дворе Артура появляется переодетый Мелвас, слышавший о красоте Гвиневры – «Гвенвифар взгляда оленя». Иногда ее уносит с собой дух возлюбленного, потусторонний персонаж, любивший ее, когда она сама была феей. Точь-в-точь Персефона или героиня ирландской мифологии Дейрдре.

Довольно скоро в легендах – французских, немецких, британских – более приземленный персонаж Мордред (Медраут), часто племянник короля или внебрачный сын, занимавший его место, фактически стал похищать Гвиневру, с ее согласия или против ее воли.

В одной из валлийских триад «Три угнетения острова Британия» при дворе Артура появляется Мордред, который «выгоняет Гвенвивар с ее королевского трона и наносит ей удар». В другой триаде утверждается, что именно ссора между Гвенвивар и ее сестрой Гвенвифак привела к битве при Камлане, в которой пал Артур («Вот почему эти битвы считались тщетными – потому что их вызывали такие бесплодные причины, как эта»). Гвиневра уже стала роковой королевой, приносящей неприятности, но еще не была обременена грузом сексуальной вины, который обрушится на нее спустя столетия.

В 1130-х годах валлийский священнослужитель Гальфрид Монмутский в своем переводе с языка бриттов на латынь, как он говорил, «одной очень древней книги» повествовал о деяниях, «к всеобщей радости передаваемых из поколения в поколение в устной традиции… многих народов». Его «История британских королей» в значительной степени основана на вымысле, но при этом была воспринята как первая авторитетная версия истории короля Артура.

По версии Гальфрида, женой Артура становится Гуанхувара, или Гванхумара, аристократка римского происхождения, воспитанная в доме герцога Кадора, самая красивая женщина на всем острове. Автор мало рассказывает о ее характере, но дает подробное описание ее коронации: во время торжественной процессии перед ней шествуют четыре королевы с белыми голубками в руках. Само проведение церемонии, по-видимому, свидетельствует о том, что Гвиневра имела некоторые права на корону – это может объяснить, почему в отсутствие Артура его племянник Мордред не только присваивает корону, но и живет в прелюбодейном и кровосмесительном браке с Гвиневрой. Это может отсылать к древнему обычаю, по которому права на корону и землю передавались по женской линии и успешный военачальник мог претендовать на них через брак. Поэтому, когда в ранних версиях легенды Гвиневру забирает себе вытеснитель ее мужа, следует помнить, что еще до Нормандского завоевания Англии такие короли, как Этельбальд и Кнут, вступали в брак с женами своих предшественников, что составляло один из способов колонизации их земель.

Однако «История британских королей» может многое рассказать и о временах, в которые жил сам Гальфрид. Это было время Гражданской войны в Англии[253], вызванной спорами о том, кому следует унаследовать ее трон: дочери Генриха I Матильде или его племяннику Стефану. То, что в своем сочинении Гальфрид настаивает на поездке Артура во Францию, вполне могло быть инструментом пропаганды, направленной на поощрение французских сторонников Матильды. Его описания двора Артура в Каэрлеоне наполнены деталями XII века и новейшими веяниями – такими как рыцарские турниры и геральдика, – привнесенными в Англию частично мужем Матильды из династии Плантагенетов.

Одним из источников, на которых основан труд Гальфрида, была «История бриттов» (Historia Brittonum), которую обычно приписывают (что оспаривается частью современных ученых) валлийскому монаху Неннию, жившему в начале IX века. Герои времен Ненния могли оказать отдельное влияние на его видение истории Артура.

Ненний работал над своим сочинением на границе Уэльса и Мерсии – широко известных земель короля Оффы, который правил ими во второй половине VIII века. Нам довольно много известно об Оффе – о его большом зале для собраний в Тамворте «с высокой позолоченной крышей и рядами скамеек, украшенных золотом»; о мече, подаренном ему Карлом Великим; о том, что его влияние распространялось даже на континентальную Европу и папство. Но, что совсем уж удивительно, нам известна его королева, знаменитая красавица Кинетрита, или Квентрит.

Франкский ученый Алкуин советовал сыну и наследнику Оффы поучиться «авторитету» у отца и «состраданию» у матери. Но, по словам хрониста Роджера Вендоверского, именно она, а не ее муж, несет ответственность за вероломное убийство их зятя, короля Восточной Англии, и именно из-за ее опасной репутации обладание титулом королевы впоследствии было запрещено женам королей Мерсии. Нам известно, что письма адресовались им обоим; что Оффа нарушил традицию, отчеканив монеты с изображением себя вместе с женой, тем самым осуществив формальное признание роли королевы-консорта, которое остается актуальным по сей день; что Квентрит пережила своего мужа, удалилась в монастырь и стала его настоятельницей… Точно так же поступала и Гвиневра во всех более поздних легендах.

Это не означает, что Оффа и Квентрит были Артуром и Гвиневрой. Но королева, столь известная во времена Ненния, вполне могла добавить свою собственную легенду к повествованию любого, кто обращался в те времена к истории Британии. В конце концов, это тот самый образ, который вновь и вновь встречался нам на страницах этой книги: взаимное обогащение истории и чистой, незамутненной фантазии высокого полета.

Интерес к Гвиневре не угасает по сей день. В 1960 году ее роль в бродвейском мюзикле «Камелот» сыграла знаменитая британская актриса Джули Эндрюс, за семь лет до того, как в одноименном фильме снялась Ванесса Редгрейв. В более свежих экранных воплощениях она изображалась в образе владеющей оружием пиктской принцессы в исполнении Киры Найтли в фильме «Король Артур» (2004) или темнокожей служанки Гвен из телесериала «Мерлин». В фильме «Легенда о Зеленом рыцаре» по мотивам легенды о сэре Гавейне (2021) Гвиневре отведена второстепенная роль. Если вернуться к лентам прошлого, то в более традиционных киноверсиях мы увидим Шери Лунги в фильме Джона Бурмена «Экскалибур» (1981) и Джулию Ормонд в «Первом рыцаре» (1995). Не забудем и ряд современных романов, в частности авторства американской писательницы Мэрион Зиммер Брэдли. В ее книгах с начала 1980-х годов Гвиневра предстает кем-то вроде слабой сестры, тогда как авторы других романов переосмысливают фигуру Гвиневры с феминистской точки зрения, наделяя ее большей свободой действий, чем она обладала, начиная с самых ранних воплощений. А не так давно возродившийся интерес к эзотерике вновь наделил ее сверхъестественными способностями.

Мюзикл «Камелот» был поставлен по книге Т. Х. Уайта «Король былого и грядущего» (1958); Уайт, в свою очередь, адаптировал сюжет Томаса Мэлори. Однако за эпохой Тюдоров и господством «Смерти Артура» Мэлори последовали два столетия сравнительного забвения. В эпоху Просвещения к артуровским легендам обращались разве что как к историческому курьезу. Новый интерес к мифу о короле Артуре, а вместе с ним и к образам куртуазной любви, неизбежно возник в эпоху романтизма конца XVIII века, когда имел место всплеск интереса к старине. В викторианский период – как и в другие эпохи великих социальных перемен XII и XVI веков – переосмысленный идеал рыцарства вновь проник во все аспекты культуры. Именно поэтому он сохранил столь сильную привлекательность по сей день.

Прекрасно всем нам знакомая башенная архитектура отражает лишь один из частных случаев обращения к неоготике в XIX веке. Еще одним таким случаем стали исторические романы сэра Вальтера Скотта, отразившие новое направление в литературе. Кроме того, эпоха романтизма стала временем научных исследований и повторных открытий, когда ученые по всей Европе искали основы национального прошлого государств, спасая от забвения такие тексты, как «Беовульф» или «Песнь о Роланде». В 1820-х годах трижды переиздавалась «Смерть Артура» Мэлори; с 1838 по 1849 год леди Шарлотта Гест опубликовала свой перевод с валлийского «Мабиногиона» – устных легенд эпохи, предшествовавшей Нормандскому завоеванию, записанных в конце XIV века и изображавших короля Артура как (по мнению леди Шарлотты) «самый благородный образ, который когда-либо был создан в литературе». В XIX веке, как и в прежние времена, этот звучный, выразительный голос из малоизвестной кельтской страны вновь произвел фурор во всей Европе. В 1839 году на рыцарском турнире в шотландском замке 13-го графа Эглинтона состязались рыцари в тщательно восстановленных аутентичных доспехах, а болели за них дамы в исторических костюмах. В 1865 году в книге «Сезам и лилии» Джон Рёскин призывал женщин быть «царицами для ваших возлюбленных, царицами для ваших мужей и сыновей, царицами, облеченными еще высшей таинственностью, для внешнего мира»[254]. (Он настойчиво отвергал идею о том, что такие отношения правильны только между «любовниками, а не между мужем и женой», настаивая на том, что брак – «только печать, которой отмечается под клятвой переход от временного служения к вечному»[255].) Более сорока лет спустя Роберт Баден-Пауэлл в книге «Юный разведчик» (Scouting for Boys) призывал юных рыцарей спасать женщин, попавших в беду, и приписывал девять правил своего «Кодекса рыцаря» не кому иному, как королю Артуру: образчик исторического сочинения, которым вполне могли бы гордиться Андрей Капеллан или Гальфрид Монмутский.

Повторное открытие легенд о короле Артуре в эпоху королевы Виктории (еще одной правящей королевы, наследовавшей временам Елизаветы), свидетельствовало о наступлении новой эры переоценки положения женщин, однако переоценка эта разделилась на два совершенно разных направления. Поэт-лауреат Альфред Теннисон был лидером лагеря, который считал принца-консорта Альберта вторым королем Артуром, – но история Гвиневры так сильно отличалась от семейной жизни любимой королевы Теннисона! В его сборнике «Королевские идиллии» раскаявшаяся Гвиневра буквально падает ниц у ног Артура, когда он громит ее со своих моральных высот, чтобы в конечном итоге простить, «как прощает Вечный Бог».

Учитывая жалобы Гвиневры на то, что ее муж:

…холодный,

Высокий, сдержанный и бесстрастный, не такой, как он,

Совсем не похож на моего Ланселота,

наши симпатии, скорее всего, окажутся на стороне дамы. Но помощь была близка, и она пришла со стороны поэзии и изобразительного искусства.

В 1858 году – как раз в тот момент, когда Теннисон, Россетти, Бёрн-Джонс и другие их соратники украшали стены библиотеки Оксфордского союза фресками о короле Артуре, – Уильям Моррис опубликовал «Защиту Гвиневры» – сборник стихотворений о жизни королевы, написанных в основном от первого лица и изображающих ее гордой женщиной, которая «никогда не боялась / Но говорила смело». Ее история неожиданно завоевала огромную популярность, не в последнюю очередь потому, что прерафаэлиты видели в ней отражение своих собственных запутанных любовных историй.

В сложном треугольнике, образованном Моррисами и Россетти, Джейн Моррис (модель и жену Уильяма, а также музу и платоническую возлюбленную Россетти) можно назвать современной Гвиневрой. Прерафаэлиты много говорили о «страсти души» – страсти, которая могла сопровождаться физической близостью или не иметь с ней ничего общего. Куртуазная любовь перерождалась: это модное рыцарство стало альтернативной версией того, которое предлагали добродетельные рыцари Теннисона. В таком виде куртуазную идею подхватил Бенджамин Дизраэли[256], который стал называть королеву Викторию «Феей» с аллюзией на «Королеву фей».

Еще одним поклонником нового рыцарства был художник Обри Бёрдсли, в конце XIX века создавший серию иллюстраций в стиле модерн, посвященных Гвиневре. К тому времени идея новой куртуазной любви – «чистого», хотя, по сути, иногда прелюбодейного романа, не имевшего ничего общего с браком, – уже была в ходу среди интеллектуалов-аристократов. Часть из них входила в кружок, известный под названием «Души»: сестры Теннант, лорд Керзон, лорд Бальфур и группа энергичных дам. Когда Уилфрид Скауэн Блант, великий соблазнитель, путешественник, поэт и антиимпериалист, отправился в Уэльс, чтобы остановиться у одной из своих соратниц по кружку, леди Виндзор, они гуляли по средневековому замку в белых одеяниях и беседовали о Ланселоте и Гвиневре.

Скауэн Блант так писал об артуровских легендах:

Легенды трогают и до сих пор известны,

Хотя не подвиги хранит скорей молва

Великих рыцарей, а звук шагов утихших —

То Ланселот спешит к покоям королевы.

Эти шаги проносились по тюдоровским дворцам и за их пределами. Топотом копыт на рыцарских турнирах. В танцевальных па, когда Генрих впервые взял за руку свою знаменитую возлюбленную. В неистовой поступи и вихре юбок Анны Болейн, когда она поднесла дочь к лицу Генриха, пытаясь добиться его милости. В легких шагах изящных ножек Кэтрин Говард, когда она пыталась убежать от судьбы, которой не пожелаешь ни одному подростку на свете. В неторопливой походке Елизаветы, когда она во время прогулки беседовала с фаворитами или обсуждала с мужчинами-министрами политику (нередко это оказывались одни и те же мужчины). В настойчивом и торопливом топоте Эссекса, который в грязных сапогах мчался домой из Ирландии…

На этом, казалось, шаги прекратились. И все же, каким-то необъяснимым образом, мы отчетливо слышим их до сих пор.

Благодарности

Человек, которого мне следует благодарить в первую очередь (сегодня и всегда), – моя коллега, писательница Элисон Уэйр, которая нашла время прочитать эту книгу на стадии рукописи и не скупилась на полезные советы. Сама идея написать этот опус зародилась у меня, когда я ехала выступать с докладом на тему «Тюдоры в любви», мерно покачиваясь в автобусе компании Alison Weir Tours, которая проводит исторические туры, посвященные тюдоровской эпохе. Благодарю и Элисон, и еще одну нашу коллегу Николу Таллис за то, что они активно побуждали меня взяться за работу над книгой. Кроме того, я хотела бы поблагодарить клиентов Alison Weir Tours, со многими из которых мы стали друзьями.

Эта книга – итог пандемии. Хотя она была задумана и начата в те безмятежные дни, когда можно было вести оживленные дискуссии за дружеским обедом (когда я пишу эти строки, мне остается лишь надеяться, что книга увидит свет в тех же условиях), основная часть работы была проделана в условиях изоляции. А это означает, что особой благодарности заслуживают сотрудники Лондонской библиотеки, чьи любезные услуги по выдаче отборных старинных фолиантов сильно превышали их служебные обязанности. Одним из побочных эффектов пандемии стало то, что немногие люди, с которыми можно было общаться, приобрели еще большую ценность: во-первых, конечно, мой муж Дерек Малкольм, который с неожиданной благосклонностью принял тот факт, что ему приходится проводить период изоляции с персонажами из двенадцатого века. А во-вторых – наши дорогие друзья и соседи Поль Луи и Шеба Фомбеа, чьей активной поддержке и постоянному поощрению я очень обязана. Огромная благодарность также Джейн Уильямс за ее неоценимый вклад в то, чтобы я всегда оставалась в хорошей форме. Любой, кто никак не возьмет в толк концепцию противоположностей Петрарки, явно никогда не посещал тренировки Джейн по пилатесу!

Среди коллег из профессиональной среды я хотела бы прежде всего поблагодарить моего редактора Сэма Картера за непоколебимую приверженность работе над книгой и Риду Вакуаса, тоже из издательства Oneworld, за то, что он щедро поделился знаниями о периоде Средневековья. Работа в условиях изоляции налагала на всех коллег дополнительную нагрузку: особо хочу поблагодарить Тэмсин Шелтон, которая была вынуждена иметь дело с моей технологической некомпетентностью и регулярными запросами на копирование и редактирование. Благодарю также моего агента Дональда Винчестера за постоянную заботу и поддержку. Этой книгой, как и всеми остальными моими книгами, я обязана своей старой подруге и коллеге Маргарет Гаскин за ее неоценимый вклад в придание формы, редактирование, корректирование и вообще появление первых редакций текста.

Написать книгу столь широкого исторического охвата может только автор, стоящий на плечах гигантов-предшественников – в каких-то случаях даже слишком сильно опирающийся на них. Если я в чем-то неправильно истолковала их труды, мне остается только повиниться: любые ошибки, которые могут обнаружиться в этой книге, лежат исключительно на моей совести. Более того, каждый автор, на чьи работы ссылаются другие мои работы о тюдоровском периоде, по сути, внес вклад и в эту книгу тоже. Однако на этот раз кое-что, к сожалению, изменилось. В период бушевания вируса и повсеместного карантина мне пришлось проститься с любимым отчимом, профессором Р. Г. Уэстом, чей пример всегда вдохновлял меня на новые достижения. Ричард в моей памяти навсегда.

Примечания и дополнительная литература

Попытка составить полную библиографию этой книги привела бы к появлению невероятно длинного приложения, о чем красноречиво свидетельствуют кипы потрепанных томов высотой по пояс на полу моего кабинета. До этой я написала четыре книги о тюдоровском и дотюдоровском периоде, и все до единого документы, которые я проштудировала для каждой из них, сыграли определенную роль и в этом труде.

Моя книга Blood Sisters: The Women Behind the Wars of the Roses. HarperPress, 2012, охватывала период с 1445 по 1509 год; книга Game of Queens: The Women Who Made Sixteenth-Century Europe[257]. Oneworld, 2016, повествовала о женщинах, сыгравших значительную роль в управлении европейскими странами, начиная с восхождения на престол Изабеллы Кастильской в 1474 году и вплоть до казни Марии Стюарт в 1587-м. Книга Elizabeth & Leicester.Bantam, 2007, освещает жизнь Елизаветы I до 1588 года; Arbella: England’s Lost Queen. Bantam, 2004, исследует политику последней части правления Елизаветы через историю девушки, которая могла бы стать ее преемницей. Поэтому я отсылаю читателя к библиографии каждой из этих книг, а здесь упомяну только те работы, которые имеют самое непосредственное отношение к этой книге. Краткие заметки также приведены только в тех случаях, когда мне кажется особо важным воздать чему-то должное или устранить путаницу.

Или когда я попросту не могла не высказаться.

Предисловие

«К. С. Льюис… характеризовал куртуазную любовь как многовековую силу»: см. Lewis C. S. The Allegory of Love: A Study in Medieval Tradition. Oxford University Press, 1977, с. 4.

«Д. У. Робертсон сетовал»: см. Newman F. X. (ed.) The Meaning of Courtly Love. State University of New York Press, 1968, с. 17.

«Грир отмечает»: см. Greer G. The Female Eunuch. Harper Perennial, 2006, с. 222.

«Один из друзей молодости принцессы Дианы Спенсер рассказывал»: см. Brown T. The Diana Chronicles. Arrow, 2017, с. 66.

ЧАСТЬ I. ИСТОКИ

Термины и определения в начале каждой части приведены по работе O’Donoghue B. The Courtly Love Tradition. Manchester University Press, 1982.

1. Кретьен, графиня и капеллан: XII в.

Среди огромного количества литературы особое значение для моего понимания концепции куртуазной любви имеют две книги. Первой по хронологии была «Аллегория любви» К. С. Льюиса, с которой я познакомилась еще в школе (она была впервые опубликована в 1936 году, хотя все постраничные ссылки относятся к переизданию 1977 года). Не менее важной для меня оказалась книга Роджера Боуза «Происхождение и значение куртуазной любви: критическое исследование европейской науки»: Boase R. The Origin and Meaning of Courtly Love: A Critical Study of European Scholarship (Manchester University Press, 1977). Среди пяти докладов для научных конференций, входящих в сборник «Значение куртуазной любви», наибольшее влияние на меня оказала работа Robertson D.W. Jr. The Concept of Courtly Love as an Impediment to the Understanding of Medieval Texts. (Стоит отметить, что игнорирование куртуазной любви с середины по конец XX века Робертсоном и другими историками породило новое опровержение: см. The Origin and Meaning of Courtly Love, с. 122, где Боуз отмечает «скептическое отношение к применению термина „куртуазная любовь“, развеять которое призвана эта книга».)

Тексты Кретьена де Труа приведены по изданию: de Troyes Ch. Arthurian Romances, transl. with an introd. and notes by William W. Kibler. Penguin, 1991. См. также: A Companion to Chrétien de Troyes, ed. Norris J. Lacy and Joan Tasker Grimbert. D. S. Brewer, 2005.

См. также сочинение Андрея Капеллана «О любви»: Andreas Capellanus, On Love, ed. and trans. P. G. Walsh. Duckworth, 1982.

«Термин „куртуазная любовь“ вошел в обиход только в XIX веке»: считается, что этот термин ввел французский исследователь средневековой литературы Гастон Парис в статье 1883 года Lancelot du Lac: le Conte de la Charrette. Столь позднее изобретение термина было воспринято недоброжелателями как свидетельство того, что в эпоху средневековья куртуазные идеи не были в ходу. Впрочем, заслугу изобретателя нельзя целиком отнести к Парису: еще один медиевист Жан Фраппье отмечал использование термина cortez’amors в XII веке и Amor cortes – в XIII веке. Английский термин «куртуазная любовь» можно дважды встретить в стихотворении поздней Елизаветинской эпохи «Оркестр, или Поэма о танце» сэра Джона Дэвиса.

«Историю Ланселота и Гвиневры… рассказывали бесчисленное количество раз»: на протяжении всей книги и Приложения необходимо четко себе это уяснить. Тем не менее в широком поле артуровских исследований оценка образа Гвиневры долгое время оставалась удивительно неоднородной. Мне предстояло собрать ее по кусочкам из работ о других мифах, ориентированных на мужчин, – будь то легенды о сэре Гавейне или о Граале. И все же см. Wynne-Davies M. Women and Arthurian Literature: Seizing the Sword. Macmillan, 1996, а также (хотя вторым мужчиной здесь является не Ланселот) Korell P. An Arthurian Triangle: A Study of the Development and Characterization of Arthur, Guinevere and Mordred. E. J. Brill, 1984. Также рекомендую краткую, богато иллюстрированную и при этом увлекательную книгу Hopkins A. The Book of Guinevere. Saraband, 1996. А когда мой труд уже отправлялся в печать, я обнаружила книгу Evelina N. The Once & Future Queen: Guinevere in Arthurian Legend. Lawson Gartner, 2017. Если бы я сделала это раньше, то, возможно, сэкономила бы немало времени, но я, по крайней мере, с удовольствием порекомендую ее здесь – не в последнюю очередь потому, что она проливает свет на огромный пласт феминистских исследований артуровских легенд.

«Аналогия культа любви с игрой в шахматы»: см. Yalom M. Birth of the Chess Queen. Pandora Press, 2004.

«К. С. Льюис указывал…»: см. Lewis, The Allegory of Love, с. 2.

«Формированием нового „я“»: см. прорывную работу Greenblatt S. Renaissance SelfFashioning: From More to Shakespeare. University of Chicago Press, 1980. Главы из книги опубликованы в журнале НЛО, № 1, 1999. Пер. Г. Дашевского.

«Религией мирской любви»: Boase, The Origin and Meaning of Courtly Love, с. 85.

«Предвестниками Реформации», «выросла из катарской и альбигойской ереси»: см. Boase, The Origin and Meaning of Courtly Love, с. 77–81.

«Патологической природе любви»: об этой теории см. Boase, The Origin and Meaning of Courtly Love, с. 62–75.

«Рэй Тэннэхилл»: см. Tannahill R. Sex in History. Abacus, 1981, с. 253.

«Уильям Маршал… поднялся… благодаря доблести»: см. Asbridge Th. The Greatest Knight: The Remarkable Life of William Marshal, the Power Behind Five English Thrones. Simon & Schuster, 2015. Более восьми столетий спустя его образ послужит основой для персонажа Уильяма Тэтчера, которого в фильме «История рыцаря» сыграл Хит Леджер.

«Стала для него слишком щекотливой»: любая связь с Кретьеном зависит от того, что его «Ланселот» был написан немного позже, чем принято думать (то есть с 1177 по 1181 год), и, безусловно, от распространявшихся слухов. Но, конечно, вероятен и вариант редактуры или удаления части текста.

«Образами из песен трубадуров»: см. Bruckner M.T. ‘Le Chevalier de la Charrette’, in A Companion to Chrétien de Troyes, с. 145: «потеря собственного „я“, смиренное служение даме, парадоксальным образом возносящее возлюбленного до ее высочайшего уровня, раскол сердца и тела, смерть за любовь, антитезы мудрости и безумия, мера и неумеренность, боль и радость и т. д.».

«Первые две части сочинения Капеллана основаны»: Овидию потребовалось три книги, чтобы изложить советы о том, как завоевать и удержать противоположный пол. Капеллан тоже предлагает три книги: но если первые две посвящены тому, как сохранить и завоевать любовь (его правила были посвящены одному из рыцарей Артура), то в третьей она осуждается. Овидий сделал нечто подобное в своем следующем произведении Remedia Amoris («Лекарство от любви»).

2. Реальная политика и «Роман о Розе»: XIII в.

О незаурядной жизни Алиеноры Аквитанской см. Weir A. Eleanor of Aquitaine, by the Wrath of God, Queen of England. Jonathan Cape, 1999, и более свежую и широкую книгу того же автора Queens of the Crusades: Eleanor of Aquitaine and Her Successors. Jonathan Cape, 2020. Еще одна книга, которая оказалась для меня чрезвычайно полезной своим исследованием отношений между фактом и вымыслом в контексте истории Алиеноры, – это Owen D. D. R. Eleanor of Aquitaine: Queen and Legend. Blackwell, 1993. Об Изабелле Французской см. Weir A. Isabella: She-Wolf of France, Queen of England. Jonathan Cape, 2005. Я также хотела бы выразить особую признательность за книгу Hilton L. Queens Consort: England’s Medieval Queens. Weidenfeld & Nicolson, 2008.

О «Романе о Розе» см. Horgan F. The Romance of the Rose: New Translation. Oxford University Press, 1994.

«Нормандский поэт с острова Джерси»: Вас делал первые шаги, адаптировав основанный на хрониках роман Джеффри для более куртуазной англо-нормандской аудитории. В его тексте меньше сражений, короля Артура он описывает как «одного из возлюбленных самой Любви», дамы выступают одновременно вдохновением и вознаграждением, и, наконец, показана процессия мрачных дамочек, чьи горести вызывают большинство рыцарских походов. Кроме того, Вас приводит описание Гвиневры, о которой Артур говорит: «Эта дева обладала удивительной изысканностью как в облике, так и в одежде; у нее была настоящая королевская осанка, легкая походка и находчивость в общении».

«[Алиенора] стала источником вдохновения для создания известного образа возлюбленной короля Артура, Гвиневры»: здесь мы ступаем на сомнительную территорию. Это опасная и недобросовестная игра – пытаться приклеить ярлык реальной личности, как ослиный хвост, к спине любого литературного героя, будь то Гвиневра или «Смуглая леди» Шекспира. Это предполагает именно тот тип романтического (слезливого?) мышления, в результате которого вся идея куртуазной любви была отвергнута как непригодная для любого, кто серьезно изучает историю. Но не значит ли это вместе с водой выплеснуть и ребенка? Как пишет Оуэн, истина «в Средние века была бесконечно податлива… Хотя, с одной стороны… человек эпохи Средневековья был склонен рассматривать реальные события в контексте любимых вымыслов и фантазий, время от времени он все же чувствовал потребность заставить жизнь имитировать искусство, подражая поступкам героев и героинь легенд» (Owen, Eleanor of Aquitaine, с. 2). Оуэн также предполагает, что писатели могли, наоборот, использовать Алиенору, «чтобы придать глубины своим любимым персонажам» (там же), и что Алиенора знала о «своем статусе современной Гвиневры» (там же, с. 40). «Средневековые поэты-рассказчики, а с XIII века все чаще и прозаики, были склонны тайно привносить в свои произведения замаскированные отсылки к реальным персонажам и событиям» (там же, с. 161).

«Постепенно ухудшался и характер Гвиневры»: см. Owen, Eleanor of Aquitaine, с. 184–185.

«Цикл „Вульгата“»: он же «псевдоцикл Мапа», «Ланселот-Грааль», цикл состоит из трех главных романов: о Мерлине, о поисках Грааля и о Ланселоте – последний зачастую делится еще на три части. Цикл «Вульгата» был быстро переписан и превратился в так называемый цикл «пост-Вульгата», в котором романтика Ланселота и Гвиневры сокращалась в пользу поисков святого Грааля.

«Он сыграл короля Артура»: и наоборот, в стихотворении, известном как «Плач Эдуарда II», которое, по мнению части исследователей, было написано самим королем в заключении, Эдуард изображается преданным королем Артуром, а Мортимер – необычайно подлым Ланселотом.

«И сносит все в заветный свой тайник»: см. Brewer D. A New Introduction to Chaucer. Longman, 1984, с. 60. Бруэр считает это началом литературной традиции, на которую более трех столетий спустя ссылается Томас Мидлтон, когда пишет в «Оборотне», что «Любовь умна по-своему. Она / Из всех наук дотошных выбирает / По капле знанья… И сносит все в заветный свой тайник».

«Все более суровым климатом»: «Упадок позитивного символизма женщин… является лишь одним из аспектов всепроникающих интеллектуальных ограничений». См. Ferrante J. M. Women as Image in Medieval Literature. Columbia University Press, 1975, с. 11.

3. Комедия, Чосер и Кристина: XIV в.

Среди множества изданий «Божественная комедия» Данте была замечательно переведена и отредактирована Джоном Д. Синклером (Oxford University Press, с 1939 по 1946 гг.); о жизни Данте см. Burge J. Dante’s Invention. The History Press, 2010.

Для ознакомления с полным собранием сочинений Чосера см. The Riverside Chaucer, ed. Larry D. Benson. Oxford University Press, 1988, а также The Complete Works of Geoffrey Chaucer, ed. F. N. Robinson. Houghton Mifflin, 1957; критический обзор – Brewer, A New Introduction to Chaucer. О Чосере и куртуазной любви см. Benson L. D.‘Courtly Love and Chivalry in the Later Middle Ages’ (https://chaucer.fas.harvard.edu/pages/courtly-love-and-chivalry-later-middle-ages).

О Кристине Пизанской см. A Medieval Woman’s Mirror of Honor: The Treasury of the City of Ladies, trans. Charity Cannon Willard, ed. Madeleine Pelner Cosman. Bard Hall Press and Persea Books, 1989 с крайне ценным введением, а также Broad J., Green K. A History of Women’s Political Thought in Europe 1400–1700. Cambridge University Press, 2009.

Для общей картины событий также см.: Leyser H. Medieval Women: A Social History of Women in England 450–1500. Weidenfeld & Nicolson, 1995; Williams M. N., Echols A. Between Pit and Pedestal: Women in the Middle Ages. Markus Wiener, 1994.

«Неоплатоническая мысль»: см. Boase, The Origin and Meaning of Courtly Love, с. 83: «Объяснить, почему любовь, которую христиане считали греховной, превозносилась как чистая и облагораживающая, мог бы неоплатонизм, который был в конечном итоге „религией Эроса“».

«Джон Гонт»: см. Weir A. Katherine Swynford: The Story of John of Gaunt and his Scandalous Duchess. Jonathan Cape, 2007; Cantor N. E. The Last Knight: The Twilight of the Middle Ages and the Birth of the Modern Era. Free Press, 2004. А пока я дописывала эту книгу, вышла еще одна биография: Carr H. The Red Prince. Oneworld, 2021.

«К лоллардам… Стремление последних к церковной Реформации и распространению Библии на английском языке предвещало не что иное, как протестантизм»: в конце концов, это было время «папского раскола» в католической церкви, когда было избрано множество конкурирующих пап, базирующихся как в Риме, так и в Авиньоне. Кроме того, в это время было издано анонимное произведение христианского мистицизма «Облако неведения», в котором христианское сострадание выражалось в куртуазных терминах: «Постоянно сражайтесь с облаком неведения между вами и вашим Богом с помощью пронзительных стрел страстной любви… Ибо если этот импульс любви укоренен в душе как подобает, он содержит в себе все добродетели».

«Множество героинь»: в последние годы ведутся серьезные критические споры о том, относится ли Чосер к писателям, поддерживающим женщин, или, наоборот, к тем, кто следует худшим традициям куртуазной любви и, в частности, «отбеливает» свою герцогиню Бланш от любых следов реальной жизни. Это и есть, в общем-то, ответ. Подробнее о феминистской критике Чосера см. Brewer, A New Introduction to Chaucer, с. 106. О центральном месте брака в общей концепции любви Чосера – там же, с. 255.

«Строфическая поэма „Смерть Артура“»: в этой версии Гвиневра действует как моральный ориентир даже для своего мужа, предупреждая его об испорченности его двора. Гвиневра здесь – эмоциональное существо, сраженное серьезным недугом, когда Ланселот оставляет ее ради Девы из Астолата (или Асколата). Он навещает ее, и она со слезами на глазах освобождает его. После того, как ее пытается похитить Мордред, она убегает в женский монастырь Эймсбери, где у них с Ланселотом происходит последняя встреча. Она снова отправляет Ланселота прочь, поскольку ее глаза обращены к Богу, отказывая ему в просьбе о последнем поцелуе. Он тоже становится отшельником, и их последним благословением становится одновременная смерть.

4. Ланкастер: 1400–1461 гг.

Я писала о последней части этого периода в «Сестрах по крови», и об участниках Войны Алой и Белой розы там можно найти более обширную библиографию. Однако для настоящего исследования особенно полезными оказались две книги: Laynesmith J. L. The Last Medieval Queens: English Queenship, 1445–1503. Oxford University Press, 2004; Castor H. She-Wolves: The Women Who Ruled England Before Elizabeth. Faber and Faber, 2010. О Маргарите Анжуйской см. также: Maurer H. E. Margaret of Anjou: Queenship and Power in Late Medieval England. The Boydell Press, 2003.

О Маргарет Бофорт см. две важнейшие работы: Tallis N. Uncrowned Queen: The Fateful Life of Margaret Beaufort, Tudor Matriarch. Michael O’Mara, 2019; Jones M. K., Underwood M. G. The King’s Mother: Lady Margaret Beaufort, Countess of Richmond and Derby. Cambridge University Press, 1992. Начало династии Тюдоров с Оуайна Тюдора также совпадает с началом моего восхищения книгой de Lisle L. Tudor: A Family Story. Chatto & Windus, 2013, и это восхищение сохраняется вплоть до конца эпохи Тюдоров. Я хотела бы также воздать должное книге Borman T. The Private Lives of the Tudors: Uncovering the Secrets of Britain’s Greatest Dynasty. Hodder & Stoughton, 2016.

«Герцог Глостер»: это был широко образованный человек, чье имя по сей день носит оксфордская библиотека герцога Хамфри. В 1423 году он заключил тайный брак, вызвавший серьезную полемику в обществе. История этого брака с яркой наследницей Жаклин д’Эно в сочетании с последующей женитьбой на любовнице Элеоноре Кобем, а также судом над ней и заключением ее в тюрьму за колдовство в 1441 году, представляет собой захватывающую историю, но, к сожалению, для нее не нашлось места в этой книге.

«Необычайного возрождения рыцарского культа»: или, скорее, как выразилась Хелен Купер во введении к «Смерти Артура» Томаса Мэлори, с. xi, «те, кто практиковал этот культ, кажется, представляли его возрождением, но найти реальные прецеденты весьма затруднительно».

5. Йорк: 1461–1485 гг.

О Елизавете Вудвилл (и ее дочери) см. Laynesmith, The Last Medieval Queens, а также Okerlund A. Elizabeth Wydeville: The Slandered Queen. Tempus, 2005; Baldwin D. Elizabeth Woodville: Mother of the Princes in the Tower. Sutton, 2002; Crawford A. Yorkists: The History of a Dynasty. Hambledon Continuum, 2006; Gregory P., Baldwin D., Jones M. The Women of the Cousins’ War: The Duchess, the Queen and the King’s Mother. Simon & Schuster, 2011.

О Томасе Мэлори см. Hardyment Ch. Malory: The Life and Times of King Arthur’s Chronicler. Harper Perennial, 2006; о «Смерти Артура» Мэлори см. Le Morte Darthur: The Winchester Manuscript, ed. Cooper H. Oxford University Press, 1998, а также Malory: Works, ed. Eugène Vinaver. Oxford University Press, 1954. Важно понимать, что работа Мэлори, задуманная как сборник легенд, была отредактирована Кекстоном и представлена им в той форме, которая дошла до наших дней, – и что, если бы Мэлори был жив, он, возможно, сам бы ее переработал.

«В Тулузе проводились»: с 1323 года ряд работ, нацеленных на «омоложение» куртуазной традиции, был заказан Консисторией семи трубадуров (или Консисторией Гая Сабра).

«Популярная романтическая версия их первой встречи»: более подробная историография встречи Эдуарда IV с Елизаветой Вудвилл содержится в «Сестрах по крови», с. 83–88. Однако детали популярной легенды рассыпаются в прах от одного прикосновения. Согласно Холлу, Эдуард охотился в лесу Уичвуд неподалеку от Графтона и зашел в дом Вудвиллов, чтобы подкрепиться, однако авторы других хроник утверждают, что это произошло в Уиттлбери-Форест. Было также высказано предположение, что Эдуард поехал на юг в 1461 году после своей победы в битве при Таутоне; однако в следующий раз Елизавета Вудвилл появляется в записях только в 1463 году, в споре о возврате ее приданого от первого мужа. Действительно, в середине апреля 1464 года Елизавета Вудвилл все еще вела переговоры о землях, входящих в ее приданое, по-видимому, не подозревая, что вскоре ее признают королевой.

«Манчини… Мор»: см. «Сестры по крови», с. 354, 357, для получения исчерпывающего перечня источников по этому периоду – особенно о жизни упоминаемых женщин. Среди них следует выделить «Историю короля Ричарда Третьего», написанную несколько лет спустя сэром Томасом Мором. Почитаемый и даже канонизированный за позицию, которую он занял при Генрихе VIII, Мор – что бесценно для современного историка – приводит длинные, яркие отчеты о беседах, при которых он, впрочем, не мог присутствовать. Его книга полезна тем, что она, как и многие другие литературные произведения, упоминаемые в этой книге, была, по сути, художественным сочинением, достаточно созвучным своему веку, чтобы быть принятым современниками. Тем не менее «Историю» следует читать сквозь призму осознанной цели Мора: предупреждение против тирании, а не объективное описание событий.

«Елизавета… делала все, чтобы планы дяди осуществились»: в 1619 году антиквар Джордж Бак сообщил, что нашел письмо, написанное Елизаветой герцогу Норфолку в феврале 1465 года, в котором она «по-прежнему умоляла его, чтобы он стал ее посредником в деле брака с королем, который, как она пишет, был ее единственной радостью и творцом в этом мире и которому она принадлежала сердцем, помыслами, телом и всей собой. Затем она сетовала, что прошла большая половина февраля и она боится, что королева никогда не умрет». Однако современные ученые выявили серьезные отличия в сильно поврежденном оригинале рукописи. Самые предосудительные слова были внесены последующим редактором. Вполне возможно (даже если предположить, что такое письмо, ныне утерянное, действительно существовало и что его действительно написала Елизавета), что она имела в виду другой, не вызывающий сомнений иностранный брак, рассматривавшийся в то время. См. Hanham A. ‘Sir George Buck and Princess Elizabeth’s Letter: A Problem in Detection’, Ricardian, 7, 1987, и Kincaid A. ‘Buck and the Elizabeth of York Letter’, Ricardian, 8, 1988.

ЧАСТЬ II. 1485–1525 ГГ.

6. «Вовсе не покорный»: 1485–1502 гг.

Суровая репутация Генриха VII нашла отражение в работе: Penn T. Winter King: The Dawn of Tudor England. Allen Lane, 2011, отсылающей к Chrimes S. B. Henry VII. Eyre Methuen, 1972. Несколько пассивный образ жены Генриха в основном почерпнут из Weir A. Elizabeth of York: The First Tudor Queen. Jonathan Cape, 2013. Среди более ранних работ следует отметить Okerlund A. N. Elizabeth of York. Palgrave Macmillan, 2009.

«Любезен, почтителен и не ревнив»: другими словами, демонстрировал стабильное и взрослое поведение, тогда как куртуазная любовь, напротив, в психоаналитических оценках связывается с тревогой отторжения, вуайеризмом, инфантилизмом и описывается, по словам психолога и историка Ричарда А. Кенигсберга, «как узаконенный ответ на Эдипов комплекс». Кенигсберг сравнил наблюдения Капеллана о ревности с мнением Фрейда из его работы «Первый очерк о психологии любви» (First contribution to the psychology of love), согласно которому женщина приобретает для мужчины полную ценность только тогда, когда у него есть повод для ревности; когда объект любви переоценен и является предметом спасительной фантазии. (Фрейд – как и следовало ожидать! – считал, что это происходит из-за фиксации на матери родом из детства.)

7. «Жениться на той, кого выберет»: 1502–1509 гг.

О Маргарите Тюдор (и ее преемниках в Шотландии) см. удивительную работу Porter L. Crown of Thistles: The Fatal Inheritance of Mary Queen of Scots. Macmillan, 2013, тогда как Маргарите и ее сестре Марии посвящена работа Perry M. Sisters to the King. André Deutsch, 1998.

Все еще сохраняет свое обаяние труд о Екатерине Mattingly G. Catherine of Aragon. Jonathan Cape, 1942; из более свежей литературы см. Tremlett G. Catherine of Aragon: Henry’s Spanish Queen. Faber and Faber, 2011; Williams P. Katharine of Aragon. Amberley, 2013. См. также Fox J. Sister Queens: Katherine of Aragon & Juana Queen of Castile. Weidenfeld & Nicolson, 2011.

Вероятно, именно здесь следует воздать должное трем классическим работам о женах Генриха, в хронологическом порядке: Weir A.The Six Wives of Henry VIII. Bodley Head, 1991; Fraser A. The Six Wives of Henry VIII. Weidenfeld & Nicolson, 1992; Starkey D. Six Wives: The Queens of Henry VIII. Chatto & Windus, 2003. К ним я должна добавить потрясающе подробную книгу License A. The Six Wives & Many Mistresses of Henry VIII: The Women’s Stories. Amberley, 2014.

Книга Starkey D. Henry: Virtuous Prince. HarperPress, 2008 особенно ценна информацией об образовании Генриха и повлиявших на него личностях. См. также Hutchinson R. Young Henry: The Rise of Henry VIII. Weidenfeld & Nicolson, 2011.

«В Виндзоре»: один из членов свиты Филиппа отмечал, что «чрезмерное» богатство Виндзора, настоящий парад золота, сокровищ и ливрей напоминали то, что подобало королевскому дворцу сто лет назад. Это был еще один пример того, как Генрих VII использовал прошлое, чтобы сгладить путь развития настоящего.

«Данбар… исследовали как старые, так и новые традиции»: в The Tua Mariit Wemen and the Wedo («Две замужние женщины и вдова») Данбар продемонстрировал готовность высмеивать куртуазную любовь – чтобы пролить свет на то, насколько далеко друг от друга находились идеализированная возлюбленная и реальная женщина.

8. «Сэр Верное сердце»: 1509–1515 гг.

Об интересе Генриха к артуровским легендам см. Starkey D.‘King Henry and King Arthur’, Arthurian Literature, 16, 1998, с. 171–196. См. также Evans D. M. ‘ “King Arthur” and Cadbury Castle, Somerset’, The Antiquaries Journal, 86, 2006, с. 227–253. О придворной культуре Генриха см. Henry VIII: A European Court in England, ed. David Starkey. Collins & Brown, 1991.

О Марии Тюдор см. Sadlack E. A. The French Queen’s Letters: Mary Tudor Brandon and the Politics of Marriage in Sixteenth-Century Europe. Palgrave Macmillan, 2011; Bryson S. La Reine Blanche: Mary Tudor, A Life in Letters. Amberley, 2018, а также Perry, Sisters to the King. О Чарльзе Брэндоне см. Gunn S. J. Charles Brandon, Duke of Suffolk. Blackwell, 1988, c. 1484–1545.

Больше подробностей о Маргарите Австрийской см. в работе Game of Queens; наиболее авторитетной ее биографией, доступной на английском языке, остается: Jane de Iongh, Margaret of Austria: Regent of the Netherlands, transl. M. D. Herter Norton. Jonathan Cape, 1954.

«Новые знания шли рука об руку с интересом к истории и переосмыслением старины»: см. Stevens J. E. Music and Poetry in the Early Tudor Court. Methuen, 1961.

«La Belle Dame Sans Merci»: см. введение и примечания Даны М. Саймонс к тексту: https://d.lib.rochester.edu/teams/text/symons-chaucerian-dream-visions-andcomplaints-la-belle-dame-sans-mercy-introduction, а также Green R. F. ‘The Familia Regis and the Familia Cupidinis’, in English Court Culture in the Later Middle Ages, ed. V. J. Scattergood and J. W. Sherborne. Duckworth, 1983. Следует отметить, что название – это единственное, что было общего между сочинениями Шартье и Китса!

«В отчаянном самооправдательном письме»: считается, что Маргарита Австрийская является автором двух длинных писем, подписанных буквой «М», из Коттонского манускрипта Британской библиотеки (Titus B. i. f. 142). Они записаны рукой сэра Ричарда Вингфилда, посла Генриха VIII, и, по-видимому, именно он перевел их на английский язык с французского оригинала. Британская библиотека признает только, что «М», «вероятно», можно идентифицировать как «Маргарита», но свидетельства, содержащиеся в письмах, указывают на авторство весьма убедительно.

«Анна де Божё»: см. Anne of France, Lessons for my Daughter, transl. and ed. by Sharon L. Jansen. D. S. Brewer, 2004.

9. «Мое сердце и разум»: 1515–1525 гг.

О Марии Болейн см. Weir A. Mary Boleyn: ‘The Great and Infamous Whore’. Jonathan Cape, 2011.

«Но современные исследователи отказываются от этой оптики, обращая внимание на то, как Мария составляла письма»: интересные рассуждения об авторском стиле Марии (и о податливости границы между историческим фактом и вымыслом) см. Sadlack, The French Queen’s Letters, особенно с. 10: «Мария придерживалась кодекса, установленного знакомыми ей романами, такими как «Мелиадор» Фруассара и «Смерть Артура» Мэлори, пытаясь описывать события так, как это сделали бы их героини… на протяжении всей жизни Мария добивалась усиления своих полномочий, убеждая знать и даже королей выполнять свои распоряжения благодаря хорошо усвоенной роли дамы из рыцарского романа».

«Оказался на сцене в чужом спектакле»: Ганн приводит легенду XVII века, в которой Генрих и Брэндон впервые встретились в лесу и объединили усилия, чтобы спасти даму (Gunn, Charles Brandon, с. 1). В одном из свидетельств говорится, что англичане сначала возмущались тем, что Брэндон прибрал к рукам Марию Тюдор, но их примирили сообщения о его рыцарской доблести: кодексы рыцарского поведения все еще давали возможность молодым людям подниматься по социальной лестнице.

«Шестым графом Ангусом»: дед Ангуса по материнской линии, старый лорд Драммонд, нарушил все протоколы, надрав уши чиновнику, отправленному сообщить Маргарите, что она больше не будет править. У старого лорда была дочь, Маргарет Драммонд, любовница Якова IV, которая, согласно романтической легенде, была отравлена, чтобы освободить место для его брака с Маргаритой Тюдор!

«Мария Болейн»: хотя Мария была всего второй из двух точно существовавших любовниц Генриха, начало этих отношений туманно. Один из католических источников, кардинал Поул, в 1538 году напишет, что Генрих «надругался» над Марией, то есть изнасиловал ее. Однако сам термин rape, помимо изнасилования может также означать акт похищения – лишения имущества – в отношении мужа замужней женщины, а не ее самой. И Томас Мэлори, и Джеффри Чосер, по-видимому, были обвинены в поругании именно в этом значении. С другой стороны, в 1537 году некий человек по имени Уильям Уэбб заявил, что Генрих без зазрения совести отобрал у него «красивую девицу». Однако эта фраза может отражать пренебрежение, свойственное рыцарскому кодексу в отношении женщин из низших слоев общества.

ЧАСТЬ III. 1525–1536 ГГ.

Стихи Уайетта цитируются по изданию Sir Thomas Wyatt: The Complete Poems, ed. R. A. Rebholz (Penguin, 1978), в котором, однако, ни одно из стихотворений не снабжено правильным названием.

10. «Возлюбленная моя и друг мой»: 1525–1527 гг.

Фигура Анны Болейн породила огромный объем литературы, однако наиболее полной и не теряющей актуальность ее биографией остается Ives E. The Life and Death of Anne Boleyn. Blackwell, 2004. Более противоречивые взгляды можно почерпнуть в работе Bernard G. W. Anne Boleyn: Fatal Attractions. Yale, 2010 – автор является главным сторонником теории о том, что Анна была в некоторой степени сама виновата в прелюбодеянии, а также в работе Warnicke R. M. The Rise and Fall of Anne Boleyn: Family Politics at the Court of Henry VIII. Cambridge University Press, 1989. Тот же автор также посвящает Анне часть книги Warnicke R. M. Wicked Women of Tudor England: Queens, Aristocrats, Commoners. Palgrave Macmillan, 2012, и эссе, данные которого приведены ниже. Литература, посвященная периоду опалы Анны, будет упомянута в другой главе.

Письма Генриха к Анне Болейн оцифрованы Ватиканской библиотекой: https://digi.vatlib.it/view/MSS_Vat.lat.3731.pt.A. Они так же приведены в печатном виде (и переведены) наравне с множеством других бесценных текстов об Анне в книге Norton E. Anne Boleyn: In Her Own Words & the Words of Those Who Knew Her. Amberley, 2011.

О Уайетте см., среди прочего, Shulman N. Graven With Diamonds: The Many Lives of Thomas Wyatt: Courtier, Poet, Assassin, Spy. Short Books, 2011; Bridgen S. Thomas Wyatt: The Heart’s Forest. Faber and Faber, 2012, а также Heine-Harabasz I. ‘Courtly Love as Camouflage in the Poems of Sir Thomas Wyatt’ (http://ifa.amu.edu.pl/sap/files/14/20_Heine-Harabasz.pdf).

Депеши Эсташа Шапюи цитируются по изданию CSP Spanish (4, часть 2 и последующие) – или, если дать ему корректное название, по «Реестру писем и государственных документов, посвященных отношениям с Англией», в основном сохранившемуся в архивах Симанкаса, ed. M. A. S. Hume et al. (1892–1899). В том же реестре содержатся депеши следующих испанских послов, имевшие особое значение в ранний период правления Елизаветы I.

«Мемуаров или учебных пособий»: см. мою книгу «Игра королев», для которой они послужили важным источником. В той или иной форме сохранились автобиографические сочинения пяти французских королев XVI века: Анны де Божё, Луизы Савойской, Маргариты Наваррской, Жанны д’Альбре и Маргариты де Валуа.

«Анна осталась при французском дворе»: враждебно настроенный католик Уильям Растелл характеризовал Анну Болейн как известную при французском дворе «английскую хакни» – лошадь, на которой может ездить каждый, – то есть проститутку. Но здесь, вероятно, произошла путаница с ее сестрой Марией. Католический пропагандист Елизаветинской эпохи Николас Сандерс также приводил недостоверные сведения о том, что пятнадцатилетняя Анна была замечена в сексуальной распущенности «с дворецким своего отца, а затем с его капелланом», и отправлена с позором во Францию, где она приобрела скандальную репутацию «английской кобылы».

«Человек по имени Бонниве»: см. Patricia F., Cholakian C. C. Marguerite of Navarre. Columbia University Press, 2006, с. 21–38, где авторы развивают идею о том, что отрывки из «Гептамерона» автобиографичны.

«Не столько убитого горем, сколько обманутого»: см. Shulman, Graven with Diamonds, с. 156.

«Пересекать дорогу королю с его стороны было бы слишком рискованно»: однако, согласно одной из теорий, Уайетт действительно пошел на риск, имея для этого веские основания. В начале 1528 года он посвятит свой перевод «Покоя разума» Плутарха королеве Екатерине, все больше погружавшейся в изоляцию. В книге Bridgen S. Thomas Wyatt: The Heart’s Forest, с. 136–153, автор предполагает, что Уайетт мог быть человеком Екатерины, сознательно пытаясь дискредитировать Анну, несмотря на опасность.

«17 писем Генриха VIII к Анне Болейн»: предложенная мной хронология во многом, хотя и не полностью, соответствует хронологии, предложенной Эриком Айвзом, который, впрочем, не пытался вместить в нее все письма.

«Сборник упражнений в риторике куртуазной любви»: исследовательница Рета М. Варнике основательно разбирает вопрос куртуазной этики этих отношений в работе ‘The Conventions of Courtly Love and Anne Boleyn’, in State, Sovereigns & Society in Early Modern England, ed. Charles Carlton (Sutton, 1998), с. 103–118. В широком смысле она видит свою задачу в отрицании идеи о том, что за судьбой Анны Болейн стояла куртуазная любовь, и указывает, что «историки начали ставить свои гендерные теории в зависимость от романтической модели [куртуазной любви], аналогично тому как литературные критики ограничивали ее миром художественной литературы, отрицая, что она когда-либо была реальным социальным явлением». Любопытно при этом, что рассуждения Варнике строятся на весьма ограничительной точке зрения, состоящей в том, что идеал и влияние куртуазной любви проявляются только в «модели смирительной рубашки» К. С. Льюиса, которую, по ее мнению, переняли Эрик Айвз и другие. Я бы предположила, что такой взгляд на распространение столь устойчивого идеала сам по себе является ограниченным.

Варнике утверждает, что «ни один дидактический текст из тех, что циркулировали в Англии эпохи Тюдоров, не одобрял [эту] модель куртуазной любви». Это правда. Однако, если провести современную аналогию, жестокие видеоигры тоже не преподаются в школах, но мы все равно беспокоимся об их влиянии на наших детей. И, признав, что «некоторые литературные условности, тем не менее, начали формировать и изменять социальные институты», Варнике далее подтверждает, что «красноречие куртуазной любви просочилось в сферу ухаживаний и бракосочетаний».

«Не тронь меня»: это стихотворение рассматривается в работе Shulman, Graven with Diamonds, с. 107–110.

11. «Наша желанная цель»: 1527–1533 гг.

О Томасе Кромвелле см. недавно изданные биографии: Borman T. Thomas Cromwell: The Untold Story of Henry VIII’s Most Faithful Servant. Hodder & Stoughton, 2014; MacCulloch D. Thomas Cromwell: A Life. Allen Lane, 2018.

12. «Самая счастливая» (1533 – ранняя весна 1536 г.)

Год падения Анны рассматривается в книге Lipscomb S. 1536: The Year that Changed Henry VIII. Lion, 2009.

«Черная книга Подвязки»: см. Roland Hui, ‘Anne Boleyn as “The Lady of the Garter”: A Rediscovered Image of Henry VIII’s Second Queen’ (https://tudorfaces.blogspot. com/2017/04/anne-boleyn-as-lady-of-garter.html).

«Серьезные изменения как его личных качеств, так и стиля правления»: впрочем, другие исследователи отрицают эти изменения или считают, что они произошли в 1525–1527 годах вследствие более раннего ранения на турнире, или в 1533 году, или позже. См. более подробно в Lipscomb, 1536, с. 24–26.

13. «Запятнанная королева»: апрель – май 1536 г.

Книга Weir A. The Lady in the Tower: The Fall of Anne Boleyn. Jonathan Cape, 2009 представляет собой захватывающий судебно-медицинский анализ обстоятельств, приведших к казни Анны.

«Джейн Рочфорд, женой Джорджа Болейна»: история этой невестки не менее противоречива, чем у самой Анны, – горячие споры о том, виновна она или нет, не утихали долгое время после ее смерти. См. Fox J. Jane Boleyn: The Infamous Lady Rochford. Weidenfeld & Nicolson, 2007.

«„Испытать“ ее: такие проверки составляли…»: образ «пациентки Гризельды» и повторяющийся сюжет литературы о куртуазной любви. Когда влюбленные «одинаково любят…учащаются между ними беспричинные приступы гнева…, – все это для проверки, чтобы выяснить, что думает каждый из них о другом»[258], – писал Ибн Хазм в «Ожерелье голубки» в XI веке.

«Сэр Уильям Кингстон свидетельствовал»: см. Weir А. The Lady in the Tower, с. 337–344, где можно найти перечень всех наших источников информации о последних неделях жизни Анны.

«Большинство историков утверждает»: почетным исключением является G.W. Bernard, см. выше.

«Анна заявляла о своей невиновности»: стенограмму и обсуждение письма сомнительной подлинности Генриху, в котором, как утверждается, Анна также заявляла о своей невиновности, см. в работе Weir А. The Lady in the Tower, с. 171–175.

ЧАСТЬ IV. 1536–1558 ГГ.

14. «Мое верное, честное и любящее сердце»: 1536–1540 гг.

О Маргарите Дуглас см. Weir A. The Lost Tudor Princess: A Life of Margaret Douglas, Countess of Lennox (Jonathan Cape, 2015). Девонширская рукопись оцифрована Британской библиотекой: http://www.bl.uk/manuscripts/FullDisplay.aspx?ref=Add_MS_17492.

Социальное издание Devonshire MS (BL Add. MS 17492) (http:// en.wikibooks.org) также содержит огромный объем текстового, палеографического и литературного анализа, а также атрибуции и биографические материалы об авторах. Среди академических эссе, которые показались мне особенно полезными, Heale E. ‘Women and the Courtly Love Lyric: The Devonshire MS (BL Additional. 17492)’, The Modern Language Review, 90, 1995, с. 296–313. См. также Lerer S. Courtly Letters in the Age of Henry VIII. Cambridge University Press, 1997; Bates C. ‘Wyatt, Surrey, and the Henrician Court’, in Early Modern English Poetry: A Critical Companion, ed. Cheney P., Hadfield A., Sullivan G., Jr. Oxford University Press, 2007.

О последних четырех женах Генриха VIII см. групповые биографии, упомянутые выше; кроме того, Элизабет Нортон написала биографии Джейн Сеймур и Анны Клевской.

«Никола Шульман незабвенно назвала»: см. Shulman, Graven with Diamonds, с. 142.

15. «Сердце мое замирает»: 1540–1547 гг.

Среди жен Генриха VIII только Кэтрин Говард имеет столь же интересную (хотя и гораздо более короткую) историографию, как ее родственница Анна Болейн. Интерес заключается не только в ужасной ранней смерти, но и в проблеме, связанной (заслуженно или незаслуженно?) с ее вопиющей сексуальностью. Традиционно историки были склонны считать ее поведение сексуально мотивированным и из-за этого менее достойным восхищения; в 2004 году Дэвид Старки высказал необычное мнение о том, что она не обязательно виновна в измене королю с Калпепером, но тем не менее с удовольствием отнес ее к архетипу дрянной девчонки. Даже историки, стремившиеся скорее защитить Кэтрин, считали необходимым использовать ее историю как поле боя.

В книге Denny J. Katherine Howard: A Tudor Conspiracy. Little, Brown, 2007, высказывается альтернативное предположение (как и в случае с Анной Болейн), что Кэтрин нуждалась в другом мужчине, способном стать отцом ребенка, которого Генрих теперь был не в состоянии ей дать. Рета М. Варнике склонна считать, что в прежних отношениях Кэтрин была жертвой сексуального насилия: одной из тех женщин, которые, несмотря на видимое сопротивление, «обладали „внутренним согласием“» (Warnicke, Wicked Women of Tudor England, с. 51). Эту точку зрения разделяет Жозефина Уилкинсон в книге Wilkinson J. Katherine Howard: The Tragic Story of Henry VIII’s Fifth Queen. John Murray, 2016.

Варнике также предполагает, что письмо Кэтрин Калпеперу – «странный образец романтического жанра» (Warnicke, Wicked Women of Tudor England, с. 69) – может, напротив, свидетельствовать о том, что он, по сути, пытался ее шантажировать. Идею развивает в книге Byrne C. Katherine Howard: Henry VIII’s Slandered Queen. The History Press, 2019, Конор Бирн, который считает Кэтрин, как и ее предшественниц, жертвой «политики рождаемости» (с. 18) (поскольку в тот период велась дискуссия о Кэтрин как еще одной жене, не подарившей Генриху наследника), а также делает интересные выводы об отношениях с Калпепером с точки зрения куртуазной любовной традиции.

Книга Russel G. Young & Damned & Fair: The Life and Tragedy of Catherine Howard at the Court of Henry VIII. William Collins, 2017, в некотором смысле возвращается к традиционному взгляду на Кэтрин, но больше внимания уделяет контексту, исследуя ее повседневность с не меньшим интересом, чем ее «ужасно захватывающую» историю.

Для сравнения рекомендуется обратиться к биографиям совсем другой «выжившей» королевы»: Porter L. Katherine the Queen: The Remarkable Life of Katherine Parr. Macmillan, 2010, и Norton E. Catherine Parr. Amberley, 2011.

16. «Постыдная клевета»: 1547–1553 гг.

О молодости и образовании Елизаветы см. Starkey D. Elizabeth: Apprenticeship. Chatto & Windus, 2000.

О Джейн Грей см. Tallis N. Crown of Blood: the Deadly Inheritance of Lady Jane Grey. Michael O’Mara, 2016, где подробно рассматриваются источники информации о ее жизни. О братьях и сестрах Джейн см. de Lisle L. The Sisters Who Would Be Queen: Mary, Katherine and Lady Jane Grey: A Tudor Tragedy. HarperPress, 2009.

«Диармайд Маккалох»: великий труд Маккалоха Reformation: Europe’s House Divided 1490–1700. Allen Lane, 2003, дает прекрасное введение в эпоху. Однако процитированные емкие высказывания взяты из телесериала того же автора «Секс и церковь» (BBC2, апрель 2015 г.).

«Первая правящая королева Англии»: в XII веке Генрих I попытался обеспечить право наследования своей дочери Матильде. В результате наступила анархия, поскольку Матильда боролась за контроль над страной с племянником Генриха Стефаном де Блуа. Интересно в этой связи то, что Генрих попытался повысить привлекательность Матильды для дворян, издав указ о том, что Англия не будет подчиняться власти ее мужа. См. мою работу «Игра королев», где приводится дискуссия о женской монархии в XVI веке, а также работу Beem Ch. The Lioness Roared: The Problems of Female Rule in English History. Palgrave Macmillan, 2008.

17. «Муж может делать многое»: 1553–1558 гг.

Некогда сомнительная репутация Марии «Кровавой» существенно улучшилась после выпуска книг Whitelock A. Mary Tudor: England’s First Queen. Bloomsbury, 2009; Porter L. Mary Tudor: The First Queen. Portrait, 2007; Richards J.M. Mary Tudor. Routledge, 2008. См. также работы Duncan S. Mary I: Gender, Power, and Ceremony in the Reign of England’s First Queen. Palgrave Macmillan, 2012; Tudor Queenship: the Reigns of Mary and Elizabeth, ed. Hunt A., Whitelock A. Palgrave Macmillan, 2010. Что касается мужа Марии, см. книгу Kamen H. Philip of Spain. Yale University Press, 1997.

ЧАСТЬ V. 1558–1584 ГГ.

18. «Узнать будущего короля»: 1558–1563 гг.

Письма, речи и стихи королевы Елизаветы см. в сборнике Elizabeth I: Collected Works, ed. Marcus L. S., Mueller J., Rose M.B. University of Chicago Press, 2000. Этот бесценный том включает в себя не только сведения об атрибуции, где это требуется, но и необходимые дополнительные документы, например ходатайства парламента к Елизавете о вступлении в брак.

Огромное количество биографий Елизаветы побуждает нас сразу перейти к современным работам, когда к Weir A. Elizabeth the Queen. Jonathan Cape, 1998; Somerset A. Elizabeth I. Weidenfeld & Nicolson, 1991, добавилась книга Hilton L. Elizabeth: Renaissance Prince. Weidenfeld & Nicolson, 2014. Однако любой, кто намеревается писать о личных отношениях Елизаветы, должен сначала отдать должное классическому труду Hume M. The Courtships of Queen Elizabeth. Eveleigh Nash, 1904. В число важных ранних работ также входят: Chamberlin F. The Private Character of Queen Elizabeth. John Lane, 1920; Waldman M. Elizabeth and Leicester. Collins, 1944. Об отношениях Елизаветы с Лестером, возможно, самых важных отношениях в ее жизни, речь идет в книге Waldman M., Jenkins E. Elizabeth and Leicester. Gollancz, 1958. Взаимосвязи личной и политической жизни Елизаветы посвящены книги Levin C. The Heart and Stomach of a King; Elizabeth I and the Politics of Sex and Power. University of Pennsylvania Press, 1994; Doran S. Monarchy and Matrimony. Routledge, 1996.

Среди других академических работ, которые я считаю полезными, в частности, о становлении Елизаветы, можно выделить: Frye S. Elizabeth I: The Competition for Representation. Oxford University Press, 1993; Bell I. Elizabeth I: The Voice of a Monarch. Palgrave Macmillan, 2010; Elizabeth I in Writing: Language, Power and Representation in Early Modern England, ed. Donatella Montini and Iolanda Plescia. Palgrave Macmillan, 2018; Allinson R. A Monarchy of Letters: Royal Correspondence and English Diplomacy in the Reign of Elizabeth. Palgrave Macmillan, 2012; см. также Dissing Elizabeth: Negative Representations of Gloriana, ed. Julia M. Walker. Duke University Press, 1998. Экспертом по портретам Елизаветы по-прежнему остается Strong R. Gloriana: The Portraits of Queen Elizabeth I. Pimlico, 2003.

Среди биографий Роберта Дадли следует выделить: Wilson D. Sweet Robin; A Biography of Robert Dudley Earl of Leicester 1553–1558. Allison & Busby, 1988, а также Wilson D. The Uncrowned Kings of England: The Black Legend of the Dudleys. Constable, 2005. См. также Adams S. Leicester and the Court: Essays on Elizabethan Politics. Manchester University Press, 2002.

Более подробный перечень первичных и вторичных источников см. в работе Elizabeth & Leicester, с. 371–387.

«С девственностью»: хотя отмечается, что даже портрет Елизаветы в ее коронационном одеянии (хранится в Национальной портретной галерее: написан около 1600 года, но считается копией ранее утраченного оригинала) сильно напоминает портрет Ричарда II, еще одного монарха, известного своим целомудрием.

«Смерти Эми Дадли»: см. Elizabeth & Leicester, с. 99–123, а также с. 379–381, где более подробно приведены доказательства и возможные выводы. Выпущенная через несколько лет после публикации этой книги работа Skidmore Ch. Death and the Virgin: Elizabeth, Dudley and the Mysterious Fate of Amy Robsart. Weidenfeld & Nicolson, 2010, основывалась на отчете коронера о смерти Эми: он был утрачен на столетия, но вновь обнаружен. И хотя это не меняет ситуацию радикально, но повышает вероятность акта насилия. Если не раскрывать здесь всех выводов Скидмора, важно отметить, что он не считает ни Дадли, ни Елизавету убийцами и вводит в уравнение нового подозреваемого.

«Имелась такая плева»: Майкл Блох (известный как биограф и соратник герцога и герцогини Виндзорских) предполагал, что Елизавета (возможно, как и Уоллис Симпсон[259]) страдала синдромом нечувствительности к андрогенам: что она родилась с мужскими хромосомами, но, поскольку не могла производить также мужские гормоны, внешне выглядела как женщина. Это интересная идея в свете андрогинного аспекта теории куртуазной любви и смены гендерных ролей. В книге Hilton L., Elizabeth (c. 317) Хилтон цитирует Кристофера Хейга, который считал, что Елизавету прекрасно описывает словосочетание «политический гермафродит». См. также работу Monter W. The Rise of Female Kings in Europe 1300–1800. Yale University Press, 2011 (c. 43–44), посвященную идентификации правящих королев.

«Артур Дадли»: см. Elizabeth & Leicester, приложение II, с. 351–363.

19. «Сытость и пресыщение»: 1563–1575 гг.

Главным источником сведений о Кристофере Хэттоне является книга Nicolas N. H. Memoirs of the Life and Times of Sir Christopher Hatton. K.G., 1847, в которую включены письма Хэттона к Елизавете и рекомендательное письмо Дайера Хэттону. См. также Vines A.G. Neither Fire Nor Steel: Sir Christopher Hatton. Nelson-Hall, 1978.

О графе Оксфорде см. Ward B. M. The Seventeenth Earl of Oxford 1550–1604 from Contemporary Documents. John Murray, 1928; Nelson A. H. Monstrous Adversary: The Life of Edward de Vere, 17th Earl of Oxford. Liverpool University Press, 2003.

По вопросу о фаворитах в целом см. Adams S. ‘Favourites and Factions’, in The Tudor Monarchy, ed. John Guy. Arnold, 1997; The World of the Favourite, с. 1550–1675, ed. J. H. Elliott and Laurence Brockliss. Yale University Press, 1999; Princes, Patronage and the Nobility: The Court at the Beginning of the Modern Age, с. 1450–1600, ed. Ronald G. Asch and Adolf M. Birke. Oxford University Press, 1991. Более доступная книга, на которой многие выросли, – Williams N. All the Queen’s Men. Weidenfeld & Nicolson, 1972.

О Марии Стюарт, королеве Шотландской, см.: Guy J. ‘My Heart is My Own’: The Life of Mary Queen of Scots. Harper Perennial, 2004[260]; а также Williams K. Rival Queens: The Betrayal of Mary, Queen of Scots. Hutchinson, 2018.

«Свою жизнь в знак любви»: см. Hilton, Elizabeth, с. 251.

«Баланс между сексуальной привлекательностью и политической прозорливостью»: в классической книге Hume M. Courtships of Queen Elizabeth, изданной в первые годы XX века, описываются случаи политического «сватовства» к Елизавете, а не то, что автор незабвенно назвал «неполитическим флиртом». Но, как я писала в книге Elizabeth & Leicester, управление государством и сексуальность Елизаветы были неразрывно связаны… «Личное – это политическое» – таков лозунг современного движения феминизма. Однако он столь же применим и ко двору Англии конца XVI века. Цитируя биографов Уолтера Рэли, авторов книги Nicholls M., Williams P. Sir Walter Raleigh in Life and Legend, с. 26–28: «благосклонность часто следует за процессом очень тщательного политического расчета… Доступ приводил к знакомству, знакомство – к объективной оценке возможностей, а во время этой оценки взвешивалась способность человека выполнять определенные политические или церемониальные задачи».

20. «Против моей природы»: 1575–1584 гг.

О Филипе Сидни см. Duncan-Jones K. Sir Philip Sidney: Courtier Poet. Yale University Press, 1991.

«Портрет Елизаветы с ситом»: в следующей версии «Портрета с ситом», с которой, по мнению Роя Стронга, особенно связан Хэттон наряду с астрономом Джоном Ди, используются образы Петрарки. Ди был одержим продвижением имперских притязаний Елизаветы и – в качестве их обоснования – ее происхождения от короля Артура (см. Strong R., Gloriana, c. 93). Биограф Джона Ди Питер Дж. Френч отмечал «поразительный всплеск интереса к Артуру» именно в эти годы.

«Сказочному персонажу-злодею»: см. Carney J. E. Fairy Tale Queens. Palgrave Macmillan, 2012, c. 7.

«Писать… свою „Аркадию“»: книга была опубликована только после смерти Сидни. К тому времени сам Сидни отредактировал свою первоначальную «Старую Аркадию», почти полностью переписав ее. Затем еще одну версию опубликовала его сестра, тоже поработав над ней, – отсюда и известное название «Аркадия графини Пембрук». О позиции Сидни по поводу отношений между полами см. Duncan-Jones K., Sir Philip Sidney, в частности с. 2, 180, 206, 211, 314–315.

«Своего рода литературной шарадой»: см. Duncan-Jones K., Sir Philip Sidney, c. 240–241, где автор поднимает вопрос – со всеми оговорками о неразумности применения современных ярлыков к настолько другой культуре – о том, что у Сидни ярко проявлялись черты, которые сегодня мы бы назвали гомосексуальностью. Его ближайшие друзья Фульк Гревилл и Дайер никогда не были женаты. Я бы сама осторожно выдвинула такое предположение относительно Кристофера Хэттона. См. также Wells S. Shakespeare, Sex and Love. Oxford University Press, 2012; исследования историка Алана Брэя (Alan Bray).

«Обнажить всю бренность»: см. Strachey L. Elizabeth and Essex: A Tragic History. Chatto & Windus, 1928, c. 25–26: «по мере того как ее обаяние угасало, она все сильнее настаивала на их присутствии. Она была удовлетворена преданностью и почтением своих ровесников; но от молодых людей, окружавших ее в старости, она требовала – и получала – выражение бескорыстной страсти. Государственные дела протекали в неистовом вихре вздохов, экстазов и торжественных заявлений».

ЧАСТЬ VI. 1584–1603 ГГ.

«Когда красой цвела и мне светил успех»: цитируемое стихотворение приведено на с. 303–305 книги Elizabeth I: Collected Works with a discussion of its attribution to Elizabeth.

21. «Песенку ей старую поет»: 1584–1587 гг.

В книге Guy J. Elizabeth: The Forgotten Years. Viking, 2016, автор исследует период с 1584 по 1603 год; после академической дискуссии о «втором этапе правления» Елизаветы он представил новую редакцию работы Guy J. The Reign of Elizabeth I: Court and Culture in the Last Decade. Cambridge University Press, 1995. Как отмечает автор, последняя часть елизаветинской эпохи рассматривалась более ранними биографами и даже историками слишком бегло и поверхностно. Фигура Уолтера Рэли в последнее время стала предметом серьезных исследований: см. Beer A. Patriot or Traitor: The Life and Death of Sir Walter Ralegh. Oneworld, 2018; Nicholls M., Williams P. Sir Walter Raleigh in Life and Legend. Bloomsbury, 2011. Среди более ранних работ можно выделить Williams N.L. Sir Walter Raleigh. Cassell, 1962, в которую включены расшифровки прижизненных документов и значительная часть поэтических текстов Рэли.

«Его привлекательность для Елизаветы»: как в случае Хэттона (см. выше), так и Лестера, Эссекса и Рэли. Nicholls M., Williams P. Sir Walter Raleigh in Life and Legend, с. 26–28: «Изысканные жесты и политические ласки никогда не должны были затмевать политические реалии, на которых основывалась королевская благосклонность… Насколько далеко личное заводило в дальнейшем политические решения, остается только догадываться. В книге Beer A. Patriot or Traitor автор также рассматривает связь между королевой и придворным как «эротизированные политические отношения, а не политизированные сексуальные связи, и Елизавета всегда была сверху» (с. 75).

«Летиция была особенно сильной женщиной»: ее требовательная любовь проявляется в письмах взрослому сыну с просьбой «подарить немного времени вашей матери, которая в противном случае может начать завидовать, что вы любите ее не так сильно, как она того заслуживает». Это немного напоминает несвоевременные требования утешений и лести, которые выдвигала королева Елизавета. См. Tallis N. Elizabeth’s Rival: The Tumultuous Tale of Lettice Knollys, Countess of Leicester. Michael O’Mara, 2017.

«Отчаяние протестантов – подобно отчаянию куртуазного влюбленного»: в книге Hilton L. Elizabeth автор отмечает, что Елизавета, выполняя свой придворный церемониал, «в интеллектуальном плане создавала образ куртуазной возлюбленной и протестантской мученицы» (с. 212). (Павел Мелисс, немецкий протестантский поэт из круга Сидни, обратился к ней с поэтическим коктейлем из почти эротического рыцарства и религиозности.) Но с течением лет справедливое сопоставление стало менее уместным. Куртуазная любовь никогда бы не могла прийти к согласию с более суровым кальвинистским протестантизмом конца века.

22. «Холодная любовь»: 1587–1590 гг.

Переписка Эссекса цитируется по книге: Devereux W. B. Lives and Letters of the Devereux, Earls of Essex, in the reigns of Elizabeth, James I, and Charles I: 1540–1646. John Murray, 1853. См. также Harrison G. B. The Life and Death of Robert Devereux, Earl of Essex. Cassell & Co, 1937; Lacey R. Robert, Earl of Essex, an Elizabethan Icarus. Weidenfeld and Nicolson, 1971.

Среди значимых академических работ необходимо выделить Hammer P. The Polarisation of Elizabethan Politics: The Political Career of Robert Devereux, 2nd Earl of Essex. Cambridge University Press, исправленное издание: 2008. Однако личные отношения Елизаветы и Эссекса на удивление мало освещены – возможно, потому что ни один из героев не предстает в них в выгодном свете? Постфрейдистские представления Литтона Стрейчи в его новаторской психобиографии «Елизавета и Эссекс» (Strachey L. Elizabeth and Essex) так и не были успешно преодолены, хотя он считал, что Елизавета страдала «глубоко укоренившимся отвращением к половому акту» и при этом «славные герои-мужчины наполняли ее сладостным волнением».

О Спенсере и «Королеве фей» см.: The Faerie Queene ed. A. C. Hamilton et al. (Longman, 2001); Stump D. Spenser’s Heavenly Elizabeth: Providential History in The Faerie Queene. Palgrave Macmillan, 2019.

«Дикая лошадка»: Эссекс был неспособен к такому традиционно важному занятию, как танец, в котором он проявлял себя как «самый не изящный любитель». Сэр Генри Уоттон описывал красивые руки Эссекса, его молчание за трапезой, когда он поедал блюда с жадностью, но думая о чем-то другом, а также его любовь к купальным ваннам.

«Знаменитая речь в Тилбери»: см. Elizabeth I: Collected Works, с. 325–326, где можно найти сведения об источниках и вариациях этой речи, точные формулировки которой оспариваются, хотя суть никогда не вызывает сомнений. См. также Elizabeth & Leicester, c. 286; Hilton L., Elizabeth, c. 275–276, где представлена еще одна, малоизвестная версия.

«Королева фей, отправляющая принца Артура в рыцарские миссии»: К. С. Льюис (с. 336, 353) убежден, что в книгах, которые Спенсер так и не написал, отношения Королевы фей с принцем Артуром достигли бы своего апогея. Что она тоже в конце концов вышла бы замуж… Льюис (с. 298) завершает работу по истории fin’amor утверждением, что Спенсер писал об «окончательном поражении куртуазной любви романтической идеей брака».

«Уна… олицетворяет истину»: по мнению Стампа, Уна скорее символизирует церковь, формировавшуюся вокруг Анны Болейн; победа ее рыцаря над драконом Эрроуром – победу Анны над Генрихом на пути к истинной вере; а ложное обвинение Уны в неверности – обвинения, выдвинутые против Анны. См. Stump D., Spenser’s Heavenly Elizabeth, c. 24.

«Победоносным союзом романтической страсти и христианского брака»: Льюис (с. 359–360) определенно считает это благом: «читать Спенсера, – говорит он словами, больше подходящими нашей эпохе, чем его, – значит укреплять свое душевное здоровье». По мнению Льюиса, Спенсер раскроется в веках как «великий посредник между Средневековьем и поэтами Нового времени… В истории чувства он – величайший среди основателей того романтического понимания брака, которое легло в основу всей нашей любовной литературы от Шекспира до Мередита»[261].

«Жермен Грир… отмечала»: см. Greer G. Shakespeare’s Wife. Bloomsbury, 2007, с. 257.

23. «Замешательство и противоречия»: 1590–1599 гг.

«Граф Саутгемптон, который… будет покровителем Шекспира»: кроме того, его кандидатура (как и графа Оксфорда до него) будет предложена антистратфордианцами в качестве настоящего автора пьес Шекспира. Высказывалось также необоснованное предположение, что Саутгемптон был сыном Оксфорда и Елизаветы.

24. «Привязанность фальшива»: 1599–1603 гг.

«Чарльз Блаунт»: давний любовник, а впоследствии муж сестры графа Эссекса Пенелопы, превратился из юного соперника в важного союзника самого Эссекса. Однако его не следует путать с Кристофером Блаунтом, который станет третьим мужем матери Эссекса Летиции и еще более близким другом Эссекса; впрочем, обоих Блаунтов объединяла дальняя родственная связь.

«Свергнуть Якова и посадить на трон Арбеллу Стюарт»: Арбелла прожила дольше, чем тот период, в который ее имя фигурировало в этом заговоре. Однако семь лет спустя ей удалось заключить тайный брак с другим внуком Кэтрин Грей: в этом браке, похоже, присутствовала привязанность, но он не на шутку растревожил власти. Несмотря на тюремное заключение, драматический побег (и последующую смерть в Тауэре), Арбелла мысленно оставалась с мужем, с которым была разлучена, и писала ему, что считает себя «воплощением несчастья, поскольку мне выпало наслаждаться таким великим благословением, как вы, так недолго».

«Личные пристрастия Якова лежали в сфере охоты на колдунов и ведьм»: для получения более подробных сведений о роли, которую сыграл страх перед колдовством в XVI веке, в том числе, возможно, в упадке власти женщин, см. MacCulloch D., Reformation, с. 561–570. Есть версия, что «эра королев» также породила великую эпоху охоты на ведьм. С 1400 по 1800 год в Европе и колониальной Северной Америке по обвинению в колдовстве умерло от 40 до 50 тысяч человек, причем это число росло с 1560 года, когда в Англии замедлилось число сожжений еретиков как таковых. Колдовство рассматривалось как естественное следствие ереси, с той только разницей, что оно было особенно (хотя далеко не исключительно) связано с женщинами.

«Старинного рыцарства»: см. Strachey L., Elizabeth and Essex, c. 2.

«Жертвой любовной игры»: см. Hilton L., Elizabeth, с. 314.

Послесловие

«Жермен Грир в работе „Женщина-евнух“»: см. Greer G. The Female Eunuch, с. 235.

«Джон Довер Уилсон»: см. Wilson J. D. What Happens in Hamlet. Cambridge University Press, 1974, с. 228.

Приложение

О викторианском возрождении легенд о короле Артуре, а также об идеалах рыцарства и куртуазной любви см. Girouard M. The Return to Camelot: Chivalry and the English Gentleman. Yale University Press, 1981, с. 197–218, 255.

Иллюстрации

Май королевы Гвиневры (Джон Кольер, 1900 г.). В Англии Первомай считался праздником куртуазной любви. © Wikimedia Commons / Cartwright Hall Art Gallery, Bradford, England

Тристан и Изольда (Эдмунд Лейтон, 1902 г.). Тристана отправляют завоевать Изольду в качестве невесты для его дяди, и он выполняет поручение, несмотря на то что со временем между ними возникают чувства. © Wikimedia Commons

Искушение сэра Персиваля (Артур Хакер, 1894 г.). Картина изображает сцену из романа Томаса Мэлори «Смерть Артура», в которой дьявол, приняв облик женщины, искушает сэра Персиваля. © Wikimedia Commons / Leeds Art Gallery

Король Артур спит на Авалоне (Эдвард Бёрн-Джонс, 1898 г.). По легенде, Артур будет спать, пока Британия не окажется в опасности: тогда великий король прошлого пробудится и придет на помощь. © Wikimedia Commons / Museo de Arte de Ponce

Сэр Галахад в замке девушек (Эдвин Остин Эбби, 1890 г.). Замок (а также страна или остров) девушек – мотив, распространенный в рыцарской куртуазной литературе. © Wikimedia Commons

Incipit vita nova (Начинается новая жизнь; Чезаре Саккаджи, 1903 г.) На картине изображены Данте Алигьери и его возлюбленная Беатриче. В произведении «Новая жизнь», к которой отсылает название картины, Данте повествует о том, что сила любви поразила его как стрела и он по-настоящему заболел любовью к Беатриче. © Wikimedia Commons

Лаура, возлюбленная поэта Петрарки (фреска в вилле Торлония, Рим). Считается, что Лаура могла и не существовать в реальности, но написанные в ее честь сонеты Петрарки легли в основу поэзии многих авторов, в том числе самой Елизаветы I. © Wikimedia Commons / CC BY 3.0 / Stefano Bolognini

Королева Алиенора (Фредерик Сэндис, 1858 г.) Принято считать, что именно Алиенора «завезла» в Англию идею куртуазной любви и стала источником вдохновения для известного образа возлюбленной короля Артура, Гвиневры. © Wikimedia Commons / National Museum Cardiff

Сэр Ланселот и королева Гвиневра (Джеймс Арчер, 1864 г.) © Wikimedia Commons

Сэр Галахад (сэр Джозеф Ноэль Патон, дата неизвестна). Галахад, самый чистый рыцарь из всех рыцарей Круглого стола, встречает на своем пути только девственниц – тех, кого он спасет, и ту, которая указывает ему правильный путь. © Wikimedia Commons

Трубадуры (автор неизвестен, XIV в.). Устная литературная традиция трубадуров обрела известность с конца XI в. До нас дошло около 450 имен поэтов-лириков – бунтарей и рок-звезд своего времени (в том числе около 20 женщин-трубадуриц). © Public domain

Свадьба Эдварда IV и Елизаветы Грей (урожденной Вудвилл). Миниатюра из «Староанглийских хроник» Жана де Ваврена, XV в. По словам историка XVI века, Эдуард предложил Елизавете стать его любовницей, но девушка ответила, что, «поскольку она по его меркам не достойна чести стать его женой, то по меркам собственной чести слишком хороша, чтобы быть его наложницей». © Public domain

Генрих VII и его дети скорбят по Елизавете Йоркской. Миниатюра из рукописи конца XV – начала XVI в. © Wikimedia Commons

Екатерина Арагонская, кардинал Томас Уолси и кардинал Лоренцо Кампеджо (Уильям Бромли III, 1866 г.). Кардинал Кампеджо был направлен в Англию для расследования королевского брака Екатерины и Генриха VIII. © Wikimedia Commons / Manchester Art Gallery

Первая встреча Генриха VIII и Анны Болейн (Дэниел Маклис, ок. 1836 г.). Генрих начал проявлять интерес к Анне, предположительно, в 1525 или 1526 г. До наших дней дошло 17 писем короля к Анне, написанных в период его ухаживаний. © Wikimedia Commons

Генрих VIII и Анна Болейн охотятся на оленя в Виндзорском лесу (Уильям Пауэлл Фрайт, 1903 г.) © Wikimedia Commons

Поэт Томас Уайетт (Ганс Гольбейн Младший, ок. 1535–1537 гг.). Существует мнение, что Уайетт и Анна Болейн состояли в отношениях. Один автор XIX века рассказывает, якобы Уайетт посещал опочивальню Анны, чтобы рассказать ей о своих любовных страданиях. © Wikimedia Commons

Анна Болейн в Тауэре (Эдуар Кибо, 1835 г.). На ступенях Тауэрских ворот Анна упала на колени со словами: «Иисус, помилуй меня». Впрочем, остроумие не покинуло ее и здесь. Она даже рискнула испытать приписываемые ей колдовские способности, пообещав, что, если она умрет, в Англии семь лет не будет дождя. © Wikimedia Commons / Musee Rolin

Джейн Сеймур, третья жена Генриха VIII (Ганс Гольбейн Младший, ок. 1536–1537 гг.). Джейн стала королевой Англии менее чем через две недели после казни Анны. Еще до казни Генрих обращался к ней не иначе как «моя дорогая подруга и госпожа». © Wikimedia Commons / Kunsthistorisches Museum

Анна Клевская, четвертая жена Генриха VIII (Ганс Гольбейн Младший, ок. 1539 г.). Исследователи Тюдоров спорят, на самом ли деле Анна была настолько неуклюжей и невзрачной, как отзывался о ней Генрих. © Wikimedia Commons / Louvre Museum

Портрет девушки, предположительно Кэтрин Говард, пятой жены Генриха VIII (Ганс Гольбейн Младший, ок. 1540 г.) © Wikimedia Commons / Royal Collection

Екатерина Парр, шестая жена Генриха VIII (автор неизвестен, между 1600 и 1770 гг.) © Wikimedia Commons / National Trust

Коронация Елизаветы I (автор неизвестен, ок. 1559 г.). Облаченная в ослепительный наряд, Елизавета проехала через весь город в паланкине. Сразу за паланкином королевы в новом качестве главного королевского конюшего шествовал Роберт Дадли, а за ним – 39 фрейлин. © Wikimedia Commons / College of Arms

Роберт Дадли, 1-й граф Лестер (автор неизвестен, ок. 1564 г.) В первую весну правления Елизаветы писали, якобы «лорд Роберт снискал такую благосклонность [королевы], что делает все, что пожелает». © Wikimedia Commons / Waddesdon Manor

Роберт Деверё, граф Эссекс, изображенный как «Юноша среди розовых кустов» (Николас Хиллиард, ок. 1588 г.). Одеяние юноши выдержано в черно-белой расцветке Елизаветы (белый – цвет непорочности). Прижав руку к сердцу, он прислонился к стволу дерева, увитого шиповником. Шиповник (или дикая роза) был любимым цветком королевы, ствол дерева мог символизировать постоянство. © Wikimedia Commons

Портрет Елизаветы I с пеликаном (Николас Хиллиард, ок. 1573–1575 гг.) © Wikimedia Commons / Walker Art Gallery

Елизавета I и Лестер (Уильям Фредерик Йимз, 1865 г.) © Wikimedia Commons / Musée des Beaux-Arts de Lyon

Смерть Елизаветы I (Поль Деларош, 1828 г.) © Wikimedia Commons / Louvre Museum

Примечания

1

Праздник, знаменующий начало Великого поста в католической и англиканской церкви. – Прим. ред.

2

Она ранила мне сердце (фр.). – Здесь и далее, если не указано иное, прим. пер.

3

Много лет назад, работая киножурналистом, я попала на съемочную площадку фильма «Храброе сердце» (Braveheart). Снимали ночную сцену, и руины какого-то ирландского замка играли роль английской крепости, подвергнутой жестокой осаде. Что мне запомнилось наиболее ярко, так это то, что отличить поддельные стены, созданные командой бутафоров из пластика, от настоящих древних каменных стен можно было, только постучав пальцами по поверхности. – Прим. авт.

4

Зеленый замок (фр.).

5

Цит. по: Льюис К. С. Избранные работы по истории культуры. М.: Новое литературное обозрение, 2015. С. 24.

6

Hearts & Flowers (англ. Сердца и цветы) – американская фолк-роковая группа из Лос-Анджелеса, в которой начиналась карьера Берни Лидона, в будущем участника знаменитых Eagles. Группа играла в конце 1960-х годов, во времена сексуальной революции и субкультуры хиппи – «детей цветов».

7

Скептики утверждают, что за пределами книжных страниц никаких свидетельств бытования куртуазной любви не существует. Я же надеюсь доказать, что свидетельства есть – их просто искали не в том веке. – Прим. авт.

8

Лернер Алан Джей – американский поэт, автор либретто к мюзиклу.

Лоу Фредерик – композитор. Мюзикл основан на знаменитой тетралогии английского писателя Теренса Х. Уайта «Король былого и грядущего». – Прим. ред.

9

«Тысяча дней Анны» (Anne of the Thousand Days) – драма режиссера Чарльза Джэрротта, рассказывающая историю Анны Болейн. – Прим. ред.

10

Мит Лоуф (Майкл Ли Эдей, 1947–2022) – американский рок-певец, кино- и театральный актер, автор бессмертного хита I’d Do Anything for Love (But I Won’t Do That) (англ. «Ради любви я готов на всё (но этого я не сделаю)»).

11

Цит. по: Йейтс У. Б. Исследования и переводы. М.: РГГУ, 2008. С. 377. Перевод Г. М. Кружкова.

12

Там же.

13

Грир Жермен – британская писательница и исследовательница, принадлежит второй волне феминизма. «Женщина-евнух» (The Female Eunuch) – самый известный ее труд, затрагивающий проблему сексизма и гендерного неравенства. – Прим. ред.

14

Не могу не вспомнить здесь старый анекдот о британских пилотах времен Второй мировой войны. Один американец говорит: «Мы в Америке ставим женщин на пьедестал». «Хорошая идея, – отвечает британский пилот. – У них так ножки лучше видно». В этом вся суть куртуазной любви – в том, чтобы видеть: от Данте, влюбившегося в Беатриче с первого взгляда, до Белоснежки в стеклянном гробу или Спящей красавицы в башне, ожидавшей подглядывавшего за ней принца, который должен был прорваться к ней через аллегорическую преграду из шипов. – Прим. авт.

15

Цит. по: Кастильоне Б. Придворный. М.: КоЛибри, Азбука-Аттикус, 2021. С. 220.

16

Цит. по: Де Труа К. Ланселот, или Рыцарь телеги. С. 169.

17

Цит. по: Де Труа К. Ланселот, или Рыцарь телеги. С. 169.

18

Там же. С. 172–173.

19

Цит. по: Де Труа К. Ланселот, или Рыцарь телеги. С. 57–58.

20

Сегодня мы, скорее всего, призвали бы его взять себя в руки и успокоиться, однако этот сюжетный ход вполне правдоподобно повторили в голливудском фильме «История рыцаря» (2001) с Хитом Леджером в главной роли. – Прим. авт.

21

См. приложение «Множество лиц Гвиневры». – Прим. авт.

22

Цит. по: Льюис К. С. Избранные работы по истории культуры. С. 22.

23

Отсылка к работе американского литературоведа Стивена Гринблатта «Формирование „я“ в эпоху Ренессанса: от Мора до Шекспира». Главы из книги опубликованы в журнале НЛО, № 1, 1999. Перевод Г. Дашевского.

24

Тот же дисбаланс мог послужить причиной одновременного неприятия женщин и их почитания (правда, лишь белых добродетельных женщин) в неожиданно куртуазной форме, традиционной для Западного мира. – Прим. авт.

25

Цит. по: Райан К., Жета К. Секс на заре цивилизации: эволюция человеческой сексуальности с доисторических времен до наших дней. М.: Ориенталия, 2015. С. 176.

26

Немало подобных отклонений было свойственно установкам церкви. Историк Дьярмейд Маккалок указывает, что церковь, провозгласившая верховенство безбрачия, сама создавала публичные дома и выдавала разрешения на их содержание, основываясь на заявлении Фомы Аквинского о том, что «даже самый великолепный дворец должен иметь канализационную систему, чтобы выжить». Маккалок также утверждает, что на совести якобы соблюдавших целибат монахов – огромное количество гомоэротической поэзии, наводнившей монастыри. «Церковь всегда считала гомосексуальность одним из величайших грехов. Теперь же духовенство открыто этим грехом упивалось». – Прим. авт.

27

Притом история Тристана и Изольды изначально не была связана с легендами о Камелоте: впервые она была включена в Артуриану в «Романе о Тристане» (Le Roman de Tristan) XIII века за анонимным авторством. – Прим. ред.

28

Средневековый цикл трехстиший, которые содержат информацию о валлийском фольклоре, мифологии, истории. Многие из этих текстов включают упоминания короля Артура и других персонажей, важных для истории римской Британии. – Прим. ред.

29

Вот как пишет об этом британская исследовательница Рэй Тэннэхилл: «Если бы какой-нибудь озорной путешественник во времени из XIX века убрал в сторону даму и поставил вместо нее флаг или полк, то средневековый рыцарь, наверное, даже и не заметил бы подмены». – Прим. авт. (Цит. по: Тэннэхилл Р. Секс в истории. М.: Крон-Пресс, 1995. С. 249. – Прим. пер.)

30

Цит. по: Де Труа К. Ланселот, или Рыцарь телеги. С. 6.

31

Там же. С. 5.

32

Генрих считался королем лишь номинально, поскольку был коронован еще при жизни своего отца, Генриха II, но самостоятельно никогда не правил. – Прим. ред.

33

«Мерожис де Портлегез» (Meraugis de Portlesguez) – роман французского поэта Рауля де Удана. – Прим. ред.

34

Цит. по: Жизнеописания трубадуров / сост. М. Б. Мейлах. М.: Наука, 1993. С. 391.

35

Песни Бойерна (лат.). Сборник получил такое название по монастырю Бенедиктбойерн, в котором был найден. – Прим. ред.

36

По легенде, король Артур не умер навсегда, а лишь спит: он проснется, когда Британия окажется перед лицом опасности, чтобы ее спасти. Спящий король, которому суждено проснуться спустя много веков после смерти, – это достаточно частый мотив в фольклоре. – Прим. ред.

37

Цит. по: Песни трубадуров / сост. А. Г. Найман. М.: Наука, 1979. С. 28.

38

Такая милая, такая благодушная и такая откровенная (фр.).

39

Речь шла о союзе с Алисой, сестрой короля Франции. Но и этот союз распался, не в последнюю очередь потому, что Алиса стала любовницей Генриха II – отца Иоанна.

40

Цит. по: Джонс Д. Плантагенеты. Короли и королевы, создавшие Англию. М.: Альпина нон-фикшн, 2021. С. 458.

41

Цит. по: Младшие современники Шекспира / ред. А. А. Аникст. М.: Изд-во Московского университета, 1986. С. 149.

42

Мое единственное желание (фр.).

43

Цит. по: Де Лоррис Г., Де Мён Ж. Роман о Розе. Ростов-на-Дону: ЗАО «Югпродторг», 2001. С. 76–77.

44

Цит. по: Де Лоррис Г., Де Мён Ж. Роман о Розе. С. 138–139.

45

Цит. по: Хёйзинга Й. Осень Средневековья. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2011. С. 564.

46

Цит. по: Алигьери Д. Новая жизнь. Божественная комедия. М.: Художественная литература, 1967. С. 19.

47

Там же. С. 20.

48

Цит. по: Алигьери Д. Новая жизнь… С. 20–21.

49

Цит. по: Алигьери Д. Новая жизнь… С. 77.

50

Там же. С. 99.

51

Цит. по: Петрарка Ф. Письма. СПб.: Наука, 2004. С. 88.

52

Цит. по: Чосер Д. Троил и Крессида. М.: Грант, 1997. С. 20.

53

Как выразился бы философ XVI века Джордано Бруно, «если это и неправда, то это стоило бы придумать». В журналистских кругах раньше о таком говорили, кажется: «факт слишком хорош, чтобы его проверять». – Прим. авт.

54

Мелкие землевладельцы в средневековой Англии, которые вели хозяйство самостоятельно. – Прим. ред.

55

Участники средневекового религиозного движения, которое возникло, как принято считать, в Нидерландах. – Прим. ред.

56

Цит. по: Чосер Д. Кентерберийские рассказы. М.: Наука, 2012. С. 8.

57

Цит. по: Чосер Д. Книга о королеве. Птичий парламент. М.: Время, 2005. С. 9.

58

White (англ. «белая») по-французски – blanche, что соответствует имени герцогини Бланки Ланкастерской.

59

Цит. по: Чосер Д. Книга о королеве… С. 17.

60

Там же. С. 26.

61

Цит. по: Чосер Д. Троил и Крессида. С. 85.

62

Исследователь средневековой литературы Д. В. Робертсон сетовал на нелепость всей концепции куртуазной любви. По ее предполагаемым правилам, – писал он, сознательно доводя идею до абсурда, – мужчинам следовало бы любить чужих жен. Впрочем, это не относится к англичанам, которым изредка разрешалось практиковать это занятие со своими. – Прим. авт.

63

Цит. по: Чосер Д. Кентерберийские рассказы. С. 152.

64

Там же. С. 169.

65

Любовь побеждает все (лат.).

66

Данные о том, давала ли эта легитимизация их детям право претендовать на корону, весьма противоречивы, но на деле практическая политика восторжествовала над правовой обоснованностью, поскольку праправнук Джона и Екатерины стал Генрихом VII. – Прим. авт.

67

Принципиально важно, что публика не высмеивала его, а напротив, восхищалась им, подобно тому как в начале XVII века вызывал восхищение похожий, пусть и менее радикальный персонаж – Дон Кихот. – Прим. авт.

68

В высшей степени, исключительно (итал.).

69

Цит. по: Мэлори Т. Смерть Артура. М.: Наука, 1974. С. 684.

70

Цит. по: Мор Т. Эпиграммы. История Ричарда III. М.: Наука, 1973. С. 125.

71

Там же. С. 125.

72

Цит. по: Жизнеописания трубадуров. С. 400.

73

Цит. по: Мор Т. Эпиграммы… С. 125.

74

Цит. по: Жизнеописания трубадуров. С. 400.

75

История романтической традиции Первомая восходит к Белтайну, кельтскому празднику начала лета, важной дате в календаре ведьм. Вопрос о королевском браке, заключенном с помощью колдовства, вновь попадет на повестку дня во времена Анны Болейн. – Прим. авт.

76

Цит. по: Мор Т. Эпиграммы… С. 126.

77

Цит. по: Мор Т. Эпиграммы… С. 126.

78

Цит. по: Мор Т. Эпиграммы… С. 126.

79

Рыцарское достоинство, которое присваивалось с XII по XVII век. – Прим. ред.

80

Граф Риверс (игра слов строится на созвучии с англ. rivers – реки) – угасший дворянский титул, трижды создававшийся в английской системе пэрства. Впервые титул был введен для Ричарда Вудвилла.

81

Цит. по: Мэлори Т. Смерть Артура. С. 764.

82

Кекстон Уильям (1422–1491) – английский издатель, открывший первую типографию в Лондоне. – Прим. ред.

83

Лоуренс Томас Эдвард (1888–1935) – британский археолог, путешественник, военный, шпион, писатель и дипломат, участник Арабского восстания 1916–1918 годов, направленного против Османской империи. Его судьба легла в основу множества фильмов, самый известных из которых – «Лоуренс Аравийский» (1962) Дэвида Лина с Питером О’Тулом и Омаром Шарифом в главных ролях.

84

Цит. по: Мэлори Т. Смерть Артура. С. 686.

85

Цит. по: Мэлори Т. Смерть Артура. С. 722.

86

Цит. по: Мэлори Т. Смерть Артура. С. 684.

87

Там же. С. 73.

88

От англ. an heir and a spare («наследник и запасной») – вторые по старшинству принцы и принцессы английской королевской семьи.

89

Цит. по: Де Коммин Ф. Мемуары. С. 249.

90

Цит. по: Де Коммин Ф. Мемуары. С. 121.

91

Из стихотворения Джона Скелтона «На смерть благородного монарха, короля Эдуарда Четвертого».

92

Тристана отправляют завоевать Изольду в качестве невесты для его дяди, и он выполняет поручение, несмотря на то что со временем между ними возникают чувства. Можно сказать, что это яркий пример сложных отношений между возлюбленными, с учетом обстоятельств истории. Благодаря средневековым источникам красной нитью сквозь эту книгу вполне могла бы проходить история Тристана (или Тристама) и Изольды, а не Ланселота и Гвиневры. Но вторая пара сегодня известна гораздо больше. – Прим. авт.

93

Красный дракон, или И-Драйг Гох (валл. Y Ddraig Goch) – валлийский символ, присутствующий на национальном флаге Уэльса.

94

Цит. по: Мэлори Т. Смерть Артура. С. 8.

95

Если вспомнить Ричарда III, напрашивается вывод о том, что после битвы при Босворте находки на парковках играют необычайно важную роль. – Прим. авт. (Скелет Ричарда III был найден во время раскопок на парковке в Лестере в 2012 году. – Прим. пер.)

96

В оригинале «чистая», clear, составляет игру слов с графским титулом семьи Елизаветы Clare – Клэр.

97

Цит. по: Бэкон Ф. История правления короля Генриха VII. М.: Наука, 1990. С. 11.

98

Цит. по: Книга песен: Из европейской лирики XIII–XVI веков / сост. А. В. Парин. М.: Московский рабочий, 1986. С. 369.

99

Цит. по: Книга песен. С. 370.

100

Цит. по: Бэкон Ф. История правления короля Генриха VII. С. 15.

101

Там же.

102

Цит. по: Бэкон Ф. История правления короля Генриха VII. С. 251.

103

Позже на допросе Уорбек признался, что был сыном торговца из Турне. Однако многие исследователи продолжают испытывать сомнения на сей счет. В частности, высказывалось предположение, что на самом деле Уорбек был родным сыном Маргариты, хотя более вероятной все же представляется версия о том, что он был внебрачным сыном Эдуарда IV. – Прим. авт.

104

Цитата из письма Перкина Уорбека, обращенного к Кэтрин Гордон, от декабря 1495 года. Источник: https://tudorsdynasty.com/life-love-pretender/

105

Цитата из мемуаров Елизаветы Йоркской. Источник: https://archive.org/stream/privypurseexpens00nicouoft/privypurseexpens00nicouoft_djvu.txt

106

Е. Вудвилл (англ.).

107

Елизавета, дочь короля (англ.).

108

Сесилия, дочь короля (англ.).

109

Утерянный труд, написанный Джоном Скелтоном для будущего короля Генриха VIII. Копия, возможно не полностью совпадающая с той, что была подарена Генриху, хранится в Британском музее. Трактат написан в одноименном жанре «княжеские зерцала» – жанре поучительной литературы для государей, как правило дающей пример благоразумного правителя и образец справедливого правления.

110

Впрочем, Бек был ярым протестантским священнослужителем, чьи собственные предрассудки (а также страсть к разносам) могли придать его переводу излишнюю эмоциональную окраску. – Прим. авт.

111

Цит. по: Роттердамский Э. Философские произведения. М.: Наука, 1987. С. 201. – Прим. пер.

112

Консумация брака – практика, появившаяся в Европе в раннем Средневековье и состоявшая в освидетельствовании первого осуществления супружеских отношений (полового акта).

113

Далекая принцесса (фр.).

114

Классический труд 1509 года по геральдике королевства Португалия, оформленный в виде иллюминированной рукописи, то есть рукописной книги, украшенной красочными миниатюрами и орнаментами.

115

Аналогия с шотландской пословицей Hard work never killed a man – «Тяжелая работа еще никогда никого не убила».

116

Клавишный струнный музыкальный инструмент со струнами, расположенными перпендикулярно клавишам (в отличие от клавесина). Получил распространение в странах Европы в XV – начале XIX века, особенно в Англии в XVI–XVII веках.

117

В настоящей любви (фр.).

118

Идеологический спор, борьба идей, ссора (фр.).

119

Придворный, помогавший монарху в удовлетворении его естественных потребностей и обеспечивавший короля всеми принадлежностями для туалетных нужд. Должность появилась в начале периода правления Тюдоров и была особенно ценной, поскольку позволяла беспрепятственно общаться с королем. Камергер стула становился той персоной, которой король доверял и с которой делился многими секретами.

120

Цит. по: Жизнеописания трубадуров. С. 401.

121

Верное сердце (старофр.).

122

Придворный чиновник, ведавший раздачей милостыни, обычно помощник капеллана.

123

Кастильоне Б. Придворный. С. 219.

124

Цитата из отчета венецианского посла во Франции Марко Дандоло от ноября 1514 года. Источник: https://www.british-history.ac.uk/cal-state-papers/venice/vol2/pp202-213

125

Оскорбление величества (фр.) – преступление, заключающееся в неуважительном высказывании по отношению к монарху или его отдельным действиям.

126

Еще один сын Генриха, родившийся примерно семь лет спустя, тоже умер в раннем возрасте. Если бы кто-то из мальчиков выжил, ход английского престолонаследия мог быть совершенно другим. Но поскольку этого не произошло, именно дочери Марии – Фрэнсис и Элеонора, родившиеся в 1517 и, вероятно, 1519 году соответственно, – рассматривались в качестве альтернативных кандидатур на престол. Фрэнсис впоследствии станет матерью леди Джейн Грей. – Прим. авт.

127

Другой король (лат.).

128

FitzRoy – сын короля. – Прим. авт.

129

Цит. по: Жизнеописания трубадуров. С. 400.

130

Там же.

131

Цит. по: Европейские поэты Возрождения / сост. Е. Солонович, А. Романенко и др. М.: Художественная литература, 1974. С. 463.

132

Придет время / я Анна Болейн (фр.). Орфография автора сохранена.

133

Теперь эту версию, кажется, поддерживают и поклонники Меган Маркл, жены принца Гарри: по их мнению, Анна Болейн – это лишь одна из множества отважных аутсайдерш, пострадавших от британской королевской семьи. – Прим. авт.

134

«Новые люди» – люди незнатного происхождения, чье восхождение к высокому положению стало возможным в эпоху Тюдоров благодаря богатству, удачным бракам и способностям, противопоставлявшим их старинной аристократии, чьи привилегии были обусловлены происхождением.

135

Среди работ Анны де Гравиль – переводы поэмы «Паламон и Арсита», положенной в основу «Рассказа рыцаря» Чосера, и поэмы «Безжалостная красавица» Алена Шартье. – Прим. авт.

136

Женский вопрос, дело женщин (фр.).

137

Цит. по: Уайетт Т. Песни и сонеты. М.: Время, 2005. С. 40–41.

138

Традиционная английская спортивная игра, до сих пор популярная в странах Британского содружества, главная цель которой – подкатить асимметричные шары как можно ближе к небольшому белому шару.

139

Зеленые рукава (англ.).

140

Цит. по: Маршак С. Я. Собрание сочинений в 8 томах. Т. 4. М.: Художественная литература, 1969. С. 68–69.

141

Раньше в публикациях приводились два письма, якобы адресованные Анной Генриху, и одно из них было написано до их бракосочетания: в самых лучезарных выражениях она благодарила Генриха за рекомендацию на место фрейлины в свите королевы Екатерины и выражала «радость, которую я испытываю оттого, что меня любит король, которого я обожаю». Но над этим письмом повисает огромный вопросительный знак (как и над вторым, которое мы рассмотрим в следующей главе). Письмо было опубликовано на итальянском языке историком XVII века Грегорио Лети, который утверждал, что, находясь в Англии, видел оригинал, который был утерян при подозрительных обстоятельствах. Перевод с английского на итальянский и обратно не дает возможность сделать определенные выводы на основе стиля письма, но его подлинность представляется маловероятной. – Прим. авт.

142

По-английски «самец оленя» – hart, звучит так же, как слово heart – «сердце».

143

В оригинале на французском языке употребляется слово parrolle, имеющее значение беседы или обучения. – Прим. авт.

144

Цит. по: Любовные письма великих людей / под ред. Урсулы Дойль. М.: Добрая книга, 2009. С. 18–19.

145

Там же. С. 18.

146

Хозяйка, госпожа, любовница, возлюбленная (англ.).

147

Цит. по: Европейские поэты Возрождения. С. 463.

148

Чистая любовь (лат.).

149

Лев. 20:21.

150

Цит. по: Жизнеописания трубадуров. С. 400.

151

Как выразился Фрейд, «чтобы повысить либидо, необходимо препятствие, и там, где естественные сопротивления удовлетворению оказываются недостаточными, люди во все времена создавали условные препятствия, чтобы иметь возможность наслаждаться любовью». (Цит. по: Фрейд З. Сексуальная жизнь. М.: ООО «Фирма СТД», 2006. С. 207. – Прим. пер.)

152

Инфекционная болезнь неясной этиологии, часто заканчивавшаяся смертельным исходом в течение одного дня с момента появления первых симптомов, несколько раз поражавшая Европу (прежде всего тюдоровскую Англию) в XV–XVI веках.

153

По-английски «самец оленя» – hart начинается с той же буквы, что и имя Генриха – Henry.

154

Цит. по: Линдсей К. Разведенные, обезглавленные, уцелевшие. Жены короля Генриха VIII. М.: Крон-Пресс, 1996. С. 129.

155

Там же.

156

Там же.

157

Там же.

158

Цит. по: Линдсей К. Разведенные, обезглавленные, уцелевшие… С. 130.

159

Архетипический образ, вымышленная героиня литературного произведения, картины, фильма, компьютерной игры; обычно – молодая и привлекательная женщина, терзаемая злодеем или монстром и ожидающая героя, который ее спасет.

160

Эвфемизм, использовавшийся окружением Генриха VIII для обозначения его бесконечных попыток добиться законного развода с Екатериной Арагонской.

161

«Акты и памятники», или Книга мучеников Фокса – исторический труд Джона Фокса (1517–1587), мартиролог, повествующий об истории протестантизма. В книге Фокс пишет о христианских (в основном британских) мучениках с 37 года до начала XVI века.

162

Архиепископ Кентерберийский – духовный глава Церкви Англии в Соединенном Королевстве и духовный лидер англиканского сообщества во всем мире.

163

Цит. по: Мэлори Т. Смерть Артура. С. 684.

164

Беременная (фр.).

165

Цит. по: Жизнеописания трубадуров. С. 400.

166

Одна из цитат, приписываемых Оскару Уайлду.

167

Цит. по: Жизнеописания трубадуров. С. 400.

168

Цит. по: Кастильоне Б. Придворный. С. 274.

169

Племянник Тинна спроектирует поместье Лонглит на границе Уилтшира и Сомерсетшира – один из первых примеров ренессансной архитектуры на севере Европы. – Прим. авт.

170

Ребек – старинный смычковый струнный инструмент с двумя или тремя струнами, предшественник скрипки, получивший широкое распространение в музыкальной практике западной Европы в XIII–XVI веках.

171

Цит. по: Жизнеописания трубадуров. С. 400.

172

Там же. С. 400–401.

173

Королева Анна (лат.).

174

Цит. по: Линдсей К. Разведенные, обезглавленные, уцелевшие… С. 174.

175

Цит. по: Уайетт Т. Песни и сонеты. С. 33.

176

Описательный код, выработавшийся в западноевропейской культуре для записи и описания изображения на гербах и флагах. Блазонирование берет начало из эпохи средневековых рыцарских турниров, когда герольд в сопровождении фанфар должен был выкрикивать имена, титулы, описывать гербы и рассказывать о происхождении и знаменитых предках участников состязания.

177

Нетронутая девственница (лат.).

178

Тайна, загадка (фр.).

179

В заметках на полях около этого стихотворения Маргарита Дуглас также рекомендует: «Забудьте об этом», а Мэри Шелтон возражает: «Это того стоит». Такой обмен репликами звучит очень современно. – Прим. авт.

180

Вид кровавого азартного развлечения с участием быков и собак – бульдогов; пользовалось популярностью в Англии до середины XIX века, впоследствии было запрещено.

181

В силу самого факта (лат.).

182

В результате падения Кромвеля чуть не пострадал и Томас Уайетт, который в следующем году вновь оказался в Тауэре. Обвинение против него основывалось на подозрении в связях с католиками за границей, но реальная подоплека дела могла заключаться в близости к опальному Кромвелю. – Прим. авт.

183

Для любого исследователя истории супружеской жизни Генриха VIII множество женщин с именем Екатерина представляет собой немалую проблему – не говоря уже о замешательстве, которое оно влекло для его собственной психики! Поэтому для обозначения пятой жены Генриха я буду использовать имя Кэтрин (Katheryn), в одном из современных вариантов его написания. – Прим. авт.

184

Вполне вероятно, что именно в отношении явного неодобрения лордом-протектором грандиозной партии его младшего брата в одном из писем Екатерина написала, что ей повезло оказаться с ним в разных местах, «ибо в противном случае, полагаю, мне бы следовало его покусать!» – Прим. авт.

185

Отец Джейн был потомком Елизаветы Вудвилл по линии ее первого брака. – Прим. авт.

186

Одна из английских коронационных регалий. Впервые были включены в число регалий в 1189 году, во время коронации Ричарда I Львиное Сердце. Известные также как «шпоры святого Георгия», они символизируют рыцарство и обозначают роль суверена как главы вооруженных сил. – Прим. авт.

187

В башне Бичем – одной из темниц лондонского Тауэра, где содержались братья Дадли, – на двух фигурках, предположительно вырезанных в стене одним из заключенных, читается имя Джейн. – Прим. авт.

188

Считается, что в честь Марии Кровавой (англ. Bloody Mary) был также назван коктейль «Кровавая Мэри» на основе водки, томатного сока, вустерского соуса и табаско.

189

Цит. по: Кружков Г. М. Избранные переводы. В 2 томах. Т. 1. М.: Терра-Книжный клуб, 2009.

190

Даже в эпоху конституционной монархии некоторые опасения, связанные с брачной судьбой королев XVI века, вновь всплывали на поверхность, когда королева Виктория выходила замуж за Альберта, а будущая Елизавета II сочеталась браком с принцем Филиппом Греческим. – Прим. авт.

191

То же определение, что столетия спустя позволило набожному Горацио Нельсону поклясться на церковной церемонии, что любовь между ним и Эммой Гамильтон всегда была чистой, несмотря на то что она, будучи замужем за другим мужчиной, родила от Нельсона ребенка. – Прим. авт.

192

Цит. по: Кастильоне Б. Придворный. С. 282.

193

Цит. по: Семь веков английской поэзии. Англия. Шотландия. Ирландия. Уэльс. / сост. Е. В. Витковский. М.: Водолей Publishers, 2007. Книга 1. С. 260.

194

Приведено название книги Plowden A. Two Queens in One Isle: The Deadly Relationship of Elizabeth I and Mary Queen of Scots. The History Press, 2013.

195

Традиционная форма самоорганизации адвокатского сообщества в Англии и Уэльсе, четыре адвокатские палаты в Лондоне (Грейс-Инн, Линкольнс-Инн, Миддл-Темпл и Иннер-Темпл), в которых жили, учились и вершили суд барристеры – адвокаты, имеющие право выступать в высших судах.

196

Придворный танец и жанр инструментальной музыки итальянского происхождения, распространенный в Европе в конце XV–XVII веках.

197

Элиот Томас (ок. 1496–1546) – английский дипломат и ученый, одним из первых предложивший использовать английский язык в литературных целях. Не путать с американо-британским поэтом и драматургом Томасом Стернзом Элиотом (1888–1965), более известным под сокращенным именем Т. С. Элиот.

198

Аналогичным образом столетия спустя главной функцией принца Филиппа будет его личная поддержка Елизаветы II: традиционно женская роль, которой, как считается, он изо всех сил старался избежать. И если Лестер сыграл чрезвычайно важную роль в формировании публичной репутации Елизаветы I, Филипп в первые годы правления своей жены подобным образом изменил имидж ее монархии. – Прим. авт.

199

Mutton в английском рифмуется с фамилией Hatton.

200

Властвующий на высоте (лат.).

201

My mind to me a kingdom is. Цит. по: «Былые дни, былые времена». Страницы английской и шотландской поэзии в переводе Евгения Фельдмана. Омск, 2012. С. 33.

202

Владычица Озера, она же Озерная фея, Дева Озера или Леди Озера (англ. Lady of the Lake) – персонаж артуровского цикла; женщина, обладающая магическими силами. В разных версиях легенд она вручала меч королю Артуру, училась магии у волшебника Мерлина, а затем убивала его, воспитывала Ланселота Озерного и уносила Артура на Авалон после смерти.

203

После смерти Карла в 1574 году французский престол унаследовал Генрих, а герцог Алансонский, или Алансон, унаследовал титул герцога Анжуйского. Однако во избежание путаницы я буду продолжать называть его Алансоном. – Прим. авт.

204

Речь идет о Нидерландской революции, которая продолжалась больше 80 лет, с 1566 по 1648 год. Итогом стал Мюнстерский договор (часть Вестфальского мира), который юридически закрепил независимость Нидерландской республики. – Прим. ред.

205

Гладкоствольное фитильное дульнозарядное ружье; первое ручное огнестрельное оружие, получившее массовое применение. Появилось в XV веке в Западной Европе.

206

Цит. по: Кружков Г. М. Избранные переводы. Т. 1.

207

Цит. по: Чосер Д. Троил и Крессида. С. 21.

208

Игра слов строится на созвучии фамилии Рич с англ. rich – богатый.

209

Цит. по: Строфы века – 2 / сост. Евгений Витковский. М.: Полифакт, 1998. С. 701.

210

Сам он записывал свою фамилию и как Рэли (Ralegh), и как Роли (Raleigh); современники использовали более десятка вариантов, включая Роули (Rawlie), что давало чувствительным к словам елизаветинцам простор для разнообразных игр слов, отражавших его грубоватые манеры. «Роли, я слышал много дурного о вашей роли», – пошутил при встрече с ним Яков I. – Прим. авт.

211

В английском языке игра слов строится на созвучии фамилии Rawlie и наречия rawly – грубо, сыро, неловко.

212

От имени Приапа, бога полей и садов и покровителя чувственных наслаждений в древнегреческой мифологии.

213

Игра слов строится на созвучии имени Уолтер с англ. water – вода.

214

Цит. по: Поэты английского Возрождения / сост. Г. М. Кружков СПб.: Наука, 2006. С. 110.

215

Там же.

216

Боудикка (Будика) – предводительница восстания бриттов против Римской империи в 61 году.

217

Бритомарта (Бритомартис) – критская богиня, покровительница охотников, рыболовов, моряков; в греческой мифологии переосмыслена как нимфа, дочь Зевса, любимая спутница Артемиды.

218

В английском языке игра слов строится на двусоставном слове commonwealth – содружество (речь о Содружестве Англии и Ирландии), состоящем из слов common (общее) и wealth (богатство), и словосочетании common woe – общее горе.

219

Мой кузен (фр.).

220

Одно из прозвищ королевы Елизаветы I, данное по имени главной героини аллегорической поэмы Эдмунда Спенсера «Королева фей». Сообщалось, что после поражения Непобедимой армады в 1588 году войска в Тилбери приветствовали королеву криками «Gloriana, Gloriana, Gloriana». Одновременно с этим стал складываться культ личности королевы, широко проявившийся в искусстве и литературе.

221

Начиная с XII века в Европе – длинный и просторный плащ, похожий по покрою на пончо и часто украшавшийся гербом владельца. Рыцари носили сюрко для защиты кольчуги от нагрева солнцем в жаркую погоду, а также для защиты легко разъедаемых ржавчиной колец от дождя и грязи во время плохой погоды и от крови во время сражений.

222

Цит. по: Льюис К. С. Избранные работы по истории культуры. С. 410.

223

Там же. С. 411.

224

Там же. С. 415–416.

225

Там же. С. 410.

226

Цит. по электронному изданию: Жемчужины английской поэзии в переводах Якова Фельдмана: http://poetry_pearls.tripod.com/Poets/Raleigh.htm

227

Цит. по электронному изданию: Английская поэзия: http://eng-poetry.ru/Poem.php?PoemId=19223

228

Цит. по: Поэты английского Возрождения. С. 165–166.

229

Богородица (исп.).

230

Цит. по: Долеман Р. (Парсонс Р.) Рассуждение о наследовании английского престола. 1594 г. М.: Русский фонд содействия образованию и науке, 2013. С. 102.

231

Рэли уже долгое время вел собственную – и прибыльную – каперскую кампанию против испанского судоходства. Даже его путешествие вверх по реке Ориноко в 1595 году было преднамеренным противодействием экспансии Филиппа II в Южной Америке. – Прим. авт.

232

«Маска юности» – своеобразный метод ретроспективного изображения Елизаветы I с лицом 30-летней молодой женщины. Основан на официальном эталоне, который королева выпустила ближе к концу своего правления, приказав придерживаться его всем художникам-портретистам.

233

Настолько глубинная, что она даже стала основой теории – безосновательной, но тем не менее важной, – что Эссекс был не просто суррогатным сыном Елизаветы, напоминавшим ей о Лестере, но и незаконнорожденным ребенком этой пары. – Прим. авт.

234

Пр. 19:23.

235

Цит. по: Гай Дж. Елизавета. Золотой век Англии. М.: КоЛибри, Азбука-Аттикус, 2021. С. 349.

236

Там же.

237

Вероятно, можно даже провести параллель между закатом куртуазных идей и падением уровня почитания монархии, насаждавшегося отцом Елизаветы. Если это соответствовало истине, то это обстоятельство будет иметь огромные последствия в следующем столетии: столетии, в котором сын Эссекса будет назначен главнокомандующим сил Парламента во время Первой гражданской войны в Англии. – Прим. авт.

238

Цит. по: Гай Дж. Елизавета. Золотой век Англии. С. 349.

239

Там же. С. 394.

240

Круглый плоеный воротник из накрахмаленной ткани или кружев, плотно охватывающий шею, атрибут одежды представителей высшего и среднего классов Европы XVI–XVII веков.

241

Цит. по: Гай Дж. Елизавета. Золотой век Англии. С. 392.

242

Я бережно храню в книжном шкафу один томик 1960-х годов, в котором утверждается, что куртуазный влюбленный «принимает детскую или женскую позицию с вуайеристскими тенденциями, осложненными воспоминаниями о порке в детстве». Но, если оставить иронию, имеет смысл помнить, что Андрей Капеллан в один голос с сексологом Хэвлоком Эллисом утверждали, что любовь идет рука об руку со страданием, удовольствие – с болью… а куртуазная возлюбленная – это высший образец суровой материнской любви. – Прим. авт.

243

Цит. по: Гай Дж. Елизавета. Золотой век Англии. С. 436.

244

Личные пристрастия Якова лежали в сфере охоты на колдунов и ведьм и их преследования (естественно, в основном женщин): последнее было характерно как для католиков, так и для протестантов. – Прим. авт.

245

Великий шекспировед Джон Довер Уилсон писал в 1935 году: «Как и многие другие, я считаю, что эта концепция [Гамлета] впервые пришла к Шекспиру на основе карьеры и личности своего покровителя, блистательного, меланхоличного и несчастного графа Эссекса». – Прим. авт.

246

Цит. по: Шекспир В. Трагедии. Сонеты. М.: Художественная литература, 1968. С. 758.

247

Во время рождественских праздников 1594 года, примерно в то время, когда Шекспир, по всей видимости, написал пьесу «Бесплодные усилия любви», студенты-юристы адвокатской палаты Грейс-Инн под покровительством Фрэнсиса Бэкона устроили имитацию суда, участники которого отказывались от общества женщин, точно так же, как это делают мужчины в пьесе Шекспира. – Прим. авт.

248

«Что Тюдоры сделали для нас» (англ. What the Tudors Did for Us) – документальный телесериал 2002 года (Великобритания), в котором рассматривается влияние тюдоровского периода на современное общество.

249

Mills & Boon – британское издательство, образованное в 1908 году и специализирующееся на выпуске книг романтической любовной направленности.

250

Цит. по: Бронте Ш. Джейн Эйр. М.: Манн, Иванов и Фербер, 2023. С. 633.

251

Цит. по: Вулф В. Своя комната. М.: Манн, Иванов и Фербер, 2019. С. 93.

252

Кадок описывал Гластонбери как «неприступное убежище» отчасти благодаря его «болотистой земле» – явлению, не понаслышке известному тусовщикам современного Гластонберийского фестиваля.

253

Гражданская война в Англии (1135–1154) – длительный феодальный конфликт в Англо-нормандском государстве середины XII века, вызванный борьбой за престол после смерти короля Генриха I и известный в английской историографии под названием «Анархия» (англ. the Anarchy).

254

Цит. по: Рескин Д. Сезам и лилии. – М.: Товарищество типографии А. И. Мамонтова, 1901. С. 143.

255

Там же. С. 112–113.

256

Дизраэли Бенджамин – британский государственный деятель, член Консервативной партии Великобритании, премьер-министр Великобритании в 1868 году и с 1874 по 1880 год, писатель, один из представителей жанра «социального романа».

257

На русском языке выходила в издании: Гриствуд С. Игра королев: Женщины, которые изменили историю Европы. М.: КоЛибри, Азбука-Аттикус, 2024. – Прим. ред.

258

Цит. по: Ибн Хазм, Абу Мухаммед Али. Ожерелье голубки. – Москва – Ленинград: Academia, 1933.

259

Симпсон Бесси Уоллис, герцогиня Виндзорская (1896–1986) – с 1937 года супруга герцога Виндзорского, бывшего короля Великобритании Эдуарда VIII. Именно желание короля жениться на дважды разведенной Уоллис Симпсон стало причиной его отречения от престола в декабре 1936 года.

260

На русском языке выходила в издании: Гай Дж. «Мое сердце принадлежит мне»: Жизнь и судьба Марии Стюарт. М.: КоЛибри, Азбука-Аттикус, 2021.

261

Цит. по: Льюис К. С. Избранные работы по истории культуры. С. 432.

Content

Сара Гриствуд
Тюдоры. Любовь и Власть. Как любовь создала и привела к закату самую знаменитую династию Средневековья

Пролог Ристалище, Йорк-хаус, 2 марта 1522 года

Предисловие

Часть I Истоки

1 Кретьен, графиня и капеллан: XII в.

2 Реальная политика и «Роман о Розе»: XIII в.

3 Комедия, Чосер и Кристина: XIV в.

4 Ланкастер: 1400–1461 гг.

5 Йорк: 1461–1485 гг.

Часть II 1485–1525 гг.

6 «Вовсе не покорный»: 1485–1502 гг.

7 «Жениться на той, кого выберет»: 1502–1509 гг.

8 «Сэр Верное сердце»: 1509–1515 гг.

9 «Мое сердце и разум»: 1515–1525 гг.

Часть III 1525–1536 гг.

10 «Возлюбленная моя и друг мой»: 1525–1527 гг.

11 «Наша желанная цель»: 1527–1533 гг.

12 «Самая счастливая»: 1533 – ранняя весна 1536 г.

13 «Запятнанная королева»: апрель – май 1536 г.

Часть IV 1536–1558 гг.

14 «Мое верное, честное и любящее сердце»: 1536–1540 гг.

15 «Сердце мое замирает»: 1540–1547 гг.

16 «Постыдная клевета»: 1547–1553 гг.

17 «Муж может делать многое»: 1553–1558 гг.

Часть V 1558–1584 гг.

18 «Узнать будущего короля»: 1558–1563 гг.

19 «Сытость и пресыщение»: 1563–1575 гг.

20 «Против моей природы»: 1575–1584 гг.

Часть VI 1584–1603 гг.

21 «Песенку ей старую поет»: 1584–1587 гг.

22 «Холодная любовь»: 1587–1590 гг.

23 «Замешательство и противоречия»: 1590–1599 гг.

24 «Привязанность фальшива»: 1599–1603 гг.

Послесловие

Приложение Множество лиц Гвиневры

Благодарности

Примечания и дополнительная литература

Иллюстрации

Примечания