«Маяк только один» — 2. «Маячный мастер»

Эпиграф

'Надвигается ночь, всё чернее и злей,

Но звезду в тучах выбрал секстан.

После жизни на грешной и твёрдой земле

Нас не может пугать океан.

Не ворчи, океан, ты не так уж суров,

Нам причин для вражды не найти.

Милосердный владыка морей и ветров

Да хранит нас на зыбком пути…'

Владислав Крапивин.

'Море ждёт, а мы совсем не там,

Такую жизнь пошлём мы к лешему.

Боцман-я, ты будешь капитан,

Нацепим шпаги потускневшие,

Мы с тобой пройдём по кабакам,

Команду старую разыщем мы.

А здесь — а здесь мы просто лишние,

Давай, командуй, капитан!'

Юрий Аделунг

«…А кто не пьёт? Назови! Нет, я жду!..»

х\ф «Покровские ворота»

Часть первая

«Мы с тобой давно уже не те…» I

Ключ повернулся в скважине — не сразу, а после того, как Казаков поёрзал им туда-сюда, и раза два злобно выматерился. Надо бы вызвать слесаря, сменить замок — а то застрянешь однажды вот так, на лестничной клетке на ночь глядя. Ещё и батарея смартфона сядет, в полном соответствии с законом подлости, он же закон Мёрфи…

Мысль насчёт слесаря, смартфона и известного всем правила была привычной — всякий раз, отпирая входную дверь своей «двушки», Казаков произносил её про себя, словно проверяя на читабельность и выговариваемость. Обыкновение это появилось у него с тех пор, как он, оставив место литературного редактора в загибающемся компьютерном журнале, устроился в Останкино, на студию, занимающуюся озвучкой и дубляжом. Началась эта глава его жизни тринадцать лет назад, в далёком две тысячи одиннадцатом — и вот теперь неумолимо приближалась к финалу. Не слишком, прямо скажем, торжественному — санкции подкосили и без того просевший рынок западной теле- и кинопродукции, а использование ИИ, нейросетей и прочих новомодных штучек для перевода и озвучивания обещали добить его окончательно.

Но сейчас перспектива остаться безработным не волновала Казакова — а ведь это невесело в шесть без малого десятков! Как не слишком беспокоила его безобразная сцена, которую устроил сегодня Саша Котов по поводу срыва записи, сопроводив скандал полным комплектом упрёков, обвинений, угроз пожаловаться начальству и прочих радостей…

Вины Казакова в этом не было ни чуточки — разве что ему можно было поставить в упрёк, что в числе прочих актёров он пригласил для озвучки сериала Олега Мартьянова, совмещающего игру в Малом Театре с работой в дубляже. А так же — с неумеренным употреблением горячительных напитков, по большей части, крепких. И когда Олег стал заикаться перед микрофоном, путая реплики и вынуждая звукооператора то и дело переписывать огрехи, Казаков предпочёл запись остановить — и получил за это всё, что причитается в подобных случаях.

Вообще-то актёров можно понять, уныло подумал он, распуская задубевшие шнурки. Полтора часа записи, каждая минута которых должна была быть оплачена, пропали зря — и каждый из избалованных артистов считал неполученные деньги, потраченное зря время, а главное — проявленное по отношению лично к нему неуважение. И, конечно, никто не собирался спускать это судьбе-злодейке, воплощением которой выступал режиссёр озвучки — то есть он, Пётр Петрович Казаков. Взывать к их здравому смыслу и чувству справедливости не имело совершенно никакого смысла — кого и когда интересовали подобные вещи в актёрской среде?

Шнурки, наконец, поддались. Сентябрь в этом году выдался дождливым, слякотным, намокшие ботинки следовало поскорее поставить на батарею, напихав газет. Но сейчас ему было не до того — настенные часы показывали без четверти девять, ровно через пятнадцать минут разрешится загадка, не дающая покоя уже какую неделю кряду. Он прошёл в комнату, швырнул мокрую куртку на кресло и принялся торопливо стягивать рубашку.

Звонок пронзительно задребезжал. Взгляд на часы — только без двадцати, может, кто-то другой? Соседи там, почтальон, участковый… Нет, почтальоны так поздно не ходят, с соседями он не общается, а участковый… что может понадобиться от него участковому? Вздор, вздор… Черт, даже переодеться не успел, встречает гостя в несвежей майке, выпущенной поверх стареньких треников. Хотя — он же не женщину ждёт, ничего, сойдёт и так…

Казаков ставшими вдруг непослушными пальцами повернул пумпочку запора (почему-то не подумав взглянуть в дверной глазок), распахнул — именно распахнул, а не опасливо приоткрыл, заглядывая в щёлку! — дверь и…

Слава богу, у стены напротив входной двери стоял стул. На него-то Казаков и плюхнулся всей тяжестью своего немолодого тела — когда попятился от возникшего на пороге видения.

Удивительно, но он узнал гостя сразу — словно и не было этих трёх десятков лет. Да их, похоже, и не было для того, кто стоял в дверном проёме — мокрый от сентябрьского дождя, широко улыбающийся, со стеклянным горлышком, торчащим из левого кармана брезентовой старенькой штормовки. А Казаков так и сидел, беспомощно разевая и захлопывая рот, словно извлечённая из родной стихии плотвичка, — не веря, боясь поверить, отчаянно желая поверить своим глазам…

— Корнишоны маринованные. — Казаков прочёл надпись на этикетке и скривился.– Огурцов, что ли не было, обычных, солёных? Знаешь ведь, что я эту кислятину терпеть ненавижу!

Он поскрёб грудь под растянутой майкой-алкоголичкой.

— Не припомню что-то… — гость смотрел на него недоумённо. — Раньше, вроде, закусывал, только в путь! Может ты, того… уже после их разлюбил?

Казаков задумался.

— Верно, лет двадцать назад. Тебя тогда давно уже не было.

— Он с подцепил на вилку крошечный огурчик и вздохнул, демонстрируя покорность судьбе.- Ладно, разливай уже, сколько можно?

— Тебе как — полную, или по справедливости?

Казаков оценивающе посмотрел на полулитровую бутылкус этикеткой «Ржаная». Та была опорожнена почти наполовину.

— Полную. Прояви уважение к хозяину дома. И к пожилому человеку тоже, между прочим…

— Пожилой? Это ты, что ли? — фыркнул насмешливо гость и потянулся через стол. Водка, булькая, полилась в стакан, наполняя его до самой кромки. Гость поднял бутылку, зачем-то посмотрел сквозь неё на лампу, и набулькал себе. Его стакан — такой, же гранёный, вмещающий стандартные двести граммов, — тоже наполнился до краёв и даже с мениском.

— Истинный дзен в том, чтобы разлить поллитру на три полных стакана. — глубокомысленно произнёс гость. — И — не выпить. Ну что, вздрогнули?

— Погоди… — Казаков, до которого начала доходить некоторая неправильность происходящего, выпрямился на стуле. — Это ты что, в своём, как его…

— Зурбагане. — подсказал гость. Стакан он держал на старорежимный манер — четырьмя пальцами, оттопырив мизинец.

— Это ты в своём Зурбагане таким штучкам научился?

— Каким?

Казаков зажмурился, потряс головой. А когда открыл глаза — оказалось, что стакан собеседника налит едва ли наполовину.

…он что, отхлебнуть успел? А, ладно, по сравнению со всем остальным это такая мелочь…

— Вздрогнули. — твёрдо сказал он и поднёс стакан к губам.

В тот день Казаков работал дома — готовил к записи очередной фильм. Разложить реплики по актёрам, проставить тайм-коды, паузы — обычное дело, без которого запись полуторачасового фильма вместо положенных двух — двух с половиной часов может занять все четыре и вымотать нервы всем занятым в ней — от актёров, до паренька-звукача за пультом. Занимало это занятие часа два-два с половиной, в зависимости от плотности текста и качества перевода (руководство студии требовало из соображений экономии пользоваться онлайн-переводом, восполняя машинные косяки на этапе редактуры) и требовало немалой сосредоточенности. И когда в прихожей раздался звонок, Казаков не сразу даже сообразил, что происходит. Домашний телефон в последние годы превратился в элемент интерьера, владелец пару раз ловил себя на мысли, что он, наверное, уже отключён. Скажем — за неуплату. Но, видимо, деньги всё же списывались со счёта, и древний, советских ещё времён аппарат изредка подавал признаки жизни — хотя Казаков уже забыл, когда в последний раз давал кому-нибудь «городской» номер.

Вот как в этот раз. Пластмассовая, цвета слоновой кости, с чёрными кнопками коробка протарахтела, наверное, раз десять, прежде чем он стащил с головы наушники, выбрался из кресла и добрался до прихожей. Несколько секунд смотрел на аппарат — может, раритет передумает и замолкнет? Но тот упрямо выдавал трель за трелью, давая понять, что так просто отделаться от него не удастся. Тогда Казаков вздохнул и покорился действительности — снял трубку с прозрачных пластмассовых рычажков и поднёс к уху.

— Алле?

Это тоже была привычка — когда-то, ещё в студенческой юности он приучил себя отвечать таким вот манером, подражая кому-то из актёров старых, ещё довоенных фильмов. Тогда это почему-то казалось очень остроумным; со временем заблуждение рассеялось, а привычка — вот, осталась, и хорошо известна всем его постоянным телефонным собеседникам.

— Это Пётр Петрович?

Голос был мужской, нестарый, даже не пожилой и… странно знакомый.

— Замечательно! — Казакову показалось, что человек на том конце провода облегчённо выдохнул. — Я-то, признаться, боялся, что ты… вы сменили номер! Мне его в редакции дали, где 'Третий Меморандум выходил… — поспешил объяснить незнакомец.

Мысли неслись в голове косяком — и очень, очень быстрым косяком, состоящим, как минимум, из сайгаков. А то из зебр.

«Так, первое: неизвестный обратился к нему на 'ты», но сразу поправился — значит, не был уверен, что это будет уместно. То есть — они знакомы? Голос-то молодой, а такая разница в возрасте (лет тридцать по ощущениям) предполагает всё же обращение на «вы».

«Второе — оговорка насчёт старого номера. Он, выходит, его знал? Но к чему тогда неумелая выдумка насчёт редакции, где Казаков, если не подводит память, отродясь не оставлял городского номера, а только мобильный? А если абонент знает этот номер — то опять-таки выходит, что они знакомы? Вот и голос…»

— Нет, номер прежний. — ответил он. — А с кем, простите, имею?..

— Вы ведь были когда-то знакомы с неким Сергеем Баранцевым? — на той стороне трубки проигнорировали его вопрос. — Если точнее — в начале девяностых и раньше?

Это был сюрприз — и такой, что Казаков едва не плюхнулся от неожиданности на табурет. Ещё бы он не был знаком с Серёгой! Ближайший друг, товарищ по клубу любителей фантастики, постоянный спутник в парусных походах и вылазках на слёты КСП, разделявший с Казаковым любовь к фантастике и словесным играм («ситуационкам», как они их называли, поскольку не имели представления о западном термине «РПГ»), даже в каком-то коллега смысле…

— Э-э-э… мнэ-э-э… да, конечно, был. А… почему вас это интересует?

Вопрос, как и предварявшие его невнятные звуки, имели одну-единственную цель — потянуть время, понять, что происходит и как на это нужно реагировать. Зачем это понадобилось? Да затем, что Сергей Дмитриевич Баранцев бесследно исчез в далёком девяносто четвёртом — на Белом море, в Кандалакшском заливе, где они годом раньше провели полтора месяца под парусами и на крошечных, заросших кривыми соснами островках. Исчезновение это было странным до крайности — шхуна «Штральзунд» (Казаков, помнится, сам предложил название, позаимствовав его из «Баллады о трёх котиколовах» своего любимого Киплинга) пропала без следа, словно Летучий Голландец! Погода в этот день стояла хоть и ветреная, но вполне приличная, ни штормов, ни смерчей отмечено не было. «Штральзунд», вышедший с Беломорской биостанции МГУ, попросту не прибыл к пункту назначения — к туристическому лагерю на острове Костьян.

Происшествие расследовали, а как же! Только вот не нашли ровным счётом ничего — ни обломков, ни клочка парусины, ни выброшенного на берег спасательного круга. Заключение следствия гласило, что «Штральзунд», заблудившись в тумане, вышел на судовой ход Кандалакшского залива и попал под танкер или сухогруз. Но ведь и тумана в тот день не было! Казаков не поленился раздобыть подробные метеосводки — так, переменная облачность, без осадков, видимость хорошая, дополнительные меры предосторожности не требуются… К тому же, он хорошо помнил и остров и воды вокруг него — чтобы промахнуться мимо Костьяна, миновать Великую Салму и выскочить в залив — для этого Серёга должен был лыка не вязать, чего на памяти Казакова с ним не случалось ни разу. Нет, выпить он был не дурак — но только не у румпеля, на палубе судна, во время плавания не в самых безмятежных водах. Там, где нужен глаз да глаз — иначе охнуть не успеешь, как либо вылетишь на песчаную отмель и застрянешь на ней до прилива, либо проломишь тонкое дощатое днище о топляк или скрывающийся под водой серый каменный лоб, один из тех, что на Беломорье называют лудами…

Тем не менее, дело закрыли, сдали в архив и благополучно обо всём забыли. На дворе стояли девяностые: чеченская война, неотвратимо надвигающийся призрак дефолта, криминальный беспредел, захлестнувший страну — кому было дело до туриста-одиночки, сдуру сунувшегося, куда его не просили? Пропал — и пропал, не он первый, не он последний, другим наука будет… И вот сейчас, тридцать лет спустя, имя Сергея Баранцева прозвучало из телефонной трубки, и кто его произнёс — Казаков не имел ни малейшего представления.

— Это долго объяснять. — прозвучало в трубке. — Сделаем так: я дней через пять-семь буду в Москве. Если ты… простите, вы не против — можно встретиться и поговорить. Если дадите номер вашего мобильника, то я, как приеду, сразу перезвоню, и условимся о встрече. Тогда многие вопросы отпадут сами собой.

Казаков хотел спросить — о чём будет разговор, какие вопросы должны отпасть? — но вместо этого послушно продиктовал номер. На сём телефонный разговор закончился, и все( эти дни он не мог думать ни о чём другом. Хотя — чего волноваться-то? Друг, конечно, даже лучший друг, но уж больно много воды утекло, считай, половина жизни… если не вся. Боль от потери давно утихла, перегорела, остались воспоминания — и вот они неожиданно всколыхнулись. И чего ждать от этой встречи — совершенно непонятно, и это тоже доставляет беспокойство.

Прерванный разговор продолжился сегодня днём, когда нежданный абонент снова дал о себе знать, на этот раз звонком на смартфон. Казаков неожиданно растерялся — настолько, что отказался от предложения встретиться в каком-нибудь заведении и пригласил незнакомца к себе домой. И вот — сидел теперь на табурете, пытаясь как-то примириться с тем, что стоящий на пороге — Серёга Баранцев собственной персоной, ничуть не постаревший за три десятка лет. Он даже одет подходяще — брезентовая мешковатая штормовка — такую же, только покрытую толстым слоем пыли, в жестяных складках, можно выкопать во встроенном шкафу в прихожей. Сколько он её уже не надевал — пятнадцать лет, двадцать?..

— Да я это, я! — Серёга улыбнулся и продемонстрировал хозяину дома бутылку водки. — Не двойник, не загримированный, можешь потрогать!

И, послюнявив палец, мазнул себя по лбу и щеке.

«…как будто это может что-то доказать…» — отстранённо подумал Казаков. Он приподнялся с табурета — ноги держали, но еле-еле.

— Да ты, брат, как я погляжу, совсем спёкся… — озабоченно сказал гость. — Ну, извини, что я без подготовки, пыльным мешком по голове. По телефону объяснять не стал — решил, не поверишь, сочтёшь за дурацкий розыгрыш. А так всё сразу и ясно, верно?

Казаков кивнул — бездумно, бессмысленно. Если кому-то что-то и было сейчас ясно, то уж точно не ему.

— Ладно, в ногах правды нет… — гость огляделся. — Пошли, что ли на кухню? Присядем, как раньше, поговорим, идёт?

Что тут ответить? Только — «дверь закрой на щеколду, и проходи, я сейчас…» — и на ставших вдруг ватными ногах плестись в комнату. Там в стареньком чешском серванте стоят гранёные стаканы — единственно пригодная для такой невероятной встречи тара…

Пока он мыл стаканы (почему-то в ванной), пока протирал их, пока прикидывал наличие подходящей закуски, гость успел развернуть бурную деятельность. Занявшей центральное место на столе бутылке «Ржаной» присоединились две стеклянные банки — с огурчиками и помидорами, — кирпич бородинского, брусок сала в полиэтиленовой упаковке и солидный, коричневой промасленной бумаги, свёрток, от которого по кухне распространялся умопомрачительный аромат.

— Лещ копчёный. — объяснил Серёга. — Они на Онеге во-от такие ловятся, ребята с собой всучили….

И развёл ладони, демонстрируя размер онежских лещей. Выходило что-то очень уж солидно — в свёрток, прикинул Казаков, такое чудище не поместилось бы.

К «Ржаной» тем временем прибавилась ещё одна бутылка — на этот раз «Столичная», ноль-семь.

— Всё. — гость ногой задвинул в угол рюкзак, из которого извлекал всё это великолепие. Тот был под стать штормовке — выцветший, зелёного брезента, с кожаными ремешками и металлическими замочками, слегка тронутыми ржавчиной. — Пива, извини, не взял. Тут, рядом, помнится, был магазин — сбегаем, если душа попросит.

— Он давно закрылся. — машинально Казаков, не отводя взгляда от рюкзака. — Теперь там… а ладно, какая, нахрен, разница!

И уселся на выдвинутый из-под стола табурет.

* * *

Из записок Сергея Баранцева.

'…честно, я восхищаюсь Петром. Совершенно искренне, без малейшей иронии. Окажись я на его месте — к гадалке не ходи, свихнулся бы. Хотя и в его зрачках плеснулось на миг безумие — когда он открыл дверь и увидел, кто стоит на пороге.

Ну а дальше — нас спасло исконно российское средство. Да-да, то самое, крепостью в сорок оборотов, разлитое по бутылкам ёмкостью ноль-семь и ноль-пять литра. А что, существует на подобный случай что-то иное? В реальной жизни, я имею в виду, а не в прекраснодушной фантастике типа «Сильнее времени» глубоко уважаемого мною писателя Казанцева. Его герои наверняка обменялись бы длиннейшими монологами, завершив их чрезвычайно пафосными призывами… к чему? Понятия не имею. Наша беседа (продолжавшаяся, к слову сказать, половину ночи или литр с четвертью, не считая нашедшейся у Петра полупустой четвертинки с коньяком) закончилась именно так, как я и планировал. Немало было оставлено и на потом — фирменный поезд «Карелия» идёт до Петрозаводска чуть больше одиннадцати часов, билеты мы взяли в СВ. Успеем ещё наговориться, причём не напрягая своими бредовыми темами соседей по купе.

Весь следующий день (начавшийся, сами понимаете, далеко за полдень с похода за пивом и чебуреками в ближайший магазинчик — он и правда, оказался не на том месте, что никак не сказалось на ассортименте) мы потратили на сборы. Чемодан на колёсиках с выдвижной ручкой, два битком набитых рюкзака, через плечо — сумка с ноутбуком и сопутствующими аксессуарами, данные с настольного компа перекачаны на внешний диск, лежащий там же… Задраить наглухо оконные рамы и балконную дверь, приоткрытые до наступления октябрьских холодов), старательно закрутить все краны, включая газовый, открутить провода на электрическом счётчике в прихожей — когда ещё мы сюда вернёмся, да и вернёмся ли вообще? Пётр воспринял всё происходящее как должное и охотно согласился с тем, что я сразу взялся раздавать указания. Впрочем — и в «той, другой» жизни я обычно был лидером — если дело, конечно, не казалось литературы или истории, где первая скрипка всегда принадлежала ему…

На часах половина шестого вечера — пополудни, как я привык говорить с некоторых пор. В карманах пачки купюр (набег на ближайший банкомат), по большей части, российских и мелкого достоинства. Смартфон пискнул — «такси… жёлтый „Фольксваген“… номер… прибудет через пять минут…» Из Перова, до Площади Трёх Вокзалов меньше часа, если не застрянем в пробках, поезд Москва-Петрозаводск' отбывает через два с половиной часа, успеем ещё и затариться в привокзальных ларьках пивом и чебуреками. Более подходящая для дальней дороги провизия — варёная, с маслом и укропом картошечка и жареная курица — ждут нас на маленьких станциях где-то за Тверью.

Пётр в последний момент кинулся в комнату, сорвал со стены пластмассовый чёрный футляр с подзорной трубой — мой подарок на двадцать девять лет, незадолго до запланированной поездки на Белое Море — вернулся, перетащил чемодан через порог и на два оборота запер дверь, неудобно зажимая трубу под мышкой. Поправил зачем-то затоптанный плетёный коврик у порога. Смартфон в моём кармане пискнул СМС-кой — машина подана, поторопитесь, господа отъезжающие! Пётр подёргал дверную ручку, вздохнул и повернулся к родному гнезду спиной.

…Ну что, двинули?..

II

Онежская волна валяла «Клевер» с одного борта на другой. Работяга-буксир поскрипывает шпангоутами, потрескивает продольными балками набора, но продолжает исправно стучать стареньким дизелем. На дворе конец сентября, погода вот-вот испортится — небо затягивают низкие свинцовые тучи, насыщенные дождевой влагой, короткие злые шквалы бродят по озеру. Рулевой не сводит взгляда с наветренных румбов, высматривая приближающиеся полосы ряби — чтобы в нужный момент повернуть судно к ней носом. По палубе метлой проходится дождевой заряд, брызги летят из-под форштевня — и всё, шквалик остался позади, а впереди проглядывает между серыми грудами облаков бледное северное небо…

Поезд пришёл в Петрозаводск рано утром, и уже через полчаса они были в порту, задержавшись на несколько минут у местного супермаркета. Там Казаков оставил почти все деньги, не снятые с карточки — они тебе ещё долго не понадобятся, уверял Серёга. Кроме тощей пачки наличных, внутренний карман куртки оттопыривался от полиэтиленового, тщательно заклеенного от сырости скотчем пакета с документами — паспортом, дипломом, военным билетом, трудовой и всем прочим, что никак нельзя было оставить в запертой квартире. Корочки эти, необходимые в той жизни, из которой Казаков бежал сейчас, сломя голову, будут, по-видимому, совершенно бесполезны там, куда он направляется.

Хотя нет, не совсем. Предстоит ещё устраиваться на работу в этот самый природно-исторический (или историко-этнографический, кто их разберёт?) парк, носящий многозначительное название Бесов Нос. Узнав, что ему предстоит поступить туда, и не кем-нибудь, а маячным мастером, Казаков изрядно удивился — разве для этого он оставил не слишком благополучную, но всё же устроенную московскую жизнь ради того, чтобы киснуть в этой забытой богом дыре? Но — выбросил из головы эти мысли, стоило только «Клеверу» оторваться от петрозаводской пристани и выйти на большую воду. Ветер — сырой, стылый, пахнущий рыбой — наполнял его грудь, палуба мягко покачивалась под ногами, холодные брызги то и дело хлестали по лицу… честное слово, он едва сдержал слёзы, когда подумал — сколько же лет он был лишён всего этого? Да, пожалуй, с тех самых пор, как пропал Серёга, то есть года с 1994-го — поездки на Кипр и прочие морские курорты не в счёт, разумеется…

Собираясь, но упаковал самые нужные лекарства в коробку — получилось что-то очень уж много. Ну, а как иначе, если вот-вот стукнет шестьдесят?Серёга, однако, отсоветовал брать их с собой — вот увидишь, говорил он, всё это тебе не понадобятся. А рвать надо не только с прошлыми занятиями и привязанностями, но и с прошлыми недугами. После некоторых колебаний Казаков согласился — решаться так решаться, и будь что будет…

Оксане он тоже звонить не стал. Когда Серёга осторожно осведомился — есть ли у Казакова в Москве женщина? — он лишь скривился и неохотно признал что да, есть… но пусть здесь и остаётся. А он ограничивается посылкой СМС-ки с коротким, ничего не объясняющим прощанием.

Так что — пёс с ним, с отсутствием комфорта, доставки на дом и прочих благ цивилизации! Тягучие, липкие нити, пытавшиеся удержать его, затянуть назад, лопались одна за другой — и с каждой Казаков испытывал прилив сил, словно сбрасывал с плеч, с души сдуру взятый на себя груз — и теперь освобождался, наконец…

На работу, в останкинскую студию он ничего не сообщил — ограничился тем, что набрал Олега Мартьянова, предупредил, что сегодняшняя запись не состоится — и попросил передать, чтобы на него больше не рассчитывали. Ничего криминального в этом не было — студия по жадности директора-владельца работала исключительно по «серой» схеме, без договоров и трудовых, и даже зарплату стали переводить на карточку а не выдавать в конвертах всего года полтора назад. Значит — никому он ничего не должен, а что теперь упомянутому директору придётся спешно искать замену, чтобы не сорвать плотный график озвучек — ну так это ведь не его, Казакова, проблемы, верно?

— И вот здесь ты собираешься меня оставить? — Казаков скептически озирал близкий берег и каменистый мыс, на котором белела свежей краской башенка маяка. — Получше местечка, что ли, не нашлось?

Сергей покосился на собеседника. А ведь тот неискренен –нет в нём ни следа отвращения к онежскому пейзажу, которое он изображает. Не очень-то даже и старается — в голосе знакомые по той, прошлой, жизни интонации, ясно указывающие, что на самом-то деле имеется в виду нечто прямо противоположное сказанному. Нравится ему здесь, вот что — но положение обязывает. И приходится демонстрировать эдакий интеллигентский скепсис, заимствованный из восьмидесятых — когда они, по младости своей и недомыслию принимали подобные штучки за свидетельство широты ума и независимости личности. И неважно, что Сергей видит его насквозь — ноблесс облидж[1], хоть ты тресни!

Вообще-то, отметил в который уже раз Сергей, Казаков стремительно возвращался к манерам их общей молодости — и не заметно что-то, чтобы он этому противился. И хорошо бы это относилось не только к словесной иронии и неистребимому, демонстрируемому по любому поводу скепсису. Да что там –он словно моложе делается, хотя до Зурбагана с его воздухом, словно насыщенным чем-то, исключающим посторонние, принесённые извне недуги (замечено, услышано от мастера Валу и проверено на себе!), ещё очень далеко. Вот что значит вырваться из привычной обстановки, из осточертевшей рутины, отнюдь не способствующей как душевному, так и физическому здоровью…

— Угадал, именно здесь. Вот на этом самом мысу. Видишь, рядом с маяком домик смотрителя — там ты и поселишься! Только сначала заглянем кое-куда — ненадолго, недельки на полторы-две. Отдохнёшь, погреешься на солнышке, заодно и научишься кое-чему полезному. В море, опять же, искупаешься — там оно, считай крымское, или даже средиземноморское, как на каком-нибудь Капри.

На Капри, как и вообще в Италии Сергею бывать не приходилось — в отличие от Казакова, посетившего в конце восьмидесятых Венецию в качестве руководителя подростково-студенческой делегации. Но хорошо помнил, как тот же максим Горький сравнивал средиземноморский климат и море именно с крымскими — да и итальянские пейзажи Айвазовского крепко засели в памяти.

— Это в Зурбагане вашем, что ли? — недоверчиво спросил Казаков. Сергей спрятал усмешку — ему была понятно происхождение этой недоверчивости.

— Там, где ж ещё? А ребята пока приведут маяк в рабочее состояние — электрику подлатают, дизель наладят, ещё кое-что по мелочам… Опять же — надо тебе показать, как там всё устроено. На Бесовом Носу, я имею, не в Зурбагане.

— Да, с ним и так всё ясно. — пробурчал Казаков. — Жопа мира, хотя и довольно живописная — сейчас, осенью. Но я представляю, как тут зимой…

— Не хуже, чем на Валааме. — отпарировал Сергей. — Монахи сколько веков там живут — и заметь, без всякого электричества! А тебе меньше года тут предстоит провести, считай, испытательный срок. Вот увидишь, тебе даже понравится. Прикупим двустволку или там карабин нарезной — будешь зайцев по снегу стрелять, их на Бесовом Носу немеряно. В Зурбагане есть лавочка оружейная — знаешь, какая там роскошь по витринам да прилавкам! Бронза, стволы гранёные сталь, ремни из тиснёной кожи, ложи палисандровые — чисто стимпанк!

Смысл этого термина, очень популярного в двадцать третьем году и почти неизвестного в 1994-м, Сергей уже успел усвоить. Правда, «зурбаганский стимпанк» имел ярко выраженный оттенок произведений Александра Грина и выглядел — во всяком случае, в той своей части, которую успел разглядеть Сергей — куда симпатичнее миров наскоро пролистанных «Машины различий» Уильяма Гибсона, или пановского «Герметикона». И, конечно, лавка «Варфоломей Гизер и сыновья. Товары для охоты и путешествий», что на улице Полнолуния -он нисколько не сомневался, что тамошний антураж сразит старого друга наповал. Был когда-то в их словесных играх такой обязательный элемент: персонаж снаряжается для путешествия в другой мир, тщательно копается в оружейных каталогах (их роль выполняли, как правило, иллюстрированные справочники Александра Жука «Пистолеты и револьверы» и «Винтовки и автоматы», тщательно расписывали походное снаряжение… Теперь это предстояло Казакову в самой, что ни на есть, реальности — и Сергей даже немного завидовал старому другу.

— Тоже мне, Соколиный Глаз, гроза саблезубых сусликов… — буркнул Казаков. Видно было, однако, что идея с охотой ему понравилась. Сергей припомнил, как в 93-м, во время первого визита на Беломорье они расстреляли по большим чёрным бакланам не меньше десятка дробовых патронов — а когда попытались сварить добытую дичь, то оказалось, что эти то ли морские утки, то ли чайки по консистенции напоминают хорошо выдержанную подошву и воняют рыбой.

Нос «Клевера» ткнулся в низкий каменный лоб, возле которого покачивались на волнах лодки-дощанки, облезлая «Казанка» и надувной туристический катамаран со снятой мачтой. И ни одной «реконструкционной» посудины, отметил Сергей — ну да, фестивальный сезон закрыт, все разъехались по домам….

По палубе простучал башмаками Валдис — потащил с полубака на сушу узкие дощатые сходни.

— Эй, пассажиры! — позвал из рубки Врунгель, капитан буксира. — Прибыли, выгружайтесь!

* * *

Из записок Сергея Баранцева.

«…'Амбаркация» — так, кажется, военные моряки называют возвращение десанта на корабли? — прошла не так гладко, как было запланировано. Предполагалось, что нас заберут прямо из Москвы — точнее, с Клязьминского водохранилища, где мне уже случалось однажды появиться после прохождения Фарватера. В тот раз мне помог маячный буй, на который я с помощью мастера Валу настроил «астролябию». В этот раз планировалось нечто подобное — «Квадрант» в точно рассчитанный момент возникнет ниоткуда посреди акватории, где мы уже должны были дожидаться его на прокатной гребной лодке — а дальше, как говорится, дело техники. Вернее сказать — непостижимой магии Фарватеров, действующей, впрочем, не хуже хорошо отлаженного механизма.

Но — человек предполагает, а кто-то другой располагает. Я тупо не успел завершить свои дела к назначенному времени — когда мастер Валу в точном соответствии с нашими договоренностями пугал отдыхающих и любителей парусного спорта своим внезапным появлением посреди водохранилища, я всё ещё торчал в Петрозаводске. Отправляться в Москву, не решив проблемы документов смысла не имело — а латышу Валдису понадобилась на это почти неделя сверх назначенного им же самим срока. Нет, я на него не в обиде — уж больно сомнительные операции пришлось провернуть, — но факт остаётся фактом: я банально опоздал. И пришлось мастеру Валуэру возвращаться в одиночку, терзаясь нехорошими предчувствиями: а вдруг чересчур бойкий ученик всё же решил остаться в своём мире, наплевав на открывающиеся в Зурбагане перспективы?

Но к счастью, был и запасной вариант. Нет, не то, чтобы я изначально ожидал неприятностей, но ведь действия закона Мёрфи ещё никто не отменял, верно? Правда, вариант этот потребовал путешествия по железной дороге до Петрозаводска, а потом — ещё и через Онежское озеро, на «Клевере» (старина Врунгель, которому я отзвонился из Москвы, не подвёл, пригнал свою посудину) до Бесова Носа. Но в этом, пожалуй, был и своё плюс — во-первых, я успел довольно подробно рассказать своему спутнику что, собственно, его ожидает, а во-вторых — он –собственными глазами увидел место, где ему предстояло провести почти весь следующий год. Потому что мой план предполагал, кратковременный визит в Зурбаган — просто чтобы Пётр убедился, что всё это всерьёз и розыгрышами здесь не пахнет — после чего он должен был, пусть и временно, занять место смотрителя восстановленного исторического маяка «Бесов Нос». Нет, Маяка — именно так, с большой буквы — поскольку в дополнение к обычному маячному зеркалу, который как раз сейчас монтируют приехавшие из Петрозаводска техники, нам предстоит установить несколько отражающих пластин, не предусмотренных первоначальным проектом. Эти «апгрейды» (ещё одно словечко, отсутствовавшее в оставленном мной 1994-м!) как раз сейчас заканчивает полировать мессир Безант — владелец лавки редкостей и зеркальной мастерской, что в переулке Пересмешника, самой, наверное, загадочной улочки Зурбагана…

Так что — о ещё одной задержке и речи быть не могло. Мы условились с мастером Валу о том, что если не получится забрать меня в первый раз — он будет появляться на траверзе Бесова Носа в строго определённое время, с интервалом в неделю. И как раз такой контрольный срок должен наступить завтра — так что мы с Петром, переночевав и домике маячного смотрителя, позаимствовали с утра пораньше одну из лодок, покидали в неё наш багаж и взялись за вёсла. И — знали бы вы, какая гора свалилась с моих плеч, когда в утреннем тумане возник силуэт бригантины с распущенными парусами! «Квадрант» шёл наперерез нам, и с полубака приветственно тявкала Кора. Собака первой увидела меня — и теперь виляла хвостом-колечком, звонко, на всё озеро, радуясь долгожданной встрече.

На бригантине — а что это именно бригантина, Казаков убедился сразу, не оставили ни малейший сомнений — кроме капитана, оказалось ещё трое матросов с боцманом. Не слишком много, чтобы управляться с не таким уж обширным набором парусов (Прямые фок, марсель и брамсель, гафельный грот с топселем, не считая положенного набора стакселей и кливеров) — так что капитан — мастер Валу, как представил его Серёга, — обменялся с гостями рукопожатиями, дождался, когда они закинут пожитки в отведённую им каюту и, скупо улыбаясь, приставил обоих к делу. Нет, он не стал загонять новоприбывших по лесенка-мантам на реи (чего Казаков в какой-то момент всерьёз опасался), а отдал под команду боцмана — невысокого, коренастого типа, сложением и манерами напоминающего жизнерадостного орангутанга, и столь же огненно-рыжего. Тот поприветствовал новых подчинённых длинной тирадой, из которой Казаков не понял ни единого слова, и быстро расставил их по работам — Казакова тянуть снасть, которую тот после некоторых колебаний определил, как грота-шкот, а Сергея — на полубак, управляться с летучим кливером.

Матросская наука показалась Казакову не слишком сложной — во всяком случае, поначалу, когда от него потребовалось тянуть концы, попадая в ритм, отсчитываемый боцманом на незнакомом языке, да крепить их на кофель-нагельных планках. Наверное, когда погода испортится, новоявленным палубным матросам придётся тяжелее — но сейчас всё было просто замечательно. «Квадрант» весело бежал в крутой бакштаг, четырёхбалльный ветер (согласно шкале Бофорта — удлиненные волны, испятнанные то тут, то там кучерявыми барашками) круто выгибал паруса, в порывах заставляя судно крениться так, что планширь чертил по воде, а бушприт то склонялся к самым волнам, то задирался выше линии горизонта. Казакову вдруг мучительно захотелось забраться в натянутую под бушпритом сетку — и любоваться форштевнем, с шорохом режущим воду, не обращая внимания на сыплющиеся дождём брызги. Он даже повернулся к Серёге, чтобы спросить позволения — но в этот самый момент капитан Валуэр оторвался от странного, напоминающего старинную астролябию приспособления из тёмной полированной бронзы и каркнул: «Пора»! Приготовиться, входим в Фарватер!

Все, кто был на судне, от этого слова напряглись, посуровели, а собачонка кора опрометью кинулась по трапу в каюту — надо полагать, уже знала, что это означает. Казаков покосился на Сергея — старый друг замер, вцепившись обеими руками в грота-шкот, на скулах его вздулись желваки, серые глаза налились тревожной сталью. Тогда он поискал глазами маяк на Бесовом Носу — но нет, ни зеркальных вспышек, ни таинственных огней, про которые рассказывал Серёга, описывая свои путешествия но Фарватерам, там не наблюдалось. Он совсем уже поинтересоваться, в чём дело и к чему, собственно, надо приготовиться — как вдруг вспомнил, что маяк пока не приспособлен к выполнению этой таинственной функции, а вход на Фарватер мастер Валу искал, видимо, как раз с помощью этой самой «астролябии». Казаков испытал мгновенное облегчение (всё же соображаю, рановато ещё говорить о маразме!) и тут его — их всех, вместе с бригантиной, собакой Крой и орангутаноподобным боцманом — накрыла тьма.

Органы чувств отказали все и сразу — словно при какой-то невиданной контузии, взрыва, только не гремяще-огненного, а непроницаемо-чёрного, напоенного ледяным холодом, отрицающим саму возможность жизни, тепла, света… Казаков не успел испугаться этой внезапно накатившей мертвенной волны — как она уже схлынула, отпустила, осталась за кормой, словно её и не было вовсе. Вместе с ней не стало ряби на онежской воде, Большого и Малого Гольцов плоских, одетых низким кривыми лесом нашлёпок на поверхности озера. Не стало свежевыкрашенной в белый цвет башенки маяка на каменном кончике Бесова Носа и даже серенького осеннего неба.

Зато ветер стал сильнее — задул до шести баллов, точно в фордевинд, отчего «Квадрант» занесло кормой вперёд и едва не положило на подветренный борт. Казакову, как и всем остальным,, вмиг стало не до творящегося вокруг катаклизма — свирепый рык Валуэра перекрывал свист ветра возле втугую выбранных снастей стоячего такелажа; жёсткие концы рвались из рук, в кровь обдирая непривычные, чересчур мягкие для такой работы ладони московского интеллигента, да гулко хлопало над головой полотнище грота.

— Шкот! Шкот перекинь на другой борт! — заорал Серёга. Казаков очнулся и принялся распускать снасть. Огромный трапецевидный парус вот-вот готов был треснуть по шву под напором шестибалльного ветра. Гик (длинная, толстая жердь, удерживающая нижнюю кромку) едва не выгибалсяь, и теперь требовалось освободить его, дать упереться в ванты, снимая с дерева опасную нагрузку. Валуэр надсадно орал на своём языке, подгоняя зазевавшегося новичка — петлю шкота, как назло, закусило и Казаков, матерясь на чём свет стоит и в кровь сбивая измученные пальцы, высвобождал клятую снасть,

И вдруг всё кончилось — разом, вдруг. Неподатливый шкот петлями обвивал точёные дубовые нагели; бригантина выровнялась и шла теперь на ровном киле; матрос, резво вскарабкавшийся на грот-мачту, ловко притягивалк гафелю смотанный топсель. Ещё двое, разбежавшись по обе стороны от фор-марса, уперлись ногами в ниточки пертов и подбирали полотнище паруса к рею, крепя образовавшиеся складки кусками канатов, пропущенных, на манер завязок, сквозь парусину — как бишь их, риф-сезни? Да наплевать, потом у Серёги можно спросить, если понадобится… Казаков оторвал взгляд от окровавленных, ободранных пальцев и обозрел окружающее пространство.

А посмотреть было на что. Бригантину несло вперёд по прямой, как стрела, морской дороге — не по дороге даже, а по тоннелю, края которого, исчерченные строчками волн и испятнанные пенными барашками, сначала плавно, а потом всё круче и круче загибались вверх. Где-то там, в вышине они сливались с полосами облаков, летящих по вогнутому на манер трубы небосводу. И во всём мире не осталось больше ничего, кроме этой великанской трубы, ряби волн, переходящей в рябь облаков и заунывного свиста в стоячем такелаже «Квадранта».

— Мы на Фарватере! — крикнул прямо в ухо Серёга. Когда он успел подойти, Казаков не заметил. Теперь взгляд его был прикован к ослепительной точке, вспыхнувшей в дальней перспективе тоннеля, там, куда был уставлен бушприт бригантины. самом кончике бушприта. Точка разгоралась, то переливаясь всеми цветами радуги, то производя, подобно маяку, последовательные серии вспышек. Да это же и есть Маяк, сообразил вдруг Казаков — тот самый, Истинный, он же единственный, и прямо не него идёт сейчас «Квадрант»…

Раз поймав точку Маяка глазами, было очень трудно отвести взгляд — да ему и в голову не пришло делать такое. Всем своим существом Казаков стремился навстречу её острым, колючим лучам, а остальное мироздание, включая время (сколько его прошло — секунды, минуты, дни?), потеряло всякое значение — остался только этот неистовый, пронзающий всё существо свет.

Мир снова изменился — и снова вдруг. Вихревые стены вдруг отпрянули в стороны, разошлись гигантским амфитеатром и растаяли, открывая взору простор и изломанную линию недалёкого берега. Ветер как-то сразу стих — теперь он не завывал, а едва слышно посвистывал.

— Готово дело! — заорал Серёга. — Вот он, Зурбаган, гляди, приехали!

Ему ответил заливистый лай — собака Кора выбралась из своего убежища и, запрыгнув на крышу рубки, приветствовала высокое небо с бегущими в невозможной синеве барашками облачков, морской простор, широкая гавань, вся в лоскутках парусов. Лес корабельных мачт у невидимых отсюда пристаней — а за ними проглядывает белый, с черепичными крышами город, удобно устроившийся между двух сползающих к морю горных отрогов.

[1] французскийфразеологизм, по смыслу — «положение обязывает»

III

«Сколько раз я возвращался в Зурбаган — а всё никак не могу привыкнуть. К тому, как расступаются внезапно сотканные из волн, ветра и облаков стены, как распахивается перед бушпритом гавань со стоящей на утёсе величественной башней Истинного маяка. Участок акватории, на котором мы оказываемся всякий раз, специально выделен для таких как мы 'гостей» — здешние правила требуют от любого оказавшегося здесь судна как можно скорее покинуть «зону прибытия» — во избежание столкновения со следующим визитёром. «Зона отбытия» располагается милях в трёх мористее, в сторону островной гряды, запирающей гавань с юго-востока. Там тоже всё строго — коридор, по которому должно двигаться покидающее Зурбаган судно, тоже ограничен бело-красными бакенами, на которых в тёмное время суток зажигают масляные фонари.

Занимается этим особая портовая служба, набранная компания из двух-трёх десятков мальчишек. Они снуют по акватории в гребных лодочках, на корме которых установлены большие решётчатые лампы, подливают масла в бачки бакенов и запаливают по вечерам от этих ламп фитили бакенов. Утром тушить их не надо — порции масла всякий раз рассчитаны так, чтобы лампы гасли, когда солнце разгонит предрассветные сумерки и в «иллюминации» больше не будет необходимости.

Себя это пацаньё называет «фитильщиками» (в отличие от фонарщиков, отвечающих за уличное освещение) и носит как отличительный знак своего «цеха» оранжевые, цвета огня, рубашки, украшенные метровым отрезком бакенного фитиля — широкой, в два пальца, полосой, сплетённой из хлопчатобумажных нитей, которую они повязывали на плечо на манер аксельбанта. Когда я, в самый первый свой визит в Зурбаган, впервые увидел «фитильщиков» — то сразу вспомнил и форму барабанщиков свердловского отряда «Каравелла», и мальчишек-факельщиков из «Ночи большого прилива». В «той, другой» жизни я немало пообщался со студентами, ведущими разновозрастные ребячьи отряды, даже походил с ними под парусами — а у этой братии книги Крапивина были, считайте, настольными.

Но сейчас в огнях не было необходимости. Судя по часам в капитанской каюте, постоянно выставленным по зурбаганскому времени, день едва перевалил за два часа пополудни. Мастер Валу привычно вывел «Квадрант» из «зоны прибытия» и повернул в сторону прохода в брекватере — узком, насыпанном из булыжников, моле, защищающем внутренний рейд. У прохода чернел громоздкий утюг броненосца «Хассавер», флагманский броненосец Гросс-адмирала Брена ван Кишлерра. Сам адмирал тоже на борту — вон, под гафелем полощется на ветру его личный вымпел. Броненосец тяжко лежит на поверхности воды — высоченные борта сильно завалены внутрь, массивные орудийные барбеты далеко выступают по углам бронированного каземата, на несуразно длинном таране устроило посиделки семейство крупных серых чаек. Три мачты, несущие полное парусное вооружение, низкие мостики, зачехлённые револьверные пушки на палубе, единственная низкая, широкая, сильно сплющенная по бокам труба — обликом своим «Хассавер» напоминал рангоутные французские броненосцы конца девятнадцатого века, вроде «Кольбера» или «Редутабля». Я не раз давал себе слово выяснить — а не они ли и послужили прототипами для флагмана ван Кишлерра — но всякий раз благополучно забывал.

Вот и сейчас меня интересовал не столько броненосец, а совсем другой корабль, мореходная канонерская лодка «Гель-Гью», на которой несёт службу родная племянница адмирала Зирта Кишлерр — особа взбалмошная и успевшая доставить мне некоторое количество проблем. Но, сколько я ни шарил по внутреннему рейду линзами сорокакратного бинокль (японского, дорогущего, с азотным наполнением, приобретённого в Москве, во время недавнего визита) — канонерки обнаружить так и не смог. Пётр, кстати, тоже присоединился ко мне — состроил каменную физиономию (гляди ты, не разучился за тридцать-то лет!), извлёк из футляра подзорную трубу, раздвинул — и теперь изображает из себя капитана Блада, хотя, как по мне, более смахивает на Паганеля…

Похоже, «Гель-гью» в Зурбагане нет. Может, повезло, и сейчас она вместе с упомянутой особой отправилась в дальний океанский поход? Возможно, несёт стационерную службу где-нибудь в Лиссе, в Дагоне, а то и ещё лучше — в одном из тех «Внешних Миров», где у Зурбагана имеются постоянные торговые представительства… Увы, надежды на это мало — канонерка приписана к флотилии, охраняющей Маячную Гавань, и вряд ли могла надолго оставить свой пост. А ведь хорошо было бы! Сейчас мне — нам, если уж на то пошло! — совершенно ни к чему дополнительные сложности, которые так и вьются вокруг этой бедовой девицы…'

— Мало? — сочувственно осведомился Сергей.

Друг был прав. Поданную им фляжку — маленькую, плоскую, оловянную, такую, чтобы с лёгкостью умещалась в заднем кармане брюк — хватило лишь на два глотка, да и те чересчур уж скромные.

— А тебе на моём месте хватило бы? — огрызнулся Казаков.- Говорил же ещё в Петрозаводске: давай водкой затаримся на дорогу! А ты заладил: там возьмём, да там возьмём… Ну и где здесь её брать?

Спутник ухмыльнулся.

— Вообще-то отсюда до «Белого Дельфина» минут десять ходу, а то и меньше. Белый Дельфин' — это таверна такая…

— Помню, ты говорил…- Казаков потряс над открытым ртом фляжкой. — Пусто, чёрт… — Кажется, там ещё Александра Грина кто-то вспомнил?

— Да, сама хозяйка таверны, тётушка Гвинкль и вспомнила. Знаешь, какой грог она варит? Закачаешься…

Казаков вернул фляжку владельцу и некоторое время смотрел по сторонам. Сергей не прерывал процесс — понимал, что сейчас старому другу надо как-то устаканить творящийся в голове кавардак.

А посмотреть тут было на что. Гавань, вернее, её внутренний рейд, отгороженный от большой воды брекватером, более-менее соответствовал описанию, данному Грином –восхитительно грязна, пыльна и пестра; в полукруге остроконечных черепичных крыш и набережной теснилась плавучая, над раскаленными палубами, заросль мачт; гигантскими пузырями хлопали, набирая ветер, паруса; змеились вымпелы.

Вдоль пирса, на котором друзья устроились вместе с выгруженным с «Квадранта» багажом, стояли десятки кораблей — шхун, барков, пароходов, каких-то и незнакомых посудин с двуногими мачтами, многоярусными надстройками и рядами вёсельных ортов над самой водой. По тянущейся вдоль пристаней улице сновали гружёные повозки, бегали грузчики с тележками и ручной кладью. Прохаживалась туда-сюда пёстрая публика, от оборванных матросов до прилично одетых горожан обоего пола, выстроился ряд домишек. Их узкие, двух- реже трёхэтажные фасады смыкались, не оставляя между домами ни малейшей щёлочки, трубы на остроконечных крышах дымили почти вровень с марсами стоящих у пристани кораблей.

Казаков помолчал, прислушиваясь к своим ощущениям, и помотал головой.

— Грог, говоришь? Нет, это мимо. Сейчас бы чего покрепче, а местный колорит оставим на завтра.

«На завтра» — в этом и заключалось сейчас то, что не давало ему покоя. Оказаться в чужом городе или в чужой стране — подобным москвича, выходца из 2024-го года удивить трудно — но сейчас-то он в самом настоящем другом мире! И то, что он выглядит местами знакомым, местами же чужим, загадочным, никак не добавляло Казакову душевого спокойствия. Легко сказать — «оставим на завтра»… а что будет, завтра-то? Конечно, именно водка (ну, или любой достаточно крепкий горячительный напиток) была в такой ситуации жизненной необходимостью.

— Тогда ром. — предложил Сергей, уловивший смысл душевных терзаний спутника. — Чёрный, не хуже ямайского — шестьдесят оборотов гарантировано!

— Другое дело! — Казаков оживился. — Ром подойдёт. Только вот это… — он с отвращением поддал ногой чемодан, — с собой тащить прикажешь? Ещё и сопрут, знаю я эти таверны…

— Зачем? — удивился Сергей. — Попросим мастера Валу отправить багаж ко мне на Смородиновый, а сами — к тётушке Гвинкль.

— Ну, как скажешь. — Казаков стёр с пластикового бока чемодана след подошвы.– Договаривайся тогда и пошли, покая тут совсем крышей не поехал…

Он дождался, пока Сергей обменяется несколькими фразами с капитаном «Квадранта» (разговор шёл на местном языке, но по жестикуляции набежавшего рыжего боцмана Казаков догадался, что речь идёт об их багаже), поднялся, кряхтя, с монументального чугунного кнехта, вкопанного в землю у края пристани, и вслед за спутником пошёл вдоль по улицы. Она носила оригинальное название «Припортовая», и Казакову приходилось внимательно смотреть под ноги, чтобы не вляпаться в следы жизнедеятельности местного общественного и грузового транспорта. Раза два он едва не полетел с ног — булыжники, которыми была вымощена улица, были округлыми, выпуклыми, разного размера, отчего каждый шаг приходилось рассчитывать, чтобы не споткнуться самым унизительным образом. Передвигаться непринуждённо по таким мостовым — это особое искусство, к которому Казаков в последний раз прибегал в начале нулевых, в Риге — или там камень был всё-таки тёсаный?

— Может, подыщем тебе трость? — предложил Сергей. — Такую, знаешь, чёрного дерева, с костяной рукояткой. Есть тут подходящая лавочка — там и трости с клинком имеются, и даже с фляжкой в шафте!

— Где-где? — не понял Казаков.

— В шафте. Это так палка у трости называется. Её делают полой, а внутри — либо шпажный клинок, либо фляга, либо ружейный ствол, однозарядный. Что захочешь, то и сделают, здесь это не проблема.

— Обойдусь как-нибудь. — буркнул, подумав, Казаков. — Я что, по-твоему, инвалид? Просто непривычно, вот и спотыкаюсь.

— Да причём тут — инвалид, не инвалид? — искренне удивился спутник. — Здесь вообще в обычае ходить с тростями. И, кстати, шляпу носить тоже придётся, если не хочешь выглядеть прислугой или городским оборванцем!

Казаков огляделся. Действительно, попадавшиеся навстречу мужчины — из тех, что посолиднее, немолодого возраста — были все до одного с двумя упомянутыми аксессуарами.

— Ну, надо, так надо. — ответил он. — Я что, спорю? Только сначала заглянем в этот твой «Белый Дельфин». Соловья баснями не кормят — помнишь такую присказку?

— И не поят тоже! — весело отозвался Сергей. — Так мы уже пришли, неужели не видишь?

И показал на деревянную, ярко раскрашенную вывеску, изображающую белого дельфина на фоне аквамаринового моря. Дельфин озорно ухмылялся и махал плавником, завывая клиентов в полуподвал, где и располагалось заведение. В левом плавнике он сжимал здоровенную кружку с пышной шапкой пивной пены.

— Деньги-то у тебя есть? — осведомился Казаков. — На халяву тут вряд ли нальют…

— Есть, а как же! — Сергей продемонстрировал собеседнику небольшой, многозначительно звякнувший мешочек. — Только, уж прости, карточки здесь не принимают, да и купюры тоже не в ходу. Платить будем по старинке, звонкой монетой.

Казаков вздохнул и принялся спускаться по стёртым каменным ступенькам.

Когда они выбрались, наконец, из «Белого Дельфина» — если верить настенным часам, проведя в заведении не меньше трёх часов, — Казаков уже иначе смотрел на происходящее вокруг. Дело, наверное, было в самой таверне, в её в обстановке, напоминавшей интерьер ресторанчиков, оформленных в смешанном стиле одесского «Гамбринуса» и «моряцких» забегаловок где-нибудь на набережной Сочи. Сколоченные из цельных дубовых досок столы и скамьи; кружки, глиняные, оловянные, стеклянные, которые шустрые мальчишки в белых фартуках наполняли по первому знакуэлем, сидром или рубиново-красным вином. Монументальный, занимающий половину стены очаг, где на жаровнях и в глиняных горшочках жарились, запекались, тушились на угольях разнообразные деликатесы, по большей части морского происхождения. Сваленные в углу огромные корзины, из которых капала на дощатый пол вода и свисали пучки влажных водорослей, ясно свидетельствуя, что рыбы, креветки и прочие морские гады изъяты из естественной среды обитания не далее, как сегодня утром. Закопченные толстенные балки под потолком походили на бимсы, поддерживающие палубы старинного парусника — а может и не старинного вовсе, а одного из тех, мимо которого они недавно прошли. С балок свисали рыболовные сети, оплетённые канатами стеклянные шары-поплавки и чадящие масляные светильники' — от них потолок местами стал бархатно-чёрным.

Явившаяся на зов хозяйка заведения предложила принести раздвижную ширму, чтобы гостям (Казаков машинально отметил, что его спутника в заведении, похоже, неплохо знают) не мешали прочие посетители. Они были под стать антуражу: не курортники, с любопытством пялящиеся на экзотику, не наскоро перекусывающий офисный планктон — рыбаки, матросы, молодые люди в форме с якорьками и золочёными шевронами, горожане, рассматривающие за чашечкой кофе газеты, все сплошь на незнакомых языках…

От ширмы друзья отказались — народу в заведении было немного, говорили посетители тихо, кружками по столам не стучали. Время шумного застолья, как пояснил Сергей, настанет позже, с закатом солнца — тогда на низком подиуме возле очага появится скрипач, смахивающий на чернявого одесского грека, как их описывал Куприн.

На стенах заведения, так же густо закопченных чадом масляных ламп, дымом из трубок и очага, висели морские пейзажи. А на самом месте Казаков заметил портрет мужчины в капитанской фуражке, с длинным, лошадиным лицом — после недолгого колебания он опознал в нём Александра Грина.

Меню «Белого дельфина» тоже не преподнесло особых сюрпризов. Тётушка Гвинкль (она сама взялась их обслуживать, подтверждая догадку Казакова) выставила на стол большое деревянное блюдо, полное жареной рыбы вроде черноморской барабульки, и второе такое же, но с овощным рагу. Всё это великолепие гармонично дополняли глиняные кружки «капитанского» эля ёмкостью, как тут же объяснил Серёга, в пинту. Под жареную рыбу и рагу они не заметили, как употребили по три, не меньше таких пинт — эль, содержащийся в них был обильно сдобрен корицей и имбирём. И когда Сергей потребовал, наконец, рома — Казаков отнёсся к этому без прежнего энтузиазма. Но — покорно подставил свою стопку, толстого, мутно-зелёного стекла, очень тяжёлую.

Ром оказался хорош — ароматный чрезвычайно крепкий. К нему полагался большой оловянный кофейник с чёрным обжигающим кофе и ещё одно блюдо, заполненное блюдо чем-то, напоминающим восточные сладости — во всяком случае, коричневые, густо посыпанные корицей ломтики пахлавы Казаков опознал вполне уверенно.

Это всё футуршок, упрямо повторял Казаков, шагая по мостовой. И даже не «футур…» — ведь оказался он не в будущем, а… тьфу, даже термина подходящего не подобрать!. Конечно, попаданческая литература подбрасывала порой и не такие сюжеты — но кто, скажите на милость, воспринимал их всерьёз? Они проходили по той же категории вероятности что маги, эльфы и прочие Белые Ходоки, которых наплодили авторы, работающие в жанре фэнтези. Почитать — можно; помечтать, пофантазировать — да сколько угодно; поиграть, неважно, на компе ли, в полевой ли ролёвке — с полным вашим удовольствием, если найдётся достаточное количество подвинутых на той же теме. А вот вообразить себе реализацию подобного сценария — нет, не получалось. Всё сводилось к железобетонному «этого не может быть, потому что не может быть никогда» — и неважно, идёт ли речь о маге с Кольцом Всевластья, или о пожилом неудачнике, очнувшемся внезапно в теле самого себя, но пятнадцатилетнего. Этот изначальный посыл априори нёс могучий заряд нереальности, перечеркивающий сколько-нибудь рациональное отношение к сюжету. Оставалась, правда, лазейка в виде альтернативной истории, сакраментального «а что было бы, если?..» — но это уже на любителя. К числу которых Казаков тоже относился — правда, в разумных пределах. Без фанатизма.

Но сейчас-то речь не о вероятностях и не о реализуемости той или иной фантазии — нет, тут всё по-настоящему! И даже объяснение происходящему имеется, и вполне… если не логичное, то последовательное. Чем, в конце концов, Фарватеры и Маяки хуже Звёздных Врат, тахионно упакованных червоточин, или, скажем, сигма-деритринитации? Да ничем, те же уши, только в профиль. Вот и футуршока, обещанного авторами попаданческих и иных-прочих книжек не случилось… то есть, он случился, но в каком-то странном, урезанном виде — за что отдельное спасибо таверне «Белый дельфин», её посетителям, гостеприимной хозяйке. А так же Серёге Баранцеву который вместо того, чтобы провести его по улицам Зурбагана, где чужеродность, «инакость» выглядывает из каждой подворотни, переплетаясь с чем-то знакомым чуть ли не с детства — взял, да и затащил спутника в питейное заведение, где дал прийти в себя и осознать произошедшее в более-менее привычной обстановке. Ну а дальше сделал своё дело чёрный покетский ром, который до некоторой степени примирил Казакова с тем, что с ним произошло. Улица Полнолуния, по которой они шагали, теперь казалась ему знакомой, даже до некоторой степени родной — и фонарщики с их лесенками, и совершенно парижские фиакры, словно сошедшие с полотен импрессионистов, и даже вывески на незнакомом языке. Сергей на ходу изображал из себя гида: вот это оружейный магазинчик, лучший в Зурбагане; дальше, в половине квартала — поворот в Переулок Пересмешника (в его глубине Казаков разглядел загадочный зеленоватый свет) а в этом домике (два этажа, два окошка по фасаду и острая, вытянутая вверх крыша) лавка менялы… Ещё через три дома держит ателье очень приличный портной,имей в виду, может пригодиться…

Через два квартала они свернули с улицы Полнолуния и некоторое время поднимались по крутым переулкам в гору, на террасы Верхнего Города. После нескольких хаотических поворотов (в какой-то момент Казакову показалось, что они пересекают улочку, по которой только что прошли), Сергей остановился перед ажурной оградой крохотного палисадника.

— Смородиновый переулок, дом четыре. — сказал он, распахивая перед спутником низкую, едва по пояс, калитку. — Хозяйку зовут матушка Спуль, постарайся произвести на неё хорошее впечатление. Нам здесь жить, имей в виду…

Дожив до сорока лет, Казаков не раз мечтал о таком вот жилье — в стиле квартиры Шерлока Холмса на Бейкер-стрит из известного советского сериала. И чтобы непременно с эдакой миссис Хадсон — её здесь заменяла матушка Спуль, действительно очень напоминающая Рину Зелёную в роли миссис Хадсон. Сергей шёпотом сообщил спутнику, что хозяйка дома была вдовой капитана дальнего, отчего Казаков проникся к ней небывалым уважением.

Любопытно, что всякий раз, когда он представлял себе эту гипотетическую квартиру — то место «доктора Ватсона» всегда занимал именно Сергей Баранцев. К тому времени он уже около десяти лет числился пропавшим без вести, так что можно было давать волю воображению, лепя из потерянного друга подходящий образ. И вот, на тебе: и Серёга здесь, и дом в точности (ну хорошо, почти в точности) такой, как грезился ему в Москве…

Посланец мастера Валу, доставивший багаж, передал домохозяйке записку с предупреждением о новом постояльце — так что, когда они добрались-таки до Смородинового переулка, всё было приготовлено к его, Казакова, заселению. Пунш, который матушка Спуль поставила на столик в их гостиной оказался выше всяких похвал (тёмное крепкое пиво, лимонный сок, сахар, пряности, имбирь)… застеленные постели ждут в спальнях — отдельных, каждая с небольшим камином и мансардным окошком, из которого открывается недурной вид на Нижний Город, горный отрог и гавань. Друзья устроились в креслах перед камином в общей гостиной, и предались неспешной беседе. Спасть удивительным образом расхотелось, а вот поговорить было о чём.

— С чего ты так задёргался, когда увидел ту девицу? — лениво осведомился Казаков. Речь шла о Зирте Кирштайн, явившейся в «Белый Дельфин» в компании курсантов Морского лицея, среди которых она выделялась новенькими мичманскими нашивками.

— Не верю я в такие совпадения. — сказал Сергей. — Понимаешь, в тот, первый мой вечер в Зурбагане я тоже её встретил в «Белом Дельфине» — и, прошу заметить, в точно такой же компании. А что последовало за этим — разговор отдельный, долгий.

— А ты расскажи. — посоветовал Казаков. — Торопиться нам некуда. Пунш, правда остыл — ну так попросим матушку Спуль принести горячего…

— Не надо. — Сергей поднялся с кресла, извлёк из стойки возле камина медную кастрюльку на длинной, витой, медной же ручке. — Вот, лей сюда, сейчас мы его подогреем…

Казаков суетливо перелил пунш в кастрюльку. Процедура разогревания напитка на углях в камине чрезвычайно ему нравилась — впрочем, подумал он, при такой жизни она превратится в привычку и перестанет радовать своей новизной. Но — когда ещё это случится, а пока можно получать удовольствие, в самом деле, воображая себя на месте знаменитых обитателей дома номер двадцать два по Бейкер Стрит…

— Так вот… — Сергей разлил дымящийся напиток по кружкам. Казаков принял свою обеими ладонями и зашипел — кружка была очень горячей. — Тогда я остановился в комнате на втором этаже «Белого Дельфина» — но не успел улечься, как эта особа появилась на пороге моей комнаты…

Он коротко поведал собеседнику о том, что случилось потом — и визит к гному, владельцу лавки редкостей в Переулке Пересмешника, и торопливое бегство на 'Штральзунде прочь из Зурбагана, и Мир Трёх Лун всё, что тамс ним случилось.

— Короче, сам увидишь, когда время придёт. — подвёл он итог.- Местечко своеобразное, но тебе понравится, обещаю. Что до Зирты… она, конечно, генерирует вокруг себя неприятности, а всё же её есть за что благодарить. Если бы не она — он бы никогда не нашёл дороги в Мир Трёх Лун, не побывал бы на острове Скелета… да и ты тоже. А сейчас — он в три больших глотка прикончил успевший остыть пунш, — давай-ка на боковую. Время позднее, завтра силёнки понадобятся.

И вышел из гостиной, оставив Казакова гадать — а случайно ли старый друг закончил разговор известной репликой горбатого главаря из «Место встречи изменить нельзя»?

IV

— Хорошая работа, мастер Леру!

Сергей обошёл вокруг «Штральзунда», постучал кулаком по круто выгнутой скуле. Корпус дорки отозвался гулом, словно барабан. — Говорите, всё уже готово?

— Точно так-с, господин! — корабел склонился в почтительном поклоне. — завтра в это время спустим на воду, опробуем на ходу — и можете забирать. Думаю, узлов двенадцать на мерной миле выдаст…

— Двенадцать узлов — это неплохо. — согласился Сергей. Под дизелем выжимала около тринадцати, больше обводы корпуса не позволят. Так, говорите, завтра?

— Могли бы и сегодня, но я хотел ещё раз проверить балансировку гребного вала. винта. Нет-нет, всё в порядке, не подумайте чего. Недавно на верфи «Гальвик и сын» был случай — на миноноске «Тюлень», только что спущенной на воду, открылось ни с того ни с сего биение вала. Прежде, чем успели понять, что к чему — дейдвуд так раздолбало, что посудина эта едва не пошла ко дну. Вот я и решил…

— Хорошо, до завтра терпит. — Сергей прервал пространные объяснения корабела нетерпеливым взмахом руки. — Надо — проверяйте, с винтом шутки плохи.

Он поднялся на палубу по приставленной лестнице. Казаков последовал за ним. Он видел это судёнышко — более того, сам когда-то предложил название «Штральзунд», позаимствовав его из «Баллады о трёх котиколовах» своего любимого Киплинга. В далёком 1993-м они с Серёгой немало походили на нём по Кандалакшскому заливу, по салмам у Кемского берега, разок сбегали даже на Соловки — на парусах, ни разу не запустив за всё время перехода дизель. Сейчас заслуженный агрегат стоял рядом с доркой, на деревянных грубо сколоченных козлах, а его место в кормовой, моторной рубке занимал паровик. Это устройство — котёл и собственно машина, поблёскивающие медью, оплетённые трубками, с чугунной заслонкой топки — вызвало у Казакова совершенно стимпанковские ассоциации. Впрочем, это относилось почти ко всему, что он увидел утром на зурбаганской верфи, где рядом с колёсными пароходами ремонтировались гафельные шхуны и даже длинная, острая, как клинок курсантского палаша, миноноска «Выдра», родная сестра незадачливого «Тюленя». По бортам висела пара длиннющих выдвижных шестов — в бою их выдвинут вперёд, предварительно закрепив на концах медные бочонки мин.

Сергей вместе с Казаковым тоже рассматривал эти приспособления.

Скажите, мастер Леру, а можно и на «Штральзунде» поставить крепления для шестовых мин? — спросил он. — два ни к чему, хватит и одного, по левому борту. Сколько это, к примеру, займёт времени?

Корабел обошёл судёнышко, отмерил что-то извлечённой из кармана рулеткой, поскрёб затылок.

— Времени-то много не потребуется… — вынес он вердикт. — Сегодня и справимся, пока будем балансировать вал. И пару шестов подберём, рабочий и запасной. Только вот — где вы возьмёте гальваническую машинку для подрыва заряда? В наших мастерских таких не делают, заказчик, Адмиралтейство, присылает готовые. И минёров тоже присылает — они провода прокладывают и машинку проверяют…

— Это уж моя забота, о машинке и проводах не думайте. — ответил Сергей. Казаков сразу сообразил, что тот задумал — ну, конечно, зачем возиться с раритетной, наверняка не слишком надёжной электрикой, когда можно приспособить, скажем, литиевый аккумулятор от электробайка? Заряжать его можно от гибких солнечных панелей, купить их тоже не проблема, да и провода имеет смысл взять не здешние, в гуттаперчевой (сиречь, резиновой) изоляции, а современные, не боящиеся сырости. Только вот на кой чёрт Серёге понадобилась на дорке шестовая мина?

— А как у нас дела с артиллерией? — осведомился Сергей. Казаков поперхнулся от неожиданности — артиллерия-то ему зачем? В пираты решил податься?

Выяснилось, что под «артиллерией» старый друг понимал другой несомненный образчик стимпанка, маленькую револьверную пушку со связкой из пяти гранёных стволов –такие, припомнил Казаков, именуются ещё картечницами или, на французский манер, митральезами.

Пушка стояла на полубаке, на железной клёпаной треноге, и Казаков вслед за Сергеем с удовольствием её опробовал — крутанул торчащую вбок рукоять, отчего связка стволов пришла в движение, повернул орудие, навалившись на обтянутый кожей плечевой упор, ловя стволами стоящую шагах в двадцати рыбацкую лодку.

— Патронов пока нет — объяснил мастер Леру. — то есть, они хранятся под замком, на складе. Чугунные гранаты, калибр полтора дюйма — сам проверял, подходят к этой малышке. Вот сюда, сверху, вставляете обойму с десятком патронов — и огонь!

Он похлопал митральезу по бронзовому циллиндрическому казённику из которого вверх-вбок торчала фасонная горловина патроноприёмника.

— Вот и хорошо, завтра опробуем. — кивнул Сергей. — Сперва откатаем мерную милю, потом уйдём за острова и там уж постреляем вволю. Прихватите десяток пустых бочонков, будут нам вместо мишеней.

Мастер Леру кивнул

— Сделаем, господин. Тогда завтра в это же время жду вас здесь. А сейчас извините, много работы…

Намёк был ясен. Сергей и Казаков пожали корабелу руку — шершавую, крепкую, как доска и такую же широкую — и полезли по лесенке с борта «Штральзунда» на твёрдую землю.

Из записок Сергея Баранцева.

'…На верфь мы отправились с утра пораньше, сразу после завтрака, накрытого матушкой Спуль в гостиной. Кофе, бекона, глазунья из двух яиц с ломтиком бекона, поджаренные хлебцы с ежевичным джемом — континентальный завтрак, да и только! Покончив с трапезой, мы вышли из дома — за оградой палисадника нас уже дожидался фиакр, который и довёз нас через весь город, на восточную окраину, где располагались судовые мастерские, эллинги и верфи.

По дороге Пётр всё время вертел головой, озираясь по сторонам — всё-таки утренний Зурбаган разительно отличается от вечернего. То он спрашивал о какой-нибудь лавочке или особо приметном здании; то восхищался женскими нарядами (словно сошедшими о страниц иллюстрированных журналов и модных каталогов викторианских времён); привстал на сиденье и замахал несуществующей шляпой, приветствуя взвод таможенных стрелков, марширующих куда-то под командой офицера в синем сюртуке и высоком, с лаковым козырьком, кепи.

До верфи мы добрались быстро, всего за полчаса. Всё же Зурбаган — небольшой город, во всяком случае, но нашим, земным меркам. По дороге нам попались трое велосипедистов — одетые в твидовые клетчатые пиджаки поверх кокетливых жилетов и пузырящиеся на бёдрах бриджи, они старательно крутили педали своих «пенни-фартингов» [1], сидя верхом на огромных передних колёсах. В прошлый раз я таких агрегатов не встречал, как, похоже, и лошадь, запряжённая в наш экипаж — увидев нелепые скрипящие металлом конструкции, несчастное животное захрапело, прижав уши и шарахнулось, отчего фиакр едва не зацепил осью фонарный столб. Кучер предотвратил столкновение, обложив «циклиста» (так, кажется, называли в дореволюционной ещё России любителей двухколёсной езды) здешними нехорошими словами.

На верфи нас ждал «Штральзунд» — заново покрашенный, со старательно отполированными и покрытыми лаком планширем и дельными вещами и надраенной до солнечного блеска медяшкой. Но, главное, конечно, было не в этом, а в паровике, для установки которого пришлось расширить кормовую рубку и примерно вдвое урезать и без того тесный кокпит. Мастер Леру специально для меня приготовил демонстрацию — он заранее раскочегарил маленький котёл, сдвинул рычаг, подающий пар в цилиндры — а когда я вдоволь налюбовался вращающимся винтом и мельтешащими шариками регулятора Уатта, установленного поверх кожуха паровика (здесь он, разумеется, называется по-другому) — дёрнул на обшитую кожей петлю. Вверх ударила струя пара, гудок, переполошённые чайки мечутся над нашими головами — готово!

Впрочем, не совсем, как выяснилось. Для полного завершения работ мастер Леру запросил ещё сутки. Я спорить не стал — специалисту виднее. Мы договорились о назначенных на завтра ходовых и артиллерийских испытаниях — и совсем, было, покинули территорию верфи, как в стороне, возле стоящей на стапеле большой яхты, мелькнула знакомая фигурка.

Простите, мастер Леру… — спросил я у нашего провожатого (корабел взялся проводить заказчиков до ворот) — Вы не в курсе, во-о-он та особа здесь часто бывает?

Корабел нашёл взглядом предмет моего внимания.

— Мадемуазель Зирта, племянница Гросс адмирала? Да, случается, захаживает. На нашей верфи строят яхту для ежегодной регаты Пяти Фарватеров по заказу команды Морского Лицея. Она тоже состоит в ней — вот и интересуется ходом работ.

Я извлёк из жилетного кармана золотую монету.

— Не будет ли с моей стороны неделикатным попросить проследить, чтобы она не приближалась к «Штральзунду» — во всяком случае, пока мы его не заберём?

— Но Зирта — мичман, офицер… неужели вы заподозрили её с чём-то предосудительном?

На широкую ладонь легла ещё одна монета.

— Всё сделаем, господин! — торопливо сказал мастер Леру, пряча неожиданный прибыток в карман. — Не извольте беспокоиться, самолично прослежу!..'

— Вот, держи. Это на первое время, пока мы в городе.

Казаков взвесил на ладони замшевый мешочек,

— Богато живёшь… Откуда столько счастья?

— Помнишь, я рассказывал, как нашёл разбитый корабль?

— У этого… острова Скелета?

— Точно. Вот, это оттуда. Не сами монеты — побрякушки всякие, монеты золотые — не эти, другие. Я их здесь, в Зурбагане поменял, в одной лавочке.

Казаков распустил завязки и вытряс на ладонь несколько монет. Они были большие, глубокого масляно жёлтого цвета и приятно оттягивали ладонь.

— Мой тебе совет: носи лучше деньги в карманах. Тут, знаешь ли, имеется жульё — а из узкого кармана, да по одной монете всё же труднее вытащить, чем все вместе, в кошеле. Да и карманы не будут оттопыриваться.

— Может, тут и Гильдия Воров, Грабителей и Смежных профессий имеется? — осведомился Казаков, распихивая содержимое мешочка по карманам. — Ну, как у Прачетта?

— Наверняка. Денежной публики в Зурбагане хватает, что местных, что приезжих. Меня, правда, бог миловал, не сталкивался…

Мешочек опустел — карманов в обновке оказалось много. Казаков долго выбирал новый гардероб в лавке готового платья, куда затащил его Сергей, и в итоге остановился на костюме, как две капли воды похожем на те, что они видели на давешних «циклистах». Покопавшись на полках, Казаков, добавил к нему клетчатую суконную кепку с наушниками, застёгнутыми пуговкой на макушке (приказчик отрекомендовал её как «спортивную») и шнурованные башмаки с кожаными, твёрдыми, как дерево, крагами на ремешках с медными замочками. Эти аксессуары, незнакомые по прежней жизни, неожиданно ему приглянулись — особенно, когда приказчик продемонстрировал пришитый к внутренней стороне краг узкий вертикальный кармашек для потайного ножа.

— Кстати, о корабле… — он запихнул последние две монеты в задний карман бриджей, — А может, там ещё есть? На корабле, я имею в виду.

Может, и есть. — не стал спорить Сергей. — Я ведь его только наскоро осмотрел. Но тебе ничто не мешает поиски продолжить.

— Мне? — Казаков удивлённо вздёрнул бровь. Но как я туда…

Сергей замялся.

— Понимаешь, не хотел говорить раньше времени… Должность маячного мастера на Бесовом Носу — это ведь так, временно, пока не провернём там одно дело. А вообще-то я хотел тебе предложить место при маяке на том самом острове Скелета. Вот обоснуешься там — и обшаришь обломки хорошенько, ничего не пропуская. Может, там, и правда полно всякого добра?

Это была новость. Но Казаков, чей мозг был сверх меры перегружен и не такими сюрпризами, отреагировал на сообщение неожиданно вяло.

— Я что, я не против. Только ведь ты сам говорил, что корабль сидит на камнях — может, к тому времени, как мы…я там окажусь, его уже в щепки разнесёт?

— Мы окажемся. — поправил Сергей. — Вообще-то ты прав, когда я оттуда убирался, погода портилась. А может, и нет — сколько-то времени он там пролежал на камнях? Говорю же: кости на палубе были очищены от мяса, значит, много времени прошло.

— Крабы и рачки всякие быстро с этим справляются. — буркнул Казаков. — Так что хорошо бы поскорее.

— Согласен, тянуть незачем. Вот закончим сегодня вечером одно дело, завтра заберём на верфи «Штральзунд» — и можно отправляться! Астролябия у меня настроена, только предупредим мастера Валу — и в путь! Только уж извини, тебя я там пока на острове оставить не смогу. Во-первых, в одиночку тебе будет там тяжело, а во-вторых — надо сперва ещё кое-что провернуть, но уже у нас, на Земле.

— Что именно — скажешь?

Сергей покачал головой.

— Потом, ладно? Разговор долгий, не на ходу. А сейчас нам с тобой сюда.

Они остановились перед магазинчиком, вывеску которого, кроме витиеватой надписи на незнакомом Казакову языке украшали скрещенные ружья, охотничий рожок и пузатый чемодан.

— «Варфоломей Гизер и сыновья. Товары для охоты и путешествий» — прочёл Сергей. — Выворачивай карманы, готовь пиастры и дублоны! Ставлю десятку против бутылочной крышки, без покупок ты отсюда не уйдёшь!

Винтовка была хороша. Латунный массивный казённик, воронёный восьмигранный ствол, под которым пристроился трубчатый магазин. Ложа тёмного, с медовым отливом дерева и скоба для перезарядки, живо напомнившая Казакову ковбойские «винчестеры» из вестернов.

— Система Консидье. — пояснил приказчик. — Один из лучших образцов, мы продаём такие больше ста пятидесяти лет!

— Никак не привыкну, что у них тут прогресс отсутствует, как класс… — буркнул Казаков — по-русски, так, чтобы никто, кроме Сергея его не понял. — Это надо же: столько лет этому старью, а его всё ещё покупают!

— Ты лучше подумай о том, что лавчонке этой никак не меньше полутора веков! — посоветовал спутник. — А что до прогресса — ты, правда, думаешь, что это такое благо — особенно после всего, что у нас дома него творится?

Они не впервые поднимали эту тему — собственно, она возникала всякий раз, когда Казаков предлагал притащить с Земли какой-нибудь прибамбас, отсутствующий в Маячном Мире.

— Я что, я ничего. — он вскинул винтовку к плечу, поймал в прорезь прицела кабанью голову над входной дверью. — Это к тому, что лучше бы мосинку или маузеровский винт, который семь и восемь…

— Девяносто восемь. — машинально поправил Сергей. — Или семь-девяносто два, если ты имел в виду калибр. Извини, здесь их не выпускают.

— А если у нас… в смысле, на Земле?

— У тебя есть охотничий билет с разрешением на нарезной ствол?

Казаков помотал головой.

— Может, кто-то из знакомых огнестрелом барыжит?

Тот же жест, куда решительнее.

— Вот видишь, и у меня та же фигня. Начнём искать в Даркнете — обязательно влипнем в какую-нибудь паскудную историю. К тому же, в Зурбагане, владение привозным оружием, превосходящий местный… скажем так, технический уровень, не одобряют. То есть, прямого запрета нет, но коситься будут наверняка — а тебе это надо?

О том, что у него самого имеется вполне рабочий мосинский карабин, Сергей благополучно умолчал. Придёт время — сам увидит, а пока незачем.

Да какой тут уровень? — Казаков явно не собирался сдаваться. — Ну, затвор продольно-скользящий, ну, магазин поудобнее чем у этой штуки. — он похлопал по прикладу винтовки. — Но это же не автоматика какая-нибудь, так, мелкие усовершенствования…

— А патроны? Здесь их начиняют чёрным порохом, а в наших — сплошь бездымный.

Казаков снова поднял винтовку и прицелился — на этот раз в чучело фазана над витриной с охотничьими ножами.

— Да я не против… Мне такие раритеты даже нравятся. И, кстати, о патронах — где их брать к этой Кондисье? Там, у нас, я имею в виду…

— А нигде. Теоретически к ней должны подойти патроны с дымным порохом для американской винтовки Генри 1860-го года. Но за них и в Штатах просят купить бешеные деньги, а у нас — так и вовсе не найти. Так что придётся затариваться здесь.

Он кивнул на штабель картонных пачек с патронами в витрине.

Казаков с помощью приказчика наполнил магазин длинными тупорылыми патронами — делать это пришлось через специальное окошко в нижней части казённика. После чего — перехватил винтовку и, орудуя скобой, выщелкнул все пятнадцать патронов, со звоном раскатившихся по прилавку, прикрытому толстой стеклянной плитой.

— Между прочим, такое же в точности ружьецо было у героя «Зурбаганского» стрелка'. — заметил Сергей. — Помнишь, когда они вдвоём удержали ущелье против целой армии? Знатоки до сих пор спорят, какую винтовку Александр Грин взял за прототип своей выдуманной «системы Консидье» — а система-то вовсе и не выдумана. И прототип — вот он!

Казаков ещё раза три щёлкнул спусковым крючком, каждый раз передёргивая затворную скобу.

— Уболтал, чёрт языкастый, беру! А если серьёзно — отменная вещь, из рук выпускать не хочется…

— Вот и отлично! Вот что, любезный, — Сергей повернулся к приказчику, — прибавь к заказу хороший чехол, кожаный, с ремнём, набор для ухода, пузырёк ружейного масла, но чтобы самого лучшего. Ещё пачек пятнадцать патронов, патронташ-бандольер, и отправь все наши покупки вот по этому адресу…

И он черкнул несколько слов на листке, предупредительно подсунутом приказчиком.

— Погоди! — Казаков дёрнул спутника за рукав. — Я ещё револьверы хотел посмотреть…

— Не стоит. — отмахнулся тот. — На Бесовом Носу он тебе ни к чему, только лишние проблемы. Ружья-то там у каждого, на них внимания не обратят, а вот револьвер может и подозрения вызвать. Стуканут участковому, оправдывайся потом…

Казаков пожал плечами — аргумент серьёзный, конечно, но… как притягательно играют солнечные лучи на стволах и барабанах, как просятся в ладонь рукоятки с рифлёными накладками из кости и благородной древесины!..

Сергей перехватил жаждущий взгляд друга и усмехнулся, незаметно, уголками губ.

— Да найду я тебе пистолет! — пообещал он. — Припрятан у меня один дома, на Смородиновом. Как он ко мне попал –отдельная история, после расскажу. А сейчас не перекусить ли нам? Время за полдень, до «Белого Дельфина» рукой подать, тётушка Гвинкль обещала сегодня к обеду морского угря, тушёного в вине — а это, доложу я тебе, объедение!

V

На этот раз проход через Фарватер Казаков воспринял спокойно. Сыграли, видимо, роль потрясения этих двух дней, да и что именно его ждёт его в этом грандиозном вихревом тоннеле между мирами — было, в общем, известно. Но когда пришло время выходить из него…

Он не отводил взгляда от пульсирующего света огонька, на который смотрел бушприт «Штральзунда». Шхуна шла под парусами — из всего набора мачты несли сейчас грот, стаксель и бермудскую бизань. Волны, которые на Фарватере почему-то поддавали всегда в корму, (как, впрочем, и упорно дующий в фордевинд ветер) заставляли судёнышко рыскать, и Серёга каждый газ наваливался на бушприт, возвращая путеводный огонёк точно на ось Фарватера.

Казаков хотел, было, спросить что-то умное, космогоническое: например, возникают Фарватеры всякий раз, когда это нужно Лоцману, или они существуют независимо, а люди только открывают входы или выходы — когда услышал, как зазвенела астролябия в руках Сергея. Он успел повернуться и уловить солнечные зайчики, обегавшие бронзовые лимбы (…откуда? Небо, вогнутое, словно крыша титанической теплицы, затянуто стремительно бегущими облаками, ни единый луч сквозь них не пробивается…) — и тут на шхуну снова, как в момент входа в «Фарватер», навалилась тьма. А когда она, спустя мгновение, схлынула, окружающий мир уже имел мало общего и с Онежским озером, и с Маячной гаванью Зурбагана — да что там, что с любым местом, которые Казакову когда-либо доводилось видеть. Собственными, глазами, разумеется — потому что как раз на компьютерные спецэффекты или творения художников-фантастов или, скажем, новомодных нейросетей, это всё походило до чрезвычайности.

Высоченный зелёный купол, исполосованный жёлтыми, оранжевыми, даже пурпурными полосами — так выглядели здесь облака. Да они и вели себя, как положено облакам — бежали по небу, нагоняя друг друга, сливаясь в полосы пошире, играющие изнутри разноцветными сполохами, то расслаивались на множество туманных волокон, стремительно тающих в небесной… «зелениве»? Но ведь нет такого слова, как и не бывает небес такого бездонно-глубокого зелёного цвета…

Пока он подыскивал подходящее слово, Сергей повернул румпель, шхуна вильнула влево и накренилась, приняв в паруса сильный порыв ветра. Это заставило Казакова опомниться — он принялся торопливо сматывать грота-шкот с утки, протравливать его, чтобы парус перестал полоскать — а когда, наконец, заново закрепил снасть — обнаружил по правому борту гряду островов, покрытую ярко-фиолетовой растительностью. Но не успел он переварить очередной изыск безумной палитры нового мира — как его накрыло снова. А когда отпустило — небо приобрело более-менее привычный цвет, облака из оранжевых, акварельно-розовых и пурпурных стали белыми, и даже щетина леса на склонах ближайшего островка вернула себе оттенки нормальной растительной зелени.

— Зажмурься и досчитай про себя до двадцати пяти! — крикнул из кормового кокпита Серёга. — Это зрение приспосабливается, у здешнего солнца какой-то другой спектр, что ли…. Казаков послушно последовал совету, и когда разлепил-таки веки, окружающий мир пришёл-таки в норму. Можно сказать, он почти не отличался от тропического пейзажа каких-нибудь Карибских островов- если бы не две крупные разноцветные луны, повисшие почти в зените, и ещё одна, гораздо крупнее, которая чудовищным горбом высовывалась из-за линии горизонта.

За спиной раздалось короткое «Гав!» Кора, сделала стойку на крыше каюты — уши торчком, насторожены, шерсть вздыблена, в горле глухо клокочет.Они взяли собаку с собой, покидая Зурбаган — Кора сама перепрыгнула с борта «Квадранта» на «Штральзунд» и улеглась на привычном месте, в углу кокпита. Когда шхуна вошла в Фарватер, она шмыгнула в каюту — и вот теперь выбралась наружу и приветствует незнакомый мир на свой, собачий манер. Хотя, почему незнакомый? — поправил себя Казаков. — Кора ведь и в прошлый раз сопровождала сюда Серёгу. И, если судить по реакции умной зверюги — Мир Трёх Лун не слишком ей понравился.

Казаков пошарил в железном слесарном ящике (судя по содержимому, попавший сюда вместе с судном, с Земли) и извлёк искомое.

— Лови!

Сергей перехватил брошенный инструмент и принялся возиться в проволочной закруткой.

Они уже четвёртый час возились с установкой маячного зеркала на утёсе. Сергей настоял на том, чтобы сменить несколько балок на свежевырубленные в ближней рощице жерди — прежние отчего-то не внушали ему доверия. Новые элементы конструкции крепились при помощи толстой стальной проволоки, для чего пришлось карабкаться вверх по решётчатой опоре, а потом ещё и налаживать из блоков и канатов подъёмник.

— Готово!

Сергей бросил на землю пассатижи и вслед за ними сам сполз вниз. — Теперь ещё тросики к рычагам приспособить, чтобы управлять этим хозяйством снизу, ну и чехлом укрыть от ветра.

— А где чехол возьмём? — осведомился Казаков.

— На «Штральзунде» был старый брезент. Закутаем им эту пирамиду так, чтобы только зеркало наружу торчало.

Казаков оценивающе оглядел конструкцию…

— Не удержится. Первый же шторм сорвёт, Этот твой брезент как парус будет, всю нагрузку от ветра примет на себя, да ещё и ферму покалечит.

Сергей с сомнением оглядел сооружение.

— Может, ты и прав, не стоит. Пока так сойдёт, а когда обоснуемся тут надолго — что-нибудь придумаем. Фанеры там доставим из Зурбагана, или хоть железа кровельного, чтобы заколотить ими эту пирамиду…

Он собрал разбросанные инструменты, сложил в ящик, выпрямился, и долго отряхивал ладони.

— Вот что, давай-ка устраиваться на ночь здесь. Вниз карабкаться — нету никаких моих сил. Вон там, у скалы — он показал рукой, где, — есть маленькая пещерка, я там в прошлый раз ночевал. Разводи костерок, сейчас ужин сообразим…

Казаков кивнул. Он, конечно, предпочёл бы ночёвку в каюте «Штральзунда» или в поставленной на песке, на берегу палатке. Нодоставка всего, потребного для ремонта маяка отняла у спутников все силы — груз приходилось тащить по горной тропе на себе, причём одно маячное зеркало, разобранное на отдельные вогнутые пластины, пришлось доставлять наверх в два захода. Разумеется, большая часть работы выпала на долю Сергея, просто в силу физической формы и возраста.

— Здесь, так здесь, согласился он, испытав изрядное облегчение. Оба они намучались за этот долгий день, и теперь мысль о том, что придётся в сгущающихся сумерках тащиться вниз, перебираясь через камни и рискуя во всякий момент переломать ноги, вызывала у него отвращение. Погода отличная, лёгкий вечерний бриз обдувает площадку, Кора деловито снуёт по кустам, распугивая лаем местную мелкую живность. Грот оказался именно там, где указал Сергей — осталось только нарубить веток для лежанок, застелить их прихваченными с о «Штральзунда» одеялами, и заняться приготовлением ужина. Не забывая о квадратной бутылке чёрного покетского рома, дожидающегося своего часа в рюкзаке. Но сперва — можно позволить себе несколько минут ничегонеделанья… и размышлений.

Казаков подошёл к краю обрыва и встал, заложив руки за спину. Солнце садилось за далёкую гряду островов у самого горизонта, и три луны уже почти не отвлекали на себя внимание. Широкая полоса белого прибоя, окаймляющего остров, словно светилась, и на её фоне чернела глыба «пиратского» корабля, сидящего на рифах — вопреки Серёгиным опасениям, шторма пощадили главную достопримечательность островка. Ночное небо, непривычно фиолетового оттенка быстро заполнялось звёздами — по-южному крупными, яркими. Он привычно (всё-таки два курса кафедры астрономии МГУ в багаже, не считая кружка Юных Астрономов в Московском Дворце пионеров!) поискал взглядом знакомые созвездия. Но не нашёл ни одного. Из привычного на небосводе имелся только Млечный Путь — но угол его наклона вгонял в оторопь. Казаков попытался прикинуть, где может располагаться этот мир относительно Солнечной Системы, но быстро оставил это занятие — зацепиться было совершенно не за что.

— ну что, ты долго там будешь наслаждаться видами? — крикнул Сергей. Казаков обернулся — старый друг сидел над сложенными шалашиком ветками, из которых уже поднималась струйка дыма. Снятые с маячной опоры балки валялись тут же, предназначенные на дрова. — Костёр я, так и быть, разожгу, а ты набери-ка воды. Там, справа, за скалой есть родничок, вода-как слеза, только холодная очень. И поскорее, а то жрать охота прямо-таки нечеловечески…

— Фляжка — это, конечно, неплохо…. — задумчиво произнёс Казаков. — Оловянная такая, плоская, граммов на двести-двести пятьдесят… Как там у Конана Дойля: если на мне брюки, значит в них есть задний карман, а если есть задний карман — то он не пустует. Отхлебнуть чутка, стресс снять при случае, предложить кому-нибудь для знакомства… Но по-настоящему надо вот так, из бутылки!

И сделал глоток прямо из горлышка. Уровень тёмного напитка в мутном стекле заметно уменьшился.

— Инспектор Лестрейд говорил о револьвере. — Сергей протянул собеседнику обструганную веточку нанизанным на неё куском колбасы. — Хлебать благородный напиток из горла̀, словно какой-нибудь «Агдам» или, прости господи, «Солнцедар» — это типичный интеллигентский декаданс поздне-брежневского разлива. Нет, я уж лучше как приличный человек, из стакана̀…

И плеснул рома в жестяную кружку, (родом с Земли, отметил Казаков, как и многое на борту 'Штральзунда), натрусил смеси пряностей из бумажного фунтика. Понюхал, выжал в кружку два крошечных ярко-зелёных плода, формой, напоминающих лимоны. Их он набрал по дороге, ободрав попавшийся по дороге куст.

— Эстет. — оценил усилия собутыльника Казаков. — А ещё говоришь — приличный человек! Не умеешь ценить природный продукт, натуральный!

— Эстет на Земле остался. — ответил Сергей, намекая на старинного приятеля по словесным играм, который как раз носил это прозвище. — Как он, кстати? Я пытался дозвониться, не отвечает…

— Понятия не имею. — Казаков потянулся в полупустой бутылке. — Может, просто городской номер отключил, сейчас многие так делают. Я в последний раз видел его лет пять назад — кропал статейки в каком-то литературном журнальчике и пил, как подорванный. Но жил, вроде, там же, на Речном… А ты что, его тоже сюда позвать хотел?

Сергей поставил кружку на уголья, поворочал, устраивая так, чтобы не опрокинулась.

— И в мыслях не было. Ты же знаешь, он, в сущности, кроме болтовни да фантазий никогда и ни на что способен не был…

— Фантазий, говоришь? — Казаков сощурился. — А сам-то? Или я, к примеру? Те же уши, только в профиль… то есть фантазии. В профиль.

— На комплимент нарываешься? — Сергей иронически, с подначкой ухмыльнулся. — Не дождёшься. Скажу только, что искал того, кому могу доверять в трудной ситуации. Такой, как сейчас, к примеру.

— Что же в ней трудного? — искренне удивился Казаков. — Сидим, бухаем, море вокруг, природа, колбаска опять же жареная…

— Дай срок, сам поймёшь. — загадочно посулил собеседник. — И хорошо бы не слишком поздно.

— Не пугай, пуганый… — пробурчал Казаков. Невнятно пробурчал, неразборчиво, поскольку рот был занят колбасой. — Ты лучше скажи: те зеркала, что остались на 'Штраьзунде — они зачем? Запасные?

Вчера, уже под вечер, они заглянули в Переулок Пересмешника к мастеру зеркальных дел (Сергей представил его, как мессира Безанта) — чтобы забрать несколько тяжёлых свёртков с тщательно завёрнутыми в мягкую ткань зеркальными пластинами. Владелец лавки предлагал прислать их домой, на Смородиновый, но Сергей категорическиотказался доверять кому-то ценный заказ. Так что пришлось самим складывать свёртки в фиакр, а потом переносить их в дом под недоумёнными взглядами матушки Спуль. А наутро — повторять процедуру, чтобы доставить свёртки на верфь и разместить их в каюте на «Штральзунде», старательно предохраняя хрупкое содержимое от ударов и сотрясений. По мнению Казакова, совершенно напрасно, повредить всерьёз пластины, изготовленные из толстенного, в три пальца, стекла и — это надо ещё умудриться.

— Нет, это для «Бесова Носа». — отозвался собеседник. Смесь забурлила и он, прихватив ручку тряпицей, снял кружку с огня и понюхал. — Тебе налить?

Казаков помотал головой.

— Зеркала, значит, никакие не запасные, а для маяка на Бесовом Носу. Их надо вставить в зеркало, и тогда он сможет полноценно подсвечивать Фарватер. Я эти пластины тогда же заказал, вместе с этими…

И показал на возвышающуюся посреди площадки маячную опору. Зеркальная, составленная из отдельных колец чаша загадочно посверкивала отсветами трёх разноцветных лун.

— Оно что же, по ночам действовать не будет? — осведомился Казаков. — Солнца-то нет, а такого света наверняка не хватит…

— Хватит, не боись. Возвращаться будем — нарочно подгадаю так, чтобы прибыть сюда ночью, сам и убедишься. Только не спрашивай, как так получается — сам ещё не знаю…

— Тебе виднее. — Казаков потряс бутылку с жалкими остатками рома, отложил в сторону и пристроил над угольями сразу три палочки с нанизанными на неё кусочками колбасы. Купленный в Зурбагане, в припортовой лавочке продукт исходил каплями жира — тяжёлые, янтарные, они падали на угли и с шипением испарялись, испуская одуряющий запах.

— … Опустили мы пальцы, как мудрецы

В коричневый соус из жирной овцы… — нараспев процитировал он.

— … И тот, кто не ели из того котла,

Отличить не умеет добра от зла… [1] — закончил Сергей. Похоже, поэтические пристрастия старого друга за эти годы ничуть не изменились. Впрочем, как и его собственные.

— Надо бы в следующий раз баранины взять. — сделал вывод Казаков. — Замариновать, помидорчиков, лучка красного. Шашлычок бы соорудили…

— Обязательно соорудим. — посулил Сергей. — а сейчас — давай, сил больше нет…

Некоторое время внимание собеседников целиком было поглощено колбасой и остатками рома.

— Кстати, о том корабле, что на скалах… — Казаков вытер лоснящиеся от жира губы тыльной стороной ладони. — Может, завтра всё же заглянем туда, осмотрим? Сам ведь говоришь, он там до первого серьёзного шторма — а ну, как не долежит до нашего возвращения?

Сергей замялся.

— Не хотел тебе говорить, думал, успеется. А теперь вижу — надо, наверное. Тут выяснилось, этим кораблём, а может, и со всем Миром Трёх Лун, что-то неладно. Даже не то, чтобы неладно — непонятно. Так что, заглянуть туда нам с тобой так и так нужно, и не откладывая.

— Э-э-э… — Казаков постарался подбавить в голос толику иронии. — А можно без многозначительных пауз? Я и так весь внимание…

— И в мыслях не было. — собеседник потряс головой для пущей убедительности. — Помнишь, вчера, в «Белом Дельфине», я беседовал с мастером Валу?

— На память пока не жалуюсь. Что за манера — тянуть кота за все подробности?

…Обед (Серёга не обманул — угорь, тушёный в белом вине, действительно таял во рту) подходил к концу, когда на пороге таверны возник Валуэр. Лоцман обшарил взглядом зал, нашёл их — и направился к столику, по дороге отвечая на сыпавшиеся со всех сторон приветствия. Поздоровался он по-русски, но только присел на табурет — перешёл на местный язык. Сергей покосился на спутника, развёл руками — что поделаешь, дела! — и вытащил из-за пазухи предмет, напомнивший Казакову маленькую грифельную доску. Дальнейшая беседа проистекала так: Валуэр произносил какую-то фразу, Сергей смотрел в свою доску, потом торопливо черкал по ней маленьким, остро отточенным куском мела и протягивал доску собеседнику. Тот внимательно читал написанное — и «обмен репликами» повторялся. Выглядело это до того нарочито, даже нелепо, что Казаков забыл даже о том, что Валуэр отлично говорит по-русски — значит, не доверяют, скрывают что-то! — и натянул на физиономию ироническую ухмылку. А заодно, сделал попытку, вытянув шею, заглянуть в доску хоть краешком глаза. Увы, Сергей держал её так, чтобы никто, кроме Валуэра, не смог увидеть ни единой строчки.

Загадочное приспособление было чем-то вроде переводчика — это Казаков сообразил сразу, и удивился подобному образцу «технологии» в этом довольно-таки отсталом мире. Анекдотическая эта «беседа» продолжалась примерно четверть часа, после чего Валуэр встал, раскланялся, распрощался — на этот раз, по-русски — и пошёл к выходу, так и не притронувшись к большой кружке «Капитанского», которую поставила перед ним тётушка Гвинкль. Сергей же виновато пожал плечами — «Потом всё объясню, даю слово, а сейчас некогда…» — не забыв, однако, тщательно стереть с доски следы написанного.

…Вот, похоже, это самое «потом» и наступило…

— Перед тем, как я отправился за тобой на Землю, — говорил Сергей, — мы договорились, что мастер Валу наведёт справки о первооткрывателе Фарватера в Мир Трёх Лун. Вчера он изложил мне, что удалось узнать.

— И что именно? Мне что, клещами из тебя тянуть, по одному слову?..

— Да не кипятись ты! — Сергей потряс пустую бутылку, отставил в сторону и извлёк из рюкзака ещё одну, поменьше. — Так вот, мастер Валу кое-что разузнал, и весьма интересное. Этот открыватель — тоже Лоцман, кстати — умер лет семьдесят назад, но оставил дневник. Его он отдал своей дальней родственнице; в дневнике не хватает части страниц, многие записи тщательно вымараны, и сделано это, очевидно, самим автором. Так что разобрать удалось немного — в частности, описание вот этого самого корабля на рифах. Всё совпадает в точности — состояние остова, место, даже скелеты на палубе!

— Ну и что? Может, он уже тогда там был… — начал Казаков, и тут до него дошло. — Когда, говоришь, он умер? Семьдесят лет назад. А записи о посещении Мира Трёх Лун и этого острова лет сто, если судить по датам в дневнике. И заметь: никакие штормы с тех пор корабль не повредили, хотя должны были разметать по дощечкам. А то, что уцелело — давно занесло бы песком.

— О, как… Казаков почесал подбородок. — И что же из этого следует?

— Погоди, это ещё не всё. Лоцман пишет, что отправился сюда как и мы с тобой, на малой шхуне — и тоже не один. Про его спутника ничего не известно, кроме одного — он родом с Земли. С нашей с тобой Земли. Вот и думай, что хочешь!

— А что тут думать? — Казаков зубами выдернул пробку и разлил ром по кружкам. — Ну, совпало так, бывает… Сам же говорил: Землю, хоть и не часто, но до сих пор посещают гости из Фарватеров…

— Похоже, у некоторых маразм наступает ещё до шестидесяти.– голос Сергея исходил ядом. — Что тут думать, спрашиваешь? Хотя бы, что меня вытащили в Зурбаган — и я, суток не прошло, оказался на этом острове! Вроде бы, стараниями Зирты — но не на пустом же месте она сочинила историю о том, что мастер Валу собирается меня использовать? Честно говоря, все эти его объяснения насчёт каких-то моих особых способностей меня не слишком убедили — да и то, как быстро он явился за мной сюда, тоже наводит на мысли. Тогда-то я просто обрадовался, но потом, хорошенько обдумав, понял, что это ж-ж-ж неспроста…

Казаков почесал переносицу.

— Но если бы он затеял что-то недоброе — зачем бы ему передавать тебе собранные сведения? К тому же, сам говоришь, он помогал тебе и зеркало для этого маяка заказывать, и вообще…

— То-то ж и оно! — Сергей стукнул кулаком по колену, да так, что улёгшаяся рядом, возле костра, Кора вскочила и настороженно уставилась на возмутителя спокойствия. — Не стыкуется всё это, ну никаким способом не стыкуется! Зирта тут ещё…. Вот печёнкой чую — неспроста она около нас крутилась! И разгадка этой головоломки — ну, может, не сама разгадка, хотя бы ниточка, за которую можно потянуть — она там, на разбитом корабле…

[1] Р. Киплинг, «Баллада о царской шутке»

VI

Доска скрипнула под ногой. Казаков огляделся — интерьер капитанской каюты был в точности таким, как описывал его Серёга. Даже следы обыска заметны — выдвинутый из-под койки сундук, выпотрошенные ящики стола, разбросанные бумаги на незнакомом языке.

Надо бы собрать их… — он поднял один из листов. Буквы, как и следовало ожидать, был им незнаком. — Может, чем-нибудь поможет… потом, в Зурбагане. Эта твоя доска ведь тут бесполезна?

Вчера, на утёсе он таки добился от спутника подробного рассказа о загадочной доске-переводчике.

— Ну, не знаю… — Сергей собрал несколько листков в стопку. — Может, если в точности скопировать буквы, она выдаст перевод? Пробовать надо…

— … а сейчас некогда. — резюмировал Казаков. — ладно, давай соберём тут всё и займёмся трюмом. Я заглянул в люк — там, вроде, вода невысоко стоит, можно пошарить…

Видел, как Кора на этот люк среагировала? — спросил Сергей. — Встала над ним, рычит глухо, шерсть дыбом…

Небось, там какой-нибудь осьминог засел.- предложил версию Казаков. — или мурена дохлая.

— Почему именно мурена?

— Ну, минога, я в морской живности не разбираюсь. Ладно, хватит отлынивать, а то погода испортится!

Насчёт погоды он беспокоился зря. Она утра была как на заказ — лёгкий ветерок с моря, редкие облачка на небосводе, и даже из трёх лун видны только полторы — одна почти в зените, другая стыдливо выглядывает из-за горизонта. По случаю таких «тепличных» условий, Сергей ставить шхуну на якорь в кабельтове от камней, на которых сидел «пиратский корабль, как сделал этот при прошлом своём визите. На этот раз он скомандовал убрать паруса, осторожно, на малых оборотах, пришвартовался к наветренному, обращённому в сторону океана, борту и перекинул на него дощатые сходни. 'Там довольно глубоко, и камней нет. — пояснил он встревожившемуся, было, напарнику. — Я ещё в прошлый раз с борта заглянул, и шестом для верности потыкал…»

Но повторный обыск каюты ушло не более получаса. В нём приняла участие и Кора, оставившая свой пост у люка — собака явилась в каюту, обнюхала все углы и затявкала на плотно придвинутый к переборке сундук. И не зря — когда его отодвинули, в узкой щели оказался пакет из тёмно-коричневой… не бумаги, скорее, пергамента — запечатанный разлапистыми тёмно-фиолетовыми печатями. Оттиски на сургуче изображали кораблик на волнах, и Казаков уже нацелился надломить их и проверить содержимое, но Сергей его остановил. «К бабке не ходи, содержимое мы прочитать не сможем. Ты ощупай на всякий случай, если там одни бумаги — оставим, как и всё прочее, до Зурбагана. Печати опять же, стоит показать понимающим людям — а вдруг они что-нибудь означают? Что-нибудь важное?»

Тщательная «пальпация» не выявила в пакете ничего подозрительного — ни монет, ни цепочек, ни перстней или ещё каких-нибудь финтифлюшек. Несколько разочаровывало, что не удалось обнаружить ни сдвижной панели, скрывающей клад, ни запрятанную под палубной доской абордажную саблю или пистоль с усыпанной самоцветами рукояткой. Ни даже на худой конец, зрительную трубу в кожаном, задубевшем от морской воды в футляре, забытую хозяином каюты на спинке кресла… Казаков не смог сдержать иронической усмешки — вот и он начинает мыслить категориями «Острова Сокровищ», — засунул пакет за пазуху и вслед за Корой и Сергеем выбрался из выпотрошенной каюты.

— Осторожно, тут палуба дырявая.- предупредил Сергей. Он шёл первым, шаря в воде подобранным на палубе багром. — Пролом широкий, внизу, какие-то камни навалены…

— Балласт. Булыжники или ядра чугунные. — сказал Казаков, тщательно изучивший когда-то книгу «Постройка моделей судов» итальянца Курти. — Провалишься — ноги переломаешь.

— Не учи учёного… — Серей ткнул багром перед собой, едва удержался на ногах — древко неожиданно легко ушло в воду, — и схватился за пиллерс. Квадратный деревянный столб, подпирающий брусья, на которые была уложена палуба — «бимсы», припомнил Казаков правильное название, — был склизким от слоя водорослей. — По ходу, в прилив тут всё доверху заливает…

Воды в трюме было немного — у одного борта по пояс, у противоположного — едва по колено. Вот и приходилось теперь передвигаться неуклюжими шагами, нащупывая под слоем тёмной, нечистой воды надёжную опору. Потолок — подволок по-морскому, — нависал низко, и Казакову с его метром девяносто два приходилось сгибаться в три погибели, чтобы не приложиться лбом о бимсы.

Ты что, собираешься всё это растаскивать? — осведомился Казаков. Груз — Бочки, бухты канатов, связки запасных частей рангоута, проволочные корзины, наполненные ядрами — оборвали удерживающие их канаты и сползли к правому борту, усугубив и без того неслабый крен.

— Не хотелось бы… — Сергей поддал ногой откатившийся бочонок. — Д а и незачем. На кой нам весь этот хлам?

— А зачем тогда в трюм лезли?

— Сам же настаивал, забыл?

Казаков ответил невнятным бурчанием. Старый друг был кругом прав — это он, разочарованный обыском каюты, настоял на обследовании трюма.

— Ну, мало ли… вон, смотри, там, в углу, сундук. Глянем?

Там, куда указывал грязный казаковский палец, действительно стоял сундук. Большой, прямоугольный, высотой примерно по пояс и длиной метра полтора, он был обит тёмно-серым металлом.

— Странно, ни ржавчины, ни патины… — Сергей поковырял крышку кончиком своего «посоха». — Слушай, это по ходу свинец!

— Фигасе… — Казаков склонился к сундуку. Острие багра оставило в неровном листе глубокие борозды. — Точно, свинец и есть, вон, какой мягкий!

— Свинцом обивали ящики или сундуки чтобы защитить содержимое от влаги. — сообщил, подумав, Серёга. — Интересно, что там внутри?

— Вот видишь, а говорил — зря полезли! Ну-ка дай свой дрын, я подковырну…

Сергей оценивающе оглядел массивную крышку и большую замочную скважину, забитую то ли илом, то ли песком.

— Не выйдет. Замок, видишь, встроенный, его просто так не откроешь. Тут топор нужен.

— Я видел парочку на палубе. — Казаков повернулся к трапу.- Сейчас схожу, принесу…

— Погоди… — Сергей вставил наконечник в щель под крышкой, примерился и нажал. Крышка с громким скрипом приподнялась примерно на два пальца. — Прикинь, он даже закрыт не был!

Объяснение этому факту было получено сразу, как только Казаков, орудуя отобранным у напарника багром, приподнял тяжеленную крышку. Сундук был пуст — внутренность его была, как и крышка, покрыта свинцовыми листами, а из содержимого имели место лишь несколько деревянных брусков с приколоченными к ним кожаными подушечками. вырезами и кожаными подушечками. Сергей, осмотрев их, заявил, что они были предназначены для того, чтобы плотно удерживать внутри сундука некий предмет сложной формы и, по-видимому, хрупкий.

— Радость для Робинзона. — прокомментировал Сергей. — Или, скажем, для колонистов с острова Линкольна. — Это ж сколько свинцовых пуль можно отлить из обивки этой коробочки…

Казакову осталось только уныло кивать — опять спутник оказался прав! Это тем более было обидно, что в сундуке наверняка хранилось что-то ценное, а иначе — зачем огород с такой основательной «упаковкой»?

Гав!

Гав!

Он обернулся. Кора, стояла по шею в воде и облаивала пустой сундук. В ореховых глазах сверкала лютая злоба, горло клокотало глухим рыком, от которого Казакову, слабо не разбирающемуся в собачьих повадках, сделалось не по себе.

— Кора, девочка, ты что? — Сергей протянул собаке ладонь. Пусто тут, пусто, успокойся! Сейчас выберемся наверх, вкусняшку дам…

Собака продолжала рычать — шерсть на загривке встала дыбом, губы приподнялись, обнажая клыки. Казаков хотел, было, крикнуть «осторожно, укусит!» — как вдруг Кора развернулась на месте, обдав людей брызгами, и опрометью кинулась к трапу.

Когда он вслед за Сергеем выбрался на палубу — собаки там не было. Кора прыгнула в воду, преодолела линию рифов, и теперь плыла к песчаному берегу.

Не утонет? — опасливо поинтересовался Казаков. — Помочь бы надо…

— Пока отдадим швартовы, пока поднимем пары — она уже десять раз доплывёт. — оценил ситуацию Серёга.

— А мы на этом. — Казаков ткнул пальцем в надувную лодку, закреплённую на крыше каюты. — Сбросим в воду и догребём в пять минут!

Сергей оценивающе посмотрел на небо.

— Погода, вроде измениться не должна, ветер слабый… — выдал он оценку. — Давай, делаем! Вёсла только возьми, они на полубаке к леерам принайтованы…

Кора всё-таки добралась до берега первой. Когда Сергей перевалился через борт надувнушки и, уцепившись за пропущенный вдоль пузатых бортов канат, по пояс в воде поволок её к линии прибоя — собака уже выбралась на сушу, отряхнулась и, описав несколько кругов по пляжу, шмыгнула в кусты. Теперь оттуда доносился заливистый лай, не злобный, как на шхуне — отметил Казаков — азартный, даже весёлый. И этот лай удалялся — Кора взяла след и теперь уверенно шла по нему.

— Слушай, а чего это она могла учуять? — спросил он, вылезая из лодки на песок. — Она ведь ещё на корабле что-то унюхала, а потом сюда кинулась!

Серёга пожал плечами. Вид у него был явно озадаченный.

— Я и сам гадаю. Ну не могла она взять след по воде, не бывает так!

— А если она учуяла, что вынули из того ящика?

— Думай, что говоришь, а? Во-первых до берега метров двести, не меньше, да ещё и ветер от нас. Ни одна собака не унюхает, это я тебе точно говорю. И потом — ты, правда, считаешь, что запах, если он и был, продержался бы столько времени?

Сколько?

Склероз — тяжёлая болезнь. — сочувственно отозвался Сергей. — А маразм — и того тяжелее. Я кому вчера рассказывал о том, что эта посудина валяется на камнях больше сотни лет?

— Это не значит, что содержимое ящика, чем бы оно ни было, вытащили тогда. — Казаков не собирался сдаваться. — Может, кто-то прямо перед нами здесь побывал и расстарался?

Сергей задумался, потом решительно тряхнул головой.

— Нет, невозможно. Сам же видел — крышка сундука была в песке, в водорослях, видно, что открывали её очень давно.

— Разумно… — Казаков сел на песок и принялся натягивать предусмотрительно снятые кроссовки. — Но что-то ведь она там ищет?

— Вот сейчас и выясним.

Далеко идти не пришлось. Звонкий собачий лай, на этот раз с нотками торжества, привёл их в самую гущу кустарника — здесь обнаружилась небольшая круглая полянка, посреди которой росло низкое, с узловатым стволом, дерево — Сергей назвал его «карагач». По мнению Казакова, это был обычный вяз, разве что, ствол и ветви его были странно искажены и изломаны. Находка Коры располагалась где-то между корней — собака прыгала, гавкала, даже пыталась рыть лапами землю.

— Клад Флинта. — заявил Казаков.– Вот увидишь, поверх сундука скелет. Или мумия.

— На скелет она по другому среагировала бы. — отозвался Сергей, доставая из ножен широкий, зловещего вида, нож — кажется, припомнил Казаков, такие называются «ка-бар». — А сейчас — слышишь, как весело лает?

Он встал на колено и с размаху воткнул лезвие в землю. Нож ушёл в грунт по самую рукоять.

— Мягко… — сказал он. — То ли недавно закапывали, то ли…

— То ли — что?

Понятия не имею. Давай, помогай!

— Так у меня ножа нет. — резонно возразил Казаков. — Чем копать-то?

— Ручками, не барин. Тут, полагаю, неглубоко, быстро управимся. Не за лопатой же на «Штральзунд» плыть?

— Н-да, ножом тут долго ковырять.- Казаков пнул ящик. Был он не слишком большой, тщательно замотанный несколькими слоями просмоленной парусины. Поверх неё ящик стягивал толстый канат — плотно, виток к витку, для верности тоэе залитый смолой. От времени вязкая некогда субстанция закаменела и с трудом поддавалась даже лезвию ка-бара.

— Топор нужен. — вынес вердикт Сергей. — Только открывать будем не здесь, а на «Штральзунде».

И он схватился за канатную петлю — одну из двух, предусмотрительно оставленных хозяевами ящика специально для переноски.

К удивлению Казакова, ноша оказалась не слишком тяжёлой — килограммов тридцать, не больше. Они продрались сквозь кусты (Кора крутилась вокруг, порыкивая и гавкая на ящик) и вышли на пляж. Мачты «Штральзунда желтеливдали, за грядой рифов, рядом с чёрной руиной 'пиратского» корабля.

Ну вот, сейчас переведём дух и погребём. — сказал Сергей. Он уселся на песок, опершись спиной на ящик. — Кстати, видишь во-он ту каменюку? Я как раз возле неё скелет нашёл, с гребенчатым черепом.

И показал на каменную глыбу, высотой примерно в человеческий рост, наполовину занесённую песком. До неё, прикинул Казаков, было шагов полсотни.

— А скелет там? — спросил он. — Я бы глянул…

— Если никто не выкопал — там. Я его песочком присыпал, с обратной стороны. Череп хотел с собой взять, но потом… не стал. Что-то такое мне почудилось… ненужное, что ли?

Он неопределённо пошевелили пальцами в воздухе.

— Короче, прикопал я его вместе с остальными косточками, пусть себе покоится с миром. Да и на кой он тебе? На палубе черепов полно, точно таких же, рассматривай, сколько хочешь…

Действительно, палуба «пиратского» корабля была завалена костяками — человеческими и другими, принадлежавшими «гребнеголовым». Эти следы невесть когда состоявшегося побоища поначалу выбили Казакова из Колеи — он старательно выбирал место, куда поставить ногу, чтобы, не дай бог, не наступить на какую-нибудь кость — но потом привык и перестал обращать на останки внимание.

— рассмотрю. — пообещал он. — Вот ящик вскроем — и рассмотрю.

— Ну, тогда не будем терять времени. — Сергей с кряхтеньем поднялся с песка, отряхнулся. — Взялись, что ли?

В лодке, куда, кроме добычи пришлось впихнуть ещё и кору — места не было совершенно, и Казаков с трудом орудовал коротким, неудобным дюралевым веслом. К тому же, ветер с моря усилился, неуклюжая надувнушка валялась в борта на борт так, что пару раз едва не опрокинулась. В итоге, на то, чтобы преодолеть неполные три сотни метров, отделяющих береговую черту от «Штральзунда», им понадобилось не меньше получаса — и когда Казаков вскарабкался, наконец, на борт, он чувствовал себя выжатым, как лимон. Возраст, уныло подумал он, привалившись к стене рубки и вытянув гудящие ноги. Возраст, будь он неладен. Воздух Зурбагана (или Фарватеров, кто его разберёт?) действительно оказывал на него целебное действие, словно скинул с плеч разом лет десять — пятнадцать, но всему есть предел. А Серёга вон, скачет горным козлом — я ящик втащил на палубу в одиночку, и лодку крепит на место, будто бы и не устал вовсе…

Ладно, пора и честь знать. Казаков с тяжким вздохом понялся на ноги — в левом колене щёлкнуло, но он решил не обращать на это внимания.

— Ну, где тут у тебя топор? — преувеличенно-бодро гаркнул он. — Пора уже откупорить эту кубышку.

— Только бы не оказался ящик Пандоры. — отозвался Серёга. — В кокпите посмотри, кажись, в правом рундуке.

— Ничего, как-нибудь… — Казаков откинул крышку и извлёк искомый инструмент. — Видали мы этих Пандор, во всяких видах видали. Справимся.

— Постарались ребята, ничего не скажешь. — Сергей вытер со лба пот, отчего украсилось грязными разводами. — Покидай эту дрянь за борт, споткнёмся ещё…

Перед тем, как взяться за вскрытие сундука, они отдали швартовы, подняли грот и стаксель и перевели шхуну от рифов, на которых сидел разбитый «пиратский» корабль, в безопасное место, в лагуну — точно напротив «могильного камня». Сделано это было вовремя — ветер с моря таки разошёлся, и даже здесь, под защитой длинного кораллового бара, шхуну ощутимо раскачивало.

Казаков пинками сгрёб за борт обрезки просмолённых канатов и парусины. Они медленно опустились на днео и улеглись на белый песок между морскими звёздами, раковинами, офиурами и крабами, во множестве усеивающими дно лагуны.

— Готово! Не тяни уже, что за манера?

— Да я и не тяну. — Сергей обошёл вокруг сундука. — Этот заперт, как видишь, придётся ломать. А вдруг там ловушка какая — пружина там отравленная, стреломёт, встроенный в крышку?

— Ты что, издеваешься? — Казаков едва не взвыл. — Давай я, если сам опасаешься!

— Не пори горячку. — Сергей решительно отобрал у спутника топор. — Я ведь не шучу — сам видишь, какие меры предосторожности приняли владельцы этой штуковины. Вполне могли какую-нибудь ловушку предусмотреть!

Он вставил лезвие топора в щель под крышкой и, отстранившись подальше от гипотетических отравленных колючек, нажал на рукоятку.

Крышка со звонким щелчком отскочила. Казаков и Сергей одновременно сунулись к сундуку — и с сухим стуком столкнулись лбами.

— Вот эта штука там и лежала? — спросил Казаков. — В свинцовом ящике, я имею в виду…

«Штука» представляла из себя сложной формы бронзовый короб, клёпаный по швам, весь усаженный лимбами, шкалами с непонятными символами, утопленными в бронзу кристаллами, рычажками. Сверху, в самом центре имела место выпуклая линза хрустального стекла — внутри неё что-то загадочно поблёскивало.

Сергей покопался в кармане штормовки, извлёк брусок с кожаной нашлёпкой, взятый из сундука на 'пиратском корабле. Приладил его к коробу, сначала в одном, месте, потом в другом — и так, пока вырез точно не подошёл к загадочному предмету.

— Похоже на то. — сказал он. — видимо, те, кто перетаскивал его на берег, не смогли сдвинуть с места освинцованный сундук. Вот и пришлось срочно изобретать другую тару, не менее надёжную.

— Сам же говорил, их было двое. — припомнил Казаков. — Лоцман и другой, который с Земли. Вдвоём, конечно, ту дуру не утащишь…

— А этот — не слишком-то и тяжёлый… — Сергей обеими руками поднял короб и извлёк его наружу. — Килограммов десять, не больше!

Он утвердил добычу на крышке каюты, на сложенную в несколько раз штормовку.

— Что это такое — не знаешь? — спросил Казаков. Вопрос, разумеется, был риторическим.

Сергей пожал плечами — вид он имел откровенно озадаченный.

— Никогда в жизни не видел ничего подобного. Хотя нет, погоди-ка…

Он метнулся в кормовой кокпит, а когда вернулся — в руках у него поблёскивала астролябия.

— Видал? Словно от одного мастера!

Казаков осмотрел по очереди оба предмета.

— Что-то общее есть. — неуверенно сказал он. Лимбы эти, значки… Но вдруг тут так полагается?

И потянулся рукой к рычажкам на верхней панели загадочного устройства.

— Руки убрал! — Сергей бесцеремонно хлопнул его по ладони. — Пока не выясним, что тут к чему — ничего не нажимать и вообще не трогать!

— А как выяснять будешь?

Сергей задумался — впрочем, ненадолго.

— Проще всего, конечно, показать Валуэру. Или мессиру Безанту.

— Это тому, у которого мы зеркала забирали?

— Во-во, ему самому. Если уж он не в курсе, что это за хренотень — то и никто не знает.

— А тот гном, у которого ты доску-переводчик стырил? — припомнил Казаков.

— Ничего я не тырил! — возмутился Казаков. Мы её потом купили, и как раз у мессира Безанта.

— Да наплевать. Ты, помнится, говорил, что у него в лаборатории много всяких штуковин? Может, и с этим разберётся?

— Вообще-то меня к нему Зирта привела…. вообще-то… — Сергей задумался. — Можно, конечно, но только как крайний вариант, если никто больше не поможет.

Некоторое время они молча рассматривали загадочную находку.

Ладно, давай упакуем и запрячем, что ли… — Сергей встал. — у меня в каюте есть рулон полиэтилена и скотч, как раз подойдёт.

— Погоди! — Казаков склонился над сундуком. — Смотри, тут ещё что-то есть! Между этой штукой и стенкой лежало…

«Что-то» оказалось, во-первых, увесистым мешочком, глухо звякнувшим, когда он взял его в руку. А во-вторых — массивным свёртком, на этот раз, не из просмолённой парусины, а из плотной промасленной бумаги, вульгарно стянутой бечёвкой. Пока Сергей боролся с завязками мешочка) внутри оказалась приличная жменя разносортных золотых монет да дюжина массивных золотых же перстней с разноцветными камнями), Казаков зубами распустил узлы на бечёвке и развернул, шурша, упаковочную бумагу. Развернул, и…

— Ох, и ни… ж себе!..

«Маузер» С98 в деревянной коробке, тщательно смазанный, в полном ременном обвесе, с шомполом и прочими принадлежностями. Несколько пачек патронов и маленькая, на скверной жёлтой бумаге, книжка. На обложке — кораблик с красными парусами, надпись: «А. С. Грин, „Алые паруса“. Изд-во А. Д. Френкель, 1923 г.» Старая фотографическая карточка, чёрно-белая, вся с пятнах от реактивов. А ещё — несколько дореволюционных открыток с видами Феодосии.

Сергей перевернул снимок. На обратной стороне обнаружилась надпись: «Нина Николаевна Грин, 1924 г.»

— Это… что… как?

Сергей покосился на Казакова — старый друг ожесточённо, обеими руками, скрёб себе макушку.

— Спроси чего полегче.

— Получается, это он был тем самым человеком с Земли? А «Маузер» откуда? Если биографы Александра Грина не врут — он был человеком мирным, революционных бурь избегал, как мог, в боевых действиях ни на той, ни на другой стороне не участвовал. Его, правда мобилизовали в девятнадцатом в Красную Армию — но он подхватил сыпной тиф, и на фронта не попал…

Сергей отстегнул крышку подсумка, притороченного к портупее. Внутри оказалась снаряженная обойма на десять патронов в бутылочных гильзах.

Семь-шестьдесят три. — определил он. — Что до «Маузера» — в Крыму, в двадцатых ещё и не такое можно было раздобыть, было бы желание. А уж если он готовился отправиться в Зурбаган — вполне логично было обзавестись оружием.

Он вытащил «Маузер» из коробки, несколько раз передёрнул затвор.

— Держи. Обещал же добыть тебе пистолет — вот, владей, осваивай. — и он вручил оружие слегка опешившему от такой щедрости. Только это всё потом, а сейчас — по местам стоять, с якоря сниматься! Идём назад, в Зурбаган!

VII

Из записок Сергея Баранцева.

«…Перед тем, как покинуть Зурбаган и отправиться в Мир Трёх Лун мы, как и было запланировано, вывели 'Штральзунд» на ходовые испытания. Для этого шхуна вышла из гавани и около часа шла на норд-ост, огибая большой Остров Рено (он, надо отметить, находится совсем не там, где на известных у нас картах страны Гринландия). Оставив по левому борту Главный маяк, мы свернули ещё больше к норду и оказались в широком проливе, отделяющем Рено от мелких островов Архипелага.

В принципе, не было особой необходимости уходить так далеко — опробовать шхуну на мерной миле можно было вблизи Зурбагана. Однако я, не будучи привычным к паровой тяге, хотел погонять машину на разных рабочих режимах (мастер Леру, разумеется, сопровождал нас) а так же оценить фактический расход топлива и выяснить, как работает котёл, если питать его не углём, а дровами. Кроме того, в планах значилась апробация нашей судовой артиллерии — той самой пятиствольной картечницы — и, хотя в этом с точки зрения законов Зурбагана не было ничего предосудительного, я всё же предпочёл устраивать пальбу подальше от чужих глаз.

Первое, что мы обнаружили, миновав узкий мыс, ограничивающий пролив с юга, была канонерская лодка «Гель-Гью» неподвижно лежащая на водной ряби. Да-да, та самая, которую я безуспешно высматривал, когда мы пришли в Зурбаган двое суток назад. На ней сейчас полагалось находиться Зирте — девушка состояла на «Гель-Гью» в должности вахтенного офицера, однако совсем недавно мы видели её в городе. Получила отпуск со службы и проводит его за подготовкой для грядущих гонок Пяти Фарватеров? Или просто наслаждается радостями жизни в компании своих друзей из Морского Корпуса? А может, плетёт очередную интригу, нацеленную — конечно, против меня, любимого? Ведь если ты параноик — это вовсе не значит, что никто за тобой не следит…

Искать ответы на эти вопросы я не собирался — да, честно говоря, и не имел возможности. Мы прошли мимо канонерки, коротко вякнув гудком («Гель-Гью» ответила тем же жестом морской вежливости', ещё мили три шли по проливу к норду и там уже занялись своими делами. С канонерской лодки за нами наблюдали — я своими глазами видел, как бликовали под солнцем линзы оптики на её мостике — но иных действий не предпринимали. Мы же трижды откатали мерную милю, расставив предварительно на дистанции буйки из связок бочонков. Результат меня вполне удовлетворил — на тихой воде «Штральзунд» выдавал всего на узел меньше, чем под дизелем, правда, для этого пареньку-кочегару, сопровождавшего мастера Леру, пришлось хорошенько поработать. Пётр наблюдал на его действиями без особого энтузиазма. Он-то понимал, что этот пост по любому достанется ему, и даже примерился к будущим орудиям труда — совковой лопате и лому с ручкой на конце (другим концом следовало ворошить спёкшийся на колосниках угольный шлак).

Завершив ходовые испытания мы, как и планировалось, отстреляли четыре полные обоймы по нашим бывшим буям, расколотив их вдребезги. Орудие мне неожиданно понравилось — стрелять из него оказалось довольно просто, массивный приклад позволял быстро наводить связку стволов на цель, приводная ручка была расположена удобно, снизу под казёнником, и крутить её проблем не составляло. Чугунные снаряды полуторадюймового калибра несли слабенький разрывной заряд чёрного пороха — подозреваю они, подобно аналогичным гранатам револьверных «гочкисов» времён русско-японской войны, и разрывов-то приличных не давали, попросту вышибая днище. Но я-то на большее и не рассчитывал: прицельность и кучность орудие показало неплохую. Значит, будем садить по гипотетическому врагу очередями чугунных болванок…

На всё про всё у нас ушло часа два с половиной. Солнце давно миновало полуденную черту, и когда мы повернули к выходу из пролива — я обнаружил что над «Гель-Гью», по прежнему стоящей на том же месте, курится из единственной трубы дымок. Канонерка разводила пары, и нам оставалось только гадать — связано это с нами, или же имеет место простое совпадение?..'

Когда чужое судно показалось из-за острова скелета, «Штральзунд» уже успел поднять паруса, поймать в их полотнища четырёхбалльный ветер и даже набрать приличную скорость. Первым его увидел Казаков — он как раз расшнуровывал летучий кливер, и сидел лицом к корме. Незваный гость показался ему знакомым — узкий корпус, сильно выдающийся вперёд таранный форштевень, парусное вооружение баркентины и тонкая белая труба, возвышающаяся позади мостика.

— Это же та канонерка, «Гель Гью»! Та, которую мы в проливе встретили!

Сергей обернулся, вскинул к глазам бинокль.

— Точно, она самая и есть! Но откуда?..

Казаков раздвинул свою трубу. Зрение его не подвело — милях в трёх от шхуны шла, кренясь под свежим ветром, знакомая канонерская лодка. Сергей длинно, насквозь нецензурно выругался.

— Вот чуяло моё сердце — не к добру мы её тогда встретили!

Канонерка вильнула влево. Большие прямые паруса на грот-мачте заполоскали, потеряв ветер — Казаков ясно различал муравьишек-матросов, рассыпавшихся по пертам и торопливо подбиравших тяжёлые складки к реям. Одновременно труба изрыгнула клубы жирного угольного дыма.

— Пары разводят… — Сергей снова выругался. — Минут через десять, самое большее, догонят!

— Что им от нас надо? — Казаков опустил трубу. — Вроде, мы ничего не нарушали…

При чём тут нарушения? Этот мир не относится к юрисдикции зурбаганского флота, им тут вообще делать нечего! Не-ет, тут что-то не так…

На грот-мачту «Гель-Гью» поползла гирлянда флажков.

— Пишет что-то… — процедил сквозь зубы Сергей. — Сигналит в смысле, флажками.

Что? — жадно спросил Казаков пестрые лоскутки, полощущиеся на стеньге канонерки, ничего ему не говорили.

— Понятия не имею. Я и наш-то свод флажных сигналов толком не знаю, тем более уж здешний… Впрочем, догадаться несложно: требуют сбросить ход, лечь в дрейф и принять досмотровую груп…

Окончание фразы заглушило далёкое «бум!» От борта канонерки оторвалось ватное облачко, по курсу «Штральзунда» с большим недолётом вырос высокий всплеск.

— Предупредительный! — Сергей снова выматерился. — Всё, пора заканчивать этот КВН. Уходим в Фарватер, пока эти козлы в нас не угодили сдуру. Становись к румпелю и правь на Маяк, только постарайся не рыскать!

— Так он же ещё не работает! — удивился Казаков. — Сам же говорил, там нужно ещё какое-то приспособление?

— Это потому, что мы ещё не до конца всё сделали. нужно нечто вроде, инициатора, пускового устройства. Короче, я сам толком не знаю, надо попросить у мастера Валу. Вот вернёмся сюда с ней — тогда и заработает наш Маяк как полагается, и в Реестр его можно будет внести. А сейчас выставим курс по астролябии, дело-то привычное. Сейчас, поправлю только настройки…

И снова защёлкал бронзовыми кольцами и рычажками прибора.

Вдали грохнуло. Новый снаряд лёг ближе — на глаз Казакова, метрах в полутораста.

— Опять недолёт… — прокомментировал Сергей. — Сблизятся ещё кабельтова на полтора и накроют…

— Может, зигзагом пойдём? Чтобы им целиться было труднее?

— Будешь одновременно ворочать румпель и работать с парусами? — пальцы Сергея ловко проворачивали лимбы астролябии. — Нет уж, держи курс. Пока они пристреляются — мы успеем убраться отсюда… если, конечно, повезёт.

— А если нет?

— У «Гель-Гью» на полубаке восьмидюймовка. Если такая дура засадит в «Штральзунд», мы даже испугаться не успеем. Бац — и уже на небесах!

— Умеешь ты успокоить… — пробурчал Казаков. Новый снаряд поднял фонтан брызг гораздо ближе и левее от шхуны. Видно было, как чёрная болванка заскакала по волнам.

— В вилку берут, сволочи… — прошипел Сергей. Он поднял астролябию перед собой, ловя в прорезь невидимый Казакову ориентир. — Всё, готово! Держи курс, и сам держись крепче — отправляемся!

На Фарватере нельзя доверять органам чувств, подумал Казаков. Обманывает всё — слух, зрение, даже чувство времени. Вот и сейчас — когда он обнаружил за кормой канонерку, то поначалу не смог даже приблизительно определить разделяющее их расстояние. Моментами ему казалось, что бушприт «Гель-Гью» вот-вот уткнётся в корму «Штральзунда»; то вдруг она оказывалась так далеко, что глаз едва улавливал фигурки людей на полубаке. Да и сам тоннель Фарватера словно менял размеры. Нет, он не пульсировал, подобно некоей чудовищной кишке — просто казался то тесным, ненамного шире тоннеля метро, то вихревые изогнутые стены отодвигались куда-то в бесконечность.

Уловить какую-либо закономерность в этих изменениях было невозможно — да он и не пытался, слишком был занят работой с такелажем. Ветер, то ровный, то порывистый, задувал точно с кормы, и чтобы набрать скорость, Сергей скомандовал ставить паруса «бабочкой» — когда грот перекинут на правый борт, а стаксель с кливером — наоборот, на левый. Прочная парусина приняла ветер, мачта ощутимо поскрипывала, ванты, сделанные из стальных тросиков (земная работа, однако!) едва ли не звенели. «Гель-Гью», однако не отставал, и когда Казакову удавалось сконцентрироваться на канонерке — всякий раз оказывалось, что суда сблизились ещё на десяток-другой метров.

— Догоняет! — крикнул Сергей — Ещё четверть часа — и всё, амба!

— Так разве бывает? — Казакову тоже приходилось надрывать горло в попытках перекричать рёв воздушных потоков. — Ну, чтобы здесь кого-то преследовали и даже нападали?

Вопрос был закономерный. Не успел «Штральзунд» прорвать завесу тьмы, отделяющую Фарватер от остального мироздания, как за кормой снова возникла канонерка. На этот раз — гораздо ближе. Или, наоборот, дальше?

— Бывает, как видишь. — отозвался Сергей. Он явно нервничал — озирался на преследователей и то и дело облизывал губы. — Мастер Валу говорил — редко, но случается. Но обычно такие нападения скверно заканчиваются, причём для всех участников.

— А в чём дело?

— Спроси чего полегче. Но стрелять они точно не станут — хотели бы, давно могли открыть огонь…

— Тогда что? Будут таранить? — Казаков нашёл взглядом зловещий шпирон, украшающий нос канонерки.

— Тоже вряд ли. Им явно что-то от нас надо, так что попробуют взять на абордаж. Сцепятся бортами и скрутят, как детей…

Казаков опешил. Сдаваться — вот так, без боя?

— Это мы ещё посмотрим, кто кого!..

— Чем отбиваться будешь, багром? На канонерке рыл полсотни команды, и сабли и топоры абордажные наверняка есть.

— А эта штука? — Казаков показал на картечницу. — Зря мы её, что ли, испытывали? Подойдут — а мы в упор, очередью!

— Анка-пулемётчица, чтоб тебя… — Серёга выругался. — Во-первых, корма для неё в мёртвой зоне, а во вторых — стоит только сунуться к картечнице, нас из винтовок перещёлкают. Не-ет, этот номер не пройдёт…

Грохнуло. Снаряд провыл над самой палубой, в полотнище грота возле самого гафеля возникла большая дыра.

— Твари… — злобно прошипел Сергей. — Ну, я вам устрою козью морду! Пётр!

— Что?

— Становись к румпелю, правь точно по оси Фарватера…

— А ты?

— А я займусь вот этим.

Он кивнул на шест, висящий вдоль правого борта шхуны.

— Мина? — Этого Казаков не ожидал. — Но её же с носа надо!

— Можно и с кормы, конструкция допускает. Главное — подпустить поближе, а как мина уйдёт под борт — бах!

Он руками изобразил, что будет с назойливой канонеркой.

— Ты главный, тебе виднее… — Казаков оценил дистанцию между судами. — Ещё бы под таран их не угодить…

— Не попадём. — Сергей уже возился с линем, пропущенным через кольца, удерживающие шест. — Вроде, крепко… Сейчас привешу мину на шест, провода подключу — а ты пока следи за этими… — он оказал на «Гель-Гью», ещё сильнее сократившую дистанцию. — Как бы, и вправду, не долбанули нам под корму — на Фарватере, если за борт сыграешь, то проще самому утопиться, никакой спасательный круг не поможет!

— Перед собой смотри! — заорал Сергей. — Угробишь нас, дурак старый!

И, оскалясь, надавил на, пульсирующую красным светодиодом кнопку. Казаков, так и не сумевший оторвать взгляд от неудержимо накатывающейся канонерки, вжал голову в плечи и…

Собранная на колене (зато из высокотехнологических, доставленных с Земли компонентов!) взрывная машинка не подвела. Импульс от мощного литий-ионного аккумулятора долетел по надёжно изолированным проводам к угольному запалу. Возникшая на краткий миг электрическая дуга воспламенила инициирующий пороховой заряд. Этого вполне хватило, чтобы сработал и основной — двадцать килограммов чёрного пороха. Вспышка двадцати килограммов чёрного пороха — не самый сильный заряд, но и далеко не самый хилый — разорвал медный бочонок, который поток воды уже затащил под днище «Гель-Гью». Столб воды подкинул носовую часто канонерки, на миг обнажив на мгновение обшитое листовой медью днище; вверх полетели щепки, обломки досок, человеческие фигуры. Страшный удар обрушился и на «Штральзунд», и Казаков, вцепившись обеими руками в румпель, пытался одновременно не вылететь за борт — и увести шхуну от столкновения. Беспомощное судёнышко закрутило, румпель вырвался из ладоней, и последнее, что увидели двое друзей — это лёгшая на борт канонерка, которую стремительно затягивало куда-то вверх, по великанскому изгибу вихревой стены Фарватера. На какой-то момент гибнущее судно буквально нависло у них над головами, и тут же им самим пришлось хвататься за что попало, потому что и «Штральзунд» вслед за «Гель-Гью» провалилось в эту круговерть туманных, водяных и бог знает ещё каких струй…

Казаков ожидал, что на них обрушатся водопады воды — как в фильмах, когда корабль ныряет носом в штормовую волну, и пенящийся вал прокатывается с носа до кормы, скрывая на краткое мгновение даже надстройки. Но нет — бешеная карусель вихрей словно обтекала «Штральзунд» стеклянными, даже какими-то призрачными струями, и когда нос шхуны прорвал, наконец, эту завесу и вынырнул с другой её стороны — глазам спутников предстало невозможное в своих масштабах зрелище.

Так, наверное, почувствовал бы себя космонавт, оказавшийся в межгалактической пустоте, отрешённо подумал Казаков. Только пустота была не чёрной, а мутно-серой, и в ней, вместо звёздной спирали закручивался (по часовой стрелке, отметил Казаков) водоворот, титанический, словно заполняющий собой всю обозримую Вселенную.

С палубы был виден только малый кусочек этого светопреставления — пенные струи, перевитые полосами тумана, стремительно летели по часовой стрелке, и где-то там, в невообразимой глубине, чернела дыра — центр этой вселенской воронки, куда непредставимые в своей грандиозности силы засасывали, материю, энергию свет… всё.

Что-то мелькнуло в свистопляске водных струй. Казаков пригляделся — медное днище «Гель-Гью» крутило, словно щепку в весеннем ручье, то скрывая от человеческих глаз, то обнажая на всю длину, так, что заметна была огромная, с рваными краями пробоина в районе таранной переборки. «Достал-таки их Серёга, сработало!» — мелькнула неуместная мысль. Канонерка стремительно уменьшалась, превратилась в чёрточку, точку, пылинку, а он, как заворожённый, не мог оторвать от неё взгляд….

— К румпелю! — хрипло каркнул за спиной Сергей. — Право руля! Навались, сучий хвост, если жить охота!

Наваждение отпустило. Казаков вместе со спутником вцепился в изогнутую рукоять, уводя «Штральзунд» назад, в стену тоннеля, которая чудесным образом никуда не делась и по-прежнему нависала у них за стеной. «Как же так — отрешённо подумал он, что тут творится с метрикой, стена должна быть выпуклой, мы же на другой её стороне?…». А шхуна, прорвав бушпритом завесу, снова нырнула в объятия призрачных струй. Судёнышко клало с борта на борт, немилосердно крутило вокруг своей оси, гик, более не удерживаемый оборванными шкотами, перебрасывало над головами с борта на борт, оглушительно хлопали паруса. «Маяк! — правь на Маяк! — заорал над ухом Серёга. Казаков ухватился за какую-то снасть, выпрямиться — они снова были на Фарватере, и ослепительная звезда сияла в перспективе его тоннеля, притягивая взгляд, вселяя надежду на спасение… Казаков сделал попытку вернуться к румпелю, но тут сильный толчок под корму швырнул его головой на нактоуз — и всё, окружающее и его самого, и Серёгу, и 'Штральзунд», пропало в оглушающей вспышке боли и черноты.

— О-ох, мать же твою!..

Дрожащие пальцы нащупали на лбу шишку размером с куриное яйцо — и как это он ухитрился не только не расколоть череп, но даже и не рассечь кожу? Приложиться о латунную окантовку нактоуза — это, судари мои, серьёзно…

— Очнулся? — раздалось где-то сбоку, и Казаков обнаружил, что до сих пор сидит с закрытыми глазами. Или вокруг снова темнота — как на границе Фарватера и нормального мира? открыл глаза. Он потёр глаза рукавом, продирая слипшиеся веки — и тут же зажмурился от яркого, весёлого солнечного света.

Зурбаган! Голубеет вода за бортом, чернеет в паре кабельтовых неуклюжая калоша броненосца «Хассавер», а у самого борта «Штральзунда» пришвартовался — ну, конечно же, «Квадрант», бригантина, принадлежащая мастеру Валуэру. А вот и её хозяин, в своём неизменном бушлате — одной лапищей он поддерживал Казакова под спину, а другой вытащил из кармана плоскую стеклянную флягу. Выдернул зубами пробку, поднёс к губам пострадавшего — в нос ударил знакомый запах. «…Покетский ром? А, какая разница…» Казаков нащупал горлышко, глотнул. Огненная жидкость прокатилась по пищеводу, возвращая окружающему миру звуки, запахи… осязаемость и реальность.

— Что это было, а?

— Мальстрём. — отозвался Валуэр. — Поздравляю, у вас сегодня второй день рождения. Мне приходилось слышать о кораблях, которым удавалось вернуться из Мальстрёма назад, на Фарватеры, и даже видел один. Встретил его прямо на Фарватере — команда сплошь мертвецы, лица такие, будто умерли от невыносимого ужаса. Но чтобы судно не просто вернулось, но ещё и с живыми людьми на борту? Не-ет, о таком только в книжках прочтёшь — и не поверишь, потому что кто же верит в подобные небылицы?

Казаков огляделся. Точно, они в Зурбагане, не померещилось… А вот и Серёга — сидит, скрестив ноги по-турецки, на крыше каюты и орудует парусной иглой, зашивая большую прореху в гроте.

— Э-э-э… это нам «Гель-Гью» дырку оставила?

Кто ж ещё? — Сергей вытащил из кармана боцманский нож, перерезал толстую просмоленную нитку.

— А где она… канонерка в смысле?

— Затянуло в Мальстрём. Только не спрашивай, что это, сам понятия не имею. Вот, может у него…

И подбородком показал на Валуэра.

Боцман с кряхтением поднялся на ноги и спрятал флягу во внутренний карман бушлата.

— Это, друзья мои, долгий разговор. А пока — что делать вот с этим… явлением?

Казаков обернулся — и не поверил своим глазам. В углу кокпита сидела, привалившись к сундуку Зирта в изодранном мичманском мундире. Волосы, короткие, рыжевато-каштановые были растрёпаны, и стоящая над девушкой Кора, повизгивая, вылизывала её лицо…

Казаков едва сдержал матерное ругательство.

— А она-то здесь откуда?

Сергей щёлкнул складным лезвием ножа, спрятал его в карман.

— Понятия не имею. Может, с «Гель-Гью» перепрыгнула, когда мы столкнулись?

Казаков поморщился, делая попытку вспомнить хоть что-то. Получилось так себе.

— А мы разве сталкивались?

— Может, и сталкивались. — Серёга пожал плечами. — У меня, честно говоря, в голове всё перепуталось. Но одно я знаю точно: когда мы вынырнули с Фарватера — она тут и лежала, на этом самом месте.

Зирта пошевелилась и тихо застонала. Кора взвизгнула и удвоила свои усилия — теперь она облизывала не только щёку, но лоб и даже нос девушки.

— Может, оставите воспоминания на потом? — осведомился Валуэр. — Ваша гостья пришла в себя, ещё минута — и придётся с ней как-то объясняться. А что вы ей скажете, господа?

Сергей пожал плечами.

— Что-нибудь придумаем. И вообще — это пусть она нам объясняет, какого чёрта они на нас напали?

— Тогда лучше отнести её в каюту. — посоветовал Валуэр. — Откроет глаза, увидит нас — крику будет, а дядюшкин флагман вот он, рукой подать…

И, отодвинув в сторону Кору, решительно подхватил постанывающую Зирту под мышки. Казаков с Сергеем, переглянувшись, взяли девушку за ноги и по короткому, в три ступеньки, трапу, понесли вниз, в жилую каюту. Жизнь, подумал, Казаков, продолжается. Что бы ни случилось с ними теперь, с кем бы не пришлось объясняться по поводу взявшейся неизвестно откуда адмиральской племянницы — любые неприятности, уж точно, не идут ни в какое сравнение с оставшимся позади вселенским кошмаром, который Валуэр назвал «Мальстрём»…

Конец первой части

«Ищи, ищи ответ, пока стучит брегет…» I

— … а того «старого дурака» я тебе ещё припомню… — злобно прошипел Казаков. Это обещание эта завершало длинную, злобную филиппику, адресованную старому другу. Который, конечно, не упустил случая возмутиться.

— Сколько можно вспоминать! Говорил же — не хотел, вырвалось! Стресс потому что.

— Скажите пожалуйста, какая цаца! — Казаков сделал попытку воспроизвести интонации героини Алисы Фрейндлих из «Служебного романа» — Стресс у него!

— А ты как думал? Я, конечно, не знал о Мальстрёме, но Валуэр не раз говорил: если на Фарватере собьёшься с курса или, не дай бог, въедешь в стену — всё, кранты. А тут ещё канонерка эта на хвосте висит… да у кого угодно нервы бы сдали!

— Оправдывайся… — буркнул Казаков. Подобные перепалки здесь, на Бесовом носу, случались между ними с регулярностью раз в два-три дня, с тех пор, как они вернулись на Землю. В Зурбагане было не до того — слишком много навалилось проблем, слишком много вопросов, на которые надо было получить ответы, и всё это срочно, лучше всего, ещё вчера…

Первой и самой острой проблемой стала Зирта. Если бы не Валуэр, разговор в каюте вовсе не состоялся бы: наглая девчонка демонстративно игнорировала доску-переводчик, и реагировала только на вопросы, задаваемые соотечественником. К тому же, она успела понять, где находится — и немедленно потребовала переправить её на «Хассавер», к дяде-адмиралу, угрожая в противном случае, крупными неприятностями. В том, что они воспоследуют, ни Сергей, ни мастер Валу не усомнились — гросс-адмирал Брен ван Кишлерр славился в Зурбагане скверным характером, а о его привязанности к племяннице ходили анекдоты не всегда пристойного содержания.

Отвечать на вопросы о том, что делал «Гель-Гью» в Мире Трёх лун и чем было вызвано нападение на «Штральзунд» Зирта отказалась — отвернулась и молчала, уставившись в переборку. Казаков разглядел в уголке её глаза слезинку, и собрался было пожалеть девчонку, влипшую по глупости в скверную историю — но передумал, увидев сосредоточенно-тревожное выражение на лице Валуэра. Похоже, осознал он, если кто сейчас и нуждается в сочувствии, то это они трое. А упомянутая слезинка — не более, чем актёрство, в крайнем случае — реакция на пережитую смертельную опасность. В том, что «Штральзунд» и все, кто был на его борту (включая собаку Кору и незваную пассажирку) чудом избежали гибели, не сомневался никто.

Серёга сгоряча предложил запереть Зирту в каюте и забрать с собой, на Землю — именно туда они собирались в самое ближайшее время. На что Валуэр резонно возразил, что во-первых, вахтенные на «Хассавере» могли если не опознать её, то хотя бы различить мичманский мундир, и тогда к команде «Штральзунда» неизбежно возникнут вопросы, а во вторых — куда они денут её на Земле? Запрут в сарай и будут держать там, пока ситуация не разрешится сама собой? Или научат русскому языку, после чего примутся перетягивать на свою сторону? Здесь же, в Зурбагане происшествие можно попробовать замять — Зирта, судя по всему, не горит желанием раскрыть подробности истории с «Гель-Гью» не только им, но и вообще кому бы то ни было. Оказавшись на свободе, она, скорее всего, сделает вид, что ничего не произошло, когда судно начнут искать, что разумеется, неизбежно — заявит, что была на берегу в увольнительной и ничего не знает о судьбе, постигшей канонерку.

Напоследок Валуэр по просьбе Сергея спросил девушку — как она всё-таки оказалась на «Штральзунде»? Та ответила, что и сама толком не понимает — скорее всего, её перебросило на шхуну ударной волной взрыва, после чего она потеряла сознание и очнулась уже в Зурбагане. Было ясно, что больше ничего добиться от неё не получится; девушку высадили на пристань, к которой пришвартовался «Штральзунд», вызвали ей фиакр — и забыли бы о случившемся как о дурном сне, если бы не пронзительный взгляд, брошенный напоследок Сергею.

— Наплачемся мы ещё с ней… — проворчал Валуэр, провожая взглядом Фиакр. — Знает ведь что-то чертовка, голову дам на отсечение!

— Это-то понятно… — Сергей невесело вздохнул. — Что дальше делать — вот в чём вопрос?

— Как хотите, а в таком деле без поллитры не разобраться. — заявил Казаков. — Или без литра.

— Или без двух. — добавил с понимающей ухмылкой Валуэр. — Так значит, в «Белый дельфин»?

Сергей кивнул, демонстрируя полное согласие с предложенным планом.

— Сейчас, только Кору загоню на «Квадрант». Там её покормят — натерпелась зверюга, пусть отсыпается. Кстати, пакет у тебя?

— Какой? — Казаков, которому был адресован вопрос, недоумённо вздёрнул бровь.

— Дурака-то не включай. Тот, что мы на корабле нашли, с печатями.

— Какие-нибудь бумаги? — осведомился Валуэр. — Если да — то ваш друг прав, Серж. С подобными находками надо осторожнее.

Сергей хлопнул ладонью по крышке каюты. Кора немедленно возникла на пороге — вид у собаки был встрёпанный.

— Я и не спорю. Осторожность — дело хорошее, но как он, скажите на милость, собрался эти бумаги читать?

— Да здесь, он, здесь! — Казаков извлёк из-за пазухи искомый предмет. — Цел и невредим, как видишь…

— Вот и хорошо. — Сергей завладел пакетом. _ Вы, мастер Валу, не обижайтесь на него. От такой жизни станешь… подозрительным.

— И в мыслях не было. — улыбнулся лоцман. — Ну что, все готовы? Тогда пошли. По вечерам в «Белом дельфине» полно народу, а нам с вами надо многое обсудить и, желательно, без помех…

— Замело тебя снегом, Россия, запуржило седою пургой…– Сергей глянул в залепленное снегом окошко. — Подбросил бы дровишек, что ли? Чтобы в трубе гудело, и заслонка докрасна раскалилась, люблю!

— … и холодные ветры степные панихиды поют над тобой… — заунывно закончил Казаков. — Что это тебя на белогвардейщину потянуло?

— Какая ещё белогвардейщина?

— Да эти стихи — «Галлиполийский гимн». В двадцатых был популярен у эмигрантов, а сейчас вот и у нас поют…

— Не знал. Думал, просто романс.

— Учись, пока я жив, мальчишка! — Казаков назидательно поднял указательный палец. — Ладно, без панихиды мы, пожалуй, обойдёмся, а дрова — вот, пожалуйста…

Он открыл чугунную дверку и принялся скармливать огню берёзовые поленья. Печка была новая, продвинутой конструкции, не чета обычным буржуйкам — обложенная керамической плиткой, с к двумя конфорками и встроенным отопительным контуром, который питал горячей водой гармошки батарей. Всё это отопительное хозяйство вместе со связкой пластиковых труб ещё осенью доставил из Петрозаводска «Клевер», и «капитан Врунгель» с механиком Валдисом помогли установить его в домике смотрителя — причём «Врунгель» в процессе неустанно комментировал природную криворукость городской интеллигенции. Казаков не одну неделю маялся, осваивая непростую науку растопки, колки дров и прочих печных премудростей. Усилия не пропали даром — когда ртутная нитка уползла вниз за отметку с нулём, и озеро сковал лёд, он уже чувствовал себя вполне уверенно.

Тогда, в сентябре, Сергей провёл на Бесовом Носу около недели. Вместе они приладили на место зеркальные пластины, привезённые из Зурбагана, пополнили запас дров на долгую карельскую зиму, устроив для них крытую дровницу. И, главное — вытащили на сушу «Штральзунд», для чего пришлось сколачивать из брёвен слип. Сейчас шхуна стояла шагах в двадцати от воды, куда втащил её на катках трактор, и Казаков раз в неделю расчищал сугробы, которые наметали вокруг корпуса онежские ветра. А так же — забирался по приставной лесенке на палубу, проверял, надёжно ли закреплены брезентовые чехлы, фанерной лопатой сбрасывал вниз снег. Рангоут, такелаж и прочий судовой инвентарь хранились в сарайчике, пристроенном к дому — ждали весны, когда «Штральзунд» спустят на воду и отправят в новое плавание. Сама база — будущий административно-хозяйственный центр нового природно-этнографического заповедника, а так же центра парусного исторического туризма — только-только обустраивалась, немногие её обитатели жили в привозных вагончиках-балках, а весной ожидалось большое строительство.

Время от времени Казаков выбирался в лес — и развлекался стрельбой по консервным банкам. Случалось пострелять и по живым мишеням — он пару раз и совершал вылазки вместе с любителями этого промысла, нашедшихся на базе, но вкуса к охоте не приобрёл. Хотя — подстрелил однажды кабана; во всяком случае, «Врунгель», составивший ему в тот раз компанию, уверял, что секача свалила пуля именно из его «Консидье». Винтовка вызвала у капитана живой интерес — он долго рассматривал её, разбирал, собирал, восхищённо цокал языком и даже намекнул, что готов приобрести редкостный ствол за хорошую цену. Казаков отказался. Винтовка ему понравилась, как и «Маузер», который он не рискнул опробовать на охоте — хотя и имел поначалу такое намерение, собираясь почувствовать себя эдаким африканским путешественником из книг Буссенара. А бесконечными осенними вечерами он раскладывал на столе чистую тряпицу, раскладывал принадлежности, пузырёк с ружейным маслом — и принимался разбирать, чистить и снова собирать смертоносные игрушки, находя в этом занятии своего рода душевное успоконение.

Казаков не уставал удивляться, как легко он сменил не слишком устроенную, но всё же комфортную московскую жизнь на эту медвежью дыру, где тёплый туалет почитался за счастье, а воду для душа приходилось греть на огне. Видимо, главную роль в этом сыграли обещанные Серёгой перемены в состоянии здоровья после путешествий по Фарватерам разительные изменения — старый друг не соврал, сейчас Казаков чувствовал себя лет на сорок, забыв думать о проблемах с сердцем, едва не отправивших его в могилу лет пять назад. Кроме того, он заметно окреп — спасибо простой жизни, физическому труду на свежем воздухе, да и пить он за эти месяцы почти перестал, во всяком случае, в одиночку.

. Но, главное, конечно — это появившаяся надежда, перспектива, вкусная приманка в виде Зурбагана, этого перекрёстка незнакомых миров — словом, новая, поразительная жизнь, в которую он только заглянул… и теперь с замиранием сердца ждал, когда можно будет погрузиться в неё без остатка. Для этого он готов был терпеть и карельскую зиму, и бытовую неустроенность,почти полную оторванность от цивилизации — смартфон ловил на Бесовом Носу через пень-колоду, а об Интернете лучше было и вовсе не вспоминать. Правда, в начале декабря на башенке маяка установили спутниковую тарелку, и ситуация со связью кардинально улучшилась — но Казаков с удивлением обнаружил, что отвык от Всемирной Паутины и может теперь подолгу обходиться без неё.

Сергей вернулся на Бесов Нос в самый разгар зимы, в январе. Озеро сковало ледяным панцирем, по которому гуляли снежные метели, так что пришлось добираться кружным путём — сначала «Квадрант» забросил его на Каспий — за неимением там Маяка, Валуэр снова воспользовался астролябией. Оттуда самолётом, с пересадкой в Москве он долетел до Петрозаводска, потом на вертолёте в городок Пудож, откуда раз в неделю ходил на Бесов Нос гусеничный вездеход с продуктами. Сергей, между прочим, сообщил, что маяк Бесов Нос официально внесён в Реестр Гильдии Лоцманов — а значит и Пётр Казаков, не просто числится смотрителем маяка в соответствующем земном ведомстве, но и состоит маячным мастером на службе Гильдии Лоцманов. В подтверждение этого он вручил Казакову серебряную бляху с изображением звезды и маяка. На обратной стороне бляхи были выбиты несколько незнакомых букв и римских цифр — Сергей объяснил, что это не просто сувенир, а именной знак Маячного Мастера, известный всем Лоцманам, а так же любому, кто путешествует по Фарватерам. Кроме того, он передал расписку из банка Гильдии в том, что полагающиеся новому сотруднику подъёмные зачислены на его счёт и ждут владельца в Зурбагане. И могут быть выданы по первому его требованию, частично и целиком — по предъявлении той самой бляхи.

Перспективы новой, удивительной жизни, таким образом, приближались и получали некое материальное подтверждение — и это не могло, конечно, не радовать. Однако, для того, чтобы приблизить её окончательно, предстояло сделать многое — и именно это они обсуждали долгими карельскими вечерами у печки, чередуя деловые разговоры с воспоминаниями о недавних событиях. Например — о памятной беседе, состоявшейся в «Белом Дельфине».

— Я уже говорил, что вы оба в рубашке родились? — спросил Валуэр. Язык у Лоцмана заплетался.

Казаков задумался.

— Раза четыре. И ещё трижды — что у нас с Серёгой второй день рождения. Ну и о корабле мертвецов в Фарватере рассказывали, но это я не считал.

Валуэр кивнул и опрокинул над своей кружкой квадратную бутыль с ромом. Увы, заветная ёмкость выдала лишь несколько капель.

— И что это за хрень была? — Сергей перевернул свою кружку и убедился, что та пуста. — Мальстём, я имею в виду…

— Откуда такое неуважение к явлению вселенского масштаба? — возмутился Казаков. Он уже успел проверить свою кружку, убедился, что ром там ещё есть, хоть на донышке — и мог теперь позволить себе некоторое вольнодумство.

— Ваш друг совершенно прав, Серж. — отозвался Валуэр. Пустую бутылку он поставил на середину стола — демонстративно, на горлышко, донце вверх, и теперь озирался, ожидая, когда кто-то из трактирных служек заметит этот памятник жажде и безысходности. И поспешит исправить положение.

— Мальстрём — действительно явление вселенского масштаба. Скажу больше: он и есть сама Вселенная, как её понимает принятая здесь, в Зурбагане нас космологическая концепция. Согласно ей — Мироздание есть первозданный хаос, а обитаемые миры, соединённые Фарватерами — всего лишь ничтожные вкрапления упорядоченности. Если хотите — крошечные островки твёрдой земли в потоках этого вселенского водоворота.

Эта фраза далась Лоцману нелегко — Валуэр несколько раз сбивался, путался в словах и мучительно пытался восстановить ход мыслей. Пока это у него получалось.

— Обитаемые миры? — встрепенулся Казаков. — А что с необитаемыми?

— Таких не существует. — отрезал Валуэр.

— Не-ет, погодите! А как другие планеты? Марс там, Юпитер, Венера… У нас уже посылали туда аппараты, изучали, фотографировали…

— Обитаемый мир — понятие более широкое, чем отдельная планета или даже планетная система. В данном случае, под него попадает не только ваша Земля, но и…

Мальчишка в большом поварском колпаке сгрёб со стола пустую бутылку, со стуком поставил новую. После чего исчез — и, прежде чем Валуэр возобновил свои объяснения, возник снова, неся на вытянутых руках блюдо с какими-то моллюсками, обильно сдобренными специями и оливковым маслом. На некоторое время собутыльникам стало не до космогонии — все трое наперегонки наслаждались кулинарным шедевром тётушки Гвинкль. Не забывая, разумеется, и о роме из уже третьей по счёту бутыли.

— Ладно, оставим пока всю эту заумь… — Валуэр сжевал очередного морского гада, поковырял в зубах щепкой и отодвинул от наполовину опустевшую кружку. — Видите ли, друзья мои, Фарватеры только кажутся такими широкими. На самом деле это обман зрения, и безопасно можно передвигаться только по их оси, держа курс на Маяк. Но стоит отклониться хотя бы немного — всё, затянет в вихревую стену. А там Мальстрём. Воплощение вселенского хаоса, разделяющего миры, соединённые Фарватерами.

— Обитаемые? — уточнил Казаков и икнул.

— Заглохни, а? — возмутился Сергей. — Дай человеку рассказать…

— Так вот, он, Мальстрём, повсюду, за вихревыми стенами. Да вы и сами видели…

Казаков кивнул. Видели, это точно — до сих пор в себя прийти не могут, и никакой ром не помогает забыть жуткое, галактических масштабов, зрелище. Ещё и во сне сниться будет, а так и спятить недолго…

Сергей поднял кружку, чтобы сделать ещё глоток, но передумал.

— Короче, мастер Валу, вывод такой: на будущее держаться от них подальше. Не от Фарватеров, куда от них денешься, а от вихревых стен.

— И от идиотов, которые пытаются тебя протаранить прямо там. — добавил Казаков. — Кто-бы только сказал, откуда они берутся…

Валуэр развёл руками.

— Тут я вам помочь не могу — пока, во всяком случае. Надо будет переговорить кое с кем, тогда, может, что-то и прояснится. А пока — может, посмотрим бумаги, о которых вы давеча упоминали? Те, что с разбитого корабля?

— Ну и что там? — жадно спросил Казаков. — пока Валуэр изучал листки, извлечённые из конверта, он сидел, словно на иголках — вертелся, привставал, заглядывая тому через плечо. Проку от этого, ясное дело, не было никакого.

Лоцман перебрал листки и разложил их на две неравные стопки.

— Вот это… — он похлопал ладонью по той, что побольше, — написано шифром, разобрать я его вот так, с ходу не могу. Боюсь, что и вообще не смогу.

А эти? — Сергей показал на вторую стопку, состоящую всего из двух листков.

— Это писал капитан того корабля. Язык несколько отличается от того, на котором говорят в Зурбагане, но не сильно, я сумел прочесть. Если вкратце: он вёз в Зурбаган некий предмет, чтобы передать его одному человеку. Но не повезло — судно наскочило на рифы, и он сообщает, что намерен спрятать посылку на острове.

— А кому он её вёз — не написано? — спросил Казаков.

— Увы, нет. Капитан упоминает только, что предмет этот должен попасть в руки только тому, кто обладает истинной мудростью, но что это значит…

— Мудростью, значит… — Сергей взял один из листков, перевернул, посмотрел зачем-то на свет. — Мудрец, бляха муха… И кто же это может быть?

— В Зурбагане много умных, образованных людей. Некоторых можно назвать и мудрецами. Но вот кого именно имеет в виду автор письма…

— Погодите! — Казаков в свою очередь завладел листком, посмотрел его на просвет и положил обратно на стол. — Вы же, кажется, говорили, что этот корабль лежит там невесть сколько лет, сто или больше?

Валуэр покачал головой.

— Это не я говорил. Это следует из записей, которые один мой знакомый нашёл в архивах Гильдии. А уж как оно на самом деле…

— Неважно, пусть в архивах… Главное — эти бумаги лежали там с тех самых пор, верно? А значит — человек, которому предназначалась эта посылка, скорее всего давно умер!

— Логично… — Лоцман сложил листки обратно в конверт. Хотя тут возможны варианты. Вот, к примеру, мессир Безант, который делал нам зеркала — как думаете, сколько ему лет от роду?

Казаков припомнил владельца зеркальной мастерской.

— Лет шестьдесят пять — семьдесят. Может, немного больше.

— Сто сорок. И таких долгожителей в Зурбагане хватает… особенно среди мудрецов.

— А где капитан собирался спрятать посылку? — осведомился Сергей.

— Тут не написано. Полагаю, это в зашифрованной части документа. Думаю, стоит вернуться и поискать — остров небольшой, вдруг да повезёт?

— Втроём мы там до морковкиного заговенья будем ковыряться. — пробурчал Сергей. Казаков бросил на него удивлённый взгляд, но тот сделал вид, что ничего не заметил. — ладно, можно будет… как-нибудь потом. Зачем нам, в конце концов, этот груз? Не нам адресовано, не нам его и искать…

— Неужели вам не любопытно? — удивился Валуэр. — И, кстати, вы там, на корабле, не нашли ничего эдакого… подозрительного?

— Нет, только… — начал Казаков и тут же умолк — Сергей под столом больно наступил ему на ногу.

— Да не было там ничего существенного. Так, всякий хлам, бочки, тюки в трюме. Можно, конечно, их вскрыть, покопаться, но думаю, это ничего не даст. По-настоящему важные предметы так не возят.

Валуэр согласно наклонил голову.

— Видимо, вы правы, Серж. В записках отдельно отмечено, что груз хрупкий и требует аккуратного обращения…

Он замолчал и вдруг спросил, глядя прямо в глаза собеседнику:

— Вот так-таки ничего и не нашли?

— Только капитанскую казну и кое-какое оружие.

Валуэр не отрывал от собеседника взгляд — тяжёлый, требовательный. Сергей поёжился — ему явно было неуютно.

— Ещё штурманский сундучок. Там был секстан, хронометр, кое-какие инструменты и астролябия. Да я ведь вам это показывал, помните?

— Не показывал — сухо ответил Валуэр. — Где она?

Казаков покосился на друга с удивлением — он-то помнил рассказ о найденном на корабле приборе — как и то, что Сергей сознательно скрыл его от Валуэра. А теперь что же — передумал?

— Наверное, забыл. Там столько всего случилось, вот и вылетело из головы. Астролябия сейчас на «Штральзунде», после покажу… Но кроме неё — больше ничего. Если бы нашли — вам, мастер Валу, первому бы и предъявили. Кому ж ещё-то?

— Ты почему тогда не сказал Валуэру про нашу находку? Он же типа твой учитель, наставник в Лоцманской Гильдии?

— Наставник-то он наставник, я разве спорю? — Сергей помолчал. — Да только никак не идёт у меня из головы слова Зирты, что он использует в каких-то своих интересах. И сдаётся мне, девчонка в чём-то права…

Тогда, в «Белом Дельфине» друзья, не сговариваясь, промолчали о находке. Собственно, решение было за Сергеем — Казаков резонно рассудил, что другу виднее, а разобраться с таинственной штуковиной они смогут и позже. Закончив дела в Зурбагане (не так-то и много их было!), они вернулись на «Штральзунд»; Сергей проделал все положенные процедуры с астролябией, и после очередного головокружительного путешествия по тоннелю, за стенами которого, как выяснилось, скрывался вселенский хаотический вихрь — вынырнули под серенькое карельское небо, километрах в пяти от мыса Бесов Нос с белеющей свежей штукатуркой башенкой.

На то, чтобы установить на маяк новые зеркальные пластины, а так же произвести-таки процедуру пуска, ушло совсем немного времени. Происходило это так: они вручную развернули маячное зеркало в сторону от Бесова Носа, на акваторию озера. Сергей проверил положение пластин, проследил, что повода, питающие маячный фонарь, отсоединены, после чего продемонстрировал Казакову зеркала стеклянный пузырёк, скорее толстостенную колбу, запечатанную замысловатой серебряной пробкой. Изнутри пузырёк сиял мягким серебристым светом.

«Этот фиал, — сказал он, — содержит частицу света Истинного маяка, того, что в Зурбагане. Отвернись, зажмурься и глаза зажми ладонями. И, смотри, покрепче!»

Казаков так и поступил, а потому не видел, что его спутник делал дальше. Слышал только лёгкий стеклянный звон', потом Серёга толкнул его в плечо — «Сейчас!» Он ещё крепче прижал ладони к лицу — и всё равно полыхнувшая ослепительная вспышка на несколько секунд его ослепила. А когда рассеялись красные и чёрные круги перед глазами и он решился разлепить веки — выяснилось, что ничего, собственно, не произошло. Зеркало маяка — и то, что стояло раньше, и новые его элементы — по-прежнему отражало лишь дневной свет, по небу ползли дождевые тучи, но… мир изменился, и он чувствовал это всем своим существом.

'И что мне теперь с ним делать? — спросил он внезапно охрипшим голосом. — С маяком, то есть? Включать как-то по-особенному, чтобы было видно с Фарватера?

«Незачем.- Серёга помотал головой. — Теперь Маяк сам будет указывать путь, даже когда выключен фонарь. Твоя забота — не пропустить прибытие гостей. Для этого — вот, держи!»

И подал Казакову очки — с круглыми стёклами, в простой проволочной оправе. 'Такие — объяснил он, — носят все Маячные Мастера. Их стёкла не оптические, но и не совсем обычные — они позволяют видеть отражённый свет Истинного Маяка, Да ты попробуй, надень, сам увидишь…

Казаков послушно нацепил очки на нос — и… зеркало сияло мягким белым светом, и вырывающийся из него луч пропадал где-то за горизонтом, за серой гладью озёрных вод. «Если из Зурбагана к нашему Маяку выйдет корабль — сказал Сергей, — луч приобретёт золотистый оттенок, который станет гуще, по мере его приближения, а в момент выхода из Фарватера снова станет белым. А когда он отправится в обратный путь — всё повторится в обратном порядке, луч снова приобретёт чисто белый цвет, когда судно выйдет из Фарватера на другой стороне, в Маячной гавани. А маячный мастер, то есть ты — он похлопал Казакова по плечу, — должен вносить в журнал все прибытия и отбытия судов через фарватеры. Ну, и если понадобится — помогать командам. И учти, чтобы Маяк официально считался рабочим — надо зарегистрировать его в Реестре Лоцманской Гильдии — и сам Маяк, и ведущий к нему Фарватер. Этим я и займусь, не откладывая. Ну а когда приеду в следующий раз — нам много чего придётся обсудить…»

Именно этим — обсуждением ближайших и не очень планов они и занимались сейчас, под ненавязчивый аккомпанемент потрескивающих в печке поленьев, завывающей за стенами январской метели, да посапывающей на своём матрасике Коры. Сергей ещё в прошлый раз оставил собаку на Бесовом Носу вместе со «Штральзундом». «Будет с кем поговорить, — сказал он, ухмыльнувшись, Казакову, — заодно присмотрит за тобой… и за нашей находкой. А я пока попробую выяснить, что это может быть такое».

Загадочный предмет пылился в углу под брезентом с самого сентября. Сергей настоял тогда на том, чтобы спрятать находку до поры до времени, и спрятать понадёжнее. А что может быть в этом плане надёжнее далёкого медвежьего уголка в мире, куда не хотят по Фарватерам корабли?

II

Из записок Сергей Баранцева

«…Первый рейс с Валуэром, в который я отправился в качестве ученика Лоцмана, выдался на редкость бесцветным. Отправились мы сразу после моего возвращения с Бесова Носа; пункт назначения — один из Внешних Миров, торговля с которым велась уже несколько веков. 'Квадрант» остался дожидаться в Зурбагане, мы же погрузились на купеческое судно, который предстояло сначала провести по Фарватеру до пункта назначения, а потом точно так же вернуть обратно.

Здесь я в полной мере оценил, каким уважением пользуются члены Гильдии Лоцманов. Даже передо мной, всего лишь учеником, капитан «Крокодила» (такое название носил парусник) чуть ли не раскланивался при каждой встрече — что уж говорить о моём наставнике! Когда он поднимался на шканцы, там воцарялась почтительная тишина, матросы торопливо стягивали плоские шапки, украшенные красными, на французский манер помпонами, а офицеры каменели лицами и вытягивались во фрунт. Каюту нам отвели саму лучшую, двухместную — как объяснил Валуэр, подобные «лоцманские» апартаменты имелись на всех судах, регулярно путешествующих через Фарватеры.

Трюмы судна, трёхмачтового парусника водоизмещением около восьмисот тонн, были доверху забиты бухтами корабельных канатов, железом в слитках, досками и бочонками со смолой. Состав груза, вместе с конструкцией самого судна — многоярусный ют, сильно заваленные внутрь борта, прямое парусное вооружение с блиндом и бом-блиндом на бушприте — живо напомнили мне о голландских, ганноверских и английских купцах, торговавших в петровские времена с Россией через порт Архангельск. Тем более, что и пункт назначения оказался соответствующим — городок в устье большой реки, впадающей в неспокойное студёное море. Город был застроен сплошь кирпичными и каменными зданиями непривычнойархитектуры — с плоскими крышами, края которых были на китайский манер загнуты вверх, и глинобитными зубчатыми стенами вокруг богатых дворов. На окраине городка размещался шумный рынок, примыкающий прямо к устроенным на реке пристаням; там мы и выгрузили товары, наполнив трюмы мешками и ящиками, распространявшими сильные, въедливые, тревожащие ароматы.

Валуэр объяснил, что этот груз — ароматические смолы, сушёные травы и экстракты редких растений, — предназначен не для продажи в Зурбагане, а для торговли с одним из Внешних Миров, где эти вещества используются в тамошней медицине. В Зурбагане, объяснил Лоцман, категорически не поощряется применение «привозных» сильнодействующих веществ — были печальные прецеденты, последствия которых пришлось долго и мучительно расхлёбывать. Урок был выучен — и теперь маячный Мир потребляет, разве что, некоторое количество безобидных специй, да отдельные виды алкогольных напитков, доставляемых через Фарватеры. Всё остальное, будь то лекарственные снадобья, дурманящие вещества, курительные смеси — попадают исключительно в категорию транзитных грузов, которые следует держать на специально для этого предназначенных складах и ни в коем случае не допускать в торговый оборот.

Рейс не затянулся. Те три дня, пока экипаж возился с разгрузкой-погрузкой, приводил в порядок разболтанный вихрями Фарватера рангоут, принимал запасы воды и провианта, мы с Валуэром провели на берегу. Смотреть тут было особо не на что — разве что, вгоняла поначалу в оторопь наружность аборигенов. Ярко-оранжевая кожа, пронзительные зелёные глаза, рост сильно за два метра, длинные пальцы с лишним суставом — всё это наводило на мысль о нечеловеческом происхождении. Так оно и оказалось: правда, к югу по побережью, как рассказал Валуэр, имеется несколько поселений, населённых выходцами из других миров и даже из Зурбагана, но вся торговля через Фарватеры идёт через этот вот порт. Мы встречали на улицах обычных людей — они выделялись среди аборигенов малым ростом, светлой кожей и платьем, напоминающим бедуинские накидки. Занимались они здесь в-основном кораблестроением и обработкой металлов, так что большая часть доставленного нами груза в итоге попадёт к ним — после того, как здешние долговязые купцы снимут свою маржу.

Что ещё рассказать? Да, пожалуй, нечего — разве что о превосходном пряном ликёре, которое подавали в портовой корчме. Там мы и провели почти всё время, отведённое на посещение города; назад, на «Крокодил» я попал в состоянии сильнейшего похмелья (пряный ликёр оказался на редкость коварен) и Валуэр, поворчав, запер меня в каюте — чтобы, как он выразился, «гнусным своим видом не ронять авторитета Лоцманской Гильдии». Окончательно я оклемался уже на рейде Зурбагана — и, получив положенную мне, как помощнику Лоцмана плату (весьма, надо сказать, щедрую), сошёл на берег. После чего взял фиакр и отправился прямиком на Смородиновый переулок, под гостеприимный кров матушки Спуль…'

'…Сюрприз — Валуэр исчез из Зурбагана. Не внезапно, конечно, предупредил честь-по-чести, наставник всё же… Куда именно едет — не сказал, оговорившись срочными лоцманскими делами, которые могут потребовать недели полторы две.Перед отбытием он представил меня одному из смотрителей библиотеки Лоцманской Гильдии. Передо мной стояли две задачи: во-первых, освоить местный язык до уровня хотя бы повседневного общения и способности читать несложные тексты, а во-вторых — попробовать узнать что-то о нашей с Петром находке. Браться за вторую задачу, не решив первую, смысла не имело. А потому я с утра до вечера просиживаю в читальном зале за доской-переводчиком и пачкой книг на русском языке — в бездонных фондах (буквально бездонных, книгохранилища уходят на много уровней вниз, в скальный массив, на котором стоит здание Гильдии) нашлись и такие.

Язык, на котором говорят в Зурбагане, да и во всём Маячном Мире, даётся мне на удивление легко. Собственно, он с самого начала он показался мне смутно знакомым — эдакая смесь из латыни, французского и, то ли ирландского, то ли ещё какого-то языка с отчётливо кельтскими корнями. Наверное, именно так звучал когда-то окситанское и провансальское наречия, язык трубадуров, который медиевисты называют «лэ». Конечно, всё это не более, чем досужие рассуждения: лингвист я никакой, на ирландском не знаю ни слова, а на латыни, французском и итальянском — хорошо, если десяток-другой фраз. Но если это моё предположение справедливо — впору всерьёз задуматься о происхождении как языка, так и самого этого мира. А заодно — и сети Фарватеров, которым он обязан своим существованием.

Увы, в книгах, которые я в состоянии сейчас читать, ответов на такие вопросы не было, поговорить на эту тему в отсутствие Валуэра не с кем — значит, придётся отложить на потом. А пока — надо поскорее учить язык, без него я тут и шагу не сделаю…'

'…Как известно, лучший способ осваивать незнакомый язык — это брать уроки у его носительницы, в обстановке скорее интимной, нежели академической. В этом плане Зурбаган с его припортовыми кварталами и тавернами предоставляет массу возможностей, однако прибегать к ним я не торопился. Мне нужна была не случайная партнёрша на ночь-другую, да ещё и купленная за деньги — нет, я хотел найти женщину умную, не чуждую искусству, литературе, лучше всего, вдову, желательно, молодую и привлекательную. Беда в том, что я совершенно не представлял где её искать, и вообще, не имел ни малейшего понятия о местных обычаях, связанных с флиртом, способами ухаживания и (что немаловажно!) условностями и разнообразными табу в области лёгких и не очень отношений между полами. И тут на помощь мне пришёл случай…

…В то утро я явился в библиотеку особенно рано; день выдался жаркий, душный, к вечеру ждали грозу — но пока она собиралась где-то над горным хребтом, подпирающим Зурбаган с севера, я уже потерял всякую способность соображать. Часы (огромные монументальные, возвышающиеся маячной башней в торце библиотечного зала) только что отзвенели два пополудни, и я решил, что на сегодня с меня довольно. Запер книги и доску-переводчик в отведённый мне шкафчик, попрощался со смотрителем и отправился на Улицу Полнолуния, намереваясь сперва со вкусом пообедать, а потом сходить на море и искупаться. Обычно я делал это поздно вечером, освежаясь после долгих часов, проведённых в читальном зале. Но на этот раз решил изменить привычке, и отправиться на городской пляж сразу из «Белого дельфина»

Летние сумерки только начали сгущаться над Зурбаганом. На Эспланаду (так называется широкий бульвар вдоль береговой линии, от припортовых кварталов и до основания Маячного Мыса) высыпали парочки и группки прогуливающихся горожан; повсюду звучала музыка — духовые оркестры, дуэты, квартеты, исполнители-одиночки и даже ветхозаветные шарманщики — на плече одного сидел огромный красно-зелёный попугай. Я фланировал по Эспланаде, наслаждаясь вечерним солнышком, теплом, лёгким ветерком с моря, напоенным запахами водорослей и свежей рыбы — когда с одной из летних веранд донеслась знакомая мелодия.

От неожиданности я споткнулся на ровном месте и едва не растянулся на потеху прогуливающейся публике. Честное слово, это был вальс «На сопках Манчжурии!» Веранда, откуда звучала музыка (скрипка, мандолина и саксофон, щемящее до слёз сочетание!) была пристроена к крошечному трактирчику; я вошёл, подал шляпу и тросточку (этими пижонскими аксессуарами я обзавёлся ещё в прошлый визит в Зурбаган), устроился за столиком у парапета, откуда открывался роскошный вид на гавань, и заказал кофе.

Она сидела через два столика от меня, в углу веранды. Шляпка из белой сетки с прицепленной к ней вуалеткой, лёгкое платье персикового цвета, полуоткрытые плечи — обычный облик горожанки на прогулке. На вид незнакомкебыло лет двадцать пять-тридцать; не обращая внимания на дымящуюся на столе чашечку с горячим шоколадом, она задумчиво рассматривала гавань. На губах её играла лёгкая улыбка, адресованная, надо полагать, просто окружающему миру — тёплому вечеру, лёгкому ветерку, бирюзово-синим волнам и лоскуткам парусов за брекватером. Музыканты заиграли лёгкую танцевальную мелодию, на свободной от столиков площадке появились пары — и я неожиданно для себя самого подошёл к незнакомке и, неумело щёлкнув каблуками, протянул руку в приглашении на танец. Я подсмотрел эту манеру у мичмана, прямо передо мной подошедшего к совсем юной барышне в пышном розово-кружевном, похожем глазурованный трот платье и его попытался воспроизвести. Видимо, я выглядел забавно, потому что незнакомка улыбнулась, но всё же смилостивилась — встала, обозначила лёгкий книксен и первая положила руку мне на плечо…'

«…Её звали Тави — мадам Тави Гартвик. Услыхав это имя, я невольно вздрогнул — вот ещё один пронзительный укол узнавания! Я уже давно понял, что Александр Грин сплошь и рядом заимствовал имена для своих персонажей здесь, в Зурбагане, и можно было предположить, что и 'Тави» здесь достаточно широко распространено и способно вызвать удивление только у таких ка я, выходцев с Земли… если они, конечно здесь есть, по крайней мере, в это самое время. Что, учитывая рассказы мастера Валу о по крайней мере трёх земных Маяках и ведущих к ним Фарватерах, представляется более, чем вероятным.

Память не сохранила описания внешности героини «Блистающего мира», да это и не имело значения. Зато я угадал с возрастом — новой знакомой было двадцать восемь лет, полтора года назад она овдовела. Муж мадам Гартвик, таможенный чиновник ил Лисса, погиб при довольно-таки загадочных обстоятельствах — официальная версия гласила, что он упал с лошади во время верховой прогулки и сломал шею. Брак их был бездетным; поносив положенное время траур, мадам Тави Гартвик решила, что жизнь на этом не заканчивается, и перебралась из Лисса сначала в Сент-Риоль, а потом и в Зурбаган. Муж оставил ей достаточно средств, чтобы приобрести в городе дом и вести жизнь, приличествующую состоятельной вдове.

Всё это я узнал во время танца и позже, когда пригласил очаровательную вдову за свой столик. На мои вопросы она отвечала легко, а когда узнала, что я прохожу обучение на Лоцмана и собираюсь вступить в Гильдию, изобразила почтительно «О-о-о!» и потребовала немедленно поведать, как я дошёл до жизни такой. То есть — продемонстрировала готовность слушать рассказы о плаваниях и приключениях, из которых состоит жизнь представителя этой крайне уважаемой в Зурбагане (да и во всём Маячном мире) специальности. И я, конечно, не разочаровал прекрасную собеседницу, рассказав про гребнястые черепа и изломанные скелеты на палубе разбитого корабля, про набитый сокровищами сундук в капитанской каюте, про леопарда на горной тропинке и три разноцветные луны в чужих небесах.

…знал бы я, чем обернутся эти откровения!..

Но — как говорят в одном южном городе нашего мира, «хорошо делать, как моя жена потом». Впрочем, не исключаю, что и здесь подобная житейская мудрость в ходу — недаром, фланируя по Эспланаде, я явственно уловил музыкальную фразу из «семь-сорок»! В самом деле: если гости с Фарватеров, хоть и редко, но посещают Землю — отчего им не прихватить с собой пару-тройку представителей избранного народа? По-моему, это было бы только логично…

Но — вернёмся к событиям того вечера. После моего признания и рассказа о Мире Трёх Лун мои акции резко пошли вверх — лишнее доказательство того, что эта профессия Лоцмана здесь в авторитете. Не смутило её и признание, что я не являюсь коренным жителем Маячного Мира и только недавно в Зурбагане. Покойный муж мадам Гартвик (по её собственному признанию) постоянно имел дело с «пришельцами»; они часто посещали их дом в Лиссе, и супруги даже планировали совершить путешествие по нескольким Внешним Мирам — разумеется, из числа самых благополучных, давно уже установивших отношения с Зурбаганом. Увы, смерть не позволила этим планам осуществиться.

К моему удивлению, слабое знание языка нисколько не мешало нашему общению. Возможно, сыграла роль привычка мадам Гартвик к общению с «иномирянами» — а, скорее всего, дело в том, что мужчина и женщина, испытывающие друг к другу симпатию, не слишком нуждаются в лингвистических изысках. В том, что я понравился новой знакомой, сомнений не было — да она и не слишком скрывала это. Несколько раз во время беседы я как бы невзначай брал её за руку, осмелился даже легко пожать узкую, затянутую в сетчатую перчатку кисть — собеседница моя и не подумала отдёрнуть руку. Наоборот, я уловил лёгкое ответное пожатие — и воспринял его, как недвусмысленный знак. Каковым он, несомненно, и являлся согласно правилам флирта, не зависящим, надо полагать, ни от количества лун, ни и формы созвездий, украшающих небосвод, и уж тем более — от наречия, которым при этом пользуются…'

'…Мы оба не заметили, как на бархатно-чёрный небосвод высыпали звёзды (ни одного знакомого по земному небу созвездия!) и музыканты, отыграв положенное число мелодий, стали зачехлять свои инструменты. Публика не спеша расходилась; я подозвал гарсона, расплатился — при этом решительно пресёк попытку новой знакомой оплатить свой счёт — и попросил вызвать фиакр. Недолгая поездка завершилась вполне благопристойным расставанием у калитки палисадника; на прощание я поцеловал ей руку. И — снова ощутил лёгкое пожатие тонких пальчиков, незаметное стороннему наблюдателю, на говорящее именно то, что я хотел услышать. Мы условились встретиться на следующий день, в десять вечера, в прибрежном ресторанчике — пропускать занятия в библиотеке я не собирался.

Второе свидание оказалось почти повторением первого: я разливался соловьём, Тави слушала. На этот раз она заставила меня рассказать о моём родном мире, и я не стал выдумывать предлоги, чтобы уклониться от этой темы. В конце концов, Валуэр не предупреждал избегать разговоров о Земле — так с чего же разочаровывать очаровательную собеседницу?

В третий раз мы нанесли визит в небольшое заведение в Верхнем городе, где кроме превосходного выбора вин и очень неплохой кухни посетителям предлагались концерты камерной музыки. Здесь собирались сливки местного интеллектуального общества: художники, литераторы, и даже люди, имеющие отношение к наукам — в какой-то момент я заметил в зале одного из смотрителей Зала Реестров, увлечённо беседующего с мессиром Безантом. Как попала в подобную компанию моя пассия, я уточнять не стал — отметил только, что булавка Лоцманской Гильдии, которой я заколол галстук, произвела впечатление на посетителей этого милого местечка…'

«…Ночь, звуки засыпающего города, огромная луна подсвечивает булыжную мостовую Мортирной улицы, соперничая с тусклым светом газовых фонарей — романтика, да и только! Я помог спутнице выйти из фиакра — как всегда, напротив калитки палисадника — и уже собрался распрощаться, когда Тави, вместо того, чтобы подать ручку для прощального поцелуя, мило улыбнулась и, сообщила, что отпустила служанку до утра, и если 'милый Серж» не против, то она сама сварит грог, рецепт которого унаследовала от матушки.

Дальнейшее, полагаю, додумать нетрудно. Грог, действительно превосходный, с пряностями и коньяком… лёгкие рукопожатия, переходящие в более смелые ласки… поцелуи, падающие на пол одежды — и наконец будуар, постель с балдахином, надёжно скрывшим от зурбаганской ночи всё, что происходило под его покровом.

С этого вечера наша с Тави жизнь пошла по накатанной колее.Днём я пропадал в библиотеке; вечером мы встречались в каком-нибудь заведении, ужинали и отправлялись на прогулку, или же танцевали на одной из летних веранд, во множестве усеивавших Эспланаду. В домик на Смородиновом переулке я возвращался только по утрам, чтобы привести себя в порядок перед посещением библиотеки. Матушка Спуль всякий раз поджимала губы и подпускала в тон некоторой сухости, но воздержалась открыто выражать неодобрение поведением постояльца. А что?Женщин, компрометируя домовладелицу перед соседями, не водит, в скандальных адюльтерах не замечен, шумных вечеринок не устраивает — а чем он занимается за пределами Смородинового переулка, никак её не касается.

За те дни, в течение которых продолжалась эта идиллия, я не только подтянул язык настолько, что мог уже с грехом пополам читать местные газеты и объясняться не только с приказчиками и официантами, но и неплохо изучил город. Зурбаган. несмотря на всю его важность для множества миров, невелик, и мы исходили его вдоль и поперёк — разумеется, избегая сомнительных районов, которые тут имелись, как и в любом портовом городе. Совершили даже морскую прогулку на арендованной для этого парусной яхте. Я собирался удивить свою пассию искусным обращением с парусами — но шкипер судёнышка наотрез отказался подпускать клиента к штурвалу. В итоге мы наслаждались морскими видами и вволю угощались игристым вином за вынесенным на палубу плетёным столиком.

Закончилась прогулка так, как того и следовало ожидать — в роскошной, обитой шёлком «гостевой» каюте, единственным предметом меблировки которой была огромная двуспальная кровать, прикрученная, как и полагается всякой судовой мебели, к палубе. Иллюминаторы были снабжены плотными шторками, ради создания романтического полумрака, но Тави потребовала, чтобы я их раздвинул и даже открыл сами иллюминаторы — ей нравилось, как солнечные зайчики от волн играют на потолке каюты, а лёгкий ветерок холодят разгорячённую страстью кожу. Я сделал отметку в памяти — когда «Штральзунд» снова окажется в Зурбагане, надо будет устроить морскую прогулку вдвоём — чтобы моя дама могла расположиться прямо на палубе, одетая только в брызги и солнечный свет…

За всё это время мы ни разу не заговорили о том, в какую сторону будут развиваться наши отношения. То ли её вполне устраивало сложившееся положение, то ли она предпочитала выждать, предоставив инициативу мне — но, так или иначе, мы не утруждали себя построением планов, довольствуясь тем, что имеем здесь и сейчас. И что-то настойчиво подсказывало мне, что долго эта идиллия не продлится…

Так оно и вышло. Двенадцать дней мы наслаждались обществом друг друга; на тринадцатый в Зурбаган вернулся Валуэр, и жизнь моя выписала очередное коленце.

III

— Вот так-таки и винджаммер? — в голосе Казакова сквозило недоверие. — Настоящий, как «Крузенштерн» с «Седовым»?

— Не, ну поменьше, конечно. — Серёга изобразил ладонями насколько. — «Падуя», которая «Крузенштерн», если мне память не изменяет, имеет около шести тысяч тонн водоизмещения, «Коммодор 'Йонсен», он же «Седов» — так и вообще за семь. «Кариндар» же едва дотягивает до четырёх, хотя по зурбаганским меркам — громадина! Я видел его рядом с «Хассавером» -впечатляет… ну и парусное вооружение другое — «Крузенштерн» и «Седов» барки, а «Кариндар» — баркентина, и мачт не четыре а целых шесть.

— Баркентина — это на которой первая мачта с прямыми парусами, а остальные с треугольными? — безграмотно уточнил Казаков.

— С гафельными. И не первая, а фок-мачта, учи матчасть, салага… Мачт на «Кариндаре» целых пять, причём основной рангоут сделан из стальных труб. Корпус — тоже стальной, со стальным же набором. Ну и остальные атрибуты винджаммера, вроде вспомогательных паровых машин для работы с парусами и рангоутом, механические шкотовые лебёдки и прочих ухищрений. Команда-то там сравнительно малочисленная, не то, что на традиционных деревянных парусниках. Да вот, сам посмотри, тут куча фоток…

Казаков взял планшет, ткнул пальцем в экран и восхищённо зацокал языком. Баркентина «Кариндар» действительно была хороша — чёрный, длинный корпус с острым «клиперским» форштевнем', снежно-белая громада парусов. Судно шло с лёгким креном, неся под форштевнем высокий лемех буруна, и солнечные лучи — незнакомого солнца чужого мира — пробивались сквозь густую паутину стоячего и бегучего такелажа.

— Это я сфоткал, перед тем, как «Кариндар» встал на погрузку. — сообщил Серёга. — На Фарватере разболтались ванты первого и второго гротов, пришлось чиниться — а после ремонта и капитан решил выйти в море на ходовые испытания. Ну, я и напросился на буксир, который нас из гавани вытягивал, специально, чтобы поснимать.

— А что за груз у вас был? — осведомился Казаков, пролистывая галерею с фотками баркентины. — Если не секрет, конечно.

— Какие секреты! Туда шли с грузом деталей механизмов, промышленных изделий и машинного масла в бочонках, немного оружия, в-основном, стрелкового. А на обратный рейс под завязку забили трюмы тюками с шерстью. Это, оказывается, главный экспортный продукт того мира — тонкая, мягкая, куда там австралийским мериносам!

— Оружие, говоришь? — Казаков вздёрнул бровь. — Я-то думал, такой груз через Фарватеры возить запрещено?

— С чего ты взял? Возят, и ещё как. Правда, по большей части, транзитом, но и в самом Маячном Мире производят кое-что для экспорта. Из Внешних Миров оружие не завозят, запрещено, а торговать — торгуют, только в путь! «Кариндар» же в Зурбагане даже припасов не пополнял — вынырнул из Фарватера, сменил лоцмана, и дальше. Он и таможенного досмотра не проходил, потому как ничего в Зурбагане не оставил, даже на транзитных складах.

— Тогда, да, тогда понятно… — Казаков кивнул. Метель снаружи утихла, ветер больше не завывал в печной трубе, не колотился снежными зарядами в маленькое окошко. — Надо бы снег перед дверью разбросать, а то заснём — до утра и заметёт, придётся в окна вылезать, откапываться…

Сергей покосился на залепленное снегом окошко без особого энтузиазма.

— Разбросаем, куда денемся… Чайку вот только попьём — и сразу.

— Бездельник. — констатировал Казаков.- Лентяй и саботажник, причём злостный. Ладно, я долью самовар, а ты пока рассказывай, что в вашем рейсе было такого особенного — кроме груза, разумеется?

Сергей пожал плечами.

— Груз-то обыкновенный, не в нём дело. Тот мир был когда-то заселён выходцами из Зурбагана и ещё нескольких «человеческих» миров — Валуэр давал мне почитать, об этом, грандиозная была затея… Участвовал в ней и Зурбаган — и не просто предоставлял транзитные услуги, а отправил переселенцев, из числа обитателей Маячного Мира. И, что характерно: больше зурбаганцы таких попыток не предпринимали.

— Это почему? — Казаков подбросил в самовар тонко наколотых лучинок, пламя в трубе сразу загудело. — Что-то не заладилось?

— Понятия не имею. Может, желающих больше не нашлось, жизнь-то у них спокойная, благополучная, устроенная, перенаселения не наблюдается, что такое голод — и думать забыли, если вообще когда-то знали…

Это верно. — поддакнул Казаков. — Истинный парадиз, не зря Александр Грин писал с них свою Гринландию… Так что дальше было?

— А дальше поселенцы обосновались на материке, вытянутом с востока на запад — вроде нашей Евразии, только меньше. Большая часть этого материка располагалась в зонах умеренного климата и субтропиков, для сельского хозяйства — то, что доктор прописал. Им переселенцы и занялись, не обратив поначалу внимания на большой приэкваториальный архипелаг, включающий тысячи мелких, крупных и очень крупных островов.

— И они, конечно, оказались заселены? — понимающе кивнул Казаков.

— Именно. Но поселенцы, успевшие к тому времени построить города, наладить добычу угля, металлов, и даже создать торговый флот, не собирались идти по пути конкистадоров. От аборигенов южных островов им нужно было другое — попробуй догадаться, что?

— Рабы?

— Именно! Их экономика держится на торговле через Фарватеры, причём главные предметы экспорта — шерсть, сахар, хлопок. Отсюда появление огромных плантаций и пастбищ, требующих большого количества рабочих рук — но население росло слишком медленно, чтобы их обеспечить, и даже постоянный приток переселенцев из Внешних Миров не мог перекрыть потребности. Так что колонисты — пожалуй, их можно называть колонизаторами — наладили с южным архипелагом самую настоящую работорговлю, как испанцы и португальцы в шестнадцатом-семнадцатом веках.

— Может, попросту собезьянничали? — предположил Казаков. — Сам ведь говорил, что люди с Земли попадали в Зурбаган — значит, могли поделиться ценным опытом!

Сергей покачал головой.

— Нет, не думаю. Сами додумались, дело-то нехитрое… Прикормили пару-тройку племенных вождей, снабдили их стальным оружием — и стали массово скупать пленников, взятых в набегах на соседние острова. В обмен, как водится — ром, фабричные ткани, то же оружие, но никакого огнестрела. А если кто-то из вождей начинал много о себе воображать — присылали канонерку и наглядно объясняли, что поднимать хвост на белых господ чревато.

— Н-да, ничего в мире не меняется… и в других мирах тоже. — вздохнул Казаков.

— Дальше дело пошло по накатанной колее. Колонизированные территории сначала объединились в своего рода федерацию, — и даже конституцию приняли, вроде той, что сочинили отцы–основатели Североамериканских Штатов. В таком виде государство просуществовало лет тридцать, после чего случилось то, чего и следовало ожидать, если колонии начинают заигрываться в государственность, конституцию и работорговлю.

— Гражданская война? — догадался Казаков.

— Она самая. Если верить Валуэру — обычная история для вновь заселяемых миров. Сначала следует этап первичной колонизации, затем развитие, ну а дальше — неизбежный раскол, смута, война. Если, конечно, не вмешаются какие-то иные факторы. Скажем, столкновение с автохтонным, нечеловеческим населением этого мира.

— Что, и такое случается?

— Ну, ты же видел черепа гребнеголовых? Откуда они по- твоему, не из Зурбагана же?

— И то верно… — Казаков потрогал бок самовара. — Едва тёплая, много воды набрал, надо бы отлить…

— Брось, куда торопиться? — махнул рукой Сергей, которому не хотелось браться за лопату и чистить снег. — Так я продолжу, если ты не против?

Собеседник был, разумеется, не против.

— Так вот, о гражданской войне. Она продолжается уже лет десять, и на море и на суше. Но раньше противоборствующие стороны, хоть и устраивали периодически блокаду неприятельских портов, но прибывающие по Фарватерам суда не трогали, ограничиваясь досмотром и конфискацией военной контрабанды. Лоцманской Гильдии эта практика не касалась никаким боком — они обеспечивали проводку туда и обратно, не интересуясь судьбой грузов. Но в последнее время несколько судов, совершающих рейсы в этот мир, бесследно пропали, а вместе с ними и проводившие их Лоцманы. Сперва это списали на неизбежные на море — или на Фарватерах, — случайности. Но когда исчезновения повторились, стало ясно, что несчастными случаями тут и не пахнет, налицо злой умысел. Валуэра как раз и направили для того, чтобы прояснить ситуацию, и на месте принять решение: стоит ли членам Гильдии и дальше проводить суда в охваченный войной мир, или довольно уже им рисковать своей жизнью?

— То есть торговая блокада? — Казаков сощурился. — А Валуэр, помнится, говорил, что Зурбаган не вмешивается в дела Внешних Миров?

— А он и не вмешивается. Собственно, и блокады-то никакой нет, просто всякому, кто захочет туда попасть, придётся вместо услуг Лоцмана воспользоваться астролябией. А это дело рискованное — ни одна страховая компания Зурбагана не застрахует груз и судно, отправляющееся в рейс вот так, надеясь исключительно на собственные силы.

— Страховая компания? — удивился Казаков. — Там что, и такое имеется?

— А ты что же, думал что это изобретение британского Ллойда? В Зурбагане действует несколько крупных страховых компаний — страхуют суда, грузы, даже риски по коммерческим сделкам. Ограничение единственное: их деятельность относится исключительно к торговле через Фарватеры, в Зурбагане, как и во всём Маячном Мире они не работают.

Казаков потрогал ладонью бок самовара, кокачал головой — рано! — и вытащил из шкафа пачку галет и большую банку с вареньем. Кора немедленно подняла голову и навострила ушки, не отрывая взгляда от вожделенного лакомства.

— Ну вот… — продолжал Сергей. — Стало быть, мы с Валуэром отправились с инспекцией, причём обе воюющие стороны были заинтересованы в её результатах — или, наоборот, в ом, чтобы инспекция не состоялась, а сами «инспектора» сгинули без следа. Потому и выбрали рейса «Кариндар» — огромная стальная баркентина, способная развить недостижимую для большинства военных судов местной постройки скорость, вряд ли подвергнется нападению в открытом море. Так, во всяком случае, рассуждали в Ложе Гильдии — и ошиблись.

Казаков хмыкнул.

— То есть, на вас-таки напали?

— Таки да, причём внаглую. Милях в сорока от порта назначения «Кариндар» перехватили два военных корабля «западных». Парусно-паровые посудины, тонн под пятьсот каждая, деревянной конструкции, безбронные, из вооружения — полдюжины нарезных дульнозарядных пушек довольно скромного калибра на каждом. Похожи на французские колониальные крейсера шестидесятых годов девятнадцатого века. Ничего серьёзного в общем — но на’Кариндаре'-то вообще не было пушек, если не считать бронзовой пукалки для салютов! Конечно, один-два снаряда их шестидюймовок не потопили бы баркентину — но ущерб нанести могли, и даже серьёзный. Тем более, что церемонится крейсера не стали — повернули на пересечку и дали предупредительный выстрел. А когда «Кариндар» не отреагировал — открыли огонь на поражение.

— Попали?

— Поначалу мазали. Сами крейсера шли полным ходом, баркентина тоже — тут и самый лучший наводчик будет давать промахи, а у них артиллеристы оказались паршивые. Но когда дистанция сократилась — ситуация стала другой. Один снаряд продырявил грот, другой почти сразу угодил в носовую оконечность. К счастью, он не разорвался, ущерб ограничился разбитым в щепки канатным ящиком — но стало ясно, что шутки кончились. Продолжать погоню было рискованно: ветер, как назло, стих, а преследователи выжимали из своих машин узлов двенадцать — что позволяло им, хоть и медленно, но сокращать дистанцию. Капитан «Кариндара» скомандовал приготовиться к повороту оверштаг и приказал привестись к ветру. На крейсерах решили, что добыча пытается ускользнуть и легли на параллельный курс, не прекращая стрельбы. Это и стало роковой ошибкой — баркентина резко сломала курс, легла на другой галс и пошла на преследователей. Те не успели понять, что происходит, когда «Кариндар» на полном ходу протаранил головной крейсер.

— Лихо! — Казаков в восхищении постучал кулаком по колену. — А что команда, все потонули?

—. Шансов у них было немного. Удар пришёлся в самый центр корпуса, в мидель — и разломил крейсер пополам. Большую часть обломков «Кариндар» подмял по себя и пошёл дальше, не сбавляя хода. Может, конечно, кто и спасся, если в этот момент был на корме или на полубаке… Второй крейсер сразу прекратил огонь и занялся спасением людей, ну а мы проверять не стали — прибавили парусов и вернулись на прежний курс. Сами, в конце концов виноваты! Наш капитан на маты изошёл — видели ведь, сволочи, ясно видели вымпел Лоцманской Гильдии на гафеле «Кариндара», и всё равно открыли огонь!

Казаков представил себе эту картину: как огромный винджаммер на полном хлоду раскалывает своим кованым форштевнем деревянный корпус пополам, словно худую шаланду; как летят во все стороны деревянные обломки; как бьют струи пара из лопнувших от страшного удара котлов, как задирается к небу и скрывается в водовороте форштевень гибнущего крейсера…

— Н-да, ребята явно потеряли берега. Но что же Зурбаган — неужели стерпит такой наезд, не вмешается?

— Ты, видно, не всё ещё понял…. — Сергей усмехнулся, как показалось Казакову, не слишком весело. — Зурбаган не вмешивается в дела Внешних Миров. Там рассуждают: пусть живут, как хотят, лишь бы не нарушали правил торговли через Фарватеры.

— Ясно. Как всегда всё решает бабло. — Казаков иронически хмыкнул. — Воротилы этой твоей Гильдии не хотят терять кормушку — они же зарабатывают на грузопотоках, и плевать, что везут, рабов или оружие…

— Правила Лоцманской Гильдии категорически запрещают работорговлю в любом виде. — сухо ответил Сергей. — Торговлю оружием — да, но только не рабов. За такие фокусы судовладельцев лишают права захода Зурбаган пожизненно, а Лоцмана, если он окажется замешан в чём-то подобном, изгоняют из Гильдии без права восстановления.

— Ну, хорошо, с Зурбаганом более-менее ясно. — Казаков не собирался сдаваться. — А как насчёт других миров, чья торговля страдает от этой гражданской войны? Они-то могут прислать корабли и войска, навести порядок?

— Не так-то просто это сделать. Правила лоцманской Гильдии в плане военных действий чрезвычайно строги — они запрещают передвижение по Фарватерам больших военных кораблей и, тем более, эскадр и транспортов с войсками. Ни один Лоцман не возьмётся за такое.

— А как же «Гель-Гью»? Там, насколько я понимаю, Лоцмана не было, однако, на Фарватер они вышла, и даже на нас напали!

Сергей пожал плечами.

— Я же не сказал, что это вовсе невозможно. По Фарватерам можно путешествовать и без Лоцманов — да вот как мы с тобой на «Штральзунде», при помощи астролябии. Но тут есть нюанс: чем крупнее корабль, тем тщательнее надо проделывать расчёты, а для этого одной астролябии мало, нужны специальные знания, которыми обладают только члены Гильдии Лоцманов. Сомневаюсь, что кто-нибудь посторонний сможет провести через фарватеры судно крупнее той несчастной канонерки.

— Ладно, никто никуда не вмешается, это я понял. — подвёл неутешительный итог Казаков. — Но что же Валуэр? Ты, помнится, говорил, что он собирался искать доказательства нападений на суда, прибывающие по Фарватерам? Так вот они, доказательства, в полный рост?

Сергей пожал плечами.

— Я что, спорю? Да, доказательства мы получили. Но предстояло сделать ещё многое: разузнать о пропавших судах и Лоцманах, организовать поиски уцелевших. Для этого мы сразу по прибытии в порт сошли на берег — и вот тут-то начинается самое интересное…

Самовар, наконец, закипел. Казаков насыпал в заварочный чайник пахучей смеси из цейлонского листового и каких-то сушёных травок, нацедил из латунного краника кипятка и накрыл чайник полотенцем. Сергей наблюдал за этими манипуляциями с лёгким недоумением — он не ожидал, что Казаков так быстро освоится с деревенским бытом. Под локоть толкнулся мокрый нос — Кора, которой надоело ждать милости от двуногих, настойчиво требовала лакомства. Сергей протянул собаке галету, потрепал по лохматой башке и продолжил рассказ.

— Сам город особого интереса не представлял — обыкновенный портовый городишко, тысяч на сорок жителей, весь провонял рыбой смолой и угольной копотью. Достопримечательностей в нём не имелось, за исключением россыпи припортовых заведений разной степени злачности — но нас с Валуэром они не интересовали. Через этот порт шла большая часть морской торговли восточной половины континента, и сюда же прибывали все суда из Зурбагана. А что для этого нужно, ну-ка, скажи?

И замолчал, вперив в собеседника взгляд строгого учителя, беседующего подающим надежды учеником. Казаков ожиданий не обманул.

— Маяк? Такой, чтобы был виден с Фарватеров?

— Молодец, можешь ведь, когда хочешь! — Сергей покровительственно хмыкнул. — Именно Маяк и именно с Фарватеров. И он там был — не в самом городе, а на крошечном островке, милях в двадцати от берега. Островок — по сути, просто одиночная скала в океане — имеет в высоту метров сто, и на самой её верхушке стоит башня. Помнишь маяк Кабры?

Вопрос был риторическим. Давно, ещё в самом начале девяностых, творение Роджера Желязны было своего рода настольной книгой их игровой компании — и, уж конечно, Казаков не мог забыть одну из главных достопримечательностей Амбера — наряду с Арденнским лесом и скалой Колвир, на которой возвышается Янтарный Замок.

— Эта башня чрезвычайно напоминает маяк Кабры, как он описан в первой книге «Хроник Амбера». — продолжал Сергей, — Только вот какая штука: когда поселенцы только прибыли в этот мир, башня уже стояла на скале, и построили её, уж конечно, не предки дикарей южных островов. Чьими руками — а может, клешнями или щупальцами — сложены её камни, неизвестно и по сей день, но внутренняя архитектура башнинавевает мысль о негуманоидности строителей. Новые хозяева многое там перестроили, но кое-какие признаки сохранились, и я видел их своим глазами. Стены, потолки, сходящиеся под неожиданными углами, оконные проёмы совершенно нечеловеческой формы — примерно как в заброшенном антарктическом городе у описал Лавкрафта в его «Хребтах безумия». Нечто подобное я там почувствовал — и не скажу, что ощущение это было приятным…

И замолк. Казаков изо всех сил пытался удержаться от завистливого вздоха. Не смог.

— Увидишь как-нибудь, обещаю. — снова заговорил Сергей, уловивший это движение души. — Сейчас важно другое: не башня, и даже не сам маяк, а Маячный Мастер, который за ним присматривает. Твой коллега, между прочим…

И сделал театральную паузу, эффект от которой пропал даром — Казаков вместо того, чтобы с трепетом ожидать продолжения, принялся разливать чай. Он слишком хорошо помнил привычки собеседника, чтобы попасться на столь примитивную уловку.

— Так вот, маячный Мастер. — продолжил, разочарованно вздохнув, Сергей. — Весьма примечательный, доложу я тебе, персонаж. Его пра-пра— … не знаю уж сколько раз прадед прибыл в этот мир с первопоселенцами как раз с намерением установить там Маяк. И установил — на этой вот самой башне. С тех пор должность Маячного Мастера передавалась по наследству, от отца к сыну. Мастер Валу рассказал мне об этом ещё на «Кариндаре» — как и весьма примечательном хобби этой семейки. Оказывается, тот, самый первый Маячный Мастер ещё в Зурбагане изучал всё, что связано с его ремеслом, и достиг в этом необычайных успехов. Долгое время он состоял смотрителем при Истинном Маяке, центре всей сети Фарватеров — но почему-то решил покинуть Зурбаган и сменить этот почётнейший пост на обязанности Мастера при никому не известном Маяке в никому не известном мире. Ещё состоя в прежней своей должности, он начал собирать коллекцию навигационных инструментов — в том числе и тех, что обеспечивают навигацию по Фарватерам. И когда Валуэр уединился с Маячным Мастером, чтобы обсудить какие-то свои лоцманские дела — я, чтобы убить время, стал рассматривать его собрание. Экспонаты там — закачаешься, настоящие произведения искусства. Но самое главное я обнаружил в дальнем углу зала. Вот это.

И ткнул пальцем в углом, где под пыльным брезентом стояла находка с Острова Скелета.

IV

Из записок Сергея Баранцева

' — … Интересуешься?

Рассматривая загадочное устройство, я не заметил, как подошёл Валуэр. Он закончил дела с маячным мастером и вернулся за мной, чтобы отправиться назад, в город. Услыхав его голос за спиной, я вздрогнул — словно был занят чем-то запретным, нехорошим, да ещё и втайне от своего наставника.

— Да, штучка примечательная. — Он потрогал бронзовую, всю в незнакомых символах, крышку устройства. Моего замешательства он словно не заметил. — Жаль только, подделка.

— Подделка? Это как?

— А вот так. Смотри сюда…

Он нажал на несколько рычажков, повернул на несколько делений центральный лимб. В недрах устройства звонко щёлкнуло, словно сработала высвобожденная пружина. Полусферическая линза, закреплённая в центре лимба, дрогнула и приподнялась примерно на сантиметр.

Я, затаив дыхание, наблюдал за действиями наставника, но больше ничего не происходило.

— И что дальше?

— А ничего. — сказал Валуэр, проведя пальцем по делениям лимба. — То есть, наверное, что-то надо, но мне сие неизвестно — как, подозреваю, и никому другому, даже её владелец. Знаю только, что будь это настоящий Источник, — сфера засветилась бы изнутри, как и эти кристаллы.

И показал на отверстия по углам, в глубине которых что-то загадочно поблёскивало.

Значит, загадочная штуковина называется «источник», сообразил я. Нет, не так: «Источник», с большой буквы, для пущей важности и пафоса… Большое, надо полагать, сокровище — но неужели демонстрация ограничится щелчками и поворотами бронзовых колёсиков?

Валуэр словно угадал мои мысли — нажав двумя пальцами на линзу, он утопил её «до характерного щелчка», провернул лимб в обратную сторону и заново проделал манипуляции с рычажками. И снова ничего не произошло — разве что линза вернулась в прежнее своё состояние, наполовину уйдя в крышку.

— Мастер Гивс как-то упомянул, что сие изделие — один из первых предметов их семейной коллекции. — Валуэр обвёл широким жестом зал, имея в виду приборы, расставленные в витринах, шкафах, стеллажах и на особых подставках, вырезанных из чёрного морёного дуба. — Его лет пятьсот назад изготовил в Зурбагане знаменитейший в то время зеркальных дел мастер, а в этот мир оно попало с первыми переселенцами.

Гивс — таким было имя Маячного Мастера, обитающего в башне. Я опасливо покосился на экспонат — непонятная штука не подавала признаков своей механической жизни.

— А он не рассердится, что мы его трогаем? Коллекционеры — они всякие бывают, и тараканами в голове тоже. Ещё взбесится, и скинет нас со скалы…

— С чего бы? — удивился Валуэр. — Говорю же, это подделка, муляж, действующий макет. То, что я тебе сейчас продемонстрировал — всего лишь имитация работы механизма, а вот как действует оригинал — не видел никто из ныне живущих. Будь Источник настоящий — никто бы нас с тобой и близко к нему не подпустил! И хранили бы не в зале, в который может попасть кто угодно — а в самом глубоком подземелье, за семью запорами, приставив в качестве охраны парочку огнедышащих драконов.

Он улыбнулся.

— Насчёт драконов шучу, конечно, их вовсе не бывает на свете — но стерегли бы настоящий Источник на совесть. Оно и понятно: вещи, ценнее его, не найти не только в Зурбагане, но и во всех Внешних Мирах.

— А для чего он предназначен? — спросил я внезапно осипшим голосом. — Или это тоже тайна?

— Я разве не сказал? — удивился Валуэр. — Никакой тайны тут нет, об Источниках известно любому, кто начал изучать историю Маяков и Фарватеров. Эти устройства — сердце истинного маяка, того, что отбрасывает свой свет на все Фарватеры, на все Маяки Внешних Миров. Согласно легенде, именно такой заложил когда-то в основание зурбаганского Маяка Ури Бельграв — помнишь, надеюсь, такого?

Я кивнул. Памятник создателю сети Фарватеров и маяков, основателю Лоцманской Гильдии я видел два раза на дню, приходя в библиотеку и покидая её.

Валуэр тем временем продолжил:

— Я сказал «об Источниках», но на самом деле это не так. Источник только один, тот, что действует в настоящий момент в Зурбагане — и если вдруг отыщется другой и кому-то придёт в голову привести его в действие — Зурбаганский маяк погаснет навсегда.

— И что же, остальные Маяки тоже… — того, вырубятся? — спросил я. — И тогда Фарватеры станут недоступны?

— Ну почему же? — он пожал плечами. — Будут действовать, как и раньше. Только их центр переместится в тот мир, где будет находиться новый Истинный Маяк, порождённый этим новым Источником.

— А как же Зурбаган? Исчезнет, превратится в город-призрак? В нашем мире такие есть, приходилось видеть…

Валуэр глянул на меня недоумённо.

— С чего ему исчезать? Станет обычным, ничем не примечательным городом в обычном, ничем не примечательном мире. И даже Фарватер, ведущий к новому Истинному Маяку, сохранится. Но прежнего Зурбагана больше не будет, это верно…

Он улыбнулся — широко, во все тридцать два крепких, пожелтевших от крепкого капитанского табака зуба.

— Вижу, тебя напугала подобная перспектива? Мне, признаться, тоже не хотелось бы… Но опасаться нечего — Источник только один, тот, что заключён в зубраганском Маяке, а это — всего лишь красивая, но бесполезная безделушка.

Я хотел спросить, почему Источников не может оказаться несколько — но тут в зал вошёл мастер Гивс и мы вслед за ним спустились по длинной винтовой лестнице к пристани, где ожидал паровой катер, доставивший нас на остров…'

* * *

— Значит, эта штука и есть Источник? — спросил Казаков.

— Сам же всё видел… — Сергей сидел за столом,сгорбившись. Лицо его осунулось, посерело — он будто разом постарел лет на десять. — Сработало ведь, и в точности так, как говорил мастер Валу! Я чуть не обделался от страха, когда осознал, что он настоящий, не поддельный, как тот, в коллекции…

Переговаривались они почему-то шёпотом — хотя, казалось, кто мог слышать их в этом медвежьем углу, когда за стенами маячного домика только-только утихла пурга, и добираться из ближайшего населённого пункта придётся на гусеничном вездеходе — да и то не факт, что получится…

После того, как Серёга закончил рассказ о визите на маяк мастера Гивса, друзья вытащили загадочное устройство из-под брезента и водрузили на стол. Сергей при этом ухитрился уронить самовар — тот с жестяным дребезгом покатился по дощатому полу, рассыпая из горловины тлеющие угли. В иное время это наверняка подвигло бы Казакова на матерную отповедь с детальным анализом грязных сексуальных привычек косорукого напарника — но сейчас он, ни слова не говоря, затоптал угольки и обратил всё своё внимание на прибор.

Оба нависли над столом, как пара чёрных магов над горшком с варёными жабами. Казакова крупно трясло; он то и дело облизывал внезапно пересохшие губы и засовывал ладони под мышки, чтобы унять дрожь в пальцах. Сергей то протягивал пальцы к рычажкам, то отдёргивал, словно боясь прикоснуться к контактам под высоким напряжением. На скулах его играли желваки, на лбу выступили крупные капли пота. Он шёпотом повторил последовательность действий: «левый нижний рычажок, потом два справа, сначала верхний потом нижний, провернуть на три деления по часовой лимб и снова рычажки — правый, а потом левый средние…» Казаков ждал, ощущая холодные струйки, сбегающие вдоль спины. Так страшно ему не было никогда в жизни.

Наконец Сергей решился — защёлкал рычажками, провернул лимб, снова защёлкал. В недрах таинственного механизма что-то музыкально тренькнуло, и Казаков увидел, как линза-полусфера, утопленная в центре бронзового кольца, стала медленно выдвигаться вверх. Внутри неё родилась светящаяся точка, возникла — и стала расти, переливаясь всеми цветами спектра, пока не загорелась ровным белым свечением, от которого стало больно глазам. Пришлось зажмуриться, прикрыть лицо ладонью, поэтому Казаков не сразу заметил открывшиеся по углам бронзового корпуса отверстия, в которых вспыхнули один за другим разноцветные огоньки. Порождённые ими тонкие, словно от лазерных указок, лучики сперва упёрлись в потолок, потом стали смещаться, пока не скрестились на сияющей полусфере. Белое сияние запульсировало — и вдруг стало золотым. Золотым стали и лучи, мало того — весь прибор подсветился изнутри этим солнечным сиянием. Горели ниточки не замеченные ранее швов, обрамления лимбов, вспыхнули световыми колечками гнёзда рычажков и лимбов, даже отчеканенные на бронзе символы ожили, превратившись в огненные письмена…

Как Сергей осмелился сунуть руки в это волшебное свечение — Казаков не знал; осознавал только, что сам ни за что бы на это не решился. Снова серия щелчков, металлический звон, золотое сияние внезапно, без предупреждения, погасло, а вместе с ним погас и окружающий мир — словно из него единым духом высосали жизнь, свет, радость. Остались только сумрак в углах комнаты, ледяная чернота за окнами да тусклый, какой-то неживой свет углей из-за печной заслонки. Кора заползла под стол — хвост поджат, шерсть дыбом, из пасти вырываются невнятные звуки, то ли рыдание, то ли скулёж. Источник — теперь это было ясно обоим, — по-прежнему лежал на столе, недвижный, тёмный, и Казаков никак не мог собрать остатки сил, чтобы оторвать от него взгляд…

— И что же нам с ним делать? — выдавил он единственный, крутившийся в пустой, звенящей голове вопрос.

— Снимать штаны и бегать. — огрызнулся Сергей. — Не надо было в тот трюм лезть, вот что. Если ты ещё не понял — мы, наконец, получили своё Кольцо Всевластья. Кто бы ещё объяснил, где тот Ородруин, куда его бросать…

* * *

Из записок Сергея Баранцева

«…Нетрудно догадаться, чем я занялся сразу по прибытии в Зурбаган — разумеется, после недолгого свидания с Тави. Мысль о том, что непонятное устройство, которой мы с Петром выкопали на Острове Скелета, может оказаться не подделкой, а самым, что ни на есть оригиналом, вгоняла меня в оторопь. И сравнение с Кольцом Всевластья никоим образом не было тут преувеличением — ну, разве что, самую малость. Сами посудите: любой вменяемый человек, не отягощённый комплексом супегероя или, хуже того, попаданца-прогрессора, заполучив в руки гарантированное, стопроцентное средство уничтожить мир (ну, хорошо, не уничтожить, неузнаваемо в одночасье изменить — но так ли уж велика разница?) попросту не может не перепугаться до смерти. Особенно если упомянутое средство попало к нему вот так, случайно, практически без усилий с его стороны. И, конечно же, первой его мыслью будет: а, может, ошибка? Может, апокалиптический артефакт — всего лишь забавная безделка, место которой в какой-нибудь 'преудивительных и пречудесных кунштов камере», сиречь, собрании курьёзов? Убедить себя в этом не так уж сложно, однако человеческая натура такова, что червячок сомнения всё равно останется — и будет грызть, лишать покоя, изводить кошмарами по ночам, пока не превратится окончательно в навязчивую идею. И тогда вариантов два — либо спятить, либо махнуть рукой на возможный риск и окончательно прояснить для себя вопрос о подлинности упомянутого артефакта. Ну а дальше — будь что будет…

Примерно так я и рассуждал, когда взялся за поиски сведений об Источнике. Первым порывом было отправиться в библиотеку Лоцманской Гильдии и закопаться в книги. В том, что там имеется вся нужная мне информация, я не сомневался, но это означало объявить о своём интерес к известному предмету во всеуслышание, а именно этого я хотел избегнуть всеми доступными способами. История с Источником (или его имитацией) была окружена множеством странностей, и я имел все основания полагать, что не сам ни с того ни с сего обнаружил загадочный предмет, а кто-то подвёл меня к этой находке. И сделал это расчётливо, продуманно, шаг за шагом — а, возможно до сих пор «ведёт» меня выжидая момента, когда придёт время вступить в игру.

Кто этот кукловод — мне оставалось только гадать. Дзирта, похитившая меня в первый же мой вечер в Зурбагане и чуть ли не силой, отправившей на Остров Скелета? Валуэр, которого она прямо обвинила в намерении использовать меня в своих зловещих целях? Лоцманская Гильдия, с её таинственной, но, несомненно, могущественной Ложей, о которой мне до сих пор не было известно ровным счётом ничего? Или кто-то ещё, о чьём существовании я пока не догадывался?

И вот ещё вопрос: а почему неведомый режиссёр этого спектакля сам не отправился на Остров Скелета и не поискал там Источник, раз уж он так ему понадобился? Нас-то с Петром сей персонаж сознательно подтолкнул к этим поискам — так что же мешало сделать всё самому? Или отобрать у нас находку сразу, как только мы извлечём её из песка? А ведь такая попытка была предпринята, достаточно вспомнить о страшной судьбе канонерки «Гель-Гью»… и упомянутая Дзирта, несомненно, имеет к этому самое прямое отношение.

Так что же — разыскать её и заставить говорить? В прошлый раз, на «Штральзунде», из этого ничего не получилось — но ведь и обстоятельства были таковы, что мы не имели ни времени, не возможностей для серьёзной, обстоятельной беседы на интересующую нас тему. Снова разыскать девчонку в Зурбагане труда не составит, в этом я успел убедиться — но имеет ли это смысл? Она наверняка ждёт чего-то подобного и будет настороже. Похищать, захватывать с боем? Можно, конечно, составить план лихого налёта — вдвоём с Петром, вооружившись мосинским карабином и 'Маузером. А лучше — во главе отряда наёмников с автоматами и гранатами, в лучшем стиле голливудских боевиков и последующим допросом с пристрастием, в ходе которого пойдёт в ход паяльник и утюг, запитанный за неимением электрической сети, от доставленного с Земли автомобильного аккумулятора?

Разумеется, всерьёз обдумывать этот вариант я не собирался. А значит, разговор с Дзиртой следует пока отложить до лучших (или, наоборот, худших?) времён, а пока поискать другие ходы. Так что вечером я навестил Переулок Пересмешника, имея при себе кожаную сумку. Мессир Безант встретил меня радушно, как постоянного клиента: проводил в мастерскую и усадил в кресло, зажатое между огромным медным глобусом, составленным из множества покрытых непонятными символами концентрических колец, и полкой, заставленной загадочными приборами, спиртовыми горелками, стеклянными сосудами сложной формы и разноцветным содержимым и разнообразными инструментами. После чего — отослал помощника за кофе и булочками, а сам устроился за рабочим столом, не забыв нацепить на лоб обруч с бронзовыми суставчатыми кронштейнами, на которых были закреплена целая россыпь мощных линз, разноцветных стёклышек, вогнутых зеркал, вроде тех, которыми пользуются врачи-отоларингологи, и каких-то замысловатых штуковин неясного назначения. Вооружившись всем этим стимпанковскийм хайтеком он зажёг мощную калильную лампу с зеркальным рефлектором и выложил на стол принесённую мной астролябию.

Согласно заготовленной заранее легенде, прибор нуждался в проверке, а, возможно, и в ремонте — якобы я уронил астролябию на палубу, и хотя видимых повреждений заметно не было, всё же решил показать пострадавший прибор специалисту. Подобная предосторожность была в порядке вещей: знал, что малейшая неточность в работе этого сложного и весьма хрупкого устройства при прохождении Фарватера запросто могла обернуться бедой, и любой Лоцман нет-нет, да навещал мастерскую мессира Безанта, или кого-то из его коллег, именно для проверки астролябий.

Хозяин мастерской повертел прибор в руках, рассмотрел, воспользовавшись одним из увеличительных стёкол на своём обруче, поковырял внешний лимб тонким, заострённым крючком. Потом присоединил астролябию к какому-то сложному устройству с ещё одной калильной лампой внутри, после чего, сдвинув на глаза по очереди несколько стёклышек, несколько минут изучал получившуюся комбинацию, щёлкая лимбами и то и дело справляясь с толстенной книгой в кожаном переплёте — заглянув в неё через плечо владельца, я обнаружил на странице столбцы цифр и загадочных символов, ровным счётом ничего мне не говорившие. Тогда я уселся в кресло и принялся ждать.

Ожидание не затянулось. Малое время (я как раз покончить с третьей чашечкой кофе и третьей булочкой с джемом) он стащил обруч с головы, отсоединил астролябию от загадочного прибора и протянул мне. Астролябия в полном порядке, заявил он, можно смело полагаться на её показания — а вообще-то с такими сложными, деликатными устройствами следует обращаться с особой осторожностью и вообще, не давать в руки кому попало. Я сделал вид, что последнее ко мне не относится и с энтузиазмом поддержал беседу — ради которой, собственно всё и было затеяно. Посетовал на хрупкость навигационных устройств, из-за которых приходится беспокоить такого занятого человека, как мессир Безант (ага, конечно, беспокоить — за такую-то плату за двадцатиминутный осмотр!) расплатился — и как бы между делом упомянул о коллекции Маячного Мастера Гивса, с которой я имел недавно случай ознакомиться, и в числе прочего — о копии некоего чрезвычайно ценного устройства, о котором владелец коллекции рассказывал сущие небылицы…'

* * *

— И что ты у него выяснил? — Казаков в нетерпении потёр ладони. — Давай, выкладывай, попробуем обмозговать, сами, без подсказок. Может, и не так всё скверно, как показалось сначала…

Сергей спрятал усмешку. Подробности произведённого в Зурбагане «расследования» вернули Петру душевное равновесие, но лишь отчасти — и теперь он требовал подробностей и деталей, надеясь, неосознанно, конечно, что ситуация по здравому размышлению окажется не такой уж и пугающей. Мало ли что наплетёт выходец из отсталого, в общем-то мира? Что же теперь — им, людям эпохи победивших ИИ и зелёной энергетики, и принимать на веру байки, отдающие второсортным фэнтези? Наверняка всё сведётся к каким-нибудь суевериям, а то и откровенным заблуждениям вроде газа теплорода или эпициклов, сами же потом посмеёмся над собственной доверчивостью…Сергей же, успевший заранее всё обдумать, иллюзий на сей счёт не испытывал. И ясно понимал, что вот прямо сейчас ему предстоит развеять иллюзии, за которые цепляется собеседник. Не самая приятная обязанность– а, с другой стороны, куда от неё деться? Попала собака в колесо — пищи, а беги…

— На самом деле, всё куда сложнее, чем казалось поначалу. — заговорил он. — Безант, правда, почти ничего нового не рассказал. Стоило упомянуть о коллекции мастера Гивса, как он заявил, не желает говорить об этом болване. Уж не знаю, какая чёрная кошка между ними пробежала, но задело это его всерьёз. Я уж думал, что он выставит меня вон, но, по счастью, вовремя сообразил, что имеет смысл сказать о Маячном Мастере какую-нибудь гадость. Ну и заявил, что коллекция его запущена, экспонаты покрыты таким слоем пыли, словно к ним не прикасались по меньшей мере, лет двести, а половина вообще поломана и пора сдавать из в утиль. И ведь подействовало! За следующие полчаса я узнал много нелестного о семье мастера Гивса — как они мошенническими способами скупали по всему Маячному Миру уникальные старинные приборы, и даже у него, Мессира Безанта, единственного настоящего знатока научного антиквариата, увели из-под носа парочку уникальных экземпляров!

— Так он, значит, тоже коллекционер? — догадался Казаков.

— И ещё какой! Закончив поносить Гивса и его предков, он чуть ли не силой затащил меня в подвал своего домика и продемонстрировал собственное собрание. Должен сказать — до коллекции Маячного Мастера ей далеко, но в ней имеются весьма любопытные экземпляры. Например — полтора десятка астролябий, иллюстрирующих развитие этих устройств с момента их изобретения лет пятьсот назад. Жемчужина всей коллекции — астролябия, принадлежавшая Ури Бельграву; Безант уверял, что с её помощью Первый Лоцман привёл в действие Источник, заложенный в основание Зурбаганского маяка.

— Значит, надо было присоединить к этой штуке астролябию? — Казаков кивнул на прибор, по-прежнему стоявший на столе. — А как это делать, он тебе не показал?

— А оно нам надо? Или ты собираешься перенести Истинный Маяк на Бесов Нос? Представляю себе эту картину…

Казаков, видимо тоже, представил — и стушевался.

— Да я что, я ничего, любопытно просто… так показал, или нет?

Сергей мстительно ухмыльнулся.

— А не на чем было показывать. В коллекции мессира Безанта копии Источника нет — и это, насколько я смог понять, вызывает у него лютую зависть и неприязнь к счастливому её обладателю. Я, разумеется, постарался расспросить его об Источнике поподробнее, но тут вышел облом: Безант заявил, что мало что о нём знает, и даже копии в глаза не видел. Книги же на эту тему в библиотеке Гильдии на особом учёте, выдают их только с разрешения Ложи — и случалось это в последний раз лет сто пятьдесят назад, после трёхлетней бумажной волокиты. Кое-что имеется, наверное, в частных книжных собраниях, но их владельцы помалкивают, не желая навлечь на себя неприятности. Но вот что рассказал Безант: оказывается, есть в Зурбагане человек, учёный, который знает об источнике больше других… возможно, даже больше всех, взятых вместе. И — угадай кого он мне назвал?

— Не можешь без дешёвых эффектов? — поморщился Казаков. — Не буду я гадать, так говори…

— А вот хрен тебе! — с лёгким торжеством заявил Сергей. буду излагать события в хронологическом порядке. Тем более, что зеркальных дел мастер не назвал имени — только адрес, там, же в Переулке Пересмешника. Туда я и отправился, не забыв расплатиться за мнимый ремонт астролябии — а заодно за интереснейшие, хотя и неполные сведения.

V

…Я сразу узнал дом — двухэтажный краснокирпичный фасад, отделённый от мостовой палисадником, дорожка, вымощенная истёртыми плитами, ведёт к ступенькам крыльца. И дверной молоток в виде кусающего себя за хвост дракона — память услужливо подкинула густой медный звон, которым он отозвался в тот, прошлый раз, когда Дзирта трижды постучала в дверь…

Дом старого гнома-учёного, ну, конечно же! Я замер на мостовой, не решаясь открыть калитку — может, мессир Безант прав, и это единственное место, где я могу найти ответы на свои вопросы — но ведь и Дзирте наверняка станет известно о моих поисках! Кто, как не она привела меня сюда, и кому, как не ей хозяин дома сделал одолжение, помог нам объясниться при помощи грифельной доски-переводчика. И где, как не здесь, моя спутница — или похитительница? — раздобыла астролябию, которая привела меня в Мир Трёх Лун? И это ведь она выставляла тогда настройки чудесного прибора — и, как я теперь подозреваю, не без помощи строго гнома… этого домика…

Я сделал глубокий вдох, сосчитал до двадцати пяти — и толкнул калитку. Можно сколько угодно терзаться сомнениями, но других вариантов нет. То есть, можно, разумеется, спрятать Источник (я уже не сомневался, что он настоящий, подлинный, хотя для последней проверки предстояло ещё вернуться на Бесов нос) на Земле так, что никто в жизни его не сыщет. закатать в бетон, утопить в озере Байкал, на километровой глубине, закопать где-нибудь в тайге или тундре, в сотнях километров от ближайшего жилья. Но — как это сказано у Профессора? «Там где была вода, может со временем воздвигнуться суша, а мы призваны окончательно избыть судьбу Кольца…» Не то, чтобы я собирался уничтожать опасную находку — но осознание того, что она существует и до неё можно добраться, со временем изгрызла бы мне мозг, изъела бы душу, стала бы навязчивой идеей — и наверняка подтолкнула бы к каким-нибудь опрометчивымпоступкам. А значит, хочешь-не-хочешь, а придётся идти на поклон к старому гному, кем бы он не приходился Дзирте — родственником, наставником — а то и вовсе сообщником по заговору, смысл и цели которого ускользают от моего понимания…

— Извините, сударь, мессир Дваркель принять вас не сможет.

Экономка была та же самая, с длинным лошадином лицом, в белом чепце и с той же, что и в прошлый раз, свечой на медной подставке. На держала её за изогнутую ручку; свечное сало капало на крахмальный передник и я подумал, что женщина огорчится, когда заметит оставленные им пятна.

— Хозяин вас не примет. — повторила она. — В это время он привык ложиться спать, так что приходите завтра. Скажем, после обеда, часа в два пополудни вам будет удобно?

— Простите, но нет, неудобно. — заявил я со всей возможной твёрдостью. — Мне крайне неловко его беспокоить, но к великому сожалению я лишён возможности ждать до завтра. Передайте мессиру Дваркелю, что ученик Лоцмана Валуэра просит о срочной встрече и будет крайне признателен, если он сможет найти для него время. И вот ещё что… — я помедлил. — Непременно напомните ему, что мы уже встречались: не так давно мадмуазель Зирта Кишлерр приводила меня сюда, и тоже довольно поздно, за полночь. Тем не менее, в тот раз мессир Дваркель отступил от своих привычек — так, может, и сейчас сочтёт это возможным?

Она недовольно пождала, губы кивнула и удалилась, не сказав ни слова, но не забыв затворить за собой дверь — я слышал, как скрежетнул в петлях засов. Минут пять ничего не происходило, и я начал подозревать, что это был такой способ выставить незваного гостя — когда засов снова заскрипел, дверь распахнулась — и экономка жестом пригласила меня пройти в дом. зажжённую свечу она по-прежнему держала в левой руке, и её дрожащий свет ложился на ступени скрипучей лестницы — той самой, по которой мы с Дзиртой однажды уже поднимались в лабораторию…

— Истинный Маяк, как известно, один — здесь, в Зурбагане. Это его свет отражают Маяки, указывающие путь на Фарватерах. Вы уж извините, юноша, что я повторяю прописные истины — но тема нашей беседы такова, что нельзя упустить ни одной мелочи…

Я сидел в кресле, пододвинутом к очагу. Вокруг громоздились шкафы, полки, стеллажи, уставленные загадочными устройствами из меди и стекла, среди которых выделялись большой медный телескоп на треноге, астролябия и металлический в форме усаженного трубчатыми выступами яйца, предмет, до ужаса похожий на гравицапу из «Кин-дза-дза». Рядом посверкивали отражённым пламенем цветные кристаллы и хрустальные шары на бронзовых и серебряных подставках; на длинном, покрытым листовой медью столе — колбы и пробирки, закреплённые на замысловатых штативах, содержимое некоторых булькает, исходя смрадными парами, блестят начищенной латунью и стеклом горелки, змеятся к медным, украшенным круглыми шкалами, баллонам гуттаперчевые шланги. под к в некоторых булькают с разноцветными растворами, некоторые из которых подозрительно булькали и исходили белёсыми смрадными парами. И повсюду книги, самые разные: фолианты и огромные инкунабулы с потрескавшимися от времени кожаными переплётами и бронзовыми уголками, стопки коричневых, с изъеденными временем краями пергаментов и даже свитки, намотанные на деревянных рукоятки. То ли мастерская сумасшедшего учёного, подвинутого на стимпанке, то ли лаборатория алхимика. А может и вовсе убежище адепта чёрной магии, на что недвусмысленно намекал ряд черепов, среди которых особо выделялся череп гребнеголового гуманоида — в точности такой, что я видел на разбитом корабле у острова Скелета.

В общем, обстановка, памятная по предыдущему посещению этого дома. Я бросил взгляд на потолок — не появилось ли там чучело крокодила, которого так не хватает этой пещере колдуньи Гингемы. Но нет, всё было по-прежнему, только место Дзирты в соседнем кресле занимал владелец лаборатории — учёный гном, он же мессир Дваркель. Он и читал занудным, слегка надтреснутым голосом лекцию — медленно, порой повторяя отдельные фразы по несколько раз, чтобы бестолковый собеседник, скверно, к тому же, владеющий языком, успевал вникнуть в суть сказанного. Я ловил каждое слово с неослабным вниманием. А куда деться — лучший, если верить мессиру Безанту специалист по Источникам, тут не захочешь, а прислушаешься…

— Чтобы Истинный Маяк действовал, в башне должен быть источник, и об этом вы, несомненно, знаете. –занудствовал гном. — Как и о том, что во всех мирах, соединённых Фарватерами, Источник — а значит, и Истинный Маяк — только один. То есть, Источников-то может быть и несколько, но действовать в одно и то же может только один. Если инициировать другой — предыдущий выйдет из строя раз, и навсегда, а «ступицей» колеса, спицами в котором служат Фарватеры, станет уже новый мир.

А как насчёт других миров? — спросил я. — Наверняка ведь есть и такие миры, куда Фарватеры не проложены. а что, если там есть свой Источник, свой Истинный маяк и своя сеть Фарватеров, нигде не стыкующихся с нашими?

Я ожидал что Дваркель рассердится — как это, его — и перебили! — но он, наоборот, глянул на меня с одобрением.

— Разумеется, подобные гипотезы выдвигались, но учёные и философы пришли к выводу, что это не удастся выяснить никогда, а если что-то подобное и имеется, то в ином Мироздании, существующей как бы одновременно с тем, в котором обитаем мы с вами.

— Параллельная Вселенная? — подсказал я.

Снова одобрительный взгляд.

— Ясно мыслите, юноша, с вами интересно беседовать. если найдёте время, я готов позаниматься с вами, полагаю, это будет полезно.

Я сдержал порыв встать с кресла и расшаркаться. Как, разумеется, умолчал и о том, что о теории параллельных вселенных на нашей Земле знает любой школьник. К чему разочаровывать человека?

Сбоку зашуршало, и здоровенный чёрный кот вспрыгнулко Дваркелю на колени, мявкнул, устроился поудобнее и принялся вылизывать себе шёрстку. Гном рассеянно положил свою сухую птичью лапку ему на голову; мурлыка не отреагировал, продолжая гигиенические процедуры.

Гипотеза, конечно, интересная, но практического смысла она не имеет. — продолжил Дваркель. — Для нас же важен другой, малоизвестный факт: задействовать — или активировать, назовите как угодно, — Источник могут обитатели одного-единственного мира. На прикосновения всех остальных Источник попросту не отзовётся.

— А какого именно мира? — не удержался я.

— Увы, сие никому не известно. Принято считать, что Ури Бельграв, строитель Зурбаганского маяка был родом как раз из этого мира….

— Логично… — согласился я. — Ведь ему источник подчинился, иначе как бы он зажёг Маяк?

Именно. — гном кивнул. — Повторюсь, вы ясно мыслите, юноша, подумайте над моим предложением…

— Хорошо, допустим… — на этот раз я пропустил лестное высказывание мимо ушей. — Но вот вы говорите — обитатель только одного мира… Дело только в происхождении, или тут что-то иное? Может, какая-то особая аура, которую можно приобрести, лишь проведя там определённое количество времени?

— Нет, я точно в вас не ошибся! — мастер Дваркель хлопнул ладошкой по колено, от чего кот вскинулся, посмотрел на хозяева неодобрительно, и спрыгнул на пол. — Увы, ответить на ваш вопрос не сможет никто. О свойствах источника вообще мало что известно — впоисках этих сведений исследователи перерыли все до единой книги Библиотеки Лоцманской Гильдии, но не нашли в них ничего, что не было и раньше известно… во всяком случае, вашему покорному слуге.

Он самодовольно улыбнулся.

— И я буду раз поделиться этими знаниями с вами, юноша, но рассчитываю на ответную откровенность. И прежде всего — зачем вам понадобились сведения об Источнике?..

Покинув переулок Пересмешника, я долго ещё бесцельно бродил по Верхнему Городу — пока фонарщики не убрались с улиц, прихватив стремянки, палки-пальники и прочие атрибуты своего ремесла, а небо над Зурбаганом не стал сереть на западе, над изломанной линией горного хребта. Голова гудела от обилия новых сведений; всё это срочно надо было переосмыслить, причём в покое и тишине. Единственным местом, где я мог получить и то и другое, был дом матушки Спуль в Смородиновом переулке — туда-то я и направился, дав себе слово не покидать его, пока не приведу мысли в относительный порядок.

Гном в деталях описал, что нужно сделать для того, чтобы запустить процесс «активации» Источника. Остальное, заявил он, давно утеряно, если вообще было кому-то известно — кроме самого Ури Бельграва, разумеется. Сведения эти не содержали ничего для меня нового, Валуэр уже демонстрировал мне всю процедуру наэкспонате из коллекции мастера Гивса. Что ж, подтверждение информации — дело полезное, и если однажды придётся самому проделать нечто подобное — я буду чувствовать себя гораздо увереннее. Дваркель поведал, что именно эта подготовительная часть запуска Источника была проделана Ури Бельгравом в присутствии свидетелей; всё остальное он проделал в одиночестве, заявив, что любой, кто окажется при этом вблизи Источника, подвергнется смертельной опасности. Почему? Никто не знал; возможно дело в запрете иметь дело с Источником для всех, кроме обитателей моего родного Мира? В любом случае, получается, что Ури Бельграв — наш с Петром земляк? Вот и Александр Грин, имевший прямое отношение к находке на Острове Скелета (не зря же в тайнике оказался «маузер» и его книжка?) тоже с Земли, и это не может быть простым совпадением.

Дваркель наверняка мог рассказать ещё немало интересного — только вот я не был готов к расспросам на тему моего интереса к Источнику — не удосужился заранее придумать версию поправдоподобнее. Старый гном ясно дал понять, что без этого откровенничать не станет — а потому поторопился раскланяться под благовидным предлогом, пообещав вернуться к теме в другой раз. Мой собеседник понимающе кивнул — в другой, так в другой! — и по хитрому блеску, который не смогли скрыть толстые стёкла очков, я понял, что он оставил что-то про запас.

Валуэр должен был вернуться дня через три; «Штральзунд» остался на Бесовом носу вместе с нашей загадочной находкой — и чтобы попасть туда снова, мне требовался «Квадрант». Мысль о том, что там, в углу домика при маяке пылится под брезентом настоящий, подлинный Источник, способный, без преувеличения, переворачивать миры, жгла мой мозг расплавленным свинцом. Но придётся набраться терпения, поскольку следующий визит на Землю запланирован лишь в декабре, и раскрывать Валуэру причину своего нетерпения я пока не спешил. Ну, ничего, чем заняться эти долгие месяцы я найду, одно только продолжение беседы с мессиром Дваркелем чего стоит… Занятия в библиотеке тоже никто не отменял, да и подругу, которая ждёт меня в уютном домике на Мортирной улице, я забывать не собирался. Меня и сейчас тянуло туда — но, здраво оценив ситуацию, я решил вожделенную встречу отложить до завтрашнего вечера. Тави не обидится, поймёт, а мне пока стоит употребить кружку грога и завалиться в постель до полудня, а то и вовсе до обеда — иначе запросто можно свихнуться от всех этих сложностей. А когда проснусь — отправиться к зданию Гильдии, прихватив с собой ещё бутылку и корзинку с закусками, устроиться прямо у ног статуи мастер Бельграва и поинтересоваться у старого хрена — что нам с Петром теперь делать с его наследством? Вдруг да ответит, даром что каменный?

Конечно, никакого пикника у ног статуи строителя истинного Маяка я затевать не стал. На следующий день вернулся Валуэр — и сразу утащил меня в очередной рейс. На этот раз — видимо, в порядке компенсации за не состоявшееся свидание, — роль Лоцмана выполнял я, он же ограничился наблюдением за моими действиями. Мир, куда мы отправились, оказался ничем не примечательным — студёное, вечно море, серые скалистые берега, напомнившие мне русский Север. Судно и груз были ему под стать — двухмачтовая посудина, насквозь провонявшая рыбой, доставила туда бочонки с солью, канаты, разнообразные металлические изделия, от строительных гвоздей и скоб, до китобойных гарпунов и капсюльных ружей. Обратно мы набили трюмы свежевыловленными моллюсками, мелким жемчугом, и прочими дарами морей. Имелись там и бочонки с буро-красной желеобразной массой, в которой я после недолгих колебаний опознал обыкновенный агар-агар. Этот продукт, изготавливаемый из местных водорослей, предназначался для кондитерских и ресторанов Зурбагана — там весьма ценились лакомства, произведённые на его основе.

Что ещё? Вернувшись, я навестил старого гнома. На этот раз я решил обойтись без легенды. Сказал, что тема источника заинтересовала меня после визита к мастеру Гивсу и осмотра его коллекции; что вернувшись в Зурбаган, я зарылся в библиотечные фонды Гильдии, но к своему разочарованию мало что там нашёл — вот и пришлось по совету знающих людей, обратиться к уважаемому мессиру Дваркелю. Полуправда, конечно, которая порой хуже прямого вранья — но ведь и с Валуэром я был не до конца откровенен, а он, как-никак мой наставник в лоцманском ремесле…

С Тави мы продолжали встречаться если не каждый день, то через день-то уж наверняка. Здесь мало что изменилось — мы ужинали в каком-нибудь приличном заведении, после чего предавались плотским утехам в её будуаре. Тави ещё не успела обзавестись в Зурбагане знакомствами, и тем не менее, мы несколько раз посещали музыкальные и поэтические вечера, популярные среди здешней интеллигентной публики. На одном из таких вечеров я нос к носу столкнулся с Дзиртой — девушка в кои-то веки была не в морской форме, а в вечернем платье, и шла в сопровождении средних лет господина во фраке и с моноклем в глазу — как не замедлила сообщила мне Тави, высокопоставленный чиновник Магистрата, и партнёр по карточной игре гросс адмирала Кишлерра, до которой тот был большой охотник. Других подробностей моя спутница не знала, и оставалось только гадать, в каком качестве этот почтенный господин сопровождает Дзирту — как её любовник, или просто друг семьи, присматривающий по просьбе дядюшки-адмирала за непутёвой девчонкой?

В конце октября мы предприняли несколько загородных прогулок. Тави, которая, как выяснилось, была без ума от лошадей, нипочём не хотела ограничиваться наёмной двуколкой, и пришлось мне срочно осваивать искусство верховой езды. С такой очаровательной наставницей это оказалось не трудно, да и лошадка мне попалась смирная, послушная, без тараканов в голове. Уже на третий раз мы решились удалиться от города на значительное расстояние, намереваясь вернуться только к вечеру следующего дня. Заночевать мы собирались в крошечном городишке Кэз по ту сторону хребта, огибающего Зурбаган с юго-востока. Углубившись в лабиринт узких лесистых ущелий, испещривших горные отроги, мы миновали низкий перевал — и неожиданно для меня оказались совсем в другой стране.

Здесь не было буйства южной природы, как на побережье — далеко на юг тянулась голая пыльная степь с редкими рощицами кривых деревьев да колючих кустарников. До Кэза было миль пятнадцать; туда вела дорога — скорее, тропа, утоптанная конскими копытами и подошвами башмаков. По ней мы и двинулись — и при выходе из ущелья я увидел на голом глинистом пригорке большую каменную статую. Мы спешились; Тави, которой уже приходилось здесь бывать, стала распускать подпруги, а я подошёл к статуе, намереваясь рассмотреть её поближе.

Изваяние изображало обнажённую женщину, сидящую, скрестив ноги. руки её были подняты к небу а глаза, наоборот, опущены к земле. Статуя была вытесана довольно грубо, и я никак не мог понять, изобразил ли неведомый, но явно древний скульптор свою модель обнажённой, или линии-углубления на её теле призваны изображать одежду. Подошедшая Тави (она уже успела задать лошадям овса) рассказала, что местные жители называют это изваяние «Ленивой Матерью» и стараются лишний раз к ней не приближаться. Со статуей, объяснила он, связана некая таинственная и трагическая история.

Я ещё раз обошёл «Ленивую Мать», после чего мы устроились у подножия пригорка, где из глины пробивался ледяной ручеёк, и извлекли корзину с припасами. За едой моя спутница принялась рассказывать о статуе, и я к своему удивлению узнал в её повествовании один из рассказов Александра Грина — правда, так и не вспомнил, какой именно[1]. Нет, сюжет не повторял то, что говорила моя пассия — скорее, речь шла об отдельных деталях. Но автор, вне всяких сомнений, был знаком с этой историей — может, даже видел «Ленивую Мать» собственными глазами?

Это случилось в самом начале декабря, когда я всерьёз взялся за подготовку к новой поездке на Бесов Нос. На этот раз добираться туда нужно было кружным путём — Онежское озеро с ноября покрывается льдом, а проходить Фарватеры на буерах никто пока не научился. Вот и пришлось прокладывать маршрут сначала по Фарватеру к ньюфаундлендскому Маяку, а оттуда на рыболовном судне в Исландию — Валуэр уверял, что тамошний Маячный Мастер его старинный знакомец иустроит это в два счёта, а заодно и поможет обменять золото с Острова Скелета на более подходящую валюту. Из Исландии предстояло самолётом добраться до Европы, потом в Турцию, и уже оттуда домой, в Россию. Я ещё в прошлый свой визит на Землю обзавёлся латвийским паспортом и мог не беспокоиться насчёт санкций, затруднявших прочим моим соотечественникам перемещение по миру.

Зима в Зурбагане мало отличается от этого времени года где-нибудь на Капри или Сицилии. Дожди случаются нечасто, затяжных же не бывает вовсе. По ночам столбик термометра опускался до значений, соответствующих нашим семи-восьми градусам Цельсия — так что пришлось приобрести тёплую твидовую куртку и резиновые калоши, которые здесь принято в сырую погоду натягивать на башмаки.

…мальчишка был в такой же куртке, только полы её были распахнуты, а в воротник вцепился здоровенный мужик — изрыгая проклятия, он свободной рукой старался залепить своей жертве затрещину. Мальчишка уворачивался, хотя пару раз ему всё же прилетело — об этом свидетельствовала свежая ссадина на лбу. Ещё немного, прикинул я, и мужик прижмёт его к афишной тумбе, и тогда парню придётся совсем плохо…

— Эй ты, отпусти парня! — крикнул я. Здоровяк обернулся, и мальчишка немедленно попробовал вывернуться из захвата. Не вышло — пальцы обидчика крепко сжимали воротник. Тогда он сделал попытку выскользнуть уже из самой куртки — и снова не преуспел, поскольку мужик сцапал его за свисающий с левого плеча оранжевой рубашки аксельбант.

— А ты х-хто такой? — осведомился здоровяк и громко икнул.

— Отпусти, тебе говорят, мальчика! — повторил я. А будешь упрямиться — кликну полицию!

— Зови, сколько хочешь! — мужик снова икнул. Да он пьян, сообразил я. — Мой сын, что хочу, то и делаю!

— Не слушайте его, господин! — крикнул пацан. — Не отец мне вовсе, а отчим!

Я не разбирался в тонкостях зурбаганского семейного права, а потому, просто взмахнул тростью и шагнул вперёд, занося для удара трость. — Повторяю у последний раз — не отпустишь мальчика — пожалеешь!

Результат вышел вполне предсказуемым: здоровяк не обратил внимания на мой угрожающий жест — он зарычал, размахнулся от души свободной рукой и бросился в атаку. При этом свою жертву он не выпустил — малец болтался на своём аксельбанте, как шлюпка на буксире у штормующего судна.

Вж-жик!

Бац!

Кончик трости угодит ровно туда, куда я и целил — в шею агрессора, выше ключицы. Бил я не в полную силу, так что дело обошлось без перелома — мужик взвыл, отпрянул, держась за ушибленное место. Свою жертву он при этом не отпустил, но парнишка рванулся изо всех сил, материя затрещала — и он отскочил в сторону, оставив в руках неприятеля аксельбант вместе с куском оранжевой материи.

Вжик!

Бац!

На этот раз я целил в запястье — и снова попал. Аксельбант полетел на булыжную мостовую; здоровяк же взвыл дурным голосом и, спотыкаясь, кинулся в ближайший переулок.

— Он действительно твой отчим? — спросил я. — Тебя, кстати, как зовут, не секрет?

— Я — Тиррей, фитильщик. — парнишка вытер рукавом лоб, подобрал аксельбант и запихал в нагрудный кармашек. Весь он там не поместился — наружу остался торчать кончик, и было видно, что это вовсе не плетёная из белых шнуров косица, а широкая рыхлая на вид полоса светлой ткани, вроде тех, из которых изготавливают фитили для масляных ламп.

— Серж Баранцев, ученик Лоцмана Валуэра. — представился в ответ я и протянул ладонь. — Слыхал о таком?

— О мастере Валу-то? — он пожал мне руку; ладошка его оказалась неожиданно твёрдой и сильной. — Кто ж о нём не слышал в Зурбагане? Я и вас знаю — вы живёте в Смородиновом переулке у матушки Спуль и каждый день ходите в библиотеку Лоцманской Гильдии…

Я кивнул. Ну конечно: население Зурбагана от силы тысяч двадцать, каждый а виду, а от наблюдательных пацанов укрыться и вовсе немыслимо.

— Тот тип — он что, действительно твой отчим?

— Действительно. — Тиррей сплюнул. — Отец два года назад пропал — ушёл в море и не вернулся, а мать погоревала, и снова вышла замуж. Он вообще ничего, только когда напьётся — начинает у меня деньги требовать, так вот сейчас. Знает ведь, что фитильщики неплохо зарабатывают — вот и трясёт меня каждый раз, когда в портоуправлении выдают жалование. Так что — спасибо, конечно, что заступились, но он ведь всё равно не отстанет. Вот вернусь домой — и всё начнётся сызнова. Если не успею отдать деньги матери, отнимет, до гроша и ещё синяков наставит!

— Хм-м… — я покачал головой. На вид пареньку ему лет тринадцать-четырнадцать, в таком возрасте зурбаганские мальчишки уже шли в юнги или нанимались на рыбачьи шхуны. — А стоит такой дом того, чтобы в него возвращаться?

Мальчишка пожал плечами — как-то беспомощно.

— Да я и сам не раз думал сбежать. Но не хочется оставлять маму с сестрёнкой. Они, конечно, без меня не пропадут, но ведь привык…

— Ну, смотри… — я едва удержался, чтобы не потрепать нового знакомого по вихрастой макушке.

— Ладно, ты парень, взрослый, самостоятельный. Но если совсем уж припрёт — ты знаешь, где меня найти. Обращайся, что-нибудь придумаем. Матушку Спуль предупрежу, заходи…

— Спасибо мастер Серж! — он улыбнулся, солнечно, весело- ни дать, ни взять, мальчишка с иллюстраций к повестям Крапивина. — И вы, если что, меня разыщите, помогу, чем смогу. Спросите любого фитильщика, Тиррея все знают!

[1] «рассказ 'Редкий фотографический аппарат».

VI

— Я вот думаю: а почему Грин не забрал эту хрень с собой на Землю?

«Хренью», «фигнёй», «штуковиной» и прочими непочтительными, а порой и нецензурными словами он называл нашу находку с Острова Скелета — они, не сговариваясь, избегали употреблять настоящее название.

— Зачем? — удивился Сергей. — Сделать из Земли новый Маячный Мир? так это вряд ли — припомни, что тогда творилось в Советской России. К тому же, сомневаюсь, что он захотел бы отнимать эту роль у своего любимого Зурбагана. Я скорее уж поверю, что Грин собирался когда-нибудь вернуться туда и остаться насовсем — но не склалось вот!

— Может и так… — Казаков вздохнул. — Узнать бы — кто ж его изготовил на нашу голову?

Спроси чего полегче. Может, какой-нибудь древний маг, может, сумасшедший учёный из давно забытого мира.

Казаков иронически хмыкнул.

— Скажи ещё: артефакт из предыдущей вселенной, той, что до Большого Взрыва. Как Хрустальная планета из «Заповедника Гоблинов», помнишь?

Сергей помотал головой.

— Нет, не похоже. Очень уж оно… наше, узнаваемое. Шестерёнки эти, шкалы, линзы. Хотя — это всё интерфейс, аппаратная обвязка. Сам артефакт, без которого всё остальное не более, чем занятная бутафория, может оказаться внутри — какой-нибудь магический кристалл, светящаяся сфера…

— Искорка, как в 'Голубятне на жёлтой поляне. — подхватил Казаков. — Посмотришь на неё в лупу — а это цельная Галактика!

— Опять тебя пробивает на фантастику… — хмыкнул Сергей. — Хотя, в такую версию я бы, пожалуй, поверил. А что — модель Галактики в центре устройства, позволяющего путешествовать между её планетами…

Казаков сардонически усмехнулся.

— Н-да… хрустальная планета, искорка… что-то нас с тобой занесло?

— Почему бы и нет? Сказано ведь кем-то не самым глупым: человеческое воображение не в состоянии создать ничего, что е существовало бы где-нибудь во Вселенной…

Ладно, бог с ней, с Вселенной… — Казаков встал, прошёлся по комнате, доски пола отчаянно заскрипели под его подошвами. — А что с письмом, удалось его расшифровать? Сколько уж времени уже прошло, пожалуй, полгода…

— Четыре месяца без малого. Мы его в сентябре нашли, и тогда же отдали, а сейчас уже январь. И — нет, пока ничего нового.

— Скажи честно — забыл. — буркнул Казаков. — А зря, между прочим, вдруг там что-нибудь насчёт этой штуки?

— А то я не догадываюсь! — в голосе Сергея явственно звучали нотки раздражения. И ведь было с чего — старый друг уже в третий раз напоминал о найденном письме. Правда, обвинение в забывчивости прозвучало впервые. — Расшифрует — сам скажет, тянуть не будет, а торопить-то зачем? К тому же, не хотелось лишний раз привлекать внимание… сам знаешь, к чему.

Этот аргумент он тоже повторял в третий раз, и видимого результата.

— Может, попросить письмо назад? — предложил Казаков. — Попробуем расшифровать здесь, на земле. Есть же всякие криптографические программы, отсканируем и попробуем…

— Долго думал-то? — осведомился Сергей. — где ты видел программы, которые могут расшифровывать тексты, составленные на незнакомом языке?

Казаков подумал и кивнул, соглашаясь с очевидным.

— Ладно, вот вернусь в Зурбаган — напомню. Действительно пора бы, тем более, что других ниточек к этой штуке у нас, похоже, не осталось.

Оба посмотрели на Источник. То по-прежнему лежал на столе и не подавал никаких признаков активности.

— Если опять облом — можно поискать ещё кого-нибудь, разбирающегося в шифрах. — предложил Казаков. Не здесь — там, в Зурбагане. Да хоть к Безанту обратиться, или к гному, почему нет?

— А если в письме что-нибудь эдакое? — Сергей неопределённо пошевелил в воздухе пальцами. — Что-то, чего им знать вовсе не обязательно? Как потом прикажешь выкручиваться?

Казаков задумался — впрочем, ненадолго.

— Денег дать, чтобы языками не чесали? Или, для верности, завалить?

Комментировать эти предложения, явно заимствованные из низкопробных (ли высокопробных, это дела не меняло), криминальных сериалов, Сергей не стал.

— Вообще-то мысль толковая. Не завалить, а найти специалиста там, на месте. А чтобы не рисковать лишний раз, можно искать не в Зурбагане, а в другом городе. Скажем, в Лиссе — мы всё равно собирались туда с Тави…

Рассказывая о жизни в Зурбагане, он упомянул и о своём романе с очаровательной вдовушкой — без интимных подробностей, разумеется.

Казаков хмыкнул.

— То есть, попросишь Валуэра вернуть письмо, даже если он его не расшифровал?

— Зачем? Я ещё тогда, на Острове Скелета, отщёлкал его на смартфон, распечатаем и воспользуемся. У вас тут принтер найдётся?

— И даже два. — Казаков кивнул. — Один у меня, чёрно-белый, другой цветной, в домике администрации. Только ты уж того… поосторожнее, лады?

— Как-нибудь… — отмахнулся Сергей. — Ладно, бог с ним, с письмом, рано или поздно Валуэр его расшифрует, никуда не денется. Давай-ка лучше обсудим, что предстоит сделать здесь, на Земле. Мне на днях придётся уехать — до рандеву с «Квадрантом» две недели, а добираться через пол-мира…

Казаков проводил взглядом вертолёт. Пурга стихла, и Бесов Нос снова — скорее всего, ненадолго, — стал доступен для воздушного сообщения, чем Серёга и поспешил воспользоваться.

Расставаясь с Валуэром у берегов Ньюфаундленда, они условились что «Квадрант» заберёт его через месяц, но уже у другого Маяка — чилийского Сан-Исидро, на самой южной оконечности южноамериканского континента. Добираться туда предстояло с массой пересадок — сначала самолётом из Москвы в кубинскую Гавану, потом в столицу Аргентины, Буэнос-Айрес. Оттуда в город Рио-Гальегос, что стоит в устье одноимённой реки, а там уж на антикварном «Дугласе» местных авиалиний — на юг, в чилийский Пунта-Аренас, что стоит на берегу Магелланова пролива. Казаков отчаянно завидовал другу, которому предстоял такой увлекательный вояж — хотя, конечно, он не сравнится с путешествиями по Фарватерам. А именно они его и ожидали — если, конечно, получится сделать всё то, о чём они договорились ночью, под завывания метели, в домике маячного смотрителя.

Следующий Серёгин визит намечался на май, когда озеро уже должно очиститься ото льда. На этот раз «Квадрант» должен будет прибыть по всем правилам, пользуясь в качестве ориентира новым маяком — своего рода премьера, которую Казаков ожидал с некоторым волнением. Напрасно, скорее всего — дополнительные зеркала установлены по всем правилам, отрегулированы и исправно отражают свет Истинного Маяка, но сердце свежеиспечённого Маячного Мастера всё равно было не на месте. А ну, как в последний момент что-то пойдёт не так? Или потом, в августе, когда ему придётся принимать не один «Квадрант», а сразу несколько явившихся по Фарватеру гостей — участников регаты Пяти Маяков, о которых рассказал Серёга. Сделал он это буквально в самый последний момент, хотя наверняка знал и раньше. Или не был уверен, что регата состоится, и не хотел морочить другу голову? В самом деле, забот у Казакова хватало и без подготовки к этому мероприятию.

И в первую очередь, поиск и набор желающих перебраться в Мир Трёх Лун, где Сергей всерьёз вознамерился создать колонию — по типу той, о которой мечтали герои «Таинственного Острова». Задачка была нетривиальной — нельзя было впрямую говорить о том, что ожидает добровольцев на Острове Скелета, да и само это название произносить не стоило. Приходилось искать окольные пути — например, заманивать будущих поселенцев долговременной робинзонадой с элементами реалити-шоу, намекая на необитаемый остров в тропиках, который спонсор (разумеется, пожелавший остаться неизвестным) то ли выкупил, то ли взял в аренду специально для этого проекта. Согласно легенде, «первопроходцам» предстояло в течение года осваивать его, пользуясь исключительно методами хозяйствования позапрошлого, девятнадцатого века.

Где-нибудь на Западе подобная выдумка не прокатила бы — любой, даже самый тамошний безбашенный экстремал пожелал бы, прежде всего, ознакомиться с юридическим обоснованием проекта. Другое дело в России: сообщества реконструкторов и ролевиков, из которых планировалось рекрутировать будущих переселенцев, держится, прежде всего, на личных связях и личном доверии; информация о историко-природном заповеднике, воздаваемом на Онеге, разошлась широко, и организаторы уже получили тысячи заявок на участие в проекте, в той или иной форме, от посещения фестивалей, каковых на текущее лето планировалось провести не меньше трёх, до долговременной волонтёрской работы на Бесовом Носу. Именно среди этих последних и предполагалось искать добровольцев, достаточно безрассудных, чтобы присоединится к затее, отчётливо отдающей безумием.

И Сергей и Казаков отдавали, конечно, себе отчёт в том, что на месте легенда о тропическом острове продержится считанные секунды — ровно столько, сколько понадобится новоприбывшим, чтобы поднять глаза к небу и обнаружить там неправильное количество лун. А может, и того меньше, поскольку путешествие по Фарватеру имеет мало сходства с обыкновенным, хоть и океанским, рейсом. И тогда, конечно, придётся всё объяснять — но они всерьёз рассчитывали на природный авантюризм будущих кандидатов, который не позволит отказаться от такого поразительного шанса.

Всю подготовительную работу — отбор кандидатов, связь с ними по Интернету, попытки вычислить и заранее отфильтровать заведомо негодные кандидатуры — ложилась, таким образом, на плечи Казакова. Благо, Интернет на Бесовом Носу имелся — ещё в прошлый свой визит Серёга помог установить на башенке маяка спутниковую тарелку, — а электронные адреса тех, кто выразил готовность посетить Бесов Нос, хранились в ноутбуке главы администрации заповедника. И когда Казаков предложил помочь ему в обработке поступающих заявок — согласился, обрадованный возможностью свалить с себя изрядный кусок работы.

* * *

Снова понеслись дни и недели. Казалось, до нового визита на Землю ещё далеко — но очень быстро выяснилось, что на самом деле у меня нет и лишнего часа. Больше всего времени отнимала учёба — Валуэр наконец взялся за меня всерьёз, и теперь я проводил в библиотеке и учебных классах Гильдии часов по семь-восемь в сутки. А ведь надо было ещё составить список необходимого для основания колонии, найти поставщиков — здесь, в Зурбагане, потому как не везти же всё это с Земли? Оно, может, и вышло бы дешевле, но слишком уж много сопутствующих проблем пришлось бы решать — начиная от обналички остатков нашего с Петром золотого запаса, и до поиска судна, капитан которого решится на подобный рейс. Товары нам нужны простые, бесхитростные, без хайтека: топоры, пилы, лопаты, строительный крепёж — всякие там гвозди и скобы, — утварь попроще, вроде котлов, казанов, сковород, алюминиевых тарелок, ложек, кружек. Тащить в новый мир пластик я не желал из соображений сугубо эстетических, а вот лекарства и прочие медицинские товары, причём в немалых количествах хочешь-не хочешь, а придётся закупать на Земле. В общем, вопрос оставался открытым, и когда до назначенного срока оставалось не больше месяца, я не выдержал, и обратился за советом к Валуэру.

К моему удивлению, наставник не удивился. Оказывается, он давно наблюдал за моими приготовлениями и по некоторым обмолвкам представлял, что именно затеял беспокойный ученик. Спросил только, зачем я это затеял, и согласно кивнул, услыхав в ответ, что планируется не колония даже, не постоянное поселение, а всего лишь долговременный лагерь экспедиции, имеющей задачей детально изучить обломки «пиратского» корабля. А заодно и сам остров осмотрим получше, объяснил я, вдруг там тоже найдётся что-нибудь интересное? Составим подробные карты, подберём место для поселения, а заодно обследуем не предмет полезных ископаемых и прочих ресурсов — вдруг да найдётся кто-то, кому захочется обосноваться там всерьёз и надолго?

Легенду для предъявления мастеру Валу мы с Петром сочинили заранее — ясно было, что без него в конце концов не обойтись. К моему удивлению, Лоцман клюнул, и даже предложил свою помощь. Например, поискать предприимчивых людей, готовых вложиться в освоение нового мира — и, возможно, не только деньгами.Зурбаганцы, говорил он, слишком давно избегали подобных предприятий, ограничиваясь предоставлением транзитных услуг тем, кто путешествует по Фарватерам — так может, пришло время поломать эту традицию? Я и сам подумывал о том, чтобы поискать переселенцев не только на Земле, но и здесь, в маячном Мире — а потому принял предложение Валуэра с радостью.

Беседа наша состоялась в «Белом Дельфине»; поскольку встречи с Тави намечено не было (она сидела дома под предлогом известного женского недомогания) из таверны я отправился на Смородиновый, к матушке Спуль. Уже стемнело; фонарщики успели зажечь уличные фонари, из окон домов, мимо которых я проходил, на мостовую падали полосы дрожащего света — горожане жгли свечи из китового сала, продукцию одного из Внешних Миров, где мы с наставником побывали совсем недавно. Настроение у меня было приподнятое — помощь Валуэра избавляла нас от множества проблем, казавшихся раньше почти неразрешимыми, а потому я не заметил двоих незнакомцев, следовавших за мной по улицам Верхнего Города. А ещё — невысокую тонкую фигурку, державшуюся от них на некотором отдалении. Куртка у этого третьего была распахнута, и под ней в свете уличных фонарей можно было разглядеть — если, конечно, я дал бы себе труд обернуться, — оранжевую рубашку с аксельбантом из белого фонарного фитиля…

Разбудил меня истошный женский вопль — матушка Спуль, кто же ещё! Слов я не разобрал, их заглушил грохот падающей мебели и два подряд выстрела, судя по звуку — из револьвера, причём довольно мощного, вроде тех, что носят в Зурбагане флотские офицеры.

Комнатные двери в доме матушки Спуль были изготовлены из солидных дубовых досок и снабжены — разумеется, для спокойствия постояльцев! — коваными засовами. Обычно я им не пользовался — зачем? — но сейчас спрыгнул с кровати, запутавшись ногами в одеяле, и чуть ли не в падении лязгнул массивной железякой, загоняя её в петли. И вовремя — мгновением позже на дверь снаружи обрушился град тяжких ударов, перемежаемых грубой зурбаганской бранью. Я отскочил в сторону — как бы не пальнули сквозь дверь! — и раскачав шкаф, обрушил его поперёк входа, получив, таким образом, отсрочку в три, а то и пять минут. Потом неведомые агрессоры догадаются принести снизу кочергу или топор — и тогда моя фортификация долго не продержится.

Так… штаны, башмаки — без носок, некогда! — сорочка… Я с грохотом выдвинул ящик стола, схватил кожаную сумку с астролябией,подхватил куртку — и совсем, было, вскочил на низкий подоконник, когда сообразил, что злоумышленники вполне могли оставить на улице кого-то из своих. Выглянуть, прикрываясь сдвинутой портьерой — так и есть, возле крыльца маячит тёмная фигура, и в правой руке у неё поблёскивает металл…

На дверь обрушился тяжкий удар, дубовые филёнки затрещали. Похоже, нападающие вытащили из соседней комнаты комод и воспользовались им, как тараном. Ещё удар — от косяка полетели щепки, но дверь держала… пока. Ещё на два-три удара её хватит, а потом…

Ловушка? Похоже на то. Как назло, карабин и револьвер остались на «Квадранте», так что кроме ножа, оружия у меня не было.

Или было? Я кинулся к кровати, отшвырнул в сторону подушку. «Дамский сверчок» был на месте — там, куда я положил его, укладываясь в постель. Я делал это всякий раз, укладываясь в постель, неважно, где это случалось — здесь, в доме у матушки Спуль, в лоцманской каюте и даже в будуаре моей пассии. Тави каждый раз весело возмущалась, но так и не сумела отучить меня от этой привычки.

Я схватил пистолетик, переломил — оба патрона на месте, ещё четыре штуки в кармане куртки. Слишком маленькая рукоятка неудобно легла в руку, палец просунулся в кольцо, заменяющее спусковой крючок. Я вернулся к окну, и поднял пистолетик, прекрасно понимая, что попасть из этого огнестрельного недоразумения в цель, стреляя из окна второго этажа, можно только по очень большому везению.

Таран снова грохнул, и на этот раз полотно двери треснуло сверху донизу. Я задержал дыхание, навёл стволы-коротышки на цель — и, досчитав до трёх, нажал на спуск. «Сверчок» громко хлопнул, выбросив облачко сизого дыма, кургузая рукоятка толкнулась в ладонь — и я не поверил своим глазам, когда стоящий возле крыльца человек повалился, как подкошенный, лицом на вымощенную кирпичом дорожку.

За спиной оглушительно затрещало, загрохотал опрокидываемы комод и дважды хлопнул револьвер. Одна пуля расщепила оконные переплёт, другая пробила стекло. Третьего выстрела я дожидаться не стал — пальнул в сторону атакующих, стулом высадил окно и вслед за осколками стекла прыгнул в высаженные вдоль фасада розовые кусты.

VII

Ночной город был пуст, тих, молчалив. Редкие прохожие испуганно шарахались от бегущего типа с пистолетом в руке и исцарапанной в кровь физиономией — близкое знакомство с розами матушки Спуль не прошло для меня даром. Я, как мог, старался избегать оживлённых улиц. держась в тени домов, ожидая, что вот, сейчас из очередной подворотник кинется наперерез чёрная фигура в маске (я успел заметить, что в ломившиеся в дом на Смородиновом прятали свои лица под полумасками, словно в дешёвой оперетке) с револьвером или ножом. На бегу я ухитрился перезарядить «сверчок», растеряв при этом половину патронов — и больше всего боялся принять с перепугу за убийцу какого-нибудь законопослушного зурбаганца и выпалить в него. Встреч с полицейскими я тоже старался избегать — а вдруг у этих негодяев свои люди в полиции, и меня под шумок попросту прирежут в участке? Вряд ли, конечно, в Зурбагане и близко нет того криминального беспредела, что творился в оставленных мною девяностых — но за мной-то явно охотятся не уголовники а люди посерьёзнее!

Сворачивая со Смородинового переулка, я оглянулся — нет, погони не видно, и на том спасибо… Окна первого этажа были освещены и при виде этого я испытал укол совести — бедная матушка Спуль, ей-то за что все эти приключения? И Входную дверь выломали, и перепугали до смерти — а ведь свободно могли и пристрелить! К счастью, злоумышленники стреляли просто так, для острастки — перепрыгивая через тело, распростёртое на дорожке, я заметил мелькнувшее в дверном проёме мертвенно-бледное лицо домохозяйки. Интересно, мелькнула где-то на задах сознания мысль, примет ли она снова беспокойного постояльца? Боюсь, что нет — а ведь я успел уже обжиться на Смородиновом, привык…

Верхний город я миновал минут за пять. Пересёк улицу Пересмешника, которой было никак не избежать, и нырнул в переулок, который вывел меня прямиком на пирсы. До места стоянки «Квадранта» было квартала полтора; я привычно прижался к стене пакгауза, забился в щель между штабелями ящиков и перевёл дух. так, Погони пока нет… Отстали? Двинули наперехват? Вообще-то нетрудно предсказать, где я буду искать спасения, и не исключено, что у трапа, а то и прямо на бригантине меня уже ждут. Хотя — с ребятами Валуэра так просто не справиться, оружия на бригантине много, даже пушка имеется…

Ладно, будь что будет… я выдохнул, перехватил по удобнее «сверчок» и перебежками, от одного штабеля к другому двинулся в нужном направлении.

Как говорят в американских фильмах: есть две новости — плохая и хорошая. Хорошая — никакой засады не было. А вот плохая состояла в том, что на «Квадранте» ночевал один-единственный молоденький матрос, к тому же новичок, имени которого я не вспомнил. К счастью, он меня узнал — без расспросов пустил на борт и сообщил, что мастер Валу отсутствует и будет только завтра… то есть, уже сегодня к вечеру. Остальная команда отпущена на берег и, надо полагать, весело проводит время в «Белом Дельфине», или ещё каком-нибудь весёлом заведении, которых тут пруд пруди. Что до оружия — то оно запето на крепкий замок, ключ от которого мастер Валу, разумеется, забрал с собой.

Так, ясно, помощи ждать не приходится. Я спустился в каюту, извлёк из рундука свой арсенал, порадовавшись, что отклонил предложение Валуэра спрятать его вместе со всем остальным. Нацепил на шею увешанный подсумками бандольер, добавил к нему пояс с револьвером в кобуре (тяжёлый гад, ремень болезненно врезался в кожу…) и выбрался на палубу. Матросик, увидав меня в таком воинственном виде, побледнел — ну, ясно, новичок, и проку от него, дойди дело до перестрелки, будет немного. Но ничего, теперь я вооружён и просто так меня не взять, ещё побарахтаюсь…

Судно качнулось — кто-то перепрыгнул с пристани на полубак. Я повернулся, передёрнул затвор — и выругался.

Зирта, чтоб её! В мичманском мундире, встрёпанная, но, кажется, без оружия — даже полагающегося по форме абордажного тесака что-то не видно. Увидав направленный в живот ствол, она замерла, схватившись рукой за какую-то снасть.

— Ну и что дальше, мадмуазель? — осведомился я со всем возможным сарказмом.

— Вы должны срочно, прямо сейчас, убираться из Зурбагана. — она закашлялась. — Помедлите хоть немного — вам крышка, а вместе с вами и мне!

— Что, опять? — я постарался изобразить удивление. — Помнится, что-то подобное я уже слышал, и как раз от вас, милая барышня…

Девушка тряхнула головой.

— Как вы не понимаете? За вас взялись всерьёз и теперь…

— Да кто взялся то? И учтите, пока я не получу объяснений насчёт того случая с канонеркой…

На пристани замелькали факела, забегали люди — и вдруг ударил выстрел, и сразу — ещё два. Стрелки знал своё дело — одна пуля противно вжикнула у меня над ухом, ещё две ударили в мачту, осыпав меня щепками. Я бросился на палубу, под прикрытие фальшборта, не забыв повалить заодно и матросика — тот стоял с открытым ртом, силясь понять что происходит. Дзирта последовала моему примеру.

— Теперь убедились? — прошипела она.

Ответить я не успел. Из-за борта — того, что был, обращён в сторону гавани — раздался звонкий мальчишеский голос.

— Мастер Серж, вы там живы? Прыгайте сюда, я вас увезу!

— Я приподнялся и высунул на миг голову из-за фальшборта. Ну конечно: фитильщик Тиррей, сидит в своей скорлупке и призывно машет руками. Оранжевая рубашка — яркое пятно на фоне тёмной воды, физиономия довольная, улыбающаяся…

С берега снова ударил залп, на голову мне посыпалась деревянная труха. Лежащий ничком матросик заскулил от страха, скорчился, прикрывая голову руками. Я дотянулся до бухты каната, намотал конец на кнехт а остальное перекинул через борт.

— Поймал! — донеслось оттуда. — Лезьте, я держу!

Я подёргал матроса за рукав — тот отозвался невнятным мычанием.

— Слушай сюда! Сейчас мы уйдём с судна. Тебе ничего не грозит,им нужен я. Будешь сидеть тихо, как мышь, и не высовываться — останешься жив. Понял?

Он торопливо закивал.

— Расскажешь всё мастеру Валу. Передай, что все наши договоренности в силе, я буду его ждать, где и когда условлено. А теперь — лежи смирно и ни звука!

Я изготовился, сделал глубокий вдох — и сильным толчком перебросил тело через фальшборт. Бандольер и ремень с револьвером при этом едва не слетели с шеи, рукоятка винтовочного затвора болезненно ударила между лопаток — но я уже висел над самой водой, обеими руками вцепившись в канат.

В лодыжки мне что то ткнулось. Я вывернул шею — лодка, в ней светится оранжевым знакомая рубашка с аксельбантом.

— Держитесь, мастер Серж, я сейчас…

Тиррей подтянулся к самому борту, я выпустил канат из рук — с грохотом свалился в лодку. И сразу же на меня обрушилось что-то мягкое — Дзирта не отягощённая огнестрельной кладью, перемахнула через фальшборт, угодив прямо в мои объятия. Лодочка опасно качнулась, и мы оба едва не вывалились в воду.

— Осторожнее никак нельзя? — прошипел Тиррей. — Моряки называется — неуклюжие, как девчонки… оба!

Пальба прекратилась. «Квадрант» закрывал нас от людей на пристани; я хотел привстать, посмотреть, что там творится, но не успел. Мальчишка упёрся веслом в борт, оттолкнулся — и лодочка заскользила прочь от бригантины. Я обернулся — Дзирта устроилась на носовой банке и смотрела на меня.

— И что же вы собираетесь предпринять, господин ученик Лоцмана?

…Надо же — оклемалась, и даже пытается язвить! А неплохо их готовят в этом Морском Корпусе…

Вопрос Дзирты я демонстративно проигнорировал и повернулся к Тиррею.

— Ты-то тут откуда? Работаешь?

Он помотал головой.

— Не, сегодня не моя смена. Видите, даже фонаря нет, а без него — от чего зажигать-то?

Действительно, ничего похожего на большой медный, в обрешётке, фонарь, от которых мальчишки-фитильщики засвечивали бакены, в лодке не наблюдалось.

— Тогда кой чёрт тебя сюда занёс? Нет, я конечно, благодарен, вовремя — но всё же?..

Я случайно увидел, что вы возвращаетесь домой — а за вами те типы с замотанными лицами. Ну и решил пойти следом и посмотреть, что они затеяли. Думал, предупрежу, но не успел…

Может, потом будете выяснять? — осведомилась Дзирта. Яда у её голосе заметно прибавилось. — Сейчас эти типы поднимутся на борт бригантины, оттуда мы будем видны, как на ладони!

— Ничего… — я потянул с плеча карабин. — Погибать, так с музыкой. Не они одни тут умеют стрелять!

Это была глупость, жест отчаяния — я понимал, что умелые стрелки, устроившись за фальшбортом «Квадранта», в минуту превратят и нас и лодку в решето.

Тиррей, видимо, тоже это понял.

— Знаете, мастер Серж, я бы на вашем месте её послушал. если мы…

Дзирта не дала ему договорить.

— Стрелять, они, может и не станут. Но вон там, у пирса, привязаны шлюпки. Помедлим ещё немного — сообразят, в чём дело, погрузятся на них и пустятся в погоню. Хотите гонки тут устроить?

У меня только одна пара вёсел, — торопливо добавил Тиррей. — Лодка перегружена, далеко не уйдём…

Я опустил винтовку.

— И что вы предлагаете? Отойти подальше и высадиться на берег? Так заметят…

Дзирта отрицательно мотнула головой.

— На берег вам, как, впрочем, и мне, теперь нельзя, проще самим застрелиться. Но вон там, подальше, за большим пароходом, пришвартована «Лаисса» — это наша яхта, мы готовили её к Регате пяти Фарватеров. Можно попробовать на ней — судно полностью готово к выходу в море, я только сегодня проверяло.

— Это уже что-то… — я оживился. — А людей на яхте нет? Не хотелось бы затевать ещё одну перестрелку….

— Только сторож. Он меня знает и не будет мешать. Жаль, конечно, что у нас нет астролябии, а то могли бы сразу уйти на Фарватер, там-то нас не достанут…

Я едва удержался, чтобы не продемонстрировать ей содержимое кожаной сумочки.

— Господа, может, поторопитесь? — Тиррей подёргал меня за рукав. Я оглянулся — действительно возле привязанных к пристани шлюпок уже мелькали факела, оттуда долетала до нас злобная перебранка.

— Ладно, убедили… — я скинул с плеча винтовку и прочую амуницию, отодвинул Тиррея и уселся за вёсла.- Что ж, мадмуазель мичман, показывайте, куда грести?..'

'…Яхта напоминала классические деревянные яхты начала двадцатого века — с двумя мачтами, несущими гафельные паруса, ослепительно надраенными медными и бронзовыми частями, рангоутом из незнакомого дерева тёмно-медового цвета. Подобная оснастка была мне знакома, на 'Штральзунде была похожая — но я благоразумно предоставил распоряжаться Дзирте. Браться за управление незнакомым судном, не имея хотя бы немного времени на освоение — плохая идея, а мне ведь предстояло ещё настраивать астролябию. Правда, об этом я своим спутникам не сказал — успеется, когда сбросим с хвоста погоню и выйдем из гавани.

Девушка взялась за дело решительно, ещё раз подтвердив свою высокую квалификацию. Команды были точными, отрывистыми: «Распустить стаксель!» «Выбирать грота-фал!» и финальное «Отдать швартовы!» До бегущих по пирсу людей с факелами оставалось ещё шагов сто, когда яхта, оторвавшись от пристани, приняла парусами ночной бриз, слегка накренилась, набирая скорость. Дзирта умело работала штурвалом, прокладывая курс между стоящими на бочках судами. Из-за большого колёсного парохода наперерез нам вынырнули две шлюпки — я видел, как сгибаются спины гребцов, как блестит ствол винтовки в руках стоящего на носу человека, слышал брань, которой они провожали нас. Тиррей (и когда он успел забраться на яхту?) распластался по палубе, не выпуская из рук стаксель-шкота. Молодчина парень, подумал я, только что делать с ним там, куда я направляюсь? Как, впрочем, и с Дзиртой, да и с яхтой тоже…

Выстрела так ни не последовало — преследователи не решились устраивать пальбу всего в паре кабельтовых от брандвахтенного крейсера, бдящего у брекватера. Яхта легко, как стоячих, обошла гребные посудины, проскочила проход — и вот уже перед форштевнем серебрится гладь внешнего рейда, а впереди, в полутора — двух милях, светятся огоньки на бакенах, расставленных по контуру «зоны отбытия».

— Как она называется? — крикнул я? — Яхта, в смысле?

— «Ланфиер». — отозвалась Дзирта. — Это остров в Западном Проливе, там ещё вулкан, правда, потухший…

— Красивое имя. — я вытащил из-за пазухи сумку. — И остров, наверное, красивый. Вы мне непременно о нём расскажете — при случае, попозже. А сейчас, мадемуазель, что вы там говорили о Фарватерах?

И увидел, какой радостью вспыхнули её глаза — когда я показал (каюсь, не без толики торжества) извлечённую из сумки астролябию…'

«…Никогда ещё путешестиве по Фарватеру не давалось мне так тяжело. Остаётся только гадать, почему — возможно, я ошибся, настраивая астролябию для перехода к Бесову Носу? Не ошибся даже — допустил мелкую неточность, но и того хватило, чтобы поставить нас, всех троих, на грань гибели. Вместо свежего, балла на четыре-четыре с половиной ветра, стабильно дующего в фордевинд, по грандиозному тоннелю гуляли шквалы. Они, вопреки всем законам метеорологии, шли на нас одновременно с разных румбов — как успевала Дзирта разворачивать яхту носом хотя бы к самым сильным, я, наверное, не пойму никогда. Будь у 'Ланифера» не штурвал, а румпель, как у «Штральзунда» — массивная клеёная из многих слоёв древесины рукоять переломала бы ей руки, и никакие румпель-тали не смогли бы помочь. А сейчас — они с Тирреем повисли на колесе штурвала, словно на поводьях взбесившегося жеребца — и мотались из стороны в сторону в такт ударам волн. Я же, обвязавшись вокруг пояса куском каната, притягивал к гику парус, один за другим затягивая риф-банты. Мокрое полотнище рвалось из рук, угол грота с вшитым в него металлическим кольцом хлестнул меня полицу — от этой оплеухи я едва не лишился сознания. Штормовой стаксель разорвало в клочья, и они оглушительно хлопали над головой. Штаг выгнулся крутой дугой, и я молился, чтобы не треснула под напором ветра мачта. Если это случится, яхта, превратившись в беспомощную игрушку стихий, врежется в вихревую стену — а там погибель, хаос, Мальстрём…

Порой неистовство Фарватера на краткое время утихало — ветер начинал дуть ровно, и тогда в вихревых стенах мелькали разрывы — то овальные, то почти идеально круглые, то пульсирующие, подобно титанической амёбе. В этих разрывах можно было видеть изумрудные, фиолетовые, голубые волны, разноцветные небеса под ними, полосы облаков — то фиолетовых, то почти чёрных, то огненного цвета. Один раз мне показалось, что в разрыве мелькнул клочок знакомого неба с тремя лунами — и я едва удержался, чтобы не кинуться к Дзирте, не вывернуть штурвал, в безумной надежде, что там нас ждёт покой, отдых от бешеной круговерти Фарватера, спасение…

Что меня удержало? Яркая точка, вспыхнувшая вдруг в дальней перспективе тоннеля. Взгляд зацепился за неё случайно, но отвести его я уже не смог. Дзирта кричала: «Спасены! Мы спасены!» Ей вторил Тиррей, размазывая брызги и слёзы по мальчишечьей своей физиономии. А точка росла, колола глаза острыми лучами; ветер выровнялся, поутих, шквалы куда-то делись, словно их и не было вовсе. Дзирта скомандовала отдать рифы, и я принялся, ломая ногти, распускать закостеневшие узлы. Теперь яхта шла ровно, светящаяся точка превратилась в ослепительно сияющий круг — это же Маяк, понял я, тот, что на Бесовом Носу, справился Пётр, всё сделал как надо! И когда’Ланифер' нырнул в завесу мрака, отделяющую Фарватер от просторов Онежского озера, я выдохнул (оказывается, всё время после появления спасительной точки, я почти не дышал) — и с сознанием выполненного долга провалился в глухое забытьё…'

Конец второй части

Часть третья

'Когда прогонит ветер тишину, когда по ветру вытянутся флаги…" I

— Ну и рожа у тебя, Шарапов!..

Сергей ощупал распухшее лицо, поморщился от боли.

— Это меня углом паруса приложило. Там люверс железный вшит, в него грота-шкот пропускают. Тяжёлый, сволочь…

Яхта бесшумно скользила по глади Онеги. Дзирта правила, куда её было сказано — в обход Бесова Носа, где за грядой серых, низких каменных островков-луд пряталась крошечная бухта. Казаков только позавчера производил там промеры, имея в виду поставить в бухточке «Штральзунд». Глубина вполне позволяла загнать туда и «Ланифер» с его солидной осадкой — океанская яхта, как-никак, для такой не всякая стоянка подойдёт…. Он порадовался, что заранее догадался притопить посреди бухточки пару бетонных блоков с привязанными к ним ярко-синими пластиковыми бочками — это позволяло становиться на якорь, не затевая утомительную возню с тросами и брашпилями.

С пристани, возле которой теснились лодки и катамараны, неслись приветственные крики. Всё невеликое население Бесова носа высыпало на берег, чтобы приветствовать нежданных гостей. Кто-то даже пустил от избытка чувств сигнальную ракету — она взлетела в небо комком зелёного огня и повисла на парашютике над «Ланифером». Серёга потянул из-под чехла карабин, ответить на салют, но Казаков помотал головой — не стоит, они и так навели шухер, который забудется не скоро… если вообще забудется. Появление красавицы-яхты, словно вышедшей из викторианской эпохи переполошило всех до единого– в самом деле, что делает здесь, на озере великолепный образчик парусной классики, созданный для кругосветных плаваний и королевских регат? Казаков неодобрительно покосился на Сергея — и пришло же тому в голову явиться сюда с подобным шиком! Поскромнее, что ли, не нашлось посудины, понезаметнее?

Старый друг сидел на крыше каюты, поставив карабин между колен. Вид у него, в самом деле, был предосудительный — огромный кровоподтёк в половину лица уже начал чернеть, пальцы все в запёкшейся крови, ногти переломаны… теперь будут долго заживать, сочувственно подумал Казаков, а пока придётся швартовать яхту самому. На помощь остальных членов команды «Ланифера» он особо не рассчитывал. В самом деле, какой может быть прок от девицы-мичмана, до сих пор доставлявшей одни неприятности, и от сопляка в оранжевой рубашке с самодельным аксельбантом? Да ведь они ещё и по-русски наверняка ни бельмеса — ещё одна проблема, и непонятно, что с ней делать…

О готовящемся прибытии Казаков узнал часа за два до появления яхты. С тех пор, как Онега очистилась ото льда, он взял в привычку таскать в кармане полученные от Сергея очки и, всякий раз, когда поднимал взгляд к верхушке маячной башенки — прикладывать этот аксессуар маячного мастера к глазам. Обнаружив, что луч слегка зазолотился, он сначала решил, что это обман зрения, но солнечный оттенок густел, наливался глубоким блеском, не оставляя сомнений в том, что по Фарватеру к Бесову Носу следует неизвестное судно. Визит «Квадранта» ожидался не раньше, чем недели через две, так что к прибытию незваных гостей следовалоподготовиться. Казаков заглянул в свой домик, сделал запись в журнале. Не в амбарной книге с лиловым оттиском «Гидрографическая служба МО РФ», которую ему полагалось вести, как официально назначенному на должность начальника навигационного объекта «маяк Бесов Нос» за номером… — в другом, с эмблемой Лоцманской Гильдии на обложке в виде серебряного маяк, вписанного в две концентрические окружности на тёмно-синем фоне. Казаков прочитал запись — всего две строчки, первые на самом первом листе, — и спрятал журнал в ящик стола. Вытащил, слегка помедлив, из тайника под половицей «маузер» в коробке-кобуре (мало ли кого может занести из Зурбагана — а если это те же, кто послал за ними в Мир Трёх Лун канонерку «Гель-Гью»?), запихнул оружие под куртку, и поспешил на пристань, готовить моторку.

— И что мы будем с ними делать?

Сергей посмотрел на «Ланифер». Яхта покачивалась посреди бухточки, на бочке. На палубе сидел, свесив ноги за борт, Тиррей — в брезентовой мешковатой, размера на четыре больше, штормовке. Дзирты видно не было — надо полагать, она в каюте, подгоняет на себя пару футболок, юбку и спортивные штаны, которые Казаков собрал для неё у женской части населения Бесова Носа.

— Лучше всего, конечно, запереть в каюте и не выпускать. но ведь взбунтуются!

— Я бы тоже взбунтовался. — согласился Казаков. — Им и так досталось на Фарватере, а тут — сиди у самого берега, а ступить не смей! Тут кто хочешь волком завоет… рано или поздно.

Сергей прищурился — в иллюминаторе каюты мелькнула женская головка с распущенными волосами. Или это ему только показалось?

— С мальчишкой особых проблем не будет. Я тут прикинул — объявлю его своим дальним родственником, приехавшим из Бразилии — скажем, родители ещё в 90-х эмигрировали, а он родился уже там.

Толково… — Казаков задумался, потом щёлкнул пальцами. — Можно даже лучше сделать: не родители его уехали из России, а скажем, бабка с делом, ещё перед войной…

— Молод слишком… — Сергей с сомнением посмотрел на Тиррея. Мальчишка беззаботно болтал над водой босыми ногами, не подозревая, что в этот самый момент для его сочиняют биографию. Хотя — твоим родителям перед войной сколько было?

— Отцу двадцать три года, матери — девятнадцать. — Казаков вздохнул. — Я у них был поздний ребёнок…

— Всё равно, многовато. Пусть лучше прадед с прабабкой — так в самый раз будет.

— Можно и так. Тут суть в чём — скажем, что они оба были эсперантистами — в СССР ещё после революции эту тему раскручивали. Я где-то читал, что сам Троцкий настоял, чтобы эсперанто изучали в Красной Армии — там его преподавали перед походом на Польшу. Позже, в середине двадцатых годов, объявили эсперанто будущим языком мирового пролетариата — изучали его в вузах, создали Всесоюзное общество эсперантистов, даже школах ввели, для дополнительного обучения. А в середине тридцатых вдруг объявили руководство общества немецкими шпионами и взяли всех поголовно к ногтю.

— Ясно. — Сергей кивнул. — А прадед с прабабкой, значит, сумели вовремя сбежать?

— Да, в Бразилию, как ты и говорил. Там и сейчас одно из самых крупных сообществ эсперантистов в мире. Скажем, что предки Тиррея поселились в отдалённой общине, и парнишка, как и его родители, с детства говорил исключительно на эсперанто. Как тебе вариант?

— Хм-м… — Сергей задумался. — А что, пожалуй, толково. Только не явился бы сюда какой-нибудь знаток — всю легенду нам поломает!

— Это вряд ли. Эсперантистов на всю Россию меньше тысячи душ, вероятность сам можешь подсчитать.

Сергей хлопнул ладонью по колену.

— Решено, так и сделаем! заодно, и Дзирту объявим его старшей сестрой. Это даже хорошо, что они оба не говорят по-русски — запросто могли бы сболтнуть чего не надо!

— Кстати, с девчонкой надо поговорить. — заметил Казаков. — И не как тогда, на «Квадранте», а по-взрослому — не торопясь, вдумчиво, основательно. Здесь, чай, не Зурбаган, дяди-адмирала нет, расколется, как миленькая!

Сергей недовольно скривился.

— Ты того… не перегибай, а? Она всё же меня спасла, не забывай! Если бы не яхта — он кивнул на «Ланифер» — валяться бы мне на пирсе в Зурбагане с дыркой в башке. Или парился бы в тамошнем СИЗО — это если бы повезло и полиция подоспела вовремя…

— А ты уверен? — сощурился Казаков. — Где гарантия, что не она разыграла весь этот спектакль, чтобы войти к нам в доверие?

Сергей едва не поперхнулся от возмущения.

— Ну, знаешь, это уже паранойя! Ну, предположим, вошла она в доверие — и что она будет с ним делать здесь, на Земле, одна, без сторонников, даже без языка? Нож мне в бок воткнёт? Так она и раньше могла….

Казаков иронически хмыкнул.

— Если ты параноик, это не значит, что за тобой не следят. А если серьёзно — то тем более, надо поговорить с ней по душам. Послушаем, что она скажет — вот тогда и сделаем выводы. И, в особенности, насчёт того случая с канонеркой — очень мне интересно, как она его объяснит…

— Да я разве против? — Сергей пожал плечами. — Просто говорю, что надо с ней поделикатнее, что ли… Я что предлагаю: стол накроем, пригласим её. Водки нальём, коньячок опять же… Посидим отметим наше спасение — глядишь, она и разговорится?

— Ну… можно, конечно, и так. — Казаков, судя по скептической мине, не вполне согласился с другом, но предпочёл не спорить. — Только пацана куда девать, подумал?

— А что тут думать? Сперва с нами посидит, поужинает-а как дело пойдёт к серьёзному разговору, отправим погулять. Тут есть дети — познакомятся, поиграют… Они целыми днями мячик пинают на пустыре — вот пускай и присоединится. В Зурбагане, насколько я успел заметить, о футболе понятия не имеют, будет, что рассказать сверстникам, когда вернётся.

— Если вернётся — многозначительно добавил Казаков. — И он, и Дзирта, и мы с тобой тоже…

— Вернёмся, куда денемся? — Сергей встал. — ты прикинь тогда насчёт ужина, а я пойду, поздороваюсь с Врунгелем. А то уж полдня здесь — а я до сих пор к нему не заглянул. обидится старик, а ведь нам его ещёс собой сманивать предстоит…

* * *

Разговора с Врунгелем в тот вечер не получилось. Хоть «Клевер» и стоял пришвартованным у пристани, шкипера на борту не было — он ещё с утра уехал на базовской «буханке» в город. Я поздоровался с Валдисом, прозрачно намекнул на грядущие перемены (относительно рижанина-моториста у меня тоже были планы), и пошёл в домик администрации, когда с озера донеслось тарахтение лодочного мотора. К берегу подвалила обшарпанная «Казанка», и на с неё пристань перепрыгнул Володя Музалёв собственной персоной. был он в штормовке, резиновых сапогах и с пучком удочек в руке — катался, надо полагать, на острова. Там, как я помнил, отлично брал судак, и попадались даже такие редкости, как налим и стерлядь.

Музалёв принял брошенный из моторки конец, намотал его на столб — и только тут заметил меня.

— Сергей? Баранцев? — он шагнул навстречу. — А мы тебя только через две недели ждали!

Я развёл руками.

— Пришлось приехать пораньше. Но ты-то тут какими судьбами? Я-то думал — только в июне будешь, вместе со своими охламонами?..

«Охламонами» называли ребят и девчонок из володиного детского парусного клуба «Зюйд-Вест», вместе с которыми я и попал сюда, на Онегу в прошлом году.

Да вот, решил развеяться, порыбачить, пока у них школьные каникулы. — ответил он. — Заодно и с Михаилом Христофорычем договорюсь насчёт летней заброски — он же в Москву так и не вернулся, остался зимовать здесь со своим буксиром…

Я едва не хлопнул себя по лбу. Как можно было забыть, чтов первой половине июня капитан Врунгель (он же Осетинов Михаил Христофорович, шкипер и владелец буксира типа «Ярославец», носящий имя «Клевер») должен отбуксировать с подмосковного Клязьминского водохранилища сюда, на Онегу караван из зюйд-вестовских ялов и реконструкционных посудин для участия в большом парусно-историческом фестивале. Который как раз и должен состояться здесь, на Бесовом Носу, как первое крупное мероприятие будущего историко-природного заповедника. Дело хорошее, спору нет — но беда в том, что как раз на это время и на это место у нас с Петром имелись свои планы — и отказаться от них, или хотя бы отложить, не было ни малейшей возможности.

* * *

— Ты бы видел его, когда он обнаружил в бухте за мысом «Ланифер»! Его чуть кондрашка не хватила — принялся уговаривать подняться на борт, всё осмотреть. Я едва отбрехался — завтра мол, а сейчас некогда…

— Да и хрен с ним. — Казаков, в отличие от Сергея, толком не успел познакомиться с руководителем «Зюйд-веста» и не испытывал в отношении того особого пиетета. — Вот удалим тех двоих с яхты — пусть осматривает, сколько влезет, не жаль!. Ты лучше подумай, что будет, когда вся эта фестивальная публика увидит участвующие в регате суда

— Сергей почесал затылок.

— Думал уж, голову сломал. Пока такое предложение: перенастроим зеркала так, чтобы точка выхода с Фарватера была подальше, на пределе видимости с балкона маячной башни. С берега тогда вообще ничего не заметят… если повезёт.

Казаков недоверчиво сощурился.

— То-то и оно, что если повезёт. А с зеркалами — ты сможешь?

— Надо пробовать. Валуэр объяснил, как это делается, ничего особо хитрого там, вроде, нет. Но не хотелось бы напортачить — тогда и мы не сможем выйти отсюда на Фарватер по Маяку, и к нам никто не придёт.

— Н-да, весёлая перспективка… — сделал вывод Казаков. — И вот ещё что: насколько я понял, тут во время фестиваля будет полно всяких шлюпок, катеров, катамаранов парусных, ладей реконструкционных с драккарами. Вряд ли они захотят всё время стоять у берега.

— Это уж к бабке не ходи… — я припомнил столпотворение, которое творилось здесь в прошлом году. — До темноты будут шнырять туда-сюда в видимости маяка, ещё и на острова пойдут, на экскурсию……

— Вот и я о чём. Стоит отойти подальше — наверняка всё увидят, и другим расскажут. А когда вся эта братия ломанётся смотреть на эдакое чудо! Одних роликов в Интернет выложат десятки, если не сотни — и тогда кранты, прощай вся наша конспирация. Я уж не говорю о властях — тут ведь и спасатели будут дежурить, и полиция. Мероприятие-то массовое, проводится официально, положено бдить! Увидят незнакомые суда, запросят по рации, а когда не получат ответа — вызовут вертолёт. Или сами ломанутся в погоню, катера у них мощные. Представляешь, что тогда начнётся?

— Ничего хорошего. — ответил Сергей. Действительно, картину собеседник нарисовал неутешительную. — Но, как мне представляется, не всё так уж скверно. Регата Пяти Фарватеров проводится так: участники, это обычно полтора-два десятка судов, стартуют из Зурбагана с интервалом в час-полтора. По одному ныряют в первый Фарватер, выходят на тамошний маяк, обходят контрольный буй — и возвращаются. А дальше всё повторяется раз за разом, с каждым из Фарватеров.

— А как их выбирают? Фарватеры, в смысле?

— Я разве не рассказывал? По традиции в маршрут регаты включены пять недавно заработавших во Внешних Мирах Маяков. Каждый год Маяк, занимающий последнее место в списке, исключают, а первое занимает тот, что был зарегистрирован в Реестре Лоцманской Гильдии последним. В нынешнем году это твой маяк, на Бесовом Носу. Между прочим, это большая честь для Маячного Мастера, гордись!

— Даром не надо такого счастья. — буркнул Казаков. — И чем это всё нам поможет?

— На маршруте всякое может случиться — задержки, поломки, да мало ли что? Участники выходят из Фарватеров по одному, с приличными интервалами, и задерживаются в очередном Внешнем Мире ненадолго — огибают буй и ныряют в новый Фарватер. Занимает всё это минут десять-пятнадцать, от силы. Есть шанс, что яхты вовсе не успеют заметить — а если и заметят, то не сразу, среагировать не успеют.

Казаков недоверчиво хмыкнул.

— Ещё того не лучше! Кто-нибудь, да заметит — и представь себе реакцию человека, на глазах у которого эдакая громадина — он ткнул пальцем в окошко, за которым на глади бухты стоял «Ланифер», действительно огромный рядом с катерами и лодочками, — возникнет из воздуха, а потом пропадёт неизвестно куда!

Сергей посмотрел на часы — половина одиннадцатого, но небо ещё светлое. Север, тут всегда так…

— Ладно, ещё успеем подумать, как выкручиваться. — н встал, отодвинув табурет. — А пока — как там у Б. Г?

…Ну-ка мечи стаканы на стол,

Ну-ка мечи стаканы на стол,

Ну-ка мечи стаканы на стол,

И прочую посуду!… — немузыкально пропел он. — Короче, накрывай, а я схожу, приведу наших гостей. Жрать охота прямо-таки невыносимо, да водки после такого дня грех не выкушать…

* * *

Разговора с Дзиртой в тот вечер не получилось. Мальчишек с мячом, к которым я собирался отправить Тиррея, на пустыре уже не было — не затевать же допрос при нём? Пришлось отложить беседу до утра следующего дня, когда, продрав с трудом глаза, смыв последствия вчерашнего застолья ледяной онежской водичкой (май, как-никак, и далеко не Сочи!), и наскоро перекусив остатками ужина, мы взялись, наконец за дело.

Разговорить Дзирту оказалось непросто. Она делала вид, что не понимает моего зурбаганского (действительно, изрядно хромавшего), увиливала от прямых ответов, отделываясь ничего не значащей болтовнёй. Продолжалось это часа полтора; Пётр медленно, но верно зверел, да и я был на грани того, чтобы сорваться и забыть о гуманизме. Нет, о пытках и прочих ужасах никто из нас не думал — но пара увесистых пощёчин,, как мне казалось, могли наставить упрямицу на путь истинный.

К счастью, до рукоприкладства так и не дошло. То ли Дзирте надоело валять дурака, то ли она осознала, что деваться некуда — но разговор постепенно приобрёл конструктивный характер.

Прежде всего, я поинтересовался: на кой чёрт понадобилось удалять меня из Зурбагана в первый же день моего появления в городе? И почему конечной точкой был выбран Мир Трёх Лун, а не какой-нибудь Внешний Мир? В то, что это было случайностью, не верилось. Я отлично помнил, как Дзирта настраивала астролябию, и готов был поставить половину найденного на острове Скелета золота против бутылочной крышки — девчонка отличнейше знала, что делает, ошибкой там и не пахло. там и близко не было. Ей ведь ничего не стоило установить неверные настройки — и тогда, вместо того, чтобы вынырнуть из Фарватера возле Острова Скелета, мы с «Штальзундом» бесследно сгинули бы в хаосе Мальстрёма. Однако же — этого не случилось, я оказался там, где оказался… и нашёл там то, что нашёл. Выходит, это тоже было частью плана, о котором Дзирта, в отличие от нас, прекрасно осведомлена?

— Поверьте, мне очень жаль, что я обвинила мастера Валу в недобрых намерениях относительно вас, Серж…

Я спрятал злорадную усмешку. Что, голубушка, скисла? Вон как глазки прячешь, да и голосок виноватый, чуть ли не заискивающий. И правильно, и пусть…

— Но и вы должны меня понять, — продолжила Дзирта, — я сама тогда мало что понимала. Узнав, что Лоцман отыскал в одном из Внешних Миров нашёл человека, способного использовать Источник, я поняла, что надо действовать как можно скорее. Обратиться за помощью было не к кому, кроме мессира Дваркеля — но откуда мне было знать, что он всучит мне астролябию с заранее выставленными и жёстко зафиксированными настройками? Всё, что я делала при вас — крутила лимбы, нажимала рычажки — не имело ровно никакого значения. Астролябия сработала так, и должна была -забросила «Штральзунд» прямиком в Мир Трёх Лун, а не туда, куда я собиралась вас отправить.

— Куда — не секрет? — осведомился я. Рассказ Дзирты был достаточно правдоподобен. Пока, во всяком случае.

— Понятия не имею! Я нашла настройки для астролябии в навигационном журнале на дядюшкином флагмане. Вообще-то наши военные корабли очень редко пользуются Фарватерами, но всё необходимое для этого на борту имеется — включая перечень стандартных настроек астролябии для тех из Внешних Миров, с которыми у Зурбагана установлены тесные отношения. Я думала: пока вы разберётесь, куда попали, или мастер Валу вас разыщет — я здесь, в Зурбагане, успею разобраться, что происходит.

— Стоп! — я рубанул ладонью воздух, прерывая её излияния. — Учти, я воспользовался этой самой астролябией для возвращения в Зурбаган, да и потом случалось, и не раз… Валуэр тоже её осматривал — и не нашёл ничего подозрительного. Что ты на это скажешь?

Она пожала плечами.

— Откуда мне знать? Астролябия — очень сложное устройство, всех его секретов не знают даже мастер Валу и другие Лоцмана.

— Но к Дваркелю-то это не относится?

Она мотнула головой, волосы разметались по плечам. Красива всё-таки, чертовка, не отнимешь…

— Если кому все они известны — так это ему. Ну, может ещё- мессиру Безанту, у него лавочка редкостей и зеркальная мастерская в Переулке Полуночника.

— Знаю такого. — я кивнул. — Обращался по одному вопросу… впрочем, сейчас это неважно.

— Что она говорит? — спросил Пётр. Беседа шла на зурбаганском, который он понимал с пятого на десятое, особенно когда наша собеседница волновалась и принималась говорить сбивчиво.

— Погоди ты… — я отмахнулся. — Потом всё расскажу, а сейчас не сбивай, хорошо?

Пётр что-то недовольно пробурчал под нос, но умолк. Ненадолго, надо полагать — терпение никогда не было его сильной стороной.

— Если верить тому, что ты тут наплела, — медленно произнёс я, — то получается, что мессир Дваркель тоже замешан в этом заговоре?

Она кивнула три раза подряд.

— И он, и ещё много народу, по большей части, флотские офицеры и курсанты Морского Лицея. От одного из них, своего знакомого, я обо всём и узнала…

— Знакомого, говоришь? — я прищурился. — И насколько…хм… близко ты с ним знакома?

— А вот это не ваше дело! — вскинулась девчонка. А ведь угадал — вон, как щёчки зарделись, глаза прямо-таки пылают негодованием…

— Не моё, так не моё. — великодушно согласился я. — А насчёт заговора — можно с этого места поподробнее? В деталях, так сказать, в хронологическом порядке? А то — сколько можно тянуть из тебя слова клещами? Нервы у меня не железные, не говоря уж про моего друга. Не стоит его сердить, мой тебе совет, девочка…

— Что именно вы хотите узнать? — теперь взгляд её был каким-то… затравленным что ли, жалобным? — Я же всё рассказала: заговор составили флотские офицеры и курсанты морского лицея. Только я не сразу это поняла, сначала думала, что это затея мастера Валу и его коллег из Лоцманской Гильдии.

— Сама думала, или?…

Она замялась.

— Нет, это всё Альфред. Ну, тот курсант, о котором я говорила. Который мне рассказал о заговоре.

— Твой близкий знакомый? — уточнил я, признаться, не без некоторого ехидства.

Стрела угодила точно в цель — Дзирта густо покраснела и опустила глаза.

— Да, он. Это я потом поняла, что мастер Валу ни при чём, а Альфред сам замешан в заговоре по уши. Он, кстати, был одним из тех, кто напал на ваш дом в Смородиновом Переулке.

— Надеюсь, это его я подстрелил. — ответил я. — Но ты мне скажи: когда ты выяснила, что Валуэр не при делах?

— Уже потом, после того, как вы вернулись в Зурбаган и снова исчезли. Я подслушала один разговор — дело было на одном приёме, беседовал капитан «Гель-Гью», Альфред и ещё два моряка. Они говорили, что первоначальный план провалился и надо выбрать момент, когда вы снова окажетесь в Мире Трёх Лун, чтобы сразу захватить и вас и то, что вы там ищете?

— Это Источник, что ли? Так мы тогда понятия о нём не имели, только потом выяснили, что это такое. Да и то не до конца, есть ещё вопросы…

Ну, положим, до конца о нём вообще никто не знает, даже мессир Дваркель. — сказала Дзирта. — Но факт в том, что заговорщики догадывались, что вы будете его искать — и, как видите, не ошиблись!

— И послали «Гель-Гью», чтобы прихлопнуть нас прямо там, на месте?

— Всё было заранее спланировано. Канонерка явился в Мир Трёх Лун заранее, за сутки до вас. На остров высадили двух человек, они спрятались неподалёку от якорной стоянки, и когда вы двое отправились на поиски — подали сигнал.

— Это как — сигнал? Ракет я, вроде, не заметил, дыма тоже… Зеркальцем, что ли — но тогда канонерка должна была находиться в пределах видимости… Или флажки, что ли, подняли на пальму?

— Почтовым голубем. — она усмехнулась. — Я как раз была на вахте, когда он прилетел и видела, как капитан прочёл записку и скомандовал разводить пары. Что было дальше — вы помните.

— Помню, да. — я кивнул. — До самой смерти не забуду. — Интересно, что за идиот решился на таран прямо посреди Фарватера?

— А что было делать? Капитан был уверен, что Источник у вас на борту, а вы сразу по прибытии в Зурбаган, отдадите его Валуэру — и тогда на их планах можно будет ставить крест. Когда я поняла, что он собирается делать, то перепугалась до смерти — все знают, к чему приводят такие выходки на Фарватере!

— А на «Штральзунд» сама перепрыгнула, или взрывной волной забросило?

— Сама. Едва за борт не свалилась, все ногти поломала…

— Ясно… — я помолчал, переваривая сказанное. — Что ж, будем иметь в виду. Осталось выяснить, как говорят в Одессе, один незаметный пустячок: зачем заговорщикам понадобился Источник, и почему они так не хотели, чтобы он попал к Валуэру? А заодно — может, расскажешь, наконец, в чём, собственно состоял заговор? А то я, честно говоря, так до сих пор ничего и не понял…

II

Врунгель махнул зажатой в кулаке фуражкой.

— Майна помалу! И осторожней, бабушку твою за ногу!..

Ящик, раскачиваясь на тросе, медленно пополз вниз. Разгрузка оказалась делом хлопотным — подвезти «Клевер» вплотную к берегу не удалось из-за песчаного мелководья в лагуне — приходилось перекидывать ящики, мешки, бочки грузовой стрелой на специально сколоченный плот (Врунгель именовал его солидным термином «лихтер»), а потом моторкой, через полосу прибоя, буксировать к кромке пляжа. Там груз вытаскивали на песок и уханьем волокли в близлежащую рощицу, где решено было устроить временный склад.

— Можно вас поздравить, Серж. — сказал Валуэр. — Первый груз, доставленный на Остров Скелета, событие важнейшее!

Ящик тяжко стукнулся о брёвна плота. Врунгель непечатно прокомментировал косорукого крановщика, посулив, если ценный груз пострадает, оторвать тому причиндалы. В ответ крановщик вякнул что-то неубедительное, но тоже нецензурное.

— Да, процесс пошёл. — согласился я. — Вам спасибо, мастер Валу, нам самим нипочём Михаила Христофоровича не уговорить бы…

В заявлении моём не содержалось ни капли лести, одна только констатация факта. Остаток апреля мы с Петром ломали головы, как бы подкатиться с нашим предложением к Врунгелю, но так ничего и не придумали; Валуэру же, прибывшему на Бесов Нос в первых числах мая, понадобилось на это меньше суток. Лоцман, сразу нашедший со шкипером общий язык, пригласил того к себе, на «Клевер». Там два морских волка просидели всю ночь, и когда я часа в три выбрался на свежий воздух по малой нужде, то услыхал доносящееся со шхуны «Прощайте, скалистые горы…», исполняемые дуэтом. А наутро Врунгель, совершенно обалдевший, с красными от бессонницы и водки глазами, явился к нам и заявил, что согласен на всё. Валуэр за неустановленным количеством бутылок чёрного покетского рома рассказал шкиперу всё — и о Фарватерах с Маяками, и о Зурбагане, и о планах основать колонию. А ещё, он пообещал — конечно, если уважаемый шкипер даст согласие — устроить ему патент Капитана Фарватеров, документ, без которого ни одно судно не может совершать транзитные рейсы через Зурбаган. Для начала, объяснил Лоцман, «Клевер» будет ходить между Онегой, Зурбаганом и Миром Трёх Лун — а дальше видно будет.

Что, к примеру, мешает владельцу буксира самому заняться торговлей через Фарватеры? Конечно, это будет непросто. Например, придётся подумать, как легализовать на Земле товары из Внешних Миров и доходы, полученные от коммерции — но это дело решаемое. Сейчас, объяснял мастер Валу, Землю по Фарватерам посещают редкие суда, не чаще, чем раз в два-три года, а доступные Маяки расположены на другом конце света, у берегов Северной Америки, Чили, в Океании. Так что перспективы самые радужные — если, конечно, взяться за дело с умом и прислушиваться, к его, Лоцмана Валуэра, советам. И для начала — подумать о том, чтобы раздобыть более подходящее судно. Скажем — крепкую парусную шхуну или даже пароход. Есть один на примере, вместительный, прочный, с парой гребных колёс и вспомогательным парусным рангоутом…

Врунгель, натурально обиделся за свой любимый буксир, но в итоге вынужден был согласиться с аргументами собеседника. Действительно, и трюм у старичка «Клевера» маловат, и мореходность хромает, как и у всей серии «Ярославец» — а ведь в рейсе всякое может случиться, вспомнить хотя бы шторм, в который угодил «Ланифер» по пути к Бесову Носу! К тому же, надёжный, работающий как часы дизель — не лучший выбор для судна, совершающего рейсы через Фарватеры. Причина проста — ни на одном из Внешних Миров, ни в самом Зурбагане солярки днём с огнём не сыщешь — а значит, бункеровка превращается в огромную проблему. Тут либо бодяжить горючку из спирта, растительного масла или даже рыбьего жира, что есть верный способ быстро и наверняка угробить силовую установку — либо возить её с Земли, в бочках, создавать склады, каждый раз просчитывая рейс по расходу топлива. Вспомогательного парусного рангоута на «Клевере» отродясь не было, и случись что — придётся подолгу куковать в ожидании спасательной экспедиции, или ладить паруса из брезента и грузовой стрелы, как делали это в своё время на «Сибирякове», когда ледокол лишился в Чукотском море гребного винта…

В общем, мы договорились. Врунгель отправился в Петрозаводск, где занялся закупкой товаров для первого рейса на Остров скелета — и я только тогда окончательно понял, как нам повезло. Шкипер знал все ходы-выходы, не позволял нам переплачивать втридорога, сам договаривался с оптовиками — и в результате, когда «Клевер» и «Квадрант» покинули Бесов Нос и нырнули в Фарватер, на борту у них было всё необходимое для первого десанта переселенцев. «Штральзунд» и «Ланифер» остались ждать на Онежском озере -грузовместимость этих прогулочных, по сути, судёнышек, ничтожна, да и светить их в Зурбагане пока не стоило. Пусть постоят в уютной бухточке у Бесова Носа — их время придёт позже, когда стартует Регата Пяти Фарватеров.

Первые кандидаты в переселенцы прибыли на Бесов Нос в начале мая, одновременно с мастером Валу и его «Квадрантом». Я знакомился, беседовал с каждым по отдельности, стараясь выяснить, не ошибся ли Пётр в выборе. В Интернете человека толком не узнаешь, и если вылезет что-то вовремя незамеченное — какая-нибудь гнильца, неспособность ужиться в коллективе, неумение переносить трудности походной жизни, чрезмерное пристрастие к спиртному, а то и к чему похуже, — расхлёбывать последствия придётся уже на «той» стороне.

В итоге, из двадцати семи кандидатов я отсеял пятерых. Случились и приятные сюрпризы: например, реконструктор-средневековщик из Новосибирска, оказавшийся фельдшером скорой помощи — ценнейшее приобретение для колонии! Или чудаковатый дядька лет пятидесяти, который на каждый фестиваль приезжал со всем семейством — тридцатилетней супругой, двумя сыновьями, одиннадцати и четырнадцати лет, и семилетней дочкой. Он являлся на мероприятие нагруженный, как верблюд, оборудованием для кожевенной мастерской и с ходу разворачивал производство, продавая гостям и участникам фестиваля кожаные сумочки, пояса, ножны и прочие поделки, изготовленные умело и с большой любовью к своему ремеслу.

Я без колебаний утвердил его кандидатуру. Пётр, правда, возражал — кожевенник во время предварительных переговоров умолчал о том, что прибудет не один — но мы с Валуэром его убедили. Такой мастер, несомненно, будет чрезвычайно полезен, да и дети окажут на атмосферу колонии благоприятное действие. Что до опасностей, поджидающих несовершеннолетних в чужом, неизведанном мире — если уж родители сочли такой риск приемлемым, кто мы такие, чтобы спорить? И Тиррею будет компания — юный фитильщик, узнав о предстоящем переселении на Остров Скелета, категорически заявил, что отправиться с нами, и пусть его не отговаривают! Никто, впрочем, и в мыслях этого не имел — живой, сообразительный и смелый мальчишка уж точно не станет для колонии обузой.

— Где ваш друг, Серж? На маяке? — спросил Валуэр. Мы с Лоцманом стояли на полубаке, наблюдая за погрузкой очередного ящика.

Я приложил ладонь козырьком к глазам и стал рассматривать решётчатую вышку, венчающую нависший над морем утёс. Солнце чужого мира весело играло на зеркальных пластинах Маяка, и от одного этого настроение моё скакнуло на несколько градусов вверх.

— Да, зеркала чистит от птичьего помёта. Надо бы козырёк какой-нибудь соорудить, хоть из брезента, а то замучаемся каждый раз отмывать…

— В следующий раз пойдём сюда уже по Маяку, а не по Астролябии. — сказал мой наставник. — И поведёте судно вы, Серж — хватит ходить в учениках!

Я вздохнул.

— Хотелось бы, да не получится. Сами знаете, мне сейчас не с руки появляться в Зурбагане, во всяком случае — открыто. А как без этого зарегистрироваться Лоцманом на рейс?

— А вам и не придётся. Официально «Клевер» поведу я, но в решения ваши вмешиваться не буду — так, подстрахую на всякий случай. Надо же когда-то и начинать, верно?

Прибыв на Бесов Нос, мастер Валу перво-наперво изложил нам с Петром последние зурбаганские новости. Они были неутешительны: Дзирту повсюду ищут, и не только флотское начальство или дядюшка-адмирал, обеспокоенный судьбой племянницы. Какие-то люди расспрашивают о ней не только в Зурбагане, но и в Гель-Гью, и в Лиссе, и в других прибрежных городах и рыбацких селениях. «Интересуются они и вами, Серж — добавил Лоцман, — и пусть мне никогда больше не выйти в море, если делают это с добрыми намерениями!» В итоге мы решили, что ни мне, ни Дзирте, ни даже Петру и Тиррею не стоит пока появляться в Маячном Мире — пусть суматоха хоть немного уляжется, а там видно будет. В любом случае, мне, хочешь-не хочешь, а придётся появиться в Зурбагане — Регата стартует в Маячной Гавани, да и регистрацию участников проводят там же, в городе…

Но до этого ещё полтора месяца — а пока трос поскрипывает, опуская очередную порцию груза на плот-лихтер, капитан Врунгель в энергичных выражениях подбадривает крановщика, солнечные зайчики играют на ряби лагуны, Кора тявкает на берегу, отгоняя от лагеря местную мелкую живность. Благодать, да и только!

Больше всего я опасался первой реакции наших переселенцев — когда они выберутся из кают, поднимут глаза к небу и обнаружат там три луны вместо одной. Узнать, что вместо обещанного реалити-шоу на тропическом острове их забросили на другую планету — такое не всякий выдержит. Могут случиться нервные срывы, то и прямой бунт, с криками, истериками, угрозами, потрясанием кулаками и требованием немедленно вернуть домой с выплатой компенсации за причинённый моральный ущерб.

Но — обошлось. Видимо, сыграло ещё и то, что объяснения наши «рекруты» выслушивали не по одному, или мелкими группками, а все и сразу. Реконструкторы и ролевики, народ своеобразный, склонный к авантюрам и весьма к тому же самолюбивый — паниковать, склочничать, проявлять тем или иным способом неуверенность в своих силах значило потерять лицо перед такими же, как они сами. К тому же, переход с Бесова Носа в Зурбаган, а оттуда к острову Скелета далась им нелегко. На фарватерах изрядно мотало; запертые в каютах «Клевера» и 'Квадранта пассажиры (во избежание лишних вопросов мы задраили крышки иллюминаторов на всё время плавания) настрадались от духоты, тесноты, качки — и испытали огромное облегчение, когда выбрались, наконец, на свежий воздух.

Когда стало ясно, что народного возмущения удалось избежать, я предпринял заранее продуманный ход — объявил, что после погрузки колонистам (именно тогда это слово прозвучало впервые) будет роздано личное оружие — винтовки, револьверы и гладкоствольные ружья, — и все полагавшиеся к нему снаряжение и боекомплект. Вы бы видели, как расцвели улыбками измученные лица! Словно не было мучительного перехода — колонисты рьяно взялись за дело. На границе песчаного пляжа и жиденькой пальмовой рощице вырос палаточный лагерь — временный, место для постоянного поселения предстояло ещё найти. Между пальмами натянули брезент, под который сложили всё, выгруженное с «Клевера» и «Квадранта». Задымились костры — женщины, которых в составе колонистов было чуть меньше половины, взялись за готовку. Я хотел, было, скомандовать, чтобы с «Клевера» переправили на берег пару газовых плиток с баллонами, но передумал. Сбор хвороста, разведение костров, готовка на живом огне — всё это объединяет людей, а именно в этом мы нуждались сейчас куда больше, чем в горячем питании…

Я поднял к глазам бинокль. «Пиратский» корабль по-прежнему чернел на камнях — казалось, прошедшие месяцы нисколько его не затронули. И это тоже проблема: колонисты наверняка уже обнаружили его, и как только разберутся с самыми насущными делами, двинутся исследовать, изучать, копаться в обломках — словом, удовлетворять детскую тягу к приключениям, пиратским кладам и прочей книжной романтике.А это никуда не годится: во-первых, самозваные исследователи запросто могут переломать конечности, провалившись сквозь палубу в захламлённый трюм, а во-вторых, и это самое главное — мы сами ещё не закончили исследование корабля, не добрались до сложенных в его трюме грузов, среди которых наверняка немало того, что может пригодиться колонистам. Заняться этим всё равно придётся, и в самое ближайшее время — но и пускать такое важное дело на самотёк не стоит. А потому экскурсии на «пиратский корабль» пока будут под запретом, хотя это, конечно, и вызовет недовольное бурчание…

На маячной площадке остро сверкнул отражённый солнечный лучик. Похоже, Пётр вместе с добровольными помощниками (Дзирта с Тирреем тоже напросились на утёс, а следом за ними увязалась и Кора) закончили очищать зеркальные пластины от продуктов жизнедеятельности расположившейся неподалёку колонии чаек, и теперь возились с регулировкой, меняя углы установки.

Зеркала снова сверкнули, с верхушки скалы взлетела ракета — протянула дымный шнур у бездонно-лазоревое небо и лопнула, рассыпав веер изумрудно-зелёных искр. Сигнал, что Маяк готов заработать в полную силу, своего рода символ рождения колонии, понятный всеми каждому, первый наш салют. Между прочим, надо подумать о названиях, как для будущего поселения, так и для самого острова — нынешнее, «Остров Скелета», мрачновато, да и Стивенсон его уже застолбил. Можно объявить конкурс на название среди переселенцев — пусть придумывают, спорят, голосуют за варианты, глядишь, и родится что-нибудь… Мы же с Петром, хотя и можем с полным основанием претендовать на лавры отцов-основателей, вмешиваться не станем, примем любой вариант, который выберут колонисты. А что? Имеют право, это ведь им здесь жить…

К тому же мы двое здесь не задержимся — вскоре придётся возвращаться на Землю, разгребать ворох проблем, связанных с организацией снабжения колонии, набором и отправкой новых колонистов. Чего стоит одна только транспортировка комплекта металлических ферм для нашего Маяка, заказанных в Петрозаводске, в судоремонтных мастерских! Погрузить эти здоровенные дуры на «Клевер» — задачка нетривиальная, а ведь есть ещё разборный домик из алюминиевых панелей, который Пётр собирается установить там же, на утёсе, на маячной площадке, в утвердив, таким образом, своё положение новом мире…

Сюда он вернётся только после Регаты, которую ему,как ему, как официально внесённому в Реестр Лоцманской Гильдии Маячному Мастеру предстоит принимать на Онежском озере. А пока обязанности Маячного Мастера будет выполнять Дзирта. А что? Сложного электротехнического и радиооборудования оборудования, как на Бесовом Носу, здесь нет — ничего, справится, тем более, что оживлённого трафика между Зурбаганом и Миром Трёх Лун пока не ожидается. Несколько визитов «Клевера», возможно «Квадранта» — вот вам и вся нагрузка…

Конечно, девчонка уговаривала отпустить её домой, в Зурбаган, и даже расплакалась, когда получила отказ. Не помогло — ни я, ни мистер Валуэр, не стали даже обсуждать такой вариант. Если Дзирта готова рисковать своей головой — это её дело, но мы не можем допустить, чтобы её появление в Зурбагане поломало нам тщательно продуманную игру.

— И это всё, что ты сумел у неё узнать? — Сомнений, скепсиса в его голосе Петра хватило бы на троих. — Да я бы за десять минут, с паяльником…

— Скажи ещё с пассатижами. — Я выключил диктофон с записью беседы. — Сколько можно чушь молоть, а? Мы оба знаем, что ты её пальцем не тронешь. Да и незачем — ничего ты от неё не добьёшься, потому как ничего она и не скрывает. Сам посуди: всё началось с того, что этот самый Альфред, кем бы он ни был, подкинул ей дезу насчёт Валуэра — будто бы он затеял что-то скверное в отношении моей персоны и именно ради этого вытащил меня с Белого Моря в Зурбаган. Она тогда вообще ничего не понимала и принялась действовать на голых эмоциях — ну, когда кинулась ко мне и уговорила удрать из Зурбагана. Помнишь, она проговорилась, что узнала о заговоре случайно, только перед той историей с «Гель-Гью»?

Ну да, было дело… — признал Казаков.

— Между этими двумя эпизодами прошло немало времени, месяца два-три, а она по-прежнему ни о чём не подозревала. И только после того, как канонерка впрямую атаковала нас на Фарватере — что закончилось очень скверно, — в её душу стали закрадываться сомнения…

— И что?

— А ничего. Даже когда заговорщики обсуждали при ней свои тёмные делишки, Дзирта уходила, или старалась не слушать. Шпионить, видишь ли, ниже её достоинства, не подобает морскому офицеру и вообще подло. И лишь когда ей стало известно — чисто случайно, заметь! — что ко мне собираются подослать то ли убийц, то ли грабителей — она решилась вмешаться. И едва не опоздала — если бы не мальчишка-фитильщик, меня бы скрутили прямо там, на пирсе…

— Дура. — сделал вывод Казаков. — Сопливая, сентиментальная дура.

— Не спорю. И расспрашивать девчонку дальше бессмысленно. Ясно ведь: всё, что имело хоть какое-то значение, она выложила сразу, остались пустяки, мелочи!

Пётр возмущённо хмыкнул.

— Ну, знаешьли! В таком деле любые мелочи имеют значение. Вот, к примеру…

— Не трудись, я тоже читал детективы. Вот увидишь, ничего интересного мы от неё больше не узнаем. Другое дело — Валуэр, этот наверняка что-нибудь накопает, дай срок. Он, видишь ли, здорово разозлился, когда выяснилось, что его втянули в эту пакостную историю — и намерен спросить с виновников по полной. И ведь спросит — связи у него в Зурбагане широчайшие, что по по линии Лоцманской Гильдии, что по многим другим. Наведёт справки, выяснит, где собака порылась, а мы пока присмотрим за Дзиртой, незачем ей путаться у него под ногами!

Казаков снова хмыкнул — на этот раз скептически.

— Опасаешься, что она сбежит в Зурбаган?

— Как? В Мир Трёх Лун будут ходить только «Клевер» и «Квадрант» — а ни мастер Валу, ни Врунгель даже на борт её не пустят, не то, чтобы взять с собой!

— Пётр покачал головой.

— Недооцениваешь ты эту девчонку. Смотри, как бы она нас не удивила…

Я пожал плечами. Спорить мне расхотелось, я охрип от непрерывных трёх — (нет, уже четырёхчасовых) разговоров, и мечтал только о стакане рома и мягкой постели — пусть даже в палатке, на охапке пальмовых листьев, под спальником. Пётр, похоже, верно оценил моё состояние, и не стал настаивать.

— Ладно, посмотрим… И последний на сегодня вопрос: как у Валуэра дела с расшифровкой, есть подвижки?

Я тяжко вздохнул — свербит, что ли, у человека? В его-то годы можно, кажется, научиться терпению…

— Валуэр отдал письмо своему знакомому, математику. — ответил я. — Вроде, тот что-то нащупал, но нужно ещё время, неделя, может две. Очень уж шифр хитрый…

— Хитрый…- проворчал Пётр — Знать бы ещё, сколько дней у него в неделе. А то — вдруг этот умник родом из какого-нибудь Внешнего Мира, где неделя длится суток десять, или даже двадцать, а сами сутки втрое длиннее наших? Я тут всякого уже насмотрелся, не удивлюсь…

III

— И в какой уже раз ты здесь? — спросил я. Гавань Зурбагана, подёрнутая лёгкой рябью, играла отражёнными звёздами, а лунная дорожка, протянутая от борта «Квадранта» к близкому берегу, шла зизагами всякий раз, когда мимо проходила какая-нибудь посудина. Я припомнил Мир Трёх Лун, который мы оставили несколько часов назад — и порадовался, что на небосводе Зурбагана «волчье солнышко» присутствует в единственном экземпляре…

Пётр закатил глаза к небу и принялся считать, шевеля губами и загибая пальцы.

— В пятый… нет, получается, что в шестой. Правда, вЗурбагане побывал лишь однажды, с тобой, в самый первый раз.

— Ну так и шёл бы сейчас с ними. — я кивнул на «Клевер», с которого в шлюпку грузились Валуэр и Врунгель. Прошвырнулись бы по городу, посидели бы в приличном заведении. Всё лучше, чем киснуть на борту!

С «Клевера» донеслась густая брань. Ругался Врунгель -бравый шкипер, похоже, успел принять на грудь ещё на борту, и теперь, чтобы преодолеть полдюжины ступенек штормтрапа, ему требовалась помощь механика Валдиса. Стоящий внизу Валуэр принял Врунгеля, пристроил его на банку. Валдис ловко спрыгнул в шлюпку, уселся за вёсла. Лоцман багром оттолкнул гичку от борта, и она заскользила к пристани — следуя почти в точности по лунной дороже. Пётр проводил их взглядом, в которым явственно читалась зависть.

— Не, я столько не выпью… — сказал он со вздохом. — Годы мои не те, вторую ночь подряд бухать…

Третью. — поправил я. Вчера пили отвальную с реконструкторами, а всю предыдущую ночь ты квасил с кожевенником.

— Вот и я говорю. — с готовностью подтвердил Пётр. — Печень — она, знаешь ли, одна, да и на старые дрожжи лить неохота, так и до запоя недолго. А оно мне надо?

— Не надо. — согласился я. Только насчёт годов ты зря — Валуэр с Врунгелем постарше будут, да и ты в последнее время недурственно выглядишь. Да что там, недурно — просто отлично! Словно лет десять скинул…

Что есть, то есть. — кивнул он. — Но я всё же останусь на «Квадранте». Днём я с удовольствием прогулялся бы по городу, по магазинчикам бы прошёлся, Гильдию твою осмотрел бы, особенно Зал Реестров– Валуэр, помнится, говорил, что туда пускают посетителей. А ночью — нет уж, пусть без меня гуляют, я лучше высплюсь…

Я пожал плечами.

— Хозяин-барин, хочет живёт, хочет — удавится. А я с твоего позволения тоже сойду на берег, только попозже. Есть у меня там одно дельце.

Это, что ли, твоя сахарная вдовушка? — мой собеседник ухмыльнулся. — Что ж, дело хорошее. Только смотри не у неё в будуаре– с утренним бризом выходим, мастер Валу сказал…

— Разберусь. — буркнул я. — На всякий случай, рацию с собой возьму, если просплю — вызовешь, разбудишь.

Пётр хохотнул.

— Представляю реакцию твоей пассии, когда чёрная коробочка на столике рядом с постелью вдруг зашипит и заговорит! Не боишься, что тебя больше на порог не пустят?

— А вот это уже не твоя забота. — сварливо отозвался и я пошёл в каюту. Перед тем, как сойти на берег, следовало принять кое- какие меры предосторожности — подобрать платье понеприметнее, изменить внешность. Всем необходимым для этой процедуры я запасся на Земле, в Петрозаводске, в магазинчике, торгующем театральными принадлежностями. И даже успел немного попрактиковаться, накладывая грим, приклеивая фальшивые усы и силиконовый шрам во всю щёку. Пустяк, конечно, квалифицированного, опытного соглядатая подобный камуфляж не обманет, но его вполне достаточно, чтобы ввести в заблуждение случайно встреченных знакомых — а ими за время своего пребывания в Зурбагане я успел обзавестись в немалом количестве.

Рацию я, конечно, брать с собой не стал, незачем. Но Пётр волновался напрасно — ночёвка на берегу не входила в мои планы. Я собирался вернуться на «Квадрант» ещё до полуночи, но… перефразируя известную мудрость — мужчина предполагает, а женщина располагает. Мы с Тави не виделись почти месяц,изрядно изголодались — и неудивительно, что, оказавшись в её постели, я напрочь потерял чувство времени. А когда страсти слегка улеглись, и она, уютно устроившись у меня под боком, стала тоненько посапывать в подушку — я взглянул на часы и обнаружил, что опаздываю против установленного самим собой срока, по меньшей мере, часа на два.

Проще всего было бы тихонечко выбраться из постели, наскоро одеться и покинуть дом на Мортирной, оставив его владелицу досматривать сладкие сны. Но… до такой степени нравственного падения я ещё не дошёл — а потому поцеловал мою пассию в обнажённое плечико, пощекотал пальцем розовое бархатистое ушко. А когда она открыла глаза, стал шёпотом клясться в вечной любви и обещать, что скоро, недели даже не пройдёт, вернусь — вот только разберусь с одним наисрочнейшим делом…

Честное слово, лучше бы я сбежал, наплевав на этические соображения, и будь что будет! Думаю, любой представитель мужского пола (во всяком случае, достойный называться таковым) может угадать, что тут началось. Шторм, ураган, торнадо, сопровождающееся слезами уговорами, претензиями — и угрозами расстаться навсегда. Катаклизм утих только к утру, когда небосвод посветлел, последние звёзды растворились в синеве на западе, на улицах застучали колёса повозок крики первых молочниц. Тави успокоилась — а может, притомилась вываливать на меня ушат за ушатом обвинения в гнусном к ней отношении и преступном невнимании, вытерла слёзы и заявила, что ничего другого в общем, не ожидала — знала, на что шла, когда пошла на близость с мужчиной подобного рода занятий. Я дождался кофе (Тави варила его сама, горничную она всегда отпускала в ожидании свидания) поцеловал свою пассию в щёчку — и покинул гостеприимный дом, унося во внутреннем кармане куртки её прощальный подарок — плоскую оловянную фляжку с серебряной крышечкой-стопкой, наполненную, если верить Тави, наилучшим коньяком.

На улицах было ещё немного народу — упомянутые уже ручные повозки молочниц, дворники шаркали своими мётлами, провожая меня недоумёнными взглядами — и не спится же в такую рань… Я шагал по мостовым, беззаботно помахивая тросточкой и предвкушал, как, вернувшись на «Квадрант», немедленно завалюсь в своей каюте на койку. Нет, пожалуй, лучше будет отправиться на «Клевер». Старина Валуэр наверняка вспомнит о том, что он по-прежнему мой наставник в нелёгком ремесле Лоцмана и вызовет к штурвалу, стоит судам сняться с якоря; я же намеревался проспать весь переход через Фарватер до Бесова Носа, а для этого следовало заранее найти подходящее местечко. У Врунгеля наверняка найдётся для меня свободная койка, а старой моряцкой истины — «если хочешь спать в уюте, спи всегда в чужой каюте» — никто не отменял ни на Земле, ни во Внешних Мирах, не здесь, в Зурбагане…

Я столкнулся к ним в одном из узеньких, извилистых переулков, соединяющих центральные кварталы Зурбагана с Верхним Городом. Столкнулся — и сразу, с первого взгляда узнал того самого типа, который шпионил за мной во время моего второго визита в Зурбаган. Тогда, помнится, я оторвался от него на полквартала, нырнул в подходящую подворотню, а когда шпик неосмотрительно сунулся туда за мной — и получил рукояткой ножа сперва в солнечное сплетение, а потом и по затылку, отчего рухнул без сознания.

Видимо, тех кратких мгновений, когда мы оказались лицом к лицу в узеньком проулке, хватило, чтобы этот тип (соглядатай? Сыщик? Шпион?) меня запомнил — и запомнил крепко. Встретившись со мной взглядом, он замер на секунду — за которую на физиономии его успели смениться выражения удивления, недоверия и страха, -издал невнятный звук, развернулся и, спотыкаясь, кинулся наутёк.

Видимо, сработал тот самый инстинкт, о котором говорили герои фильма «берегись автомобиля» — я, не раздумывая, кинулся за ним следом. Прохожих видно не было; он свернул за угол, потом ещё, сделал попытку перепрыгнуть через пустую корзину, брошенную кем-то посреди переулка — и с грохотом свалился, запутавшись ногами в ручке. Вскочил, обернулся ко мне- на лбу кровоточит ссадина от близкого знакомства с мостовой, в руке угрожающе сверкнул длинный, узкий клинок, который он неведомо когда успел извлечь из своей щегольской тросточки. Присел на полусогнутых, угрожающе ощерился — и, сделав длинный выпад, попытался пырнуть меня в печень.

Он промахнулся совсем немного. Угоди острие на пару ладонь левее — тут-то мне и конец. Но нет: клинок металлически звякнул обо что-то, бок обожгла острая боль. Я крутанулся на каблуках, разрывая дистанцию, и выдернул из-за пояса «ка-бар». Противник отпрыгнул назад, отводя руку со стилетом назад, для нового удара — но я не дал ему на это времени.

Когда-то, ещё в девяностых, я в порядке увлечения историческим фехтованием, посещал занятия по ножевому бою. Вёл их один мой приятель, много лет проживший в латинской Америке и освоивший там искусство «махо» — мексиканских задир, решавших любые споры при помощи своих навах. Видимо, я был прилежным учеником, потому что усвоенные на этих занятиях навыки сработали сами собой, как бы и вовсе без моего участия.

Р-раз!

Колющий выпад в грудь противника — отпугнуть, заставить сбить атакующий порыв.

Два!

Сорванное с головы кепи летит в лицо. Мой визави инстинктивно вскидывает руки, пытается отшатнуться — и упирается лопатками в стену дома.

Тр-ри!

Прыжок вперёд, левая ладонь ловит запястье врооружённой руки. Рывок на себя с отшагом в сторону, правая рука с силой вгоняет нож в левый бок, снизу-вверх, наискось, под рёбра. Воронёное лезвие пропарывает селезёнку и слегка изогнутым отточенным по обеим кромкам кончиком достаёт до сердца. Короткий вскрик, тело конвульсивно изогнулось, и вдруг обмякло и осело на землю.

Впервые мне пришлось убивать человека — том более вот так, ножом, когда всем существом ощущаешь тот миг, когда душа, вырванная холодной сталью из своего обиталища, проходит через рукоять, клинок, ладонь, на неуловимо-краткий миг смешиваясь с душой убийцы… с моей душой? Я присел на корточки, пощупал шею своей жертвы — нет, не бьётся под пальцами жилка, жизнь покинула телесную оболочку.

Я огляделся по сторонам — слава богу, никого! Рядом, шагах в трёх, в стене чернела низкая арка. Я схватил свою жертву за воротник и потащил — слишком резко, ткань затрещала, и пришлось перехватывать тело под мышки. Мешался нож, который я по-прежнему сжимал в руке — пришлось тратить ещё несколько секунд на то, чтобы вытереть его о куртку покойника а потом дрожащими руками, со второй или третьей попытки запихнуть в засунутые за пояс ножны.

Подворотня — на самом деле короткий, шагов в десять, длинный, тоннель с кирпичными стенами и полукруглым сводом. Здесь было темно, под ногами что-то хрустело; возле одной из стен громоздился полуразвалившийся штабель из разбитых ящиков, бочонков и поломанных корзин. Я подтащил труп к ним и, совсем было собрался завалить его всем этим хламом, как вдруг мне пришла в голову мысль: недурно было бы обыскать тело. Дело, конечно, грязное — но с другой стороны, я же его не ограбил, а на теле вполне может найтись кто-то, способное пролить свет на личность убитого.

Я перевернул труп на спину. Молодой человека, лет двадцати, не более; лицо породистое, узкое искажено предсмертным ужасом, из-под плаща выглядывает тёмно-синий стоячий воротник со знакомой серебряной эмблемой в виде парусного кораблика. Обуреваемый скверными предчувствиями, я расстегнул удерживающую полы пряжку — так и есть, мундир Морского лицея. Впрочем, чему тут удивляться — Дзирта упоминала, что несколько её друзей-гардемаринов тоже замешаны в заговоре. В любом случае, ничего хорошего это мне не обещает. Убить гардемарина, даже и защищая собственную жизнь самообороне — далеко не то же самое, что прирезать в переулке грабителя, и разбираться с этим будут всерьёз. Да и факт самообороны ещё надо доказать — а как это сделать без свидетелей? Заговорщики наверняка имеют связи и в зурбаганской полиции, и если я туда попаду — наверняка до меня доберутся. А значит — чёрт с ним, с содержимым карманов, ноги надо уносить, и как можно скорее!

Верно всё же говорят: первое побуждение самое верное. Но вместо того, чтобы последовать ему, я решил наскоро обшарить мертвеца и, видимо, сделал это недостаточно осторожно — из раны струёй выплеснулась на меня чёрная венозная кровь. Я отшатнулся, меня вывернуло прямо на мертвеца. В глазах поплыли кровавые и черные круги, я понял, что ещё чуть-чуть — и банально свалюсь в обморок.

Но — не бросать же начатое? Дрожащими пальцами я закончил обыск — карманы оказались пусты. Тогда я подобрал стилет — элегантную серебряную рукоять украшала чеканная надпись, неразличимая в полумраке подворотни. Быть может, имя владельца? Я поискал глазами трость, из которого был извлечён клинок — и обнаружил его в нескольких шагах от тела.

Я встал, огляделся — никого. Осторожно выглянул из подворотни — переулок пока пуст, но из-за ближайшего угла уже доносится шум просыпающегося города. Серенький рассвет уже рассеял утренний сумрак, и первый же заглянувший сюда прохожий обнаружит меня — над остывающим трупом, залитого кровью, заляпанного блевотиной. Бежать, бежать, сию же секунду…

Но — как показаться в таком виде на улицах? Я огляделся по сторонам — и обнаружил под сливным жёлобом бочонок. На моё счастье недавно в Зурбагане пошёл дождь, и бочонок был наполовину полон. Я торопливо, через голову, стащил куртку и сорочку — оба предмета одежды были располосованы на боку и пропитаны кровью. Я ощупал место, куда пришёлся удра, и зашипел от боли. На рёбрах обнаружилась длинная, но по счастью, неглубокая рана, клинок только рассёк кожу, вызвав кровотечение. Можно, прикинул я, перевязать рану — скажем, оторванной от сорочки полосой ткани — но некогда, некогда! Вот доберусь до «Квадранта», и займусь этой царапиной, а пока — надо делать ноги, господин ученик Лоцмана!

Сорочку я скомкал и швырнул на труп и несколько минут отмывал с куртки следы рвоты и крови — моей и убитого мной гардемарина. Результат оказался не слишком убедительным — далеко я в таком виде не уйду, а ведь придётся ещё и пересекать Улицу Полнолуния, где в этот час уже полно народа. До первого полицейского, к гадалке не ходи!.. Я отшвырнул куртку — при этом из кармана выпало что-то округлое, блестящее, и с металлическим дребезгом покатилось по булыжникам — фляжка, прощальный подарок Тави! Я сунул её в карман, подобрал трость, защёлкнул в неё стилет. Улика, конечно, но придётся прихватить его с собой — иных способов выяснить, кого же я всё-таки убил, нет. Я привалил труп ящиками, спрятал куртку вместе с рубашкой под бочонок — и, запахнувшись в снятый с мертвеца плащ, торопливо покинул место преступления.

Надпись прочесть не удалось. Язык, на котором она была сделана, оказался мне незнаком — ни одной знакомой буквы, какие-то крючки, напоминающие то ли арабский, то ли иврит. Может, Валуэр сумеет разобрать? Увы, ни он, ни Врунгель с Валдисом ещё не вернулись на — видимо, экскурсия по злачным местам Зурбагана затянулась, и я примерно догадывался, где следует их искать.

Время, однако, поджимало. Валуэр собирался оставить Зурбаган в полдень, минута в минуту (он, как и прочие его коллеги, был уверен, что подобный выбор времени облегчает прохождение Фарватеров) а рында на полуюте уже отбила два удара подряд, что соответствует пяти утра по «сухопутному» счёту. Нужно было срочно принимать меры, и я их принял: отправил боцмана «Квадранта» в «Белый дельфин» (а куда ещё, скажите на милость?), велев прихватить с собой парочку матросов покрепче. Могут пригодиться, объяснил я — если не выручать загулявшую троицу из какой-нибудь потасовки, то уж наверняка — волочь на себе до самой пристани. Боцман понимающе ухмыльнулся, гаркнул «бусделано, господин!» и выкатился из каюты. Я поднялся за ним следом; не прошло и трёх минут, как шлюпка отвалила от борта и резво побежала к пирсу.

Я проводил её взглядом и извлёк из кармана подарок Тави. Клинок попал точно в центр и прочертил и в олове глубокий шрам. Я прикинул силу удара и присвистнул — не окажись фляжки на пути стилета, незадачливый гардемарин убийца насадил бы меня на него, как жужелицу на булавку энтомолога. А так — сам получил нож в бок — что если подумать, толко справедливо. Как там у Экклезиаста — «кто копает яму, тот упадет в нее, и кто разрушает ограду, того ужалит змей…»

За спиной моей скрипнули под подошвами доски палубы. Пётр опёрся на леер и покосился на фляжку в моей руке.

— Бухаешь с утра пораньше? — осведомился он. — Или, как с вечера начал, так и не можешь остановиться?

— И в мыслях не было. — ответил я. — Хотя — мысль верная. Будешь?

— Не… — он решительно потряс головой. — Говорю же, в завязке, даже не начинай!

Ну, дело твоё. Я снял с горлышка серебряный колпачок-стопку, отвинтил крышку — и единым духом опорожнил сосуд. Обжигающая жидкость огненное каплей прокатилась по пищеводу и упала в желудок.

— Ух-х-х! — Я выдохнул. — А ведь и правда, хорош коньячок!

— Алкаш. — презрительно прокомментировал мой собеседник. — Алкаш и варвар. Такой коньяк — и залпом, из как водку палёную самогонку?

— Да мне сейчас без разницы — что коньяк, что самогонка, что чистый спирт… — огрызнулся я. — Человека зарезать — это, знаешь ли, не шутка, до сих пор трясёт…

И, не дожидаясь вопросов, в двух словах изложил недавние события.

— Н-да… — Пётр понюхал горлышко фляги, опрокинул её в рот — из сосуда вытекло несколько капель. По такому случаю, конечно, нужно… Пошли, что ли, в каюту, у меня кажется, ещё остался ром, полбутылки. Выпьем, кинжал этот покажешь, который в трости… Заодно — повторишь ещё раз, как как всё случилось. И чтобы с подробностями, пока в памяти свежо, а то ведь забудешь потом, склеротик!

Я вздохнул. Заново вспоминать случившееся не хотелось совершенно — но Пётр, конечно, прав, какая-нибудь важная деталь запросто может вылететь из головы.

— Про склеротика — кто бы говорил… Только уговор: пить будем исключительно в меру и под закусь. Этих троих наверняка доставят с берега ужратыми в хлам — а тут ещё мы с тобой лыка не вяжем! Кто суда-то поведёт на Фарватеры, подумал?

— Здесь написано: «Гардемарину Альфреду Ринглю от товарищей по морскому Лицею.» Язык не зурбаганский, это ты верно подметил.

Валуэр, Врунгель и Валдис вернулись только к половине восьмого утра — вернее сказать, были доставлены на «Квадрант» из «Белого Дельфина», где ожидаемо завершился из тур по питейным заведениям города. Там и отыскали их мои посланцы — все трое были изрядно потрёпаны, со свежими ссадинами и кровоподтёками на физиономиях и в кровь сбитыми кулаками. Из них только Лоцман держался на ногах и сохранял способность связно рассуждать — чем я и не преминул воспользоваться, предъявив ему для опознания свои трофеи.

— Вот тут, ниже, ещё часть надписи: «Победителю турнира по фехтованию»…- добавил он. — Приметная штучка, и не дешёвая.

Я повертел изящную вещицу в руках. Половина надписи, прочитанной Валуэром, украшала рукоятку, остальное же, змеилось по шафту трости, служившему одновременно ножнами.

— Чемпион по фехтованию? Тогда понятно, где он научился так ловко орудовать клинком… Непонятно только — почему гардемарины-зурбаганцы пишут на чужом языке? И не просто пишут, а гравируют дарственные надписи!

— Откуда мне знать? — Лоцман пожал плечами. — И потом, с чего ты взял что они зурбаганцы? В Морском лицее поступает множество народу с Внешних Миров — может, этот тип или дарители как раз из них? Поинтересуйся у Дзирты, она-то с ним наверняка знакома…

Я едва удержался, чтобы не хлопнуть себя по лбу — ну надо же быть таким ослом!

— Альфред, ну конечно! Я только фамилии не знал, потому и не сообразил.

Валуэр кивнул.

— Да, тот самый пустоголовый юнец, который втянул Дзирту в заговор.

Я усмехнулся — признаюсь, не без злорадства.

— Выходит, мы с ним встретились уже в третий раз? — усмехнулся я. — Что ж, бог, как известно, троицу любит. Вот Альфред, наконец, и нарвался — и не могу сказать, что мне не его хоть чуточку жаль.

— Как и мне. — буркнул Валуэр. — Скверный был тип и болван к тому же — нашёл, опляк, с кем связываться…

Эти слова прозвучали эпитафией по безвестно покинувшему мир живых Альфреду, гардемарину, мастеру фехтования и заговорщику, имевшему неосторожность связаться не с теми людьми.

— Будем считать, получил по заслугам… — сказал я. — Как посоветуете, мастер Валу — сообщать Дзирте о его смерти, или не стоит? Всё же, они были близки, как я понимаю.

— Это уж тебе самому решать. — отозвался Лоцман. — Как по мне — выбросить эту штуку — он указал на трость, — за борт и забудь, как о страшном сне. Незачем тревожить девчонку — она только-только успокоилась, начала приживаться в колонии — а тут такое! Как бы умом не тронулась…

Я покачал головой.

— Насчёт Дзирты — пожалуй, соглашусь, незачем. А трость Сохраню, пожалуй. История-то далеко ещё не закончена, мало ли, как дело обернётся? А вдруг потребуются доказательства участия Альфреда в заговоре? Трость — конечно слабенькая улика, но других нас нет… пока, во всяком случае.

Валуэр мой намёк проигнорировал. Да я особо и не ждал, что расследование даст результаты так скоро.

— Ну, поступай, как знаешь. А сейчас — надо готовиться к выходу в море. Врунгель и его механик, слегка…ка бы это сказать… не в форме, так что придётся тебе поработать за двоих — и Лоцманом и за штурвалом «Клевера» постоять. Справишься, что ли?

ане.

IV

— И давно так льёт? — Валуэр глянул в окно, стекла которого сплошь были затянуты водяной плёнкой. Дождевые капли барабанили по стеклу, по жестяному подоконнику, отстукивая унылый ритм, от которого рано или поздно начинало неудержимо клонить в сон. Если, разумеется, не было других занятий, поинтереснее.

— Да уж с неделю. — отозвался Казаков. — Как мы пришли из Зурбагана и отправили вас обратным рейсом на «Клевере» — так и зарядило. Словно октябрь, а никакой не май…

Погода, и правда, не радовала. Онежское небо который день было затянуто беспросветной дождевой хмарью; суда кисли на бочках в заливчике — особенно жалко выглядел «Ланифер», с которого сняли рангоут и такелаж и затянули с носа до кормы огромным брезентом. Использовать яхту каким-нибудь разумным способом не представлялось возможным, поскольку после поспешного бегства из Зурбагана и судно, и Дзирта, которая увела его из-под самого носа вооружённых заговорщиков, числились пропавшими без вести. О возвращении назад не могло быть и речи: даже если «Ланифер» появится в зурбаганской гавани без «угонщицы» на борту, это сразу привлечёт внимание и к самой яхте, и к её экипажу — и отнюдь не только со стороны заговорщиков.

Формально яхта принадлежала не Дзирте, а компании представителей зурбаганской золотой молодёжи, собиравшейся принять на ней участие в грядущей Регате Пяти Фарватеров. Но это ничего не значило, во всяком случае, там, где она находится сейчас. Если секунду представить, что кто-то из совладельцев яхты исхитрится добраться до Земли и предъявит права на свою собственность — вряд ли отыщется суд, который приял бы подобные претензии к рассмотрению. Ходить же на «Ланифере» даже по Онежскому озеру было бы слишком рискованно — судовых документов на яхту не имеется, и первых же инспектор с полным основанием арестовал бы эту не вполне законную, но весьма дорогостоящую собственность, причём без малейшего шанса когда-нибудь получить её обратно.

Решение предложил Врунгель, которому запали в голову слова Валуэра о новом судне, способном совершать коммерческие рейсы по Фарватерам. Конечно, «Ланифер», построенный как гоночное и прогулочное судно яхта, для этого не годился — однако парусная красавица, построенная драгоценных сортов дерева, с антикварными предметами снабжения и дельными вещами из бронзы и парусами из лучшей хлопчатобумажной парусины, тянула не на один десяток миллионов евро. Врунгель, тщательно изучивший вопрос, привёл даже приблизительную стоимость в гинеях — особенной, статусной валюте, используемой по большей части на аукционах, где продавали чистопородных лошадей, драгоценности, принадлежавшие королевским домам Европы… и таких вот классических красавиц, словно вышедших из викторианской эпохи.

Казаков, услыхал об этой затее, не удержался от язвительного комментария, сравнив шкипера с персонажами известной повести Владимира Кунина[1] — те тоже отправились в эмиграцию в Израиль по морю на антикварной яхте, намереваясь дорого продать её за рубежом. Увы, сейчас проделать что-то подобное затруднительно — мешали санкции, да документов, без которых о законной сделке за рубежом нечего и мечтать, не было. Тем не менее, покупателя на яхту можно найти и здесь, в России — и Врунгель брался это сделать, если будет на то согласие нынешней и.о. судовладелицы. Вырученные деньги предлагалось потратить на то самое судно его мечты, которым он собирался владеть на пару с Дзиртой — и вместе совершать рейсы по Фарватерам. Всё лучше, чем киснуть на Бесовом Носу или в колонии Острова Скелета — в конце концов, Дзирта отличный моряк, и почему бы ей не занять место его, Врунгеля, старшего помощника?

Дзирта поначалу возмутилась, но потом обещала подумать. Раздумье это тянулось уже третью неделю, и вот, на днях, наметился некоторый сдвиг — Врунгель вместе с девушкой ушёл на «Клевере» в Петрозаводск, чтобы ознакомиться с проектом нового судна. Его по просьбе шкипера как раз закончил его добрый знакомый, инженер-конструктор судостроительного предприятия, специализирующегося на постройке рыболовных и малых морских судов. Проект заинтересовал его именно своей необычностью: трёхмачтовая бермудская шхуна со смешанной паровой установкой: основным паровым двигателем и вспомогательным, дизельным. Водоизмещение — почти шестьсот тонн; конструкция композитная, со стальным набором и деревянной обшивкой, вместительные трюмы и высокая степень механизации, позволяющая обойтись сравнительно малочисленной командой. По совету Валуэра в конструкции предусматривались даже подкрепления для орудий — кто знает, в какой мир занесёт шхуну перипетии путешествий по Фарватерам?

Пушки, как и паровую машину, предполагалось заказать вЗурбагане и доставить на Землю на борту «Клевера», а когда Врунгель примет своё новое судно, старичок-буксир достанется механику Валдису. Шкипер обещал раздобыть ему документы, позволяющие водить суда по внутренним акваториям; что до лицензии Капитана Фарватеров, то этим собирался заняться Валуэр. Таким образом, флот, обслуживающий колонию в Мире Трёх Лун вырастал до четырёх единиц, что позволяло с оптимизмом глядеть в будущее.

Но сегодня мы собрались отнюдь не для того, чтобы обсуждать перспективы колонии, пусть и самые радужные. Тема была другая, далеко не духоподъёмная — что делать с Источником? Оставить на Бесовом Носу нельзя, это ясно — в конце концов, есть и другие ведущие на Землю Фарватеры, и где гарантия, что наши недруги рано или поздно ими не воспользуются. А воспользовавшись — не найдут здесь помощников, готовых работать за золото, которых у заговорщиков хватает? Конечно, быстро такие дела не делаются, пока драгоценный артефакт в безопасности — но долго ли это продлится? Вот мы и сидели который уже час в домике маячного мастера, мусоля эту проблему и так, и эдак. А Тиррей на пару с Корой несли вахту снаружи — сказанное здесь никак не предназначалось для чужих ушей.

— И вы всё это время скрывали от меня Источник? Да чем вы оба думали, хотел бы я знать?..

— Головой. — ответил я. — Исключительно головой, мастер Валу, а никак не задницей. И если вы вспомните, сколько всего непонятного и даже подозрительного было накручено вокруг этой истории, то не будете так удивляться.

— Это вы о выдумке этой негодницы Дзирты, будто бы я вытащил вас с Земли ради каких-то своих целей? — Валуэр скривился, будто надкусил лимон. — Ладно, признаюсь, в чём-то она тогда была права. Я действительно не стал посвящать вас в детали своего замысла — рано было, да и не поняли бы вы ничего…

На этот раз была моя очередь кривить физиономию.

— А можно без загадок? Устал, знаете ли, от намёков и прочих ребусов.

— Помните письмо, которое вы отдали мне на расшифровку? В нём как раз и говорится о поисках Источника, вот только происходило это больше ста лет назад. Искал его один очень известный тогда Лоцман вместе со своим другом, капитаном Фарватеров. С чего, почему они взялись за поиски — отдельная тема, когда-нибудь вы всё узнаете. А пока достаточно того, что они сумели найти артефакт — и найдя его, разделились. Капитан отправился в недавно открытый им мир, где он собирался спрятать Источник; Лоцман же посетил Землю и доставил оттуда того, кто мог бы проверить находку на подлинность.

— То есть, Александра Грина? А почему именно его?

— Понятия не имею. — Валуэр пожал плечами. — Скажу только, что я поступил точно так же, когда похитил вас, Серж, и привёз в Зурбаган.

— И тоже собирались проверить Источник на подлинность?

Он кивнул.

— Я так и понял. А второй, который капитан — он ведь отправился в Мир Трёх Лун?

— Верно.

— И это было больше ста лет назад?

Снова кивок, на этот раз сопровождающийся недоумённым взглядом.

— Но вы же, помнится, говорили, что запись о тамошнем Маяке была внесена в Реестр около пятидесяти лет назад?

Валуэр вздохнул.

— Та запись была фальшивой. — признался он.- И сделал её не капитан, а Лоцман — видимо, чтобы запутать тех, кто захочет разобраться в этой истории. Ещё известно вот что: Лоцман вернулся из Мира Трёх Лун не один — был тот самый землянин, Александр Грин. Куда делся капитан — я не знал. Но решил, что Источник, который они собирались спрятать, оказался фальшивкой, подделкой, наподобие того, что хранится в известной вам, Серж, коллекции.

Казаков, до этого момента, не принимавший участия в беседе, поднял руку.

— Дайте догадаюсь: на самом деле вы ничего не расшифровывали, а прочли этот дневник раньше?

Мы оба изумлённо уставились на него. Лицо Петра приобрело торжествующе выражение.

Ну-ну, мастер Валу, к чему отрицать очевидное? Хотите, расскажу, как пришёл к этому выводу?

— Не стоит терять времени… — Валуэр вжал голову в плечи –впервые я видел своего наставника таким… огорошенным. — Действительно, нет смысла отрицать: найденные вами бумаги — всего лишь копия дневника, оригинал же хранится в надёжном тайнике в моём зурбаганском доме.

— Ирония судьбы, иначе и не скажешь… — я не стал скрывать ехидной ухмылки. — Мы скрыли от вас свою находку, вы же в свою очередь, морочили нам голову с письмом. Осталось выяснить, откуда об Источнике узнали заговорщики!

— Это и есть самое загадочное, Серж. — судя по тому, как старательно Валуэр прятал глаза, смутился он изрядно. — А заодно: почему Дзирта отправила вас именно в Мир Трёх Лун, и никуда больше? Ведь не случись этого — ничего бы и не было?

— Об этом, мастер Валу, лучше спросить у мессира Дваркеля. Это ведь он дал нам астролябию, причём с уже зафиксированными настройками!

Лоцман охнул

— И это вы тоже от меня скрыли?

— А вы бы как поступили на нашем месте?

В домике повисла напряжённая тишина. Лоцман, насупив брови, уставился в пол; я, наоборот, поднял глаза к потолку и делал вид, что изучаю трещины в побелке. Пётр же откровенно наслаждался ситуацией.

— Выходит, мы квиты, мастер Валу. — нарушил я затянувшуюся паузу. — осталась самая малость: решить что всё-таки делать с Источником, раз уж он оказался самым, что ни на есть подлинным?

— Единственный способ — это сымитировать уничтожение Источника. — заявил Пётр. — пусть думают, что главный приз ускользнул от них навсегда.

— Тогда уж проще на самом деле разделаться с этой штуковиной. В Петрозаводске есть механический завод — сунуть под гидравлический пресс и тю-тю!

Валуэр посмотрел на меня с недоверием.

— Как вы можете, Серж, предлагать что-то подобное? Источник — великая ценность, его надо сохранить…

— … любой ценой. — закончил я. — Нет уж, извините, на любую я не согласен. Жить хочу, привык… и другие тоже хотят, включая и вас, мистер Валу. В Зурбагане уже есть один Источник — и довольно; а мы жили без этой штуки раньше, проживём и теперь. Так что я за предложение Петра — убедить наших визави в том, что гоняться больше не за чем. Глядишь, и составят нас в покое…

— Да я не против… — Валуэр пожал плечами. — Только — как это сделать, чтобы получилось достаточно убедительно?

Пётр ухмыльнулся.

— Да проще простого! Спереть у того коллекционера… как его бишь, запамятовал?..

— Мастер Гивс. — подсказал Лоцман.

— Спереть из коллекции этого Гивса копию Источника и засунуть его под тот самый гидравлический пресс — причём на глазах полномочных представителей заговорщиков.

Валуэр вздёрнул брови — такого предложения он явно не ждал.

— И как вы себе это представляете!

— Опять же — проще простого. — сказал уже я. Они ведь уверены, что загнали нас в угол, вынудив бежать из Зурбагана и скрываться, верно? Передадим сообщение, что просим переговоров, и даже готовы отдадим Источник — в обмен на то, чтобы нас оставили в покое.

— И денег попросить, побольше! — добавил Пётр. — А то ведь не поверят, сволочи…

— Во-во. А когда их главный явится на Землю — сопроводить прямиком к прессу. Пусть полюбуется, как эта хреновина превратится в металлический блин!

— Не хочу быть невежливым, друзья, но большего вздора мне слышать не приходилось! Любому, имеющему хоть отдалённое представление о том, что такое Источник очевидно: он, подобно кувшину со сказочным джинном,скрывает в себе огромную силу — и кто знает, что будет, если нарушить этот сосуд?

— То-то ж и оно, что никто не знает! — обрадовался Казаков. — Может, ничего и не случится — растает этот ваш джинн, или что там внутри, словно туман, никто и не заметит? Спросить-то не у кого!

— Во-первых, спросить есть у кого. — Валуэр перешёл на тон учителя, объясняющего прописные истины нерадивому школяру. — Тот же Дваркель из Переулка Пересмешника знает об Источнике больше чем все остальные, взятые вместе. И где у вас гарантия, что он не поделился своими знаниями с заговорщиками? Но главное даже не это: о том, что копия источника хранится в коллекции Гивса знают многие — и надо быть последним идиотом, чтобы не заподозрить обман! Навестят его, попросят — или потребуют, — эту самую копию предъявить, и сразу всё поймут.

— Точно… — я в досаде стукнул по столу кулаком. — Вот и Безант, зеркальщик, о ней знает… Вы правы, мастер Валу, этот вариант не годится.

— Ну, тогда не знаю… — физиономия Казакова выражала сразу все оттенки досады, обиды, огорчения. — Может, вы предложите другой вариант?

Валуэр кивнул.

— Не поверите — предложу. Только сразу предупреждаю: это будет опасно. Очень опасно. Опаснее всего, с чем вы оба могли столкнуться за всю свою жизнь… за исключением одного-единственного, сравнительно недавнего эпизода. Догадываетесь, какого именно?

— Н-да… Казаков покачал головой. — А я-то думал, что это мы с Серёгой конченые психи. Но до вас, мастер Валу, нам как до луны… в известной позе. Вот уж не думал, что вы додумаетесь до такого! Хотя — кому, как не Лоцману могла вообще прийти в голову такая идея?

Валуэр довольно ухмыльнулся — слова Петра явно ему польстили.

— Не буду спорить. Но и вам не стоит себя недооценивать, друг мой. То, что вы предложили касательно заговорщиков мы обязательно используем.

— Как именно — есть мысли? — осведомился я.

Лоцман задумался — впрочем, ненадолго.

— Может, подкинуть письмо кому-нибудь из предводителей заговора?

— Неубедительно. — я покачал головой. — И потом, как мы можем быть уверены, что письмо прочтено, и из него сделаны правильные выводы?

— Никак. — Валуэр — Но другого пути я не вижу. Может быть, вы, Серж?..

Я замялся.

— Есть одна мысль… Но для этого мне надо будет попасть в Зурбаган перед самым началом Регаты. Втайне, разумеется.

— Не вижу проблем. Я, как открыватель Фарватера к Бесову Носу, имею право участвовать в Регате. И чтобы, как положено, зарегистрироваться в числе участников гонки, надо будет привести «Квадрант» в Зурбаган хотя бы за сутки до старта — Суток вам хватит Серж?

— Вполне. — я кивнул. — Собственно, мне нужно сделать только один визит. В Переулок Пересмешника, к мессиру Дваркелю.

— Мог бы и догадаться — Валуэр ухмыльнулся. — Эта история началась с визита к нему — пусть у него и закончится, верно?

Я пожал плечами.

— Боюсь окончания ещё очень далеко. Но в целом — да, верно. Вот если…

— Стоп-стоп! — Пётр поднял указательный палец. — Что-то у вас не стыкуется, господа. Если я правильно понял, Серёга должен будет вести «Штральзунд» вслед за «Квадрантом» — когда вы, пройдя последний контрольный буй, уйдёте на Фарватер?

Ну да, так и есть. — подтвердил я. — тебе что-то не нравится?

— Да нет, всё, вроде в порядке. Только как ты это сделаешь, если будешь в это время на борту «Квадранта»? Из Зурбагана ты выйдешь с мастером Валу — а значит, и фарватеры вы будете проходить вместе!

— Очень просто, Питер. — ответил вместо меня Лоцман. — Мы появимся на Бесовом Мысу последними из участников Регаты. Вы заблаговременно подойдёте на «Штральзунде» к точке выхода с Фарватера — вам, как Маячному мастеру будет нетрудно её определить — и встречаете там «Квадрант». Серж переберётся на шхуну, ну а дальше — всё, как запланировано. Да, и возьмите с собой Тиррея — мальчишка отлично управляется с парусами, пригодится.

— Запланировано… — буркнул Пётр. — авантюра это, а не план. Причём — авантюра, попахивающая самоубийством. Неужели ничего другого нельзя было придумать?

— Вот ты и придумай. — предложил я. — А я пока пойду, приготовлю «Штральзунд». Баки залью, аккумулятор новый поставлю, движок погоняю для зарядки. Такелаж, опять же подтяну — который уж месяц стоит без дела, разболтался, небось…

— Отлично. — Валуэр встал, скрипнув стулом. — А я поговорю с командой «Квадранта». Во время Регаты мне понадобятся два добровольца, остальных лучше будет оставить в Зурбагане. Незачем рисковать попусту…

— Тогда решено. — Я тоже поднялся. — Когда уходим?

— До старта Регаты неделя. — прикинул Лоцман. — Пока вернётся из Петрозаводска «Клевер» — Михаила Христофоровича ведь тоже надо предупредить о нашей затее, верно? — да пока приведём в порядок «Клевер»… дней через пять, полагаю. Так что пока можете не торопиться, Серж — времени с избытком хватит и на такелаж и на замену аккумулятора. А сейчас не подниметесь ли со мной на «Квадрант»? Есть до вас одно дело, которое мне не хотелось бы откладывать.

[1] В. Кунин «Ай Гоу ту хайфа»

V

— И что же, вам нисколько не жаль «Квадрант»? — спросил я. Судно стояло на бочке, в двух кабельтовых от пристани и, выбравшись из шлюпки на пирс, я мог вдоволь любоваться её изящно изогнутым силуэтом, слегка откинутыми назад мачтами и острым «клиперским» форштевнем.

Валуэр вздохнул.

— Жаль, конечно, Серж, как же иначе? Больно это признавать, но своё он отплавал — поломка за поломкой, только и делаем, что возимся с ремонтом! Так что Регата Пяти Маяков в любом случае стала бы для «Квадранта» последним рейсом.

Я кивнул. Лоцман прав, разумеется — мне и самому пришлось повозиться с заменой треснувшего бимса и починкой ручной помпы, не успевавшей откачивать воду из прохудившегося трюма. А уж сколько раз приходилось латать обшивку, меняя растрескавшиеся, а то и вовсе прогнившие доски — и не сосчитать. И всё же — бригантина казалась мне живым, одушевлённым существом, добрым и ласковым к своим пассажирам. При мысли об уготованной ей участи мне стало не по себе — будто надо будет усыплять любимую безнадёжно больную собаку. Однажды в моей жизни случилось такое — и я долго потом ещё видел во сне, как она на прощание положила морду на мою руку и подняла глаза,всё понимающие и всё прощающие….

Я помотал головой, отгоняя наваждение. Что это, в самом деле, не о том сейчас нужно думать…

— В вашем мире, Серж, — продолжал Валуэр, — когда пускают корабли на слом, то говорят, что их режут на иголки. У нас же суда строят по большей части из дерева — и говорят, что их разбирают на дрова. Согласитесь, то, что мы уготовали старичку, всё же лучше, чем сгореть в кухонных печах и каминах! Погибнуть в Мальстрёме — можно ли придумать для корабля более почётный конец?

Я промолчал. Всякий раз, когда я заходила речь об этой части нашего плана, меня бросало в дрожь. Прав Казаков — чтобы предложить самим, своими руками загнать судно в вихревую стену, за которой неистовствует круговерть Мальстрёма, где нет ни времени, ни пространства, только закрученный в титаническую воронку хаос, — для этого мало быть просто безумцем. А уж рассчитывать выбраться из этой смертельной ловушки (никогда не забуду, несущийся в бешеных струях «Гель-Гью»!) целыми и невредимыми может только неисправимый оптимист.

— Ладно, отставить сантименты. — Валуэр поправил шляпу, которую он носил на берегу вместо привычной зюйдвестки. — давайте-ка поторопимся, Серж — уже стемнело, а до Переулка Пересмешника шагать не меньше получаса, если мы не собираемся, конечно, выбраться на центральные улицы. Насколько мне известно, мессир Дваркель не любит поздних гостей — не хотим же мы оказаться перед запертой дверью?

— Нас с Дзиртой он принял, хотя было уже за полночь. — припомнил я. — И в другой раз, когда я пришёл один — тоже. Пришлось, правда, объясняться с его экономкой…

— С вашего позволения, Серж, вы и сейчас пойдёте в одиночку. Не надо, чтобы старый сморчок видел нас сегодня вместе. А я пока зайду к Безанту — узнаю последние зурбаганские новости, заодно пусть проверит астролябию. Нам с вами предстоит десять раз подряд проходить через Фарватеры, так что такая предосторожность лишней не будет.

— По Маякам. — напомнил я. — Регата пойдёт по действующим Маякам, не так ли?

Валуэр покачал головой.

— Для нас с вами — нет, не так. Вернее, не совсем так. Девять из десяти Фарватеров мы пройдём, как и остальные участники, ориентируясь на свет Маяков. А вот на заключительном, самом опасном этапе, не обойтись без астролябии. Так что небольшая проверка лишней не будет, а заодно, попрошу мессира Безанта внести кое-какие изменения в настройки. Малейшая неточность, и мы с вами, Серж, а заодно и все наши спутники, канем вслед за «Квадрантом» в Мальстрём — а оттуда ещё никто не выбирался.

— Может, мы будем первыми? — ляпнул я — и поспешил поправиться, увидев, как негодующе взлетели брови Валуэра. — Шучу, простите… но вы ведь так и не объяснили, что задумали — ведь а Регата стартует уже завтра!

— Свербит что ли, подождать не можешь? — проворчал Лоцман. — Терпение, как известно, есть важнейшая добродетель всякого, пребывающего в ученичестве — а я, если ничего не напутал, до сих пор числюсь твоим наставником?

Отвечать я не стал — вопрос был явно риторическим.

— Не переживайте, Серж, это долго не продлится. — Валуэр, как всегда, говоря на русском языке, переходил с «вы» на «ты» без всякой системы. — Обещаю — после Регаты вы станете полноценным лоцманом!

— Спасибо, конечно… У меня ещё один вопрос: с «Квадрантом» ясно, ему прямая дорога в Мальстрём. — а вот с вами как быть? После исчезновения бригантины вы не сможете появляться в Зурбгане — если заговорщики вас увидят, то наверняка заподозрят что и источник мог уцелеть!

Валуэр понимающе сощурился.

— Волнуешься насчёт визита в Лоцманскую Гильдию?

Я пожал плечами — отрицать очевидное смысла не имело.

— Сходишь сам, передашь от меня письмо, там всё сделают. Я некоторое время поживу в колонии на Острове Скелета, отдохну заодно, переселенцев ваших морскому делу поучу. А дальше — придумается что-нибудь, не впервой. Может, мои друзья, которых я просил последить за заговорщиками, что-нибудь накопают — тогда мы с этими господами иначе поговорим!

Я дождался, когда за моим спутником захлопнется зеркальной мастерской, и только тогда пошёл по переулку вверх, с трудом удерживаясь от того, чтобы поскрести ногтями щёку — кожа под неумело наложенным гримом нестерпимо зудела и чесалась. Увы, обойтись без этого было невозможно. Даже если мы и не столкнёмся лицом к лицу с кем-то из заговорщиков, в Зурбагане полно людей, способных узнать и меня, и тем более, мастера Валу. Слухи здесь распространяются не хуже, чем в Москве с её Интернетом и мобильной связью, так что меры предосторожности лишними точно не будут.

Одной из них стал фитильщик Тиррей — мы заранее условились, что он от самой пристани пойдёт за нами, наблюдая за возможной слежкой. Мальчишка и сейчас на посту — следует на некотором отдалении, стараясь держаться в тени домов.

Я оглянулся — картуз на голове юного фитильщика был сбит на левое ухо. Отлично — значит, слежки не замечено… Я прошёл ещё половину квартала и остановился возле нужного мне дома.

После трёх ударов дверным молотком в виде кусающего себя за хвост дракона дверь распахнулась, и на пороге возникла экономка — та самая, с лошадиной физиономией, в неизменных чепце и переднике. И как это она добивается, подумал я, — как не зайди, эти аксессуары всегда накрахмаленые, белые, как свежевыпавший снег, и едва не хрустят при каждом её шаге?

Экономка смерила меня привычно-неодобрительным взглядом, но мариновать на крыльце не стала — посторонилась, пропуская в дом. Я чиниться не стал — взбежал по лестнице на второй этаж и толкнул дверь, ведущую в «пещеру Гингемы». Экономка поднялась следом и указала мне на правое из двух стоящих перед камином кресел. Мастер Дваркель, заявила она, появится с минуты на минуту, а пока — не хочет ли гость кофе со свежими, только что испечёнными булочками? Я отказался, и она вышла прочь — как мне показалось, с немалым облегчением. Я же устроился кресле поудобнее и принялся озираться.

В лаборатории со времён предыдущего моего визита ничего не изменилось — всё те же загадочные приборы на полках, разноцветные растворы, булькающие в колбах и, конечно, стопки фолиантов и инкунабул. Разве что, слой пыли на черепах и глобусах стал толще.

На пол спрыгнул большой чёрный кот — видимо, он сидел наверху, на потолочной балке, наблюдая за незваным гостем. Я сказал ему «Кис-кис-кис!» и протянул руку, чтобы почесать зверюгу между ушами. Кот отдёрнул голову, мявкнул, широко разевая пасть — и вдруг исчез, так же бесследно, как и возник. Я вспомнил рассуждения своего любимого Терри Прачетта о способности «настоящих котов» перемещаться между пространствами — любопытно, является ли питомец старого гнома «настоящим», и способен ли на такие штучки? По всему выходило, что способен — неудивительно, после стольких-то лет жизни в подобном окружении…

Размышления мои прервали шаркающие звуки, донёсшиеся с лестницы. Дверь со скрипом отворилась — и в лабораторию вошёл мессир Дваркель собственной персоной.

Я вскочил, обозначил лёгкий поклон, дождался, когда он займёт своё обычное место в кресле возле камина и поставит на столик дымящуюся кружку, от которой распространялись ароматы рома и корицы — и только тогда уселся снова. Разговор предстоял непростой.

— Вот так, прямо в лицо и выложил? — удивился Валуэр.

— А чего тянуть? Поначалу он стал рассыпаться в любезностях: мол, как он рад, что я решился, наконец, на откровенный разговор, и сколько у него для меня интересного. Но я слушать не стал — заявил, что знаю об его участии в заговоре, никаких иллюзий на сей счёт не питаю и откровенничать не собираюсь. А к нему пришёл, чтобы договориться.

Валуэр удивлённо хмыкнул.

— И что же Дваркель?

К моему удивлению, он и не подумал что-то отрицать. Заявил, что именно этого ожидал — и готов обсудить условия возвращения Источника. Я ответил, что обсуждать ничего не намерен, а намерен выставить заговорщикам ультиматум: либо они оставляют нас — меня и моих друзей, включая и вас, мастер Валу — в покое, либо мы уничтожаем Источник.

— Что он на сейчас на Земле — сказал?

— Конечно, как и договаривались.

Валуэр оглянулся. Мы шагали вниз по переулку, ведущему к пристани. После беседы со старым гномом прошло не больше получаса; Зурбаган постепенно засыпал, прохожих на улицах почти не было, и любой соглядатай — если бы он увязался за нами от Переулка Пересмешника — был бы, как на ладони.

— Хорошо, что сказал. Он поверил?

— Да. И, кажется, испугался — во всяком случае, руки у него тряслись отчётливо, он даже питьё своё разлил…

— Ну, ещё бы! — Валуэр ухмыльнулся. — По правилам Регаты Фарватеры, задействованные в гонке, перекрываются за десять часов до старта. Сейчас… — он извлёк из жилетного кармашка большой, похожий на луковицу, хронометр на цепочке. — … сейчас до старта осталось всего шесть часов, так что добраться до Бесова Носа заговорщики уже не смогут. Как и помешать нам выбросить Источник за борт прямо на Фарватере. Ты ведь именно это ему пообещал?

— Как и договаривались. Я потребовал, чтобы заговорщики, поклялись, что не будут больше покушаться на нашу жизнь и свободу — и только тогда они получат Источник. Это, сказал я, произойдёт сразу после завершения Регаты; если же клятва будет нарушена, Зурбаган узнает о том, что эти люди затевают что-то недоброе — и готовы ради своих целей разрушить Маячный Мир.

— Н-да… — Валуэр покачал головой. — Гарантии, прямо скажем, хилые. В другое время я бы не стал им доверять — но мы-то не собираемся возвращать источник, так что, пожалуй, сойдёт и так.

— Вот именно. Я ещё добавил, что источник будет доставлен в Зурбаган на «Квадранте» и любая попытка перехватить нас, или даже напасть приведёт к тому, что он отправится за борт — неважно, на Фарватере, или в одном из Внешних Миров, через которые проходит маршрут гонки. После чего наши друзья в Зурбагане предадут подробности заговора огласке, и то, что после этого начнётся будет исключительно на их совести.

Улица, по которой мы шли, сделал поворот; свернув вместе с ним, мы увидели в конце короткого переулка лес мачт.

— Вот мы и пришли. — Валуэр стащил шляпу, рукавом утёр пот со лба и оглянулся. — Где там Тиррей, что-то я его не вижу?

— Остался возле дома Дваркеля. Я подумал, что старый гном, стоит мне уйти, кинется предупреждать других заговорщиков — и начнёт, конечно, с самых главных. Ну, может не сам кинется, пошлёт кого-нибудь, но ведь это не так важно?

— Толково. И Тиррей должен будет проследить, куда отправятся его посланцы?

— Он сам и его приятели-фитильщики. Он заранее с ними договорился о помощи — ну а я подкинул десяток-другой золотых монет. Чтобы, значит, старались…

Правильное решение. — кивнул Валуэр. — Глядишь, и узнаем о заговорщиках побольше — они ведь ещё не все нам известны, а это никуда не годится. Чует моё сердце, они и после трюка с Источником не оставят нас в покое!

— … Таким образом, «Квадрант» не выйдет из «Фарватера» и его, разумеется, сочтут погибшим. Я же вместе с командой переберусь на борт «Штральзунда» — как Дзирта когда-по перепрыгнула к вам с обречённого «Гель-Гью». Но тут есть один нюанс: следовать прежним курсом, ориентируясь на Истинный Маяк, нам нельзя.

Мы сидели в капитанской каюте на «Квадранте», за столом, заваленным картами Внешних Миров — тех, что предстояло посетить во время Регаты.

— Ясное дело, нельзя. — согласился я. — Если мы появимся в Зурбагане вместо пропавшего «Квадранта», вся затея псу под хвост!

— Вот именно… — Валуэр встал, прошёлся туда-сюда по каюте. — Заговорщики сразу поймут, что Источник на вашей шхуне, или, как вариант, остался на Земле.

А на самом деле — он будет на «Штральзунде»?

Именно. — кивнул Лоцман. — И надо как можно скорее переправить его в Мир Трёх Лун — там-то никому не придёт в голову его искать…

— Снаряд в одну воронку дважды не попадает? — понимающе усмехнулся я. — А вот у нас, случалось, попадал… и дважды, и даже трижды. Вот, к примеру, на Западном фронте, во время Первой Мировой…

— Можно не отвлекаться? — Валуэр посмотрел на меня с неодобрением, и я — в который уже раз! — почувствовал себя проштрафившимся школяром. — Так вот, чтобы этого не случилось, нам с вами, Серж, придётся проделать весьма рискованный манёвр.

Я едва сдержал ругательство. Опять двадцать пять — сколько можно говорить загадками? Или старый Лоцман до сих пор мне не доверяет? Странно, конечно, после стольких-то откровений — хотя, с другой стороны, в чужую душу не залезешь…

— Это я уже слышал мастер Валу, и не раз. Самый опасный из всех, и всё такое… Старт совсем скоро, не пора ли объяснить, что вы задумали?

Валуэр щёлкнул крышкой карманного хронометра.

— До начала регистрации участников Регаты ещё три с половиной часа. А сейчас не пройдёте ли в мою каюту? ли со мной на «Квадрант»? Есть до вас одно дело, которое мне не хотелось бы откладывать.

— Завещание? — я повертел в руках большой пакет, запечатанный пятью сургучными печатями — одна в центре, пять по углам. — Это ещё зачем, мастер Валу?

— На всякий случай. — он улыбнулся, какой-то беспомощной улыбкой. — Предчувствие у меня какое-то… недоброе. Вздор, наверное, но пусть уж полежит у тебя. Родственников у меня нет, друзьям моё наследство ни к чему, да и сколько тех друзей? Так что тебе, как моему ученику, достанется всё, включая счёт в банке Лоцманской Гильдии и дом в Зурбагане.

— Это тот, где тайник с дневником?

— Он самый. Да я тебе его и так покажу, когда вернёмся, там много ещё чего интересного. А пока — пообещай, что выполнишь одну мою просьбу. Я не стал её включать в текст завещания, но ты парень порядочный, не обманешь старика?

— Разумеется, мастер Валу, Всё, что скажете!

Я изо всех сил старался, чтобы голос мой звучал как можно убедительнее. Не то, чобы я не воспринимал сказанное всерьёз, но… какое ещё завещание: Мастер Валу — вот он, живой и здоровый, а что касается намеченной эскапады на Фарватере — там мы оба рискуем в равной степени, и накрыться можем тоже вдвоем…

— Собственно, дело пустяковое. — продолжил Лоцман. договорился с мастером Гивсом — ты должен его помнить, он ставил на «Штральзунд» паровую машину и картечницу — чтобы он заложил на своей верфи новое судно, взамен «Квадранта», и даже аванс внёс. Так вот, проследи, чтобы всё было сделано честь по чести, и заплати, сколько там осталось. Денег на моём счету достаточно — хватит с лихвой, ещё и тебе останется. Договорились?

— Разумеется, мастер Валу, как скажете… — я повторял эту фразу, словно попугай не вдумываясь в её смысл — меня корёжило от желания как можно скорее закончить этот разговор. — Только ни к чему это, вы сами и заплатите, и примете новый корабль, и вдоволь ещё на нём походите!

— Твоими бы устами… — он вздохнул. — Да, в конверте ещё письмо для Гильдии — на тот случай, если я сам не смогу с тобой

пойти. Отнесёшь, заполнишь все бумаги — и станешь, как я и обещал, полноправным Лоцманом!

VI

С погодой им повезло — за два дня до начала Регаты со стороны Белого моря пришёл циклон. Небо затянуло низкими, свинцовыми тучами, то и дело проливавшимися дождями; по озеру гуляли шквалы, и руководители фестиваля настрого запретили туристам и реконструкторам выходить на открытую воду. Ялы, катамараны, ладьи и драккары кисли у берега, укрытые брезентами, их владельцы коротали время под навесами и в палатках. Самые смелые рассаживались вокруг костров и, укрывшись кусками полиэтиленовой плёнки, пытались петь под гитару. В общем, жизнь на Бесовом Носу замерла — и можно не сомневаться, что появление в дождевой дали, у самого горизонта, неопознанных парусов если и не останется незамеченным, то вряд ли вызовет особый ажиотаж. Казаков сутками торчал на маячной башне, внимательно следя через свои «особые» очки за оттенками луча, отбрасываемого маячным зеркалом. Время от времени он наводил бинокль на качающийся на паре мёртвых якорей старый рыбацкий баркас — его по просьбе Казакова приволок Врунгель. Посудина догнивала возле села Шальское, что в устье речушки Водла; шкипер зацепил баркас буксиром и оттащил к Бесову Носу, а потом вместе с механиком Валдисом ещё и помог сколотить на его палубе трёхметровую пирамиду из досок. Казаков раскрасил сооружение жёлтыми и чёрными горизонтальными полосами — вокруг получившегося в результате этих операций буя участники Регаты должны будут совершать поворот, прежде чем уйти на Фарватер, к финишу гонки.

Первая яхта появилась на второй день этого ожидания; отсветы, отбрасываемые Маяком, за час до этого окрасились в нежно-золотистый свет, будто к сиянию электрического фонаря прибавились лучи скрытого за сплошными свинцовыми тучами солнца. Казаков замер в ожидании, престав, кажется, даже дышать — и облегчённо выдохнул только когда низкая остроносая яхта с ярко-зелёным корпусом возникла словно из ниоткуда в стёклах его подзорной трубы. Возникла, набрала ход, подгоняемый порывами норд-веста и, описав широкую дугу вокруг поворотного буя, снова пропала. Казаков проводил её взглядом и взялся за исполнение прямых своих обязанностей: взглянул на часы и сделал соответствующую отметку в журнале.

Следующая яхта — на этот раз двухмачтовая с ярко-красным корпусом, несущая на двух сильно склоненных к носу мачтах два огромных треугольных паруса, формой напоминающих латинские — появилась через пятнадцать минут, лихо заложила поворот, чертя планширем по воде и, как и её предшественница, бесследно кануло в Фарватере. Третьей пришлось ждать больше трёх часов — ею оказалась посудина необычных обводов — короткая, с сильно задранными носом и кормой, с двуногой мачтой несущий единственный перепончатый, как у китайских и японских джонок, парус.

Дальше яхты пошли одна за одной. Казаков аккуратно фиксировал время прохождения и номер участника, дивился необычным конструкциям и парусному вооружению, жалея, что не обзавёлся фотоаппаратом с мощным телеобъективом — на такой дистанции от камеры в его стареньком «Самсунге» проку было немного.

На прохождение восьми из десяти участников Регаты потребовалось семнадцать часов. Последняя яхта ушла на Фарватер уже в сгущающихся сумерках. Ещё одна, прикинул Казаков, и надо будет идти на «Штральзунд», отчаливать и встречать «Квадрант» возле поворотного буя. Стрелки висящих на стене часов отмерили двадцать минут… двадцать пять… полчаса. Наконец отблески зеркальных пластин снова зазолотились — и спустя одиннадцать минут (он привычно засёк интервал) в полукилометре возник знакомый двухмачтовый силуэт.

— Уходим отсюда, прямо сейчас! — Сергей перепрыгнул с борта «Квадранта» на шхуну, ухватился за вантину, удерживая равновесие. «Штральзунд» от этого толчка качнулся ударившись планширем в висящие по борту бригантины кранцы. — Тиррей, к стакселю, Пётр, расшнуровывай грот! Не спи, и так уйму времени потеряли, пока тебя дожидались!

— Погоди… — Казаков сделал попытку остановить поток распоряжений. — Прошли семь яхт, вы восьмые, где ещё одна? Собирались же идти последними — или что-то изменилось?

— Всё идёт по плану! — ответил Сергей. Он спустился в кормовой кокпит, заглушил тарахтящий на холостом ходу дизель и принялся распускать узлы, крепящие бизань-фал.

— Не будет больше никого. «Нарвал» получил повреждения при прохождении третьего Маяка. Когда мы его обгоняли, там как раз ставили временную мачту взамен сломанной.

«Нарвалом» называлась одна из яхт-участниц Регаты — гафельный шлюп, выставленный командой военного флота Зурбагана. Казаков пожалел, что не успел сделать соответствующую запись в журнале — надо бы не забыть исправить эту оплошность. Всё же, документ, который надо будет сдавать судейской коллегии Регаты — или как там они называются…

— Ну что, готовы? — крикнул с «Квадранта» Валуэр. — Отдать швартовы!

Казаков поймал переброшенный с полубака бригантины канат с петлёй на конце; матрос на «Квадранте» упёрся в планширь шхуны отпорным крюком, налёг, между бортами возникла и стала шириться полоска озёрной воды. Одновременно на грот-мачте «Квадранта» с громким хлопком развернулось полотнище марселя, взвился и заполоскал стаксель. Бригантина увалилась под ветер — и пошла, к покачивающемуся в трёх сотнях метров баркасу-бую. Поравнялась с ним, лихо выполнила поворот оверштаг — даже с такого расстояния услышал, как хлопнул марсель — и стала набирать скорость, держа курс на Маяк.

— Чего ждём? — заорал с кормы Сергей. Он уже вздёрнул на бизань треугольный парус, намотал шкот на утку и обеими руками держался за румпель. — Грот поднимай — от «Квадранта» отрываться нельзя, потом, на Фарватере нипочём не догоним!

Казаков кивнул и один за другим распустил узлы, удерживающие примотанный к гику парус. Вдвоём с Тирреем они разобрали снасти.

— И-и-и — взяли!

Гафель дрогнул, пополз по мачте вверх.

— Ещё — взяли!

Огромное полотнище дёрнулось, развернулось под напором ветра и оглушительно захлопало.

— И-и-и — ещё! Взяли!

Пятка гафеля доползла по мачте до положенного места. Тиррей крикнул «Готово!» — по-русски, отметил Казаков, выучил всё-таки, — и тремя заученными движениями намотал гардель на утку. Казаков выбрал дирик-фал, следя, чтобы парус приобрёл нужную округлость, закрепил ходовой конец — всё, порядок!

Он вытащил из нагрудного кармана очки, нацепил на нос — и увидел прорезающий серенькое карельское небо луч Истинного Маяка. Шхуна набрала ход, обогнула баркас-буй и теперь шла точно на Маяк — в галфвинд с сильным креном, чертя планширем по озёрной волне. Всё, посторонние мысли прочь — теперь только брызги в лицо, жёсткий, царапающий ладони гика-шкот, и рёв ветра, что гонит «Штральзунд» и его команду вслед за 'Квадрантом. Вперёд, к Фарватеру, на свет Истинного Маяка… в неизвестность.

— … Ход наугад, лот вперехват,

Без солнца в небесах.

Из тьмы во тьму, по одному,

Как Беринг — на парусах!.. — ревел Казаков. Так оно и было: ни единый луч солнца не смог бы пробиться через вихревые стены, смыкающиеся вверху с вогнутым сводом, образованным жгутами стремительно несущихся туч. Лот, правда, был здесь ни к чему — и под ногами, и справа, и слева, и в верху, за зыбкими границами Фарватера царил первозданный хаос, бездна — и только мелькает впереди корма «Квадранта», прорвавшаяся через многие завесы из мрака, следуя за остальными участниками Регаты…

…Путь будет прост лишь при свете звезд

Для опытных пловцов:

С норда на вест, где Западный Крест,

И курс на Близнецов…

Он так и не выяснил, что имел в виду Киплинг под западным Крестом, но сейчас это не имело ровно никакого значения — ни его, ни Близнецов, ни другие созвездия земного неба не было отсюда видно. Да и опыта им едва-едва хватало — конечно, Серёга не впервые ведёт «Штральзунд» по Фарватеру, но куда ему до Валуэра, который считает такие переходы сотнями, если не тысячами. И, тем не менее — дистанция до «Квадранта» не сокращается и не растёт, и когда придёт время — можно надеяться, что старый друг сделает всё, как надо.

— … Свет этих вех ясен для всех,

А браконьерам вдвойне

В пору, когда секачи ведут

Стадо среди камней.

В небо торос, брызги до звезд,

Черных китов плеск,

Котик ревет — сумерки рвет,

Кроет ледовый треск…-

Впервые Сергей перепел эти стихи под гитару ещё в конце восьмидесятых, когда они с Казаковым ходили в парусные походы вместе с московскими последователями крапивинской «Каравеллы». Там пели совсем другие песни — но и Киплинга приняли «на ура». Правда, длиннейшую балладу о трёх котиколовах' мало кто запомнил до конца, Серёга исполнял её в одиночку а вот другие — скажем, «Пыль от шагающих сапог…», «Наше море кормили мы тысячи лет…» или стихи из «римского» цикла — подпевали охотно. Позже в честь одной из браконьерских шхун назвали беломорскую дорку — и вот сейчас Казаков, как в старые времена, стоял на палубе «Штральзунда», и надсаживая связки, старался перекрыть рёв ветра:

— … Мчитураган, и снежный буран

Воет русской пургой —

Георгий Святой с одной стороны

И Павел Святой — с другой! - донеслось из кормового кокпита. Сергей услышал и подхватил эти важные для них обоих строки, и даже фитильщик Тиррей пытался вторить — невпопад, стараясь угадать слова на чужом языке. И неважно, что не было тут русской пурги, да и расстояние до Командорских островов измерялось не милями — парсеками, счётом параллельных вселенных… Маяками?

— … Так в шквалах плывет охотничий флот

Вдали от берегов,

Где браконьеры из года в год

Идут на опасный лов…

А вот с опасностью здесь всё в порядке. Ещё несколько минут, может, четверть часа, и с кормы идущего впереди «Квадранта» взлетит зелёная ракета — на рации здесь, на Фарватерах, надежды нет, — и придёт время браться за то, ради чего и затеяна эта авантюра. «Штральзунд» и бригантина сблизятся, сошвартуются бортами — и, повинуясь поворотам рулей, пойдут на сближение с вихревой стеной И когда до неё останутся считанные метры…

Ш-ширх — в-виу!

Пронзительный свист прорвался сквозь завывания ветра. Сигнальная ракета взмыла вверх и канула в облачном своде тоннеля.

— Пора! — заорал Сергей, и налёг на румпель.

Ш-ширх — в-виу!

Ещё один комок зелёного пламени, взлетев с кормы бригантины, растаял в пелене, клубящейся над верхушками мачт. Казаков почувствовал ледяную струйку, сбегающую вдоль позвоночника — и вместо строф Киплинга зашептал неожиданно для себя «Отче наш», слова которой он давным-давно, во времена их общего с Серёгой увлечения средневековой историей, выучил на латыни.

Всё. Время вышло. Теперь — только молиться.

— Пошёл! — крикнул Валуэр. Матрос оттолкнулся изо всех сил и прыгнул, и в этот момент очередная волна поддала «Штральзунд» в корму. Шхуна мотнулась, ног, нога соскользнула с планширя; матрос взмахнул рукой в попытке вцепиться с вантину, промахнулся — и если бы не Казаков, поймавший его за рукав, канул бы в двухметровой щели между бортами. Ещё одна волна, ещё один толчок — вторая нога незадачливого прыгуна сорвалась с борта, и он повис на своём спасителе, исхитрившись другой рукой ухватиться за леер. Казаков с трудом удержал равновесие, но руки не выпустил; подскочивший боцман' вцепился бедняге в воротник и что было сил рванул на себя. Ткань затрещала, но воротник выдержал, и все трое повалились на палубу, изрыгая чёрную брань на русском и зурбаганском, и ещё каком-то неизвестном Казакову языках.

— Растяпа! — прокомментировал Валуэр и повернулся к другому матросу. — Теперь ты — и, смотри, за трос держись, когда будешь прыгать!

— Лучше вы, мастер Валу! — заспорил матрос. — Я потом, после!..

— А-атствавить трёп! — гневно проревел Валуэр. — А ну пошёл, салажня худая, или зубы жмут? Так я это вмиг поправлю!

Из пятерых членов команды «Квадранта» на «Штральзунд» перебрались уже трое. Один, неудачно приземлившись, потерял равновесие и приложился лбом об угол рубки — сейчас Тиррей рукавом, оторванным от оранжевой рубашки, перетягивал ему окровавленную голову.

Волны накатывали с кормы одна за одной с регулярностью метронома — вернее сказать, тарана, бьющего в ворота осаждённой крепости. Попытки накрепко сошвартовать суда закончились тем, что квадрантовский боцман едва не сломал руку, зажатую между бортами. В итоге попытки пришлось оставить; с «Штральзунда» на «Квадрант» перекинули трос, и теперь члены его команды по одному перепрыгивали на шхуну.

— Прыгайте, мастер Валу! — крикнул Сергей. Он обеими руками вцепился в румпель и, налегая на него всем телом, удерживал суда от столкновения в вихревой стеной, до которой от борта «Квадранта» оставалось всего метров десять. — Прыгайте скорее, поздно будет!

— Я капитан, и покину судно последним! — зарычал в ответ Валуэр. Матрос подобрался, шагнул назад, глубоко вдохнул, и…

Ещё одна волна догнала, ударила под корму. Бригантина, которой никто не управлял — Валуэр, готовясь перебраться на «Штральзунд», закрепил штурвал парой концов — резко вильнулавправо, с оси Фарватера. Канат, соединявший суда, выдержал рывок — но не выдержал рым-болт, вделанный в палубу шхуны, к которому он был привязан надёжным рыбацким штыком. Массивная железяка, как куклу, снесла изготовившегося к прыжку матроса; Валуэр успел в последний момент схватить его за рукав, шхуна выпрямилась и оба повалились на палубу.

Теперь суда разделяла пенная полоса воды шириной не меньше пяти метров. Валуэр, встав на колени, пропускал под мышками пострадавшего линь — пропустил, затянул булинём и, раскрутив свободный конец над головой, перекинул его на «Штральзунд».

— Крепите конец! — заорал Сергей, поворачивая румпель. — И скорее, мать вашу!

Казаков захлестнул пойманный линь вокруг мачты, натянул, упёрся ногами.

— Держу!

Валуэр поднял матроса обеими руками и, словно мешок, швырнулего за борт. Жёсткий, как акулья кожа, линь рванул кожу на ладонях Казакова — тот зашипел от боли, но всё же удержал. Набежавший боцман здоровой рукой ухватился за линь — вдвоём они в три рывка вытянули бесчувственное тело за борт.

Теперь вы, мастер Валу! — крикнул Сергей, и в этот момент новая волна, гораздо выше предыдущих, догнала суда, ударила, швырнула прочь от оси Фарватера. «Квадрант», который больше ничто не удерживало возле «Штральзунда», лёг на борт, выпрямился, снова качнулся — и с разгону врезался в вихревую стену. Сергей с перекошенным лицом навалился на румпель, уводя шхуну от рокового столкновения. Валуэр и на этот раз сумел удержаться на ногах — последнее, что увидел Казаков, перед тем, как корма бригантины скрылась в неистовом мельтешении пенно-водяных жгутов, был прощальный взмах руки старого Лоцмана.

— Голову береги!

Серёгин крик заглушил горестные вопли, летевшие вслед бригантине. Казаков едва успел пригнуться — бревно гика, пришунурованное к нижней шкаторине грота, пронеслось над палубой, чиркнуло по волосам на макушке; парус оглушительно хлопнул, креня судно на другой борт.

— Грота-шкоты, стаксель травить! Кливер долой! Боцман, бизань втугую! Приготовиться к повороту оверштаг!

Полотнища грота и стакселя заполоскали под ударом налетевшего шквала. Бизань — небольшой бермудский парус на кормовой мачте — наоборот, наполнился, разворачивая шхуну носом к ветру. Бушприт покатился влево, прочь от вихревой стены, поглотившей несчастный «Квадрант», и только тут понял, что происходит — и покрылся ледяным потом.

— Ты чего творишь? — заорал он, едва не переходя на визг. — разворот на Фарватере — верная гибель, Валуэр сколько раз повторял!

— Что говорил Валуэр, мне известно, и получше, чем тебе. А сейчас — хватит паниковать! Трави грота-фал, приводимся в левентик!

«Штральзунд» закончил разворот — теперь бушприт смотрел теперь в направлении противоположного конца Фарватера. Казаков торопливо распустил узел, крепящий шкот, и парус бессильно заполоскал под напором встречного ветра.

— Прямо руль держи! — крикнул Сергей. — Казаков послушно схватился за румпель. — Увалимся под ветер — тут-то нам и крышка!

Он пошарил в плоской кожаной сумке, висящей на груди, и вытащил астролябию. Вспрыгнул на банку и поднял прибор, ловя в прорезь бронзовых пластин сияющую точку — свет Истинного Маяка. Только теперь он светил не по курсу, как полагалось на Фарватере, а с кормы.

Бронзовый лимб щёлкнул, провернулся, Сергей невнятно выругался. Ещё щелчок, отражённый свет Маяка блеснул в линзах — и в этот момент на «Штральзунд» навалилась тьма.

…непроницаемая, напитанная ледяной стужей, от которой разом онемели все органы чувств, закостенели все до единой мышцы — тьма навалилась, проникла в каждый нерв, в каждую клетку казаковского организма — и отступила так же внезапно, её и не было вовсе. Под корму шхуны ударила волна, ветер, чудесным образом сменивший направление на прямо противоположное, наполнил паруса. Грот оглушительно хлопнул, гик снова пронёсся над палубой и гулко ударился о правую вантину.

— На шкотах не спать! — скомандовал Сергей. — Стаксель на бабочку!

Тиррей вынырнул из переднего кокпита и ящеркой скользнул на полубак. За ним последовал боцман с отпорным крюком в руке — вдвоём они поймали угол паруса и вынесли его на левый борт. Стаксель наполнился ветром, выгнув штаг, «Штральзунд» слегка задрал нос и сразу прибавил ход. А Казаков, встав в полный рост, не отрывал взгляда от сияющей точки, на которую указывал бушприт.

Он пошарил в нагрудном кармане, вытащил «маячные очки» и нацепил их на нос.

— Это что, наш Маяк? Ну да, точно, его спектр…

— А что же ещё! — крикнул в ответ Сергей. Шхуна скользила по самой середине фарватера, светлая точка впереди росла, колола глаза острыми лучиками.

…А в харчевне Циско вновь и вновь

Говорят сквозь водочный дух

Про скрытый бой у скрытых скал… — почёл нараспев Казаков.

…Где шел «Сполох» и «Балтику» гнал,

А «Штральзунд» стоял против двух!… — подхватил Сергей. — Вот видишь, а ты боялся! Спасибо Валуэру, всё вышло в точности, как он и говорил. А водки мы ещё выпьем — за помин души старика, и непременно в «Белом Дельфине»!

VII

— Так говоришь, Валуэр сам объяснил, как делать этот разворот? А раньше почему молчал?

— Кто молчал, я или Валуэр?

— Оба.

Я пожал плечами.

— Мне об этом стало известно в самый последний момент перед стартом, уже в Зурбагане. А мастер Валу… полагаю, не хотел рисковать лишний раз. Утеки хоть слово наружу — вся затея псу под хвост!

После трагедии на Фарватере прошло полторы недели. «Клевер» за это время успел совершить два рейса в Мир Трёх Лун и обратно; я каждый раз сопровождал его в качестве Лоцмана, однако на берег решился сойти впервые.

— Что тебе Тиррей сообщил, не секрет? — осведомился Пётр. Я слышал, как вы беседовали на пирсе, только не понял ни слова…

— Он связался со своими друзьями фитильщиками — я им ещё перед гонкой отстегнул бабок, чтобы понаблюдали за заговорщиками. И вообще, поспрашивали, что о нас говорят…

— И что, выяснили что-нибудь полезное?

— И немало. Во-первых, в гибели Валуэра и «Квадранта» никто не сомневаются — а значит, и те, ради кого и был разыгран этот спектакль, тоже поверили, что Источник сгинул вместе с ними. Из Мальстрёма, как известно, ещё никому не удавалось вернуться — так что ни я, ни тем более, ты больше заговорщикам не интересны. «Клевер» уже сутки, как пришёл в Зурбаган, и Тиррей уверяет, что никто к нему интереса не проявил.

— Так и мы только-только на берег сошли. — сказал Пётр. — Может, они выжидают, следят издали? Спрятались на каком-нибудь корыте и наблюдают…

Я пожал плечами.

— Всё может быть. Но, сдаётся мне, мальчишка прав, мы им больше не нужны. А вот Дзирту ищут — но не заговорщики, а люди дядюшки-адмирала. Он, конечно, ничего плохого ей не сделает — разве что выпорет, и не посмотрит, что она мичман. Но расспрашивать будет всерьёз, с пристрастием, так что лучше ей пока в Зурбагане не появляться.

— Согласен. — кивнул Пётр. — Пусть сидит на Острове Скелета вместе с командой «Квадранта». Рано или поздно всё уляжется, тогда что-нибудь придумаем.

Когда мы проходили мимо «Белого Дельфина» я немного сбавил шаг. Пётр посмотрел на вывеску и облизнул губы.

— Может, зайдём? А то горло что-то пересохло…

— Ну уж нет! — я решительно пресёк это поползновение. — Нам ещё с официальными лицами встречаться, а от тебя ромом будет разить на пять шагов!

— Ничего, переживут… — буркнул мой спутник. — Знаю я этих чинуш, небось после обеда уже на бровях. И вообще, это тебе с ними разговаривать, а я могу и на улице подождать!

— А про запись в реестре забыл? Мастер Валу, конечно, записал твоё имя, но надо ведь и подпись собственноручную поставить! А ещё зайти к казначею, тебе подъёмные полагаются -приличная сумма, между прочим!

— Подъёмные — это хорошо. — согласился Пётр. — Кстати, ничего, что я сам буду на маяке Острова Скелета, а не на Бесовом Носу?

— В реестре записано, что за Маяк отвечаешь ты, а остальное их мало интересует — особенно теперь, когда Регата позади. Ходить туда никто, кроме нас не ходит, парень, которого ты поставил смотрителем вместо себя, вроде, ничего, толковый. А когда решимся официально внести в РеестрФарватер к острову Скелета — то и тебя перепишем на тамошний Маяк.

— А это можно.

— Почему нет? Мастер Валу говорил, что многие смотрители по нескольку Маяков меняют, пока не осядут где-нибудь надолго.

Пётр невесело усмехнулся.

— До конца жизни, хотел сказать? Я, конечно, сбросил в последнее время лет пятнадцать — а всё же природу не обманешь.

— Валуэру было за девяносто. — сухо отозвался я. Терпеть не могу, когда он заводит разговор о своём возрасте. — Или даже больше, надо уточнить. Так что у тебя всё впереди. Глядишь, ещё и женишься. Тави как-то представила меня своей подруге — насчёт одной своей подруги. Тоже вдова, одинока, и возраст, вроде, подходящий. Хочешь, познакомлю?

— Подходящий — это бальзаковский? –голос Петра сочился сарказмом.

— Между прочим, выражение «бальзаковский возраст» появилось после выхода рассказа Бальзака «Тридцатилетняя женщина». Так что я бы с твоими шестью десятками не особо привередничал.

— Она хоть симпатичная?

— На мой вкус-вполне. Заодно язык подтянешь, сколько мне при тебе работать толмачом?

— Ну, раз симпатичная — познакомь. — сдался Пётр. — И вообще, хватит о бабах. Скажи лучше, как ты решился на разворот посреди Фарватера?

— Валуэр называл этот манёвр «разворот Бельграва». — Проделать его и остаться в живых удавалось лишь немногим Лоцманам.

Пётр недоверчиво хмыкнул.

— А сам-то он его делал? Хоть раз?

— Даже дважды. Потому и был так уверен в себе. О «развороте Бельграва» знают все Лоцманы и капитаны Фарватеров, но никому и в голову не придёт использовать его на практике. Во-первых, это, как правило, ни к чему — куда проще дойти до Маячного Мира, выйти с Фарватера и отправиться в обратный путь. Несколько дольше, да — зато никакого риска!

За неторопливой беседой мы прошли всю улицу Пересмешника, свернули и теперь поднимались по булыжному серпантину на утёс, верхушку которого венчала массивная глыба здания Гильдии.

— То есть Валуэр был уверен, что никому в голову не придёт, что мы решимся на такой манёвр?

— И, как видишь, он оказался прав. — подтвердил я. — В итоге мы вернули Источник на Бесов Нос, а через неделю перевезли его на остров Скелета — и никто ничего не заподозрил!

— Правда, это стоило ему жизни. — Пётр покачал головой. — Неужели нельзя было придумать иной способ?

Я пожал плечами.

— Говорю же: мастер Валу дважды использовал «разворот Бельграва» и точно знал, что надо делать. А погиб он из-за дурацкой случайности, не имеющей отношения к манёвру, сам ведь всё видел, своими глазами… Там вся соль в правильной настройке астролябии, и в том, чтобы пустить её в ход в строго определённый момент, ни секундой раньше, ни секундой позже. Он объяснял, что если поставить судно на ось Фарватера математически точно, буквально до сантиметра, до угловой секунды — то вихревой тоннель как бы отразится сам в себя.

— Этот тот момент тьмы?

— Именно. «Штральзунд» остался на месте относилтеьно окружающего хаоса — если такая аналогия уместна, разумеется — а вот стороны тоннеля как бы меняются местами, а вместе с ними и направление ветра. Правда, Валуэр упоминал, что так случается не всегда — и в этом как раз и есть главная опасность «разворота Бельграва».

— В чём — в этом? В ветре?

— Да, в том, что он не изменит направления. Тогда судно прямо посреди Фарватера зависнет в левентик, и повторный разворот наверняка закончится скверно. Единственный способ –идти против ветра, хотя бы некоторое время. Направления он, конечно, не изменит, но спустя несколько минут ослабнет до полутора-двух баллов.

— … и можно будет дойти до противоположного края Фарватера. — сделал вывод Пётр. — Так вот почему Валуэр настоял, чтобы именно «Штральзунд» сопровождал бригантину!

— Верно. Конечно, против шквалов на Фарватере шхуне не выгрести даже на старом своём дизеле, но паровая машина хотя бы позволит удержаться на месте, не допустить дрейфа кормой вперёд. Это, как я понял, и есть самое опасное — тогда ветер резко усиливается, превращается в ураган, перед которым не устоит ни одно судно. Но нам, к счастью, такие рискованные трюки не понадобились…

Дорога сделала последний поворот. Мы прошли ещё шагов сто — и оказались на просторной площади. Справа и слева она обрывалась вниз крутыми каменистыми склонами стенами; дальняя от нас сторона упиралась в крутойскалистый отрог. Площадь была сплошь вымощена лилово-красный кирпичом, истёртым за невесть сколько веков тысячами, десятками тысяч подошв матросских башмаков, офицерских сапог, рыбацких бахил; через неё к зданию Гильдии протянулась, подобно лунной дорожке на тёмной поверхности воды, узкая полоса из серых округлых булыжников. Перед ступенями на низком постаменте стояла статуя человека в длинном рыбацком плаще, из под которого выглядывал высокий воротник вязаного свитера. На ногах — тяжёлые рыбацкие сапоги, на поясе — плоская сумочка, в точности такая, в которой хранится моя астролябия. Она тоже здесь, в левой руке — в отличие от остальных частей статуи, астролябия изготовлена из тёмной бронзы, Большой лимб, видимо, был недавно начищен, и жёлтый металл тускло сверкает под зурбаганским солнцем, притягивая к себе взгляды.

— Это и есть Ури Бельграв? — почему-то шёпотом спросил Пётр. — Тот самый, изобретатель разворота?

— Да. — я кивнул. Эх, не устроил я тогда пикник возле его ног — а ведь собирался…

Мой спутник хмыкнул, представив себе эту картину.

— Ничего, ещё успеешь… в смысле — успеем. Ты же не собираешься проделывать такую замечательную штуку в одиночку?

— Ни в коем случае! Кстати, Ури Бельграв ещё и строитель Истинного маяка. Вот кто всё знал об Источнике…

К сожалению, его уже не спросишь… — Пётр подошёл к статуе вплотную и принялся разглядывать надпись, грубо высеченную на гранитном цоколе.- Ну ладно, полюбовались, и хватит. Пошли дальше, что ли?

— Поздравляю, вот ты и Лоцман! Сбылась мечта идиота!

Пётр поднял лист — нарядный, из дорогой шёлковой бумаги с золотым обрезом — и посмотрел на солнце.

— Смотри-ка, водяные знаки! И текст на двух языках, русском и местном, зурбаганском.

Я выдернул диплом из его пальцев.

— Дай сюда, помнёшь… Что до языков — Валуэр как=то обмолвился, что в Гильдии издавна заведено выдавать двуязычные дипломы. Во многих Внешних Мирах сведения о маяках и Фарватерах общедоступны — а значит, Лоцманы, или вот маячные мастера должны пользоваться там уважением. А какое уважение без официального документа?

— Ну, к Земле-то это не относится. — Пётр вздохнул. — А вообще, красивая бумажка, так и просится на стену!

— Была бы ещё та стена! Тебе-то хорошо, а вот я до сих пор бездомный бродяга, не то, что некоторые…

— Это ты о домике при Маяке на Бесовом носу? — Пётр пренебрежительно хмыкнул. — Нашёл, чему завидовать…

— А квартира в Москве?

— Ну-у-у… когда я ещё туда попаду?

— Неважно, главное — она есть, и приватизирована по всем правилам. А ты ещё и на Острове домик построишь — благо, теперь есть, на какие шиши его обставить.

— Это точно. — Пётр взвесил на ладони замшевый мешочек. — Сколько там, а то я в здешней валюте не шибко разбираюсь?

— Сотня так называемых, двойных «фарватерных» дублонов — это, чтоб ты знал, основная валюта, применяемая при расчётах между Внешними Мирами. В пересчёте на зурбаганские талеры — две тысячи. Хватит и домик обставить, и лодочку парусную здесь, в Зурбагане приобрести, и на первое время останется. А дальше — тебе, как маячному мастеру положено жалование в двести пятьдесят талеров.

— Да я разве спорю? — Пётр утрамбовал мешочек с золотом в карман, отчего тот оттопырился самым неэстетичным образом. Вот ведь… нет, чтобы на купюры перейти, как все приличные люди!

— Ты бы ещё сказал — на пластиковые карты! Зайдём вот в магазин — купишь себе приличный кошелёк…

Пётр извлёк мешочек и распихал монеты по карманам.

— Вот ты, Серёга, жалобился — бездомный мол, ни кола, ни двора… — заговорил он, закончив эту операцию. — А как же наследство мастера Валу? Помнится, в списке был домик, где-то тут, за городом. Не хочешь зайти, посмотреть собственными глазами? Заодно бы и глянули, что он там ещё написал…

Конверт, тот самый, что Валуэр вручил мне перед стартом Регаты, мы с Петром вскрыли в Гильдии, в присутствии чиновника, оформлявшего наши бумаги. Он же и засвидетельствовал текст, после чего я официально вступил во владение наследством.

— Куда торопиться-то? — ответил я. — Дом никуда не денется, а у нас сейчас имеется кое-что поважнее.

Кроме собственно завещания, в конверте оказалась ещё пачка бумаг, на которые гильдейский чиновник косился с плохо скрываемым любопытством. Я предпочёл этого не заметить — распрощался, спрятал бумаги за пазуху, и поспешил вместе с Петром покинуть здание Гильдии. И теперь места себе не находил, гадая, что там может в них содержаться…

— Тогда пошли в «Белый Дельфин»! — предложил мой спутник. — Устроимся в отдельном кабинете, пообедаем, эля возьмём пару кувшинов — и изучим эти листочки, не торопясь.

— Ну, уж нет! — от возмущения я едва не споткнулся. — Не хватало ещё в кабаке важные обсуждать! Если у каких стен есть уши — так это у тамошних. У стен есть уши — слыхал? В у тамошних стен их двойной комплект, если не тройной — и все ну очень внимательные!

— Паранойя — тяжёлая болезнь. — заметил Пётр. — Сам же говорил, что мы теперь никому не нужны!

— А если всё-таки нужны — что тогда? Вот что: пойдём лучше к матушке Спуль. Я после того идиотского нападения на Смородиновом ни разу не был — извинюсь, объясню, что всё уже в порядке, чтобы обиды на меня не держала. Заодно, внесу плату за несколько месяцев вперёд — теперь мне придётся часто бывать в Зурбагане, квартира и пригодится… А что до обеда — не сомневайся, накормит она нас, и получше, чем в любой таверне!

— И эль тоже поставит? — хитро сощурился Пётр.

— А вот с элем придётся подождать до вечера. Домик Валуэра нам так и так нужно навестить — есть там кое-что, представляющее очень большой интерес. А после надо будет заглянуть на Верфь. Я обещал мастеру Валу закончить там одно дело — вот, не хочу откладывать.

— Это только часть расшифровки. — сказал я. — Страницы из дневника, как и говорил мастер Валу. Обрати внимание — Источник нигде не упоминается, даже намёком. Полагаю, Валуэр нарочно изъял часть текста — видимо, опасался, что пакет может попасть не в те руки.

Пётр ещё раз пробежал взглядом листок. Судя по тому, как он при этом хмурился и шевелил губами, процесс чтения давался ему нелегко.

— Тут описано, как автор дневника нашёл на разбитом корабле тело своего друга, капитана. Ещё есть упоминание о человеке, помогавшем ему в поисках. Имени нет, сказано только, что он не из Зурбагана, а из какого-то из Внешних Миров. Думаешь, это Александр Грин?

— Больше некому. — я сложил листки расшифровки в стопку и убрал в конверт. — Ничего нового мы отсюда не узнаем. Давай, доедай, и пойдём.

Мы сидели в столовой, на втором этаже. Матушка Спуль встретила нас не слишком приветливо — руки сложены поверх передника, губы поджаты, голос сухой, сердитый. Пришлось мне рассыпаться в извинениях, объяснять насчёт происков злоумышленников, клясться и божиться, что ничего подобного более не повторится. Уж не знаю, что подействовало на суровую домовладелицу — мои заверения или увесистый мешочек с золотом, который я передал ей в качестве платы за комнаты сразу на следующие полгода — а только не прошло и четверти часа, как домовладелица сменила гнев на милость. Нас проводили наверх, и предложили привести себя в порядок в ожидании обеда. Мы так и поступили; я наскоро осмотрел свою комнату и убедился, что всё моё имущество, оставленное при поспешном бегстве, на месте.

Ростбиф с жареной картошкой, сыр, кофе, сваренное с пряностями, засахаренные фрукты на десерт — объедение, вкуснотища, пища богов! И, конечно, эль — большой глиняный кувшин, за которым она сгоняла соседского мальчишку. Минут десять в гостиной слышно было только чавканье и звяканье вилок и ножей; удовлетворив первый голод (всё-таки мы с утра мотались по городу) я сдвинул посуду к краю стола, извлёк из-за пазухи пачку бумаг и принялся разбирать мелкий, убористый почерк мастера Валу.

— Пойдём? Куда?

Вопрос прозвучал невнятно — челюсти моего собеседника были заняты куском ростбифа.

— Куда ты и предлагал, в домик Валуэра. Я тебе не говорил — у него там устроен тайник, и он рассказал, как его найти и вскрыть. Подозреваю, оставшаяся часть расшифровки спрятана там.

— Точно, он ещё на Бесовом мысу упоминал о тайнике! — вспомнил Пётр. — Погоди, там ещё должен быть оригинал этого дневника?

— А ещё — список заговорщиков, который по просьбе Валуэра составили его друзья. Так что хорош жрать и поторопимся — что-то у меня предчувствие… нехорошее.

Пётр судорожно сглотнул, проталкивая непрожёванный кусок в пищевод, подавился и закашлялся. Я дважды хлопнул его ладонью по спине. Звук получился гулкий, будто я ударил по пустой бочке.

Кхе… спасибо! Думаешь, нас опередят? Кто? Заговорщики?

— Знал бы прикуп, жил бы в Сочи. «Маузер» у тебя с собой?

Он хлопнул себя по боку.

— Здесь. Только коробку на 'Клевере оставил, слишком заметна.

— Маслята есть?

— Полный магазин и две обоймы. — он продемонстрировал две жестяные пластинки, в каждой из которых устроились по десятку толстеньких, с латунными бутылочными гильзами, патронов. — думаешь, придётся отстреливаться?

— Надеюсь, нет, но — мало ли? — Я встал, вытащил из-за пояса револьвер, крутанул барабан. — Пошли, что ли?

VIII

Оказывается, экстренные службы в Зурбагане имелись — и работали достаточно чётко. Когда мы явились на место, огня уже не было видно. Работа, тем не менее, кипела — четверо пожарных в латунных, украшенных гребнями касках, баграми растаскивали обугленные обломки; ещё двое трудились у качалки пароконного водяного насоса, а пятый поливал из брандспойта то, что осталось от дома мастера Валу.

Гражданского народа вокруг тоже хватало, и все они принимали посильное участие в ликвидации последствия. Одни, выстроившись в цепочку от ближайшего колодца, передавали вёдра с водой, другие помогали растаскивать брёвна и доски, третьи просто глазели, выстроившись полукругом. Брандмейстер (или как у них тут называется старший пожарной команды?) не делал попыток удалить зрителей, ограничиваясь грозными окриками, когда те путались под ногами. К нему-то я и обратился, пока Пётр озирал пожарище, громко, по-русски, матерясь. «Маузер» при этом он держал, опущенным стволом вниз, хотя стрелять было решительно не в кого, и зурбаганские обыватели косились на вооружённого чужестранца с некоторой опаской, предпочитая обходить стороной.

К моему удивлению, брандмейстер не стал препятствовать — выслушал, глянул (не слишком, впрочем, внимательно) на бумагу, подтверждающую мои права на безвременно погибшее жидище, и даже предложил отрядить в помощь двух своих людей. А так же выдать нам с Петром по комплекту одежды из тяжёлой, грубой парусины, а так же по паре грубых кожаных башмаков с медными застёжками. 'Одёжка у вас приличная, господа, больших денег стоит, — сказал он. — испортите ещё, нехорошо…

Мы согласились. Горение к тому времени уже ликвидировали и проливали из вёдер тлеющие завалы. Я точно знал, что и где искать, и мы, соорудив из намоченных водой платков, повязки на лица, с помощью приданных топорников примерно за полчаса расчистили площадку в центре пожарища, где по моим расчётам располагалась гостиная. Я склонился, и долго ковырялся в золе, пока не нащупал прямоугольник из узких щелей в обугленных досках пола. Люк, ровно там, где говорил мастер Валу! Позаимствовав у пожарного топор, я подцепил крышку, откинул её в сторону. Из подпола пахнуло холодом сыростью, и густым винным духом — ага, значит, туда огонь не добрался! Я подобрал тлеющую головню, помахал ею, чтобы раздуть язычки пламени и спустился по скрипучим крутым ступеням вниз. Пётр последовал за мной; топорники остались наверху и наблюдали за нашими действиями, с интересом принюхиваясь к доносящемуся снизу аромату.

Погреб — вернее сказать, обширный подвал, — был выложен изнутри тёмно-красным кирпичом. Вдоль стен, на дощатых полках, громоздились ящики, банки и прочий хлам, а вдоль дальней стены на деревянных подставках выстроилась дюжина дубовых, литров на триста, винных бочек.

Пётр немедленно постучал по крайним рукоятью «маузера»– те отозвались глухим звуком — полные! Он ощупал пробку, торчащую в верхней части бочки, поднёс пальцы к носу и шумно втянул воздух. Довольно крякнул — повторил эту операцию ещё с несколькими бочонками.

— Вино, вино, ром, вино. — определил он. — Ого, а в этой коньяк! Слушай, надо будет потом нанять пару телег и отвезти всё это на пристань, к «Клеверу». Отвезём на остров Скелета, пропадать же добру?

— Хочешь всю колонию споить? — отозвался я. — Ладно, разберёмся — а ты пока, давай, простукивай! Тут должна быть пустая бочка, она-то нам и нужна. Только сперва пошарь на полках, тут где-то должна быть пачка свечей. А то с факелом этим, прости господи, факелом работать невозможно!

Свечи нашлись почти сразу, на верхней полке, уставленной пустыми полувёдерными бутылями и картонными коробками — судя по запаху, с пряностями и сушёными травами. Мы распотрошили бумажную пачку и зажгли с полдесятка, расставив их на полках, на бочонках, просто на полу. Пётр принялся простукивать одну бочку за другой, и почти сразу обнаружил искомое. Подставка не была приколочена к полу железными штырями, как у других бочек, и мы, матерясь и надрываясь, отодвинули его, открывая доступ к стене. Нескольких ударов обнаружившегося здесь же лома хватило, чтобы кирпичная кладка рассыпались, и перед нашими взорами предстал сейф — массивный, даже на вид неподъёмный, с торчащими из дверцы большими круглыми кнопками на рычажках и с римскими цифрами.

— Кодовый замок. — прокомментировал Пётр. — Цифирки-то нужные знаешь, или придётся подбирать?

Знаю, не переживай…. — я сдвинул украшающую дверь сейфа медную заслонку — под ней обнаружилась замочная скважина. — Тут должен быть тайник с ключом, сейчас…

Я встал на колени и принялся осматривать подставку.

— Ну-ка посвети! Только смотри, батарею на ногу не урони!

— Какую батарею? — удивился Пётр.

— Свечного сала за шиворот не накапай… Василий Алибабаевич!

Тайник обнаружился на внутренней стороне передней опоры — разглядел тонкие, словно волоски, щёлочки, очерчивающие небольшую, с ладонь, дощечку.

— Вот он! Давай, ближе!

Пётр послушно наклонился, поднёс свечу поближе — и я зашипел, когда горячая капля упала-таки мне на кисть руки.

— Редиска, чтоб тебя… нехороший человек! Просил же, осторожнее!

— Переживёшь… — мой спутник в нетерпении едва ли не подпрыгивал на месте. — Отковыривай, чего ждёшь? Нож тебе дать?

— Своим обойдусь… — огрызнулся я, с трудом удерживаясь, чтобы не лизнуть обожжённое место. И вообще, торопливость хороша только при ловле блох.

Я извлёк из-за пазухи «ка-бар», примерился и вогнал кончик острия в щель. Лёгкий нажим — ничего. Тогда я надавил на рукоятку посильнее — внутри музыкально звякнула освобождённая их запора пружина, и дощечка отлетела в сторону. В открывшейся маленькой нише поблёскивал в пламени свечи большой бронзовый ключ. Я вытащил его, провёл пальцем по вырезам бородки.

— Это запасной. Оригинал был у Валуэра, с ним же и сгинул.

— Предусмотрительный был товарищ… — сказал Пётр. Ну что, открываем?

Погоди… я встал, отряхнул колени. — мы тут, надо полагать, долго провозимся. Поднимись наверх, скажи брандмейстеру, чтобы отправлялись восвояси. И денег ему дай сколько-нибудь, чтобы на всех хватило. За труды, так сказать — а заодно, попроси, чтобы зря языками не чесали насчёт погреба. Пока, во всяком случае.

— Будут они молчать, как же… — он поставил свечу на полку и повернулся к лестнице. — Только ты уж без меня не открывай, дождись!

— Дождусь, не переживай… Я подбросил ключ на ладони. — И вот ещё что: пошли человека в порт — пацана какого-нибудь, я видел, они крутились вокруг пожарища. Дай пару монет, и пусть передаст на «Клевер», чтобы прислали сюда боцмана и двоих матросов, с канатами. И револьверы пусть с собой прихватят — раз уж тут такие дела творятся, осторожность лишней не будет.

— Думаешь, поджигатели вернуться?

Я пожал плечами.

— Вряд ли. Но меры принять стоит. Чтобы, значит, не было мучительно больно. Потом.

«Четвёрка», «двойка», «семёрка» — кнопки одна за другой с щелчками тонули в толстенном стальном листе. Механизм, отметил я, оказался довольно примитивным — ни одну из цифр нельзя использовать повторно, что резко уменьшает количество возможных комбинаций. У нас, на Земле, в Англии или Германии, уже во второй половине девятнадцатого века были в ходу куда более сложные устройства…

Последняя, шестая кнопка с латинской единичкой погрузилась в гнездо. Я выдохнул, сосчитал про себя до десяти, и повернул ключ в скважине. Нажал на массивную ручку так, чтобы она сделала половину оборота, снова провернул ключ — и только тогда потянул дверцу сейфа на себя.

Она распахнулась с музыкальным звоном. Внутри оказалась ещё одна дверца. Пётр шёпотом выругался; я же раскрутил пополам ключ, вставил обнаружившуюся внутри узкую крестообразную бородку в скважину, сделал два оборота против часовой стрелки. Нажал на бронзовые выступы по углам — правый верхний, левый нижний, правый нижний, левый верхний — и ещё дважды провернул ключ, на этот раз по часовой стрелке. Пожалуй, напрасно я обругал неведомого в мастера, изготовившего сейф — запоры достаточно хитроумные, не всякий взломщик с такими справится. Впрочем, что я знаю о зурбаганских взломщиках?

В сейфе было только два отделения. Из нижнего я последовательно извлёк: увесистый мешочек с золотом; ещё один, с кольцами, брошами и цепочками; кортик в ножнах с гербом гильдии и непонятной вязью на рукояти. В самой глубине обнаружился простенький серебряный медальон на шёлковом шнурке — я щёлкнул крышкой и увидел на обратной её стороне превосходно выполненную миниатюру, изображающую женское, лет тридцати пяти, лицо в обрамлении каштановых локонов. Один из такихлоконов обнаружился тут же, под стеклом, но изрядно разбавленный седыми прядками.

— Это кто? — спросил мой спутник, снова шёпотом. Я пожал плечами.

— Понятия не имею. И не хочу знать. Если мастер Валу завещал имущество не этой женщине, а мне, своему ученику — значит, её уже нет в живых. И детей тоже нет и, скорее всего, никогда и не было.

— Н-да… — он покачал головой. — Он что же, так и жил всё время один?

— Наверное. Он и в Зурбагане-то почти не бывал…

Я всмотрелся в миниатюру. Женщина чуть заметно улыбалась, на её шее едва различимо голубел на цепочке самоцвет.

Пётр тем временем извлёк из верхнего отделения стопку бумаг, накрест перетянутую просмоленной бечёвкой и тетрадь в потёртом кожаном переплёте.

— Это, по ходу, дневник, о котором мастер Валу упоминал ещё на Бесовом Носу. — сообщил он, просмотрев несколько страниц. — Кажется, тот самый, куски из которого были в письме…

Я завладел тетрадкой, быстро пролистал.

— Так и есть. И, обрати внимание: всё, до последней строчки, зашифровано!

— О как… — Пётр заглянул в дневник. — Шифр тот же самый?

Я поднёс тетрадку к свече.

— Похоже, хотя наверняка утверждать не возьмусь. Ладно, упаковываем, потом разберёмся, на судне.

Пётр задумался.

— Насчёт дневника согласен, в нём сейчас ничего не поймём. А вот бумаги… — он взвесил на ладони пачку листков. — Матросы с «Клевера» явятся сюда не раньше, чем через час — и не наверху же их дожидаться, посреди пепелища? Давай, пока есть время, посмотрим, что здесь написано?

И, не дожидаясь моего ответа, зубами принялся распускать морской узел на стягивающей пачку бечёвке.

— Это и есть ключ к шифру? — спросил я. Мы торчали в подвале уже час, а помощь с «Клевера» всё не шла. Из всей пачки листков мы сумели разобрать всего три или четыре, и ничего нового не узнали — все они повторяли уже известное нам из рассказа Валу. Я собрался, было, упаковать бумаги с тем, чтобы заняться ими в нормальной обстановке и при нормальном освещении, — но Пётр заявил, что кажется, начал кое-что понимать. И пусть, сварливо добавил он, ему не мешают, а лучше зажгут побольше свечей — работать же невозможно в такой обстановке!..

Пока он возился с листками дневника, разглядывал их на свет, чуть ли не обнюхивал, я от нечего делать, стал рыться на полках. Ничего особенно интересного там не нашлось –пустые бутылки, коробки с пряностями и сушёными травами, старая одежда и всякий пыльный хлам, который можно найти в любой кладовке. Я совсем было собрался выбраться наружу, когда Пётр заявил, что понял, наконец, в чём тут дело.

— Это и есть ключ? Повторил я. — И как им пользоваться?

— Он помотал головой.

— Это подсказка, которую оставил тот учёный, которому Валуэр отдал дневник для расшифровки. Вернее даже, не подсказка, а нечто вроде рабочих материалов. Вот видишь — это оригинальный лист из дневника, а это — листок с расшифровкой.

Я взял оба листа.

— Ну да, бумага разная — эта вот белая, новая. А та жёлтая, вся в коричневых пятнах, как страницы старинных книг.

— Если верить Валуэру — а с чегобы нам ему не верить? Этому дневнику больше ста лет. — сказал Пётр. — но дело не в этом. Видишь, часть букв на странице помечены карандашом?

Я поднёс листок поближе к огню. Действительно, некоторые буквы были обведены кружками.

— Это пометки, сделанные при расшифровке. Ощупай их, только осторожно, самыми кончиками пальцев…

— Зачем?

— Ты делай, сам поймёшь….

Я провёл подушечками пальцев по отмеченным буквам.

— Тут неровности, какие-то, точки…

— Это проколы бумаги, сделанные иглой. заметь — то же самое — на всех оригиналах расшифрованных страниц.

Я посмотрел листок на просвет. Действительно, каждая из помеченных букв была проколота тонкой иглой.

— Думаю, эти буквы, их последовательность, и есть ключ к шифру, которым написана страница. — продолжал Пётр. — Так, сразу, его конечно, не разгадать, но если сопоставить с расшифровкой — можно будет понять принцип…

— … .и расшифровать остальные? — я не скрывал восхищения. — Ну, ты крут, Пётр, не ожидал! Вот так, с ходу, за какой-то час — и во сём разобраться…

— Погоди радоваться. — пресёк он мои восторги. — Если ты не заметил — на всех страницах положение отмеченных букв разное. А на нерасшифрованных проколов вообще нет. Вывод — ключ шифра для каждой страницы разный, и успел найти его только для части дневника.

— Хм-м… — это, и правда, меняло дело. — Хочешь сказать, что ключевые буквы для тех, других страниц мы не сможем?

— Как и не смог знакомый мастера Валу — и потому он прочёл только часть дневника. И я, кажется, догадываюсь, почему….

По крышке люка что-то заскреблось, раздались один за другим два удара.

— Там вы, что ли? — крикнули по-русски, с заметным прибалтийским акцентом.

— Валдис? — обрадовался я. — Мы, кто ж ещё? Сейчас отодвину засов…

Люк распахнулся, в погреб ударил луч мощного электрического фонаря.

— Спускайтесь, только по одному, лестница узкая. А ты пока, — я повернулся к Петру, — упакуй содержимое сейфа в какой ни то ящик. После договорим, на «Клевере».

— По ходу, поджигатели обронили. — сказал Пётр, рассматривая изгвазданный грязью плащ. О том, что пожар в доме стал результатом поджога, нам сообщил брандмейстер, успевший расспросить соседей.

— Карманы проверь. — посоветовал я. — Может, найдётся что-нибудь, способное вывести на их след?

— Сейчас. Ну-ка, парень, посвети! — сказал он матросу. Тот направил на находку луч фонаря.

Мы стояли возле двух подвод, на которые только что закончили грузить извлечённые из погреба бочки — Пётр всё же настоял на том, чтобы забрать их с собой. И пока вызванные с 'Клевера матросы ставили над люком треногу из брёвен, пока ладили подъёмные тали, мы, как могли, обыскали остатки дома. После пожарных там почти ничего не сохранилось — втоптанный в грязь плащ оказался единственной находкой, вызывающей хоть какой-то интерес.

Пётр вывернул карманы — что-то металлически звякнуло.

— Глянь-ка, что это? Отмычки?

В руке у него блеснула металлом связка проволочных крючков.

— Они и есть! — я присвистнул. — Брандмейстер, выходит, прав, домик не сам по себе загорелся…

Пётр перебрал проволочки, выбрал одну, длиннее остальных, и попытался согнуть. Отмычка поддалась с трудом…

— Хорошая сталь. — определил он. — И это странно: отмычки, насколько я могу судить, вполне профессиональные, а их владельцы– лохи педальные.

— Это почему?

— А потому, что не смогли найти люк в винный погреб. Фраера дешёвые, а не взломщики!

Я взял отмычки и повторил опыт со сгибанием-разгибанием. Сталь действительно пружинила, что говорило о хорошей закалке.

— Это я как раз могу понять. На люке стоял тяжеленный буфет — Валуэр отдельно предупредил, что сдвинуть его будет нелегко. Те, кто влез в дом, люк нашли и стали двигать буфет, но подняли шум…

— А дальше прибежали соседи, и им пришлось рвать когти. — закончил мою мысль Пётр. — А дом — что, напоследок подожгли? Зачем это обычным воришкам, сам подумай?

— А кто сказал, что это были воры? Думаю, им нужен был архив мастера Валу, адом они подожгли обдуманно: раз уж бумаги им не достались — так пусть и никому не достанутся.

— Ни себе, не людям, значит… — Пётр вывернул плащ. — Постой, а это что?

Я пригляделся — у воротника с изнанки белела этикетка с золотой коронкой и надписью латинскими буквами.

— «Акваскутум». — почёл Пётр. — Ну, ни хрена же себе!

— Так он что, с Земли? — я выхватил плащ у него из рук. Ткань была плотная, качественная, вроде очень дорогого кашемира. — «Акваскутум», говоришь? Впервые слышу…

— Это знаменитый британский бренд, дорогущий. А ты потому не знаешь, что явился из начала девяностых явился, тогда в Москве их магазинов ещё не было.

А сейчас есть?

— Сейчас есть, хотя как бы и нет. Санкции, понимаешь…

— Понимаю. — я кивнул. — Поправь, если я что-то не так понял: у одного из злодеев был плащ, приобретённый у вас… то есть у нас, в Москве? Кто же они в этом случае такие?

Он пожал плечами.

Ну почему обязательно в Москве? Может, в самой Англии, да мало ли где?.. И вообще — с чего ты взял, плащ одного из грабителей?

— А чей? Брандмейстера?

— Может, Валуэра? Он нечасто, но бывал на Земле, вполне мог прибарахлиться. А грабители, когда делали ноги, прихватили плащ с собой.

— Может, и так. Я отряхнул плащ, сложил, засунул между бочек, стоящих на телеге. — А может, и нет. Найдём — спросим.

— Где ты собрался их искать?

— Пока не знаю. — я вытер ладони извлечённым из кармана платком. — Но одно верно: это дело становиться всё интереснее и интереснее…

IХ — 1

Густая, вязкая, словно тесто, масса смачно чавкнув, шлёпнулась на площадку. Полетели серые брызги.

— Ну, что шабаш?

— Пожалуй, да, хватит. — Пётр критически обозрел результаты наших с ним общих трудов. — Давненько мне не приходилось работать бетонщиком — с в восемьдесят восьмого, пожалуй, с институтского строяка…

Я прислонил лопату к бочонку со смесью — казённое имущество, надо беречь! — и принялся разравнивать цемент обрезком доски, приколоченной к рукоятке.

— А мне и вовсе не приходилось — можно сказать, трудовой дебют… Теперь подождать денёк, пока схватится, и можно ставить фермы.

Решётчатые балки, о которых шла речь, неделю назад прибыли на остров на «Клевере» вместе с двумя дюжинами мешков цемента. Бригада из пяти добровольцев-колонистов под руководством Казакова за один день разобрали старую маячную башню, сняв предварительно зеркала — и под её основанием обнаружилась узкая расселина в скале. Работы были немедленно прекращены; один из рабочих спустился в расселину по верёвке и сообщил, что та уходит вглубь примерно на шесть метров; что следов подземных вод не видно, стены вроде крепкие, и можно забить её камнями, прихватив их для надёжности цементным раствором.

На том и порешили. Бригаде дали два дня отдыха, и пока ребята оттягивались внизу, в посёлке, мы осторожно опустили в расселину на верёвках узкий, обитый листовым железом ящик, в котором на обитых сукном подставках, словно в свинцовом саркофаге древних царей, покоился Источник. Опустили, привалили сверху камнями, добавили цемента — и мы теперь выравнивали фундамент для будущего Маяка.

— Это ты толково придумал. — оценил я. — Никто не искатьименно здесь, в основании маяка, просто в голову не придёт! А если понадобится — каменную забивку можно за неделю расковырять ломами.

Пётр присел на камень, вытащил из кармана штормовки трубку, раскурил. С некоторых пристрастился именно к трубочному табаку — его доставляли в Зурбаган из какого-то Внешнего Мира, и капитан Врунгель, тоже не расстающийся с трубкой, доставил на остров изрядный запас, и поделился им с новоиспечённым Маячным Мастером. Заодно — преподнёс в подарок пенковую трубку — как уверял шкипер, от лучшего зурбаганского мастера.

«Клевер» теперь совершал рейсы в Зурбаган и обратно два-три раза в неделю. Вместе с ним ходил и «Квадрант-2» — Сергей навестил-таки мастера Гивса и выплатил оставшуюся сумму. Судно принял Врунгель; он передал «Клевер» Валдису и теперь наслаждался, осваивая новёхонькую, с иголочки, бригантину. Команда осталась прежней — матросы во главе с боцманом все, как один, пожелали продолжать службу под его началом, как служили на первом «Квадранте» под началом Валуэра.

Ладно, мне пора. — Я стащил изгвазданные цементом рукавицы, бросил на камень. — Вечером общее собрание колонистов, непременно там быть.

— Всё же решил? — сощурился Казаков.

— А ты что, не согласен?

— Нет, почему? — он пожал плечами. По мне, только справедливо, если остров будет носить имя Валуэра. В конце концов, если бы не он — вся эта затея попросту не состоялась бы.

Я кивнул.

— Вот и я так подумал. Тем более, ребята так и не выбрали название, только языками попусту чесали месяца два, а то и больше…. Осталось только подобрать новое название для самой планеты — «Мир Трёх Лун», согласись чересчур пафосно…

— Может, Теллус? — неуверенно предложил Казаков.– А что? Ситуация похожа:я колония землян на чужой планете, аборигены имеются — те, гребнеголовые… Да и переселенцы сплошь молодняк.

…Опять двадцать пять! Хотя понять можно, тот свой роман Пётр так и не дописал — и вот теперь вообразил, что может закончить его не на бумаге, а в реальности…

— Да, молодняк и есть, один ты старый хрен! — ответил я с положенной толикой иронии в голосе. — Никак не уймёшься, да? Учти, тут твой 'Третий Меморандум кроме меня никто не читал, не оценят… Нет уж, пусть название сами ребята предложат. У них, кстати, и вариант имеется — Терра.

Пётр вздохнул, смиряясь с неизбежным.

— Что ж, пусть будет Терра. Ты ступай тогда, но к ночи возвращайся. Я тут выяснил кое-что интересное, пока ты мотался в Зурбаган и обратно — вот, хочу показать тебе. Только это надо делать обязательно в темноте, ночью.

— Обязательно вернусь. — пообещал я. — Если только шею в на тропе темноте не сверну.

— Ты уж постарайся.

IX — 2

— И как всё прошло? — спросил Пётр. Мы устроились на плоской крыше домика — его только два дня, как собрали из доставленных с Земли сэндвич-панелей. По задумке торцевая стена здания вплотную будет примыкать к решётчатой башне Маяка, и с крыши к установленным на верхушке зеркалам можно будет подняться по лёгкой металлической лесенке. В данный момент крышу украшали два парусиновых шезлонга да тренога большого телескопа, установленная в центре. Сам телескоп — массивная выкрашенная в серый цвет труба, усаженная многочисленными загадочными приспособлениями, покоилась в длинном деревянном ящике, в ложе из вспененного пластика. Пётр, ещё в школе увлекавшийся наукой о звёздном небе и даже посещавший кружок юных астрономов во Дворце пионеров на Ленинских Горах, выписал прибор на Бесов Нос — и первым же рейсом перевёз сюда.

— Ты о новом названии острова? Да нормально всё: утвердили единогласно, даже в ладоши хлопали. Кто-то сгоряча предложил поставить в поселении памятник Валуэру.

— А ты что?

— Ну, я ответил, что когда будет у нас площадь, окружённая каменными домами — вот тогда и вернёмся к этой теме.

— Слушай, Серёг… — голос моего собеседника был неуверенным. — Ты, правда, веришь, что колония когда-нибудь станет такой? Ну, чтобы и площадь, и памятник, и всё остальное?

Почему бы и нет? — я пожал плечами. — Сколько народу с первым рейсом сюда прибыло, человек тридцать?

— Тридцать два, не считая нас с тобой.

— Ну вот. А сейчас уже за полторы сотни. Врунгель с Валдисом каждым рейсом доставляют новых поселенцев, причём не меньше трети из них — зурбаганцы. Тиррей, вон, мать и сестрёнку сюда выписал, подальше от алкаша-отчима. Лес рубят, три дома уже построили, и ещё пять заложили. Навесы для столовой поставили, пристань дощатую на сваях… Скоро ликвидируем все палатки, и будет у нас настоящее поселение, а не туристический лагерь!

Оно, конечно, так… — Пётр покачал головой. — А ты е боишься, что вместе с поселенцами сюда попадут… кому не надо?

— Это ты о заговорщиках? — я пренебрежительно фыркнул. — Попадут? Как? Мальчишки-фитильщики, приятели Тиррея, по нашей просьбе весь Зурбаган росеяли через мелкое сито, составили полный список заговорщиков. Они сейчас за ними наблюдают — и, поверь, мимо этих пацанов даже мышь не проскочит! Кстати, пятеро из них попросились к нам. Говорят — освоятся, обживутся, а там и родных перевезут…

— Хорошо, если так…. — согласился Пётр. — Я, собственно, чего просил тебя зайти? Разобрался я с теми листками, которые из дневника.

Этого я не ожидал.

— Что, со всеми? Ты же говорил, там для каждой странички свой ключ, узор из проколов — а без него нечего даже и пытаться!

— Так и есть. И, знаешь, что это за узор?

— Понятия не имею. Не томи, а?

— Терпение! — Пётр явно наслаждался ситуацией. — И для начала, погляди на небо.

— В эту штуку? — я кивнул на ящик с телескопом.- так его ещё ставить надо, настраивать, до утра провозимся!

— Обойдёмся невооружённым глазом. Да ты смотри, и повнимательнее. Ничего знакомого не замечаешь?

Я поднял взгляд к небу.

— Что я должен заметить?

А вот это. — Он подал мне пачку листов, на каждый из которых карандашом был нанесён узор из точек. Все узоры были разные.

— Ну, смотрю… постой! Это что, созвездия? Ну да, точно –вот это, это, и ещё это…. А остальные где?

Действительно, положение точек на трёх листах повторяло расположения самых ярких звёзд в разных частях небосклона.

— Можешь ведь, если захочешь! — Пётр удовлетворённо кивнул. — Остальные скрыты за горизонтом. Это, чтоб ты знал, местные зодиакальные созвездия — те, что расположены в плоскости эклиптики этой солнечной системы. И каждое из них — ключ ка одной из страниц дневника. Здорово придумано, верно?

— Это точно. — согласился я. — Не имея возможности увидеть здешнее звёздное небо, шифра не разгадать — а как его увидеть, если этот мир даже мы с Валуэром с трудом отыскали в Реестре Гильдии? Одно мне непонятно: как определить, какая именно страница какому созвездию соответствует?

— Кретинизм — тяжёлая болезнь. — с высокомерным видом заявил Пётр. — Но он хотя бы лечится, а вот нежелание — или неспособность — немножко подумать нет. Задачка для школьника-дебила: какая по счёту страница дневника соответствует этим трём созвездиям?

— Сейчас… — я зашуршал страницами. — Вторая… третья… четвёртая… погоди, так они что, идут по порядку?

Пётр выдохнул с показным, нарочитым облегчением.

— Ну, слава богу, а я-то уж испугался, что ты безнадёжен… Да, именно так — владелец дневника нес тал мудрствовать, а просто использовал для шифрования текста зодиакальные созвездия одно за другим, как они располагаются на небосводе. Дешево и сердито!

Я был раздавлен, унижен — но безоговорочно капитулировать не собирался.

— Ну, хорошо, допустим, ты прав. Но ведь придётся отнаблюдать все созвездия, составить звёздные карты, наложить на страницы дневника — да ещё и так, чтобы точно угадать масштаб! Тут ведь как: стоит хоть самую малость ошибиться — и всё, буквы в ключе не те! Прикинул, сколько на это уйдёт времени?

— А мы что, куда-то торопимся?

Пётр ухмылялся с видом победителя, как минимум, при Аустерлице. А может, и вовсе при Ватерлоо.

— Ну, это как сказать. — я вернул ему листки. — Я понимаю, дело непростое, требует времени…. Но, если честно, то да, хотелось бы поскорее. И особенно хочется узнать — кто же эти гребнеголовые, и с чего они напали на их корабль?

— А ты уверен, что в дневнике об этом есть хоть слово? — он сощурился. — и вообще, скоро только кошки родятся. Месяц, максимум, два — и всё будет готово, обещаю!

— Ну… два месяца это ничего, это терпимо. — я поднялся с шезлонга и потянулся, хрустнув суставами. — А сейчас давай-ка в самом деле, поставим твой телескоп на треногу. Очень хочется взглянуть на здешние луны вооружённым глазом!

IX — 3

— Хочется, перехочется, перетерпится. — лениво отозвался Пётр, закинув руки за голову. — Телескоп, даже такой, любительский — это тебе не бинокль. Его настраивать надо, а это дело долгое.

— Сам же говорил — мы никуда не торопимся!

Он помолчал с минуту, созерцая звёздное небо над головой.

— Ну… тогда просто неохота. Чего, спрашивается, домотался до человека, в самом-то деле? Четыре дня подряд вкалывал, как последний таджик Карло — то булыжники таскаю, то с цементом вожусь, то хрень эту железную ставлю. — он показал на возвышающуюся посреди площадки решётчатую башенку маяка.- имею, в конце концов, право на заслуженный отдых, или у нас тут крепостное право?

— Вкалывал он, надорвался… Думаешь, я не знаю, что ты к себе в пещеру аж четыре бочонка из погреба мастера Валу заныкал? А они, между прочим, не твои!

— Во первых, не четыре, а три: с ромом, коньяком и портвейном. А в-вторых — чьи они, твои, что ли?

— Чьи же ещё? — удивился я. — Раз дом мне в наследство отписан — то и всё, что в нём было тоже моё. Включая эти самые бочонки!

— Так ты ж их все колонии отдал?

— А ты и обрадовался, что теперь можно тырить?

— Не тырить, а пользоваться, как и все! — ответил он. И вообще, шёл бы ты вниз, а? Твоя сахарная вдовушка, небось, уже заждалась…

— Во-первых, не надо завидовать так громко. А во-вторых — ничего, подождёт до утра. Её там супружница нашего самородка приютила, всё никак не наговорятся…

Это была чистая правда. Каждый раз, оказываясь в Зурбагане, я уговаривал подругу отправиться со мной — и каждый раз она обещала подумать. И вот — решилась, и теперь вместе со мной наслаждалась здешними красотами — буйной тропической фауной, ослепительно-белым коралловым песком, испечёнными на палочках моллюсками… А ещё гламурными журналами с рекламой шикарного нижнего белья, невесть зачем взятые с собой женой мастера-кожевенника — и я уже заранее прикидывал, какой заказ придётся сделать Валдису, который завтра собирался возвращаться в Зурбаган, а оттуда — на Землю за новой партией переселенцев.

— Я ей обещал морскую прогулку вокруг острова. — сообщил я Петру. — Вот завтра с утра и займусь. А сейчас — тащи, чего у тебя там найдётся к коньяку? Не заставишь же ты своего лучшего друга в темноте карабкаться вниз, по узкой тропинке?

— Там перила повесили, верёвочные. — ответил Пётр. — специально для таких боязливых. А за коньяком сам сходишь, не барин. Он в дальнем от входа бочонке, возьми в доме кувшин и нацеди…

— А ты чем займёшься?

— Ребята снизу омаров принесли, наловили в лагуне. А может, и не омаров — эти помельче, и панцири синие, в крапинку… Но вполне съедобны, говорят — если сварить с лаврушкой, перчиком, укропчиком, будет форменное объедение.

— Ну, хорошо, убедил. Лимон-то у тебя найдётся, к коньяку?

— Обижаешь, начальник! — Пётр широко ухмыльнулся. — И лимон есть, и даже сыр — наилучший, из Зурбагана, спасибо Врунгелю. Так что ползи за коньяком, а я этих членистоногих пока на огонь поставлю. Ты, кстати, не знаешь, сколько их полагается варить?

— Понятия не имею. — ответил я и вслед за владельцем дома полез по лестнице с крыши. Внизу нас дожидалась, повизгивая и виляя хвостом-колечком, собака Кора.

…Нет, братцы, хорошо всё-таки здесь! Сущая благодать, так бы никуда и не уезжал…

IX — 4

День выдался хлопотный. Всё утро и до обеда Казаков провозился с регулировкой зеркальных пластин Маяка. Погода стояла превосходная — нежаркая, тихая, несмотря на то, что здесь, на вершине утёса, ветра дули постоянно. Небо затянули лёгкие облачка; безжалостное обычно солнце дало людям передышку, и грех было этим не воспользоваться — так что Казаков взял карабин, патронташ, сумку с припасами, повесил на пояс флягу (исключительно с водой!) и, свистнув Коре, отправился в горы, где пару дней назад он приметил семейство диких свиней. Обитатели острова вслед за Сергеем называли их «пекари» — некрупные, сантиметров сорока в холке, создания, покрытые бурой щетиной и крошечным крючкообразным хвостиком. Колонисты ловили их проволочными силками и даже поговаривали о том, чтобы попробовать одомашнить их, подобно тому, как делали это герои жюльверноввского «таинственного острова». Промышляли они на звериных тропах вблизи выше водопоя на стекающей с гор речушке — Казаков же, отправляясь на охоту, забирался куда выше, к самой скальным отрогам под вершиной, где в глубокой расселине брала исток стекающая к подножию горы речушка, а в глубине скалы прятались от солнечных лучей прозрачно-голубые глыбы льда. Порой он спускался по обратному склону, куда колонисты никогда не забирались. Дичь тут была непуганая, потому сегодняшнюю засаду казаков устроил именно здесь.

Ждать пришлось недолго. Уже через полтора часа раздалось громкое хрюканье, и на тропе появилось всё семейство — крупная, с собаку, свинья и выводок из трёх поросят, вдвое меньше размерами. Кора напряглась, подняла острые ушки, издала глухое, едва слышное рычание. Казаков задержал дыхание, поймал в прорезь прицельной планки второго по счёту поросёнка — и плавно потянул спусковой крючок.

Добыча оказалась не слишком увесистой — килограммов восемь, не больше. Казакова это вполне устраивало — холодильника в маячном домике не имелось (правда, в ближайших планах стояло устройство ледника, лёд для которого предполагалось добывать в упомянутой уже пещере), а возиться с заготовками мяса, копчением или вяленьем на солнце, не хотелось. К тому же мясо поросёнка куда нежнее, и удачливый охотник уже предвкушал, как полакомится вечером запечённым в угольях мясцом, запивая его чем-нибудь подходящим из пещеры-погреба.

За разделкой туши он провозился до самого вечера — замариновал мясо, выдал Коре честно заслуженные потроха. Смеркалось; из-за горизонта выползла средняя из здешних лун, красно-кирпичного цвета. Высыпали на затемнённой части небесного свода крупные звёзды, и Казаков привычно нашёл среди них знакомое созвездие в форме неправильного серпа с длинной, загнутой вниз рукояткой. Казаков назвал его «Валакирка», позаимствовав название у Толкиена — это зодиакальное созвездие было ключом к одной из страниц дневника, расшифровкой которой он собирался заняться в первую очередь. Казаков поднялся на крышу домика — в последнее время он взял манеру отдыхать именно там — похлопал по боку зачехлённый телескоп, и немного полюбовался зрелищем трёх разноцветных лун в восточной части небосклона. Самая большая, бело-голубоватая, наполовину закрыла своим призрачным горбом диск мелкой своей соседки. Та была расцвечена оранжево-бурыми полосами, и их общая «лунная дорожка», протянувшаяся до самого основания Маячного Утёса, рябила умопомрачительными сочетаниями цветов. Вздохнул — красота-то какая, лепота! — пододвинул шезлонг к раскладному столику и, разложив на расстеленной тряпице принадлежности, принялся разбирать винтовку. Настроение было — лучше некуда, и Казаков, протирая масляной тряпочкой затвор, стал негромко мурлыкать под нос старую песенку из гриновских «Кораблей в Лиссе», которую в своё пели на своих слётах знакомые ролевики и КСП-шники

…Не реви, океан, не пугай —

Нас земля испугала давно.

В теплый край, в южный край

Приплывем мы все равно…

IX — 5

Со стороны тропы донесся шорох камней, осыпающихся под чьими-то подошвами осыпающихся камней и. Кора внизу вскочила, коротко, тявкнула — её ответил звонкий девичий голос:

И сразу другой, погрубее:

— Ну-ка, где твой хозяин? У нас к нему дело!

Казаков прислушался, не вставая с шезлонга. Приветствия внизу были в самом разгаре — собака прыгала, повизгивая от радости, мужчина пытался её урезонить — «осторожно когтюками своими, невесте платье порвёшь!»

«Что ещё за невеста? — удивился Казаков. — Придётся вставать — раз пришли, то в покое не оставят. А ведь как хорошо сиделось, да и винтовочку дочистить не успел…»

— Тут я! — он подошёл к краю крыши и остановился, сложив руки на груди. — С чем пожаловали на ночь глядя?

Гостей, девушку лет двадцати и парня, ненамного её старше, Казаков. Кончено, узнал — да и кого бы он не узнал из немногочисленных колонистов? Разве что, не со всеми прибывшими последним рейсом он успел познакомиться –в особенности это касалось зурбаганцев. Но этих двоих он запомнил особенно хорошо — парочка из Новосибирска, из самой первой волны переселенцев, которых он сам вербовал по Интернету. Помнится, парень сказал тогда, что отправятся они только вдвоём — значит, решились довести эту романтическую историю до положенного хеппи-энда? Но от него-то им что понадобилось?

— Мы пришли, чтобы… — парень запинался, явно смущаясь. — Господин Казаков, мы хотели попросить вас…

Петр вздрогнул — «господин?» Он-то полагал, что уже перелистнул ту страницу своей жизни, где звучали подобные обращения….

— А можно как-то иначе? Господа на Земле остались, знаете ли…

Гости переглянулись.

— Товарищ Казаков? — неуверенно предложил парень. Девушка прыснула в кулачок, и Пётр едва не удержался чтобы последовать её примеру.

…а в самом деле — как? До сих пор он об этом не задумывался…

— «мастер Пьер» подойдёт — так, помнится, к нему обращались в Лоцманской Гильдии, когда они с Серёгой явились туда оформлять бумаги. — Только остальным скажите, хорошо?

— Мы скажем. — пообещала девушка.- а сейчас — мастер Пьер, не могли бы вы зарегистрировать наш с Толей брак? Ну, чтобы всё, как положено!

Если бы шезлонг стоял позади — Казаков обязательно плюхнулся бы в него.

— Э-э-э… а почему именно я? У

вас, вроде, есть этот… как это… мэр, секретарь?

Председатель. –подсказал Толя. — Совет колонии недавно выбрали общим голосованием, а они уже между собой избрали председателя. Это, кстати он, председатель посоветовал обратиться к вам!

— И правильно посоветовал! — заговорила девушка. — Вы здесь самый старший по возрасту, а значит — самый мудрый. К тому же вы — смотритель Маяка, вроде как хранитель самой важной нашей святыни! Кому ж ещё, как не вам?

«А ведь она права! — мелькнула мысль. — И даже не понимает, насколько права -хотя стоит в нескольких шагах от сокровища, равного которому нет ни в Зурбагане, ни на Земле, ни в любом другом из внешних Миров. И хорошо, что не понимает и не надо ей понимать…»

— Погодите, молодые люди, так дела не делаются! — Казаков сделал попытку собраться с мыслями. — Нужен ведь какой-нибудь ритуал, слова там всякие…. Запись, опять же, о вступлении в брак — а куда я буду вас записывать?

— А в вашу маячную книгу! — девушка широко улыбнулась. — Сергей Дмитриевич нам посоветовал, когда мы его спросили. Сказал, это самый важный в колонии документ, который сохраниться на долгие годы, даже столетия — а значит и запись о нас тоже!

— Ещё он говорил, что вы большой знаток всяких ритуалов. — сказал парень. — Что вам стоит, мастер Пьер? Не откажите, очень вас просим!

«Держи карман шире! — мысли в голове Казакова неслись кувырком. — Соглашусь, сочиню что-нибудь с ходу, невелика хитрость — а потом придётся все парочки до конца жизни окручивать! Ну, Серёга, ну жук — нашёл, понимаешь, жреца, первосвященника! Погоди, я тебе это ещё припомню…»

— Ладно, что с вами делать… — он развёл руками. Погодите, только вниз слезу… Кстати, кольца-то у вас есть?

— А как же! — радостно отозвался парень и разжал ладонь. — Работа нашего друга. Он на Земле всякие мелочи клепал для реконструкторов — пряжки там, наборы для поясов, фибулы, височные кольца… Даже фирму свою открыл, только потом разорился и подался сюда, в колонию!

Казаков посмотрел на пару серебряных колец. По каждому снаружи бежала тонкая чеканная вязь.

— Что за узор?

— Это с чаши, мы её на разбитом корабле нашли. — торопливо объяснила Татьяна. — Очень мне понравился, вот я попросила…

— Серебро тоже оттуда. — добавил Толя. — Нашли в трюме несколько серебряных и золотых монет, вот совет две и выдал, специально для колец!

— Ну, раз совет выдал, тогда всё в порядке. Я тогда схожу за книгой, а вы становитесь во-он там…

он указал на маленькую площадку у основания основание решётчатой башни Маяка.

— И запомните накрепко, только не говорите никому: место это не простое, можно сказать, Место Силы. Любая клятва, данная здесь, нарушена быть не может никогда- так что брак ваш будет покрепче тех, что заключают католики. Готовы?

Молодые переглянулись с некоторой опаской.

— Готовы, мастер Пьер! — решительно заявила Татьяна. Её избранник поспешил поддакнуть — как показалось Казакову, не слишком уверенно.

— Вот и отлично! — он ухмыльнулся. — Ром для свадебной чаши не годится, коньяк тоже. Остаётся портвейн, и я его сейчас принесу…

Казаков поставил шезлонг у самого края утёса и сел. Шаги новобрачных давно зстихли на тропе; провожавшая их Кора вернулась и теперь лежала, свернувшись калачиком у его ног.

Внизу кипели на камнях буруны; в половину неба, затмевая сияние трёх лун, догорал малиновый закат. Рыдали чайки; С пляжа, до которого по прямой было не больше двух километров, едва доносились звуки — голоса, мелодии аккордеона, скрипки и гул барабанов — колонисты играли свадьбу. Пётр поворочался, устраиваясь поудобнее.

Южный Крест нам сияет вдали,

С первым ветром проснётся компа с.

Бог, храня корабли,

Да помилует нас… — негромко пропел он. Южного Креста на небосводе не было — зато сиял в самом зените прихотливо изогнутый серп созвездия Валакирка. Казаков извлёк из кармана фляжку. Свинтил крышечку, втянул ноздрями аромат чёрного покетсткого рома.

…Хлопнем, тётка, по стакану,

Сдвинув души набекрень

Джон манишка без обману

Пьёт за тех, кому пить лень!..

Снизу долетел гулкий удар — пришедший с океана вал разбился об основания утёса. Солёные брызги долетели до маячной площадки, окатили Казакова с ног. Он облизнул солёные капли с губ — и радостно засмеялся этой неожиданной ласке океана.

Москва, май-июнь 2024 г.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

"Маяк только один" – 2. "Маячный мастер"

Content

«Маяк только один» — 2. «Маячный мастер»

Эпиграф

Часть первая «Мы с тобой давно уже не те…» I

II

III

IV

V

VI

VII

«Ищи, ищи ответ, пока стучит брегет…» I

II

III

IV

V

VI

VII

Часть третья 'Когда прогонит ветер тишину, когда по ветру вытянутся флаги…" I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IХ — 1

IX — 2

IX — 3

IX — 4

IX — 5

Nota bene