Этот большой мир — 1. "День космонавтики".

Эпиграф

«…на свете нет ничего лучше,

чем знать в молодости то,

что осознано в зрелые годы.

Разумеется, это невозможно.

Но, скажу тебе откровенно:

думаю, ты родился не в свое время...»

Роберт Хайнлайн. «Тоннель в небо».

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. Четыре дня в апреле.

I

— Бритти, что ты там откопала?

Собака подняла голову и нашла глазами хозяина — мол, чего надо, грызу себе, и грызу, имею право! В пасти у неё, и правда, был зажат немаленький сук — весь почерневший от влаги. А каким ещё быть, ежели его только-что извлекли из-под груды снега — слежавшегося, осевшего по-весеннему, покрытого сверху коркой неопрятного чёрного налёта? Да, апрель в этом году поздний, как и предупреждали метеорологи — на дворе уже двенадцатое число, а лужайки возле Дома Пионеров на Ленинских до сих пор кое-где покрыты снегом…

Почему «на Ленинских»? А я так привык. Конечно,в разговоре с другими людьми, особенно теми, кто не слишком мне знаком, я говорю на современный манер — но и то приходится иногда повторяться. Вот и Дворец Пионеров таковым для меня навсегда и останется — хотя сейчас он носит другое название, какое-то там ГБПОУ «Воробьёвы горы». Ещё бы знать, как это расшифровывается…

Бритти, сообразив, что никто покушаться на её добычу не намерен, прижала сук лапой к снегу и принялась увлечённо отдирать от него полосы раскисшей от сырости коры. Вообще-то, зря я её дёргаю: собакен в свой неполный год исключительно вменяемый, а уж доброжелательностью не уступит Деду Морозу на новогоднюю ночь. Снегурочке, пожалуй, с учётом половой принадлежности.

К тому же сейчас середина дня, четырнадцать ноль-ноль, и детей на аллее, ведущей от монумента Мальчишу-Кибальчишу к главному входу во дворец практически нет — как нет и их родителей, вполне способных домотаться на тему «Тут дети гуляют, а у вас собака без намордника!..» Как будто при первом же взгляде на эту лохматую, вечно улыбающуюся морду не ясно, что самое худшее, что она может сделать что ребёнку, что взрослому — это облизать с ног до головы.

Да, золотистые ретриверы, или, как их ещё называют, голдены — они такие…

В общем, мир вокруг меня... не то, чтобы прекрасен, но вполне себе приемлем. Голубенькое ситцевое небо, испятнанное облаками, плюс семь по Цельсию — достаточно комфортно для середины апреля. Лёгкий ветерок, дующий со стороны реки, неожиданно тёплый и практически не насыщен влагой…

А вот мне невесело. Не отзывается весна в душе — впрочем, это так всегда бывает со мной на двенадцатое апреля. Я и собаку-то из-за этого с собой взял — думал, поскачет рядом, когда я присяду, как делаю это каждый год, на одну из скамеек аллеи, ткнётся мокрым носом — «чего это ты раскис, хозяин, пойдём, лучше палочку покидаешь!» Тогда я, натурально, потреплю ладонью лохматую башку и постараюсь отогнать прочь неизбежные депрессивные мысли, те, что одолевают меня в этот день с завидной регулярностью уже который год подряд.

Да, праздник, конечно. Для кого как, а для меня — самый горький в году. День несбывшихся детских надежд и юношеских мечтаний, день, когда я всегда вспоминаю себя четырнадцатилетнего, срастрёпанными волосами, в расстёгнутой по-весеннему куртке, в окружении стайки таких же как я, весёлых, беззаботных мальчишек и девчонок. Мы торопимся к парадному крыльцу Дворца от эскалаторной галереи — там всегда собирались за четверть часа до начала занятий и дожидались друг друга — чтобы потом бежать ко Дворцу наперегонки, размахивая сумками и портфелями. Это было… мама дорогая, сорок пять лет назад! Всё это время эскалаторная галерея сначала стояла пустыми бетонными коробками, изображая гигантскую никому не нужную лестницу, а потом и вовсе развалилась, превратившись в неопрятные, исписанные граффити руины. Но сейчас она снова жива — восстановили, запустили, работает! Что ж, и на том спасибо…

А вот аллея за эти годы почти не изменилась. Сейчас она, как и было сказано, пуста — и это вполне соответствует моим планам. Оглядываюсь по сторонам ещё раз — несколько воровато, поскольку намереваюсь злостно нарушать. Вытаскиваю из кармана маленькую плоскую фляжку, пристраиваю рядом с собой на скамейке. Достаю из кармана завёрнутый в полиэтилен кусочек шпика и горбушку бородинского. Эх, ведь собирался порезать, когда уходил из дома, да забыл… Ничего, не беда — на свет появляется складной нож, и вот я уже пластаю розовое, с мясными прожилками сальце на куске полиэтилена, пристроенном рядом с фляжкой. Не самая изысканная закуска к армянскому коньяку — но такова традиция. Скорее, если честно, привычка, причём дурная — но тут уж ничего не поделаешь. Да и незачем.

Детей в перспективе аллеи по-прежнему нет, а значит, моральная травма при виде стареющего мужчины, предающегося пороку в видимости детского учреждения, им не грозит. Да, нехорошо, сам знаю — ну так не мы такие, жизнь такая. Не дома же, в одиночку, давясь слезами при звуках песни из "Москвы-Кассиопеи"...

— Я предлагаю, — сказала Варя, — больше никогда друг другу о доме не напоминать... пусть эта глупость будет нам уроком.

— Согласен, — сказал Мишка Копаныгин. — Все эти воспоминания расслабляют волю, их необходимо отбросить.

— Как... отбросить? — спросила Катька насмешливо. — Забыть своих близких, родных? Всё что было там, на земле?

— Я не предлагаю забыть, — сказала Варька. — Просто не будем напоминать об этом друг другу.

— Варька права, — сказала Юлька. — Это так мучительно, когда начинаешь вспоминать...

Она права, Юлька Сорокина, член экипажа звездолёта «Заря» — восьмиклассница в больших очках и с трогательными бантиками на висках. Это действительно мучительно. Но ведь и отбросить, забыть — это не в силах человеческих. даже если ты этого захочешь. даже если ты никуда не летишь, а просто приходишь на эту аллею раз в год, садишься на эту скамейку и... не можешь не вспоминать...

Готово дело — зверюга, улёгшись на брюхо, наслаждается подношением. Пора и мне — благо, три маленьких квадратных кусочка бородинского отрезаны, накрыты такими же сальными квадратиками на манер бутербродиков-канапе. Отворачиваю крышку фляжечки — зажатый в ладони нож мешается, но положить на скамейку нельзя, сейчас он исполняет роль отсутствующей вилки. Подхватываю кончиком одну из канапешек — и не успеваю поднести фляжку к губам, как что-то жгучее, острое, пульсирующее, пронзает грудь, как раз там, где сердце. Фляжка вываливается из внезапно сделавшихся ватными пальцев и я сползаю набок, успевая осознать, что — вот оно, всё, и Бритька, наверное, теперь пропадёт — куда ей, мелочи ушастой, деться, когда меня заберёт отсюда «скорая»? Или, что куда более вероятно — машина более печального предназначения…

…мокрый, холодный нос ткнулся мне в ухо, шершавый язык проехался по щеке и мазнул по уголкам губ.

— Тьфу ты… Бритька, бестолочь, прекрати!

Повизгивание в ответ — но не радостно-нетерпеливое, имеющее целью разбудить разоспавшегося под утро хозяина и потребовать немедленно, прямо сейчас отправляться на прогулку. На этот раз звуки тревожные, а пожалуй, что испуганные. Я с трудом разлепил веки, потёр глаза, и…

…Какое ещё утро? Я сижу — точнее полулежу, завалившись на бок, на скамейке, и встревоженная собака крутится передо мной, встаёт передними лапами на скамейку, пытается облизать лицо. Ладонь моя у неё на загривке, пальцы сжимают ошейник. И крепко так сжимают, аж костяшки побелели…

— Ну всё, всё, отбой тревоги, ничего страшного!

Так, по ходу — пронесло. А кольнуло-то солидно, как бы не намёк на инфаркт. И это не шутки — до дома отсюда минут сорок неторопливого хода, но это как-нибудь в другой раз. Сейчас куда разумнее будет вызвать «Яндекс-Такси» и пусть доставят нас домой, на родную мою улицу Крупской, дом восемнадцать. А уж там — прикинем, что делать, вызывать «скорую», оставив Бритьку на попечение соседей (к радости их восьмилетнего отпрыска, который в ней души не чает) или само рассосётся?

Я разжал пальцы, вцепившиеся в ошейник, и встревоженное повизгивание тут же сменилось громким лаем — собака, ощутив свободу, вывернула голову, уселась передо мной и принялась гавкать. Это, между прочим, нетипично: голдены вообще молчуны, а уж моё личное ушастое счастье не всякий месяц позволит себе гавкнуть хотя бы раз — разве что, увидит усевшегося на балконные перила голубя и выразит своё по этому поводу неудовольствие.

.. я ей что, голубь?..

— Умолкни, Бритька, а то по загривку!..

Так, смартфон-то где? Привычно запускаю руку в боковой карман куртки… чёрт, раскрытый нож цепляется, мешает — к тому же, на его кончик до сих пор наколот микробутерброд с салом. Не до него — полежит тут, рядом, на скамеечке… кстати, а фляжка где? Я же, вроде бы, её уронил, когда сердце прихватило, должна лежать под ногами! Случайно задел ботинком, залетела под скамейку? Ладно, это потом, а сейчас звонить, звонить, пока не повторилась эта пакость!

Так… моего старенького «Cамсунга» в кармане не оказалось. И во втором тоже, и вообще — содержимое карманов вызывает у меня оторопь. А как иначе, если на ладони — смятая бледно-жёлтая бумажка, в которой я после секундного колебания опознаю рублёвую купюру советских времён, три монетки из тёмно-жёлтого металла — две побольше, с отчеканенными «5 копеек» и одна совсем маленькая, копеечная. Невеликую коллекцию дополняет замызганный носовой платок и конфета в пёстрой бумажке с надписью «Кара-Кумы» и силуэтами верблюдов — коричневые .

А смартфона, что характерно, нет. Может, меня тупо обнесли? А что — увидели, что лежит пожилой дядька на скамейке, пошарили по карманам, прибрали к рукам смартфон а в порядке моральной компенсации напихали туда вот этого, с позволения, ретро? Да нет, вздор:Бритька — вот она, и при всем её видимом добродушии шарить вот так, внаглую, по карманам собаковладельца вряд ли кто-нибудь решится. Я бы на их месте точно не рискнул…

И только тут до меня дошло, что рука эта не моя — во всяком случае, правая, которая сжимает сейчас горсть советской меди. Да и рукав, из которого она высовывается — тоже не совсем мой.

Я разжал кулак, мелочь посыпалась на землю, и Бритька немедленно принялась её обнюхивать. Но мне было не до монеток — вместо немаленькой волосатой лапищи, украшенной на тыльной стороне парочкой шрамов и большим бугристым пятном, следом старого ожога, глазам моим предстала розовая, как бы не детская кожа. Да, точно — вот и ногти обгрызены, помнится, в школе любил я это дело, за что постоянно попадало от родителей. И ещё — на внутренней стороне запястья почти стёртые, но всё же вполне различимые строки, сделанные чернильной ручкой. Какие-то математические формулы — помнится, в школе мы частенько прибегали к подобному методу?

…Но это ж когда было? И… что вообще происходит, а?..

Звонкий, тревожный, с повизгиванием, лай стал мне ответом.

Быстрый осмотр себя, любимого. Собака, встревоженная хозяйским непонятным поведением, всё порывалась, встать на колени передними лапами, лизнуть — да так настойчиво, что пришлось строго на неё прикрикнуть. Впрочем, процессу она особенно не помешала — да и как помешаешь, если основные моменты стали понятны в первые же секунды, причём с очевидностью неумолимой и неотвратимой?..

Итак, это я, моё собственное тело, тут сомнений быть не может. Как и в том, что телу этому сейчас четырнадцать лет, ни годом больше, и ни годом меньше. Откуда это следует, спросите? Да вот из тёмно-синей корочки, нашедшейся в наружном кармане школьного пиджака, из первого моего удостоверения, которым я, помнится, ужасно гордился… Ну да, оно самое и есть: золочёный силуэт первого спутника на обложке, а внутри — «Кружок юных космонавтов при Московском Центральном Дворце пионеров и школьников, печать, имя-фамилия (Монахов Алексей, это я самый и есть), учащийся восьмого класса «В» школы номер семь города Москва. И — дата. Нет, не рождения, а выдачи документа — девятое октября 1974 года. Как сейчас помню — торжественное занятие кружка юных космонавтов, состоявшееся в малом зале Дворца (того, что в левом крыле главного корпуса, позади купола планетария) где нам в торжественной обстановке вручают эти вот самые корочки… Дело было в прошлом календарном (и, соответственно, в текущем учебном) году, так что подсчёты провести несложно.

Да чёрт с ними, с корочками — со мной-то самим что? То, что я вдруг, одномоментно, сбросил аж сорок восемь лет, конечно, вдохновляет — по крайней мере, никакой инфаркт мне пока не грозит. Но… где это видано, кроме попаданческих книжек, которые я нет-нет да почитываю на досуге? Ничего глупее быть не может: Главный герой очнулся в собственном юном теле и начал уговаривать себя, что это никакое не попаданство, а галлюцинация или происки недобитых друзей, устроивших розыгрыш с применением сильнодействующих препаратов. А потом, при виде давно забытых реалий (тетрадка, извлечённая из портфеля? Календарик в кармане? Свежая пресса на газетном стенде?) постепенно, шаг за шагом, убеждается, что попал — и испытывает по этому поводу сильнейший шок…

Только вот шок я уже испытал — когда ледяное жало кольнуло в сердце, оставив на прощание с бренным миром минуты полторы. Да убеждаться ни в чём не надо, всё ясней ясного — руки подростка, одежда, корочки с золочёным спутником, одежда, в конце концов. Зеркала, правда, нет — но я почему-то не сомневаюсь, что в нём увижу…

Так вот, об одежде. Всё до боли знакомо — куртка, ботинки на шнурках, школьная форма… стоп, отставить! От неё в наличии только брюки из плотной тёмно-синей ткани, а вот «верх» неуставной. То ест, как раз-таки уставной, тот, что полагается ребятам и девчонкам, занимающимся в упомянутом уже кружке юных космонавтов: офицерская зелёная рубашка хэбэ, зелёный офицерский же галстук, носимый вместо пионерского, красного. А если засунуть ладонь под распахнутую по случаю тёплой апрельской погоды куртку, то можно нащупать на плечах и погоны, прапорщицкие, гладкие, без просветов и звёздочек, зато с приклеенной наискось голубой полоской и позолоченными «крылышками» техсостава ВВС с радиальным пятицилиндровым движком и рубиновой звёздочкой в центре пропеллера. «Юные лётчики», занимавшиеся по соседству с нами, носили на погонах «гладкие» крылышки лётного состава, причём и те и другие чрезвычайно гордились своим аксессуарами…

Стоп, это всё потом. А сейчас важно вот что: если я в этой форме, то, значит, после школы успел зайти домой и переодеться перед походом во Дворец. Я нередко так делал — занятия начинались, помнится, часов в шесть, и я шёл на Ленинские пешком, или проезжал несколько остановок на троллейбусе — после чего перекусывал в дворцовском буфете, и дожидался однокашников по кружку вот здесь, на аллее. Причём, иногда приходил существенно раньше, часа, скажем в четыре — как, вероятно, случилось это и сейчас, поскольку на небе пока ни намёка на сумерки, а темнеет в апреле сравнительно рано…

Так, если мои соображения верны — то и в сумке должны быть не школьные учебники, а несколько иное содержимое. Проверить это несложно — потянуть за металлический язычок, застёжка-молния» разойдётся, открывая моему взору содержимое. Сумка у меня тёмно-синяя, не слишком большая, с контуром мотоцикла и надписью «Мотоспорт». Такие в середине семидесятых стремительно вытеснили школьные портфели — они, и сумки с рисунком «жигуля-тройки и надписями латиницей «Лада-Автоэкспорт». Дефицит, однако был, не всякому доставалась — мне вот, к примеру пришлось обходиться менее вместительным «мотовариантом».

И что же у нас там внутри? Так… две общие тетрадки для занятий в кружке… журнал «Техника-Молодёжи» — мартовский номер 1975 года, ага… а это что?

Две книги, обложку одной из которых я узнал с первого взгляда. У меня такая была в школе, и уцелела во всех переездах и перетрясках домашней библиотеки, что случались с 1975-го по 2023-й годы. — довольно старое, шестьдесят пятого года издание Фрэнсиса Карсака «Робинзоны космоса» — издательства «Мысль», в бумажной потрёпанной суперобложке с изображениями, похожих одновременно на наскальные рисунки и на творения художников-абстракционистов — две угловатые, ломаные фигуры кентавров, один с луком, другой с копьём в поднятой руке…

А вот со второй случилась заминка. Хайнлайн, сборник «Тоннель в небо» и несколько рассказов. Маленький пухлый томик в бумажной обложке (позже такие станут называть «покетбуки») серии «Зарубежная фантастика» издательства «Мир» — и вот она меня неожиданно озадачила. Дело в том, что во времена оны я собирал эту серию, приобрёл почти все издания, хорошо знал её историю — но вот этой конкретной книги, хоть убейте, в руках не держал! Семьдесят пятый год, как гласила надпись на обложке — ну да, конечно, годом раньше, в семьдесят четвёртом издательство сменило дизайн серии на тот, что продержался до самого её закрытия в девяносто девятом. Но ведь, если память мне не изменяет, в семьдесят пятом было два выпуска: роман «Мутант-59» выпуск, сборник «Человек-компьютер», с главным произведением в виде известного романа Майкла Крайтона. Но чтобы Хайнлайн, да ещё и «Тоннель в небо»? Нет, ни хрена не помню.

…неужто, склероз передаётся при попаданстве? Если так — то дело худо…

Холодный нос снова ткнулся — на этот раз в руки.

— Тебе чего, зверь?

Собака виляла хвостом и глядела на меня снизу вверх, время от времени скашивая глаз с намёком на что-то, лежащее слева от меня, на скамейке. Я посмотрел — ну конечно, ножик с насаженной на его кончик «канапешкой» из сала и бородинского хлеба. Нелёгкое испытание, понимаю — так вкусно, а хозяин зажал, и занят какой-то ерундой, вместо того, чтобы покормить маленькую собаченьку!

— Ну, сейчас-сейчас, потерпи…

Ладно, Бог с ним, с Хайнлайном, может, и вправду, запамятовал… Я потянулся к ножу, взял — узкий кончик лезвия проткнул крошечный бутербродик насквозь и высовывался на пару миллиметров из розоватого сала — и тут меня словно громом ударило.

…всё, что я только что лихорадочно осматривал — от покетбука до собственных башмаков, — всё родом отсюда, из 1975-го года от Рождества Христова. Иначе, строго говоря, и быть не может, ведь переносу-то подверглась только «универсальное жизненное начало, витальная сила, присутствующая в каждом живом существе», она же «бессмертная субстанция, придающая целостность и непрерывность индивидуальному существованию» — проще говоря, душа, как учит нас Большая Советская Энциклопедия. Или личность, если кому-то так понятнее.

Но вся загвоздка в том, что упомянутый «субстрат всех сознательных и бессознательных психических процессов» есть явление сугубо нематериальное, умозрительное, о чём БСЭ и сообщает в той же самой статье. А нож, лежащий сейчас в нескольких сантиметрах от полы моей куртки, как и нанизанная на его кончик закуска — вполне материальны, что ясно хотя бы из аппетитного аромата, от которого у Бритьки слюни из пасти свешиваются чуть ли не до земли. Я даже отодвинулся чуть в сторону, чтобы избежать искушения потыкать нож пальцем — а не развеется ли? Но тут же взял себя в руки, двумя пальцами(не без некоторого, надо сказать, трепета) взялся за инструмент, снял канапешку и протянул собаке. За что немедленно был вознаграждён порцией слюней на ладони и довольным чавканьем. И — едва не повалился со скамейки, повторно испытав потрясение.

Нож ладно, нож — карманная мелочь, ерунда хотя и ему тут быть, строго говоря, не положено. А вот эти двадцать пять килограммов шерсти, счастья и любви ко всему окружающему — их куда девать? Подумать только, прошло целых пять минут, в течение которых я хлопал себя по карманам, рассматривал кисти своих рук и копался в сумке — прежде, чем осознал, что вместе с моим «жизненным началом», хоть и универсальным, если верить авторам БСЭ, но всё же насквозь нечувствительным и нематериальным, в прошлое перенеслась вполне материальная и ощутимая собака породы «голден ретривер». И ещё какая материальная и ощутимая — схрумкала вкусняшку (тоже, между прочим, контрабандную) и теперь более, чем ощутимо тычется мне мордой в руки. Я вытер обслюнявленную ладонь о школьные брюки и задумался.

Да, друзья мои, а ведь это, как говорил товарищ Огурцов из «Карнавальной ночи», нетипично. Если, скажем, «попаданство» происходит в собственной бренной оболочке, то ноутбук под мышкой, смартфон в кармане — да хоть танковая дивизия за спиной» — тогда да, тогда это будет вполне типично. Но если клиент перемещается в виде упомянутого нематериального духовного субстрата — тогда извините, всё, на что он может рассчитывать, это содержимое собственной памяти… благоприобретённое, или дополненное теми, кто этот гадский эксперимент затеял. И это тоже будет типично — а вот чтобы так… недаром говорят умные люди, что смешение жанров есть приём недопустимый.

Впрочем, похоже, на этот раз их никто не спросил.

Я ещё раз потрепал собаку по загривку, словно желая убедиться в её материальности и ощутимости — и встал. Никогда мне ещё не было так сложно решиться на то, чтобы просто взять и подняться со скамейки. Однако же — стою, и не просто стою, а прислушиваюсь к внутреннему состоянию организма. Впечатления, надо сказать, самые благоприятные — особенно на фоне того полу-болезненного состояния, к которому я начал привыкать за крайние несколько лет. Возраст, будь он неладен — зато теперь я чувствую себя, как космонавт перед стартом и готов хоть весь оставшийся световой день бегать в Бритькой наперегонки по здешним просторным лужайкам, невзирая на неопрятные, опадающие апрельские сугробы…

Нет, бегать мы сейчас не будем, хотя собака и заскакала вокруг, явно ощущая произошедшие со мной перемены. Тоже, кстати, интереснейший вопрос: это ведь себя можно обмануть, а собаку — никогда. Тем не менее, зверюга сразу и почти без колебаний (вот, скажем, чем был вызван её испуг в первые секунды «попаданства!) опознала во мне меня. И это несмотря на разительно изменившийся вид и наверняка ещё более разительно изменившимся запахом. Ведь не может же пахнуть одинаково и четырнадцатилетний пацан, и шестидесятилетний мужик, в которого он превратился почти полвека лет спустя?

Однако — вот он, факт, хвостатый и ушастый. Радостно прыгает вокруг, ничуть не сомневаясь в том, что я — это я…

Я огляделся — аллея по-прежнему пуста, только маячат около входа во Дворец две фигурки. Взгляд на часы — так, семнадцать-двадцать, скоро уже появятся наши кружковцы и… нет, к этой встрече я сейчас не готов — а потому сегодняшнее занятие кружка юных космонавтов состоится без моего участия. Я свернул от здания влево, туда, где к лежащему в низинке большому пруду спускаются с горки две широкие лестницы, окаймляющие огромный, выложенный цветными камнями контур пятиконечной звезды. Свистнул собаке, что-то обнюхивающей на газоне, и быстро сбежал по ступенькам вниз. Кое-кто из наших кружковцев приходят не от эскалаторной галереи, а появляются с противоположной стороны, от остановки троллейбуса, идущего по Проспекту Вернадского — а мне сейчас вовсе не нужны встречи, неважно, случайные или нет.

Ох, думается, это лишь самая мелкая и незначительная из предстоящих мне проблем…

II

Первая из этих проблем оказалась довольно мелкой, и, тем не менее, решать её требовалось — и срочно. Не успели мы удалиться от здания Дворца на достаточное расстояние, как нас окликнули — причём весьма недоброжелательным тоном.

— Мальчик, это твоя собака?

Женщине было на вид лет около сорока — типичная даже не «училка», а «завучиха». Невысокая, плотненькая, невыразительное лицо с густыми бровями и бесцветными тонкими губами, так же русые жидкие волосы, собранные на затылке в пучок, дополняли очки в пластиковой оправе — такой же блёклой, как«деловой» костюм, состоящий из юбки и то ли жакета, то ли пиджака невнятно-бурого цвета. Ни дать ни взять, Людмила Прокофьевна из «Служебного романа», причём задолго до того, как оный роман вошёл в фазу бурного развития. Пальто в клеточку с воротником из искусственного меха было накинуто на плечи — женщина явно торопилась из одного корпуса дворца в другой. К гадалке не ходи — какая-нибудь педагог-методист, а то и просто административный работник ниже среднего уровня. Спешащие в сторону главного корпуса стайки местной школоты (время, когда стартуют занятия большинства кружков и секций уже наступило) поглядывали на неё с опаской.

…школота, значит?.. Ты это брось, дядя, с убогим интернет-сленгом надо завязывать, и чем скорее, тем лучше. Диа и вообще, ровесники неспроста так косятся на «Людмилу Прокофьевну» — наверняка «завучиха» (а может, главный методист, кто их разберёт?) способна доставить неприятности. А мне тут ещё жить… ну, или, дальше посещать Дворец.

С этой мыслью торопливо запахиваю куртку (не хватало ещё, чтобы дамочка разглядела выдающую меня с головой униформу кружка юных космонавтов) и отвечаю, стараясь, чтобы это звучало максимально почтительно:

— Да, моя. Но вы не бойтесь, она очень добрая и детей любит!

В ответ раздражённое фырканье. «Людмила Прокофьевна» поджимает губы, из-за чего они превращаются совсем уж в ниточку.

— Меня не интересует, добрая или нет! На территории, примыкающей к детскому учреждению, выгул собак категорически запрещён, повсюду таблички расставлены для особо одарённых! К тому же, она у вас бегает без поводка и намордника — а это уж совсем ни в какие ворота! А если покусает какого-нибудь ребёнка?

— Говорю же, она добрая, порода такая… — делаю я безнадёжную попытку.

— Ещё и грубишь старшим? — очки ходят ходуном на остреньком носу. От злости, что ли?... — Мне что, милицию вызвать, чтобы они объяснили тебе правила выгула собак?

— Язык чесался ответить, что в примыкающем к дворцу парке здешние жители спокон веку выгуливали своих хвостатых и четверолапых питомцев, даже собачья площадка имеется — с горками, барьерами и прочими брёвнами — но я вовремя сообразил, что относится это, пожалуй, к куда более поздним временам, когда порядка стало не в пример меньше. Или.. не относится? В любом случае, спорить сейчас не время, «заучиха» настроена серьёзно, а на звуки её голоса (весьма противного и пронзительного) уже торопится от главного корпуса ещё одна достойная представительница педагогического племени.

— Извините, тётенька, больше не повторится! — бодро отчеканиваю я, с удовольствием видя, как краснеет от негодования её лицо при слове «тётенька». Хватаю Бритьку за ошейник и чуть ли не бегом направляюсь к дальней ограде парка, той, что тянется вдоль улицы Анучина. Или, здесь она всё ещё именуется «Проектируемый проезд номер сколько-то там?...» да какая, в сущности, разница…

«Людмила Прокофьевна» оказалась права: табличка перечёркнутым с силуэтом собаки и грозным «Выгул собак запрещён!» я обнаружил прямо возле калитки. И, кстати, проблема поводка тоже не была праздной — пойдём мы домой пешком, или поедем на троллейбусе — так или иначе, он понадобится. Мой-то остался в двадцать первом веке, а волочь ни в чём не повинного зверя всю дорогу за ошейник — удовольствие ещё то, причём для нас обоих. Поэтому я сначала ощупал пояс и, убедившись, что ремня в брюках нет — разжал, пыхтя от усилий, металлическое кольцо, которым к петле сумки ремешок, снял и пропустил в него ошейник. Не бог весть, как удобно, да и сумку придётся тащить под мышкой — но это ничего, можно потерпеть. Вот если бы и всё прочее разрешилось с такой же лёгкостью…

Выбравшись с территории парка, мы быстрым шагом направились в сторону Университетского проспекта. На ходу я озирался по сторонам — вроде, и дома знакомые, и улица та же, а нет, не то. Прежде всего — разрослись деревья, насаженные на месте тех, что были вырублены подчистую во время масштабного строительства начала шестидесятых. В моё время вдоль улицы высились липы, а во дворах стояли плечом к плечу, как солдаты на карауле тополя, каждое лето изводящие обитателей метелями, буранами, снегопадами пуха. А сейчас — торчат какие-то прутики, почерневшие, по случаю наступающей весны, и ничего, кроме жалости, не вызывающие…

За этими рассуждениями мы добрались до Университетского проспекта. Здесь с растительностью было получше, и даже следы благоустройства имели место — в виде разбитых газонов, асфальтированных дорожек со скамейками, на одну из которых я и уселся. Нет, ни о какой усталости речи не было — просто требовалось привести в порядок раздёрганные мысли, и бульвар, где в это время почти не было ни мамочек с колясками, ни собачников, ни прочей праздношатающейся публики вполне для этой цели подходил. Мелькали кое-где группки школьников — уроки уже закончились даже в старших классах, и теперь мои ровесники с упоением предавались отдыху. Им-то хорошо, с неожиданной завистью подумал я, а у меня впереди ворох нерешённых вопросов, куда как похитрее заданных на дом примеров по алгебре или упражнений по русскому языку. Например — как объяснить родителям появление в доме этого ушастого счастья — да так, чтобы вернувшись из школы, не узнать, что собаку отдали кому-нибудь из знакомых. Вот она, сидит рядом и преданно на меня взирает. Надо полагать — имея в виду шоколадную конфету в кармане куртки. Ну держи половинку, разделим по-братски! Конечно, сладости собакам не слишком полезны, но по такому случаю можно сделать исключение…

Ладно, это не сейчас, а только через несколько часов — родители наверняка на работе, и вернутся не раньше часов восьми вечера, время на подготовку у меня есть. Вот только — на подготовку к чему? Прошлая жизнь осталась позади, и с этим следует смириться. Нет, остаётся, конечно, надежда, что завтра утром я проснусь в собственной холостяцкой постели и пойму, что это всё был дурной глюк, но… я бы не рассчитывал. А значит, надо как-то жить дальше, и для этого следует произвести ревизию активов. С материальными, вроде, всё ясно — вместе со мной перенёсся только складной нож и собака, а вот как у нас с активами духовными и интеллектуальными? За неимением заполненного информацией ноутбука или смартфона именно они приобретают теперь решающее значение — во всяком случае, должны приобрести, согласно законам попаданческого жанра.

Что же у меня в загашнике? Один из московских технических вузов, из которого я вынес общий набор инженерных знаний и стойкую неприязнь к точным наукам. Студенческие увлечения — КСП, горный, потом водный туризм. Фантастика, разумеется — хотя, это началось куда раньше, примерно… да, именно в восьмом классе, и осталось со мной на всю жизнь. Потом — армия, лейтенантские погоны на два года, и свобода — ровно за полгода до ввода войск в Афганистан. Ну а дальше… дальше чего только не было! Работа на Северах, водителем в геологической партии (к своей прямой специальности инженера-теплоэнергетика я так и не вернулся), два года в тайге, в поисках приключений, потом ещё три — палубным механиком на сейнере, на Камчатке… К разгару перестройки я успел накопить довольно приличный багаж и решил сдуру, что — вот оно, пришло наше время! И с треском обломился, сунувшись в зарождающийся книгоиздательский бизнес. То есть, поначалу-то всё шло неплохо, даже хорошо: мы издавали чудовищные переводы западной фантастики на скверной бумаге, в ярких аляповатых обложках, и сами же распродавали тиражи на книжном рынке «Динамо» и позже, когда это средоточие культуры и коммерции откочевало на «Олимпийский».

Лафа закончилась в начале девяностых. гендиректор издательства и мой партнёр Лёша Волков (с ним мы несколько лет подряд проводили по два летних месяца на Белом море, под парусами) вдруг решил, что пора заняться высоким, сделав ставку на действительно качественно изданные и оформленные книги — сказки, мифологию, современную российскую фантастику. И не угадал: рынок по-прежнему требовал жвачки, развлекательной макулатуры, благо наплевательское отношение к авторским правам позволяло тогда издавать что угодно и какими угодно тиражами — если сумеешь, продать, разумеется. Издательство прогорело, и у меня не хватило ума вовремя убраться с тонущего корабля. Родители, погибшие в авиакатастрофе ещё в девяносто втором, оставили мне квартиру на улице Крупской, и у меня хватило в своё время ума не пустить драгоценную недвижимость в оборот, в безнадёжной попытке спасти загибающееся издательство.

В результате — развод (к тому времени я успел жениться), возвращение на Севера, на этот раз не с геологами, а с совсем другой, полукриминальной (а порой, вовсе даже и не полу…) публикой. Короче, году, эдак, в девяносто седьмом я обнаружил себя редактором небольшого журнальчика в Москве; Лёха Волков к тому времени успел побывать в политике, отметиться на защите Белого Дома (не припомню сейчас, какой по счёту), спиться и окончательно и бесповоротно оставить книгоиздательство. Я уклонился от его навязчивых предложений вступить в какую-то партию и занялся тем, к чему у меня лежала душа — фантастикой и только нарождающейся тогда индустрией компьютерных игр. Сменил множество изданий и издательств, попробовал силы на телевидении, побывал, правда недолго, в шкуре военного корреспондента в Чечне и паре других горячих точек, за границами бывшего СССР. Пробовал писать сам, и не без некоторого успеха, издав то ли три, то ли четыре бодрых фантастических романа, освоил на приличном уровне английский и худо-бедно немецкий языки, сумел за всеми жизненными перипетиями сохранить верность парусному морскому туризму, и даже перешёл на новый уровень, приобщившись к ретро-судостроению. Дважды едва не женился, но всякий раз одумывался в самый последний момент — итак почти четверть века, пока, в итоге, я не оказался на скамейке, возле Дворца Пионеров на Воробьёвых горах, в возрасте шестидесяти трёх лет, с впечатляющим букетом хронических болячек, и в компании годовалого голден-ретривера по кличке Бритти. Единственного, по-видимому, существа на всём белом свете, которому я нужен по-настоящему.

Так… я что, собираюсь и в новом, молодом теле предаваться старой депрессии, которая, надо полагать, довела меня в 2023-мм году до той раздирающей боли в груди, которая известно чем кончается? Нет уж, как говорил Джиграханян в роли «Горбуна» в известном фильме: «Гони её прочь, тугу-печаль…» В моём случае совет самый подходящий, тем более, что персональный генератор оптимизма — тут, в двух шагах, преданно на меня взирает и виляет хвостом. А то, что по оставшемуся в двадцать первом веке жалеть не приходится — ну так это дополнительный бонус, верно? Куда хуже, если бы там осталась любимая жена, дети и всё остальное — то, что накрепко держит любого нормального человека не давая ему времени изводить себя пустопорожней ностальгией.

Народу на бульваре тем временем прибавилось. Мимо моей скамейки уже несколько раз продефилировали собачники, ведущие на поводках разнопородное зверьё — я насчитал двух восточноевропейских овчарок, боксёра, болонку и сразу три колли — жертв популярности прошедшего в начале семидесятых зарубежного телесериала «Лэсси». А вот время бешеной популярности эрделей ещё не наступило — это случится только через четыре года, когда выйдет на экраны «Приключения Электроника».

Но эрдели — эрделями, а пока нас облаивали, на нас удивлённо косились, смотрели во все глаза, даже порывались заговорить — и заговорили бы, если бы я всякий раз не отворачивался и делал вид, что высматриваю в перспективе бульвара что-то чрезвычайно важное. Предметом внимания была, разумеется, Бритька, и это тоже обещает стать проблемой, поскольку голден-ретриверы здесь проходят по разряду невидали. Этих весьма приметных собак с волнистой золотисто-палевой шерстью и столь же золотым характером в Союзе нет от слова «совсем» — помнится, я читал, что первых привезли только в восемьдесят девятом году. Так что надо срочно придумывать, что отвечать на неизбежные вопросы — собаковладельцы народ въедливый, любопытный и любят поговорить о своих хвостатых и ушастых питомцах…

Пропустив очередного собачника (средних лет дядька с рыжим боксёром на поводке) я вскочил и чуть ли не бегом направился в сторону метро Университет. Справа, на месте парка40-летия ВЛКСМ пыхтела, лязгала и ворочалась за дощатым забором большая стройка — там только-только начали возводить здание детского музыкального театра, и провозятся с ним ещё верных года четыре. А впереди уже маячил рубчатый купол нового Цирка, и мы, перейдя на светофоре Ломоносовский проспект, углубились во дворы сталинских, в форме каре, восьмиэтажек. Навстречу то и дело попадались группы ребят и девчонок, почти все в школьной форме. Сегодня, если верить газете «Труд» на стенде, мимо которого мы только что прошли, одиннадцатое апреля, пятница (забавно, а там было 12-е апреля, выходит, я «попал» с суточным опережением календаря!), значит, встреча с одноклассниками откладывается, по меньшей мере, до понедельника…

Стоп, какой ещё понедельник? Здесь в школах шестидневка, а значит, завтра с утра придётся быть за партой как штык — и это при том, что я даже под страхом высшей меры не вспомню, где сидел на протяжении третьей четверти восьмого класса! И таких вопросов без ответов завтра будет ох, как много…

Впрочем, до завтра надо ещё дожить, а пока — вот он, двор дома, в котором в прошлой своей жизни прожил никак не меньше сорока лет. Очертания двора знакомы, но как же тут всё изменилось! Разросшиеся к 2023-му году деревья пока ещё больше походят на саженцы, машин во дворе — раз-два и обчёлся, на месте будущей парковки покрытый почерневшими весенними сугробами газон. Сетчатого загончика с турником и силовыми тренажёрами нет и в помине, детская площадка вместо сложной конструкции из лесенок и пластиковых желобов, наводящей на мысль о ленте Мёбиуса, украшена крошечным домиком с двускатной крышей, парой качелей да песочницей, с торчащим посредине облезлым грибком-мухомором... Я задержался на минутку, давая Бритьке сделать свои дела, сделал вид, что не заметил удивлённого взгляда бабулек на скамейке — и подошёл к двери своего родного третьего парадного. Я ведь и номера домофона не помню, мелькнула мысль, придётся ждать, когда кто-нибудь откроет дверь…

…Да что я, совсем ум потерял? Какой, нахрен, домофон в семьдесят пятом году? Да здесь и слова такого не слышали, как не знают и о железных дверях подъезда — их заменяют обычные, набранные из дощечек, с узким мутным стеклом в половину высоты створки.

Что ж, одной проблемой меньше. Я взялся да длинную вертикально расположенную деревянную ручку и, чуть помедлив, потянул дверь на себя.

С недоброй памяти девяностых у меня стойко закрепилась в мозгу картинка запущенного, обшарпанных исписанных граффити и провонявших всякой дрянью лестничных клеток. Потом многое, конечно, привели в порядок, но образ остался, и сейчас я инстинктивно ждал повторения. Оказалось — ничего подобного: чистенько, даже по-своему уютно. Наша пятиэтажка относилась к ранней серии II-01, какие возводили в Москве в самом начале хрущёвского строительного бума. Знакомый всякому москвичу список претензий к «хрущобам» — это не про них, дома этой серии даже по программе реновации редко пускали под снос, и ведь было с чего! Толстые, не пропускающие звуков, кирпичные стены, трёхметровые потолки, просторные, хоть в футбол играй, лестничные клетки, где (невиданное дело для двадцать первого века!) стоят возле квартирных дверей санки, а то и заботливо укутанные тряпьём велосипеды — и это при полном отсутствии домофонов, консьержей и видеонаблюдения!

Нередко на таких лестничных клетках силами жильцов устраивали иногда настоящие зимние сады. В таком я и оказался сейчас, и испытал очередной приступ ностальгии. Всё, как услужливо подсказывает память, извлекая из давно, казалось бы запечатанных уголков: — три или четыре кадки с фикусами (или как называют эти пучки длинных заострённых листьев?) на гнутых проволочных стойках, деревянные лотки с землёй, в которой зеленеет какая-то рассада — и, что характерно, ни следа граффити и прочего дворового творчества в стиле «Маша + Витя = Любовь». Плитка пола и ступени чисто выметены и, кажется, даже, вымыты, а что лифта нет — ну так, на то и пятиэтажка. Квартира наша расположена на третьем этаже — туда я и взлетел по широченной лестнице вслед за Бритькой, тоже, кажется, почуявшей нечто знакомое.

Мы безошибочно остановились перед нужной дверью. Обитая чёрным дерматином на медных гвоздиках, никакой, что характерно, сварной стали, резиновый рубчатый коврик под ногами… Я нашарил в кармане брюк ключи — класса до четвёртого я таскал его на шнурке, на шее — засунул в скважину и трижды провернул. Дверь подалась — и медленно распахнулась.

…ну что, вот я и дома?..

В своё время, как раз после последней моей попытки устроить семейную жизнь, я осознал, что доживать свои годы в этой квартире придётся, скорее всего, в одиночку. В деньгах я тогда особого недостатка не испытывал — не настолько, впрочем, чтобы сменить недвижимость на более престижную, — а потому предпринял генеральную перепланировку, превратив родительскую «трёшку» в нечто, более соответствующее моим вкусам. В результате я соединил кухню с большой комнатой, и чуть приподняв уровень пола в «кухонной» зоне. Установил у дальней стенки новомодный на тот момент биокамин в настоящем кирпичном портале, поставил просторный угловой диван, большой круглый стол, получив, таким образом, столовую-гостиную. Две другие комнаты, поменьше, тоже подверглись похожей трансформации — в одной я устроил спальню, а в другой, соединённой с первой широченной, в два дверных проёма, аркой, оборудовал кабинет-библиотеку с выходом на балкон. К этой комнате я всегда относился с особым пиететом — когда-то именно здесь прошли мои школьные и студенческие годы, так что работалось мне здесь особенно хорошо.

В обновлённой квартире я прожил десять без малого лет, но прежней обстановки (мебель я сменил до последнего стула), разумеется, не забыл. И вот — я снова в старой нашей прихожей, справа вешалка с зимним маминым пальто с норковым воротником, слева — тумбочка с узким высоким зеркалом. В перспективе коридора белеет дверь в ванную комнату, а с кухни доносится бодрая музыка радиоточки («Маяк»? Точно, он самый и есть…) Наверное, в этот самый момент я почувствовал примерно то же, что испытал Пашка Козелков, когда товарищи по звёздной экспедиции решили устроить ему запоминающийся день рождения…

А вот Бритька никакой совершенно ностальгии не испытывала. Подняла морду, шумно втянула носом воздух, дождалась, когда я расстегну ошейник — и потрусила исследовать свои новые владения. И ведь не дождалась, когда хоть лапы вытрут, поганка хвостатая!

III

Квартира носила следы некоторой неустроенности, даже необжитости — ну конечно, мы ведь перебрались сюда в самом конце марта, двух недель ещё не прошло! Сняв куртку и разувшись, я вслед за собакой прошёл в комнаты. Так и есть: по углам родительской спальни громоздятся нераспечатанные картонные коробки со всякой всячиной, в гостиной тоже не слишком уютно — собрания сочинений, вместо того, чтобы радовать глаз ровными рядами корешков на полках, перевязаны бечёвками в стопки, да и сами полки пока ещё просто стоят на полу. Раздвижной стол от гарнитура, который положено вытаскивать на середину комнаты по праздникам, целиком заставлен блюдами и пирамидами чашек с тарелками из «синего» фарфорового сервиза — дедова подарка родителям на свадьбу. Несколько лучше дела обстояли у меня в комнате, и я сразу же вспомнил, как мама настаивала, чтобы отец занялся ею прежде двух других комнат, потому как «мальчику нужно где-то делать уроки!» Так что здесь книжные полки уже заняли положенные им места по обе стороны от окошка, и книги были расставлены в точности так, как на старой квартире: справа серые томики Жюля Верна, розовые Вальтера Скотта и голубые — Марка Твена. Слева же — Детская Энциклопедия и учебники.

На одной из полок книг не было вовсе — вместо них там стояли две склеенные модели. Броненосец «Потёмкин» из серого пластика и большой зелёный танк, продукция завода игрушек «Огонёк». Я немедленно вспомнил, как в своё время волновался, перенесут ли мои драгоценные модели переезд — и не зря, надо сказать, волновался, потому как только две эти и уцелели. Я поискал глазами — вот же остальные, вернее, оставшийся от них пластиковый хлам, наваленный в коробку из-под обуви, пластмассовый винегрет из самолётов, танков и ещё одного кораблика, крейсера «Аврора». Помнится, в тот раз я никак не соглашался избавиться от этого хлама, убеждая себя, что рано или поздно возьмусь, починю, всё заново склею… Так и не собрался, конечно — хотя и «Потёмкина» и «Аврору» в итоге построил заново, но уже на совсем другом уровне, со всеми полагающимися доработками и модельной покраской.

Повинуясь внезапному порыву, я снял «Потёмкина» и КВ-85 с полки и швырнул в коробку, нисколько не заботясь о сохранности хрупких пластиковых изделий. В любом случае — этот этап технического творчества пройдет, а место на полке мне понадобится.

На кухне тоже всё было уже разложено, расставлено, развешено по своим местам — уж этим-то средоточием семейной жизни родители занялись в первую очередь. Холодильник «Бирюса» поприветствовал меня тряским гулом, и я в который уже раз удивился — как быстро вспоминаются давно, казалось бы, забытые вещи!

А это что? На обеденном столе, придавленная чашкой записка. Почерк, вроде, знакомый: «Ужин на плите, завтрак в холодильнике. Разогреешь сам, позвони, как придёшь.» Ага, это ж бабушка — зашла, уже после того, как я ушёл во Дворец, она так частенько делала, пользуясь тем, что до их с дедом дома на Ленинском проспекте отсюда рукой подать, минут десять пешком, и наготовила впрок…

Я совсем было, снял крышку со сковородки, от которой по всей квартире расползались запахи чего-то аппетитно-мясного, как вдруг меня торкнуло.

Ну, хорошо, ужин — это понятно. Родители нередко задерживаются до девяти вечера, им из подмосковного Калининграда (позже, уже в 90-х, переименованного в Королёв), где оба работают в НПО «Энергия», добираться небыстро, даже на машине, вот бабуся и проявила заботу о любимом внуке. Но завтрак-то зачем? Мать обычно сама всё готовит…

Вопросом этим я задавался меньше минуты, а потом случилось очередное озарение. Как я мог забыть? Они наверняка оба сейчас в командировке, в Плесецке или на Байконуре — обычно отец уезжал первым, на целый месяц, а мать присоединялась к нему двумя неделями позже. Меня же оставляли на попечение дела с бабкой, благо жили они тут же, по соседству — хотя обычно я не меньше половины этого времени проводил у нас дома. Установился такой порядок как раз после нашего переезда сюда, на улицу Крупской — и это, надо полагать, первая «общая» командировка родителей. Если так — то бабушке, и правда, лучше позвонить, пока она не разволновалась и не заявилась к нам домой сама. Впрочем, прикинул я, пока, пожалуй, рановато — из Дворца я должен вернуться не раньше половины девятого, так что есть время утолить настойчивое бурчание в желудке. Да и собакой придётся поделиться, ведь привычного пятнадцатикилограммового мешка с сухим кормом нет, и, насколько я могу припомнить, в магазинах подобные излишества тоже отсутствуют, а бежать в ближайший гастроном за ливерной колбасой «собачья радость» — извините, сейчас есть дела и поважнее. То, что родители в отъезде, даёт мне бесценный тайм-аут, и не стоит терять из него ни единой лишней минуты — а ведь завтра ещё в школу…

Я вздохнул — и сопровождаемый нетерпеливым повизгиванием потянулся к заветной сковороде.

М-м-м, вкуснятина! Я подобрал остатки соуса хлебной коркой и протянул Бритьке, за что был вознаграждён довольным чавканьем. Любой скажет, что приучать собаку к подачкам за столом — зло, но посмотрел бы я, как они поведут себя на моём месте! Голдены, как и лабрадоры — талантливые попрошайки, и отказать им совершенно невозможно — кусок в горле застрянет при виде этих «бровок домиком» и тоскливого выражения на морде «маленькую собаченьку не кормили никогда вообще!..»

А ужин и правда, выше всяких похвал, куда там ресторанам! Оно и понятно: продукт особый, эксклюзивный даже по ресторанным меркам — туши мелких, меньше даже цыплёнка, птичек, запечённых со шпиком и пряностями, и картофельное пюре в качестве гарнира. Охотничий сезон на боровую дичь стартовал и дед, если не каждые, то уж точно через выходные выбирается с ружьём в свою любимую Запрудню, что он с каждым егерем вась-вась, потому как родня… Умело приготовленные вальдшнепы и рябчики — блюда деликатесные, и бабуля по части их приготовления настоящая волшебница, и после особенно удачных выездов собирает всю немаленькую московскую родню за «охотничьим столом». Ну и в будние дни перепадает, а как же…

Между прочим, подумал я, отправляя мелкие косточки в стоящее под раковиной ведро, насчёт охоты — мысль стоящая. Это чуть ли не единственная материя, касательно которой бабушка никогда не возражает деду — и если и если перетянуть его на свою сторону, это будет серьёзный козырь. А предъявить есть что: сам-то я ни разу не охотник, но несколько месяцев назад, просто чтобы занять подрастающего щенка делом, начал развивать в собаке охотничьи, сугубо ретриверские навыки — и дело, вроде бы, ладилось... И если удастся очаровать деда Бритькиными талантами, дело, считай, в шляпе — бабушке придётся принять факт появления собаки, и тогда убедить родителей вообще не составит труда. А объяснить, откуда взялась — да придумаю что-нибудь, время есть… по крайней мере, до завтра.

Ладно, это всё потом. Раз уж жизнь внезапно подарила мне такой тайм-аут, следует потратить его с пользой, чтобы как-то подготовиться к неизбежным коллизиям. Но сначала — я потянулся к телефону, самому обычному аппарату из серой пластмассы с наборным диском — и снял трубку.

— Ты почему не во Дворце? — голос бабушки нарочито строгий, хотя это всё видимость — я-то знаю, как она рада моему звонку.

— Да вот, отпустили пораньше, что-то у них там с подготовкой завтрашнего Дня Космонавтики

Между прочим, чистая правда: память услужливо подсказывает, что именно на это 12-е апреля администрация Дворца устроила праздничный показ «Москвы-Кассиопеи», и не просто показ, а с приглашением в гости экипажа «Зари» — юных актёров, сыгравших в фильме. И наш кружок с полным правом рассчитывает на особую роль в их приёме. Помнится, накануне на занятии кружка мы до хрипоты спорили, как всё это лучше устроить, разошлись на час позже, когда тётеньки-вахтёрши стали многозначительно греметь в коридоре ключами… А я, выходит, сегодня это всё пропустил?

— Так ты туда и завтра во дворец пойдёшь?

Ох, как хотелось бы! Фильм вышел на экраны только в прошлом году, до телепремьеры ещё год или два, так что событие, в самом деле, намечается грандиозное. Но тогда придётся объяснять, почему я пропустил сегодняшнее занятие, да и когда стартует мероприятие, я попросту не знаю. Наверняка ведь перед киносеансом что-нибудь да намечено… Можно, правда, позвонить кому-нибудь из ребят-кружковцев, в записнушке, обнаруженной в кармане школьного пиджака, наверняка найдутся телефонные номера, но…

Тут есть проблема: это одноклассников я помню практически всех, а вот однокашников Дворцу — извините. Наверное, что-то всплывёт в памяти при встрече, но сейчас я даже опознать их по записям, скорее всего не смогу, и уж точно, не вспомню, с кем и в каких я отношениях. Так что, увы, идею о походе во Дворец на показ любимого фильма придётся отставить. Оно, кстати, и правильно, есть заботы поважнее.

— Нет, лучше к вам загляну. — отвечаю — У нас завтра три урока, так я сразу из школы к вам. Дождёшься?

— Конечно. — бабуля, похоже, удивлена постановкой вопроса. — Я и сама собиралась заглянуть, обед приготовить… кстати, ужин понравился?

— Спрашиваешь! Ещё столько же легко одолел бы!

— Вот завтра и одолеешь. Наутро в холодильнике макароны по-флотски, в маленькой кастрюльке, той, с ручкой. Прямо в ней и разогреешь, на маленьком огне, только масла не забудь сначала положить…

— Да я видел, ба, спасибо! Извини, я пойду, а то мне ещё уроки…

— Ну, хорошо, только не задерживайся. Дед с утра дома, будем ждать.

Видимо, сытный ужин так на меня подействовал — а может, и сказалось сумасшедшее нервное напряжение этого дня, но, едва повалившись на диван в своей комнате, я сам не заметил, как задремал. Хорошо хоть, натянул перед ужином треники, а то помял бы школьные брюки, и пришлось бы, на ночь глядя, искать утюг и возиться с глажкой…

Поспать вволю мне не дали. Примерно через час в щёку ткнулся мокрый нос, за чем последовало нетерпеливое повизгивание: «ты чего это, хозяин, а вывести маленькую собаченьку перед сном?» Пришлось вставать, одеваться, искать замену ремню от сумки (для этой цели вполне подошёл старый пояс) и выходить на улицу. За домом располагался небольшой сквер — в более поздние времена, там поставят хоккейную коробку, а сейчас на покрытой прошлогодней бурой травой плеши торчали только два столба для волейбольной сетки. Мы оказались здесь не одиноки — о площадке носился пушистый, повизгивающий и гавкающий клубок, состоящий, кажется, из одних ушей, хвостов и лап. Бритька немедленно включилась в веселье, а я стал знакомиться с собаковладельцами.

Здесь, как это нередко бывает, сложился кружок из собачников с достаточно молодыми питомцами — самому младшему, серому в чёрную крапинку мраморному дожонку было месяца четыре, старший же, чёрно-белый русский спаниель, не дотягивал и до полутора лет, — а потому темы для разговоров крутились вокруг воспитания подрастающего зверья. Мы с Бритькой ожидаемо стали центров всеобщего внимания — во-первых, новички, а во вторых, никто из присутствующих не только золотистых ретриверов, но даже лабрадоров отродясь не видел, даже на фотографиях. Так что я только успевал отвечать на сыплющиеся со всех сторон вопросы, а когда собеседники стали по одному расходиться — оказалось, что мы выбрались под конец «присутственного времени — я испытал немалое облегчение. Подозвал собаку (Бритька послушно, хоть и неохотно, выбралась из свалки, заслужив парочку комплиментов своему послушанию) и отправился домой. Длинная золотистая шерсть была покрыта слоем весенней грязи, и я понимал, что без серьёзной водной процедуры, причём в ванной, тут не обойтись…

Ночь. Стрелки позаимствованного в родительской комнате будильника показывают четверть первого, зверюга уютно свернулась возле стула, на котором я сижу, и беззвучно посапывает — собаки, как и люди, подвержены стрессу от внезапной и кардинальной перемены обстановки. А мне не спится, то ли перебил всю охотку, придавив ухо после ужина, то ли — и это, пожалуй, самое вероятное — мысли одолевают.Всякие. Например: а дальше-то что делать? Ну, хорошо, собаку я как-нибудь легализую, план уже созрел, в новой жизни худо-бедно, освоюсь благо, родителей раньше, чем через неделю, ждать не приходится. Со школой тоже всё более-менее понятно: смена квартиры ожидаемо сопровождалась и сменой школы, и хотя я настаивал на том, чтобы доучиться до конца года на прежнем месте, родители и слушать об этом не захотели. В тот раз помнится, я спорил с ними до хрипоты, и крайне огорчился, что не сумел настоять на своём, а сейчас меня это только радовало. Кататься ежедневно на метро от «Университета» до станции «Водный стадион» и обратно, да ещё там трястись остановок шесть на автобусе — удовольствие сильно ниже среднего, хотя в четырнадцать лет не кажется чем-то из ряда вон.

Куда важнее то, что, судя по записям в дневнике, первый урок четвёртой четверти состоялся для меня не первого апреля, а только с понедельника следующей учебной недели, то есть я успел проучиться всего-то пять дней. Что стало причиной задержки — то ли я простудился на каникулах, то ли родители, занятые хлопотами с переездом, не успели вовремя оформить бумаги на новом месте учёбы — сейчас значения не имеет. Я и собственной памятью неплохо помнил, как осваивался в новом коллективе — это заняло немало времени, и по-настоящему своим я почувствовал себя только в начале следующего учебного года, уже в девятом классе. К тому же, предстоят переводные экзамены на которых ко мне, как к новичку, отнеслись весьма снисходительно. И это тоже важно — до экзаменов меньше полутора месяцев, и готовиться к ним придётся всерьёз. Как и в большинстве московских школ, на новом месте девятые классы будут образованы из урезанных слитых восьмых, а те, кто не сумеет вытянуть по итогу экзаменов и годовых оценок нужного балла, отправятся продолжать образование в ПТУ и техникумах. А значит, придётся поднажать, особенно, по русскому устному и геометрии, поскольку все эти правила, склонения и доказательства теорем давным-давно вылетели у меня из головы…

Ладно, будем разбираться с трудностями по мере их поступления. Например — в котором часу надо вставать? Память упорно подсказывала, что уроки в школе начинаются в половину девятого и идти тут быстрым шагом никак не больше десяти минут, но мне же ещё с собакой гулять! Так что я поставил будильник на половину седьмого, и тут сообразил, что стоит поинтересоваться, какие уроки предстоят завтра. Так… где тут у нас дневник? Ага, химия, труд, история, русский — и по всем предметам, кроме труда, имеются домашние задания, аккуратно записанные на соответствующих строчках дневника. Открыть учебники, пролистать для успокоения совести? Глаза уже слипались, и я махнул на учёбу рукой: ничего, как-нибудь выкручусь. И вообще, как-то всё получается странно. Как-то не по законам жанра, что ли? Вот кто я такой? Ясно же: попаданец, потенциальный прогрессор, и уж во всяком случае, носитель послезнания, ценнейшей опережающей информации. И логично представить, что все мои мысли будут именно об этом: как использовать всё это богатство на благо человечества, страны, да хоть себя, любимого!

Но — ничего подобного не происходит, и я забиваю голову отнюдь не построением грандиозных планов, а какой-то повседневной ерундой. Вон, даже телевизор вечером не стал включать, а ведь логично было бы хотя бы послушать новости… Впрочем, с этим я, пожалуй, опоздал — советское телевещание не знает круглосуточных новостных каналов, а информационная программа «Время» идёт, если я не ошибаюсь, с двадцати одного до двадцати одного — тридцати, после чего следует ежевечерний художественный фильм, который я тоже успел пропустить. Ну хорошо, бог с ним, с телевизором — можно послушать радио, в гостиной стоит большой, красивый приёмник с длинной антенной; можно, в конце концов,просмотреть газеты… или нельзя? Интересно, я ходил сегодня утром к почтовому ящику, или не подумал об этом (обычно, газеты по утрам забирает отец, и домой они попадают только вечером, когда он возвращается с работы), и ящик и стоит, набитый битком? Ну, хорошо, можно полистать и вчерашние, в моём положении тоже польза…

Ладно, хватит уже самоиронии, как, впрочем, и жалости к самому себе — так, и правда, недалеко до когнитивного расстройства. Или какой-нибудь ещё гадости, про которую редко пишут авторы попаданческих романов. Попала собака в колесо — пищи, а беги, а все прочие вопросы и сомнения мы с негодованием отметём. Как неорганизованные.

Это умозаключение и стало последним на сегодня — едва прикоснувшись к подушке, я провалился в чёрную, без сновидений, пустоту.

IV

— Здравствуйте, ребята! Слушайте «Пионерскую зорьку!

К тому моменту, как раздались эти слова, я уже успел переделать массу всего. Вскочил под заливистое дребезжание будильника (удивительно, но этот звук не вызвал у меня приступа острой ненависти, как это неизменно случалось в более поздние годы!), принял наскоро душ, вывел погулять Бритьку — всего четверть часа, только дела свои сделать, некогда! — и покидал в сумку всё, что полагалось взять в школу. По-хорошему, следовало сделать это ещё вчера вечером, но… сами понимаете. В общем, когда из приткнувшейся на кухонном столе радиоточки, что, памятный с детства звук горна, мы на пару приканчивали завтрак, и я прикидывал, стоит ли заморачиваться и варить кофе. Дело в том, что растворимого я на полках не нашёл, а жареный требовалось ещё помолоть, да и турки я не смог обнаружить — похоже, родители пользовались вместо неё маленькой алюминиевой кастрюлькой с длинной ручкой.Ладно, обойдусь — насколько я помню, в школьные годы я не был приверженцем этого напитка, а значит, организм никак не отзовётся на отсутствие регулярной порции кофеина. Всё же, в такой вот молодости есть свои преимущества — раз уж не успел обрасти дурными привычками, так, может, и начинать не стоит? К тому же, приличный кофе, что зерновой, что растворимый, здесь ещё долго будет в дефиците…

Содержание передачи я пропустил мимо ушей — отложилось лишь то, что почти целиком она была посвящена Дню Космонавтики. Что ж, вполне ожидаемо… Мне, однако, было не до того: глотая завтрак, я судорожно листал учебники химии и русского, в попытке понять, что нам всё же задавали на сегодня. Покончили с этим занятием финальные звуки горна, и торопливо запихал «Химию» в сумку. «Пионерская зорька», начавшаяся в семь-сорок, длилась двадцать минут, сейчас на часах — восемь ровно, пора! Натягиваю форму — кстати, здесь она уже не прежняя, серо-унылая, в которой я начинал учиться, а вполне себе модная, с тёмно-синими приталенными пиджаками, блестящими пуговицами и клеёнчатым красно-жёлтым шевроном в виде раскрытой книжки и солнечного диска, — хватаю портфель и, потрепав на прощание по загривку собаку, выскочил за дверь.

За сорок с лишним лет окрестные дворы подверглись некоторой перепланировке — но в общем, очертания свои сохранили, так что ноги сами несли меня знакомым с детства маршрутом. Вместе со мной в ту же сторону торопилось немало школьников, мальчишек и девчонок, и кто-то приветственно помахал мне портфелем — но я сделал вид, что не заметил, и наддал. Шутки шутками, но сейчас мне предстоит первое в шкуре попаданца серьёзное испытание, так что лучше оказаться на месте пораньше. Так что, озираться по сторонам времени не было, да и смотреть особенно не на что — разве что на автомобили в стиле «ретро», стоящие кое-где во дворах, да разъезжающие по узким внутриквартальным проездам. Это были, по большей части, грузовики — мусоровозы и фургоны с надписями «Хлеб», «Молоко», «Мясо». Один раз попался «ЗиЛ» с плоской цистерной, украшенной надписью «Живая рыба», и я даже припомнил, куда он направляется — к гастроному, выходящему на улицу Крупской, известной всем обитателям этих мест «стекляшке», на втором этаже которой отдел кулинарии. Помнится, там ещё продавались вкуснейшие фруктовые и сливочные желе в пластиковых стаканчиках. Рыбовозка предупредительно бибикнула, я посторонился, пропуская машину мимо себя, и тут в глаза мне бросилась некая странность. На бело-голубой морде, там, где у «ЗиЛа» быть заводскому логотипу, действительно имела место трёхбуквенная аббревиатура — только вот буквы были другие, «ЗиС». И не выдавленные в металле капота — а на хромированном шильдике, замысловато переплетённые, украшенные многолучевой звездой и мелкими буквами «СССР».

Это, блин, что такое? Завод имени друга всех детей переименован в честь Лихачёва еще в пятидесятых, и уж на стотрицатом «Зилке» ничего похожего быть не может по определению. Может, личное творчество водилы, тайного поклонника Иосифа Виссарионовича, раздобывшего где-нибудь этот раритет — ну, как в более поздние времена дальнобойщики, особенно из Закавказья, пристраивали портреты генералиссимуса под лобовое стекло? Я недоумённо проводил грузовик взглядом, и тут меня сильно толкнули в спину — так, что я едва не полетел головой вперёд в осевший под апрельским солнцем и покрытый чёрной коркой, сугроб. Чтобы пришлось, неловко взмахнув руками, пробежаться вперёд в попытке устоять на ногах. Сумка при этом отлетела в сторону, скользнув под стоящий рядом «Москвич».

— Эй, новенький! Ты, что ли?

Я обернулся — шагах в трёх позади стояли двое парней моего примерно возраста. Один — крупный, рыжий, в распахнутом пальто, физиономия — вся в весёлых конопушках.

— Вот, поскользнулся и тебя толкнул! — развёл руками рыжий, не пряча широченной ухмылки — Не хотел, само получилось!

Второй за его плечом, чернявый, тощий — лыбится, как и его здоровенный приятель.

Удивительно, но я узнал обоих с первого взгляда. Рыжий — Кулябьев Олег, троечник, самый здоровенный в нашем восьмом «В», с первого дня выбрал меня объектом насмешек и мелких, но неприятных шуточек. Второй, Вовка Черняк, сам по себе особой угрозы не представлял, но умел так поддакнуть своему «патрону», чтобы даже пустяковую подколку сделать особенно обидной. Пока ещё это не переходило в что-то пожёстче — но память подсказывала, что ждать этого недолго.

Не то, чтобы я был таким уж ботаником или маменькиным сынком. Просто… в первой своей школе, где я проучился в первого класса, подобных вещей не происходило. Нет, мальчишки могли ссориться, драться, даже подолгу враждовать — но вот травли новичков или кого-то, выбранного изгоем, отверженным, на моей памяти не случалось. Здесь же, столкнувшись с совсем другими отношениями, я растерялся — и в результате стал объектом откровенной травли со стороны Кулябьева и троих его прихлебателей. Помнится, особенно обидно было, когда они вчетвером принимались осыпать меня ядовитыми насмешками в присутствии девчонок — и было особенно обидно, когда одноклассницы весело хихикали, услыхав очередной оскорбительный пассаж.

Разумеется, я попытался решить проблему, разобравшись с Кулебякой один на один — но нет, эти ребята предпочитали действовать сообща, и первая же попытка закончились для меня унизительными побоями. К своему стыду я тогда испугался — чем окончательно закрепил в глазах своих мучителей свой статус мальчика для битья. А потом — проблема решилась сама собой, поскольку рыжий главарь и двое его «миньонов» в девятый класс не прошли, а Черняк, оставшийся в одиночестве, не рискнул продолжать в том же духе. Тем не менее, эти полтора месяца унижений не прошли для меня даром — у Кулебяки нашлись последователи из параллельного «Г», с которым нас слили на следующий год, и мне пришлось потратить две четверти, чтобы избавиться от унизительного клейма отверженного.

— Само, говоришь? — я демонстративно поглядел на асфальт под их ногами. Ни наледи, ни лужи, поскальзываться не на чем. — Что ж так неосторожно, а?

Я нарывался на драку прямо сейчас, и это было очевидно обоим моим оппонентам. Но до звонка на первый урок оставалось чуть больше десяти минут, и Рыжий, видимо, решил пока не нагнетать.

— Ладно, на переменке поговорим… Монах!

Монах — это я, уже успели прилепить прозвище. Впрочем, на это я не обижаюсь, оно и в прошлой школе было такое же, согласно фамилии «Монахов». Разве что, тон говорившего мне не понравился, но с этим мы ещё разберёмся… потом.

— Обращайся! — я изобразил жизнерадостную улыбку, надеясь, что она получилась похожей на оскал. — И гляди, не споткнись ещё раз, а то можно ведь упасть и носик расквасить, будет бо-бо!

Кулебяка при этих словах дёрнулся, но Черняк дёрнул его за рукав и что-то торопливо зашептал, после чего оба припустили в сторону школы. Я проводил их взглядом и встал на четвереньки, из-под «Москвича» сумку. Наскоро обтерев с неё грязь, я перекинул ремень через плечо и тряхнул головой. Да что это происходит, в самом-то деле? Шагу ступить не успел, как уже угодил в колею, накатанную бесчисленными книжными попаданцами, оказавшимися в собственном детстве. И уже, подобно им, готов строить планы: как бы разобраться с теми, кто имел неосторожность задеть меня в прошлой жизни? А с другой стороны — куда деться, а? Набивать по второму разу уже набитые однажды шишки — что может быть глупее? Разве что, полагаться на то, что подобные конфликты можно разрешить на словах.

…нет, товарищи, такой хоккей нам не нужен…

Да, первый день попаданца начинался не слишком-то духоподъёмно. Я обогнул угол пятиэтажки — и оказался на школьном дворе. Народу здесь было полным-полно, и все ожидали чего-то перед крыльцом, причём многие к моему удивлению были при букетах. Нет, я не спорю, День Космонавтики, — это праздник, тем более, для нашей семьи. Но в череде широко отмечаемых «красных дней календаря» он, помнится, никогда не числился. А тут — толпа школьников всех возрастов, цветы, девчонки подозрительно нарядные, над козырьком крыльца красуются аж два кумачовых полотнища, натянутые на каркасы из реек. На первом вполне предсказуемое «12 апреля — День Космонавтики!»; на втором же, поуже и подлинней, красуется лозунг: «Освоение космоса — кратчайший путь к построению коммунистического общества! Л.И. Брежнев». Не успел я удивиться ещё раз — что-то не припомню я таких высказываний за «дорогим Леонидом Ильичом», как и не помню, чтобы 12-е апреля когда-нибудь отмечали у нас с такой помпой — как большой чёрный динамик, стоящий на крыльце, зашипел, закашлялся, и над головами собравшихся поплыло бодрое:

«…Заправлены в планшеты космические карты,

И штурман уточняет последний раз маршрут.

Давайте-ка ребята закурим перед стартом,

У нас ещё в запасе четырнадцать минут…»

Забавно, усмехнулся я, здесь ещё не наступила эпоха повальной борьбы с курением. И то, что в наши времена не задумываясь, объявили бы вредоносной пропагандой табакокурения, никто тут предосудительным не считает…

Сюрприз — а уроков-то сегодня, оказывается, нет. То есть по расписанию они есть, те самые, что указаны у меня в дневнике — но на деле большую часть первого урока, труда, съел импровизированный митинг на улице; второй урок, русский превратился в праздничный классный час, благо учительница литературы Татьяна Георгиевна (сам вспомнил, без подсказок!) оказалась заодно нашим классным руководителем. Третий же и остальные уроки были отменены по всей школе — нас собрали в актовом зале, и после прочувствованных речей устроили просмотр… как думаете, чего? Правильно, «Москвы-Кассиопеи». То есть на этот фильм я сегодня всё же попал, хотя и без бонуса в виде общения с юными актёрами.

Соответственно, и встреча с одноклассниками вышла несколько смазанной. Почти всех я узнал, однако общения не получилось — все были радостно возбуждены по случаю праздника, и даже разборка с Кулябьевым похоже, откладывалась. Что ж, мне это, пожалуй, на руку — по кое-каким признакам я сумел понять, что окончательно лохом и чмошником меня ещё не успели выставить, а значит, единожды данный отпор позволит поставить себя в новом классе, что называется, « с чистого листа». Но об этом будем думать потом, в понедельник — сегодня рыжему и его рыбам-прилипалам точно не до меня.

Как и мне, впрочем, не до них. Потому как сюрпризы продолжились, и ещё какие! Ну, хорошо, насчёт масштабов празднования Дня Космонавтики я мог и запамятовать (хотя — с чего бы, всё остальное, вроде, помню?), но вот содержание речей, лозунги, праздничные стенгазеты и прочая наглядная агитация, которой в изобилии увешаны и актовый зал, и школьные рекреации…

Про удивившую меня цитату Брежнева я уже упоминал. Но ею дело далеко не ограничилось: на первом этаже, возле школьной раздевалки, где висят стенды с расписаниями уроков, я обнаружил большую, на двух ватманских листах, стенгазету, выпущенную к праздничной дате одним из десятых классов. По меньшей мере, четверть её объёма составляла старательно переписанная от руки и снабжённая вырезанными из «Огонька» фотографиями статья дорогого Леонида Ильича. В ней он подробно, в деталях, излагал, как в бытность свою первым секретарём ЦК КП Казахстана он принимал участие в строительства космодрома Байконур, в частности — всячески отстаивая строительство этого объекта не в Дагестане и не в низовьях Волги, на так называемых «Чёрных Землях», а именно в Казахстане. Более того — Брежнев в статье упоминал, что став секретарём ЦК КПСС, он продолжал курировать вопросы развития космической техники, и даже был удостоен золотой звезды Героя соцтруда за подготовку полёта Гагарина. Ни одной из этих подробностей я не помнил совершенно, но в одном мог дать голову на отсечение: строенных парадных медальонов с профилями Гагарина, Королёва и Леонида Ильича я никогда и нигде не видел.

А на закуску — прочувствованный пассаж из речи директора насчёт развития и углубления международного, в особенности, советско-американского сотрудничества в космосе! Поначалу я на это не отреагировал, решив, что речь идёт о подготовке к полёту «Союз-Аполлон», широко разрекламированном и в нашем прошлом. В конце концов, на дворе 1975-й год, и именно этот полёт наряду с окончанием вьетнамской войны стали чуть ли не самыми запоминающимися его событиями. Но когда директор как бы вскользь упомянул о запущенной в прошлом году станции американской орбитальной станции «Скайлэб-2» я насторожился. Тут-то и прозвучали слова насчёт советско-американской миссии, и к моему глубочайшему удивлению, она называлась вовсе не «Союз-Аполлон», а «Союз-Скайлэб» — долговременная, как я понял из речи, программа, в которой кроме нашего корабля должна быть задействована первая американская орбитальная лаборатория. Что-то подобное, как я припомнил, планировалось и «у нас» — но так и не состоялось; здесь же об этой программе говорят, как о свершившемся факте. Мало того: на кружащей сейчас по орбите станции «Салют-4» работает совместная советско-американская экспедиция из двух человек — Виталия Севастьянова и неизвестного мне астронавта по имени Масгрейв — а ближайший запуск «Союза» (порядкового номера директор почему-то не упомянул) производится для того, чтобы доставить на вторую «Небесную лабораторию» двоих наших космонавтов, которым предстоит работать там с американцами и невесть как затесавшемся в эту компанию французом!

Всё это не лезло ни в какие ворота и напрочь смазало удовольствие от просмотра любимого фильма. В итоге я едва досидел до сцены со стартом «Зари», после чего подхватил сумку под мышку, выбрался из актового зала и, не чуя под собой ног, припустил домой. Ладно, с космосом, так или иначе, разберёмся, даже не зарываясь в газеты — вот вернутся родители, и я всё узнаю из первоисточника. Но интуиция уже сейчас прямо-таки вопит, что космосом сюрпризы не ограничится, и давешний «ЗиСовский» шильдик на решётчатой морде стртридцатого «зилка» — всего лишь первый из них…

Сам не помню, как добрался до дома. Захлопнул дверь, отпихнул сунувшуюся, было, лизаться собаку, стащил ботинки и как был, не снимая куртки, потопал на кухню, к телефону. Произошедшее требовалось срочно обмозговать, но сначала надо принять кое-какие меры предосторожности…

— Бабуль? Это я. Да, всё нормально, только из школы. Что, Дворец? Нет, не пойду, устал, шумно у нас очень было — праздник ведь, а вместо третьего урока ещё и кино показывали. Да, и тебя тоже поздравляю, и деду передай мои поздравления… Только к вечеру вернётся? Ну да, конечно, у них там тоже торжественный вечер… Нет, не голодный, у меня от вчерашнего обед остался. На ужин? Схожу в магазин, куплю пачку пельменей. Да-да, завтра прямо с утра к вам, не волнуйся… Ладно, пока, а то мне тут ещё кое-что сделать надо…

Так, полдела сделано, сегодня визита бабушки не будет. Это, с одной стороны, неплохо — не придётся объясняться насчёт собаки. А с другой — насчёт обеда я наврал, сковородка пуста и мне в самом деле, придётся идти в магазин. Я встал, швырнул куртку на стол (хорошо, мать не видит, она бы мне задала!) и протопал в родительскую комнату. Деньги мать оставила как обычно, в сахарнице… так, трёх рублей должно хватить — пресловутые пельмени, ливерная «собачья радость» для Бритьки, ну и к чаю чего-нибудь, на вечер. Надо же как-то отметить первый день моего попаданства!

Чёрт, время-то как стремительно летит! Вчера, помнится, только и делал, что предавался рефлексии, а сегодня — некогда присесть и подумать! А ведь есть о чём — того немногого, что я успел выяснить с утра, с лихвой хватило, чтобы понять: прошлое, в котором я оказался какое-то… не то. Причём отнюдь не в бытовых, памятных с детства мелочах, с ними-то как раз всё в порядке. Нет, тут расхождения основательные системные — а вот сформулировать, в чём они заключаются, не выходит. Космос? Да, конечно. Шильдик «ЗиС» вместо привычного «ЗиЛа»? И это — да, тем более, что на обратном пути я заметил минимум три знакомых грузовика с теми же самыми «аксессуарами». Но много ли увидишь во дворах, а на улицы, даже не самые оживлённые, вроде нашей Крупской, я сегодня не выбирался. Ну, ничего, до угла Ленинского проспекта всего полквартала, и там-то наверняка многое прояснится…

Что ещё — радио, телевизор? Я щёлкнул выключателем, экран «Темпа» (массивный лакированный ящик на тонких ножках) засветился. Чёрно-белый, конечно… ладно, сойдёт и так. А вот с выбором каналов тут неважно — на первой кнопке (никакой кнопки, разумеется, нет и в помине, а есть большой верньер из серой пластмассы, проворачивать который приходится с немалым усилием) какая-то классическая музыка, вторая и четвёртая демонстрируют увлекательнейшее зрелище в виде настроечной таблицы, а на третьей — солидного вида товарищ рассуждает о вопросах научного коммунизма. Я совсем было собрался плюнуть и поискать газету с телепрограммой на неделю (она должна быть где-то здесь, вся исчёрканная карандашом на предмет того, что стоит посмотреть) — как вдруг что-то резануло мой слух. Я сделал погромче, подождал — и вот оно, снова!

— …в своей статье в «Правде» от десятого апреля сего года, — говорил ведущий, — член ЦК КПСС товарищ Шепилов коснулся вопросов дальнейшего развития марксистско-ленинской философии, как науки, определяющей…»

Я повалился в кресло, будто оглушённый ударом по голове… если не пресловутым пыльным мешком, то уж точно диванным валиком, причём с хорошего такого замаха. Как — Шепилов? Какой ещё, нахрен, Шепилов? Тот самый, который «…и примкнувший к ним?..» Так его же с пятьдесят седьмого, после разгрома «антипартийной группы», законопатили в то ли в Туркмению, то ли в Киргизию, заведовать республиканским архивом, и больше о нём никто ничего не слышал. А тут — гляди ты, целый член ЦК, и, судя по тематике статьи, которую бодро обсуждает на экране марксистско-ленинский товарищ, занимается там как раз идеологией, заняв место… Суслова? Я кинулся в прихожую, где рядом с вешалкой, на тумбочке, мать складывала старые газеты. Вот они — стопка, правда, жидковата, ну так мы тут недавно, да и газет много уходит в процессе обживания новой квартиры — то застели, это подотри, то заверни и выброси… Я разворошил всю пачку, безжалостно отшвыривая ненужные номера прочь, пока не наткнулся на то, что искал.

Вот оно — ряд фотографий членов ЦК! Вверху, крупнее других — ясное дело, Леонид Ильич. Косыгин тоже присутствует, и судя по подписи, занимает ту же должность Предсовмина, Подгорный — председатель Президиума Верховного Совета… чёрт его знает, в чём разница между этими двумя должностями, но фамилию эту я, вроде помню. Громыко— глава МИДа, тут никаких сюрпризов, как и с Андроповым — и здесь он, надо полагать, не просто член Президиума, но и Председатель КГБ СССР… ага, вот!

Шепилов, Дмитрий Трофимович, Член Президиума ЦК… а Суслова нет. Вообще. Выходит, Шепилов занимает его место ведущего идеолога страны? Но ведь тогда…

А что там пишут о дорогом Леониде Ильиче? Ага, вот: Генеральный Секретарь ЦК КПСС с… как так — с семьдесят первого года? Хрущёва ведь сместили ещё в шестьдесят четвёртом, и с тех пор именно Брежнев занимал этот пост. Так, а кто был его предшественником в кресле Генсека?

Увы, в газете об этом не было — причём ни в одной из тех, которые я просматривал в течение следующих минут сорока. Н-да, задачка… в библиотеку, что ли, сходить? Здесь должна быть, неподалёку — я, помнится, был в неё записан, и уж подшивки газет шестилетней давности там точно должны найтись. Или… не должны? В нашей истории уже были прецеденты, когда газеты и журналы с упоминаниями чего-то не соответствующего новой линии партии изымали из всех библиотек страны не считаясь с затратами.

…а я-то, наивный чукотский юноша, всерьёз рассчитывал, что конфликт с болваном Кулябьевым — самая неотложная из моих проблем…

V

В общем, ни в какую библиотеку я не пошёл. Торопливость хороша только при ловле блох — что такого случится, если я разберусь в ситуации на сутки позже? В какой-то момент я стал ощущать нервную трясучку и осознал, что ещё немного — и я допрыгаюсь до нервного срыва. А потому, я сходил-таки в магазин (пельмени «русские» в знакомой с детства красно-белой килограммовой пачке по шестьдесят две копейки, ливерная колбаса (второй сорт, полтинник за кило) пачка «Геркулеса» — его предполагалось запарить сразу по возвращении, чтобы и вечером зверя покормить, и с утра, и ещё на завтрашний ужин хватило бы. Такая резкая смена рациона меня несколько беспокоила, но тут уж ничего не поделать, ни «Чаппи» с «Педигри», ни элитной «Эканубой», ни даже родной, отечественной «Трапезой» тут пока и не пахнет.

Поход в магазин обогатил меня давно забытыми и даже в чём-то умилительными впечатлениями: сначала отстоять недлинную очередь к прилавку, дождаться, когда необъятных размеров продавщица взвесит и отложит всё, что нужно, потом ещё одну, подлиннее, в кассу. И, наконец, уже без очереди, получить покупки, обменяв их на выбитый лязгающим кассовым аппаратом чек, походя порадовавшись, что, уходя из дома, сунул в карман сумку авоську, потому как ни о каких пакетах для покупок тут не слыхали, а расскажи — не поверили бы, сочтя буржуазной пропагандой и вражеской вылазкой. Заодно, в «Кулинарии» на втором этаже я прикупил полкило печенья «Масляное» в виде больших рассыпчатых ракушек — и уже предвкушал, как заварю сейчас чайку покрепче ( на кухне обнаружился и предамся релаксации, как меня, на подходе к родному двору, окликнули.

— Лена? Титова, да?

Девочку, обратившуюся ко мне, я узнал сразу, а неуверенности подпустил… сам не знаю, зачем. Может, от некоторого смущения — хотя смущаться мне, шестидесятилетнему мужику, пусть и в подростковом теле вроде как и не пристало…

— Верно! — очаровательная улыбка была мне вознаграждением, как и жизнерадостное тявканье полугодовалого эрделя, весело скакавшего возле хозяйки. — Ты ведь в этом доме живёшь?

— Ага, в нём самом! — подтвердил я.

— А я вон в том, следующем! — девочка махнула рукой. — А тут гуляю с Джерри!

А то я не знаю! Весь следующий класс нам предстоит просидеть за одной партой, и я буду чуть ли не ежедневно провожать её до подъезда, и даже носить портфель. А влюблюсь всерьёз только через год, в десятом классе — и не сказать, чтобы совсем уж безответно. Мы танцевали на выпускном, целовались… а потом, спустя всего три месяца я узнал, что Ленка вместе с родителями уезжает в Вену… а дальше сами понимаете, куда. Насовсем. Это стало первой моей серьёзной жизненной катастрофой… во всяком случае, так я тогда думал.

И собака у неё, помнится, тоже была — сколько раз, помнится, я выходил из дому после ужина, чтобы сопроводить эту парочку во время вечерней прогулки…

— Мама говорила — у тебя тоже есть собака? — спросила тем временем девочка. — Она вас вчера здесь видела, а сегодня перед школой заметила и узнала! Какая-то особенная, редкая порода? Мама говорила — очень красивая?

Слов-то сколько… но интерес явно неподдельный — оно и неудивительно, если вспомнить, какой фурор мыс Бритькой произвели вчера среди местных собачников. А что, чем не повод для развития и углубления знакомства?

— Так и есть. — отвечаю. — Вашего я помню, вместе гуляли вчера. И, прежде чем она успела открыть рот для нового вопроса, торопливо добавил:

— Я вот тоже собрался сейчас её вывести — так может, дождётесь меня? Я быстро, туда и обратно, вот и познакомитесь!

И, не дожидаясь радостного «Да, конечно!»,или хотя бы согласного кивка, со всех ног припустил к своему подъезду, размахивая на бегу авоськой с пельменями и половиной круга ливерной колбасы.

Прогулка затянулась часа на полтора. Скучать, впрочем, было особо некогда. Звери, спустив первый пар, притомились колбаситься и держались поближе к нам, так что решено было отправиться на улицу Крупской, пройтись по бульвару. Одно слово, что бульвар — деревья ещё не успели толком пойти в рост, так, торчит из земли что-то, недалеко ошедшее в своём развитии от прутиков-саженцев, какими они были всего несколько лет назад. Впрочем, нам было не до зелёных насаждений: сначала мы непринуждённо болтали о породах собак — Бритька ожидаемо вызвала у моей спутницы массу восторгов, — потом плавно перешли на одноклассников и школьные дела. Лена удивилась, узнав, что я, по сути, живу один, пока родители в командировке — в её реакции я уловил нотки лёгкой зависти. А когда я упомянул что уехали они не куда-нибудь, а на Байконур — пришла в восторг. «Как здорово! Увидят всё своими глазами! — защебетала она. — Кстати, сегодня вечером, после «Очевидного-Невероятного» трансляция будет, экстренный выпуск с космодрома! Будешь смотреть? Я удивился — в просмотренной мною телепрограмме никакого экстренного выпуска не значилось. Лена снисходительно объяснила, что экстренный — он на то и экстренный, об изменении программы объявили только вчера, во время программы «Время», и теперь её родители — как и все остальные, наверное, — ждут-не дождутся назначенного часа. Ещё бы, такое событие — первый запуск не с помощью ракеты-носителя, как это было раньше, а с помощью новой орбитальной катапульты, весь мир, наверное, будет у экранов, как в те два раза, когда американец Армстронг, а через два года и наш Фетисов по Луне расхаживали! Да ещё и передачу обещают цветную, здорово же!

После её слов Фетисове и Луне я завис — и настолько, что даже не сразу обратил внимание на оговорку насчёт «орбитальной катапульты». Чтобы как-то выйти из неловкого положения (не спрашивать же, тем более, у девчонки — раз родители работают в космической программе, по идее сам должен знать!) я промямлил, что у нас телевизор чёрно-белый, и в цвете я не увижу. И немедленно получил предложение: «пошли к нам, у нас и посмотришь!»

— А родители не будут возражать? — спросил я, покосившись на часы. — Я ведь у вас никогда не был, и вообще, неудобно…

А сам покосился на запястье — до начала «экстренного выпуска» оставалось минут двадцать, и если соглашаться — как раз хватит времени, чтобы отвести Бритьку домой.

— Нет, что ты, мама даже обрадуется! — легко отозвалась Ленка. Она вчера весь вечер только о ней и говорила, всё сетовала, что хорошенько рассмотреть не смогла — вот, сейчас и рассмотрит!

— А твой отец?.. — я всё ещё не мог избавиться от сомнений.

— Папа сейчас не дома, будет поздно. Да и он не будет против, он собак ещё больше мамы любит! Соглашайся, чаем тебя напою, у нас кусок торта остался, «Прага». Вку-усный!

— Ну, раз «Прага», тогда пошли! — сдался я. В самом деле, зачем упираться, если так и тянет согласиться? И дело, если уж совсем честно, отнюдь не только в таинственной «орбитальной катапульте», действие которой мне предстояло увидеть скоро на цветном экране…

Лена с родителями жили на седьмом этаже дома, углом выходящего на дворик с собачьей площадкой. Лифт был безнадёжно оккупирован соседями — у них было что-то вроде переезда, и половина лестничной клетки на первом была завалена какими-то тумбочками, замотанными в тряпки зеркалами и штабелями картонных коробок. Так что, на седьмой этаж мы взбежали вслед за собаками (какое это всё же удовольствие — ощущать себя в молодом, полном сил и здоровья теле, когда можешь бегом преодолеть четырнадцать лестничных пролётов и ничуть не запыхаться!), и изрядно перепугали Ленкину маму ввалившимся в дверь лохматым, повизгивающим и гавкающим клубком из ушей, лап и хвостов. После чего, отчистив кое-как Бритьку с Джерри от собранной на улице грязи, для чего обоих по очереди пришлось запихивать в ванную, устроились в большой комнате, за застеленным скатертью столом, перед огромным, неподъёмным даже с виду, ящиком цветного «Рубина».

Мне не раз приходилось читать о самых разнообразных космических катапультах, от наклонных решётчатых эстакад, по которым в воображении фантастов пятидесятых разгонялись крылатые космопланы — и до частично реализованного в Америке проекта улиткообразного ускорителя. В нём, помнится, «полезная нагрузка» разгонялась в кольцевой трубе до сумасшедших скоростей, чтобы потом выбросить её вертикально вверх, и по инерции достичь низкой орбиты. Но чтобы такое…

На первый взгляд это даже напоминало классический стартовый стол, каким его показывали по телевизору или в кинохронике: огромный вырытый в земле забетонированный котлован, прикрытый сверху козырьком, на котором, в свою очередь… только вот здесь не было раздвижных стартовых мачт с кабелями, трубопроводами, и площадками обслуживания. Вместо них поверх площадки, приподнятая на массивных опорах, красовалась тороидальная конструкция, сразу напомнившая мне великанскую катушку Тесла. Наверное, в ней и было что-то общее с ней — с земли к «катушке» шли многочисленные жгуты кабелей, и всё это было подсвечено лучами прожектором. Что до ракеты — то она обнаружилась внизу, в котловане, ниже уровня стартового стола, и выглядела как-то неубедительно — во всяком случае, по сравнению с привычным обликом «Союзов», «Сатурнов» и «Энергий». Походила она скорее на обрубок прежнего ракетного корабля — без разгонных труб первой ступени, да и короче раза в три, как минимум. Поддерживалась она лёгкими решётчатыми фермами, и по ним, как продемонстрировали камеры телеоператоров, в кабину попали трое космонавтов — двое наших, и один американец, в точности, как было объявлено ещё утром. Имён я не запомнил — был слишком занят, разглядывая диковинную конструкцию. Понадобилось некоторое усилие, чтобы сосредоточиться на словах комментатора — он как раз объяснял, что обмотки стартовой катапульты (ага, всё-таки обмотки! Значит, первое впечатление оказалось верным!) запитываются от ядерного реактора, смонтированного в десятке километров от космодрома, по подземной высоковольтной ЛЭП. С этого места я стал слушать внимательнее, и уже через минуту знал, что если запуск пойдёт успешно и корабль выйдет на расчётную орбиту — в чём ни кого не было ни малейших сомнений, поскольку предыдущие три запуска спутников и непилотируемого варианта космического корабля прошли без сучка, без задоринки, — тогда с интервалом в один день на орбиту отправится и американский корабль, который уже установлен на копии вот этой самой «орбитальной катапульты» на космодроме на мысе Канаверал.

Пока я пытался осмыслить услышанное, диктор рассказал телезрителям, как собственно будет происходить запуск. Прозвучали все положенные напутствия, телекамеры крупным планом показали техников, закрепляющих последние болты на крышке обитаемого отсека, и…

Этому старту не хватало грандиозной, поистине вулканической торжественности взлётов многоступенчатых космических ракет. Сначала заискрилась «катушка» катапульты, по всей её поверхности зазмеились лиловые молнии-разряды, комментатор с опасливым восторгом признался, что у него самого волосы встают дыбом — настолько воздух вокруг стартового комплекса перенасыщен электричеством. Потом сработала первая (и единственная) ступень, поднимая корабль на огненном столбе, и когда он пересёк плоскость «катушки», экран ослепительно вспыхнул и погас. Картинка с космодрома сменилась настроечной таблицей, но диктор предупреждал и об этом — электронику, в том числе и телекамеры, заранее вырубили, чтобы уберечь от сокрушительного электромагнитного импульса в момент срабатывания «катапульты»; люди же, находящиеся в опасной близости от установки, сообщил он, облачены в специальные защитные костюмы, и их здоровью ничего не угрожает. И когда картинка восстановилась, дымное облако, окутавшее и стартовый стол, и «катушку Тесла» уже оседало, а торжественный голос сообщил, что «пилотируемый корабль «Союз-К1» успешно вышел на расчётную орбиту и в настоящий момент выполняет манёвр разгона для последующего сближения и стыковки с орбитальной станцией. На Землю корабль спускался традиционным способом, сначала затормозив в разрежённых слоях атмосферы, а потом воспользовавшись парашютной системой — но недалёк тот день, когда место старых «Союзов» и «Аполлонов» займут новейшие «космические самолёты», которые будут садиться на крыльях, а потом их будут снова, раз за разом, запускать в космос. Уже сейчас первый самолёт под названием «Буран» готовится к лётным испытаниям, которые должны состояться этим летом. А пока — поздравляем вас, товарищи, с грандиозным успехом советской и мировой космонавтики, с этим поистине судьбоносным шагом, открывающим всему человечеству путь к освоению Космоса, ура!

Картинка снова сменилась, и на экране появился Брежнев — оказывается, он присутствовал на космодроме и теперь повторял основные тезисы пафосной речи диктора, делая результаты запуска официально совершившимся фактом. Что характерно — не забыл дорогой Леонид Ильич упомянуть и о том, как сам в далёком пятьдесят седьмом трудился, не покладая рук, на запуске Байконура, внеся таким образом свой вклад в открытие этих космических врат для всей человеческой цивилизации…

Потом картинка переключилась на трансляцию из Центра Управления, потом с американского стартового комплекса (точно такой же «бублик» катапульты поверх стартового стола, и кружащие над ним вертолёты в цветах американского флага», потом точно такое же выступление американского президента Никсона (как так? А где Джеральд Форд, которому полагалось сидеть в Овальном кабинете с семьдесят четвёртого года? Или здесь и Уотергейта не было?..) Я шумно выдохнул, обнаружив, что всё это время боялся вздохнуть полной грудью, и вслед за Ленкой и её мамой захлопал в ладоши — как, надо полагать, хлопали сейчас миллионы людей перед экранами своих телевизоров по всему миру.

И как я только ухитрился пропустить информацию о предстоящем запуске? Ведь битый час копался после школы в газетах и журналах, вон, в сумке со вчерашнего дня лежит номер «Техники-Молодёжи». И наверняка там, хотя бы по случаю надвигающегося Дня Космонавтики было что-то, из чего можно было бы понять, что процедура старта, как и сама техника, будет, мягко говоря, не похожа на то, к чему я (как и прочие обитатели планеты) успели привыкнуть? Хех, а вот не прогулял бы вчерашнее занятие во Дворце — наверняка знал бы всё ещё до вечера. Но, пожалуй, даже лучше, что получилось так, а не иначе. Шок был бы слишком силён, таки крышей поехать недолго, потому как здесь, если судить по тому, что я видел давеча на экране «Рубина», наряду с привычными ракетами в ходу какие-то иные физические принципы — из разряда тех, которыми у нас оперировали исключительно фантасты. Беляев, к примеру, описавший в своём Ариэле объёмное ускорение ВСЕХ атомов некоего массивного тела...

Короче — гадать можно до морковкиного заговенья, и всё равно ни до чего не додуматься. Факт, тем не менее, остаётся фактом: сведения о предстоящем запуске я не увидел, пропустил, не обратил внимания, увлечённый поисками портретов членов Президиума, от которых мне, по большому счёту, ни горячо, ни холодно…

Нет, поправил я себя, неспешно шагая через двор к дому — всё же и горячо, и холодно. Так ведь можно далеко зайти: например, заявить самому себе. Что этот космос мне ник чему, пить-есть его не будешь, а романтики и научной фантастики я уже в детстве объелся, а в более поздние годы добавил с горкой — так стоит ли начинать заново? Именно, что стоит — однажды уже вся страна, если не весь мир сделали для себя примерно такой вывод — и чем дело кончилось? Сказать в нынешнем благословенном семьдесят пятом, что полвека спустя люди станут по-прежнему планировать высадку на Луну, а на орбите будет болтаться далеко не новая космическая станция, в которой не успевают латать дыры, да дискутировать — топить её в океане, или обождать немного? Ну, хорошо, станций, положим, две, считая китайскую «Тяньгун-2», но летать-то к ним обеим по-прежнему будут в кораблях, мало отличающихся от нынешних «Союзов» и «Аполлонов».

А насчёт Политбюро — это я зря, это я погорячился. Обстоятельство, как говаривал дедушка Ленин, «архиважное» — одна только замена угрюмого фанатика Суслова на вполне вменяемого и ориентированного на внутрипартийный прогресс и развитие Шепилова дорогого стоит — а уж то, что страна, похоже, была избавлена от нескольких лет хрущёвского волюнтаризма… Нет, пока я действительно мало что понимаю, уж очень обрывочны и неопределённы полученные сведения, но уже завтра всё изменится кардинальным образом. И дело тут вовсе не в походе в библиотеку: встреча с дедом, затеянная ради легализации собаки, грозит теперь обернуться чем-то совсем другим. Из рассказов матери мне было известно, что при Хрущёве дед занимал весьма высокий пост, был кандидатом в члены ЦК, и даже не сойдясь характерами с «кукурузником» (тот покончил с дедовой карьерой, по гроб жизни законопатив его в Госплан) сумел-таки продавить создание советской титановой индустрии, против чего возражали некоторые советники Никиты Сергеича, и за что деда потом благословляли целые поколения авиа— и рактетостроителей, создателей атомных подводных лодок и экономистов. Не говоря уж о советских альпинистах и прочих покорителях хребтов и вершин, которым люто завидовали зарубежные коллеги из-за прочнейшего и почти невесомого титанового карабина «Ирбис»…

Насколько я помню, дед всегда избегал любых политических бесед, во всяком случае со мной. Но тогда-то я был всего лишь школьником, мало интересующимся нюансами внутренней и внешней политики СССР — а сейчас колоть деда будет человек, отягощённый немаленьким жизненным опытом. Дед, если мне память не изменяет, семнадцатого года — то есть, сейчас ему пятьдесят восемь, на три года меньше, чем было мне, когда я оставил свой две тысячи двадцать третий год и провалилсяпрошлое. А значит — разговор пойдёт на равных, и тут важно не перестараться ни с психологическими уловками, ни с демонстрацией послезнания…

Кстати, о послезнании. Ты уже понял, парень, что на самом деле это главный багаж попаданца — не более, чем фикция? Хрен его знает, как изменились видимые, а особенно, глубинные, подспудные течения мировой политики в этой, явно альтернативной реальности! Теперь ты можешь рассчитывать лишь на самые общие сведения, вроде представлений о личностях тех или иных политических деятелей, выцарапанных из памяти дат природных катаклизмов, да того, что можно с натяжкой назвать «общими тенденциями». А ведь именно здесь может таиться главная загвоздка — ну кто в моём 1975-м отнёс бы к «общим тенденциям» создание чуть ли не «Интеркосмоса», только на этот раз в советско-американском с французским участием, исполнении? То-то…

Ну, вот и родной подъезд. Я подозвал собаку (в поводке Бритька давно не нуждалась, и я пристёгивал его лишь когда предстояло идти по многолюдным улицам или пересекать автомобильные дороги) и распахнул дверь, пропуская хвостатое золотистое чудо вперёд. Сейчас — душ, стакан чаю и спать, спать. Есть не хотелось совершенно — обещанная прага оказалась не только вкусной (Ленкина мама не преминула похвастать, что торт из кулинарии при знаменитом ресторане) но её ещё и оказалось много — так много, что мысль о дожидающемся меня дома печенье не вызывала прежнего энтузиазма.

Нет, но интересно-то как! И, похоже, дальше будет всё интереснее и интереснее. А тут ещё этот придурок Кулябьев со своими холуйками! Нет, ребята, ничего личного — придётся поскорее и пожёстче с вами разобраться, чтобы потом не отвлекаться на всякую ерунду.

…а попаданцем-то, оказывается, быть не просто увлекательно — захватывающе! Столько всего нового узнаёшь. Да и с Ленкой Титовой, пожалуй, удачно вышло, хотя рецидив прежней подростковой влюблённости более, чем сомнителен, не тот у меня жизненный опыт. А вот юношеские гормоны как раз те самые — так что зарекаться я бы поостерёгся….

И последнее, о чём я подумал, уже проваливаясь в колодец сна: по сути, я ведь «попал» в чрезвычайно удачный момент, точнёхонько переход от старых, громоздких, опасных и чудовищно затратных ракет-носителей к куда более экономичному, а значит и массовому способу выведения кораблей на орбиту! И пусть я даже приблизительно не догадываюсь, на каких принципах действуют эта новинка — но она есть, работает, и это, если я правильно сложил два и два,обещает в самом ближайшем времени не просто гигантский скачок в освоении ближнего космоса — перелом, настоящий прорыв в новую космическую эру…

Случайность? Совпадение? Ох, сомневаюсь…

VI

Утро — яркое апрельское солнышко пробивается сквозь занавески, молчащий будильник, и холодный нос тыкается в щёку с напоминанием, что вообще-то пора, хозяин, и о собаке подумать. Ну, хорошо-хорошо, споласкиваю физиономию — холодной водой, чтобы прогнать остатки сна, — одеваюсь, выхожу на двор, где мы уже успели обрасти кое-какими знакомствами — и после получасовой прогулки, дом, завтрак и включённый на полную громкость «Маяк», где только и говорят, что о вчерашнем успешном запуске — как и запланированном на сегодня американским старте. Чай из пачки «со слоником» красноватый и чрезвычайно крепкий, печенье «Масляное» — именно того вкуса, что помнился мне детства — жизнь определённо удалась, товарищи!

Во всяком случае, на сегодня.

Всё-таки я какой-то неправильный попаданец — раз не готов вот так, с половины оборота строить планы о спасении страны или, хотя бы, об обеспечении дальнейшей безбедной и беспроблемной жизни себя, любимого. Может, дело в том, что попал я слегка… «не туда», и весь мой бесценный багаж послезнания, как и было сказано, мало чего стоит? Или в том, что то немногое, что я успел увидеть, не вызывает непреодолимого желания спасать и предотвращать — а наоборот, жить, радоваться и наслаждаться ожиданием светлого (обязательно!) будущего? Нет, правда: я понимаю, что середина семидесятых для человека, помнящего и душный застой середины следующего десятилетия, и кромешный ад девяностых, и «протчая, и протчая, и протчая», включая войну на Украине и почти неотвратимую перспективу глобальной ядерной войны — время чуть ли не райское. Но это ведь относилось ко всем описанным попаданцам, которые задумывались прежде всего о том, чтобы как-то не допустить грядущие ужасы. А я — что, какой-то особенный?

Выходит, что особенный — вернее сказать, «особенный» не я сам, а мир вокруг меня. Ладно, я не беру поразительные расхождения в космической программе, некоторые несоответствия в составе власть имущих, причём что в благословенном отечестве, что за океаном — но вряд ли только этим дело и ограничивается! А пока — интуиция, общее ощущение прямо-таки вопиёт мне в оба уха, что тут всё не так, и спасать ничего не надо, потому как оно и само неплохо так развивается. Или дело в элементарной эйфории, порождённой не в последнюю очередь потрясающим ощущением собственного, юного и абсолютно здорового тела?

Разбираться со всем этим, конечно, придётся — но кто сказал, что этим надо заниматься немедленно? Если честно, после вчерашних потрясений у меня не хватит душевных сил даже на то, чтобы спуститься к почтовому ящику за газетами и просмотреть новости…

Нет, тут я, пожалуй, ошибся — к газетному ящику сбегать стоит, но дело вовсе не в новостях. Дело в том, что начиная с января этого года в «Пионерке» печатают фантастическую повесть чешского писателя Александра Ломма «Дрион» покидает Землю». Довольно занятная и, увы, забытая любителями фантастики более поздних времён история про инопланетянку прибывшую на Землю в шарообразном «биотехнологическом», как это сказали бы в наши времена, корабле. Дело происходило в Средней Азии, в период ликвидации басмачества; Миэль (так звали прекрасную астролётчицу), намеревалась ни много ни мало, избавить человечество от агрессивности и перспективы всеуничтожающей войны, покончив, попутно и во способностью к развитию. Однако, незваную «прогрессоршу» подстрелили в стычке с местными бармалеями; за этим последовал перелёт на её родную планету в сопровождении одного из землян, конфликт с местным спятившим электронным мозгом, увенчавшийся полным успехом и победой посланца Республики Советов на фоне неизбежной романтической любви — и, наконец, возвращение на Землю…

Первую часть повести начали печатать ещё в прошлом, семьдесят четвёртом году, и я отлично помню, как с замиранием сердца ожидал очередного выпуска — а, поскольку отец имел обыкновение забирать газеты, отправляясь на работу, меня обычно не хватало на то, чтобы дождаться вечера, и я на большой перемене бежал на первый этаж, где в холле, на стендах вывешивали свежие номера «Пионерки». Я даже собирал вырезки с новыми главами — они обнаружились в картонной папке, в ящике моего стола. Но, увы, сегодня новой порции инопланетных приключений не было — оказалось, «Пионерская правда» выходит дважды в неделю, по вторникам и четвергам. Облом…

Ладно, что тут поделаешь, подождём до завтра (удивительно, но мне всерьёз хочется окунуться снова в давно забытую историю), а пока — можно просто расслабиться и получать удовольствие, не забивая себе голову всяким… нет, не вздором, конечно, но вещами несколько от меня отдалёнными — во всяком случае, на текущий момент времени. Имею право, или нет?

Пожалуй, имею — во всяком случае, кто мне запретит? А раз так — давайте-ка займёмся куда более скромными, но насущными текущими проблемами. Что у меня на сегодня запланировано? Прогуляться, наконец, по Ленинскому проспекту, поглазеть на окружающую жизнь? Попытаться (если это возможно, разумеется) хотя бы на этот воскресный день, хоть на небольшую его частичку ощутить себя обыкновенным беззаботным школьником, которых сейчас полным-полно на улицах, и все радуются яркому весеннему солнышку? Позвонить Ленке и предложить вечером встретиться, погулять с собаками — а заодно продолжить осторожные расспросы о школе и одноклассниках? А вернувшись, поужинать пельменями и посидеть перед чёрно-белым телеком, наслаждаясь выпуском «Кабачка 13 стульев», которых в Интернете почему-то раз-два и обчёлся?

Да ведь есть ещё и самая срочная, самая актуальная задача: встретиться с дедом на пример легализации собаки. Вот и приступим, не откладывая…

И я потянулся к телефону.

С дедом мы встретились на бульваре, тянущемся вдоль улицы Крупской — там он по воскресеньям совершал пробежки. Это был целый ритуал, под названием «дед бегает трусцой» — большой, крепкий, широкий в плечах, он надевал ярко-синий спортивный костюм, смешную лыжную шапочку, кеды — и в таком виде отправлялся на пробежку, не делая различия для времени когда или погоды. Исключения составляли те воскресные и субботние дни, когда он отправлялся на стенд, или на охоту — и именно на эту тему я и намеревался завести сейчас разговор.

Так оно и вышло. Я увидел его далеко в перспективе бульвара, махнул рукой и пошёл навстречу; Бритька, успевшая уже набегаться вволю, трусила рядом со мной, так что у деда было достаточно времени, чтобы задаться вопросом, что это там такое происходит — а когда мы сблизились на достаточное расстояние, оценить заодно явно охотничьи стати незнакомой собаки. Конечно, золотистый ретривер, как и лабрадор — порода в СССР почти неизвестная, но дед много лет выписывал журнал «Охота и охотничье хозяйство», в котором печатались статьи по охотничьему собаководству, плотно общался с весьма высокопоставленными людьми, отдающими дань тому же увлечению, и я рассчитывал, что породу-то он опознает. Ну, или примет за обожаемых им ирландских сеттеров, тоже неплохая база для первого знакомства…

Так оно и вышло: дед смерил нас удивлённым возгласом и, вместо того, чтобы подать мне свою огромную, как лопата, ладонь, присел на корточки и протянулся к собаке. Бритька, существо крайне доброжелательное и неизменно радующееся любому знаку внимания, не подвела: лизнула широким розовым языком руку, потом уселась и, склонив на бок улыбающуюся мордаху, в свою очередь подала новому знакомому лапу. Этот жест окончательно растопил ледок недоверия, даже если он и был с самого начала: не прошло и минуты, как мы шли по бульвару вниз, в сторону проспекта Вернадского, собака нарезала круги вокруг нас, а я торопливо излагал деду заранее заготовленную и тщательно отрепетированную легенду.

Если вкратце — собака оставлена на моё попечение одноклассником, с которым мы учились в прошлой моей школе, и которому пришлось неожиданно уехать вместе с родителями за границу. Щенка его отец привёз полгода назад из очередной загранкомандировки — но не предполагал тогда, что Родина в самом скором времени призовёт его продолжить службу на чужбине, причём предложив прихватить с собой и семью тоже. Собаку же начали обучать охотничьим премудростям (глава семейства и сам был страстным охотником), но, поскольку новое назначение было не куда-нибудь, а в Аргентину, от мысли взять зверя с собой в трансатлантический перелёт пришлось отказаться. Собаку же оставили мне, причём по моей же горячей просьбе. «Ну, ты же такой охотник, дед, — сказал я, а всё время таскаешь уток, вальдшнепов и прочую болотную и водяную дичь, а это её прямая специальность!»

Сочиняя эту историю, я практически ничем не рисковал: мой старинный, с первого класса, друг Димка Кулаков действительно после третьей четверти отбыл вместе с родителями в Аргентину. Они у него были сотрудниками советского посольства, хоть и не дипломатами — отец служил автомехаником в посольском гараже, а мать на прошлом месте работы, в советском посольстве в Дели была шеф-поваром. Проверить эти сведения без привлечения каких-то специальных способов не представлялось возможным, и хотя я не сомневался, что дед при желании эти возможности изыскал бы. Но делать этого он наверняка не будет — в особенности, когда прозвучали волшебные словосочетания «работа по подноске дичи» и «подружейная порода, которые я в своём повествовании употребил каждое, по меньшей мере, по три раза. К концу получасовой прогулки мы договорились, что через неделю вывезем собаку на пробу в Завидово, на торфяники, постоять на вальдшнепиной тяге, а пока — наперебой обсуждали, как бы сделать так, чтобы бабушка смирилась с появлением в доме нового члена семьи. Нет, у меня и в мыслях не было оставить собаку у деда — он, может, и был бы не против, давно мечтая о хорошей охотничьей собаке, но график работы не позволил бы уделять Бритьке достаточно внимания, а бабушка категорически отказалась бы взваливать на себя ещё и эту обузу. К тому же и у меня не было ни малейшего желания расставаться с собакой, последовавшей вслед за мной через пятидесятилетнюю почти пропасть, в какую-то другую, явно не нашу, а альтернативную реальность. Так что,знакомиться всё равно придётся, и было решено сделать это прямо сейчас, не откладывая.

Надо было видеть, поползли вверх бабушкины брови, когда она обнаружила в дверях нашу весёлую компанию! Именно это и помогло проскочить первый, самый важный момент — если бы она с порога, не слушая возражений, отказалась бы пускать Бритьку в дом, дальше нам с дедом пришлось нелегко. Но она в удивлении даже сделала шаг назад, что позволило нам троим войти. И тут уж собака показала себя во всей красе: уселась на резиновый коврик с видом девочки-отличницы, и не сделала ни шагу, прежде чем не появился тазик с водой и тряпка, которой ей и вымыли одну за другой все четыре лапы. Асфальт на улице не успел ещё подсохнуть, так что грязную воду пришлось дважды менять — и это произвело на суровую хозяйку дома неизгладимое впечатление. Рушился главный и первый в такой ситуации аргумент: «притащили грязь в дом!» Потом Бритька сунулась к бабушке носом с намерением установить контакт привычным способом, а когдапопытка эта была довольно строго пресечена — «нечего тут нежности разводить!» — понимающе вздохнула, и наскоро осмотрев комнаты, улеглась в коридоре, возле того самого коврика. Типа: «я тут маленькая, лежу, никого не трогаю, жду, пока дадут какую-нибудь вкусняшку». И даже не сильно протестовала, когда я пресёк её поползновения проникнуть в кухню во время обеда, хотя на морде было явственно написано: «и ты, Брут…»

После обеда мы с дедом устроились в гостиной и, как не смотрел я голодными глазами на его шкаф с собранием сочинений Ленина, томом «истории КПСС» и подборкой журнала «Коммунист», пришлось продолжить беседу на охотничью тематику. Мы детально обсудили предстоящую вылазку на природу, дед ощупал лапы, морду и шею собаки, от чего та пришла в полнейший восторг и перевернулась на спину, подставив для ласки брюшко. Дед поинтересовался, привычна ли псина к поездкам на автомобиле — в Запрудню предстояло добираться на машине дедова племянника и моего дяди, тоже заядлого охотника — я раз пять выслушал предупреждение не кормить собаку с утра. Потом я попросил деда показать мне свою коллекцию охотничьих ножей — помнится, в своё время я приставал к нему с этим чуть ли не в каждый свой визит, вот и сейчас с удовольствием перебрал «экспонаты», любуясь точными, безупречными формами лезвий и рукоятей. Один из ножей — знаменитый «полураскладной» НШ — «нож Шилина», который иные ножевые знатоки именуют «штабным». Удивительная, поистине уникальная среди советских ножей конструкция — длинное обоюдоострое лезвие штыкового типа при нажатии кнопки на две трети утапливалось в ручку, а оставшийся кончик входил в деревянные, со стальным наконечником, кургузые ножны, снабжённые для удобства кожаным подвесом. Кроме собственно клинка, в рукояти содержалось всё необходимое в нелёгкой штабной жизни: шило, открывашка для консервных банок, ещё одно лезвие, маленькое, для заточки карандашей — и, наконец, главный, наиважнейший аксессуар, штопор. Самый раритетный образец в дедовой коллекции — как я, помнится, убивался, когда после смерти деда в возрасте восьмидесяти трёх лет его вдова (не бабушка, та ушла из жизни гораздо раньше) избавилась от всего собрания — и ножей, и охотничьих ружей, среди которых был, между прочим, и редкостный «африканский» штуцер «Холланд и Холланд», вывезенный им в своё время из Германии, где он занимался репарациями по части тяжёлой металлургии… На полированной стали был глубоко выдавлены цифры 1945 — понятно, изготовлен ещё во время войны...

Оставив, наконец, в покое ножи, мы в меру моих познаний обсудили особенности охоты с ретриверами (дед посетовал, что порода эта неважно работает по поиску и подъёму дичи), я ответил — да, так оно всё и есть, зато за подранком идёт и на сотню метров, и на две, не то, что спаниели, которые ограничиваются, самое большее, тремя десятками шагов.

За разговорами прошёл остаток дня. Я отказался от идеи остаться переночевать (завтра в школу, всё, и учебники, и форма на той квартире, да и собаку — не здесь же оставлять?) и, получив в нагрузку кулёк из плотной коричневой бумаги в которой ждали своего часа котлеты, отправился домой. В авоське кроме запаса провианта имел место пресловутый том «Истории КПСС» 1973-го года издания — его я незаметно вытащил с книжной полки и вынес под мышкой, чтобы избежать лишних расспросов. Пока я не был к ним готов.

Я шагал к дому и чувствовал себя форменным бесчувственным чурбаном. В самом деле — вот они, дед и бабушка, на их похоронах я был невесть сколько лет назад — но оба живые, бодрые и даже младше, хоть и ненамного меня-тогдашнего! Интересно, мелькнула несколько отстранённая мысль, с родителями будет так же? Ведь я действительно не чувствую никакого прилива нежности или там щемящей тоски — всего лишь радость, как от встречи в любимыми родственниками, с которыми не виделся очень долго и вот, наконец, сподобился.

…а может, так оно и есть на самом деле, и не стоит усложнять без необходимости?..

Как ни пытался я проявить характер, и не прикасаться к толстенному серому кирпичу — ничего из этого не вышло. И — первое потрясение я испытал, едва открыв книгу. Да какое!

Здесь Сталин умер не в пятьдесят третьем году, а только в ноябре пятьдесят шестого — и за эти три с половиной года много чего успело произойти! Для начала, ещё в пятьдесят третьем он снимает с поста секретаря ЦК Хрущёва и отправляет его поднимать хлопковую отрасль в Узбекистан — «и больше о нём в этой саге не будет сказано ни одного слова». Нет, серьёзно: я пролистал несколько следующих глав и не нашёл ни единого упоминания о несостоявшемся «кукурузнике» и его дальнейшей судьбе — хотя можно было понять, обвинения в чём-то эдаком, следствия и расстрела Никита Сергеевич счастливо избежал. Второй член триумвирата, Берия, как не раз продемонстрировавший таланты управляться с самыми безнадёжными и практически неосуществимыми заданиями, был брошен вождём и учителем на то, что в наше время назвали бы «нацпроектами». На этот раз ему поручили в кратчайшие сроки довести до ума Трансполярную магистраль и закончить строительство Сахалинского тоннеля — что он и сделал, доложив об окончании работ на 20-м Съезде КПСС, где в качестве генсека председательствовал, на секундочку, сам Сталин. Но вот какая незадача: всего через месяц после этого Лаврентий Палыч погибает в авиакатастрофе, возвращаясь с инспектирования финального участка Трансполярной магистрали «Ермаково — Енисейская — Игарка» — самолёт попал в пургу и разбился при посадке, такая вот незадача... Первый товарный поезд от Архангельска до Норильска отправился уже через месяц после этого прискорбного события, ещё через две недели по его следам отправился и пассажирский состав, и с этого момента сообщение по новой магистрали стало регулярным — и остаётся, насколько я смог понять, таковым и по сию пору.

Что до Сталина — то он прямо на съезде слагает с себя полномочия Предсовмина, добивается назначения на эту должность Маленкова, а сам — взрывает бомбу, мало уступающую известному докладу Хрущёва, сделанного на том же съезде, перед той же аудиторией но в иной реальности. Он объявил о старте коренной реформы партии — причём в выражениях, как и Никита Сергеевич, не стеснялся. «Я предлагаю отстранить ВКП(б)-КПСС, этого гиганта с гниющей головой, от практического руководства государством, — говорил он с трибуны, и слова падали в сердца слушателей расплавленным свинцом. — Этого требует не только спасение государства, но и спасение самой партии коммунистов-ленинцев, путь, на котором она, переродившись, станет интеллектуальной, элитарной силой нашей страны, передав практические вопросы управления народным хозяйством Совету Министров — что, товарищи, уже давно следовало сделать…»

Тут я захлопнул книгу и долго сидел, изо всех сил стараясь избавиться от ощущения нереальности, выдуманности происходящего. Напоследок мелькнула и пропала мысль: а может, в этом мире уже успели побывать попаданцы, и приложили руку к преобразованиям — а я сейчас лишь наблюдаю плоды из усилий?

Подчиняясь внезапному импульсу, я кинулся в прихожую и после нескольких минут лихорадочных поисков держал в руках журнал «Огонёк» с нужной мне фотографией — большой, на половину разворота и в цвете.

Трибуна Мавзолея с огромными буквами «Ленин-Сталин». Снимок датирован январём этого года. Вот, значит, как…

Всё. Больше не могу — и не буду, если не собираюсь просидеть за историческими изысканиями всю ночь и наутро обнаружить себя с дикой головной болью и депрессией от общего непонимания окружающей действительности. Завтра, всё завтра… или послезавтра, или вообще через неделю, когда шквал обрушившийся на меня, как то уляжется, устаканится, возвращая мне способность мыслить рационально. А вот что точно надо сделать завтра, причём не откладывая ни на один день — так это решить вопрос с Кулябьевым и его присными, причём решить так, чтобы на будущее исключить саму возможность рецидива. Просто чтобы больше не отвлекаться на всякую ерунду. Внимание и сосредоточенность мне ещё, ох, как понадобятся.

…понять бы ещё — зачем…

VII

"Вот с чего я вчера так раздухарился?» — гадал я наутро, по дороге в школу. — Ну ладно, мир вокруг полон неожиданностей и непонятностей и, мягко говоря, не во всём совпадает с тем, откуда я прибыл. Но — что это меняет? Лично для меня, здесь и сейчас? Школьная программа изменилась? Вообще-то, могла и измениться, только вот из наскоро просмотренных к сегодняшним урокам страничек учебников это не следует. Люди на улицах другие? Вроде, те же самые, и даже одеты примерно так же. Может, апрельское небо не такое радостно голубое, несмотря на то, что где-то в нём кружит на своей орбите отсутствовавший в нашей реальности «Скайлэб-2»? Тоже нет, со всяком случае, простым глазом это никак не заметно…

Да, интересно, а как же! Как бы я хотел получить в руки книжку, в которой подробно, шаг за шагом, будут расписаны все изменения, произошедшие в здешней истории начиная с пятьдесят третьего года! Чтобы прочесть, обдумать и всё понять — и уже исходя из этого строить планы, как это и приличествует уважающему себя попаданцу. Так ведь опять нет! Вот скажите: мог бы простой восьмиклассник в нашем семьдесят пятом году заполучить в руки такую книжку? Да что там, восьмиклассник — студент, инженер, даже преподаватель ВУЗа? Очень, очень сомнительно — в лучшем случае, он мог надёргать куски сведений (которые ещё проверять и проверять) а потом долго и упорно склеивать их вместе, пользуясь для этого самым надёжным цементирующим средством — слухами, приватными беседами на кухне и прочими источниками, которые принято называть «неофициальными». А есть ли у меня сейчас доступ к таковым? Нет, и не предвидится, поскольку вопросы текущей внутренней политики, и уж точно, её скрытые механизмы пребывают далеко вне сферы интересов нормального московского школьника — как пребывали они вне сферы моих собственных интересов в мои законные четырнадцать лет. И это нормально, иначе и быть не может, не тем заняты мысли среднестатистического подростка среднестатистической московской семьи…

Это, впрочем, не значит, что я не смогу в итоге составить цельную картину здешнего мира. Смогу, во всяком случае, постараюсь — но не за день-два, даже не за неделю, и уж точно — не пролистав первые попавшиеся мне под руку газеты и книги — пусть это даже том «Истории КПСС». Нет, информацию надо накапливать постепенно, обдумывать, укладывать, неспешно разбираться, целенаправленно выискивая недостающие фрагменты мозаики — и вот тогда, тогда… Да и то сказать — куда торопиться, крыша, что ли, горит? Лучше положиться на естественный, так сказать, ход событий — не забывая, разумеется, держать уши и глаза открытыми. А заодно, тщательно фильтровать базар, когда дело дойдёт до расспросов и тех же бесед на кухне…

Кстати, вот вопрос — а здесь уже имеются «голоса»? помнится, в своё время отец (уж насколько убеждённый коммунист!) иногда слушалих по вечерам, закрывшись на кухне, на большом приёмнике, тщательно вычленяя осмысленные фразы из воя и какофонии помех, чем повергал меня в тягостное недоумение. Приёмник этот и сейчас стоит в родительской спальне, и, пожалуй, надо будет попробовать — после возвращения родителей проделать это будет, пожалуй, затруднительно…

Ладно, это всё потом, как минимум — сегодня вечером. Вот он, школьный двор, стайки мальчишек и девчонок выныривают из окружающих дворов и бегут — надо торопиться, до первого звонка минут семь, не больше. Младшие размахивают смешными матерчатыми мешками на верёвочке — ага, сменная обувь, а я-то свою не взял, могут и завернуть… Вот строгая высокая девочка ведёт за руку малышку в паре огромных белых бантов — старшеклассница провожает сестрёнку, ясное дело… А вот и натоптанная тропинка, ведущая от «перелаза» через забор к крыльцу коротким путём по газону — ага, сегодня её караулят дежурные старшеклассники, выставленные завучихой Зинаидой Петровной — ты смотри, помню, помню! В другие дни те же старшеклассники сами с удовольствием сигают через забор, срезая полсотни шагов в обход, но сегодня они стараются вовсю — как же, такой шанс поглумиться над младшими, проявить свою власть! Вот трое сутулых десятиклассников, явно не из числа тех, что могут похвастать пятёрками и четвёрками, быстро смолят сигаретку в укромном уголке, образованном школьной стеной и боковым крыльцом — двое передают бычок друг другу и торопливо пускают дым а третий опасливо оглядывается — не появится ли в опасной близости кто-то из учителей, которые, конечно, прекрасно знают об этом злачном месте и систематически устраивают «облавы»? Да… люди, уж точно здесь те же самые — несмотря ни на каких попаданцев, которые то ли были на самом, то ли всего лишь плод моей нездоровой фантазии.

— Вот темы сегодняшнего сочинения.

Русичка проскрипела мелом по доске, заканчивая строку, отряхнула руки и пристроила белый кусочек на узкую полочку. Вообще-то Татьяна Николаевна преподавала у нас и русский и литературу, но термин «русичка» приклеился к ней намертво — пока в девятом не сменился на ласково-любовное «Танюша»

— Вопросы есть? Нет? Тогда приступайте.

Я пробежал глазами написанное

Каким предстаёт в поэме Гоголя «Мёртвые души» губернский город?

Каково отношение автора к чиновникам губернского города?

Каково отношение автора к главному герою?

Почему «Мёртвые души» Гоголь назвал поэмой?»

Что ж, вполне ожидаемо — было бы, если бы я знал о предстоящем сочинении. И ведь знал наверняка, но почему-то не удосужился пометить в дневнике! И вот теперь — сиди, высасывай из пальца что-нибудь на тему бессмертного творения Николая нашего Васильича…

Я поднял руку.

— Можно?..

— Да, Монахов, что у тебя? Сиди-сиди, не надо вставать…

Демократичная она у нас, Татьяна Николаевна. Впрочем, иронизирую я зря — педагог она замечательный, а как классная руководительница — и того лучше. Правда, оценить это по достоинству я смог только в следующем, девятом классе.

— Какой должен быть объём сочинения?

На меня посмотрели с удивлением — все, начиная с русички, и заканчивая соседкой по парте, Леной Титовой.

Татьяна Николаевна, впрочем, быстро справилась с недоумением

— Если одолеешь хотя бы три страницы, то будет уже неплохо.

— Ага, ясно… — киваю. — И ещё вопрос: можно сначала писать в черновике? Неохота править прямо в тетрадке, неопрятно получится…

Мёртвая тишина была мне ответом, а брови у русички отчётливо полезли на лоб. Похоже, такая постановка вопроса здесь никому ещё в голову не приходила.

— Что ж, если тебе будет так удобно… — а в твоей прежней школе что, так было принято?

В моей прежней школе, чуть не ответил я, принято править каждую фразу в «Ворде», пока не вылижешь её до звона. И если применить тот же подход к написанию сочинения — а вряд ли я смогу так вот, с ходу от этого отказаться — то черкать придётся каждое предложение раз по десять, и финальный вариант будет состоять в-основном, именно из зачёркиваний и кривых строчек на полях. Вряд ли найдётся учитель, который это оценит.

— Да, — говорю, — нам разрешали. Сначала в черновик, ну а потом — перенести в тетрадку. Заодно грамотность можно править и стилистику по мелочи — ну, знаете, там близкие повторы, несогласованные предложения, мало ли чего прорывается после редактуры…

Кажется, она поперхнулась, а Ленка — та и вовсе смотрела на меня с откровенным испугом. Я что, сморозил глупость? Да нет, вопрос как вопрос…

— Хорошо, делай, как тебе удобно, но постарайся всё же успеть к концу урока. — она обвела класс строгим взглядом. — А теперь, все за работу, время идёт!

Не то, чтобы я совсем уж не помнил «Мёртвые души» — но в последний раз я открывал эту книгу лет тридцать назад. Да и то — скорее всего, не открывал, а смотрел замечательный советский сериал с Калягиным в роли Чичикова — который здесь, к слову сказать, ещё даже и не начали снимать. А потому — уверенно выбрал третий пункт из предложенного меню: «отношение автора к главному герою».

Своё бессмертное творение я озаглавил «Обаятельные мошенники», и весь текст построил на сопоставлении нескольких персонажей: собственно, Чичикова, Остапа Бендера, сладкой парочки из О'Генри — Энди Таккера и Джеффри Питерса — и в самый последний момент приплёл ещё и лису Алису и кота Базилио. Не то, чтобы я хотел как-то по-особенному выпендриться, просто подобный материал позволял легко выстроить недлинное и не перегруженное отсылками к оригиналам рассуждение, а уж за стилистику я не беспокоился — три с лишним десятка лет в журналистике и на постах редакторов чего-нибудь, да стоят. Минут за тридцать исчеркал с обеих сторон три вырванных из общей тетрадки листка в клеточку, после чего ещё за десять минут перенёс текст в тетрадь по русскому, сопроводив его (исключительно из хулиганских соображений) эпиграфом из

…Пока живут на свете дураки —

Обманывать нам, стало быть, с руки!

Какое небо голубое…

Мы не сторонники разбоя:

На дурака не нужен нож,

Ему немного подпоёшь –

И делай с ним, что хошь!..

И, только сдав одним из последних в классе работу, сообразил, что «Приключения Буратино» здесь, может статься, ещё и не вышло на телеэкраны, а значит — придётся выкручиваться. Но было уже поздно — русичка убрала тощую стопку тетрадок с нашими литературоведческими изысками в портфель, прозвенел звонок и восьмой «В « в полном составе ринулся на перемену.

Следующий урок — физика. Здесь трудностей не предвиделось и не случилось: я наскоро пролистал нужную главу учебника («законы отражения света») и, когда меня пригласили к доске, не ударил в грязь лицом. Изобразил на доске мелом схему опыта, устанавливающего «угол отражения равен углу падения», потом набросал изображения перископов, добавив несколько живописных подробностей насчёт их применения в субмаринах, танках и окопной войне. И совсем, было собрался перейти от плоских зеркал к криволинейным — но тут выяснилось, что этого мы ещё не проходили, и пришлось садиться на место с заслуженной пятёркой в дневнике.

Вторая перемена длилась уже не пять, а целых десять минут — выходит, эти нюансы, как и многие другие, с составляющие суть школьной жизни я успел позабыть! Времени таким образом, было побольше; очередным уроком числилась история, кабинет которой располагался в левом холле четвёртого этажа — пятый целиком отводился под актовый и малый спортивный залы. Проходили мы, как я уже успел выяснить, русско-турецкую войну 1877-78 годов, и необходимости готовиться не было — тему я знал куда детальнее, чем это изложено в учебнике, а потому, бросив сумку на свою парту, я вслед за одноклассниками выбежал в холл. И только вернувшись через пару минут, наткнулся на пакостливо-торжествующие взгляды Черняка и Кулябьева понял, что меня подловили.

Не знаю, как у кого — а в этой школе был не слишком приятный обычай на переменах выбрасывать из окон сумки и портфели одноклассников. В прежней моей школе такого не было, а в старших, девятых и десятых классах, до подобных дешёвых выходок уже не снисходили — вот и получилось, что в своей школьной жизни я столкнулся с этим малоприятным явлением лишь в течение тех полутора месяцев, которые провёл на новом месте учёбы, заканчивая восьмой класс.

На самом деле это была не сравнительно безобидная шутка (биться-то в наших сумках по любому было нечему), а своего рода способ прощупывания новичка на предмет его податливости — а в перспективе и способ травли, далеко не самый безобидный. Увы, я не раз становился его жертвой — и хорошо помнил унизительное ощущение, когда сопровождаемый смешками и ухмылочками одноклассников сначала ищешь своё имущество, заглядываешь под чужие парты, открываешь шкафчики, стоящие по стенам класса — может, обошлось и засунули туда? И лишь потом, осознав всю глубину проблемы, высовываешься по пояс из окошка — и, обнаружив искомое на газоне, сломя голову бежишь вниз, а первый звонок-то уже прозвенел, и учительница вот-вот войдёт в класс. И придётся тогда под насмешливыми взорами всего класса краснеть, оправдываться и пробираться на место с мокрой от весенней грязи сумкой под мышкой, потому как вытереть её времени не было…

Вот и моя сумка валяется сейчас, надо полагать, под окнами кабинета, на раскисшем под апрельским солнцем газоне — и недруги мои заранее предвкушают продолжение развлечения. Но нет, ребятишки-шалунишки, на этот раз хохма не пройдёт. Тут ведь как: дашь раз слабину — и всё, пиши пропало, ты неудачник, слабак, размазня и вообще лох, и возвращать прежний статус придётся долго и мучительно. Так что надо пресечь все эти поползновения сразу и максимально жёстко — лучше всего, по беспределу, чтобы не просто обозначить свою неготовность уступить, а испугать контрагентов, потрясти до глубины души, так чтобы они и глянуть косо в мою сторону больше не решались…

Мне даже заранее стало немного неудобно — в душе, про себя, разумеется. И неважно, что Кулябьев почти на голову меня выше и изрядно шире в плечах — ни единого шанса ни у него самого, ни у его шайки нет. Помните, у Высоцкого в «Профессионалах»: «Как школьнику драться с отборной шпаной?..» А никак. Во всяком случае, не сейчас. Извините, ничего личного, простейшая психология. Не повезло вам сегодня…

Так, картина ясна. Сумку, скорее всего, выбросил Черняк — вон, как ухмыляется. Заводила же сам мараться не станет — он и ещё один прихлебатель, устроившись на подоконнике, наблюдают за происходящим. С ухмылочками наблюдают падлы, в предвкушении…

Короткий взгляд на часы — три минуты ещё есть. Пожалуй, достаточно.

Кулябьев обычно сидит на третьей парте с среднем ряду, рядом с Черняком. Да вон же его портфель — рыжий, как и шевелюра хозяина, потёртый, стоит у ножки парты в проходе. Крышка откинута, оттуда выглядывает уголок учебника. Подходяще...

Я подхватил портфель Кульябьева, перевернул — и содержимое пёстрым потоком посыпалось на пол. С дребезгом раскатились карандаши и ручки, разлетелись под парты учебники, раскрывшаяся тетрадь спланирована на середину прохода. Никто из одноклассников даже шевельнуться не успел — большинство только поворачивали головы в сторону происходящего, — а я уже встряхнул портфель и с размаху нахлобучил его на голову обалдевшего Черняка. Тот сделал попытку вскинуться, но я пресёк это поползновение солидной плюхой по макушке — не больно, поскольку удар кулака самортизировал портфель, но очень, очень унизительно и обидно. Черняк звучно плюхнулся обратно на стул и обеими руками схватился за то, что теперь заменяло ему голову.

Пауза длительностью секунды три — вот теперь на меня со всех сторон уставлены ошеломлённые, потрясённые взгляды. Высокая девочка, стоящая в проходе — Лариса Ивлееева, кажется? — громко охнула и схватилась обеими ладошками за губы. Глаза — огромные, в пол-лица.

— Ух ты! — кто-то восторженно ухнул где-то за спиной, и это звук заглушил рык Кулябьева:

— Ты чё, Монахов, совсем…

Дослушивать, что именно «совсем» я не стал. Кулябьев соскочил с подоконника (его подпевала, кажется, Генка Смирский) так и сидел на прежнем месте, обалдело отвесив челюсть и явно не веря своим глазам) и попёр на меня по проходу.

— Ну, ща я тебя!..

— если кто-то ждал, что я пущусь наутёк, перепрыгивая через парты — то он был сильно разочарован. Вылетевшая из кармана «бабочка» высверкнула полированной сталью — недаром вчера я половину вечера крутил ей, рассматривая книги и газеты. Утерянный вместе с мышечной памятью навык восстановился удивительно быстро — ну, может не на прежнем уровне «мастерства», но вполне прилично. Да и нет ничего хитрого в такой пальцевой эквилибристике — если, конечно, нож хорошо сбалансирован и не болтается в каждом сочленении.

Мой — не болтался. Я вообще неравнодушен к ножам, собрал целую коллекцию из самых разнообразных экземпляров, а этотприобрёл, помнится, на большой ножевой выставке в «Гостином Дворе» — меня тогда подкупило сочетание полированных половинок рукояти из нержавейки с чёрными костяными вставками и тёмно-серого, в чёрных разводах клинка из кручёного дамаска. Лезвие, длиной около двенадцати сантиметров, было сделано в классической манере, узкой, длинной щучкой, и великолепно держало заточку. Дома у меня был целый арсенал оселков, разнообразных брусков и ремней для тонкой правки — и здесь у меня рука не поднялась уродовать любовно направленное лезвие единственным найденным на кухне точильным камнем весьма, к тому же, сомнительного качества. Надо будит, подумал я ещё, одолжить у деда что-нибудь поприличнее, а пока итак сойдёт — крайний раз я наводил остроту на свою стальную бабочку всего за день до «попадалова», и с тех пор особо нож не использовал…

Кулябьев, как и прочие зрители, не сразу сообразили, что это так весело блестит у меня в руки, а когда поняли, наконец — я уже приблизился к своему визави на расстояние трёх шагов.

…Как там советовал сын турецко-подданного? «Клиента надо довести до состояния, когда его можно испугать простым финским ножом.» Ну, может, не точно так, не слово в слово — но общий смысл передан верно, и несчастному Кулябьеву придётся в этом убедиться…

Это был полнейший беспредел, разумеется. На моей памяти ни в той, прежней, ни в этой новой школе ни разу за все десять лет не то что ножей — свинчаток в ход не пускали. Да что там не пускали, не припомню, чтобы кто-то из одноклассников хотя бы хвастался подобными опасными игрушками. Всё же интеллигентский район, где я обитал раньше, как и новое место жительства, проходящее по разряду элитного (хотя здесь такие понятия ещё не в ходу) — это не хулиганские Лихоборы или совсем уж бандитская Капотня. И ничего подобного приличные мальчики и девочки из восьмого «В» класса школы номер семь никак не ожидали. Ну, извините, так уж получилось: нет у меня ни времени, ни желания долго и упорно убеждать вас, что я не маменькин сынок, не размазня и не потенциальный объект для более или менее небезобидных шуточек, а то и откровенной травли. Давайте поставим все точки над «Ё» сразу, жирно, чтобы все поняли, что к чему — а там видно будет…

А Кулябьев-то сдулся, причём как-то сразу, вдруг. Веснушки сделались яркими на побледневшей враз физиономии, на лбу — крупные капли пота. Он уже не прёт буром навстречу — наоборот, пятится, не отрывая полных ужаса глаз от пугающей «мельницы» в моих пальцах. Шаг, ещё шаг — и вот он уже упёрся лопатками в доску, и Ирка Кудряшова, вторая «рыжая» в нашем классе, испуганно прыснула в сторону со сдавленным «ой, мамочки…»

Смещаюсь чуть вправо, так, чтобы моя спина загораживала хотя бы от части одноклассников картину происходящего. А ведь с Кудряшовой-то станется выбежать сейчас с воплем в коридор — и если на её зов прибежит к класс кто-то из педагогов, мне придётся несладко.

А значит — не будем терять времени.

— Ты чё, а?... — выдавливает из себя Кулябьев.

— Через плечо. — отвечаю нарочито ласково. — Просьба к тебе имеется. Ты ведь не откажешь, верно?

Балисонг клацнул, складываясь в рабочее состояние. Лезвие метнулось к воротнику расстёгнутого пиджака. Громкий деревянный стук — это затылок моего визави пришёл в соприкосновение с классной доской, после того, как он попытался размазаться по её поверхности.

Стальная бабочка порхнула чуть ниже, к верхней из ряда блестящих ярко-белых пуговиц. Бритвенно-острая кромка без малейшего усилия перехватила нитки, продетые в алюминиевое ушко, и пуговица весело запрыгала по полу.

— Видишь ли, какой-то придурок уронил в окно мою сумку. — я нарочно говорю громче, чтобы слышно было в каждом уголке класса. — ты попроси Черняка сбегать за ним, хорошо? А то урок вот-вот начнётся, а у меня колено что-то побаливает, боюсь опоздать…

А балисонг тем временем живёт своей жизнью. Вторая пуговица заскакала по серо-зеленоватому линолеуму… третья… четвёртая ударилась о плинтус и закатилась под учительский стол. Я скашиваю взгляд — Черняк уже успел стащить с головы портфель и попытался спрятаться за партой. Безуспешно, впрочем — над краем торчит взлохмаченная макушка и перепуганные глаза.

— Ттак ты попросишь? Вы же, вроде, кореша, он тебе не откажет…

Последняя пуговица улетела куда-то вбок.

— Или мне отрезать ещё что-нибудь… ненужное?

Лезвие обозначает движение вниз, по направлению к паху Кулябьева, но постанавливается на полпути. Перегибать всё же не стоит, как бы не обмочился прямо тут. Беспредел тоже должен иметь свои… пределы.

А Черняку указание, похоже, не требуется — он торопливо выскакивает из своего убежища, с грохотом опрокидывает стул, спотыкается о следующий и чуть ли не на четвереньках вылетает из класса. Хочется верить — действительно, за моей сумкой, а не за завучем, директором, трудовиком — или кто там ему первым попадётся на лестнице?

— Вот и хорошо! — «бабочка» прячется в ладони, сложив с лёгким звоном стальные крылышки. Я поворачиваюсь на каблуках и сопровождаемый потрясёнными взорами всего класса, иду к своей парте. Мне нужны ещё две или три секунды, чтобы сесть и незаметно засунуть нож в чехольчик из сложенной вдвое картонки, которую я предусмотрительно примотал пластырем к внутренней стороне лодыжки. Если мне на самом деле сподобятся устроить обыск — хрена лысого они его там найдут…

VIII

Вошедшую педагогиню встретила мёртвая тишина и перепуганные взгляды. Кудряшова, а за ней ещё одна девочка, прижавшаяся к стенке возле шкафа, стали пробираться к выходу, где-то позади раздался громкий всхлип. Девушка — именно девушка, а никак не взрослая училка, лет двадцати самое большее, в легкомысленных кудряшках, длинной, почти до щиколоток узкой юбке и белоснежной блузке с кружавчиками — обвела класс недоумённым взглядом, отдельно задержавшись на содержимом кулябьевского портфеля, усыпавшего проход.

— Что-то случилось, ребята?

Если сейчас позволить кому-то отвечать, — с оглушительной ясностью осознал я, — начнутся половецкие пляски с непредсказуемым финалом. Конечно, практикантка (точно, это же одна из студенток педвуза, присланных на практику!) это не завучиха, и даже не полноценная учительница — но на то, чтобы поднять кипиш её хватит с лихвой. Скорее всего, пошлёт кого-нибудь — да хоть ту же Кудряшову, вон она, уже почти подобралась к ней по стеночке, — за старшими товарищами, и тут такое начнётся… Ножа-то у меня может, может, и не найдут, но я бы предпочёл, чтобы разбирательство состоялось как можно позже — лучше всего, завтра, когда эмоции поулягутся, да и острота восприятия учинённого мною безобразия притупится. А значит, как говорил Папанов в известном фильме: «куй железо, не отходя от кассы…»

— Екатерина Андреевна, он… — всхлипнула, было, Кудряшова, но я не дал ей говорить.

— Тут маленькая неприятность вышла. — я изо всех сил старался, чтобы голов мой звучал беззаботно. — Вова Черняк решил пошалить и выбросил мою сумку в окошко. Ну, я объяснил ему, что так поступать нехорошо, Вова проникся и побежал на двор, за сумкой. Сейчас вернётся.

По коридору торопливо простучали подошвы, дверь распахнулась настежь, едва не снеся хрупкую Екатерину Андреевну (так, оказывается, зовут практикантку), и на пороге возник Черняк. Физиономия перекошена, глаза вытаращены, шевелюра всклокочена, мокрую, заляпанную грязью сумку он прижимает к груди, как спасательный круг.

— Вот видите, я же говорил — добавляю в голос искренней радости. — Спасибо, Вова, это очень любезно с твоей стороны.

Строго говоря, я сейчас нарушил все и всяческие нормы поведения в пацанской среде — стукачество, жалобы учителям дело последнее. Да

Практикантка не понимает ровным счётом ничего. Она ошарашена даже не столько содержанием моего спича, сколько тоном, которым всё это изложено. Однако, против фактов не попрёшь: вот она, сумка, вот и сам провинившийся…

— Володя… тебя же Володя зовут?

Торопливый кивок. Пальцы, вцепившиеся в кожзам, побелели. Володя, ты действительно выбросил его сумку в окно?

Хоть Вовой не назвала, и на том спасибо — а то в моё исполнении это звучало нарочито-издевательски, как и сознательно вставленное «решил пошалить». Практикантка, к тому же терялась, поскольку не успела выучить наших имён и фамилий — и, скорее всего, не успеет, за те-то три-четыре урока, которой ей предстоит провести в нашем классе. И в этом плане мне, конечно, незаслуженно повезло, потому как с нашей историчкой, Аллой Георгиевной подобные дешёвые манцы не прокатили бы…

Тем не менее, позволять сейчас говорить ни ей, ни Черняку сейчас не стоит. Хотя — он, похоже, и так ни слова выдавить из себя не способен, только ещё слышно поскуливает…

— Не стоит, Екатерина Андреевна! — Я подхожу к Черняку (он сжимается, сразу становясь словно меньше) и мягко высвобождаю своё имущество из его рук. Пальцы для этого пришлось разгибать по одному.

— Он не хотели ничего плохого, просто неудачная шутка. Он больше не будет. Ты ведь не будешь… Вова?

Как он закивал! Мне даже показалось, что шейные позвонки захрустели. А вот в классе при этой моей реплике кто-то хихикнул. И хорошо, продолжаем переключать внимание..

— Вот видите, Екатерина Андреевна! Инцидент исчерпан.

Ну, не знаю… — Практикантка нахмурилась. Ладно, садитесь по местам. А ты, как твоя фамилия?

— Монахов. Монахов, Алексей. Геннадьевич. — добавляю я после крошечной пазы. Снова смешки в классе, практикантка несмело улыбается.

— Ты, Алексей Геннадьевич, сумку-то почисти, вон она, вся в грязи. Сходи в туалет, тряпку какую-нибудь найди…

А вот это мне сейчас точно ни к чему. Откуда мне знать, что начнётся, когда я выйду из класса? глядят на меня во в се глаза и слова вымолвить боятся — но что начнётся, если я сейчас выйду из класса?

— Не стоит, говорю, я прямо здесь.

И, прежде, чем девушка успевает возразить, беру с доски одну из тряпок, старательно вытираю сумку и — штрих мастера! — тщательно прополаскиваю тряпку в рукомойнике, установленном в углу класса.

— Вот и всё!

— Ладно, садись…. Киваю, поворачиваюсь и иду к своей парте. Огибаю Кулябьева — он на четвереньках шарит по полу, собирая своё имущество и испуганно косится на меня снизу вверх, будто опасается, что я походя отвешу ему пинка. Все провожают меня взглядами, а я вижу только огромные в пол-лица глазищи Ленки Титовой, моей соседки по парте. — Кто скажет, что у нас на сегодня?

— Про Боливара, Екатерина Андреевна, про Латинскую Америку! — Катя Смолянинова на первой парте торопливо выбрасывает руку вверх. — А ещё Алла Георгиевна задала ещё дополнительно прочитать про революцию в Мексике. Этого в учебнике нет, но она обещала, если кто подготовиться, спросить на пятёрку!

Мне бы сейчас посидеть, перевести дух — щедрая порция адреналина постепенно рассасывается, колени становятся ватными, ещё чуть-чуть и задрожат пальцы. Но… я уже дошёл до своей парты и даже взялся за спинку стула, но садиться не стал — поднял руку и легкомысленно помахал ладонью в совсем не «школьном» жесте.

— Можно мне, Екатерина Андреевна? Я учил, правда!

Практикантка, похоже, уже смирилась, что странный восьмиклассник ломает все и всяческие шаблоны — поэтому только кивнула мне в ответ. Смолянинова, похоже, как раз подготовившаяся по дополнительному материалу и рассчитывавшая что вызовут именно её, недовольно фыркнула и опустила руку. И ещё кое-что изменилось: словно по мановению волшебной палочки, разлитое в воздухе напряжения, полминуты назад ощущавшееся почти физически, уже спадало. Спрашивают домашку — что может быть привычнее? Теперь наложить завершающий штрих, и дело в шляпе…

Я начал с того, что одарил всех — и практикантку, и одноклассников, и отдельно Катю Смолянинову — чисто американской улыбкой. И добился своего — по классу пронёсся недоумённый шорох.

— Во-первых, Катя, (очередная улыбка, адресованная персонально Смоляниновой) правильно говорить не Боливар, а Боливар, хотя об этом частенько забывают…

Этого она снести, конечно, не могла.

— Но Алла Георгиевна на прошлом уроке…

— Стереотип, и только. — ещё одна лучезарная улыбка. — И, как и большинство стереотипов, ошибочный. Не верите — можно потом справиться в Большой Советской Энциклопедии, там всегда в именах собственных ударения проставляются, не то, что в учебниках. Если уж и это для вас не авторитет…

И я шутовски развёл руками, получив в ответ широко раскрытые, того гляди, на лоб вылезут, глаза нашей признанной отличницы. Пассаж насчёт энциклопедии предназначен, впрочем, не ей, а практикантке, которая смотрит на меня во все глаза, слегка приоткрыв рот. Народ, то есть восьмой «В» в полном составе, безмолвствует.

…Удивлены, девочки и мальчики? То ли ещё будет!..

— Я, с вашего позволения остановлюсь на дополнительной теме, то есть на мексиканской революции шестидесятых годов прошлого века — это почти через сорок лет после Симона Боливара и падения последнего оплота испанцев на континенте, перуанской крепости Кальяо.— бодро начал я свой «доклад». — Времена действительно были тогда интереснейшие: по всему континенту, от южной оконечности, Аргентины и Чили, и до границы Мексики и Североамериканских штатов бурлило, как в закипающем котле, только войны за гуано и Великая Парагвайская война чего стоят…

По недоумённому выражению, проступившему на миловидном личике практикантки, было ясно, что об этих событиях она слышит если не впервые, то уж никак не более второго раза в жизни. Вот и хорошо, это мне и нужно, добавим интриги...

— Один поэт, наш соотечественник, недавно побывавший в тех краях, сочинил на эту тему стихотворение… своеобразное, но довольно забавное, и как раз об интересующих нас событиях. Вы позволите, Екатерина Андреевна?..

Девушка кивнула. Я набрал воздуха и…

…В ночном саду под гроздью зреющего манго

Максимильян танцует то, что станет танго.

Тень возвращается подобьем бумеранга,

Температура, как под мышкой, тридцать шесть.

Мелькает белая жилетная подкладка.

Мулатка тает от любви, как шоколадка,

В мужских объятиях посапывая сладко.

Где надо — гладко, где надо — шерсть…

Своего я добился — на задних партах скабрёзно захихикали, оценив по достоинству заключительный пассаж. Практикантка попыталась что-то сказать, но только открывала и закрывала беспомощно рот, словно вытащенная на берег краснопёрка.

…А в тишине, под сенью девственного леса

Хуарец, действуя как двигатель прогресса,

забывшим начисто, как выглядят два песо,

пеонам новые винтовки выдает.

Затворы клацают; в расчерченной на клетки

Хуарец ведомости делает отметки.

И попугай весьма тропической расцветки

сидит на ветке и так поет…

На самом деле, я ничем не рисковал. Бродский, которого после эмиграции действительно занесла нелёгкая в Мексику, сочинил — вернее, только ещё сочинит — это стихотворение из цикла «Мексиканский дивертисмент» в текущем, 1975-м году. В СССР они станут известны лишь через несколько лет, когда бард Александр Мирзаян положит стихи на музыку под названием «Мексиканское танго» — так что сейчас уличить меня никто не сможет даже в теории. Ну а если потом кто-нибудь вспомнит и удивится — то мне это будет уже глубоко по барабану.

…Презренье к ближнему у нюхающих розы

пускай не лучше, но честней гражданской позы.

И то, и это порождает кровь и слезы.

Тем паче в тропиках у нас, где смерть, увы,

распространяется, как мухами — зараза,

иль как в кафе удачно брошенная фраза,

и где у черепа в кустах всегда три глаза,

и в каждом — пышный пучок травы…

Дальше пошли пояснения. Фраза «Максимильян танцует то, что станет танго”, объяснил я — это намёк на африканское происхождение названия танца (буквально, на нигерийском наречии означает «пляска под барабан»), а на родине современного танго это слово вошло в обиход лишь в девяностых годах прошлого века. Сам танцор — не кто иной, как император Фердинанд Максимиллиан Иосиф фон Габсбург, получивший сан при поддержке французского императора Наполеона III. Последнему императору Мексики не повезло: революционеры расстреляли его в 1867-м году, и эта дата, заявил я, и была взята поэтом в качестве заглавия. Имя поэта я благоразумно забыл упомянуть, а когда въедливая Смолянинова, не простившая мне унижения с ударением в имени Боливара, всё же поинтересовался — улыбнулся лучезарнее прежнего и сослался на забывчивость.

На сём мой бенефис подошёл к концу. Екатерина Андреевна, кое-как к тому моменту кое-как опомнившаяся, вывела в дневнике пятёрку, и я направился на своё место, провожаемый удивлёнными, но уже без откровенного страха и неприязни взорами одноклассников.

…Теперь-то мне дадут, наконец, прийти в себя?..

Похоже, из классического набора попаданца в «себя-школьника» я почти ничего не упустил. Так, зажимаем пальцы. Первый, большой: «начистить физиономии злыдням, которые обижали тебя в школе», готово. Правда, обошлось без мордобоя, но это, во-первых, ещё не поздно, а во-вторых и ни к чему — результат получен, причём явственно силовым путём. Второй палец, указательный: «завоевать авторитет самого крутого перца в классе» — первый шаг сделан и, думается, с результатом проблем не будет. Третий, средний: «потрясти одноклассников и учителей своими знаниями, чем углубить и расширить эффект от предыдущего пункта» — а я виноват, если оно само так получилось? Не двойку же было домой тащить… хотя заглядывать в мой дневник всё равно некому — во всяком случае, в ближайшие неделю-полторы…

Пункт насчёт «трахнуть одноклассницу, в которую был безнадёжно влюблён в прошлый раз» я благоразумно пропустил –она, эта самая одноклассница, идёт рядом, и её портфель оттягивает мне руку. Не то, чтобы я был совсем уж равнодушен к зову гормонов, но здравый смысл пока что одерживал верх, да и ситуация пока не грозила выйти за рамки романтической привязанности. А раз так — оставим пока всё, как есть и не будем торопить события…

— Вот уж не думала что ты, Лёшка, такой… — подал голос предмет моей безнадёжной страсти. Я покосился на Ленку — от школы мы отошли уже шагов на двести, миновав трёхподъездную восьмиэтажку и выбравшись на внутриквартальный проезд, а она только сейчас заговорила о моих недавних художества. А ведь, к гадалке не ходи, только об этом всё время и думала…

— Я такой. — отвечаю с кривоватой ухмылкой. — Одно слово: сомнительный тип. И это ты ещё не видела, что я с котятами делаю!

— Что? С какими котятами?

Кажется, она испугалась. Ну что за народ здесь, элементарных шуток не понимает…

— А таких. — говорю. — Которые в фольге и пустые внутри. Неужели ни разу не видела?

Шоколадные фигурки котят, медведей и зайчиков я обнаружил давеча в кондитерском отделе «Диеты».

— Фу, дурак… — она ткнула меня острым кулачком в плечо. — А я уж и вправду, подумала…

— Что я их ем? Так и есть, ем. Знаешь, какие вкусные?

После этих слов ей оставалось только рассмеяться — звонко, заливисто, прямо-таки бальзам на мою истерзанную душу.

— А это твой нож… — она заговорщицки понизила голос. — Он что, и правда, настоящий?

Вот это постановка вопроса!

— Нет, игрушечный. Откуда у меня настоящий, я же не бандит какой-нибудь!

— Врёшь! — ещё один тычок в плечо. — Я сама видела, как ты ему пуговицы обрезал, так игрушечным не сделаешь!

— А раз видела — чего ж спрашиваешь? — я пожимаю плечами. — Ну да, настоящий, только не бандитский, а филиппинский.

— Какой-какой? Опять твои шуточки…

— И никакие не шуточки! — я добавляю в голос капельку обиды. — Я правду говорю: «балисонг», его придумали рыбаки на Филиппинах. Такой нож легко разложить одной рукой, что очень удобно, когда другая занята какими-нибудь снастями. А во время войны американские солдаты, которые там воевали, эти ножики подсмотрели и привезли в Европу.

— Сколько ты всего знаешь… — с уважением протянула Ленка. — А тебе-то зачем этот… басилонг?

— Балисонг. — поправил я. — На тагальском — это язык, на котором говорят на Филиппинах — означает «бабочка». Очень удобная штука чтобы тренировать ловкость пальцев.

— Да, я видела, как ты ловко его крутил… — кивнула моя собеседница. — А тебе-то к чему ловкость пальцев?

…Вот ведь, любопытная! Нет, решительно ничего в этом мире не меняется: хорошие, воспитанные девочки по-прежнему неравнодушны к плохим мальчикам. И неважно, что те в состоянии принести из школы по три пятёрки зараз…

— Как зачем? — деланно удивляюсь я. — По чужим карманам лазить, зачем же ещё? Ещё можно карточные фокусы показывать, но это так, приятное дополнение…

— Монахов! — Лена остановилась и повернулась ко мне. Её зеленоватые, с коричневыми прожилками, глаза метали гневные молнии. — Ты вообще можешь говорить серьёзно?

— Так я серьёзно. Хочешь, фокус покажу? Правда, у меня карт с собой нет, но можно и с монеткой…

…Сказать прямо сейчас, какие у неё красивые глаза?..

— Всё, нет больше моих сил! — она рассерженно топнула ножкой, но гнев в глазах уже сменился весёлыми чёртиками. — давай уже портфель, пришли. Ты когда со своей красоткой гулять выйдешь? Я с Джерри — через час, ждите нас в сквере, договорились?

Легко повернулась на каблучках и скрылась в подъезде, оставив меня гадать о вечной, как мир, загадочности женской натуры.

Уже вечером, валяясь на родительском диване перед телевизором в обнимку с собакой, я сообразил, что не выполнил главного, пожалуй, ритуала любого попаданца — не задался вопросом «а что делать дальше?» И точно — не было такого! Удивление, недоумение, желание как можно быстрее разобраться в завихрениях здешней истории — да, было. Решение своих текущих проблем вроде легализации Бритьки или вопроса с Кулябьевым и его присными — а как же, разумеется! А вот глобального «спасти СССР» или там «предотвратить перестройку» пока что-то не просматривается.

Может, дело в том, что этот СССР (версия 2.0, лицензионная, прокачанная, ха-ха…) пока что-то не вызывает острого желания его спасать? И дело не в том, что он мне почему-то несимпатичен — как раз таки наоборот, один космос чего стоит! — а… просто всё выглядит так, словно ни в каком спасении не нуждается и нуждаться, похоже, не будет. Нет, я понимаю, что и в моём прошлом семьдесят пятый год выглядел, во всяком случае на первый взгляд, достаточно благополучно — но не настолько же! Я ещё не брался за серьёзный анализ из-за недостатка данных, но общее ощущение было именно такое — всё здесь хорошо! Словно в фильме «Москва-Кассиопея», в первой его части, где дело происходит на Земле — почти идеальная с точки зрения зрителя тех же восьмидесятых жизнь и полнейшее видимое отсутствие проблем, которые в итоге и привели страну … к тому, к чему привели.

Ощущения, конечно, дело не слишком надёжное — но были у меня и кое-какие фактики, даже и помимо тех разительных изменений, что происходили в руководстве страны. А может, как раз и не помимо, а как прямое их следствие? В-общем, судите сами…

Я вытряхнул на диван содержимое сумки и извлёк замеченный ещё в самый первый день томик Хайнлайна», «Тоннель в небо». Мелочь, вроде — ан нет, и не мелочь вовсе. В той реальности, которую я оставил, эту повесть не печатали аж до начала девяностых по сугубо идеологическим соображениям — есть там несколько пассажей, не вполне совмещавшихся с тогдашней генеральной линией партии. Не настолько, конечно, как в «Звёздной пехоте», при желании можно было и подредактировать, вымарать — но не стали, сочли враждебной вылазкой. Я быстро пролистал страницы — ага, здесь упомянутых эпизодов нет. Значит — идеологический контроль дал слабину? Или, наоборот, это сознательная позиция, возможно, следствие широкого сотрудничества с теми же Штатами в области того же космоса? А где гарантия, что космосом дело ограничивается?..

И ещё одна пустяковая мелочь, едва не оставшаяся незамеченной за всеми перипетиями прошедшего дня — а если хорошеньком подумать, то вовсе не пустяковая, и не мелочь. Дело в том, что во время вечернего похода в «Диету» в отделе мясной гастрономии обнаружился не замеченный мной в прошлый раз уголок с кормом для домашних животных. А в нём — в бумажных мешках с невзрачными этикетками (вместимость пять кэгэ, отпускается так же и вразвес) — самый натуральный сухой корм для собак, аж трёх разных видов: мясо, мясо со злаками и мясо птицы со злаками!

Ясное дело, я образовался, потому что это разом избавляло меня от ежедневной возни с рационом из овсянки и ливерной колбасы — да и по деньгам, похоже, выходило дешевле.

На вид сухой корм мало отличался от хорошо знакомой нам обоим «Чаппи» или отечественной «Трапезы» — всё те же буроватые комки с острым не самым приятным запахом. Видимо, и по вкусу он тоже вполне соответствовал, поскольку Бритти новинку одобрила, проглотив на ужин полную порцию.

Но дело, конечно, было не только в обнаруженном продукте, напрочь отсутствовавшем в оставленной мною реальности. Уже дома, рассматривая этикетку на купленной упаковке, я обнаружил, что сухой корм изготовлен некоей артелью «Собачья радость», город Клин Московской области. Артель, понимаете? Артели и Потребкооперация — термины, казалось, прочно забытые к концу семидесятых, после экономических реформ кукурузника — и всплывшие гораздо позже, по случаю расцвета теневой экономики, воплощением которой стали цеховики. А вот тем, кто помнил прежние, сороковые и пятидесятые годы, термин этот вполне знаком — и неотделим от двухукладной по своей сути сталинской хозяйственной модели.Что же, выходит, здесь её удалось сохранить? А что, вполне логично, если вспомнить, что порушил её Никита Сергеич, под бурные аплодисменты горячего приверженца идеологической чистоты товарища Суслова…

В ухо мне привычно ткнулся сначала мокрый нос, а потом купленный в соседнем мелочном магазинчике резиновый мячик,: «чего это ты задумался, хозяин, собаченька заскучала, давай, поиграем!» Я принял из собачьей пасти игрушку — так и есть, уже прогрызен в трёх местах, и больше, чем пару дней не выдержит, придётся искать что-нибудь ещё. Замахнулся, и запустил мячик в коридор — Бритька, спрыгнув с дивана, кубарем поскакала следом. Ретриверы — они такие, дай только чего-нибудь притащить…

Ладно, ну их, глобальные проблемы. Пока мне, по сути, необыкновенно везёт — и время для некоторой подготовки имеется благодаря родительской командировке, и материальных проблем пока нет, и даже в школе мои не слишком-то продуманные выходки имеют шанс обойтись без особых последствий, поскольку никто ещё толком не знает, чего ждать от новичка. На прежнем месте учёбы наверняка возникли бы вопросы, недоумение, а здесь, пожалуй, что и прокатит…

Итак, прикинул я, здесь, в апреле этого 1975-го года мною прожито в роли попаданца уже четыре дня. Возникает вполне разумный вопрос: это надолго? «Нет, ну, как вам сказать… — ответил И.О.О. на вопрос девочки Кати, пуская по глади Останкинского пруда сто тридцать три «блинчика», — на всю жизнь…»

Что ж, на всю, так на всю. Я потрепал Бритьку по загривку и она, не выпустив из пасти мячика, с довольным урчанием перевернулась лапами вверх. Знаете, что, господа и товарищи, исполняющие особые и прочие обязанности в этой истории? Пожалуй, мы оба не против…

Конец первой части

ЧАСТЬ ВТОРАЯ . Ступенька в небо.

I

Казахская ССР,

Г. Ленинск,

15 апреля 1975 года

— Как вам, надеюсь, хорошо известно, работы над «космическим батутом» — журналисты называют его орбитальной катапультой, но мы избегаем этого термина — начались в сорок седьмом году. — говорил Геннадий Борисович. — Тогда по инициативе председателя Специального комитета по использованию ядерной энергии — надеюсь, вы не забыли его имя? — были собраны воедино все материалы, касающиеся аналогичных разработок у американцев, и на их основе была создана особая исследовательская группа. Некоторое время она работала, так сказать, в тени, осваивая по большей части, полученные данные, пока в пятьдесят четвёртом году не наметился, наконец, прорыв…

Студенты внимали, затаив дыхание. История создания ядерного оружия в СССР обросла за последние лет двадцать множеством противоречивых, а порой и откровенно диких слухов. И уж тем более, это относилось к детищу ядерного проекта, программе так называемых «безракетных запусков», которые Геннадий Борисович и его коллеги по НПО «Энергия», в чьём ведении находилась эта программа, именовали «космическим батутом». Подражание англоязычному термину «space trampoline», разумеется — но что поделать, если начало этим работам было положено именно за океаном, в далёком сорок третьем году одним суперсекретным проектом — супесекретным для всех, кроме сотрудников советской разведки, сумевших раздобыть и переправить в Союз все материалы по нему…

К сожалению, им об этом не расскажут, вздохнул про себя Димка Ветров, один из трёх студентов-практикантов, сидящих перед инженером в тесной аудитории. Во всяком случае, не сейчас, хотя Геннадий Борисович наверняка всё знает в подробностях. Кому как не ему, одному из ведущих инженеров проекта быть в курсе? И ведь не то, чтобы информация была запретной — поди, запрети что-нибудь, когда точно такие же работы ведутся и в Штатах, и во Франции, причём происходит это в рамках единой программы! — просто говорить и писать на эту тему как-то не принято. Глухая стена молчания, окружающая международную программу «Space trampoline» состояла по большей части не из прямых запретов, а из массы недоговорок и слухов той или иной степени абсурдности — и в них, как в болоте, тонули те крохи достоверной информации, до которых имел шанс докопаться неспециалист. А, поскольку это положение вещей поддерживалось по взаимному согласию всеми тремя сторонами-участниками, то действовала принятая система достаточно эффективно.

Во всяком случае — до тех пор, пока с Байконура, а потом и с мыса Канаверал во Флориде не были успешно осуществлены первые управляемые «прыжки» на орбиту. Теперь, как полагали все причастные к проекту (и Димка Ветров был совершенно с ними согласен) ситуация должна перемениться кардинальным образом. А пока — что ж, здесь они, группа студентов Московского Энергетического Института для того, чтобы проходить преддипломную практику по своей прямой специальности, а вовсе не для того, чтобы вести исторические изыскания. А уж что удастся услышать и осмыслить в недолгие свободные часы между заводом сжиженных газов (космодром потреблял чёртову уйму жидкого азота, кислорода и даже гелия), сидением в библиотеке и сном — это их дело. Никто ведь не запрещает задавать старшим товарищам вопросы — другой вопрос, согласятся ли те на них отвечать? И здесь Димке и троим его однокашникам, пожалуй, повезло — их руководитель практики оказался человеком словоохотливым, доброжелательным и, главное, сам интересовался историей всего, что связано с проектом «космического батута» и достаточно охотно делился этими сведениями с «подопечными». Вот и сегодня он устроил для них что-то типа импровизированной лекции в одной из комнатушек, примыкающих к библиотеке, и ни Димка, ни прочие студенты, и не подумали пропустить — и это несмотря на хроническое недосыпание и неумолимо накапливающуюся усталость. В течение тех полутора недель перед запуском, которые практиканты успели провести здесь, работать приходилось по двадцать пять часов в сутки; обедали студенты и их руководители сплошь и рядом на рабочих местах, а недолгие часы сна урывали на брошенных на пол в углу цеха матрацах. Ну ничего, теперь, когда всё прошло успешно и корабль выведен (заброшен, как тут предпочитают говорить) на орбиту, должно стать полегче. Вот и время появилось для лекций по истории вопроса — а это несомненный знак того, что нагрузка неуклонно снижается, оставляя время для дел, не относящихся напрямую к работе или подготовке диплома, который, между прочим, тоже никто не отменял.

Сегодняшняя лекция касалась больше технических аспектов проекта. А именно — невероятно сложному комплексу криогенного оборудования, обслуживающему потребности нового стартового стола — того самого «космического батута», гигантского сверхпроводящего бублика, в «дырке» которого и возникало то главное, ради чего городили весь огород. Неощутимая и неосязаемая, хотя и видимая глазом плёнка — не материальный объект, разумеется, и не плазменное облако, раскатанное в тончайший, куда меньше размера одиночного атома, блин, а скорее, комбинация силовых и ещё каких-то полей, названия которых у Димки не всякий раз получалось выговорить без ошибки. Плёнка эта именовалась «горизонт событий» и обладала тем свойством, что при прохождении через неё материальный объект перемещался в заранее установленную точку пространства, лежащую где-то очень далеко, на оси «бублика». Размер, вес объекта роли при этом не играли, «космический батут» с одинаковой лёгкостью отправлял на орбиту как одиночный болт, так и многотонный контейнер, наполненный сложнейшим оборудованием. Главная сложность заключалась в том, что в финишной точке этого «прыжка» перемещаемый объект обладал той же скоростью (и по вектору и по величине), какую он имел в момент пересечения «горизонта событий» — то есть гораздо ниже первой космической. А значит, должен был в полном соответствии с неумолимыми законами небесной механики, разделить судьба любого предмета, угодившего в гравитационную воронку планеты: снизиться и войти в разрежённые слои атмосферы и погибнуть там в огненном аутодафе. Однако, если предмет был достаточно массивным — его обломки имели шансы долететь до нижних слоёв, и если там в этом момент царил ночной сумрак — расцветить небо одной или несколькими огненными полосами.

Именно поэтому с помощью на орбиту отправлялись не просто контейнеры с грузом и пассажирами, а полноценные космические корабли — в советском варианте это были старые добрые «Союзы», серьёзно доработанные под новые задачи. «Космический батут» забрасывал корабль на орбиту, расположенную несколько выше орбиты станции. При старте кораблю придавалось ускорение при помощи блока твердотопливных ускорителей, так что «горизонт событий» он проходил с некоторой скоростью, далеко, впрочем, не дотягивавшей значения составляющих первой космической или так называемой «круговой» скорости. Этого требовало удобство дальнейшего маневрирования, но ни в коем случае не являлось обязательным — как объяснил студентам Геннадий Борисович, на стартовом столе имелось мощное гидравлическое устройство, подобное катапульте, способное при необходимости просто подбросить «полезный груз» на пару десятков метров вверх, сквозь «горизонт событий».

— Итак, оказавшись на орбите, корабль начинает снижаться, — объяснял он, вычерчивая на доске меловые кривые траектории корабля и орбитальной станции, и выписывая рядом с ними столбики цифр, означающие характеристики орбиты, вроде большой полуоси, склонения, аргументов перицентра и долготы восходящего узла. — При этом корабль разгоняется ещё сильнее, включаются маневровые двигатели, корректирующие полёт и обеспечивающие дальнейший разгон до.. кто напомнит, до какой величины?

— Семь и девять десятых километра в секунду! — торопливо отозвался Димка. — Первая космическая скорость, определяемая при помощи…

Не сомневаюсь, что вы это знаете, юноша, хотя на вашем факультете и не изучают небесную механику. — прервал его инженер — Впрочем, если мне память не изменяет, это входит в школьный курс физики, и я рад, что вы его не забыли. Так или иначе, вы, юноша… простите, запамятовал?..

— Ветров Дмитрий, группа Ф-1-72 — торопливо ответил Димка.

— Да, конечно, извините мою забывчивость. Так вот, Дмитрий, вы совершенно правы: набрав эту скорость, корабль ещё раз корректирует параметры орбиты. Далее следует стыковка, манёвр достаточно хорошо отработанный во время предыдущих полётов и нами, и американцами — но об этом мы с вами поговорим в другой раз. А пока упомянем о том, что тот же корабль служит и для возвращения экипажа на Землю. Решение это временное, и вскоре привычным шарообразные капсулы на парашютах сменят так называемые «орбитальные самолёты». Они будут садиться в аэродинамическом режиме и после подготовки отправляться на орбиту вновь и вновь. Конструкция таких вот «орбитальных самолётов» основана американских и советских проектах «космических челноков» — да собственно, это и есть те же самые челноки, только с значительно упрощённой, а значит, и более надёжной двигательной установкой. «Бублик» же, размеры которого позволили бы запускать новые корабли, уже возводится в степи, в полутора десятках километров от существующего стартового комплекса, и через несколько дней я устрою вам экскурсию на строительство…

Неторопливую речь Геннадия Борисовича прервала звонкая трель. Он умолк на полуслове, крякнул, извлёк из-под письменного стола портфель и достал из него самый обыкновенный будильник, исправно оглашавший аудиторию оглушительным дребезжанием. Слушатели, не исключая самого Димки, отреагировали на это смешками. Будильник заменял «лектору» звонок в институтской аудитории — здесь, в библиотеке филиала Центра Подготовки Космонавтов имени Юрия Гагарина, расположенном в Байконуре, подобные излишества предусмотрены не были.

— Что ж, на сегодня мы закончили, друзья мои… — сказал инженер, прерывая звук нажатием на пумпочку звонка. — завтра жду вас в одиннадцать-ноль-ноль здесь же. А пока — желаю вам хорошенько отдохнуть. Это была нелёгкая неделя и все мы нуждаемся в отдыхе и восстановлении сил. Поверьте, скоро они нам понадобятся.

Он обвёл слушателей весёлым взглядом, и Димка заметил тёмные круги под глазами, которые не в состоянии была скрыть массивная роговая оправа очков. Что верно, то верно — неделя перед стартом выдалась, мягко говоря, хлопотной, и хорошо, что теперь им дали два дня на отдых — до конца практики ещё три недели, и работы предстоит немало…

— Кстати, — заметил Геннадий Борисович, укладывая в портфель сначала будильник, а потом папки с бумагами. — В ближайшее время здесь заработает новый стартовый комплекс, и мощности завода сжиженных газов придётся, по меньшей мере, утроить — это помимо того фронта работ, который ожидает ваших коллег-криогенщиков на самом стартовом столе. Так что, если кто-то из вас задумывается о подобной перспективе — сейчас самое время, ребята!

«Он что, мысли мои читает?.. — гадал Димка, выходя вслед за другими студентами из кабинета. — Что ж, тем лучше — во всяком случае, для него, твёрдо решившего связать свою дальнейшую судьбу с космонавтикой. А где же ещё браться за такое дело, если не здесь, на Байконуре?»

Ленинск[1], город, выросший вместе с космодромом и благодаря космодрому, был построен в Казахстане, в пустыне, к востоку от Аральского моря, на широкой излучине реки Сыр-Дарьи, и вблизи железной дороги «Москва—Ташкент». Днём рождения как города, так и космодрома официально считается второе июня1955-го года, когда официальной директивой была утверждена оргштатная структура «пятого научно-исследовательского испытательного полигона» и создан его штаб, войсковая часть 11284. В том же году было возведено первое на полигоне деревянное здание — а уже через два года с новенького, с иголочки, стартового поднялась королёвская «семёрка», выведшая на орбиту первый искусственный спутник Земли. С тех пор Ленинск разрастался и строился невиданными темпами — стремительно растущему персоналу космодрома и людям, занятым в многочисленных вспомогательных службах требовалось где-то жить, отдыхать, учить детей. Однако по-настоящему уютным и удобным для жизни город так и не стал. Попытки озеленения сводились на нет пустынным климатом, и максимум, чего сумели пока добиться городские службы — это высадить и заставить прижиться несколько рядов хилых лип на центральных улицах города. На окраинах же безраздельно царствовали полынь, саксаул и верблюжья колючка, а редкие арыки почти всё лето оставались пересохшими, несмотря на то, что воду они получали из огибающей город Сыр-Дарьи. Люди же, как постоянные обитатели города, так и бесчисленные командировочные, вахтовики, военные и практиканты, в первую очередь усваивали, что здесь не стоит оставлять окна открытыми — пыль, вездесущая пыль из пустыни скрипела на зубах в любом блюде, набивалась в складки постельного белья и превращала ежедневную уборку комнат в подобие земляных работ. Не спасали даже американские ящики-кондиционеры, установленные в комнатах общежития — хитрая техника то и дело выходила из строя, не выдержав испытания пылью.

Димке Ветрову, считавшему себя (и не без оснований!) большим поклонником и знатоком научной фантастики, Ленинск живо напомнил город-космодром Мирза-Чарле, описанный братьями Стругацкими в повести «Стажёры». Всё здесь было такое же: и огромные грузовики, тянущие прицепы-платформы с контейнерами, и ряды складов-пакгаузов на окраине, и, главное — люди, по большей части, молодые, от студентов в брезентовых, исполосованных надписями и эмблемами куртках-стройотрядовках до инженеров, сотрудников космодрома, и офицеров разных родов войск, которых в Байконуре тоже было великое множество.

Не было, правда, злачных мест, вроде описанных Стругацкими бара "Ваш старый Микки Маус", но их с вполне заменяли кафе на центральной площади и двух примыкающих к ней бульварах. В одном из этих кафе Димка с удовольствием съел три шарика отличного, не хуже чем в московском «Космосе», мороженого, которое молодая, улыбчивая официантка подала ему в блестящей вазочке из нержавеющей стали.

Впрочем, иностранцы в городе как раз были, и немало — даже в общежитии, где разместили практикантов, целое крыло было отведено американцам, студентам из Калифорнийского Технологического, прибывшим на Байконур на практику по обмену. Димка знал, что и в Штатах, на их космодроме находится сейчас группа наших студентов — он и сам рассчитывал попасть в её состав, но помешало недостаточное знакомство с языком. Это тоже была одна из зарубок, сделанных им себе на будущее: сотрудничество СССР и США в космической области развивалось стремительными темпами и, похоже, без отличного знания английского, который наравне с русским становился международным языком общения в космосе, ловить в этой отрасли нечего.

Хватало на улицах и женщин — и не только среди сотрудников космодрома. Горожане, обитающие по соседству с самым крупным на планете космодромом, жили обычной жизнью, рожали и воспитывали детей. Домохозяйки ни торопились куда-то с авоськами и хозяйственными сумками; мамочки выгуливали коляски с малышами, а несколько раз мимо Димки пролетали стайки загорелых до черноты мальчишек и девчонок. Одна из таких стаек бежала вдоль улицы и Димка, поравнявшись с ними, услышал, как ребята громко обсуждают предстоящее купание в реке. «Надо бы тоже сбегать, искупаться… — подумал он. — А то в арыке, что за зданием общежития, вода грязная, да и нет её почти, а душ, хоть и действует исправно, не в состоянии принести удовлетворение.

А солнце здесь злое, неприветливое. Хотя на календаре всего-то середина апреля и по ночам порой становится довольно зябко, но днём город, закованный в асфальт и бетон, прокаливается сверх всякой меры, становясь совершенно непригодным для жизни. На реку, что ли, сбегать? Да, пожалуй; только лучше подождать, когда спадёт дневная жара и позвать с собой ребят. Если повезёт, то в магазинчике рядом с общежитием можно будет взять пива, но это вряд ли, к вечеру обычно уже всё разбирают. И ладно, и обойдёмся, главное, можно будет погрузить усталое тело в какую ни то, а всё же проточную воду, и наплаваться, наплескаться вдоволь. А потом натянуть рубашку прямо на мокрое тело и так и идти через половину города — а когда вернёмся в общагу, топовалиться на койку, не забыв хорошенько запечатать окно, чтобы не проснуться с утра с отвратительным скрипом на зубах и с бровями и шевелюрой, словно припорошенными серым пеплом.

Пыль… здесь всюду пыль. А что делать? Никто не обещал лёгкой жизни будущим покорителям межзвёздных просторов!

За спиной бодро затарахтело.

— Дима? Ветров?

Я обернулся — пока я гадал насчёт похода на реку, сзади ко мне подкралась жестяная коробка с гайками, именуемая ЛуАз — 969 «Волынь». Незаконнорожденное дитя оборонки, прямой потомок ТПК, «транспортёра переднего края», моторизованной тележки, способной взять на борт кроме водителя, пару носилок или шестерых сидячих раненых, оснащённый полным приводом, лебёдкой и способный, к тому же, плавать, в гражданском варианте превратился в поразительно уродливое средство передвижения, которое и автомобилем-то не у всякого язык повернётся назвать. В крупных городах вроде Москвы или Ленинграда эти угловатые уродцы, похожие на детские педальные машинки, зачем-то увеличенные в несколько раз, попадались нечасто. А вот здесь, в Ленинске, да и на самом Байконуре от них буквально рябило в глазах — эти неприхотливые машинки, выкрашенные в цвет горохового супа, выдавали в личное пользование сотрудникам среднего звена, по большей части, инженерам, занятым непосредственно на космодроме, сборочном заводе и многочисленных вспомогательных службах. При практически полном отсутствии общественного транспорта (здесь его роль играли заморенные служебные ПАЗики, совершавшие рейсы по неопределённому расписанию) это было чуть ли не главное средство передвижения по городу — вместе с многочисленными мотороллерами и велосипедами, на которых не брезговали разъезжать даже иные военные.

— Ты ведь сейчас в общежитие? — Геннадий Борисович перегнулся через боковое сиденье и приоткрыл низкую трапециевидную дверцу. — Давай подвезу, мне как раз в ту сторону.

Идти Димке было всего ничего, квартала три, но отказываться было неловко. Он кивнул — «спасибо, ГенадьБорисыч!» — и забрался в открытый кузов — временный владелец транспортного средства не стал утруждать себя установкой брезентового тента, который всё равно не спасал от вездесущей пыли. Инженер повернул торчащий в жестяной, цвета горохового супа, приборной панели, ключик-крохотульку. Двадцатисемисильная «запорожская» четвёрка знакомо закашляла (у Димкиного отца был горбатый «Запорожец»), звук отразился от голого металла кабины, лёгкий ЛуАзик непринуждённо снялся с места и резво выкатился на проспект.

До общежития доехали меньше, чем за пять минут, и за это время Димка успел изрядно наглотаться пыли. Прощаясь, Геннадий Борисович пожал ему руку и задал неожиданный вопрос.

— Я слышал, ты, вроде, интересовался возможностью распределиться после диплома сюда, на Байконур?

От неожиданности Димка, как раз выбиравшийся из машины, споткнулся, с трудом удержавшись на ногах. Ну да, он говорил о чём-то таком, но только в компании других студентов, и ни в коем случае не «старшим товарищам», вроде аспиранта Алябьева, выполнявшего обязанности куратора их практики. А вот на тебе, Геннадий Борисович откуда-то знает…

— Да ты не переживай, я совсем не против. — инженер, заметив Димкино замешательство ободряюще улыбнулся. — Хотел даже обсудить это с собой, но сейчас совершенно нет времени, тороплюсь. У вашей группы на завтра что намечено, напомни?

— В двенадцать-ноль-ноль семинар по кислородному оборудованию, потом самоподготовка в библиотеке! — С утра нас повезут на космодром, на новый стартовый стол. Потом обед и самоподготовка в библиотеке! — с готовностью отрапортовал Димка.

— Ясно… — Геннадий Борисович сделал пометку в извлечённом из нагрудного кармана рубашки с блокноте. — Новый стартовый стол — это хорошо, это в тему. Вернётесь вы, надо полагать часам к трём, потом обед, ещё часик накинем на библиотеку… Давай сделаем так: когда закончишь со своими делами — сразу не уходи, посиди, что ли в кафетерии, там пирожки вкусные.... Я освобожусь в половину шестого и буду ждать внизу, в холле. Хочу тебя кое с кем познакомить.

II

Москва, Октябрьский р-н,

ул. Крупской.

15 апреля 1975 г.

Удивительно, но вчерашняя клоунада продолжения не имела. То есть настороженные взгляды одноклассников никуда не делись, но вчерашнего страха (а то и откровенной вражды) в них уже не было. То ли сработала импровизация с «мексиканским танго», то ли свою роль сыграло то, что история была последним, пятым уроком, и после него все двинули по домам — но до учителей эта история не дошла. Пока не дошла, во всяком случае — на этот счёт я не питал иллюзий, кто-то наверняка поделится, да и родителям многие уже рассказали, а те молчать не станут. Но — расследования по горячим следам не случилось, а это уже немало. Что наплести потом, я как-нибудь соображу, не таким бобрам лапшу на уши вешал — и ничего, хавали…

Кулябьев и Черняк ожидаемо держатся от меня подальше. Вообще-то стоило бы закрепить достигнутый успех, наложив заключительный штришок типа «ну что, Олежик, пуговички мама пришила, или сам расстарался? Поди, пальчики все исколол? Ну, так это не страшно, иголка не перо, заживёт…» но по здравому размышлению решил этого не делать. Судя по затравленным взглядам, оба и так дошли до нужной кондиции, и проблемой быть перестали — во всяком случае, на обозримое время. Меня это вполне устраивало, поскольку голова была забита другим — сегодня вторник, а значит — занятие в кружке Юных космонавтов. Так что задерживаться я не стал — как только прозвенел звонок с последнего, пятого урока, со всех ног бросился вниз — и через четверть часа уже отпирал дверь квартиры.

Бритька встретила меня радостным повизгиванием. На кухне, на плите ожидал, распространяя умопомрачительные запахи, закутанный в полотенце чугунок с бабушкиным пловом, золотистым, с истекающими жиром кусками баранины и цельными головками чеснока — живём! Я наложил себе щедрую порцию, демонстративно не замечая печальные взгляды изголодавшейся, ни разу в жизни не кормленой собаченьки, быстро переоделся (военная рубашка с погонами, галстук взамен школьного пиджака и клетчатой сорочки) и уселся за стол. До начала занятий во Дворце оставалось ещё часа полтора, и в кои-то веки торопиться было совершенно некуда.

Москва, Октябрьский р-н,

Ленинские горы

15 апреля 1975 г.

Всё же, наглядная агитация — одно из величайших изобретения человеческого гения, думал я, стоя перед длинным, в половину стены, со вкусом оформленным стендом. Название «Страна гордится покорителями Космоса!» было выписано во всю длину огромными витиеватыми буквами ярко-красного цвета на фоне звёздного неба — по-моему, это было сделано с помощью обыкновенного пульверизатора. Стенгазета украшала собой небольшой, заставленный моделями спутников, космических кораблей и звёздными и лунными глобусами холл дворцовского планетария, того, что расположен в левом крыле дворца и легко определяется издали по серебристому эллиптическому куполу. Здесь по вторникам проходили занятия нашего кружка, и судя по подписям, создавалась стенгазета совместными усилиями наших «космонавтов» и ребят, занимающихся в астрономическом кружке.

Творение было воистину монументальное: на четырёх склеенных листов ватмана отражены были этапы освоения космоса, как представляли его себе авторы этого шедевра агитпропа, а по нижней кромке — видимо, для наглядности — было нанесено что-то вроде временной шкалы с рисками разной длины, отмечающими годы и месяцы. К ним и были привязаны рисунки, статьи и фотографии, составляющие содержание стенгазеты.

До отметки примерно в 1968 всё тут развивалось, в общем, по знакомому мне сценарию. Октябрь 1957-го — первый «Спутник»; 12 апреля 1961-го года — полёт Юрия Гагарина; март 1965-го — Восход -2», Леонов с Беляевым, первый человек в открытом космосе; 1967-1 — Комаров, первый «Союз» и первый человек, погибший в космосе, октябрь 1968-го — «Аполлон-8», Борман, Ловелл и Андерс, первый пилотируемый облёт Луны, а вот дальше начались расхождения.

В январе 1969-го года (выделено на «шкале времени» жирной вертикальной чертой) СССР и США заключают долговременное соглашение по освоению космического пространства — и с этого самого момента расхождения с известной мне хронологией освоения космоса становятся настолько значительными, что говорить о каких-то соответствиях смысла уже не имеет. В стенгазете не было ни слова о том, как лидеры двух сверхдержав сумели договориться и затеять вместе такое грандиозное и полезное дело, да я и не ожидал ничего подобного — не тот уровень информированности и интересов. Отмечался, разве что, огромный личный вклад нынешнего руководителя СССР дорогого нашего Леонида Ильича, удостоенного, между прочим, за заслуги в деле освоения космоса Золотой Звезды Героя соцтруда. Зато сама хронология программы была изложена достаточно подробно — ровно настолько, чтобы я прилип к стенгазете, забыв обо всём…

Итак, в июле 1969-го на Луну, как и положено, опустился Аполлон-11, и Нейл Армстронг произнёс свои бессмертные слова насчёт маленького шага и гигантского прыжка. Правда, некоторые отличия от «нашего варианта (ох, чувствую я ещё не раз и не два произнесу это навязшее на зубах словосочетание!) наметились уже здесь. Так, «Орёл» прилунился не в в юго-западном районе Моря Спокойствия , а сильно западнее, в Центральном Заливе, практически в центре лунного диска. Я не слишком хорошо помнил историю американской лунной программы, и не мог сказать с уверенностью, фигурировал ли этот район в списке запасных вариантов. Но, как говорится, лиха беда начало…

Дальше — больше: в составе двух последующих лунных миссий уже было зарезервировано по одному месту для наших космонавтов. «Аполлон-12» успешно слетал в ноябре того же 1969 года, и лётчик-космонавт Феоктистов стал первым гражданином СССР, ступившим на его пыльную, испещрённую метеоритными кратерами поверхность.

Тут я ухмыльнулся: вот и разрешение давнего спора о том, была программа «Аполлон» реальностью, или всего лишь умелой голливудской постановкой? Уж наших-то американцы не втравили бы в подобную авантюру ни за какие политические коврижки -а значит, были люди на Луне, были! Не то, чтобы я и раньше в этом особо сомневался, но ведь к 2023-му, когда я (пусть и не по своей воле) оставил своё время и заделался попаданцем в прошлое,повторить это деяние так никому не удалось — а значит, грыз где-то в глубине настырный червячок…

Ну, бог с ними, с фейками и Голливудом, городских сумасшедших, фанатов «Космопоиска» и прочих сторонников теории Плоской Земли хватало при любых режимах и правительствах. С очередной лунной миссией, в которой так же принимал участие советский космонавт, дело обернулось скверно. На «Аполлоне-13» случился пожар, экипаж трое суток подряд боролся за живучесть, центр управления в Хьюстоне помогал им, как мог, сначала пытаясь наладить работу отказавших систем дистанционно, потом советами — всё в точности, как в известном фильме с Томом Хэнксом в главной роли. Только вот, в отличие от известной мне, эта история не получила традиционного голливудского хеппи-энда. После того, как терпящая бедствие связка из посадочного модуля и командного отсека ушла в тень Луны, связь была потеряна и более не возобновилась. Попытки обнаружить их средствами радиолокации не принесли, да и не могли принести результата. И по прошествии нескольких наполненных ожиданием, отчаянием и пустыми надеждами суток пришлось признать: двое американцев, командир корабля Ловелл, пилот командного модуля Суагейт и наш Валерий Севостянов, выполнявший в этом полёте функции бортинженера и пилота лунного модуля (предполагалось, что он вместе с Ловеллом спустится на поверхность Луны) стали первыми представителями человечества Земли, кто нашёл своё последнее пристанище за пределами родной планеты.

Была ещё одна деталь, по настоящему трагическая: один из фрагментов последней радиопередачи, сильно искажённый помехами,позволил предположить, что отчаявшийся экипаж мог опуститься-таки на поверхность Луны, набившись втроём в рассчитанный на двоих посадочный модуль — чтобы хоть так обрести надежду на то, что когда-нибудь, пусть спустя столетия их всё же найдут — и тогда они смогут вернуться домой…

Эта трагическая история легла в основу художественного фильма под названием — да, конечно, «Аполлон-13»! — снятого совместно студией «Уорнер Бразерз» и «Мосфильмом». Недавно картина с успехом прошла по кинотеатрам всего мира, и я дал себе слово обязательно посмотреть её — хоть видеомагнитофонов тут, наверное, днём с огнём не сыщешь…

Что ж, катастрофа — катастрофой, а жизнь на этом не остановилась, да и лунная программа, если и тормознулась, то совсем ненамного. Уже через год после трагедии на Луну опустилась наша «Селена-3», которой командовал Константин Феоктистов, а вывела корабль на орбиту новая сверхтяжёлая ракета-носитель — в её контурах я без труда узнал так и не полетевшую в нашей реальности Н-1.

Следующий визит на Луну стал уже совместным: на поверхность спутника Земли с интервалом в половину суток опустились наша «Селена-4» и американский «Аполлон-17» — на нём, кроме «лунного кара», прибыл на Луну первый французский астронавт (Франция присоединилась к советско-американской лунной программе в начале 1970-го года). Корабли пробыли на Луне около трёх суток, экипажи обменялись визитами вежливости при помощи всё той же электрической тележки, провели запланированные исследования, установили титановый флагшток с флажками трёх государств. И точно в намеченное время стартовали, причём один из американцев улетел назад на «Селене», а его место в лунном модуле «Аполлона» занял наш Сергей Анохин.

Дальше был запуск сначала нашей, а потом и американской орбитальных станций; для чего были посланы ещё две совместные миссии, в ходе которых экипажи провели на поверхности спутника уже целых восемь дней. Во время последней из них, носившей название «Союз-Аполлон — 3» недалеко от места прилунения была обнаружена крупная карстовая пещера, и двое космонавтов обследовали её — насколько позволяла обстановка и стремительно тающие запасы кислорода. Учёные обеих стран, изучавшие результаты этой первой лунной спелеологической экспедиции поначалу сулили сенсационные открытия, но потом дело почему-то застопорилось. Видимо, дело решили отложить до следующей экспедиции — неспроста ведь первую долговременную обитаемую станцию на поверхности спутника Земли решили заложить недалеко от обнаруженных подлунных пустот…

Полным ходом шли разработки проекта пилотируемого полёта к Марсу — базой для него должна была стать одна из новых орбитальных станций. В прошлом, семьдесят четвёртом году состоялся первый, он же пока единственный, запуск французского пилотируемого корабля, закончившегося гибелью астронавта, а три дня назад, случилось то, что все, от авторов пионерской стенгазеты, до дикторов центральных телеканалов, хором называют стартом нового грандиозного этапа освоения космоса.

И знаете, что, понял вдруг я, — так оно, похоже, и есть на самом деле! Понять бы ещё, что же случилось в середине шестидесятых, что кардинально, на сто восемьдесят градусов развернуло и нашу и американскую космические программы? В стенгазете об этом не было сказано ни слова, но у меня сложилось стойкое впечатление: где-то в середине шестидесятых обе стороны увидели перед собой некие цели — грандиозные, манящие, стоящие любых усилий — и вместе с тем осознали, что достичь их поодиночке не получится. Вот и сумели договориться, объединить усилия, результаты чего я имел удовольствие наблюдать на экране цветного «Рубина».

Что касается сегодняшнего занятия во Дворце, то у меня на него были определённые планы.Следовало срочно восстановить в памяти то, что могло сохраниться там насчёт однокашников-кружковцев. Одноклассников, причём по обеим школам, я помнил достаточно хорошо, а вот тут мой склероз меня подвёл — как ни старался, я не смог вспомнить ни одного имени, ни одного лица. Не то, чтобы это меня так уж угнетало — но расставаться с Дворцом в ближайшее время я не собирался, а значит, дыру эту срочно надо было затыкать. Я надеялся, что при личной встрече в памяти всплывут имена, кое-какие особенности характеров — а пока предстоит как-нибудь выкручиваться. Скажем — изобразить нездоровье, чтобы свести общение к минимуму…

Занятия Кружка Юных Космонавтов проходили обычно в двух местах — либо в планетарии, либо в балконе, нависающем над холлом и гардеробом главного входа, и каждый, кто проходил по длинной галерее второго этажа, тянущейся вдоль всего здания, мог любоваться «юными космонавтами», занимающимися на разнообразных тренажёрах — вертикально установленных колёсах внутри которых полагалось крутиться, вращающихся креслах, качелях с двумя степенями свободы и тесных, похожих на решётчатые бочки, центрифугах, куда можно было забраться, только поджав под себя ноги.

Сегодня как раз были занятия на тренажёрах, и стоило мне заикнуться о неважном самочувствии, как руководитель, Семён Евгеньевич, предложил мне посидеть на скамейке — по нашим довольно строгим правилам к этой части занятий не допускали тех, кто имел проблемы со здоровьем. Я некоторое время понаблюдал за кружковцами, радостно облепившими тренажёры, помог кому-то облачиться в противоперегрузочный костюм, что составляло одну из главных радостей подобных занятий, и осознал, что сеанса восстановления памяти не получается — голова слишком забита тем, что я почерпнул с давешнего стенда о славных покорителях Космоса. Многое, конечно, прояснилось — но в мозаике по-прежнему не хватало нескольких весьма существенных фрагментов, и я поймал себя на том, что не в состоянии думать о чём-то другом.

А раз так, то стоит ли изводить себя? Я подошёл к руководителю и шёпотом попросил разрешения уйти с занятий. Разрешение было получено, и я, вместо того, чтобы бежать в гардероб, спустился на первый этаж и направился в левое крыло здания, где располагалась библиотека Дворца. Удостоверение кружка Юных Космонавтов вполне заменило читательский билет, и уже через пять минут я убедился, что из газетных подшивок, ради которых я сюда пришёл, здесь имеются только толстые простёганные бечёвкой папки с «Комсомолкой» и «Пионерской правдой». Не вполне то, ради чего я пришёл — впрочем, не всё ещё потеряно. На часах половина седьмого вечера, а библиотека, расположенная в квартале от нашего дома, на улице Строителей, работает, если мне память не изменяет, до девяти. Если поторопиться — останется ещё часа полтора, на то, что хотя бы наскоро просмотреть то, что мне нужно…

Москва, Октябрьский р-н,

ул. Строителей,

Городская библиотека № 183

15 апреля 1975 г.

В библиотеке — в следующем тысячелетии она будет носить имя Данте Алигьери и приобретёт известность после громкого скандала, когда помещение библиотеки (существовавшей, между прочим, с тех самых пор, как этот микрорайон появился на карте Москвы) попытался оттяпать для себя расположенный в том же здании Следственный Комитет, — я сразу направился в читальный зал. И там вполне ожидаемо столкнулся с суровой реальностью в виде пожилой смотрительницы, потребовавшей у меня читательский билет. Трюк с дворцовскими корочками здесь не прокатил бы — библиотека не относилась к числу детских, и для записи в неё требовался паспорт или иное, взрослое удостоверение личности вроде студбилета. Пришлось давить на жалость, выклянчивая у тётеньки в читальном зале позволения поработать с подшивками «Красной Звезды», что якобы требовалось для доклада на политинформации, который я должен был подготовить к завтрашнему дню — да вот, отложил на потом, позабыл, а теперь уж поздно искать материалы где-то ещё. Библиотекарша, растроганная моим неподдельным энтузиазмом, и в итоге я просидел в читальном зале до половины десятого вечера, покинув его последним из посетителей.

Почему именно «Красная звезда», спросите вы? Дело в том, что в том, прошлом детстве было у меня своего рода хобби — я вырезал и наклеивал в большой альбом для рисования газетные и журнальные фотографии, заметки, статьи, связанные с авиацией. Одним из главных их «источников» неизменно служили для меня уличные газетные стенды, на которых, кроме обязательных «Известий» и «Правды», вывешивали ещё и «Красную Звезду». Помнится, я подолгу простаивал возле них, воровато оглядываясь по сторонам, выбирал момент, когда рядом не было прохожих и торопливо, зубчатым краем трёхкопеечной монеты вырезал из газетного листа нужный мне кусочек бумаги с текстом или скверной чёрно-белой фотографией…

С тех самых пор с памяти у меня прочно отложились многочисленные заметки об учениях военно-воздушных сил НАТО, о поставках боевых самолётов, которыми проклятые империалисты снабжали своих союзников — и, разумеется, фотографии «МиГов», «Сушек» и «Ту» наших, советских соколов. Именно эти материалы, а так же редакционные статьи, предназначенные «целевой аудитории» газеты, военнослужащим, которых в СССР в 1975-м году должно быть не меньше двух с половиной миллионов, меня сейчас и интересовали. В первую очередь, общий тон этих статей и очерков, выдержанных в неизменном стиле «если завтра война, если завтра в поход» — и это несмотря на свирепствовавшие в те годы разрядку и разоружение…

Так вот — ничего подобного я здесь не нашёл. Да, статьи о боевой подготовке, да, материалы о вооружённых силах других стран, да, необычайно много исторических экскурсов — но накал даже близко не напоминал тот, прежний! Так, я довольно скоро выяснил, что Вьетнамская война закончилась аж три года назад, и финал её, похоже, обошёлся без той кровавой бойни, которая случилась в нашей реальности. Оказывается, здесь этот конфликт был урегулирован чуть ли не дипломатическим путём — во всяком случае, упоминаний о грандиозных бомбардировках вроде печально известных операций «Лайнбэкер» я нигде не нашёл, как и кадров эвакуации американцев с крыши посольства в Сайгоне на вертолётах…

Да что там Вьетнам — здесь, считайте, что нет блокового противостояния в старушке-Европе! То есть и НАТО и Варшавский договор никуда не делись, но существуют они в каком-то урезанном варианте. До деталей я не докопался, но понял, что Франция в НАТО так и не вернулась, ядерное оружие американцы из Европы вывели, оставив, кажется, некоторое количество тактических боеголовок в туманном Альбионе; что касается «другой стороны», то Советская Группа Войск в Германии сокращена до совершенно неприличных размеров и выполняет, судя по всему, сугубо декоративные функции, не помышляя ни о каком танковом броске к Ла-Маншу…

Что ж, вот и ещё один кусочек мозаики, думал я, направляясь дворами к дому — хотя, конечно, белых пятен в складывающейся картине этого мира пока хватает. Если здесь не случилось разорительной гонки вооружений, танковых, авиационных и морских армад, которые в нашей реальности наперегонки клепали потенциальные участники Третьей и Последней, если здесь не вбухивались такие чудовищные средства в ракетно-ядерное соревнование — что ж, вполне можно представить себе, что у них хватило денег на серьёзные космические программы. Заодно — получает объяснение столь тесное сотрудничество великих держав. Похоже, здесь сумели избавиться от дурной привычки смотреть друг на друга через прицельные устройства пусковых ракетных комплексов, и всерьёз взялись за воплощение того, что описывал Казанцев в «Лунной дороге», и Артур Кларк в своих романах, где американцы и наши вместе осваивают космос — по-настоящему вместе, а не устраивая политические показушные шоу, вроде «Союза-Аполлона»…

Или же — я выдаю желаемое за действительное, основываясь на явно недостаточной информации? Что ж, во всяком случае, теперь ясно, в каком направлении надо искать — а времени у меня, похоже, навалом…

Размышления мои прервал весёлый заливистый лай. Джерри рыжим пушистым клубком подкатился к моим ногам и принялся радостно скакать вокруг, а минутой спустя появилась и Лена. Мне было высказано недовольство — оказывается, она уже полчаса, как ждёт в сквере с собакой, а мы с Бритькой всё не появляемся, куда это годится? Впрочем, получив заверения что я не забыл, наоборот, тороплюсь из дворца, чтобы застать их на прогулке — девочка сменила гнев на милость и даже пригласила меня назавтра в гости, по случаю своего дня рождения. «Приходите с собакой, — сказала она, — мама не станет возражать, а мы с Джерри будем рады!..»

На том мы и расстались. Завтра — новый день, уже шестой по счёту в этом почти родном и, одновременно, незнакомом для меня мире…

III

Казахская ССР,

Космодром Байконур

16 апреля 1975 года.

Вблизи агрегат не производил такого грандиозного впечатления, как на телеэкране в момент старта. Димке доводилось бывать в Десне, и тамошний синхрофазотрон хоть и уступал размерами бублику «космического батута», но всё же напоминал его до чрезвычайности. К тому же, в Дубне синхрофазотрон агрегат размещался в закрытом помещении, в специально построенном для него здании, имеющем в плане круглую форму; здесь же голая, как стол, казахская степь, как бы «съедала» солидные размеры космодромных сооружений. И даже в сравнении с разведёнными кабель-мачтами и башнями обслуживания других стартовых столов, «космический батут казался каким-то несолидным — словно ребёнок-великан походя обронил свою игрушку, да так о ней и позабыл…

В остальном же бублик смотрелся достаточно эффектно. Вблизи было видно, что он набран из отдельных сегментов, к каждому из которых ведут многочисленные жгуты бронированных кабелей и пучки трубопроводов, обильно утыканных задвижками с колёсами-кремальерами и ящиками с измерительными приборами. Часть трубопроводов были покрыты густым слоем инея — со стоящих рядом серебристых автоцистерн с надписью «ЖИДКИЙ АЗОТ» белыми буквами на голубой полосе в ёмкости, где помещались сверхпроводящие обмотки «батута» закачивались целые озёра сжиженного газа при температуре 77,4 градуса по шкале Кельвина. Димка знал, что это только первый, самый длительный этап операции. Вслед за азотом последует жидкий гелий, но это произойдёт уже непосредственно перед запуском — если продержать эту чертовски холодную (4,2 по Кельвину, это вам не жук чихнул!) и к тому же сверхтекучую субстанцию в баках слишком долго, потери дорогостоящего газа будут огромны.

Если бы Димка поднапрягся, он сумел бы вспомнить и объёмы жидких газов, потребных для каждого запуска «космического батута», и временные интервалы, в течение которых происходила закачка, и даже тщательно подобранный режим охлаждения сверхпроводящих обмоток — операции тонкой, сложной и заставившей поседеть не одну голову инженеров-криогенщиков. Но сейчас ему было не до того — вместе с остальными практикантами он сначала полюбовался, задрав голову, нависшей над стартовым столом конструкцией — «бублик был укреплён на трёх массивных решётчатых опорах высотой около пятнадцати метров каждая, — потом, подчиняясь указующему жесту сотрудника, игравшего роль экскурсовода, подошли к краю котлована и насладились зрелищем собственно стартовой площадки, с которой и поднялся три дня назад «Союз-К1». Она в общем напоминала те, с которых взлетали его предшественники — разве что, раздвижные конструкции, поддерживающие ракету, были раза в три ниже, и дополнительный котлован, вырытый для отвода газов при старте, был заметно скромнее. Оно и понятно, подумал Димка, ракета только отрывается от поверхности Земли и набирает совсем небольшую скорость с тем, чтобы разогнаться до первой космической уже на орбите. И недаром «финиш-точка» (так называли точку, где корабль выходит из своего прыжка с «космического батута» находится несколько выше орбиты станции, с которое ему предстоит состыковаться — разгон требует времени, и к тому моменту, когда орбитальная скорость корабля сравняется со скоростью станции, он успеет немного снизиться.

Геннадий Борисович, рассказывавший на вчерашнем семинаре обо всех этих тонкостях, помнится, упомянул о том, что в будущем корабли будут забрасывать не на низкие орбиты, как сейчас, ограниченные тремя-четырьмя сотнями километров, а гораздо выше, на так называемые геостационарные орбиты. Название это возникло из-за того, что размещённый на такой орбите спутник как бы висел над одной и той же точной земной поверхности так, что направленная на него антенна практически не нуждалась в корректировке. Такая орбита имеет радиус (если считать от поверхности Земли) более тридцати пяти с половиной тысяч километров; орбитальная скорость на ней в два с половиной раза меньше, первой космической, равной примерно восьми километрам в секунду — и, соответственно, потребуется меньше усилий и топлива для того, чтобы уровнять скорости корабля и станции, которую ещё только предстоит построить и вывести на эту самую геостационарную орбиту. Для привычной «ракетной» космонавтики задача это была бы невероятно сложной и затратной, объяснял Геннадий Борисович — но теперь, когда в нашем распоряжении имеется «космический батут», всё сводится к тому, чтобы подать на сверхпроводящий «бублик» достаточно энергии — и правильно рассчитать параметры «скачка». В чём именно заключается этот самый скачок, и какие физические принципы лежат в основе процесса, которые фантасты именуют «телепортацией» или «нуль-транспортировкой», он не объяснял. Но ничего, уговаривал себя Димка, это ненадолго — не могут же быть засекречены принципы действия установок которые совместно разрабатывают и строят по обе стороны океана? Надо просто проявить терпение, и всё прояснится. Тем более, что сегодня после обеда ему предстоит встретиться с загадочными «кое-кем», о чём его вчера предупредил Геннадий Борисович. И наверняка на этой встрече выяснится что-то очень-очень важное…

В самом деле, почему бы и нет? Уж очень всё происходящее напоминало вспоминавшийся ему давеча эпизод из «Стажёров», где сварщик Юрка Бородин получил из рук матёрых космолётчиков Быкова и Юрковского пропуск в Большой Космос. Конечно, Байконура пока ещё не взлетают ни ядерно-фотонные корабли, направляющиеся к Венере, Марсу, Амальтее и спутникам далёкого Сатурна, ни «звездолёты аннигиляционные, релятивистские ядерные», чья цель лежит в ещё более невообразимой дали, возле звезды Шидар, иначе именуемой Альфа созвездияКассиопеи. И пусть это всё фантастика — но вдруг и ему тоже повезёт? Пусть не так, пусть совсем по-другому, как он сейчас и вообразить-то не в состоянии… но ведь может же случиться что-то такое, что целиком перевернёт его, Димкину жизнь?

— Экскурсия окончена! — раздался гулкий, через мегафон, голос старшего группы. Сейчас организованно следуем к автобусу, и чтобы по дороге — ни шагу за ограничительные полосы! Нарушителям будут аннулированы допуска на объекты космодрома!

Димка с сожалением оторвал взор от громады стартового комплекса, вздохнул и вслед за остальными поплёлся к ожидающим их в полукилометре от стартового стола бело-зелёному запылённому ПАЗику. Маршрут, которого следовало придерживаться, обозначала нанесённая на бетон разметка в виде диагональных чёрно-жёлтых полос. Конечно, пространство между этими линиями ничуть не отличалось от того, что было снаружи, но Димка знал, что экспериментировать в данном случае не следует. Уже двое из их группы лишились упомянутых «допусков» и в тот же вечер уехали домой — с невесёлой перспективой объясняться в деканате по поводу изгнания с практики и последующим более, чем вероятным отчислением. Но даже если и пронесёт — о распределении что сюда, на Байконур, что на другие объекты космической отрасли после такого можно было забыть навсегда — а разве к тому стремился каждый из них, добиваясь того, чтобы их направили именно на эту практику? Нет уж, лучше забыть о любых дурацких выходках, которые легко сходили с рук что в московском общежитии, что где-нибудь в стройотряде в Минусинске или в подмосковном совхозе, куда их курс каждый сентябрь отправляли на картошку. Здесь же за порядком наблюдают люди с известной трёхбуквенной аббревиатурой на корочках служебных удостоверений, что напрочь не вяжется ни с чувством юмора, ни хотя бы с элементарной снисходительностью.

Казахская ССР,

Г. Ленинск.

16 апреля 1975 года.

— Давно скучаешь, студент?

А? Что? — Димка подскочил в кресле, где он устроился примерно полчаса назад, и не заметил, как задремал. — Ой, это вы, Геннадий Борисыч! А я тут немного…

— Ничего, ничего… — инженер добродушно улыбался. — После трудного дня не грех и на массу придавить. Небось, укатали вас сегодня на стартовом комплексе?

Да нет, ничего… — молодой человек замотал головой. — Просто в автобусе немного укачало, а потом ещё пообедал — вот и разморило…

— Да, брат, порции тут такие, что не всякий грузчик одолеет. — согласился Димкин собеседник. А насчёт автобуса — это у тебя часто? В смысле — укачивает?

Да нет, что вы! Просто я в конце сидел, а там какие-то тряпки были под сиденьем, от них бензином жутко воняло. Я-то ещё что, а девчонок стошнило, пришлось прямо в степи останавливаться…

В группу практикантов кроме Димки и ещё двоих ребят-криогенщиков входило ещё десятка полтора студентов — в том числе и девушки, по большей части, с факультета автоматики и вычислительной техники. Они работали в большом вычислительном центре, расположенном в городе, и не успели притерпеться к ежедневным поездкам на тряском ПАЗике.

— Ну, хорошо, если так, а то моим знакомым ты нужен здоровый и с безупречным вестибулярным аппаратом. — кивнул Геннадий Борисович. — Впрочем, всё равно проверять будут, и не один раз… Давай-ка сейчас выпьем кофейку, а то меня тоже в машине разморило. Минут пятнадцать у меня есть, как раз поспеем…

И он быстрым шагом направился в угол холла, где рядом с трёхногими круглыми столиками стояли в ряд узкие, со стеклянными дверцами торговые автоматы. В точности, как в кафетерии на втором этаже родного ВУЗа, подумал Димка, и тоже, наверное, продают картонные стаканчики с кофе и яблочным соком, бутерброды и сочники с творогом. Он встал и заторопился за инженером, гадая, кому это он мог понадобиться, да ещё и с исправно функционирующим вестибулярным аппаратом?

Знакомые Геннадия Борисовича, как выяснилось, проживали в номере ведомственной гостиницы с оригинальным названием «Звёздная». Располагалась гостиница в половине квартала от здания библиотеки; неулыбчивый вахтёр в тёмно-синем кителе и военной фуражке без звёздочки кивнул инженеру, как старому знакомому и долго изучал Димкин студбилет и квиток временного сотрудника — такие выписали каждому из практикантов по прибытии на «режимный объект», каковым, безусловно, являлся и космодром, и сам город Ленинск. Многократное сличение фотографий на документах и оригинала (слегка встрёпанного после стремительного, чуть ли не бегом подъёма на четвёртый этаж, поскольку ни один из двух гостиничных лифтов не работал), удовлетворённо кивнул и, сделав пометку в книге регистрации посетителей, вернул корочки законному владельцу. Димку несколько удивило, что вахтёр сидит в холле, четвёртого этажа, хотя у входа в гостиную у них уже просили предъявить документы, и сделали это ничуть не менее въедливо. Может быть, подумал он, здешние постояльцы относятся к какой-то сверхважной категории по каким-то и их покой, соответственно, берегут особо старательно?

— Здесь, в гостинице, сейчас располагается кадровая служба нового проекта. — объяснил Геннадий Борисович, словно уловив Димкины мысли. — Строители, видишь ли, затянули со сдачей основного здания — это недалеко, в трёх кварталах отсюда, — вот и пришлось распихать часть служб по всему городу. Бардак, конечно, неимоверный, а что делать? Сейчас в городе площадей не хватает катастрофически, а будет ещё хуже — с полноценным запуском программы «космический батут» число работающих на космодроме утроится, как минимум, да и в городе населения прибавится...

Он остановился перед дверью с латунными выпуклыми цифрами «412» и трижды постучал костяшками пальцев. Дверь распахнулась, и на пороге возник мужчина — в тренировочном костюме и домашних тапочках, что мало вязалось с заявлением Геннадия Борисовича насчёт «кадровой службы».

— Принимайте рекрута, господа вербовщики! — жизнерадостно заявил инженер. — Нацедить ему кувшин рейнского, заплатить десять талеров, выдать мушкет с багинетом, обрядить в парик и форменный камзол — и марш-марш под барабан и флейту, на покорение межпланетных просторов!

Обитатель номера, открывший им дверь, представился, как Евгений Петрович. Имени-отчества второго Димка не знал, остальные обращались к нему просто «Товарищ Андреев». В ответ тот за всё время, пока они находились в номере, сказал не больше трёх слов, из чего молодой человек сделал вывод, что «товарища Андреев» служит в КГБ.

Именно так — «Проект», с заглавной буквы, без названия или какого-то цифрового или буквенного кодового обозначения. Именно это слово значилось на бумаге, которую «товарищ Андреев» дал подписать сразу, как только они вошли в четыреста двенадцатый номер. Вообще-то, это оказалась самая обычная форма о неразглашении, Димка уже подписал целую пачку похожих, оформляя практику на Байконуре. После того, как на бланке появился желанный росчерк, (молодой человек был настолько встрёпан, что лишь с опозданием сообразил, что толком не почёл содержимое) его усадили в кресло, налили в высокий стеклянный стакан минералки из бутылки, извлечённой из новенького холодильника с неразборчивой, но явно «фирменной, украшенной латинскими буквами, нашлёпкой — и с этого момента разговор пошёл по существу. К его удивлению Геннадий Борисович в разговоре участия практически не принимал — только расслабленно кивал в ответ на обращённые к нему реплики, лениво листал номер «Огонька» да разок попросил у «товарища Андреева» закурить. Услыхав это, Евгений Петрович прервал реплику, обращённую к Димке, неодобрительно покачал головой и сказал: «сколько раз говорил тебе, Гена, пора бросать! Дождёшься, что и тебя следующая медкомиссия завернёт из-за каких-нибудь шумов в лёгких, как Чугуева!» В ответ инженер легкомысленно махнул рукой, пробормотал что-то вроде «какие мои годы», но пачку сигарет, как заметил Димка, открывать так и не стал, положил возле себя на журнальный столик. Ему стало ещё интереснее: что за инженерная работа такая, на которой требуется проходить регулярные медосмотры и избавляться от вредных привычек?

Впрочем, долго гадать не пришлось.

— Насколько я понимаю, юноша, вы собираетесь связать свою дальнейшую карьеру с космосом? — спросил Евгений Петрович. — Что ж, считайте, что вам повезло: присоединившись к Проекту вы получите такую возможность. Ваш… э-э-э… наставник (тут он кивнул на Геннадия Борисовича, удобно устроившегося в кресле и потягивавшего из запотевшего стакана «Боржом») рекомендует вас, как способного молодого человека, подходящего под наши — не скрою, довольно взыскательные — требования.

Это вальяжное «э-э-э…» немедленно напомнило Димке всё тех же стажёров — да и вообще, происходящее в ним в течение последних суток было словно списано со страниц соответствующей главы этой повести братьев Стругацких. Хотя — Евгений Петрович внешне, да и манерами совершенно не походил на Юрковского, да и Быкова напоминал мало — невысокий, подвижный, весь словно собранный из пружинок, он не уселся в кресло напротив собеседника, а принялся расхаживать по комнате. Разговаривая, он то и дело помогал себе разнообразными жестами — в общем, вёл себя, по мнению Димки, недостаточно солидно. И, похоже, его спутник разделял это мнение — вон как иронически косится из-за страниц «Огонька»…

— Ну-ну, Женя, полегче… — сказал он, отложив журнал в сторону. — Какие такие у нас требования? Специалист он неплохой… будет, если продолжит в том же духе. Во всяком случае, на кафедре парня хвалят, я наводил справки у Юры Крохина, помнишь такого? Он у него руководитель диплома, я ему звонил отсюда в Москву, расспрашивал о практикантах…

Крохин-то? — оживился Евгений Петрович. — Он всё на кафедре? Зазывал я его к нам, не соглашается…

— Докторскую готовится защищать, не до нас ему. — развёл руками инженер. — А парня ты не запугивай, требования у него, понимаешь… здоровье отличное, комсомолец, спортсмен, альпинист, даже в автобусе не укачивает! Где ты ещё такого отыщешь?

— А нам пугливые не нужны. — отпарировал Евгений Петрович. — Тем более, сам говоришь, альпинист. Что у тебя, значок, второй разряд? — обратился он уже к Димке!

— Этим летом, в августе будет категорийное восхождение на первый! — заявил Димка. Тут ему, в самом деле, было чем гордиться. — Альплагерь Безенги, Джанги-тау Главная!

— Пятитысячник? — Евгений Петрович покачал головой, как показалось Димке, с уважением. — Знаем, плавали… Но, вынужден разочаровать тебя, мой юный покоритель высокогорий: если ты примешь наше предложение, то о восхождениях придётся забыть. Во всяком случае — на ближайшие несколько лет. Мы, видишь ли, не можем позволить, чтобы будущий обитатель новой космической станции рисковал переломать себе кости, карабкаясь на никому, в сущности, не нужные ледники и скалы! Впрочем, не расстраивайся… — он поднял руку в успокаивающем жесте, увидав, как вскинулся собеседник. — Случаев проявить себя у тебя ещё будет предостаточно. А сейчас главный вопрос: ты, парень, действительно так уж хочешь попасть в Космос?

IV

Москва, Октябрьский р-н,

Школа № 7

17 апреля 1975 г.

Дело было на следующий день, в среду, на второй, десятиминутной перемене. Я торопился на четвёртый этаж, в кабинет химии, немного поотстав от стайки одноклассников, поскольку на ходу приходилось листать учебник. Вчера времени, ясное дело, не нашлось, да и предмет не из любимых — но складывающийся образ отличника с хулиганских окраин поддерживать всё же надо, потому я и просматривал заданный на дом параграф. Что тут у нас? Так… серная кислота… свойства… применение… Ерунда, с этим как-нибудь справлюсь, а чтобы поддержать имидж — можно рассказать о применении серной кислоты скажем, во взрывателях якорных морских мин. Или бомб, которыми эсеры и анархисты взрывали царей и министров. Как там у поэта-эмигранта Георгия Иванова?

«Бога нет, царя не надо,

Губернатора убьём!»

…Или это не он вовсе, а народное творчество, о котором нам не расскажет на уроках литературы милейшая Татьяна Николаевна?..

— Монахов? Лёша? Можно тебя на минутку?

Я обернулся. Ну вот, накаркал: русичка, на пол-пролёта ниже по лестнице, машет рукой, подзывая к себе. И ведь не сделаешь вид, что не слышал — раньше надо было думать, не оборачиваться…

— У вас сейчас что, химия?

-Да, в двадцать пятом кабинете, я как раз туда…

Она посмотрела на крошечные блестящие часики, свисающие с шеи на цепочке, на манер кулона и раздосадовано покачала головой..

— Всего пять минут, толком ничего не успеть… Вот что: на большой перемене, как позавтракаешь, зайди ко мне в семнадцатый, хорошо? Я тебя надолго не задержу.

Семнадцатый — это русский язык и литература, её кабинет, и сегодня у восьмого «В» там уроков не намечается.

— Зайду, конечно, мне нетрудно. Да я и раньше могу, всё равно на завтрак не пойду. А в чём дело, Татьяна Николаевна?

…На завтрак я действительно идти не собирался, а вот приглашение меня слегка встревожило. Неужто уже настучали насчёт вчерашнего, и наша классная, всегда принимающая близко к сердцу беды своих подопечных, решила подготовить меня к надвигающейся грозе?

— Нет, не волнуйся, всё в порядке, это насчёт твоего вчерашнего сочинения. Со всеми остальными будем разбирать завтра, на уроке, но ты, меня, признаться удивил — вот и решила поговорить загодя. Так зайдёшь?

Уф-ф-ф, прямо камень с души. Хотя — смотрит внимательно, с понимающим таким прищуром, словно уже прочла все мои мысли…

Зайду, я же обещал! А сейчас — простите, Татьяна Николаевна, мне ещё параграф дочитать…

— Ну, иди. — она махнула рукой. — А позавтракать всё же сходи, я тебя обязательно дождусь.

Что надо отвечать, когда русичка станет допытываться насчёт сочинения, я прикинул заранее. Тут неожиданностей не предвиделось — нескольких общих фраз насчёт недавно прочитанного О'Генри и горячо любимых Ильфа и Петрова вполне хватило. За сочинение я получил 5/4, традиционно двойная оценка, первая за содержание, вторая за грамотность — ну разумеется, опять накосячил с запятыми, сколько ни материли меня корректоры, а я от этого, наверное, никогда не избавлюсь. Ну и «что за манера писать как курица лапой, Монахов! Надо бы тебе хорошенько поработать над почерком, не ленись, а я уж прослежу…» Ага, поработаешь тут, когда пальцы если не мышечной, то уж точно какой-нибудь нервно-рефлекторной памятью тянутся к клавиатуре, а необходимость писать от руки воспринимается как изощрённая форма издевательства! Так что писать придётся учиться чуть ли не заново, тут уж ничего не поделаешь…

А вот напоследок она меня огорошила. «Ваша Катя… в смысле, Екатерина Андреевна, она ведёт у вас историю, говорила вчера, что ты какие-то стихи читал на уроке. Не почтёшь, очень любопытно?..»

Ну конечно, запоздало сообразил я, практикантка наверняка сразу после уроков побежала к нашей классной и всё ей рассказала. И правильно, к кому же её ещё обращаться, не к завучихе же? Тем более, что про инцидент с ножом она ничего не знала, а рассказала только об истории с выброшенном портфеле да несколько странном поведении одного из учеников. Вот Татьяна наша Николаевна и заинтересовалась — я, как новенький, да ещё и появившийся под самый конец учебного года, оставался пока для неё тёмной лошадкой», успев проявить себя разве что, сочинением. Но и упоминание о стихах не оставило её равнодушными — своей памятью я отлично помню, что русичка неравнодушна к поэзии Серебряного века и в будущих девятом и десятом классах постарается передать эту любовь нам. Она и Бродского с Галичем нам читала — не называя, разумеется, фамилий, и не на уроках — в купе поезда, когда мы всем классом ездили в Ленинград, или у костра, во время поездки по есенинским местам, совмещённой с двухдневным турпоходом… Так что тут следовало быть предельно осторожным — неважно, что стихотворение ещё не написано, чуткое ухо настоящей ценительницы вполне может уловить знакомые нотки, пойдут расспросы… а оно мне надо? Так что на просьбу прямо сейчас прочитать кусочек я ответил, что и рад бы, но вот прямо сейчас мне до зарезу надо полистать геометрию к следующему уроку, так что, может, лучше в другой раз? «Опять домашнее задание не сделал? — понимающе усмехнулась она. — Ну, иди, листай, но имей в виду — мы к этому разговору ещё вернёмся…»

Ага, вернёмся — особенно, когда да классной дойдут-таки слухи о том, как любящий литературу новенький размахивал в классе ножом, словно заправский бандит. Вот тогда и посмотрим, о чём она станет со мной говорить… да и станет ли вообще. Может, просто постарается сделать так, чтобы меня прокатили на переводных экзаменах, лишив шанса остаться в этой школе? Вообще-то, на Татьяну Николаевну это не похоже, а вот та же завуч, тётка вредная, въедливая, и вполне может создать проблемы… если получит для этого достаточно веский повод, разумеется. До сих пор я с ней нос к носу не сталкивался, уроков она у нас не ведёт — вот и хорошо, надо бы и впредь держаться от неё подальше. Менять школу, да ещё и по такому идиотскому поводу, мне не хотелось категорически, тем более, что Кулябьева в девятом классе не будет, а остальные мои недруги проблемы больше не составят…

Что до стихов — то тут имелся ещё один повод быть предельно осторожным, и повод неожиданный. Заходя в кабинет, где ожидала меня Татьяна Николаевна, я мельком бросил взгляд на стенд с портретами современных советских поэтов — и чуть на месте не хлопнулся, обнаружив рядом с Робертом Рождественским и Вознесенским Иосифа Бродского! Что же, выходит, здесь автор «Мексиканского танго» никаким гонениям не подвергался и в эмиграцию не уезжал? А ведь объяснение этому может быть только одно — внутриполитические расклады в СССР изменились настолько, что портрет поэта, объявленного в моём варианте истории чуть ли не врагом народа, тут вешают на школьный стенд и, пожалуй, изучают его творчество? Привет товарищу Суслову — уж не знаю, жив ли он сейчас, но к идеологии в масштабах страны его почему-то не допустили, и результат не замедлил сказаться. А ведь тут, пожалуй, и Галича не запрещают, подумал я, сбегая по лестнице на второй этаж, и Высоцкого слушают не только на полуподпольных концертах, капустниках да квартирниках-междусобойчиках. Что же до прочитанных вчера стихов — то их здесь они могут не появиться вовсе. Сами подумайте: раз Бродский не уехал в эмиграцию, то не случилось и его путешествия по Мексике — а значит, нечем было вдохновляться на создание цикла «Мексиканский дивертисмент». Или было чем? При таких тектонических сдвигах в идеологии запросто можно представить, что советские литераторы могут ездить туристами не только в Болгарию и Польшу, но и в ту же Мексику или, скажем, в Бразилию, где в лесах много-много диких обезьян, а от Педров и вовсе проходу нет.

Ладно, это потом, как-нибудь, когда будет время хорошенько всё обдумать. Вот, к примеру, с Ленкой как-нибудь завести разговор на тему современной поэзии — помнится, она в этом хорошо разбиралась…в той, другой жизни. А меня сегодня ожидает поход во Дворец — вторник, день занятий в Кружке Юных Космонавтов. И есть у меня подозрение, что и тут не обойдётся без сюрпризов. А пока — бегом в кабинет математики, мурлыча под нос накрепко прилипшую мелодию Мирзаяна на известно чьи стихи, которые здесь, возможно, и сложены-то не будут...

«…В ночном саду под гроздью зреющего манго

Максимильян танцует то, что станет танго…»

А ведь сегодня день рожденья Лены, и там наверняка не обойдётся без одноклассников… и одноклассниц. Сообразив это, я почесал в затылке — и полез на антресоли, где, как подсказывала память, отец хранил свою старую, сохранившуюся ещё с их с мамой студенческих лет, гитару. Бритька, конечно, внесёт некоторое оживление в предстоящий светский раут, (кстати, надо бы её хорошенько вычесать перед визитом, а то ведь туалеты всех девчонок будут в шерсти) — но и некоторая нотка романтики тоже не помешает. Заодно, попробуем слегка подкорректировать складывающийся имидж гопника с окраины, невесть как оказавшегося в обществе воспитанных мальчиков и девочек из хороших семей…

Поляна, которую Ленкина маман накрыла по случаю дня рождения любимой дочки удивила меня для начала бутылками с американской газировкой советского производства. В своё время я впервые попробовал «Пепси» в Анапе, в санатории, куда мы отправились на один из летних месяцев с бабушкой и двоюродной сестрой— один из первых заводов по её разливу построили, кажется, в Новороссийске, в семьдесят четвёртом. Но более-менее доступен буржуинский напиток стал лишь в 78-79 годах, когда заводы по разливу были построены в Евпатории и Питере, а в москве, как грибы после дождя, стали плодиться яткие красно-сине-белые киоски из пластика с логотипом «Пепси».

Однако же, сейчас календаре семьдесят пятый год, и вот она, коричневая «Пепси», десяток знакомых бутылочек ёмкостью 0,33 литра, выставленных на стол, словно ни в чём не бывало. Но окончательно я впал в ступор, увидав разлитые в точно такие же бутылки (помнится, у когда в них стали разливать водку, они получили прозвище «чебурашки) бледно-оранжевую апельсиновую «Миринду» и прозрачную, в хрустальных пузырьках, лимонную «Севен-Ап» — и все с теми же надписями «Изготовлено в СССР из концентрата и по технологии компании «Пепсико» — что уж вовсе ни в какие ворота не лезло, поскольку эти напитки стали появляться у нас гораздо позже, уже в недобрые девяностые…

Осторожные расспросы позволили выяснить, что продукт сей, хоть и числится по разряду дефицитного, но такого ажиотажа, как в моём детстве, ни у кого не вызывает. Собственно «Пепси» продаётся в московских магазинах уже года два, а вот её фруктовые «одноклассницы» появились совсем недавно, и в магазинах их приходится искать — впрочем, не слишком долго и без особых усилий. Если прийти пораньше, объяснила мама Лены, то почти всегда можно застать хотя бы в нашей «Диете».

Это была новость, требующая осмысления — в самом деле, сколько ещё подобных с виду незначительных, а на самом деле весьма и весьма существенных расхождений со своим временем мне предстоит обнаружить, когда я, наконец, перестану метаться из стороны в сторону, и вдумчиво займусь изучением мира, где мне отныне предстоит жить?

Но это всё потом, а пока — я оказался на образцовом дне рождения образцовой советской школьницы. «Наполеон» домашней выпечки с пятнадцатью (Ленка-то, оказывается, почти на полгода старше меня!) свечками, нарезка колбасы, апельсины, салатик — не традиционный «оливье», а что-то типа «мимозы», с тёртым сыром и рыбой. Меня усадили рядом с именинницей — и это наверняка вызвало бы массу недоумённых шепотков в девичьей части застолья, если бы не почётный эскорт с Бритькой по мою левую руку и Джерри по Ленкину правую. Обе собаки накрепко приковали к себе внимание присутствующих, не оставив им времени для досужих измышлений…

Но — всё когда-нибудь заканчивается, подошло к концу и застолье. Доеден «Наполеон», опорожнены все до одной бутылочки с разноцветной американской газировкой, собаки притомились от непрерывного внимания и устроились поспать, свернувшись двумя калачиками, рыжим и палевым, на джерриной подстилке.

А гости перебрались в Ленкину комнату, где мне вручили гитару. Как выяснилось, принёс я её зря, у именинницы был и свой инструмент, и даже не один: старая обшарпанная отечественная гитара, на которой Ленка, как тут же поведала всем присутствующим, и училась играть, и новенькая, блестящая свежим пахучим лаком, чешская «Кремона», да ещё и с импортными нейлоновыми струнами — большое сокровище для людей понимающих, подарок Ленкиных родителей на пятнадцатилетие. Я, было запротестовал, что пусть именинница в таком случае и играет, тем более, что получится у неё это наверняка лучше, чем у меня, но попытка протеста была немедленно пресечена. «Раз уж ты принёс гитару, заявила Лена — вот и играй, тем более, что меня здесь все слышали, и не по одному разу, а твои таланты пока общественности не знакомы. А я уж подыграю, можешь не сомневаться!» Что ж, с именинницей не поспоришь — вздохнул я, и мы принялись подкручивать колки, настраивая инструменты перед импровизированным концертом.

Собираясь в гости с гитарой, я не задумывался, что, собственно, собираюсь исполнять. И вот теперь, когда вопрос встал, что называется, в полный рост, я стал искать подсказки, прежде всего, на книжных полках — а где ж ещё лучше проявляются вкусы и пристрастия обитателя комнаты?

Подсказку я нашёл почти сразу, и даже не одну — правда, первая оказалась не на книжных полках, а в углу, за письменным столом. Длинная сумка из плотной клетчатой ткани в форме груши с очень сильно вытянутым верхним кончиком и молнией по всей длине — я в первого же взгляда узнал сугубо специфический аксессуар, используемую спортсменами-фехтовальщиками. Осторожный взгляд выявил так же маску — довольно-таки покоцанную, что ясно свидетельствовало о частом использовании. Тут же имелась сразу три спортивные рапира, одна из которых была снабжена характерной рукоятью-«пистолетом», отлитым целиком из алюминия и с электроразъёмом на внутренней стороне щитка; две другие оказались типичным оружием новичка — с обычной, слегка изогнутой обрезиненной рукояткой, с гайкой-навершием в виде пластикового усечённого конуса. Верхняя четверть клинка «продвинутой» рапиры была замотана пластырем — ага, значит хозяйка участвует в достаточно серьёзных соревнованиях, где используется электрофиксация укола? А ведь это первый юношеский, никак не меньше…

— Давно занимаешься? — спросил я шёпотом, увидав, что Ленка перехватила мой взгляд.

— Ага, в Лужниках. — кивнула девочка. — Змой сдала на второй взрослый!

…Второй взрослый? А что, очень даже неплохо…

Я совсем, было, собрался развить тему, как вдруг в глаза мне бросилась вторая подсказка — томик «Трёх мушкетёров» полке, над самым письменным столом. Причём — не «макулатурная», с силуэтами гасконца и его друзей, вроде той, что стояла (а может, и сейчас стоит?) у нас дома, а гораздо более раннее издание, из «Библиотеки приключений и фантастики». Ого, а рядом-то — «Двадцать лет спустя», и тоже не «макулатурное» издание, а куда более раннее, чуть ли не пятидесятых голов. Когда-то я сам прочёл продолжение похождений знаменитой четвёрки в этом самом томике со связкой шпаг на бледно-жёлтом коленкоровом переплёте……

— Нравится? — кивнул я на книги.

Кажется, она покраснела — в самом деле, как-то несолидно взрослой уже барышне увлекаться явно «мальчуковым» чтивом — но всё же кивнула.

— Здорово! — ответил я. — У меня они тоже на полке любимых книг. Кстати, и песенка есть подходящая. Подыграешь?

Честно говоря, первой мыслью было спеть «Пора-пора-порадуемся…», ставшую бессмертной в исполнении Боярского, но что-то меня остановило. Сам сериал должен выйти на экраны лишь через пару-тройку лет, но многие песни из него звучали в более раннем музыкальном спектакле Дунаевского — я сам когда-то видел его в Московском ТЮЗе. Есть там именно эта песня или нет, я не помнил, но экспериментировать не стал — очень уж хотелось удивить именинницу чем-то, чего она ещё не слышала, но обязательно романтическим.

Что ж, вы просите песен? Их есть у меня!

…Париж, Париж! Чужие лица,

Письмо, желанье отличиться,

И обаяние столицы,

И жажда славы без конца,

И сон, едва смежишь ресницы:

Желанье — черт возьми! — добиться

Иль триумфальной колесницы,

Или тернового венца…[2]

Спасибо старым моим знакомым, бывшим ролевикам и реконструкторам, увлечённым темой семнадцатого века. Это была часть большого музыкального спектакля «Роман плаща и шпаги» — собственно, не песня даже, а скорее стихи, исполняемые под гитарную музыку. Так я и поступил, и наградой мне была тишина, после первых же аккордов повисшая в комнате.

…Трактиры, заговоры, шпаги,

Насмешка, первая дуэль,

Друзья, сообщники, бумаги,

Случайный взгляд, любовный хмель,

И ночи на чужом балконе,

И привкус мяты на губах,

Дороги, загнанные кони,

И хохот в винный погребах…

Именинница, прежде чем начать импровизированный концерт, зажгла несколько свечей, вставленных в горлышки бутылок из-под шампанского (одна из них уже почти скрылась под натёками разноцветного воска), и потушила верхний свет. Так что обстановка целиком соответствовала.

…И долгожданная минута -

Благодарение небес! -

Но чей-то личный интерес,

И чья-то ненависть к кому-то

Ведут к расшатыванью трона...

Итак — спасение короны,

Азарт ухода от погони,

Сквозная рана, топот, стоны…

Ленка удивилась, конечно, но вида не подала — начала подыгрывать, сначала тихо, потом, уловив ритм стихов, принялась импровизировать смелее, и я отметил, что мне с моими пятью аккордами и двумя баррэ до её уровня владения инструментом как до Луны… на четвереньках.

…Прощанье, холод медальона,

Слова любви, прыжок с балкона...

Последний шанс, последний порох,

Укрытье, клятва, тайный грот,

Засада, перестрелка, промах,

Провал.

Улыбка.

Эшафот…

Я умолк. Ленка, поняв, что стихи закончились, выдала утихающий проигрыш и в комнате повисла тишина — всего на несколько секунд, после чего гости дружно захлопали. Я заявил что-то вроде «Раз уж я явился с пустыми руками — ну извините, е успел, исправлюсь! — пусть это и будет моим подарком! И тут же сообразил, что говорить так не следовало, потому что со всех сторон посыпались вопросы: «Ох, а это твои стихи? А есть ещё что-нибудь? Почитай, ну Лёша, пожалуйста, очень просим!» Пришлось сначала отвечать, что нет, стихи не мои (по-моему, вышло не слишком убедительно), потом дать страшную клятву, что да, конечно, почитаю, и спою даже, но только когда подберу мелодию — вот, если именинница поможет. Благосклонный взгляд в ответ, после чего Ленка подкрутила колки «Кремоны» и запела душещипательную «Дождь смоет все следы». А я забился в угол возле пучка рапир, и оттуда, из относительной безопасности, принялся рассматривать слушателей.

Кроме меня, гостей было семеро. Две девочки были мне незнакомы — судя по некоторым обмолвкам, они были из спортивной секции, где занималась Лена. Ещё одна изз параллельного класса «А» — я встречал её в школе и запомнил, благодаря ярко-рыжей шевелюре и множеству, ещё больше, чем у поганца Кулябьева, крупных веснушек. Остальные четверо были из нашего класса — две девчонки, Татьяна Воронина, невысокая смешливая толстушка с иссиня-чёрными волосами, которые она заплетала в толстенную косу, и Оля Молодых, составлявшая, во всяком случае, внешне, полную её противоположность. Высокая, худая, в свои четырнадцать лишённая даже намёка на женственные округлости, с лицом того типа, который нередко называют «лошадиным, она была первой отличницей во всех четырёх восьмых классах — и, несмотря на это, оказалась довольно приятной собеседницей, живой и остроумной. За столом мы перекинулись с Олей несколькими фразами (она сидела по правую руку от меня) по поводу моего сочинения по «Мёртвым душам», куски из которого русичка решилась-таки прочитать на сегодняшней литературе. Из этой недолгой беседы я с удивлением узнал, что Оля обожает американскую литературу, кроме О'Генри, проглотила всего Фолкнера, обожает Хемингуэя и — дело, невиданное для девочки её возраста! — даже читала Мелвилла, его «Моби Дика», На эту тему я мог говорить бесконечно, но тут вмешалась именинница — сдаётся мне, что Лену вовсе не обрадовало внимание, которое я уделяю её подруге...

Кроме этого цветника на торжестве присутствовали двое парней из нашего класса. Одного я, как ни старался, так и не вспомнил — видимо,в моём прошлом он не перешёл в девятый класс, и за оставшиеся от четвёртой четверти полтора месяца ни его имя, ни внешность попросту не отложились в моей памяти. Второй же… тут дело было совсем, совсем другое.

Андрей Поляков, с которым мы (опять же в том, предыдущем варианте) дружили весь девятый и десятый классы и за которым я едва не пошёл в МГРИ[3], поддавшись на романтику походов, альпинистских баек и песен Визбора под гитару. Ими нас в изрядном количестве потчевал Андрюхин отец, матёрый геолог, альпинист с двадцатилетним стажем, владелец неофициального, но чрезвычайно почётного в этих кругах титула «Снежный барс», присваивавшегося за покорение всех четырёх семитысячников Советского Союза — пика Коммунизма, пика Победы, пика Ленина и пика Корженевской. Дмитрий Сергеевич Поляков погиб при восхождении на какую-то из кавказских вершин, когда Андрюха учился на третьем курсе. Помнится, тогда он психанул, напился, угодил после пьяной потасовки с членовредительством в милицию и неожиданно для всех получил полтора года колонии. Больше я его не видел и понятия не имел, как сложилась его дальнейшая жизнь — хотя поначалу и писал ему, и даже пытался наводить справки, когда срок отсидки истёк. Бесполезно — его мать к тому времени уехала из Москвы к родственникам куда-то в Казахстан, у прежних наших знакомых Андрей не объявлялся, а посланные в колонию письма так и остались без ответа.

Здесь я ещё не успел с ним сблизиться — и в школе, после первого порыва подбежать и обнять, старался держать дистанцию. Может, и зря — друг он был, каких поискать, и если бы не то дурацкое происшествие, может мы бы на всю жизнь сохранили школьную дружбу, некоторым удаётся… А вот сейчас у меня не было ни малейшего желания идти с ним на сближение — как, впрочем, и с другими одноклассниками. Ленка и прочие представительницы прекрасной половины нашего коллектива — это ладно, тут ситуацию в изрядной степени определяют подростковые гормоны, от которых никуда не деться. Но о чём, скажете на милость, я буду говорить с парнями-ровесниками? Как ни крути, а ведь я старше их… страшно подумать во сколько раз, знаю о многих такое, о чём они и сами не догадываются… и хорошо, что не догадываются, уж больно непростые были времена, когда приобреталось это знание… Ну, сами посудите: о чём говорить шестидесятилетнему мужику видевшему и испытавшему в этой жизни всё — и четырнадцатилетним соплякам, только-только перешагнувшим порог пубертатного периода?Откуда взяться у них общим интересам, которые могли бы наладить какое-никакое общение?

Правильный ответ — ниоткуда. Вот и оставалось мне сидеть в углу, чесать за ухом перебравшуюся поближе к хозяину Бритьку, да ностальгировать по безвозвратно, как выяснилось, ушедшей юности.

V

Казахская ССР,

Г. Ленинск,

16 апреля 1975 года.

В номере 412 гостиницы «Звёздная» они провели не больше часа. После того, ошеломившего Димку вопроса — действительно ли он хочет работать за пределами Земли Космосе? — последовали объяснения: да, в новый космический проект набирают сотрудников, причём отбор ведётся по новым, не тем, что использовались раньше, критериям. И отборочная комиссия, изучив личное дело студента пятого курса Энергофизического факультета МЭИ (специальность «криофизика и криогенная техника») Ветрова Дмитрия Олеговича счёл его достойным принять в этом проекте участие. Упомянутый студент Ветров имеет отличные показатели практически по всем предметам — некоторое отставание по английскому языку не так страшно, но в дальнейшем его придётся, разумеется, ликвидировать; На кафедре он на хорошем счету, и даже получил предложение подумать о продолжении обучения в аспирантуре. Кроме того –вышеозначенный Дмитрий Ветров находится в превосходной физической форме, занимается серьёзным видом спорта, требующим от проименованного студента Ветрова способностей преодолевать серьёзные физические, и — что в данном случае немаловажно! — морально-психологические нагрузки, что безусловно подтверждают его товарищи по восхождениям, у которых представители Отборочной Комиссии тоже не поленились навести справки. — Как там пел артист Владимир Высоцкий в «Вертикали», — усмехнулся «вербовщик»:

— …Если шёл за тобой, как в бой,

На вершине стоял хмельной,

Значит, как на себя самого,

Положись на него…

— К тому же — и это в данном случае немаловажно! — продолжил Евгений Петрович, не снимая с лица иронической усмешки, — вышеперечисленный студент не успел обзавестись семьёй, в Томске, откуда он родом и где живут его родители бывает нечасто и, насколько нам известно, не планирует серьёзных перемен в своём семейном положении, что, не скрою, могло бы стать определённым препятствием.

«Они и это знают! — промелькнуло у Димки в голове. -Может, таинственная «Отборочная Комиссия в курсе даже, что он расстаться с Галкой за месяц до того, как отправился на практику? А ведь дело тогда шло к свадьбе и только дурацкая случайность… впрочем, сейчас это уже не имеет значения, поезд ушёл…»

— Всё верно. — твёрдо сказал он. — Не планирую.

Что ж, тем лучше… — «вербовщик» снова улыбнулся, на этот раз одобрительно, без тени иронии. — Значит, вы нам подходите — во всяком случае, по анкетным данным, как это было принято говорить раньше. А значит, остаётся ещё один вопрос — подходим ли мы вам? Не отвечайте сразу: учтите, что ваша жизнь изменится, возможно, гораздо сильнее, чем у ваших предшественников. Те, в конце концов, в массе своей были офицеры, люди военные, и зачисление в отряд космонавтов означало для них не более, чем перемену места службы и переход на новую технику и методы подготовки. К тому же, мало кто из них проработал в космосе больше одного-двух месяцев; вам же, как и прочим участникам нового проекта придётся проводить там долгие годы, любуясь родной планетой только через иллюминаторы. Так что — обдумайте всё хорошенько, а через три дня дадите ответ — здесь, же, в этом самом номере, скажем… — тут Евгений Петрович взглянул на часы, — в четырнадцать-ноль-ноль по местному времени. Пропуск для вас будет оставлен на проходной; сюда вы придёте только в том случае, если решите принять наше предложение, и сделает это в одиночку, без сопровождения вашего наставника. Впрочем… — добавил он, — сейчас вам ничто не мешает замучить его за оставшееся время его своими вопросами. Ведь у вас их, ка я понимаю, немало?

Димка покосился на Геннадия Борисовича. Тот ободряюще улыбнулся, и молодой человек кивнул. Чего-чего, а вопросов у него хватало.

— Единственный момент — добавил «вербовщик». — Я понимаю, соблазн велик — но не стоит рассказывать о полученном предложении вашем товарищам по практике. Особого секрета тут нет, но поверьте, так будет лучше. Это ясно?

— Ему ясно. — ответил вместо своего подопечного Геннадий Борисович. — Ну что ж, тогда мы пойдём?

И посторонился, пропуская Димку к двери номера.

— До сих пор отбор в отряд космонавтов был куда более строгим, — объяснял Геннадий Борисович. Они беседовали, неторопливо прогуливаясь вдоль пыльного бульвара, протянувшегося по проспекту Гагарина, главной улице города. Туда брали в первую очередь военных летчиков или авиаинженеров, а гражданские, вроде Пацаева или того же Анохина, если и попадали в отряд космонавтов, то лишь из профильных КБ и НИИ, как специалисты по тем или иным областям космической техники. Но теперь, со стартом программы «Космический батут» всё меняется, и прежде всего — резко возрастает число тех, кому предстоит работать в космосе, причём подолгу. И это, заметь, относится не только к орбитальным станциям, количество и размеры которых в ближайшее время вырастут скачкообразно — нет, им предстоит осваивать и Луну, став обитателями первого лунного города, который будет заложен уже в этом году.

— А подолгу — это примерно сколько? — осведомился Димка. Вот и «вербовщик обмолвился, что новому поколению покорителей космоса придётся работать там не месяцы, а годы. — Я читал, что постоянное пребывание в невесомости плохо влияет на человеческий организм…

— Так и есть. — кивнул инженер. — Но ведь ты наверняка слышал о проектах внеземных станций, где будет создаваться искусственная гравитация?

— Такие вращающиеся бублики, где тяготение создаётся центробежной силой? Слышал, конечно, про них многие фантасты писали. А у Соколова и Леонова даже картина есть — «На орбитальной станции», такая штука изображена.

— Да, всё верно. — подтвердил Димкин собеседник. — Впервые идею подобного способа создания искусственного тяготения предложил ещё Циолковский, в своей повести «Вне земли». Пока на практике идею не проверяли, но разработок было множество — и вот теперь пришло время проверить их на деле, причём сразу в довольно серьёзных масштабах. Недавно наш Институт Космических исследований совместно с американским Стэнфордским университетом закончили разработку проекта «Остров-1» — огромного орбитального сооружения диаметром в полкилометра, способного вместить до пятисот человек, которые будут там постоянно жить и работать. И всё это сооружение будет вращаться вокруг своей оси со скоростью, позволяющую создать искусственную гравитацию примерно равную земной — за счёт центробежной силы!

— И нам… в смысле, тем, кого вы сейчас набираете, предстоит там работать? — восхитился Димка. — Но ведь такую станцию наверняка придётся строить очень долго, одних ракетных запусков сколько потребуется!

— Это ты верно заметил. — с готовностью подтвердил инженер. — Одних только металлоконструкций в космос придётся вывести не одну тысячу тонн. Но ты забываешь о «космическом батуте». Традиционными методами, с помощью ракет-носителей, даже сверхтяжёлого класса, вроде американских «Сатурнов» или нашей Н-1 и Н-2 такая задача не решается и за десять лет — да что там, вообще не решается, если принять во внимание затраты на одни только запуски! Но наш чудо-бублик позволит справиться с проблемой гораздо быстрее и с куда меньшими затратами. Вам во время экскурсии показывали новый стартовый комплекс — тот, что ещё только строится?

— Нет. — Димка помотал головой. — То есть сказали, что он будет, и даже на карте показали где, но возить туда — не возили.

— Ничего, ещё успеешь посмотреть. Видишь ли, тот комплекс, что вы осматривали, с которого производились недавние запуски — это, по сути, опытный образец, времянка, вчерашний день. Новый «космический батут», который возводится в десятке километров от старого, в степи, рассчитан на гораздо более серьёзные задачи. Диаметр «горизонта событий» — пятьдесят два метра, масса выводимых объектов — до двухсот тонн, а старт с поверхности Земли будет осуществляться без ракетных ускорителей «по-минометному», при помощи подрываемых под грузовыми контейнерами пороховых зарядов. Звучит диковато для человека неподготовленного, но можешь поверить: методика эта, разработанная для запуска тяжёлых межконтинентальных ракет, уже переработана под нужды нового «космического батута», и сомнений в её надёжности нет. Но, самое главное — новый «космический батут» будет забрасывать грузы не на низкую орбиту, а сразу на геостационарную, где не придётся набирать такую высокую скорость, как при выводе на низкую орбиту — а значит, ракетные двигатели, даже маневровые, контейнеру с грузом не понадобятся. В финальной точке его примут малые корабли, так называемые «космические буксиры» — их сейчас ускоренными темпами разрабатывает одно из наших космических КБ совместно с французскими конструкторами в рамках «Космической Программы Трёх Держав». Удивительные, надо сказать, получаются малыши — сфера из закалённого толстенного стекла, играющая роль кабины, небольшой отсек с движками и запасом топлива — и огромные дистанционно управляемые клешни-манипуляторы, с помощью которых можно будет захватывать и надёжно фиксировать разные предметы. А ещё они проектируют такие же буксиры, но поменьше, в них космонавт будет находиться не в кабине, а снаружи, в скафандре, пристёгнутым к специальному сидению. Я тебе потом покажу эскизы — фантастика, да и только!

Слов не было — перед Димкиным мысленным взором уже мелькали огненные языки, вырывающиеся из маневровых дюз «космического буксира», поворачивался на фоне далёкой — тридцать шесть тысяч километров, это вам не жук чихнул! — Земли гигантский недостроенный тор космической станции и лиловые искры сварочных аппаратов на его поверхности... И он сам, конечно, в кресле-ложементе, с прозрачным шлемом скафандра на голове, и с руками, лежащими на рычагах управления стальными клешнями-захватами, тянущимися к рифлёной поверхности контейнера, только что заброшенного с Земли новым «космическим батутом»…

— Ну как, интересно? — спросил Геннадий Борисович.

Димка сумел лишь кивнуть в ответ, потрясённый открывающимися перспективами.

— То-то, братец ты мой… — инженер остановился и оглянулся. — Слушай, а не заглянуть ли нам в кафе-мороженое? Посидим, побеседуем — я ведь тебе ещё толком ничего не рассказал.

Потрясение — потрясением, но какая-то часть Димкиного мозга лихорадочно занималась анализом полученной информации, беспристрастно, взвешенно, в общем, как учили. И что-то тут не склеивалось — во всяком случае, с точки зрения небесной механики, которую, между прочим, в программе их ВУЗа нет…

— Можно вопрос, Григорий Борисыч? — сказал он, и, не дожидаясь ответа, зачастил:

— Я вот прикинул, так, начерно — не получается насчёт скоростей! Новый комплекс ведь будет тут, на Байконуре?

Инженер удивлённо посмотрел на собеседника.

— Где ж ещё? Сам же видел, где его строят, разве нет?

— Видел, потому и спрашиваю. Я к тому, что экваториальная скорость на широте Байконура — триста шестнадцать — триста двадцать метров в секунду, точнее не помню…. А скорость спутника на геостационарной орбите — три тысячи восемьсот шестьдесят метров в секунду! Не первая космическая, конечно, но всё равно солидно. Где недостающие три тысячи пятьсот с лишним метров в секунду брать?

— Да, мы в тебе, похоже, не ошиблись, парень… — Геннадий Борисович одобрительно улыбнулся и похлопал Димку по плечу. Чётко соображаешь, и быстро. Ты прав, конечно — разность в скоростях имеет место, и в обычном случае её пришлось бы компенсировать при помощи ракетных ускорителей. Собственно, так и придётся поступать с первыми партиями конструкций будущей станции. Но вот потом…

Он сделал интригующую паузу.

— Попробуй предположить, почему — кроме создания искусственного тяготения, разумеется, — выбрали именно тороидальную, кольцеобразную, то есть, схему для будущей космической станции?

— Ещё один «космический батут», только на орбите? — предположил Димка. — Вообще-то, у меня были такие мысли…

— И неудивительно! — Геннадий Борисович щёлкнул пальцами. — Собственно, за этим ты нам и понадобился в проекте — ты, и другие специалисты по криогенной технике, которых мне предстоит ещё найти. Новый, теперь уже во всех смыслах, космический «батут» будет снабжён сверхпроводящим бубликом ещё больших размеров, и ты можешь себе представить, какое количество сжиженных газов понадобится для его эксплуатации! Мы сейчас разрабатываем специальный транспортный контейнер, предназначенный специально для криогенных жидкостей — та ещё задачка, особенно, если учесть, что он должен быть потом стать частью конструкции самой станции. А сколько при этом возникает других проблем — одна защита от радиации, чего стоит, ведь на геостационарной орбите мы не будем прикрыты защитными зонтиками магнитного поля Земли! А компактный, но всё равно здоровый и тяжеленный ядерный реактор, который сначала предстоит забросить туда, а потом наладить его эксплуатацию? Это, брат, такие инженерные задачки — никакому фантасту в страшном сне не привиделись бы!

— Кстати, о «миномётном» запуске», о котором шла речь … — молодой человек заговорил несколько неуверенно. — Раз уж вы заговорили о писателях-фантастах — я тут недавно перечитал сборник «Навигатор Пиркс», Станислава Лема — так у него там упоминается миномёт, используемый для запуска грузовых капсул. Дело, правда, происходит на Луне, таким образом они там снабжают обсерваторию в труднодоступном кратере…

— «Условный рефлекс» — как же, помню… — сказал инженер. — Отличный рассказ, да и весь цикл просто превосходный. Конечно, там не совсем то, что мы делаем — но, в общем, идея правильная — особенно на луне с её одной шестой привычной, земной силы тяжести. Но сейчас у нас речь пойдёт о совсем других материях. Скажи, что тебе известно о принципах действия «космического батута»?

Димка замялся — правда, всего на секунду.

— Ну… наверное, то же, что и всем остальным неспециалистам. Принцип открыт нашими физиками-ядерщиками, работавшими над мирным использованием энергии атома. Кажется, какие-то работы по производству направленных ядерных взрывов, когда вся высвободившаяся энергия концентрируется в определённом направлении, подобно лучу лазера?

— Да, именно так и пишут, что у нас, что в Штатах, что в других странах. — кивнул Геннадий Борисович. Но это… как бы тебе объяснить… далеко не вся правда. Прикрытие, довольно удобное — тем более, что проект «космического батута» довольно долго разрабатывался в рамках ядерной программы СССР. Если точнее — то пятьдесят шестого года, когда было заключено советско-американское соглашение о совместной разработке этой темы, и проект передали в ведение НАСА и нашего Центра Космических исследований, активно работавших к тому моменту по «Программе Трёх». Но этому событию предшествовала много ещё чего, о чём тебе, как сотруднику проекта, надлежит знать.

— Но ведь я ещё не сотрудник! — опешил Димка. Уж очень быстро развивались сегодня события, и его воображение явно за ними не поспевало. — Вот и товарищ… э-э-э… Евгений Петрович просил дать ответ только через три дня…

— Только не говори, что ты подумываешь о том, чтобы отказаться! — инженер деланно нахмурился. — Я, видишь ли, довольно высокого мнения о своём умении разбираться в людях, так что не хотелось бы разочаровываться.

— Нет, но…

— А раз нет — то и говорить не о чем. Бумаги о неразглашении ты подписал?

— Да.

— Вот и хорошо. Будем считать, что помолвка состоялась, а свадьба, в смысле, оформление на работу в качестве сотрудника Проекта, но это уже из разряда сугубых формальностей. Может и подождать — в отличие от моих объяснений. Должен же ты понимать, во что ввязываешься?

В следующие полтора часа Димка узнал множество поразительных вещей — об одних ходили смутные слухи, о других проскакивали разрозненные сообщения в прессе, но на то, чтобы собрать их воедино и сделать выводы, мало у кого хватало желания и усидчивости. Было и такое, о чём он никогда не слышал, а если бы рассказали в иной обстановке — не поверил бы, поднял на смех.

Итак. В самый разгар войны, в 1943-м году группа американских учёных по заказу военно-морского флота затеяла невиданный эксперимент, получивший название «Проект «Рейнбоу». Целью его было сделать невидимым крупный объект — например, боевой корабль класса эсминец. Из просочившихся в прессу сведений (в Америке они всегда просачиваются, это вам не СССР с его тотальной и увы, небезосновательной шпиономанией!) можно было сделать выводы, что под «невидимостью» имеется в виду незаметность для радаров, которые к тому момент уже получили в немалых количествах немецкие и японские боевые корабли и даже дальние морские бомбардировщики и торпедоносцы; звучала так же тема «дегауссизации», то есть размагничивания стального корпуса судна, с целью обезопасить его от магнитных торпед и донных мин, которые так любили использовать немцы, выставляя их со своих самолётов и подводных лодок на подходах к крупным портам Англии.

Для эксперимента был выбран новенький эсминец "Элдридж", DE-173. На борту корабля было смонтировано оборудование, которые немногочисленные свидетели этих работ описывали как огромные «катушки Тесла» — темы, связанные с этим то ли великим изобретателем, то ли не менее великим мистификатором были чрезвычайно популярны в США в промежутке между мировыми войнами, и захватывающе-неправдоподобные истории о «лучах смерти», «Башнях Тесла», предназначенных для беспроводной передачи электроэнергии на огромные расстояния, и вовсе уж невероятных вещах вроде машины времени, мелькали в американских бульварных журнальчиках постоянно. Ходили даже слухи, о причастности к этим работам самого Эйнштейна — но великий физик впоследствии открещивался от подобных измышлений.

Решающий опыт состоялся в октябре 1943-го года. Немногочисленные свидетели рассказывали, что во время эксперимента эсминец, окутанный паутиной молний и коконом из зеленоватой дымки, исчез со своей якорной стоянки и объявился в трёхстах двадцати километрах, в Норфолке — причём из всей команды численностью в сто восемьдесят один человек невредимыми остались не больше двадцати. Остальные получили несовместимые с жизнью ожоги и поражения электричеством, обезумели; тела некоторых были буквально «впечатаны» в переборки и палубы эсминца. Отмечается такая деталь — у всех выживших часы отставали на одно и то же время…

После столь трагического фиаско программу свернули, материалы засекретили и постарались как можно скорее о ней забыть. Сам эсминец (которому после демонтажа опытного оборудования понадобился серьёзный ремонт) отправился на Средиземное море, а потом и на Тихий океан, где честно провоевал до конца войны.

Официально флот не признавал самого факта проведения этого эксперимента, однако никакие заявления адмиралов и правительственных чиновников не могли остановить поползшие слухи. После войны проектом «Рейнбоу» заинтересовались так называемые «независимые расследователи», один из которых опубликовал в начале пятидесятых книгу, благодаря которой и вошёл в обиход термин «Филадельфийский эксперимент», породивший в последующие полтора десятка лет немало конспирологических теорий и взятый за основу авторами нескольких фантастических романов и художественных фильмов. Для нас же, рассказывал Геннадий Олегович, важен другой момент — в сорок шестом году один из американских физиков, сотрудничавших с советской разведкой по Манхэттенскому проекту, передал своим кураторам заодно и фотокопии документов по проекту «Рейнбоу», к тому времени уже несколько лет, как похороненных в архивах. Эти материалы, вместе с другими, касающимися ведущихся в лаборатории Лос-Аламос разработок, легли на стол председателя Специального комитета, по использованию атомной энергии, товарища Берия — и тот неожиданно проявил интерес к теме, казалось бы, прочно забытой даже самими американцами.

— Сейчас уже не выяснить, кто именно убедил Лаврентия Павловича заняться этим всерьёз. — говорил инженер. — Сам он давно покинул этот мир, его ближайшие помощники, те, кто ещё живы — люди не из болтливых, и вряд ли будут откровенничать даже в мемуарах. Наверняка мы знаем только то, что тогда же, в сорок шестом, в рамках Спецпроекта была создана особая группа, работающая автономно, без связи с остальными подразделениями. Именно ей и были переданы все материалы по проекту «Рейнбоу». Учёные взялись за работу всерьёз, и уже через год «Филадельфийский эксперимент был повторён — на секретном полигоне, где-то в Заполярье.

Для опыта был выбран эсминец «Прочный» — немецкий Z-20 «Карл Гальстер», полученный СССР после окончания войны по репарациям от Германии. Для этого корабль перегнали с Балтики, предварительно смонтировав на нём в Ленинграде экспериментальную установку, замаскированное под новую особо мощную радиолокационную станцию. Эксперимент состоялся в октябре сорок седьмого — памятуя о жертвах, которыми сопровождались американские опыты, людей на корабле не было, оборудованием управляли дистанционно. Но, видимо, то ли материалы, полученные из Штатов оказались неполны, то ли в расчёты вкралась ошибка, но установка так и не заработала. После нескольких попыток, так же ничем не закончившихся, оборудование демонтировали, эсминец же вернулся в Лиепаю, где прослужил до пятьдесят четвёртого года, когда был переоборудован в плавучую казарму, а ещё через два года списан на слом. И тут бы лаборатории «98» (это безликое наименование носило незаконнорожденное дитя проекта «Рейнбоу, скрытое в недрах советской ядерной программы») и благополучно скончаться естественным путём, если бы не одно событие, из разряда тех, какие не могут быть предсказаны никакими аналитиками, прогнозистами — разве что, ясновидящими вроде популярного в то время в СССР ясновидца Вольфа Мессинга. Случилось оно в сорок восьмом году, очень далеко, что от Москвы, что от Филадельфии, что от безымянной бухты на северном побережье Кольского полуострова — в Монголии, в безжизненных песках пустыни Гоби, где советская палеонтологическая экспедиция уже третий год копалась в чёрных барханах, выкапывая из-под них окаменелые кости гигантских доисторических ящеров.

VI

Следующий день в школе обошёлся (видимо, ради разнообразия) без сколько-нибудь заметных событий, не считая того момента, когда пацаны из нашего класса на уроке труда воспользовались отлучкой трудовика и домотались до мня с просьбами «покажи, как ты управляешься с ножиком».

Что ж, если люди просят — отчего бы не пойти навстречу? «Бабочку» я теперь носил не в кармане, а в специально сшитых из дерматина ножнах, закрепляемых двумя узкими ремешками на левом предплечье. Это было и удобно и практично — рукава рубашки и школьного пиджака достаточно широкие, а искать там никому из учителей в голову наверняка не придёт — не та культура, чтобы обшаривать подозреваемого школьника с головы до ног. Ну, карманы могут заставить вывернуть, ну, проверить, нет ли чего за поясом — не более того…

В общем, я внял уговорам. Продемонстрировал несколько базовых вращений и проворотов (всё же новому телу было далеко до отработанных мышечных рефлексов прежнего, тут нужна тренировка), а под занавес хлопнул растопыренную пятерню на деревянный верстак и проделал классическую распальцовку в стиле андроида Бишопа из «Чужих» — во всё ускоряющемся темпе, правда, без «ассистента», чью ладонь я прикрыл бы своей — была, признаться, такая мысль, но это был бы уже явный перебор. Шоу завершилось эффектным броском ножа в школьную доску — с одним оборотом, в полную силу, так, что доска загудела от тяжкого удара, а Андрюшка Поляков, сунувшийся выдёргивать нож, справился лишь с третьей попытки, да и то, лишь предварительно расшатав его обеими руками.

Клоунада, скажете? Клоунада и есть, кто бы спорил, только вот теперь можно спорить на что угодно, что все признанные плохиши школы, независимо от возраста и весовой категории, будут предупредительно улыбаться при встрече и обходить десятой дорогой дворы, по которым я возвращаюсь из школы.

В остальном же день прошёл без приключений, и даже на уроке истории я сдержался, и не стал запугивать симпатичную практикантку Екатерину Андреевну избыточными для советского школьника познаниями. На большой из перемене, когда я вернулся из столовой на первом этаже, всё ещё находясь под впечатлением сладкого творожного сырка в тонкой бумаге — забытый с детства вкус! — ко мне подошла Таня Воронина. Смущённо улыбнувшись, она протянула общую тетрадку: «Запиши, если не трудно, ту песню, что пел вчера, на Ленкином бёзднике!» Тетрадь при ближайшем рассмотрении оказалась девичьим песенником — эдаким аналогом альбомов, времён пушкинских и тургеневских барышень — а я то и забыл, что нечто подобное должно быть у всякой уважающей себя советской школьницы…

Вот, собственно, и всё. После уроков я проводил Ленку, демонстративно, от самого школьного крыльца забрав у неё портфель (местные правила хорошего тона требовали сделать это лишь завернув за угол ближайшего дома), договорился со спутницей о совместной вечерней прогулке с собаками и отправился домой, где меня ждал бабушкин обед (не забывает внучка, позаботилась!) и ещё одно дельце, намеченное со вчерашнего вечера.

Этот письменный стол достался нам после смерти другой бабушки, матери отца. Она приобрела резной ореховый гарнитур после войны в магазине Особторга, торгующем «случайными вещами» — этим эфемизмом обозначали тогда поступившее в доход государства имущество тех, кто был по разным статьям осуждён с конфискацией, а так же некоторая часть товаров повседневного спроса, вывезенных из побеждённой Германии в рамках репараций. Стол производил монументальное впечатление: огромный, просторный, как лётная палуба авианосца, из благородного тёмного дерева, с резными уголками, на львиных лапах, он, кроме полудюжины обычных ящиков, был снабжён ещё и особым, потайным. Ящик, вделанный в верхнюю часть одной из тумб, я обнаружил случайно — в девяностых, после гибели родителей в автокатастрофе, когда разбирался с их наследством. В тайнике кроме пачки писем сугубо личного содержания да жиденькой стопки долларов, нашёлся тогда ещё и маленький карманный пистолет — бог знает, где отец его раздобыл, может, он так и остался от прежних хозяев стола, и лежал в тайнике, не обнаруженном не слишком въедливыми товароведами Особторга? Скорее всего, так оно и было — пистолет этот, редкой системы Хелфрихта, выпускался в Германии в промежутке между мировыми войнами весьма скромными сериями, однако, одна из его моделей успела засветиться и в советском кинематографе. Таким вот «дамским сверчком» угрожает Армену Джиграханяну, игравшему роль подпольного перевозчика золота с приисков старуха-скупщица, роль которой в фильме сыграла актриса Эмилия Мильтон — только там следователь Знаменский, а вслед за ним и эксперт Кибрит, которой, вроде бы, по должности полагается разбираться в подобных вещах, упорно называют пистолет бельгийским «Браунингом»…

Так или иначе, я знал, где искать — и рассчитывал обнаружить в тайнике какие-нибудь бумаги, связанные с отцовской работой. Я знал, что он изредка брал домой документы, и каждый раз предупреждал меня ни в коем случае к ним не прикасаться. Так может, и сейчас, уезжая в командировку, он оставил там что-нибудь, не предназначенное для моих глаз?

Поиски не заняли много времени — немудрено, когда знаешь, что искать и помнишь заветный сучок в облицовке, на который надо надавить чем-нибудь твёрдым, а потом, слегка утопив, провернуть примерно на четверть оборота влево. Так я и сделал — плоский ящик выдвинулся со звонким щелчком, открыв моим взорам тот самый дамский пистолетик, маленькую, серого рыхлого картона, пачку с двадцатью патронами 25АСР, они же 6,35х15 мм «Браунинг» и жиденькую пачку купюр — только на это раз не долларов, а наших, советских сторублёвок. Всего в пачке оказалось около четырёх с половиной тысяч — ага, семейные накопления на новые «Жигули» взамен старого, разболтанного «Москвича-407», сообразил я, помнится, мы их как раз весной, после переезда на новую квартиру и приобрели. Кроме перечисленных сокровищ, в секретном ящике имела место бледно-зелёная дерматиновая канцелярская папка с завязками из ботиночных шнурков, а так же ещё один предмет, который я меньше всего ожидал здесь увидеть.

…темный и безжизненный стоял звездолет, никак не реагируя на приближение собрата. Лучи прожекторов пробежали дальше, сверкнули, отразившись, как от синего зеркала, от колоссального диска — нет, не диска, а кольца, громадного тора со спиральными выступами на поверхности и огромным, примерно на половину диаметра, отверстием в центре. Тор стоял наклонно, на ребре, частично погруженный в черную почву. На мгновение наблюдателям показалось, что за диском торчат какие-то скалы, а дальше сгущается черная тьма. Там, вероятно, был обрыв или спуск куда-то на низменность…

Я перевернул прочитанные листы так, чтобы была первая, заглавная страница. На пожелтевшей бумаге заглавными машинописными буквами было отпечатано: Туманность Андромеды», И.А. Ефремов, 1956 г. И в верхнем правом углу выцветший лиловый штамп «Для служебного пользования» и чья-то почти неразличимая подпись.

Вот это да! Версия знаменитого романа Ивана Ефремова — причём с изрядными расхождениями по сравнению с каноническим текстом! Благо, сравнить совсем нетрудно — потрёпанный томик «Туманности Андромеды» лежит тут же — это именно при виде его я так удивился, когда открыл тайник. Нет, отец, конечно, уважал научную фантастику, и даже иногда её почитывал — но всё больше с моей подачи! А тут такая находка, которой впору оказаться в столе преданного поклонника творчества Ивана Антоновича.

А ещё этот штамп «Д.С.П.» — он-то к чему?

— Вы думаете предпринять исследование звездолета-тора? — спросил биолог.

— Обязательно! Как может простить себе ученый упущение такой возможности! Только это, возможно, не звездолёт, тем более, что звездолёты такой формы в смежных с нами населенных областях неизвестны. По Великому Кольцу до Земли несколько раз доходили сообщения о группе цивилизаций, овладевших способом мгновенного перемещения в пространстве при помощи особых внепространственных «ворот», которые они устанавливают как на планетах, так и в удобных для астронавигации точках пространства. Так вот, эти самые «ворота» как раз и имеют подобную необычную форму — плоского кольца с выступающими на поверхности спиралевидными рёбрами-выступами. Как только кончим перегрузку «Паруса», займемся этим объектом — ведь если мы сумеем проникнуть внутрь.

Мы просто обязаны это сделать! — с энтузиазмом воскликнула астронавигатор «Тантры», рыжеволосая Низа Крит. Тогда появится шанс изучить неизвестные ранее принципы перемещения в Пространстве — а значит Земля, и другие цивилизации Великого Кольца окажутся друг от друга не в сотнях, тысячах парсеков, на преодоление которых даже при помощи могучих анамезонных двигателей сейчас не хватит и сотни человеческих жизней, а буквально на расстоянии вытянутой руки!

Да, и тогда название, которое люди Земли дали своей эпохе — Эра Встретившихся Рук, — приобретёт новое, настоящее значение! — кивнул Эрг Ноор. Но с этим, к сожалению, придётся повременить — сейчас нельзя оторвать от работы по перегрузке ни одного человека…

Я отложил пачку листов в сторону и сел — до сих пор я просматривал из стоя, разложив на отцовском столе. «Всё страньше и страньше», как говорила девочка Алиса. Выходит, в первоначальном варианте «Туманности» Ефремов описывал способ перемещения по Галактике при помощи своего рода кольцеобразных порталов, созданные неведомой цивилизацией — причём располагаться эти порталы могли как на поверхности планет, так и в открытом космосе — видимо, для того, чтобы через них могли проходить корабли? Где-то я уже это видел, причём неоднократно, так, что в зубах навязло…

Я пролистал «авторский вариант» до того эпизода, где земляне встречаются со страшными «электрическими медузами» — и пожалуйста, буквально во втором абзаце встретил фрагмент, отсутствующий в известной мне версии! Я даже полез в книгу, хотя ни на миг не сомневался в собственной правоте. Ну, точно: биолог Эон Тал в ответ на предположение, что пока «спиралотор» функционировал, через него на планету Железной Звезды могли проникнуть существа из иных, неведомых миров, вообще-то несвойственные для здешней биосферы…

Ну, конечно — «Звёздные Врата», известный в девяностых фантастический фильм с Куртом Расселом, а потом не менее известный долгоиграющий сериал! Остаётся выяснить, с какого это перепугу Ефремов решил использовать в своём бессмертном творении эту идею — не слишком-то популярную в те времена повального увлечения ракетными полётами?

Всё, больше не могу! Я с некоторым сожалением взвесил на ладони пистолетик (вряд ли эта штука когда-нибудь мне здесь пригодится — как, впрочем, не пригодилась и в той, прошлой жизни), положил его в потайной ящик рядом с пачкой денег и обоими экземплярами «Туманности Андромеды», и решительно закрыл тайник. Как хотите, а загадок и впечатлений многовато для двух дней, так ведь можно и крышей поехать. Надо как-то отвлечься, расслабиться что ли — собаке, вон, внимание уделить, а то она совсем загрустила, лежит себе возле стула и косится снизу вверх укоризненно: Совсем забросил меня, хозяин? Нехорошо, ну да что поделать? Такая моя жизнь собачья, потерплю, подожду…»

На этот раз несчастному зверю ждать не пришлось. Один звонок, четверть часа на сборы — и вот мы уже шагаем вдоль бульвара на улице Крупской в сторону Ленинского проспекта. В сумке, кроме учебников на завтра — кулёк с Бритькиным сухим кормом, потому как мы оба намереваемся остаться у деда с бабушкой на ночь. Собирался дед привыкать к собаке в ожидании скорой поездки на охоту? Вот пусть и привыкает, всего два дня осталось! Кстати, надо заодно взять у него записку к нашей классной с просьбой отпустить меня с занятий в ближайшую субботу «в связи с семейными обстоятельствами». А иначе никак — до родной дедовой Запрудни по Дмитровскому шоссе верных полтора часа, и если мы хотим выбраться на утреннюю тягу — выезжать надо в пятницу, вечером.

На часах — больших, настенных, дореволюционной часовой фабрики «Мозер» — половина девятого вечера. Ужин съеден, собака выгуляна и дрыхнет посреди комнаты на ковре, школьная форма приведена в порядок на завтрашний день, и мы с дедом устроились на диване за шахматной доской. Я сам не великий любитель этой игры, и в последние годы вообще ни разу к ней не прикасался — но в школьные годы, помнится, при каждом визите мы с обязательно расставляли фигуры. Играл я так себе, и по поводу проигрышей своих не слишком переживал — две-три ежевечерние партии были, скорее, поводом для неспешных бесед на самые разные темы. Вот и сегодня — я совсем, было, настроился на разговор о предстоящей охоте и о нашей с Бритькой роли в этом мероприятии (дебют, как-никак, дело серьёзное!) когда в глаза мне бросился нарядный ярко-красный томик на полке книжного шкафа.

Это было издание цитат Председателя Мао — подарочный вариант той самой «маленькой красной книжечки», только снабжённый массой репродукций, фотографий а так же фотокопий особо выдающихся высказываний «Великого кормчего» выполненных по всем канонам китайской каллиграфии. На дорогом коленкоровом переплёте вытеснен профиль автора, ниже — названия, на русском языке и китайскими иероглифами. Я нашёл выходные данные — смотри-ка, напечатано в позапрошлом году. Значит, китайские товарищи не только издают книги для идейных противников в лице «советских ревизионистов», но ещё и раздаривают их — видимо, по случаю каких-то официальных мероприятий?

Стоп, какие нафиг, ревизионисты и идейные противники? Если здесь не было Хруща, не случилось осуждения политики Сталина, который так до сих пор и лежит в Мавзолее рядом с другим вечно живым вождём рабочего класса — то, может, и отношения с Китаем выглядят не совсем так, как в нашем варианте послевоенной истории? А ведь тема-то важная, не разобравшись в ней цельной картинки из кусочков мозаики, которые я так старательно собираю все эти дни, не сложить. Роясь в газетах, я как-то упустил из виду китайскую тему, и без того забот хватало — может, сейчас воспользоваться случаем и прояснить? Дед, похоже, и здесь избегает разговоров о трудных сторонах нашей новейшей истории — но насчёт вещей общеизвестных вполне может просветить любимого внука. Зачем? Очень просто: скажем, в школе объявили, что теперь политинформации будут проводить все, по очереди, в порядке подготовки к вступлению в комсомол — вот я решил озаботиться повышением своей политграмотности. А что, отмазка годная, не хуже любой другой…

Уже минут через сорок я постарался свернуть разговор, сославшись на то, что завтра придётся встать пораньше — перед тем, как завтракать и отправляться в школу, до которой, между прочим, минут двадцать скорым шагом, надо ещё с собакой погулять. Бабушка, узнав, что хвостатое чудо на полдня остаётся на её попечении, недовольно поджала губы, но возражать не стала — да и бесполезно это было после того, как дед весь вечер смаковал детали предстоящей охоты. Я же сложил шахматные фигуры и устроился в большом кресле с ногами, старательно делая вид, что решил перед сном освежить познание в алгебре.

Н-да… сюрприз за сюрпризом, иначе и не скажешь! Даже и не знаю, с чего начать — решительно вся линейка развития советско-китайских отношений не имеет ничего общего с тоем, что мне известно. Для начала — оказывается, здешний Китай не имеет ядерного оружия! Нет, Мао не раз обращался к руководству СССР с просьбой предоставить Китаю наработки по созданию атомной бомбы, но добился только заключения большого, на двадцать лет вперёд, соглашения по строительству в Поднебесной нескольких ядерных электростанций и центра Атомных исследований совместно с СССР — имеющего, однако, сугубо мирную направленность. То есть получается, что ошибки Хруща в этой версии истории повторять не стало — и, соответственно, никакого Даманского, как и прочих прелестей советско-китайского противостояния вроде взаимных обвинений в ревизионизме, отхода от единственно верной ленинской линии и сговоре с проклятыми империалистами не случилось.

А ещё здесь не случилось отказа Никсона от «золотого стандарта». Нет, Никсон-то президентом был, а как же — только вот что-то пошло не так в недрах то ли Бреттон-Вудской системы, то ли ещё каких-то международных финансовых институтов, о которых я и в прежней жизни особо не задумывался....

Что ж, оно наверняка к лучшему. Ясно, что здешние геополитические расклады в корне отличаются от наших, но чтобы анализировать возможные последствия этих расхождений у меня пока недостаточно информации.

Из дальнейших разъяснений деда я понял примерно следующее. Когда СССР, США и Франция сконцентрировались на создании с нуля грандиозных космических отраслей, эти что эти усилия стали сказываться на производстве многих других видов продукции — товаров повседневного спроса, бытовой и сельскохозяйственной техники и много чего ещё.И если в СССР эта проблема стояла не так остро — не жили хорошо, нечего и привыкать! — то Франция и, в особенности, привыкшая к изобилию Америка позволить себе такого не могли.

И вот, чтобы обеспечивать население и экономику своих стран массовым потоком недорогих товаров «повседневного» спроса — от пляжных тапочек и утюгов до асфальтоукладчиков и сельхозтехники — эти производства решено развивать в Китае. По сути, было повторено то, что в нашей реальности привело к взрывному экономическому росту Поднебесной в 90-х и нулевых — специалисты ССР, США и Пятой Республики помогли построить там заводы, обучить персонал, и теперь китайские рабочие производили нужную продукцию — по большей части, из сырья, поставляемого с нашей стороны границы. Специально для обеспечения этой грандиозной программы в Восточной Сибири и на Дальнем Востоке были проложены несколько стратегических железнодорожных и автомобильных магистралей, вокруг которых, как грибы после дождя росли шахты, шахтёрские посёлки, заводы и новые города. Программа активно действовала с начала шестидесятых; мне запало в память, что одним из её горячих сторонников стал выдвиженец Мао Ден Сяопин. В этом году он, уже в должности заместителя премьер-министра и члена ЦК КПК совершил большое турне по СССР, Франции и США с целью начать переговоры о присоединении КНР к «Космической Программе Трёх». Вслед за ним в подобный вояж отправился и премьер-министр Японии и, как говорят, провёл несколько довольно содержательных бесед. Во всяком случае, японский астронавт уже включён в списки обной из ближайших миссий «космического батута», а ведущие японские корпорации получили крупные заказы на сложное электронное и иное оборудование для нужд Проекта.

Дед не зря столько говорил именно об этом китайском деятеле — оказывается, во время своего визита в СССР Дэн Сяопин завернул в Госплане, и дед имел с ним долгую беседу, о которой, впрочем, распространяться не стал. «Скучно тебе это, внук. — сказал он. Это наши дела, металлургические — большой комбинат на севере Китая заложили, грандиозная будет стройка, и всё на нашем рудном концентрате, а как же…»

Возражать деду я не стал. Скучно мне, конечно, не было, даже наоборот — а вот мозг уже отказывался воспринимать новую, потрясающую информацию. Так и заснул в кресле, с учебником алгебры, и проспал бы до утра, если бы бабушка не заставила меня перебраться на диван.

Посреди ночи я проснулся в холодном поту — мне приснились Мао Цзедун и Хрущёв. В развевающихся одеждах, расшитых серпами и молотами вперемешку с китайскими драконами и цитатами из Конфуция, выполненными иероглифами, они, взявшись за руки, летали вокруг Луны, на каждом витке пытаясь попасть в висящие на орбите Звёздные Врата — и всякий раз промахивались и отчаянно ругались по-русски и по-китайски…

VII

…Итак, в конце 48-го года советская палеонтологическая экспедиция, работавшая в монгольской пустыне, раскопала некий артефакт, крайне необычный и не имеющий никакого отношения к окаменелым останкам динозавров, рази которых экспедиция и была затеяна. — продолжал свой рассказ инженер.Между прочим, находку сделал начальник экспедиции Иван Ефремов — слыхал, надеюсь, о таком?

— Писатель, автор «Туманности Андромеды?» — радостно вскинулся Димка. Уж в чём-чём, а в фантастике он разбирался. — Ещё бы не слыхать!

— Он самый. — кивнул Геннадий Борисович. — Но сейчас нам интереснее другой его рассказ, он называется «Олгой-хорхой».

— И его знаю! — подтвердил Димка, обрадованный тем, что разговор свернул в знакомую колею. — Там ещё наш геодезист с монголом-проводником встречают в пустыне Гоби электрического такого червяка, огромного…

— Так и есть. Но с этим рассказом вот какая история: знатоки творчества Ивана Антоновича упорно твердят, что он стоит среди прочих его произведений особняком. Ну не укладывается он в обычную для Ефремова эстетику романтики научного поиска, хоть ты тресни! Вспомни сам: сначала следует долгое, немного даже занудное описание мёртвых песков Гоби, экспедиционной рутины, а потом — бах! — и встреча с чем-то необъяснимым, за которым не следует вообще ничего!

— Ну… пожалуй, так. — Димка подал плечами. — Но ведь рассказ написан в сороковых, ещё во время войны, в эвакуации, и Ефремов только пробовал свои силы в литературе. Немудрено, что со временем изменился и он сам, и литературный стиль!

— Что ж, не исключено. Но есть и другой вариант, и он мне нравится больше: «Олгой-Хорхой» никакой не рассказ вовсе, а описание реальных событий, научный отчёт, переделанный позже в очерк для журнала.

— То есть, вы полагаете, что Ефремов сам видел этого электрического червя?

— И, похоже, не один раз. Видишь ли, ты читал «Туманность Андромеды» в отредактированном варианте, в том, который пошёл в печать на страницах «Техники-Молодёжи» в пятьдесят седьмом…

— А что, был ещё какой-то вариант? — удивился Димка. — Не знал…

— Не ты один. На самом деле, в первоначальном варианте романа экипаж «Тантры» находит на планете «Железной звезды» не чужой звездолёт-спиралодиск, а некое устройство под названием «звёздный обруч», с помощью которого представители цивилизации из галактики Туманность Андромеды мгновенно перемещались на огромные расстояния. По сюжету романа земляне отправляют на планету Железной звезды новую экспедицию, чтобы раскрыть тайну «звёздного обруча» и передать её всем прочим цивилизациям Великого Кольца…

— Очень интересно…. — ответил Димка. — Только я не понимаю: при чём тут пустыня Гоби и олгой-хорхой?

— Сейчас поймёшь. — улыбнулся инженер. — Дело в том, что найденный во время раскопок артефакт представлял из себя огромное, около десяти метров в диаметре, кольцо во спиральными выступами на поверхности. Кольцо было целиком засыпано песком, но согласно отчётам экспедиции, к нему был прорыт ход, что-то типа норы — собственно, по этому ходу его и обнаружили. Артефакт был изготовлен из неизвестного металла, и символы на его поверхности не соответствовали ничему, известному на Земле — поэтому Ефремов уже тогда выдвинул предположение, что это ни что иное, как творение инопланетной цивилизации, причём не просто творение — а что-то типа портала, устройства, служащего для мгновенного перемещения в пространстве. А олгой-хорхои — суть обитатели иного мира, с которым «звёздный обруч» был связан, пока действовал.

— То есть эти электрические червяки повылезали на Землю с другой планеты? — опешил Димка.

— Именно, а местные кочевники-монголы их встречали на протяжении многих веков — они не раз страдали от этих опасных тварей и сложили о них жутковатые легенды. Причём, судя по тому, что ведущую к «обручу» нору не успело засыпать песком — а барханы в Гоби находятся в постоянном движении, так что надолго она не сохранилась бы — последние инопланетные чудища выбрались оттуда буквально перед самым появлением археологов. Ефремов даже предположил, что раскапывая артефакт, они вызвали песчаный оползень, который его и повредил — потому что никаких признаков того, что эта штука действует, найти не удалось. Кстати, он и в первоначальном варианте «Туманности Андромеды эту мысль обыгрывает — вот вернёмся в Москву, дам тебе почитать, обещаю.

— Было бы неплохо. — согласился Димка. — Почитаю с удовольствием. Но только… какое отношение ко всему этому имеет проект «космического батута»?

— А ты ещё не догадался? — удивлённо хмыкнул Геннадий Борисович. — Похоже, напрасно мы назвали тебя сообразительным. Ну, давай, Дмитрий… как тебя там по батюшке, напомни?

— Олегович, но…

— Без «но». Ну же, Дмитрий Олегович, напряги своё воображение, не заставляй меня в тебе разочаровываться!

— Разработка «космического батута» как-то связана с изучением гобийской находки Ефремова? Возможно, общие физические принципы?

— Можешь ведь, когда хочешь. — удовлетворённо кивнул инженер. — Впрочем, головоломка была не из самых заковыристых. Когда артефакт был признан творением инопланетной цивилизации, всё, связанное с ним немедленно засекретили. Личным распоряжением Берии — он тогда, если помнишь, руководил всеми работами по атомному проекту СССР — была создана специальная группа по его изучению. Работа шла ни шатко ни валко, поскольку материал «звёздного обруча по-прежнему не поддавался всем известным методам воздействия. Через год пришлось признать, что работы зашли в тупик, и деятельность группы наверняка бы свернули, не случись одно из тех совпадений, что иногда, очень редко, кардинально меняют весь ход мировой истории. К работам по «звёздному обручу» привлекли в качестве консультанта одного из физиков, занимавшихся изучением материалов Манхэттенского проекта — о н-то и высказал первым мысль, что американцы попытались пойти по тому же пути, по которому пошли некогда обитатели чужого мира, оставившие на земле «Звёздный обруч». Об этом соображении было доложено Берии, а он распорядился слить два проекта.

— Тут-то дело и пошло на лад? — сказал Димка. — рассказ Геннадия Борисовича увлёк его по-настоящему, куда там фантастическим романам!

— Если бы! — вздохнул инженер. — Кое-какие подвижки действительно имели место, но, проработав ещё два года, исследователи снова упёрлись в глухую стену. Причём на этот раз дело было не только в таинственном материале «обруча» или чём-то в этом роде: в докладе тогдашнего руководителя группы указывалось, что им не хватает теоретических наработок, которые были у американцев, когда они брались за осуществление проекта «Рейнбоу». Видимо, всё-таки старик Эйнштейн и сам Никола Тесла всё же приложили руки к этой теме, потому что наши физики попросту обломали об неё зубы.

Зато некоторые подвижки имелись в расшифровке символов, которыми была покрыта торцевая поверхность «обруча». Группа выдающихся учёных-лингвистов, работая в обстановке полнейшей секретности, совершила настоящий научный подвиг, на фоне которого расшифровка знаменитого Розеттского камня не более, чем разгадывание ребуса в воскресном номере газеты «Сельская жизнь». Они сумели частично прочесть письмена на инопланетном языке — и выяснили, что находка Ефремова действительно есть часть межзвёздной транспортной системы, установленная немыслимо давно в нашей Солнечной системе. Из этого же расшифрованного фрагмента следовало, что кроме гобийского «обруча» имеются ещё по меньшей мере три: один на Луне, другой — на одном из спутников Марса; по поводу местонахождения третьего учёные спорят до сих пор, сходясь на том, что он, скорее всего, висит где-то в космическом пространстве, вдали от крупных объектов вроде планет или планетоидов.

— А что же, Ефремов тоже участвовал в этих работах? — спросил Димка.

— Да, но в пятьдесят первом году Иван Антонович покинул группу. Его, видишь ли, тяготила собственная роль в исследованиях — он ведь был палеонтолог и не разбирался толком ни в физике, ни в лингвистике. По сути, весь его вклад сводился к тому, что он нашёл артефакт. Правда, в пятидесятом году он добился отправки ещё одной экспедиции в Гоби, с целью тщательно обыскать место находки. Экспедиция провела в песках три месяца, но так ничего и не добилась, а по возвращении Ефремов написал заявление об уходе из проекта.

— И что, его отпустили?

— Ну, разумеется. — кивнул инженер. — Взяли, конечно, уйму всяких подписок, но это уж как водится в нашем благословенном отечестве. Но, надо сказать, Иван Антонович, будучи человеком творческим, а, как палеонтолог, далёким от государственных секретов, не сумел удержаться — недаром ведь в первой версии «Туманности Андромеды» земляне как раз и находят устройство, по своему назначению соответствующее гобийскому артефакту! Берия, ознакомившись с первоначальным вариантом романа, запрещать его не стал, хотя такие предложение и звучали — но потребовал, чтобы писатель изъял из текста всякие намёки на «звёздный обруч» — что и Ефремову и пришлось сделать. В результате, роман вышел в том варианте, который знаком сейчас читателям всего СССР. Что касается проекта, то он агонизировал ещё четыре года, и дело уверенно шло к сворачиванию работ. Но в пятьдесят пятом, незадолго до своей гибели в авиакатастрофе Лаврентий Павлович обращается к Сталину с неожиданным предложением: совместно с американцам создать совместную научно-исследовательскую группу по изучению «звёздного обруча». В случае удачи, убеждал он вождя, обе державы, да и всё человечество могут получить доступ не просто в космос, но и во всю Галактику. И уж, во всяком случае, державам, принявшим участие в столь грандиозном проекте, надолго станет не до войн и прочих противостояний здесь, на Земле.

— И что, Сталин вот так просто взял и согласился? Но почему? Разве СССР и США тогда не враждовали?

Честно говоря, Димка не слишком интересовался недавней историей, знал её в рамках школьной программы. А там говорилось о жёстком противостоянии двух держав в начале пятидесятых, о создании атомной бомбы и войне в Корее. А тут — предложить вождю, известному своей подозрительностью, порой, на грани паранойи, не просто заключить союз со смертельным врагом, а ещё и передать ему сведения, перед которыми бледнеют любые ядерные секреты!

Геннадий Борисович пожал плечами.

— Сейчас это, наверное, выглядит достаточно странно. Но, видишь ли, Иосиф Виссарионович обладал поразительной интуицией, и привык на неё полагаться в самых важных государственных вопросах. Конечно, это не отменяет того, что он детально вникал во все подробности, прежде чем принять решение — но, я думаю, что в данном случае он опирался именно на интуицию. Вряд ли мы когда-нибудь узнаем все подробности, разве что, лет через сто, когда это будет интересовать только историков, но уже через полтора месяца после той памятной беседы была в полнейшей тайне созвана научная конференция из ведущих учёных обеих стран. На которой и были выработаны рекомендации правительствам: как можно скорее бросить все силы на разработку нового проекта, получившего название «Космический батут». Были заключены соглашения о совместной работе по освоению Космоса и поставлена ближайшая цель — экспедиция на Луну для поисков второго «звёздного обруча». Извлечённые из архивов результаты американских исследований по проекту «Рейнбоу», как и ожидалось, дали новый, сильнейший импульс научным исследованиям. Вскоре состоялся большой прорыв, и учёные с уверенностью обещали создать первую рабочую установку уже через десять-пятнадцать лет.

— Но это ведь был только «космический батут», верно? — спросил Димка. — До этого самого «обруча», позволявшего путешествовать к звёздам, ему ещё далеко…

— Да, примерно как плоту из брёвен бальсы до подводной лодки с корпусом из титана и винтом, вращаемым энергией ядерного реактора. — согласился инженер. — Но не забывай, что именно на таком плоту Тур Хейердал и его товарищи пересекли Тихий океан. Так что мы, земное человечество, на верном пути. «Маленький шаг для одного человека…» — помнишь?

— «…и огромный скачок для всего человечества.» — закончил знаменитую фразу американского астронавта Димка. — Нейл Армстронг, миссия «Аполлона-11»

— Именно. Это самый маленький шаг состоялся в семьдесят втором году первый рабочий «Космического батута», установленный здесь, на Байконуре, забросил на околоземную орбиту спутник связи. Он был совсем небольшой и проработал недолго, всего полгода — но за это время была построена новая установка в Штатах, на мысе Канаверал. Она отправила груз уже на орбиту Луны — автоматический зонд, которому предстояло совершить посадку на поверхность спутника нашей планеты. К сожалению, связь с зондом была потеряна, но было уже ясно: установка действует, и весь вопрос в том, чтобы довести её до ума. На это понадобилось всего три года, а результаты мы наблюдали несколько дней назад.

— Ясно… — кивнул Димка. — А можно вопрос?

— Я полагаю, и не один? — улыбнулся Геннадий Борисович. — Валяй, чего уж теперь…

— Я о совместной экспедиция на Луну. Тогда сообщили, что была обследована какая-то пещера в кратере вблизи места посадки. Это что, как-то связано с поисками второго артефакта?

— Именно. И эти поиски увенчались успехом. В глубокой каверне в стене одного из лунных кратеров, ровно там, где это и было указано на первом «звёздном обруче», удалось найти второй «обруч» — к сожалению, наполовину уничтоженный, видимо, прямым попаданием крупного метеора. Однако, часть надписей на его поверхности удалось разобрать, и теперь учёные уверены, что всё поняли правильно. Раса создателей «звёздных обручей» действительно путешествовала когда-то по всей Галактике, причём могли даже обходиться без кораблей — на некоторых планетах, в частности, на Земле и Луне, «звёздные обручи» были установлены прямо на поверхности, что позволяло переместиться за сотни и тысячи световых лет так же легко, как выйти в калитку в заборе.

— Ясно. Наверное, из-за этого и лунную базу решили там строить? Ведь вряд ли находку смогли тогда доставить на Землю…

— Верно мыслишь, студент. — кивнул инженер. — Штука тяжеленная и здоровая, они не то, что переправить её к посадочным модулям — выкопать целиком из лунного грунта не сумели, так и оставили, пометив вешками и радиомаяками, питающимися от изотопных элементов. И, конечно, когда принимали решение о месте для будущего лунного поселения — именно это и стало решающим фактором. К тому же, в глубине этой каверны нашли залежи водяного льда, и это стало дополнительным и очень важным аргументом в пользу выбора места.

— А что, аргументы против тоже были? — сощурился Димка.

— Были, куда ж без них. Есть там несколько непростых моментов, связанных, по большей части с сейсмоактивностью — оказывается, Луну тоже нет-нет, да трясёт. Но об этом, с твоего позволения, в другой раз.

Какое-то время они шли молча. Димка на ходу переваривал полученную информацию. Получалось не очень.

— Ну что, студент, ещё вопросы есть? — Геннадий Борисович вытащил из нагрудного кармана пачку сигарет «Космос» — их, Димка это знал точно, хоть сам и не курил, недавно начали выпускать на московской табачной фабрике «Ява». Стоила новинка шестьдесят копеек. Инженер повертел тёмно-синюю, с красной звездой и стилизованным изображением ракеты, пачку и вдруг решительно скомкал её, огляделся, и швырнул в ближайшую урну.

— Врачи велели бросать — вот, борюсь с соблазном. — объяснил он. — Да ты не стесняйся, спрашивай, я уже смирился, что ты меня весь вечер пытать будешь.

— И мне предстоит принять во всём этом участие.

— Нам. — инженер проводил взглядом смятую пачку, как показалось Димке, с некоторым сожалением. — Нам — мне, тебе и ещё многим другим. На станции «Остров-1» будет работать не менее полутысячи человек, и часть техников для обслуживания орбитального «космического трамплина» решено обучить из таких как ты, студентов последних курсов профильных ВУЗов. Скажу тебе больше: в скором времени и у нас и в Штатахбудут созданы специальные учебные заведения, где будут готовить специалистов для проекта «Великое Кольцо» — и поверь, это будут далеко не одни инженеры! Космические врачи, пилоты орбитальных кораблей, монтажники, да хотя бы повара и садовники для будущих гидропонных оранжерей!

— Но если грузы на станцию будет доставлять так просто, то зачем же на орбите ещё и гидропоника? Не легче ли возить свежие овощи и фрукты с Земли?

— На всякий случай, студент, на всякий случай. И потом — будет ведь ещё постоянное поселение на Луне, и когда ещё там смонтируют приёмный «космический батут»? А провизия и кислород понадобятся сразу. Его ведь тоже будут строить с размахом, не на десяток-другой учёных, а сразу на несколько сотен обитателей — так что и гидропоника ох, как пригодится!

— Скажите, Геннадий Борисович… — Димка слегка замялся, но всё же решился спросить. — Почему вы мне так легко всё это рассказываете? Ведь раз никто — из обычных людей, я имею в виду, — не знает ни о гобийском артефакте, ни о лунной находке, ни об истинной подоплёке «Программы Трёх» — значит, всё это держится в секрете? А я ведь всего-то подписку о неразглашении давал…

— Ну, подписка — дело серьёзное, и я бы не рекомендовал тебе с ней шутить. — усмехнулся Димкин собеседник. — но дело, конечно, не в подписке. Ты прав, разумеется: вся программа наглухо засекречена — «чернее ночи», как говорят наши американские коллеги. Но фокус в том, что работы вышли на такую стадию, когда у них задействовано огромное количество людей, и скоро скрывать что-либо станет уже невозможно. Так что в течение ближайших двух месяцев о программе «Великое Кольцо» — такое официальное название она получит, решение на этот счёт уже принято — будет объявлено с трибуны ООН. А после этого… — тут инженер снова улыбнулся.— После этого, друг ты мой Дмитрий Олегыч, наш мир изменится до неузнаваемости.

VIII

Вот он, сбывшийся кошмар попаданца: оказаться в мире, на первый взгляд в повседневных, бытовых деталях неотличимый от того, ты оставил — и внезапно выяснить, что на некие фундаментальные СУЩНОСТИ это сходство не распространяется! Что послезнание твоё не стоит выеденного яйца, что решительно всё здесь,— от карьер основных политических деятелей до тенденций технического прогресса — пошло по иной колее. И даже книги и письма здесь пишут — и будут писать! — другие. Нет, не принципиально иные, но всё же, отличающиеся от известных тебе. К примеру, Ефремовский «Час «Быка», в моей реальности вышедший в виде отрывков в технике Молодёжи» в шестьдесят, кажется восьмом году — надо будет отыскать этот номер в библиотеке, хотя я и без того уверен, что увижу там совсем другое произведение, мало похожее на то, чем я зачитывался в своей юности. А с чего бы ему спрашивается, быть похожим? Я, конечно, тот ещё литературовед — но знаю, что в «том, другом» варианте истории «Час Быка» создавался под впечатлением культурной революции в Китае. Впрочем, не буду настаивать: может я и не прав, и могучий интеллект Ивана Антоновича обошёлся бы и без столь явных ассоциаций. Возможно и то, что он упорно представлял свой роман как антимаоистский, на что ясно указывали журнальные иллюстрации, заранее предвидя обвинения в идеологических ошибках и клевете на советскую действительность — привет Юрию Андропову, поднявшему этот вопрос аж на заседании Секретариата ЦК! И недаром, наверное, Ефремов так высказывался о своём творении: „Ярая книга! Пропитана яростью, которая накопилась у нас. Это удивительно! Я их понять никак не могу. Они рубят сук, на котором сидят…“

Но ведь здесь этот сук никто не рубит, верно? Ладно, бог с ним, с Китаем, в котором «культурная революция», хоть и состоялась, но обошлась без уродливых перегибов и, соответственно, не вызвала такой реакции в нашей стране! Сам СССР стал другим за эти тридцать семь без малого лет — если принять за точку бифуркации обнаружение «звёздного обруча» гобийской экспедицией Ефремова в сорок восьмом, что тоже, строго говоря, далеко не факт. История вышла… светлее, что ли? Добрее к людям и их судьбам? Мне трудно подобрать подходящие определения, но факт остаётся фактом — Карибского и Берлинского кризисов здесь не случилось, Вьетнамская война, как я уже успел выяснить, хоть и состоялась, но в лайт-версии, без того ожесточения, да и закончилась на три года раньше. Да, ядерные субмарины с межконтинентальными ракетами на борту всё ещё бороздят океаны и прячутся подо льдами, а другие ракеты ждут своего часа в бетонированных стартовых шахтах, но, похоже, угрозу ядерной войны никто больше не рассматривает всерьёз, и ядерное разоружение, полное или частичное — не более, чем вопрос времени. Чехословацких событий шестьдесят восьмого здесь тоже не случилось, обошлись полицейскими мерами. Не было, надо полагать, и Новочеркасского расстрела, не в последнюю очередь спровоцированного идиотскими решениями лысого кукурузника — а ведь все эти невесёлые события как раз и пришлись на то время, когда Иван Антонович работал над своим романом…

Для меня же вывод более, чем очевиден: обычное для попаданца занятие вроде «спасения СССР» не прокатит. Потому что — не от чего его спасать! Я иронизирую, разумеется, но ведь то, что я успел узнать и увидеть собственными глазами более всего напоминает мне тот светлый, полный надежды и грандиозных ожиданий мир, из которого стартовали космонавты "Зари" — и неудивительно, что здесь этот фильм практически не отличается от того, что я видел в своём детстве. Или же, прошлое той Земли, где жила Алиса Селезнёва, и летали по всей галактике звездолёты и был в Москве удивительный «КосмоЗоо»…

Размечтался? А как тут не размечтаться, если в недавнем выпуске «Очевидного-невероятного» Капица долго и пространно рассуждал, когда люди доберутся до Юпитера и Сатурна — через три года, или всё же придётся подождать ещё десяток лет? И ведь не на пустом месте спорили — наш руководитель развесил на доске плакаты, демонстрирующие действие «орбитальной катапульты» и долго растолковывал нам, как это устройство приблизит человечество к Дальнему Космосу. Кстати, оказалось, что специалисты называют его «космическим батутом» — услыхав это, я хрюкнул, сдерживая смех, поскольку на память немедленно пришёл язвительный совет Рогозина, данный в своё время американцам: «летать на орбиту с помощью батута». Выходит, здесь они — да и мы тоже! — этому совету последовали?

Всё это здорово, разумеется — но мне, попаданцу, что теперь прикажете делать? То-то, вот и я понятия не имею. По всему выходит — просто жить. Жить — и радоваться тому, что здесь вполне могут сбыться те надежды, которые не сбылись там.

Хотя — может, я чего-то ещё не знаю, и на самом деле картина не столь радужная? Как говорили, в недоброй памяти девяностых: «Если ты не понимаешь, кто в схеме лох, это значит что лох — ты сам». Что ж, в любом случае — как говорят в Одессе, будем посмотреть…

— Не секрет, что за семейные обстоятельства такие, что надо пропускать целый учебный день?

Беседа состоялась на следующий день, после пятого урока, которым был русский. Я передал классной дедову записку, получил официальное разрешение не приходить в школу в ближайшую субботу, так что на вопрос русички свободно можно было и не отвечать. Но — зачем?

— Дед собирается в Запрудню, это посёлок под Москвой. Там его родня — живут там, работают, и всё такое. Дед ездит иногда к ним в гости и вот, решил взять мня с собой.

Строго говоря, я сказал правду: в Запрудне немало дедовых родственников, и даже егерь дядя Семён, служащий в местном охотхозяйстве, приходится деду сколько-то юродным то ли племянником, то ли братом. Хотя — чего мне скрывать? В конце концов, истинную цель этой поездки при некотором полёте воображения можно воспринять, как стремление пойти по стопам иных русских писателей, немало когда-то походивших по среднерусским лесам с ружьишком и собакой.

— А ещё мы собираемся поохотиться. Собаку вот попробовать, как она по вальдшнепу будет работать. Молодая, ещё, года нет учить-то её учили, а на настоящую охоту до сих пор не брали — надо же когда-то и начинать? Да вон, Титова её видела, мы живём в соседних домах и каждый вечер вместе собак выгуливаем…

Ленка в ответ только захлопала глазами — с ней-то я своими планами поделиться забыл. Ещё две девчонки из нашего класса, слышавшие мой разговор с Татьяной Николаевной, изумлённо уставились на меня, причём Кудряшова (вот уж, действительно, в каждой бочке затычка!) даже изумлённо приоткрыла рот. Похоже, к моей репутации первого школьного хулигана и странного всезнайки добавился ещё один штришок — весьма, надо сказать, многозначительный…

— А птичек тебе не жаль? — удивлённо приподняла брови русичка. — Этих самых… вальдшнепов, да? Живые же…

…Что ж, ты сам этого хотел, Жорж Данден!..

А чего их жалеть? Я демонстративно пожал плечами. Дичь же! И потом — как думаете, Пришвин или, скажем, Тургенев — они тоже по поводу каждого подстреленного селезня слёзы проливали? А ведь оба знали толк в ружейной охоте, и даже в книгах своих об этом писали! Или вот вы, скажем, — я кивнул слушательницам, — вы сегодня на завтраке съели по сосиске?

Ну ла, как и все… — подтвердила Кудряшова.

— Как полагаешь, корова, из которой её сделали, сама свела счёты с жизнью?

Против таких аргументов ни кого не нашлось. А Ленка, вовремя уловившая, к чему я клоню, даже послала мне озорную улыбку — незаметно для одноклассниц, разумеется. И так о нас с ней уже болтают невесть чего…

— Ну хорошо, убедил… — учительница примирительно подняла перед собой ладони. — Но, раз уж ты пропускаешь литературу в субботу… Девочки, напомните — когда у нас урок на той неделе?

— Во вторник, Татьяна Николаевна! — с готовностью отозвалась Ленка, а я немедленно насторожился. И, как выяснилось, не зря.

— Вот и хорошо. Тогда вот тебе, Монахов, дополнительное домашнее задание. Раз уж ты так хорошо знаком с творчеством Пришвина — напиши дома небольшое сочинение, на пару страниц, посвящённое сравнению вашей охоты с той, о которой он писал. А я прочту твоё произведение перед классом, и мы все вместе его обсудим. Ну как, справишься?

— Пуркуа па? — пожимаю я плечами, замечая краем глаза, как расцветает в улыбке Ленка. Я уже знаю, что она видела в ТЮЗе «Трёх мушкетёров», и песня «Пуркуа па?» там звучит, так что намёк понят. — Правда, Пришвин, охотился по большей части, на русском Севере, в Олонецкой и Архангельской губерниях — но почему бы не попробовать? Вальдшнепы там тоже водятся, а бельгийский «Бердан» двадцатого калибра, его первое ружьё, не так уж и отличается от тульской двустволки из магазина «Охота»...

И, выпустив эту парфянскую стрелу, вышел из класса, оставив собеседниц изумлённо переглядываться.

Т-дах! Т-дах!

Вальдшнеп, встретившийся со снопом мелкой дроби, кувыркнулся в воздухе и пёстрым комком свалился в осоку, шагах в тридцати от стрелка. Дед переломил свой «Мосберг», ловко, одним движением, извлёк обе стреляные гильзы и воткнул вместо них два новых патрона в блестящих латунных гильзах. Агат, нетерпеливо повизгивая, сделал стойку на подбитую птицу, но с места не сдвинулся — только крутил, словно вентилятором, своим куцым хвостиком. Бритька брала пример со «старшего товарища» — замерла, приподняв правую переднюю лапу и вытянувшись в струнку — идеально прямая линия от носа до кончика хвоста.

Т-дах! Т-дах!

Т-дах! Т-дах!

Это дядя Коля, мой двоюродный дядя, сын дедова родного брата. Сам Георгий Петрович стоял в полусотне метров дальше по просеке, и его итальянский полуавтомат бодро отзывался на перестук двустволок.

Я присел на корточки, положив руку на загривок Бритьки — ощущалось, как дрожат под лохматой шкурой натянутые, как струна, мускулы. Весенняя охота, особенно, когда речь идёт об утках, весьма требовательна к подружейным собакам — этим требованиям даже хорошая легавая не всегда может соответствовать. Требования к вальдшнепиной тяге несколько мягче, но и здесь собака тоже должна сидеть на месте, следить за небом и слушать, не хоркает ли в лесу подлетающий вальдшнеп. Сама тяга, объяснял дед, продолжается недолго, редко больше минут тридцать — но и за это время на выстрел может налететь с десяток лесных петушков. А значит — каждая минута тут на вес золота, и стоит чересчур энергичной или недостаточно обученной собаке подать голос или сорваться с места — всё, о тяге можно забыть. Зато потом, когда прозвучит последний выстрел — надо будет в сумерках собрать битую птицу и принести хозяевам.

Агат — русский спаниель, опытный охотник восьми лет от роду, пёс с самого начала с подозрением отнёсся к появлению «конкурентки», но после того, как Бритька продемонстрировала, что понимает, кто тут старший и вообще главный — сменил настороженность на милость, и начал откровенно обучать сопливое пополнение. Наблюдать за этим было столь увлекательно, что я даже отказался от предложенной мне двустволки шестнадцатого калибра — пострелять я ещё успею, а пока постараюсь, как смогу, помочь собаке в её дебюте.

— Агат, пошёл!

Дед сказал это совсем тихо, больше для себя, нежели для пса. Спаниель пронял всё и без слов — мохнатой чёрно-серой молнией он сорвался с места и нырнул в кусты. Бритька тоже метнулась следом, но, сделав три прыжка, резко сломала траекторию и кинулась обшаривать заросли осоки. И когда это они успели договориться о разделении «секторов ответственности»?

Агат вынырнул из кустов — в пасти у него был зажат вальдшнеп. Из-за стеблей осоки раздался плеск и довольное фырканье — ага, значит два подбитых напоследок вальдшнепа упали в воду, вот Бритька и старается. И точно — из бурых прошлогодних стеблей осоки появилась мокрая насквозь собака, волокущая сразу двух подбитых птичек. Подбежала ко мне, бросила ношу к ногам и уселась на попу ровно. Морда счастливая, улыбка до ушей — «ну что, хозяин, я ведь молодчина?»

Конечно, молодчина, а как же? Я добыл из кармана кусочек колбаски, который тут же был проглочен с довольным чавканьем.

А она у вас молодчина! — сказал дядя Григорий, подходя к нам. Ружьё он нёс на плече, держа за ствол, и тёмно-зелёные болотные сапоги были раскатаны доверху, до самого паха. — Я видел сбоку — второй вальдшнеп не сразу упал, пролетел ещё немного, и плюхнулся метрах в семидесяти, чуть не посредине озерка. Так она сначала к нему поплыла, отыскала, подобрала, а второго прихватила уже на обратном пути. Слышь, Петрович, отличная собака будет, почаще её бери!

Петрович — это дед. Похвала в адрес Бритьки, похоже, польстила ему ничуть не меньше чем мне.

— Ну что, домой? — дядя Григорий прицепил добычу к узким кожаным ремешкам с петельками, пристёгнутыми к ягдашу, и забросил ружьё за спину. — завтра ещё на утреннюю зорьку сходим, а сейчас надо выспаться.

И, не дожидаясь дедова ответа, направился в сторону прорезающей жиденькую рощицу просеки — по ней до заимки, где мы собирались заночевать, было около получаса небыстрым шагом. Агат пристроился рядом с ним, а Бритька — вот же неутомимый электровеник! — принялась вокруг нас нарезать круги. А я взял у деда ружьё и бодро зашагал рядом, выслушивая, в который уже раз, его любимую историю о том, как повздорили однажды на вальдшнепиной тяге Лев Толстой и Иван Тургенев из-за не найденного собакой Тургенева (по версии Толстого), или не битого плохим стрелком Толстым (по версии Тургенева) вальдшнепа. Может, вместо заданной нашей классной темы о Пришвине изложить в художественном виде эту историю, разбавив её собственными охотничьими впечатлениями? А что, мысль неплоха… кстати, завтра всё же пострелять и самому. А то — откуда впечатлениям-то взяться?

Вторая половина апреля в этом году выдалась тёплой, трава с листвой зеленели уже совершенно по-майски. Однако, ночи всё ещё были стылыми, холодными и я вдобавок к спальнику захватил с собой на сеновал ещё и нашедшееся на заимке рыжее одеяло из верблюжьей шерсти. Собственно, никакой это был не сеновал — так, низкий, не выпрямиться в полный рост, чердак. Внизу было куда теплее, особенно, дед растопили печку-голландку — однако я всё равно ушёл наверх. Во-первых, проявляя деликатность — охотникам, ясное дело,хотелось отметить успех, для чего из Запрудни были прихвачены две бутыли с прозрачным первачом — а предаваться этому традиционному для «национальной охоты» занятию в моём присутствии деду было как бы и неловко. К тому же хотелось побыть одному –и я закинул в узкое окошко чердака свёрнутый спальник, одеяло, сумку с термосом и бутербродами, потом заставил вскарабкаться по лестнице протестующую против такого обращения Бритьку — и устроился с удобствами на охапках душистого прошлогоднего сена.

От проходящей сквозь крышу кирпичной трубы шло тепло, в окошке видны были высыпавшие на небе бледные весенние звёзды, чай в отцовском термосе с нержавеющей колбой оставался горячим, пригревшаяся собака уютно сопит, свернувшись калачиком у меня под боком — что ещё нужно для простого человеческого счастья? Я стащил сапоги, брезентовые штаны, штормовку (терпеть ненавижу забираться в спальник в верхней, жёсткой одежде!) и устроился, закинув руки за голов, и принялся вспоминать вчерашний день. А вернее — вторую половину, ознаменовавшуюся для меня походом во Дворец.

По пятницам занятия кружка юных космонавтов обыкновенно проходили в учебном классе — там же, на «козырьке» над парадным холлом, только в крыле, отгороженном от остального пространства, уставленного тренажёрами, лёгкой передвижной стенкой. Ещё одну стену, уже капитальную, выложенную мелкими кусками мозаичных плиток, украшала большая школьная доска; две других заменяли панорамные, от пола до потолка окна -за ними раскинулась большая лужайка перед главным зданием Дворца, в центре которой высилась алюминиевая игла флагштока.

Вот и сегодня, не успели мы рассесться за столами, демократично расставленными полукругом, как случился сюрприз, да ещё какой! Семён Палыч, наш руководитель (между прочим, совмещающий занятия во Дворце с основной работой в располагающемся тут же, на Ленинских горах, астрономическом институте Штернберга) объявил, что этим летом в «Артеке» проводятся сразу три международные «космические» смены — по одной на каждый из трёх летних месяцев. Базой для них станет одна из дружин, «Лазурная», а участниками станут юные любители космоса, и всего, что с ним связано — школьники из нашей страны, а так же Штатов, Франции и даже Японии с Китаем. И отправятся они в Крым не просто так, а лишь приняв участие и добившись успеха в конкурсах фантастических проектов, которые в течение ближайших полутора месяцев будут проходить во всех этих странах.

Как хотите, а это «ж-ж-ж» точно неспроста! Во-первых, мне что в той, первой, что в этой жизни уже случилось побывать в Артеке — летом, после шестого класса, и как раз в дружине «Лазурная», о чём свидетельствовал висящий над письменным столом изрядно выцветший памятный вымпел. Тогда, правда, я попал во всесоюзную пионерскую здравницу не за какие-то особые заслуги, а «по блату» — расстарался двоюродный отцовский брат дядя Валера, занимавший (и, надо полагать, занимающий и сейчас) немаленький пост в московском городском комитете комсомола. А во вторых… помните, как в том самом фильме? «…я представляю к защите фанпроект полёта к звезде Альфа Кассиопеи на космическом корабле «Заря», что означает звездолёт аннигиляционный релятивистский ядерный…»

Решено, лечу! В смысле — еду, конечно. В Артек. Правда, для этого надо сначала занять одно из трёх первых мест в нашем, дворцовском конкурсе, где без меня будет участвовать ещё сотня без малого молодых и горячих энтузиастов от космонавтики — это если считать «юных астрономов», которые тоже, надо полагать, захотят попытать счастья . Но… попаданец я, в конце концов, или где? Конечно, нового, революционного способа хранения антивещества я вряд ли предложу — но если не послезнание касательно многочисленных (и в большинстве своём нереализованных в нашей реальности) проектов, то какое-никакое, а всё же инженерное образование должно сыграть мне на руку? А не поможет это — что ж, я без зазрения совести воспользуюсь ещё одним, как говорили в наше время, «конкурентным преимуществом». Отец, насколько я понимаю, трудится как раз в самой, что ни на есть, актуальной космической программе, этой самой «орбитальной катапульте» — так неужели не поможет сыну хотя бы советом? А там, глядишь, и…

«…команда формируется из детей не старше четырнадцати лет, с таким расчётом, чтобы…»

Не то, чтобы я всё это всерьёз. Не о полётах к звёздам, во всяком случае — не настолько я ещё ошалел, не настолько потерял голову от этого поразительного, нереального и одновременно такого знакомого, родного мира. Или настолько? В конце концов, Смоктуновский в роли ИОО говорит в начальных кадрах фильма, что описанные события произошли летом будущего года, верно? Фильм вышел на экраны в семьдесят четвёртом, то есть сейча с как раз и есть то самое лето будущего, семьдесят пятого года, верно?

Бритька завозилась, перевернулась на спину, сложив по-заячьи лапы на груди и ухитрившись одновременно свернуться калачиком. Нос её при этом угодил мне подмышку, отчего собака сразу громко засопела. Я осторожно подвинул сладко спящего зверя, вжикнул «молнией» спальника и повернулся на бок, прижавшись спиной к мохнатому пушистому боку. Сна мне оставалось часов пять, не больше — а завтрашний день обещал стать долгим и хлопотным.

Конец второй части

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ . Звездопад, звездопад…

I

Я всегда любил ездить в поездах дальнего следования — особенно когда появились эти новые вагоны повышенной комфортности с вайфаем, душем, отличными кондиционерами и массой прочих мелочей, делающих жизнь железнодорожного путешественника не просто сносной, а удобной по-настоящему. В их число, безусловно, входит и буфет (это помимо традиционного вагона-ресторана) где всегда можно было взять с собой бургер, салатик, порцию куриных крылышек или ещё что-нибудь из незамысловатого ассортимента фастфуда на колёсах.

Чего мне иногда не хватает — так это виде бабушек на каждой станции с их пирожками, варёной картошкой с укропом и жареной курочкой. То есть кое-где они сохранились, в особенности за Уралом и дальше, на восток — но вот в центральных районах страны их безжалостно вытеснил организованный сервис. И как же приятно было приобщиться к этому снова — хоть и под недоумённые взгляды спутников, предпочитавших полагаться на собранные мамами в дорогу кульки с провизией. Был такой и у меня, причём с изумительно вкусным содержимым, заготовленным бабушкой, но… думаю, многие меня поймут.

Торговали на перроне и пивом (жигулёвское в тёмно-коричневых бутылках со знакомой наклейкой на горлышке), но тут пришлось ограничиться тяжким вздохом и парой бутылок «Буратино». Слава богу, моя сомнительная репутация не успела просочиться из школы во Дворец — а раз так, то не стоит и начинать. Пусть полагают, что я воспитанный школьник из интеллигентной семьи, увлечённый, как и все, собравшиеся в этом вагоне поезда «Москва-Симферополь», освоением космоса. Последнее, кстати, верно — увлечён, а как же, и даже не меньше иных прочих…

Насколько я мог припомнить, в школьных дальних поездках, мы всегда брали билеты в плацкартные вагоны. И дело даже не в уменьшении нагрузки на родительские кошельки, просто взрослым, сопровождающим шумный детский коллектив, куда проще следить за порядком именно в плацкарте — иди себе по коридору и обозревай подопечных, никаких закрытых дверей, за которыми много что может твориться, включая распитие упомянутого «Жигулёвского», купленного у несознательных вокзальных торговок.

Но на этот раз непреложное правило было нарушено — возможно, из-за того, что вместе с нами из Москвы в Крым на том же поезде отправлялось некоторое количество иностранных участников «космических смен», и организаторы не захотели ударить перед ними в грязь лицом. Так или иначе, в распоряжении трёх десятков победителей конкурсов фантпроектов из разных стран (с нами ехали трое американцев, двое французов и японец), а так же пятерых вожатых-сопровождающих оказался купейный вагон на тридцать шесть спальных мест — невиданная роскошь! Я, будучи опытным железнодорожным путешественником, застолбил себе место в купе поближе к купе проводников, и занял нижнее, дальнее по ходу, место. Соседи не спорили — они (как и мы в своё время) были уверены, что верхние места это самое лучшее, что можно придумать. Я не стал их разубеждать — закинул рюкзак (от чемодана, который пытались навязать мне родители, я отказался категорически) в узкий отсек над дверью, раскатал на сиденье матрац и уселся у окна. Поезд отправлялся с Курского вокзала столицы — в более поздние недобрые времена в Крым приходилось ездить уже с Казанского, дальним, кружным путём через Воронеж, Ростов, Тамань и на Крымский мост. Здесь же первая остановка была, как и полагается, в Туле, часа через два после отправления. К тому времени наша «космическая» братия успела поделить места, распихать по полкам сумки с чемоданами, и на скорую руку перезнакомиться.

Всего здесь из Дворца семь человек — трое наших, «космонавтов», трое «юных астрономов» и ещё один из «лётчиков». Официально их кружок в конкурсе «космических» проектов не участвовал, однако нашлись то ли трое, то ли четверо, присоединившихся в инициативном порядке — вот победителю и выделили одно из мест. Москвичей в вагоне вообще хватает: кроме нас семерых ещё одиннадцать человек, из районных Домов Пионеров, школьных астрономических кружков и детских клубов при «профильных организациях», вроде Института Космических Исследований при Академии наук.

Остальные — из разных, по большей части, не самых крупных городов, плюс пятеро «варяжских гостей». В соседнем с нами купе расположились четверо представителей славного города Калуги, и не успели мы отъехать от Москвы хотя бы на полчаса, оттуда донесся звон гитары и что-то бодро-романтичное, исполняемое мальчишечьими и девчоночьими голосами. Наши оживились, и по одному потянулись на звуки веселья. Я выдержал характер и отправился последним, прихватив с собой бутылку газировки и синюю, с изображениями полицейских-лимончиков с саблями банку засахаренных цитрусовых долек — её мама в последний момент засунула в рюкзак и я уже предвкушал, как устроюсь на полке и откупорю любимое лакомство. Но — не идти же в гости с пустыми руками? Так что я, прихватив вдобавок к «долькам» ещё и пачку печенья «Юбилейное», покинул купе.

— А кто из вас Виктор Середа?

Вопрос задал один из дворцовских, «юный астроном» Юрка Кащеев. Он наполовину свешивался с верхней полки, куда части гостей пришлось забраться ввиду крайней тесноты. Двое других, включая сидящую рядом со мной девочку из нашего кружка, хихикнули. Калужане переглянулись, один из них ответил, несколько сумрачно:

— Ну, я Середа. Ещё вопросы будут?

«Юный астроном» от удивления (чего-чего, а такого он точно не ожидал!)едва не свалился с полки на головы сидящим внизу. А старший из калужан, парень лет пятнадцати, высокий, с комсомольским значком, подтвердил, что фамилия их товарища действительно Середа, а имя — Виктор. На мой вопрос — это что, совпадение такое? — мне ответили, что никакой случайности и, тем более, совпадения тут и близко нет. Оказывается, один из авторов сценария «Москвы-Кассиопеи», Зак Авенир, частенько бывал в Калуге, и там общался с учительницей одной из средних школ. Нет, не по поводу фильма, по каким-то своим делам — но так уж вышло, что тогда он как раз заканчивал работу над сценарием, и потребовалось почему-то изменить имена главных героев. Вот Авенир и попросил у собеседницы список имён и фамилий учеников её класса, а потом просто отобрал те, что показались ему подходящими. А когда я поинтересовался — может, у них тут и Кутейщикова имеется? — Середа со вздохом ответил что да, есть такая, а как же. Но только вот здесь конкретно её нет — осталась в Калуге, поскольку к космосу вообще и к конкурсу фантпроектов равнодушна.

А вообще — неплохие они оказались ребята, эти калужане из кружка космонавтики при музее имени Циолковского. Старшего, того, что давал мне пояснения, зовут Семён Мартынов. Кроме него, из пионерского возраста вышла ещё одна девочка, скорее, даже девушка, Лида Травкина. Внешне она напомнила мне другую героиню фильма, Юльку Сорокину — даже массивная чёрная оправа очков и характерная причёска тут имели место. И, подозреваю, это тоже далеко не случайно. Наверняка их владелица, зная о своём сходстве с космоврачом «Зари» нарочно его поддерживает — «косплеит», как говорили в двадцать первом веке. Что ж, будем надеяться, внешностью не ограничиться — эта героиня всегда вызывала у меня куда большие симпатии, чем две другие представительницы женского пола из состава экспедиции к Альфе Кассиопеи.

В углу тренькнула гитара. — кто-то случайно зацепил струны рукавом.

— Может, споёте что-нибудь? — оживился на верхней полке Кащеев. — Вот, скажем, «Ночь прошла» — наверняка ведь знаете, а?

Калужане на предложение отреагировали сдержанно.

— Видишь ли… — сухо ответил Середа. — прости, не знаю, как тебя?..

— Юра. — отозвались с верхней полки. — Кащеев Юрка.

— Видишь ли Юра, — тон калужанина был убийственно вежлив, — у нас в клубе юных космонавтов есть определённые правила. Одно из них связано с этой песней. Это, видишь ли, наш гимн, и мы не поём её просто так. Нужен серьёзный повод, понимаешь? Вот, скажем, будет открытие смены, или отрядный костёр — там мы её обязательно споём.

— А два других правила? — пришёл я на помощь Кащееву. — Они-то в чём заключаются?

— Второе — мы не пользуемся прозвищами. Никогда. Во всяком случае, со своими. А раз мы теперь все свои, хотя бы до конца смены — то и его не будем называть Кащеем.

При этих словах Юрка покраснел. Язвительный калужанин угодил в самую точку, именно так его в кружке и называли.

— Ну а третье совсем простое. Мы не материмся. Никогда.

— Что, руководитель за мат дрючит? — спросил Кащеев и ухмыльнулся. — Наш вот тоже не одобряет…

— Он тут не при чём. — в ответе калужанина зазвенел ледок. — Это мы сами так решили. И если ты в нашем присутствии воздержишься от нецензурщины, мы все будем тебе признательны.

Эти ребята нравятся мне всё больше и больше, подумал я. Выдерживать такой холодно-отстранённый тон в четырнадцать — это надо уметь! И если у них в клубе действительно принят подобный стиль общения, мы определённо поладим!

Однако же, с назревающей склокой пора заканчивать. Кащеев, даром, что росточком невелик, парень резкий и обидчивый — того гляди, слезет вниз и примется расставлять точки над «Ё» самым доходчивым способом. Дальнейшее предсказать нетрудно: на шум прибежит кто-нибудь из сопровождающих, и в результате оба могут отправиться домой. Подобное происшествие запросто может обернуться враждой между калужанами и «дворцовскими» — и это когда смена ещё не началась! А оно мне — нам всем, если уж на то пошло! — надо?

— Договорились, обойдёмся без непарламентских выражений. — я постарался, чтобы голос мой звучал по возможности жизнерадостно. — А что до песен — дайте-ка гитару… можно?

— Калужанин, чуть помедлив, кивнул. Его соседка (та самая «Юлька Сорокина») протянула мне инструмент. Я провёл пальцами по струнам — н-да, до Ленкиной «Кремоны» этим дровам далековато…

— Итак… — жизнерадостно продолжил я, — от матерных частушек придётся воздержаться. — тут у нас, кажется, кто-то из Долгопа?

— Мы! — отозвался парень, затёртый в самый угол нижней полки напротив меня. — Мы двое из клуба космонавтики при Физтехе!

«Долгопом» во времена оны называли студгородок МФТИ, расположенный вблизи железнодорожной станции «Долгопрудная» Савёловской ветки.

— Вот и хорошо! — с энтузиазмом подхватил я. — Тогда, подпевайте!

— …Вот опятьуходим мы в полет.

В небесах растаял звездолет.

Помаши рукой Земле,

Дяде лы…

«Вот ведь!..» — я едва не прикусил себе язык, но всё же успел проглотить готовую вырваться строчку. В оригинале физтеховского гимна всегда звучало «Дяде лысому в Кремле», с намёком на понятно кого. Но здесь-то кукурузник так и не стал Генсеком — и, соответственно, не оказывал высочайшего покровительства космической программе.

— …помаши рукой Земле,

Дяде важному в Кремле,

Ведь ты летишь на фирменном сопле!..

Впрочем, ребята из Долгопрудного пропустили мою «оговорку по Фрейду» мимо ушей. Песня действительно оказалась им знакома, и теперь они подпевали, как умели.

Рассчитав параболы путей,

Супер-гипер-ультра скоростей,

Траекторию найду

И по ней к тебе приду,

Соплом я сяду на твою звезду.

Нас зовут далёкие мира,

Нет для нас ни ночи, ни утра,

Ты к соплу прижмись соплом,

Чтобы стало нам тепло,

Хоть космос звездной пылью занесло!

Подтягивали и остальные, на ходу угадывая незнакомые слова. Кое у кого даже получалось. Песня, что называется «зашла» — тема самая, что ни на есть, подходящая, поётся легко, мелодия незамысловата, и уже сейчас можно поручиться, что петь её в нашем отряде будут всю смену.

Если, конечно, мы все действительно окажемся в одном отряде.

Облетев космическую даль,

Ободрав о вакуум дюраль,

Возвращаемся к Земле

На потертом корабле,

И на советском фирменном сопле!

Помнится, песенка эта считалась так же и неофициальным гимном МАИ, только вместо «на советском фирменном сопле» звучало на «маёвском». Но… какая нафиг разница?

Звездолёт уходит снова ввысь,

В небе тёмном звёздочки зажглись.

Улетая в корабле

Помаши рукой Земле,

Ведь ты летишь на фирменном сопле!

А классно всё-таки получилось, думал я, передавая гитару законному владельцу, третьему калужанину. Будто снова вернулись беззаботные времена студенческой молодости — набитое битком купе, гитарный перезвон, заглушаемый порой перестуком колёс, остывший чай в позвякивавших от вагонной тряски стаканах в фирменных МПС-овских подстаканниках из блестящей нержавейки. Отсутствуют, правда пивные бутылки, как и ёмкости с более крепким содержимым — но их с успехом заменяет «Буратино». А что до неизбежных тесноты и духоты, несмотря на сдвинутое вниз до упора окно — то уж эту неприятность я как-нибудь переживу…

Ледок, образовавшийся после первого, не слишком удачного знакомства, вскорости растаял. По кругу пошли бутылки с газировкой, на стол выложили кульки с конфетами и домашние пирожки, сбегали ещё раз за чаем. И, разумеется, спели «Ночь прошла», а как же! Официальное открытие — официальным открытием, а ведь сегодняшнее событие, первое знакомство и начало нашего пути — по своему ничуть не менее значимое.

…Я возьму память земных верст,

Буду плыть в спелом, густом льне.

Там вдали, там, возле синих звезд

Солнце Земли будет светить мне…

Калужане пели, словно позабыв о своих «правилах», остальные подтягивали, как могли. А я забился в угол и радовался, что в этом шумном ящике два с половиной на три и на метр восемьдесят, куда нас набилось никак не меньше полутора десятков, я могу остаться наедине со своими мыслями. А они были… не то, чтобы неожиданные — скорее, не вполне уместные для этой развесёлой компании. Я припомнил, что всего через год после «Москвы-Кассиопеи», почти одновременно с появлением на экранах второй части, «Отроки во Вселенной», в прокат вышел другой фантастический фильм, тоже адресованный малолетней аудитории — «Большое космическое путешествие». Так, во всяком случае, было у нас, здесь до этого знаменательного события ещё то ли два, то ли три месяца. Но, что примечательно: второй фильм не имел и близко не сравнялся в плане успеха с первым — хотя в плане кинематографии и актёрской игры уступал ему не так уж и сильно. Не знаю, проводились ли в СССР маркетинговые исследования, но по мне, так ларчик этот открывался очень просто. Миллионы юных (да и не только) зрителей, посмотревших «Москву-Кассиопею», многое отдали бы за то, чтобы оказаться на месте героев фильма — но вряд ли кто-то из посмотревших «Большое космическое путешествие» захотели бы пережить то, что случилось с его персонажами. Согласитесь, не слишком-то приятно быть обманутым, оказаться в роли подопытной морской свинки — пусть даже и в столь красиво обставленном эксперименте… И «настоящий полёт», перед которым всё происходившее было всего лишь последним, решающим экзаменом, намёк на который прозвучал в заключительных кадрах, мало кого из зрителей утешил. Я потом не раз задумывался: а может, создатели фильма планировали снять вторю часть, в которой троица юных космонавтов отправилась бы в космос на самом деле? Ведь фильм снимали по пьесе Сергея Михалкова, в последнем акте которой действительно предполагался настоящий старт…

Что ж, так или иначе — замыслы эти, если они действительно имели место, так и остались на бумаги, не добравшись до практического своего воплощения. Сам же фильм… не знаю, как для других, а для меня он стал одним из самых сильных детских разочарований, со временем превратившись в эдакий досадный раздражитель, вроде соринки в глазу, о котором и рад бы забыть — да вот, никак не получается. И даже превосходная музыка и песни ситуацию спасти уже не могли.

В дверь постучали — вожатые (не знаю, как ещё назвать сопровождающих нас студентов?) прошлись по вагону, призывая укладываться спать. Предложение это было встречено недовольным гулом, и я первым подал пример, протолкавшись из своего угла к двери купе. Знаю я эти штучки: сейчас мальчишки и девчонки осознают, что от отбоя открутиться не получится, и все сразу двинутся в туалеты — а их в вагоне всего два. Нет уж, лучше привести себя в порядок, пока в тамбурах не началось столпотворение, а потом, в относительно спокойной обстановке застелить койку и улечься. Повозиться, устраиваясь поудобнее и закинуть руки за голову, любоваться стремительно чернеющим небом, на которое уже высыпали алмазные крупинки звёзд. Лежать, и думать о том, что мне предстоит в ближайший месяц — как и во всю остальную, отмерянную на мою долю жизнь. И тут уж не обойтись без того, чтобы подробно, в деталях восстановить в памяти и кусочек за кусочком перебрать всё, что произошло со мной в этом чужом и, одновременно таком родном времени.

…Я возьму этот большой мир,

Каждый день, каждый его час,

Если что-то я забуду —

Вряд ли звёзды примут нас.

Если что-то

Я забуду,

Вряд ли звёзды

примут нас…

II

…Вот он, долгожданный красный день календаря! Дед, правоверный коммунист в самом подлинном смысле этого слова, ежегодно ходил на демонстрации и Седьмого ноября и на Первомай. Пока я был маленьким, он и меня брал с собой; однако после класса, кажется, шестого это развлечение мне приелось, я стал всячески увиливать. Но сейчас — как можно было пропустить столь примечательное мероприятие? Я заранее, дня за три, позвонил деду и спросил, можно ли мне отправиться с ним — на что, разумеется, последовало согласие.

Демонстрация полностью оправдала мои ностальгические ожидания. Нескончаемая река людей, плакаты, транспаранты, передвижные трибуны и агитационные макеты, смонтированные на грузовиках, медленно ползущих в колонах. К моему удивлению на транспарантах то и дело попадаются профили Сталина, правда, по большей части, в компании Маркса, Энгельса и Ленина. Море цветов — процентов на девяносто идеологически верные красные гвоздики. Мощные динамики сотрясают небо непрекращающимися маршами, песнями от неувядающей классики «Утро красит нежным светом…» Лебедева-Кумача до прошлогодней «И Ленин, такой молодой!..» на музыку совсем ещё не старой Пахмутовой.

Брежнев, стоящий трибуне рядом с Косыгиным и, кажется, Гречко — я, следуя примеру прочих демонстрантов, помахал «дорогому Леониду Ильичу» букетиком. Впрочем, сарказм тут, пожалуй, неуместен: Брежнев бодр, весел и, похоже, пользуется здесь неподдельной любовью и всеобщим уважением. И ведь есть за что, если припомнить видимое простым глазом… пусть не изобилие продуктов и остродефицитных в моё время товаров, вроде импортных кассетников, бытовой техники и американских джинсов — то, во всяком случае, их доступность. Оказывается, сеть магазинов «Берёзка», имеющаяся и здесь, и даже под прежним своим названием, торгует не за инвалютные чеки, а за рубли! Пятьдесят пять рублей за простенькие (зато, несомненно, «родные») «Левайс» не всякому по карману, зато никакого дурного ажиотажа и фарцовки. Заработал — можешь купить, не возбраняется, поощряется даже, потому как благосостояние трудящихся должно неуклонно расти. К тому же имеется, как я успел выяснить, неплохой ассортимент отечественной продукции — причём не подделки, произведённые в подпольном цеху где-нибудь в Грузии или Одессе, на Малой Арнаутской, а выпускаемые вполне легально, бесчисленными артелями и производственными кооперативами, процветающими в конкурентной нише бюджетного ширпотреба.

Другой, и немаловажной, заслугой, приписываемой лично Леониду Ильичу, стала космическая программа — и далеко не случайно именно космической тематики так много на плакатах и передвижных стендах. Какая-то организация успела подсуетиться в плане текущего момента: на почти неразличимом под кумачовыми полотнищами «ЗиЛке» (ах, да, конечно же, «ЗиСе!») возвышается на кронштейнах кольцо «космического батута», а снизу, сквозь него устремляется к небу перемигивающийся разноцветными огоньками макет космического корабля.

После демонстрации нас подобрала на набережной возле Большого Каменного моста дедова служебная «Волга». Уж не знаю, закрывают ли здесь станции метро на время демонстрации, но улицы для проезда автотранспорта перекрыты точно. Выручил «госплановский» номер и пропуск-«вездеход», предусмотрительно пристроенный водителем под лобовое стекло. Так-то дед избегает пользоваться служебной машиной для личных надобностей — он даже на работу и с работы иногда добирается на метро (сам-то он в жизни не водил и своей машины не имел, как это не дико показалось бы для иных критиков «совковых привилегий», расплодившихся в конце восьмидесятых). Но на этот раз он, видимо, решил пожалеть любимого внука, и домой мы добирались с ветерком, по полупустым улицам — сегодня москвичам не до поездок на личном автотранспорте.

Что ещё рассказать? Праздничный обед у бабушки, на который традиционно собрались все Монаховы, кто в данный момент находился в Москве. Как же я, оказывается, стосковался по этим застольям! Бабушка ушла в восемьдесят третьем, и тогда мы все очень быстро осознали, что именно она держала вместе всю нашу немаленькую семью, и после её смерти все очень быстро расползлись в разные стороны — и первой жертвой стали эти вот семейные застолья.

Что ещё добавить? Бритька, которую я, отправляясь с дедом на демонстрацию, оставил у них в квартире, наслаждалась обществом, вниманием, ласками — и бесчисленными вкусняшками, которые, несмотря на грозные окрики бабушки и добродушно-порицающие реплики деда, сыпались на неё, как из рога изобилия. А уж какие восторги вызвала эта зверюга у моей двоюродной сестры Алёнки, много о ней слышавшей, но вживую увидевшей впервые — это, как говорится, ни в сказке сказать, ни пером описать. В итоге Бритти так и заснула под столом, не обращая внимания на то, что сидящие то и дело наступали ей на лапы, а то и на расстеленный по полу роскошный хвост.

Гости разошлись часов после десяти. Я, конечно, никуда уходить не собирался — в школу назавтра не надо, праздник, как-никак. Поэтому я погулял с собакой, принял душ ( привычка, отсутствующая в детстве, и накрепко усвоенная лишь в более поздние годы) и уснул, убаюкиваемый уютным, в две дырочки на шершавом кожаном носу, сопением где-то у меня под мышкой.

Позднее утро после-праздничного дня. Я как раз валялся на диване, прикидывая, идти с Бритькой гулять до завтрака, или можно немного ещё побездельничать, как за дверью задребезжал телефон — массивный агрегат из бежевого пластика, с трубкой на витом шнуре и прозрачным, смещённым влево наборным диском, последний писк моды, выпускаемый заводом ВЭФ. Потом раздались шаркающие бабушкины шаги, протяжное «Ал-л-лё-о?», и сразу за ним радостно-оживлённое: «Ой, Танечка, ты уже в Москве? А мы тебя ждали только послезавтра!..

Четырнадцатилетнему-мне полагалось, услыхав эти слова, пулей вылететь в прихожую и, выхватив из бабушкиных рук трубку, на весь дом заорать: «ой, мам,ты вернулась, как здорово!» Но в том-то и дело, что я не был четырнадцатилетним, и испытывал по поводу предстоящей встречи сложные чувства. Да что там — я откровенно боялся увидеть родителей, молодых, весёлых, здоровых… живых. Боялся — и одновременно желал всей душой, считая дни до их возвращения и гадая, как пройдут эти первые, самые, как мне казалось, ответственные минуты…

Так что, никуда выскакивать я не стал, а когда бабушка сама зашла в комнату — сделал вид, что только-только открыл глаза. Бритька соскочила с дивана и кинулась к бабушке, ласкаться, а так же в ожидании каких-нибудь вкусных кусочков, оставшихся от вчерашнего застолья — чего-чего, а шанса лишний раз выклянчить вкусняшку, эта зверюга не упустит.

Увы, ожидания не оправдались. Собака была поставлена на место недовольным «Кыш!» и лёгким подзатыльником, ну а мне сообщили долгожданную новость. «Сейчас позавтракаешь по-быстрому, и собирайся, беги домой! Мама, наверное, расстроилась, что не застала вас… то есть тебя. Вот тоже будет ей сюрприз — не успела вернуться, а тут дома такое… с хвостом! — добавила бабушка, смерив неодобрительным взглядом Бритьку, успевшую принять самый умильный вид. — Пообедать я вам соберу, возьмёшь с собой, а то в холодильнике наверняка пусто, Тане с дороги будет не до готовки, дух бы перевести…»

А что, прикинул я, направляясь в ванную, может, это как раз и есть решение? Бритти, хоть немного, а переключит внимание матери на себя — ещё бы, такая неожиданность! — и это позволит мне выиграть несколько секунд, чтобы понять, как себя вести. Конечно, думано-передумано на этот счёт немало, сцена встречи не раз проиграна в воображении — но кто знает, как оно обернётся на самом деле? Честное слово, когда мы подходили к дому, руки у меня отчётливо дрожали, а по спине, между лопаток стекала ледяная струйка пота. Дверь подъезда… лестничные пролёты, по которым я поднимаюсь нарочито медленно, подгоняемый недоумёнными взглядами собачьих глаз: «ты это чего? Пошли, скорее, вот он, дом!».

Наша лестничная площадка, обтянутая дерматином дверь… рука сама собой тянется к кнопке звонка но, опомнившись в последний момент, я вытаскиваю из карманов ключ и, стараясь действовать как можно тише, вставляю его в замочную скважину. Зачем? Чего я добиваюсь, пытаясь выиграть ещё несколько секунд? Глупо, глупо…

Ключ с щелчком провернулся, дверь подалась, собака, отпихнув меня, первой просочилась в квартиру — и тут же из кухни донёсся испуганный мамин вскрик и радостное повизгивание.

— А ну назад, бестолочь ушастая! — запоздало завопил я. — Мам, ты не пугайся, это я… мы! Её зовут Бритти, я сейчас всё тебе объясню. Только лапы надо вымыть, а то на улице очень грязно…

Сработало. Сработало же! Отвлекающий момент оказался достаточно силён, чтобы вместо восторгов по случаю воссоединения семьи, мама оказалась полностью захвачена прыгающей вокруг неё собакой — и если её на что-нибудь и хватило, то лишь на то, чтобы сердито выговаривать мне за эдакий сюрприз. «Хоть бы предупредил! — возмущалась она. — А то приехала ни свет ни заря, случилась оказия, прилетели в Жуковский на военно-транспортном борте — а тут такое!» Я отмалчивался, поскольку действительно был виноват — за эти неполные две с гаком недели мы с родителями не раз говорили по телефону, но о собаке я не заикнулся. На моё вялое возражение «вот и дед доволен, он нас даже на охоту брал…» мама ответила, что раз дед доволен — то пусть и забирает её себе. После чего без перерыва стала чесать Бритьке пузо — безотказно сработала золотисто-ретриверская магия, и всего за четверть часа, заполненные радостным повизгиванием и умильным сюсюканьем -«..кто это тут такой красивый? У кого это шёрстка такая шелковистая?..» — процесс обаяния был начат и ко всеобщему удовольствию завершён. Бритька с аппетитно чавкала кусочками из бабушкиного свёртка, я же бочком выбрался из кухни и скрылся в своей комнате, где и принялся приводить в порядок раздёрганные вконец чувства.

Мама, мама… молодая, красивая, весёлая — я ведь помнил, помнил её такой! Отец умер в середине девяностых, и она после этого как-то резко сдала, постарела, хотя раньше мало кто давал ей её пятьдесят с хвостиком. Мама прожила ещё почти двадцать лет и сумела избежать разрушительной старческой немочи со всеми сопутствующими этому прелестями — но всё же, в памяти у меня осталась совсем другой…

Всё, хватит! Так ведь и крышей поехать недолго. Неужели же, это раздвоение на жизнерадостного восьмиклассника, мир которого светел, огромен, и прекрасен, а впереди только новые радости и открытия, и на битого-перебитого жизнью мужика, давно миновавшего отсечку с пугающей цифрой «60», так и будет преследовать меня всю жизнь? Всю эту новую, неизвестно за какие заслуги и с какой целью подаренную мне жизнь? Если да — то тогда, и правда, лучше очнуться на скамейке, на аллее перед Дворцом, обнаружить, что вокруг всё то же третье десятилетие двадцать первого от Рождества Христова века,разочарованно крякнуть, потом вдруг захрипеть, схватиться за грудь — и отойти в мир иной от острого, безжалостного укола в сердце…

— Лёш, спасай! — раздался из кухни мамин крик. — Твоя псина совершенно не понимает слова «хватит!» Половину колбасы скормила, а ей всё мало!

«Спасибо, собаченька, выручила! — едва не отозвался я. — В самом деле, за такое и всей колбасы не жаль…»

Вздохнул, потёр рукавом предательски намокшие глаза — и поплёлся на кухню.

Надо как-то продолжать жить дальше. Хотя — самое сложное, пожалуй, позади. Бытовые хлопоты, расспросы о том, кто и как провёл эти две с лишним недели разлуки, весёлая суета вокруг нового члена семьи (я сразу убедил маму, что сегодня вечером нам надо вместе отправиться прогулку, чтобы она могла постепенно привыкнуть к этому процессу) неизбежно сгладят первоначальный всплеск эмоций. А там… не зря говорят, что утро вечера мудренее — вот завтра и попробуем взглянуть на всё это совсем другими глазами.

Конец апреля и весь май, за исключением пары праздничных дней, превратился для меня в сущий кошмар. Я сначала сократил время сна до семи, потом до шести часов, и стал потреблять столько растворимого кофе, что это вызывало у мамы нешуточное беспокойство. А вы как хотели, когда одновременно навалился и конец учебного года (который, между прочим, необходимо закончить без троек), подготовка к переводным экзаменам — да ещё и фантпроект, защита которого назначена на конец мая, висит над головой дамокловым мечом! И никуда не деться— ни расслабиться, ни схалтурить, ни отложить на потом! Хорошо, хоть вторая поездка в Запрудню, намеченная на самый конец апреля, сорвалась. У деда на работе возникли какие-то сверхважные и сверхсрочные дела, а когда он с ними разобрался — сезон вальдшнепиной тяги благополучно подошёл к концу, а при ходовой охоте на тетеревиных и глухариных токах от собаки, даже самой обученной, больше вреда, чем пользы. Так что Бритька продолжала скрашивать мне недолгие часы отдыха, совпадавшие с утренними и вечерними посещениями сквера, а так же субботними выходами на «собачку» — большую, смахивающую на пустырь площадку между Ленинским проспектом, улицами Крупской и Марии Ульяновой, где по вечерам выходных собирались со всего района собачники со своими питомцами. С некоторых пор со мной пристрастился ходить туда и дед. У них с Бритькой наладились самые тёплые отношения — собака, казалось, сообразила, от кого исходит благодать в виде выездов на охоту, и своего не упускает. Даже бабушка смирилась, не говоря уж о маме, которая души не чаяла в новой обитательнице нашей квартиры. Бритька, как и полагается истинному голдену, одинаково трепетно относится ко всем членам семьи, и теперь у меня новая забота — как бы они на пару с бабушкой её не раскормили. Хотя это вряд ли — возраст не тот, да и жизнь у собаки вполне активная. А осенью дед вообще на каждую охоту её с собой возить собирается…

За всеми заботами не успел я оглянуться, как месяц май благополучно подошёл к концу. В двадцатых числах вернулся с Байконура отец, но я был к тому времени настолько замотан, что это событие прошло почти незамеченным. Экзамены состоялись своим чередом и, несмотря на все мои опасения, особых проблем не составили. Две четвёрки (русский устный и геометрия) и две пятёрки за диктант и алгебру — вместе с приличными, без единой тройки, оценками за год, более, чем достаточно для переводного балла в девятый класс. Кулябьев, как я и ожидал, пролетел как фанера над Парижем, и неожиданно вслед за ним отправился и Черняк — может, это я так его запугал, что он споткнулся на экзаменах? Если и так, то мне не жаль, воздух в классе будет чище.

С Леной у меня установилась несколько скучноватая дружба на почве интереса к собакам и «мушкетёрскому» фехтованию. Что до развития отношений в романтическом ключе, то ими даже и не пахнет. Нет, Ленка, кажется, не против, дело во мне. Ну не лежит душа, хоть ты тресни — возможно, мешают воспоминания из «той, прежней» жизни? Ладно, торопиться некуда — может, Как и не получается сблизиться с прочими одноклассниками. Может, в будущем учебном году что-нибудь поменяется?

Что касается защиты фантпроекта, то и тут всё прошло, как по маслу. Тут я немного схитрил — уцепился за намёк руководителя кружка на то, что преимущества получат те, кто смогут представить свои идеи русском и английском — и без малейшего зазрения совести воспользовался своим «конкурентным преимуществом», составив пояснения к проекту на двух языках. На защите такая резвость вызвала некоторое недоверие, но после того, как один из членов комиссии, доцент из Института Космических исследований при Академии Наук как бы между делом перешёл в расспросах на язык Шекспира — сомнения отпали. В итоге проект занял первое место не только по Дворцу, но и по Москве, так что никуда вожделенные "космические смены" от меня не делись. А ещё удивила меня реакция отца: когда он узнал о выбранной для проекта теме (мне так и не удалось прибегнуть к его помощи, элементарно не хватило времени) — он загадочно улыбнулся, и предрёк, что проект ещё подкинет мне сюрпризов.

После объявления итогов, было объявлено, что в каждом отряде «космической смены» выберут по три проекта из числа тех, что привезли участники — и эти проекты будут выставлены на общую защиту. И тут отец меня удивил. Оказывается, у них как раз сейчас подбирают молодых сотрудников — в Артек пионервожатыми на «космические смены». От нашего отдела тоже поедет. — сказал он. — Толковый парень, дипломник МЭИ — он у нас меньше месяца, в курс войти толком не успел, вот пусть и съездит. Отдохнёт от диплома, на солнышке погреется, в море искупается — а заодно присмотрится к тому, что вы там напридумывали. Сейчас развитие космической отрасли пойдёт семимильными шагами, и никто не может предсказать, в какую именно сторону. Вот пусть и изучит, что за идеи там у вас витают — глядишь, что и пригодится!»

Ну как тут можно было удержаться? Разумеется, я спросил о теме моего проекта.

«Не хотел говорить до завершения конкурса, — ответил отец, — Знаешь, чтобы не порождать ложных ожиданий, ну и с рабочего настроя не сбивать. Дело в том, что избранная тобой тема некоторым образом совпадает с кое-какими нашими перспективными разработками…» Рассказывать более подробно он отказался: «сам всё узнаешь со временем, а пока — отдыхай, заслужил…»

А я что, я ничего. Сказано отдыхать — я и отдыхаю. Ленка уехала с родителями в Прибалтику; с другими одноклассниками, и уж тем более, с ребятами во дворе я так и не сошёлся, а потому делю время между Бритькой, долгими прогулками по Москве и походами в библиотеку, где взял за правило проводить час-другой в день, изучая газетные и журнальные подшивки за последние десять лет, что вызывает недоумение у тётенек-библиотекарш. Съездил три раза с дедом на стенд, где от души пострелял из бельгийской двустволки шестнадцатого калибра, которая теперь как бы закреплена за мной; послушал, как он хвастает перед знакомыми по стенду талантами новой подружейной собаки редкой аглицкой породы «золотистый ретривер», которых не то, что в Москве — во всём Союзе днём с огнём не сыскать. А если вспомнить, что многие из них занимают весьма высокие посты и в Госплане и прочих солидных организациях, то не удивлюсь, что к осени можно ожидать резкого роста отечественного поголовья голденов и лабрадоров. А что? Народу на Запад ездит здесь не в пример больше, процедура ввоза щенка по сравнению даже с девяностыми годами «нашего времени» предельно проста — так почему бы и нет?

III

Для Дмитрия Ветрова, младшего инженера НПО «Энергия», Артек начался не в Симферополе, как для большинства прибывающих, где новых вожатых, и ребят распределяли по лагерям и дружинам, а в Севастополе. А если точнее — то на военном аэродроме Бельбек, где базировались перехватчики восьмой отдельной армии ПВО Киевского военного округа, которой до семьдесят второго года командовал знаменитый лётчик-истребитель, трижды Герой Советского Союза Покрышкин.

Эти подробности сообщил Димке борттехник большого военно-транспортного самолёта, на котором он добирался из подмосковного Жуковского в Крым. События вокруг этой поездки вообще разворачивались со стремительностью, недоступной для неторопливого турбовинтового «Антонова». Всего за три дня до вылета Димку с утра пораньше поймала в коридоре симпатичная секретарь комсомольской организации отдела и осведомилась, справившись с блокнотом: верно ли, что он, Дмитрий Олегович Ветров, в бытность свою студентомво время летних каникул ездил в качестве вожатого в пионерские и детские спортивные лагеря? Димка подтвердил и добавил, что является квалифицированным инструктором по горному и водному туризму и имеет право водить детские и подростковые группы по маршрутам второй категории сложности, что и проделывал там-то и там-то, о чём имеется запись в его личной инструкторской книжке. Комсомольская барышня удовлетворённо кивнула — видимо, полученная информация совпадала с записями в её блокноте, — и сообщила, что руководство отдела решило откомандировать его, Дмитрия Олеговича Ветрова, в качестве пионервожатого во всесоюзный лагерь «Артек» на вторую летнюю смену, которая будет проходить в июле месяце. Возражения не принимаются, вопросы потом — а сейчас бегом в комитет комсомола за направлением, а оттуда — в отдел кадров, оформлять командировку. Да, напоследок припомнила секретарь, как закончишь с бумагами — зайди к Георгию Борисычу, он хотел что-то тебе сказать перед отъездом…

И упорхнула, оставив Димку наедине с его удивлением. Ну ладно, вожатым в пионерлагерь — дело житейское, туда всегда посылают новичков, чьё отсутствие не сильно повредит работе, тем более, что опыт у него имеется. Но вот напутственное слово руководства — это к чему? Нет, Геннадий Борисович Монахов, которого привлечённые им в новый космический Проект (именно так, с заглавной буквы «П»!) студенты-дипломники и молодые специалисты с восхищением называли «Командор», не раз осведомлялся, как его «крестник» осваивается в коллективе, — но чтобы лично инструктировать насчёт работы пионервожатым?..

Но, как выяснилось, дело было вовсе не в инструктаже. Решение о поездке в «Артек» было принято всего пару часов назад, на место следовало прибыть спустя двое суток — а поезда крымского направления, отправляются набитыми битком, и добыть для Димки хотя бы плацкартный билет сейчас немыслимо, даже если воспользоваться ведомственной бронью. Командор же, подписывая приказ о командировке (это тоже был сюрприз — лично выбрал его и распорядился!) учёл, оказывается, и это обстоятельство. Димке дано было пять часов на то, чтобы заехать в общежитие для молодых специалистов, собрать вещи — и к пятнадцати ноль-ноль как штык, ждать перед проходной Лётно-испытательного института в городе Жуковском. С их аэродрома, сообщил Командор, в восемнадцать-десять уходит в Крым грузовой борт — и если вы, Ветров, опоздаете хоть на минуту, то добираться будете на перекладных, собственными силами — а потом ещё и объясняться с несговорчивыми кадровиками по поводу неизбежного опоздания к месту командировки. А если успеешь вовремя — то будешь в Севастополе уже сегодня вечером, а оттуда до Артека всего километров сто по прибрежному шоссе, доберёшься, не маленький…

На фоне этих грозных предупреждений совет присмотреться там, в Артеке, к ребячьим «фантастическим проектам» (а вдруг чего толкового удастся выудить?) прозвучал не слишком убедительно, и Димка попросту пропустил его мимо ушей. Разумеется, ни о каком опоздании и речи быть не могло: он явился на место на полчаса раньше, толстяк-майор с «крылышками» авиатехника в петлицах помог оформить бумаги в отделе пропусков и самолично отвёл его к огромному, похожему на крылатого тюленя, Ан-12, на корме которого, в основании высоченного киля, поблёскивала стёклами кабина бортстрелка, да торчали угрожающе стволы двух авиапушек — и там сдал "пассажира" на попечение одного из членов экипажа. А всего через пять с половиной часов, в которые вместились и ожидание в Жуковском, и перелёт, показавшийся Димке бесконечным, он шёл на ватных ногах по бетонке аэродрома Бельбек. Шёл, наслаждаясь ощущением твёрдой земли под ногами, мимо ангаров из листов ребристого дюраля, мимо катающихся вдоль шеренги серебристых остроносых Су-15 цистерн автозаправщиков — а со стремительно темнеющего крымского, глубокого цвета индиго, неба ему подмигивали крупные южные звёзды.

Дружина «Лазурная» (вернее сказать, лагерь, носящий это название) располагался на правом краю береговой дуги от горы Аю-Даг до скалистого, поросшего сосновым лесом утёса, перед которым возвышались в море две скалы под названием Адалары — одно из самых приметных естественных украшений южного берега Крыма. Из-за столь примечательного расположения отсюда открывался великолепный вид как на заметно выше других лагерей — отсюда открывался великолепный вид и на бухту, и на всю панораму Артека.

Сейчас Димка вместе с тремя другими вожатыми-новичками (остальные сейчас были в Симферополе, на артековской «перевалочной базе», принимая прибывающих со всей страны ребят и девчонок), наслаждался этими красотами со смотровой площадки, разбитой возле другой местной достопримечательности, «Пушкинского грота». Строго говоря, это название носила не эта вот декоративная башня, сложенная из дикого камня ещё в середине восемнадцатого века, при Султан-Крым-Гирее, а просторный грот в основании утёса, куда можно было попасть либо на лодке (два-три раза в смену проводились такие экскурсии), либо пройдя немного по пояс в воде от пляжа «Лазурного». Старший вожатый, проводивший для них эту экскурсию, особо подчеркнул, что проделывать подобные штучки пионерам категорически, под страхом немедленного отчисления из лагеря, запрещено, о чём им и сообщают в первый же день новой смены. Тем не менее, всякий раз находится два-три юных авантюриста, решившего нарушить строгий запрет, распространяющийся, кстати, и на вожатых — и тогда виновникам (вернее сказать, имевшим неосторожность попасться) не стоит рассчитывать на снисхождение.

До Артека Димка добрался уже за полночь, на попутках. Постучался в ворота, предъявил заспанному и очень сердитому старичку-вахтёру бумажку с направлением и паспорт, и был препровождён в административный корпус. По случаю пересменка народу в лагере почти не было, корпуса стояли со слепыми, тёмными окнами (впрочем, какими им ещё быть в половину второго ночи!) и Димку уложили спать на диване-банкетке прямо в холле. С утра же его и ещё двоих таких же «ранних пташек», по разным причинам прибывших раньше остальных, накормили, обрядили в артековскую униформу с обязательными комсомольскими значками и красными галстуками, и отправили на обзорную экскурсию — каковая и продолжалась вот уже третий час кряду.

А старший вожатый продолжал распространяться, пересказывая новичкам историю Артека и «Лазурного». Тут был и туберкулёзный детский санаторий, с которого всё начиналось, и первые палаточные лагеря, и передача в тридцать седьмом году ещё молодому тогда Артеку санатория «Суук-Су», известного с царских времён курортного местечка. Упомянуто было о «Будённовской» аллее, по которой, согласно местному преданию, гулял в сопровождении главный кавалерист Красной Армии, и другую, не менее важную историческую достопримечательность «Лазурного» — памятную доску в честь посещения лагеря лётчиком-космонавтом Владимиром Комаровым, погибшим, как известно, в шестьдесят седьмом году. С тех пор пионерская дружина лагеря на утёсе официально носит его имя — и именно из-за этого, объяснил старший вожатый, она-то и была избрана для «космических смен». К тому же, так уж сложилось, что именно «Лазурный» с начала шестидесятых годов регулярно становился местом для проведения всесоюзных сборов и слетов: юных друзей милиции и пограничников, сбор победителей всесоюзного турнира смекалистых, слет юных филателистов страны, и многих других. Все вы здесь впервые, говорил он, все имеете опыт работы с детьми и одновременно имеете отношение к освоению Космоса — и, раз уж вам доверена столь почётная миссия, вы все должны не подкачать, не уронить высокого звания артековского вожатого!

Димка вместе со всеми кивал, соглашался, обещая не подкачать и не уронить. А сам сделал себе в памяти зарубку: надо будет найти время и обследовать этот самый Пушкинский грот. Судя по словам старшего вожатого, за подходами к нему по берегу наблюдают, и тут запросто можно спалиться. Но ему-то, опытному альпинисту и умелому скалолазу ничего не стоит спуститься к воде сверху, с утёса, от подножия декоративной «Генуэзской башни» — только надо выбрать ночку потемнее, да и предпринять эту вылазку разумнее всего будет в самом конце смены, когда изгонять провинившихся из лагеря будет уже поздно.

Логичная мысль, что такие же соображения могут возникнуть и у его будущих подопечных, новоиспечённому вожатому в голову не пришла.

Обзорная экскурсия подходила к концу и изрядно притомившийся Димка (выспаться нормально ему не дали, подняв с удобного дивана в холле ни свет, ни заря) уже собирался спросить, когда тут обед, когда они остановились перед неожиданным здесь сооружением — новеньким легкосборным купольным ангаром, который экскурсовод назвал "тренировочным корпусом". Новички вошли внутрь — и обалдели: всё пространство ангара занимали ряды разнообразных тренажёров. Чего тут только не было: от вертикальных колёс, вращающихся кресел и мини-центрифуг для тренировок вестибулярного аппарата, до авиатренажёров в виде самолётных кабин и новейших «симуляторов», предназначенных для обучения пилотированию орбитальных аппаратов, вроде сверхмалых «космических буксиров», недавно разработанных по заказу Проекта французской фирмой «Марсель Дассо» в сотрудничестве с американским компьютерным гигантом IBM. Начинённые современнейшей электроникой и многочисленными цветными экранами, устройства эти давали максимально возможный эффект присутствия, для усиления которого, «пилот» в самом настоящем космическом скафандре, мог вращаться на особом рычажном подвеке вместе с вертикальным ложементом — ради возможно более реалистичной имитации ощущений в космосе, включая сюда и неизбежный риск потери пространственной ориентации. У «экскурсантов», ранее не имевших дела с чем-то настолько технически продвинутым, словно сошедшим со страниц научно фантастических романов, эти агрегаты вызвали приступ восхищения. Димка же поглядывал на коллег снисходительно, поскольку уже успел познакомиться с подобными тренажёрами — как раз за полторы недели до его командировки а Артек, он принимал участие в монтаже и наладке точно таких же агрегатов. Ну, «принимал участие» это, пожалуй, громко сказано — был на подхвате, помогая нашим спецам, работавшим с присланными фирмой монтажниками, разобраться в инструкциях и технических наставлениях, составленных на французском языке, который он худо-бедно знал (мама работала учительницей французского в спецшколе), за что и был удостоен возможности немного «полетать» на невиданном приспособлении. И вот теперь невольно подумалось — неужели Командор уже тогда знал о предстоящей артековской командировке — и дал «новобранцу» возможность приобрести полезные навыки?

Узнав об этом Димкином опыте, инженер, растолковывавший «экскурсантам», как работает невиданная техника, немедленно насел на их старшего — и из «тренировочного» эллинга Димка вышел уже не просто вторым вожатым третьего отряда «космической смены», а ответственным за проведение занятий на тренажёрах с детьми. Это назначение поставило его как бы особняком от прочих новичков, и даже старший вожатый поглядывал на него с некоторым уважением — для него, ветерана Артека, эти технические премудрости были тёмным лесом. А если что его и заботило, то лишь одно: как бы юные участники «космических смен» не покалечились, занимаясь на мудрёных установках, а заодно не попортили бы дорогостоящее оборудование. Так что возможность свалить эту обузу на новичка он воспринял с видимым облегчением — и немедленно поволок Димку в административный корпус, подписывать бумаги об ознакомлении с инструкциями по технике безопасности и порядку допуска детей к невиданной аппаратуре. За этими хлопотами новоиспечённый «вожатый-инструктор» не успел даже перенести свой невеликий багаж, состоящий из полупустого абалаковского рюкзака, в предназначенную для вожатого каморку в одной из «дач», как называли небольшие двухэтажные домики на шесть спален, из которых, собственно, и состоял лагерь. Да что там багаж — он и обед ухитрился пропустить, обошёлся бутербродами и оставшимся с ужина омлетом. И опомнился лишь когда от КПП в дальнем конце лагеря донеслись протяжные клаксонные гудки — это прибыла, наконец, из Симферополя колонна автобусов с детьми.

IV

Белгород поезд миновал в четыре утра. Летнее небо было уже совсем светлым, до Харькова, где мы, согласно расписанию, будем стоять целых двадцать минут оставалось ещё немало, а сон никак не шёл. Вчера я поленился раздеваться, укладываясь спать, и теперь засунутый в карман треников нож-бабочка нещадно врезался в бедро. Я немного поворочался, пытаясь найти положение поудобнее, но, наконец, смирился и, вытащив блестящую штучку из кармана, засунул его под подушку. Вообще-то для подобных мелочей предназначалась небольшая откидная сетка над койкой — но светить балисонг лишний раз мне не хотелось. Строго говоря, его вообще не следовало брать с собой — никаких особых неприятностей или разборок в Артеке я не ждал, во всех прочих случаях легко можно было бы обойтись складной «Белкой», но… привык я к серьёзному ножу на кармане, ещё с той жизни привык, и без него ощущаю себя голым. К тому же, «бабочка»— не просто нож, это артефакт из будущего, из параллельного мира. Как, между прочим, и Бритькин ошейник, который перенёсся вместе с собакой. Тоже, кстати, тема для размышления: я-то сам был перенесён сюда в виде духовной, если можно так выразиться, субстанции, а всё остальное, включая и саму собаку — вполне себе в материальном обличии. Случайность? Закон природы, до которого земляне пока не доросли? Илисознательный умысел? Но, если так — то чей?

А вообще-то с ножом в Артеке надо бы поосторожнее. Если случится какой косяк — запросто могут выставить из лагеря, позора потом не оберёшься. И в школу сообщат, и во дворец, неизвестно ещё, что хуже…

Нет, до Харькова уже точно не заснуть, несмотря на то, что колёса убаюкивающе выводят на стыках свою вечную песню, и соседи по купе тоненько сопят своими мальчишечьими носами, а Юрка-Кащей что-то невнятно бормочет во сне. А мне вот не спится — в кои-то веки оказался в ситуации, когда можно просто валяться, предаваясь ничегонеделанию, и размышлять о предметах, обдумать которые раньше не хватало времени… или чего-то ещё.

Вот, к примеру, нож. С точки зрения нормального школьника их интеллигентной семьи, таскать его с собой, не говоря уж о фанфаронских выходках в школе — само по себе из ряда вон, повод, как минимум, для постановки на учёт в детскую комнату милиции, если не чего похуже. На моей памяти даже самые отпетые хулиганы в той, прежней, школе, не таскали с собой «перьев» — максимум, на что решались, так это самодельная свинчатка, которые тоже, впрочем, никогда не пускали в ход, ограничиваясь сугубо моральным воздействием. А с меня как с гуся вода — засветился по полной, однако ж ничего, обошлось…

Может, дело в том, что коллизии, способные создать серьёзные затруднения для нормального школьника, я попросту не воспринимаю всерьёз? В самом деле, довольно нелепо было бы мне, имея за спиной прожитую жизнь, в которой ох, как много всего приключилось, напрягаться, скажем, из-за косых взглядов одноклассников, вызванных чересчур много возомнившим о себе новичком? Любого другого на моём месте в классе живо привели бы в чувство, против коллектива, не попрёшь — ну а мне раз за разом сходили с рук любые «ненормальности». И вызывающее, саркастичное, даже издевательское порой поведение, и нет-нет, да демонстрируемый уровень знаний, не вполне типичный для рядового восьмиклассника. Но, главное, конечно — непоколебимая уверенность в себе и в своей способности справиться с кем и с чем угодно — настолько очевидная, настолько бросающаяся в глаза, что желающих проверить это на практике не нашлось.

Надо сказать, на то, чтобы осознать всё это, у меня ушло немало времени. Своё поведение всегда кажется нормальным, привычным, естественным, а в анализ реакции одноклассников я не вдавался — экзамены на носу, да и других забот хватало. Помнится, первые смутные сомнения возникли у меня, когда я понял, что к перспективе не перейти из восьмого класса в девятый, не набрать нужного «проходного балла», многие мои однокашники относятся вовсе не так трепетно, как я сам. Надо мной-то довлел опыт из «той, другой» жизни, где фраза «опять тройка? Смотри, отправят в ПТУ, так дураком и останешься, всю жизнь у станка простоишь» была типичной пугалкой, охотно используемой родителями, а некоторые педагоги, ничуть не стесняясь, говорили, расписывая невесёлые перспективы наших троечников: «Должен же кто-то и в ПТУ идти!» Уже потом, много лет спустя, я осознал, что такое отношение не было типичным для всей страны. Тут впору было бы говорить лишь о нескольких крупных городах — да и то не всех, а лишь районах с преимущественно интеллигентским населением, где перспектива не пройти в ВУЗ, а отправиться после восемнадцатого дня рождения в армию, рассматривалась многими, как жизненная катастрофа. Рыба всегда гниёт с головы, и нашей школе, в нашем районе это проявлялось особенно отчётливо.

Но ведь я и сейчас в этой самой школе, и окружают меня те же самые мальчишки (к девочкам всё это относилось в куда меньшей степени), что и в «той, другой жизни? А вот выходит, что не те же самые — потому что памятных мне эмоций вокруг перехода в девятый класс тут нет и в помине, и перспективы оказаться перед экзаменационной комиссией… нет, пугают, конечно, покажите мне школьника, который не боялся бы экзаменов, но не вызывают откровенной паники. И если бы только в этом было дело! Начав присматриваться (вот уж действительно — через три дня Соколиный Глаз обнаружил, что в сарае, где их заперли, нет одной стены) я стал одну за другой выявлять и другие «несообразности», и лишь торопливая зубрёжка (экзамены всё же надо было сдавать) и необходимость разбираться в более кардинальных различиях этого мира от привычного мне, не позволили мне тогда уделить этой теме должное внимание.

За окном поплыли городские огни — сначала редкие, потом всё гуще и гуще, пока поезд не залязгал сцепками и не остановился. Харьков, стоянка двадцать минут — есть время купить пару бутылок газировки и, если будет охота — свежие газеты. А если не будет — просто пройтись по перрону, размять ноги, наслаждаясь вокзальными ароматами угольной гари, смазки и выпечки из станционного буфета. Только сперва надо будет перейти в другой вагон, потому что в нашем тамбур наверняка будет закрыт — проводница выполняет строгую инструкцию по перевозке детей, а что перебраться в соседний вагона дело секундное, её нисколько не колышет.

Всё же главное — это люди, думал я, неторопливо шагая вдоль длинного здания вокзала, в обход суетящихся группок пассажиров, кучкующихся возле тамбуров. Экономика, совместные космические программы, даже ядерный дамоклов меч, который, судя по всему, не нависает над головами здешнего человечества — это всё не более, чем следствие. Люди, сами люди стали другими — порой неразличимо, порой так, что остаётся только изумлённо открывать и закрывать рот, как во внезапно открывшейся мне истории с переводными экзаменами. «Новый советский человек, строитель коммунизма» не я ли во времена оны прятал ироническую усмешку, слыша это сочетание слов на очередном комсомольском собрании, или читая его в очередной передовице «Правды! — если вообще давал себе труд её прочитать? Конечно, это было уже в восьмидесятых, когда реалиями стаи и Афганистан, и «пятилетка пышных похорон», и неуклонно растущие очереди в гастрономах… Что же здесь случилось такого, что люди, вместо того, чтобы бухтеть на кухнях и травить с оглядкой (а кое-где и без) язвительные анекдоты о советской действительности — работают, радуются, воспитывают детей, летают в космос, словом, живут? Но ведь, и тогда они жили, причём многие (и я в их числе, чего уж там…) изо всех сил старались не замечать иные уродливые проявления советской действительности, изо всех сил убеждая себя и других, что всё это временно, всё это пройдёт, и вот тогда-то и настанет то самое светлое и счастливое завтра…

Всё это, так или иначе, придётся обдумать — но только не сейчас. Сейчас меня ждёт полка в вагоне, пусть тряская, пусть не слишком просторная — зато уютная тем особым железнодорожным уютом, в котором и радость дальнего пути, и молодость, способная радоваться глотку «Буратино» и остывшему пирожку из привокзального буфета. Исамое главное — уверенность в том, что самое лучшее, самое замечательное и захватывающее ещё впереди, но уже близко, и именно туда катится по рельсам тёмно-зеленый вагон с табличками «Москва-Симферополь». А голову поломать на предмет различий двух версий истории — право же, ещё успеется.

— Лёша? — раздался за спиной звонкий девичий голос. Я обернулся.

— Юль…. то есть Лида? А мне не спится, решил ноги размять…

— Ничего, меня часто так называют, я уже привыкла. — «Юлька Сорокина» мило наморщила носик. — А я вот тоже вышла прогуляться, заодно, купила тут кое-что нашим. Не поможешь?

— Да, конечно! — спохватился я и подхватил у неё из рук свёрток из коричневой бумаги, весь в пятнах масла. От свёртка вкусно пахло — кажется, беляшами. — Только ведь остынет, пока все проснутся…

— А у нас в купе уже проснулись, только вылезать не захотели. — сообщила она. — Сейчас чаю заварим и перекусим, а там, глядишь, и заснуть получится…

— Чаю не получится. — подумав, ответил я. — Титан проводница на ночь не раскочегаривала, я проходил мимо, потрогал — едва тёплый. Но это не беда, у меня — вот!

И продемонстрировал охапку бутылок с длинноносой деревянной куклой на этикетке. И как я их ещё не выронил — это с кульком-то беляшей!

— Вот и хорошо! — обрадовалась «Юлька». — Пошли тогда, а то через две минуты уже отправление, а в тамбуре народ, пока протолкаемся…

И мы пошли, опятьв тамбур соседнего вагона. Перешагнули через чемоданы новых пассажиров, прижимаясь к стенкам тамбура, минуя затор из отъезжающих в Крым курортников, старательно не замечая недовольные взгляды проводницы — «нашли время гулять, спали бы, только толкотню разводят…»

В Симферополе мы не задержались. Оказывается, все были расписаны по отрядам заранее — на привокзальной площади шумную толпу победителей «космических конкурсов» встретила колонна автобусов с табличками «дети» под ветровыми и задним стёклами, улыбчивые, нарядные вожатые зачитали списки, и мы расселись по своим местам. Вообще-то, отряды в Артеке, да и в любом другом пионерском лагере, подбираются как классы в школе, по возрастам, из сверстников — но на этот раз, видимо, из-за специфики «космических смен», от этого правила решили немного отойти. Мы, «дворцовские», оказались в одном отряде с калужанами, чему я успел тихо порадоваться. Багаж в лучших советских традициях покидали в следующий за колонной грузовичок — автобусы были городскими и отсека для чемоданов не имели, — но я ухитрился протащить свой рюкзак в салон. Не то, чтобы я кому-то не доверял — просто неохота потом копаться в груде чужих чемоданов и переругиваться с другими, такими же, как я, искателями своего имущества. Правда, к рюкзаку была, как положено, пришита табличка с именем-фамилией, возрастом и указанием родного города, но всё равно я решил не рисковать, тем более, что рюкзак отличнейше поместился под сиденьем.

Дорога… что про неё рассказывать? Мои спутники не отлипали от окон, любуясь красотами крымской природы; вскоре это занятие всем наскучило, и мы стали знакомиться с вожатыми. Вернее сказать, с вожатой — девушкой с польским именем Зося, которую, к гадалке не ходи, всю смену будут называть «пани Зося», как очаровательную актрису из суперпопулярной в СССР программы «Кабачок 13 стульев». Впрочем, усмехнулся я про себя, есть и другая шутка, не столь безобидная: «ЗОЯ — "змея опасная, ядовитая"«ЗОСЯ — " змея опасная, СМЕРТЕЛЬНО ядовитая". Интересно, кто-нибудь, кроме меня об этом вспомнит? Я-то запускать эту хохму не стану, нехорошо обижать симпатичных девушек, ни в чём дурном пока не замеченных. Но, если «пани Зося», паче чаяния, проявит себя с дурной стороны — тогда уж извините, как отказать себе в таком удовольствии?

Второй вожатый, если верить нашей «смертельно ядовитой змеюке», ждёт нас в лагере — он инженер, сообщила она, заговорщицки понизив голос, и прислан для участия в «космических сменах» из какого-й-то жутко секретной организации, где разрабатывают и строят космические корабли. Этим сообщением я заинтересовался — это не тот ли выпускник МЭИ, о котором рассказывал отец? Если так — надо будет к нему присмотреться повнимательнее. Правда, имя-фамилия отцовского «рекрута» мне неизвестны, но наводящие вопросы никто не отменял. Выясню, дайте срок. Интересно только, а его отец обо мне тоже предупредил? Вполне мог,— и это создаёт мне дополнительные сложности, потому как чего-чего, а послаблений в такой ситуации ждать не приходится. Присмотреть — да, мог попросить, но чтобы создавать какие-то особые условия? Нет, не тот отец человек, чтобы составлять сыну протекцию в такой пустячной ситуации.

Автобусы долго пылили среди бесконечных фруктовых садов и белых домиков крымских сёл. Потом начались горы, и колонна вслед за жёлто-синей ГАИшной «Волгой» сопровождения (вторая, как полагается, замыкала колонну, следуя за «багажным» грузовичком) принялась неторопливо карабкаться по серпантину к перевалу. Несколько раз по пути мы обгоняли знаменитые крымские троллейбусы, и мои спутники, увидав этот чисто городской транспорт на горном серпантине, удивлённо заперешёптывались. Дорога через горный перевал неожиданно сильно потрепала мой вестибулярный аппарат, что изрядно-таки ударило по моей самооценке. Оно было неудивительно — в салоне автобуса попахивало бензином, ни о каких кондиционерах, разумеется, речи не было, но открывать окна вожатая запретила категорически. Некоторое время этот запрет даже соблюдали — но примерно черед полчаса, когда июльское солнце раскалило железную коробку старичка-«ЛиАза» до немыслимых температур и дышать стало откровенно нечем, пришлось на запрет наплевать, но к тому времени меня уже изрядно укачало. К счастью, никто этого не заметил; я прикрыл глаза, и сделал вид, что сплю, моля судьбу лишь о том, чтобы не пришлось унизительно просить у «пани Зосе» бумажный гигиенический пакет, о наличии которых она предупредила всех загодя, при посадке в автобус. Обошлось; и не прошло и часа, как колонна затормозила перед воротами пионерлагеря «Лазурный», что расположены по соседству с пограничной заставой, памятной мне ещё по прошлому отдыху в Артеке.

И в «той, другой», и в этой жизни я уже побывал в Артеке — в семьдесят третьем, летом, после шестого класса. И, сохрани я здешнюю свою память, то наверняка бы узнавал тут каждый камень, каждую скамейку, каждое дерево. Теперь же всё оказалось подёрнуто волшебным ностальгическим флёром пятидесятилетней давности, и сквозь него медленно, как изображение на фотобумаге в ванночке с проявителем проступали знакомые здания, аллеи, очертания берега и иные памятные детали ландшафта.

Распространяться об своём «ветеранстве» я не стал. Кому надо — знают, а может, и нет. Здесь, слава богу, ещё не в ходу цифровые доппельгангеры, сопровождающие человека по жизни, где бы он не оказался, а рыться в бумажных архивах, чтобы выяснить, кому из новоприбывших уже довелось здесь побывать — да кому это надо? Бумаги, переданные ещё в Москве сопровождающим, я видел и даже изучил, и там о первом моём посещении «Артека» нет ни слова. Вот и хорошо, вот и не нужно — неохота мне с первого дня обзаводиться репутацией сынка высокопоставленных родителей, пристроивших чадо в престижную смену. Тем более, что путёвку-то я заполучил вполне по заслугам.

Кстати, о заслугах…

— А что у тебя была за тема проекта? — спросил Середа. Мы беседовали в угловой спальне первого этажа дачи номер три (второй этаж был занят шестым отрядом). Просторная, очень светлая комната с окнами до самого потолка одной стороной выходила на «Будённовскую» аллею, этот своеобразная центральный проспект лагеря «Лазурный», и напротив за высокими кипарисами вырисовывалась терраса с колоннадой — главный корпус, где находились столовая, кинозал, библиотека и помещения кружков. Окна другой, торцевой стены смотрела в палисадник, засаженный густыми кустами, с крупными белыми цветами, которые испускали одуряющий запах — особенно по ночам, как немедленно подсказала мне память. Я выглянул в распахнутое по случаю вечерней жары окошко — до земли метра два с небольшим, и если повиснуть на руках, то риск подвернуть ногу минимален. Попасть обратно тоже несложно — понизу «дача» опоясана кладкой из серо-жёлтого песчаника, есть куда поставить ногу, чтобы попробовать дотянуться до подоконника. Что ж, отлично: койку как раз под этим окном я вовремя успел застолбить, и это открывает передо мной массу интересных возможностей.

Однако — это всё потом. А пока всем было предложено разобрать вещи, отобрав то, что может понадобиться на каждый день, переодеться в выданную артековскую форму, а всё остальное, включая верхнюю одежду, упаковав в чемоданы, сдать в камеру хранения. Этот порядок соблюдался в Артеке строго, а на посещение камеры хранения требовалось, насколько не изменяет мне память, разрешение вожатого. Впрочем, может, на этот раз сделают послабление? Во всяком случае, вместе с «шильцем, мыльцем» и парой смен белья, я вытащил из рюкзака папку-скоросшиватель с бумагами по проекту и отдельно — тубус с демонстрационными плакатами, предусмотрительно сохранёнными после защиты во дворце. А поскольку на её обложке значилось моё имя вместе с вырезанной из журнала «Техника-молодёжи» яркой картинкой научно-фантастического содержания — это и вызвало вполне законный интерес моего нового соседа по спальне.

Вопрос был хороший, правильный. Многие из ребят уже начали интересоваться, что привезли с собой их товарищи по отряду — кто искренне, без задней мысли, а кто и из соображений вполне прагматичных. По условиям предстоящего «общего» конкурса фантпроектов каждому из отрядов предстояло провести внутренние «слушания» и отобрать для защиты два проекта — так что конкуренция тут намечалась нешуточная. Как правило, группы участников, представляющих ту, или иную организацию, выбирали для представления один проект и брались за него все вместе — так, к моему удовлетворению, наши, двроцовские «юные космонавты» единогласно остановились на моей разработке. Однако тут могли быть и исключения, вот Середа и интересуется…

— Ну, понимаешь… — я замялся. — Тут долго рассказывать. Если вкратце, то идея построена на использовании принципа «орбитальной катапульты» для дальних полётов — не для старта с поверхности планеты, а для мгновенного перемещения корабля в открытом космосе, понимаешь? Это всё довольно сложно, надо объяснять. Может, в другой раз, на общем сборе?

О том, что такой сбор состоится уже завтра, нам объявил второй вожатый — высокий белобрысый парень по имени Дима со значком «Альпинист СССР» с эмалевым комсомольским флажком и артековским «вожатским» значком, соседствовавшим над его карманом с ещё одним, знаком «Вожатый-инструктор». В Артеке среди вожатых было вообще принято украшать грудь россыпью разнообразных значков — от «ДОСААФ» различных степеней и мастеров спорта, до таких вот, ВУЗовских или, скажем, нагрудных знаков парашютистов. В данном случае, кроме них имелся ещё и синий «ромб» Московского Энергетического Института (который я и сам заканчивал в «той, другой» жизни) — и он помог мне однозначто опознать отцовского сотрудника. ж, впечатление парень производил неплохое, а что там будет на самом деле — это, как говорят в Одессе, будем посмотреть…

— Что ж, на сборе, так на сборе. — покладисто согласился Середа. — А мы будем Лидкин проект представлять. Он тоже связан с «орбитальной катапультой» — впрочем, нетрудно догадаться, сейчас все только на этом и помешаны…

Да уж… — усмехнулся я. У нас во Дворце из трёх представленных на конкурс проектов, так или иначе её касались. Кстати, имей в виду: специалисты — я о настоящих специалистах, тех кто разрабатывает эти установки — используют термин «космический батут», а не «орбитальная катапульта».

— Спасибо, будем иметь в виду. — рассеянно кивнул Середа. — Так я о нашем проекте. Представляешь: на геостационарной орбите находится большая промежуточная станция», вроде той, которую уже собираются строить, а вторая, рассчитанная на несколько тысяч человек — в точке Лагранжа! Если хватит мощности «катапульты»… в смысле, «батута» — то это будет идеальное место для орбитальных космических обсерваторий и телескопов, да и дальнейшее освоение Солнечной системы вести оттуда гораздо удобнее!

— Толково… — осторожно ответил я. — Но ведь подобную станцию уже проектируют, разве нет? В майском номере была большая статья, как раз на эту тему — огромная, на полторы тысячи человек, станция в точке Лагранжа на удалении в шестьдесят с чем-то тысяч кэмэ от Луны, разве нет?

Ответ у калужанина был готов — и, похоже, не раз уже обкатан в дискуссиях.

— Так то точка Лагранжа системы «Земля-Луна»! А в нашем — Лидкином, то есть, — проекте предлагается разместить станцию в точке Лагранжа системы «Земля-Солнце», это гораздо дальше, миллион шестьсот километров от нашей планеты! Правда, есть сложность: эта точка на самом краю так называемой «области земной тени», так что солнечная радиация блокируется там не полностью. И, знаешь, что Лида предложила? Соорудить что-то вроде огромного космического зонтика из полупроводниковой плёнки! Он одновременно и от лучей Солнца защитит и будет таким мощным источником энергии, что на станции даже ядерный реактор не понадобится, и не придётся возиться с отводом избыточного тепла, а ведь это вечная проблема на космических объектах! Скажешь, не здорово?

Похоже, этому энтузиасту освоения Космоса, мой ответ был ни к чему, с опозданием сообразил я. Середе был нужен слушатель: внимательный, благодарный и, по возможности, восхищающийся услышанным. Что ж, мне нетрудно изобразить именно такого — заодно и получу тему для вдумчивой беседы с «Юлькой Сорокиной», которую я запланировал на сегодняшний вечер.

V

Первый полноценный день — следующий, после прибытия в лагерь, — завершился большим костром, знаменующим открытие смены. Проходило это событие в два этапа: сначала большой, общий костёр, на котором собралась вся дружина. Дрова для него сложили «шалашиком» выше человеческого роста, так, что языки пламени взлетали выше окружающих большую поляну деревьев, а искры взлетали к самым звёздам — крупным, как бриллианты на чёрном бархате крымского неба, которое пересекал непривычно яркий для них, обитателей северных широт, раздвоенный рукав Млечного Пути.

Когда дрова прогорели, когда были спеты все положенные песни и сказанные все положенные слова, началась вторая часть этого ритуала: ребята из каждого отряда выудили — с помощью вожатых, разумеется! — по несколько головней и на специально припасённых железных решётках, взявшись по двое-по трое, унесли эти зародыши будущих костров на особые, «отрядные» поляны. Это тоже было частью артековской традиции — из года в год за каждым из отрядов была закреплена маленькая полянка где-то не периферии лагеря; там были обустроены низенькие, вкопанные в землю скамейки, кострище, старательно обложенное крупными морскими камнями. Димка уже знал, что их подновляли каждую смену, и ему вместе со своими подопечными тоже предстоит отправиться на берег в поисках подходящих камней, которые займут здесь своё место. И в этом тоже был свой глубокий смысл, как говорил на общем костре старший вожатый — каждая смена оставляла здесь свой след, и через много лет хоть один-два из их камешков оставались, верой и правдой служа новым артековцам…

Дрова, как и на общей поляне, были припасены заранее — Димка сам ходил за ними днём на хоздвор в сопровождении нескольких ребят покрепче — после чего они со спорами выкладывали их так, чтобы будущий костёр не испытывал недостатка в притоке воздуха. И вот сейчас один из этих «костровых» (Лёшка Монахов, отметил Дима, не иначе, как сын Командора) довольно умело подсунул в щели импровизированной поленницы тлеющие головни, предварительно помахав ими в воздухе, чтобы лучше разгорелись — искры посыпались во все стороны, девчонки восторженно завизжали, «пани Зося» с притворной строгостью крикнула: «Монахов, осторожно, волосы кому-нибудь подпалишь!» и костёр быстро занялся, загудел, взметая оранжевые языки к небу. Ребята стали усаживаться, кто-то из принёс гитару. … Дружин в Артеке много, но есть среди них

«Лазурная дружина, и нет других таких.

И море здесь лазурное, лазурный небосвод,

И скалы Адалары,

И пушкинский грот…

Песню это после тихого часа учили по звеньям, засев кто где — по большей части на скамейках, вокруг отрядной дачи. Текст был заранее вывешен на доске объявлений, и девочки старательно переписывали их в свои альбомы-песенники.

…А по утрам лишь солнце лучом коснётся их,

Горнист ребят разбудит, лазурников своих,

Ребят в Артеке много, но есть среди них

Ребята-лазурята,

И нет других таких!

Все пели громко, весело, повторяя две заключительные строки каждого куплета. Димка тоже подпевал, то и дело отвлекаясь — он на пару с Лёшкой Монаховым занимался костром.Димка снова отметил, как уверенно мальчик орудует кочергой — согнутой на конце арматуриной, как умело подкармливает огонь колотыми полешками, а так же сухими ветками акации и можжевельника — их заранее собрали по кустам, чтобы добавить костру неповторимого крымского аромата.

…Ребята здесь собрались со всех концов Земли,

Их встретили вожатые и в лагерь привели.

Вожатых очень много, но есть среди них

Вожатые— лазурники,

И нет других таких!..

Димка особо приглядывался к «иностранцам» в составе своего отряда — шестеро из тридцати пяти ребят, двое французов, трое американцев и чех. Из них более-менее сносно русским владел только последний; остальные же знали буквально десяток фраз — но и они старательно подпевали, с трудом выговаривая чужие, выученные наизусть слова.

…Вовек не забудем волны веселый бег,

Любимого вожатого, «Лазурный» наш «Артек».

Дружин в «Артеке» много, но есть среди них

«Лазурная» дружина,

И нет других таких!..

Когда начался последний куплет, «пани Зося» встала. Остальные поднялись следом, положив по её примеру руки на плечи друг другу, и стали раскачиваться все вместе в такт песне — ещё одна непреложная традиция. Костёр быстро прогорал, последние ветки и поленья уже отправились в огонь; кто-то сбегал за мешком с картошкой, предусмотрительно позаимствованной на кухне. Лёшка разгребал своей кочергой угли, помогая остальным пристраивать клубни, после чего присыпал их — «пусть пропекутся хорошенько!» Девочки вытащили из кармашков бумажки с солью, по рукам пошли прутики с насаженными на них ломтиками чёрного хлеба. Калужанин, расправившись со своей порцией этого походного деликатеса, потянулся к гитаре. Спели неожиданную для Димки «Мы летим на фирменном сопле» — оказалось, кто-то из москвичей запустил эту песню ещё в поезде, и теперь она претендовала ни много ни мало, на отрядную песню. Вскоре подоспела картошка, и все, начиная с «пани Зоси», уже успевшей растерять всю свою чопорность, стали разгребать подёрнувшиеся прозрачным пеплом угли ветками, выкатывать горячие клубни из костра и остужать, перекидывая из ладошки в ладошку. А потом — разламывать, густо посыпать солью и есть, мгновенно перемазавшись до ушей золой. Снова затренькала гитара, и…

…Ах, картошка, объеденье-денье-денье-денье-денье,

Пионеров идеал-ал-ал!

Тот не знает наслажденя-денья-денья-денья,

Кто картошки не едал-дал-дал!..

…сварку строительных деталей в условиях космического вакуума можно вести без электродов и без горелок, контактным, диффузионным методом или электронно-лучевым методами. — рассказывал вожатый. — И тот и другой на настоящий момент успешно освоены и уже опробованы на орбите — например, на советской станции «Салют-6», в шестьдесят девятом году, для чего советскими учёными во главе с о знаменитым академиком Борисом Паттоном был создан уникальный сварочный прибор под названием «Вулкан». Этот прибор позволял варить металлические детали с применением сразу трех различных способов — электронно-лучевого, плазменного и дугового…

Картинка на экране диапроектора сменилась. Вместо человека в скафандре, сжимающего в руках хитроумный аппаратик, брызжущий во все стороны искрами, возникло изображение агрегата, установленного на решётчатой платформе, ощетинившегося клешнями, штырями антенн и гроздьями ракетных дюз.

— Это орбитальный буксир-монтажник. — продолжил вожатый. — разработчики назвали эти замечательные машины «крабами», и мы так же используем это название. Управление «крабом» — дело достаточно сложное, в чём вы сейчас и убедитесь…

Он защёлкал выключателями, погасив сначала диапроектор, а потом и газосветные лампы, подвешенные под вогнутым потолком эллинга. Вместо этого засветились проекторы, установленные на решётчатой платформе макета буксира-монтажника, а следом за ними замигали многочисленные шкалы, циферблаты и позиционные экраны на приборной панели перед пилотом. Техник, подвешенный в ложементе на ремнях в положении «стоя» шевельнул руками — в рукавах скафандра они казались составленными из толстых колец, подобно гротескно-огромным кольчатым червякам, только голубовато-белого, с металлическим отливом света. Размеры ложемента, ремни, крепления — всё было приспособлено для человека в скафандре, и если верить вожатому, то специалисты научно-производственного предприятия «Звезда» — того самого, что разрабатывало и создавало «космическую броню» для всех советских космонавтов, — сделали несколько уменьшенных образцов стандартного скафандра в расчёте на подростков. Это было нетипично — вожатый Дима объяснил, что до сих пор космические скафандры изготавливали под каждого космонавта в отдельности. Однако, новый, гораздо более масштабный этап космической программы, подразумевающий грандиозное орбитальное и лунное строительство требует уже серийной продукции, использовать которую смогут разные люди — после соответствующей индивидуальной подгонки, разумеется. Новые «Кондор-ОМ» (ОМ значило, как нам объяснили, «орбитальный монтаж») как раз и были представителями нового поколения скафандров, предназначенных для работы в том числе, и на орбитальных «крабах», тренажёр которого нам и готовились сейчас продемонстрировать.

Занятие в «тренировочном корпусе» — единственном здании в лагере, которое я не смог вспомнить, как ни старался, — проходили на следующий день после открытия смены, сразу после тихого часа. Вообще, программа предполагалась необыкновенно плотной — семинары, подготовка к защите фантпроектов, многочисленные специальные занятия, и это не считая обычных прогулок, экскурсий, ежедневных морских купаний и всего остального, что составляет прелесть летних артековских смен — так что впору было гадать, откуда взять лишние два-три часа в сутках, на прочие радости жизни, вроде игры в пионербол и обещанных по субботам танцев.

Зашипели гидравлические шланги, коленчатые лапы опор-цилиндров задвигали штоками, перекашивая платформу тренажёра вместе с «пилотом». Синхронно этим движениям задвигалось и изображение на большом вогнутом экране, смонтированном в нескольких метрах перед установкой — его создавали несколько закреплённых прямо на платформе проекторов. Один из них, самый большой, пояснял вожатый Дима, создаёт фон — картинку Земли на фоне звёздного неба. Другие управляются с пульта руководителя «полёта» — эти проецируют на тот же экран изображения элементов конструкций, с которыми космическому монтажнику приходится иметь дело. Третья группа проекторов отвечает за изображения клешней — их управление самое сложное, поскольку идёт через счётно-решающее устройство с рукоятей-манипуляторов, которыми управляет уже сам «пилот». Платформа же, подчиняясь командам, которые он даёт на маневровые двигатели, способна менять положение на гидравлических рычагах-опорах, переворачиваясь чуть ли не вверх ногами — и синхронно с этими движениями смещаются и изображения на экране, что создаёт для «пилота» требуемый эффект присутствия и позволяет освоить основные движения и маневры в космосе.

Тренажёр, наконец, раскочегарился и заработал в полную силу. Вспыхнули по углам фары-прожектора — вполнакала, проекторы и так давали достаточно света. Под восхищённые вздохи, охи и ахи пионеров человек в скафандре ловко орудовал рычагами управления и педалями, имитируя маневры «краба», а так же движения металлических клешней-манипуляторов. Он подхватывал макеты металлоконструкций, поворачивал их, перемещал перед собой — и изображения таких же громоздких деталей, проецируемые хитроумной оптикой, повторяли их движения на экранах. Под занавес, оператор состыковал две крупные детали, выдвинул из-под нижней панели панциря «краба» ещё один манипулятор, с электродом вместо клешни и понёс к будущему сварочному стыку. Замигал стробоскоп, имитирующий огонь электросварки — и демонстрация закончилась.

— Ну как, понравилось? — спросил вожатый Дима. — В ответ все загомонили в том смысле, что понравилось, и ещё как! Он выслушал восторженные комментарии, после чего спросил: есть ли желающие попробовать? Нет, не на установке, работу которой мы только что имели удовольствие наблюдать, но на устройстве попроще — без скафандра, без гидроцилиндров и шипящих шлангов, зато с проекторами и рычагами-манипуляторами, разве что, размерами поскромнее. Оно, пояснил вожатый, создано для первоначального обучения, и не показав на нём приличные результаты, нечего и надеяться получить допуск для занятий на большом тренажёре.

Последняя фраза прозвучала слегка угрожающе. Те, кто секунду назад тянули вверх руки и чуть ли не подпрыгивали от нетерпения, запереглядывались и слегка подались назад. Ясно, подумал я, боятся с первой попытки показать себя никуда не годными неумехами — вон, даже чернявый парнишка-француз по имени Шарль не торопиться вызваться первым — хотя, не даже, как вчера, хвастал, что его родной дядя участвовал в разработке «крабов» и не раз давал ему поработать на таких вот тренажёрах. Я спрятал улыбку — и тут встретился взглядом с вожатым. Дима смотрел серьёзно, только в уголках глаз таилась ирония.

— Может ты… Монахов, кажется?

… а то он не помнит! Нет, отец действительно не стал бы просить для меня протекции — но о том, что я тут окажусь, никак не мог предупредить…

— Он самый, Дмитрий… э-э-э?..

— Просто Дима. — он выпустил улыбку наружу, и она оказалась весьма даже симпатичной. — Здесь ведь так принято, по именам, верно?

Я вслед за «пани Зосей», внезапно обнаружившейся рядом со мной, кивнул. Этот порядок был заведён даже в самых младших отрядах — в общении с вожатыми никаких отчеств! Исключения делались только для старших вожатых дружин.

— Спасибо, я запомню. Так попробуешь?

Я пожал плечами — мол, куда от вас деться? — и шагнул вперёд, сопровождаемый неуверенными шепотками товарищей по отряду. Бог не выдаст, свинья не съест, как говорили наши малообразованные, но романтичные предки — и потом, что я, на симуляторах мало играл, что ли? И при том, что были они куда как навороченнее, чем это убогое скопище гидравлических шлангов, рычагов и проекторов, управляемых парой дюжин примитивных реле.

Лёшка Монахов взялся за обрезиненные изогнутые ручки, слегка из пошевелил — миниатюрные блестящие «клешни» перед экраном дрогнули, однако перекрестья координатных нитей остались неподвижны.

— Дим, это управление манипуляторами? А где двигатели ориентации?

Вожатый, как раз собиравшийся посоветовать освоиться сначала с перемещениями в пространстве самого «краба», и даже открывший для этого рот, едва не поперхнулся.

— Восемь рычажков ниже, в три ряда… постой, тебе что, случалось уже работать с таким?

— Нет, откуда? Просто на джойсти… рукояти они не отзываются, а манипуляторы, вон, дёргаются.

— Ясно. — Димка, справившись с удивлением, кивнул. — Давай, пробуй. Верхние четыре — «вправо-влево» и «вверх-вниз». Два нижних — вращение по— и против часовой. Ещё два, под ними — разгон и торможение, эти крупнее других.

— Не шибко удобно. — прокомментировал парень. — Это что же, для каждого вида движения — свой рычаг?

— Так ведь маневровые двигатели жёстко закреплены на платформе. Нажатие производит кратковременный, длительностью примерно в полсекунды, импульс, придающий «крабу» движение в определённой плоскости. Нужно сильнее — даёшь несколько импульсов подряд, больше трёх обычно не требуется. Или можно регулировать длительность импульса, тогда нажимаешь рычаг, и не отпускаешь. Двигатель в таком случае сам отключится через три с половиной секунды. Видишь справа от экрана четыре шкалы?

— Вижу.

— Это показатели скорости по основным осям и скорость осевого вращения в поперечной плоскости. Сверху вниз — «ось Икс», «ось Игрек» и круговая. В первом окошке — «плюс» или «минус», это направление. Шкалы помечены разными цветами, чтобы не перепутать.

— А ось «Зет»?

— Это дистанция до объекта, с которым работает «краб», она на другой шкале.

— Понятно… — Лёшка нажал на один рычаг, в динамиках зашипело, изображение Земли за перекрестьем поплыло влево. На средней, окрашенной в синий цвет, шкале стали быстро меняться светящиеся цифры в стеклянных цилиндриках катодных ламп.

— Так, хватит…

Снова зашипело, движение прекратилось. Одновременно с ним замерли и цифры на шкале.

— Хм, ясно… — довольно хмыкнул Монахов. — а если, вот так?

Снова зашипело, на этот раз протяжно, секунды на три. Изображение на экране стало вращаться, и цифры заплясали уже на нижней шкале, помеченной жёлтым.

— А теперь выравниваем…

Тремя короткими нажатиями он дал три коротких импульса из дюзы, направленной в противоположную сторону. Вращение прекратилось.

— Сейчас тренажёр выставлен на простейшие настройки. — пояснил подошедший техник. — Но их можно изменить, и тогда с инерцией будет бороться уже сложнее — почти как на реальном аппарате.

— А с чем работать? Или так и болтаться в пустоте, кружить туда-сюда?

Пояснения техника он, похоже, пропустил мимо ушей.

— В данный момент действует только программа ориентации. Чтобы появился объект — надо перейти на следующую ступень обучающей программы. Сейчас…

Он нажал несколько кнопок. Под панелью тренажёра загудело, на наклонной стеклянной пластине появилось нечёткое изображение решётчатой конструкции. Техник что-то подкрутил, картинка стала резче, отчётливее.

— Ага, ясно, как на игровых автоматах в кино. — заметил Лёшка. — Проекторы внизу, под панелью, и проецируют изображение изнутри?

Димке оставалось только кивнуть.

Слева от экрана вспыхнули окошки с перемигивающимися зелёными цифрами.

— Дистанция до объекта. — сказал техник. — Это стандартная ферма, из таких собирают строительные конструкции на орбите. Первое упражнение — захватить ферму манипуляторами. Видишь, справа и слева? Их и надо ловить «клешнями».

Дика только сейчас обратил внимание, что одновременно с изображением фермы снизу выдвинулась пара двутавровых балок, окрашенных, ради пущей заметности, чёрно-жёлтыми полосами.

— Дистанция указана до них или до самой фермы? — спросил Лёшка.

Техник посмотрел на пионера с уважением.

— На «крабе» стоит пара радиолокационных дальномеров. Они определяют расстояние до отдельных элементов конструкции, после чего вычислитель выводит среднее значение и выдаёт его на экран. Наставление рекомендует сблизиться с объектом на три метра — это максимальная длина клешней, — и только тогда начинать с ними работать. При необходимости можно подойти ещё ближе, но тогда усиливается риск столкновения.

— Понятненько. — Лёшка положил палец на клавишу разгона. — Значит, идём на сближение…

Снова зашипело, изображение фермы стало медленно расти. Цифры в окошке «дистанция» стали меняться. Под ним загорелось ещё одно, окошко — в нём цифры были крупнее.

— Скорость, в метрах в секунду. — прокомментировал техник. — Сейчас — один и три. Можно чуток разогнаться.

Ещё два нажатия. Ферма стала расти быстрее.

— Пять метров в секунду. — Техник удовлетворённо кивнул. — Хватит, пожалуй…

— Сорок два метра… тридцать семь… тридцать один… — Монахов считывал данные дальномера. Когда в окошках загорелись два нуля и шестёрка, он трижды надавил на рычажок торможения. Изображение дрогнуло, на миг замерло и стало медленно уменьшаться.

— Перестарался мальца… — он снова принялся последовательно жать на клавиши разгона и торможения, и тренажёр отзывался попеременным шипением, имитирующим звуки газовых струй. А ведь в космосе их не будет слышно, некстати подумал Димка — разве что через оболочку скафандра передаётся вибрация. Или это сделано исключительно для наглядности?

Изображение фермы замерло — судя по показаниям дальномера, в двух с половиной метрах от краба. Димка скосил взгляд — он напрочь забыл об остальных ребятах, которые, затаив дыхание, наблюдали за действиями своего товарища. Техник, как и Димка, затаивший дыхание, шумно выдохнул и продемонстрировал «пилоту» оттопыренный большой палец. Позади радостно загомонили.

Лёшка пощёлкал языком — похоже, и он остался доволен результатом.

— Бинго, как говорят пиндо… американцы! А теперь попробуем поймать эту хренотень.

И потянулся к рукояткам, управляющим движениями «клешней».

Ну, в общем, всё вышло примерно так, как я и предполагал. Навык не пропьёшь: привычка к управлению разного рода летающими, ползающими и плавающими агрегатами в бесчисленных компьютерных играх — как и некоторый опыт в управлении некоторыми специфическими устройствами вроде дронов-квадрокоптеров или дистанционных промышленных манипуляторов — не могли не принести свои плоды. Я видел, как медленно становятся круглыми от удивления глаза вожатого Димы и техника, объяснявшего нам премудрости управления «крабом»; я ощущал волну изумления (с заметными нотками зависти и восторга), исходившего от сверстников. И — вовремя вспомнил правило североамериканских ковбоев: «умеешь считать до десяти — остановись на семи». Так что я сначала безуспешно попытался зацепиться за полосатые балки, потом как бы случайно зацепил сразу за два рычажка двигателей ориентации, а когда картинка на экране завращалась и поплыла куда-то в сторону — изобразил испуг, суету, и как следствие — великолепное столкновение с фермой. Экран озарился красным, динамики мерзко заквакали, а наверху вспыхнули слепые до этого момента транспаранты: «Авария!» и «Упражнение окончено». Зрители разочарованно загудели, я откинулся на спинку кресла, изо всех сил изображая огорчение.

— Ничего, для первого раза — очень даже неплохо… — поспешил «утешить» меня техник, и принялся растолковывать суть допущенных ошибок. Я механически кивал и поддакивал — затылком ощущая взгляд вожатого Димы. По-моему, он раскусил мою уловку, но почему-то решил сделать вид, что ничего не заметил. Что ж спасибо… и сделаем зарубку в памяти. На будущее.

Эта попытка — и, в особенности, как мне показалось, неудача, которой она окончилась, — сломала ледок неуверенности у остальных. Ребята полезли, отталкивая друг друга, к креслу и Диме пришлось повысить голос, призывая к порядку. Техник включил ещё два мини-тренажёра, и я опомниться не успел, как оказался в роли инструктора, разъясняющего однокашников по отряду премудростям обращения с тренажёрами. Ангар наполнился азартными возгласами, вздохами разочарования, сопровождающими чуть ли не каждое движение проекций на экранчиках. Иногда «болельщики» разражались восторженными криками и даже пару раз начинали аплодировать — подобного удостаивались те, кому удавалось более-менее успешно выполнить хотя бы часть упражнения. Таких, впрочем, оказалось немного, а ухватить «ферму» и развернуть её в правильное положение сумели вообще только двое — Шарль (ты смотри, не соврал, выходит, насчёт дяди-инженера!) и, ко всеобщему удивлению, Лида-«Юлька». Ей удалось выполнить все этапы упражнения практически без ошибок, что и вызвало бурные аплодисменты отрядовцев. Я дождался, когда девочка выберется из кресла и тихо поздравил её с успехом. Она улыбнулась в ответ: «Что ты, это тебе спасибо! Если бы я не наблюдала за тобой, то ничего бы не поняла. А так — разобралась, что там к чему и — вот, получилось!..»

В общем, из эллинга «тренировочного корпуса» я вышел со значком «Пионер-Инструктор» над карманом белой артековской рубашки. Значок этот почти в точности копировал тот, что украшал грудь вожатого Димы, только фон был не оранжевый, а тёмно синий, усыпанный серебряными звёздочками — намёк на «космические смены». Бурно обсуждая произошедшее, мы гурьбой отправились к дачам — до сигнала на ужин оставалось не больше четверти часа, и я на ходу переваривал Димино сообщение: завтра после завтрака и купания состоится отрядный сбор, посвящённый отбору фантпроектов для общей защиты.

VI

По спальням шестой отряд расходился, бурно обсуждая — нет, не предстоящее назавтра «дежурство по территории» и даже не сегодняшние упражнения на тренажёрах. Нет, речь шла о просмотренном только что фильме «Космическая одиссея 2001-го года». Многие его уже видели, несколько лет назад он с огромным успехом прошёл по экранам Советского Союза, но главный сюрприз был в том, что через два дня было обещано показать продолжение этой захватывающей истории под названием «Космическая одиссея 2010-го года», премьера которой только-только состоялась в Америке. До нашей страны, как объяснил перед сеансом старший вожатый, фильм ещё не добрался, но участники «космической смены» увидят его первыми — с субтитрами, поскольку дубляж на русский язык дело не быстрое и занимает несколько месяцев. И случится это знаменательное событие через два дня — если, конечно, позволит погода, поскольку кино в «Лазурном» крутили на открытом воздухе, в зале, амфитеатром врезанном в склон горы. Так что мои соседи по спальне увлечённо гадали, как дальше будут развиваться события; я же, единственный, кто мог просветить их на этот счёт, отмалчивался, пытаясь как-то примирить полученную информацию со своим попаданским послезнанием.

А примирять было чего — и дело даже не в том, что второй фильм, если верить старшему вожатому, как и первый, снял неподражаемый Стэнли Кубрик. В нашей реальности книга Артура Кларка «2010: Одиссея два», по которой снимали это кино, увидела свет лишь в восемьдесят втором году, а фильм вышел на экраны спустя два года. Выходит, здесь автора кто-то поторопил? А что, вполне реальный вариант — с учётом бурно развивающейся здесь международной программы. Помнится, в том фильме проблеме противостояния СССР и США уделено немало внимания, а дело закончилось тем, что после превращения Юпитера в звезду, двух враждующих в холодной войне сверхдержав прекратить противостояние и заключить мир. Но здесь-то это теперь не слишком актуально — во всяком случае, в сравнении с тем, нашим началом восьмидесятых, с бойкотом Одимпиады-80, вводом советских войск в Афганистан и сбитым корейским «Боингом». Кстати, ведь и новые, отсутствующие в "той, другой" реальности методы освоения космического пространства тоже могут найти в фильме своё отражение, Артур Кларк всегда живо реагировал на поступь технического прогресса. да что прогресс — тут ведь и инопланетный артефакт имеется, и покруче кларковского "чёрного монолита" — и более, чем вероятно, что писатель об этом знал, когда брался за вторую часть своей эпопеи, и никак не мог этого обстоятельства не учитывать...

А значит — что? А то, что сюжет нас ожидает совсем другой — и если я буду иметь глупость и расскажу сейчас, что будет происходить во втором фильме, то рискую крупно сесть в лужу? Да… вот так и палятся попаданцы…

Что ж, придётся потерпеть — так или иначе, скоро я сам всё увижу, а пока что лучше воздержимся. А раз уснуть всё равно не получается, то имеет смысл вдумчиво, не торопясь и ни на что не отвлекаясь, прикинуть, как подступиться к «презентации» моего фантпроекта. На успехе этого мероприятия я строил определённые расчёты, и пускать это дело на самотёк никак не следовало.

На обсуждение дальнейшей судьбы космолёта «Дискавери» и единственного уцелевшего члена его команды — как и на бурные дискуссии насчёт тайны происхождения «чёрного монолита», каковую, по общему мнению, обязательно должны раскрыть во втором фильме, ушло около получаса. А дальше — усталость и обилие впечатлений сделали своё дело, и третья дача, вместе со всем лагерем «Лазурный» — как и с остальными лагерями, входящими в созвездие Артека — погрузилась в сонную тишину.

В положении вожатого-инструктора, да ещё и ответственного за столь мудрёное оборудование, имелись, как выяснилось, и свои плюсы. Например — он, Дмитрий Ветров, избавлен от дежурства по лагерю, обязательному для прочих «вторых» вожатых («первые» — эта обязанность была возложена на «пани Зосю») дежурили вместе с отрядами, что с одной стороны, было куда хлопотнее, а с другой — меньше выбивало из привычного ритма жизни. Дима не выяснял, является ли это правило общим для всего Артека, смен, или придумано специально для «космических смен» — просто подчинился заведённому порядку вещей.

Назавтра предстоял как раз такой день — шестой отряд будет дежурить по территории, что означает, что после завтрака, когда остальные будут собираться на пляж, им придётся прочесать аллеи, дорожки и газоны вокруг дач в поисках бумажек и всякого мелкого мусора. Кроме того, двоих следовало выделить на пост у КПП лагеря, и по одному в административный корпус и общую вожатскую, где им предстоит выполнять функции «вестовых» — так эту должность называли здесь, дабы не обижать ребят прозаическим «рассыльные». Назначения эти считались особо желанными, и те, кого отрядили на эти посты, менялись раз в полтора часа.

Вечером, после киносеанса, «пани Зося» провела коротенький, не больше четверти часа, отрядный сбор. На нём обсуждалось завтрашнее дежурство, а точнее, один-единственный вопрос: допускать ли иностранных гостей к этим почётным постам? Главным аргументом «против» было слабое знание русского языка. Однако, американцы, а за ними и остальные громко возмутились, доказывая, что выучили достаточно слов, чтобы передать распоряжение, а если что — могут выучить текст наизусть или попросить записать его на бумажке. На том и порешили; Дима напомнил, что дежурство не отменяет сбора по фантпроектам, как и намеченного на вечер семинара, который будет проводить приезжий специалист из Института Космических исследований, и на этом день — их общий второй день в Артеке — завершился.

Половина двенадцатого. Над морем, над Аю-Дагом, над Артеком плывёт ночь. В спальнях дач «Лазурного» — как и по всем остальным лагерям — давно утихли последние шепотки. Обилие впечатлений, жара, крымский воздух — всё это уложило ребят и девчонок в постели вернее любого снотворного. Вожатые же не спят — у них после отбоя начинается своя жизнь, не всегда совпадающая со строгими инструкциями и, тем не менее, регулируемая определёнными неписанными правилами, традициями складывавшимися здесь не одну, не две, и даже не десять смен. Одна из них такова: в каждой из дач остаётся по одному вожатому (всего их четверо, по двое на каждый из отрядов), остальные небольшими группами просачиваются к морю — те, кто захотят, разумеется. Официально такие ночные купания не разрешены, но начальство предпочитает закрывать на них глаза.

С собой обычно прихватывают корзинки с лёгкой снедью: помидоры, пирожки, фрукты, бутерброды — и после купания пришедшие располагаются на сдвинутых деревянных топчанах, тех самых, на которых днём загорают под бдительным присмотром медсестры, пионеры. Это своего рода неофициальный вожатский совет — когда ещё вот так соберёшься, чтобы в непринуждённой обстановке обсудить текущие дела?

А обстановка действительно непринуждённая. Молодые, спортивные тела, покрытые густым загаром (для ночных купаний девушки предпочитают раздельные купальники, не поощряемые днём, на детских пляжах) негромкий звон гитары — звуки не долетают отсюда до лагеря, расположенного вверху, на круче — и Млечный путь одобрительно смотрит вниз со своей вечной высоты. Откупориваются бутылки ситро, шипят по-змеиному сифоны, наполняя стаканчики ледяной пузырящейся газировкой — у старшей вожатой всегда можно разжиться баллончиком-другим, предусмотрительно запасённым на всю смену. Все следы ночного пикника потом надо убрать, и топчаны расставить по местам, так, чтобы не осталось ни малейшего следа. Хотя — все в лагере знают об этом, но старательно делают вид, что не замечают. Традиция!

Отсутствие алкоголя — любого, даже легкого крымского вина — правило непреложное, и при малейшем подозрении в нарушении «сухого закона», любой вожатый, независимо от стажа и заслуг, вылетает из Артека навсегда. Но это здесь никого не напрягает, иначе и быть не может. Веселье протекает свои чередом, разве что от общих групп время от времени отделяются парочки, торопясь уединиться — молодость, как тут запретить? Тут, правда, тоже имелись некоторые неписанные правила — не следовало демонстрировать подобные связи перед детьми, и в особенности не поощрялись романы между вожатыми одного отряда — так что Дима мог сколько угодно облизываться на потрясающую фигурку «пани Зоси», едва скрытую модным заграничным купальником, именуемым «бикини» — видит око, да зуб неймёт. В порядке компенсации какой-то момент начал оказывать внимание смешливой миниатюрной брюнетке, вожатой восьмого отряда, Любаше, и встретил самое горячее сочувствие с её стороны. Дима уже начал прикидывать, как бы понезаметнее увести её прочь — уж очень призывно благоухала тёплая, как парное молоко, крымская ночь, и ощущение любви было словно разлито вокруг, не оставляя молодым организмам ни единого шанса на безгрешную жизнь.

Утро в дружине «Лазурная». Заливистая песня горна из динамиков, знакомая, наверное, каждому, кто хоть раз в жизни побывал в пионерском лагере: «Подъём, подъём, кто спит, того побьём!..» — и вторая спальня шестого отряда в полном составе становится на уши. Мгновенно разгоревшемуся «подушечному бою» и радостному скаканию по сеткам коек мешает призыв на зарядку — приходится выбегать наружу и строиться. «Руки на ширину плеч и — начали маши! Раз-два-а-! Раз-два-а!» Десять минут на водные процедуры и приведение себя в порядок перед короткой утренней линейкой на два отряда, своей перед каждой дачей — общелагерные здесь устраивают только по особым поводам. Жестяные умывальники стоят прямо на улице, ввергшие в некоторую оторопь наших заграничных друзей. Впрочем, не всех — один из американцев, по имени Стив, заявил, что вырос на ферме в Канзасе — да-да, там, откуда ураган унёс девочку Элли в фургоне! — а у них там и не к такому привыкли.

Стив классный парень, из семьи тех американцев, которых в наше время несколько презрительно именовали «реднеками». Отец его держит молочную ферму и, судя по рассказам сына, словно застрял в первой половине двадцатого века — ездит на раздолбанном пикапе «Шевроле» пятьдесят седьмого года выпуска, отказываясь менять его на новую машину, ходит в широкополых стетсоновских шляпах и остроносых ковбойских сапогах, а на окружающий мир смотрит так же, как жертвы забавных афер Энди Таккера и Джеффри Питерса. А вот сын его ухитрился даже в канзасской глуши всерьёз заболеть космосом — сначала строил модели ракет, потом убедил отца выписывать из ближайшего города научно-популярные книжки, и в итоге, выиграл национальный конкурс фантастических проектов, получив одну из выделенных для его соотечественников путёвок на «космические смены». Его соотечественник, Марк, второй американец в нашем отряде — полная противоположность Стиву. Марк из Сиэтла, где располагается штаб-квартира авиастроительной корпорации «Боинг». Его отец — один из ведущих конструкторов в ракетной программе «Боинга», и с раннего детства заразил сына своей страстью. Марк типичный «ботан»-очкарик — сутулый, тощий, и при том, кажется, знает всё на свете, во всяком случае то, что так или иначе касается космических полётов. Узнав, что мой отец работает в НПО «Энергия», он немедленно проникся ко мне уважением и засыпал вопросами, от которых я не знал, куда деться.

Честное слово, я ни слова не сказал об отце — за это надо благодарить Юрку-Кащея, в первый же день разболтавшего всё Марку, с которым он соседствовал в нашей спальне. Вот уж действительно, болтун — находка для шпиона...

Сегодня, часа за полтора до подъёма, я проснулся, и услышал, как перешёптывались Марк со Стивом; чуть позже к ним присоединился и Шарль. Разговор шёл на английском — наши гости уже успели усвоить, что знание языков в нашей стране, увы, не в приоритете, а потому не опасались лишних ушей. Я, разумеется, их понимал — по-хорошему, следовало ещё в первый день признаться в своём владении английским, но я решил сперва присмотреться к «варяжским гостям» — присмотреться, и послушать, о чём те говорят между собой, полагая, что окружающие ничего не понимают?

Ничего такого особенно интересного я не услышал, и собирался уже сегодня признаться в знакомство с языком Шекспира — но как раз ранним утром моя коварная затея принесла, наконец, плоды.

Если коротко, то трое наших «иностранцев» собирались устроить ночную вылазку — и не куда-нибудь, а в Пушкинский грот! Подготовились они основательно — расспросили вожатых, прикинули маршрут по мелководью, к основанию скалы, наметили пути отхода — в том числе и вверх, на случай, если их обнаружат. Последнее меня встревожило: ну ладно, попадутся во время нелегальной ночной экспедиции — сами дураки, к тому же, иностранцев из лагеря, скорее всего, не выставят. А вот с каменной кручи можно сверзиться всерьёз, и хорошо, если отделаешься переломами и ушибами.

Полученная информация ставила меня в непростое положение. Одно б хорошо — пока обсуждение носит сугубо теоретический характер и, судя по всему, в течение ближайших недели-двух попыток воплощения в жизнь жать не стоит. Тем не менее, делать что-то надо — ведь даже в наименее экстремальном варианте прогулка по грудь в прибое, по покатым, заросшим склизко склизкой плёнкой водорослей камням может обернуться бедой.

Самым логичным вариантом было бы засветить идею вылазки тому же вожатому Диме — тот парень, вроде, толковый и понимающий, найдёт способ помешать, не поднимая шума. А с другой стороны — всё моё существо протестовало против подобного стукачества. Это тоже было странно — побуждения, понятные и естественные для четырнадцатилетнего пацана не годятся для мужика с шестью десятками за спиной. Может, юношеские гормоны незаметно берут верх над здравым смыслом? То-то вчера, на пляже, я заглядывался на фигурки наших девчонок, из тех, в ком уже начала проявляться подступающая женственность — и в особенности, на «пани Зосю», оказавшейся при внимательном рассмотрении без помех в виде вожатской униформы, сущей фотомоделью? Нет, как хотите, а с этим срочно надо что-то делать.

Почту принесли перед завтраком. Процедура отработана до мелочей многими поколениями артековцев: дежурный по отряду бежит в административный корпус, в холле которого, на стене укреплён фанерный стеллаж с нумерованными ячейками. Из ячейки с соответствующим номером извлекается сегодняшняя почта — обычно это только письма, поскольку посылки не поощряются. Их адресатам приходится получать лично, после вскрытия на предмет запрещённых вложений — по большей части, сладостей. Газировки и прочих продуктов питания.

Забрав сегодняшнюю корреспонденцию, дежурный со всех ног мчится к даче. Там его уже дожидаются, сгрудившись толпой вокруг крыльца. И начинается обязательный ритуал:

— Монахов? Лёша?

— Здесь!

— Тебе два письма!

— Давай сюда!

— Хитренький какой! Не-е-ет, сначала — пляши!..

И — злорадные крики, демонстрирующее полнейшее согласие шайки малолетних упырей, по какому-то недоумению зовущихся «Шестой отряд дружины «Лазурная» Всесоюзного пионеррского лагеря «Артек»: «давай, Лёшка Монахов, пляши, позорься, разыгрывай перед всеми Петрушку — или, учитывая южные широты, Ваньку-Рутютю…»

Как же давно не получал я таких вот писем — бумажных, в конвертах с наклеенными марками и старательно надписанных от руки — разного рода уведомления и реклама, которыми день ото дня забивают почтовый ящик, разумеется, не в счёт. Оно и неудивительно — в мире победившего Интернета. Ощущение… неповторимое. Я чуть ли не обнюхал конверты — оба письма были из дома, от родителей, надписанные маминым почерком , судя по штемпелю, отправлены они с интервалом в один день. Это уже интересно и даже самую малость тревожно: что это там у них стряслось, что потребовалось срочно посылать депешу вдогонку предыдущей с таким вот минимальным интервалом?

Волнения мои оказались напрасны. Со здоровьем у родителей всё было в порядке, с собакой (каюсь, прежде всего я подумал о том, что что-то случилось именно с ней) — тоже. Я ведь никогда за всю её полуторагодовалую жизнь не оставлял Бритьку так надолго — а ведь смена только что началась!Мама, видимо угадывая моё беспокойство, писала, что Бритька чувствует себя хорошо, ест с аппетитом. Дед взял манеру брать её с собой на свои пробежки по выходным, и даже один раз забрал к себе домой на ночь — несмотря на явное неудовольствие бабушки. Нет, бумажные письма — вещь, конечно, замечательная, тёплая, ламповая — вот только даже коротенького видосика к ним не пристегнёшь…

Что касается второго письма — то оно ввергло меня в задумчивость. В нём мать сообщала, что ближе к концу смены они с отцом тоже приедут в Крым. Она — в отпуск, а отец, кроме того, собирается побывать у нас, в Артеке. «От их фирмы прибудет целая делегация, — писала мать, — и отец запретил сообщать о цели этого визита. Одно можно сказать: вас ждёт потрясающий, поистине удивительный сюрприз, о котором ни один участник «космических смен» и помыслить не мог!»

Здесь же содержалась приписка, даже две, сделанные рукой отца. В первой, под грифом P/S он просил пока придержать эту информацию при тебе — «не нужно, чтобы у вас там возник ажиотаж на пустом месте. Вторая же, помеченная уже угрожающим сочетанием букв PP/S содержала нечто, что я воспринял как прямой намёк: «Приложи все усилия к тому, чтобы твой фантпроект занял достойное место, и приготовься к тому, что отстаивать его придётся всерьёз. Большего пока рассказать не могу, сами скоро всё узнаете — но поверь, дело того стоит!..»

Не то, чтобы я не любил сюрпризы. Просто… они бывают разные, и что-то подсказывало мне, что с тем, на что так восторженно пишет мать и о чём так загадочно намекает отец, дело может обернуться вовсе не так безоблачно. Почему? А бес его знает. Интуиция, она же шестое чувство, она же — квинтэссенция жизненного опыта, на нехватку которого мне грех жаловаться…

VII

— Суть идеи заключается приблизительно в следующем…

Шарль нервничал, а от того говорил быстро, мешая английские и французские слова, так что синхронный перевод, который выполнялаТася, пятнадцатилетняя девочка из Новосибирского кружка юных астрофизиков при одном из тамошних академических институтов, был делом непростым. К счастью, Тосе вполне хватало словарного запаса, чтобы с ходу щёлкать специальные термины, которыми юный француз использовал по поводу и без оного.

— …мы получаем возможность разогнатькосмический зонд до сколь угодно высоких скоростей, возможно даже субсветовых, не покидая пределов Земли и не потратив на это ни единого грамма топлива из бортового запаса.

Слушатели зашумели — заявление было сильным. «Пани Зося», мало что понимающая в космонавтике и физике (она закончила четвёртый курс филфака ЛГУ) постучала карандашом по столу и сделала строгое лицо.

— Тише, пожалуйста! Шарль, мон ами, продолжайте!

Чернявый француз, услыхав такое обращение от первой красавицы среди вожатского состава лагеря, расплылся в довольной улыбке. По моему, он был тайно в неё влюблён — как, впрочем, половина мальчиков старших отрядов.

— Надо пробурить шахту…. Да, шахту-колодец диаметром в десять-пятнадцать метров и глубиной в пять километров, возможно в семь. Тщательно его… как это…. Изолируем? Нет, герметизируем. — продолжала Тася. Всё же иногда она запиналась — по большей части, потому что не могла угнаться за нервничающим «докладчиком».

— Потом откачиваем весь воздух, так, чтобы образовался вакуум…

Хотел бы я посмотреть, как вы будете выкачивать воздух из пятикилометрового ствола диаметром в десять метров… — я едва сдержал сардоническую ухмылку. — Как не бетонируй стены такого «колодца», как не обшивай его сварными стальными листами (да хоть титановыми, один чёрт…) протечки при таких масштабах неизбежны. Впрочем, при желании можно справиться и с этой проблемой — достаточно держать постоянно работающими мощные вакуум насосы…

— … в нижней части устанавливаем один над другим два «космических батута» на расстоянии примерно метров сто один от другого. Вверху устанавливаем на крепёжных фермах космический зонд и по сигналу сбрасываем его вниз! Под действием земного тяготения, зонд разгоняется в вакууме колодца с ускорением равным одному «же» — и попадает прямиком в «горизонт событий» первого «батута»! Оттуда он отправляется в точку старта — и процесс повторяется столько раз, сколько понадобится для того, чтобы зонд приобрёл нужную скорость. Когда это происходит — отключается первый, верхний «батут» и одновременно включается нижний — и он-то отправляет наш «полезный груз прямиком в космическое пространство, в заранее заданную точку! И всё, дело сделано — корабль летит к звёздам на субсветовой скорости, без всяких там фотонных отражателей и антивещества! Конечно, реализовать такой проект будет очень непросто, но можно сначала построить уменьшенный действующий образец — скажем, с колодцем диаметром в один метр и глубиной метров в восемьсот.

Слушатели некоторое время молчали, переваривая сообщение. Я их понимал — что-то в было в этой идее… что-то, неуловимо схожее с бароном Карлом Фридрихом Иеронимом фон Мюнгхаузеном, вытаскивающим себя из болота за волосы вместе с конём.

Наконец во втором ряду взлетела вверх рука. Ага, Середа — что ж, следовало ожидать…

— А сколько раз придётся повторить этот цикл для разгона… ну, хотя бы до одной трети световой? — спросил калужанин. — Этой скорости в принципе достаточно для полётов к планетам-гигантам и поясу астероидов…

Шарль затараторил что-то на чистом французском, Тася осеклась, беспомощно всплеснула руками, затормозив, таким образом, учёный диспут. А когда с вынужденным затыком справились — выяснилось что да, процесс разгона может затянуться даже и не на один год, но Шарль вовсе не считает это помехой. Экипажа в зонде (и уж, тем более, в макете) нет, времени навалом. Можно, добавил юный француз, построить экспериментальный образец ещё меньше — скажем, с глубиной колодца 50-70 метров,для проверки принципа действия этого вполне достаточно!

Следующий вопрос задал земляк нашей «синхронной переводчицы», парень из Новосибирска:

— Если предположить, что ваш зонд — не модель, а нормальный, полноразмерный образец — всё же отправится к звёздам — то как он будет тормозить в точке прибытия, скажем, возле той же Проксимы Центавра, ближайшей соседки нашего Солнца? Или к звезде Барнарда, до которой двумя световыми годами дальше? Ведь на то, чтобы сбросить такую громадную скорость придётся потратить уйму времени и, кстати, ракетного топлива — а где вы его разместите на относительно небольшом зонде?

У француза и на это был готов ответ.

— Проще простого!

Он усмехнулся, словно демонстрируя удивление: как это можно не догадаться о таких элементарных вещах?»

— На определённом расстоянии раскрываем своего рода «тормозной парашют» — огромный зонтик из кремнийорганической плёнки, который будем тормозить зонд под давлением «солнечного ветра», исходящего от звезды. Заодно, этот «зонтик» будет снабжать системы зонда электрической энергией. Конечно, процесс торможения затянется на несколько лет — но ведь автоматическому устройству некуда торопиться?

Шум с «зале» усилился — теперь уже все обсуждали экстравагантную идею француза, не обращая внимания на настойчивый стук Зосиного карандаша.

— А как быть с магнитным полем Земли — спросили из заднего ряда. — Оно ведь меняется по мере приближения к центру планеты — а значит, ваш зонд будет представлять из себя проводник, движущийся в переменном магнитном поле, а при этом возникает ЭДС. Что, если он у вас попросту сгорит?..

И так далее, и тому подобное. С какого-то момента я стал пропускать вопросы и ответы мимо ушей. Следующим проектом должен быть наш, дворцовский, а точнее — мой собственный, так что следовало хорошенько сосредоточиться. В особенности, имея в виду содержание полученного сегодня утром письма.

Что ж, примерно такого исхода сбора я и ожидал. Не поймите меня неправильно, дело не в самоуверенности попаданца, свысока взирающего на своих малолетних конкурентов. Я печёнками ощущал, что мой проект реальнопревосходит остальные — и по уровню проработки, и по глубине аргументации, и — далеко не в последнюю очередь! — по смелости. Конечно, идею Шарля насчёт разгонной шахты-колодца тоже не назовёшь «приземлённой» — да простят меня за невольный каламбур, — но уж слишком она… громоздкая, что ли? Видимо, слушатели представили себе всё это — и грандиозную бетонированную нору в земле, и зонд, месяцами, а то и годами снующий по этой норе от одного «батута» к другому — и задали себе вопрос: а хотели бы они сами связываться с чем-то настолько проблемным, неуклюжим, смогли бы они вдохновиться такой идеей?

Ответ был очевиден, так же, как он был очевиден мне с первых же слов доклада бедняги Шарля. Вожатый Дима сдержанно похвалил идею, заявил, что она, возможно, несёт в себе немало рационального — и поставил вопрос на голосование. С известным уже результатом.

Что касается проекта калужан, то они сделали ошибку с противоположным, если так можно выразиться, знаком. Как по мне, то их подвела неготовность делать фантастические, с крошечной толикой безумия, допущения. В самом деле, ну что такого необычного, захватывающего в мысли разместить космическую станцию немного (ну, хорошо, не немного, а ГОРАЗДО) дальше той, которая строится на геостационарной орбите сейчас, и переправлять туда грузы и людей, используя промежуточную установку «космического батута»? Идея без преувеличения витает в воздухе, и не далее, как месяц назад, в июньском номере «Юного Техника» уже был опубликован подобный — и куда более смелый проект! — подразумевающий цепочку станций, оснащённых «космическими батутами» между орбитами Земли и планет-гигантов. У того проекта тоже были свои недостатки, например, чрезвычайно сложная конфигурация орбит таких станций, которая только и способна обеспечить сколько-нибудь регулярное их использование — но вот воображение он будил куда сильнее, чем предложение калужан. Так что — проект получил похвалы за детальную проработку и внимание к насущным проблемам освоения космоса — и занял только третье место. Когда Лида снимала с доски приколотые листы ватмана со схемами и чертежами, я сунулся помочь и тихонько шепнул что-то утешительное — но услышан, похоже, не был. Руки нашей «Юльки Сорокиной» дрожали и на глаза под стёклами очков наворачивались предательские слёзы.

Второе же место занял проект американца Стивена — того самого парнишки, сына фермера из Канзаса. Здесь всё было просто — с самого начала «пани Зося» заявила, что одно из «призовых мест» заранее отведено для наших иностранных друзей и мы, как гостеприимные хозяева, не должны выказывать на эту тему недовольства. К чести Стивена, который всё слышал и прекрасно понял, физиономия его при этих словах слегка перекосилась — видимо, самолюбию американца не сильно льстила перспектива победить вот так, «по разнарядке». Так или иначе, его проект был неплохо проработан, снабжён великолепными демонстрационными материалами и — немалая редкость! — не имел ни малейшего отношения к «космическим батутам». Стивен и его напарник Марк (он добровольно отказался представлять свой фантпроект, предпочтя составить команду с канзасцем) предлагали технологию быстровозводимых конструкций для земли и космоса, основанную на принципе конструктора «Лего». Мне, разумеется, сразу вспомнились бесчисленные «космические» наборы «Лего», которыми в наши дни были забиты полки магазинов игрушек — от простеньких моделек «шаттлов» и «Аполлонов», до огромных, изображающий целый космодром, Международную Космическую Станцию или, скажем, звездолёт «Тысячелетний сокол». Здесь до такого роскошества фирма ещё не додумалась, но Стив, тем не менее, привёз с собой здоровенный пакет с детальками датского конструктора и кое-какими дополнительными мелочами. Например — картонными, размеченными латинскими буквами и цифрами шаблонами для сборки разнообразных конструкций, или полосками разноцветной полиэтиленовой плёнки и тонкой медной фольги, с помощью которой следовало демонстрировать методику уплотнения стыков. А так же несколько пластиковых пяти— и шестиугольников, с приклеенными по краям рядами тщательно подогнанных пупырчатых кубиков, из которых он прямо во время «презентации» собрал почти правильную полусферу, изображающую макет лунного купола.

Усилия американцев не пропали даром — шестой отряд по достоинству оценил как саму идею, так и качество исполнения демонстрационных макетов, и когда пришло время голосовать за этот проект, о предупреждении «пани Зоси» все уже позабыли. Все кинулись поздравлять американцев — включая и Витю Середу, который с каменным лицом пожал Стиву руку и признал справедливость такого решения.

А после сбора, когда мы, совершив рейд по аллеям и дорожкам на предмет сбора бумажек, яблочных огрызков и прочего мелкого мусора (дежурства по территории никто не отменял!) двинулись на полдник, «Юлька Сорокина» подошла ко мне — и предложила себя и Середу в качестве помощников для подготовки моего проекта к общей защите. Каковая должна была состояться за два дня до окончания «космической смены».

Сами подумайте: мыслимо ли было отказаться? Разумеется, я согласился — предупредив, что один кандидат, Юрка-Кащей, у меня уже есть. Так что если Середа сумеет с ним поладить…

«Сумеет-сумеет, уверила Лида, куда он денется?» На том формирование команды закончилось, и остался один незаметный пустячок — дожить до конца смены, ухитрившись за оставшееся не такое уж и долгое время не наделать каких-нибудь глупостей, способных поставить крест… на чём? А вот этого я как раз и не знал.

— А знаешь, почему за твой проект отдало голоса так много народу, даже те, кто предлагал свои идеи и по идее должен был голосовать против? почти все? — спросила Лида. — Он, по сути, был единственный был о дальнем космосе. Не о Марсе, не об астероидах, не о планетах-гигантах даже — а о по настоящему далёких полётах. Межзвёздных!

— «Звездолёт Аннигиляционный, Релятивистский, Ядерный»? — усмехнулся я. — Ещё скажи, что на это и был коварный расчёт…

Наручные часы показывали половину одиннадцатого вечера. По строгому артековскому распорядку нам всем уже полчаса, как полагалось разойтись по отрядным спальням и хотя бы сделать вид, что мы спим. Но сегодняшний вечер выдался особенным — на обзорной площадке рядом с «генуэзской башней» расставили дюжину разнокалиберных телескопов на штативах-треножниках, и вожатый первого отряда, оказавшийся сотрудником института астрономии имени Штернберга, откомандированным, как и наш Дима в Артек на Космические смены», объяснял, как ими пользоваться. Наши «юные астрономы» вместе с «юными астрофизиками из Новосибирска ему помогали, едва не лопаясь при этом от важности — ещё бы, они одни допущены к тайнам такой сверхсложной и сверхточной аппаратуры!

Мы четверо — я, Юрка-Кащей и двое калужан — оккупировали небольшой телескоп-рефрактор на самом краю «астрономической площадки» и, пользуясь тем, что инструкторов не хватало, обсуждали свои дела.

— А почему бы и нет? — серьёзно ответил Середа. — Людям, знаешь ли, тоже хочется мечтать… а не рыть в земле всякие там колодцы, пусть и с «космическими батутами». И не на орбитах что-то там строить и в телескопы наблюдать — ты уж прости, Лид, как в нашем проекте, или, скажем, у Стивена. Ты же предложил способ, благодаря которому уже мы — в смысле мы, наши сверстники, те, кому сейчас четырнадцать-пятнадцать лет, — могут отправиться к звёздам по-настоящему!

— «Команда формируется из подростков не старше четырнадцати лет?..» — произнёс я с нарочитой дикторской торжественностью.

— Именно так! — Лида разгорячилась, щёки её, обычно бледные, стали чуть ли не пунцово-алыми. — Вот зачем ты, Лёш, всё сводишь к насмешкам? Да, именно так, как в том фильме. Помнишь, как говорил учёный, тот, что был на защите проекта вместе с академиком Филатовым? — «Я верю, что если не мы, то вы научитесь однажды прогрызать дырки в пространстве!..» Вот твой проект — и есть такой способ, неужели не ясно?

— Ну, ты загнула… — я поймал себя на том, что немного смутился. — И надо ещё разобраться, насколько это всё реально с научной точки зрения. А вдруг весь проект — попросту болезненный бред начитавшегося фантастики школьника? Ведь он держится на одном-единственном, насквозь фантастическом предположении: что возможно создать своего рода одноразовый «космический батут» — устройство, создающее «горизонт событий» на несколько кратких мгновений в открытом пространстве, в вакууме, без привязки к каким-то там кольцам и прочим долговременным конструкциям

— Да, и устройство это сам сгорит от импульса энергии, необходимого для этого процесса. — кивнул Середа. — Мы внимательно слушали твой доклад и всё запомнили. Твой «прыжковый корабль» несёт на себе несколько таких одноразовых устройств — ты называешь их на английский манер, «джамп-бустерами». И когда приходит время переместиться куда-нибудь по-настоящему далеко, например, в соседнюю звёздную систему — корабль выстреливает такой «джамп-бустер» перед собой. Тот отлетает на какое-то расстояние, срабатывает ядерный заряд, который, конечно, дочиста сжигает устройство — но за те неизмеримо малые мгновения, пока энергия взрыва ещё не уничтожила агрегат, он успевает создать «горизонт событий». Корабль, летящий на огромной скорости, пролетает сквозь него и — хлоп! — оказывается да десятки, а может сотни световых лет от точки прыжка!

— А для возвращения используется другой «джамп-бустер». — подхватил молчавший до этого момента Юрка-Кащей. — Или можно совершить ещё один прыжок, потому что таких штуковин на борту может быть не две, а больше — скажем четыре или даже шесть!

— Кстати, неплохо бы придумать другое название, вместо «джамп-бустеров». — заметила Лида. — Твоя ведь идея, а не Стивена или Марка — так с чего же название должно быть американское, а не наше, на русском языке?

— Да запросто! — я хмыкнул. Наше, родное, посконное, домотканое? Скажем, ПОПЯ — подойдёт?

-Какая ещё «попя»? Слушая Малахов, если ты и дальше…

— Всё очень просто! — затараторил я. «Пинок Одноразовый, Подпространственный, Ядерный» — получается «ПОПЯ». Все буквы заглавные, имей в виду…

Тут Лида не выдержала и расхохоталась, а вслед за ней — и оставшиеся двое участников нашего мини-дискуссионного клуба. Окружающие неодобрительно заозирались — уж очень не вязалось это бодрое лошадиное ржание с загадочно-торжественной атмосферой, царившей вокруг, — а «пани Зося», возившаяся с громоздким телескопом-рефлектором на противоположном конце «астрономической площадки, выкрикнула по нашему адресу что-то весьма строгое.

— Как тебе в голову вообще пришла такая мысль — брать за основу устройство, которое выполняет свою задачу в процессе собственного уничтожения? — спросил, отсмеявшись, Середа. — Не после, как например, граната или артиллерийский снаряд — а непосредственно в процессе, за несколько наносекунд до того, как превратиться в плазму и излучение?

Замечено было в самую точку, по делу. Но… не объяснять же ему, что на идею меня натолкнуло чрезвычайно детальное описание конструкции и принципа действия термоядерной бомбы, приведённое в известном технотриллере Тома Клэнси «Все страхи мира» — тем более, что здесь он ещё не написан, и написан скорее всего, не будет?

— Как вы не понимаете! — я озадаченно почесал затылок. — Нет никаких гарантий, что такой проект осуществим на практике! Была, правда, старья, кажется, американская — её ещё перепечатали в «Науке и жизни». В статье шла речь как раз о таких вот далёких перспективах «космических батутов», но и там это преподносится лишь как «смелая но, увы, пока ничем не подтверждённая гипотеза» — это я цитирую, заметьте! К тому же: откуда у вас уверенность, что «горизонт событий» вообще может отправлять материальные объекты на такие далёкие расстояния? Может, там есть какое-то ограничение, какая-то закономерность, пока неизвестная нашим учёным, но которая ограничит дальность прыжков — скажем, несколькими световыми часами или вообще минутами? И получится, что практическое применение эта штуковина получит только для внутрисистемных перелётов?

— Ниоткуда! — Люда-«Юлька» не собиралась сдаваться, и я невольно залюбовался, такая красивая она была в эти минуты. — Ниоткуда нет у нас такой уверенности! Но ведь у тебя её тоже не было, когда ты придумывал свой проект? И, тем не менее, тебя это не остановило!

— «Васечка, скажи, пожалуйста, ты бы додумался до этого? Или Сергей Сергеевич? Или я, наконец? А он подсказал! Он — мальчишка! Его идея хранения антивещества гениальна!..» — процитировал я близко к тексту любимый фильм. — Может, хватит уже, а?

— Опять шута из себя корчишь… — «Юлька Сорокина» недовольно скривилась. — Смотри, Лёшка, разочаруюсь я в тебе и уйду к Стивену, кубики собирать вместе с американцами! Он, чтоб ты знал, уже приглашал — и в команду, для защиты проекта, и в гости, в этот свой Канзас…

Я едва не хлопнулся там, где стоял. Нет, как хотите, а прав был старина Шекспир: «О, женщины, вам имя вероломство…»

— Монахов, Середа, Кащеев, Травкина! — очень вовремя раздался голос вожатого. Как вы там, справляетесь? Разобрались с настройками?

— Порядок, Дим! — поспешил отозваться я. — Справились, и даже Юпитер поймали! Только галилеевых спутников почему-то не видно — может, фаза неподходящая, или космической пыли многовато? А то ведь пояс астероидов рядом, вот и создаёт помехи для наблюдений. Как там говорили предки: «наука имеет много гитик». Может, и астрономия тоже?..

Я сознательно нёс чушь, изо всех сил стараясь отвлечь внимание «партнёров по команде» от от убийственной серьёзности давешней дискуссии — но добился лишь того, что глаза Димы (вожатый явно не понимал, что это нашло на победителя конкурса) постепенно становились круглыми. За моей спиной возмущённо фыркнула Лида — «ну да, Монахов опять в своём репертуаре, хохмит напропалую…»

…То-то же… а вы чего хотели, мальчики и девочки?..

VIII

«Когда дела идут хорошо, что-то должно случиться в самом ближайшем будущем».

«Когда дела идут хуже некуда, в самом ближайшем будущем они пойдут еще хуже».

«Если вам кажется, что ситуация улучшается, значит, вы чего-то не заметили».

Авторство этих фраз — где-нибудь в античном Риме их вырубили бы на мраморном фасаде Капитолия или отчеканили бы в бронзе -приписывают капитану Эдварду Мёрфи, служившему четверть века тому назад на авиабазе Эдвардс. И не где-нибудь на складе ГСМ, а в «Лаборатории реактивного движения», той, что впоследствии стало частью НАСА. А, следовательно, тоже имел к освоению космоса некоторое отношение — пусть и в отдалённой перспективе.

Однако, в данный момент меня беспокоила не то, как сложилась служебная карьера капитана Мёрфи, а непосредственные следствия из сформулированного им закона. А конкретно — эти три без малого месяца, прожитые мной в шкуре попаданца. В самом деле, как-то уж очень безоблачно всё складывается — даже неприятностей, стоящих упоминания, не случилось, и не вспоминайте о стычке с идиотом Кулябьевым и его прилипалой Черняком! Это у него тогда были неприятности, а не у меня, я-то как раз отделался легко, хотя выбранный метод психологического воздействия на громилу классного масштаба вполне мог тянуть на постановку на учёт в детской комнате милиции — и это лишь при незаслуженном везении…

В остальном же дела у меня складывались поразительно удачно. И с собакой вопрос решился, считай, сам собой, и времени на вживание в обстановку хватило с избытком, и в новой школе получилось поставить себя — без малейших усилий, как-то даже само собой, и самая красивая девочка в классе обращает внимание и ещё как обращает… Да в нормальной школе, в обычной обстановке одного этого хватило бы, чтобы нажить кучу неприятностей — а мне всё сходило с рук!

Потом выигранный конкурс во Дворце, путёвка в Артек, знакомство с калужанами, словно сошедшими со страниц любимого с детства фильма. И снова успех за успехом — сначала на тренажёре, потом на «предварительной» защите проекта, по результатам которой мне светит вполне реальный шанс войти, как минимум, в тройку лидеров «космической смены».

Подозрительно? Ещё как! И не потому, что заставляет задумываться о чьей-то посторонней, но могущественной воле, которая предупредительно расчищает мне путь к светлой жизни, а… просто подозрительно, и всё! Мысль эта не давала мне покоя, грызла по вечерам, после отбоя, когда соседи по спальне уже сопели в две дырочки да видели первые сны. И уже не получалось отговориться перед самим собой затёртым соображением: что-де все проблемы, с которыми я тут сталкивался и ещё столкнусь гроша выеденного (как и ломаного яйца) не стоят на фоне моего более, чем полувекового жизненного опыта в другой, далеко не такой привлекательной реальности как та, что окружает меня сейчас. Тогда, два месяца назад — да, сработало, позволило задвинуть ненужные мысли куда-то в дальний уголок сознания. Но теперь — нет. Не работает. Неубедительно. Этот аргумент сломался, несите следующий…

А наутро, после завтрака к нашей компании (как-то само собой вышло, что теперь мы стараемся держаться вместе даже без особой на то необходимости) подошёл Шарль и, с трудом скрывая смущение, попросился к нам. Так что, теперь нас пятеро, и это, помимо того, что Шарль — отличный малый и интересный собеседник, неплохо, к тому же, разбирающийся в вопросах космонавтики, давал нам лишний шанс на победу. Я, конечно, не говорил об этом вслух, но и без того всем было ясно, что интернациональный состав команды, представляющей проект является серьёзным аргументом который, конечно, будут учитывать при определении победителей.

Так что события вокруг меня продолжали протекать с пугающей безоблачностью, и это чем дальше, тем сильнее выматывало мне нервы. Потому что: «Если какая-нибудь неприятность может случиться, она случается». Точка исключений нет, на этом, как на трёх китах античных географов, держится Мироздание. Я уж не говорю о том, что подобная безмятежность расслабляет — а это реально стрёмно, и вполне может привести к тому, что когда кирпич, наконец, свалится тебе на голову или нога угодит на масло, пролитое возле турникета какой-то дурой с Садового — ты попросту не успеешь среагировать.

Остался пустяк — дождаться, когда это, наконец, произойдёт…

— Лёх, вставай! Только не шуми, надо по-тихому…

Я рывком сел на кровати. Юрка-Кащей, одетый, в трениках, кедах, тёмной неформенной футболке. Что характерно — без пионерского галстука, что ясно указывает на готовящуюся шкоду. Впрочем, глухая ночь (половина второго, судя по стрелкам часов) и без того не оставляет сомнений в полнейшей незаконности предстоящего мероприятия.

— Что, всё-таки решились?

— Ага. — физиономия Юрки-Кащея, смутно различимая в темноте спальни казалось, лучилась предвкушением чего-то особенного. — Середа ждёт снаружи, под окном, Стивен и Марк поблизости. А ты как, с нами?

Я нашарил на табуретке шорты и потянулся за тапочками.

— Ладно, американцы — они как дети, с них какой спрос… Что до вас с Витькой — напомни, когда я в последний раз говорил, что вы — идиоты?

— Ну… — он замялся. — Сегодня утром?

— Вечером, после ужина. И за прошедшие… э-э-э… — я сверился с циферблатом, — три с половиной часа ничего не изменилось.

Я, конечно, в авторитете — и в шестом отряде, и в нашем спаянном коллективе, а потому могу позволить себе такой тон. Но весь мой авторитет оказался бесполезен, когда на горизонте замаячило приключение. Нет — Приключение! А как ещё назвать ночную, насквозь нелегальную вылазку на берег моря — и не просто на берег, а в Пушкинский грот, отрезанный от суши полоской неглубокой воды, где среди камней вечно пенятся волны прибоя? Романтично и увлекательно до невозможности — если не вспоминать, чем может обернуться эта авантюра. И изгнание из Артека в этом списке далеко не самое скверное, в темноте, босиком, на осклизлых камнях, залитых водой запросто можно навернуться — и приложиться головой об острый каменный выступ, которых в стенах грота полно. Вытаскивать же пострадавшего — по грудь в воде, рискуя ежесекундно ухнуть в подводную яму, спотыкаясь на склизких валунах, в темноте, слегка рассеиваемой лишь светом ущербной луны да крупных, как вишни, южных звёзд прибой — вернейший, практически безотказный способ увеличить список жертв. Звать на помощь? На высоченной круче, где располагается «Лазурный», крики, может, и услышат, но вот подоспеют ли вовремя?

Всё это я повторил — сбивчиво, вставляя не вполне цензурные выражения — пока одевался и вслед за Кащеем перелезал через подоконник. Действия запоздалые аргументы, как я и ожидал, не возымели, тут помог бы, разве что, громкий крик «Ратуйте!», или любой другое, способный привлечь внимание вожатых — но этого я не мог позволить себе по очевидным причинам. Нет, опасная вылазка сорвалась бы и даже без особых последствий — злоумышленники наверняка успели бы разбежаться по спальням, — но вот авторитету моему, как и намечающейся дружбе, настал бы полный и окончательный кирдык, в четырнадцать лет подобных предательств не прощают. А вместе с ним пришёл бы столь же неотвратимый конец и шансам на победу в общем конкурсе фантпроектов, на подготовку к которому мы пятеро потратили без малого две недели.

Нет, конечно, были у нас и другие занятия — и обычные экскурсии, включая посещения других лагерей, морскую прогулку на катере и восхождение на гору Аю-Даг; и ежедневные упражнения в «Тренировочном центре», где я и остальные из нашей боевой пятёрки вполне прилично освоились с управлением «крабами», и семинары на разные около-космические темы, и «астрономические вечера» раз в три дня и даже танцы — на той же самой площадке, только освобождённой от телескопов и прочего научного инвентаря. Кстати, мы и «Космическую Одиссею 2010» посмотрели, правда, на три дня позже обещанного, причём впечатления от просмотра достойны отдельного детального повествования…

В общем, наша жизнь в Артеке протекала своим чередом, смена перевалила экватор и катилась к финалу — и тут Аннушка наконец-то грохнула склянку с маслом о гнутую трубу турникета.

Из-за кустов раздался тихий свист. Я обернулся — Стивен. Ну, кто бы сомневался, что этот сын Среднего Запада окажется в первых рядах? Марк выглядит далеко не так уверенно, хотя тоже храбрится.

— Середа, ты тут?

— Тише! — прошипело из темноты. — Диму разбудишь,вон его окно…

— Люда с вами?

— Нет, мы же договорились.

У меня отлегло от сердца: хоть в этом удалось настоять на своём, и «Юлька Сорокина» не примет участия в ночной вылазке.А то, ей богу, не выдержал бы и поднял кипиш — и будь что будет…

…— Я, коршун Рам и брат мой Манг,

Вещаем Джунглям ночь.

Скот на покой спешит домой —

Скорей из Джунглей прочь!

Теперь для нас настанет час,

Когда, оставив сон,

Мы ждём призыв:

Тот будет жив,

Кто Джунглей чтит закон!..

— процитировал я нараспев. Что ж, руководители дореволюционных ещё скаутов, использовавших Киплинга для создания нужных образов у своих подопечных, знали своё дело: Юрка-Кащей и Середа при этих словах приободрились, заулыбались, глаза их заблестели. Хоть сейчас на любую авантюру!

Я поморщился. Оно хорошо, конечно, личный состав должен быть бодр, весел и готов к любым мыслимым и немыслимым неожиданностям — но и о дисциплине забывать не стоит. Пришлось добавить в голос металла.

— Надеюсь, главное правило все помнят?

— Выполнять любые твои команды без промедлений, спор и раздумий. — отозвался Середа. Стивен недоумённо нахмурился, но когда Марк наклонился к его уху и что-то прошептал, просветлел и энергично закивал.

— Всё верно. — согласился я. — Второе правило: ни слова и ни звука, пока не окажемся в гроте. Над водой звуки разносятся далеко, услышат — спалимся на раз.

Вообще-то это была излишняя предосторожность. Влажный ночной воздух был наполнен звуками — треском цикад, музыкой, долетавшей из санатория под горой, пением ночных птиц, немолчным плеском прибоя. Но в таком деле лучше перебдеть, чем недобдеть, да и завести пружину мальчишечьих нервов лишний раз не помешает — пусть ходят на цыпочках и замирают при каждом шорохе.

Зачем, спросите вы, я пошёл на поводу у этих малолетних авантюристов? Спросите лучше себя: а вы на моём месте смогли бы просто лежать в кровати, и гадать, обливаясь холодным потом: обойдётся ли дело банальным, хотя и громким скандалом с неизбежными оргвыводами, или дело обернётся куда печальнее? Вот и я не смог, а потому отправился с ними, утешая себя, что если что — смогу хоть как-то помочь.

Старая, проверенная истина: если не можешь предотвратить некий процесс — то лучший выход возглавить его самому. Тем более, что кое-что как раз на это случай было у меня уже приготовлено — когда я осознал, что помешать вылазке не удастся, то продумал кое-какие меры, которые могли, при некотором везении, разумеется, свести предстоящий риск к минимуму. И путь заигравшиеся в самостоятельность волчата не желают подчиняться Белому Волку — они по-прежнему должны видеть в нём вожака, способного справиться с любыми проблемами.

Кстати, о проблемах…

Я пошарил под кустом, возле которого мы стояли, разгрёб ладонями рыхлую землю и извлёк маленький свёрток из промасленной бумаги и четыре предмета, на первый взгляд напоминающие таблички с номерами и короткими рукоятками — такими на телешоу члены жюри голосуют за участников. Их мы изготовили вместе, не далее, чем сегодня днём, в мастерской, где заканчивали работать над «демонстрационными материалами» для проекта. Заведовавший мастерской столяр-инструктор дядя Вася и в мыслях не имел спрашивать, зачем нам понадобились эти штуковины, не углядев в них ничего подозрительного.

— Готовы? — Я по одному обозрел членов «банды». Те в ответ закивали. — Тогда, по одному, цепочкой, справа, параллельно аллее! Прячемся в тени деревьев и за кустами, на свет не выходим. Перед поперечными дорожками останавливаемся, смотрим вправо и влево, и если никого вокруг нет — по моему сигналу пересекаем, опять же, держась затенённых участков. На то, чтобы добраться до лестницы к морю у нас четверть часа. Время пошло!

Придать происходящему характер не просто детской шкоды, а чего-то вроде вылазки коммандос на вражескую территорию — это важно. Я распорядился заранее извлечь из чемоданов (те хранились в отдельном домике, и чтобы сходить туда и взять что-нибудь, например, новые носки или смену белья, требовалось разрешение вожатых) футболки потемнее, и надеть вместо шорт длинные хэбэшные треники — чтобы не отсвечивать голыми ногами. Была даже мысль предложить «подельникам» вымазать физиономии и руки чернозёмом, которых вдоволь было под кустами и на газонах, но по зрелому размышлению я от этого отказался. Не видели здесь ещё ни «Коммандо», ни «Рэмбо», так что весь пафос затеи пропадёт втуне.

Спросите, на кой ляд нас понесло в Пушкинский грот, если всего-то несколько дней мы уже побывали там совершенно легально, и даже на тех же самых лодках? Что ж, это будет вполне законный, разумный вопрос — но если он у вас возник, значит, вам точно не четырнадцать лет. Как можно сравнивать столь несравнимое? Одно дело — заплыть внутрь на под чутким руководством взрослых, постоять на середине, потом сделать несколько гребков, чтобы потрогать холодные, влажные стены. Послушать рассказ вожатых о том, сколько там, в темноте, скрытых пещерок, гротов, тоннелей, пролазов, каменных, нависающих над водой полок, на которые при некотором усилии можно вскарабкаться прямо из лодки — а потом повернуться ко всему этому спиной и уплыть прочь. Мне как-то, уже в нулевых, случилось отдыхать по соседству с Артеком, в Гурзуфе, и среди прочих услуг, там имелась экскурсия с гидом на каяках в Пушкинский Грот. Я провёл в гроте часа два, излазил всё, что мог, даже спускался под воду с аквалангом и мощным подводным фонарём — незабываемое впечатление! Конечно, за четверть века кое-что могло измениться, особенно с учётом бессмысленной и беспощадной деятельности украинской туриндустрии — но всё же я рассчитывал, что в нужный момент в памяти оживут кое-какие полезные детали.

На то, чтобы добраться до пляжа, у нас ушло ровно столько времени, сколько я и планировал — двадцать пять минут. Первая наша цель, три лодки, те самые, на которых нас возили на экскурсию в этот самый грот. Все три вытащены на берег, подальше от воды — в непогоду волны здесь достигают приличных размеров. Ржавые цепи от ввинченных в форштевни колец тянутся к основательному бетонному столбику, вкопанному в землю. Вернее сказать, в толстый слой мелкой и не очень гальки, покрывающей пляж — мы в Крыму, и золотых песков, как в Анапе или, скажем, на курортах Болгарии, здесь днём с огнём не сыщешь.

Сами лодки стояли на дощатых слипах ,узких деревянных мостках, по которым их вытаскивали из воды, и прятались в тени обрыва. Ещё одна удача, отметил я: даже если кому-то придёт в голову посмотреть в этот неурочный час с обрыва, то он, скорее всего, не разглядит фигурок, копошащихся далеко внизу, возле лодок. Тем не менее, я прогнал спутников прятаться у самого основания скалы, где тень была особенно густа, а сверху нависал скальный, поросший кустарником козырёк — и сам извлёк из заднего кармана треников давешний свёрток.

«Всякое дело необходимо приносит успех, будучи надлежащим образом соображено» — так, кажется, говаривал когда-то первый император всероссийский Петр Алексеевич? На «соображение» всех деталей предстоящей авантюры, я и потратил предыдущие два дня — когда окончательно убедился, что отговорить ребят не получается. Содержимое свёртка тоже входило в «соображения» — я позаимствовал его пару дней назад в «Тренировочном корпусе», когда помогал технику, обслуживающему тренажёры «космического буксира», возиться с его детищем. Это были маленькие плоскогубцы с обрезиненными рукоятками и несколько кусков сталистой проволоки разной толщины; одна или две предварительно были расплющены молотком на концах, подкалены в пламени газовой горелки и ванночке с машинным маслом.

Пришлось потратить несколько минут, и в процессе работы раз или два подгибать импровизированные отмычки при помощи плоскогубцев. За это я расплатился несколькими каплями крови из проколотого острым концом указательного пальца. Надо бы по возвращении продезинфицировать, подумал я, высасывая кровь из ранки — проволока в масле, в пыли, вполне может и нарвать. Но сейчас времени на это не было — я сделал несколько вдохов и выдохов и продолжил своё неправедное дело.

Из трёх замков моим усилиям мог поддаться только один — новенький, блестящий, круглый, из разряда тех, на которые дачники запирают индивидуальные «туалеты типа сортир». Два других, помнившие, надо полагать, ещё довоенные годы, оказались слишком массивными и капитальными, чтобы тратить время на заведомо безнадёжные попытки взлома. Я и не пытался — «слабое звено» было примечено во время вчерашнего купания, и не поленился отыскать на хоздворе лагеря сараюшку, запертую на точно такой же замок, и вволю с ним попрактиковаться. Вот и этот противостоял моим усилиям не более двух минут: я отомкнул замок и осторожно, стараясь не звякнуть, вытащил цепь из рыма на носу лодки. Это, кстати, тоже было своего рода везение: избавленное от оков плавсредство было самой обыкновенной прогулочной гребной лодкой типа «Кефаль», тогда как две другие, ялы-шестёрки, массивные, высокобортные, тяжеленные, вполне могли и не поддаться даже нашим совместным усилиям. Перед лодочной экскурсией в грот мы, помнится, всем отрядом по очереди впрягались в каждый из ялов, плюс усилия Димы и ещё двух вожатых — и то едва-едва сумели сдвинуть их с места, причём с отчаянным скрипом. А «Кефаль» — милое дело, лёгонькая из фанеры, её мы, пожалуй, и приподнять впятером сумеем. Да и привести в движение эту скорлупку при помощи наших самодельных «гребков» — да-да, именно ими и были те таблички из фанеры и обрезков реек, — будет совсем несложно.

Оставался последний шаг. Я вытащил из кармана кусок пластилина (так же прихваченного в мастерской, где мы ваяли наши «наглядные пособия) и старательно забил им скважины двух оставшихся замков. Первое правило диверсанта: не возвращайся тем же маршрутом! После того, как мом спутники вволю насладятся Пушкинским гротом, назад, на пляж мы не вернёмся. С некоторой вероятностью нас там будут уже поджидать — а значит, покинув грот, мы направимся в противоположную сторону, минуем бухточку лазурная, обогнём «Шаляпинскую скалу» и высадимся на противоположной стороне — чтобы вернуться в лагерь со стороны Гурзуфа. Пути отхода были изучены заранее, «Кефаль» имеет на обоих бортах крупные надписи масляной краской «Лазурный», так что брошенную лодку найдут и вернут законным владельцам. А вот рисковать тем, что преследователи попросту спустят ял на воду и в несколько гребков нагонят нас, неважно в гроте или на открытой воде, я не собирался. У них-то будут нормальные, штатные вёсла — наверняка кто-нибудь подумает о том, чтобы взять их из пустующей по ночам будки спасательной станции, и с нашими кустарными «гребками» от такой погони не уйти…

Всё, готово! Обе замочные скважины намертво забиты пластилином, смешанным с песком, и ключом их теперь не отомкнёшь. Чтобы привести их в рабочее состояние, понадобится ведро с керосином, в которых замки придётся вымачивать. А вот рвать, пилить или иным способом нарушать целостность цепей у наших гипотетических преследователей попросту не будет времени — не говоря уж об инструментах, и о том, что поднятый при этом шум яснее ясного предупредит нас об опасности. Так что, при некоторой удаче авантюра вполне может и сойти нам с рук...

«Ты вообще соображаешь, что творишь?» — в который раз задал себе вопрос. — Это ведь уже не дурацкая, но сравнительно безобидная шалость, которую, если верить нашим вожатым, каждую смену кто-нибудь да выкидывает — нет, тут полноценная диверсия, со всеми признаками тщательно планирования и продуманной подготовки. Хотя, с другой стороны — наши предшественники, понадеявшиеся на «авось», «небось», да безлунную ночь, раз за разом попадались, пополняя собой списки неудачников в назидание пионерам будущих смен — а как раз этого я и надеялся избежать.

Поздно, поздно! Я выпрямился, махнул рукой. От основания скалы отделились четыре фигурки и пригнувшись, поспешили ко мне. Мы взялись с двух сторон за планширь «Кефали», легко её приподняли, и стараясь ступать только по доскам слипа, понесли к урезу воды.

IX

— Ветров! Просыпайся, у нас ЧП!

Димка оторвал голову от подушки и кинулся к окошку. На дорожке, рядом с дачей стоял старший вожатый в сопровождении ещё двух, из первого и второго отрядов. Физиономии у всех троих были встревоженные и очень недовольные.

— Макарыч заметил то ли двоих, то ли троих пацанов, спускающихся к морю. — сообщил старший. — И сразу дал знать дежурному, а он уж поднял меня. — Вы с Зосей проверьте, на месте ли ваши, а потом сразу же догоняй нас, пригодишься, если придётся обыскивать берег. Мы сейчас к Макарычу, за вёслами от яла — как бы они в грот сдуру не полезли…

Макарычем звали сторожа, обитавшего в домике на половине спуска в море. В пристроенной к его обиталищу подсобке хранились вёсла, канаты, спасательные круги, багры, анкерки, для воды, рукоятками съёмных рулей ялов, и прочие предметы, необходимые «шлюпочного снабжения», необходимые для водных прогулок.

Димка хотел, было, сказать, что Зоси на месте нет — она, как исчезла часа через полтора после отбоя на пару с вожатым седьмого отряда, высоким, блондинистым сибиряком, так больше и не появлялась. Но — вовремя прикусил язык: зачем без особой нужды выдавать напарницу? Если, не дай бог, кто-то из шестого отряда действительно отправился за приключениями — вожатую, проспавшую такое прискорбное происшествие, ожидают крупные неприятности. В особенности, если вспомнить, что Зося, в отличие от него самого, и дальше собирается ездить сюда, а с подобным тёмным пятном в послужном списке об этом можно будет забыть.

— Сейчас, я быстро. — отозвался Димка. Быстро натянул спортивный костюм, кеды и прошёлся по спальням. Так и есть: в угловой нехватает троих. Кажется — Монахов, Середа и один из американцев, остальных в темноте он определить не сумел. Теперь перед Димкой стоял вопрос — сообщать старшему вожатому о том, что «самовольщики» из шестого отряда, или повременить? С одной стороны, дисциплина однозначно требует сообщать, а с другой… ну не хотелось ему этого делать, хоть ты тресни! И дело даже не в том, что ему совсем не хотелось выдавать на суд и расправу сына своего непосредственного начальника, с которым ему ещё работать и работать — нет, Дмитрий Геннадьевич, ясно дал понять, что как раз не ждёт к тому какого-то особого отношения и обиды не затаит. Дело в том, что Димке нравились эти ребята — и Монахов, не по годам рассудительный, слегка ироничный и на удивление много всего знающий и умеющий. И Витя Середа, которого никто в отряде не воспринимал иначе, как капитана «Зари» из фильма. И даже шебутной, порой чересчур резкий Юрка-Кащей, чаще других попадавший во всякие истории. К тому же, все трое состояли в одной группе, готовящей проект Монахова к общей защите — и проект этот, по мнению Димы, имел все шансы обойти конкурентов. И если ребята сейчас спалятся, то защита неизбежно сорвётся, а этого Диме совсем не хотелось. Что касается американцев, то по их поводу вожатый беспокоился меньше — вряд ли разгромные характеристики, полученные в советском пионерлагере, хоть что-нибудь значат в средних школах штатов Канзас и Нью-Йорк.

Из Артека же никого из пятерых нарушителей дисциплины не выгонят — поздно-с, до конца смены два дня, и пока проведёшь все решения через совет дружины, пока утвердишь их у директора лагеря, пока оформишь все бумаги — «штрафники» разъедутся по домам естественным, так сказать, порядком.

Значит — постараться всё скрыть? Что ж, пятеро нарушителей дисциплины приняли обычные в подобной ситуации меры предосторожности — в каждую из кроватей под простыню пристроен валик из одеяла, так что при беглом взгляде подмены можно и не заметить. Да, пожалуй, так будет лучше всего: сделал вид, что второпях (сказали же — «сразу же догоняй!») он ничего не заметил, а там… там видно будет. Если ему повезёт, и удастся обнаружить отчаянную пятёрку самому, тогда можно будет попробовать незаметно вернуть их в спальни, а наказать как-нибудь келейно.

Но для этого, прикинул Дима, сбегая с крыльца дачи, их предстоит сначала отыскать — причём раньше, чем это сделает старший вожатый со своей свитой. Если они просто решили прогуляться к морю — тогда шансы есть, ребята могут отсидеться в кустах. Но если они, и правда, решили забраться в Пушкинский грот — тогда дело действительно дрянь, и на благополучный исход рассчитывать не приходится.

— Ну что, твои все на месте?

— Вроде, да. — соврал Дима. — Я будить не стал, заглянул — лежат по койкам, сопят. Ну, и бегом за вами, как просили…. А у вас тут что?

— Да вот, мать их… — старший вожатый не сдержал матерной тирады, что вообще-то по суровым артековским правилам считалось чуть ли не смертным грехом. — Одну лодку увели, поганцы, ту, что поменьше — и ведь исхитрились как-то цепь отомкнуть!

— А эти? — Димка кивнул на ялы, сиротливо стоящие на слипах.

— Напихали в замочные скважины какой-то пакости, теперь ключ не влезает. — сообщил вожатый второго отряда. — находчивые, поганцы…

«Монахов! — ухмыльнулся про себя Дима. — непременно его работа, другим нипочём не додуматься…»

— Я им устрою находчивость. — зловеще посулил старший вожатый. — Они у меня… Саня, бегом к Макарычу, у него должна быть монтировка. Своротим цепь и в два счёта догоним этих… умников!

Менее цензурную, зато куда более прочувствованную характеристику по адресу нарушителей он сумел на этот раз проглотить.

Дима наклонился и осмотрел замки. В замочную скважину было от души напихана какая-то масса. Глина? Песок? Пожалуй, песок, смешанный с пластилином, определил он, подсветив пострадавший замок фонариком, позаимствованным у старшего вожатого. Что ж, он прав — теперь, пока не удалишь каким-то образом эту мерзость, о ключе можно забыть.

— Пал Палыч! — подал голос Саня. К старшему, единственному из вожатых лагеря, было принято обращаться по имени-отчеству. — Пока до Макарыча добегу, пока вернусь… Может, эту штуку вставить в звенья цепи и попробовать провернуть, как рычагом?

И он взвесил на ладони стальной стержень, загнутый на конце — рукоятка от руля, массивное перо которого, набранное из досок, лежало тут же, под бортом яла.

— Если цепь порвёшь — ладно, ничего. — отозвался вожатый из второго отряда по имени Толик. — А если болт с кольцом вырвешь из балки? Порча казённого имущества получается!

— Макарыч исправит, он по этому делу спец. — отмахнулся старший. — И вообще, беру ответственность на себя. Давайте, вставляйте, крути — и поскорее, пока эти придурки там не потонули!

Димка понял, что у него на то, чтобы попытаться отвести от подопечных, а заодно и от себя с Зосей, которая ни о чём до сих пор не подозревает, поскольку проводит время с блондином-вожатым седьмого отряда, осталось от силы минут пять. Потом эти трое вырвут с мясом рымболт и спустят ял на воду — что тоже не так-то легко сделать втроём. Весел у мальчишек, скорее всего, нет, они хранились у Макарыча, и добыть их они никак не могли при всей своей находчивости. Значит — грести будут чем попало, скорее всего, ладошками, а таким образом от шлюпки с двумя парами вёсел и здоровенными, кровь с молоком, гребцами, не уйти.

— Пал Палыч, может, пока вы тут с цепью разбираетесь, я доберусь до грота по воде? — предложил он. — Возьму их за жабры, а то, в самом деле, попытаются удрать, бед натворят…

Старший критически оглядел вспененные волны, которые предстояло преодолеть, чтобы добраться до входа в грот.

— Нет, нельзя. — вынес он вердикт. — Прибой слишком высокий, переломаешь ноги на подводных камнях, вытаскивай тебя потом...

На это у Димки был готов ответ — давно, ещё с тех пор, как он впервые осмотрел Пушкинский грот.

— А я поверху, траверсом, по скале. Там есть удобная полочка на высоте трёх метров — до самого входа доберусь, а дальше, по спокойной воде можно и вплавь. Я же альпинист, разрядник по скалолазанию, мне это раз плюнуть!

Старший покосился на него недоверчиво.

— Вообще-то не положено, но раз уж у нас дети в опасности… Разрядник, говоришь, скалолаз?

Димка кивнул.

— Хорошо, пробуй, только осторожнее. Не хватало нам ещё покалеченного вожатого перед самым концом смены!

За спиной пронзительно заскрежетал металл — цепь никак не поддавалась совместным усилиям двух человек. Димка кивнул и трусцой припустил к скале.

Теперь главное — не терять ни секунды.

До полки, что нависала над водой на высоте около полутора метров, дотянуться было несложно. Здесь, в гроте, царил полный мрак, но рассеянный свет, испускаемый навороченным японским фонариком, предусмотрительно прихваченным марком, позволял разглядеть, что дальше, за узким карнизом открывается нечто вроде маленького грота, с низкими сводами, тянущегося…. А вот это мы как раз и собирались выяснить. Проблема была в том, чтобы подтянуться на карнизе а потом нашарить повыше ещё что-нибудь, за что можно ухватиться. Для этого ногу следовало поставить на выступ примерно на высоте груди — а вот его-то мы и не нашли, как ни старались. Дважды Стивен, оказавшийся самым ловким из нас пятерых, пытался, подтянувшись на двух руках, на миг зависнуть на одной, а второй нашарить выше зацепку — и дважды срывался и летел нам в руки, вместо того, чтобы приложиться затылком о планширь или банки. Что уж точно не могло закончиться ничем хорошим.

Середа наклонился к самой стене, чуть ли не обнюхивая влажный, покрытый крупными каплями камень. Юрка-Кащей подсвечивал ему фонариком — своим, карманным, в виде плоской жестяной коробочки с треугольной петелькой на задней стенке и выдавленной на жестяной крышке надписью «50 лет Октября». Марк уже не раз подкатывался к юрке с предложением поменяться фонариками. Юрка пока думал — вернее делал вид, что думает, рассчитывая раскрутить падкого на сувениры американца на какой-нибудь довесок.

— Тут трещина, узкая. — сообщил Середа. — Если что-нибудь в неё загнать, то можно будет поставить ногу. Стержень какой-нибудь металлический…

— Ага, гвоздь. — не удержался я. — Жаль только, Пашка Козелков на Земле остался[4]. Кащей, пошарь на дне лодки, может, что-нибудь там найдётся?

Юрка, хмыкнув в ответ на мою шутку (подколки на эту тему давно стали в нашем дружном коллективе нормой жизни) склонился к пайолам[5] и принялся там что-то со стуком передвигать. А я запустил руку в карман и извлёк оттуда балисонг. Щёлкнул застёжкой, приводя нож в рабочее состояние, и нашарил пальцами трещину, о которой говорил Середа. То, что надо — достаточно глубокая, и, вместе с тем, узкая, чтобы лезвие вошло туда с натугой и до самого упора. В толщину оно имело около четырёх миллиметров по обушку, так что можно было рассчитывать, что сталь не обломится от такой пятидесяти с небольшим килограммов нагрузки — примерно так я оценивал собственный вес. Остальные были полегче — так что имеет смысл рискнуть.

Я загнал клинок в щель, отстранился. Вроде, должно сработать…

— Стив!

— А? — канзасец обернулся.

— Если поставишь ногу на эту штуку — сможешь ухватиться?

Он пошатал ручку — нож держался крепко.

— Йес, сэр!

— Тогда пробуй, а я тебя подстрахую. Только постарайся поменьше нагружать нож, а то всё же может не выдержать…

— О'кей, я пошёл.

Американец встал во весь рост на носовой банке (лодка при этом чувствительно качнулась), дотянулся до карниза, подтянулся на обеих руках. Потом поставил ногу на нож — я затаил дыхание, но кованая сталь клинка выдержала. Стивен замер секунды на три, потом выпрямился, выбросил вверх левую руку, нашарил вверху, в темноте зацепку — и рывком перебросил тело вправо, на полку.

— Бинго!

— Лови! — я швырнул ему Юркину коробочку. Американец ловко подхватил фонарь на лету. Жёлтое пятно света заплясало сначала на общем своде, потом тускло подсветило изнутри боковой грот.

— Тут много места! — сообщил Стивен. Сейчас он говорил по-английски. — И ещё лаз, низкий, куда-то влево, примерно в сторону пляжа. Может, там сквозной проход?

Я с досады чуть не шлёпнул себя ладонью по лбу. Конечно, я ведь бывал уже в этом маленьком гроте, только тогда в него от самого уровня воды вела дюралевая лесенка, прикреплённая к скалам дюбелями для удобства туристов. И лаз, о котором говорит сейчас Стивен, тоже видел…

— Нет там никакого прохода. — крикнул я в ответ. — Если проползти метров пять, уткнёшься в завал, и всё, приплыли. Дальше хода нет.

— А ты откуда знаешь? — спросил Середа. В голосе его угадывался намёк на подозрение. — Или ты уже побывал здесь, только нам не сказал.

…Так, пора выкручиваться…

— Простая логика. Если бы здесь был сквозной проход — о нём давно бы стало известно. И тогда его либо расчистили бы, чтобы водить пионеров на экскурсии в грот без всяких лодок, либо, наоборот, забетонировали бы наглухо — чтобы те же самые пионеры не лазали, куда не велено.

Середа подумал и согласно кивнул.

— А можно я тоже туда?..

— И ты, и остальные тоже, если захотят. Стивен! — позвал я. Над карнизом нарисовалась довольная физиономия.

— Сейчас Витька полезет, примешь его? За ним Каще… Юрка, потом Марк, а я их подстрахую в лодке.

— Я не полезу. — отозвался юный житель Большого Яблока. Он, в отличие от своего земляка, говорил по-русски. — Запястье ушиб, когда лодку спускали на воду, боюсь, не смогу подтянуться.

— Я могу подсадить.

Он упрямо помотал головой.

— Не стоит, навернусь ещё в воду…

— Ладно, дело твоё. — я не стал спорить: Не хочет — ему виднее, в конце концов… — Стив, когда примешь Юрку — спускайся сюда, подстрахуешь меня. А Середа сверху подхватит…

— О'кей! — донеслось сверху. — Начали?

— Начали. Витька, готов? На раз-два-три…

Первым наверх забрался Середа, потом Юрка-Кащей. Вслед за ним Стив бесшумно соскользнул в лодку — ему даже не понадобилась моя помощь! — и совсем, было, собрался подставить мне сцепленные ладони, чтобы я, поставив на них ногу, потом подтянуться на карнизе, как из темноты послышался плеск. Мы замерли — звук повторился. Ошибки быть не могло: от входа в грот кто-то плыл в нашу сторону — без всякой лодки, вплавь, и плеск, которой он при этом производил, гулко отражались под высокими каменными сводами.

— Монахов, ты ж пионер-инструктор, старший в этой гоп-компании! Как допустил? Должен был объяснить, воспрепятствовать…

Я сардонически ухмыльнулся, и Дима умолк. Слова эти были пустыми, и вожатый произнёс их, потому что должен был. Он это знал и, что ещё важнее, понимал, что и я знаю.

Мы сидели на корме лодки, и вода с нашего вожатого лилась ручьями. Марк и Стивен жались на носу и опасливо поглядывали на нас.

— Вас тут трое? — Дима выжал футболку майку и принялся её натягивать. — Вроде, Макарыч говорил о четверых. Только не ври, Монахов, всё равно же всё выяснится!

Над головами зашуршало. Дима посмотрел вверх и встретился взглядом с двумя парами мальчишеских глаз. Поправка — с двумя парами очень виноватых мальчишеских глаз.

— Середа и Кащеев… — ему явно хотелось добавить кое-кто покрепче, но он сдержался. — И почему я нисколько не удивлён? Ты хоть соображаешь, что натворил?

«А почему сразу я? — едва не вырвалось у меня. — Они сами, я только постарался свести риск к минимуму...»

Но промолчал, разумеется. Никто бы меня не понял — ни ребята, ни вожатый, ни… просто, никто.

— Дим… — я добавил в голос заискивающие нотки. — Ну хорошо, поймали вы нас. И дальше что? Вот Стивен с Марком — сами посудите, что им сделается?..

— Напишут домой насчёт неподчинения дисциплине. — тут же отреагировал вожатый, не забывая при этом ковырять мизинцем в ухе куда попала вода. — Характеристику дадут… соответствующую.

— То-то школьным департаментам штатов Нью-Йорк и Канзас есть дело до характеристик, выданных в советских пионерлагерях! Я к тому, что с них вся эта история как с гуся вода, а вот наши, Витька и Юрка…

Дима задумчиво посмотрел вверх. Там царило тревожное молчание, даже круг света от фонарика замер на одном месте и не двигался.

— Да, из лагеря их точно выгонят, тут и к бабке не ходи.

В ответ с карниза донёсся сдвоенный испуганный вздох.

— Американцев, может, и пожалеют, а наших наверняка. Тебя, кстати, тоже.

— За два дня до конца смены? Флаг им в руки…

— Зато в школу и в кружок такую бумагу пришлют, что мало не покажется. У нас-то к ней со всем вниманием отнесутся, чай, не Америка.

— Как-нибудь переживу. — я отмахнулся. — Дим… а может, этих двоих можно как-нибудь?..

— Хочешь, чтобы я их отмазал? — Дима посмотрел на меня недоумённо. — Ты, Монахов, вообще соображаешь, что предлагаешь мне, вашему вожатому? Ну, хорошо, предположим я соглашусь… хотя я не соглашусь, конечно. Как ты себе это представляешь?

— Ну… — я замялся. — А что, не получится?

— Минут через пять в грот зайдёт лодка со старшим вожатым. Прятать их собираешься? Где? Там, наверху?

На это я уже успел придумать ответ.

— Видели, у самого входа в грот плоская каменная глыба, широкая такая, и как раз вровень с бортом лодки?

— Ну да, есть такое… — Дима кивнул. — Я как раз на неё сверху спустился… а, неважно. И что она тебе?

— Сейчас мы четверо вплавь добираемся туда и ждём шлюпку. Когда они прибудут — ты говоришь, что застал нас там. Дальше меня обкладывают всякими словами и учиняют допрос, на котором я признаюсь, что это я всё придумал — и как лодку стащить, и как сделать так, что замки сразу не смогли открыть…

— Я в этом и не сомневался. — ухмыльнулся вожатый. — А с лодкой вашей что делать?

— Спрячем тут, в тени карниза. А им скажу, что лодку унесло прибоем туда, в Лазурную бухту. — я для убедительности махнул рукой, обозначая направление к живописной маленькой бухточке, зажатой между Пушкинским гротом и Шаляпинской Скалой.

— Сейчас искать её не станут, и в грот тоже не сунутся — зачем, мы же здесь! А Середа с Кащеем выждут часик и выгребут из грота, в ту же Лазурную бухту, и оттуда проберутся тропками к нашей даче. Через забор перелезть можно в десятке мест, я проверял. А лодку завтра подберут и на пляж перегонят, никуда она оттуда не денется…

— Тебе, Монахов, когда-нибудь говорили, что ты законченный авантюрист? — несмешливо сощурился мой собеседник.— Это же надо — так всё спланировать!

— У вас есть план, мистер Фикс? — жизнерадостно подхватил я — и тут же прикусил язык, потому что вспомнил, что австралийский многосерийный мультик вышел на советские экраны только в начале восьмидесятых, а, следовательно, цитата эта тут пока никому не знакома. Что Дима тут же и подтвердил, недоумённо нахмурившись:

— Какой такой мистер Фикс?

— А, не берите в голову, это из одной книжки. — я беспечно махнул рукой. — Так вы согласен?

— Авантюрист и есть… — Дима поднялся на ноги, отчего лодка закачалась. — Смотри, Монахов, покатишься по наклонной дорожке!

В глазах его уже прыгали весёлые чёртики, и я понял, что победил.

— Самому-то не обидно? — осведомился он. — Твой ведь проект, да и в остальном ты вполне заслужил победу в общем конкурсе.

— Значит, не заслужил, раз допустил весь этот… всю эту ерунду. Вы же сказали — я старший в нашей компании, хоть и не по возрасту. Значит, буду отвечать.

— Удивляешь ты меня… — теперь он глядел без тени насмешки. — Рассуждаешь, как взрослый человек.

В ответ я пожал плечами.

— А я и есть взрослый. Просто кажусь ребёнком.

Ну, уж кем-кем, а ребёнком ты точно не кажешься. Кстати… — он замялся. — ты, наверное, уже знаешь, что завтра приезжает Геннадий Борисыч… твой отец. Он будет членом жюри конкурса. Если хочешь — могу заранее с ним поговорить.

— Полагаете, от этого ему будет легче?

— Ладно, дело твоё. Давай, объясняй своим, что делать, и прячем лодку — с минуты на минуту за вами явятся.

Вожатый скептически обозрел Марка и Стивена,которые за всё время беседы не издали ни единого звука.

— Эти двое… они хоть плавать умеют?

X — 1

Отец не приехал. Нет, ничего страшного: какой-то аврал на работе, и в результате вместо него в жюри сидел кто-то из его коллег. Я, скорее, порадовался этому обстоятельству — неприятное объяснение откладывалось, по крайней мере, на трое суток. И ему предстояло стать тем боле горьким, что наш — мой, чёрт возьми! — проект победил с разгромным счётом. Середа отлично справился с порученным ему делом — рассказал всё, что нужно, ответил на все вопросы, хотя и не без помощи Лиды и Шарля. Юрка-Кащей, слишком вымотанный ночной эскападой (всё прошло в точности, как я планировал, и даже лодку из лазурной бухты вернули без какого-либо ущерба) предпочитал отмалчиваться, только изредка отвечая на вопросы, адресованные лично ему. Таких, впрочем, было не много — Середа уверенно солировал, и я даже залюбовался им — точь-в точь сценка из стартового эпизода любимого кино. И даже свой Федька-Лоб есть — в роли возмутителя спокойствия выступаю, несомненно, я, правда, если можно так выразиться, «задним числом». Утром вожатый Дима подошёл ко мне и сообщил, что к конкурсу проект допускают, но старший вожатый категорически требует, чтобы я не высовывался — ни во время самой защиты, ни позже, когда состоится награждение. Я согласился, отметив про себя, что в том, что вожделенный приз достанется именно нам, не сомневается, похоже, ни сам Дима, ни кто-нибудь ещё. Что ж, хоть на этом спасибо…

Между прочим, заодно Дима сообщил мне заговорщицким тоном, что приехавший на замену моему отцу «товарищ из Москвы» — тот самый, что «вербовал» его самого в космический проект. Уж не знаю, что значит подобное совпадение — но, сдаётся мне, что-нибудь да значит — как и то, что внешне он неуловимо напоминает И.О.О. в исполнении актёра Смоктуновского. Или это у меня просто нервы разыгрались, и мерещится невесть что?

Итак, конкурс завершён. Последовали награждение дипломами победителей общесоюзного конкурса фантастических проектов (я, как и было условлено), ждал за сценой и свой диплом получил из рук «пани Зоси» вместе с весьма сдержанными поздравлениями и кривоватой ухмылкой. Я её не виню — нашим вожатым ещё предстоит хлебнуть лиха из-за этой идиотской выходки, так что она вполне имеет право на некоторое… недовольство. Это если выражаться деликатно.

Итак, отгремели аплодисменты и хоровое «поз-дарав-ля-ем!», отзвучали приветственные речи директора лагеря и председателя совета дружины. А потом на сцену вышел председатель жюри, тот самый отцовский зам (зовут его Евгений Петрович) — и убил меня насмерть. Так, что оставалось только беспомощно открывать и закрывать рот, стараясь, чтобы не вырвалось на волю всё то, что захлестнуло меня в этот момент.

Сказав все положенные слова насчёт подрастающей смены, космических дорог, которые предстоит пройти, межзвёздных далей, которые предстоит покорить, и ещё раз поздравив победителей и участников конкурса, Евгений Петрович перешёл к сути дела. Он сообщил, что поскольку масштабы строительства в космосе и на Луне с самого начала планируются очень, очень большие — на одном только геостационарном «Острове-1» будет работать до полутысячи человек! — то и Центр Подготовки космонавтов, который он имеет удовольствие здесь представлять, намерен строить планы с расчётом на будущее — теперь уже совсем недалёкое. А выражаться это будет в том, что при Центре Подготовки создаётся подростковая группа «из лиц не старше четырнадцати лет, ха-ха!» которым и предстоит в течение полутора лет стать первыми малолетними обитателями внеземных поселений. Разумеется, при наличии их собственного желания и согласия родителей, а так же после того, как они пройдут положенный строгий отбор по медицинским показаниям. И, внимание! — новоявленный И.О.О. поднял вверх палец в указующем жесте — участники «космических смен», чьи проекты заняли три верхних строчки в конкурсе, уже включены в состав первого «юниорского» (так он выразился на американский манер)» космического набора. Что касается самих проектов — то они будут переданы на рассмотрение соответствующим специалистам, которые и изучат их на предмет поисков рационального зерна — и обязательно найдут, как заявил со сцены Евгений Петрович, найдут и используют в деле освоения и покорения космического пространства!

Я слушал эти дифирамбы и ловил на себе взгляды — сочувственные, полные сожаления, а порой и злорадствующие. Вся смена уже знала, разумеется, почему Лёшка Монахов, автор проекта-победителя держится в тени, и винить за это следовало только самого себя, и никого другого. И не надо спихивать ответственность на Середу, Юрку и двух американцев — сам-то вспомни, каким был в их годы?

…Вот скажите теперь: есть в мире справедливость? Нет, в мире справедливости, даже малой толики не сыскать…

Х — 2

Наш последний день в Артеке — полный, с подъёма и до отбоя. Завтра с утра, после завтрака, мы получим «сухой паёк» на дорогу — так именовались несколько будочек, сладкий творожный сырок и яблоко, предназначенные утолить потребности детских организмов во время долгой дороги — и рассядемся по автобусам, закинув предварительно чемоданы в багажный грузовичок. Все рутинные лагерные мероприятия уже позади, привычный распорядок порушен — если не считать прощального морского купания, без которого обойтись было решительно невозможно. Сборы, хлопоты, беготня по всей немаленькой территории, укладка вещей, попытки впихнуть в чемоданы сувениры, накопленные за время смены — по большей части это приобретённые во время экскурсий поделки из ракушек и камешков—голышей, пластиковых шаров с глазком и спрятанными внутри диапозитивами с видами Крыма. И, конечно, главное: сушёные, лакированные крабы на деревянных подставках и без оных.Последние обмены значками с гербами крымских городов — они продавались с лотка прямо на территории Артека, и были желанным предметом коллекционирования. В той, прошлой, жизни я и сам, помнится, привёз их десятка два, и они долго ещё висели у меня над диваном, приколотые рядками к куску красной ленты. На это раз я обошёлся вовсе без значков и прочих сувениров, так что и упаковывать было нечего, разве что, запрятал поглубже в рюкзак верную «бабочку» — Середа ещё вчера утром, улучив момент, сунул сложенный нож мне в ладонь. Что ж, спасибо — не хотелось бы так и оставить его ржаветь в трещине над водой. Как-никак, уникальная вещь, артефакт из параллельной реальности…

Что еще? Предательски влажные глаза почти у всех, не исключая некоторых девушек-вожатых; растянутый с утра и до вечера ритуал обмена адресами, столь же обязательный, сколь и бессмысленный, не помню, чтобы хоть раз что-нибудь написал, или сам получил письмо от кого-то из лагерных друзей. Хотя — именно на этот раз правило может статься, и будет нарушено: «космические смены» и задуманы, как способ познакомить тех, кому придётся уже совсем скоро двигать человечество в Космос, так что завязывать то, что называют «горизонтальными связями» имеет смысл как можно раньше. И уж тем более, это относится к полутора десяткам счастливчиков, тех, для кого «космические смены» не закончатся за воротами «Лазурного». Хотя им-то как раз обмениваться адресами ни к чему, так и так встретятся — если, конечно, не соврал Евгений Петрович, он же И.О.О. уже новой, нашей истории…

Небольшое уточнение: упомянутых счастливчиков должно было бы быть полтора десятка, но на самом деле — четырнадцать. Минус — я сам, собственной персоной, поскольку после такого откровенного палева ни о каком «юниорском наборе» и речи быть не может. Не оправдал. Не смог соответствовать. Таких не берут в космонавты, как пела в девяностых, какая-то из российских групп, кажется, «Манго-Манго». А может, и другая, они у меня уже все давно перепутались…

Впрочем, слова-то я помнил хорошо, и даже не поленился переписать из для членов нашей — теперь уже бывшей, — команды. И когда шестой отряд шумной стайкой выдвигался на «церемониальную» поляну, где после ужина должен был состояться общелагерный прощальный костёр, мы впятером загорланили эту песню, что есть мочи — всю, с начала и до конца, включая четвёртый, не предусмотренный авторами куплет. И даже Шарль старался вовсю, поскольку не поленился выучить полузнакомые русские слова наизусть:

…Один наш товарищ

Ну прямо был героем,

Он бурные волны пересёк.

Забрался в пещеру

У берега моря,

Не тем ударился об воду, дурачок!..

И остальной отряд с диким рёвом выдавал припев -припев:

…Таких не берут в космонавты!

Таких не берут в космонавты!

Таких не берут в космонавты!

Спейсмэн, Спейсмэн!..

Вожатые, начиная со старшего, Пал Палыча, заканчивая нашей распрекрасной красоткой «пани Зосей», услыхав столь откровенное глумление над дисциплиной, кривились напоказ и строили недовольные гримасы. Остальные, от мала до велика, ржали в голос, пытались подтягивать и демонстрировали выставленные большие пальцы — по большей части, по моему адресу. Я ухмылялся и делал ручкой в ответ — утешение, конечно, так себе, но другого-то у меня так и так нету…

Х — 3

…С неба лиловые падают звёзды,

Даже желанье придумать не просто…

На небосклоне привычных квартир

Пусть загорится звезда Альтаир…

И весь первый отряд, вожатый которого завладел сейчас гитарой, негромко подхватывает:

…Звездопад, звездопад —

Это к счастью, друзья, говорят!

Мы оставим на память в палатках

Эту песню для новых ребят...

Песня мне хорошо знакома — и по этой и по «той, другой», жизни. Стихи сочинила Пахмутова для всероссийского лагеря «Орлёнок», что стоит на черноморском побережье Краснодарского края, а гораздо позже, уже в начале следующего века её исполнил Егор Летов со своей «Гражданской обороной». Считается, что «Орлёнок» построили в некотором смысле в пику «Артеку», после того как Хрущёв передал Крым Украине. Здесь этого прискорбного события не случилось, однако новый пионерлагерь республиканского значения всё же появился, и на том же самом месте, немного севернее Туапсе. Видимо, история, и правда, обладает немалой упругостью, упорно возвращая события — как судьбоносные, важные доля всей планеты, так и незначительные, — в естественную колею.

Но бог с ней, с упругостью истории. Некоторое соперничество между двумя главными черноморскими детскими здравицами, видимое в нашем мире невооружённым глазом (так, вожатые-артековцы избегали бывать в «Орлёнке», и наоборот) здесь тоже имеет место, но в сильно смягчённом виде. Так, вожатый первого провёл в лагере-конкуренте две смены — и ничего, теперь работает здесь. И даже принёс в «Лазурный» фирменную «орлятскую» песню, изменив в ней всего несколько слов.

…Как бесконечные звёздные дали,

Мы бы на яркость людей проверяли.

Прав лишь горящий, презревший покой,

К людям летящий яркой звездой…

Звезда Альтаир, которая упоминается в первом куплете, если кто не знает — это Альфа созвездия Орла, одна из самых ярких звёзд северного неба — двенадцатая, если мне не изменяет память. Так что такой выбор «путеводной звезды» для «Орлёнка более, чем оправдан. Нам тоже понравилось: тема-то самая, что ни на есть, подходящая для «космической смены»…

…Пусть перед нами дороги земные,

Слышим мы дальних миров позывные.

Юность и песню, и крылья, дала

Тем, кто поверил в созвездье Орла…

Это всё про нас, точно — и для тех, кто разъехавшись по домам, займётся чем-то другим, отодвинув тему космоса на второй план, и для тех, кто сделал выбор на всю жизнь и не намерен сворачивать с этой дороги. А земной, или космической — неважно, потому что и та и другая — как верит сейчас каждый из тех, кто стоит вокруг этого костра, закинув руки друг другу на плечи — всё равно приведёт к звёздам.

Что пожелать вам, друзья на прощанье?

Пусть поскорей состоится свиданье.

Будет и солнце, и пенный прибой,

Только не будет смены такой…

И не надо, и пускай не будет. Я уже на собственном опыте (не сказать, чтобы горьком) убедился, что точных повторов не бывает — даже когда жизнь подкидывает тебе фантастический шанс попаданца. И куда она свернёт дальше — это зависит теперь только от меня самого…

…Звездопад, звездопад —

Это к счастью, друзья, говорят!

Мы оставим на память в палатках

Эту песню для новых ребят!..

Москва, февраль-апрель 2023 г.

Nota bene

С вами был Цокольный этаж, на котором есть книги. Ищущий да обрящет!

Понравилась книга?

Наградите автора лайком и донатом:

Этот большой мир — 1. ’День космонавтики’

Примечания

1

С 1995 г. Город называется «Байконур»

2

Стихи Лоры Бочаровой.

3

Московский Геологоразведывательный Институт)

4

Намёк на эпизод с гвоздём, который в критический момент нашёлся в кармане одного из главных героев фильма «Отроки во Вселенной»

5

Деревянные решётки, обыкновенно укладываемые на дно шлюпки.

Content

Этот большой мир — 1. "День космонавтики".

Эпиграф

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. Четыре дня в апреле.

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

ЧАСТЬ ВТОРАЯ . Ступенька в небо.

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ . Звездопад, звездопад…

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X — 1

Х — 2

Х — 3

Nota bene

Примечания