Этот большой мир — 2. "Точка Лагранжа"

Эпиграф

«Будущее уже наступило.

Просто оно ещё

неравномерно распределено»

Уильям Гибсон,

создатель

жанра «Киберпанк»

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. "На ясный огонь..." I

На дачу я не поехал, как ни уговаривали меня родители и бабуля. Не помогли даже отцовские посулы пригласить печника и сложить, наконец, камин — о чём я, помнится, не раз его просил. Честно говоря, и «в той, другой» жизни меня не очень-то тянуло в этот посёлок на границе Московской и Калужской областей, где даже речки-то приличной не было. А из всех ландшафтных красот — только заброшенные песчаные карьеры, неспешно превращающиеся в довольно-таки живописные пруды, да смешанный лес, чередующийся с совхозными полями прямо за оградой Госплановского дачного кооператива. Ну, нечего мне там делать — копаться в земле меня никогда не тянуло, грибов в окрестных лесах мало, а дальние прогулки… что прогулки? Конечно, с собакой — оно веселее, но не слишком, тем более, что по какому-то странному совпадению соседи предпочитают обходиться без четверолапых питомцев (кошки не в счёт), и мы с Бритькой на пол-посёлка считай, одни. В точности, как у любимого мною Джерома Клапки Джерома: «захолустная дыра, где укладываются спать в восемь часов вечера, и где ни за какие деньги не раздобудешь “Спортивный листок”, и где надо прошагать добрых десять миль, чтобы разжиться пачкой табаку…» Табак мне не нужен — не курю и не собираюсь начинать, но в остальном я с Гаррисом согласен: до ближайшего сельского магазинчика действительно приходится топать километра четыре по пыльной дороге, а отсутствие пресловутого «Спортивного листка» с успехом заменяет торчащая на крыше дачного домика телевизионная антенна, которая ловит сигнал через два раза на третий — да и то один-единственный первый канал. Скука, в общем. Тоска.Итак, погрузиться в сельскую идиллию, особенно после бурления идей и пестроты событий «Артека» я оказался не готов, даже и в сопровождении любимой бабули и золотистого ретривера по имени Бритти. Что ж, родители не очень-то и настаивали, тем более, что отпрыск уже вполне доказал, что способен подолгу оставаться без присмотра, не предпринимая действий с более-менее фатальным исходом. Им в это лето явно не до меня, причём в гораздо большей степени, нежели в «той, другой» реальности. Отец неделями напролёт торчит в подмосковном Калининграде, где закончили возводить и теперь спешно оборудуют огромный международный Центр Подготовки Космонавтов — и дома бывает только по выходным. Мама, дай ей волю, тоже пропадала бы вместе с ним. Работы у них сейчас выше крыши, но материнские инстинкты всё же берут верх над служебным долгом, и по вечерам она возвращается домой — правда, только для того, чтобы, одарив меня порцией родительской любви, с утра сорваться обратно. Я её не виню, как и отца — наоборот, мне так даже удобнее. Друзей-приятелей в Москве у меня нет — то есть у четырнадцатилетнего Лёшки Монахова они имелись, конечно, но… за эти сорок пять лет я всё успел позабыть. К тому же, переезд — прежние школьные и дворовые связи, считай, разорваны, новые толком не появились (Ленка Титова с родителями куда-то уехала на весь август), а дворцовские приятели…. Тут дело особое, заслуживающее отдельного разговора. Впрочем, мне никто особо и не нужен — всё же фатальная разница в возрасте и, как следствие, в интересах, мешает поддерживать нормальные для подростка контакты со сверстниками. Так что я обхожусь обществом Бритьки — мы подолгу гуляем на Ленинских горах или в Воронцовском парке. Парк этот, конечно, не тот, что в две тысячи двадцать третьем — но каскад прудов на месте, и лодочная станция действует, и мороженое и газировку можно прикупить в киоске возле главного входа в парк — вдобавок к прихваченным из дома бутербродам или бабулиным пирожкам. После чего можно устроиться на травке и наслаждаться импровизированным пикником, наблюдая, как собакен до одури плавает в пруду в безуспешных попытках догнать утку с выводком подросших утят. Нахальные пернатые не дают себе труда взлететь при виде плывущей в их сторону собаки — разворачиваются и, сохраняя геометрически безупречный строй клина, уплывают прочь, держась на безопасной дистанции. После прогулки мы обычно отправляемся к деду с бабулей, до их квартиры на Ленинском вдвое ближе, чем до нашей улицы Крупской. К тому же, дома пусто, а там нас ждут — чтобы накормить по-настоящему вкусным обедом. А дальше — мы возвращаемся домой, где я, оставив Бритьку отсыпаться после долгой прогулки, отправляюсь любо в библиотеку, изучать подшивки книг и журналов (обязательное раз в два-три дня действо) — либо просто сажусь на метро и еду в центр, где до вечера брожу по улицам, предаваясь неспешным размышлениям. Или, как вот сегодня — беру собаку, и мы вместе отправляемся в парк возле Дворца.

Маршрут у нас отработан: заходим на территорию со стороны Проектируемого проезда (в будущем, это чудовищно-безликое название заменят на «улицу Анучина», но пока так…), огибаем пруд, в котором Бритька обязательно поплавает — и не просто поплавает, а с разбегу прыгнет в воду с низенького, треть метра, бережка, вслед за брошенной палкой. Здесь тоже есть утки и, вдоволь поприволакивав мне палку (ретривер есть ретривр, против природы не попрёшь!) собака обязательно сделает попытку погонять их прямо в воде— столь же безнадёжную, как и на Воронцовских прудах. Потом выберется, отряхнётся и демонстрируя всем своим видом что не очень-то и хотелось, потрусит за мной — вдоль теннисных кортов, волейбольных, авиамодельных и прочих площадок — на аллею, ведущую от памятника Мальчишу-Кибальчишу ко главному входу во Дворец.

Я выбираю скамейку и устраиваюсь на ней. Со стороны это, наверное, выглядит странно: четырнадцатилетний пацан сидит, развалившись, в позе, более подошедшей бы пожилому мужчине и думает о чём-то своём, не особенно обращая внимание на то, что творится вокруг. Бритька носится по лужайкам, оглашая окрестности жизнерадостным лаем — впрочем, этим она не злоупотребляет, ретриверы — они от природы молчуны. Я же провожаю взглядом редких прохожих — лето, кружки и секции не работают, разве что в летнем» городском лагере» занимается полсотни человек... Ближе к Дворцу мы обычно не подходим — неохота как в тот, самый первый день попаданства нарваться на какую-нибудь оголтелую блюстительницу внутридворцовского распорядка с визгливым голосом и внешностью Людмилы Прокофьевны до того, как у неё случился служебный роман. Хотя — сейчас мне это, пожалуй, уже по барабану. Во Дворец, в Кружок Юных Космонавтов, в котором я провёл целых три года и сумел, без лишней скромности, добиться некоторых успехов, я больше не вернусь, это решено. Так что — сидим на скамейке и думаем думу…

А подумать есть о чём. События последнего месяца нуждаются в осмыслении, и в особенности — отношения с родителями. Мне и сейчас непросто смотреть в глаза отцу после артековского фиаско — он ведь, похоже, всерьёз рассчитывал, что я пробьюсь в финал конкурса фантпроектов — и таким образом окажусь в числе тех, кому предстоит в течение ближайшего года обучаться и жить в новом Центре Подготовки. И даже сумел убедить в этом маму, что само по себе было, как я понимаю, задачей нетривиальной…

А для начала — Дворец и принятое решение перевернуть эту страничку своей прежней жизни. «Закрыть гештальт», как модно было говорить во времена более поздние. Собственно, ничего нового в этом нет — я и «в прошлый раз» забросил кружок после того, как перешёл в девятый класс. Помнится, мама удивлялась: «как же так, тебе теперь удобно туда ездить, не то, что как раньше, когда приходилось ехать на метро через всю Москву, аж с «Водного стадиона»! А вот так. Я уже и не помню, что именно подвигло меня тогда на это решение. Видимо, примерно то же, что и сейчас — я попросту понял, что ничего нового, перспективного дворец мне дать уже не сможет — разве что ностальгические воспоминания, но они станут актуальны не раньше, чем через четверть века. А раз так — стоит ли тратить попусту силы и время?

В особенности это актуально теперь — после Артека, после «космической смены». И дело даже не в том, что так интересно и увлекательно, как там, здесь и близко не будет.. Ведь, как ни крути, а в числе немногих приглашённых в «юниорскую» космическую программу нет ни одного нашего, дворцовского «юного космонавта» — а какой бы это был жирный плюсик нашему руководству! И даже я сам, вроде бы автор проекта-победителя не смог поддержать чести Дворца, поскольку в «юниорскую» программу тоже не попал, как злостный нарушитель дисциплины; единственный оказавшийся там дворцовец, Юрка Кащеев — из «астрономов», а я вместо положенного триумфа (на что начальство явно надеялось, отправляя нас в Артек) привёз оттуда разгромную характеристику. Так что — и я вполне отдаю себе в этом отчёт, — во Дворце мне, скорее всего, рады не будут, ни ребята-кружковцы, ни наш руководитель, никто вообще. И не надо, как-нибудь переживу. Горячей дружбы у меня ни с кем нет — может, и было нечто подобное у «прежнего-меня», но за четыре с лишним десятка лет оно напрочь стёрлось из памяти, и за несколько встреч с момента моего попаданства обновлено не было. Другое дело, тот же Юрка-Кащей — мы с ним довольно близко познакомились ещё в Москве, на дворцовских защитах фантпроектов. Разговорились, поделились кое-какими идеями, дальше — больше… В итоге, когда будущие участники «космической смены» грузились в поезд «Москва-Симферополь», мы были… не то, что не разлей вода, но уж точно, хорошими приятелями. А откуда он, думаете, узнал подробности о моём отце, работающем в космической программе — те, что выложил потом американцам?

Вот задайте вопрос: почему это я с такой готовностью взял Юрку в свою рабочую группу, предпочтя его, «астронома», своим, «юным космонавтам»? А вот потому и взял, что с остальными отношения не сложились — да я, честно говоря, не очень-то и старался их наладить. В итоге мы плотно общались всю смену, работали, веселились, отдыхали, а уж её завершение — сначала с авантюрной вылазкой в Пушкинский грот, а потом с триумфальной победой, в результате которой он, единственный из всех наших дворцовцев попал-таки в «юниорскую космическую программу». Так что теперь мы действительно друзья, и мне здорово не хватает Юрки — как и остальных членов нашей «великолепной пятёрки». Невозмутимый Середа… чернявый, подвижный, словно на пружинках Шарль… и, конечно, Лида, наша «Юлька Сорокина» — они ведь все совсем скоро будут здесь, в Москве — ну, хорошо, не совсем в Москве, в подмосковном Калининграде, где мой собственный отец как раз сейчас торопится запустить новый большой международный Центр Подготовки Космонавтов. А ведь и я мог оказаться в числе тех, кому предстоит там обучаться — и ещё как мог бы, если бы не собственная моя дурость…

Ладно, чего уж там: «снявши голову, по волосам не плачут», «после драки кулаками не машут», «знал бы, где упасть — соломку бы подстелил», и вообще — ещё не вечер!

Я встал, потянулся, мельком порадовавшись, что не услышал ставшего за последние лет десять хруста суставов. Всё же, молодость классная штука, надо ценить, раз уж она дана мне ещё раз — а не предаваться рефлексии по поводу и без повода…

— Бритька, мелочь ушастая, ко мне!

Собака подбежала, радостно виляя хвостом, схрумкала протянутую на ладони вкусняшку и преданно уставилась снизу вверх: «Ну, что скажешь хозяин? Куда теперь?»

— Пошли домой, а том мама скоро вернётся, не застанет нас — расстраиваться будет.

Бритька подскочила на всех четырёх лапах и снова кинулась на лужайку — но теперь уже в нужном направлении. Я повернулся и вслед за нейнаправился в сторону троллейбусной остановки — мимо большой площадки перед главным корпусом Дворца Нарвусь на «Людмилу Прокофьевну» — значит нарвусь, судьба у неё такая. А мне плевать, ничего она мне не сделает… теперь.

Хорошо всё-таки, когда в жизни появляется некая определённость. Вот бы теперь её побольше…

Дома, вместе с мамой меня ждали:

Первое: ужин, приготовленный, как обычно, бабулей и доставленный мной самим в двух алюминиевых судках, так, что осталось только разогреть и разложить по тарелкам;

Второе: долгие расспросы на тему «как я (мы, имея в виду хвостатое чудо, преданно взирающее на нас в расчёте на кусочек) провели день;

Третье: рассказ о новостях с космического фронта плюс приветы от отца, который, как всегда, занят и, как всегда, вернётся домой только вечером в пятницу. Если, конечно, ничего не случится на упомянутом космическом фронте.

А случиться как раз может многое. Сегодня ночью — рано утром по местному, казахстанскому времени — состоится очередной запуск груза с «космического батута». Примечателен он том, что в отличие от трёх предыдущих на околоземную орбиту отправится не космический корабль, а грузовой контейнер, оснащённый «модулем ориентации» — небольшим блоком, содержащим блок маневровых двигателей, пару одноразовых твердотопливных ускорителей и систему управления и связи. Предполагается, что контейнер пропихнут через «горизонт событий» с помощью маломощных твердотопливных ускорителей с расчётом, чтобы он оказался в нескольких десятках километров от орбитальной станции «Скайлэб-2» и на семь километров выше её. После чего находящийся на станции оператор, наш Валерий Кубасов, возьмёт управление контейнером на себя — задействует ускорители, чтобы компенсировать разницу в скоростях и одновременно задействует блок маневровых. А вот дальше должно начаться самое интересное: стыковка в обычном смысле — с использованием переходного шлюза и прочих технических ухищрений, — планом полёта не предусмотрена. Это попросту не нужно: контейнер содержит десять тонн частей быстровозводимых конструкций, которые предстоит собирать прямо на орбите. Более того: после того, как сам контейнер будет опустошён, а модуль ориентации отсоединят для того, чтобы погрузить в возвращаемый на Землю «Союз К-3», его стенки тоже станут материалом для этого первого по-настоящему космического строительства. Так что вместо стыковки, приближающийся контейнер поймают американский астронавт Вэнс Бранд и ещё один наш соотечественник, Николай Рукавишников. Для этой операции оба будут облачены в особые скафандры, снабжённые ракетными ранцами, позволяющими отдаляться от станции на несколько сотен метров и совершать довольно сложные манёвры — всё это на привязи, разумеется. Кроме того, конструкции скафандра подразумевают крепления для буксировочных фалов — предполагается, что сблизившись с контейнером, космонавты как бы «впрягутся» в него и отбуксируют непосредственно к станции, где и выполнят заключительный этап операции — закрепят посылку с Земли на «грузовом причале», роль которого играет заранее смонтированная ферма.

Примечательно, отметил я про себя, все трое — Кубасов, Рукавишников и Бранд — в «той, другой» реальности участвовали в программе «Союз-Аполлон», завершившейся совместным орбитальным полётом летом семьдесят пятого — правда, Рукавишников, кажется, был в составе запасного экипажа. И всё равно — похоже, «упругость времени», о которой я так часто задумывался за эти четырем месяца отнюдь не пустая выдумка…

Запуск — «заброска», как вслед за инженерами проекта «космический батут» говорила мама, — должен был состояться в половину второго по Москве и, конечно, будет транслироваться по первому общесоюзному телеканалу, который ради такого случая изменит сетку вещания. Мало того: почти сразу можно будет увидеть в прямом эфире и приём контейнера: одно из преимуществ использования новой технологии в том и состоит, что теперь не надо ждать долгие часы, а то и дни, когда стартовавший с Земли корабль выйдет на нужную орбиту и сблизится с объектом стыковки. Он просто оказывается рядом, и всё, а затраты времени при этом измеряются самое большее, десятками минут.

Конечно, здешнее качество телевизионной картинки, да ещё и на стареньком чёрно-белом «Темпе» оставляет желать лучшего — но всё равно, порадовался я, предстоит зрелище из будущего — во всяком случае, «там, у нас» нечто подобное можно было увидеть только в фантастических фильмах. Я поинтересовался, а когда на орбиту отправят буксиры-«крабы», вроде тех, управление которыми мы осваивали в Артеке, на тренажёрах. И с удивлением узнал, что первый «краб» предполагается забросить на орбиту не далее, как через неделю — таким образом, следующие контейнеры будут встречать уже с использованием этого замечательного агрегата. И ут же я вспомнил о ребятах, моей четвёрке — наверное, сегодня ночью они тоже не будут спать, ожидая этой трансляции. Что-то на миг сдавило горло, и я поспешно отвернулся, чтобы предательски намокшие глаза меня не выдали.

…Обидно, а как же? Но что тут поделаешь? Попробуем обойтись телевизионными трансляциями — пока, во всяком случае…

II

Эти двое в своих скафандрах выглядели так, словно их — ярко-белые суставчатые куклы с большими сферическими шлемами, сияющими спереди золотом светофильтров — взяли и привязали спинами к не очень крупному холодильнику. Причём холодильники эти время от времени плевались в разные стороны струйками белого пара, и это вызывало движение — иногда вперёд-назад, иногда повороты вокруг одной из осей. Когда камера приблизила изображение, Дима разглядел, что под обеими руками у «пилотов холодильников» были узкие недлинные консоли, из которых торчали короткие изогнутые рукояти с массивными набалдашниками.

«Пустельга» — новейшее творение подмосковного Кб «Звезда», уже не один десяток лет занимающегося созданием космических скафандров, ложементов, катапультируемых кресел для возвращаемых аппаратов и тому подобного оборудования. Сейчас для нужд Проекта на «Звезде» разработали и запустили в производство целую линейку новейших космических скафандров, в ряду которых «Пустельга» — не скафандр даже, а целый комплекс, предназначенный для монтажных и иных работ на орбите, совместное творение со специалистами НАСА — занимал достойное место.

— Дистанция до грузового контейнера — двенадцать километров. — негромко произнёс Геннадий Борисович. Со станции передают, что Кубасов ведёт его уже две минуты. Скорость сближения — девяносто метров в секунду… восемьдесят пять… восемьдесят три…

Димка, как и прочие, присутствующие при трансляции «молодые специалисты», привлечённые в Проект за последние несколько месяцев, и сами прекрасно понимали, что происходит. Они наблюдали за происходящим сразу с нескольких точек, причём руководитель группы имел возможность переключать картинки на главном экране, в зависимости от того, какую из них считал в данный момент самой важной. Практически такое же изображение шло сейчас в телеэфир по всей планете — миллионы людей затаив дыхание следили за первой в истории космической швартовкой. «Поправка — подумал Димка. — Первой в человеческой истории. Теперь-то можно считать доказанным наверняка, что представители иных цивилизаций уже посещали и Землю, и Луну, и Марс — расшифрованные надписи на «звёздных обручах», найденных в пустыне годи и в каверне, в кратере Центрального Залива лунного Моря Спокойствия свидетельствовали об этом недвусмысленно. И уж конечно, «гости» занимались строительными работами на орбите Земли и Луны, на что намекают те же записи. Что ж, спасибо им, но теперь пришла очередь человечества сделать этот маленький шажок на своей дороге покорения Космоса…

— Дистанция пять с половиной километров. — сказал Геннадий Борисович. — Скорость сближения — шестьдесят метров в секунду и не меняется.

— Когда они начнут тормозить? — негромко спросил Евгений Петрович. Он тоже присутствовал на занятии рядом с теми, кого принимал в своё время в Проект — и Димка в очередной раз поймал себя на мысли, что его так и тянет использовать вместе имени-отчества аббревиатуру И.О.О. — «исполняющий особые Обязанности», как актёр Смоктуновский из фильма «Москва-Кассиопея». Это прозвище к Евгению Петровичу прикинул Лёшка Монахов — сын их руководителя, толковый, умный парень с непростым характером в котором с самостоятельностью и независимостью отлично уживалась немалая доля сарказма. Видимо, это сочетание и помешало Лёхе занять вполне заслуженное место в «юниорской» программе Центра Подготовки. А вот его товарищи, вместе с которыми они защищали действительно замечательный фантастический проект, как раз и позволивший претендовать на участие в программе — они все здесь, через дорогу, в другом корпусе калининградского Центра Подготовки. Димка подумал, что неплохо бы как-нибудь зайти к ребятам, поздороваться, поговорить, расспросить, как они устроились на новом месте. Вряд ли Григорий Борисыч и И.О.О. ему это запретят — всё же бывший вожатый, и связывает его и ребят немало…

— Дистанция полтора километра. — сказал руководитель. — Контейнер вошёл в зону визуального контакта. Переключаю…

Электронные трубки мониторов мигнули, изображение с крайнего слева сместилось на центральный. В середине, чуть левее и ниже от пересечения координатных нитей видна была ярко-белая звёздочка. Она медленно росла, чуть смещаясь по обеим осям. Приглядевшись, Димка разглядел, что то справа, то слева то сверху или снизу от неё возникают и мгновенно расточаются прозрачные облачка белёсого дыма — это срабатывают двигатели «маневрового блока», которыми управляет сейчас с борта станции «Скайлэб-2» советский космонавт Кубасов.

— Дистанция до контейнера семьсот тридцать метров. Скорость сближения — десять метров в секунду и падает. — сообщил Геннадий Борисович. — Пошли «портеры»…

«Портерами — «носильщиками» в переводе с английского -в шутку называли Вэнса и Рукавишникова. Это они скрывались под белоснежными панцирями скафандров, и это им предстояло сейчас нелёгкая операция по швартовке грузового контейнера. Пожалуй, подумал Димка, вернее было бы назвать их иначе, скажем, «докеры» или «такелажники» — но «портеры» звучало забавнее, да и сами астронавты ничуть против такого определения не возражали.

Обе «Пустельги» плюнули в пространство струйками выхлопов и поплыли навстречу посылке с Земли. За каждым «холодильником» разматывалась в пустоте ярко-белая, покрытая светоотражающим составом стропа. Димка знал, что на катушке лебёдки, установленной на причальной ферме этой стропы триста метров, и ещё сто — резерв, на той катушке, что смонтирована прямо на ракетном ранце скафандра.

— Скорость контейнера — полтора метра в секунду.— сказал инженер. — дистанция до «причала» пятьсот десять метров, предполагаемая точка контакта — в двухстах метрах от станции.

— Скорость «портеров»?

— Одиннадцать метров в секунду. — сказал Геннадий Борисович. — Они расходятся — крепить тали к контейнеру надо сбоку.

Действительно, расстояние между белыми пятнышками, в которые уже превратились «Пустельги», стало расти.

— Переключаемся на камеру на контейнере. — предупредил инженер. — Изображение ухудшится, имейте в виду…

Картинка на большом экране снова мигнула и сменилась на мелькающие полосы помех. Потом они стали бледнее, реже, и сквозь из сетку Димка, как и остальные, присутствующие в аудитории, увидели далёкое расплывчатое пятно — орбитальную станцию «Скайлэб-2». «Портеров» нигде не было видно.

— Перестарались с боковым расхождением и не попадают в сектор обзора камеры. — вынес вердикт И.О.О. — Ничего, сейчас их поправят…

Словно в ответ, динамики, до сих пор молчавшие, захрипели, и оттуда раздалась неразборчивая английская речь.

— Швартовкой руководит американец, Джозеф Конрад.— сообщил Геннадий Борисович. Опытный астронавт, был на Луне, командовал второй экспедицией посещения «Скайлэба-1». Жаль только, по-русски неважно говорит.

— Ничего, теперь выучится. — буркнул Евгений Петрович. — Принято решение, что языком рабочего общения на всех станциях Проекта будет русский. — Так что нашим американским и французским коллегам придётся теперь засесть за лингвистические курсы и учебники.

— Дистанция пятьдесят… тридцать… пятнадцать… — размеренно отсчитывал Геннадий Борисович. — Есть контакт!

На экране обе «Пустельги» прилипли к боковым поверхностям контейнера — теперь их показывали две отдельные камеры. На передней же была видна только орбитальная станция с торчащей вбок решётчатой фермой «причала». Вдруг её изображение дрогнуло с стало медленно — очень медленно!— увеличиваться.

— Кубасов ведёт контейнер на сближение. У него остался самый минимум топлива — на один-два импульса, если возникнет опасность столкновения и понадобится срочно отвести контейнер от станции. Штатно тормозить уже будут Вэнс и Рукавишников… вот!

Дима не слышал шипение струй, вырывающихся из дюз — в вакууме звук не распространяется по причине полнейшего отсутствия воздуха. Зато он отлично видел, что выхлопы на этот раз гораздо больше и длительнее, чем те, что можно было наблюдать при разгоне «портеров». Оно и неудивительно — сейчас им приходится вместе с собой тормозить несколько тонн массы покоя грузового контейнера.

— Дистанция до «причала пятьдесят метров. — говорил инженер. Скорость сближения семь метров в секунду… пять… три… сейчас!

Ферма занимала уже треть поперечника большого экрана, и зрители ясно видели, как прикреплённый к балке овальный предмет вдруг лопнул, превратившись в комок смятой ткани — и мгновенно надулся, став сплюснутым овальным пузырём, раскрашенным жёлто-чёрными полосами. То есть это Дима знал, что они жёлто-чёрные — установленные на контейнере экраны давали исключительно чёрно-белую картинку.

— Сработали амортизационные мешки. — с видимым удовлетворением прокомментировал Евгений Петрович. — принцип тут тот же, что у кранцев на морских судах — смягчить столкновение борта и пристани.

Пузырь, исчерченный косыми полосами, приблизился, вырос во весь экран, и дальнейшего Ветров уже не видел — лишь картинки, передаваемые с боковых камер, затянуло какой-то белёсой мутью.

— Мешки одноразовые. — объяснил Геннадий Борисович. — При соприкосновении они лопаются, и остаток инерции гасят амортизаторы из деформируемого неупругого пластика, тоже одноразовые. В противном случае, воздух в мешках сжался бы, они спружинили и оттолкнули контейнер от пирса. Пришлось бы снова вести его на сближение.

Изображения с боковых камер перекрыли «холодильники» на спинах космонавтов. Видно было только, что они возятся с чем-то возле передних граней контейнера.

— Закрепляют швартовые тали. — сказал инженер. Как закрепят — включат лебёдку, она притянет контейнер вплотную к пирсу, сработают захваты… вот!

Из динамика над экранами раздалось шипение, сквозь которое отчётливо пробивалась русская речь:

— Контейнер жёстко зафиксирован на «причале». Маневровый блок отключён, «портеры» возвращаются на станцию. Швартовка завершена.

Изображения замерли на всех экранах кроме одного, с которого шла картинка из Хьюстона — управление швартовкой осуществлялось не из нашего ЦУПа, а из американского. Оно и понятно, подумал Дима, это же их станция. На экране было видно, что люди, сидящие за рядами пультов, стали вставать, аплодировать. Многие обнимались. Зрители в аудитории тоже зашумели, задвигали стульями, поднимаясь.

— Что ж товарищи! — Евгений Петрович беззвучно изобразил сдержанные аплодисменты. — Поздравляю вас с очередным успехом нашего Проекта. Все свободны. А вас… — он посмотрел на Диму. — А вас, Ветров, прошу немного задержаться. У нас есть к вам небольшое предложение. Нет-нет, товарищ Монахов, вы можете идти, мы справимся…

Геннадий петрович, повернувшийся, было, при словах И.О.О., поймал Димкин взгляд, виновато развёл руками — «выкручиваяся, братец, сам…» — и вышел прочь, тщательно притворив за собой дверь аудитории.

— В мои обязанности среди прочего входит общее наблюдение за нашим «юниорским» учебным центром, — говорил Евгений Петрович, когда все остальные покинули аудиторию, а Димка (чувствовавший себя весьма стеснённо) строился напротив него на самом краешке стула. — Обучение, специальная подготовка — всё будет проходить, в одном из корпусов Центра Подготовки здесь, в Калининграде. Жить наши «Юниоры» тоже будут здесь — и не только жить, но и посещать школу по обычной учебной программе, в том числе и иностранные участники…

Дима слушал и кивал — он уже знал, что «юниорский» отряд космонавтов разместят неподалёку, и прикидывал, получится ли повидаться со своими бывшими подопечными — «великолепной пятёркой» из шестого отряда пионерского лагеря «Лазурный», где он меньше месяца назад проработал вожатым целую смену. И вот, похоже, эти мысли возникли не только у него…

Евгений Петрович открыл лежащий на краю стола плоский чемоданчик. С некоторых пор все сотрудники Проекта, инженеры и научные работники, ходили с такими. У Димки тоже был свой — с узнаваемой эмблемой в углу крышки.

— По прибытии сюда юные участники Проекта будут разделены на группы, по четыре-пять человек. — продолжил Димкин собеседник. — Предполагается по возможности, сохраняя состав прежних рабочих групп, как они были во время «космических смен» и подготовки проектов. Ребята сработались, хорошо знакомы друг с другом, так им будет легче адаптироваться в новой обстановке. Разумеется, потом возможны подвижки в составе групп, но пока — так.

На свет появился большой конверт плотной бледно-жёлтой бумаги — в точности, как у И.О.О. в фильме, вспомнил Дика, не хватает только штампа «Совсем секретно». Аккуратно надорвал его сбоку и выложил на столешницу несколько фотографий и пододвинул их к Ветрову. Тот взял: Шарль, Середа, Юрка-Кащей и «Юлька Сорокина». Снимки, судя по всему, сделаны совсем недавно, в Артеке — видимо, во время награждения победителей.

— Принято решение к каждой из групп приставить куратора от Проекта. Вы, Ветров — один из них. А это, как вы уже, вероятно, догадались, ваши будущие подопечные. Вы с ними хорошо знакомы, так что проблем возникнуть не должно.

«Уже возникли! — едва не сказал Димка. — Уже возникли, потому что среди фотографий нет карточки Лёшки Монахова, а без командира группа неполна. Но — промолчал, разумеется. Что изменит подобное замечание? Ровным счётом ничего.

— Таким образом… — собеседник подождал, пока Димка ещё раз пересмотрит фотографии, после чего спрятал их обратно в конверт и убрал в чемоданчик. — Таким… хм… образом, у вас эта работа с «юниорами» будет проходить как часть непосредственных служебных обязанностей. С соответствующими должностными инструкциями вас вскоре ознакомят. Ну и общественная нагрузка по линии комитета комсомола, разумеется: мы очень рассчитываем, что вы не ограничите общение с ребятами учебным процессом. Помните, они оторваны от семей, от знакомой обстановки, особенно иностранные участники «юниорской программы», и надо помочь им полноценно организовать досуг. Впрочем… — тут он улыбнулся, — кому я всё это объясняю? — вы же были их вожатым, сами всё понимаете лучше меня…

— Да. Понимаю. — согласился Димка. — Когда мне приступать?

О согласии Евгений Петрович его спрашивать не стал.

— «Юниоры» начнут съезжаться в Центр подготовки дня через три. — сказал он. — А значит, у вас, Ветров, есть время, чтобы подготовиться. Учебные планы для них уже составлены, а понедельник на этот раз начнётся в субботу… в смысле — сентябрь начнётся в августе.

И, выдав напоследок эту цитату из бессмертного творения братьев Стругацких, И.О.О. покинул аудиторию.

«Привет, Виктор, привет Лидия! Или лучше обращаться к тебе «Юля», как делали это ребята из нашего отряда? Я ещё раз посмотрел ваш фильм «Москва-Кассиопея», на этот раз на русском — видишь, моё владение вашим языком всё лучше и лучше! — и, пожалуй, мне тоже нравится идея называть тебя так. Если ты не портив — напиши, пожалуйста.

Я всего два дня, как во Франции, потому и не писал вам. Отец брал меня с собой во Французскою Гвиану — это, если ты не знаешь, заморский департамент нашей страны, расположен в Южной Америке. Здесь, поближе к экватору, построили космодром Куру — и с него несколько дней назад был осуществлён запуск по программе « Space trampoline » — у вас его называют «Космическим батутом». Пока на орбиту отправился всего лишь спутник связи, но отец мой полон оптимизма: он уверяет, что уже через месят состоится запуск первый запуск грузового контейнера с частями для строящейся орбитальной станции! Жду не дождусь этого дня.

Отец ездил на Куру, чтобы изучить, как идёт подготовка к отправке на орбиту первых двух космических буксиров «краб» — надеюсь, вы не забыли, как ловко мы управлялись с ними на тренажёрах? Теперь эти крошки пройдут испытание настоящим Космосом — и, надеюсь, и мы с вами однажды усядемся в их ложементы по-настоящему!

Хочу похвастать: я побывал на самом настоящем авианосце «Клемансо» — с Куру нас перебросили туда на вертолёте. На авианосце сейчас почти нет военных самолётов, зато на его широченной палубе — её называют «флайдек» — стоят огромные решётчатые тарелки, антенны космической связи. На «Клемансо» развёрнут подвижный ЦУП и станция космической связи, и мы провели там целых три дня. Отец говорил, что у вас, в СССР нет авианосцев. Это правда? Если да, то очень хорошо, ведь авианосец — это военный корабль, и лучше, когда вместо них строят космические ракеты и орбитальные станции, верно? Я очень рад, что и французский авианосец служит теперь делу освоения космосом, а не пугает несчастных негров и прочих арабов своими истребителями-бомбардировщиками!

А теперь главная новость: через неделю или немного позже я приеду в Советский Союз! Отец отправляется в ваш Центр Подготовки, в городе под названием « Kaliningrad » — к сожалению, я так и не научился выговаривать это ужасное слово без запинки. Может, вы мне поможете?

Отец сопровождает новейшие тренажёры космических буксиров, наших с вами любимых «крабов» — и будет там, у вас монтировать и налаживать их. Заодно, он сдаст меня на попечение «юниорского» учебного центра — и поверьте, я жду этого даже больше, чем новых космических запусков! Ведь там я увижу и вас, и Юрку « Kashchei » (ещё одно непроизносимое русское слово!), которому пишу с этой же почтой. Так что надолго не прощаюсь, скоро мы все увидимся и будем, как и в Артеке, работать вместе. Из частной школы в Париже, где я учился раньше, мои документы уже забрали. Мама ещё весной собиралась отдавать меня в частный пансион в Тулузе, чтобы я был поближе к отцу (космический центр, в котором он работает, как раз там и располагается!0 но теперь-то я даже слышать об этом не хочу — только «юниорская программа, только так « Kaliningrad »! Мама пыталась возраэжать, но отец занял мою сторону — заявил, что это будет лучше для моей дальнейшей карьеры. Так что теперь я жду — не дождусь, когда стану, как и вы, советским школьником!

Жалею только об одном: что с нами не будет нашего командира, Алекса, не будет. Несправедливо получилось — он, автор и вдохновитель проекта остался в стороне, а мы, те кто просто помогали ему устраивать pr é sentation — отобраны и получили места в космической программе.

Боюсь, без его прежней, способной справиться с чем угодно команды у нас не получится. Что там у вас говорят: может, можно будет что-нибудь придумать? Очень на это рассчитываю и готов, если надо, сделать всё, что понадобится.

В любом случае — он ведь тоже из Москвы? Так что надеюсь, мы, все пятеро, сможем встретиться!

С любовью, ваш добрый друг

Шарль-Франсуа д'Иври,

Париж, …августа 1975 г.

Р ost scriptum

А тебя, Юлия, целую в щёчку. Надеюсь, наш командир Алекс не рассердится на меня за эту вольность — я-то помню, как он смотрел на тебя всю смену. Уж можешь мне поверить, я ведь француз, да ещё и парижанин, а в Париже в таких вещах разбираются!

Ну-ну, не сердись — а если всё же рассердишься, то скоро сама сможешь отвесить мне пощёчину за эту вольность. Клянусь честью древнего рода д'Иври, я пальцем не пошевельну, чтобы тебе помешать!»

III

Лето, а вместе с ним и школьные каникулы, мои первые в попаданческой ипостаси, быстро катились к финалу. Я по-прежнему успешно отбивался от бабулиных попыток законопатить меня на дачу, однако с дедом за город выбрался, и даже целых два раза. Сезон утиной охоты начинается в середине августа и продолжается до декабря, и поехали мы не в Запрудню, а в Завидово, к дедову куму дяде Игнатию. Московское море с его обширными прибрежными мелководьями, густо поросшими осокой и камышами — место почти идеальное для охоты на утку с подхода или с лодки. Здесь к дичи можно подобраться на небольшую дистанцию, пригодную для прицельного выстрела — особенно в вечернее время, когда утки сбиваются в стайки и перелетают к местам кормёжки. Правда, в сумраке, да ещё и среди зарослей водной растительности, отыскивать подстреленную птицу непросто, но у нас на этот случай есть универсальное средство — Бритька. Ретриверская сущность проявляется в полной мере — мы с дедом не потеряли ни одной утки, без чего не обошлись прочие охотники, и в итоге наша плоскодонка была буквально завалена битой птицей.

Уже в Москве, когда мы сдавали всё это богатство бабуле — оно не помещалось в холодильник, и пришлось прибегать к помощи соседок. Впрочем, они привычные — дет всегда, возвращаясь с удачной охоты делится с соседями добычей и половина подъезда неделю, не меньше, наслаждается блюдами из «всамделишней» дичи — таких ни в одном московском ресторане не подадут, между прочим…

Ближе к концу августа пришло время готовиться к школе. Признаюсь честно — из списка книг, заданных на лето для прочтения, я не открыл ни одну, понадеявшись на накопленный в прежней жизни багаж. Впрочем, не припомню, что в «той, другой жизни» я хоть раз исполнял летом рекомендации этого списка, а если что и читал — то фантастику и приключения из библиотеки госплановского дома отдыха «Тучково», куда, что ни год, возила нас с двоюродной сестрой бабуля. Этим летом, однако, обошлось без Тучкова — честное слово, мне было чем заняться в Москве, а когда до первого сентября осталась неделя с небольшим, времени и вовсе стало не хватать.

Что ещё? Мама убедила отца взять один день посреди недели за свой счёт, и мы целиком посвятили его шопингу — впрочем, здесь это импортное словечко ещё не в ходу. Стандартная, знакомая любому школьнику семидесятых программа, сводящаяся, как правило, к посещению Центрального «Детского Мира», что на Лубянской площади — сейчас она носит название «Площадь Дзержинского», и Железный Феликс привычно смотрит на москвичей со своего постамента…

Посещение этого самого главного детского магазина страны вызвало у меня острейший приступ ностальгии. На моей памяти «Детский Мир» внутри перестраивали раз пять, причём результаты последней перепланировки, уже в десятых годах двадцать первого века я, помнится, так и не удосужился увидеть. А здесь всё в точности, как отложилось с детства — и главный зал игрушек на первом этаже, и любимые мной прилавки с модельками в одной из боковых линий, и обширные отделы канцелярских принадлежностей, в одном из которых я застрял на полчаса, несказанно удивив родителей скрупулёзностью в подборе будущего учебного инвентаря. А в особенности, настойчивыми отказами иметь дело с перьевыми ручками –только шариковые, не нужно мне эта изощрённое издевательство над пальцами и разумом! Оказывается, ещё год назад нам в школе запрещали пользоваться этим полезнейшим изобретением, и теперь-то, задним умом я понимаю почему — наверное, с отказа от перьевых, чернильных ручек и закончилось чистописание. Но что поделать — прогресс не стоит на месте, и через какие-нибудь четверть века текстовые редакторы вообще искоренят это понятие из нашей жизни. А пока мы приобрели большой набор разноцветных ГДРовских ручек, включая несколько двух— и трёхцветных. На моей памяти это был страшенный дефицит, а тут лежат себе свободно, и не очень-то их даже покупают. К ним прилагались три коробки «кохиноровских» карандашей, треугольники, лекала и линейки из прозрачного цветного пластика и — о, ужас! — логарифмическая линейка. Этот аксессуар значился в списке, который нам продиктовали на последнем уроке алгебры в прошлом году, и я тогда совершенно упустил этот факт, просто записал его на листок вместе с остальным прочим. А вот мама ничего не упустила и не забыла — и теперь я держал в руках новенькую логарифмическую линейку, с ужасом осознавая, что придётся заново учиться пользоваться этой кошмарной штукой. Поскольку карманные калькуляторы, даже простейшие, на четыре арифметических действия, проходят здесь пока по разряду дорогой экзотики — хотя в продаже имеются, в двух-трёх специализированных московских магазинах.

За канцпринадлежностями (учебники мы покупать не стали, ограничившись набором атласов и контурных карт, остальное должны были выдать в школе, в первый же день) последовал второй этаж, где мне купили новый комплект школьной формы — для этого мама предъявила на кассе талончик, по которому форма досталась нам примерно за треть. Дополнительно купили форменные брюки, но уже за полный прайс — государство «субсидировало» только один комплект формы. А так же несколько белых рубашек и — о чудо! — джинсы «Левайс», из классического «денима», с пятью карманами, тёмно-жёлтой строчкой и медными заклёпками. Оказывается, здесь, в «Детском Мире» имелся целый отдел, торгующий заокеанской продукцией — цены изрядно кусались, но всё же были вполне по карману, да и особого ажиотажа по поводу американских штанов я не заметил.

Завершился поход за покупками тоже традиционно — в кафе-мороженом «Космос», где мы употребили под кофе по три разноцветных шарика в «фирменных» вазочках из нержавейки, а я не упустил случая поглазеть на стены второго этажа кафе, выложенные сплошь синими, зелёными и бесцветными стеклянными шариками. Помнится, в более нежном возрасте, классе в четвёртом-пятом, шарики эти были у нас во дворе желанными сокровищами — их выменивали, выдумывали с ними всякие игры и всё время гадали, откуда они берутся и для чего нужны. И только во времена куда более поздние, я случайно узнал, что шарики эти — всего лишь сырьё для производства стекловаты и стекловолокна. Шарики эти перевозят вагонами, подобно гравию или песку, а на месте засыпают в бункера особых машин-экструдеров. Там они плавятся, превращаясь в полужидкую раскалённую массу, которая проходя через фильеры, превращаются в желанный полуфабрикат — те самые волокна из тончайших стеклянных нитей, которые идут потом на изготовление, стеклоткани, стеклотекстолита и разного рода утеплителей.

…слыхали, наверное, жутковатое пожелание особым, отборным упырям по случаю их смерти — «земля стекловатой»? Так это как раз про эти милые волокна…

Всё это я и сообщил тут же, в кафе отцу — я хорошо помнил, что в «том, другом» детстве он не смог утолить моё любопытство касательно происхождения шариков. Как же он удивился, услыхав от меня подробное объяснение!

Первый день в школе, в новом, по сути, классе. Что характерно — ни следа ностальгии, даже в том урезанном варианте, что одолевал меня в первые дни в моей попаданческой ипостаси. И это странно, потому что именно с последними двумя классами, девятым и десятым, у меня были связаны самые тёплые, самые радостные воспоминания о школьных годах, к которым я обращался чаще всего.

Объяснение сему прискорбному факту я вижу только одно: перегорело. Что, что ещё как-то воспринималось тогда, сегодня уже неактуально. Я просто живу — а ностальгические воспоминания всего лишь дают материал для некоторых размышлений и переоценки творящегося вокруг. Если хотите — запасной, резервный взгляд, позволяющий лучше оценивать и людей и события. Очень помогает, кстати, тем более, что происходит это порой неосознанно, само собой, без какого-то специального усилия.

Есть, пожалуй, ещё одно соображение, не менее важное. За эти три месяца накопилось слишком много различий между предыдущим вариантом моей юности и этим, сегодняшним. Достаточно, чтобы воспринимать «здесь и сейчас» не как второе прочтение «той, другой» реальности, не как чистовую редактуру первого варианта моей жизни — а как нечто отдельное, лишь внешне напоминающее мой прежний опыт. Который, как выяснилось, приложим к «здесь и сейчас» с большими оговорками. Не то, чтобы я начинаю здесь с чистого листа — но теперь послезнание не ведёт меня, как вело оно стони книжных попаданцев, определяя целиком и полностью их поведение — пусть авторы порой и не отдавали себе в этом отчёта. Я из этой колеи выскочил — правда, никакой особой моей заслуги тут нет. Просто… жизнь вокруг другая, при всей своей внешней схожести — а значит и жить надо своим, теперешним умом, не хватаясь то и дело за костыли послезнания…

Не в меньшей степени это относится и к людям — к том, кто в «том, другом» прошлом были моими друзьями, приятелями, недругами. Я уже сформулировал — и не раз имел случай убедиться! — что здесь люди… немного другие. Уж не знаю, что послужило тому причиной — может, отсутствие висящей над головой угрозы ядерного всесожжения вкупе с душным, давящим ощущением, свойственным обитателям осаждённой крепости: «кругом враги и завтра война!» Может, дело в том, что не случился здесь Никитка-кукурузник с его «догнать и перегнать США по мясу и молоку», этапа, которые в наше время многие считали начальной точкой засилья потребительской массовой психологии. И, как следствие — крушения тех нравственных и идеологических опор, на которых стояла и росла наша страна, а стоило им пойти трещинами, то рано или поздно всё посыпалось. Говоря проще — неужели здешние люди куда ближе нас к образу строителя коммунизма (извините за некоторый пафос, иначе не выходит) о котором мы читали в передовицах правды, докладывали на комсомольских собраниях, и по которому тосковали, листая Ефремова и Стругацких? Не уверен, но очень, очень на то похоже…

Так, первый день нового учебного года. Обязательные букеты гладиолусов в руках всех, от первоклашек, до моих новых одноклассников. Новые сумки, портфели — у некоторых старшеклассников в руках новомодные плоские чемоданчики «атташе-кейс», которыми они и гордятся до чрезвычайности. У меня, кстати, тоже мог быть такой — отцу пару недель назад выдали на работе фирменный кейс, и он заодно добыл ещё один, для любимого отпрыска. И чрезвычайно удивился, когда я предпочёл супермодной новинке (да ещё и с эмблемой Проекта, что и вовсе круть неимоверная) позаимствованный у дедова двоюродного брата в Завидово немецкий маршевый ранец с парой широких кожаных ремней, массивными железными пряжками ремней и крышкой, крытой рыжей коровьей шкурой. Что поделать, привык я к рюкзакам и ранцам, ношу, продев в лямку только одно плечо — руки свободны, удобно же! И даже в свои солидные шесть десятков предпочитал именно их — а тут такой раритет, валявшийся у дяди Игнатия на чердаке ещё со времён войны!

В ремешках, продетых в петли на крышке ранца, в штатном варианте», крепящие скатанную плащ-палатку, я продел мешок со сменной обувью, сшитый, по моей просьбе бабулей из брезента — чем и завершил образ. Одноклассники удивлённо взирали на мой ранец, кое-кто даже пытался острить — уж слишком непривычно он смотрелся на фоне тёмно-синей щегольской школьной формы и красных галстуков. Кстати, мы все, как один, галстуки надевать не стали, хотя некоторые (я, к примеру), еще не успели отпраздновать пятнадцатилетие. Ну, не принято это в старших классах. Засмеют.

Между прочим, мои прогнозы касательно состава нового 9-го «В» сбылись лишь отчасти. Кулябьева с Черняком нет, но вместе с ними отсутствует ещё несколько человек, которых, я точно это помнил, продолжали учёбу вместе с нами. Осторожные расспросы помогли выяснить, что все они пошли в разные техникумы — Генка Симонов а авиастроительный, Таня Бочкарёва — в индустриально-художественное училище, на отделение бутафории, а Саня Федотов — так и вообще в библиотечный техникум, чем всех нас несказанно удивил. Его закадычный приятель Генка Данелян так объяснял Санин выбор: «он там один из двух на курсе парней, остальные сплошь девчонки. Цветник, лафа, пользуйся — не хочу!..» Я ухмыльнулся и вместе с остальными одноклассниками пожелал Федотову успеха в его непростом начинании.

Лена Титова тоже здесь — она, оказывается, только вчера приехала с родителями из Паланги, где провела весь август, и едва успела забрать у тётки, маминой сестры, Джерри. Несчастный эрдель, брошенный хозяйкой на целый месяц, весь вечер скакал по квартире, разбил две тарелки и чашку и унялся лишь за полночь, забравшись к Ленке под бочок. Что ж, собака есть собака, и она требует внимания — а потому мы договорились сразу после школы (откуда я, разумеется, намерен её проводить) пойти и погулять с нашими хвостатыми питомцами. То-то будет радости!

Первый учебный день вышел, как всегда, несколько скомканный. Домой мы шли, тяжко нагруженные полученными книгами — вот где пригодилась вместительность вермахтовского ранца, куда кроме моих учебников вместилась ещё и половина Ленкиных. Их, ясное дело, нёс тоже я — нашу парочку провожали завистливые шепотки одноклассниц, насмешничать над такими вещами в девятом классе уже как-то не принято. Так что проводить спутницы на этот раз пришлось прямо до двери её квартиры, после чего я решительно отклонил предложение зайти, выпить чаю, и рванул домой за Бритькой. Знаем мы эти чаепития — за столом, да за обсуждением летних каникул не на один час застрянешь.

А так — беседа состоялась сначала во время неспешной прогулки по бульвару на улице Крупской, а потом и на «собачке» — обширной площадке, напоминающей пустырь, которую спокон веку облюбовали местные собаковладельцы. Сейчас, впрочем, тут было пусто — не время, народ всё больше на работе. Джерри с Бритькой носились, как оглашенные, двумя мохнатыми молниями — одна чёрно-рыжая, другая палевая. Это сперва вызывало недовольство бабушек, выгуливавших внуков на крошечной детской площадке, но когда выяснилось, что собаки дружелюбны, безопасны и охотно играют с детьми, вызывая у тех ответные восторги — сменивших гнев на милость. Так что никто не мешал нашему сеансу обмена впечатлениями в стиле «Как я провёл каникулы у бабушки».

Как я и ожидал, расспросы крутились вокруг Артека и «космической смены». Мои попытки перевести в лоно обсуждения удобств жизни в Советской Прибалтике (три раза ха!) потерпели сокрушительную неудачу.

А чего, собственно, скрывать? Решительно нечего — и я выложил собеседнице всё, как было. И о красотах «Лазурного», и о навороченных тренажёрах орбитальных «крабов», и ребятах-иностранцах, с которыми мы прожили этот месяц бок о бок, и о забавной коллизии с именами «юных космонавтов» из Калуги.

Когда дело дошло до победы моего фантпроекта и последующего за этим громкого фиаско, Ленка буквально схватилась за щёки. «Как же так! — возмущалась она, — Это же несправедливо, ты всё придумал, а отобрали других!» Мне пришлось напомнить, что во-первых, отбор проводился всё же не на праздничный утренник в Дворце Съездов, а для серьёзного дела, в котором дисциплина и способность к самоконтролю играют далеко не последнюю роль — а вот с этим у меня, как выяснилось, проблемы. О том, что на авантюру с Пушкинским гротом я пошёл совершенно сознательно, предпочтя бонус в виде «юниорского» отряда космонавтов (о котором я ничего на тот момент не знал и даже не догадывался) сохранению положения отца-командира, я благополучно умолчал. Как и об особых отношениях, сложившихся к тому моменту между мной и незачем травмировать собеседницу, до сих пор, кажется, рассчитывающую на романтическое развитие наших дальнейших отношений.

Повествование завершилось вполне резонным вопросом: «И как же ты теперь дальше?» Ленка — умница, и понимает, что смириться с нынешним своим положением изгоя мне будет непросто — вернее сказать, было бы непросто, если бы я был тем самым четырнадцатилетним, полным амбиций подростком, за которого она меня принимает. Но мне-то, спасибо тому, кто организовал этот попаданство, лет самую малость, раза эдак в четыре, побольше — если не в телесном, то в интеллектуальном и эмоциональном плане уж точно. Хотя — как раз эмоции в последнее время всё чаще и чаще дают сбой, пытаясь вырваться из-под контроля рассудка. Гормоны, будь они неладны…

Кстати, о возрасте…. О грядущем в середине сентября моём пятнадцатилетии вспомнил не я, а именно Ленка — оказывается, я ещё на её дне рождения имел неосторожность об этом рассказать и даже пригласить кое-кого из гостей к себе. А именно, Таню Воронину, голенастую, похожую на обиженного журавля, интеллектуалку Олю Молодых и, разумеется, Андрея Полякова. Теперь, хочешь, не хочешь, а придётся соответствовать. Вот уж действительно — не было печали…

IV

Отец вернулся домой поздно ночью, в пятницу — как обычно в последнее время, он проторчал в Калининградском Центре Подготовки всю неделю. С утра, после школы он предложил взять маму, Бритьку и на машине отправиться в Серебряный Бор, к воде — искупаться, отдохнуть, пожарить шашлыки, в общем, провести время в счастливом семейном кругу. Я согласился, ясное дело — тем более, что у меня накопилось к отцу немало сугубо специальных вопросом. Что до Серебряного Бора — на мой взгляд, место чересчур людное, зато недалеко и сравнительно цивилизованно. К тому же, знаменитый с конца восьмидесятых нудистский пляж там ещё отсутствует, а пристань с беседками-колоннадами, наоборот, в исправности и принимает прогулочные катера и теплоходики — а значит, поехали!

Разговор о Проекте зашёл ещё в машине, по дороге — а как оно могло быть иначе? В числе прочего, отец рассказал, как им продемонстрировали американскую новинку — портативный компьютер на базе недавно разработанного в США процессора 6502. Проект, сообщил он с видимым удовлетворением, заключил с разработчиками большой контракт, согласно которому такие компьютеры (они получили название “Эппл-1») будут поставляться для Центров Подготовки, всех трёх — в СССР, США и Франции. И в данный момент идёт активная разработка новой модели «Эппл— II», которую предполагается использовать уже не на земле, а на орбитальных и лунных поселениях, прежде всего, на станции «Остров-1», причём американцы активно сотрудничают в этом деле с нашими учёными-электронщиками из Зеленоградского центра «Микрон». Предполагается, что в результате этого сотрудничества появится совместный советско-американский микроэлектронный «гигант», который и будет снабжать своей продукцией все космические программы!

Отец с таким энтузиазмом временем рассуждал о применении новейших «яблочных» компьютеров в Проекте, что я не удержался и спросил: а нет ли в планах нарождающегося совместного «микроэлектронного» концерна размещения производства в Китае?

Он поперхнулся посреди фразы: «Откуда такая странная мысль? И почему именно в Китае? Ты ещё скажи — на Тайване каком-нибудь! Да, действительно сейчас планируют строительство сразу трёх заводов — головной в Зеленограде, он будет выпускать, прежде всего, продукцию космического назначения, и ещё два в Штатах — первый тоже будет работать на нужды космоса, а вот на втором будет развёрнут выпуск коммерческих, так называемый «персональных» моделей компьютеров…»

Что же, осведомился я, у нас «персоналки» производить не собираются? «Конечно, собираются — ответил он, но со временем, а пока придётся обойтись привозными, американскими. Их там сразу станут выпускать приспособленными для нашего пользователя, и даже с клавиатурой, дублированной на кириллице. Более того — в системе уже заложено использование русского языка наравне с английским, так что освоиться с новинкой будет проще…»

Кстати, удивился отец, где это ты подцепил такой удачный термин — «персоналка»? Пришлось выкручиваться: «само как-то с языка сорвалось...» На этот раз — прокатило, но впредь надо внимательнее следить за словами…

Между прочим, он сообщил, что первые компьютеры собираются установить в Центре Подготовки, и «юниоры» будут осваивать и работу в качестве операторов, и программирование — для начала, конечно, основы.

«И, знаешь что, — говорил отец, — у них имеются очень любопытные планы: выпустить на базе своей новой разработки домашний, бытовой компьютер! Представь себе, что такая штука будет в каждом доме по цене не больше цветного телевизора! И, между прочим, нам твёрдо обещали, что как только эта новинка появится — её выдадут для индивидуального пользования ведущим сотрудникам проекта! То есть и у нас дома появится эдакое чудо техники, так что учи английский, сын, осваивай основы программирования, пригодится. Вон, в бардачке глянь — специально прихватил с работы, хотел вчера отдать, да забыл в машине…»

В бардачке оказался увесистый том «Программирование на IBM-360». Я едва сдержал вздох разочарования — именно по такому «талмуду» семьдесят третьего, между прочим, года издания, я пытался осваивать азы информационной премудрости в институте — без особого, надо признать, успеха. Может, здесь получится лучше? Хотя вряд ли: то немногое, что подсказывала мне память, говорило, что тут понадобятся другие книги и другие языки программирования.

Хотя — могу ошибаться, конечно...

Память — штука малопредсказуемая. Порой она скрупулёзно сохраняет подробности ненужных незначительных событий, имевших место много лет назад, но одновременно в её тёмных закоулках совершенно теряется то, что произошло в то же самое время — гораздо более значительное, по-человечески важное и… трагическое. И, затерявшись там, это всё же существует, оно есть — но не подаёт признаков своего существования, пока не возникнет обстоятельство, прямо на него указывающее, и вот тогда — всплывает из черноты забвения, чтобы поставить всё с ног на голову и подвигнуть к таким вещам, о которых иначе и не задумался бы…

Она появилась в начале сентября, буквально на следующий день после памятной поездки в Серебряный Бор. Я возвращался из школы и увидел у нашего подъезда фургон с надписью «Грузовое такси» на борту — трое небритых грузчиков выносили из него столы, шкафы, шифоньеры, а вокруг суетилась миниатюрная миловидная женщина с ярко выраженными семитскими чертами лица, и ещё более миниатюрная и симпатичная девочка примерно моего возраста. Когда я подошёл к двери, она держала створки, пропуская грузчика со штабелем картонных коробок; тот неловко споткнулся о порог, коробки закачались — и посыпались бы, не подхвати я верхнюю. Грузчик буркнул что-то матерное и потопал вверх по лестнице, не озаботясь судьбой утерянного имущества. Я же обернулся к девочке — и буквально наткнулся на совершенно детскую, и вместе с тем задорно-очаровательную улыбку». Спасибо, — сказала она. — Поставьте здесь, возле лифта, мы потом заберём» — на что я выдавил из себя «Да ничего, мне не трудно…» и направился вслед за грузчиком, ощущая всей спиной лёгкие шаги и обворожительную улыбку внезапной знакомой.

Её звали Мира — об этом она сообщила мне, стоя перед распахнутой настежь дверью пятого этажа. Они с матерью (отца у Миры не было, но об этом я узнал позже) только что получили эту квартиру и вот, перебираются на новое место. Я ещё раз выслушал благодарность от дочери, занёс коробку в прихожую, получил обменялся парой слов с мамой (Так вы наш сосед? Лёша? Заходите как-нибудь в гости, Лёша, мы с Мирочкой вас чаем напоим, только вот порядок наведём…), распрощался и заторопился вверх по ступенькам — и пролётом выше, уже перед нашей лестничной клеткой споткнулся и едва не полетел с ног от внезапно нахлынувшего узнавания.

Потом, когда я получил возможность хорошенько всё обдумать, стало ясно, почему это напрочь вылетело у меня из головы. Мира не училась в одном со мной классе, или хотя бы в одной школе — мать записала её в другую, с двух кварталах ближе к метро. И в нашем подъезде они прожили всего ничего, каких-то три дня. Наверное, даже вещи не успели толком разобрать и мебель расставить, когда одним недобрым сентябрьским вечером в четверга Мир, возвращаясь из школы, (другой уже музыкальной — еврейская девочка, и чтобы не училась музыке?) за ближними гаражами была зверски изнасилована, а потом убита, зарезана какими-то подонками. Видимо, дело было в том, что в «тот, другой раз» я толком не успел с ней познакомиться, и даже не воспользовался полученным приглашением на чай. И маму Миры я больше так и не видел — на следующий день после гибели дочери её увезла «скорая», как потом говорили соседки по подъезду, в психиатрическую клинику. Квартира их несколько месяцев стояла пустая, потом в неё заселились другие люди… в общем, черноглазая улыбчивая девочка Мира и её мама с их страшной судьбой канули в чёрные омуты моей памяти — чтобы вынырнуть оттуда вот сейчас, на лестничкой площадке перед обитой дерматином дверью нашей квартиры. Всего за три дня до того ужаса, который должен с ними произойти.

Дома меня никто не ждал — Бритька и бабулин обед не в счёт, — и я, не переодеваясь, присед на стул в своей комнате и принялся думать думу.

Итак, что мы имеем? А имеем мы сведения о предстоящей трагедии — и если не попытаться как-то пустить их в оборот, предотвратить, спасти — как после этого без отвращения глядеть на своё отражение в зеркале по утрам, в ванной? Но… как? Обращение в милицию исключено — что я им там скажу? Что мне привиделось, будто на нашу новую соседку по подъезду нападут злодеи с ножами? Так я даже не знаю, кто это такие — «том, другом» семьдесят пятом году их так и не поймали, правда всплыла гораздо позже, в конце восьмидесятых, и узнал я о ней сугубо случайно — маме рассказала соседка, в свою очередь, узнавшая это от родственника, служившего в нашем Октябрьском РУВД. Помню только, что один из убийц вроде бы, отсидел по малолетке, был опущен на зоне, причём уголовники наградили его ещё и сифилисом, озлобился на весь свет и, оказавшись на свободе, решил отомстить за свою загубленную молодую жизнь. Что и проделал в сентябре семьдесят пятого за гаражами вместе со своим шестнадцатилетним приятелем, причём жертва была выбрана случайно — соседка говорила даже, что ублюдки разыграли её в карты. Впрочем, этому я не слишком-то верю: пожилые кумушки, к которым относилась мамина «информаторша», обожают такие вот жуткие подробности и сплошь и рядом додумывают их, сами того не осознавая.

В общем, обращаться к родителям бессмысленно — отец в своём Калининграде до пятницы, соваться с таким к маме или деду — нет уж, увольте! Друзей, которых можно было бы подписать на такую разборку у меня пока нет. А хоть бы и были — да окажись здесь каким-то чудом Середа, Юрка-Кащей и француз Шарль, мне и в голову не пришло посылать их на зековские перья. Они бы пошли, не вопрос — но ведь не в них дело, а во мне…

Вариант с милицией тоже отпадал: даже если меня прямо из отделения не отправят по тому же адресу, по какому вскоре уедет мама Миры, что они могут мне сказать? «Если что-нибудь случится — приходите, будем разбираться, а сейчас — не можем же мы приставить охрану к каждой школьнице на районе? Если волнуешься так, то уговори её мать не выпускать дочку из дома, а если не выйдет — сам встреть и проводи до подъезда. Парень ты, вроде, крепкий, глядишь, злоумышленники поостерегутся вас задевать!»

А что, этот прозвучавший в моём воображении совет «дяди милиционера» пожалуй, неплох. «Если хочешь, чтобы нечто было сделано хорошо, делай это сам» — старый, проверенный веками подход. Пожалуй, и я им воспользуюсь: разумеется, ни о каких уговорах не отпускать Миру в музыкальную школу речи не идёт, не настолько я с ними знаком. А вот проводить — это, пожалуй, вариант. В памяти отложилась ещё одна ускользающая деталь: вот я тороплюсь после уроков домой — и перед домом встречаю Миру. Она одета в какую-то пёструю курточку, из-под которой выглядывает подол длинной до коленей, юбки; весёлая, улыбающаяся, как и при той, первой нашей встрече, в руках — скрипичный футляр. Видимо, тогда она и шла на своё последнее занятие в музыкальной школе…

А что, мысль — поздороваться, завязать разговор и как бы между делом предложить проводить её вечером, на обратном пути. Это у «четырнадцатилетнего-меня» могло бы не хватить духу вот так, внаглую, напрашиваться на встречу с малознакомой симпатичной девчонкой, но мне-теперешнему смешно даже думать о каком-то там смущении.

И ещё кое-что. А если злодеи всё же не поостерегутся и выберут жертвами нас обоих? Я, конечно, здорово окреп за это лето, но связываться с двумя подонками при перьях, один из которых имеет вдобавок хоть какую, а зоновскую выучку владения ножом — нет, идея эта никуда не годится, даже с учётом балисонга в кармане и кой-каких унаследованных из прошлой жизни навыков. Взять с собой Бритьку? А что, мысль недурна — хоть она готова облизать с ног до головы любого встречного, вряд ли те двое настолько отморожены, что рискнут просто так, на пустом месте наезжать на двоих в сопровождении довольно-таки крупной собаки! Но тут имеется нюанс — если те двое и минуют нас, то где гарантия, что они не найдут другую, беззащитную жертву? Да хоть мою маму — она как раз в это время возвращается домой, и тоже проходит мимо тех злополучных гаражей…

От этой мысли мне сразу сделалось не по себе. Ладно, насчёт собаки сделаем зарубку в памяти, а пока — по счастью, у меня имеется ещё один вариант, и дома, как нарочно, никого, что мог бы помешать мне вдумчиво и неторопливо заняться им.

На то, чтобы открыть секретный ящик в отцовском столе ушло ещё меньше времени, чем в первый раз, и спустя две минуты искомое — пистолет системы Хелфрихта и вытянутая коробочка из рыхлого бледно-жёлтого картона лежали передо мной. В процессе взлома мне подумалось, что отец не заметил предыдущего моего вторжения, иначе бы наверняка перепрятал куда-нибудь опасную игрушку. Вот хорошо, вот и пусть остаётся в неведении — «умножая знания, умножаешь скорби», так, кажется, у Экклезиаста?

..Поумничай тут ещё, с неудовольствием подумал я и потянулся к пачке патронов. Ты смотри — а в прошлый раз я и не заметил, что они, в отличие от самого пистолета, являющегося плодом оружейного творчества сумрачного германского гения межвоенных лет, произведены в СССР. Надпись на этикетке: «Патроны к пистолету «Браунинг», кал. 6, з5. шт.50» ясно об этом свидетельствовала.

Что ж, с этим-то как раз всё понятно: такие патроны действительно выпускались в нашей стране для многочисленных оставшихся после Первой Мировой и революционных бурь карманных «браунингов». К тому же, в середине тридцатых на Тульском заводе производился пистолет «Тульский Коровин», как раз под этот патрон; карманный малыш предназначался для высшего командного состава РККА, а так же государственных служащих и партийных работников. Нередко ТК выступал в качестве наградного оружия — я как-то читал, что им премировали даже стахановцев за особо ударный труд. Видимо, прежний владелец этого стола тоже относился к одной из таких категорий (не к стахановцам, к чему им это резное чудище на львиных лапах?), вот и патроны к пистолету держал советские — пока не попал под каток репрессий, или не лишился своего имущества каким-то другим, не столь трагическим образом.

Советские патроны меня устраивали даже больше — мне приходилось где-то читать, что их выпускали с иной рецептурой порохов, вследствие чего они были несколько мощнее исходных. Но сейчас это имело не такое уж большое значение. Может, останавливающее действие этих «маслят» и выше, чем у природных 6,35 Browning (они же .25 ACP) — но мне-то с того что за радость? Напугать контрагента такой несерьёзной пукалкой — нет, это не вариант. По нынешним травоядным временам даже вполне солидный ТТ в руках школьника вряд ли кого-нибудь впечатлит — сочтут за игрушку, зажигалку, пугач, что уж говорить о крошечном «дамском сверчке»? Так что применять оружие придётся — если придётся, конечно, — сразу, без всяких там «стой, стрелять буду». Причём желательно так, чтобы не убить противника и даже не свалить неприятеля всерьёз, и в этом малый калибр и относительно слабый звук мне как раз в помощь. Почему, спросите вы? Среди гаражей и выстрел посильнее будет не слишком хорошо слышен, а что до тех, кому достанутся пульки из немецкого «жилетника — пусть себе бегут прочь с дырками в шкуре. Подобные типы не станут обращаться в больницу, откуда о пациенте с пулевым ранением моментально сообщат куда следует. А уж гильзы я потом не поленюсь собрать, да и заранее можно принять меры — например, запихнуть «пестик» в полиэтиленовый пакет, заранее достлав патрон, и стрелять, не извлекая его наружу.

Разборка и сборка пистолета, протирка промасленной тряпочкой полдюжины маленьких патрончиков, снаряжение магазина — это всё заняло ещё четверть часа, после чего я действительно завернул пистолет в небольшой пакет из плотного полиэтилена и запихал на самое дно ящика со всякими мелочами, среди которых были и давно заброшенные детские игрушки — туда мать никогда не суётся, полагая, что я сам должен наводить порядок в своих вещах. Что ж, сейчас это мне только на руку — пусть себе ждёт своего часа, а я пока озабочусь иным, не столь вызывающим вариантом вооружения. И это тем более необходимо, что твёрдой уверенности в том, что германский раритет не подведёт в решающий момент, у меня нет: отец, даром, что инженер, все эти годы хранил пистолет в собранном состоянии, а значит, возвратная пружина наверняка села. И это, увы, практически без вариантов — адекватная пружинная сталь появилась гораздо позже, лишь годах в шестидесятых-семидесятых, а всё изготовленное до тех пор, подвержено подобной неприятности. А значит — полагаться на дамский сверчок не стоит. Один выстрел он даст наверняка, а вот дальше могут начаться проблемы…

Итак, шаг первый: найти на антресоли кусок полуторадюймовой водопроводной трубы. Он оказался слишком длинным, около метра с четвертью — и чтобы укоротить его до нужных мне шестидесяти сантиметров, пришлось поработать ножовкой.

Шаг второй: покопаться в уже упомянутом ящике с собственным барахлом, и извлечь оттуда полдюжины свинцовых решёток от автомобильного аккумулятора — старых, покрытых беловатым налётом. По понятиям двадцать первого века, по делу и не очень, пропитанных экологией — практически склад боевых отравляющих веществ. Здесь же — обязательное для любого пацана имущество, хотя, помнится, мама сердилась: «что за гадость ты тащишь в дом, свинец же ядовит!» Говорите, у вас дома такого не водилось? Что ж, это значит, что у вас не было нормального, счастливого советского детства…

Шаг третий — это, собственно, дело техники, причём самой, что ни на есть, незамысловатой. Я выстругал из какой-то деревяшки пробку и при помощи молотка, а потом и нашедшегося в отцовском слесарном хозяйстве стального стержня, заколотил эту пробку в трубу — в натяг, туго, так, чтобы она ушла внутри примерно на четверть длины. После чего — прихватил на кухне спички, пару старых газет и с трубой под мышкой и кусками свинца и пассатижами в кармане отправился на улицу.

Я знал, куда идти: в соседнем дворе, между стеной дома и трансформаторной будкой и гаражом имелся чрезвычайно удобный закуток, используемый местной ребятнёй для разнообразных дел, способных вызвать неудовольствие взрослых. Там я и развернул свою «лабораторию: развёл из подобранных по дороге досок от ящика костерок. Дождался, когда появятся угли — и водрузил на них найденную тут же консервную банку. На то, чтобы расплавить свинец, ушло минут пять; я воткнул трубу в землю одним концом, подхватил банку за край пассатижами и тонкой струйкой вылил расплав в свободный конец, поверх пробки. Свинца хватило на то, чтобы заполнить свободное пространство; я дождался, пока он остынет, обстучал конец трубы прихваченным из дома молотком так, чтобы края трубы замялись внутрь, надёжно фиксируя «начинку» — и взвесил получившееся орудие на ладони.

А ничего так получилась дубинка, убедительная! Согласно УК РСФСР от 1960 года, статья 218 — палица, образчик ударно-дробящего холодного оружия, не больше, и уж никак не меньше. Если заехать такой со всей дури — череп расколется, как гнилой арбуз. Ну, предположим, этого мне не надо, а вот обезоружить парочку уродов с ножами, переломав им заодно шаловливые ручонки я сумею — полтора десятка лет занятий историческим фехтованием не пропали даром и в новом теле, навык имеется...

Я засунул трубу в рукав куртки — старой отцовской брезентовой стройотрядовки, отданной мне как раз для подобных дел, когда жалко надевать школьный пиджак или другую приличную одежду — оружие само скользнёт в руку. Осталось обмотать рукоятку несколькими слоями чёрной матерчатой изоленты, — такая отчаянно пачкает ладони, зато рука не скользит от слова совсем, да и отпечатки пальцев на клейком слое вряд ли останутся, и это соображение тоже стоит иметь в виду. Что до пистолета, то он полежит в кармане, которые у стройотрядовской спецовки весьма вместительные. Глядишь, и не пригодится, зато некоторую уверенность в себе придаст. Так, на всякий случай — не зря же говорят: «лучшая импровизация это та, что была подготовлена заблаговременно…»

V

«Всякое дело необходимо приносит успех, будучи надлежащим образом соображено» — в прошлый раз я припомнил это высказывание первого императора всероссийского аккурат перед артековской авантюрой с Пушкинским гротом. Видать, в тот раз соображалка меня подвела, потому что затея эта закончилась… так, как она закончилась. Что ж, остаётся надеяться, что на этот раз всё сложится счастливее, тем более, что и ставки теперь не в пример выше. Жизнь и смерть — без малейшего преувеличения, и напортачить тут легче лёгкого, а вот исправить ситуацию, если что-то пойдёт не так, будет наоборот, невозможно. Ну, почти невозможно, если эта оговорка способна принести хоть малое утешение…

Но — оставим словоблудие, тем более, что проку от него чуть. Поначалу события развивались в точном соответствии с моими планами. Я встретил Миру, прогуливаясь после уроков во дворе с собакой — Бритька немедленно выразила бурную радость по случаю знакомства, получила свою порцию восторгов, после чего я, кивнув на протёртый до белизны футляр из коричневого дерматина, спросил как бы между делом: «в музыкальную школу собралась?» Да, ответили мне, в музыкальную школу, только ехать приходится далеко — на Сокольники, где они жили раньше. Оказывается, Мира, занимается по классу скрипки с замечательным преподавателем, Моисеем Абрамовичем (ха-ха, кто бы сомневался!), и уже переросла общий курс, впереди — подготовка в консерваторию. Только вот преподаватель её уже старенький, и даёт уроки у себя дома — ему трудно выходить, и он ведёт занятия, сидя в кресле на колёсиках…

И так далее, и тому подобное. Мы с Бритькой вежливо слушали всё это, пока не выяснилось, что за разговорами о музыке, консерватории и Моисее Абрамовиче мы, все трое, успели дойти до самого метро «Университета». Я сделал вид, что припомнил, будто и сам вечером возвращаюсь с занятий во Дворце Пионеров — «если хочешь, подожду тебя тут, возле вестибюля метро, пойдём домой вместе?..» Ответом была задорная улыбка и не менее задорный, но в тоже время и загадочный взгляд огромных, чёрных, как греческие маслины, взгляд из под полуопущенных бровей. Собеседница, конечно, поняла истинную цену этим моим «я тут вспомнил…» и догадалась, что мизансцена и была разыграна, чтобы напроситься провожать её — только вот с оценкой моей мотивации слегка ошиблась. Что ж, мне только того и надо: получив согласие (сопровождавшееся ещё одним загадочным взглядом), я вместе с собакой поспешил домой. Времени у меня был целый вагон; я уже решил, что на вечернюю вылазку Бритьку не возьму, а пока прикидывал: имеет ли смысл провести доразведку театра предстоящих боевых действий, или уже довольно суетиться, и пора бы прилечь на диван и часок-другой поспасть перед непростым делом?

Стрелки часов, висящих в вестибюле станции метро, показывают двадцать-пятнадцать. Рандеву с черноглазой скрипачкой должно состояться через четверть часа — я заранее пришёл пораньше и занял выгодную позицию напротив схода с ведущего наверх эскалатора. Никаких турникетов на выход здесь пока нет, они появятся только в конце восьмидесятых, и ничто не мешает мне обозревать исходящий пассажиропоток. Слегка нервирует фигура милицейского сержанта в дальнем углу зала — с его точки зрения я весьма желанная добыча, обеспечивающая вместе с залитой свинцом трубой и огнестрельным пистолетом на кармане жирную «палку» в соответствующей ведомости. Но к счастью ни о чём таком сержант не догадывается, беседует с миловидной контролёршей в будке возле турникетов и моей особой нимало не интересуется. Да и с чего бы — вид у меня приличный, веду себя тихо, не нарушаю, починяю примус…

Стрелки метрополитеновских часов ползли убийственно медленно, и я крутился словно на иголках, словно действительно назначил свидание девушке, а она, как водится, запаздывает. Вот на циферблате двадцать-двадцать пять… двадцать семь… тридцать…

— Лёша? Привет, вот и я!

Маленькая, изящная фигурка в давешней пёстрой куртке машет мне рукой, зажав под мышкой футляр. Машу в ответ, искоса бросая взгляд на часы.

…Ты смотри — минута в минуту! Дивны дела твои, господи…

Не могу не признать: место было выбрано грамотно, с умом — что, кстати, свидетельствует в пользу того, что преступление было задумано заранее, а не стало спонтанной выходкой перепившихся ублюдков. Асфальтированная дорожка, с одной стороны — сетчатый высокий забор пустующего в это время суток детского сада, с другой — неопрятные коробки гаражей, теснящиеся один к другому. Между гаражами кое-где есть проходы, давно освоенные местной ребятнёй — это они в «тот, прошлый раз» и нашли истерзанное тело жертвы. Из такого прохода они и вынырнули — только что никого не было — и вот уже стоят на дорожке, неприятно как-то скособочившись, руки в карманах, где — я знаю! — прячутся ножи.

Нет, я не хвастаюсь — просто случилось это ровно там, где я и предполагал, когда сутками раньше осматривал местность. Ровно посредине дорожки; лампочка на ближайшем фонарном столбе не горит, и этот участок «трассы» тонет в о мраке. Тополя за гаражами уже вымахали в рост достаточно, чтобы надёжно скрыть происходящее от жителей дома напротив — если им взбредёт в голову пялиться в окошко в столь поздний час вместо того, чтобы, как полагается всякому советскому человеку, сидеть у телека в ожидании программы «Время», за которой последует ежевечерний художественный фильм. А потому — никаких сомнений о том, что это может оказаться кто-то другой, непричастный, у меня не было. Да они и сами подтвердили это, когда, квакнув что-то матерное, шагнули нам навстречу, и в руке того, что был впереди — повыше, в низко надвинутой на глаза кепке стиля «я мальчик лихой, меня знает окраина», — тускло блеснул металл.

Левая рука нервно тискала в кармане пистолет, а правая уже жила своей жизнью. Опускаю кисть и поворачиваю её наружу, высвобождая кончик трубы. Обмотанная матерчатой изолентой рукоять удобно ложится в ладонь и я сразу, не тратя лишних секунд на выяснение отношений типа «ты чё, козёл?..», наношу сильный тычковый удар — прямо в раззявленный в дегенеративной ухмылке щербатый рот.

Ну ладно, насчёт «щербатого» это, положим, дорисовало моё воображение, — представитель мелкой шпаны, да ещё и опущенный на зоне, ведь и должен выглядеть помято, верно? — но после моего удара зубов урод точно недосчитался. Губы, дёсны — всё разом превратилось в кровавую кашу, а рука уже описывала дугу — с отшагом влево, чтобы уйти от возможного, хотя и маловероятного тычка острием перед собой. Ударный конец описывает короткую дугу и обрушивается на запястье — я отчётливо слышу хруст костей, дробящихся под гранями гаек, играющими роль насадки боевого шестопёра, и сразу — короткий вскрик, то ли боли, то ли ещё удивления. Но не останавливаюсь: ещё шаг влево-вперёд, левая, вырванная из кармана ладонь подбивает вверх локоть вооружённой ножом руки, а труба с размаха обрушивается на предплечье, круша, словно фаянс, кости, мозжа мышцы и прочие мягкие ткани. Нож уже на земле, и какой-либо опасности его владелец для меня не представляет — его накрыло болевым шоком, и он издал вой, полный ужаса и страдания. Тем не менее, я наношу ещё один удар — завершающий штрих мастера, гарантирующий, что упырь-сифилитик никогда более не сможет воспользоваться этой рукой даже для того, чтобы ковыряться в носу. «Шестопёр» после кистевого проворота ударяет в локоть — снаружи, дробя в хлам сустав и раскалывая плечевую кость так, чтобы ни один хирург не взялся бы сложить образовавшуюся мешанину осколков воедино.

Очень хочется добавить ещё один раз, уже по колену, чтобы обеспечить «клиенту» полную и безоговорочную инвалидность до конца его никчёмной жизни. Но нет — ему ещё предстоит отсюда сбежать, и я с сожалением отказываюсь от столь приятной перспективы.

Так, а где у нас второй? Да вот же он, стоит, прижавшись спиной к гаражу, в руке ходуном ходит узкая серебристая рыбка ножа. Это ты зря, парень — если бы бросил нож, то, может, и был бы шанс отделаться лёгким испугом. А так — извини, за ошибки надо платить… всегда. Да и зачем тебе, если вдуматься, целая, здоровая и работоспособная ключица? Чтобы пёрышком играть, пугая воспитанных девочек, возвращающихся из музыкальных школ со скрипками в потёртых дерматиновых футлярах? Так это баловство, это тебе ни к чему…

Под тяжестью залитой свинцом трубы кость дробится, словно она из стекла — мне кажется, что я слышу даже звон. Но — ничего подобного, конечно: всё заглушает новый крик, и второй ублюдок поворачивается и, спотыкаясь и перекособочась, кидается в отступ. Вслед за ним, завывая от ужаса и боли, ползёт, держась за стенки гаражей, первый.

Так и тянет извлечь из кармана пистолет и — прямо в затылки упырям, чтобы упали и корчились тут в луже медленно растекающейся крови, и никому, НИКОМУ больше не причинили вреда! Нет. Нельзя. Жизнь — она такая, несправедливая и, нередко, глухая даже к лучшим человеческим побуждениям…

Я вышел на середину дорожки — это только показалось, или под фонарём, мелькнула и пропала в проходе между кирпичными коробами ещё она тень? Выходит, злодеев было трое — тогда дело плохо, тот, третий ушёл невредимым и наверняка меня запомнил.

Хотя… о чём это я переживаю? Ему ещё предстоит тащить подельников на хазу и там отпаивать водкой, а те будут требовать прямо сейчас, немедленно, привести врача, а «третий» будет отбрёхиваться, что нет, нельзя, врач наверняка запалит малину перед ментами, а пострадавшие, в свою очередь, заявят, что им это побоку, и если не будет врача, они и его на перо посадят — чисто по понятиям…

И так далее, и тому подобное. Первый «пострадавший» добрался наконец, до спасительного прохода и то ли рухнул, то ли нырнул в темноту. Позади меня раздался придушенный всхлип — я обернулся и встретился взглядом с огромными, полными страха, глазами спутницы.

Давно мне не бросались вот так на шею! Хотя — в данном случае, жест этот не имело ни следа романтического окрас — Миру просто колотило, и я ясно это ощутил, когда хрупкое тельце оказалось в моих объятиях. Она зарыдала, едва спрятав лицо у меня на груди, а я бормотал что-то утешительное, гладил её по голове, по спине и даже, кажется, поцеловал раза два в пробор. Готов поспорить, это не осталось незамеченным…

Однако — пора рвать когти! Но прежде следует сделать кое-что из запланированного заранее. Для начала, я осторожно высвободился из объятий спутницы и со словами ты погоди минутку, сейчас пойдём, я тут только посмотрю кое-что… наклонился. Так, следов крови, выбитых зубов и прочих улик, вроде, нет, но я на всякий случай нагрёб с обочины земли и тщательно растёр её подошвой по месту недавней схватки. Бережёного, как говорится, Бог бережёт, а небережёного — ну, вы сами знаете…

Теперь — нож. Он лежал там же, куда уронил его владелец, и я присел на корточки, рассматривая орудие несостоявшегося преступления. Ничего особенного — обыкновенная зоновская выкидуха, довольно грубая, с «щёчками» рукоятки из бурого бакелита и дюралевым «сапожком» в навершии. Я огляделся — в двух шагах, под стенкой гаража виднелась промоина, довольно глубокая, и оттуда явственно несло застарелой мочой. Что ж, для сокрытия улики, в том числе, и от служебно-розыскной барбоски, лучше места не придумаешь — я ногой, чтобы не прикасаться к рукоятке пальцами, запихал нож в промоину, после чего каблуками забил туда землю и притоптал. Пусть себе лежит, пока не снесут эти гаражи, что случится, если память меня не подводит, только в середине нулевых. А если припрёт и история с «самосудом» всплывёт-таки наружу — что ж, можно будет указать на схрон следователю. Моих отпечатков ни на лезвии, ни на рукоятке нет, а те, что есть, принадлежат нападавшему — вот пусть их и снимают в качестве доказательства предпринятой мной «необходимой самообороны».

Трубу я засунул обратно в рукав. Это, если что, улика посерьёзнее, на кончике наверняка остались следы крови, но я уже знал, что с ней делать — заранее приглядел за домом полуоткрытый люк ливнёвки, в котором на глубине нескольких метров шумела вода и ощутимо тянуло гнилью. Там «орудие преступления» нипочём не найдут — да и кому придёт в голову расследовать это происшествие? Даже в том невероятном случае, если кто-то из пострадавших обратится в милицию, всё спишут на разборки между шпаной и поторопятся сплавить в архив. А то и на них самих повесят — просто чтобы не копить «глухари». Шпана, известное дело: повздорили, сцепились, вот дело и закончилось тяжким членовредительством. Расследовать такое — никаких следователей не хватит, как и бумаги для протоколов…

Теперь — Мира. Я хотел поговорить с ней по дороге до дома, постараться внушить, что рассказывать о происшествии не стоит никому от слова совсем и, прежде всего, маме. И тут меня ждал сюрприз: «Я всё понимаю…. — сказала она, подняв на меня свои чудные зарёванные глаза. — У нас папа служил в милиции, майором, особо опасных бандитов ловил. Его недавно убили, а нам с мамой потом эту квартиру дали…»

О как! А мужики-то и не знали! Я пробормотал что-то сочувственное, а сам стал лихорадочно прикидывать, чем это может обернуться лично для меня. Запросто ведь может оказаться, что «наезд» на Миру — это вовсе не выходка двух оборзевших подонков, как я считал раньше, а их подписали, чтобы свести счёты с семьёй насолившего кому-то из серьёзных уголовников сотруднику? Если так, то она по-прежнему в опасности — так просто подобные люди от своих замыслов не отказываются. Может, и правда стоило положить тех двоих — просто чтобы их неведомые «боссы» решили, что девчонку плотно опекают коллеги погибшего отца, и оставили её в покое? Вот уж действительно — знать бы, где соломки подстелить!

Н-да, дела… Одно хорошо: учится Мира не в нашей школе, да и во дворе пока никого не знает, а значит — здесь серьёзных утечек информации быть не должно. А вот матери она всё расскажет, проси-не проси. А та наверняка захочет поблагодарить за спасение дочери, и хорошо, если только меня — а вдруг и моих родителей тоже? Придётся объясняться. Так что — возможно лучше будет самому спровоцировать объяснение, и сделать это прямо сейчас, по горячим следам — довести девочку до двери, сдать с рук на руки, а на неизбежный вопрос: «что с вами стряслось?» рассказать… как минимум, часть правды. Что решил проводить Миру, что шли мимо гаражей, и тут те двое с ножами. Труба? Она попалась под руку случайно — повезло, стояла возле стенки гаража, а что мира не заметила, как я её подобрал — так перепугана была, неудивительно… Что труба была залита свинцом и вообще тщательно изготовлена для этой схватки Мира не знает и знать не может, как я запихивал нож в промоину, не видела, потому как была занята, рыдала — так что объяснение может и прокатить. Вот только… как говорится, тут возможны варианты: скажем, в виде сослуживцев отца, которым женщина решит рассказать о происшествии. Откуда мне знать — а вдруг они перебрались с прежнего места жительства, чтобы оказаться подальше от недругов погибшего майора, и как раз на подобный случай имеются договоренности? Но в любом случае — вдова мента должна понимать некоторые вещи, непонятные обычным перепуганным мамашам, и на определённое понимание с её стороны я рассчитывать, пожалуй, могу. Во всяком случае, что бы и кому она не рассказала — можно надеяться, что она хотя бы задумается, чтобы не подставить спасителя дочери.

…И всё равно — влип ты Лёха Монахов, влип по самое не балуйся. Вот уж действительно — ни одно доброе дело не остаётся безнаказанным. Зато — каким огненным взглядом одарила меня на прощанье, закрывая за мной дверь, черноглазая девочка Мира!

Только придя домой, поужинав и растянувшись на кровати, я вдруг зашёлся нервным хихиканьем. Получается — что? Я уверенной поступью шагаю по накатанной колее попаданца! Вот и маньяка изничтожил — ну хорошо, пусть не маньяка и не совсем изничтожил, но факт-то имел место?

Но Высоцкого я перепевать не буду, не дождётесь! Он тут и сам неплохо справляется…

VI

Коридор — на самом деле, облицованная дюралевыми панелями труба с плоским полом — слегка изгибалась вверх, словно она была частью гигантского, поставленного на ребро колеса. Справа и слева труба тянулась шагов на двадцать, и Ветров прикинул, что если подняться к самому её концу, перекрытому заглушкой-люком с жёлто-коричневыми полосами и броской надписью «аварийная переборка», сделанной на русском и английском языках — то стоять придётся, словно на горке, может, даже держась за выступающие из стен поручни. нечто подобное можно увидеть в замечательном американском фильме "Космическая одиссея 2001 года", когда в кадре мелькают внутренности круговых вращающихся коридоров космолёта "Дискавери". Дима как раз недавно пересматривал этот замечательный фильм — в Артеке, во время "космической смены", вместе со своими подопечными из шестого отряда. Сейчас четверо из них стояли рядом и впитывали каждое слово "экскурсовода".

... А ведь их могло быть и пятеро... эх...

— Это — макет участка главного коридора станции «Остров-1» — говорил инструктор. «Юниоры» прилежно внимали и уважительно озирались. Особенно внимательно приглядывалась к окружающему Лида Травкина, и во взгляде её то и дело проскакивало недоумение.

— Изгиб здесь всего на двадцать процентов меньше реального — и тем не менее, работать лучше в центральной части макета, не удаляясь в стороны люков. При необходимости можно привести макет в действие, и тогда он начнёт вращаться, имитируя вращение станции. Коридор, таким образом, сместится, а когда люк-переборка окажется в нижней части, автоматика разблокирует замок, и вы сможете перейти в другую секцию. Одновременно на макете могут заниматься, не создавая друг другу неудобств, до десяти человек, однако части всё равно придётся работать в наклонных участках секций — что, безусловно, создаёт некоторые неудобства. Разработчики макета решили, что с этим придётся смириться — гораздо важнее создать условия, при которых наши подопечные смогут хотя бы в некоторой степени освоиться с внутренним устройством станции. Сейчас вы сами всё увидите. Только возьмитесь вон за те поручни — некоторые от неожиданности падают. Это не страшно, пол тут покрыт мягким пластиком, но всё равно — не хотелось бы…

«Юниоры», а за ним и Дима, послушно ухватились за идущие вдоль коридора поручни. Инструктор сказал что-то в висящую на плече рацию-переговорник. Где-то над головой заскрипело, зашуршало, залязгало — и труба задвигалась вместе с гигантским «бубликом», частью которой она и была!

Дима знал, что произойдёт — а вот его юные спутники зашумели, засмеялись, крепко вцепившись в поручни.

Теперь попробуйте разжать руки и медленно идите по коридору навстречу вращению — поучал инструктор. — И старайтесь всё время оставаться в нижней точке, так будет легче привыкнуть. Сейчас мы установили максимальную скорость вращения — обычно она втрое ниже, наши обучающиеся быстро привыкают и вскоре вообще перестают замечать вращение…

— А справа — это двери кают? — спросил Середа. Дима поймал его взгляд и одобрительно кивнул.

— Именно так. Каюты и прочие обитаемые помещения идут по правой по отношению к направлению вращения стороне станции. По левой — склады, баки со сжатыми и сжиженными газами, причалы, механизмы и компоненты систем жизнеобеспечения.

— А там? — Середа ткнул пальцем в потолок. — Там — «батут»?

— Совершенно верно. — инструктор одобрительно кивнул. — Вижу, вы успели уже ознакомиться со схемами станции. По внутренней стороне нашего «бублика» будет смонтирована установка «космического батута», причём её изначально настроят на приём грузов с земли. Они — грузовые контейнеры, пассажирские модуль, возвращаемые корабли и прочие объекты — будут проходить сквозь «горизонт событий», по инерции отдаляться от станции примерно на сто пятьдесят-двести метров, после чего их будут подхватывать орбитальные буксиры-«пауки» и вести на швартовку. Всё это вы подробно изучите, когда придёт время — а сейчас перейдём к осмотру внутренних помещений.

Он подошёл к двери — на самом деле, люку с закруглёнными углами и высоким, сантиметров пятнадцать, приступкой-комингсом — и нажал кнопку на панели, вмонтированной в стену. Люк послушно втянулся в стену.

— Этот люк ведёт в одну из жилых кают. Открывается он, как вы видите, с помощью электрического привода, но при необходимости это можно сделать и вручную, для этого в крышку вмонтирована рукоять…

Повторным нажатием кнопки он закрыл каюту, показал «юниорам утопленную в металл ручку и снова открыл — уже с её помощью.

— Каждый из люков обеспечивает полную герметичность помещения. При возникновении аварийной ситуации, например, нарушения герметичности главного коридора, люк автоматически задраивается, блокируется, превращая каюту в своего рода капсулу выживания.

— «Survival unit» — сказал Шарль. — Американский термин…

— Да, мы позаимствовали его у наших зарубежных коллег. — подтвердил инструктор. — В каюте есть всё необходимое для выживания её жителей в течение пяти суток — воздух, устройства для поглощения СО2, вода, продовольствие. Кроме того, в каюте имеются два аварийных скафандра — они не предназначены для выхода в открытый космос и работы за пределами станции, однако при необходимости в них можно находиться в разгерметезированных помещениях станции. По сути, это лёгкие гермокостюмы с аккумуляторными батареями и дыхательным аппаратом — ни с устройства подогрева, ни системы удаления отходов жизнедеятельности, ни защитного слоя, препятствующего проникновению радиации, ни нормальной системы связи в нём нет.

— То есть в таком скафандре нельзя связаться ни с кем другим? — удивилась Лида Травкина. — Но как же так? Если случится авария…

— Связаться можно, но лишь в пределах прямой видимости. — торопливо пояснил Дима. Он уже познакомился со всеми чудесами «Колеса», как называли макет сотрудники Центра Подготовки. — Каждый аварийный скафандр оборудован двумя кабелями для подключения в интеркому. С их помощью можно связаться с любым отсеком станции — если, конечно, связь функционирует. Когда мы будем осматривать аварийные скафандры, я покажу, как это делается. Позже все вы пройдёте обучение их использованию и сдадите норматив на скорость облачения в аварийный костюм. Полное его название: АКЛ-3, «Аварийный Костюм, Лёгкий, третья модель «Скворец», прошу запомнить.

Спасибо хоть не «Костюм аварийный, лёгкий… — хихикнув, шепнул Кащей на ухо Середе. А то прикинь, команда на занятии: «Всем в КАЛ»!

— А сколько в каюте таких «Скворцов»? — поинтересовалась «Юлька».

— По одному на каждого из обитателей, разумеется. — сухо отозвался инструктор. Он неодобрительно покосился на мальчишек, явно догадываясь, о содержании их шепотков. Аварийные костюмы хранятся в рундуках под койками. В этой конкретно каюте их два.

— Значит, жьить в это мьесто будут два люди… человьек. — сделал логичный вывод Шарль. Он волновался, видимо от обилия впечатлений внутри Макета, отчего, как Дима приметил ещё Летом, в Артеке, всегда начинал сбиваться, говоря по-русски. — И так в каждый юнит... каютт?

— В жилой части макета смонтированы только десять кают вместо двухсот восьмидесяти, которые будут в реальности — это не считая нескольких кают-компаний, столовых, тренажёрных залов и прочих мест общего пользования. — ответил инструктаж Каюты будут четырёх— двух— и одноместные, последние предназначены для высшего руководства станции. Это — двухместная каюта, и сейчас мы с вами ознакомимся с её внутренним устройством. Прошу, проходите, только по одному. Внутри довольно тесно, и все там не поместятся, придётся провести осмотр в два приёма.

И он посторонился, пропуская «юниоров» к люку.

— Может, мне показалось — но почему всё внутри макета станции такое знакомое? Словно…

Она осеклась на полуслове и покраснела, спрятав глаза.

Геннадий Борисович, встретивший ребят у выхода, понимающе улыбнулся.

— Нет, Юля — ты ведь позволишь так тебя называть?

Лида кивнула и покраснела ещё сильнее.

— Так вот, Юля, тебе не показалось. Дело в том, что наши американские коллеги особое значение придают отделке помещений станции, вообще внешнему виду — «дизайну», как они это называют. У них там целая исследовательская группа работает, из психологов, художников и специалистов по интерьеру, этих самых «дизайнеров». Так вот — они порекомендовали при разработке внутреннего облика станции взять за основу интерьеры, придуманные художниками-декораторами, работавшими над созданием фильма «Москва-Кассиопея»! Американцы уверяют, что это почти идеальный вариант, и к тому же, он будет прекрасно смотреться на телеэкранах — ведь репортажи со станции будут транслироваться по всему миру!

— Тогда всё ясно. — сказал Середа. — То-то мне всё время казалось, что я разгуливаю по звездолёту — ну, как в том эпизоде с экскурсией, помните? И коридоры, и переходная секция — та, с трапами на верхний и нижний уровни…

— Да, в особенности рубка управления. — Юрка-Кащей кивнул, соглашаясь со словами товарища. — это там, где будет располагаться диспетчерская станции. А кресла-ложементы — так прямо из фильма позаимствовали и туда впихнули!

Шарль посмотрел на них с недоумением, потом звучно хлопнул себя по лбу и выстрелил фразу, явственно ругательную.

— Бордэль де мэрд! А я-то угадывать, что есть это! А это ваше кино, про школьники, которые летят к звёзды! «Москва — Кассиопея», уи? Я смотрелль его Париж, в перевод на наш язык, мы с отцом ходильь…

— Не стоило бы так выражаться, особенно при девушке. — Дима сделал вид, что недовольно нахмурился, он немного понимал экспансивную лексику обитателей прекрасной Франции.. Шарль в ответ и обозначил в сторону Лиды-«Юльки» полупоклон, долженствующий, вероятно, выражать раскаяние. Девочка сдержанно кивнула в ответ, и француз виновато развёл руками — «мол, не хотел, само вырвалось, простите дурака…»

— Что касаемо внутренних интерьеров будущей станции, то об этом спрашивают все, кто приходят сюда впервые. — снова заговорил Геннадий Борисович. — По мне, так ничего удивительного в этом нет, внутреннюю отделку можно выбрать какую угодно, было бы желание. Куда занимательнее сам макет, внутри которого вы только что побывали — это настоящее инженерное чудо, подобного ему нет нигде в мире.

Ребята, закинув голову, рассматривали здание, из которого только что вышли. Плоская бетонная коробка в десять этажей; одна стена вся застеклена, как у московских высоток на проспекте Калинина, другая — глухая, серая, и к ней словно прислонен громадный металлический бублик. Сейчас этот бублик неторопливо вращался, оглашая окрестности металлическим скрипом.

— Кстати, секции вращающейся части макета, включая коридоры, каюты и служебные помещения, изготавливали на том же предприятии, на котором сейчас создают и элементы настоящей станции, которым придётся совсем скоро отправиться на орбиту. Сейчас эти секции начиняют необходимым оборудованием, прокладывают коммуникации, испытывают на герметичность. И как только будет сдан в эксплуатацию новый, большой «космический батут» — начнётся выведение их на орбиту, уже не низкую, как предыдущие корабли и грузовые контейнеры — а сразу геостационарную. Первые сегменты будут с самого начала оснащены двигателями корректировки, солнечными батареями и системами жизнеобеспечения. Они станут зародышем будущей станции, там будут жить монтажники и инженеры, осуществляющие сборку.

Середа кашлянул.

— У тебя какой-то вопрос?

— Да. Нам сказали, что запуск грузов для этой станции будет выполняться с применением второго «космического батута», приёмного. Но ведь…

— …но ведь сначала надо замкнуть «бублик» станции, и только потом монтировать на его внутренней окружности установку? Да, всё правильно, поэтому первые запуски будут осуществляться в прежнем, одностороннем режиме. Это несколько более рискованно, есть риск сильно промахнуться — так, что космические буксиры, уже знакомые вам «крабы» не смогут дотянуться до грузов. Поэтому первые контейнеры, которые мы забросим на геостационар, будут оснащены собственными двигателями, позволяющими менять орбиту в довольно широких пределах. Особенно это относится к так называемым «автобусам» — небольшим пассажирским кораблям, с помощью которых на станцию будут переправлять людей. Кстати, после стыковки и «автобусы», и оболочки грузовых контейнеров будут использованы при строительстве станции, они заранее разрабатываются с учётом такой возможности.

— И когда туда отправятся первые люди? — спросил Середа.

Первый запуск намечен на январь следующего, семьдесят шестого года.

— Как быстро… — уважительно протянул Юрка-Кашей.

— Так оно и есть — инженер согласно наклонил голову. — Планируется замкнуть наше колечко уже к лету. — продолжал инженер. — Несколько месяцев уйдёт на монтаж внутреннего оборудования и установки «космического батута», но мы рассчитываем, что станция будет целиком заселена заработает в полную силу уже через год, осенью семьдесят седьмого. Так что мы в Проекте не собираемся терять время понапрасну. Как и вы, я полагаю?

«Юниоры» наперебой закивали.

— Очень на это надеюсь, ребята. — он улыбнулся слушателям, широко, радостно. — Потому что именно у вас, как и у вашего куратора — короткий кивок в сторону Димы, — есть возможность войти в число тех, кто будет там работать. И мы надеемся, что вы сделаете для этого всё, что в ваших силах!

— А нас не собираются запихнуть туда, чтобы устроить проверку, пока мы думаем, что на самом деле летим в космос? Ну, как в том фильме, мы его ещё в Артеке смотрели…

«Большое космическое путешествие»? — пренебрежительно фыркнул Середа. — Думай, что говоришь-то! Ты, хоть и в астрономическом кружке занимался, а в таких-то вещах должен разбираться! Неужели ты, когда смотрел эту муть, ни разу не спросил себя: а почему это те трое ни разу не задумались, с чего в их корабле — «Астра, кажется, я ничего не путаю? — то же самое одно «Же», как и на земле? И даже при старте и разгоне ускорение остаётся прежним?

Юрка насупился. Он терпеть не мог, когда его тыкали в нос «астрономическим» прошлым во Дворце. Тем более, что упрёк на этот раз был справедлив, мог бы и сам догадаться…

— К тому же, — Середа продолжал беспощадно добивать оппонента, — как ты, скажи на милость, скроешь от экипажа этого макета, что сила тяжести почти во всех точках «бублика» направлена под углом к полу, а в большинство отсеков и кают вообще невозможно попасть? То-то… звездочёт!

— Ладно, мальчики, хватит уже ссориться. Примирительно сказала Лида. — Юрка, между прочим, знает много чего такого, о чём ты, Середа, и понятия не имеешь!

— Например? — «юный космонавт» немедленно ощетинился.

— Ну, скажем… — девочка на мгновение задумалась, потом на лице её возникла ехидная улыбка. — Назови для начала все звёзды созвездия Кассиопеи!

— Альфа Кассиопеи, Шедар, оранжевый гигант, звёздная величина… — зачастил мальчик, но «Юлька» безжалостно перебила земляка:

— Две и двадцать четыре сотых «эм», мы все смотрели фильм. А креме Альфы Кассиопеи? А ещё?

— Ну… Сёгун?

— Сёгун — это такой правитель средневековой Японии. — Лида говорила ласково, но слова её сочились ядом. — А эпсилон Кассиопеи называется Сегин. Ещё?..

— Рубах?

— Юрка?

— Рукбах, бета Кассиопеи, иначе называемая Ксора. — отбарабанил по заученному Юрка-Кащей бросил на «коллегу» торжествующий взгляд. Девочка многозначительно выгнула бровь.

— Это три звезды из пяти, осталось ещё две. Ты, Середа?..

— Не помню. — сдался Виктор. — Вот вчера только перед сном перечислял, а с утра начисто из головы вылетело!

— А раз вылетело, нечего перед другими выпендриваться. Знаток он, понимаешь! Вы лучше вот о чём подумайте…

Девочка понизила голос так, чтобы идущие впереди Дима Ветров и инженер её не слышали.

Я тут недавно узнала, что при нашей «юниорской программе» собираются создать «школа будущего космонавта». Базой для неё станет ваш Дворец Пионеров, — она кивнула Юрке-Кащею, — а именно, кружок космонавтики. В отличие от нас, учащиеся этой школы жить будут дома и посещать Дворец два раза в неделю, только программа обучения будет не в пример насыщеннее. А вот на выходные их будут привозить сюда — утром в субботу автобус забирает ребят с Ленинских гор, вечером в воскресенье отвозит назад. Здесь, в общежитии при Центре подготовки они переночуют, а всё остальное время — занятия, тренировки, лекции, причём часть — вместе с нами!

И ты подумала о командире? — спросил Середа. — Не выйдет, Лид... Я его знаю, откажется!

Я тоже так думала! — «Юлька Сорокина» упрямо тряхнула каштановыми густыми волосами. — Но вы ещё не знаете самого главного: в конце учебного года в этой школе будут экзамены, по результатам которых лучших зачислят — с их согласия, разумеется, и согласия родителей, во второй «юниорский» отряд космонавтов!

Это что же, вместо нас? — немедленно встревожился Юрка-Кащей. — То есть я очень рад, если Лёха тут будет учиться, но нас-то куда?

— Ну, ты и жук! — возмутился Середа. — И эгоист к тому же, только о себе!..

— Наш, первый отряд к тому времени переберётся в Штаты, в их Центр проекта «Великое Кольцо», в городе Хьюстон. — «Юлька» словно услышала этой короткой перепалки. — Не веришь — вон, у Димы спроси, или у Геннадия Борисыча. Да они и так нам сегодня вечером собирались рассказать — нам всем, «юниорам».

— А в Америкь — это есть долго? — осведомился Шарль. Он не слишком хорошо понял суть перепалки, но главное уловил. — Я былль в Америкь два год ранщье…

— В Хьюстоне мы проведём полгода, заканчивая курс подготовки. — сказала «Юлька». — Но я не об этом сейчас. У Лёшки скоро день рождения, он наверняка позовёт нас четверых. Вот и давайте попробуем убедить его поступить в эту «школу юных космонавтов»!

— А если не позовёт? — покачал головой вечный скептик Середа. — Мы тут, в Центре Подготовки уже скоро как месяц, а он даже не позвонил ни разу. Хотя телефон узнать не проблема, отец его с нами работает — чего проще спросить?

— Позовёт. — девочка загадочно улыбнулась. — Это я беру на себя.

VII

В общем, обошлось. Я про историю с трубой и двумя упырями, разумеется, хотя, если взвесить ещё раз, уже вдогонку то, что произошло, всё равно не получается найти другого выхода — так, чтобы и с Мирой ничего плохого не случилось, и другие люди не пострадали, напоровшись вместо неё на перья двух отморозков. Я порасспрашивал осторожно в школе, есть у нас пара человек из домов, примыкающих к тем гаражам… Нет, никаких слухов, никакого кипиша, машин с мигалками, оперативников с собаками или поквартирных обходов с опросами — «а не видели вы, товарищи, чего-то подозрительного, выглядывая в окошко, около девяти вечера во-о-он в ту сторону?» Выходит, что пострадавшие (а пострадала парочка упырей от души, уж в этом я уверен!) предпочли зализывать раны, не привлекая внимания советского здравоохранения. Что ж, тем лучше, в смысле, тем хуже для них — подобные увечья, особенно те, что выпали на долю «опущенного» урода без должной медицинской помощи не могут закончиться ничем, кроме тяжкой инвалидности на остаток жизни. Надеюсь — недолгой и мучительной, как ни скверно советскому школьнику. Вчерашнему пионеру и завтрашнему комсомольцу, (хе-хе…) лелеять такие злобные мысли…

С матерью Миры всё тоже прошло, как нельзя удачнее. В тот вечер я сдал свою подопечную с рук на руки и ловко увильнул от расспросов, сославшись на крайнюю усталость и невыученные уроки. Но назавтра Лия Моисеевна (так её звали) поймала меня у подъезда по дороге домой и, не слушая возражений, затащила на чай — а заодно и на допрос с пристрастием. Миры дома не было, она ещё не вернулась из школы, а потому разговор обошёлся без ненужных эмоций… и подробностей.

К счастью, у меня было время всё обдумать, а потому излагал я как по писаному. Да, слышал от ребят во дворе (стопроцентная, неубиенная отмазка — поди, проверь или опровергни — ни один оперативник не возьмётся!) про каких-то залётных гопников, которых там замечали пару раз, и которые уже к кому-то приставали; да, подумал о том, что ваша дочь ещё плохо знает новый район и наверняка пойдёт самой короткой дорогой — то есть мимо этих самых гаражей, издавна пользующихся сомнительной репутацией. Нет-нет, район у нас вообще-то тихий, спокойный, но, знаете, как это бывает: то мужики сообразят на троих в тёмном закоулке, то пацаны соберутся кучкой, чтобы покурить и посудачить о своих «подвигах». Участковый знает, конечно, об этом «злачном месте» — но не может же он торчать там постоянно? Вот я и решил проводить Миру домой, а заодно — объяснить ей, где ходить не следует. Почему всё же пошёл? Ну… я думал, что смогу, если что, её защитить — и ведь защитил, разве нет? Да, палка оказалась под рукой случайно, я вовремя её заметил и прогнал нападавших. Ножи? Вроде, у одного было что-то в руке, но, скорее всего, он просто хотел попонтоваться, напугать, срубить двадцать копеек у школьника, вряд ли он собирался пускать его в ход — да и несерьёзно это, обычный перочинный ножик, такие в любом киоске продаются…

Короче, я её успокоил… кажется. Ведь если подумать спокойно — она ведь не знает, что на самом деле грозило её черноглазой скрипачке, и с какими злобными и безжалостными упырями свела её судьба там, у гаражей. Сама Мира с перепугу, да из-за моей спины, да в темноте мало чего разглядела — ну, были какие-то парни, ну Лёша побил их палкой, ну, они убежали… Нет, зря я себя накручивал — вряд ли Лия Моисеевна, и правда, кинется искать защиту у коллег покойного мужа, повод недостаточно веский. Подумаешь, дворовые хулиганы, дело-то житейское, тем более, что всё обошлось благополучно, правда?

Впрочем, совсем уж скидывать её со счетов я бы поостерёгся. Женщины, особенно жены сотрудников, да в ситуации, когда дитю грозит опасность, подобны хорошо настроенному полиграфу. Оно, конечно, есть шанс что Лия Моисеевна станет сама себя обманывать (учитывая вдовье её положение — всё может быть…), но... жизненный опыт упрямо талдычит мне в мозжечок (или куда там, в гипоталамус, лобные доли?), что по паранойя у дам среднего возраста сродни профдеформации, и никаким самообманом это не лечится. Да и мне самому лучше держать ухо востро и приглядывать за девочкой и дальше — потому как подозрений насчёт недругов погибшего майора это никак не отменяет. Хотя, давайте честно: вероятность такого поворота событий исчезающе мала. Это вам не лихие девяностые...

Потом появилась-таки Мира, очаровательная с своём тёмно-коричневом с чёрным передником школьном наряде. Улыбка, искристая радость в глазах, «мама, я сейчас в магазин сбегаю за пирожными..» Едва-едва отговорил её и сбежал, на прощанье пригласив её к себе на день рождения, которое состоится ровно через полторы недели.

…вот уж не было у бабы забот — купила баба порося…

— День рождения-то как думаешь праздновать? — спросил отец. Я тут же насторожился: память (ещё та, прежняя) подсказывала, что он такими вещами обычно не интересовался, всё устраивали мама и бабуля.

— Ага, позвал вот из нашего класса…

— Кого — не секрет?

…Как будто он знает имена моих новых одноклассников! Я их и сам-то едва выучил… вернее сказать, восстановил…

Но — раз спрашивают, то почему бы не ответить? Я перечислил четырёх приглашённых и добавил под конец Миру — «наша новая соседка, этажом ниже, всего три дня как заехали, и мы с ней познакомились…» И только к финалу этой прочувствованной речи заметил, какими удивлёнными делаются глаза отца.

На этот раз он заговорил осторожно, словно выбирая слова.

— Дело твоё, разумеется… но, скажи, это сознательно сделано: четыре девочки и только один парень кроме тебя самого? Нет, я не против, но не боишься, что барышни будут скучать? Без внимания, так сказать?

А ведь и в самом деле! До меня только что дошло — вернее сложилось в единую картину. Ленка Титова, Воронина, долговязая Оля и один-единственный представитель сильной половины нашего класса, Андрюха Поляков. И в довесок — Мира, которая тут вообще никого не знает и в компании пятерых одноклассников будет чувствовать себя, скорее всего, неуютно. Да и вообще, соотношение «М» и «Ж» как два к одному — это не вполне типично для подобного мероприятия. Разве что, Бритька с Джерри (не забыть попросил Лену привести пса с собой) слегка сгладят дисбаланс, оттянув на себя внимание?

…Нет, не годится. Этот вариант сломался, несите другой…

Сгибом указательного пальца я потёр переносицу.. Отличный способ, когда вас озадачили, и нужно выиграть пару-тройку лишних секунд. К тому же придаёт многозначительности, не то, что плебейское почёсывание затылка.

— Ну… так уж получилось. С девчонками я познакомился на дне рождения у Лены, мы с ней с собаками вместе гуляли, а потом…

Короче, изложил всё, как было, без утайки — разве что, промолчал про некоторые аспекты знакомства с Мирой.

-…Вот и выходит, что выбора особого у меня не было. — подытожил я это признание. Малознакомых звать неохота, вот и получилось… так.

— Может, ребят из прежней школы? — предложил отец. — там у тебя, вроде, были друзья?

Не говорить же ему, что я их всех успел позабыть! Это с точки зрения родителей прошло всего три с небольшим месяца с тех пор, как мы перебрались сюда с Водного Стадиона — а для меня-то воспоминания о двух последних классах, девятом и десятом, напрочь забили всё остальное! Встреть я сейчас недавних одноклассников — пожалуй, не узнаю, и имён не вспомню!

— Нет, не стоит. Им к нам через всю Москву переться, а потом назад. А зачем? Всё равно больше общаться не будем… наверное. Отрезанный ломоть.

Он снова посмотрел на меня с удивлением, и я мысленно ущипнул себя за мягкое место: «приди в себя, подобные настроения уж точно, не свойственны школьнику, недавно расставшегося с друзьями, в компании которых проучился восемь без малого лет! Вот на таких пустяках и палятся попаданцы…»

— А ребята из вашего кружка, который во Дворце Пионеров? Может, их позовёшь? Вроде, у тебя там были приятели, с кем-то даже в Артек ездил?

…вот чего домотался, а? Тем более, что тема эта далеко не такая безобидная: отец уже знает, что я решил оставить занятия в кружке космонавтики, да и о том, каким фиаско завершилась моя «космическая смена» я тоже скрывать не стал, изложил всё, как было. Мог бы, кажется, проявить такт и сообразить, что я вовсе не жажду видеть свидетелей моего провала…

Хотя — нет. Вру. Мне, в самом деле, хочется увидеть их, всех четверых, и в особенности — на своём дне рождения. Только вот звонить первым им я не буду. Захотели бы поддерживать общение и дальше — сами бы давно позвонили, домашний телефон я им, помнится, оставлял, да и адрес тоже. Считайте, что мне мешает «неправильно понимаемое чувство собственного достоинства и гордость» — так, кажется, пишут корифеи от педагогики?

Объяснять всего этого я, конечно, не стал. Пожал плечами и буркнул что-то неопределённое, но, как я полагал, ставящее жирный крест надальнейшем развитии темы.

То есть это я так думал, что и крест и на развитии. Как же, держи карман шире…

— Знаешь… — отец откашлялся, и в этом звуке я уловил оттенок неуверенности. — Пожалуй, я смогу тебе помочь. Если ты захочешь, конечно. Ты ведь помнишь вашего артековского вожатого, Диму? Ну, того, которого от моего отдела в пионерлагерь послали? Так уж получилось, что он сейчас…

— Может, потом? — перебил я. — Мне на день рождения газировка понадобится, много и разная. В авоськах нести — это никаких рук не хватит, надо бы на машине. Может, доедем до ближайшего большого гастронома — это на Ленинском, в пяти минутах от нас.

— «Пепси» хочешь закупить? — отец улыбнулся понимающе.

— Не… я помотал головой. — Мне больше нравятся наши — «Буратино» там, «Саяны», Колокольчик». Хотя несколько бутылок можно взять, если кто захочет. Завтра мы с дедом едем на стенд — я обещал, неудобно откладывать. По будням тебя нет, сегодня суббота, «Гастроном» работает, так, может, прямо сейчас и сгоняем? А по дороге расскажешь, что ты придумал…

Торт принесла Мира — точнее, сразу два, «наполеоны», собственноручно испечённые её мамой. Весь день, предшествующий моему юбилею они возились с коржами, заваривали по какому-то особому бабушкиному (бабушки миры, не моей!) рецепту крем, а когда всё было готово — поместили «наполеоны» на нижнюю полку холодильника, чтобы «доходили. Я имел возможность всё это наблюдать, правда, урывками, поскольку по каким-то пустячным поводам заскакивал несколько раз в гости, причём вместе с Бритькой. Собаке досталась парочка кусков коржа, раскрошенного на «обсыпку тортов — а вот мне было предложено теперь и ждать до завтра. Несправедливость, да и только… в конце концов, это у меня, а не у хвостатой попрошайки завтра день рождения!

В школе я постарался сделать вид, что никакого юбилея у меня нет, и если бы не Оля и Танька Воронина, распространившие эту ценную информацию среди одноклассников, никто ничего так бы и не узнал. А так — на последнем, пятом уроке (это была литература) меня поздравили, русичка, она же классная руководительница нашего девятого «А» Татьяна Николаевна посетовала, что «юбиляр» не счёл нужным предупредить коллектив заранее, чтобы они могли подготовиться — и с этим мы разошлись. Девчонки поторопились домой, переодеваться — сбор был назначен на семнадцать ноль-ноль, и не опаздывать, а то рискуете остаться без своего куска «наполеона»!

Торта хватило всем — даже когда в квартиру ввалился «космический десант» из Центра Подготовки. Пять человек, вся наша великолепная четвёрка, возглавляемая нашим бывшим пионервожатым, а ныне куратором группы «3-А» «юниорской программы». Почему «А»? Спросите чего-нибудь полегче…

Гости наделали изрядный переполох среди оккупировавших приподъездные скамеечки бабушек, когда подкатили к дому на новеньком рижском микроавтобусе — белом, с широкой тёмно-синей полосой по борту, на которой красовался известный всему миру символ проекта «Великое Кольцо» с надписями на русском, английском и французском языках. За рулём сидел Дима — оказывается, транспорт им выделили специально для поездки ко мне в гости, о как! Пацанва со всего двора немедленно сбежалась поглазеть на это необычайное пришествие, бабушки на скамейках заквохтали, гадая, к кому это заявились столь важные персоны?

Впрочем, недоумение длилось недолго — мы с отцом вышли встречать гостей на улицу. Ребята были великолепны в разноцветных «рабочих» костюмах — у кого белый, у кого светло-бежевый, а у Лиды-«Юльки» так и вовсе нежно-лимонного цвета. На спине и по правой стороне груди имелись те же эмблемы, что и на микроавтобусе, на левой же красовались нашивки с фамилией и номером группы, «3-А». Увидав их в таком виде, я тут же заподозрил, что те, кто разрабатывал для них эти действительно недурные костюмчики, состоящие из удобных брюк со множеством накладных карманов и коротких, до пояска, курток,, вдохновлялся одеждой их киношных предшественников астронавтов из «Москвы-Кассиопеи» — не хватало только коробочки «смыслоуловителя» на груди! Или там он был на серебристых костюмах для высадки на другую планету? Не помню, да и неважно это…

Далее последовали рукопожатия, похлопывания по спинам и плечам, поздравления и общий подарок — макет будущей станции «Остров-1» с решётчатыми балками-пирсами, к которым пристыкованы грузовые контейнеры, пассажирские капсулы-«автобусы» и буксиры-«крабы». И, конечно, изюминка — узкое, составленное из сегментов, кольцо «космического батута», тянущееся по внутренней окружности «бублика». Макет был размером с колесо от детского велосипеда, — я задумался, где пристроить этот роскошный подарок в своей довольно-таки тесной комнате? Может, сделать красивый жест и сдать его в школьный музей, на зависть другим школам — ведь Дима, вручая подарок, обмолвился, что в продаже таких не будет, подобные сувениры только для особых гостей Проекта?..

…Что же, получается, я теперь «особый»? Любопытно, и даже очень…

Я заранее предупредил и одноклассников и Миру, что жду ещё гостей, но, кажется, забыл уточнить, кого именно и откуда. И вот теперь они были изрядно ошарашены таким вторжением — кроме, пожалуй, Бритьки и Джерри, запрыгавших вокруг гостей и немедленно получивших свою порцию ласковостей, поглаживаний и сюсюканий. Снять наметившееся напряжение можно было только одним способом, что я и сделал, пригласив всех за стол, накрытый в большой комнате. Как мы все там поместились — та ещё загадка, но родителям, а вместе с ним и вожатому Диме пришлось, произнеся положенные поздравления, тихонечко удалиться на кухню. Московские квартиры, да ещё и в застройке начала шестидесятых годов — они, знаете ли, не резиновые…

Я же занял, как и полагается имениннику, место во главе стола и приготовился исполнять свои нелёгкие обязанности. Что ж, теперь хотя бы гендерный баланс выровнялся, как сказали бы в иные недобрые годы, которые здесь наступят ещё нескоро… а может, и вовсе не наступят?

— Это тебе, Лёш. Нужно поставить на проигрыватель, чтобы послушать…

С этими словами Ленка кивнула на полку, где под прозрачной прямоугольной крышкой красовалось одно из последних достижений советской бытовой электроники — проигрыватель «Электроника Б1-01».

— В санатории, где мы с родителями отдыхали в июле, был такой киоск — в нём записывали маленькие гибкие пластинки. Это называлось «звуковые письма» и «музыкальные сувениры» — можно было наговорить свой текст, или выбрать песни или мелодии из их списка. Я вспомнила, что у тебя как раз в сентябре день рождения — и вот, решила записать.

Я открыл тонкий альбом — внутри, вложенный в конверт из серой бумаги, помещался гибкий диск из полупрозрачного зелёного пластика, наподобие маленьких пластинок-миньонов. На другой стороне «альбома» имелся перечень записей. Так… а ведь неплохо!

— Ты сама выбирала песни? — я удивлённо посмотрел на Лену. — Угадала, ничего не скажешь…

— Стихи, которые ты читал на уроке истории, те, которые «Мексиканское танго», потом то, что ты пел у меня на дне рождения — я сразу подумала, что ты должен любить бардовские песни. Ну а Окуджава мне всегда нравился больше остальных — Высоцкого там, Никитиных, Визбора. Или… взгляд её на мгновение сделался испуганным, — я что, не угадала?

Что ты, что ты! — я поспешил её успокоить. — Песни ты выбрала замечательные!

Я пробежал глазами короткий список:

— «На ясный огонь…», «Отшумели песни нашего полка…», «Виноградная косточка», «Поднявший меч на наш союз…» — да я и сам бы лучше не выбрал!

— Там было больше, но на пластинку влезали только четыре. — сказала она виновато.

— Ничего, зато самые-самые… У нас есть большой диск Окуджавы, но там из этих песен только одна. Так что, спасибо тебе огромное. Я поставлю, никто не возражает?

Гости зашумели в том смысле, что нет, никто, а наоборот, очень даже «за». Я нажал кнопку, в окошке на панели загорелся зеленый огонёк — никаких сведодиодов, честная катодная лампа-индикатор питания, как в древних радиолах! — положил невесомую пластинку на рубчатый резиновый диск и поставил иглу на краешек. Раздалось шипение пополам с треском — о, это божественный звук, согревавший души поклонников винила в нашу эпоху цифровых записей и музыкальных подкастов! — и из динамиков полился знакомый с юности голос Булата Шалвовича:

…Мой конь притомился, стоптались мои башмаки.

Куда же мне ехать, скажите мне, будьте добры?

Вдоль красной реки моя, радость, вдоль красной реки,

До синей горы, моя радость, до синей горы…

Я не выбирал песню специально, она оказалась первой на этой стороне пластинки — но вдруг всем своим существом, комком, подступившим внезапно к горлу, давшим мгновенный перебой сердцем ощутил, что попал в самую точку.

…А где ж та гора, та река, притомился мой конь.

Скажите пожалуйста, как мне проехать туда?

На ясный огонь, моя радость, на ясный огонь.

Езжай на огонь, моя радость, найдешь без труда…

И ведь не сказать, чтобы я так уж устал от своей новой попаданческой жизни, но… Куда, зачем ехать дальше, что искать, к чему стремиться — с этим я до сих пор не определился. То есть, думал, что определился, когда грузился в поезд Москва-Симферополь, полный фантастических надежд и не менее фантастических ожиданий… пока сам всё не испортил.

…Но где же тот ясный огонь, почему не горит?

Сто лет подпираю я небо ночное плечом.

Фонарщик был должен зажечь, но фонарщик тот спит.

Фонарщик-то спит, моя радость, а я ни при чем….

Или не испортил? То есть определённые трудности я себе создал, но когда их не было? Зато теперь есть вот эти четверо, которые смотрят на меня горящими глазами и, похоже, по-настоящему рады, что мы снова вместе, пусть ненадолго, пусть только на сегодняшний вечер. А ещё есть девочка Мира — живая, весёлая, и скрипка её лежит в углу, на кресле, рядом с Ленкиной «Кремоной» — я заметил, как они сначала шептались, а потом подкручивали колки, состраивая свои инструменты. И есть наш бывший вожатый Дима Ветров — ныне куратор «юниорской» группы «3-А», потративший не один час, чтобы убедить руководство, какая я потеря доя «юниорского» проекта. Отец рассказал мне об этом под страшную клятву не проболтаться (которую я, к слову, намерен исполнить), когда излагал мне свою идею позвать ребят на день рождения. И добавил, между прочим, что ведущий психолог Проекта (тот самый, между прочим, что выступал на награждении победителей конкурса фантпроектов в «Лазурном» и заслужил от нас прозвище «И.О.О.») с полным вниманием выслушал Димины излияния и подтвердил: «да, действительно, Алексей Монахов обладает выраженными лидерскими качествами, умеет вести за собой, в том числе и в экстремальных ситуациях, а, следовательно, может представлять значительный интерес в будущем. Если, конечно, сделает из случившегося в лагере верные выводы…»

И снова он едет один, без дороги, во тьму.

Куда же он едет, ведь ночь подступила к глазам?

Ты что потерял, моя радость, кричу я ему.

А он отвечает, ах, если бы я знал это сам.

Но ведь я не один, верно? Есть ребята, наша слётанная боевая пятёрка; есть родители, и в особенности, отец, который похоже, душой болеет за мою перспективу попасть-таки в «юниорскую» программу, есть Дима Ветров, мой, как выяснилось, союзник. Да что там, есть и другие: Мира, Ленка Титова, с восторгом слушавшие за столом рассказы о моих «подвигах» в Артеке. А когда ребята рассказали о планируемой во Дворце «школе юных космонавтов», куда мне не худо бы подать заявление, наступив на горло собственному уязвлённому самолюбию — то Оля Молодых и Андрюшка Поляков, переглянувшись, осведомились, можно ли и им тоже попробовать? А я невольно вздрогнул: а что, если это шанс для Андрея — свернуть с той колеи, которая в той, другой реальности привела его в казённый дом и бог ещё знает, каким несчастьям? Ведь она не отпускает просто так, эта дурная колея, удерживает крепко, пример у меня перед глазами — если судить по предотвращённой трагедии с Мирой. Упругость времени, чтоб её…

Пластинка давно доиграла, с блюда подобрали и отдали двум лохматым попрошайкам последние крошки «наполеона», вовсю развернулось обсуждение «школы космонавтов» и перспектив Андрюхи и Ольги туда попасть — а у меня в ушах всё звучал мягкий голос Окуджавы:

…На ясный огонь, моя радость, на ясный огонь.

Езжай на огонь, моя радость, найдешь без труда…

Конец первой части.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. "В созвездьи Альфа Льва хорошая погода..." I

На носу — красный день календаря, и дед уже поинтересовался, собираюсь ли я вместе с ним на демонстрацию. Я, онечно, собираюсь. Я бы и на параде побывал, тем более, что в «той, другой» жизни случалось и такое — но тут меня ждал сюрприз. Нету здесь военных парадов на Седьмое Ноября, не проводятся! Ещё один «дрейф реальности», вызванный поистине удивительным миролюбием этого мира? Что ж, я не против, хотя парадов жаль — с удовольствием полюбовался бы прохождением советской военной ретро-техники.

В школе, конечно, всё накануне грандиозного шухе… в смысле, конечно, праздника. Пятьдесят восьмая годовщина Октября не самая круглая дата, но это не мешает ученикам и педагогам носиться, как подорванным: готовить мероприятия, скоблить до парадного блеска внутренности школы — и готовить бесчисленные стенгазеты. Между прочим, тема покорения Космоса, как оно из главных завоеваний победившего социализма там на первом месте…

И, конечно, уроки. Пропустить такую дату наши предметники — в данном конкретном случае учительница русского и литературыТатьяна Николаевна, она же классная руководительница девятого «Б» — разумеется, не может. Правда имелся затык: по программе у нас первая половина девятнадцатого века, Пушкин, Лермонтов и Тургенев, а тут здрасьте-пожалуйста: стихи о революции, по которым требуется писать сочинение! Но — нет таких крепостей, которые не взяли бы большевики — то есть, разумеется, советские учителя, вооружённые всей мощью социалистической педагогической науки! В качестве темы для сочинений на были представлены три стихотворения на выбор. Первое — Маяковский, куда ж без него! «Левый марш». Ну, которое «Ваше слово, товарищ маузер…», наверняка ведь знаете…

Вторым оказался «Перекоп» Николая Тихонова:

…Катятся звёзды, к алмазу алмаз,

В кипарисовых рощах ветер затих,

… винтовка, подсумок, противогаз,

И хлеба — фунт на троих…

Здесь я не мог не порадоваться — всегда любил этого поэта, и, видимо, дражайшая наша Татьяна Николаевна моё чувство разделяла, поскольку третьим предложенным стихотворением было… ни за что не угадаете!

…И слова равняются в полный рост:

«С якоря в восемь. Курс — ост.

У кого жена, брат —

Пишите, мы не придем назад.

Зато будет знатный кегельбан».

И старший в ответ: «Есть, капитан!»…

Вот-вот, она и есть — «Баллада о гвоздях», самое, наверное, известное стихотворение того же Тихонова, которое обожают почему-то приписывать Маяковскому. Я глазам своим не поверил, увидав его в этом списке, а когда понял, что не сплю, не галлюцинирую и вообще, нахожусь в здравом уме и твёрдой памяти — скажите, мыслимое дело было сдержаться?

— Выбирайте одно из трёх, и начинайте! — сказала классная. Времени у вас сорок пять минут, надеюсь, все уложатся. Вопросы у кого-нибудь есть?

Вопросы, разумеется, были.

— Что у тебя, Монахов?

Я встал. Ленка с подозрением на меня покосилась — она привыкла к моим выходка, порой ироническим, порой довольно ядовитым,не всегда выносящимся на широкую публику, но неизменно заставляющим её прыскать в кулачок.

— Э-э-э… Татьяна Николаевна, я насчёт третьего, если вы не против…

— «Баллада о гвоздях»? Ты его решил выбрать?

— Нет… то есть да, наверное, но я не о том хотел спросить. Скажите: а эти стихи, они про кого? Ну — кто эти люди, из которых гвозди бы делать?

По классу прокатились недоумённые, но больше оживлённые шепотки. Здесь к моим выходкам тоже привыкли, и ожидали очередного шоу, обещающего разбавить скучное течение урока.

Классная нахмурилась и послала мне взгляд, полный подозрения, как и соседка по парте. Она тоже знала, чего от меня ждать, имелись прецеденты…

— Ну… Лёша, это же классика советской революционной поэзии! Конечно, о матросах Балтийского флота, самых верных бойцах революции! О ком же ещё такое можно было написать такие строки — тогда, в 22-м году?? Вот же, сам послушай:

…Адмиральским ушам простукал рассвет:

«Приказ исполнен. Спасенных нет».

Гвозди б делать из этих людей:

Крепче б не было в мире гвоздей...

Класс внимал. Кое-кто наверняка старался запомнить слова классной, чтобы вставить в сочинение. А что — дармовая ведь подсказка, и не придерёшься, что списывали! Татьяна Николаевна же тем временем не собиралась останавливаться, мой вопрос явно задел её за живое:

— А вот что сам Николай Тихонов говорил много позже, уже будучи пожилым человеком: «Тема этого стихотворениязародилась во мне ещё осенью семнадцатого года, когда моряки Балтийского флота в жестоких морских боях показали поразительное бесстрашие и высокое мужество, отбивая попытки германского флота захватить Ирбенский пролив и архипелаг Моонзунд…»

— Да, конечно, я читал Пикуля и знаю, о чём речь. — я дождался перерыва в её монологе и заговорил. — Но тут вот какая неувязка: в тогдашнем флоте никак не могло быть адмиралов и офицеров, все воинские звания, как и отдание чести вместе с уставными ответами «Есть», «Слушаюсь», «Так точно!» и прочими, были отменены приказом номер один, изданным Петроградским советом ещё первого — четырнадцатого по современному счёту, — марта. А в стихах и адмирал упоминается, и офицеры тоже:

…"Команда, во фронт! Офицеры, вперед!"

Сухими шагами командир идет…

Учительница, похоже, растерялась.

— Но, Лёша, это ведь поэзия… видимо, подобные мелочи не так уж и важны?

_ Назвать комфлота, назначенного ревкомом и выборных командиров — офицерами? — Я демонстративно пожал плечами. — Вам виднее, конечно, но офицеров тогда в Кронштадте расстреливали и на штыки поднимали, Пикуль это весьма красочно описал…

Класс молчал, будто вымер. Грядущее сочинение было забыто, равнодушных не осталось, все ожидали, что ответит классная руководительница (вообще-то, по-настоящему любящая и знающая свой предмет, литературу, и пользующаяся за это всеобщим уважением) выскочке и всезнайке Монахову?

Татьяна Николаевна отреагировала ожидаемо:

— Ну… Лёша, у тебя, вероятно, есть какое-то объяснение? Может, расскажешь нам?

— Расскажу. — я кивнул. — Только, вы не обидитесь?

Такой постановки вопроса она не ожидала.

— На что же обижаться, всегда интересно узнать что-то новое. Итак?..

— Хорошо. Насчёт версии самого Тихонова я в курсе, но, как вы только что сказали, это было уже много позже. А тогда, в двадцать втором году… — я сделал паузу, несколько театральную. — Тогда прошло всего три года после того, как одной августовской ночью новейшие скоростные катера «Торникрофт» Королевского Флота атаковали в гавани Кронштадта старый крейсер «Память Азова», превращённый в плавбазу подводных лодок. Выпущенные англичанами торпеды прошли мимо цели, из семи «Торникрофтов» три было уничтожено огнём крейсера вместе с экипажами. История эта тогда наделала много шума, и возможно, что Николай Тихонов, который как раз был в Петрограде, и написал стихи, как дань уважения храбрости и готовности к самопожертвованию английских моряков. Помните, как там у любимого им Киплинга:

…Кровь англичан пьёт океан

Веками, и всё не сыт.

Если жизнью надо платить за власть,

Господи, собственной жизнью за власть!

Боже, единственной жизнью за власть —

Господи, счёт покрыт!..

Сказано было сильно. Тишина в классе повисла такая — полёт моли можно услышать, если, конечно, в образцовой московской школе сыщется хотя бы одна моль. Ленка, а вместе с ней и Таня Воронина, и Оля Молодых,сверлили меня взглядами. Андрюха Поляков со своей предпоследней парты строил зверские гримасы и крутил пальцем у виска.

— Королевский Флот — это английский да? — спросила русичка. Теперь и она глядела на меня во все глаза.

— Да, «Ройял Нэви». Может, читали Соболева, «Капитальный ремонт — так там у него один персонаж, флотский лейтенант, говорил: «В мире есть только один «Королевский Флот», и уточнений обычно не требуется — какой именно…» Отличная, кстати, книга, жаль, автор так её и не закончил…

— То есть ты утверждаешь… — она говорила медленно, тщательно подбирая слова, — Ты утверждаешь, что Тихонов написал «Балладу о гвоздях» в честь англичан, врагов революции, атаковавших Кронштадт? Но как же тогда…

— Нет, ТатьянНиколавна, не утверждаю. — я помотал головой. — Есть ещё одна версия, и она мне представляется более достоверной. Тогда же, весной восемнадцатого года, Королевский Флот провёл рейд на бельгийский порт Зеебрюге, оккупированный на тот момент кайзеровской Германией. Там, видите ли, располагалась база миноносцев и подводных лодок, которые изрядно досаждали англичанам, и они решили закупорить их в бухте, затопив на фарватере три старых крейсера, загруженных для верности цементом. Рейд получился и не вполне удачным, но эффектным — англичане высаживались с крейсеров на пирсы в противогазах, с абордажными палашами и огнемётами — и вызвал массу откликов в прессе, в том числе, и в петроградских газетах. И есть версия, что именно этому событию Тихонов и посвятил самое знаменитое свое стихотворение. Правда, трагизм произошедшего в нем сильно преувеличен: на самом деле в ходе рейда погибли далеко не все его участники, только две с чем-то сотни человек из тысячи семисот. Но тоже, согласитесь, немало!

Я перевёл дух, и прежде, чем классная успела что-то ввернуть, закончи:

— К тому же, и география с тактикой до некоторой степени за «английские» версии: и Зеебрюгге и Кронштадт к востоку, то есть к осту от мест базирования британских боевых кораблей, тогда как русским эсминцам, чтобы попасть в Ирбены и на Кассарский плёс, где разворачивались основные события Моонзундского сражения, надо идти на юг!

— Ну, тут нам остаётся только поверить тебе, я по военной части не сильна. — учительница обвела взглядом класс. — Что ж, во всяком случае, у тебя есть на этот счёт своё мнение, Алёша, и это уже хорошо. А если ты теперь всё это напишешь — желательно, со всеми положенными запятыми — то будем считать, что с заданием ты справился. А сейчас… она демонстративно посмотрела на наручные часики, — все за дело! И так уже десять минут потеряли, не успеете закончить до звонка! А ты, Монахов, постарайся хотя бы на этот раз писать разборчиво, нормальным почерком, а не как курица лапой! Честное слово, глаза сломаешь, разбирая твои каракули…

«Один — один!» — восхитился я, садясь рядом с Ленкой и открывая тетрадь. Вот что значит профессиональный, опытынй педагог — так вывернуть в свою пользу столь неоднозначный эпизод!

«И к чему всё это было?»

Я шагал через весь школьный двор — от крыльца до вечно распахнутых ворот в низкой бетонной ограде. Летом здесь устроили ремонт, заменив асфальт квадратными бетонными плитками. В середине двора красовался бетонный, выложенный кусочками разноцветной смальты вазон для цветов, и ровные линии этих плиток искривлялись, огибая его — если взглянуть на двор сверху, скажем, из окон четвёртого этажа, это походило на схематическое изображение огромного глаза, где вазон играл роль зрачка. Каждый раз, пересекая двор, я старался придерживаться одной из линий, выложенных этими плитками, послушно следуя их изгибам, хотя вполне мог идти и прямо. Почему, зачем? Не знаю. Своего рода ритуал, возникший на пустом месте, столь же бессмысленный как и моё попаданческое бытие здесь… если, конечно, предположить, что бытие попаданца вообще может иметь какой-то смысл иначе, как в воображении автора и его читателей.

Двор закончился, а вместе с ним и путеводная нить плиток. Ответ на вопрос — «зачем понадобилось устраивать пижонскую, никому не нужную выходку на уроке литературы?» — так и не нашёлся. Одно хорошо: никаких идеологических и дисциплинарных последствий эта явно враждебная вылазка иметь не будет, и даже секретарь нарождающейся классной комсомольской ячейки оставит её без оргвыводов — в силу, хотя бы, того, что фамилия этого самого комсомольского деятеля Воронина, а имя Татьяна. А ведь могла бы устроить пусть мелкие, но проблемы — у меня вскорости запланировано вступление в комсомол, и будь у неё чуть больше врождённой въедливости и чуть меньше пиетета в отношении моей скромной персоны, чего стоило бы вылезти на обсуждении моей кандидатуры с язвительным вопросом: «Ты, Монахов, кажется, ставишь под сомнение героическую роль революционных матросов, чей светлый образ выпукло проявился в творчестве известного поэта? Ну-ка, ну-ка, расскажи своим товарищам, от кого ты сих опасных сказок наслушался и кому ещё успел их пересказать?..»

Хотя, это я перегибаю. Это в «той, другой» моей юности подобный вопрос был возможен, и даже неизбежен — без особо тяжких, впрочем, последствий, в худшем случае, задержали бы на несколько месяцев вступление в ВЛКСМ. А здесь — извините, не те порядки, в том числе, и в идейно-политическом плане. Спокойнее здесь относятся к подобным вещам, терпимее, добрее, что ли… Впрочем, злоупотреблять тоже не стоит, и сто раз права Ленка Титова, недовольно заметившая сегодня после урока: «Что, Монахов, опять выпендрился? И не надоело?»

Сказано это было в присутствии упомянутой Тани Ворониной и ещё пары одноклассниц и, как следствие, домой мы шли порознь. Ничего, переживу, тем более, что отношения наши давным-давно уже вышли на ровное плато, сведясь к прогулкам с собакой и ни к чему не обязывающей болтовне на разные темы. И одна из них — Шарль д'Иври, с которым Ленка познакомилась у меня на дне рождения, с тех пор расспрашивает о нём при всяком удобном случае. И даже, вроде, разок встречалась с ним и ходила в кино — в один из редких у «юниоров» выходных дней Что ж, я не против, даже совсем наоборот, поскольку это снимает для меня возможное неудобство, которое могло бы при иных обстоятельствах отравить мою школьную жизнь, и без того не слишком безоблачную.

Вот уж действительно, достойный кандидат в ряды ВЛКСМ: «сначала создаю себе трудности, а потом героически их преодолеваю…»

Ладно, пора уже заканчивать с рефлексиями. Нет, дело, конечно, полезное, и нашему брату, попаданцу без них никуда, но пора и честь знать. Тем более, что заняться очень даже есть чем: после дня рождения ребята продавили-таки моё поступление в «школу юных космонавтов». И не в одиночку, а в компании Полякова и Оли. Это только формально в СССР непотизм и кумовство всячески осуждаются — на деле же, в Проекте «Великое Кольцо» они цветут пышным цветом, и в особенности, в «молодёжной» его части. Рекомендация, данная действующими «юниорами» и, тем более, штатными сотрудниками — дело серьёзное, почти как при вступлении в комсомол, а как раз этих рекомендаций у нас на троих вагон и маленькая тележка. Только не стоит думать, что они достались даром: про себя я молчу, свою цену я уже заплатил, а вот Андрюхе и Оле пришлось отдуваться по полной. Там же, на моём дне рождения, отец договорился с ними о собеседовании и действительно устроил его через несколько дней — и не где-нибудь, а у себя, в Центре Подготовки, куда «кандидатам» пришлось прибыть в назначенное время. Беседа продолжалась около двух часов, и из кабинета оба вышли с целой пачкой направлений на разные медицинские обследования, которые следовало пройти тут же, в Центре.

Зато, миновав все назначенные «круги ада», они получили выписанное честь по чести приглашение в программу плюс солидную бумагу в школу, где администрация проекта просила обеспечить новым участникам особые условия, позволившие бы выдерживать повышенные нагрузки и поистине сумасшедший темп учебы.

Отдельным пунктом в документе говорилось о форме, которая отныне полагается неофитам — точно такая же, как и у «юниоров», разве что отделка слегка отличается. Согласно утверждённым в соответствующем министерстве положению, форма эта дозволялась к ношению, в том числе, и в общеобразовательных учебных заведениях, взамен типовой. Это, по задумке авторов документа должно послужить пропаганде и популяризации программ подготовки молодого поколения к предстоящему Большому Рывку в космическое пространство.

Между прочим, это и ко мне относится. Там же, в каптёрке главного корпуса Центра Подготовки я вместе с остальными выбрал себе комплект униформы — бледно-салатовый, со всеми полагающимися нашивками и эмблемами. Оле Молодых, кроме повседневных брючек, полагалась ещё и юбка; из обуви выдали отличные кроссовки на толстой рубчатой подошве, а в качестве головного убора все трое получили пилотки, напомнившие мне те, что во время гражданской войны в Испании по обе стороны фронта, разве что, без легкомысленной кисточки.

Особый шик этому гардеробу придавала небольшая сумочка, скорее, подсумок, располагающийся там же, где у членов экипажа «Зари» висел поясной пульт, управляющий, среди прочего, магнитными подошвами. Ну, нам такие изыски ни к чему, да и «юниорам» тоже — а потому, в «подсумке» лежал ещё один фирменный аксессуар. Складной нож-мультитул фирмы «Венгер», конкурента знаменитого «Викторинокса» — копия ограниченной серии, выпущенной для международного скаутского движения, только в тёмно-синем пластике, без обязательного швейцарского креста, зато с серебряными звёздочками и эмблемой «школы юных космонавтов». Все эти подробности сообщил нам Дима Ветров, когда провожал в каптёрку. Термин «мультитул» здесь пока не в ходу, Дима назвал его иначе: «Универсальный инструмент». Что ж, пусть будет так, тем более, что качество изделий швейцарское, и этим всё сказано — здесь, слава богу, ещё не научились плодить подделки в таком количестве, что оригиналы среди них совершенно теряются.

Между прочим, я посоветовал спутникам беречь полученные ножи. Когда-нибудь эти штуки будут цениться у коллекционеров на порядки дороже их реальной стоимости. А пока будет, чем похвастать в родной школе номер семь — представляю, какой фурор произведёт там наше появление в новом обличии! Правда, надевать новую «космическую» униформу всё же придётся под тёплые куртки по сезону — на дворе ноябрь, да и уши в пижонских пилотках мерзнут. Решительно — нет в мире совершенства!

II

— Но это же не настоящая авария! И даже ни стимуляция на тренажёре! — Юрка-Кащей говорил сбивчиво, для убедительности помогая себе энергичными жестами. Плоский серебристый чемоданчик-кейс с эмблемой Проекта при этом летал у него в руках, так что собеседникам приходилось опасливо уклоняться.

— Смоделированная ситуация вообще не имеет никакого отношения к действительности: какие-то там абстрактные «узел номер один», «узел номер два»… чушь!

— А ты хотельь, чтобы мы сразу на орбита работай? — осведомился Шарль. Он, как всегда, в минуты сильного волнения начинал сбиваться, путать русские слова. — И чтобы ты — мы все! — не выполнить заданий там?

И француз ткнул пальцем вверх, в серое ноябрьское небо над головами. Группа «3-А» в полном составе торопилась из второго учебного корпуса к общежитию, а для этого предстояло преодолеть недлинный, метров двести, бульвар, разбитый на главной улице «Центра Подготовки. Утренние занятия только что закончились; теперь их ждал обед, часовой отдых (администрация решила обойтись без ненавистного всякому советскому пионеру словосочетания «тихий» или «мёртвый» час»), после чего — обычные уроки по общеобразовательной школьной программе.

— Шарль прав. — сказала Лида, она же «Юлька Сорокина». — Если мы не можем справиться с простейшим заданием, почти что детской головоломкой, мы в «Лазурном» и посложнее на раз-два щёлкали — то каких же дров мы наломаем, оказавшись в космосе? Представить страшно…

И она зябко повела плечами. Впрочем, возможно это было из-за погоды: ноябрь выдался сырой, промозглый, а для короткой «перебежки» от учебного корпуса к общежитию «юниоры» сплошь и рядом ленились надевать тёплые куртки. Как вот сейчас, к примеру…

— Это всё потому, что вы начали спорить, когда я предложил подвести захват под грузовой контейнер, а вторым захватом накинуть на него сверху петлю из кабеля! — Юрка не собирался сдаваться. — Дима на разборе казал, что решение было правильным! А вы с Середой упёрлись: «соскользнёт…» да «кабель не трос, не выдержит, порвётся…» В итоге — потеряли темп и не уложились в отведённое время, а это по условиям равносильно провалу задания!

— Но ты же не стал объяснять… — начал, было, Середа, но «Юлька» не дала ему договорить.

— Знаешь, Вить, на этот раз прав Юрка. Если бы мы сразу с ним согласились, то выиграли бы эти несчастные одиннадцать секунд, которых нам в итоге не хватило. А так — стали препираться, а потом Шарль полез со своей идеей…

— Я думальь, вы согласиться со мной, если не слушать Юрий! — принялся оправдываться чернявый француз. — Вы троек всегда спорийт и редко найти общий …. Как это… решимость, да?

Теперь он сбивался ещё сильнее.

— Вот именно! — Юлька щёлкнула пальцами. — Мы раз за разом начинаем спорить, даже ссориться — и в итоге проваливаем простейшие задания! А ведь почти всегда кто-нибудь предлагает верное решение, и надо только согласиться с ним и действовать сообща. Вон, в прошлый раз, когда Середа предложил использовать рычаг, чтобы сдвинуть застрявшую балку, а ты, Юрка, упёрся, как баран? А он, как оказалось, тоже был прав!

— Чего опять я? — возмутился Юрка-Кащей. — Почему ты всегда меня обвиняешь?

— И даже совсем не всегда… — начала девочка, но они уже подходили с общежитию. Поднялись по широким ступенькам парадного входа; Шарль, забежав вперёд, распахнул перед девочкой половинку стеклянной двери, украшенной неизменным символом Проекта — и все четверо и вошли, оставив за спинами стылую подмосковную осень.

Комнаты — двухместные гостиничные номера с душем, санузлом и маленькой прихожей — где поселили участников «юниорской» программы располагались на третьем, верхнем этаже здания. Второй этаж был отдан под конференц-зал, актовый зал и административные помещения; на первом же располагались учебные классы и большой спортивный зал. Вверх можно было подняться и на лифте — их в холле имелось сразу три, просторные, пригодные не только для пассажиров, но и для грузов на ручных тележках с маленькими резиновыми колёсиками. Но «юниоры» редко пользовались лифтами — они наперегонки взлетели по широким лестничным пролётам на жилой этаж — и оказались в просторном холле. Таких здесь было два — в дальний выходили двери небольшой кухни, маленького зала со спортивными тренажёрами, и комнаты для самостоятельных занятий (куратор Дима упорно именовал её «Ленинской комнатой»); в другой, куда вели лифты и лестничные пролёты, были расставлены вдоль стен мягкие низкие диванчики, а на стене, на специальном кронштейне, висел японский цветной телевизор с огромным экраном. Перед этим телевизором и собралось сейчас едва ли не всё население этажа, состоящее ид двух с половиной десятков ребят и девчонок в разноцветных «фирменных» костюмчиках. Кое-кто подтащили поближе к экрану диванчики и устроился на них; большинство стояли и молча слушали диктора. Лица у всех были тревожные, сосредоточенные. Кто-то комкали невесть как оказавшиеся в руках полотенца, кто-то сплетал и расплетали пальцы, или тискали локти скрещённых на груди рук — обстановка в холле была, мягко говоря, неспокойная.

— …вспомним хронологию событий последних дней. — говорил диктор. За его спиной на составленном из маленьких лампочек, табло светилась надпись: «Экстренный выпуск».

— …тридцать девять часов назад корабли международной миссии «Лунный город» с интервалом в полтора часа опустились на поверхность Луны. Первым прилунилась «Селена-5» с космонавтами Сергеем Анохиным, Геннадием Долгополовым, Владимиром Бугровым и Никитой Бабенко. Американский «Аполлон-22» совершил посадку в полукилометре от советского лунного модуля; на его борту прибыли астронавты Джереми Гибсон, Джордж Гаретт, Майкл Стражински, и француз Поль Опиньяк. Следует особо отметить, что Анохин уже побывал на Луне, тогда как все остальные участники миссии «Лунный город» оказались на спутнике Земли впервые…

— Что-то случилось? — шёпотом спросил Юрка-Кащей у стоящего рядом парня из группы «5-А». Голос диктора был не торжественным, как это полагалось бы в подобном случае, а… трагическим, что ли?

— На Луне погибли два космонавта. — шёпотом ответил тот. — Десять минут назад было сообщение ТАСС, а сейчас вот передают подробности.

— …произведена первичная разведка местности. — продолжал вещать диктор. — Сперва пешком, а потом на выгруженном с американского посадочного модуля электрокаре — космонавты, как известно, называют его «лунное багги». Пока Анохин и Стражински объезжали на лунном багги окрестности, остальные начали разметку площадки под будущий базовый лагерь, а так же выгрузку оборудования для его установки…

— А кто именно погиб? — прошептала «Юлька», услышавшая короткий диалог ребят.

— Не знаю. — парень из «4-А» пожал плечами. — Не говорили ещё. Да вы слушайте, сейчас, наверное, скажут…

— …после четырёхчасового отдыха, согласно графика миссии, была начата сборка «лунного купола». Работы заняли около двенадцати часов, с перерывами на приём пищи и отдых, после чего группа под руководством Сергея Анохина — напомним, он является начальником экспедиции — занялась подключением оборудования купола, а Стражински, Бабенко и Опиньяк отправились на лунном багги к северо-восточной стене кратера, чтобы произвести геодезическую съёмку местности. Дело в том, что предыдущая экспедиция, обследовавшая кратер, обнаружила там большую каверну, а так же следы водяного льда. Бабенко и Опиньяк стали устанавливать приборы, в то время, как Стражински занялся проверкой состояния батарей лунного багги. Для этого ему пришлось повернуться спиной к своим спутникам, которые, таким образом, оказались вне поля его зрения. И как раз в этот момент сейсмодатчики, установленные в базовом лагере зафиксировали признаки тектонической активности. Напомним наши зрителям, что большинство учёных полагают, что тектонические процессы на спутнике нашей планеты прекратились несколько миллионов лет назад, поэтому ничего подобного космонавты не ожидали…

— Раз не ожидали — зачем тогда датчики поставили? — прошипел Середа. Юрка-Кащей пожал плечами.

— Может, собирались вести сейсморазведку? Я читал, что есть такой метод — бурят шурф, закладывают туда заряд взрывчатки и производят взрыв. Волны сотрясений от него распространяются в породе, и по тому, как они поражаются от всяких там уплотнений или, наоборот, пустот, можно составить геологическую карту. А датчики — они как раз эти волны и фиксируют…

— …вблизи сотрясения грунта были настолько сильными, что Стражински почувствовал их через подошвы своего скафандра. Он обернулся, и увидел, что место, где работали Бабенко и Опиньяк, затянуто клубами пыли, и это облако растёт, быстро приближаясь к нему самому. В такой обстановке Стражински принял единственно верное решение: включил двигатели лунного багги и покинул место происшествия так быстро, как только смог. При этом он вызывал как своих спутников, так и базовый лагерь, но ответа не было…

— Сбежал, значит? — презрительно фыркнул Юрка. — Струсил, бросил товарищей?

— Думай, что говоришь-то! — парень из «4-А» скривился. — Струсил… У них каждый шаг расписан, наверняка, и на такой случай тоже есть инструкции.

— Американец всё правильно сделал. — вмешалась «Юлька. — Помнишь, нам говорили на лекции: лунная пыль блокирует радиоволны, потому что в ней полно окислов железа, да и электрооборудование лунного багги могло пострадать. Вот накрыло бы его облаком — кто бы тогда позвал на помощь?

— …как только Стражински добрался до базового лагеря, были организованы спасательно-розыскные мероприятия, которые увы, не дали результата. Удалось лишь установить, что участок, где работали Бабенко и Опиньяк, накрыло оползнем, и масштабы его таковы, что произвести раскопки имеющимися у экспедиции средствами не представляется возможным. При проведении работ серьёзную травму получил командир американского экипажа астронавт Джереми Гибсон. Острый камень разорвал его скафандр, но благодаря своевременно принятым мерам Гибсон был эвакуирован в «лунный купол», где ему в настоящее время оказывается медицинская помощь. Особо следует отметить, что и пострадавший, и штатный врач миссии «Лунный город», Джордж Гаретт находятся в куполе без скафандров, став, таким образом, первыми людьми, работающими в специально возведённом для людей лунном строении без дополнительных средств защиты…

— Я видел Никиту Бабенко. — прошептал парень из «4-А». Наш куратор его как-то приводил, ещё когда мы только сюда приехали и начали заниматься. Они вместе учились и дружили с первого курса. Бабенко — он из нового набора в лунный отряд, тоже проходил здесь подготовку и должен был стать одним из первых обитателей лунного поселения.

-…к сожалению, из-за проблем со связью мы пока не получили с Луны кадры спасательных работ. Представители Центра Управления полётами, откуда осуществляется общее руководство экспедицией, сообщил, что трудности связаны с режимом прохождения радиоволн. При первой же возможности, мы пустим в эфир видеозаписи…

— Наш Дима тоже мог знать погибшего космонавта. — сказала «Юлька». — Надо его расспросить сегодня перед ужином, когда будем обсуждать итоги дня. Может, расскажет что-нибудь, что не попало в новости?

— …поиск тел погибших станет задачей следующих лунных экспедиций. — теперь голос диктора звучал траурно-торжественно. — Мы же навсегда сохраним в памяти имена отважных сынов Земли, пополнивших список погибших за пределами родной планеты. И, можно не сомневаться: несмотря на все трудности и понесённые жертвы, мы, человечество, раз обосновавшись на поверхности Луны уже не уйдёт оттуда!..

Евгений Петрович (Дима про себя уже не называл его иначе, как И.О.О.) нажал кнопку на портативном переносном пульте, и изображение на экране замерло. Как это нередко бывает, в статичном варианте качество телевизионной картинки оказалось ещё ниже, и из деталей Дима различал только половину окружности, выделяющейся на фоне более тёмной породы, из которой состояли склоны кратера. Сбоку всё тонуло в непроглядной тьме — та самая каверна, где нашли водяной лёд, подумал он. Так или иначе, а забираться туда придётся — сама идея долговременного существования «лунного купола» как раз и основана на этих обнаруженных запасах воды. Без них слишком много придётся возить с Земли — и хотя теперь, с запуском в эксплуатацию «космических батутов» второго поколения делать это стало легче, всё равно на таких поставках ни о каком развитии и расширении базы нечего и думать. И ведь вода есть, она совсем близко, рукой подать — но, вот беда, чтобы добраться до неё, надо пройти мимо чёртова артефакта…

— Можно переключить на запись с камеры, установленной на лунном багги? — попросил Геннадий Борисович. И.О.О. кивнул и что-то сделал со своим пультом. Картинка на экране сменилась: теперь она показывала склон кратера, засыпанный камнями, пересекающие его следы колёс и застывшую в кадре руку астронавта со смазанным американским флажком на рукаве.

— Майкл Стражински. — прокомментировал Евгений Петрович. — когда бабенко и Опиньяк стали расставлять возле «обруча» камеры — собственно, это и было главной целью вылазки — он стал освобождать от крепёжных талей блок аккумуляторных батарей, которые предполагалось оставить там, чтобы запитывать с них и камеры и прочее оборудование. А дальше… да вот, сами смотрите…

Рука рывком сместилась — изображение было скверным. Потом она снова возникла, и Дима различил стропу, зажатую в толстых пальцах перчатки скафандра. На конце стропы висел массивный карабин с защёлкой.

— Вот, сейчас… — сказал И.О.О.

Рука со стропой немного сместилась, открывая угол багажника лунного багги, но тут изображение на неуловимый миг ярко вспыхнуло — и исчезло, сменившись каскадом помех.

— Это, собственно, всё. — Евгений Петрович отложил пульт. — Трансляция шла по радиочастотному каналу в купол, поэтому мы и имеем эти записи. То, что было на магнитной плёнке устройства, смонтированного на лунном багги — видеозаписи, данные телеметрии, всё вообще — уничтожено мощным электромагнитным импульсом. Он был такой силы, что его зафиксировали даже на орбите — орбитальный модуль «Аполлона-22» как раз пролетал над районом прилунения, и датчики были нацелены на кратер.

— А как аппаратура в куполе и посадочных модулях? — негромко осведомился инженер.

— рыл общий сбой, но система защиты сработала штатно. Системы, особенно те, что завязаны на бортовые компьютеры, зависли, но дальше сработала программа автоматического перезапуска. Не на сто процентов, правда, кое-что пришлось перезапускать вручную, но наши ребята были к этому готовы.

— Нештатная ситуация «23\7-дельта»… -кивнул И.О.О. — как же, помню. Сейчас в НАСА работают над новыми защитными экранами для аппаратуры купола — если мы собираемся и дальше работать со «звёздным обручем», то следует приготовиться к тому, что подобные ситуации могут повторяться.

Вспышка перед отключением камеры — это «обруч»? — спросил Геннадий Борисович.

— Вероятнее всего. Стражински, как вы могли наблюдать, стоял к нему спиной. Он говорит, что была ослепительная вспышка, а потом, мгновением позже, задрожала почва под ногами. Звуков там, сами понимаете, на Луне нет, а то, полагаю, грохот стоял бы преизрядный… В общем, когда он обернулся, место расположения «обруча» действительно было затянуто пылью, но контур его Майкл разглядел — и успел заметить, как внутри него гаснут лиловые… он назвал это блямбы или кляксы. Наши специалисты полагают, что он стал свидетелем затухания «горизонта событий».

— И Бабенко с французом туда втянуло… — медленно произнёс инженер.

— Вероятно. Когда Стражински подошёл к «обручу, то не нашёл никаких их следов — всё было засыпано пылью. Позже, во время спасательной операции, обыскали все окрестности –ничего. Так что, увы, другого объяснения у нас нет.

— Ясно… инженер выбил костяшками пальцев на столешнице короткую дробь. — А вы что скажете, Ветров?

Дима встрепенулся.

— Ну... вероятно, в инопланетном устройстве ещё сохранялись остатки энергии, подобно тому, что выкопали в пустыне Гоби. — сказал он. — Наши как-то сумели привести его в действие — и угодили в «горизонт событий». Вероятно — ненамеренно, как те олгой-хорхои, электрические черви, что повылезали из гобийского «звёздного обруча», только в противоположном, если можно так выразиться, направлении — с Земли на чужую планету.

— То есть вы предполагаете… — И.О.О. удивлённо вздёрнул брось, отчего и вправду сделался похож на актёра Смоктуновского, — вы допускаете, что Бабенко и Опиньяк о сих пор живы, только находятся на другой планете?

— Да, и в другой звёздной системе. — подтвердил Дима. — Если Ефремов ничего не напутал, то его олгой-хорхой вполне мог дышать земным воздухом, а значит, и наши там хотя бы не задохнутся, когда закончится воздух в баллонах их скафандров. Планет же с кислородной атмосферой в Солнечной системе нет, значит, вывод очевиден: если эти двое и живы, то сейчас они во многих световых годах от Земли. Если, конечно, оба «обруча» замкнуты на одну и ту же планету, что тоже далеко не факт…

— Что ж, толково. — Евгений Петрович кивнул. — Эксперты, что в НАСА, что в нашем ИКИ пришли к тем же выводам. Правда, пока не очень ясно, что из них следует — но это, как вы понимаете, не нам решать. Перед нами сейчас несколько иной вопрос: возможно, не столь драматический, но весьма важный. Не думали, Ветров, что из того, что вы сейчас услышали, стоит рассказывать нашим «юниорам» — и в каком виде это лучше сделать?

— Вы полагаете, это необходимо? — спросил инженер. И.О.О. пожал плечами. Дима замер, ожидая ответа.

— Всё равно в ближайшее время информация просочится в газеты — сначала в Штатах и Европе, а самое большее, через три-четыре дня сообщения появятся и у нас. Политика Проекта — максимальная открытость, и скрывать, замалчивать неудачи никто не собирается, тем более, что это в наших условиях нереально. Так что я бы советовал всё рассказать ребятам, пока хотя бы и неофициально. Они сами так или иначе все узнают, а так — у них появится чувство причастности к серьёзным, взрослым, если хотите, делам — особенно, когда они осознают, что получили эту информацию раньше большинства прочих обитателей нашей планеты. Невредно, кстати, взять с «юниоров» слово, что пока обо всём не будет объявлено официально, они станут молчать.

Геннадий Петрович скептически хмыкнул.

— Не скажу, что я в них не верю, но… думаете, выдержат?

— Вот и посмотрим. Хотя — нет, не думаю, конечно, но это тоже в некотором роде, элемент причастности. Пора уже нашим подопечным привыкать к тому, что они пользуются особым доверием и им доступны особые источники информации. Кстати, сыну своему тоже можете рассказать, беды в этом не будет…

— Ладно, считайте, вы меня убедили. — Инженер встал и прошёлся по аудитории. — Как будем… знакомить?

У И.О.О. и на это был готов ответ.

— Пусть кураторы, начиная, хотя бы с вас, Ветров, организуют для каждой группы в отдельности просмотр этой записи — с соответствующими комментариями, разумеется. И проследите, чтобы дискуссии, которые после этого неизбежно возникнут, были записаны на плёнку — всё, до последнего слова. Будет, чем заняться психологам Проекта.

III

Зима в этом году пришла рано — уже в двадцатых числах ноября снег выпал и не растаял — наоборот, чуть ли не ежевечерне радовал жителей столицы тихими, совершенно новогодними снегопадами. Возвращаться вечером домой после занятий во Дворце при такой погоде — настоящая зимняя сказка. Крупные белые хлопья кружатся в конусах света, отбрасываемых уличными фонарями, свежий снежок скрипит под ногами — благодать, да и только! В «Школе космонавтики» расщедрились и выдали «слушателям» (это теперь нас так называют!) зимнюю форму одежды: тёплые, с большими, отороченными мехом капюшонами куртки «аляска» с неизменными эмблемами на спине и правом рукаве, шапки-ушанки, зимние, на синтепоне, перчатки, а в дополнение к этому великолепию — тёплые ботинки на толстых рубчатых подошвах. И то и другое выдержано в тех же цветах, что и выбранные повседневные костюмы, так что на улицах на нашу троицу неизменно оборачиваются. Выглядим мы, и правда, довольно эффектно, чем то напоминая ребят и девчонок из «Юнармии» моего двадцать первого века — разве что, оттенок ткани у каждого свой.

Темп в «Школе космонавтики» с ходу взяли такой, что о свободном времени пришлось забыть — едва-едва хватало времени, чтобы сделать уроки и погулять с собакой. Особенно утомляли поездки в Калининград, в Центр Подготовки — конечно, смена рода деятельности есть лучший отдых, но как же мы там впахивались — куда там обычной школе, разве что накануне экзаменов, да и то… Спасибо деду, который взял обыкновение забирать Бритьку на выходные и подолгу гулять с ней на Воронцовских прудах — хоть об этом думать не приходится!

Сегодня половина занятия пошла коту под хвост — все обсуждали недавнюю трагедию на Луне. Высказывались предположения о причинах оползня, погубившего Никиту Бабченко и Поля Опиньяка, кто-то недоумевал по поводу пыльного облака, образовавшегося на месте катастрофы — вообще-то, всё верно, газовый выброс, на который прямо указывает такое явление, для Луны не слишком типичен. Ну а меня так и подмывало поведать однокашникам, что никакого выброса там и в помине не было, а причина всему — инопланетный артефакт, «звёздное кольцо», с которым и работали погибшие, прежде чем…

Нет. Нельзя, потому как обещал отцу. В конце концов, скоро сами всё узнают — когда об истинных причинах случившегося на Луне будет объявлено на весь мир, а случится это вот-вот, может, даже уже завтра Что ж, и то радует, что здесь не собираются повторять ошибки «той, другой» реальности и скрывать или хотя бы преуменьшать масштабы неудач.

Я пока ещё не всё до конца понимаю в здешних геополитических раскладах. Хотя, вообразить, что я понял-таки всё и во всём разобрался — это уже крайняя степень самоуверенности, граничащая с манией величия… Ну да, история свернула в другую колею — здесь не было ни Карибского и Берлинского кризисов, ни событий в Чехословакии, И что, причина лишь в том, что лучший друг детей и физкультурников прожил здесь лишние четыре года, а тому автор видит иной расклад персоналий на нашем государственном Олимпе. Сталин здесь прожил до 1957 года, Хрущев не пришел к высшей власти и никого не разоблачал, а должность главного партийного идеолога вместо упертого догматика Суслова занял склонный к логике и поиску компромиссов Шепилов? Ох, сомнительно, и не всё так просто — а поди, разберись, как? Да, информация здесь доступнее, чем в моей реальности — но кто знает, что скрывается под спудом госархивов и грифов «Совершенно секретно»? В школьных и даже ВУЗовских учебниках по истории ведь не напишут, почему вождь и отец народов не стал убирать своих соратников от которых собирался избавиться ещё в 53-м? А "менгрельское дело", напрямую затрагивающее Берию — оно здесь что, само собой рассосалось? А как с "делом врачей", итогом которого должна была стать высылка всего советского еврейского населения в заранее Еврейскую автономную область на Дальнем Востоке?

Или это у меня отрыжка недобрых перестроечно-гласно-демократических годов, когда все, кому не лень, плели любую чушь, тиражировали её в сотнях тысяч экземпляров, лили с телеэкранов — а потом, когда пришло время переоценки и переосмысления, оказалось, что иные штампы укоренились настолько, что вполне заменили собой реальные факты, которые, как известно, можно вывернуть хоть так, хоть эдак — в зависимости от вкусов выворачивающего?

Взять, скажем, противостояние СССР и Китая: Мао ведь рассорился с Хрущевым вовсе не только из-за поругания Сталина. У Великого Кормчего вообще не было немного причин любить дядюшку Джо — рассматривал китайского лидера не иначе как своего вассала и обходился с ним соответственно. И непосредственно после недоброй памяти Двадцатого съезда съезда никаких разговоров о ревизионизме китайцы не заводили. А вот после того, как Хрущев отказался поделиться с Китаем ядерными и ракетными технологиями, они стали искать поводы для разрыва — и нашли, разумеется. Хрущев, конечно, тоже не ангел и ума был не самого большого — но стоит ли считать его ошибкой отказ вооружать китайцев? Между прочим, здесь Пекин ядерного оружия не имеет до сих пор, и это наводит на очень интересные мысли.

Но геополитика — геополитикой, но не будем, друзья, забывать и об экономике. В своё время американцы изрядно напрягли свои финансовые мускулы для реализации программы высадки на Луну. Утверждалось, правда, что вложения эти впоследствии многократно окупились благодаря разработанным технологическим новинкам но… за последующие полвека никто на подобные рискованные вложения больше не отважился, а это даёт повод усомниться в справедливости данного утверждения. Зато ВПК что Штатов, что СССР, что других стран, исправно поглощал миллиарды, принося триллионы на торговле оружием — явление, изрядно «похудевшее» здесь в масштабах. То есть армии-то есть, и техника для них производят — а вот безудержной гонки вооружений, включая коммерчески бесплодные её компоненты, вроде создания армад подводных атомных ракетоносцев и межконтинентальных баллистических ракет с разделяющимися боеголовками, каждая из которых стоит, как строительство с нуля небольшого города — этого тут нет. И что же: сэкономленные деньги ушли на освоение Космоса, на запуск и развитие многочисленных совместных программ, хоть не обещающих скорого финансового выхлопа в виде сверхприбылей — но зато создающих десятки, сотни тысяч рабочих мест в технологически наиболее продвинутых секторах экономики. И, что куда важнее, дающие людям — всем людям, в любой стране мира! — надежду и перспективу, что «если не мы, то вы, наши дети, научитесь прогрызать дырки в пространстве»?

Извините, что снова обращаюсь к тому самому фильму — иначе не выходит. Я уже привык жить с ощущением, что оказался в той, кинематографической реальности, в которой прозвучат однажды утром в эфире «Пионерской Зорьки» торжественные слова: «Звездолёт, аннигиляционный, релятивистский, ядерный…»

Но — вернёмся к практической, технической и экономической стороне проблемы. В самом деле: и строительство «Лунного города», и идущее невиданными даже для этой, новой реальности создание орбитальной станции «Остров-1» с установкой «космического батута» — всё это не просто сумасшедшие деньги, но и колоссальные усилия десятков тысяч квалифицированных инженеров, конструкторов, разработчиков — и что, всё это те люди, что в моей реальности создавали исключительно орудия войны?..

Я припоминаю ведомственный реферативный журнал, который в «той, другой» реальности отец иногда приносил с работы, зная мой интерес к новинкам в авиации. Один из номеров запомнился мне особо: там рассматривались четыре перспективных американских истребителя. YF-15, будущий «Игл», корпорации МакДоннел Дуглас, YF -16 от «Джненерал Дайнемикс», ставший неподражаемым «Боевым соколом», YF -17, так и не вышедший из стадии опытной разработки — и, конечно, груммановский YF-18, будущий «пластмассовый жук», ка называли его пилоты Ю.Эс. Нэви. Тогда эти машины — по крайней мере, три из четырёх, -были для меня всего лишь схемами-разрезами, демонстрирующими компоновку, и ничто не предвещало из оглушительных успехов в будущем…

Так вот, в принесённом отцом номере того самого реферативного журнала (я узнал его по серо-голубой невзрачной обложке) тоже представлены четыре перспективные модели тех же самых фирм — но ни одна из них не имела отношения к войне! Орбитальный челнок для перелётов между околоземными станциями от «МакДоннел Дуглас»; межорбитальный корабль «Луна-Земля», разработанный инженерами Дженерал Дайнемикс; конкурирующие проекты лунных «каботажников» — кораблей, предназначенных для перелётов на Луне и сообщения с орбитой спутника — предложенные фирмами «Нотроп» и «Грумман», этими столпами палубной авиации США, позже объединившихся в одну из ведущих авиастроительных корпораций Штатов. Ничего так, а? Вот что значит — перестать тратить деньги на гонку вооружений, и заняться, наконец, важным и нужным делом в интересах всего человечества! Кстати, и «Марсель-Дассо» вместо новых «Миражей» клепает сейчас орбитальные буксиры типа «Краб», и уже готовятиспытания малый возвращаемый корабль — такие будут забросывать на орбиту «космическими батутами» с четырьмя-пятью пассажирами и парой тонн полезной нагрузки на борту, а возвращать — «своим ходом», в режиме аэродинамического снижения, с посадкой на обычные ВПП. Не так уж много, как оказалось, понадобилось, чтобы всерьёз заняться освоением космоса — всего лишь верно расставить приоритеты, отказавшись вбухивать несчитанные миллиарды в создание и разработку средств истребления. А что до развилки между стремлением человечества за пределы родной планеты и развитием средств связи и виртуальной реальности с неизбежным закукливанием в фантомном, иллюзорном существовании, поддерживаемом ставшими независимо роботизированными системами, о чём предупреждал ещё Станислав Лем в своей «Сумме Технологии» — сдаётся мне, здесь сумели нащупать правильный баланс. Так что, в верном направлении идёте, товарищи…

Сегодня пятница, и отец уже дома, вернулся после пятидневного заточения в своём Центре подготовки. Завтра, с утра пораньше, туда на «выходные» (как понимают слово «выходные» у нас, в «школе космонавтики») отправлюсь уже я. Так что имеем редкий случай сначала поужинать всей семьёй, а потом побеседовать в домашней обстановке — например, перед телевизором, после просмотра программы «Время». Бритька устраивается рядом, положив лохматую голову мне на колени и смотрит снизу вверх с упрёком. Что-то забросил я совсем зверюгу — вот и сейчас собака уверена, что я скоро опять исчезну, , оставив её, несчастную, на попечение бабули с дедом. Конечно, там о ней позаботятся, а уж сколько можно будет выклянчить всяких вкусняшек — дома такое и не снилось!

Мать передала дедов презент: узкий чехольчик из замши, в точности по размеру моего верного балисонга. Я показал нож деду — тот покрутил его в пальцах, сдержанно похвалил — и вот, не забыл, оказывается! Чехольчик на обратной стороне снабжён петлями — а что, пожалуй, нацеплю-ка я его на пояс от форменных брюк, рядом с «подсумком». Нам теперь дозволены всякие вольности, и если не зарываться и не светить «бабочку» по поводу и без — пусть себе висит, удобно же…

Итак, что в мире творится? Перво-наперво: помер испанский диктатор Франко, успев перед отбытием в мир иной передать власть королю Хуану Карлосу. Отца это сообщение порадовало, а когда я заикнулся, что испанцам до некоторой степени повезло с Франко — то наткнулся на глухую стену непонимания. Что неудивительно: помню, как он приносил мне книжки о наших лётчиках, воевавших на стороне республиканцев, и как горячо обсуждал их потом со мной. Одна из них — в бумажном переплёте красно-жёлто-фиолетовом переплёте цветов республиканского флага, и сейчас стоит у меня на полке. Так что я вовремя прикусил язык и не стал пускаться в рассуждения о собачьей грызне внутри мадридского правительства, о внутреннем фронте Испанской войны, который с завидным постоянством открывали друг против друга коммунисты, троцкисты, анархисты и бог весть ещё кто; о том, как подставляли своих союзников под удары франкистов, или сдавали их НКВД, на верную смерть… Ни к чему. Не поймёт, несмотря на весь свой интеллект…

Другая новость, так же прозвучавшая в сегодняшнем выпуске программы «Время»: В Великобритании объявлена вне закона Ирландская Республиканская Армия. Я ухмыльнулся: перемены в мире странным образом обходят туманный Альбион стороной, и порой у меня складывается впечатление, что там остаётся своего рода анклав, обрывок «той, другой» реальности. С одной стороны, оно и понятно — до Маргарет Тэчер, до Фолклендской войны бывшая империя пребывала в дрёме, если не сказать, в состоянии тихого загнивания. Вот и здесь человечество рвётся в Большой Космос, а просвещённые некогда мореплаватели словно отгородились от происходящего на своих островах и, как встарь, грызутся с ирландцами. Ну, те им дадут угля — мелкого, но много…

Ага, а вот это уже гораздо интереснее, особенно с отцовскими квалифицированными комментариями: оказывается, сегодня заключено большое межправительственное соглашение о строительстве нового международного космического центра на базе французского космодрома Куру. Что ж, решение объяснимое: хоть эпоха ракетных запусков похоже, миновала, близость к экватору сильно облегчает доставку грузов на орбиту. Конечно, Байконур и мыс Канаверал, где сейчас располагаются действующие установки «космических батутов» никуда не денутся и будут продолжать функционировать, но основная тяжесть запусков — и в первую очередь для нужд разворачивающегося на орбитах грандиозного строительства — перемещается в Южную Америку.

А вот ещё: СССР, США и Франция выступили в Совбезе ООН с проектом конвенции о нераспространении технологии «космического батута». Разумно, и даже очень — на низкие орбиты можно ведь забросить не только части орбитальной станции или грузовые контейнеры, но и разделяющиеся боеголовки с мегатонными термоядерными зарядами. Два других постоянных члена СовБеза, Лондон и Пекин, пока думают, но тут сюрпризов быть не должно. Альбионцев штатники продавят, никуда те не денутся, а что до китайцев, то они ещё не потеряли надежды рано или поздно на равных войти в проект «Великое Кольцо», и вполне могут поддержать соглашение — при условии, что и сами попадут в число «избранных». А если ещё и вспомнить, что ядерного оружия у здешнего Китая не имеется — нет, исключать такой вариант я бы не торопился.

На часах половина одиннадцатого. Вообще-то я нередко засиживаюсь и до полуночи, но только не сегодня, и завтра предстоит трудный, насыщенный день. Собака уже забралась к маминому негодованию на мой диван и уютно свернулась калачиком в ногах — не догадывается, какое ей завтра с утра предстоит расстройство…

…Кстати, не забыть прихватить с собой гитару: завтрашний вечер предстоит провести в общежитии, и ребята в прошлый раз просили…

IV

Центрифуга была особенная. Точнее, сама-то она была довольно обыкновенной, разве что размеры внушали уважение — восьмиметровое решётчатое коромысло, на одном конце которого установлен массивный противовес, а на другом — кабинка для «морских свинок» — как иронически называли себя обучающиеся в Центре Подготовки. В этой кабинке и было всё дело — в отличие от привычного кокона с ложементом и паутиной проводов и датчиков, она была двухместной. Причём перед каждым из кресел имел место пульт с несколькими рукоятями и приборной панелью, конфигурацию и назначение которых техники, обслуживающие центрифугу, могли изменять по собственному усмотрению. Кроме того, кабина — новое творение одного из профильных НИИ, работающих на нужды Проекта — обладала ещё одним, крайне неприятным для её пассажиров, свойством — одновременно с вращением, она могла раскачиваться, колебаться вокруг горизонтальной или вертикальной осей, а то и обеих вместе, что обеспечивало «морских свинок» незабываемыми ощущениями. Поговаривали, что даже матёрые летавшие космонавты из первого «лунного» отряда выбирались из неё позеленевшие, на подгибающихся коленях, а впечатления свои описывали, по большей части, прибегая к перлам ненормативной лексики.

Задачей такой хитроумной системы была отработка взаимодействия экипажей кораблей в условиях постоянно меняющегося вектора тяги и перегрузок. В новой кабинке организмы испытуемых не терзали десяти— и двенадцатикратными перегрузками, от которых трещали суставы, кожа стекала с лица к затылку, и наступало явление, которое американцы называют «блэкаутом» — чёрное выпадение зрения. Здесь значения редко доходили даже до восьми «Же», зато в процессе раскрутки, постоянно приходилось выполнять упражнения на встроенных тренажёрах — в-основном, имитирующие управление кораблём и клешнями-манипуляторами, предназначенными для швартовых, погрузочно-разгрузочных и монтажных работ. Сплошь и рядом операции требовалось выполнять вдвоём — один из «»подопытных» выполнял роль пилота, подводящего корабль к объекту, другой же орудовал «клешнями». Причём действия эти связаны: неверное движение одного сейчас же создаёт сложности другому. А операторы, управляющие тренажёром, со своей стороны добавляют в процесс перчика, в виде вводных, имитации неполадок и разного рода «неизбежных на море случайностей», как выражался заведующий комплексом Центрифуги Олег Сергеевич Бобров, которого «морские свинки» называли не иначе, как «Бобёр». Он и был похож на это животное — что внешностью, со слегка выступающими над верхней губой резцами и упитанным телом, что въедливостью и способностью проесть плешь любому собеседнику, посмевшему оспаривать его методики тренировок. Разве что, склонность к садизму, которую всерьёз приписывали Олегу Сергеевичу «подопытные», была несвойственна этому, в общем-то, миролюбивому и вполне травоядному существу.

Сегодня, впрочем, мизантропическим склонностям «Бобра», не представилась возможность развернуться в полную силу. Значение перегрузок было ограничено шестью «же», причём вертикальные и горизонтальные колебания задействовались только до четырёх с половиной — больше не позволяли врачи, полагая их воздействие слишком опасным для неокрепших юных организмов. Дело в том, что правый ложемент , предназначенный для карго-оператора (так красиво, на англоязычный манер с некоторых пор называли «испытуемых, управляющих клешнями-захватами) сегодня должны были занять Димкины подопечные из группы «З-А». Сейчас это был Юрка Кащей — он впервые оказался в хозяйстве Бобра, и ужасно нервничал, потому что боялся пропустить какую-то из предстартовых процедур, список которых они вчера на вечерних занятиях старательно зубрили всей группой. А потом по очереди отрабатывали на установленном в учебной аудитории ложементом с "почти настоящим" скафандром типа «Кондор-ОМ». Вот Юрка, повинуясь вспыхнувшей над головой лампочке, опустил секло гермошлема, звонко щёлкнул застёжкой, пробежался пальцами в массивных белых перчаткам по многочисленным штуцерам, соединяющим скафандр с воздушными шлангами и кабелями питания, связи и систем телеметрии — и поднял руку, сигнализируя о готовности. Дима ободряюще улыбнулся напарнику и повторил его жест. Кабина дрогнула и плавно тронулась с места, набирая обороты. Тренировка — первая в таком смешанном составе — началась.

Лица сидящих в кабине мы наблюдали на двух больших телевизионных экранах, висящих над балкончиком для зрителей. Качество чёрно-белой картинки было достаточно высоким, и можно было любоваться, как втягивались щёки, истончались губы, словно проваливались в орбитах глаза — действие перегрузок неумолимо. Когда руководитель — крупный мужчина в тёмно-синем халате и крошечных очках, едва заметных на мясистом носу — отдавал в микрофон распоряжения, «испытуемые» поднимали руки, делали требуемые жесты, поворачивали головы, открывали и закрывали глаза — и было видно, что делать им это с каждым разом всё труднее и труднее. Потом один из техников за пультом что-то сделал, и к низкому жужжанию центрифуги добавился новый звук — прерывистый, низкий, будто кто-то очень большой, издавая протяжный звук «о-о-о…» вдруг зачем-то стал хлопать себя ладонью по губам. Одновременно кабинка стала раскачиваться, и я на миг испугался, что она сорвётся с креплений и, словно камень из колоссальной пращи, влетит в стену зала.

Но ничего подобного, конечно, не случилось — когда нас троих, гостей из «школы космонавтики», проводил сюда, то вкратце описали, чего стоит ожидать. С этого, собственно, и начался наш визит: стайку мальчишек и девчонок встретили прямо возле автобуса и, разделив на тройки и четвёрки, развели по всему Центру Подготовки — сегодня нам предстояло наблюдать за тренировками наших сверстников из «юниорского» проекта, а после — присоединиться к ним на семинаре. Вылезая из автобуса, я помахал рукой отцу: сегодня он тоже был здесь, несмотря на выходной, приехал на своей новенькой «Ладе», примерно на полчаса опередив нас. Ещё в Москве он предупредил, что нам предстоит ещё встретиться — один из предстоящих семинаров, посвящённый новинкам космической индустрии, как раз он и будет вести.

Техник снова защёлкал клавишами на пульте, и под телеэкранами с лицами «космонавтов» вспыхнули ещё четыре, поменьше. Крайние передавали картинку рук в перчатках, лежащих на обрезиненных рычажках — точных копиях тех, которыми мы орудовали в Артеке, во время «космической смены», упражняясь на тренажёрах «крабов». Два других были затянуты багровой мутью, пересечённой нитями координатных осей; в глубине этой мути громоздились переплетения каких-то конструкций, балок, тросов, угловых распорок.

— Сегодня задание простое. — шепнула Лида. — Дима должен подвести аппарат к причалу, а Юрке останется только захватить клешнями продольную балку.

— Мы такое сто раз проделывали в Артеке, помнишь? — добавил, тоже шёпотом, Середа. — Пара пустяков, если бы не центрифуга…

— Да… — я кивнул головой. — Если бы не центрифуга. Впрочем, надеюсь, Юрка справится.

Он не справился. в какой-то момент изображение на правом, Димином экране поплыло влево, потом закрутилось, ушло в сторону — и всё перечеркнул косой чёрный крест.

— Аварийное столкновение. — громко произнёс руководитель занятий. — Оценка повреждений: частичное разрушение фермы причала, деформация защитной рамы «краба». Возможны повреждения скафандра и серьёзная травма пилота. Упражнение закончено.

«Ага, сообразил я, а ведь это Дима накосячил, а Юрка-Кащей даже не получил шанса проявить себя. Ничего не поделаешь: командная работа — она такая…»

Звук, издаваемый центрифугой, тем временем изменился: теперь вместо гула электродвигателей слышны были только шуршание подшипников опорной конструкции, да свист воздуха, рассекаемого кабиной. Вращение быстро замедлялось и, наконец, прекратилось вовсе — в недрах механизмов что-то заскрипело, и кабинка остановилась точно напротив лёгкого мостика, на котором уже ждали двое техников в синих халатах. Один из них нажал кнопку на пульте, вмонтированном в поручень мостика, и кабинка неторопливо поползла по направлению к люку. Техники умело провернули запорные рукояти, и одного за другим извлекли из кабинки сначала Диму Ветрова, а за ним и Кащея. Обоих заметно шатало — Юрка почти висел на руках у встречающих.

— Кто-нибудь из вас хочет занять их место, ребята? — руководитель занятий (Середа уже успел поведать его прозвище — «Бобёр») повернулся к нам. — В капсулу загружаемся по двое: пилот — один из «юниоров», второй, карго-оператор — один из наших гостей. Упражнение на первый раз элементарное: разгон до четырёх «Же», колебательных движений кабины не предусмотрено.«Пилот» выполнит подход к условному пирсу на дистанцию двадцать три метра, его напарник ведёт отсчёт дистанции по дальномеру — это большое окошко с красными светящимися цифрами между рычагами. Трогать руками ничего не трогать, да это и бессмысленно: на время этого упражнения органы управления на пульте карго-оператора мы отключаем, работает только дальномер и указатели крена и тангажа. Ну что… — он обвёл нас насмешливым взглядом из-под очков, — Есть добровольцы?

Я вздохнул и поднял руку — и этого мгновения, потраченного на вздох, не хватило, чтобы опередить синхронно взлетевшие вверх ладошки Оли Молодых и Андрюхи. Что ж, пусть идут, могу и подождать. Что я, центрифуг в своей жизни не видел?..

— А сейчас самое интересное! — Геннадий Борисович заговорщицки подмигнул аудитории и перевернул доску. На обратной её стороне оказался красочный плакат, изображающий взлётно-посадочную полосу. На рулёжках стояли необычного вида самолёты; позади полосы имела место бетонированная площадка, над которой на невысоких решётчатых фермах было установлено кольцо «космического батута», очень похожее на то, что Ветрову уже приходилось видеть на космодроме. На площадке и рулёжных дорожках возле самолётов были обозначены фигурки людей и автомобили аэродромного обслуживания, и это позволяло оценить масштаб изображения. На взгляд Димы — внутренний диаметр «бублика», его, так сказать дырки, в которой должен возникать «горизонт событий», составляет что-то вроде четырёх-пяти метров, гораздо меньше и байконурского, и того, что действует на мысе Канаверал.

— Это проект малоразмерного «космического батута», который в самое ближайшее время начнут монтировать здесь, недалеко от нашего Центра Подготовки. Как видите, кроме площадки с «батутом» предполагается построить так же и ВВП, достаточно длинную, чтобы на неё могли садиться лёгкие орбитальные самолёты производства французского аэрокосмического концерна «Марсель-Дассо», испытания которых как раз сейчас в самом разгаре. Комплекс изначально будет рассчитан на заброски, начиная с низких орбит и до геостационара. Несмотря на свои сравнительно скромные размеры, всего четыре и семь десятых метра в диаметре, он позволит пропускать сквозь «горизонт событий», например, стандартные орбитальные грузовые контейнеры, швартовку которых некоторые из вас имели возможность наблюдать в прямом эфире. Главное же назначение нового комплекса — обучение и подготовка специалистов; недаром его разрабатывают и будут использовать совместно с МАИ, Бауманкой и Московским Энергетическим институтам, где с этого учебного года будут готовить специалистов для нужд Проекта.

Слушатели, и «юниоры» и московские гости, зашумели. Ещё бы — такое известие, настоящий, действующий космодром прямо у них под боком!

— Как многие из вас уже знают, — продолжал Геннадий Борисович, — разработка и производство разнообразных типов кораблей и вспомогательных аппаратов, предназначенных для использования с «космическими батутами», идут одновременно в СССР, США и Франции. При этом соблюдается своего рода разделение труда: так, наши конструкторы сосредоточены на тяжёлых кораблях, предназначенных для доставки на орбиту крупногабаритных грузов, американцы взяли на себя аппараты для дальних межорбитальных сообщений, в том числе, и между орбитами Земли и Луны. За французами же осталась крайне важная ниша малых аппаратов самого разного назначения: от уже знакомых вам орбитальных буксиров, до орбитальные самолётов, о которых уже шла речь, и орбитальных лихтеров, о которых мы поговорим отдельно.

Он снова повернулся к доске и с помощью одного из «юниоров» сменил плакаты. Дима тем временем нашёл глазами Лёшку Монахова — сын Геннадия Борисовича сидел в последнем ряду и, выражение на его физиономии было довольно-таки скучающее. Ну конечно, ему-то отец всё и так рассказал…

Физиономия у Лёшки была слегка зелёной — заняв место на большой центрифуге последним из группы, он согласился на предложение Бобра испробовать вместе с перегрузками и колебательные движения — и в результате сына Геннадия Борисовича пришлось выносить из кабины на руках. А потом срочно искать, во что бы он мог переодеться, поскольку его собственный форменный костюмчик, как и внутренности скафандра, несколько пострадали от встречи с остатками чересчур обильного завтрака.

— Итак, что такое орбитальный лихтер? — инженер сделал театральную паузу. — По сути, это тот же орбитальный контейнер, но с пилотской кабиной и собственными, пусть маломощными двигателями тяги и ориентации. Такие грузовые мини-корабли предполагается, как запускать с Земли, а потом возвращать для повторного использования, так и гонять на межорбитальных рейсах. Универсальная, в общем, рабочая лошадка.

Он перевернул лист — на нём красовалось изображение такого же лихтера, но только в бортах его имелось то, что Дима после недолгих колебаний определил для себя, как иллюминаторы. Расположенная ниже рисунок, на котором был показан тот же аппарат, но в разрезе, подтвердил его догадку.

— Это разрабатываемый сейчас пассажирский лихтер или «орбитальный автобус» на два десятка человек. Интересно, что наши французские коллеги изначально закладывают так называемый «туристический» вариант. Дело в том, что в перспективных планах Проекта значится большая орбитальная гостиница, по типу станции «Остров-1». Я понимаю, что это звучит несколько шокирующе — туризм в космосе, как такое возможно? — но, представьте себе, по оценках учёных-экономистов полёт на «пассажирском лихтере», как, впрочем, на орбитальном самолёте будет сопоставим с перелётом через Атлантику на «Конкроде». Недёшево, конечно, но вполне доступно даже для людей со средним достатком. И это неудивительно, ведь сами аппараты достаточно просты в плате технологии, и в серийном производстве будут гораздо дешевле не то, что «Конкордов», но даже среднемагистральных турбовинтовых лайнеров. И к тому же — практически нулевой, опять же, по сравнению с пассажирскими самолётами, расход горючего! Так что то, что сейчас звучит, как фантастика, вполне может стать самой, что ни на есть, реальностью — причём в самом ближайшем будущем. А вот это… — снова зашуршал сменяемый плакат, — это то, с чем вам, я надеюсь, предстоит иметь дело уже завтра…

На этот раз красочно выполненная схема изображала нечто вроде лёгкой рамы с двумя закреплёнными на ней креслами. Космонавтов в креслах не было, и благодаря этому за спинками можно было различить пару баллонов, вроде тех, в которых держат кислород и ацетилен для сварочных работ. На том месте, где у обычных баллонов был выпускной штуцер с манометром, красовалась гроздь маленьких, направленных в разные стороны конусов из блестящего жёлтого металла.

— Прошу любить и жаловать! — отец указал на непонятное сооружение карандашом, который держал в правой руке. — Последняя разработка французских инженеров под названием «орбитальный фиакр».

По аудитории прокатились шепотки — слово было незнакомым.

— Фиакр? — Середа озадаченно нахмурился. — Это что за зверь такой?

Оу, фиакр — это как кэб в Лондон. — среагировал Шарль. — такой экипаж для шеваль… как это по рюсский…

— Лошадь. — подсказала «Юлька». — а ты, Середа, неужели не читал Бальзака? У него там постоянно разъезжают по Парижу в фиакрах.

— Д'Иври прав. — отец улыбнулся чернявому французу. — «Орбитальный фиакр», по-нашему, «орбитальное такси», это конструктивно открытая трубчатая рама с парой ложементов, снабжённая вместо обычных маневровых двигателей баллонами со сжатым воздухом и поворотным с простейшим механическим управлением, и вовсе лишённая средств навигации и связи. Предполагается, что к этой штуковине будут пристёгивать двух человек в скафандрах и при помощи несложного гидравлического приспособления проталкивать сквозь «горизонт событий» — и никаких вам ракетных ускорителей! А на той стороне их встретят и при необходимости, помогут пришвартоваться. Сами же «фиакры» возвращать на землю не предполагается — их будут либо использовать в качестве «местного» средства передвижения, либо попросту разберут на запчасти. Дешево и сердито: в подобном варианте доставка двух человек на орбиту сводится к расходу электроэнергии на активацию «батута» и стоимости заполнения пары баллонов со сжатым воздухом, ведь все остальные материалы и узлы идут в дело повторно!

Юрка-Кащей дёрнул руку вверх.

— А почему нет средств связи?

— Незачем. На том удалении от орбитальной станции, на каком их предполагается использовать — это не далее полутора-двух десятков километров — вполне достаточно раций скафандров. Плюс, разумеется, проблесковые маячки, чтобы облегчить визуальное обнаружение. Как мигалки на милицейских машинах, знаете?

Слушатели закивали, не прекращая перешёптываться. Новинка явно произвела на всех впечатление.

— Между прочим… — заметил отец, — французы намерены опробовать свои «орбитальные фиакры» прежде всего здесь, у нас, на малоразмерном комплексе «батута» — разумеется, когда он будет сдан в эксплуатацию.

— Можно?

На этот раз поднялась рука Середы, и он заговорил, не дожидаясь разрешения.

— Так можно и в одном скафандре на орбиту слетать, без всяких дополнительных устройств. Жаль только, возвратных «батутов» пока нет, тогда полёт в космос стал бы ненамного сложнее похода за хлебом и кефиром в магазин! Гардероб несколько иной, и всё…

В аудитории засмеялись, видимо представив себе Витьку, облачённого в скафандр «Кондор-ОМ» у кассы в гастрономе.

— Тогда уж можно и без скафандра! — сказала Лида-«Юлька». — Установить малый «батут», метра три в диаметре, внутри станции — и гуляй туда-сюда-обратно пешком!

Я сдержал усмешку — уж очень нарисованная картина напоминала «Звёздные врата» из популярного в начале нулевых фантастического сериала. А что, может и сбудется однажды? Если принцип ясен — остальное уже вопросы технической реализации…

— Над возвратными батутами в атмосфере Земли этим сейчас плотно работают, и у нас и в НАСА. — отец словно угадал мои мысли. — Там есть некоторые сложности, связанные с настройкой на координаты приёмного «батута», находящегося глубоко в гравитационном колодце планеты — но ничего непреодолимого нет. Так что, Юля… прости, Лида… — он улыбнулся девочке, которая после его оговорки привычно зарделась, — вполне возможно, мы когда-нибудь и сможем отравиться на орбиту без космических кораблей, орбитальных самолётов, лихтеров или «фиакров» — а всего лишь сделав один шаг сквозь «горизонт событий»!

V

Поздний вечер. Мы, восемь человек — наша артековская четвёрка, Андрюха Поляков, Оленька Молодых и ещё один парень, Пётр, с которым мы больше других сблизились в Дворцовской «школе космонавтики», сидим в номере общежития, где на пару обитают Середа с Кащеем. На столе стаканы с чаем и наполовину съеденный торт — мой любимый, «Ленинградский, его я привёз из Москвы в качестве презента. Стаканов девять — перед самым отбоем к нам на огонёк заглянул Дима Ветров, съел кусок торта, а когда прозвучал сигнал ко сну — встал, потянулся и распрощался, многозначительно постучав, перед тем, как переступить порог комнаты, пальцем по стеклу наручных часов. Но к чести нашего бывшего вожатого и нынешнего куратора группы «3-А» — больше он нас не беспокоил, закрыв глаза на злостное нарушение режима.

…В созвездьи Альфа Льва хорошая погода,

Метеоритный ветер бьёт в корму.

На шхуне "Вырви глаз" Джон — Белая Ворона

И Чарли — Одноглазый Какаду.

Ребята хоть куда, хорошие ребята,

Им не страшны ни пять, ни даже восемь «жэ».

Кто крепко держит марку звёздного пирата,

Тот знает толк не только в грабеже!..

Пять «жэ»… да…я слегка измени позу, чтобы движения правой руки, лихо ударяющей по струнам, не так отдавались в боку. И угораздило же меня ворочаться сегодня в ложементе центрифуги, именно когда перегрузки достигли пиковых значений! А ведь, прямо скажем, не так много, наша «великолепная четвёрка», если верить их собственным рассказам, уже добиралась и до восьми. Вот что значит — регулярные тренировки!

Мне стоило немалых усилий скрыть боль в боку от врача, проводившего «послеполётный» осмотр. Пожалуйся я ему — к гадалке не ходи, отправил бы сначала на рентген, а потом домой, ближайшим транспортом. А я что, рёбер в своей жизни не ломал, чтобы понять, что ничего такого в данном случае нет? Ну, хорошо, сомнения имелись — не трещина, а какое-нибудь там защемление нерва, межрёберная невралгия, тоже мало приятного, но ведь обошлось же! Да, оставшийся день двигаться пришлось с некоторым бережением, да и ночь, скорее всего, будет не самая приятная, с болезненными уколами при попытке перевернуться на пострадавший бок. Но это я как-нибудь переживу, зато — сижу сейчас вместе со всеми, терзаю гитару и счастлив, как, пожалуй давно не был. А бок — что бок, заживёт…

…Когда ложится в дрейф потрёпанная шхуна,

Когда стихает всё на корабле.

В руках пирата плачут старенькие струны,

И хриплый голос тянет о Земле.

Но если цель по курсу — время не теряя,

Готовится к атаке экипаж.

И грянет песня, адский рёв перекрывая,

Команда идет на абордаж!..

Песенку эту я позаимствовал у своих давних друзей-калужан, с которыми общался ещё давно, в самом начале девяностых, на почве интереса к только-только зарождающемуся тогда историческому фехтованию. Тогда, помнится, они пригласили меня на один из своих выездов в лес — вместе с компанией школьников разных возрастов, для которых веди что-тио вроде историко-фехтовально-парусно-туристического клуба, — и вот, вечером, у костра я от них эту песню и услышал. Я забыл тогда поинтересоваться автором, а потом как-то вылетело из головы, тем более, что сама песня мне больше не попадалась — пока не всплыла буквально вчера, когда я снимал со стены гитару, собираясь в эту поездку. А что, песенка вполне подходящая — вон, с каким упоением подпевают, стараясь угадать незнакомые слова, и наверняка девчонки попросят потом переписать текст в блокнотики-песенники, как у них это заведено…

…Ах, Чарли, старый кашалот,

Медуза ты, а не пилот.

Доверь такому звездолёт –

Никто костей не соберёт.

Ах, Джонни, старый словоплёт,

Когда же ром тебя зальёт,

Когда же чёрт тебя возьмёт,

Когда ж язык твой отдохнёт!..

А наши-то, Олька и Андрюха, в отличие от «юниоров», уже клюют носами, и даже бодрая песенка не особо помогает. Оно и понятно: притомились мы основательно, и остальные «москвичи, те, кто приехали сюда только на выходные, наверняка уже дрыхнут без задних ног, и только мы нарушаем режим. Между прочим, Дима Ветров он ещё на моём дне рождения, упомянул, что здесь, в Калининграде-Королёве, при Центре Подготовки тоже будет отделение «школы космонавтики», и сегодня мы получили этому подтверждение, пообщавшись на семинаре с ребятами оттуда. Учатся они по смешанной программе — частично облегчённый вариант курса «юниорской» школы, частично обычные общеобразовательные предметы для девятых-десятых классов — только всё это в одном месте, в рамках общего учебного графика, а не как у нас — то в школе, то во Дворце, и не надо еженедельно метаться сюда. Так может, когда вернёмся в Москву, поговорить с отцом — попробовать как-нибудь исхитриться, и перевестись туда, хотя бы до конца этого учебного года? Взятый мной темп учёбы долго не выдержать, я уже сейчас начинаю страдать от хронического недосыпа. А у родителей здесь служебная квартирка — пусть и уступающая нашему семейному гнезду на улице Крупской, но всё же, вполне уютная, мама тоже иногда там остаётся на ночь, когда случается аврал на работе. И Бритьку можно будет забрать с собой, куда ж я без моего золотистого счастья? Правда, в этом случае, я на какое-то время останусь без бабулиных обедов и бесед с дедом, да и школьных друзей, не говоря уж о скрипачке Мире, буду видеть не в пример реже — но это же не навсегда, верно?

..Вот кончен бой, отсеки золотом набиты,

И бренди в Млечный путь течёт рекой.

Ребята пьют за то, что снова не убиты,

И незачем молить за упокой.

Но если невзначай изменит им фортуна,

Один другого смерти не продаст...

С большой дороги не сворачивает шхуна,

Потрёпанная шхуна "Вырви глаз"!..

Расходились после посиделок уже за полночь, изо всех сил стараясь не шуметь. Оле Молодых, которая очень переживала, что разбудить своих соседок по комнате, Лида предложила заночевать у неё в номере. Соседка Лиды, девочка из Новосибирска, уехала на неделю домой по случаю неких неодолимых семейных обстоятельств, и наша «Юлька Сорокина» осталась на это время в одиночестве. Ох, чувствую, эти две барышни, успевшие уже сдружиться поперемывают всем нам косточки, когда останутся вдвоём. И не только нам — краем уха я слышал, как Лида расспрашивала Олю про Ленку Титову, о которой что-то слишком часто вспоминает француз Шарль. Вот и сегодня он не преминул расспросить и Олю, и меня и даже Андрюшку Полякова — как там малемуазель Элен?..

Засобирался и я; застегнул гитарный чехол, и буквально в последнюю минуту увидал на тумбочке Юрки-Кащея номер журнала «Пионер» с яркой обложкой — трое подростков в ярких оранжевых скафандрах стоят возле распахнутого люка ракеты. Вообще-то не самое типичное чтение для девятиклассников, коими мы все теперь являемся, обычно с «Пионером» расстаются классе в седьмом, редко дотягивая даже до восьмого. Видимо, Юрка тоже об этом подумал, потому что засуетился, начал было что-то объяснять, а потом с видимым облегчением сообщил, что журнал вообще-то не его, а Лиды. Я попросил разрешения посмотреть — ну точно, «Пионер» и есть, только довольно старый, январский номер аж семидесятого года. Я открыл журнал на предпоследней страничке, где печатался столбик с содержанием, и…

Повесть Владислава Крапивина «Далёкие горнисты» — первая часть трилогии «В ночь большого прилива», две другие, кажется, ещё не вышли. Я очень люблю Крапивина, перечитал все его книги и рассказы, начиная с самых первых, которые печатались в том же «Пионере», заканчивая несколько замороченным (на мой вкус, разумеется) циклом «В глубине Великого Кристалла». И числю его книги, особенно ранние, вроде «Мальчика со шпагой» или той же «Ночи Большого Прилива» среди тех, которые во многом определили мою дальнейшую.. если не жизнь, то уж точно мировоззрение. А уж «Голубятня на Желтой поляне, особенно с иллюстрациями неподражаемой Евгении Стерлиговой… э-э-э, да что там говорить! Что же, выясняется, что наша «Юлька Сорокина» — тоже поклонница творчества Командора?

Оказалось — да, так оно и есть. Слегка смутившись, она призналась, что прочитала всё, до чего смогла дотянуться, собрала всё, что смогла достать — и, судя по всему, успела заразить этим своим пристрастием прочих членов группы «3-а», не исключая и даже француза Шарля, ухитрившегося осилить «Мальчика со шпагой» на русском языке, тоже в журнале «Пионер» прошлогоднего выпуска. Знала девочка и о флотилии «»Каравелла» — прочла в случайно попавшем к ней в руки номере «Уральского следопыта» и, конечно, поделилась этим знанием с однокашниками по группе. И теперь все они, как один, мечтают хоть одним глазком увидеть и самого писателя, и каравелловцев…

А что, мысль перспективная… плодотворная такая мысль, думал я, уже проваливаясь в чёрный колодец сна. Надо бы хорошенько её обдумать, а обдумав — обсудить со всеми заинтересованными. И сделать это лучше всего, не откладывая. Скажем, уже завтра — чего тянуть-то?

Тянуть я не стал, и взялся за дело с утра пораньше, сразу после подъёма и зарядки — прости и стерпи всё, мой многострадальный бок… Ребята, что артековцы, что москвичи, уже привыкли к моей манере проталкивать новые идеи стремительно, в темпе кавалерийской атаки, не давая никому рта раскрыть — а потому сопротивлялись довольно вяло. В итоге, после уговоров и беззастенчивого давления, приправленных малой толикой лести, опрометчивыми обещаниями и ещё совсем уж крошечной толикой шантажа, я добился согласия от всех семерых. Собственно, это оказалось совсем нетрудно: в крайнем случае, всегда можно было с упрёком сказать: «Вчера-то помнишь, что говорил? Хочешь, мол, мечтаешь даже — ну я и принял всерьёз, договорился уже кое с кем, а ты, значит, на попятный?..» Аргумент оказался убойным, к тому же наверняка сыграло роль то, что они не вполне ещё проснулись после чересчур короткого сна (вряд ли кто уснул раньше часа ночи) — и тот, что полагает, что такое время было выбрано для беседы случайно — тот ещё не знает Лёху Монахова… с плохой стороны Что касается Лиды-«Юльки» — то её и уговаривать не пришлось, услыхав о моём предложении она так обрадовалась, что в порыве эмоций даже чмокнула меня в щёку — впрочем, немедленно смутилась, покраснела и убежала прочь по коридору.

Следующим в программе значился Дима Ветров, и его я поймал после завтрака, в холле, как бы между делом отстав от своих и «юниоров», торопившихся на очередной совместный семинар. Здесь особых сюрпризов не предвиделось: я представлял, на что давить, был готов к попыткам куратора отвертеться от свалившейся от него напасти, и совершенно точно знал, как добиться своего. И добился, конечно: а куда бы он делся с подводной лодки? Дело в том, что плане работы кураторов значились возможные поездки с их группами на зимние школьные каникулы по просторам Родины нашей необъятной. Причём цели и маршруты поездок кураторам предлагалось выбирать вместе со своими подопечными, руководствуясь, при необходимости, рекомендованным списком — что, впрочем, совсем не обязательно, лишь бы пожелания не выходили за рамки разумного. И уж конечно, если группа сама проявляет инициативу и определяет таковую цель — куратору ничего не остаётся, как пойти на поводу.

Мои, то есть наши пожелания — потому что говорил я теперь как бы от лица группы «3-а» плюс заинтересованных товарищей из дворцовской «школы космонавтики» — за упомянутые рамки не выходили. Цель поездки — знакомство с детским писателем, лауреатом премии Ленинского Комсомола Вячеславом Крапивиным и его пионерской флотилией «Каравелла». Почему именно Крапивин? Как, Дима, разве вы не знаете? Да вся ваша группа по его книгам с ума сходят, только о нём и говорят, хорошо, что я неплохо знаком с его творчеством и смог подать мысль. Флотилия? Спрашиваете, какие могут быть яхты в разгар зимы? Ну, в «Каравелле» ведь не только парусным спортом занимаются, у них много всего интересного — фехтование, скажем, игры всякие, в том числе и литературные. Да вот, поищите в библиотеке подшивки журналов «Пионер» или, скажем уральского «Искателя» — о них там часто пишут, и в самых превосходных выражениях. Далеко? Ну, подумаешь — сутки с небольшим на поезде, в Крым, в Симферополь даже дольше ехали… Где там жить? Ну, это ваша забота, но не думаю, что возникнут сложности. Поездки школьников по стране по обмену — дело обычное, вопрос решается единственным обращением в местное РОНО — а с учётом того, откуда будет исходить просьба проблем вообще не вижу…Да, конечно, родители должны дать согласие, немедленно всем скажу, пусть озаботятся. Что? Сам Крапивин? Нет, пока не договаривались, но это наверняка недолго сделать, а в «Каравелле» на зимние каникулы обширная программа, это я точно знаю. Да, конечно, надо поторопиться — вот сегодня, после занятий и набросаем вместе письмо к Владиславу Петровичу, адрес у меня есть…

Адреса у меня, ясное дело, не было, но проблемы в этом я не видел. Отыскать в телефонном справочнике номер свердловской редакции «Уральского следопыта» раз плюнуть, а там уж сориентируют — ещё по «той, другой» жизни я знал, что у журналистов с «Каравеллой» и самим Крапивиным давние и прочные связи, в том числе и по подобным вопросам. И я было совсем уже собрался осуждать с несчастным Димой содержание письма, но тут раздался мягкий перезвон по внутренней трансляции, и голос диктора предложил всем, входящим в нижеперечисленные категории (далее следовал перечне), а так же всем желающим, в течение четверти часа собраться в большом конференц-зале на третьем этаже, поскольку последует важное заявление и телевизионная трансляция. Мы с Димой переглянулись озадаченно — и «юниоры», и их кураторы, и даже московские гости в этом перечне значились, — и припустили вверх по лестнице.

В большое помещение набилось около масса народу— и гости из дворцовской «школы космонавтов», и слушатели её местного отделения, и, конечно, сами «юниоры». Кроме подростков в разноцветных костюмчиках были здесь и сотрудники Проекта, и даже небожители — члены отряда космонавтов, как того, настоящего, почти все в военной форме, так и молодые парни и девчонки, ровесники Димы Ветрова, как и он, набранные после окончания ВУЗов в новую смену будущих покорителей космоса.

Сцены, атрибута любого актового зала, тут не имелось. Просторные столы, обычно составленные в большое кольцо сдвинули к стенам, а в конференц-зал приволокли разномастные стулья и банкетки, собранные со всего этажа. Но и их не хватило — самые шустрые и нахальные (по большей части наши, «школьники-космонавты», ещё не проникшиеся в должной степени духом дисциплины и субординации) предприняли попытку устроиться прямо на выстроенных вдоль стен столах, и их оттуда гоняли сдержанными шепотками. Взоры присутствующих были обращены к ряду телевизоров, висящих на кронштейнах вдоль одной из стен, по прихоти дизайнеров здешних интерьеров, выгнутой широкой дугой.

Слова диктора равнялись, как в стихах Тихонова, в полный рост: медные, гулкие, и легко себе было представить, что вот так же торжественно и непререкаемо они звучат сейчас на десятках языков с экранов и из динамиков радиоприёмников по всей Земле. Миллионам, десяткам, сотням миллионов предстояло прямо сейчас узнать об истинных причинах гибели космонавтов на Луне, но, главное — об «инопланетной» подоплёке проекта «Великое Кольцо». С сегодняшнего дня человечество знает, что оно больше не одиноко во Вселенной, и это событие не просто историческое — эпохальное, из числа тех, после которых мир уже никогда не станет прежним.

Немалой части присутствующих здесь, в этом зале, и так всё было известно, но пафос момента, осознаваемый всеми, до Алексея Леонова, руководителя программы подготовки обоих лунных отрядов, до Юрки-Кащея, делал своё дело — можно было услышать полёт моли, а не то, что какой-то вульгарной, шумящей, как поршневой бомбардировщик, мухи!

Диктор закончил, экраны мигнули, пошла картинка из зала заседаний Генассамблеи ООН в Нью-Йорке — оказывается, там прямо сейчас выступали трое руководителей проекта с тем же самым ошеломительным заявлением. Трансляция шла без перевода по-английски, но большинство присутствующих в конференц-зале неплохо понимали этот язык — наравне с русским он был официальным языком Проекта. Но слушать, собственно, было уже нечего; голос из динамика внутренней трансляции объявил, что все плановые занятия, которые должны были состояться до обеда, отменяются — и тут все заговорили одновременно…

VI

Вот когда я впервые по-настоящему пожалел, что здесь нет Интернета! Несложно вообразить, что творилось бы в наших соцсетях, блогах, пабликах после такого известия! Срач, истеричные вопли, предложения готовиться к концу света или инопланетному вторжению, или вступить в свежеобразованную секту, именно сейчас, по случаю обнаружения следов инопланетян, достигшей истины и обещающей своим адептам полное окончательное просветление. Призывы принять участие во флешмобе, более или менее идиотском и всегда бессмысленном — и конечно, бесконечные просьбы перевести денег, денег, денег… неизвестно на что, но много и сразу.

Любопытно, что во многих фильмах и книгах, где планета вдруг узнаёт о подтверждённом достоверном наличии инопланетян, дело всегда оборачивается появлением безумного количества религиозных, мистических, религиозно-мистических и бог ещё знает, каких проповедников и даже целых сект. Может, это и здесь происходит — только вот до рядового советского гражданина такая информация не доходит, даже в виде смутных намёков и недомолвок, которые вполне могли бы позволить себе корреспонденты, работающие за рубежом. И, надо ли говорить, что здесь, у нас, ничего подобного не наблюдается, во всяком случае — пока?

Мне сложно судить о причинах этого явления — но, сдаётся мне, специально обученные люди в Проекте готовились к этому дню заранее. У меня не было времени специально изучать то, чем отличается здешняя научная фантастика от «той, другой» — но и того, что я успел увидеть, оказалось достаточно, чтобы осознать — да, к этому событию готовились. И подготовка эта не могла не принести результатов. Конечно, будут и призывы к изоляции от дурного влияния из Космоса, и требования возвести противокосмическую оборону — скажем, из кольца орбитальных ракетных баз, оснащённых термоядерными ракетами. Много чего будет, и глупостей в том числе, но вряд ли они будут услышаны — человечество усиленно готовят к броску в Большой Космос, происходит это на самых разных уровнях, и далеко не в последнюю очередь — на литературном, научно-фантастическом фронте.

Вообще, занятно было бы как-нибудь проследить расхождения в двух линиях развития фантастики, тем более, что прецедент имеется — одна «авторская» версия «Туманности Андромеды» чего стоит, а ведь есть ещё и «Одиссея 2020-го года»! К сожалению, времени нет совершенно, но когда оно появится (что более, чем сомнительно, учитывая мои наполеоновские планы» — тогда, конечно, обязательно…

Школа. Все, даже учителя смотрят на меня как-то по особенному, и виноват в этом, пожалуй, я сам. Угораздило же меня на вопрос нашей физички Зинаиды Яновны «А ты, Монахов, что думал вчера, когда услышал заявление ТАСС?» ответить, что вообще-то я знал об этом уже неделю как — а о чём не знал, о том догадывался, потому как шила в мешке не утаишь. В сочетании с моей униформой и тем общеизвестным фактом, что мои родители работают в некоей около-космической конторе, занимая там далеко не последние должности — эффект вышел впечатляющий. Зачем он мне такой понадобился — вопрос отдельный, но теперь на нашу троицу поглядывают в школе с уважением и даже некоторой опаской — как же, допущенные до сокровенных тайн, можно сказать, причастные…

…Ох, чувствую, хлебнём мы с этим хлопот ситечком, как говорят в одном южном приморском городе! И симптомы тому уже есть: не далее, как сегодня, секретарь школьной комсомольской организации, десятиклассница Ирка Мурашова, отловила меня в коридоре, поинтересовалась, собираюсь ли я вступать в комсомол, и предложила в качестве нагрузки на кандидата провести несколько «космических» пионерских сборов у четвёртых-пятых классов. «Кому же, как не тебе, Монахов, а когда сделаешь — дадим рекомендацию от школьной комсомольской организации, при вступлении вообще никаких проблем не будет!»

…Нет, решительно ничего в этом мире не меняется, а меньше всего — школьные комсомольские секретари со своей твердокаменной логикой. И никакие «Великие Кольца», «космические батуты» и «орбитальные фиакры» не в силах как-то повлиять на этот прискорбный факт…

Газеты, журналы, теле— и радиопередачи — буквально всё полно сообщений о разворачивающемся космическом строительстве. Остаётся только удивляться тому, с какой скоростью оно идёт — ведь металлический бублик «Острова-1» на геостационарной орбите готов уже почти наполовину!Отец развеял моё недоумение: оказывается, вся фишка тут в отсутствии массогабаритных ограничений при запусках. И дело даже не в том, что грузы на орбиту идут сплошным потоком — сами узлы и элементы конструкции будущей станции можно выполнять гораздо более массивными, из толстого металла, не экономя каждый грамм, как это неизбежно приходилось делать раньше, когда на вывод на орбиту любой мелочи приходилось тратить уйму драгоценного топлива. Заодно, сама собой решилась проблема защиты от солнечной радиации: лишённая на геостационарной орбите надёжного прикрытия в виде магнитных поясов Земли, новая станция имеет толстый стальной, со свинцовой прослойкой, панцирь. Покрытый, к тому же, съёмными защитными пластинами, которые можно возить десятками тонн в обычных негерметезированных контейнерах — и при необходимости менять и усиливать противорадиационное покрытие на том или ином участке внешней обшивки. В разработке и производстве эти «чугуниевые» элементы конструкции (такое название приклеили к ним конструкторы космических КБ, привыкшие использовать в качестве материала для корпусов орбитальных станций чуть ли не из алюминиевую фольгу) тоже были не в пример проще и дешевле, а требования к культуре производства не такие строгие — что так же благотворно сказывалось на темпах работ. По сути, самым затратным, как в плане времени, так и в плане использованных средств, обещал стать этап орбитального монтажа. Здесь всё приходилось, без преувеличения, начинать с нуля, сплошь и рядом, методом проб и ошибок.

Ну и, конечно, сравнительная простота доставки и возвращения назад, на Землю, персонала. Например, сейчас в космосе работает около восьмидесяти человек одновременно — цифра, непредставимая и через сорок лет технического прогресса. Если дело и дальше пойдёт такими темпами — я, пожалуй, не удивлюсь, что где-то через годик мы будем ездить на воскресные учебные сборы не в подмосковный Калининград, а на орбиту, и времени на такие поездки будет уходить ненамного больше. Ведь строительство подмосковного космодрома уже идёт, и тоже ударными темпами — сравнительно небольшие масштабы стройки этому способствуют. Отец говорит, что установку «космического батута» собираются смонтировать уже к лету, первый запуск запланирован на июль, и примерно тогда же взлётно-посадочная полоса начнёт принимать возвращающиеся из космоса «орбитальные самолёты».

Кстати, называться комплекс будет «Королёв» — вот и гадай, случайность это, или проявление той самой «упругости времени», пусть и в таком ничтожном масштабе? Ведь и в «той, другой» реальности город был переименован в Королёв — правда, никакого космодрома там не строили и даже не собирались.

Идёт и другое строительство. Вокруг комплекса Центра Подготовки возводятся новые учебные и лабораторные корпуса, сборочный завод, на котором будут готовиться к отправлению в космос лихтеры и «орбитальные такси» — первые образцы уже доставлены из Франции, «юниоры» начали помаленьку их осваивать. Надеюсь, в следующий визит мы тоже увидим эти замечательные изделия, а там, глядишь, дело дойдёт и до упражнений на тренажёрах.

Славная артековская четвёрка меня не забывает — не далее, как вчера вечером мне звонила Лида. Спрашивала, есть ли ответ от Крапивина насчёт поездки на каникулы. Ответа пока не было, и девочка, посетовав на неторопливость почты, сообщила новость: оказывается, «юниорам» пообещали с апреля начать лётную подготовку — сначала авиатренажёрах, потом на поршневых ЯК-18, а в перспективе, и на двухместных МиГ-17 УТИ. Вот тут я на самом деле позавидовал, причём всерьёз: полетать на реактивном ретро-истребителе эпохи клёпаного дюраля — о таком приключении можно только мечтать!

А пока — ответ из Свердловска всё же пришёл, причём сразу два. Один из ГорОНО, здесь никаких проблем не возникло — нам рады, ждут и готовы поселить в пустующее на каникулах общежитие местной школы-интерната. Документы следует прислать такие-то и такие-то не позже такого-то и такого-то срока… короче, пусть с этим Ветров разбирается, на то он и куратор. Меня куда больше занимало второе письмо, от самого Командора. Адрес — и его собственный, домашний, и «каравелловский», мы получили там, же, где я и планировал, в редакции «Уральского следопыта». И здесь нам, представьте, тоже рады — мало того, ляпнутое наугад насчёт обширной программы на каникулах, которая якобы есть в «Каравелле», оказалось сущей правдой.Тут вам и внутриклубный чемпионат по фехтованию, и какой-то неведомый «Вечер Капитанов», и самое важное — премьера фильма, снятого на отрядной киностудии «FIGA» («Фильмы Исторические Героические Артистические») — Робин Гуд. Владислав Петрович писал, что премьера вообще-то назначена на весну следующего, 1976-го года, сейчас идёт монтаж — но специально к нашему приезду процесс решили ускорить и надеются успеть. Что ж, я почему-то не сомневаюсь, что и успеют, и покажут — а мне, пожалуй, стоит поискать записи баллад Высоцкого, те, что были написаны для снятого в этом году на Рижской киностудии другого фильма о том же персонаже, «Стрелы Робин Гуда» — но в фильм почему-то не вошли и остались на магнитофонных кассетах и катушках, пока не дождались другого фильма, «Баллада о доблестном рыцаре Айвенго», увидевшем свет уже в начале восьмидесятых. Конечно, у каравелловцев имеются и свои песни — но мне почему-то кажется, что они обрадуются такому подарку из столицы.

Надо сказать, задачка по поиску записей этих только что написанных баллад не самая лёгкая, но тут мне есть к кому обратиться — отцовский двоюродный брат, дядя Валера, тот, что в прошлый раз добывал для меня путёвку в Артек, по прежнему работает на своей немаленькой должности в Горкоме ВЛКСМ, и, надеюсь, по-прежнему является преданным почитателем таланта Владимира Семёновича. В «той, другой» жизни он, бывая у нас в гостях, частенько приносил с собой портативный японский кассетник с последними записями и не раз рассказывал о посещениях закрытых концертов и квартирников, где звучат самые новые, самые свежие песни всенародно любимого артиста. Вот к дяде Валере и обращусь — сам, минуя отца. Небось, не откажет, особенно, когда узнает, зачем мне это нужно!

Есть, впрочем, ещё один момент. Фехтование в «Каравелле» практикуется обычное, спортивное, на рапирах, шпагах и эспадронах, а в нём я мало что смыслю — так, упражнялся немного в своё время. Тут карты в руки скорее, нашему Шарлю — он не раз говорил, что у себя, во Франции серьёзно увлекался фехтованием и даже пару раз попадал в финал национального первенства по мужской рапире. Мои же таланты лежат в несколько иной области — мне случалось заниматься фехтованием историческим, а ведь снимать такой фильм без боёв на мечах, топорах, алебардах и прочем колюще-рубящем инструменте никак невозможно! Так что надо бы восстановить кое-какие навыки, хотя бы с подходящей палкой вместо тренировочного меча. Глядишь и пригодится…

Итак, все бумаги оформлены, разрешения получены (тот, кто считает здешних чиновников от образования перестраховщиками, просто не знает, сколько препон приходится преодолевать в подобных случаях педагогам цифрового и демократичного двадцать первого столетия!), и даже билеты на поезд Москва-Новосибирск с остановкой в Свердловске приобретены. И на этот раз мы тоже едем в купе — что ж, Центр Подготовки, оплачивающий наши расходы, организация отнюдь не бедная, вот пускай и раскошеливаются. Так что сразу из-за новогоднего стола, вечером, первого января нового, тысяча девятьсот семьдесят шестого года мы отправимся на Казанский вокзал — и проси-прощай столица, здравствуй славный город Свердловск,будущий Екатеринбург!

…Как же я, всё-таки люблю ездить по железным дорогам!..

В Янауле поезд стоял десять минут; я в сопровождении Димы выскочил на платформу и едва успел затариться у местных бабулек на перроне пирожками с яйцами, варёной картошкой, политой золотистым сливочным маслом, и завёрнутой в промасленную бумагу жареной курочкой. Девять-тридцать пять утра; вагон только-только просыпается, дальняя дорога сразу после новогодней ночи даётся людям нелегко. Мы в этом смысле не исключение — ребята, Середа, Шарль, Андрюша Поляков и Юрка-Кащей ещё только-только подают признаки жизни. Мы же четверо проснулись довольно давно — спасибо Диминым часам с будильником, который он зачем-то выставил на половину девятого. После того, как наш куратор (на время поездки его опека распространяется не только на «юниоров», но и на троих москвичей) отключил проклятый зуммер — часы у него были новомодные, электронные со слепым серым жидкокристаллическим экранчиком и фирменной угловатой надписью «Электроника»,— и мы ещё с полчаса ворочались, честно стараясь уснуть. Не вышло, несмотря на глухую темень за окошком; а когда за четверть часа до остановки, по коридору принялись расхаживать люди и проводницы зазвенели утренними стаканами с чаем, наши соседки по купе (мы с Димой делили купе с девочками, Лидой-«Юлькой» и Олей Молодых) потребовали, чтобы выйти и дать им привести себя в порядок.

Я примерно представлял, насколько может затянуться этот процесс, а потому, покидая купе, прихватил с собой куртку, в кармане которой лежал кошелёк. И не ошибся — когда поезд остановился и проводница открыла двери вагона, к которой сразу слетелись работники самодеятельного станционного фастфуда, наши барышни и не думали показываться наружу. Ну и ладно: мы с Димой размяли ноги на твёрдой земле, вдохнули морозного воздуха, приправленного неповторимым вокзальным амбре, в которой примерно в равных пропорциях смешивались угольная гарь, запах смазочного масла, исходящая от колёсных букс, и аппетитного духа разнообразной жареной, печёной и бог знает какой ещё снеди. Потом пополнили стратегические запасы, а когда вернулись назад — девчонки уже направлялись в противоположный тамбур с полотенцами, мыльницами и зубными щётками, очаровательные в своих пёстрых домашних халатах и тапочках на босу ногу. Минут через десять потягиваясь и зевая, выполз из купе Середа, за ним остальные парни, и новый день, первый в этой поездке, начался.

Вчера вечером посиделок с общей беседой не получилось. Никто ещё не успел отойти от праздничных застолий и обязательных просмотров «Голубого огонька», а потому мы даже чай пить не стали, расползлись по каютам — простите, купе, — и принялись мирно посапывать ещё до того, как поезд миновал станцию с забавным названием Шумерля, возле которой в расписании было указано «22-15».

Сейчас на экранчике Диминого электронного чуда значится «10-32». В Свердловск мы прибываем лишь в семнадцать-сорок семь, так что времени впереди — вагон и маленькая тележка, и неплохо бы уже сейчас начать убивать его, хотя бы путём поглощения завтрака, тем более, что здоровый голод уже даёт о себе знать, а покачивание вагонов и ритмичное «тук-тук-тук» на рельсовых стыках, способствует аппетиту, как ничто иное. А за завтраком, на одну половину состоящим из янаульских перронных деликатесов, а на другую из домашних заедок, которыми каждого из нас снабдили в дальний путь — как не быть беседе?

Дима, устроившийся на нижней полке у окна, дохлебал свой чай и зашуршал страницами журнала. Я покосился на него — декабрьский номер прошлого года, «Знание-Сила». Мы его не выписываем, только «Технику Молодёжи» и «Науку и жизнь» — это не считая «Вокруг света», разумеется…

— Смотри-ка, Ю… то есть, прости, Лида — тут насчёт вашего фантпроекта!

Девочка взглянула на Ветрова с укоризной.

— Дим, ну сколько повторять: называйте меня Юлей все, надоело эти ваши поправки слушать! А журнал — сто раз уже говорено, что наша идея со станцией в точке Лагранжа банальна, и ещё год назад статья была в каком-то журнале.

Я покосился на неё — девочка явно была недовольна. Наверное, действительно неприятно слушать о своём провальном проекте. Хотя — почему провальном? Благодаря ему она и Середа попали когда-то в «космическую смену» в Артек, и в итоге, оказались здесь, верно?

Ветров покачал головой.

— Нет, Юль, та статья тут ни при чём. Речь именно о вас, вашем проекте: посмотри, тут даже имена ваши упомянуты! — Дима перегнулся через столик, заваленный всякой снедью, и протянул собеседнице сложенный вдвое журнал, который немедленно перехватил Середа. — А ну, Витька, отдай! Где твоя галантность?

Ребята сгрудились над журналом, мешая друг друга, причём Шарль и Юрка-Кащей столкнулись головами — с сухим костяным стуком, словно биллиардные шары. Мы с Олей Молодых предпочли держаться в стороне — успеется ещё…

— А ведь правда! — в голосе «Юльки» сквозило удивление. — Вот тут пишут: «В фантастическом проекте калужских школьников рассматривается возможность расположения постоянной станции не только в точке L2 системы Солнце—Земля (расположенной, как известно, на расстоянии полутора миллионов километров на оси, соединяющей Солнце и нашу планету), но и в третьей точке Лагранжа, так называемой L3, которая находится за солнцем, на противоположной стороне земной орбиты, на расстоянии около трёхсот миллионов километров. Отмечается, что с космической станции, если расположить её в этой точке, можно постоянно следить за разнообразными проявлениями активности на поверхности Солнца — скажем, за появлением новых пятен или вспышек, — и своевременно передавать полученные сведения на Землю. Кроме того, полученная информация пригодилась бы для обеспечения безопасности дальних пилотируемых полётов, например к Марсу или астероидам...»

— Тут ещё насчёт «Противо-Земли» написано — хихикнул Юрка-Кащей. — Вот: «в прежние времена, ещё до начала космической эры, среди писателей-фантастов и приверженцев некоторых экзотических космогонистских гипотез была весьма популярна идея о том, что на противоположной стороне орбиты Земли существует ещё одна планета, во многом схожая с нашей, только её никак не получается увидеть…» Слыш, Середа, ты всё знаешь — что такое «космогонистская?»

— Теория о происхождении Земли и Солнечной системы. — неохотно ответил калужанин. К Юркиным вопросам он относился с подозрением, по опыту зная что в них могут скрываться подколки, причём не всегда безобидные. — Например, космогонистская гипотеза Канта об образовании планет и Солнце из гигантского холодного пылевого облака; потом теория Лапласа — он, наоборот, предположил, что все эти объекты возникли из раскалённого газа. Потом ещё гипотеза англичанина Джинса — он утверждал, что планеты возникли из вещества, которое было вырвано из Солнца силой притяжения проходившей мимо звезды. А есть ещё гипотезы академика Фесенкова, Шмита…

— …и Огонь-Дугановского. — с ухмылкой закончил я грозившее затянуться перечисление. — И ты, конечно, не только с ней знаком, но и всецело поддерживаешь?

Середа насупился — его давным-давно утомили отсылки к киношному альтер-эго.

— А «Противо-Земля» в этих гипотезах есть? — не унимался Юрка.

— Нету.

— Погодите, мальчики! — Лида повысила голос, что случалось с ней, вообще-то, крайне редко. — В статье говорится: «учёные рассмотрели предложение, выдвинутое калужскими школьниками о расположении станции в «засолнечной» точке Лагранжа — и сейчас работают над этим проектом…» Выходит, нас действительно услышали?

«Ай да Дима, подумал я, вовремя вытащил свой журнал — давно мы не видели нашу «Юльку Сорокину» такой счастливой…»

— Я вот что думаю… — она стащила с носа очки и принялась протирать их носовым платочком с кружевами по краям. — Помните, в заявлении насчёт инопланетных «звёздных обручей» говорилось, что предположительно ещё один может располагаться в точке Лагранжа?

— Ну да. — Середа кивнул. — Только там шла течь как раз о второй точке, которая в полутораста миллионов километров от Земли, по другую сторону от Солнца.

— Да знаю я… — девочка досадливо отмахнулась. — Я вот о чём подумала: а ведь эта самая точка L3, где не оказалось «Противо-Земли», куда больше подходит для расположения «звёздного обруча»! Будь я инопланетянином — обязательно поместила его именно туда!

В купе повисла тишина — присутствующие обменивались удивлённым взглядами.

— А ведь она права… — неуверенно заговорил Середа.— Это реально даёт массу преимуществ! Вот, скажем…

— Вот запустят станцию — тогда и увидим. — перебил приятеля Юрка, которому тема, похоже, стала надоедать. — Может, и «Противо-Земля заодно найдётся! А что вы хихикаете, прикольно было бы!

— Прикольно-то прикольно… — я встал, ухватился за край верхней полки, и попробовал подтянуться на полусогнутых руках — мышцы затекли после долгого сидения в тряской тесноте купе. — Я вот о чём думаю: очень уж лихо это они в Проекте взялись, за всё сразу! И тебе расширение комплекса станций на низкой орбите, и огромная станция-бублик на геостационаре, и «Лунный город». А тут ещё разговоры о станции в точке Лагранжа, и не понять даже, в которой из двух? Нет, я не против, дело-то хорошее, но… не слишком ли широко размахнулись?

— Ещё лунная орбитальная станция. — напомнил рассудительный Середа. — Как там её собираются назвать, «Циолковский»?

— Ага, почти что «Звезда КЭЦ». — подтвердил из своего угла Дима Ветров. Он снова завладел журналом и теперь запихивал его в сумку, чтобы не заиграли чересчур ретивые подопечные. — Без неё не обойтись, надо же на строительство Лунного города грузы переправлять с Земли — вот через неё и будут, транзитом, «космическим батутом», тем, который на «Острове-1». Да ты не переживай, Лёш, всё сделают, как запланировали. А как иначе-то?

VII

…Барабаны мы клепали не для сказки.

Мы стянули обручами их стальными.

И никто не виноват, что чёрной краски

Было больше по сравненью с остальными.

Заблестели барабаны чёрным лаком,

Стал их марш предельно чётким и коротким —

Это голос первой утренней атаки,

Это песня барабанщика Володьки…

Нас встретили прямо на вокзале — пятёрка каравелловцев в оранжевых рубашках под распахнутыми, несмотря на мороз, пальто и чёрных беретах. Встретили — и повезли сначала в выделенное нам общежитие, где мы бросили вещи, а потом и к себе: мы вас с самого утра ждём, все собрались, и Владислав Петрович тоже!» Ясное дело, мы не стали спорить и последовали за нашими весёлыми провожатыми.

…В барабанах дремлет эхо синих шквалов,

Что над нашими носились парусами,

В гулкой памяти у них живёт немало

Звонких песен, что придумали мы сами.

В них живут сигналы яростной тревоги,

Что срывала нас с постелей утром рано, —

Это голос нашей парусной дороги,

Это песня наших чёрных барабанов…

Я нарочно не стал брать с собой гитару — ехать с ней в «Каравеллу», это как по старинной поговорке, всё равно, что ехать в Тулу со своим самоваром. Впрочем, самовар тут тоже был — правда, электрический, зато большой, хватило всем, кто собрался за сдвинутыми вместе столами, на которых кроме латунного пыхтящего артефакта теснились плошки с домашним вареньем, блюдца с печеньем, баранки, конфеты, открытые банки со сгущёнкой — всё, что каравелловцы притащили из дома или купили в соседней булочной. Мы вслед за сопровождающими ввалились в помещение клуба, обмели специально приготовленными вениками снег с обуви (покосившись на плакатик «Не забывайте о сменной обуви!») свалили куртки — пижонские фирменные «аляски» с эмблемами «юниорского» Проекта и «школы космонавтов» — в боковой комнатушке, выполняющей сегодня роль гардеробной — и прошли в большой зал.

…Как безжалостны декабрьские рассветы,

Серый снег засыпал дремлющие лодки,

Но опять среди зимы приходит лето

По сигналу барабанщика Володьки —

И мальчишка-ветер тёплою ладошкой

Осторожно бьёт по барабанной коже,

И встают в шеренгу Саня и Антошка,

Дима с Лёшкою, Андрюшка и Серёжа...

Столы с угощениями были сдвинуты к стенам; вся середина зала (судя по размеченной на линолеуме фехтовальной дорожке и стойке со спортивными клинками, он служил, в том числе, и для занятий фехтованием) пустовала, а вдоль дальней стены, на которой красовалось большое изображение летящего по волнам парусника, выстроилась шеренга. Пятеро мальчишек, не старше лет двенадцати — в чёрных шортиках, чёрных и оранжевых рубашках с плетёными из белого шнура аксельбантами и в знакомых уже нам чёрных беретах. Барабанщики «Каравеллы» — один из самых, наверное, известных символов, как флотилии, так и творчества самого Крапивина.

Барабаны. Не обычные, пионерские, толщиной в две мои ладони. Нет, эти больше походили на барабаны петровских и суворовских гренадер, высокие, перетянутые зигзагами шнуров. И — разные: у троих тёмно-синие, с зубчатыми красно-белыми полосами по верху и понизу, а у оставшихся четверых те самые, чёрные.

…Что несёт им ветер солнечного детства?

Будет день их нынче ясен и спокоен?

Или снова бой с циклоном от норд-веста?

Или вновь война со злобою людскою?

Бьётся луч над загорелыми руками,

А по краю неба вновь легли туманы.

И взвели мальчишки палочки курками

Над упругой кожей чёрных барабанов…

Большой, парадной встречи не было, как и торжественного выноса флагов флотилии, да и шпаги с рапирами, которыми вооружался обычно почётный караул, оставались в своих гнёздах. Барабанщики выстучали длинную рассыпчатую дробь, каравелловцы, выстроившиеся вдоль стен, вскинули руки у пионерском салюте — а потом, после залихватского финала, который отстучали лакированные палочки по натянутой барабанной коже, все хором, несколько вразнобой, крикнули : «Здрав-ствуй-те!»

Потом был самовар, чай с вареньями, конфетами и печенюшками, а когда этот праздник живота закончился — столы со стульями споро сдвинули назад к стенам, и все присутствующие выстроились в круг — плотно, плечо к плечу и руки на руках. Из всех гостей я один знал эти песни; остальные старались подпевать, угадывая незнакомые слова…

...Барабаны мы клепали не для сказки.

Мы их сделали для вахты и для строя.

И никто не виноват, что чёрной краски

Было больше, чем других, пожалуй, втрое.

Да к тому же для походов и для споров

Им не нужно красок радужных и броских.

Вот и стали барабаны — словно порох

И суровый траур ленточек матросских...

Но вот главные песни были спеты, и круг рассыпался — часть каравелловцев разошлась по домам, кто-то принялся наводить порядок в зале. Мы попытались принять посильное участие, но были вежливо, но твёрдо отодвинуты: «есть дежурные, это их обязанности». Мы не настаивали — в чужой монастырь со своим уставом не лезут. Помогли переместить остатки пиршества в соседнюю комнату, поменьше, именуемую «кают-компанией»; самовар снова запыхтел, оставшиеся расселись вокруг большого стола, и началось, собственно, настоящее знакомство. «Юлька» и Середа под смешки каравелловцев в который уже раз рассказывали историю появления их имён в «Москве-Кассиопее»; Шарль увлечённо обсуждал с тремя парнями постарше что-то имеющее к фехтованию — если судить по обилию всяких там «туше», «рипостов» и «репримандов». Оля на пару с Юркой-Кащеем зарылись в большой альбом с фотохроникой летней парусной практики; я же отверг их приглашение присоединиться, налил себе свежей заварки, добавил кипятка из только что закипевшего самовара. И принялся наблюдать.

Командор сидел наискось от меня, наполовину скрытый выпуклым боком самовара, и о чём-то увлечённо беседовал с Димой. Мои же мысли были не об устроенном нам приёме (хотя и тут было, о чём подумать, «тот, другой» опыт говорил мне, что воспитанники Владислава Петровича не слишком доверяют чужакам, и сами не лишены некоторого снобизма) — а о его книгах, написанных и ненаписанных. Ведь действие некоторых из них тоже развивались вне нашей Земли — скажем, «Голубятни на Жёлтой поляне», «Оранжевого портрета с крапинками», а уж цикл «В глубине Великого Кристалла» вообще описывает придуманную автором Вселенную. И неважно, что эти книги ещё не написаны — в мыслях-то они есть, пусть и подспудно, пусть только вызревают… Интересно, как скажется на его творчестве Проект «Великое Кольцо» и всё, что с ним связано? Ведь не может же он пройти мимо тот факта, что космос, Дальний Космос скоро приблизится на расстояние одного-единственного шага за порог — если сбудутся, конечно, фантазии нашей «Юльки Сорокиной»? А вот его ребята, похоже, уже мечтают о чём-то похожем, вон как глаза разгорелись… И верно: кто сказал, что в других мирах не будет моря и ветра, который может наполнить новые паруса?

Вновь зазвучала гитара, но на этот раз никто не вставал в круг, устроились на угловом самодельном диванчике. Песня неожиданно оказалась знакома и нашим — «Звёздные пираты», которые мы все совсем недавно распевали на вечерних посиделках а общежитии Центра Управления.

Хозяева удивились, когда услышали, с каким энтузиазмом подпевают гости, причём на этот раз слова тем угадывать не приходилось. Посыпались вопросы: «откуда, да от кого?» Я кое-как отбрехался, сославшись, что вроде, слышал эту песню от одного свердловчанина в Артеке — но не на «космических сменах», а в предыдущий свой туда визит. Положение спас Шарль, затеяв дискуссию о том, как мог бы выглядеть схватка на холодном оружии в невесомости. Тут я был в своей тарелке — подкинул спорщикам мысль, что абордажные топоры-интропели и тесаки, скорее всего, не годятся, поскольку любой замах, не говоря уж о парировании, вызовет, согласно третьего закона Ньютона, непредсказуемые перемещения самого бойца. А вот короткие абордажные полупики использовать как раз можно, особенно, если упереться во что-нибудь прикрученное к полу или переборкам. Ну, и, конечно, ножи с кинжалами — в ближнем бою, в обнимку с противником, отсутствие силы тяжести не особо-то и важно.

Шарль, натурально, заспорил, вкладывая в свои речи пыл истинного парижанина — увы, собеседники не могли оценить их по достоинству, поскольку половина слов была на французском языке, чего разволновавшийся шевалье д'Иври, разумеется, не замечал. Удивил всех Середа: выслушав сбивчивые аргументы сторон, он сказал, что можно будет когда-нибудь испробовать всё это на практике. Не просто же так руководители Проекта намекали, что с нового, малого «космического батута» будут отправляться пассажиры на станцию «Остров-1» — в их числе, возможно и «юниоры»? А там, говорил Витька, есть обширные помещения, лишённые силы тяжести, которые вполне подойдут для подобных целей. А что? Соорудить из кусков пластика тесаки и кинжалы, покрыть чем-нибудь мягким, скажем, пористой резиной — в невесомости наверняка сложно контролировать силу удара, — и вперёд!

Шарль кинулся обсуждать детали будущих абордажных схваток, его поддержали Юрка-Кащей и Андрюха поляков. Кравелловцы слушали из с откровенной завистью, и тут Командор как бы между прочим замечает, что и в Свердловске скоро откроют филиал «Школы юных космонавтов». Как раз сейчас они беседовали на эту тему с руководителем гостей (вежливый кивок в сторону нашего Димы), и не далее, как завтра он расскажет об этом всем, кто захочет послушать.

Назавтра… что ж, назавтра был длинный, насыщенный событиями день. Если поначалу и имела место некоторая натянутость, настороженность хозяев в отношении чересчур много о себе понимающих гостей — то теперь всё это расточилось без следа, оставив вместо себя радость от обретения новых знакомых, дружелюбие и искренний, неподдельный интерес — взаимный, что характерно. Специально для нас устроили импровизированный фехтовальный турнир, и здесь блеснул во всём великолепии наш Шарль — у него, финалиста национального молодёжного первенства Франции, родины современного спортивного фехтования, попросту не нашлось достойного соперника. Надо было видеть, как озадаченною физиономию Командора, когда он поздравлял победителя — честное слово, такого они не ожидали!

Посмотрели и «Робин Гуда» — чёрно-белый, на восьмимиллиметровой плёнке немой фильм, вызвавший, тем не менее у зрителей массу восторгов. Потом прокрутили заодно и другие: самый первый, «Три мушкетёра», снятый почти десять лет назад, с которого, собственно, и начиналась отрядная киностудия, и несколько более свежий «Вождь краснокожих» по рассказу О'Генри. После киносеанса я передал хозяевам кассету с балладами Высоцкого — Дядя Валера расстарался для любимого племянника и добыл не плёнки с домашнего концерта, а студийную запись, сделанную для фильма «Стрелы Робин Гуда». К моему удивлению, баллады ещё не дошли до уральской столицы, и мы сидели все вместе вокруг старенького кассетника «Весна» Запорожского завода «Искра» и ловили хрипловатый голос, выводивший фразы, от которых даже у меня, прожжённого шестидесятилетнего циника что-то замирало в груди и ком подкатывал к горлу:

…Если, путь прорубая отцовским мечом,

Ты солёные слёзы на ус намотал,

Если в жарком бою испытал, что почём —

Значит, нужные книги ты в детстве читал!..

В качестве ответного презента нам преподнесли кассету с отрядными песнями, и я бесцеремонно сцапал её, пообещав, сделать копии всем желающим.

Побывали мы и в «Уральском следопыте». Это был, скорее, визит вежливости: поблагодарили за роль, которую сыграла редакция в организации нашей поездки, полюбовались на оригиналы работ художников-фантастов, в том числе и Стерлиговой. Под конец визита я набрался наглости, и спросил — известно ли в редакции о первом, авторском варианте романа Ефремова «Туманность Андромеды», где место инопланетного звездолёта-спиралодиска на планете Железной Звезды занимает «спиралотор» — не звездолёт вовсе, а портал, ворота к иным звёздам, через которые на тёмную планету проникают страшные электрические твари? Мне ответили, что да, были какие-то невнятные слухи, но ничего конкретного им не известно — но, конечно, очень интересуются, хотят и теперь, в особенности после того, что я сказал, будут рыть носом землю.

Поинтересовались, откуда мне это известно — я отговорился случайной беседой с одним из коллег отца, а себе сделал заметку: по возвращении в Москву обязательно завести этот разговор. Отец, конечно, не знает, что я добрался до его секретного ящика, где хранится рукопись «авторской» версии романа, но о роли Ефремова в обнаружении «звёздных обручей» он мне рассказывал — так не пора ли это обнародовать? Гобийские находки, как и первые работы по проекту «Рейнбоу» и «звёздным обручам» были засекречены задолго до появления совместного с американцами проекта — так не пора ли рассказать миру об истинной роли Ивана Ефремова в этой истории? Ведь, как ни крути, а нынешнего рывка в Большой Космос без него попросту не было бы, и простая справедливость требует снять, наконец, никому не нужную завесу секретности. А заодно — и опубликовать ту, первую редакцию романа — наверняка ведь истинным ценителям его творчества это будет крайне интересно.

Я отдавал себе отчёт, конечно, что подобные решения не в компетенции отца, и даже его начальника, таинственного Евгения Петровича, он же И.О.О. — но почему бы не попробовать? Поговорят с кем нужно, шепнут пару слов в соответствующем кабинете — глядишь, и сработает.

Пятое января, наш последний вечер в славном городе Свердловске, он же Екатеринбург. Кстати, примета времени: я ещё ни от кого здесь не слышал привычного в конце восьмидесятых прозвища «Ёбург» — видимо, тут оно, если и в ходу, то широко пока не распространилось. Как и другого варианта, «Катер» — по аналогии с «Питером». И даже сотрудники редакции «Уральского следопыта», от которых можно было ожидать любой фронды, ничего подобного себе не позволили…

Прощальные посиделки в «Каравелле» — так-то они случались каждый вечер, с самоваром, гитарой, долгими разговорами, но сегодня народу особенно много. Докопались до Командора — Юлька на пару с Середой, насчёт сюжетов ещё не написанных книг, или хотя бы местах, где будут разворачиваться их события. Владислав Петрович добродушно отнекивался, хотя, кое-что и рассказал — например, о несуществующем у нас, на земле побережье, вдоль которого идёт что-то типа морской партизанской войны — только обе стороны используют не флейты и пинасы, как «морские гёзы» во времена Уленшпигеля, а мониторы и казематные броненосцы, вроде тех, что участвовали в американской войне Севера и Юга. Это, конечно, была ещё не реализованная задумка, в результате которой появилась повесть «Выстрел с монитора» — вот уж никогда не подумал бы, что она «вызревала» у автора столько времени…

Тут уж не выдержал я — и рассказал о книге в жанре альтернативной истории, которую написал и даже ухитрился издать небольшим тиражом в «той, другой» реальности. Речь в ней шла о гипотетическом продолжении русско-турецкой войны 1877-78 годов, только закончившееся не обманным для Российской Империи Сан-Стефанским миром, а взятием Константинополя, вторжением английской эскадры на Балтику и крейсерской войной в Атлантике и Индийском океане. Главными же героями были трое юных мичманов, едва закончивших Морской корпус — и вставших на боевые посты на палубах балтийских мониторов и броненосных фрегатов, на мостиках винтовых клиперов, вышедших на охоту в океаны…

История произвела впечатление, и прежде всего, к моему удивлению, на самого Крапивина. Он начал расспрашивать меня о том, где я эту книгу видел, и можно ли её раздобыть. В итоге мне пришлось признаться, что никакая это не книга, а всего лишь плод моего собственного воображения, на что получил категорическое требование как минимум, перенести всё это на бумагу. Поначалу хотя бы в виде конспекта, краткого изложения, а там видно будет — он, Владислав Петрович с удовольствием ознакомится с моими литературными упражнениями и, если нужно, поможет советом.

…А что, может, в самом деле, попробовать? У отца дома имеется неплохая электрическая печатная машинка производства ГДР; навык стучать пальцами по клавиатуре восстановится быстро, а там, глядишь, дело и пойдёт. Книгу я помню почти наизусть, и если убрать оттуда кое-какие эпизоды, связанные с террористами народовольцами — вполне может и получиться что-то толковое…

Когда «литературная» часть беседы исчерпалась, на пригласили приглашение на летнюю парусную практику — «будут же в вашей космической школе каникулы»? А что, я бы приехал — страсть, как хочется снова походить под парусами! В составе каравелловской флотилии, кроме целого выводка одномачтовых «Штурманов» имеются два бермудских кеча и даже самая настоящая, хотя и маленькая гафельная шхуна «Гаврош», перестроенная из старого яла-шестёрки.

Прозвучало и ответное приглашение — Дима, спасибо ему, , заранее провентилировал этот вопрос со своим руководством, и выяснил, что поездку в Центр Подготовки — с экскурсиями, лекциями, знакомством с прочими нашими чудесами вроде вращающегося макета фрагмента будущей орбитальной станции и симуляторов управления космических буксиров и прочего орбитального транспорта — вполне можно устроить, нужно только соответствующее письмо из свердловского ГоРОНО. Наши новые друзья охотно согласились — вот и ещё одна забота прибавилась на это лето, впрочем, приятная…

После обеда этого заключительного дня мы на несколько часов разбрелись гулять по городу — группки "москвичей", по два-три человека каждая, сопровождал кто-то из каравелловцев. Диму Владислав Петрович пригласил к себе домой — как я понял, предстоял предметный разговор по вопросам намечающегося сотрудничества, а заодно, насчёт открывающейся в Свердловске «космической школы. Я сумел отвертеться от провожатых — заявил, что не раз бывал в Свердловске, хорошо помню город, а если что — знаю, как правильно спросить дорогу. На самом же деле, этот ларчик открывался просто: я заранее условился с Лидой-«Юлькой», что на эту прогулку мы отправимся вдвоём, и другие спутники нам не требовались. Нет, ничего такого — просто нам, как оказалось, есть о чём поговорить наедине, а то, что мы половину пути по свердловским улочкам не отпускал её ладошки, не давая ей замёрзнуть на трескучем морозе, хотя у нас обоих и были отличные тёплые перчатки — то кому какое до этого дело?..

Прощальный вечер пролетел быстро — правда, барабанщиков не было, зато был песенный круг, затянувшийся на этот раз надолго. А утром следующего дня поезд уносил нас в Москву — прощание на перроне, мокрые глаза у девчонок, последние торопливые обмены адресами и телефонами…

В поезде нам предстояло провести длинный день и не менее длинный вечер, но особых разговоров, против ожидания не было — слишком много сил и эмоций было потрачено за эти четыре удивительных дня. Мои спутники расползлись по купе, досыпать; я же лежал, привычно закинув руки за голову, смотрел на проплывающее за окном низкое небо в сереньких снеговых тучах и прикидывал, за что взяться в первую очередь, как только мы приедем в Москву. Пожалуй, сходить с Бритькой на Ленинские горы — на склонах полно снега, вот радости будет зверю…

А ещё — пожалуй, стоит повременить с просьбами о переводе в другую школу. Да, конечно, непросто — но другие-то, та же Оля Молодых и Андрюшка — терпят, а я чем хуже? Ничего, поезжу, как и раньше, туда-сюда, зато ребята будут у меня перед глазами, а у меня на них с некоторых пор большие планы.

И, уже уступая дрёме, от которой никуда не деться под нескончаемое «тук-тук» колёс, я подумал, что надо бы улучить момент и побеседовать с Димой: можно ли устроить, чтобы наша семёрка, и «юниоры» и слушатели «космической школы», и дальше занимались вместе? Не всё время, конечно, но хотя бы почаще, так часто, как это позволит плотный график учёб и тренировок?

С тем я и уснул; мне снилось, как мы с «Юлькой Сорокиной», Середой и Юркой-Кащеем готовим к плаванию большую парусную яхту — только вот вода была ярко-фиолетовой, песок под ногами — оранжевый, в точности как рубашки каравелловских барабанщиков, а в зелёном, исполосованном бурыми сполохами небе, стояли сразу три луны…

Конец второй части

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ «Заправлены в планшеты космические карты…» I

Кроме Димы Ветрова, в кабинете были ещё двое, и один из них — Борисович и Евгений Петрович. Этот загадочный персонаж (не зря, ох не зря ребята ещё в Артеке прилепили ему прозвище И.О.О) кажется, не пропустил в последнее время ни одного сколько-нибудь значимого обсуждения, связанного с «юниорской» группой «3-А» — а теперь вот в сферу его внимания попала троица «школьников-космонавтов», возглавляемая Алёшей Монаховым. Впрочем, нет, поправил себя молодой человек, к нему И.О.О. проявлял интерес с самого начала, с подведения итогов лауреатов конкурса фантпроектов в «Лазурном», где сын Геннадия Борисовича был так несправедливо — или наоборот, справедливо, это уж как посмотреть, — обделён вполне заслуженной наградой. Сам инженер тоже был в кабинете — демократически присел на край стала и покачивал ногой в бело-синем спортивной туфле с тремя косыми полосками и надписью заграничной туфле «Adidas». Дима спрятал усмешку — в Центре Подготовки подобный облегчённый стиль предпочитали даже ведущие сотрудники, к числу которых, безусловно, относился и Геннадий Борисович Монахов. Как и Евгений Петрович, М.О.О. — Ветров голову сломал, пытаясь угадать, чем именно он руководит (а что руководит было ясно), и в итоге остановился на «психологической группе» Проекта,подразделении закрытом, таинственном, но без которого, по слухам, не решался ни один сколько-нибудь серьёзный вопрос, в особенности, из числа связанных с кадрами и подготовкой будущих сотрудников.

Вот и сегодня речь шла о потенциальных сотрудниках Проекта. А именно: о недавней поездке группы «З-А» в город Свердловск, и Ветров, как и куратор и вообще за данное мероприятие, держал ответ — и не только за то, что происходило с его подопечными во время зимних школьных каникул. Для этого он то и дело сверялся с замызганным блокнотиком, который таскал в кармане ещё с «космической смены», и куда заносил всё, сколько-нибудь важное из числа связанного со своими подопечными. Евгений Петрович, всякий раз, когда Дима обращался к записям, недовольно кривился — в точности, как артист Иннокентий Смоктуновский в сцене, когда упомянутый И.О.О. препирается на лестничной клетке с бестолковыми и чересчур упрямыми калужскими школьниками.

— Так вы.. э-э-э… Ветров, полагаете, что слияние двух групп — ваших «юниоров» и москвичей из «школы космонавтики» — уже назрело?

— Если и нет, то назреет в самое ближайшее время. — ответил Дима. Ужасно хотелось вставить в свою реплику такое же вальяжное «э-э-э…», но он, конечно не рискнул. — Ребята отлично ладят друг с другом; когда возникает какая-нибудь задача, они быстро образуют рабочие группы, причём состав их всё время разный, что свидетельствует о монолитности и самодостаточности даже такого, временного коллектива. Что касается лидера, то здесь всё очевидно.

— Алексей Монахов?

— Он самый. — Дима покосился на Геннадия Борисовича, но тот никак не отреагировал на упоминание о сыне — всё так же сидел на краю стола и покачивал ногой в кроссовке. — Думаю, это пошло ещё с «космической смены», и сохранило актуальность, и даже новички, Вороных и Поляков, попали под его… если можно так сказать, Причём, если Лёшки не оказывается рядом, нередко возникают сложности: ребята начинают спорить, теряют время и, в итоге, не выполняют поставленную задачу.

Задачу, говорите? — Евгений Борисович извлёк из кармана носовой платок, подумал, убрал обратно. — Вы же, как я понимаю, ездили на отдых. Какие такие задачи в развлекательной поездке:

— Видите ли, принимавшая нас флотилия «Каравелла» — иногда, говоря о них, используют термин «разновозрастный отряд» — коллектив весьма деятельный. Они и сами сидеть на месте не любят, и другим не дают. Оказавшись у них, наши ребята оказались втянуты в их повседневные заботы — помогали устанавливать декорации для спектакля, участвовали в подготовке фехтовального турнира, немного поработали в мастерской, где ремонтировался один из швертботов — это такая парусная лодка, киль у которой…

— Я знаю, что такое швертбот, спасибо. — перебил его И.О.О. — Продолжайте.

— Так вот, в «Каравелле» существует практика создания небольших рабочих групп по мере необходимости — порой, из двух-трёх человек, и на совсем короткий срок, час-полтора. Тем не менее, в этих группах всегда возникает своего рода иерархия — есть командир, есть структура подчинения, понятно, кто ставит задачи и перед кем надо отчитываться об их выполнении.

— Как у Макаренко, в его «Педагогической поэме». — заметил Геннадий Борисович. — Знакомые методы, проверенные…

Я тоже так подумал! — торопливо кивнул Дима. И решил, что нашим не помешает перенять такой подход. Но, знаете что?

Он сделал паузу.

— Оказалось, Что Лёша Монахов сам сделал подобный вывод, и ребята поняли его буквально с полуслова. Все мои дальнейшие выводы — это, по сути, наблюдения за их действиями.

— А какое дело они сорвали, когда не смогли договориться?

— Это как раз было в мастерской. Монахов ушёл куда-то, а троим нашим — Середе, Шарлю и Андрею Полякову — один из местных ребят, руководивший ремонтом, поручил им подготовить участок днища к оклейке его стеклотканью. Делать это надо при помощи эпоксидки, и, как мне потом объяснили, важно точно выдерживать время — когда смешивать смолу с отвердителем и когда её накладывать на подготовленную поверхность. Наши и заспорили — как, и в какой последовательности обрабатывать днище. А когда обнаружили что, увлёкшись дискуссией, так ничего не сделали — время уже вышло. Пришлось замешивать смолу заново, половина банки пропала зря!

— Ясно… — И.О.О. встал и прошёлся туда-сюда по кабинету. — Надеюсь, всё это отражено в вашем отчёте?

Дима вместо ответа протянул прозрачную пластиковую папку с пачкой исписанных листков — плод его ночных стараний.

-Хорошо, Ветров. Отчёт ваш я изучу, и тогда вернёмся к этому разговору. А пока, у меня есть для вас новость. Надеюсь — долгожданная.

— Позвольте, Евгений Петрович? — Геннадий Борисович встал с края стола, обошёл его и уселся в кресло. Ага, подумал Дима, это, похоже, знак того, что его участие в беседе принимает официальный характер. Что ж, посмотрим...

— До сих пор вы, Ветров, числились в моём отделе, однако участие ваше в его деятельности ограничивалось изучением конструкции и элементов криогенного обеспечения установки «космического батута». Остальное время вы отдавали работе с вашими юными подопечными. Нет-нет, я ни в чём вас не упрекаю, упаси бог! — он поднял ладони перед собой, увидав, как вскинулся Дима. — Собственно, так и было задумано с самого начала, и с задачами своими вы справились прекрасно.

«Так вот к чему был вчерашний «зачёт», который неожиданно устроил его непосредственный начальник, инженер Аверьянов! — догадался Дима. — Предложил зайти в кабинет, поговорить — а в результате два с половиной часа гонял по устройству системы хранения и транспортировки жидких газов в условиях орбитальной станции, по сложнейшей трубопроводной арматуре и комплексу КИП, а так же разнообразным нюансам эксплуатации этого непростого хозяйства…»

— По поводу вашей… хм… педагогической деятельности всё, вроде, уже сказано. Кроме того, я, как вы, полагаю, догадываетесь, имею возможность пользоваться сведениями из других источников, и они полностью подтверждают этот вывод.

Другие источники — это, конечно, его родной сын, Лёшка Монахов. К гадалке не ходи, отец расспросил его и о недавней поездке и об отношении подопечных «юниоров» — вряд ли те стали скрывать что-то от своего вожака. Геннадий Борисович, похоже, угадал эту его мысль и одобрительно кивнул.

— Вы ведь, насколько мне известно, проходили все тренировки вместе со своей группой? Центрифуга, сурдокамера, тренажёры?..

— Да, по усиленной программе. — подтвердил Дима, гадая, куда клонит начальство.

— И заключительную медкомиссию, вижу, прошли? — начальство взяло со стола пачку листов самого медицинского вида. — Так, похоже, никаких проблем у вас не нашли. Заключение: «Допущен».

«Допущен — к чему?» — едва на заорал молодой человек. Но сдержался, только вздрогнул и выпрямился ещё сильнее — если это, конечно, возможно. И.О.О., заметив это телодвижение, иронически улыбнулся.

— Ну, хорошо, не будем вас интриговать. — инженер Монахов отложил листки с медицинским заключением и откинулся на спинкукресла. — Полагаю, пора вам, Ветров, сменить… как бы это сказать… поле деятельности. В ближайшее время месяцев на туда — он ткнул пальцем в потолок, — отправится группа наших специалистов, которая займётся монтажом «космического батута» на станции «Остров-1». Вы — в основном составе, и если не случится чего-нибудь непредвиденного, то уже через неделю сможете помахать нам рукой с геостационарной орбиты. Поздравляю вас, Ветров!

Неизвестно, чем Дима был ошеломлён сильнее: самой этой потрясающей новостью, или тем, как обыденно, едва ли не между делом она была ему сообщена. Он беспомощно открывал и закрывал рот и переводил взгляд с Геннадия Борисовича на И.О.О. Хотелось сейчас же, немедленно, выплеснуть свою радость в окружающий мир — например, сделать стойку на кистях на краю стола или распахнуть створки большого панорамного окна кабинета, запрыгнуть на подоконник (одиннадцатый этаж, между прочим!) и, раскинув руки, заорать во весь голос: «Лечу! Я всё-таки лечу!»

Но ничего подобного он делать не стал. Усилием воли взял себя в руки и встал почти что прямо, за что удостоился ещё одного одобрительного кивка — на этот раз от И.О.О., от чьего всевидящего взора не укрылись эмоции, переполняющие будущего звездопроходца.

— С вашей основной специальностью, Ветров, всё ясно. — продолжил меж тем Геннадий Борисович. — Непосредственный ваши руководитель дают только превосходные отзывы, и я полностью с ними согласен. Однако… — он покопался в папке, на этот раз обыкновенной, картонной, — есть нюанс…

На стол лёг листок, на котором Дима разглядел что-то вроде таблички из трёх столбцов.

— Принято решение, что любой из инженерного и научного персонала одного из внеземных объектов — сейчас в их число входят строящиеся «Остров-1», «Лунный город» и находящийся в стадии проектирования лунно-орбитальный комплекс «Циолковский», — должен пройти полноценное обучение по программе подготовки технических специалистов среднего, рабочего звена. Это в полной мере относится и к вам, Ветров. Вот список, ознакомьтесь: одной из этих профессий вам предстоит овладеть за время вашего пребывания на орбите. Это, повторюсь, является необходимым условием для дальнейшего участия в Проекте — во всяком случае, в его «внеземельной» части.

Дима взял листок. В первом столбце таблички стояли номера, в двух других — названия рабочих специальностей и краткие примечания, сути которых он не разобрал. Табличка, судя по форме шрифта, была отпечатана не на пишмашинке, а на особом цифро— и буквопечатающем устройстве. Дима уже видел такие в вычислительном центре — здесь, в этом самом здании, тремя этажами ниже.

Список оказался довольно коротким, всего пять позиций, и все, насколько понял Дима, связаны с работой в открытом космосе — что тоже, конечно, не было случайным выбором, а наоборот, сознательным и глубоко обдуманным. Первым значилось "монтажник энергетического оборудования», вторым «сборщик крупногабаритных конструкций». На третьем месте стояло «пилот-оператор транспортно-монтажных систем» — видимо, тех самых «крабов», которыми он уже наловчился управлять на тренажёрах. Четвёртую строчку занимал «контролёр-дефектоскопист внешних систем», а на последней, пятой значилась специальность, от которой радостно забилось Димкино сердце.

«Вакуум-сварщик», как в его любимых «Стажёрах» братьев Стругацких! А ведь именно эту книгу, один из главных персонажей которой, девятнадцатилетний Юра Бородин тоже был вакуум-сварщиком, он, Димка Ветров, столько раз вспоминал во время практики на Байконуре, когда он, собственно, и получил приглашение в Проект — событие, перевернувшее всю его жизнь. Случайность? Совпадение? Ох, вряд ли, не бывает таких совпадений — а случайностей, как полагают иные философы, не бывает вовсе…

— Мы вас не торопим, Ветров. — заговорил Евгений Петрович. — Изучите список, прикиньте свои возможности, посоветуйтесь, если есть с кем. Ответ дадите послезавтра, скажем… — он посмотрел на запястье, — в четырнадцать-ноль-ноль…

«…здесь, же, в этом самом номере», — едва не ляпнул Дима. Фраза И.О.О, да и вся ситуация почти слово в слово, деталь в деталь повторяла сцену в номере 412 гостиницы «Звёздная», где тот же И.О.О. «вербовал его в Проект. Но сказал другое, гораздо более важное сейчас.

— А что с ребятами… в смысле, с группой «3-А»? Как они теперь без меня?

— Не пропадут они, не волнуйся. — улыбнулся Геннадий Борисович. — Честно говоря, им уже пора научиться обходиться без няньки — не в обиду тебе сказано, разумеется.

— А что насчёт слияния групп? Вы же только сегодня спрашивали…

— К этой теме вернёмся после твоей командировки на орбиту. Отсутствовать ты будешь, если считать двухнедельный период интенсивной подготовки, около четырёх месяцев, и на это время мы приготовили для твоих подопечных нечто особенное. Подробности позже, — сказал он, предупреждая вопрос собеседника. — сейчас твоя главная задача — выбрать дополнительную специальность. Это понятно?

Дима кивнул.

— Тогда — не задерживаем. Кстати, ребятам, своей группе, можешь всё рассказать. Глядишь, и посоветуют что-нибудь толковое.

— Признайтесь, Ветров… — заговорил вдруг Евгений Петрович. В спину заговорил, когда он уже взялся за ручку двери и почти что потянул её на себя. — Вы ведь до известной степени привязались к этой четвёрке?

«Вот это вопросик!» Дима едва не поперхнулся, настолько неожиданно и нелепо он прозвучал.

— Ну, я…

— Можете не отвечать… — милостиво разрешил И.О.О. — Иначе и быть не могло. И не переживайте вы так, ещё поработаете вместе. Но уже с иных позиций — за спиной у вас будет работа в космосе, а это наверняка измерит отношение ваших подопечных. Да и вам будет, что им рассказать и чему научить, не так ли?

Советоваться с кем-то Дима, вопреки рекомендациям начальства, не стал. На автобусе доехал до платформы «Челюскинская» и через двадцать минут был уже на Ярославском вокзале. Оттуда на метро добрался до станции «Ленинские горы», поднялся по эскалаторной галерее наверх и, проводив взглядом стайки мальчишек и девчонок, спешащих к Дворцу Пионеров мимо памятника Мальчишу-Кибальчишу, а сам повернул в противоположную сторону, к смотровой площадке, откуда открывается самый лучший во всей Москве вид на город.

Собственно, красоты столицы его сейчас не интересовали — ещё во время учёбы Дима обнаружил, что здесь ему хорошо думается — особенно в будние дни, когда сумерки ещё не сгустились и народу на огороженной гранитным парапетом площадке раз-два и обчёлся.

Как вот сейчас, например…

Конечно, всю дорогу он думал над предложением Геннадия Борисовича, но даже теперь, по прошествии двух часов, был всё так же далёк от того, чтобы сделать выбор. Вакуум сварщик — это, конечно, неплохо, особенно если вспомнить, что у него в этом имеется какие-никакие навыки. Ещё в школе, на производственной практике и гаражном хозяйстве соседнего металлургического комбината он обучился этому непростому ремеслу, и даже получил официальные корочки. Третий разряд, не бог весть что — но уже в институте, в трёх подряд стройотрядах, он повысил свою квалификацию, сдав на четвёртый разряд, и теперь одинаково уверенно владел приёмами как кислородно-ацетиленовой сварки и резки металла, так и премудростями дуговой сварки. И вот теперь на горизонте маячила перспектива подняться на высшую ступень в этой профессии, став вакуум, сварщиком.

Здорово, что и говорить — во всяком случае, в теории. Нет, не то, чтобы Дима сомневался, что на практике дело будет обстоять как-то иначе — космос есть космос, там не бывает малозначительных и неважных работ, особенно за пределами обшивки станции. Но… в списке было ещё четыре пункта, и следовало внимательно обдумать каждый, прежде, чем принимать решение.

Дима покопался в кармане куртки и достал листок, уже изрядно измятый. На бумагу немедленно сели две крупные снежинки — а он-то и не заметил, когда успел пойти снег! Дима подул на образовавшиеся на из месте крошечные мокрые пятнышки и спрятал список обратно в карман. Зачем — он и так помнит всё наизусть.

Номер первый, "монтажник энергетического оборудования». Тут вопросов нет: сборка «элементов космического батута» и ядерного реактора, соединение их при помощи жгутов бронированных кабелей и пучков трубопроводов для жидкого газа. А так же, установка солнечных панелей, без которых на орбитальной станции наверняка не обойтись, несмотря на наличие ядерного реактора.

Интересно, полезно и понятно — ещё бы, практически его прямая специальность! И тут таится некая закавыка: овладеть этими навыками труда ему не составит, базовая подготовка, и теоретическая и практическая имеется — а раз так, не подумать ли о другом варианте? На орбите новая специальность не будет лишней, а раз так, то не следует выбирать лёгкий путь.

Что там дальше? Номер два, «сборщик крупногабаритных конструкций». Тут тоже всё более-менее ясно. Крепить секции станции, монтировать несущие конструкции, крепить решётчатые мачты причалов и пирсов, где будут швартоваться «орбитальные лихтеры, грузовые контейнеры и пресловутые французские «космические фиакры». Дело увлекательное, интересное, кто бы спорил…

На третьем месте значится «пилот-оператор транспортно-монтажных систем» — видимо, тех самых «крабов», которыми он уже наловчился управлять на тренажёрах. Слово «пилот» всегда производило на Диму завораживающее, гипнотизирующее воздействие: сначала «крабы» и орбитальные буксиры, а там, глядишь, и что-то посерьёзнее, скажем, корабли для межорбитальных сообщений! Но нет, одёрнул он себя, так не годится: обучение пилотированию серьёзными космическими аппаратами — отдельная история, требующая совсем других знаний, навыков, даже склада ума и характера, и не факт, что он сможет когда-то это приобрести. Конечно, умение виртуозно управлять «крабом» — это полезно, но ведь он и так сможет его освоить. Лишь бы выбраться за пределы земной атмосферы — а там всё в его руках, ещё научится…

Следующий, четвёртый пункт, «контролёр-дефектоскопист внешних систем», он пропустил. Ползать по обшивке и несущим балкам с рентгеновскими, ультразвуковыми, магнитными и бог ещё знает какими датчиками-щупами в поисках трещин, каверн от ударов микрометеоритов и прохлопанных на Земле производственных дефектов? Нет, дело, конечно, нужное, но оно Диму совершенно не привлекало. А значит — пришли к тому, с чего начали?

«Вакуум-сварщик», пункт пятый. Как это в «Стажёрах», в главе «Тахмасиб. Польза инструкций»?

«…он представил, как вместе с ребятами варит щелевые конструкции в черной пустоте. Белый огонь окситана пляшет на силикетовом забрале, и он орет песни на весь эфир, придерживая локтями цилиндр смесителя, который у него всегда висит на груди, а не на спине, как требует инструкция. Так ему удобно, и ни за что его не переубедить, пока кто-нибудь с цилиндром на спине не обгонит его на инерционном шве, на продольном стыке или хотя бы на простой косоугольной распорке без троса…»

И теперь надо только дождаться послезавтра, зайти в известный кабинет и сказать…. Можно, подумал Дима даже не говорить, а просто положить на стол листок с таблицей, пятая строка которой жирно подчёркнута красным фломастером — целый из набор ему выдали вместе с прочими мелочами, полагающимися штатным сотрудникам Проекта. Это будет солидно, эффектно… да, пожалуй, именно так он и поступит.

Плоская коробочка «Электроники» на запястье требовательно пикнула. Восемнадцать-ноль-ноль, через час у группы «3-А», как и у прочих «юниоров» ужин. После ужина они соберутся в ближнем холле общежития — кто будет смотреть фильм на недавно установленном видеомагнитофоне японской корпорации JVC, кто откроет книги, засядет за шахматные доски, или просто пустится в разговоры. Пожалуй, подумал Ветров, стоит всё-таки рассказать ребятам о том, что его ожидает, не исключая выбора второй, «космической» специальности. Может, и правда, что-нибудь присоветуют?

Дима огляделся. В январе темнеет рано; город, раскинувшийся вдали, за гранитным парапетом и заледненевшей ленто Москвы-реки уже превратился в море огней, и фонари со столбов, выстроившихся вдоль тротуара, бросали на смотровую площадку конусы жёлтого света. Он надвинул поглубже капюшон «аляски» — снегопад разошёлся не на шутку, и решётчатый силуэт вышки Большого Трамплина едва проглядывал сквозь белёсую пелену — и зашагал по направлению к метро.

II

Слышали такую песенку: «Интеллигент, вставай на лыжи»? Здесь её ещё не сочинили, только ещё маячит на горизонте эпоха композитных лыж — и магазинных «POLSPORT», и дорогущих привозных «FISCHER», и суперэлитных «Salomon». Не пристрастились ещё москвичи, питерцы, новосибирцы шить из добытого невесть какими правдами и неправдами каландрированного капрона яркие анораки. Не обзавелись пока массивными, смахивающими на «испанский сапог» горнолыжными ботинками «ALPINA», моделей «Скорпион» и «Демон», отлитыми из нарядного пластика с разноцветными вставками и застёжками-клипсами; не украсили ещё свои лбы очками со сменными цветными светофильтрами. Всё это ещё впереди, хотя и не очень далеко — а здесь, пожалуй, может наступить и раньше, поскольку западных товаров в магазинах хватает, и стоить какие-нибудь французские горнолыжные ботинки будут в пересчёте на рубли уж точно меньше, чем на толкучках возле спортивных магазинов «того, другого» времени…

Воскресенье, и мы, все трое — я, мама и отец — в Москве, что за последние пару-тройку месяцев случалось нечасто. Еженедельную поездку «космических школьников» в Центр Подготовки на выходные почему-то отменили, и наша семья (безусловно, интеллигентная) последовала призыву из песни и встала на лыжи — только не горные, а беговые, выклеенные из дерева на фабрике в Закарпатье. Катаемся мы на Ленинских горах, но это нас не смущает — на террасах, тянущихся от Метромоста до склона под смотровой площадкой, проложены отличные лыжни — порой прямо по обочинам дорожек, где в весной и летом колесят велосипедисты и прогуливаются мамы с колясками. Четвёртая в нашей компании — ну конечно, Бритька! Она носится вокруг, гоняет голубей, купается в сугробах, скатывается в узкие овраги, спускающиеся к реке, и тут же выбирается обратно, таща в зубах здоровенную корягу. Добродушие у неё на морде присущее лишь породе «голден ретривер», а потому дети разных возрастов, которых тут тоже немеряно, охотно принимают её в свои игры. А собака и рада: кувыркается вместе с ними в снегу или носится взапуски по дорожкам под настороженными взглядами мамаш и бабушек. Небо прозрачно-голубое, морозец совсем лёгкий. Наваливший за ночь снег скрипит под лыжами. В отцовском рюкзачке дожидаются своего часа термос с чаем и бутерброды — и никому не придёт в голову запретить нам подняться повыше, на узкую терраску и, вытоптав там лыжами снег, развести маленький костерок из сушняка, на котором так здорово жарить наколотые на заострённые веточки сосиски. Благодать, да и только!

Верно всё же говорили то ли индусы, то ли китайцы, думал я, прожёвывая горячую, с пылу с жару, сосиску: «Если достаточно долго сидеть на берегу реки, рано или поздно мимо тебя проплывёт труп твоего врага». В моём случае, мимо проплыло решение проблемы, отложенное на потом: в пятницу, когда я собирался в школу, отец (он всю неделю работал в филиале Центра Подготовки, в Москве, и по вечерам радовал нас с мамой своим присутствием) огорошил меня известием: с начала четвёртой четверти этого учебного года основные филиалы «школы космонавтики» решено перевести на совмещённый тип обучения. Это означает, что родители тех из учащихся, кто этого пожелает, могут написать заявления о переводе из прежней школы в новую — в нашем случае, в специально созданную при Дворце Пионеров. В этой школе будет всего три класса — один девятый и один десятый, плюс восьмой, «подготовительный», и заниматься там будут по новой учебной программе, в которой будут смешаны и обыкновенные, общеобразовательные и сугубо наши, «космические» предметы.

Этому можно только порадоваться: хоть времени свободного будет побольше, а что в школу теперь придётся каждый день добираться за пять остановок на троллейбусе номер 28, который идёт от нашей Улицы Крупской, мимо Дворца и дальше, до метро «Парк Культуры» — то это не беда, другие через весь город ездят, и ничего…

Оля Молодых и Андрюшка Поляков, которым я в тот же день сообщил эту потрясающую новость, думают точно так же, и оба собираются поговорить с родителями на предмет упомянутых писем. Оля даже сказала, что можно будет ездить во Дворец на велосипедах — получится, чуть ли не быстрее, чем на троллейбусе. А велики будем оставлять в гардеробе Дворца…

На это Андрюха, поднабравшийся с некоторых пор скепсиса и у Середы, язвительно предложил велосипедами не ограничиваться, а чтобы я брал с собой в новую школу ещё и Бритьку — мол, мы тут позанимаемся, а она полежит в уголке. А на недоумённый вопрос Оли — «это ещё зачем?» — ответил, что реакция дворцовских тётенек-уборщиц на оставленные на чистом мраморном полу велосипеды будет столь же доброжелательной и приветливой, как на трусящую по коридорам Дворца собаку. Хорошо, если просто наорут, а то ведь и мокрыми тряпками прогонят, взашей!

За разрешением спора привычно обратились ко мне; я же заявил, что насчёт велосипеда — мысль хорошая, и для поддержания физической формы полезно. Ближе к апрелю, когда снег сойдёт, попробуем вернуться к этой теме… если, конечно, затее с новой, совмещённой школой ничто не помешает.

Ну, это всё начнётся потом, в марте, после недолгих весенних каникул. А пока — снег скрипит под лыжами, солнышко сияет, Бритька носится кругами, оглашая Ленинские горы звонким лаем.

…Интеллигент, вставай на лыжи,

Шей анорак и двигай на гора,

И все сердца кишечники и ниже

Залечат горы быстрей, чем доктора!..

С Ленинских Гор мы отправились не домой, а прямиком к бабуле — притянули пучок лыж к багажнику «Лады», которую отец оставил недалеко от входа в эскалаторную галерею, и по проспекту Вернадского, потом по Ломоносовскому, вывернули на Ленинский.

Нас ждали, а как же! Грибной суп из сушёных белых, летние заготовки от запрудненской родни, мясные фрикадельки с рисом — запахи такие, что ещё на подходах, на лестничной клетке валят с ног с вероятностью поражения сто два процента. После обеда (застолье на этот раз сравнительно скромное, ка кухне) мы, все четверо, проваливаемся в объятия Морфея. Мама прилегла в спальне, отец клюёт носом в кресле перед телевизором, а я, сделав героическую, но провальную попытку сыграть с делом партию-другую в шахматы, сдался и устроился на диване, в большой комнате. Бритька сопит, свернувшись калачиком на ковре — сонное царство, да и только!

Морозный воздух, физические нагрузки, обильная трапеза — короче, когда я оторвал голову от подушки, за окном было уже темно. Мама с бабулей колдовали на кухне над каким-то особым рыбным пирогом, Бритька вертелась у них под ногами, надеясь, что кто-нибудь уронит вкусный кусочек и строила умильную мордаху на недовольное бабулино «а ну, кыш отсюда, попрошайка хвостатая!» Отец с дедом сидели на креслах спиной ко мне, перед ними мерцал цветным экраном большой «Рубин» и Александр Бовин что-то проникновенно вещал насчёт очередной попытки военного переворота — кажется, в Аргентине. Я пригляделся — ну да, точно, вот и Исабель Перон вещает с трибуны перед толпой военных в круглых, на американский манер касках. Вот она вскидывает руку в жесте, неприятно похожем на нацистский «зиг», а за спиной у неё громоздится старый американский «халф-трак», и дырчатый ствол «Браунинга» 50-го калибра пялится в поверх съёмочной камеры… Картинка чёрно-белая, скверного качества, и вальяжный голос Бовина заглушает испанскую речь на втором плане.

Ладно, Бог с ней, с Аргентиной, как и с нынешней сеньорой президентом — тем более, что та всего лишь косплеит неподражаемую Эвиту Перон. Сейчас меня заботило другое — почему с того самого момента, как мы вошли в квартиру, меня не отпускает ощущение, что всё это — в последний раз? Ну, может не совсем последний, может предпоследний, но домашняя, размеренная жизнь, которой я наслаждался до сих пор безвозвратно уходит.

Нет, это не носило характер дурного предчувствия — скорее, ожидания неизбежных перемен. А я с подозрением отношусь к переменам — что нетипично для пятнадцатилетнего мальчишки, но вполне нормально для мужчины, разменявшего седьмой десяток. Привыкаешь, знаете ли, к стабильности, к определённости — тем более, что жизнь-то вокруг не то, чтобы безмятежная, но… спокойная и предсказуемая. Во всяком случае, в сравнении с бурлящим котлом двадцатых годов следующего века, из которого я сюда угодил.

А ведь это никуда не годится, понял я. Мало того, что я опять, кажется, ударяюсь в рефлексию, что с некоторых пор категорически себе запретил — стоит дать волю таким вот настроениям, и враз обнаружишь, что лежишь на диване и наслаждаешься фактом жизни, как таковой. Разве для этого я заделался в попаданцы? Нет, не для этого я заделался в попаданцы…

«Рубин» мигнул, финальная заставка «Международной панорамы» сменилась на что-то музыкально-развлекательное, кажется, «Мелодии и ритмы зарубежной эстрады». Дед ворчливо прокомментировал: «ну вот, опять это дрыгоножество…» и пошёл выключать телевизор. Я дождался, когда экран погаснет, и только тогда спросил:

— Дед, а у тебя, вроде, была пишущая машинка? Та, новая, электрическая?

Уточнение было нелишним — кроме югославской «UNIS», у деда имелась ещё старенькая «Москва» — но отбивать пальцы на её тугих механических клавишах у меня не было никакого желания.

Так у нас же дома своя есть! — ответил вместо дела отец. Отличная, немецкая, «Олимпия»!

— Не фурычит твоя «Олимпия». — вздохнул я. — Проверил вилку, предохранители сменил — всё впустую. Наверное, что-то с мотором. Думал отнести в мастерскую, но там пока сделают, да ещё и запчастей каких-нибудь не окажется… Твоя-то дедуль, работает?

Дед в задумчивости поскрёб подбородок.

— Вроде работала. Я, правда, давно её не включал… а тебе зачем?

— Да вот, когда был в Свердловске, договорился там кое о чём в редакции «Уральского следопыта» насчёт одного фантастического рассказа, а они рукописи только в печатном виде принимают.

— Рассказ? — удивился дед. — ты что же, внук, в писатели решил податься? А как же космическая школа?

— Одно другому не мешает. Вон, Алексей Леонов вообще художник, персональные выставки устраивает. Так дашь машинку-то?

— Бери, мне не жалко. — кивнул дед. — Но уговор –экземпляр журнала с твоей первой статьёй подаришь мне!

— А машинку надо всё же отнести в ремонт. — добавил отец. Вдруг пригодится? И, кстати… «Уральский следопыт» — это же журнал, который печатает фантастику?

— Да, он самый. — я насторожился, и как выяснилось, не зря.

— В таком случае, у меня есть для тебя кое-что интересное. Ты читал, конечно, «Туманность Андромеды»?

Ну вот, удовлетворённо думал я уже дома, слушая отцовский рассказ о «запрещённом» варианте самого известного романа первооткрывателя «звёздного обруча». Вот и ещё один труп врага… в смысле, никакой, конечно, не труп, а решившаяся сама собой проблема, которая только что проплыла мимо меня по реке времени. А всего-то нужно было — проявить немного терпения и подождать…

А пока всё идёт по-старому. Понедельник, очередная учебная неделя, школа. Та, что «номер семь» Октябрьского района города-героя Москвы. Скоро, совсем скоро придёт время расстаться с ней, и я, честно говоря, я не испытываю по этому поводу особых сожалений. И ладно бы только я один — в конце концов, я появился здесь всего полгода назад, и когда первый приступ острой ностальгии по юности беззаботной рассосался — так и не сумел отыскать в себе прежней привязанности к знакомым партам, стенам, учителям и одноклассникам. Но ведь и Оля с Андреем нисколько не жалеют о том, что приходится срываться с насиженного места, менять его… на что? Наверное, в этом всё дело — у каждого из нас впереди перспективы, которые без преувеличения можно назвать захватывающими. Какая уж тут ностальгия…

Возможно, впрочем, дело в том, что за эти несколько месяцев мы, ученики «космической школы» изрядно-таки отдалились от прежних своих одноклассников. Нет, никакого снобизма, никакого высокомерия — например, Оля Молодых на подобные вещи вообще не способна, как мне кажется, — но всё же между нами словно пролегла незримая стена. Та же Оля как-то, ещё в поезде, по дороге в Москву, пожаловалась при мне «Юльке» — что она чувствует себя словно чужой среди тех, с кем проучилась с самого первого класса. Словно она взялась за ручку двери, за которой лежит новый, неизведанный, сверкающий мир, и вот-вот откроет его и шагнёт туда — а все они останутся там, позади, и будут провожать её завистливыми взглядами. «Юлька Сорокина» в ответ на это Оленьку обняла, зашептала на ушко что-то утешительное, в результате чего обе девчонки вполне предсказуемо расплакались. А когда Середа, обнаруживший эдакий непорядок, поинтересовался, в чём, собственно, дело — посоветовали ему отстать и не лезть в девичьи дела.

Я Олю понимаю. Всё именно так: дружный девятый «Б» вдруг обнаружил, что трое его учеников вдруг стали какими-то другими — как сказали бы в иные времена, «перешли на другой уровень». Подростковые коллективы таких вещей не прощают, тем более, что ситуацию усугубила наша пижонская «космическая» униформа и фирменные чемоданчики-кейсы Проекта — их мы теперь носили вместо привычных сумок и портфелей. Даже мне пришлось отказаться от своего брутального ранца с крышкой из коровьей шкуры, позаимствованного в Запрудне, на чердаке у дяди Игнатия — уж очень слабо он сочетался с нашим новым обликом. В общем, когда о грядущих переменах было объявлено — мы, все трое, почувствовали плохо скрываемое облегчение. Насколько я мог заметить, похожие эмоции испытывали все наши одноклассники, и даже Ленка Титова, с которой мы по-прежнему сидим на одной парте. Нет, по вечерам мы всё так же выгуливаем вместе собак и беседуем на тысячу разных тем (среди которых всё чаще мелькает француз Шарль) , но вот в школе… тут дистанция растёт, хоть и медленно, но неуклонно.

Не отстаёт от ребят и наша классная руководительница Татьяна Николаевна. И её тоже можно понять: при всей симпатии к нам, своим ученикам, наметившееся в классе молчаливое противостояние грозило в любой момент выплеснуться наружу конфликтом — а оно ей надо? «Нет человека — нет проблемы», как говорил известно кто (а может, и не говорил вовсе, теперь уж не спросишь…) — да простит меня дражайшая Татьяна Николаевна за подобную аналогию.

В общем, что на уроках, что на переменах мы трое стараемся держаться вместе и говорили, по большей части о своих делах, остальным малоинтересных. Сегодня, к примеру, это расписание новой школы. Это, должен сказать, тот ещё сюрприз: четыре дня, со вторника по пятницу включительно, мы будем мы будем учиться при Дворце — не меньше семи уроков в день плюс час интенсивного куса физподготовки. Вместе со школьными кабинетами здесь собираются оборудовать и мини-интернат, где у каждого из нас будет койка, шкафчик и всё необходимое — в удобных двухместных номерах, мало чем уступающих тем, в которых живут у себя «юниоры». Однако в этом «интернате» мы находиться не обязаны — кто пожелает, волен после уроков отправляться домой, и возвращаться только на следующее утро.

Суббота — выходной, побыть в кругу семьи и отдохнуть от учёбы (домашних заданий на этот день принципиально давать не будут), а в воскресенье утром — Дворец, автобусы, и здравствуй город Калининград, Центр Подготовки! Там мы будем проводить всё воскресенье, и большую часть понедельника, а вечером возвращаться в Москву, чтобы во вторник переступить пороги классов. Когда я спросил отца, зачем понадобились такие странные порядки, он сослался на требования психологов Проекта — а с этими товарищами, как я уже успел уяснить, спорить не принято даже высшему руководству.

Кстати, выездные занятия проходят теперь без участия наших старших (не по возрасту, а по статусу в Проекте) коллег-«юниоров. Как нам объяснили, их жизнь тоже вот-вот переменится самым решительным образом, и они тратят всё время на подготовку к этим переменам.

И ещё одна новость — на этот раз, сугубо моя, персональная. Отец предложил в следующий раз, когда мы отправимся в Центр Подготовки, взять с собой собаку. Я, услыхав такое слегка обалдел, а он принялся заверять меня что нет, везти Бритьку в автобусе мнен не придётся, от тоже поедет в Калининград, на машине, и прихватит зверя с собой. А если понадобится — её и оставить найдётся где, например, в его служебной квартире, где он ночует, когда проводит в ЦП по нескольку дней подряд. Только, сказал он, загадочно улыбнувшись, вряд ли это понадобится…

Ничего себе, сюрприз, а? Я, придя в себя, только поинтересовался — а не затеяли биологи Проекта каких-нибудь экспериментов над собаками, в стиле несчастной Лайки, как известно, так и задохнувшейся в пятьдесят седьмом в дюралевом гробу «Спутника-2»? Отец с возмущением отверг это предположение, признавшись, что некий эксперимент — да, планируется, и мне он наверняка придётся по душе. Других подробностей я, как ни старался, вытянуть из него не смог — не помог даже мелкий шантаж вроде «Ах, так? Ну, тогда ищите другую собаку!» В итоге мы пришли к соглашению, но с оговоркой: если мне что-то не понравится, я смогу прекратить это «что-то» беспрепятственно и в любой момент.

… Нет, но интересно же — что они там затеяли?..

III

Тяжёлая стальная дверь со скрежетом провернулась на блестящих полукружьях направляющих, вмонтированных в бетонный пол. В какой-то момент Дима увидел её с торца — не меньше полуметра металла, гнёзда толстенных ригелей, ступенчатые выемки уплотнения — дверь была воздухонепроницаемой, словно гермозаслонки на станциях московского метро, тех, старых, построенных в те времена, над человечеством нависал дамоклов меч третьей и последней.

Назначение этих дверей, однако, было прямо противоположным: не удержать радиоактивную пыль и заражённый воздух снаружи, а не выпустить изнутри газовую смесь, которая в скором времени заполнит коридоры и помещения специального тренировочного комплекса «Астра» — так называлось это впечатляющее подземное сооружение, в рекордные сроки сооружённое военными строителями. Когда-то их готовили для того, чтобы строить командные бункеры и пусковые шахты, способные выдержать прямое попадание термоядерной боеголовки — но вот, к счастью не пригодилось, а уникальные навыки и не менее уникальные технологии оказались востребованы в Проекте «Великое Кольцо».

Удивительным было то, что рядом с советскими специалистами на объекте «Астра» трудились и американцы. У них тоже имеется солидный опыт подобных работ — одна гора Шайенн с расположенным с её недрах командным центром НОРАД чего стоит! Введённый в эксплуатацию около десяти лет назад, этот грандиозный комплекс проработал по прямому назначению меньше восьми лет. Два года назад его закрыли, вывезли оборудование, а многоуровневый лабиринт подземных коридоров, шахт и прочих помещений, вырубленных направленными взрывами в толще горных пород, целиком передали в распоряжение НАСА, и дальше, американскому отделению Проекта. Сейчас там действовал комплекс, аналогичный «Астре», и Дима знал, что три дня назад туда отправились две группы «юниоров» — чтобы принять участие в программе, аналогичной той, что ожидает его подопечных из группы «3-А» за этим вот гермозатвором.

Вот они — стоят у порога, все четверо, плюс ещё двое «юниоров» из другой группы. Металлическая плита медленно наползает, по одному скрывая их от провожающих, но ребята не двигаются с места — только поднимают по одному руки в прощальном жесте, перед тем, как серая сталь надолго изолирует их от внешнего мира.

— Герметичность «Астры», разумеется, не стопроцентная. — негромко говорил Геннадий Борисович. Его слушатели, стайка ребят и девчонок в униформе и с нашивками «школы космонавтов» почтительно внимали. — Обеспечить полную воздухонепроницаемость такого крупного объекта вообще очень сложно, да это и не требуется. Одна из функций «Астры», из-за которой строительство, собственно, велось под землёй, была возможность создания особой внутренней атмосферы — с переменным составом газов, с возможностью изменять давление и температуру в достаточно широком диапазоне. Конечно, воздух будет просачиваться оттуда наружу — как и в обратном направлении, если внутри комплекса понадобиться поддерживать пониженное давление — но скорость этого «просачивания» будет крайне невелика, и мощные насосные установки легко её компенсируют.

— А зачем это нужно — менять состав атмосферы? — спросил Андрей Поляков. Дима хорошо знал парня — успели познакомиться во время январской поездки в Свердловск, да и на занятиях не раз сталкивались.

— Ну, мы не можем изменять силу тяготения. — ответил инженер. — хотя это было бы, безусловно, полезно. Но подобного эффекта здесь, на самом дне гравитационного колодца Земли, не добиться никакими вращающимися «бубликами» — а потому пришлось ограничиться, так сказать, полумерами. Но и такая возможность играет немалую роль в процессе подготовки: во-первых, на станции может меняться процентное содержание газов — например, в результате сбоев в работе оборудования регенерации воздуха или системы удаления двуокиси углерода. Во-вторых, следует подготовить будущих обитателей внеземных объектов к таким явлениям, как разгерметизация, в том числе, и взрывная, когда придётся срочно принимать меры по изоляции повреждённых отсеков, а так же устранению утечек воздуха. Конечно, всё это, скорее, для взрослых сотрудников, но часть перечисленных возможностей будет задействована и при подготовке ваших друзей.

Дверь глухо лязгнула, становясь на своё место. Защёлкали в своих ригели, зачавкали пневматические демпферы, «присасывая» комки стальной плиты к уплотнителям. Вот и всё, подумал Дима, теперь они выйдут наружу только через шесть недель — если не случится, конечно, чего-нибудь экстраординарного. А пока надо выполнять программу экспериментов, находить выходы из аварийных ситуаций, над планированием и имитацией которых работает немало опытных специалистов, и просто жить — учиться сосуществовать в замкнутом, отрезанном от всего света пространстве, в изоляции от остального человечества, куда более глубоком, чем то, что испытывают космонавты на низкоорбитальных станциях. Здесь не будет не сеансов связи с родными и близкими, ни радио— и телепередач с Земли — ровным счётом ничего, кроме лиц диспетчеров на служебных телеэкранах.

— Вот и получили они своё… большое космическое приключение. — сказал Лёшка Монахов. — Потому как, какое же это путешествие, если всё время сидишь на одном месте и, к тому, же, под землёй? А всё шутили, острили, фильм ругали… вот и дошутились!

Он стоял рядом с Димой и, казалось, совсем не слушал отца. Большая золотисто-палевая собака сидела столбиком возле его ноги и старательно изображала из себя пионерку-отличницу, лишь изредка тихонько повизгивая — видимо, и собачьи нервы реагировали на повисшее в помещении всеобщее напряжение.

Об особом и, прямо скажем, не слишком одобрительном отношении Лёшки и остальных ребят к фильму «Большое космическое путешествие» Дима знал ещё со времён Артека, где и кинфантастику крутили по вечерам, в открытом кинотеатре, врезанном в склон горы. Помнится, они даже провели небольшой сбор, где сравнивали всеми любимую «Москву-Кассиопею» и незадачливое творение кинорежиссёра Селиванова. Да и впоследствии к этой теме возвращались не раз — особенно, когда познакомились с вращающимся макетом космической станции здесь, в Центре Подготовки.

— Ну, всё же, не совсем… — возразил он. — В фильме они думали, что на самом деле летят в космос, а наши никаких иллюзий не испытывают. Знают, что это всего лишь очередное испытание и этап подготовки, который надо просто пройти.

— То-то и оно, что пройти… — вздохнул Лёшка, наблюдая за тем, как красные огоньки над стальной дверью сменяются зелёными. — А ну, как не пройдут — что тогда?

— Тогда… — Дима замялся, не зная, как ответить на этот вопрос, но он, похоже, был риторическим — Монахов повернулся и пошёл вслед за своими одноклассниками, потянувшимися за Геннадием Борисовичем к выходу из бункера. Дима ещё раз окинул взглядом зал, гермозаслонку, постоял возле чёрно-белого телеэкрана, на котором было видно, как обитатели «Астры» медленно, словно неохотно, покидают шлюзовой отсек — и тоже пошёл к выходу. Ребятам действительно предстоят непростые испытания — но ничуть не менее серьёзные маячили впереди и у него,— только, в отличие от его подопечных (следует ли сказать — «бывших?), в реальном космосе, а не на подземном макете-тренажёре.

Но — разве не об этом он мечтал уже много лет? Как говорил кто-то из древних: «осторожнее с мечтами, они имеют свойство сбываться…»

Впрочем, осторожность — это не про его, Димки Ветрова, планы и надежды. Не сейчас. Успеется — потом, когда он станет опытным, умудрённым, предусмотрительным и… старым. Как Быков с Юрковским в «Стажёрах»

Если, конечно, доживёт до этого дня.

— А почему именно эти двое? — спросил я. Дима ответил не сразу — сначала вопросительно глянул на отца, дождался его кивка и только тогда заговорил.

— Ну, видишь ли… за эти полгода, если считать от старта программы подготовки «юниоров» в конце октября, отсеялась примерно половина участников. Ваша… наша группа — одна из немногих, не потерявших ни одного человека. У других ушедших порой дольше, чем оставшихся — надо ведь и им пройти финальный этап первого подготовительного курса?

— Ага, значит это — своего рода экзамен?

— Так и есть. — подтвердил Ветров. — С самого начала предполагалось, что группы будут проходить его в смешанном составе, и мы готовы были даже разделять их при необходимости. Предельная численность участников эксперимента — шесть человек, то есть группу, сохранившей исходную численность в пять «юниоров», хочешь-не хочешь, а пришлось бы разделять.

— Но таких по счастью не оказалось. — добавил отец. — да не волнуйтесь вы, Ветров, никуда вы не опоздаете. Ваш автобус через два часа, отвезут в Жуковский, а оттуда военным бортом — прямо на Байконур. Ещё и в общежитие за вещами успеете зайти!

У меня всё с собой, в рюкзаке. — ответил Дима. Я его в гардеробе оставил. Так что никуда мне заходить не надо, подожду здесь…

Мы сидели в креслах, в холле первого этажа учебного корпуса. Бритька пристроилась у моих ног и вертела лохматой башкой, а Дима то и дело поглядывал на электрические часы, висящие на стене напротив нас над длинной стойкой упомянутого гардероба. Тётеньки в синих халатах (по-моему, в такие гардеробщиц одевают даже в Большом Театре) неодобрительно косились на Бритьку, а та в ответ улыбалась им до ушей — по-своему, по-собачьи.

— Это всё я понимаю. — сказал я. — Но вы, Дима, так и не ответили — почему именно эти двое? Я-то думал, их теперь отчислят из отряда…

Вопрос был не праздный. Двое «юниоров», чьим обществом моим друзьям придётся наслаждаться эти шесть недель, входили в единственную группу, понёсшую потери по дисциплинарным соображениям. Остальные отчисленные вылетали кто по здоровью, кто не справлялся с сумасшедшим темпом занятий; двое или трое ушли по семейным обстоятельствам. Но с группой «1-В» дело обстояло куда печальнее, и обстоятельства этого я знал из рассказов нашей боевой четвёрки — как и с причинами того, почему оставшиеся её члены не были отосланы по домам. Так что до Димы я доматывался, в сущности, напрасно — в сущности, мне просто хотелось послушать, как они с отцом будут выкручиваться из этой, прямо скажем, деликатной ситуации.

К моему удивлению, выкручиваться никто не стал.

— Влада… ты, наверное, знаешь об её удивительных способностях? — спросил наш бывший вожатый.

— Ещё бы не знать! Мало того, что она феноменальный вычислитель, так ещё и интуитивные способности к математике — щёлкает дифуры в уме, как орешки.

— Руководство Проекта сочло, что такое сокровище не должно пропадать даром, несмотря на несносный характер. Владе Штарёвой решили дать ещё один шанс.

— Одну группу развалила, довела до мордобоя с членовредительством, теперь пусть с другой попробует? — хмыкнул я. Сказанное не было преувеличением: Влада, весьма, надо признать, миловидная барышня, похоже, получала прямо-таки патологическое наслаждение, стравливая мальчишек, имевших неосторожность запасть на неё. Им ещё повезло, что когда вспыхнула драка, рядом оказался Стивен О'Хара, канзасец, с которым мы в «лазурном» были в одном отряде. Стивен, парень крепкий и решительный, и к тому же, претендовавший на неформальное лидерство в группе, дерущихся растащил — но при этом сам крайне неудачно скатился вниз по лестнице, ведущей в холл, заработал аж пять переломов и тяжёлое сотрясение мозга. На этом участие американца в «юниорском» проекте закончилось, а вслед за ним вылетели и два драчуна. Примечательно, что предмет ссоры стояла всё это время в уголке, в полнейшей безопасности, и не сделала ни единой попытки прекратить безобразие. «Юлька Сорокина», ставшая невольной свидетельницей всего этого (и получившая кулаком в ухо в попытке разнять дерущихся) утверждала, что на лице Влады была удовлетворённая улыбка…

— Что до Марка Шапиро, то тут вопрос политики. — заговорил уже отец. — Непосредственно в драке он не участвовал, но психологи, проанализировав развитие событий, сочли, что он подзуживал двух своих товарищей, провоцируя и без того назревавший конфликт.

— Да, он, вроде, не сошёлся характерами с одним из изгнанных, — подтвердил я, — вот и решил свести счёты. Знаю, ребята говорили…

— Но точно это, как ты понимаешь, установить невозможно. — продолжал отец. А Марк, чтобы ты знал, сын ведущего конструктора космической программы «Боинга», который, по совместительству, является ещё и членом совета директоров корпорации. Их слово немало значит в наблюдательном совете американской части Проекта, и сотрудники из НАСА, которые были в курсе нашего печального происшествия, попросили отставить парня в «юниорской» программе. Отправится он на орбиту или нет — это, как говорят в Одессе, ещё будем посмотреть, а пока — пусть закончит курс обучения вместе с остальными. Вообще-то он парень толковый, хотя, конечно, себе на уме. Я видел результаты его тестов по математике и физике, да и по части инженерном деле делает явные успехи. Если психологи в итоге его завернут — наверняка станет ценным сотрудником Проекта, только здесь, на Земле. ТО же самое, кстати, и к Штарёвой относится, имей в виду.

— Ну да, оба просто самородки… — недовольно буркнул я. — Им, значит, второй шанс, а наши пусть отдуваются? Нехорошо выходит, несправедливо! Ладно, Марк — с ним ребята как-нибудь разберутся, ещё с Артека знают, что это за фрукт. Но Штарёва? Ох, зря психологи её допустили, эта барышня ещё устроит им там весёлый КВН…

Дима вместо ответа развёл руками — меня-то кто спрашивал?

— Ничего, как-нибудь... — отец хмыкнул. — Психологи считают, что если у кого и есть шанс привести этих двоих в чувство, то только у этих четверых. А не справятся — значит, не подходят для такого серьёзного дела, как освоение космоса. Психологическая устойчивость — это, знаете ли, не только умение уживаться в своём, сложившемся коллективе, но и способность справиться в чужеродными, так сказать, включениями вроде этих двоих. В утешение скажу лишь одно: известный вам обоим Евгений Петрович полагает, что если группа справится — то в плане психологической совместимости обойдёт всех остальных на десяток очков… фигурально выражаясь, разумеется.

Я кивнул, срывая удивление. Таинственный И.О.О. лично наблюдает за успехами моих друзей и даже создаёт особые условия, чтобы они могли полнее проявить себя? Право же, не знаю, радоваться тут, или огорчаться…

— Так зачем мы её с собой взяли — может, расскажешь уже? Что у вас там за планы такие важные?

Отец потрепал на Бритьку по загривку. Та в ответ лизнула его ладонь, вывесила из пасти широкий розовый язык и стала улыбаться — по своему, по собачьи. Бестолочь-то бестолочь, а понимает, что речь о ней…

. Ты ведь уже знаешь, что со следующей недели ваш режим подготовки по выходным меняется? — спросил отец. Ответом я его не удостоил — конечно, знаю, сам же рассказал минимум, раза три, не считая известия от Димы и официального сообщения нашего собственного школьного начальства.

— Теперь вы трое всё время, которое пробудете здесь, в ЦП, будете проводить во вращающемся макете. Не только вы, разумеется — в каждый отдельный момент там будет заниматься ещё пять-шесть человек и кроме вас, но они будут меняться, а вы — так сказать, постоянный состав…

Отец хмыкнул и умолк.

— Так вот, собака проведёт с вами всё это время… да… — он извлёк из кармана платок и стал протирать стёкла очков. Я терпеливо ждал. — Пока вы будете знакомиться с оборудованием станции, Бритти постарается привыкнуть к новой для неё обстановке. В том числе в… хм… санитарно-гигиеническом плане.

— Мне что, к лотку её приучать, как кота? — догадался я.

— Что-то вроде этого. Сам же говорил: годены — собаки сообразительные, легко обучаемые, вот и пробуй.

— А зачем это нужно — можно всё-таки узнать?

— Предложение психологов Проекта. — сказал отец. — Вечно они выдумают что-то неудобь сказуемое… Понимаешь, на новых станциях будет работать гораздо больше людей, чем на прежних, низкоорбитальных. И, самое главное: у них будет отсутствовать такая серьёзная подготовка в плане психологической совместимости, способности переносить многомесячное заточение в стенах станции… ну, ты меня понимаешь.

— А почему отсутствовать-то? — удивился я.— Что, разве трудно пройти соответствующую подготовку?

Отец вздохнул.

— Тут дело не только в подготовке. Раньше в отряд космонавтов людей отбирали так тщательно, как нам и не снилось: один утверждённый кандидат на несколько тысяч, а то и больше. Сейчас, когда новые внеземные проекты требуют большое количество специалистов самых разных профилей, мы элементарно не можем себе это позволить, иначе сорвём все сроки. Вот и принято решение сделать основной упор не на индивидуальную подготовку, а на создание соответствующих условий.

— Это всё я понимаю. — сказал я, едва сдерживая растущее раздражение. — Но собака-то тут при чём?

— Собаки — это идея американцев. Собаки и кошки в качестве всеобщих домашних питомцев в крупных орбитальных и лунных поселениях. Они, видишь ли, утверждают, что раз именно собаки и кошки сопровождали людей последний десяток тысяч лет — то почему бы не продолжить эту традицию и в космосе? Наши долго не соглашались, но затем уступили — с условием, что сначала будут проведены натурная, так сказать, обкатка идее на наземных макетах.

— Мне вообще кажется, что эти американцы слегка не от мира сего. — вставил Дима. — Не поверите, но один парень, с которым мы вместе проходим подготовку — он инженер из Хьюстона и, вдобавок, лётчик национальной гвардии, — на полном серьёзе говорил, что одна киностудия обратилась к нам с просьбой вести прямую трансляцию из «Астры»! Ребята там, значит, живут, работают — а американцы всё это на телеэкранах видят под пиво!

— Да, я слышал. — отец согласно кивнул. — Они обращались с этой идеей к руководству проекта, но наши, конечно, и слушать ни о чём не захотели.

Вот это новость! Я едва удержался от язвительного комментария — оказывается, моим друзьям, запертым сейчас в «Астре», светила сомнительная слава первых в этом мире звёзд реалити-шоу!

Но — смолчал, конечно, тем более, что имелись вопросы и поважнее.

— А Бритька — она-то вам с какого перепугу понадобилась? У биологов вашего Проекта что, собак мало? Всяких там…. подопытных?

— Отец покосился на меня с неудовольствием.

— Во-первых, проект не «ваш», а наш. В смысле — ты тоже имеешь к нему отношение, не забыл?

Я пожал плечами. Что верно, то верно, имею…

— Во-вторых, — продолжал отец, — опыты на собаках наши биологи давно уже не ставят, обходятся крысами и морскими свинками. Да и собаки у них раньше были — сплошь дворняги. Американцы же выставили список пород, которые, по их мнению, лучше всего подходят на эту роль. И, представь: золотистые ретриверы и лабрадоры там в первых двух строках! Говорят, идеальные собаки-компаньоны, в Штатах и Европе они работают поводырями слепых и даже людей лечат — не представляю, правда, как это происходит. У нас этих пород почти совсем нет, и американцы собирались привезти своих, но тут чёрт меня дёрнул за язык…

Отец поперхнулся и умолк.

— Так это ты рассказал им про Бритьку? — догадался я.

— Ну да. — вид у него был смущённый. — Я подумал: раз твои друзья, все четверо, уже с ней знакомы, и будут проходить заключительный этап подготовки в комплексе «Астра» — вот к ним её и подселим, когда придёт время. А ты пока собаку подготовишь, надо же понять, как она будет вести себя в замкнутом пространстве?

— Подселим? — я уловил главное из всей произнесённой фразы. — Погоди, это ты о чём?

— Сейчас «юниоры» изолированы от внешнего мира. Им предстоит работать, жить, и в том числе — уживаться друг с другом. Всё это, как ты понимаешь, будет происходить под постоянным наблюдением, и когда психологи сочтут, что пора — мы передадим внутрь, Бритти. Таким образом, учёные смогут сравнить, как появление собаки отразится на внутреннем психологическом климате на «Астре». Но, повторюсь — если в процессе подготовки что-то пойдёт не так, ты…

— …всегда могу отказаться, помню. Кстати — ты что-то говорил насчёт котов?

Отец улыбнулся.

— Это будет следующим этапом подготовки.

Я посмотрел на Бритти — та всё так же виляла своим пушистым хвостом, умильно улыбаясь во всю пасть. Бедняга, она ещё не догадывается, какую подставу ей подготовили эти двуногие…

IV

Дверь глухо лязгнула, становясь на своё место. Само собой провернулось большое спицевое колесо кремальеры, защёлкали в своих ригели, зачавкали пневматические демпферы, «присасывая» стальную плиту к уплотнителям. Эхо от этих звуков отразилось от стен шлюзовой камеры и унеслось вдаль, по коридору. А когда оно угасло где-то там — повисла тишина, мёртвая, без единого шороха или скрипа, какой никогда не услышишь на поверхности.

Впрочем, продолжалось это недолго — секунду, может две.

— Ну, вот и всё. — глухо сказал Середа и откашлялся. — Началось, да?

И сразу, словно того и дожидался, ему ответил приятный женский голос, донёсшийся из никелированного сетчатого кругляша внутреннего оповещения под самым потолком.

— Поздравляем вас с началом занятий на тренажёрном комплексе глубокого погружения «Астра». После прослушивания этого сообщения экипажу следует разойтись по каютам и выполнить предписанный комплекс предстартовых процедур. Напоминаем, что двери ваших кают отмечены как личными номерами, так и табличками с фамилиями членов экипажа. На данный момент они заблокированы; в нагрудном кармане ваших комбинезонов имеются магнитные ключи, с помощью которых вы сможете открыть двери своих кают.

Стоящие запереглдывались. Все были не в привычных «юниорских» костюмчиках — сегодня пришлось одеть лёгкие рабочие комбинезоны с закреплёнными на груди планками, на которых значились имя и фамилия, а так же номер, присвоенный каждому из участников. У Середы была тройка, «Юлька Сорокина» значилась под номером «2», а единичка досталась французу Шарлю. Оба «чужака» получили заключительные номера в этой цепочке — американец Марк Шапиро получил номер «5», шестой же стала Влада Штарёва — высокая, пепельно-светловолосая девочка — скорее, девушка, с тонким, выразительным лицом и поразительно стройной фигурой. «Юлька» заметила, что ребята исподволь бросают на красавицу заинтересованные взгляды и отвернулась, старательно делая вид, что её это не касается.

Кроме комбинезонов, из сугубо «космических» атрибутов у каждого в туке был плоский чемоданчик, немного больше обычного кейса. На торце чемоданчиков, рядом с ручками, имелся блестящий штуцер трубки аварийной дыхательной системы, а так же разъёмы аварийного же электропитания. Особой необходимости в этих чемоданчиках не было, однако их следовало задействовать в упомянутых голосом предстартовых процедурах.

— Через двадцать минут вы должны собраться в кают-компании для получения дальнейших инструкций, о чём будет сообщено дополнительно по системе внутреннего оповещения. Приступайте!

Голос умолк. Юрка-Кащей несколько обалдело вертел головой, рассматривая стены. Хотя — смотреть там было особо не на что: дверцы шкафчиков с контрольно-измерительной аппаратурой, все задраенные, слепой тёмно-серый телеэкран, да сигнальная чёрно-жёлтая полоса, опоясывающая всё помещение по периметру примерно на уровне груди.

— Магнитофонная запись. — сказал зачем-то Середа, указывая на блестящую сеточку. — Ну что, пошли?

— Каюты, предстартовые процедуры… — прошептала Лида-«Юлька». В самом деле, будто мы в корабле!

— Ага, и он отправляется в Большое Космическое Путешествие. — откликнулся Юрка-Кащей. Только вот ни стартового ускорения, ни невесомости почему-то нет, и не предвидится…

— Да хватит уже тебе! — девочка поморщилась. — Прямо как маленький — знали ведь, что нас ждёт…

— Экзамен. — заговорила вдруг Влада. Голос у неё тоже был красивый — звонкий, музыкальный. — Выпускной экзамен первого курса обучения. Кто его пройдёт, сможет продолжить. Не знаю, как остальные — а я именно так и намерена поступить.

И первой вышла в коридор. Остальные потянулись за ней, и только Юрка-Кащей, покидавший шлюзовую камеру последним, заметил, как вспыхнул на стене экран и замелькали на нём бледно-зелёные крупные цифры.

00:00:01: 22

00:00:01: 23

00:00:01: 24

Отсчёт времени их пребывания в «Астре» пошёл.

Коридоры, по которым новые обитатели «Астры» добирались до кают, были вполне узнаваемы — как и на большом вращающемся Макете, они были словно скопированы с тех, на киношном звездолёте «Заря». Лиду это не удивило — привыкло, странным, скорее, показалось бы что-нибудь другое. Впрочем, откуда ему, другому, взяться, если и внутренности подземного комплекса, как и внутренности крутящегося бублика, установленного в каком-то километре отсюда, пусть не в точности, но повторяют интерьеры будущей станции «Остров-1»?А вот и дверь её каюты, что подтверждает цифра «2» и надпись «Юля Сорокина». Лида усмехнулась — интересно, это инициатива кого-нибудь ребят, или местные техники постарались? Она выполнила все требуемые процедуры с магнитным ключом и переступила порог.

Нет, поправила себя девочка, двери и пороги остались по ту сторону гермозатвора, а здесь — люки и комингсы. Да и циферблат не один, а два: на первом текущее время по Москве, а на втором угловатые цифры, составленные из крошечных зелёных точек, неумолимо перемигиваются, ведя отсчёт, начатый в шлюзовой камере:

00:00:01: 42

00:00: 01: 33

00:00: 01: 34

Каюта вполне оправдала её ожидания — собственно, она тоже мало отличалась от той, в которой та, другая Юлька Сорокина откровенничала с подругой насчёт отношений с мальчишками. Та же низкая койка с клетчатым покрывалом-пледом, вместо спинки — панель из больших плоских подушек квадратной формы, обтянутых вкусно пахнущей кожей. И даже ниша с зеркалом и светильником на месте. Правда, пузырьков с лосьонами и баночек с мазями на полке нет, всё это дожидается в большой сумке с эмблемой Проекта и нашивкой, на которой значатся цифра «2» и её фамилия — личные вещь заранее доставлены и размещены по каютам, дожидаются, когда хозяева найдут время, чтобы их разобрать и разложить по местам.

Сейчас её больше интересовало содержимое рундука — так назывался ящик под койкой, напоминающий те, что в купейных вагонах, только куда шире и вместительнее. Юлька открыла крышку. Внутри ящик оказался разделён вдоль, и в каждой половинке помещался скафандр — АКЛ-3, «Аварийный Костюм, Лёгкий, третья модель «Скворец». Сами костюмы, ярко-оранжевые с поблёскивающими вставками-катафотами, были аккуратно уложены каждый в своей половинке рундука; круглые, похожие на стеклянные пузыри, шлемы помещались в головах.

Вид «Скворцов» напомнил о «предстартовых процедурах». Так, первое: задраить люк, провести контроль герметичности. «Юлька» закрыла дверь, нажала большую клавишу слева от косяка — дверь отозвалась шипением, клавиша засветилась изнутри, сначала жёлтым, через несколько секунд сменившимся на зелёный. Сделано.

Второе: аптечка. Коробка с красным крестом на месте — на переборке, слева от зеркала. Лида открыла крышку, пробежала глазами по списку содержимого — она знала его наизусть, но инструкция требовала проверки, — потом по пунктам сверилась с наличием указанного. Есть.

Третье: огнетушители. Небольшие, порошковые, один рядом с койкой, другой — с другой стороны от входного люка. Снять, осмотреть пломбы, порядок. Ставим галочку.

Четвёртое: аварийный баллон с кислородом в комплекте со шлангом и дыхательной маской — прозрачной пластиковой штучкой, крепящейся на затылке эластичной лентой. Показания манометра… визуальный осмотр… порядок.

И, наконец, пятый, самый громоздкий и трудоёмкий этап проверки — «Скворцы». Сначала полагалось проверить собственный скафандр, который помещался в ящике с краю. Лида вытащила его встряхнула — весил он изрядно, не меньше пяти килограммов. Она повесила костюм на спинку стула. Тот, как и полагается, был надёжно прикручен к полу, как и прочая «меблировка» каюты — предосторожность, вроде бы, излишняя в подземном комплексе, но необходимая на орбите. Взяла принесённый с собой чемоданчик, открутила пластиковые заглушки. Потом пошарила рукой в рундуке — как она и ожидала, на сене нашлась пара рубчатых шлангов-воздуховодов и пара толстых электрических кабелей в металлической оплётке, и те и другие длиной чуть больше полуметра. Она ввернула один шланг и один кабель в соответствующие гнёзда на плечах лишние убрала обратно. Прикрепила чемоданчик на спину «Скворца», отчего он сразу превратился в ранец и, расправив шнуровки, влезла в скафандр через верхнюю горловину. Теперь плотно затянуть шнуровки, стараясь при этом не задеть воздушный шланг и кабель… так, сделано… откинуть крышку плоской коробочки на поясе и включить питание. Коробочка отозвалась коротким электронным писком, на обратной стороне крышки замигали огоньки. Она достала из рундука жёсткое оплечье, нечто вроде пластиковой, с металлическими краями, горжетки, лежавшее под костюмом, надела его через голову и плотно прижала, надавив одновременно правую, жёлтую кнопку в коробочке. Вокруг шеи зашипело, защёлкало, и Лида почувствовала лёгкое давление на ключицы — это сработали механо-пневматические запоры. Она нащупала справа и слева на плечах рычажки-клипсы и с некоторым усилием оттянула их, защёлкивая. Всё — теперь «горжетка» с костюмом стали единым целым.

Дальше наступила очередь шлема. Девочка высвободила прозрачный шар из зажимов, повернула его так, чтобы коробка с разъёмами оказалась сзади и надела на себя. Сказались многочисленные тренировки — она попала в паз с первого раза, чуть провернула шлем, и, дождавшись «характерного щелчка» (любимое выражение инструктора, обучавшего их этой премудрости) нажала другую клавишу на поясной коробочке. Снова шипение, серия щелчков, готово!

Контроль герметичности скафандра… порядок, о чём просигнализировало соответствующее сочетание огоньков на откинутой крышке. Теперь связь. Она нажала кнопку встроенного передатчика — наушники отозвались шипением, но иного она и не ожидала — встроенный слабосильный передатчик действовал лишь в пределах прямой видимости. Лида пошарила на левом запястье, с треском отодрала клапан на липучках, высвобождая ещё один кабель, но тоньше и длиной около метра. Вставила разъём в гнездо справа от люка, нажала расположенную тут же клавишу.

— Диспетчерская «Астры» слушает. — мгновенно отозвалась сеточка интеркома.

— Номер второй, проверка связи. — заученно отчеканила девочка.

— Связь подтверждаю. Отбой, второй номер. Продолжайте предстартовые процедуры.

А то она не знает! Девочка показала язык бесчувственному динамику, приняла воинственную позу — с поднятой рукой, в которой зажат воображаемый бластер — и заглянула в зеркало. А что, она себе понравилась — в ярком костюме, с блескучими катафотами на плечах, груди, локтях и запястьях, да и прозрачный пузырь на плечах придаёт фантастический вид. Бластера вот только нету… хотя — зачем он здесь нужен? Да и на орбитальной станции, если подумать, тоже ни к чему…

Однако, время-то убегает — на нижнем электронном циферблате уже значится «00:00:07:54». Ого, это что же выходит — она возилась с проверкой первого «Скворца» целых шесть минут и ещё двадцать секунд? Никуда не годится, норматив, в который каждый из них уверенно, даже с запасом, укладывался на тренировках — пять минут. Следовало поторопиться — согласно всё тем же процедурам требовалось проверить ещё и второй, запасной скафандр, потом упаковать оба на место, не забыв вернуть на «аварийный чемоданчик» все положенные заглушки — и только тогда докладывать о готовности. Что ж, если постараться — на всё это уйдёт ещё пять минут, и тогда останется ещё целое богатство времени — семь минут или немного больше, вполне достаточно, чтобы перевести дух перед предстоящим общим сбором, с которого, собственно и начнётся новый этап их жизни.

Стол — длинный, со столешницей из тёмного дерева, самый, наверно, роскошный предмет меблировки на «Астре» — занимал всю центральную часть кают-компании. Лида подумала, что здешние помещения подошли бы, скорее, не орбитальной станции, а кораблю — только не космическому, а какому-нибудь крейсеру или линкору, так много здесь было свободного пространства. Что ж, естественное следствие применения «космических батутов» — архитекторам внеземных поселений больше нет нужды экономить на габаритах и весе отправляемых в космос конструкций.

Стульев вокруг стола она насчитала десять, но только перед семью из них стояли таблички с фамилиями и номерами, а так же лежали массивные, тускло поблёскивающие браслеты — серый металл со вставками из тёмно-синего пластика. На каждом — номер, тот же самый, что и на табличке. Браслеты были разомкнуты, что неприятно кольнуло девочку — в таком виде они уж очень напоминали половинки кандалов — не хватает только цепей, которыми они соединяются друг с другом.

- Пожалуйста, займите свои места. — ожил интерком. Ребята послушно расселись по стульям. Юрка-Кащей немедленно схватил браслет и попытался примерить его на левое запястье. Защёлка никак не запиралась, и после нескольких неудачных попыток он вернул браслет на место. Лида свой трогать не стала — присмотрелась повнимательнее, и обнаружила, что внутренняя поверхность изготовлена из мягкого, даже, кажется, пористого пластика, и в неё с сантиметровыми примерно интервалами встроены металлические и керамические кругляши — похоже, какие-то датчики. Она покосилась на соседей — и сидевший справа Марк, и Середа, который занимал место во главе стола, тоже рассматривали странные аксессуары, не прикасаясь к ним.

— Перед каждым из вас — персональный браслет, один из самых важных предметов здесь, в комплексе «Астра».— вновь заговорил интерком. — После того, как браслеты будут активированы, — сигналом этого будут зелёные лампочки — вам следует надеть их и защёлкнуть. При этом автоматически включатся датчики, передающие в контрольный центр данные о состоянии вашего организма — кровяное давление, температура тела и другие биомедицинские показатели. Кроме того, браслет транслирует сигнал, благодаря которому местоположение каждого из вас отображается в диспетчерской. Вот, смотрите…

Засветился большой встроенный в стену экран, на нем возникла схема «Астры» — со всеми переходами, жилыми, служебными и рабочими помещениями. В одном из них светились семь зелёных точек, и возле каждой из них мигала маленькая цифра.

— Персональный браслет может быть снят, – продолжал вещать женский голос, — но лишь ненадолго, например, во время приёма душа и иных гигиенических процедур. Предупреждение: если браслет остаётся вне контакта с рукой более десяти минут, он начинает подавать световой и звуковой сигнал, вот так.

Все семь браслетов синхронно зажужжали, словно рассерженные осы. На внешней их поверхности запульсировали ярко-красные точки.

— Это продолжается в течение ещё пяти минут, после чего подаётся сигнал общей тревоги и участник, снявший браслет, может быть удалён с территории комплекса — с соответствующими отметками в личном деле и последующими оргвыводами.

Браслеты умолкли, красные точки погасли. Лида заметила, что теперь ребята смотрят на хитроумные устройства с некоторой опаской.

— Теперь вам следует надеть ваши персональные браслеты, обязательно на левые запястья.

Браслеты снова запульсировали огоньками, на этот раз — зелёными. Лида взяла свой и после секундного колебания замкнула на руке — оказалось, что браслет изготовлен точно по его мерке, не болтается и не жмёт — она лишь невольно вздрогнула от прикосновения холодного металла датчиков. Другие тоже щёлкали, запирая свои браслеты.

— Теперь попробуйте снять и надеть их снова.

Новая волна металлических щелчков.

— Хорошо. С этого момента программа эксперимента вступает в действие. Напоминаем, что командиром вашей группы назначен Виктор Данилович Середа, личный номер три. Сейчас вам следует ознакомиться с расписанием работ на сегодняшний день. Прошу вас, Виктор Данилович!

Схема на экране погасла, сменившись колонкой строк, и «Юлька Сорокина» прищурилась, всматриваясь. Пора было привыкать к новой, непонятной, немного пугающей жизни в замкнутом пространстве — и работа для этого наилучший способ.

Середа откашлялся.

— Так, что у нас там первым пунктом? Ага, повторная проверка индивидуальных аварийных средств — это, значит, «Скворцы» и автономная система регенерации воздуха в каютах. На всё про всё у нас полчаса, после чего — собираемся в эллинге номер два, для осмотра скафандров.

Он по очереди посмотрел на каждого из сидящих за столом. Влада, поймав на себе командирский взгляд, вздёрнула с независимым видом подбородок.

— Ну что, братцы, за дело?

V

V

Из рабочего дневника

Алексея Монахова.

«26 марта 1976 г. У рядовых советских школьников — весенние каникулы. Однако, учащиеся «школы космонавтов» хоть и остаются советскими, но в категорию «рядовых» никак не попадают. А потому у нас троих никаких каникул нет — новая, четвёртая четверть девятого класса начинается с хлопот по переезду и заселению на новое место жительства.

Вот уж действительно — берегись своих мечтаний, они имеют обыкновение сбываться. Всё получилось в точности так, как я планировал ещё перед поездкой в Свердловск — и обучение совместно с «юниорами» по их программе, и работа на настоящих, серьёзныхтренажёрах, и даже постоянное проживание при Центре Подготовки. Только вот жить мне приходится теперь не в отцовской служебной квартире, а… впрочем, об этом потом.

С одноклассниками мы распрощались ещё перед каникулами — разумеется, условившись не терять связи и вообще оставаться друзьями на всю жизнь. В этом плане какие-то шансы сохраняются, пожалуй, в отношении Лены Титовой. Мы с ней уговорились еженедельно созваниваться — и тут дело не в моей персоне, а в запертом в недрах «Астры» французе Шарле д'Иври. Никаких особых секретов в том, что с ними там творится, нет, однако руководство Проекта всерьёз обеспокоено тем, чтобы информация о происходящем не просочилась в прессу. Преждевременный ажиотаж вокруг нового «Большого Космического путешествия», которое с такой готовностью раздули бы западные телеканалы и издания, в Проекте никому не нужен — официально сведения об участниках передаются только их родственникам, регулярно, раз в три дня. Ленка, разумеется, в это число не попадает, обращаться к родителям Шарля боится — вот и попросила меня наводить справки через отца. А что, мне нетрудно — может, у них у неё с потомком французских аристократов в итоге действительно что-нибудь, да сладится? В конце концов, Шарлю уже шестнадцать, Ленке исполняется в следующем году — взрослые же люди!

Но я отвлёкся. Прежде чем излагать, на что ушли недолгие денёчки наших каникул, следует рассказать о самом этом дневнике. О чудо — я пишу его на самом настоящем текстовом процессоре GR-Writer, где и именно с помощью этого устройства нам троим предлагается вести личные дневники, вникать в премудрости использования электронной новинки, выполнять учебные задания по другим предметам и даже обучаться основам программирования, что тоже входит в наш новый учебный курс. Между прочим, у тех, кто сидит сейчас в «Астре», ничего подобного в помине нет. Уж не знаю, чем руководствовались те, кто планировал эксперимент, но никакой работы с «персональными компьютерами» в их программе не значится. Может, не хотят перегружать ребят сверх меры? И то верно, им и без того есть, чем заняться…

Итак, наши «персоналки». Сделанные на основе компьютера о котором в своё время рассказывал отец (никакого обмана, продукция фирмы «Эппл», под названием «Эппл-GR», где GR означает название Проекта — «Великое Кольцо» по-английски. Значит, Стив Джобс со товарищи всё же урвал для своего стартапа вкусный «космический» заказ — на этот раз без шансов бля Билла Гейтса перехватить инициативу в области разработки операционных систем и того, что однажды назовут офисными приложениями? А заодно — бум персональных компьютеров, похоже, откладывается. Насколько мне известно, контракт Проекта с «Эппл» подразумевает, что работать они будут исключительно для нужд «Великого Кольца» — а значит американским обывателям из числа самых технически продвинутых на некоторое время придётся удовлетвориться недавно появившемся на рынке «Altair 8800». Что ж, посмотрим, чем это обернётся.

А пока — текстовый редактор подозрительно напоминает мне тот, самый первый, для «Эппл-2», выпущенный в нашей реальности в начале восьмидесятых. И даже интерфейс мне удалось восстановить в памяти, что позволило освоить новинку куда быстрее прочих «космических школьников». Неудивительно — для них, знакомых в лучшем случае, с устройством ввода для какой-нибудь «Наири-2», выполненным в виде электрической печатной машинки, это всё совершеннейшая фантастика. «Персоналки» установлены в наших комнатах-каютах и пока ещё не подключены к центральному компьютеру комплекса — это я проверил со всем тщанием, прежде чем решился доверить машинной памяти эти несколько абзацев. Набранные тексты предложено сохранять на пятидюймовом магнитном диске, до ужаса напоминающем раритетный эппловский же дисковод «Disk II» — похоже, и здесь он появился с опережением графика минимум, на три года. Диски с информацией раз в три дня полагается кассету нашему куратору, получая взамен распечатанные листы с предыдущей порцией записей.

Но сейчас гнездо дисковода пустует. Закончив этот абзац, я сотру всё написанное, перезагружу машину и начну работу заново — по очевидным причинам. Может, я когда-нибудь и раскрою свою «попаданческую» сущность — но это точно будет не сегодня.

Кстати — в марте этого года в Тунисе должны начаться — уже, наверное, начались! — съёмки сцен на Планете Татуин для четвёртого эпизода «Звёздных войн». Что ж, удачи Джорджу Лукасу — помнится, в «той, другой» версии событий его поначалу преследовали досадные неудачи: то невесть откуда взявшийся почти тропический ливень — и это посреди Сахары! — то электроника сдохнет, то Энтони Дэниелс, примерив костюм C-3PO, глубоко рассадит левую икру об острый кусок пластикового покрытия. А то случится совершеннейший курьёз, едва не обернувшийся самой настоящей, а не киношной войной: шпионы соседней Ливии приняли бутафорский песчаный краулер за невиданную огромную боевую машину тунисцев — и в панике сообщили о чудовищной новинке лично полковнику Каддафи, который немедленно вернул из отпусков офицеров и начал всерьёз готовиться к войне…

Интересно, если попросить отца навести справки через его американских коллег — получится или нет? А то чем чёрт не шутит, может и фотками со съёмочной площадки разжиться получится?»

Я щелкнул кнопкой питания, монитор засветился и на панели дисковода замигал зелёный огонёк. Что ж, дубль два, как и было обещано — не думаю, что здешние сисадмины (если они, конечно имеются) умеют восстанавливать из оперативной памяти стёртые фрагменты текста. А если и умеют, то вряд ли такая ерунда придёт кому-то в голову…

«26 марта 1976 г.

…новая, четвёртая четверть девятого класса начинается для нас троих с переезда и заселения на новое место. И, прежде, чем описывать, что тут происходит, имеет смысл объяснить где, собственно мы находимся и как сюда попали.

Если коротко — то это «Астра». Не сам подземный комплекс, в котором заперты сейчас наши друзья-«юниоры», а нечто вроде отнорка, дополнительного отделения. Конструктивно оно ничем не отличается от остальной части — те же интерьеры, слизанные из «Москвы-Кассиопеи», то же хитроумное оборудование, позволяющее играть с составом атмосферы и давлением внутри. Собственно, можно сказать, что «ботанический сад» — так называют это место сотрудники — является частью комплекса, но в данный момент он отрезан от него гермозатворами, и менять это в ближайшее время не планируется.

Почему «ботанический сад»? Ну, тут всё просто: здесь расположены довольно-таки просторные помещения (по габаритам они, как и все прочие помещения «Астры» в точности повторяют соответствующие отсеки станции) используются представляют из себя крошечные подземные сады и парки, где учёные-ботаники отрабатывают методику выращивания растений в условиях отсутствия естественного освещения и в искусственно созданной атмосфере. И, прошу заметить — выращивают тут не какую-нибудь гидропонную гадость, а полноценные кустарник и даже небольшие плодовые деревья.

А ещё здесь есть трава — зелёная, густая, родственница (если верить тем же ботаникам) сортам травы, специально выведенным для футбольных полей и травяных теннисных кортов. Зачем? Это тоже просто: учёные мужи сочли, что для улучшения работоспособности и психологического климата уймы людей, засунутых на многие месяцы в металлическое колесо, крутящееся в пустоте в тридцати пяти тысячах километров от Земли, полезно будет иметь место, где можно поваляться на травке, посидеть в тени кустиков и деревьев, и пусть даже листья будут закрывать их не от солнечного, а от электрического света. Короче говоря, это зона отдыха, или «рекреационные отсеки» — и занимают они три четверти территории этой части «Астры». Остальное место отдано научному оборудованию, складам и… нескольким жилым каютам, три из которых находятся теперь в нашем безраздельном распоряжении. Мы не так строго изолированы от внешнего мира, как «юниоры» — собственно, мы вовсе не изолированы, каждый может выйти наружу когда пожелает, да и позвонить домой можно в любой момент. А вот программа учебных занятий, что по общеобразовательным, что по «специальным» предметам составлена так, что ведутся они дистанционно, либо в общем классе, под руководством педагога на телеэкране, либо при помощи «персонального компьютера», которые имеются во всех каютах. Кстати, у наших друзей, мотающих срок в «Астре» (шучу-шучу…) подобных устройств нет.

Кроме учёбы мы должны помогать в работе ботаниками, которые возятся с «рекреационными» деревцами, кустиками и травой. Это тоже необязательно, но никто из нас и не подумал отказываться — надо, значит надо. А у меня дополнительная забота: четвёртый полноправный член нашей группы, золотистый ретривер по имени Бритти приучается жить в замкнутом пространстве — и, в первую очередь, справлять свои, собачьи дела именно на упомянутую газонную травку. А у меня, как легко догадаться, ещё одна забота — вовремя удалять следы её жизнедеятельности, собирая их в пакетик и помещая с специальный контейнер, откуда они попадают прямиком в бункер с компостом.

Кстати, о компосте. Инженеры и конструкторы, разрабатывавшие проекты орбитальных станций и «Лунного города» не было необходимости думать о громоздких системах регенерации воздуха, воды и, уж тем более, органических отходов — и то, и другое и третье в изобилии можно доставлять с Земли «космическими батутами». Тем не менее, подобные системы имеются, видимо, в качестве аварийных — и часть времени, которое сидельцы в «Астре» проведут в комплексе, им предстоит прожить на регенерированных воздухе и воде.Любопытно, им хоть сообщили, что минимум одну неделю из шести запланированных им предстоит пользоваться водой, восстановленной, в том числе, из сами понимаете чего?

Кроме Бритьки в «ботаническом саду» обитает ещё один кандидат в практикующие психотерапевты — кот Том. Здесь его почтительно зовут «мистер Томас» — некрупный рыжий котик повышенной пушистости и на редкость покладистым — для котов, разумеется — характером. С новой соседкой мистер Томас познакомился в первый же час нашего пребывания в комплексе — сначала зашипел на неё, грозно выгнув спину и подняв трубой хвост, отчего, казалось, вдвое увеличился в размерах, но потом сменил гнев на милость и снизошёл до знакомства. Собака попыталась сунуться к коту мордой, отчаянно при этом виляя хвостом в знак дружелюбных намерений, за что и немедленно схлопотала по носу — к счастью, мистер Томас не стал пускать в ход когти, ограничившись таким предупреждением. И уже на второй день я застал обоих зверей спящими свернувшись калачиками, причём мистер Томас уютно устроился у Бритьки под пушистым боком, а та хозяйским жестом водрузила лапу ему на рыжую спину…»

И ещё несколько необходимых слов о наших пушистых спутниках. Одно из соображений против домашних питомцев на космических объектах — это шерсть. Действительно, за исключением редких пород, вроде кошек–сфинксов и мексиканских голых собачек, все они в той или иной степени подвержены такому явлению, как линька. А свободнолетающие в невесомости шерсть и пух лезут в дыхательные пути и глаза и, что куда хуже, способны забить вентиляционные жалюзи приборов или попасть на оголённую проводку. А если учесть непоколебимую уверенность Мистера Томаса что он, как полноправный хозяин «ботанического сада», имеет право свободного доступа в любой из помещений и в любой момент, а закрытый люк воспринимает как личное оскорбление и принимается противно орать, пока его не откроют — я, пожалуй, понимаю техников…

Нельзя не признать — соображения насчёт кошачьей и собачьей шерсти были актуальныраньше, когда в космос летали на ракетах и проводили недели, даже месяцы в условиях полного отсутствия силы тяжести. Теперь же, когда мы вплотную подошли к созданию станций с искусственной гравитацией, где, к тому же, будет одномоментно находиться не единицы, даже не десятки — многие сотни людей, так же масса являющихся источниками самого разнообразного мелкого мусора, пыли и, в том числе, волос — доводы эти не столь актуальны. И всё равно, техники, обслуживающие системы жизнеобеспечения «ботанического сада», косились на Бритьку и мистера Томаса с неудовольствием — «не могли выбрать что-нибудь помельче, и не такое пушистое, вроде хомяка или морской свинки»? Это они ещё не видели сибирских кошек или, скажем, собак самоедской породы и бобтейл — вот где шерсть…

26 марта 1976 г. Сегодня мы собрались в кают-компании (совсем небольшое помещение, куда ему до просторного общего зала в основной части «Астры») и попрощались с Димой Ветровым. Мой бывший артековский вожатый закончил курс специальных тренировок и завтра отправляется на в космос — и не на низкую орбиту, а сразу на геостационарную «Остров-1», чтобы принять участие в её строительстве.

Между прочим, это название — «Остров-1» — станция носит временно, лишь на этапе проектирования и строительства. Когда же она будет закончена, то будет называться «Гагарин». Это решение руководства Проекта — трём новым невиданным орбитальным объектам присвоят русские, американские и французские имена. Станция на геостационарной орбите будет, как я уже писал, будет носить имя первого космонавта Земли; лунную орбитальную станция, к строительству которой приступят в конце текущего года, назовут «Циолковский, причём наши журналисты уже успели приклеить к ней прозвище «Звезда КЭЦ», напоминающая и о калужском мечтателе, и о советском фантасте Беляеве. «Лунный город» получит имя «Армстронг» — по-моему, это справедливо... Ну а станцию, которую собираются-таки разместить в противоположной относительно Земли точке орбиты, по которой наша планета кружит вокруг Солнца, будет именоваться в честь французского астронома и математика Жозефа Луи Лагранжа, ещё в начале восемнадцатого века впервые предложившего решение математической задачи, из которого следовало существование этой самой точки.

Все мы читали — и в фантастике и в научно-популярных книжках — о дальних полётах к планетам-гигантам и астероидам, о всяких там «оверсанах» и кометных орбитах. Но когда я пытаюсь заставить себя поверить в то, что уже через год-другой люди будут работать в невообразимых трёхстах миллионах километров от дома, в точке расположения мифической «Противо-Земли»; что между мной и земным голубым небом будет пылать косматый раскалённый шар Солнца; и, главное, что я, возможно окажусь одним из этих счастливчиков — честное слово, дух захватывает...»

VI

Старт «орбитального автобуса» не произвёл на Диму Ветрова особого впечатления. Это было не так эффектно, как запуски первых кораблей по программе «космического батута». Обошлось без стартовых ускорителей, подбрасывающих контейнер с людьми вверх, сквозь «горизонт событий». Вместо них сработали сравнительно бесшумные гидравлические толкатели, и когда пассажиры опомнились после довольно-таки чувствительного толчка под мягкое место (при посадке объяснили, что ложементы, где они помещались в своих «Скворцах» устроены так, чтобы максимально смягчить нагрузку на позвоночник сидящего) и осознали, что уже находятся в невесомости. Если бы не привязные ремни, удерживающие людей, и не специальные защёлки, в которых перед стартом пометили чемоданчики системы жизнеобеспечения — Дима наверняка взмыл бы под потолок и принялся бы летать по кабине, наслаждаясь невиданными ощущениями. Но процедура выхода из «орбитального автобуса» была отработана до мелочей и подчинялась строгим правилам безопасности. Сначала над люком загорелся красная лампа, потом из потолка и стен выдвинулись на металлических кронштейнах поручни. Дима покорно ждал; снаружи раздалась серия металлических звуков, и сигнальная лампа стала жёлтой. Новые щелчки и поскрипывания, сигнал сменился на зелёный, люк дрогнул, и распахнулся. За ним висел в воздухе, держась за поручень, человек в точно таком же «Скворце».

Он постучал по шлему, потом ткнул себя пальцем в район пояса. Дима, спохватившись, нашарил коробочку с устройством управления, нашёл рычажок, приводящий в действие встроенную в шлем рацию. В гарнитуре зашуршали помехи, и через них пробился голос встречающего — он был слышен ясно и отчётливо, не хуже чем в телефонной трубке.

— Поздравляю вас с прибытием на орбитальную станцию «Остров-1», товарищи! А сейчас по одному, по порядку номеров отстёгиваем ремни и плывём к выходу, держась за поручни. Не забудьте прихватить индивидуальные контейнеры жизнеобеспечения, — добавил он, увидав, как сидящий на переднем кресле левого ряда парень взлетел над виденьем — и повис, удерживаемый натянувшимся шлангом-воздуховодом, идущий от чемоданчика.

— А наши сумки? — раздался в наушниках женский голос. — Их тоже брать с собой? Только тогда обе руки будут заняты, чем же держаться за поручни?

Дима, уже освободившийся от привязных ремней, обернулся и увидел, что спрашивает девушка, на которую он обратил внимание ещё при посадке — высокая, с копной каштановых волос, она представилась спутникам как инженер-кулинар. «Вот уже и повара появились на орбитальных станциях… — удивился он, хотя и знал, конечно, о существовании такой профессии. — Значит, действительно обживаем хотя бы пока ближний космос?»

В кабине раздались смешки — кто-то из пассажиров собирался дать симпатичной попутчице совет, но, видимо, никак не мог сообразить — какой именно, и чем, собственно она должна держаться за упомянутые поручни. Девушка метнула на весельчаков гневный взгляд и покраснела.

— Насчёт багажа не беспокойтесь. — отозвался встречающий. — Его достанут и переправят в шлюзовой отсек станции. А то вы, уж извините, в невесомости пока как щенята новорожденные котята, сломаете себе что-нибудь…

Действительно, припомнил Дима, свою сумку (особую, с эмблемой Проекта, специально выданную каждому из отправляющихся на орбиту, куда полагалось упаковать пятнадцать килограммов личных вещей, которые дозволялось взять с собой) он, как и прочие пассажиры, оставил в ячейке, в хвостовой части кабины. Сейчас она была отделена от общего пространства крупноячеистой сетью из широких строп. Он дождался, когда пассажир, сидящий перед ним, минует люк, после чего ухватил покрепче ручку аварийного чемоданчика и оттолкнувшись, взмыл к воздуху. Правая рука была занята и хвататься за поручень пришлось левой — после чего, нелепо перебирая ногами, плыть к люку. Это оказалось сложнее, чем он думал, и оставалось надеяться, что привыкнуть к невесомости получится достаточно быстро. Люди опытные, уже побывавшие «там, вверху», уверяли, что у новичков на это обычно уходит два-три дня, причём сложное — освоиться с гигиеническими процедурами. Но тут уж ничего не поделаешь: вращение «бублика» станции пока не задействовано, и ближайшие два, может три месяца обитателям станции жить и работать (в том числе, принимать душ, а так же справлять большую и малую нужду) придётся в невесомости.

За люком оказалось нечто вроде гофрированной мягкой трубы, стенки которой медленно колыхались и подавались при попытке опереться на них рукой — видимо, они были надувными, наподобие шлюзовой камеры космического корабля «Восход-2», из которого совершил свой первый выход в открытый космос Алексей Леонов. Дима слегка поёжился, поняв, что за мягкими стенками трубы — уже открытый космос. И к этому ощущению тоже придётся привыкать…

Вдоль переходного рукава — так правильно называлась труба— был протянут толстый шнур, за которому Диме было предложено зацепиться карабином, прицепленным к поясу «Скворца» метровым отрезком стропы. «Вообще-то шнур должен двигаться… — пояснил встречающий. — Цепляешься к проушине, и тебя тянет в шлюзовой отсек станции. Там карабин отсекается, и всё, свободен! Но пока систему ещё не установили, придётся самому…»

Что ж, самому так самому — в конце концов, не пристало покорителю ближнего и дальнего Космоса бояться таких пустяковых трудностей! Тем более, что трудностей-то никаких и не было — путешествие по трубе заняло не больше минуты, по истечение которой он оказался в большом цилиндрическом помещении, где уже плавали в невесомости пассажиры «орбитального автобуса», добравшиеся сюда до него. Пришлось подождать ещё минут пять, пока шлюзовой люк не захлопнулся за спиной девушки-кулинара и встречающего. Снова замигали красные и зелёные лампочки, после чего Дима услышал лёгкое, всё усиливающееся шипение, и стрелка манометра, встроенного в переборку, поползла вправо — шлюзовая камера заполнялась воздухом.

Ну, вот он и на орбите!

Миновало не меньше пяти суток, наполненных досадными недоразумениями, неловкостями и обидными ошибками, прежде чем Дима смог с чистой совестью сказать: «да, в невесомости я обвыкся — хотя бы в первом приближении». Он больше не забывал пристёгивать спальный мешок к койке и не обнаруживал себя посреди ночи парящим под потолком каюты — причём в самой унизительной позе, вниз головой. Утренние гигиенические процедуры стали не столь мучительными, как в первые дни, а о посещении уборной он теперь мог думать без дрожи, откладывая этот необходимый физиологический процесс, пока хватало терпежу. А ещё он научился принимать пищу, и больше не приходилось гоняться за упущенным гибким контейнером с борщом или солянкой по кают-компании под комментарии остальных — не всегда, надо сказать, доброжелательные, потому как, кому понравится, когда над головой со время еды болтается инженер Ветров, так и норовя заехать кому-нибудь из сотрапезников ногой, скажем, в ухо?

Еда, кстати, Диму удивила. Он-то полагал, что питаться придётся так, как он неоднократно видел в документальных фильмах про нелёгкую работу космонавтов — из тюбиков. Но красавица-кулинар Нина (Дима узнал её имя на второй день, когда был отправлен помогать по камбузу) не зря занимала своё место на станции — пища была свежеприготовленной, хотя и из весьма подозрительных на вид ингредиентов, среди которых была масса каких-то почти твёрдых, полужидких и вязких ингредиентов, зато напрочь отсутствовали рассыпные продукты, вроде вермишели, муки и круп. В меню попадались даже такие неожиданные на орбите блюда, как блинчики с разнообразной начинкой — правда, пекли из готового теста, поставлявшегося с Земли в виде килограммовых замороженных брикетов. Эти брикеты приходилось потом оттаивать в хитроумном устройстве под названием «микроволновая печь», а начинку, говяжий фарш, рыбная паста и малиновый джем,выдавливали из мягких пластиковых бутылок с широкими горлышками, и Дима изрядно намучился, заворачивая эти тягучие, липкие субстанции в свежеприготовленные, с пылу, с жару, блины.

Хватало так же овощей и фруктов — по большей части свежих, только что доставленных с очередным грузовым контейнером. Но с ними требовалось обращаться аккуратно, особенно с помидорами, в чём Дима убедился на собственном горьком опыте — когда он чересчур сильно сжал сочный овощ, и пришлось потом уворачиваться от его содержимого, разлетевшегося по всему камбузу.

Чай и кофе заваривали в толстостенных чашках из небьющегося закалённого стекла с плотно притёртой крышкой, и из этих же чашек потом пили — хотя, большинство обитателей станции предпочитали соки, которых тут было великое множество, в пластиковых полупрозрачных тубах со специальными «сосками». И особенно удивила его автоматическая посудомойка — немаленькое устройство, где очистка посуды производилась не водой, а струёй сжатого воздуха под давлением, в герметичном боксе, куда эту посуду следовало предварительно загрузить и расположить в зажимах…

На всё это, включая обязательные занятия по освоению оборудования — сварочных аппаратов нескольких типов и скафандра «Кондор-ОМ\С» — новейшая модификация хорошо знакомого Диме «Кондора-ОМ», предназначенного для орбитального монтажа, только специально приспособленного для сварочных работ в вакууме, на что и указывала буква «С». На шестой день руководитель группы будущих вакуум-сварщиков, инженер Павел Васильевич Папанцев принял у них зачёт (будущие вакуум-сварщики немедленно окрестили его «Папандопуло» чему, надо сказать, способствовал облик инженера, действительно напоминавший персонажа из «Свадьбы в Малиновке»)— причём гонял немилосердно и по теории сварочного дела, и по матчасти. Ну а назавтра… назавтра, на седьмой день пребывания Димы Ветрова на орбите состоялось то, чего он ждал с замиранием сердца — выход в космос.

На первый раз Папандопуло вывел своих подопечных, числом пять человек (все, как и Дима, будущие космические инженеры, осваивающие смежную рабочую специальность) за пределы панциря станции с пустыми руками — без инструментов, газовых горелок и ракетных поясов, предназначенных для полётов на короткие расстояния, непосредственно возле рабочей площадки. Разумеется, они были пристёгнуты фалами (Папандопуло, перед тем, как отдраить люк, тщательно проверил карабины) и, разумеется, сразу же этими фалами перепутались. Пришлось, обливаясь потом и бормоча под нос нехорошие слова, высвобождаться из объятий однокашников. Зато потом…

Дима уже имел случай полюбоваться Землёй их космоса. В первый раз он увидел её в иллюминаторе «орбитального автобуса» — правда, совсем недолго, пока «крабы» не подхватили контейнер своими клешнями и не поволокли к причальной ферме, а Земля при этом оказалась заслоненной строящейся секцией станции. Кроме того, в одном из уже готовых отсеков жилого «бублика» для этой цели имелся зал — обитатели станции называли его «обзорной площадкой», одна из стен которого представляла из себя большое, в полтора человеческих роста, окно, распахнутое в космос. Толстое кварцевое стекло, как говорили, с повышенным содержанием свинца для защиты от радиации, массивные переплёты — «окно» повторяло изгиб внешней стенки станции. К сожалению, расположение этой секции было таково, что в сторону Земли оно смотрело лишь по несколько часов в течение суток, и Дима старался, чтобы именно в это время освободить минутку-другую, чтобы полюбоваться зрелищем родной планеты. Отсюда она выглядела гораздо меньше, чем на снимках, сделанных космонавтами со станций «Салют» и «Скайлэб» — такой, подумалось ему, Земля предстала перед участниками лунных миссий в иллюминаторах их "Аполлонов" и "Селен".

Но это не шло в сравнение с тем, что Дима увидел сейчас. Земля, громадная, выпуклая, нависла у них над головами, и оставалось только пожалеть, что примерно треть земного диска закрывал от него причал с зашвартованными грузовыми контейнерами.

Подготовка к первому выходу в пространство оказалась довольно-таки нудной. Дважды повторенный инструктаж, совмещённый с двухчасовым сидением в барокамере, где они дышали чистым кислородом, чтобы вымыть из крови азот — оказывается, кессонная болезнь угрожает не только водолазам, но и космонаввтам... Потом облачение в «Кондоры» с взаимной проверкой всех систем, и особенно тщательно — креплений страховочных фалов. Ещё один инструктаж, и вот они уже висят в шлюзовой камере, и круглая плита люка медленно распахивается наружу, в бархатную, усыпанную алмазными точками звёзд пустоту.

В наушниках зашипело, сквозь помехи (тут они были не в пример сильнее, нежели в «переходном рукаве») прорвалась команда Папандопуло.

— Так, стажёры, всем проверить пристяжные фалы!

Стажёрами их стали называть с первого дня появления на станции. Дима послушно ощупал сначала карабин на поясе, потом второй, которым кончик фала крепился к тросу, протянутому вдоль трапа, и наконец, сам фал, собранный в бухту. Длины в нём было всего ничего, около тридцати метров — для первого раза больше им не полагалось.

— По моей команде — оттолкнуться от трапа и отдалиться от фермы на полную длину страховки. Внимательно следить, чтобы снова не перепутаться фалами с соседями, а то растаскивай вас потом…

Дима и сам успел подумать о такой опасности, и заранее решил, как будет действовать. Он дождался, когда соседи справа и слева (Папандопуло расставил их вдоль трапа с интервалами примерно в десять метров) взлетят и отдалятся хотя бы на половину длины своих фалов. Прикинул их траектории, по которым их несло и только потом, рассчитав, насколько это было возможно,направление и силу толчка, оторвался от сетчатого настила.

Понадобилось не больше пяти секунд, чтобы раскрутить фал почти на полную длину — и вот она, Земля, видимая без всяких помех, огромный шар, видимый почти целиком, за исключением небольшой части, пребывающей в тени Луны. У Димы захватило дух — на миг ему показалось, что вот сейчас он сорвётся с фала и улетит — туда, в бесконечном, длиной в тридцать пять тысяч километров, падении вверх.

Натянувшаяся стропа мягко рванула его назад и Дима, упустивший этот момент (хотя и готовился к нему заранее) закувыркался — вернее, закувыркались в прозрачном забрале шлема и Земля, и испещрённая разноцветными огоньками громада «Острова-1», и торчащие вбок, вверх, вниз швартовочные фермы и причалы для вспомогательных аппаратов. Кое-как, судорожно дёргая руками и ногами, он сумел погасить вращение и завис на месте, ожидая дальнейших распоряжений.

В наушниках заквакал тревожный ревун; одновременно по периметру «бублика» станции вспыхнули лиловые проблесковые маячки.

— Внимание, стажёры! — закаркал в наушниках Папандопуло. — Ожидается прибытие посылки с Земли. Напоминаю, что при срабатывании «Батута» связь некоторое время будет невозможна, а потому — не паниковать, висеть, где висите сейчас, руками-ногами не сучить и ждать, когда восстановится связь. Обычно на это уходит около трёх минут, но нам с вами торопиться некуда.

Дима вздрогнул. Ничего нового он, собственно, не услышал — то же самое инструктор повторил им не меньше трёх раз, пока они сидели в барокамере. Но — одно дело там, за толстыми стальными стенами, в надёжном коконе обитаемой секции «Острова-1», и совсем другое — здесь, где от бесконечной пустоты его отделяет только слоёный из дюраля, пластика и особой керамики панцирь «Кондора»…

Ревун в наушниках сменил тональность — теперь это был не пульсирующий заунывный вой, а отдельные гудки. Одновременно в такт с ними запульсировали и сигнальные огни на «бублике».

— Предупреждение! — раздался в наушниках голос диспетчера. — даю обратный отсчёт. Срабатывание батута через двадцать пять… двадцать четыре… двадцать три…

— Внимание, стажёры! — снова ворвался в эфир Папандопуло. — Напоминаю: всем опустить фильтры на шлемах и не пялиться в сторону «горизонт событий». Глаза испортите, олухи!

Дима торопливо опустил щиток светофильтра, и увидел, как то же самое сделали и остальные — снаружи их светофильтры отливали густым золотом. Но отворачиваться от «батута» не стал — как не сделали этого и прочие его товарищи. Дождался, когда отсчёт дойдёт до «четыре» — и изо всех сил зажмурил глаза.

Полыхнуло так, что на пару секунду он ослеп — несмотря на светофильтр и плотно сжатые веки. А когда радужные круги на чёрном фоне исчезли, и Дима Ветров стал что-то видеть, было уже поздно — грузовой контейнер с большими латинскими буквами на боку уже отплывал от ртутно сияющего горизонта событий. Из прикрепленного к задней стенке маневрового блока вырывались прозрачные струйки — это срабатывали газовые рули, контейнер шёл на дистанционном управлении. Со стороны торчащей в стороне фермы причала к нему уже торопились две ослепительно-белые фигурки — швартовщики, пристёгнутые к своим «холодильникам» готовились вести прибывший груз к месту разгрузки.Дима отвернулся — больше смотреть было нечего. Он только позавидовал двум ловким парням в «Кондорах», которые сейчас будут выполнять свою нужную, полезную работу. А ведь это, припомнил он, такие же «стажёры», как и члены их групппы — только, кажется, из Новосибирского академгородка, где находится филиал Проекта. Группа оттуда прибыла на орбиту на две недели раньше их, и уже приступила к настоящей работе — пока они тут видами космоса любуются…

Проблесковые маячки по контуру «батута снова запульсировали» в такт начавшемуся обратному отчёту. Но на этот раз Папандопуло обошёлся без грозных предупреждений, да они были и ни к чему — ослепительная вспышка сопровождала только инициацию «горизонта событий», дальнейшее, включая прибытие или отбытие «полезной нагрузки» происходило уже без световых эффектов.

На этот раз готовилось именно отбытие. Небольшой космический корабль, тот самый «орбитальный самолёт», судя по отсутствию хвостового оперения, которое заменяли загнутые вверх кончики коротеньких стреловидных плоскостей — неторопливо развернулся в полукилометре над станцией и, плюясь маневровыми, совершил кувырок. Теперь его нос был нацелен точно на горизонт событий, и ритм перемигиваний огней по его контуру в очередной раз изменился — «космический батут» был готов принять посылку, отправляющуюся, надо полагать, на лунную орбиту.

Дима не знал, кому и зачем понадобилось гонять «космический самолёт», предназначенный, вообще-то для аэродинамической посадки на Землю, в прямо противоположном направлении, к спутнику нашей планеты. Он слышал что-то насчёт того, что на только-только начавшейся строиться «Звезде КЭЦ» какие-то проблемы со швартовкой — что ж, если это так, то решение вполне разумное, фирма «Боинг» разработала свой аппарат так, чтобы он мог не только состыковаться со станцией, но и совершать довольно длительные межорбитальные перелёты. А может, они вообще собираются садиться на поверхность Луны — для этого в корме корабля предусмотрены выдвижные опоры, а мощности маршевого двигателя вполне достаточно для последующего взлёта. Возвращаться к Земле они будут, ясное дело, уже через «батут» «Звезды КЭЦ» — разумеется, когда тот будет смонтирован. А пока крылатый корабль поработает лунным извозчиком — собственного запаса топлива и резерва систем жизнеобеспечения не хватит для перелёта между орбитами Земли и её спутницы.

В наушниках «Кондора» не было слышно переговоров между диспетчерской станции и отбывающим кораблём — они велись на другой частоте. Но в какой то момент снова прозвучало предупреждение, женский голос начал обратный отчёт, «космический самолёт», повинуясь ему, неторопливо поплыл к сияющему зеркалу «горизонта событий». Дима наблюдал за происходящим с расстояния меньше полусотни метров от края «батута» — смотрел на него, как человек смотрит на гладь пруда, стоя на возвышающемся на пару метров бережке. Потому он хорошо видел, как нос «Боинга» коснулся сверкающей поверхности, и стал неторопливо в ней тонуть — по линии соприкосновения вспыхнула нить, словно свитая из лилового света — вспыхнула и стала удлиняться, меняя свою форму, по мере того, как аппарат всё глубже погружался в горизонт событий. Вот раструб дюзы на корме выбросил струю газа и аппарат, повинуясь приобретённому импульсу, провалился в ртутное зеркало. Фиолетовая нить стянулась в точку и погасла, а вслед за ней с секундным интервалом погас и сам «горизонт событий». Наушники отозвались на это продолжительным всплеском помех, а когда они рассосались в околоземном эфире — Дима услышал голос Папандопуло, призывающий подопечных перестать считать мух и подтягиваться уже на фалах к станции.

VII

Из рабочего дневника

Алексея Монахова.

«11 апреля 1976 г. «Здрасьте вам через окно!» — как говорят в одном южном городе у моря. Сегодня нас собрали в кают-компании и начальник научной группы «Ботанического сада» от имени руководства Проекта сделал предложение — от которого, как водится, нельзя было отказаться.

Если совсем коротко, то начальство, впечатлившись нашими успехами на ниве (буквально!) орбитального растениеводства, предложило нам, всем троим, стать «космическими садовниками» и продолжить практиковаться в выращивании разнообразной зелени в условиях замкнутого существования, искусственного освещения и атмосферы, попутно овладевая и сопутствующими науками — ботаникой, биохимией, организацией жизнеобеспечения растений, «…и прочая, и прочая, и прочая…». Разумеется, мы согласились — сразу, как только узнали, что это позволит нам оказаться «там, вверху» почти одновременно с нашими друзьями-«юниорами», а именно, через полгода. А что, по мне, так занятие не хуже иных прочих — появились же на орбитальной станции специалисты-кулинары, о чём в недавнем письме (так мы называем переданное с орбиты видеосообщение) рассказал мой артековский вожатый. Он там уже наладил близкий контакт с одной представительницей этой профессии — настолько близкий, что впору говорить о первом бракосочетании в космосе.

Кроме флоры, на нас троих забота так же и будущей орбитальной фауне — о Бритьке и мистере Томасе. Причём последний не далее, как позавчера покинул нас — нет-нет, ничего трагического, просто психологи Проекта на основе наблюдений за «астровскими» сидельцами, решили, что время пришло. И тут я с ними согласен целиком и полностью — мы имеем возможность иногда подключаться к внутренней трансляции, а так же просматривать ежедневные сводки о состоянии дел в «закрытой» части комплекса, и знаем, что дела там обстоят далеко не так гладко, как этого бы хотелось. До мордобоя и открытых стычек в стиле той, из-за которой распалась группа Марка и Влады, дело пока не дохло, но обстановка в группе явственно накаляется. Я как-то подключился к камере в их кают-компании во время обеда — так не поверите, за все четверть часа ребята не обменялись ни единым словом — хмурые взгляды, глаза, демонстративно уставленные в тарелки и торопливое поглощение пищи, явно с целью поставить точку в тягостном застолье прилагаются. А это весьма грозный признак — во всяком случае, так мне подсказывает весь мой жизненный опыт, так что появление хвостатого психотерапевта будет отнюдь не лишним. К сожалению, я не видел, как ребята встретили мистера Томаса, поскольку в этот самый момент был занять в оранжерее — но подозреваю, что с котиком за все шесть или около того лет его кошачьей жизни ни разу так не тискали, не жамкали и не скармливали такое количество разнообразных вкусняшек.

Кстати, когда речь зашла об «откомандировании» мистера Томаса на выручку «юниорам», страдающим от психологической несовместимости, я предложил послать не его, а Бритьку — в конце концов, мы именно к этому изначально её готовили, да и знакома она с большей частью обитателей «Астры». Конечно, душа у меня не лежала к такому решению — это кошки легко переносят смену хозяев, а для собаки, тем более, этой породы, расставание с хозяином на длительный период может стать серьёзным стрессом. Но… в конце концов, период этот не столь уж и долог, недели полторы — две от силы; с большинством из запертых в «Астре» Бритти так или иначе знакома, а удача этого этапа эксперимента означает для неё не много не мало, как будущий пропуск на орбиту — а значит, предотвратит куда более долгое расставание.

Но все эти изящные рассуждения пропали втуне. Мне резонно возразили, что вместе с собакой на ту сторону гермозатвора придётся передать, как минимум, два отсека с травяными газонами, где та привыкла справлять свои собачьи надобности — а это по очевидным причинам сделать не получится. Так что — придётся маленькой собаченьке подождать своей очереди внести вклад в освоение околоземного космического пространства…

Что ж, надеюсь, мистер Томас сумеет помочь нашим друзьям и в одиночку, а у меня и своих забот хватает. Завтра в «ботаническом саду» выходной — выберусь на полдня наружу, чтобы вместе с родителями отпраздновать День Космонавтики, который у нас теперь вроде семейного праздника. А сегодня чисто мой, персональный юбилей — год события, о котором писать в этом дневнике смысла я не вижу, но которое оказало на мою жизнь поистине тектоническое воздействие…»

Я оторвался от клавиатуры и потянулся, закинув руки за голову. В самом деле, не писать же прямым текстом, что ровно год назад, одиннадцатого апреля я стал попаданцем? Кстати, это ведь и к Бритьке относится — только ей, бедолаге, сегодня, как и завтра, когда я буду наслаждаться голубым небом и нежарким апрельским солнышком, придётся сидеть взаперти, в изрядно уже надоевшем всем нам отнорке «Астры». Чистота эксперимента требует, ничего не попишешь… Ну да ладно, компенсирую эту жертву половиной круга краковской колбасы из соседнего гастронома, пусть тоже отпразднует…

Двенадцатое апреля в подмосковном Калининграде (когда, наконец, его переименуют в Королёв? Пора бы уже…) — день особый. Кроме рабочего и жилого комплексов Центра Подготовки, здесь расположено так же НПО «Энергия» — целый букет предприятий и КБ, на которых работает уйма народу. Смело можно сказать, что каждый второй житель этого подмосковного городка (не считая каждого первого (так или иначе связан с космосом — и хоть День Космонавтики не является выходным, концентрация флагов праздничных транспарантов на фасада зданий и уличных перетяжках зашкаливает. Мне случалось бывать здесь раньше, и в этой, и в «той, другой» жизни, а потому могу сказать со всей ответственностью — города не узнать. Довольно-таки занюханный городишко, пригород то ли Москвы, то ли Мытищ, здесь превратился в настоящий наукоград, которому впору позавидовать и Кремниевой Долине — впрочем, в этом мире она ещё ничего особенного не представляет. Дома все новые, только что построенные, аккуратные газоны, широкие улицы честное слово, в таком городе хочется жить, не то, что в Мытищах, скажем, середины нулевых, вызывавших единственное, но непреодолимое желание у любого свежего человека: бежать оттуда сломя голову…

Что ещё? В глаза бросается необычайно высокое количество молодых, радостных лиц, а так же иностранцев — неудивительно, ведь здесь находятся так же научно-исследовательский институт и советский филиал администрации Проекта «Великое Кольцо». Очень много хорошо одетых людей и иностранных машин — пожалуй, даже выше чем в соседней Москве, где их куда больше чем в «моём 1976-м».Праздничная музыка из радиоприёмников в руках и раструбов громкоговорителей, а на главной площади — мамочки, настоящий духовой оркестр в белых с золотом форменных кителях, исполняет «Заправлены в планшеты космические карты…» Повсюду тележки пончиками, мороженым и коническими колбами, из которых разливают соки. Цветы, связки воздушных шариков, пёстрые флажки в детских ручонках — как говорил с экранов всех советских телевизоров актёр Этуш в роли Карабаса-Барабаса — «Это просто праздник какой-то!»

Мы идём домой. Отец с утра пораньше заглянул к нам в «ботанический сад», поздравил всех с профессиональным праздником, вручил Бритьке плавленый сырок, потрепал её по лохматой башке, и мы оба, сопровождаемые грустным взглядом брошенного на произвол судьбы зверя, выбрались наружу. По дороге мы миновали наглухо задраенную гермозаслонику, отделяющую «ботанический сад» от основного комплекса «Астры». Они сейчас тоже, надо полагать празднуют, несмотря на довольно-таки беспокоящие новости, приходящие с «той стороны». Похоже, то ли мы переоценили благотворное влияние мистера Томаса, то ли процесс зашёл слишком далеко, и пора уже «резать, не дожидаясь перитонита».

Между прочим, отец заявил, что по его мнению проблеме психологической совместимости придают в Проекте чересчур большое значение. Ладно, дело шло бы об орбитальных станциях старого типа, где люди оказывались заперты в дюралевой бочке на долгие месяцы! Но в обширном — хотя, конечно, тоже замкнутом, — пространстве жилого «бублика» будущего «Гагарина», в компании полутысячи человек, часть из которых постоянно меняется — нет, такую жизнь никак не назвать полной изоляцией! А на мой вопрос — «зачем тогда вообще было городить огород с «Астрой» он напомнил о проектируемой сейчас станции «Лагранж», где и народу будет поменьше, и связь с Землёй реже. Да и само осознание колоссального расстояния, отделяющего от обитателей «Лагранжа» от дома, наверняка сыграет свою роль.

«Но ведь это всё в «Астре» не моделируется! — возразил я.«Нет, конечно. — ответил отец. — Но психологическая устойчивость — это психологическая устойчивость, она будет работать и в другой обстановке. Кроме того, есть и иные соображения, о которых пока говорить рано — но в своё время я о них обязательно узнаю, тем более, что они имеют к тебе и твоим друзьям самое прямое отношение…»

Настаивать я не стал — бесполезно. Лучше бы уж молчал, раз дело такое секретное, а то гадать неизвестно сколько — так ведь никаких нервов не хватит…

Ладно, это всё завтра, а сегодня — праздник! Мама привезла из Москвы, от бабули, целую сумку гостинцев, среди которых какой-то немыслимый пирог, а отец с таинственным видом сообщим мне об ожидающем меня дома сюрпризе. Что ж, сюрприз — так сюрприз, я это дело люблю. От квартала, занятого зданиями Центра Подготовки, под которыми и расположен комплекс «Астры», до дома, где отцу выделили временное жильё, и где ждёт нас бабулин пирог с дичью, минут двадцать пешком, так что мы решили не дожидаться автобуса. Куда лучше вот так шагать, есть мороженое, болтать о всяких пустяках (темы, связанные с работой, на сегодня отложены в сторону по взаимному согласию сторон) и любоваться самым настоящим городом счастливого советского будущего и его радостными, счастливыми обитателями?

…Эх, ну почему в «том, другом» 1976-м году таких городов, считай, не было на просторах нашей Родины? Или мне просто не повезло в них оказаться? А жаль, тогда, может, и попаданцем становиться бы не пришлось. Шучу, конечно, кто ж меня спрашивал, а всё же — мысль интересная…

Сюрприз удался на славу: отец вручил мне свеженький номер «Уральского следопыта» — пять экземпляров журнала прислали на наш московский адрес посылкой из Свердловска. Вот уж не думал, что из затеи, на которую меня подбил Крапивин, что-нибудь выйдет — однако вот они, первые две главы моей книги о балтийских мониторах в журнале! В сокращённом варианте, конечно, но иллюстрации, как я и посоветовал редактору, взяты из номеров журнала «Нива» тысяча восемьсот лохматого года, а в конце главы стоит многообещающее «продолжение следует». Я немедленно взял с отца обещание в следующий раз прихватить из дома ещё парочку экземпляров — будет, что дарить друзьям. Ах да, ещё один журнал надо обязательно отдать деду. Он тоже иногда баловался литературными упражнениями, писал стихи и рассказы, которые так нигде и не были опубликованы — и, уж наверное, порадуется дебюту любимого внука…

В этом же номере напечатана большая статья, ставшая, надо полагать, следствием моего зимнего визита в редакцию. В статье рассказывается о первоначальном, «авторском» варианте «Туманности Андромеды» и даже приводится пара отрывков — разумеется, из тех, где различия с общеизвестной версией наиболее заметны. Здесь же говорится о том, что «авторский» текст в настоящий момент готовится к изданию, и уже совсем скоро ценители и поклонники творчества Ивана Антоновича получат возможность самостоятельно и во всех подробностях сравнить оба варианта. Что ж, это хорошая новость — я понимаю, что рано или поздно это было бы сделано, но приятно, что именно я дал толчок такому полезному делу.

Но настоящий сюрприз ожидал меня позже, ближе к вечеру, когда мы, разделавшись с пирогом и прочими бабулиными деликатесами, расположились перед телевизором. В «Ботаническом саду» мы, в отличие от наших сверстников, запертых в «Астре», имеем такую возможность, но я практически ею не пользуюсь. Но сейчас — живот туго набит всякой вкуснятиной, впереди ещё чай с тортом, возвращаться в «ботанический сад» только завтра с утра — так почему бы не умилиться настольгически, услышав характерное "добрый день" Капицы-младшего, а потом не посмотреть, как он вещает с экрана об очередных чудесах науки? Тем более, что выпуск-то особый, посвящённый новым веяниям в освоении космоса — а вдруг, и правда, скажет что-нибудь интересное?

Предчувствие меня не обмануло. Поначалу пошли кадры с нового комплекса «Космического батута», чьи испытания недавно завершились на космодроме Куру. Капица подробно описывал, какие большие и тяжёлые объекты можно будет теперь переправлять на геостационарную орбиту, где строительство «Острова-1», будущей станции «Гагарин» уже вступило в завершающую фазу. Потом показали «старт» секции жилого «бублика» станции — эту здоровенную дуру собрали на Земле, на специальном сборочном заводе, построенном рядом с космодромом во Французской Гвиане, и миллионы телезрителей смогли насладиться тем, как эту штуковину пропихивают через огромное зеркало «горизонта событий», в диаметре имеющее почти два десятка метров. Потом пошёл рисованный ролик, на котором демонстрировалось, как секция будет устанавливаться на место, потом кадры с орбиты, на которых космонавты на знакомых мне ещё по Артеку лёгких космических буксирах-«крабах» принимают груз, разворачивают и медленно, осторожно ведут его к месту, где секцию предстоит установить. Потом — сцена работы вакуум-сварщиков на броне станции (я ещё подумал, что один из парней в снежно-белых «Кондорах» вполне может оказаться Димой Ветровым), и тут мама позвала меня на кухню, помочь принести блюдца и тарелки для торта. А когда я вернулся — то увидел на экране такое, от чего хрупкая ноша едва не посыпалась у меня из рук на пол.

-...результаты недавних работ в некоторых областях теоретической физики, связанных с «космическими батутами», позволили вернуться к идее, выдвинутой группой участников международного конкурса фантастических проектов, финал которого состоялся прошлым летом во главном пионерлагере страны, Артек. — вещал Капица. На экране телевизора его физиономия сменилась фотографией, на которой Лида, Юрка-Кащей, Середа и Шарль улыбались на фоне стены, сложенной из обтёсанных каменных глыб. Я, конечно, сразу узнал и место, «башню Гирея», одну из главных достопримечательностей «Лазурного», и саму фотографию — после окончания процедуры награждения победителей конкурса ( в которой я, автор проекта, не участвовал!) дотошный фотокорреспондент «Комсомолки» настоял, чтобы все лауреаты отправились вместе с ним, чтобы сняться в местах поживописнее.

Старший сын нобелевского лауреата тем временем продолжал:

— …эти четверо увлечённых идеей освоения космоса подростков, один из которых, между прочим, гражданин Франции, — тут групповое фото на экране сменилось портретом чернявого Шарля в артековских пилотке и безрукавке и с неизменной улыбкой до ушей, — предложили идею своего рода одноразового «космического батута», который будет возникать на краткое время, черпая энергию в маломощном ядерном взрыве. Согласно их замыслу, космический корабль должен выпускать подобное устройство вперёд по курсу. И за тот краткий миг, когда «горизонт событий» или «тахионное зеркало», как предпочитают называть это образование называют физики-теоретики, возникнет во вспышке распада атомного ядра — пролетит сквозь него и окажется, за миллионы и миллионы километров от точки старта. Создать такое устройство — учёные уже дали ему название, «тахионная торпеда» — представляется возможным не только теоретически, но и практически, причём в самом скором времени. Правда, сначала надо спроектировать и построить корабль, который будет нести эти «тахионные торпеды» — и, возможно, он станет первым созданным людьми настоящим звездолётом…

«Да не «тахионные торпеды», а ПОПЯ! — едва не заорал я. — Название уже придумано, извольте использовать его! «Пинок Одноразовый, Подпространственный, Ядерный» — чего тут непонятного?..»

Капица, ясное дело, не мог услышать отчаянного вопля моей души.

— …до недавнего времени эта идея была лишь основой школьного фантастического проекта. — говорил он. — Но недавно в Институте физических проблем Академии Наук СССР в результате сложнейших теоретических изысканий были получены удивительные результаты. Оказывается, «тахионное зеркало» обладает способностью не только полностью блокировать любые известные науке виды электромагнитных излучений, что было известно и раньше — но и способно «впитывать» их, увеличиваясь за счёт полученной таким образом энергии. А это значит, что «тахионные зеркала» можно создавать не только внутри сверхпроводящего кольца «космического батута», получающего энергию извне, как это делалось до сих пор — нет, их можно непосредственно накачивать мощными потоками излучения. Нечто вроде этого и происходит в предложенном ребятами варианте. Правда, они не описывали механизм ядерной накачки детально — в их варианте это было нечто вроде сердечника из насыщенного графитом полиэтилена, с намотанным на него медным соленоидом. В первые несколько наносекунд, когда процесс ядерного распада только начнётся, полиэтилен, поглотив поток жёсткого гамма-излучения должен вскипеть, резко увеличивая площадь сечения соленоида, как это показано на схеме…

Картинка снова сменилась — теперь на экране был профессионально исполненный вариант одного из плакатов, которые мы рисовали в Артеке, готовясь к защите. На плакате действительно имело место нечто вроде стержня, обмотанного медной спиралью, причём с одного конца этот стержень пожирало пламя.

-… таким образом, в соленоиде на краткие мгновения, также измеряемые наносекундами, меняется магнитный поток, происходит преобразование энергии взрыва в энергию электрического импульса — и этого по замыслу авторов проекта достаточно для возникновения «тахионного зеркала». Однако, отдельные моменты в проекте позволяют предположить, что ребята уже тогда предполагали, что «тахионное зеркало» сможет подпитываться энергией ядерного взрыва напрямую, без каких-либо устройств. А ведь само такое предположение, по мнению одного из академиков, занимающегося данной проблематикой, граничит с прозрением, и, не побоюсь этого слова, гениальным предвиденьем…

Если бы отец не избавил меня от стопки блюдец и чашек, то в этот момент я бы точно лишил семью Монаховых половины чайного сервиза — между прочим, подаренного отцу с матерью на свадьбу. Вот ведь, пошутил однажды, беседуя с «Юлькой Сорокиной», и как раз на эту самую тему…

— «Васечка, скажи, пожалуйста, ты бы додумался до этого? Или Сергей Сергеевич? Или я, наконец? А он подсказал! Он — мальчишка! Его идея хранения антивещества гениальна!..»

Названное телеведущим имя учёного, давшего столь высокую оценку моему проекту, я не расслышал. И, конечно, не знал, похож ли он хоть немного на академика Благовидова в исполнении актёра Меркурьева. Я был занят другим — нашарил рукой спинку кресла и рухнул в него. Ноги не держали. Телевизор продолжал что-то бормотать, но я уже не разбирал отдельных слов, всё происходящее слилось в каком-то флуоресцирующем тумане.

Впрочем, продолжалось это недолго, от силы,минуты полторы. Родители даже забеспокоиться не успели? что это единственный отпрыск — стоял-стоял, и вдруг повалился, будто у него ноги отказали?

— Пап, ты знал? — только и смог выдавить я.

— Вчера вечером только рассказали. Я думал: вот сейчас усядемся, тортик разрежем, и я всё расскажу. Это ведь на самом деле был сюрприз, а не журналы… то есть они тоже… да… Собственно, я тебе намекнул ещё утром — помнишь, когда говорили о психологической совместимости? Кто ж знал, что Капица всё испортит?

Лицо у него было смущённым, даже виноватым.

— Что ж, сюрприз удался. — Я откашлялся. — И что дальше-то? Неужели в самом деле будут строить … звездолёт?

В ответ он развёл руками.

Что ж, похоже, усаживать меня в кресло генерального конструктора никто не собирается. Во всяком случае — пока.

Я собрался задать следующий вопрос, но не успел — в прихожей пронзительно задребезжал телефон. Отец, сделав жест — «подожди мол, минутку, я сейчас…» — вышел, не забыв притворить за собой дверь, так что до меня долетали только невнятные звуки вместо слов. Когда же он вернулся в комнату, лицо его было озабоченным, даже встревоженным.

— На «Острове-1» какое-то ЧП. Звонили с работы, просили приехать как можно скорее. Ты как, дома заночуешь, или подбросить тебя?..

А ведь он по-настоящему встревожен, понял я. ЧП на орбитальной станции — это может означать что угодно, вплоть до серьёзной аварии с человеческими жертвами. Вот и мама смотрит испуганно, держится ладонями за щёки. Между прочим, у неё там две молодые сотрудницы, и одна из них — та самая инженер-кулинар, с которой у нашего Димы Ветрова недавно наметилось взаимопонимание…

— Сам дойду. И вообще, можно я лучше с тобой поеду? Меня же к вам пустят?

Отец покосился на меня, как показалось, не слишком одобрительно.

— Пустят, куда денутся. Хочешь первым сообщить друзьям новости?

…Не отрицать же очевидное?..

— Ну, интересно же!

Ладно, собирайся. Собери ему что-нибудь с собой, кусок торта, что ли заверни, — сказал он матери. И добавил, не поворачиваясь, уже в мой адрес:

— Как бы Лёша, не обернулся этот интерес большой бедой…

VIII

В космосе выходных нет. Здесь вообще всё, не как там, внизу, на дне атмосферы — к примеру, время отсчитывается не неделями, а маловразумительными декадами, причём чередование рабочих дней и дней отдыха привязывается к этим самым декадам по скользящему графику. А вот праздники как раз имеются — и сегодня с утра (тоже весьма расплывчатое понятие, поскольку «утро» на «Острове-1» наступает по меридиану Байконура) наступил главный из них, День Космонавтики. Разумеется, у членов интернационального экипажа свои праздники — День взятия Бастилии, Седьмое Ноября, День Независимости, и даже День образования Китайской народной республики, который первого октября впервые должны будут отметить двое китайских тэйконавтов (так в Поднебесной именуют своих покорителей космоса). Но сегодняшний день, двенадцатое апреля — праздник общий для всего пёстрого населения станции, а потому важное, давно ожидаемое событие — первый, пробный запуск вращения жилого «бублика» — решили приурочить именно к нему. И Дима Ветров, как и его товарищи по группе стажёров, целиком эту идею поддерживали — том более, что им предстояло наблюдать запуск снаружи, находясь в составе аварийной бригады. Самому Диме доверили управление одним из трёх приданных бригаде «крабов», и он с трепетом ждал, когда на его глазах гигантский «бублик» дрогнет и придёт в движение, начиная отсчёт нормальной жизни и работы станции. Которая с этого момента будет уже официально именоваться «Гагарин» — что, конечно, тоже должно стать одним из важных символов этого дня.

Вообще-то, станция состоит не из одного, и даже не из двух, а из трёх бубликов, вложенных один в другой. Из них вращается только один, средний — его разгоняют, и время от времени корректируют скорость вращения, поддерживая комфортные 0,6 земной силы тяжести. В разрезе секции этого «бублика» имеют форму полу-эллипса: нижние, обращённые в сторону Земли, смотрят в пространство выпуклыми стенками, испещрёнными иллюминаторами жилых кают и рекреационных отсеков; верхние же, те, что обёрнуты к рабочей стороне «горизонта событий» , из которой появляются отправленные с Земли грузовые контейнеры, «орбитальные автобусы» и прочие полезные и нужные предметы, имеют плоскую поверхность.

Всё это охвачено снаружи «рабочим» кольцом, по которому на магнитных подвесках скользит внутреннее, «жилое» кольцо. На «рабочем» кольце смонтированы секции складов, причалов и иных помещений, где по каким-либо соображениям удобнее поддерживать невесомость. Третий, внутренний «бублик», в «дырке» которого формируется «горизонт событий», жёстко связан с внешним кольцом четырьмя П-образными опорами, вдоль которых проложены трубопроводы жидких газов и шины, подающие на «батут» энергию ядерного реактора. Сам реактор и ёмкости жидких газов смонтированы так же на внешнем кольце.

Получается, таким образом, что жилое «кольцо» вращается как бы в обрамлении двух других, неподвижных относительно плоскости орбиты, по которой летает станция — настолько, насколько что-то вообще может быть неподвижно в Космосе.

Такая конструкция решала множество проблем, но и создавала как минимум, одну дополнительную: требовалось как-то перемещаться из секций невращающегося «рабочего» кольца во вращающееся «жилое» и обратно. Насколько было известно Диме, на начальных этапах проектирования рассматривали вариант нескольких шлюзовых камер — через них обитателям станции предполагалось выбираться наружу, а потом, по специальным мосткам переходить на соседнее кольцо и уже через его шлюзы попадать во внутреннее помещение. Разумеется, каждый раз требовалось надевать скафандры, проходя все связанные с этим процедуры, и в результате простое перемещение на два десятка шагов оборачивалось бы потерей нескольких часов драгоценного времени.

Разумеется, это не устроило разработчиков станции, и они нашли другое решение. В верхней части «рабочего» и «жилого» колец были устроены площадки с подвижными секциями, снабжёнными гидравлическими толкателями. Люди и небольшие грузы попадали в такую секцию через люк в днище, после чего люк задраивали, и в точно рассчитанный момент гидравлика переталкивала секцию с одного кольца на другое. Не самое элегантное решение, к тому же, достаточно громоздкое — но зато надёжное. Разумеется, кроме подвижных секций (на станции их называли «лифтами») имелись ещё и обыкновенные шлюзы для выхода в космос и перемещения габаритных грузов — и как раз возле одного из таких шлюзов, расположенных на «рабочем» кольце в ангаре малых орбитальных транспортных средств и стоял сейчас Дима Ветров, облачённый в скафандр. Двое техников помогли ему занять место на раме «краба», пристегнули ремнями, проверили подключение коммуникаций связь и, похлопав одобрительно по плечу — Дима не почувствовал этого через жесткий панцырь «Кондора», но всё равно поднял руку в прощальном приветствии — покинули шлюз. Замигали красным тревожные лампы, зашипели насосы, откачивая воздух. Мигание сменилось на желтое, потом зелёное. В наушниках Диминого шлема трижды предупредительно пискнуло, и овальная плита входного люка неторопливо поползла в сторону, открывая вид в бархатно-чёрную, полную звёзд бездну.

Момент запуска вращения пошёл как-то буднично — ни праздничного перемигивания огоньков по периметру жилого бублика, ни сигнальных ракет — об их полнейшем запрете было объявлено заранее; нарушителям грозило отстранение от работы вне Земли. В наушниках раздался голос начальника станции, зачитывающего официальное заявление, потом все стали наперебойпоздравлять друг друга. Диспетчер выждала три минуты, после чего прозвучало предупреждение «не засорять эфир», и на этом дело закончилось. Дима догадывался, что празднование будет продолжено — но увы, пока ещё не в условиях долгожданной силы тяжести. Монтажно-строительные работы на жилом «бублике» шли полным ходом — та их часть, которую целесообразнее было бы выполнять в отсутствии невесомости. Герметичность отсеков ещё не была проверена надлежащим образом, некоторые ещё вообще не подключены к коммуникациям и энергоснабжению, а в двух, установленных буквально накануне, вообще царил вакуум. По строжайшему распоряжению начальства работать даже в загерметезированных жилых секциях разрешалось пока только в «Скворцах». Вообще к вопросам безопасности на «Гагарине» относились трепетно — особенно после того, как две недели назад при монтаже очередной секции погибли два человека. Один не оценил вовремя инерции наплывающей махины и оказался зажат между двумя краями; второй кинулся на помощь коллеге и второпях распорол скафандр об острый стальной кронштейн для крепления антенны. При этом он получил глубокую рваную рану; хлынувшая кровь попала в шлем, лишив беднягу обзора, он запаниковал — и в итоге оба погибли ещё до того, как спасатели смогли покинуть шлюз и добраться до места трагедии.

Это были не первые и, к сожалению, не последние жертвы. Масштабы строительства, что на орбитах, что на поверхности Луны, росли невиданными темпами, и все понимали, избежать в подобных условиях несчастных случаев мягко говоря, затруднительно. Три строящиеся объекта — «Гагарин», «Циолковский» и «Армстронг» — уже унесли в общей сложности пять человеческих жизней — и это не считая двоих членов луной миссии, погибших при обследовании каверны, где до сих пор дожидался «звёздный обруч» таинственных пришельцев. Однако этот трагический счёт мало кого смущал — обитатели Земли рвались в Космос и готовы были платить за это высокую цену. И уж тем более, согласны были рисковать собой молодые, полные энтузиазма парни и девушки, вчерашние студенты МАИ, Бауманки или КалТеха — такие вот, как Дима Ветров, распятый сейчас в ложементе своего «краба».

Праздничная перекличка на радиоволнах, наконец, утихла. Диспетчер ещё раз повторила требование не засорять эфир, после чего предупредила о прибытии очередного грузового контейнера. Дима подобрался — это имело к нему самое прямое отношение. Сегодня будущие вакуум-сварщики практиковались в орбитальной швартовке, и принимать прибывающий с Земли груз предстояло именно им. Для этого возле фермы грузового причала висели на страховочных файлах три стажёра с «холодильниками» маневровых движков за спинами, а ещё двое, включая стажёра Ветрова, страховали их на своих «крабах».

Вернее, должны были страховать — Димин напарник, жизнерадостный новосибирец Алик Дудоров сообщил о неполадках в системе ориентации, и теперь его «краб» ковылял потихоньку в направлении ближайшего ангара. В принципе особой необходимости в этом не было, но инструкция требовала, чтобы процесс швартовки контейнера страховали два буксира, а с инструкциями, как известно не поспоришь. Но тут имелась трудность: прибытие контейнера нельзя было ни отложить или перенести, график грузопотока на «Гагарин» достаточно плотный и рассчитан по минутам — а потому люди в ангаре нервничали. Им предстояло принять неисправный «краб» Дудорова, предварительно откачав из шлюзовой камеры воздух, потом отстегнуть незадачливого пилота от ложемента и пересадить его на другой, исправный буксир — после чего операции следовало повторить в обратном порядке. Вместе со временем, необходимым на заход в ангар, а потом на короткий перелёт до грузового причала набегало не меньше пяти минут — а голос женщины-диспетчера в наушниках Димы уже начал отсчёт тридцати секунд, оставшихся до прибытия груза.

Всё дело было в вентиле на баллоне со сжатым воздухом. Такие баллоны в количестве от пяти до восьми штук крепились на маневровом модуле, присоединяемом к грузовому контейнеру — газ, поступающий из них под высоким давлением, выбрасывался из небольших поворотных дюз в виде реактивных струй, изменяя ориентацию контейнера в пространстве и создавая при необходимости небольшую тягу. Этого вполне хватало для того, чтобы оттащить груз от «горизонта событий» и с помощью швартовщиков в «Кондорах» подвести его к грузовому причалу. Управлялись дюзы дистанционно, оператором, сидящим в небольшой кабинке над «рабочим» кольцом станции — оттуда хорошо просматривались и плоскость «батута», и оба грузовых, и один «пассажирский» причал, где швартовались «космические самолёты» и «орбитальные автобусы».

Неисправный баллон был третьим в ряду точно таких же, закреплённых на раме маневрового модуля прибывающего контейнера. Проблема была в повреждённой резьбе вентиля; после опресовки системы испытательным давлением она держалась достаточно ещё плотно, чтобы пройти и визуальный контроль, и торопливую проверку щупом течеискателя, выполняемую за несколько минут перед стартом. Если бы у техника, осуществлявшего эту нехитрую операцию, возникли хотя бы малейшие сомнения, баллон был бы немедленно заменён, хотя бы для этого пришлось и задержать отправку контейнера. Однако стрелка прибора подрагивала в положенных пределах, фиксируя отсутствие неисправностей (в сжатый воздух, которым заполнялись баллоны, добавляли небольшое количество фреона, а потому прибор исправно реагировал на протечки), и техник поднял руку, давая добро на старт.

Вот тут-то и начались первые неприятности, которые, впрочем, никто не мог заметить — ни люди, ни приборы. Толчок гидравлических поршней, отправляющих контейнер в короткий прыжок сквозь зеркало «горизонта событий», не сорвал дефектный вентиль, но его хватило для того, чтобы резьба, и без того ненадёжная, ослабла на крошечную долю оборота. Но вентиль продолжал держать давление — и занимался этим, пока короткие импульсы маневровых дюз не исчерпали содержимое двух предыдущих баллонов, и автоматика переключилась на питание от третьей. И когда клапан, подчиняясь сигналу блока управления, открылся, сжатый до двухсот атмосфер газ, ринувшийся в газовую магистраль, сорвал бракованный вентиль с резьбы. Сама труба магистрали при этом согнулась под углом примерно в тридцать градусов, но выдержала, благодаря чему вентиль, увесистая латунная чушка, не улетел в пространство, подобно пушечному ядру, а повис в десятке сантиметров от первоначального своего места. Струя газа при этом била из покалеченного баллона под неожиданным, не предусмотренным конструкцией углом, создавая тягу, на которую не рассчитывал ни оператор, управляющий контейнером, ни помогающая ему счётно-решающее устройство производства американской фирмы «Хью́летт-Па́ккард». К сожалению, в момент аварии — пока ещё это была авария, а не катастрофа! — стенка контейнера с закреплённым на ней маневровым модулем была обращена в противоположную сторону от оператора, и оператор не сразу понял что случилось. Он увидел лишь снежно-белое облако, вспухшее позади контейнера, и в этот момент тяжелый, весом более пятнадцати тонн, стальной ящик закувыркался, отчего приборы, указывающие вектор тяги и траекторию движения, сошли с ума.

В принципе, операторов готовили к подобным нештатным ситуациям — на тренажёрах, поскольку никому бы не пришло в голову устраивать с учебными целями такие безобразия в космосе. Тренажёр же, управляемый миниатюрным компьютером (так же американского производства) программировался на основе сложных математических моделей, ни разу ещё не обкатанных на практике в настоящей, а не имитированной аварийной ситуации. И когда момент подобной проверки наступил — выяснилось, что реальный контейнер реагирует совсем не так, как ему полагается согласно расчётам. В результате, автоматика, корректировавшая действия оператора, окончательно запутала дело: контейнер закувыркался ещё сильнее, и вдобавок к этому, быстро поплыл в сторону пассажирского причала, отходящего от «рабочего» кольца в полусотне метров от своего грузового соседа. И когда оператор сообразил, наконец, что автоматика не справляется, и перевёл контейнер на ручной режим, было уже поздно — струя газа сорвала антенну маневрового блока, и пятнадцатитонный угловатый ящик, способный, как бумагу, смять внешнюю оболочку станции, утратил всякое подобие управления.

Когда это случилось, Димин «краб» висел там, где и было предписано диспетчером — в пятидесяти метрах над пассажирским причалом. Туда четверть назад причалил прибывший с космодрома Куру «орбитальный автобус», но высадка пассажиров задерживалась. Сначала ждали, пока они наденут гермокостюмы (французские инструкции почему-то предписывали облачаться в них только после швартовки у станции) потом выполнят все необходимые процедуры проверки, потом результаты проконтролирует кто-то из членов экипажа — и когда всё это было, наконец, проделано, и к «автобусу» подали гибкий переходной рукав, диспетчер распорядился ждать, пока не будет запущено долгожданное вращение. Когда же и это осталось позади, и пассажиры стали по одному выбираться из своего кораблика, перемещение грузового контейнера уже шло полным ходом. Дима одним глазом наблюдал за медленно всплывающим над «горизонтом событий» ящиком, рассматривая, как на стенкахполупрозрачной гофрированной трубы изгибаются и движутся тени с огромными круглыми головами — шлемами «Скворцов». Дима неожиданно для себя подумал, что эти люди отделены от вакуума и жёсткого излучения лишь двойными гибкими стенками, между которыми накачан воздух — и, случись что…

По окружности обоих манжетов, соединяющих переходной рукав со станцией и с «орбитальным автобусом» перемигивались красные маячки — знак того, что люки отдраены. Тот, что находится на стороне станции, отсечён от её объёма и останется таковым, пока не закроется внешний люк, а вот про второй манжет, это сказать нельзя, никакого шлюза там нет и в помине. Правда, все, кто там находится, упакованы в защитные гермокостюмы, и в случае аварийной разгерметизации смогут продержаться некоторое время. Но если дыра в рукаве будет достаточно большой, или рукав вовсе оторвёт от манжета, возникнет иная опасность: находящихся внутри людей потоком воздуха попросту вышвырнет в пространство, где они оранжевыми нелепыми будут куклами разлетаться в разные стороны, дурея от ужаса и надеясь, что спасатели сумеют разыскать и выловить их по одному. И всё время людей будут защищать от солнечной радиации лишь «Скворцы», не имеющие защиты от жёсткого излучения…

Картина получилась до ужаса реалистичной, и Дима помотал головой, отгоняя её прочь. В самом деле, что за вздор: уж сколько раз орбитальные автобусы прибывали на станцию, включая и тот, на котором он сам сюда прилетел — и ни разу ничего не случалось! Нет, хватит фантазировать, а то накаркаешь ещё…

Тем временем, первый пассажир достиг станционного шлюза и скрылся в нём; трое других уже вышли из «автобуса», когда идущий вторым вдруг замешкался. Дима не мог понять, что там стряслось — он видел только угловатую тень чемодана, который пассажир, похоже, упустил точно в середине рукава. Двое других вынужденно остановились, а через люк уже выбирался четвёртый — возник затор, и в этот самый момент по ушам ударил сигнал тревоги. Дима вскинул голову, и сквозь надвинутый на забрало шлема двойной светофильтр увидел, как грузовой контейнер, кувыркаясь, летит прямо на пассажирский причал. В наушниках перекрывали друг друга испуганные крики швартовщиков, требующих указаний, диспетчер заполошно кричала, требуя объяснить, что случилось, ей отвечали непечатно и вразнобой… а угловатая махина тем временем неотвратимо накатывалась на гофрированную пластиковую трубу, полную людей, и позади контейнера вспухало мутно-белое облако, сквозь которое просвечивали наплечные прожектора мельтешащих туда-сюда и явно не понимающих что делать швартовщиков. Холодея от ужаса, Дима осознал, что они никак, ну никак не успевают — как не успевает и стажёр Дудоров на втором «крабе». Вон его позиционные огни, только что отделились от шлюза ангара — и чтобы добраться до места, а потом ещё сориентироваться в обстановке и понять, что делать (диспетчер до сих пор так и отдала ни одного вразумительного распоряжения) ему понадобится не меньше трёх, в лучшем случае, двух минут. А контейнер летит, кувыркаясь, к пассажирскому причалу, и когда он туда доберётся — жутковатая картина, нарисованная давеча Диминым воображением, покажется детским мультиком. Тяжеленный ящик сомнёт причал вместе с переходной трубой и копошащимися внутри людьми — и хорошо, если при этом не расплющит заодно и скорлупку «орбитального автобуса» в котором кроме двух членов экипажа ещё остаётся не меньше полудюжины ничего не подозревающих пассажиров...

Решение возникло мгновенно. Заученными движениями рукоятей управления он развернул «краб», нацелил его на приближающуюся махину и, закусив до крови губу, дал полную тягу. За спиной зашипел движок, стальная вращающаяся стена надвинулась с неожиданной скоростью. Страшный, вышибающий воздух из лёгких удар, гнущиеся, словно варёные макаронины, перекрестья труб, не сумевших защитить ложемент и пилота от столкновения — и последнее, что стажёр Ветров успел услышать, прежде чем его сознание милосердно отключилось, был треск его собственных костей, ломающихся о безжалостно-жёсткое, острое ребро контейнера…

XI

— …И ведь сколько раз предупреждали! — отец в сердцах стукнул кулаком по столешнице. — Сколько говорили, что ситуация с техникой безопасности на орбитальных стройках не тревожная, а прямо-таки катастрофическая — всё впустую! И вот, пожалуйста — дождались…

— А что отвечали? — осторожно спросил я. Поинтересоваться бы ещё, кто именно отвечал, но и без того ясно, что имеется в виду некий обобщённый, средний оппонент.

— Понятно что… — отец пожал плечами. — Мол, масштабы работ, что на Земле, что в Космосе, растут лавинообразно, и качество контроля неизбежно падает, причём на всех уровнях. Вообще-то понять можно: такая глупая история с сорванной резьбой на баллоне ещё год назад была попросту немыслима, с каждым таким баллоном нянчились, как с грудным младенцем, проверяли по сто раз, обнюхивали, чуть ли не облизывали. И, заметь, занимались этим специалисты высочайшей квалификации, отвечавшие за каждый чих, за каждую царапину на краске. А сейчас, когда этих баллонов мы отправляем на орбиту в день по несколько десятков штук — кто их проверяет?

Я немедленно вспомнил эпизод из «Стажёров», где Юра Бородин (тоже, кстати, вакуум-сварщик), гуляя по Мирза-Чарле, забрёл в район складов — и обнаружил там поддон с газовыми баллонами, у одного из которых был сбит вентиль. Могли бы братья Стругацкие (в настоящий момент живые, здравствующие и плодовито пишущие) предугадать, что третьестепенный эпизод из их повести сбудется, да ещё и таким драматическим образом?

-Поставили, понимаешь, на контроль какую-нибудь тётю Клава, которая раньше на ЗиСе прозванивала тестером цепь зажигания самосвала! — продолжал возмущаться отец. — Нет, я не спорю, это тоже ответственное дело — но ведь надо понимать, что этим баллонам в космос лететь, а не на МТС в каком-нибудь Бердичеве!

Замечание отца насчёт ЗиСа привычно царапнуло мне ухо — хотя уже и год прошёл, никак не могу привыкнуть к тому, что автозавод имени Лихачёва сохранил в этой реальности прежнее название друга всех физкультурников.

— Ну и что же они собираются делать? — спросил я, опять не уточняя, кто именно — «они».

— А что тут сделаешь? — отец развёл руками. — открывают при нескольких техникумах вроде Московского Авиастроительного новые факультеты, которые будут выпускать специалистов соответствующего профиля, расширяют уже имеющиеся. В МАИ, Бауманке и других подходящих вузах набирают потоки на новые специальности. Всё это хорошо, конечно, но только нужно было думать о таких вещах не сейчас, а хотя бы годом раньше — а то когда ещё выпускники приступят к работе, да наберутся опыта? А масштабы строек растут, скоро «Циолковский « войдёт в строй, «Армстронг» расширяем, а там и до «Лагранжа» недалеко — это я ещё молчу о планах американцев начать строительство специальной туристической станции… Представляешь, сколько грузов пойдёт теперь на орбиты? Не вагоны даже — составы, эшелоны!

Я представлял, причём куда лучше, чем отец мог предположить. Всё же, инженерное образование, пусть и полученное четыре десятка лет назад, давало о себе знать.

— Но на этот-то раз, к счастью, обошлось без жертв?

— Чудом. На пассажирском причале как раз шли работы по проверке наружных кабелей. Когда монтажники увидели, что стряслось — отстегнули вопреки всем инструкциям страховочные фалы и рванули на ранцевых движках к контейнеру. У Ветрова уже воздух вовсю хлестал из пробитого «Кондора, пополам со вскипающей кровью, но ребята всё-таки успели: нашлёпнули на пробоину «слизня», отцепили от обломков «краба» и отволокли к шлюзу. Ну а дальше — спасибо врачам, спасли, вытащили буквально с того света.

Слизнем на новом, «орбитальном» жаргоне называли тканевую нашлёпку, покрытую некоей чрезвычайно липкой и тягучей субстанции, которой следовало экстренно запечатывать пробоины в скафандрах или стенках лёгких орбитальных аппаратов. Упаковка с таким «слизнем» с некоторых пор в обязательном порядке входила в аварийный комплект любого, кто работал за пределами станции, в космосе.

— Ему долго в больнице лежать? — спросил я. — Когда его выпишут?

— Ну, ты даёшь… — отец аж поперхнулся от такого вопроса. — Вашего Ветрова пока даже отправлять на Землю запретили — говорят, могут быть осложнения из-за тряски и перегрузок при спуске и торможении. А ты — «когда его выпишут…»

— Ну… мало ли? — я пожал плечами. — Между прочим, он и твой тоже — забыл, кто его в Артек послал и вообще, завербовал в Проект?

— Такое пожалуй забудешь… да ты о нём не беспокойся, со станции передают — будет жить, и даже в космосе работать сможет. Парень крепкий, здоровенный, обойдётся. Ты мне лучше вот что скажи…

Я изобразил ожидание — только что рот не приоткрыл.

— Тут с тобой хотят поговорить наши психологи. — сказал отец. — Ты не против?

Я тяжело вздохнул и поднялся со стула.

— Куда ж от них денешься? Пошли…

Отец удивлённо вздёрнул бровь.

— Что, даже не спросишь, в чём дело?

— А чего тут спрашивать? И так ясно, что из-за ребят в «Астре», тоже мне, бином Ньютона…

— Верно! — новая порция удивления на отцовской физиономии. — Но откуда ты…

Я спрятал ехидную усмешку. Не признаваться же, что когда мы приехали в Центр Подготовки, отец отправился узнавать новости, а я, тем временем позвонил в «ботанический сад». И узнал достаточно, чтобы догадаться, о чём пойдёт речь.

— Считай, интуиция подсказала. — я взялся за ручку двери. — Так мы идём, или заглянем в буфет, соку выпьем, или, там, кофейку? Разговор предстоит долгий, а у ваших умников только водички из графина и допросишься…

Это было уже третье учение по отработке действий в случае разгерметизации. Отличие от предыдущих двух заключалось в том, что оно было внеплановым — если раньше обитатели «Астры» о тренировках знали, к ним готовились, экзаменуя друг друга по пунктам инструкции, проверяя на знание расположения запорных рукоятей, запасных баллонов с дыхательной смесью и прочих нужных в аварийной ситуации предметов, то сейчас всё случилось внезапно. Как, собственно, оно и полагается на серьёзных, не для галочки, учениях по безопасности на космических объектах.

Лида поняла, что что-то пошло не так по тому, как внезапно, ни с того ни с сего, заложило уши. Едва она успела сглотнуть, осознавая, что это ей не кажется, и нашарить взглядом шкалу указателя атмосферного давления над люком, как по барабанным перепонкам ударил мерзкий пульсирующий вой. Она вскочила, кинулась, было, наружу — и тут взгляд её упал на рыжий комок, забившийся в дальний угол койки. Мистер Томас, весь взъерошенный, шипел, выгибая спину колесом, распушенный хвост торчал трубой, и было видно, что кот намеревается дорого продать свою безопасность — пускай и иллюзорную.

Вообще-то, никакой необходимости тащить его с собой не было. Во время плановых тренировок мистеру Томасу, перепуганному звуками ревуна и непривычными ощущениями, вызванными падением давления (воздушные насосы старались вовсю, имитируя разгерметизацию «Астры») ничего особо не угрожало. Ну, посидит в своём углу, пошипит на весь мир — а там учение закончится, давление вернётся к норме, рыжик придёт в себя, и начнёт яростно вылизываться, каковому занятию посвятит следующие несколько часов. А потом явится в кают-компанию, требовать от двуногих моральной компенсации за учинённый беспредел — скажем, в виде чего-нибудь вкусненького.

Но то было в прошлый раз, а сколько теперь всё это упражнение? Люди-то знают, что делать — они выберутся из угрожаемой зоны (механический голос из интеркома уже сообщил, что в таких-то и таких-то отсеках давление сохраняется, и членам экипажа следует немедленно там укрыться) — а вот что желать мистеру Томасу? Лида могла только гадать, до какой степени техники, имитирующие аварию, намерены снижать атмосферное давление в «Астре», и как это скажется на здоровье кота. А потому — она сдёрнула с койки покрывало, закутала в него рыжий, отчаянно сопротивляющийся комок шерсти, шипения и когтей, и кинулась в коридор, едва не растянувшись на комингсе. И успела лишь увидеть, как неумолимо встаёт на своё место плита аварийной гермозаслонки кают-компании (по замыслу разработчиков она играла роль заодно и аварийного убежища). Глухо чмокнули пневматические демпферы, красный огонёк над люком сменился зелёным — всё, аварийный отсек отсечён, те, кто находятся внутри, в точности выполнили инструкцию, подождав ровно столько, сколько полагается в подобном случае. А если кто остался снаружи — что ж, у него ещё остаётся сколько-то времени, чтобы позаботиться о себе. Как это и предписано в упомянутой инструкции.

Взгляд на шкалу указателя давления — плохо дело, падение уже значительное. Девочка повернулась и кинулась обратно, в свою каюту. На этот раз она-таки споткнулась и полетела на пол, чувствительно ударившись лбом о край столика. Вскочила, задраила люк и откинула крышку рундука. Мистер Томас отчаянно орал, пытаясь выпутаться из покрывала, но Лиде было не до него. Она быстро (бесчисленные тренировки не пропали даром!) облачилась в «Скворца» а потом, повинуясь внезапному импульсу, запихнула кота вместе с покрывалом во второй гермокостюм, присоединила извлечённый из ниши аварийный баллон с дыхательной смесью. Теперь «Скворец» зашипел уже в два голоса — во-первых, в него стал поступать воздух, а во-вторых внутри мистер Томас продолжал безнадёжную схватку с покрывалом. «Лишь бы ткань «Скворца» выдержала, когти-то у рыжего паникёра острые… — отстранённо подумала Лида, и вдруг вспомнила, чего она ещё не сделала. Так, шнур интеркома… разъём… большая кнопка на стене рядом с ним…

Она не заметила, как умолк ревун — осознала только, что световая панель над люком больше не пульсирует. Приятный женский голос из никелированной решётки динамика общего оповещения сообщил, что упражнение по отработке действий в условиях аварийной разгерметизации закончены; что штатное давление скоро будет восстановлено по всему комплексу, а до того всем следует оставаться на своих местах и не снимать гермокостюмы. Лида механически отрапортовала о своём состоянии и вдруг почувствовала, что ноги больше её не держат. Она захлопнула крышку рундука и уселась на койку. Правый глаз заливала тонкая струйка крови из рассечённого лба; Лида подтащила поближе извивающийся, шипящий комок ярко-оранжевой ткани вместе с пустым шлемом и воздушным баллоном и стала, как могла, поглаживать копошащегося внутри зверька, бормоча что-то успокоительное. Стрессы — они ведь вредят не только людям, но и котам тоже — а уж стрессов на долю мистера Томаса выпало сегодня с избытком…

— В общем, пока Травкина отсиживалась в каюте — а действовала она, надо сказать, исключительно грамотно! — в кают-компании разыгралась настоящая драма…

Психолог, немолодой мужчина с большими роговыми очками на носу, голой, блестящей, как биллиардный шар, головой и в нежно-лиловом халате с эмблемой Проекта, щёлкнул кнопкой видеомагнитофона. На экране возникли двое — парень и девушка. Чуть приглядевшись, я узнал в них Марка Лероя и Владу Штарёву.

— Так уж вышло, — продолжал психолог, — что в момент начала учений эти двое оказались в кают-компании и, следовательно, именно им пришлось принимать решение об изоляции повреждённых частей «Астры». Поначалу ребята действовали по инструкции — выслушали доклады от Кащеева, Середы и француза, которые же заперлись каждый в своей каюте и даже успели облачиться в гермокостюмы. Оставалась одна Травкина, рапортов от которой не поступало. То есть мы-то знали, где она и чем занимается, но находящиеся в кают-компании этой информации не имели. И когда истекли три минуты, отведённые инструкцией на ожидание, Лерой собрался запечатывать гермозаслонку, но столкнулся с неожиданным сопротивлением напарницы. У Штарёвой случилась форменная истерика — сначала она категорически заявила, что не позволит Марку отсечь Травкину в аварийных отсеках, и если это понадобится, они будут дожидаться ещё три, пять минут — сколько потребуется той, чтобы добраться до безопасного места. Доводам напарника Штарёва не внимала, и даже когда он вполне резонно заявил, что это всё учения, и на самом деле Травкиной ничего не угрожает, она пропустила это мимо ушей. А когда Марк всё же сделал попытку выполнить инструкцию и задраить гермолюк, набросилась на него и, прежде чем парень успел понять, что происходит, расцарапала ему физиономию. К чести его следует отметить, что люк он всё же закрыл, и в дальнейшем не позволил Штарёвой к нему подойти.

— И вы за всем этим наблюдали? — спросил отец. В голосе его я угадал явное раздражение — то ли лысым докладчиком, то ли самим фактом происшествия.

— Да, согласно условиям учений. — подтвердил психолог. — Мы были готовы среагировать в любой момент, но сочли, что следует дать участникам довести дело до конца. Что до царапин…. — он поглядел на отца поверх оправы очков, то о них мы узнали только потом, когда стало ясно, что придётся всё-таки вмешаться.

— Из-за Штарёвой? — осведомился сидящий в углу, на кресле Евгений Петрович. Я покосился на нашего персонального И.О.О. — он, как всегда, доброжелательно улыбался, только пальцы нервно тискали тонкую пластиковую папку. Любопытно, что у него там… на этот раз?

— Это было решение главного врача «Астры». — психолог обозначил лёгкий поклон в сторону сидящей напротив его брюнетке лет тридцати, в таком же «фирменном» халате. на женщину, сидящую напротив него. — Может, лучше вы, Татьяна Викторовна?..

— Разумеется. — врачиха кивнула. — Я до последнего тянула с решением, но когда мне стало ясно, что девочка впала в тяжелейшую истерику и сама с трудом сможет выйти из этого состояния, я приняла решение о прекращении учений и эвакуации Штарёвой.

— Только её? — уточнил из своего кресла И.О.О. Папку он раскрыл и держал на коленях.

— Сначала — только её. — ответил за женщину докладчик. — Однако, для этого на борт «Астры» пришлось подняться двоим… мнэ-э-э… нашим сотрудникам…

Скажите уж проще — санитарам. Сказал И.О.О. — Надеюсь, обошлось без смирительной рубашки и уколов?

— Не понимаю вашей иронии. — сухо ответил психолог. — Да, Штарёва оказала сопротивление, и пришлось её… мнэ-э-э… обездвижить при помощи подручных средств.

— Зафиксировали кисти рук полотенцем. — вставила врачиха. — Связали, проще говоря.

— Так и было. — подтвердил лысый психолог.

Я живо представил, как двое здоровенных санитаров с волосатыми, толщиной в ляжку нормального человека, крутят красавицу Владу а та визжит и полосует их наманикюренными ноготками по физиономиям. Любопытно, а в невесомости они бы с ней справились?

— К сожалению, Марк Лерой к тому моменту совершенно перестал понимать, что происходит, и вместо того, чтобы помочь нашим сотрудникам справиться со Штарёвой, наоборот, попытался её отбить. — снова заговорила врачиха. — Ситуация, таким образом, окончательно вышла из-под контроля, а когда санитары всё же сумели урезонить обоих подростков — один из них сгоряча проговорился о сегодняшней аварии на орбите, в которой серьёзно пострадал Дмитрий Ветров, куратор группы.

— …к сожалению, всё происходящее в кают-компании могли слышать по внутренней трансляции остальные члены группы. — заговорил лысый. — В таких условиях нам пришлось принять непростое решение о приостановке эксперимента. Сейчас с каждым из них работают психологи.

— Ясно. — И.О.О. захлопнул папку и встал Я тоже вскочил со своего стула. — Итак, вынужден с прискорбием констатировать, что эксперимент, по сути, сорван. Позже, Игорь, Леонидович, всё позже…. — он поднял ладонь в предостерегающем жесте. — завтра с утра проведём детальный разбор, там и выскажетесь…

Лысый психолог, явно собравшийся возразить, захлопнул рот и сел. Физиономия его выражала явное несогласие с начальством.

— А что Штарёва? — спросил отец.

— Спит после ударной дозы успокоительных. — отозвалась Татьяна Викторовна. Ещё предстоит разобраться, чем вызвана столь бурная её реакция — насколько нам известно, её отношения с Лидой Травкиной были в последнее время, мягко говоря, натянутыми.

«Да из-за кота они ссорились! — чуть не крикнул я. — Обе, и наша «Юлька Сорокина», и Влада, оказались заядлыми кошатницами, и всячески старались удерживать мистера Томаса возле себя. На что кот реагировал с редкой невозмутимостью, предпочитая получать порции обнимашек и вкусностей от обеих. Стоп, а может, Влада вовсе не из-за Лиды устроила истерику, а из-за мистера Томаса? А что, с неё станется…

Но, разумеется, я оставил это озарение при себе. Сами разберутся, вон, какие все тут учёные, в очках…

Видимо, И.О.О. заметил моё колебание.

— У вас есть что добавить, юноша?

Я отрицательно мотнул головой.

Тогда все свободны. А вас… — он посмотрел на меня долгим взглядом. — А вас, Монахов, я попросил бы задержаться. Буквально на минутку, я хотел бы вам кое-что сказать… тет-а-тет. Простите, Геннадий Борисович… а вы, юноша, присаживайтесь.

— Ничего-ничего, я в коридоре подожду… — отец кивнул и вышел, оставив меня на растерзание. Я сел.

..Ну, папочка, я тебе это ещё припомню…

— Могу вас поздравить, Алексей. — И.О.О. смотрел на меня как энтомолог на редкий экземпляр жужелицы или медведки, ещё не насаженный на булавку. — Вы один создаёте отделу психологии нашего Проекта больше проблем, чем все остальные, вместе взятые. Как вам это удаётся?

— Ну... — я пожал плечами. — А в чём, собственно, проблемы? Вроде, у нас в «ботаническом саду» никаких конфликтов не было, всё тихо-мирно…

— Конфликты что, конфликты — это ерунда. Нашим психологам только дай поразбираться в чужих ссорах, покопаться в нижнем белье да повытаскивать скелеты из шкафов — уж извините, что так нелицеприятно высказываюсь, наболело, право же…. Но с вами, Алексей, беда другая: мои… хм… коллеги попросту ничего не понимают. Смотрите, что пишут…

Он порылся в давешней папочке и извлёк несколько скрепленных вместе листков.

— Вот, это место: «…после тщательного анализа поведения объекта… каждому из вас присвоен псевдоним, это для удобства, — сделан вывод, что такое поведение нехарактерно для пятнадцатилетнего подростка, а, скорее, для немолодого мужчины, возрастом от пятидесяти пяти до шестидесяти лет. На это указывает манера речи, построение фраз, а так же то, как он принимает решения.

Листки вернулись обратно в папку.

— Тут ещё много чего написано интересного. Не желаете, юноша, как-то прокомментировать? И имейте в виду, это мнение не только психологов. Ваш бывший вожатый, Дмитрий Ветров, дай бог ему здоровья, подтверждает эти выводы.

Удержаться я не мог.

— Вы что, верите в бога? — не удержался я.

— Оставим в покое мои суеверия. Ветров утверждает, что вы и в Артеке вели себя не по годам уверенно и рассудительно. Вот, пожалуйста…

Он перебрал листки.

— «Порой мне казалось, что этот парень старше меня, причём как минимум, раза в два». Что, с учётом его возраста, как раз и даёт интервал, указанный нашими психологами — пятьдесят — шестьдесят лет. Что вы на это скажете?

— А как с тем, что меня в итоге выставили из финала конкурса фантпроектов? Вылазка в Пушкинский грот — не слишком взрослый поступок, не находите?

Он покачал головой.

— Я тоже так сказал.

— И что вам ответили?

— Что вы, Алексей, сочли возможность заработать дополнительный авторитет в глазах своих друзей достаточным основанием для риска.

— А отец… он в курсе?

— Мы решили пока не тревожить Геннадия Борисовича. У него и без того забот хватает, особенно после недавнего прискорбного происшествия.

Я кивнул. Что верно, то верно: случившаяся с Димой беда наверняка добавит отцу седых волос…

— Так я жду… — напомнил И.О.О., когда пауза затянулась. — Что скажете?

— Хм… версия, что я пришелец с другой планеты, вселившийся в тело настоящего Алёши Монахова, подойдёт?

— А если без шутовства? — он поморщился, словно откусил лимон.

— Каков вопрос, таков ответ, уж извините. Спросите что-нибудь повразумительнее, тогда и будет без шутовства.

…вот бы удивился наш загадочный И.О.О., знай он, что я ответил всерьёз… ну, почти.

А может, он как раз знает?..

— Вы сейчас подтверждаете то, что здесь написано. — Евгений Петрович постучал согнутым пальцам по листкам. — И, похоже, не понимаете, чем это угрожает лично вам.

Я демонстративно вздёрнул бровь.

— А чем мне это может угрожать? Я что, провинился? Если да — то, может, объясните, в чём именно?

— Ещё как провинились, юноша. Окончательное заключение об участии в космической программе дают именно психологи Проекта. А они очень не любят того, чего не могут понять.

— Я хмыкнул.

— То есть, ваши коллеги дадут мне от ворот поворот только потому, что не могут разобраться в моём поведении?

— Если коротко, без экивоков — то именно так.

Я снова хмыкнул, на этот раз озадачено. Шутить-то можно сколько угодно, но И.О.О. похоже, говорит серьёзно…

— Может, это и ошибка… — я заговорил, тщательно выбирая слова, — но мы, я сам и мои друзья, полагали, что решение принимаете как раз вы, и никто другой. Мы были неправы?

— Лесть — не самый лучший метод в серьёзном разговоре, Алексей. — наставительно произнёс мой собеседник. — Хотя — в чём-то вы пожалуй, правы. Принимать окончательное решение о вашем участии в проекте буду именно я.

— И?..

И.О.О. встал. Я торопливо поднялся вслед за ним.

— Вам, несомненно, известно, что такое «точка Лагранжа». — заговорил он. — Однако, я позволю себе напомнить: это такая точка в системе из двух тех, которая остаётся неподвижной относительно обоих. Такой точкой в определённом смысле, являетесь и вы, Алексей — причём двумя этими тяготеющими телами являются наш Проект во всей своей полноте, а второй — группа ваших друзей, и артековские, и здешние, московские. Кстати, и масштаб подходящий — если сравнивать, скажем, массы Солнца и нашей маленькой планеты…

Он замолк. Я тоже молчал — скорее, от неожиданности.

— Так вот, вы уже скоро год, как упорно держитесь на периферии этой системы — но в отличие от реальной «третьей точки Лагранжа» вы, в свою очередь оказываете влияние на её составные части.

Он снова сделал паузу.

— Я наблюдаю за вами всё это время и, признаться, так ничего и не понял — хотя не скрою, вы интересны мне до чрезвычайности. Но, в отличие от наших психологов перестраховываться не собираюсь.

И подал мне руку. Я протянул свою в ответ. Ладонь И.О.О. оказалась сухой и неожиданно горячей, словно у него была температура. Но жар этот удивительным образом не производил болезненного впечатления.

— Вы допущены. Шут с вами, готовьтесь, летите, вместе со своими друзьями и собакой, раз уж ни они, ни вы друг без друга не можете обойтись. Покоряйте пространство хоть до самой Альфы Кассиопеи… если сумеете. Но учтите, я буду за вами следить очень, очень внимательно!

…Вот тебе раз! Насчёт Альфы Кассиопеи — это что, оговорка? Если да, то, как говорили в иные времена, «по Фрейду» Интересно, а он догадывается, как мы его называем между собой? Готов спорить — не просто догадывается, а знает наверняка…

«…Это что же, выходит, кирдык, спалился? — гадал я, спускаясь вслед за отцом по лестнице в холл. — Да, вот так и сыплются попаданцы — на мелких, но постепенно накапливающихся несоответствиях в поведении…» А если серьёзно — то больше всего, я сейчас жалел о том, что мне в здешних магазинах не отпустят даже пива. Хотя пиво не поможет, тут нужны более крепкие субстанции — лучше всего, конечно, коньяк. А где его взять, когда в глазах любого работника торговли тебе всего-то пятнадцать лет от роду?..

ЭПИЛОГ — 1

Из рабочего дневника

Алексея Монахова.

20 августа 1976 г. На «Гагарине нас встретили радушно. На группу в шесть человек выделили три двухместные каюты — в точности такие, что мы видели в «Астре», только двухместные. Население станции стремительно растёт и уже начались жалобы на нехватку жилых помещений. Конечно, дело ещё не дошло до того, чтобы кому-то приходилось спать в лифте, как спали «смерть-планетчики» из «Стажёров» братьев Стругацких — но теснота уже ощущается, и дальше будет только хуже…

Почему нас прибыло на станцию только шесть, спросите вы? Тут всё просто. После прекращения «астровских» страданий, мы трое — я, Оля Молодых и Андрюха — ещё около недели провели в «ботаническом саду», заканчивая начатые дела, по большей части, возню с будущей орбитальной флорой. А когда выбрались, наконец, на поверхность — узнали, что у наших друзей-«юниоров» в группе 3-А много чего изменилось.

Во-первых, мы попрощались с Шарлем. На время, разумеется — потомок аристократов д'Иври отправлялся домой, чтобы своим присутствием укрепить стартующую национальную «юниорскую» программу. Центр подготовки располагается во Французской Гвиане, недалеко от космодрома Куру, где нам ещё предстоит побывать после возвращения с «Гагарина».

Ребята говорили, что Шарль очень не хотел уезжать — ещё бы, одногруппники отравятся в космос, а он будет, как болван, сидеть на экваторе и ходить в школу! Но чувство долга взяло верх — тем более, что и задержка-то эта, надо полагать, не затянется, им ещё встречаться и встречаться — и на орбитах, и в лунных городах и на космодромах, которые сейчас, как грибы, растут по всему миру — в Китае, на нашем Дальнем Востоке, в США, в пустыне Сонора и даже в Экваториальной Африке, в Уганде, где администрация Проекта «Великое Кольцо» арендовала у местного правительства землю под грандиозное строительство. Французы — и те решили заложить новую площадку по образцу нашего «Королёва», для размещения малых «батутов» — причём почему-то на Корсике, вблизи города Аяччо.

Судьба двух других «астровских» сидельцев оказалась не столь радужной. То есть это с нашей точки зрения — сами-то они вполне довольны. Владе, правда, пришлось лечиться от серьёзного нервного срыва, после которого её без экзаменов взяли в МФТИ, на новообразованный «космический» факультет — и насколько я знаю, прочат ей большое будущее. Так что, вполне возможно, с ней мы тоже однажды встретимся за пределами Земли — времена настают такие, что учёные умники, сидевшие раньше по своим лабораториям и КБ, будут всё чаще выбираться в космос.

Марк тоже решил избрать «земную» специальность. С ним всё просто: Массачусетский технологический, стипендия от корпорации «Боинг» (в которой он, впрочем не особо-то нуждается), а дальше — светлое будущее либо в том же «Боинге», либо в НАСА. Недавно я получил от него пространное электронное письмо — тоже примета нового времени. У нас дома с недавних пор стоит новенькая персоналка с надкушенным яблоком на лицевой панели, причём не просто стоит, а подключена к тому, что со временем обещает стать полноценной всемирной информационной сетью. А пока — можно обмениваться текстовыми сообщениями с другими пользователями по всему миру используя довольно-таки корявый протокол передачи данных.

В своём письме Марк сообщает, что отец со своей инженерной группой участвует в разработке «тахионных торпед» — прямых наследников нашего фантастического проекта, а сам он намерен подключиться к этой работе — в рамках институтской практики. Что ж, хорошая новость: — может мне когда-нибудь придётся отправиться к звезде Шидар в далёком созвездии Кассиопея на корабле, спроектированном моим старым артековским товарищем Марком Лероем?

Что до остальных — Лиды-«Юльки», Вити Середы, Юрки-Кащея и моих одноклассников Оли Молодых и Андрея Полякова — то все они здесь, на «Гагарине». Меня поселили в одной каюте с Андрюхой, здесь же устроилась и Бритька, получившая, как полноправный член нашей группы, свой временный пропуск на орбиту. А вот кот мистер Томас остался на Земле — когда пришло время нам покидать «Ботанический сад, рыжик категорически отказался менять знакомую обстановку на что-то ещё. Мы не настаивали — в «Астре» будут проходить подготовку новые группы, и пусть мистер Томас встречает и на правах старожила и хозяина этих мест.

Собака всё недолгое время перелёта с «Королёва» (так называется космодром близ подмосковного Калининграда, откуда отправляются в космос с помощью «батутов» малые лихтеры, «орбитальные автобусы и грузовые контейнеры) просидела в сделанной специально для неё «переноске» из проволочной сетки и с двумя колёсиками. Впрочем, в невесомости они не пригодились, а как только наша компания оказалась во вращающемся «жилом бублике» «Гагарина», зверя выпустили — к пущему восторгу встречающей нас девушки по имени Нина, из станционного персонала. Кстати, с ней мы оказались заочно знакомы — та самая инженер-кулинар, о которой писал с орбиты Дима Ветров, и на которой даже собирался жениться. И, судя по тому, что она, произнеся положенные приветствия, принялась расспрашивать о нём — намерение это не забыто, а лишь отложено до его полного выздоровления.

Нина, оказывается, уже дважды летала к нему на Землю — садилась в Королёве на рейсовом «космическом самолёте» (здесь уже и рейсовое сообщение есть, строго по расписанию!) и вновь отправлялась на геостационарную орбиту пассажирским лихтером. Что ж, надеюсь, у них всё сложится — врачи дают клятвенно обещают, что наш бывший артековский вожатый уже скоро сможет вернуться к своей работе ,как на Земле, так и за её пределами. Собственно, он и сейчас не сидит без дела — опекает новую группу будущих покорителей космического пространства, только теперь не в Москве, а на Урале, в недавно открывшемся филиале «юниорской программы Проекта в Свердловске. Мы время от времени обмениваемся письмами и видеосообщениями — и как раз на сегодня намечено некое интересное мероприятие — с участием как нас шестерых, так и новых Диминых подопечных…

ЭПИЛОГ -2

Дима посторонился, попуская каравелловцев в аудиторию. При этом он неудачно поставил ногу и поморщился от боли Серёжка Валахов, парень из его группы, и тоже один из воспитанников Командора, кинулся, было, на помощь, но остановился, наткнувшись на предупредительный жест — «спасибо, сам справлюсь…» — и проскочил в дверь.

Владислав Петрович, который шёл последним, при виде этой мизансцены укоризненно покачал головой.

— Напрасно вы так, Дмитрий. Двойной открытый перелом — это не шутка, а вы, я вижу, уже и от тросточки оказались…

— Ничего, обойдусь. — Дима сделал приглашающий жест, и Крапивин, благодарно кивнув,проследовал вслед за ребятами в аудиторию. Там всё уже было готово — большой телевизор, висящий на стене, лёгкие стулья с пластиковыми сиденьями, расставленные перед ним полукругом. Улыбчивый техник в тёмно-синем халате, украшенном эмблемами проекта, протянул пульт дистанционного управления.

— Третья кнопка, Дмитрий Олегович. Они уже ждут. Только учтите, через шесть с половиной минут спутник уйдёт за горизонт, и тогда связь прервётся.

— Так ведь «Гагарин» же на геостационарной орбите? — удивился Дима. — Как он может куда-то уйти?

— У нас сигнал идёт через спутник-ретранслятор, а он кружит на низкой орбите. — пояснил техник. Но не волнуйтесь, мы сразу переключимся на канал из Штатов — там сигнал получают со станции управления спутниками на Гавайях, а к нам он идёт через Японию, по подводному кабелю.

Каравелловцы завороженно слушали их диалог — ещё бы, подумал Дима, раньше о таких технических чудесах они читали разве что, в журнале «Наука и жизнь» А теперь — пожалуйста, самые передовые технологии, развивающиеся благодаря Проекту, чем дальше, тем сильнее входят в повседневную жизнь — и спутниковая связь лишь одна из подобных новинок…

Дима поднял пульт и нажал кнопку. Экран мигнул и засветился; на нём возникло большое пустое помещение, освещаемое скрытыми за пластиковой облицовкой лампами белого дневного света. По стенам и потолку в несколько рядов шли поручни из металлических труб. В центре помещения висели в воздухе шестеро — четверо парней и две девушки, все в разноцветных комбинезонах с эмблемами Проекта на одной стороне груди и эмблемами станции «Гагарин» — на другой.

— Это помещение резервного шлюза. — негромко пояснил Дима. — Он находится на внешнем, «рабочем», кольце станции, так что там невесомость.

— А они нас могут видеть? — спросил Крапивин.

— Конечно.— техник подкрутил что-то на пульте, появился звук, перемежаемый треском помех. _ и даже слышать теперь могут, как и вы их. Только помехи, будь они неладны…

Действительно, приветственные слова Алёши Монахова, висевшего в центре группы, утонули в сплошном треске и завываниях.

— Задержка сигнала от «Гагарина» примерно одна десятая секунды, практически незаметно… — прошептал он, обращаясь к Диме. А вот качество сигнала так себе — на солнце сильный всплеск активности…

Словно в подтверждение его слов экран пошёл частыми полосами.

Техник снова принялся крутить рукоятки и, наконец, сдался.

— Придётся обойтись без звука. — он развёл руками. Мальчишки по обе стороны экрана замахали руками и неразборчиво что-то загомонили — «мол, ничего, обойдёмся и так!»

Лёша Монахов махнул рукой, его сосед — Витя Середа, узнал Дима, — кивнул, уцепился за поручень и поплыл куда-то в угол. Оттуда он вернулся с охапкой белых палок длиной сантиметров семьдесят и толщиной примерно в запястье.

— Это обрезки пластиковых трубы, покрытые пористой резиной. — пояснил Дима зрителям. Ребята выпросили их у монтажников, заканчивающих прокладку внутренних коммуникаций на «Гагарине». А тем не жаль — на станции такого хлама полно, не в космос же его выбрасывать. Приходится даже отправлять "строительный мусор» обратно на Землю — в лёгких контейнерах чтобы сгорали в верхних слоях атмосферы. Не в космос же его выбрасывать, так и орбиту можно замусорить!

Компания на экране тем временем разобрала палки. Дима только что обратил внимание, что на каждом из них — лёгкий, видимо тоже пластмассовый, шлем с откинутым вверх прозрачным щитком и нечто вроде защитных доспехов — массивные, тоже пластиковые наплечники, наколенники и налокотники. Комплекты дополнялись большими, с толстыми пальцами, перчатками. Ребята отстёгивали из от пояса, натягивали, опускали на лица щитки — и разделившись на две группы, занимали места у противоположных стенок помещения.

— Это всё — ну защиту, доспехи, — они сами сделали, как и палки, или с собой привезли, с Земли? — спросил Серёжка Валахов. Он, как и прочие каравелловцы, наблюдал за приготовлению к схватке в невесомости с откровенной завистью.

Дима помотал головой

— Это защитное снаряжение для работы внутри станции, в невесомости — в складских, скажем, помещениях или при ремонте. Смотрите внимательно, вот, сейчас…

Лёшка Монахов поднял руку, и «бойцы» замерли у своих поручней. Взмах — и все шестеро оттолкнулись и поплыли навстречу друг другу. Было видно, что они проделывают этот трюк не впервые. Правила, похоже, были самые простые — если тебя зацепили палкой — всё, выбыл, выходи из боя, цепляйся к поручню на своей стороне зала и жди следующего раунда. Вот Юрка-Кащей схватился оной рукой за поручень, другой упёрся для пущей устойчивости в стену — и ловким ударом достал Середу в бок. Тот, не сумев вовремя справиться с вращением своего тела, не сумел отразить атаку и поднял вверх руки, признавая поражение.

— А им не запрещают такие развлечения? — спросил Командор. Всё же космическая станция, порядок должен быть…

— Ну что вы, какие запреты? — искренне удивился Дима. — Наоборот, некоторые сотрудники станции, кто помоложе, подхватили идею. Даже первенство собираются провести, когда наберётся достаточно участников!

— Здорово! — сказал Варламов. Каравелловцы оживлённо загомонили, обсуждая детали схватки. — Вот бы и нам так попробовать!

— Попробуете ещё! — пообещал Дима. — Обязательно попробуете — зря вы, что ли готовитесь?

— А ваши ребята? — спросил Командор. — Они, как я понимаю, там, на орбите сейчас на чём-то вроде экскурсии?

— Скорее, на учебной практике. — ответил Дима. — Через неделю возвращаются, а там и начало нового учебного года. А вот с января — к тому времени они целиком пройдут курс подготовки, и к тому же, все исполнится по шестнадцать, а кое-кому и по семнадцать — отправятся туда уже на более долгий срок, месяца на три.

Он ткнул большим пальцем вверх, в потолок.

— Так что обучение они закончат и выпускные экзамены сдадут уже на «Гагарине».

— А дальше? — почему-то шёпотом спросил Серёжка Варламов.

— А дальше… — Дима улыбнулся. — А дальше — целая жизнь. Что ж ещё?

Ребята на экране снова собрались в центре зала и вскинули свои «мечи» в приветственном салюте. Каравелловцы в ответ замахали руками.

…А если невзначай изменит им фортуна,

Один другого смерти не продаст.

С большой дороги не сворачивает шхуна —

Потрёпанная шхуна «Вырви-Глаз»!..

Москва, апрель-май 2023 г.

Content

Этот большой мир — 2. "Точка Лагранжа"

Эпиграф

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. "На ясный огонь..." I

II

III

IV

V

VI

VII

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. "В созвездьи Альфа Льва хорошая погода..." I

II

III

IV

V

VI

VII

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ «Заправлены в планшеты космические карты…» I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

XI

ЭПИЛОГ — 1

ЭПИЛОГ -2