Борис Батыршин

Этот большой мир 3

Звёзды примут нас

«Мы — всего лишь развитые потомки обезьян на маленькой планете с ничем не примечательной звездой.

Но у нас есть шансы постичь Вселенную».

Стивен Хокинг.

«С крыши, разумеется, звёзды видны лучше, чем из окон, и поэтому можно только удивляться, что так мало людей живёт на крышах».

«Повесть о Малыше и Карлсоне, который живёт на крыше». Астрид Лингрен.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

«Когда уйдём со школьного двора…»

I

…Когда прогонит ветер тишину,

Когда по ветру вытянутся флаги,

Взлетит звенящий корпус на волну,

И стаксели упруго выгнут штаги,

Забудь береговую суету —

Теперь за руль и парус ты в ответе.

Тебя поднял в ладонях на лету

Проснувшийся июньским утром ветер…

Эту песню — собственную, каравелловскую — мы пели вчера вечером, у костра, вокруг которого собрались и хозяева и гости. А сегодня с утра — теплый ветерок развевает ребячьи шевелюры, фанерные днища швертботов звонко хлопают по волнам, брызги горстями летят в лицо и хлещут по рукам — парусная практика на Верх-Исетском водохранилище, что близ города Свердловска (Екатеринбург тож), стартовала!

…С ветрами можно спорить и дружить,

Их можно и любить, и ненавидеть,

Но нет в них ни предательства, ни лжи,

Ни злобы, ни стремления обидеть.

У них одна задача на Земле —

Лететь над нашим миром неустанно.

В слиянии ветров и кораблей —

Древнейшее искусство капитана…

Я занимаю место рулевого на корме «Экватора» — швертбота класса «штурман», построенного на собственной каравелловской верфи по проекту самого Командора — если, конечно, можно назвать так просторный полуподвал, где всегда пахнет древесными опилками, олифой и эпоксидной смолой, и где сходят с самодельного стапеля новые суда для пополнения отрядного плавсостава. Пожалуй, только одно из них, гафельная двухмачтовая шхуна «Гаврош» строилось не в городе, а здесь, на парусной базе «Каравеллы», в отдельном сарайчике-эллинге, где обычно ремонтируют яхты. Вон она — идёт с на-ветра от «Экватора» в галфвинд, распущенные паруса ловят в свои полотнища свежий трёхбалльный ветерок, и Владислав Петрович приветственно машет нам с кормы бейсболкой с эмблемой Проекта — мы привезли полтора десятка таких с собой и раздарили все до одной в первый же день.

…Да здравствуют весёлые ветра,

Которые летят но белу свету,

И тот, что начинается с утра,

Зовёт навстречу радости и лету!

Становится он дерзок и упруг,

Он гика-шкоты вытянул, как струны.

И, брызги разметавши на ветру,

Расчёсывает радуга буруны…

Если кто-то думает, что место рулевого я получил в знак уважения к моему статусу командира нашей «юниорской» команды — то это он зря. Вчера днём меня прилично погоняли по теоретическим и практическим азам морского дела — сначала на берегу, потом в пришвартованном у пирса двухмачтовом кече «Дик Сэнд». Мне было предложено продемонстрировать умение вязать узлы и обращаться с такелажем, рангоутом и прочими атрибутами парусного ремесла — сначала на суше, а потом и на открытой воде, в сопровождении строгого пятнадцатилетнего инструктора по имени Володька и ещё одного, имени которого я не запомнил — тот управлялся с грота-шкотами и за всё время учебного плавания не сказал ни слова. Володька не сразу допустил меня к управлению — сначала вручил стаксель-шкот, выяснил, как точно я исполняю команды и вообще, насколько уверенно чувствую себя в «боевой» обстановке — и только потом позволил самому взяться за румпель. После того, как я уверенно выполнил сначала поворот фордевинд, а потом и оверштаг, сумев избежать позорного зависания носом к ветру (в левентик или «мордотык», как принято среди истинных мореманов) Володька одобрительно покивал и перебрался на нос, под сень стакселя, отдавая оттуда короткие команды. А сегодня я уже сам управляюсь с «Экватором»; стаксельным матросом со мной идёт Лида (она же, если кто забыл, «Юлька Сорокина»), и мы вместе с пёстрой стайкой швертботов маневрируем на рябой от волн просторной глади Верх-Исетского пруда, на берегу которого расположилась «плавбаза» детско-юношеской флотилии «Каравелла».

В Свердловск мы приехали в последних числах мая— учебный год в «школе космонавтике» закончился на две недели раньше, чем в обычных школах, так что мы успели аккурат к открытию парусного сезона нового, 77-го года. Обещали быть ещё в прошлом, 76-м, но не смогли — сначала «орбитальная» практика, заменившая нам большую часть летних каникул; начало учебного года, суматошное, как это всегда бывает на новом месте (мы-таки перебрались в Калининград и теперь обитали в одном общежитии в «Юниорами» и даже на одном с ними этаже). Собственно, различия между нами почти стёрлись, сохраняясь лишь в названиях учебных групп — мы занимались по одним программам, изнуряли себя перегрузками в одних и тех же центрифугах, и даже летать учились вместе, на польских PZL-104 Wilga — похожих на стрекозы, учебных самолётиках, с высоким расположением плоскостей и забавно выгнутыми «коленками вперёд» стойками шасси. Первые полёты состоялись в октябре; к зиме мы довольно уверенно выписывали виражи, «горки» и прочие фигуры из арсенала первоначального обучения — разумеется, под чутким руководством инструкторов из ДОСААФ. К самостоятельному же полёту меня допустили лишь в феврале, когда «иволги» переставили с колёс на лыжи. Мне к тому времени уже четыре месяца, как стукнуло шестнадцать, что, кроме обучения искусству пилотирования, открывало массу возможностей. Например — доступ к «взрослым» программам тренировок и перспективу уже в сентябре отправиться на полноценную практику на «Гагарин» — в составе обеих наших групп, которые, наконец-то обещают слить в одну.

А пока — долгожданные каникулы! В прошлый раз мы отдыхали зимой, урвав неделю для поездки на Кавказ, на турбазу «Баксан», где Шарль, прилетевший ради такого случая из Французской Гвианы, учил нас кататься на горных лыжах. Для меня это тоже был давно забытый опыт, и я с трудом привыкал к архаичному (для меня, разумеется) горнолыжному инвентарю, сетуя про себя, что здесь ещё не придумали укороченных слаломных лыж, загнутых на обеих концах и с сужениями в средней части, на которых так легко и удобно совершать самые замысловатые повороты. И пришлось заново осваивать забытую технику — все эти «бракажи», «плуги» и прочие премудрости, которыми пользовались ещё лыжники немецкого «Эдельвейса» на своих тяжеленных дубовых, с металлическими оковками, лыжах, украшенных готическими надписями. Мне случилось увидеть такие у баксанского инструктора — тот хранил этот раритетный инвентарь, доставшийся ему от отца, воевавшего как раз в этих местах в 42-м…

Но — зима пролетела незаметно, а за ней и начало весны. Мы постепенно втянулись в учёбу; я выкроил даже время, чтобы дважды съездить с дедом на вальдшнепиную тягу, в Запрудню. Бритька — конечно же, она была с нами, как теперь сопровождает меня повсюду. Вот и сейчас: устроилась в кокпите и терпеливо дожидается, когда ей позволят выпрыгнуть из швертбота и всласть поплескаться в прохладной майской водичке. Она и на орбитальную практику отправится вместе с нами — на этот раз уже в официальном статусе члена экипажа и с прописанными «должностными обязанностями» по поддержке психологического климата коллектива станции «Гагарин». Да, жизнь меняется так же стремительно, как стремительно несутся подгоняемые посвежевшим ветром «штурмана» — знай, держись, не выпади за борт, не позволь своей скорлупке в крутом вираже лечь на борт и совершить то, что яхтсмены насмешливо именуют «поворот оверкиль».

Кидается судёнышко твоё

На встречную волну, как на качели,

И такелаж натянутый поёт

Басовою струной виолончели.

Сейчас пошла совсем иная жизнь —

Она законам суши не подвластна.

Ты знал, на что идёшь — теперь держись,

Во время шквала галс менять опасно!..

Возвращаться на ночь в город мы не стали, предпочтя койки в общежитии местного художественно-промышленного училища ночёвке прямо тут, на парусной базе «Каравеллы». Нас разместили в одном из эллингов, где зимовали яхты — сейчас они покачивались на воде, вытянувшись вдоль пирса. В соседней сараюшке нашёлся штабель деревянных поддонов — мы разложили их, накрыли обнаруженными тут же старыми матрацами и улеглись, закутавшись в спальные мешки. День выдался бурный, и даже вечерние посиделки с гитарой у костра на специально отведённой для этого площадке сегодня были сведены до минимума.

Закинув руки за голову, я какое-то время бездумно пялился в окно — низкое, над самой моей головой. По случаю тёплой майской погоды оно распахнуто настежь, и я мог видеть больной прямоугольник тёмно-синего неба с бледными уральскими звёздами.

Впрочем, не с такими уж и бледными — та, что ближе к верхнему левому углу, ярко сияет на зависть соседкам. Я прикинул расположение зодиакальных созвездий: так, я лежу головой примерно на северо-восток, склонение и, если судить по высоте окошка — где-то в районе сорока-пятидесяти градусов, по приблизительной наблюдаемый клочок небосвода на высоте примерно двадцати-двадцати пяти градусов над горизонтом… что у нас там? Ба, да это же Вега, одна из жемчужин северного неба, самая яркая в созвездии Лиры и пятая по яркости на всём небосводе. Впрочем, может и Денеб — Вега вместе с ним и Альтаиром составляет Летний Треугольник. А вот сам Альтаир на этой широте не виден — а жаль, помахал бы рукой старому знакомцу, про который мы пели ещё в Артеке…

…С неба лиловые падают звёзды,

Даже желанье придумать не просто…

На небосклоне привычных квартир

Пусть загорится звезда Альтаир…

Бритька закопошилась, устраиваясь поудобнее у меня под боком. Я нашарил рукой лохматый загривок, почесал — в ответ по ладони прошёлся мокрый шершавый язык. Взгляд влево, туда, где должен сейчас посапывать во сне Юрка-Кащей — вот у кого бы уточнить насчёт Веги! Воспитанник кружка астрономии Центрального Московского Дворца пионеров и школьников знает звёздное небо лучше всех в отряде «юниоров» и не раз демонстрировал свои познания, с ходу определяя любое созвездие и любую достаточно яркую звезду.

Увы, подтвердить — или опровергнуть — моё гениальное озарение некому, Юрки на месте нет. Приподнимаюсь на локте — так и знал, место Миры (девчонки устроились у противоположной стены эллинга) тоже пустует. Так-так, всё ясно, у них свой сеанс наблюдения за звёздным небом, сугубо наедине. Черноокая скрипачка отправилась в эту поездку вместе с нами — с подачи Юрки, разумеется. А уж каких трудов мне удалось уговорить её матушку отпустить ненаглядную дочку так далеко — у неё ещё свеж в памяти инцидент с нападением на нас с Мирой пары гопников с ножами, и мне остаётся только порадоваться, что она не знает, какой трагедией могла — и должна была! — обернуться эта история. И ведь обернулась бы — не вмешайся героический попаданец из грядущего, вооружённый залитой свинцом трубой в рукаве и малокалиберной пукалкой типа «дамский сверчок» в кармане. То есть я, Алексей Монахов «In propria persona»[1] — прошу любить и жаловать, цветов не надо, лучше деньгами…

Забавно, но это — чуть ли не единственное результативное моё вмешательство в течение здешней, альтернативной по отношению к известной мне реальности. То есть наверняка были и другие, вызванные самим фактом моего здесь присутствия — но об их результатах я не знаю и, скорее всего, не смогу их распознать, даже когда столкнусь с ними нос к носу. А тут — всё очевидно, можно хоть каждый день любоваться спасённой от жуткой участи девочкой.

Вернее, уже девушкой — за этот год Мира похорошела необыкновенно, хотя и осталась такой же миниатюрной. С Юркой-Кащеем они нашли общий язык ещё на моём пятнадцатилетии — сначала изредка перезванивались, потом стали встречаться, и вот сейчас он вытащил её вместе с нами в эту поездку. Что ж, как говорится — дай им бог, хотя весь мой опыт (и цинизм, а как же без него!) подсказывают, что подобные подростково-школьные романы редко заканчиваются чем-то путным. Что же до беспутного — тут остаётся надеяться на строгое еврейское воспитание Миры, поскольку рассчитывать на Юркин здравый смысл я бы не стал. Вот и возраст самый, что ни на есть взрывоопасный — Кащею недавно стукнуло семнадцать, Мира младше всего на полгода. Он — старший в нашей «юниорской» группе и, вероятно, первым получит допуск для работы вне Земли. Так что можно только посочувствовать черноглазой скрипачке: широкоплечий, симпатичный, начитанный, да ещё и будущий космонавт, успевший побывать на орбите во время учебной практике — какая барышня тут устоит?

…а я из-за всей этой романтики остался без консультации насчёт Веги. И где, скажите, тут справедливость?..

На дворе последние числа мая, и в школах уже отзвучали последние звонки, ручки, карандаши и прочие линейки с ластиками убраны подальше до сентября — каникулы! Мы встречаем их здесь, на берегу Верх-Исетского пруда под хлопанье парусов и свист не такого уж и слабого порой ветра. А вот сверстникам нашим сейчас не до прогулок, что пеших, что на воде — время для них наступает суматошное, нервное и со всех сторон непростое: по всей стране десятиклассники сдают выпускные экзамены. Список известен и состоит из шести пунктов: математика (совместно алгебра и тригонометрия, устный ответ полюс задачка) сочинение, являющееся совмещённым экзаменом по русскому и литературе, физика, химия, история и иностранный. Результаты заносятся в аттестат зрелости — показатель весьма серьёзный, поскольку учитывается при выведении среднего балла при поступлении в ВУЗы. А значит: прощай нормальный сон, прогулки под почти уже летним солнышком, здравствуйте, учебники, брошюрки с билетами выпускных экзаменов, шпаргалки, изготавливаемые сотней разных способов и — зубрёжка, зубрёжка, зубрёжка!

Я уже имел случай заметить, что ажиотажа вокруг высшего образования здесь не наблюдается — возможно, дело в том, что здесь напрочь отсутствует страх перед армейской службой и само такое понятие, как «дедовщина»? Это тоже можно понять: армия не в пример меньше той, что памятна мне по «той, другой» жизни, отбор в военкоматах достаточно строгий, а большинство тех, кто выбирает-таки срочную службу, проходит нечто вроде подготовительных курсов. У нас, помнится, тоже такие были, на базе ДОСААФ, м готовили, по большей части, шоферов и мехводов — но здесь охват новобранцев предварительной подготовкой гораздо шире, да и набор специальностей больше.

А вот где действительно наблюдается ажиотаж — так это вокруг тех ВУЗов и техникумов, где совсем недавно возникли «космические» факультеты и специальности. Молодёжь рвётся в космос, неважно, инженером, строителем или «портером» — «носильщик» в переводе с английского, так на орбитальных работах называют операторов-швартовщиков. Последние стали настоящими героями телетрансляций, ежедневно мелькая в своих роскошных «Пустельгах» на всех экранах планеты — и в результате специальность, вроде бы, достаточно прозаическая, быстро превратилась в супер-престижную, уступая в этом плане разве что пилотам космических кораблей.

Впрочем, нас это всё не касается. Общеобразовательных экзаменов ни у «юниоров», ни у влившихся в их состав ребят из «школы космонавтов» нет — их заменяют зачёты, выставленные по итогам учебного года. Сейчас мы отдыхаем, набираемся сил — здесь, в Свердловске, наслаждаясь почти уже летним солнышком, парусами и разными интересными делами, на которые воспитанники Командора большие мастера. Но уже с середины мая начинается этап жёсткой подготовки — никакой зубрёжки, что характерно, методы обучения у «юниоров» самые передовые, а теперь и вовсе будут сведены по большей части, к индивидуальным занятиям. Настоящие, серьёзные испытания, по итогам которых станет ясно, перед кем откроются звёздные дали, а кто останется сидеть на дне гравитационного колодца, ждут нас позже, осенью, и пройдут они в два этапа. Сначала экзамены на тренажёрах — именно экзамены, а не проверки состояния организма, поскольку в процессе раскруток в центрифугах, сидениях в баро— и сурдокамерах придётся решать массу задач и отрабатывать массу вводных по самым разным предметам и дисциплинам, от основ орбитальной механики до управления «крабом». После этого — двухнедельный перерыв для восстановления сил, и здравствуй, космос, станция «Гагарин». Именно там состоятся заключительные экзамены, после которых мы официально получим допуск к работе за пределами планеты — те из нас, кому к тому моменту исполнится семнадцать.

Я в это число вхожу, и могу рассчитывать в случае успешного завершения всех испытаний приступить к настоящей, «взрослой» работе — там, наверху, во «Внеземелье», как с некоторых пор у нас говорят. Роман Сергея Павлова «Лунная радуга» вышел в свет год назад, в семьдесят шестом, и с тех пор это словечко успело завоевать некоторую популярность среди настоящих, не книжных работников этого самого Внеземелья — пусть даже они не выбираются пока за орбиту Луны. Лиха беда начало, как известно, тем более, что до запуска строительства станции «Лагранж», расположенной в противоположной от Земли точке орбиты, которую наша планета описывает вокруг Солонца остались считанные месяцы — чем вам не Дальний Космос?

…Кстати, любопытно: насколько сильно будет отличаться вторая книга дилогии от того варианта, что памятен мне? В первой, «По чёрному следу», я особых отличий не нашёл — видимо, автор работал над ней ещё до того, как программа «космических батутов», да и сам Проект «Великое Кольцо» стал реальностью. Но ведь жизнь продолжается, и писатели-фантасты не могут на это не отреагировать…

Ещё одна характерная деталь: для обычных школьников «Последний звонок» и следующие за ними экзамены означают расставание со школьными друзьями и учителями. Не то у нас: группы во время всего процесса обучения готовят с расчётом на то, что они и дальше сохранятся как своего рода рабочие единицы — вместе продолжат специальную подготовку, вместе отправятся на орбиту, навстречу первому настоящему, серьёзному делу. Вот и часть экзаменов нам придётся сдавать вместе — не в том смысле, как у прочих выпускников, в один день и в одном классе — а именно вместе, группой, и оценки будут выставляться общие. Это, между прочим, и есть ответ на давно не дававший нам покоя вопрос — зачем взрослым дядям, затеявшим осваивать Внеземелье, понадобилось готовить подростков, тратя на это столько усилий и средств? Ларчик просто открывался: сама «юниорская» программа, как и сопутствующая ей «космическая школа», изначально были нацелены на то, чтобы на выходе получались не отдельные, пусть и хорошо подготовленные кандидаты в покорители космоса, но спаянные, сработанные группы, которые дальше можно будет ориентировать на ту или иную внеземную специальность — тоже групповую, разумеется.

Дверь скрипнула, на фоне проёма подсвеченного дальними электрическими огнями, возникли два силуэта — парень и девушка. Юрка-Кащей и Мира, кто ж ещё… Меня так и тянуло сказать что-нибудь умеренно-язвительное, но я сдержался, сделал вид, что дрыхну и вижу десятый сон. Юрка потоптался возле нашего совместного лежака, стащил штаны и завозился, забираясь в спальник. Бритька от этой возни проснулась, застучала хвостом и сунулась к нему мокрым носом — здороваться. А я так и лежал, закинув руки за голову и ловя взглядом из-под полуприкрытых век яркую точку Веги. Небо медленно серело (Урал — это вам не Крым!) но крошечный алмазный гвоздик, вбитый в небосвод, всё так же ярко сияет в самом углу окошка…

II

— И когда вы отбываете? — спросила Нина. Дима залюбовался женой — такая соблазнительная она была в своём лёгком халатике и со слегка растрёпанными со сна волосами. Отправляясь на работу, она обычно собирала их в «конский хвост», а то и вовсе прятала под косынку — в камбузе второго жилого блока, где проходил её рабочий день, распущенные волосы были под запретом из соображений техники безопасности.

— Пока ещё рано думать об отбытии. — отозвался он, поднимаясь с койки — двуспальной, как и положено в каюте первых «орбитальных» молодожёнов. — «Николу Теслу» только готовят к переброске на орбиту. Вчера с мыса Канаверал сообщили, что доставленный из СССР реакторный блок смонтировали в подготовленном для него отсеке. Так что неделя, максимум две — и нам придётся прощаться.

Он встал, потянулся и подумал, что надо бы сегодня побольше времени уделить тренажёрам, иначе по возвращении на Землю придётся заплатить дорогую цену за лень. Впрочем, когда оно ещё, это возвращение? Командировка (так он по привычке называл то, что предстояло ему и ещё двум десяткам особо отобранных специалистов) грозила затянуться не меньше, чем на полгода. А значит, ровно столько он не увидит молодую супругу. Впрочем, Нине бездельничать не придётся — инженер-кулинар второго блока загружен работой выше головы

Блоками на «Гагарине» назывались отделённые один от другого жилые комплексы — несколько десятков кают, столовая, тренажёрные, спортивные и рекреационные залы, комнаты отдыха, кают-компании, медотсек и прочие необходимые для нормального существования людей службы. Вместимость одного блока составляла около сотни мест, всего таких блоков было пять — и все эти четыре с лишним сотни людей всё время почему-то хотели кушать…

— Сначала вы будете жить на «Тесле»? — спросила Нина. Она уселась перед зеркалом и принялась расчёсывать свои густые тёмно-каштановые волосы. Они непривычно медленно колыхались, подчиняясь половинной силе тяжести, установленной на «Гагарине». Непривычно, поправил себя Дима, по меркам тех, кто живёт внизу, на самом дне земной атмосферы.

…и давно ли он взял привычку отделять себя от них? Всего-то прошло несколько месяцев, как он перебрался на «Гагарин». А ведь успел когда-то!..

— Вслед за нами в точку Лагранжа отправятся первые три отсека «жилого» кольца будущей станции. Они специально изготовлены так, чтобы служить своего рода вагончиками-бытовками, я в таких немало пожил в стройотрядах. Там не слишком просторно, да и тяготения нет, но всё же удобнее, чем на «Тесле». Видел я его каюты — честное слово, в лифте и то больше места!

Сказал — и снова, уже привычно, вспомнил своих любимых «Стажёров», главу «Эйномия. Смерть-планетчики». Эта книга у него с собой, упакована в рюкзак, чтобы сопровождать его в точку Лагранжа. Дима ещё на Земле дал себе слово, что по возвращении из «командировки» найти способ получить авторские автографы на этом экземпляре. Как заметил Лёшка Монахов, узнав о его задумке: когда-нибудь будет библиографическая редкость, раритет, покруче прижизненного издания Шекспира…

Но дело, конечно, не в том — Дима усматривал в сюжете братьев Стругацких удивительное сходство со стремительным развитием его собственной «внеземной» карьеры. Конечно, точка Лагранжа не система Сатурна, но всё же и не геостационарная, и даже не лунная орбиты, триста миллионов километров — это вам не жук чихнул. Правда, они будут там не первыми — на неделю раньше к точке земной орбиты, где будет висеть станция «Лагранж», отправится прыжковый корабль «Эндевор» с экипажем из трёх человек: командира Владимира Джанибекова[2], второго пилота американца Уильяма Поуга[3] и французского космонавта Жана-Лу Кретьена[4], недавно прошедшего полный курс подготовки в калининградском Центре.

Термин «прыжковый корабль» вошёл в употребление недавно с лёгкой руки американцев — они, как давно уже заметил Дима, вообще были склонны изобретать эффектные термины для всего подряд, начиная от какого-нибудь хитрого броска в своём любимом бейсболе, и заканчивая типами межпланетных кораблей. Тем не менее, термин этот пришёлся ко двору — его употребляли в отношении космических аппаратов, предназначенных как для перемещений через «космические батуты» так и для самостоятельных перелётов на сравнительно небольшие расстояния — например, между лунной и земной орбитами.

А через несколько недель вслед за «Эндевором» отправится и он сам, на борту другого прыжкового корабля, «Никола Тесла». Конечно, на Земле рассчитывают прежде получить сообщение от разведчиков, для этого их, собственно, и посылают — но учёные не исключают и того варианта, что связь установить не получится. Но «Тесла» всё равно уйдёт в прыжок, а когда прибудет на место — экипаж «Эндевора» присоединится к Диме и его спутникам, а сам корабль пойдёт на строительный материал для будущей станции. И обратно на Землю троица первопроходцев попадёт не раньше, чем будет смонтирован и запущен «космический батут» — то есть примерно через полгода.

Браслет на левом запястье — плоское кольцо из серого металла со вставками из синего полупрозрачного пластика и крошечным экранчиком электронных часов, на котором перемигивались зелёные светящиеся цифры, коротко пискнул. До назначенного брифинга (вот ещё одно заморское слово, с некоторых пор вошедшее в употребление здесь, на «Гагарине») осталось десять минут. Следовало поторопиться. Дима чмокнул жену в плечо, с которого как раз сползла ткань халата, подхватил полотенце и скрылся в санузле.

Места здесь было ещё меньше, чем в пресловутом лифте: раковина, унитаз с толстым пневмошлангом для принудительного удаления отходов, полочка, в гнёздах которой держались пузырьки с шампунями и жидким мылом и ещё какими-то пахучими жидкостями — почти всё принадлежит Нине. Над раковиной имел место встроенный в стену шкафчик, где хранятся зубные щётки, расчёски и его, Димы, электробритва — дверки шкафчика зеркальные, в точности как в общежитии на Земле, в подмосковном Калининграде, где он прожил последние полтора года. Дима стащил с запястья браслет и положил на полку — браслет при этом протестующе пискнул, напоминая, что у владельца есть десять минут, чтобы надеть его снова, после чего аксессуар сначала предупредительно заверещит, замигает, а ещё через пять минут подаст сигнал тревоги в диспетчерскую станции, и тогда у растяпы будут неприятности. Ничего не поделать, таков порядок — браслет требовалось носить постоянно, кроме данных о состоянии здоровья владельца, он непрерывно транслировал сигнал, по которому можно было определить его местоположение.

Справа от раковины и шкафчика располагался совсем уж узкий пенал душа. Дима скинул одежду, задвинул за собой — шторки из полупрозрачного матового пластика и включил воду. При этом автоматически заработала вытяжка под ногами — лёгкий поток воздуха, уносящей капли использованной воды, приятно холодил ступни и щекотал ноги. Вытяжка была установлена на случай ослабления или даже полного исчезновения гравитации — нельзя же позволить воде разлететься мелкими и крупными, порой размером с яблоко, каплями по всей каюте? Дима как-то раз видел нечто подобное — год назад, когда вращение станции ещё не было запущено и им, группе стажёров, обучающихся на орбите премудростям вакуум-сварки приходилось работать, жить и, в том числе принимать душ, в невесомости. Сейчас в такой мере предосторожности нужды не было, на станции стабильно царили 0,5 земной силы тяготения — но отключать систему никто не собирался. Пусть себе работает, выполняя функции слива и, заодно сушки.

На душ, бритьё и прочие гигиенические процедуры ушло минут семь. Дима выбрался из санузла (часы на браслете уже попискивали, напоминая о скором брифинге), натянул станционный комбинезон с табличкой на правой стороне груди, на которой значилось его имя и личный номер. Выше таблички поблёскивал значок в виде крошечной серебряной кометы, залитой синей эмалью, и с золотой звёздочкой. «Знак Звездопроходца» — отличие, которого Дима был удостоен за действия при прошлогодней аварии на орбите. К комете прилагалась ещё медаль, но она хранилась вместе с документами в особом ящичке, а значок полагалось носить всё время, даже на рабочей одежде — увидев её, даже космонавты первого «гагаринского» отряда и астронавты легендарных лунных миссий «Аполлонов» почтительно кивали, признавая во владельце знака своего, равного.

Ну что, вроде, всё? Дима чмокнул жену в тёплый пробор и выбрался из каюты, прикидывая, успеет ли он по пути завернуть в столовую и прихватить с собой ватрушку с кофе.

Напиток разливал по высоким картонным, с пластиковыми крышками стаканчикам особый кофейный автомат — ещё одно американское нововведение, как объяснила Нина. На панели автомата были кнопки с помощью которых можно выбирать — чёрный кофе, со сливками, с сахаром или без, погорячее или наоборот, и даже покрепче или послабее. Поговаривали, что скоро установят и другие автоматы, которые будут выдавать чай, какао, горячий шоколад и даже куриный бульон.

С тех пор, как подобные устройства появились на станции, сотрудники приучились брать их утром с собой, торопясь на рабочее место, и теперь половина мусорных корзин любого неизменно оказывались забитыми смятыми стаканчиками из-под кофе и обёртками от булочек и бутербродов — их выдавал другой кухонный автомат. Начальство смотрело на подобные вольности без восторга, но терпело, хотя медики время от времени заводили разговор о том, что новинки сбивают строго рассчитанный график питания работников космоса и, следовательно, должны быть немедленно удалены, желательно, навсегда. Но автоматы пока держались — возможно, потому что на совещаниях, где звучали подобные предостережения, перед половиной участников стояли знакомые картонные стаканчики.

— Ну что, товарищи стажёры? — голос Папандопуло был весёлым. Дима, как и прочие присутствующие здесь прозвали его «Папандопуло» — за неизменно живой нрав и некоторое даже внешнее сходство с известным персонажем «Свадьбы в Малиновке». — Вас ждут великие дела, и пора уже выбираться из коротких штанишек!

Дима хмыкнул — что это за заявление? Стажировка закончилась давным-давно, почти год назад, и теперь они, все трое — полноправные сотрудники проекта с допуском к работе в космосе. Прежняя группа, которой как раз и руководил Папандопуло, давно расформирована, а здесь их собрали по поводу, который был Диме хорошо известен. Сегодня должно было прозвучать официальное приглашение принять участие в одной из самых поразительных космических миссий, предпринятых со времён посадки «Аполлона-11» на Луну.

Во время предварительной беседы, состоявшейся здесь же, на «Гагарине» полторы недели назад, Дима осведомился: с чего ему, по сути, новичку с довольно скромным опытом внеземной работы предложили такое назначение? Этот вопрос, и правда, не давал ему покоя: в самом деле, разве мало матёрых, летавших космонавтов, чьи имена известны всем, чтобы посылать в такую ответственную «командировку» вчерашнего студента, неоперившегося юнца, у которого всех заслуг — лишь то, что он однажды оказался в нужном месте в нужное время и ухитрился при этом не растеряться? На это Папандопуло, проводивший собеседование, объяснил (не скрывая своей знаменитой ухмылочки), что недооценка себя по мнению психологов Проекта — столь же тревожный признак, как и самолюбование; что бывший стажёр Дмитрий Ветров, обладает всеми навыками и знаниями, необходимыми в предстоящей миссии, а именно: является вакуум-сварщиком пятого разряда, имеет серьёзный опыт монтажных и швартовочных работ в открытом космосе. И к тому же, будучи дипломированным инженером-криогенщиком, до последней детали знаком со сверхпроводящим хозяйством «космического батута» и системы хранения и подачи сжиженных газов, необходимых для её эксплуатации. И всем этим ему, Дмитрию Ветрову, и предстоит заниматься на строительстве станции «Лагранж». Впрочем, если упомянутый Дмитрий Ветров имеет, что по этому поводу возразить…

И так далее, и так далее. Возражать Дима и в мыслях не имел, так что Папандопуло, закончив очередной длиннейший период, долженствующий внушить бывшему стажёру понимание возложенной на него ответственности, сделал пометку в списке. И вот теперь предстояла заключительная беседа, после которой состав миссии «Тесла-Лагранж» (так официально именовалась его «командировка») можно будет считать официально утверждённым.

Технические детали были Диме уже знакомы, хотя бы и в самых общих чертах — после собеседования Папандопуло выдал ему стопку бумаг и несколько мягких дисков для персонального компьютера, который бывший стажёр, а теперь кандидат в участники самого дальнего в истории и изучал последующие десять дней. Сейчас предстояло заново выслушать основные моменты намеченной программы, после чего он поставит подпись в соответствующем документе — и превратится из «кандидата» в полноправного члена экипажа уникального прыжкового корабля «Никола Тесла», который в этот самый момент готовился к запуску на мысе Канаверал. На орбиту корабль отправится по частям, поскольку его массивный корпус не проходит в смонтированные на поверхности Земли «батуты». На орбите эти части предстоит состыковать (в чём Дима тоже примет участие) и уже через «космический батут „Гагарина“», который чуть ли не вдвое превосходит размером земные, «Тесла» отправится к своей цели. Там он на время перестанет быть кораблём и превратится в часть строящейся станции «Лагранж», её центральным энергоблоком, главная задача которого — снабжать энергией «космический батут», который тоже ещё предстоит смонтировать. Впоследствии на «Лагранже» установят другой реактор, стационарный, аналогичный тому, который действует на «Гагарине». «Тесла» же отправиться обеспечивать энергией другие космические стройки, а их немало намечено на ближайшие годы — и везде нужны компактные, надёжные и, главное, достаточно мощные источники энергии…

— А я-то надеялась, что ты побудешь на «Гагарине» ещё хотя бы месяца три-четыре. — вздохнула Нина. — А у вас вон как всё быстро!

Дима пожал плечами. А что он, в самом деле, мог сказать? Повторить в десятый раз, что сроки запуска что «Эндевора», что «Николы Теслы» рассчитаны в соответствии с неумолимыми законами небесной механики и столь же неумолимой, хотя и куда менее понятной физикой «космического батута»? И, соответственно, «окна» для отбытия крайне узкие, всего несколько дней, и любые сдвиги приведут к срыву всей программы? И если для экипажа «Теслы» это означает всего лишь отсрочку примерно на полгода, то тем, кто полетит на «Эндеворе» в лучшем случае, угрожает полугодовое ожидание в трёхстах миллионах километрах от дома. Да, конечно, подобный срыв предусматривался, на борту корабля хватит и воздуха, и воды и провианта для того, чтобы дождаться-таки «Теслу» — но всё равно, перспектива безрадостная…

Нине объяснять всё это не нужно — не в заводской столовке работает, возглавляет «пищеблок» на орбитальной станции и прекрасно разбирается в подобных вещах. Тем не менее, Дима подробно пересказал жене всё, что только что услышал. Он застал её в столовой, как раз после обеда — обитатели жилого блока разошлись по рабочим местам, и у Нины выдались свободные четверть часа, пока дежурные загружают посуду в автоматические мойки и особыми пылесосами удаляют со столов неизбежные крошки и использованные бумажные салфетки.

— А почему всё-таки с вами не будет связи? — спросила Нина. Нет, я понимаю — далеко, задержка радиосигнала на целые четверть минуты, но чтобы совсем ничего? Вон, даже от американского «Пионера-11» радиопередачи получали, от самого Юпитера, и со снимками — а это, уж наверное, подальше будет!

— Подальше, конечно. — согласился Дима, обрадованный переменой темы. — Но тут всё дело в солнце. Точка Лагранжа — она ведь лежит на продолжении прямой, соединяющей Землю с Солнцем, а значит — оно всё время будет находиться между передатчиком и приёмником. И как будут в таких условиях доходить радиоволны — этого никто не знает.

— Я читала, что собирались запустить специальный спутник-ретранслятор, чтобы передачи шли в обход светила. Или что, это отменили?

— Нет, почему же? — Дима пожал плечами. — Месяц назад отсюда, с «Гагарина» отправили через «батут» зонд «Маркони». Сейчас он где-то между орбитами Земли и Марса, и когда «Эндевор» прибудет в финиш-точку, американец Уильям Поуг — он не только второй пилот миссии, но и специалист по дальней космической связи — должен будет наладить устойчивое радиосообщение с землёй через этот самый зонд. Для этого им с Джанибековым надо будет выйти в открытый космос, собрать и установить большую приёмо-передающую антенну — я видел, как они тренировались в этой операции здесь, на «Гагарине». Эффектная, должен сказать, штука, дух захватывает!

Такой огромный сетчатый зонтик, да? — подхватила Нина. — Видела, по телевизору показывали варианты проекта…

— Нет, там другая система. — Дима помотал головой. «Зонтик», параболическая антенна — это на «Маркони». А та, что на «Эндеворе», похоже на огромный цветок с лепестками из тонкой сетки. Эти лепестки управляются вычислительной машиной, чтобы принять форму, наилучшую для передачи сигнала. Поразительной красоты сооружение — и огромное, в собранном виде раза в три больше самого корабля!

— Цветок говоришь… — Нина хмыкнула недоверчиво. — Тогда откуда сомнения насчёт связи — если и зонд, и антенна эта распрекрасная?

— Ну… понимаешь, никто ещё такого ведь не делал. Учёные, конечно, всё просчитали, но и они дают вероятность успеха только в семьдесят процентов. Но это не страшно: на «Тесле» мы привезём второй комплект антенны, раза в два дольше размерами. И, главное, у нас не будет ограничений по мощности передатчика — ядерный реактор под рукой, энергии хоть залейся. А с «Гагарина» на днях запустят ещё два зонда-ретранслятора, «Макрони-2» и «Макрони-3». Они будут в других точках в пространстве, и при необходимости связисты смогут переключать сигнал на них. Так что мы с тобой ещё сможем побеседовать, не переживай…

— Ладно… — она убрала под косынку выбившуюся каштановую прядь. — Так и быть, поверю на этот раз. Давай, садись, накормлю. Проголодался, наверное, на своём брифинге?

III

Двадцатые числа июня. В школах выпускные вечера — платья, нарядные причёски у девчонок, парни в новеньких, у многих первых в жизни «взрослых» костюмах. Понесённые под полой бутылки портвейна, слёзы на глазах девчонок и учителей… И вальс, конечно, который сейчас почти никто, увы не танцует — впрочем, его с избытком замедлят дискотечные медляки. Слёзы на глазах, гуляния до утра в парках и по набережным, поцелуи — у кого-то первые и робкие, а у кого и нет…

А вот нам это всё не грозит — до окончания учёбы и выпускных экзаменов два с лишним месяца, и состоится оно в условиях, исключающих подобные мероприятия — а именно, на орбитальной станции «Гагарин». Тоже неплохо, конечно, но всё же не совсем то — и, видимо, кто-то в недрах таинственного психологического отдела Проекта решил, что неправильно будет лишать подростков этого запоминающегося на всю жизнь праздника, который для прочих их сверстников надолго станет одним из самых светлых, самых памятных в жизни. И в результате я стою сейчас в вестибюле нашей седьмой школы Октябрьского района города-героя Москвы, в своей пижонской «юниорской» форме в окружении бывших одноклассников и отвечаю на сотню восторженных, завистливых, порой ехидных, но чаще вполне доброжелательных, вызванных искренним интересом вопросов. Поблизости — Андрюха Поляков и Оля Молодых — тоже в плотном кольце, и тоже засыпаны вопросами по самые макушки. Проходящие мимо учителя бросают на нас заинтересованные взгляды — похоже, им тоже не терпится нас расспросить, но пока не торопятся. Только наша завучиха Зинаида Петровна оттянула меня за рукав в сторонку и категорически потребовала выступить на «официальной» части вечера — «Вы наша гордость, Алексей, вы и ваши товарищи — какая ещё московская школа может похвастать тем, что её выпускники этого года побывали в космосе!..» Я чуть не напомнил про Юрку-Кащея — он тоже был с нами на «Гагарине», тоже учился в Москве и как раз сейчас в своей школе, на выпускном. Но не стал, конечно — к чему разочаровывать человека?

Впрочем, обо всём по порядку.

Для меня всё началось с лёгкого дежа вю. После семинара по основам систем жизнеобеспечения, в коридоре третьего этажа главного учебного корпуса Центра подготовки меня поймал — кто бы вы думали? Евгений Петрович, он же наш неизменный И.О.О. Причём на этот раз он был похож на своего киношного альтер эго куда сильнее, чем обычно — безупречная тёмно-серая тройка, лёгкая улыбка играет на тонких губах и, как всегда — неизменная, даже нарочито-предупредительная обходительность. «Я был бы вам весьма признателен, Алексей Геннадьевич и, поверьте, не остался бы в долгу, если вы возьмёте на себя труд раздать это вашим… хм… друзьям». С этими словами он вручил мне толстую пачку больших конвертов, повернулся и удалился прочь по коридору, оставив меня стоять с разинутым ртом и гадать — что это сейчас было?

На конвертах вместо штампа «Совсем секретно» значились имена и фамилии всех членов учебной группы «3-А», включая и моё собственное. В конверте прощупывался лист плотной бумаги, и когда я осторожно, чтобы не повредить содержимого, надорвал плотную желтоватую бумагу — в руках у меня оказалось нарядное, типографским способом выполненное приглашение на выпускной вечер моей бывшей школы. Всё честь по чести: адрес, время начала мероприятия и отдельно, внизу, мелким почерком — «вы можете привести с собой одного гостя вашего возраста». Прочтя это я усмехнулся — писали бы уж прямо, «гостью»…

Конверты я раздал десятью минутами спустя, в аудитории, где должны были состояться следующие занятия — и, разумеется, не отказал себе в удовольствии описать, как они ко мне попали. Рассказ мой вызвал массу смешков и ехидных замечаний — Середа, почесав переносицу, высказался в том смысле, что Евгений Петрович, несомненно, один из ведущих психологов Проекта, позволил себе маленькую месть за приклеенное к нему прозвище, разыграв передо мной, первым этому виновником, мизансцену из известного фильма. С ним не согласилась Лида-«Юлька» — по её мнению, это был какой-то тонкий психологический расчёт, постичь который нам не дано за недостатком специальных знаний. Юрка-Кащей, которому версия Середы понравилась сразу, вскинулся, принялся пылко возражать, его поддержала Оля Молодых — и понеслась. Я слушал их препирательства и гадал: а что, если это было прямым продолжением той памятной беседы, когда И.О.О. чуть ли не открытым текстом дал мне понять, что догадывается, кто я на самом деле?

Или — я как обычно переборщил с рефлексией и вижу то, чего и быть-то не может, потому что не может быть никогда?

…Ох, знать бы — а то ведь так никаких нервов не хватит…

…Когда уйдем со школьного двора

Под звуки нестареющего вальса,

Учитель нас проводит до угла

И вновь назад и вновь ему с утра:

Встречать, учить и снова расставаться

Когда уйдем со школьного двора…

Вот он, выпускной бал. Я не один — воспользовался советом, содержащемся в приглашении, и явился со спутницей. Очень хотелось позвать «Юльку» — но язык не повернулся высказать эту просьбу, когда я услышал, как радостно она говорит о полученных ими с Середой приглашениях. Она бы согласилась, не сомневаюсь, но… кто я такой, чтобы лишать её этой радости? Как и я, она первые восемь лет проучилась в одной школе и, в отличие от меня, связи с одноклассниками, оставшимися в Калуге, не теряла. Так что — пусть повеселится, а на наш с ней век хватит ещё и праздников и баллов… наверное.

Мне же компанию составила Ки Лань — миниатюрная китаянка, около года назад присоединившаяся к «юниорам». Народная Республика упорно рвутся в космос, китайцы участвуют во многих программах Проекта — и, в том числе, организовали у себя филиал нашей «школы космонавтики». Ки Лань и двое её земляков — как раз из лучших учеников этой школы, и попали к нам, в Центр Подготовки после жесточайшего отбора у себя, на родине. И плоды этого отбора видны сразу — китайцы-«юниоры» отлично владеют русским, делают успехи практически во всех дисциплинах, а уж их трудолюбию может позавидовать любой муравей.

Так уж вышло, что китаянка довольно близко сошлась с нами. Сначала познакомилась с девчонками, потом с остальными и как-то незаметно стала в нашей группе своей, а после возвращения из отпуска, который она провела дома, в Шанхае (мы в это время были в Свердловске) попросилась к нам уже официально. Мы не возражали, даже наоборот — и теперь Ки Лань является полноправным членом группы «З-А» и вместе с нами готовится к недалёкому уже «орбитальному» этапу учёбы.

Кстати, мы называем её не по имени, а по фамилии — «Лань». Так лучше звучит. Когда мы узнали, что зачисление китаянки в нашу группу утверждено, я хотел, было, пошутить, что осталось найти ещё кого-то с именами Ку и «Ка», и тогда у нас будет полный комплект, как у пирата двуглавого Юла из «Экспедиции в преисподнюю». Но вовремя прикусил язык — вспомнил, что повесть эта будет написана только в восемьдесят третьем, и распространяться о совпадении имён новой одногруппницы и огромной морской звезды, канонира «Чёрной Пираньи», который не умел считать даже до двух, пожалуй, не стоит.

Когда я пригласил Лань на наш выпускной, объяснив предварительно, что это за мероприятие, Лань она смутилась и даже сделала попытку убежать — но всё же согласилась, и долго благодарила, чередуя слова с короткими поклонами, при которых руки она держала перед собой, ладонями вместе. А здесь, в школе, мгновенно сделалась центром всеобщего внимания — народу вокруг неё собралось, пожалуй, вдвое больше чем вокруг нас троих.

…Для нас всегда открыта в школе дверь

Прощаться с ней не надо торопиться

Но как забыть звончей звонка капель

И девочку, которой нес портфель.

Пускай потом ничто не повторится

Для нас всегда открыта в школе дверь…

Оля Молодых и Андрюха Поляков пришли вдвоём, но не парой, хотя и поначалу держались вместе. Глядя на них, я вспомнил Юрку-Кащея — его школа находится на другом конце Москвы, в Перово, и компанию на выпускном ему составила — ну, конечно же, скрипачка Мира. Она на год младше — закончила девятый класс, а потому отказываться ни от чего не пришлось, что изрядно обрадовало Юрку.

А вот Лены Титовой на выпускном нет. Она с родителями уже год, как уехала во Францию — её отец получил назначение в наше торгпредство и забрал семью с собой. В этом тоже есть некая ирония: в «том, другом» варианте событий Игорь Семёнович Титов ушёл со своей работы во Внешторге и долго добивался разрешения покинуть СССР — насовсем. И добился — к весне семьдесят седьмого. По официально объявленной версии она с родителями уезжала в Сибирь, и лишь перед посадкой в такси (мы пришли её провожать) шёпотом сообщила, что на самом деле они летят в Вену, а дальше… пояснений не требовалось — в то время все прекрасно понимали, что означает такой пункт назначения.

Но сейчас, ясное дело, всё не так. Ленкин отец работает в Париже, она ходит в тамошнюю русскую школу и чуть ли не каждый день встречается с Шарлем — похоже, наш шевалье д'Иври не теряет времени даром. Обоим им уже по семнадцать, и в одном из писем (обычных, не электронных) француз намекнул, что у него в отношении Ленки самые серьёзные намерения. Что ж, Бог им в помощь…

…Пройди по тихим школьным этажам.

Здесь прожито и пройдено немало,

Был голос робок, мел в руке дрожал,

Но ты домой с победою бежал.

И если вдруг удача запропала,

Пройди по тихим школьным этажам…

Что ещё рассказать? Официальная часть, на которой меня-таки вытащили на сцену после прочувствованной речи завучихи Зинаиды Петровны; аплодисменты и слёзы на глазах нашей классной. Конечно, они адресованы, по большей части, к Андрюхе и Оле, но… я ведь тоже проучился здесь без малого год, и могу рассчитывать хотя бы на малую толику…

Танцы — медляки и дискотечные трясучки, во время которых лань зажгла так, как никто не ожидал от скромной, стеснительной китаянки. Что до меня — то когда первый ажиотаж схлынул, я так и остался в некотором подобии изоляции — если не считать Лань и Олю с Андрюхой, да Таню Воронину, время от времени вспоминавших о моём существовании. Другого я, впрочем, и не ожидал, и на выпускной пришёл, не испытывая ностальгических иллюзий. Скорее уж, это была попытка, как говорили в нашем времени «закрыть гештальт» — покончить с комплексами и рефлексиями, избавиться навсегда от этой самой ностальгии, как бы не грела она мне когда-то душу. Потому что — мне ли не знать, какое крошечное расстояние отделяло меня тогда, в первые недели моего попаданства, от окончательного превращения в форменного старпёра, шестидесятилетнего неудачника, по чьему-то недомыслию оказавшимся в юном пятнадцатилетнем теле. Не слишком-то весёлая перспектива — особенно если учесть то, что понять происходящее не в состоянии никто, кроме меня, да ещё, разве, таинственного И.О.О. Вот тоже неожиданная мысль — а может он для того и затеял эту канитель с приглашениями на выпускной, чтобы избавить меня от ностальгических страданий — раз и навсегда?

Да нет, зря я, наверное, его демонизирую. Спишем на совпадение — хотя, конечно, не бывает таких совпадений…

Летние ночи коротки, и когда небо над Москвой стало совсем светлым — мы, обоими выпускными классами, отправились на долгую прогулку — пешком, до Ленинских гор, по проспекту Вернадского, мимо Университета и Дворца Пионеров. А дальше — смотровая площадка, чёрный решётчатый каркас Большого Трамплина на фоне рассветного неба; шампанского, демонстративно открытые бутылки с шампанским, визги девчонок: «осторожно, платье испортите!», заливистый хохот. Лань к моему удивлению умеет танцевать не только диско и рок-н-роллы, но и классический вальс, и что мы и проделали с ней, прямо на смотровой площадке, под кассетник, из которого лилась самая, наверное, известная и ностальгическая из всех школьных песен. С нами кружили ещё четыре пары, в том числе и Андрюха с Олей; остальные сначала завистливо наблюдали, а потом и стали присоединяться, наступая друг другу на ноги, в попытках повторить незнакомые летящие движения. Вальс, вальс, закончивший для нас эту волшебную ночь.

…Спасибо, что конца урокам нет,

Хотя с надеждой ждешь ты перемены,

Но жизнь — она особенный предмет:

Задаст вопросы новые в ответ.

Но ты найди решенье непременно,

Спасибо, что конца урокам нет…

А потом мы всей шумной толпой направились домой. Таких кучек выпускников было этим утром на Ленинских горах полным-полно — мы весело перекрикивались, махали руками, девчонки обменивались воздушными поцелуями. Проходя мимо МГУ мы четверо — я, Андрюха, Оля и Лань незаметно отстали от одноклассников (уже бывших!) — возле бокового входа в Главное Здание нас ждал автобус, пижонская «Юность», выделенная специально для нас администрацией Центра подготовки — на ней мы и уехали в Калининград. Улицы Москвы пусты, только ползут по ним, выстроившись уступами, коммунхозовские грузовики с сине-белыми капотами и оранжевыми бочками; сверкающие водяные шлейфы омывают асфальт, бордюры и тротуары, а редкие утренние прохожие в испуге сторонятся от этого неожиданного душа. Я сидел, подперев тяжёлую послет весёлой ночи голову рукой, и любовался проносящимися мимо видами проспекта Мира. Вот показалась вдали наклонная, увенчанная ракетой игла; мелькнули за деревьями колоннада главного входа на ВДНХ; возникла и сразу пропала статуя «Рабочий и колхозница» с их навечно вздыбленными серпом и молотом. Москва уносилась назад, а впереди… что ж, впереди вся жизнь и я, в отличие от «того, другого» раза, догадываюсь, как и где её проведу.

IV

Как мы рассуждали в двадцатых годах своего двадцать первого века? Закончилась эпоха, к которой мы все привыкли, наивно считая, что она будет длиться всегда. Представлявшийся вечным прогресс оказался не более, чем кратким периодом в развитии человечество, стартовавшим в конце восемнадцатого века, прошедшим через эпоху угля-и-пара, через эру бензина-и-электричества, набравшим сумасшедший темп с появлением ядерной энергетики и микроэлектроники, выведшим человека в космос, позволившим замахнуться на его божественную сущность — во всех смыслах, не только в философском — и вот, подошедшим к закономерному своему финалу буквально на наших глазах. А ведь мы, те, чьё детство и юность пришлись на 60-е — 790-е годы искренне полагали, что впереди только прогресс, только путь вверх. А вдруг оказалось, что эти двести-двести пятьдесят лет лишь краткий момент в циклическом развитии, а дальше? Всеобщий хаос, ядерная зима, апокалипсис, возврат в варварство? Или торжество киберпанка от Уильяма Гибсона, которое суть есть то же самое, только немного отложенное и приукрашенное? Или совсем уж глухой, безнадёжный тупик — всеобщий виртуальный раёк с персональными цифровыми корытами, описанный великим польским фантастом и футурологом Станиславом Лемом в своей сумме технологии, в разделе о фантоматике? Никто не знает… а я теперь уж точно не узнаю, поскольку оказался на другом витке этого развития — вот чем обернулось в итоге моё попаданство…

Вообще-то, с нашей тогдашней колокольни всё было вполне логично. Техническая цивилизация не может существовать долго — во всяком случае, на такой ограниченной ресурсной базе, каковой являлась наша планета. И, даже если оставить мальтузианские пророчества гуру от экологии, остаётся другая проблема, которой тоже занимались в своё время — и тоже пришли к весьма неутешительным выводам.

В конце 60-х, начале 70-х годов в Советском Союзе в Бюракане, в Армении регулярно проводились международные конференции по программе SETI — «Search for Extraterrestrial Intelligence», «проблемы поиска и связи с внеземными цивилизациями». И главный спор, если отбросить массу технических деталей, шёл вот о чём: «одиноки мы во Вселенной, или нет?» Советский математик и астроном Шкловский чисто математически доказывал, что такого быть не может, потому что не может быть никогда — доказал и изложил свои взгляды в доступном для широкой публики виде книги «Вселенная. Жизнь. Разум» году, кажется, в шестьдесят пятом — может, кто-то помнит эту тёмно-синюю книгу большого формата с названием золотым тиснением и схематическим изображением Земли?

А вот Станислав Лем, да и не он один, возражал математику: «Ничего подобного! Мы одиноки! Потому что если прав Шкловский — почему к нам до сих пор никто не прилетел, или хотя бы не прислал сообщение, которое так упорно искали по всему миру антенны программы SETI?»

Я говорил, что оказался на ином витке развития цивилизации? На самом деле, различия куда глубже, куда фундаментальнее. Здесь Лем получил ответ на свой некогда роковой для приверженцев теории Шкловского вопрос. И человечество совершенно точно знает, что оно не одиноко в Космосе, что братья по разуму уже посещали нашу зелёную планету и её окрестности. И не просто посещали — оставили следы, и даже более того, подсказку, как однажды выйти на ту дорогу, по которой они явились сюда — и по которой, надо полагать, покинули третью планету ничем не примечательной жёлтой звезды на расстоянии в семи с половиной-восьми с половиной килопарсек от центра галактики Млечный Путь, в незаметном (по галактическим меркам, разумеется) спиральном Рукаве Ориона, между крупными рукавами Персея и Стрельца на расстоянии полутора-двух килопарсека от обоих. Покинули, оставив, как справедливо заметил однажды парализованный гений Стивен Хокинг, обитателям этой самой планетки шанс однажды постичь Вселенную…

Кстати, вот вопрос: действует ли здесь программа SETI? В «той, другой» реальности НАСА подгребло её под себя в самом начале семидесятых, но уже к середине девяностых правительство разочаровалось в проекте и перестало выделять на него средства, вынудив немногих оставшихся верными идее энтузиастов искать спонсоров на стороне. А как здесь? С одной стороны, ответ на самый главный, самый фундаментальный вопрос уже получен. Но с другой — в ближней перспективе у человечества маячит куда более верный способ связаться с братьями по разуму, нежели частоколы космических антенн, десятилетиями вслушивающихся в «белый шум» небосвода, да отправляемые в никуда кодированные сообщения, ответ на которые даже теоретически может прийти не раньше, чем через полсотни тысяч лет.

…нет, в самом деле, надо бы этот момент прояснить, и поскорее. Интересно же…

Такие примерно мысли одолевали меня, пока я валялся в медчасти Центра Подготовки. Чего только не придумаешь от безделья, когда листать учебники нет уже мочи, да и лечащий врач косится на книгу в твоих руках без всякого энтузиазма. А о телевизоре и вовсе слушать не желает: «Вы бы поберегли себя, молодой человек — сотрясение мозга дело серьёзное, вполне может сказаться и на зрении — а вам это нужно с вашей-то будущей специальностью? Радио вон, лучше слушайте, или в шахматы поиграйте с соседом по палате, здоровее будете…»

Как я попал на больничную койку? Этот приём высшего пилотажа называется «посадка с не полностью выпущенным шасси» и выполняется на самолёте Як-18Т на вспомогательную ВПП космодрома (мы с ребятами в шутку называем его «батутодром») «Королёв», откуда совершают полёты наши учебные пташки. И надо было случиться такому, что в первом же (в первом, Карл!) самостоятельном полёте у моего «лимузина» не вышла правая стойка шасси… дальнейшее, думаю, легко дорисует ваше воображение. Я сделал «коробочку» над полосой и, следуя указаниям диспетчера (отдаваемым несколько взвинченным тоном) пошёл на посадку. Вообще-то в подобных случаях машину обычно сажают «на брюхо» на специальной грунтовой полосе — но сейчас это было невозможно, потому что дело не ограничилось невышедшей правой стойкой — при попытке убрать две другие, левая осталась в выпущенном состоянии, следовательно, выбора у меня не было. В

принципе ничего такого уж экстраординарного в этом не было — да, нештатная ситуация, да чревато аварией, но ведь и не такое случается. Я аккуратно притёр машину к полосе, покрылся холодным потом, ощутив мягкий толчок, с которым два (два, а не три!) колеса коснулись бетона, и долго катился, с замиранием ожидая, когда машина сбросит скорость и опустит крыло. Здесь по моим прогнозам из-под плоскости должны были посыпаться фонтаны искр, и самолёт, редко вильнув в сторону, сделает пол-оборота и застынет на месте. А я… я переведу дух, распахну дверку кабины (на этих машинах она открывается вбок, как на автомобилях или знаменитых американских «Эркобрах») и, выдержав театральную паузу выйду на крыло.

Как бы не так! Крыло, едва прикоснувшись к серому бетону, отлетело в сторону, словно некий злобный диверсант заранее шкрябал всю ночь перед полётом ножовкой, подпиливая двутавровую дюралевую балку, называемую «передний лонжерон центроплана» и предвкушая, как он угробит мою в чём-то провинившуюся перед ним тушку. После чего, натурально, сыплет песок в шарниры стоек шасси — чтоб уж наверняка, чтобы не оставить мне ни единого шанса. И добился-таки своего, злыдень: лишившись опоры на одно крыло, ДОСААФовский «лимузин» перевернулся, теряя вторую плоскость и закувыркался, сначала по полосе, а потом и по поросшей жёсткой выцветшей травой земле за её пределами — и, наконец, замер. Как там ничего не воспламенилось, не взорвалось, и как я сам ухитрился отделаться десятком-другим ушибов, рассечённой кожей на лбу (море кровищи и никакой опасности для здоровья), двумя треснувшими рёбрами и пресловутым сотрясом — об этом знают, наверное, лишь те непостижимые силы, что устроили моё попаданство. Набежавшие аэродромные техники, извлекавшие меня из смятой груды дюралевого хлама, в которую превратился самолётик, только головами качали: «ну ты, парень, в рубашке родился…»

Что-то паранойя у меня разыгралась, а это тоже не есть хорошо. Полученные травмы на деле, оказались не столь уж и серьёзны — врач, осмотревший меня прямо на месте происшествия, объявил, что в морг меня везти рано, да и в Бурденко или Склиф тоже, пожалуй, не стоит, вполне можно обойтись и местной медициной, тем более, что в Центре подготовки она очень даже на высоте. В результате, я который уже день валяюсь на койке, и стараюсь убедить себя, что, последствия для моего неокрепшего организма не заставят медкомиссию завернуть меня перед отправкой на «Гагарин» — до которой, между прочим, осталось всего ничего, меньше двух месяцев. Эти вредители в белых халатах могут, от них приходится ожидать любой, самой изощрённой пакости. Так что — лежу, думаю думы и истребляю в огромных количествах черешню, сезон которой как раз подходит к концу. Черешню мне по очереди таскают с ближайшего колхозного рынка в Мытищах то мама, то Лида-«Юлька», то китаянка Лань. Она после выпускного стала относиться ко мне особенно трепетно, и «Юлька» уже косится на это с явным неудовольствием…

Всё когда-нибудь заканчивается — как хорошее, так и дурное. Вот она, долгожданная свобода! Ощупав меня со всех сторон. Просветив рентгеном, прослушав стетоскопами (от прикосновения к голой коже холодного металлического кругляша я непроизвольно вздрагивал) и всласть постучав резиновым молоточком по сгибу колена, медкомиссия вынесла вердикт: «годен без ограничений». И тут же с непоследовательностью, вообще свойственной представителям этой профессии, установили ограничение: две недели мне предписано держаться подальше от центрифуг, тренажёров, от серьёзных физических упражнений и даже зарядку по утрам делать с бережением. И это — как раз тогда, когда группа «3-А» проходит финальные тренировки перед тем, как отправиться к «Гагарину»!

Но с медкомиссией не спорят, как известно. А если и спорят, то споры эти всегда кончаются одним — отстранением от космоса. Я этого, естественно, не хочу, а потому выполняю все предписания: хожу на восстанавливающие упражнения в физиотерапевтический кабинет, где меня заставляют крутить педали велотренажёра (с куда большим удовольствием я бы прокатился по окрестностям на обычном велике, но нет, нельзя!), посещаю раз в три дня обязательный медосмотр. А в остальное время листаю учебники, готовясь к недалёким уже экзаменам, а так же занимаюсь тем, что можно назвать общественной нагрузкой.

В последние годы по всей стране, как грибы после дождя, стали расти «кружки юных космонавтов», «космические смены», и прочие подобные явления, с Проектом никак не связанные. Вовлечено в них уйма народу — это даже без учёта всякого рода «космических сборов» и «космических недель», которые регулярно проводят в пионерских лагерях и прочих детских учреждениях, действующих во время летних каникул. Оно и понятно — всеобщий подъём интереса к освоению Космоса просто не мог не затронуть детей и подростков, тем более, что эти начинания находят горячую поддержку на самых разных уровнях — в результате к нам попадают порой весьма подготовленные «экскурсанты», с которыми беседовать приходится… если не на равных, то на вполне серьёзном уровне.

Естественно педагоги и организаторы этих мероприятий стараются изыскать возможности для того, чтобы дать своим подопечным поближе прикоснуться к «Настоящему Космосу». Например — приглашают лекторов, рассказывающих о перспективах освоения космоса, ветеранов, уже побывавших вне Земли — а если есть хоть малейшая возможность, то и отправляют группы школьников на экскурсии на ближайший объект, имеющий отношение к космической программе. И в этом плане обитателям подмосковных пионерлагерей несказанно повезло — под боком у них Калининград с Центром Управления и сам космодром, он же батутодром «Королёв», на котором очень даже есть, на что посмотреть.

Детские группы прибывают на автобусах, иногда в сопровождении ГАИшных машин, и здесь им устраивают экскурсии — показывают, издали разумеется, «батуты» стартового комплекса, проводят в залы с центрифугами, дают полюбоваться изнутри на гигантский вращающийся бублик Макета и на таинственные коридоры «Астры» и «ботанического сада». Сам подземный комплекс сейчас простаивает, психологи взяли паузу на переработку программ «психологической совместимости» — и с «Астры» начинается любая экскурсия по нашему непростому хозяйству.

И эти экскурсии должен кто-то вести — рассказывать, объяснять, давать ответы на тысячу вопросов, как правило одних и тех же — и делать это так, чтобы юным слушателям было и понятно и интересно. К этому занятию меня и привлекли, рассудив, что нечего пропадать такому ценному ресурсу. Так что в кои-то веки я могу почувствовать себя взрослым дядей, снисходительно объясняющим что-то малолеткам, хе-хе…

Впрочем, если кто-то думает, что всякий раз беседы эти идут на уровне урока природоведения для четвёртого класса, то он ошибается. Вот и сегодня у нас в гостях — группа старшеклассников из «городского пионерского лагеря» соседнего Пушкина, и не абы какого, а организованного для учеников нескольких специализированных физико-математических школ, кое-кто из которых уже задумывается о том, чтобы продолжить обучение в «школах космонавтов». Соответственно, и вопросы эти ребята задают серьёзные, порой с подвохами и зевать тут не приходится — попросту чтобы не попасть в дурацкое положение.

Обычно я с самого начала рассказывал экскурсантам о нашем визите на «Гагарин» и даже демонстрировал заранее заготовленный ролик с «абордажным боем» — после чего большинство расспросов сводилось к тому, «как там, наверху» — в невесомости, на орбитальной станции, в настоящем Космосе? Порой я брал с собой Бритти и представлял её, как первую собаку-космонавта — не подопытное животное, вроде Белки со Стрелкой или несчастной Лайки, а полноправного члена экипажа орбитальной станции «Гагарин», имеющую внеземную специальность и занесённую в этом качестве в книгу рекордов Гинесса. Этот ход позволял мне переключать с себя на ни в чём не повинное животное по меньшей мере половину внимания юной аудитории — чем я без зазрения совести и пользовался.

Но сегодня этот номер не прошёл — гости и настроены были серьёзно и вопросы задавали вполне взрослые. Что ж, тем лучше — растёт смена, растёт, как бы ни смешно это звучало в исполнении того, кто хотя бы внешне выглядит шестнадцатилетним.

— С тех пор, как удалось на практике освоить переброску полезной нагрузки не в заданную точку пространства, а от «батута» к «батуту» когда груз пропадает в одном «горизонте событий» и возникает в другом, — вещал я, — практикуются оба этих способа. Первый носит название «свободный», второй — «от двери к двери». У каждого из них есть свои несомненные преимущества — как, разумеется, и недостатки.

— Дело в разбросе, да? Которого при втором варианте нет вовсе?

Спрашивал худой нескладный парень с большими очками на крючковатом еврейском носу — типичный ботаник, какому только и место в физматшколе. Я кивнул.

— Верно, в нём. При «свободном» способе заброски груза он оказывается на месте с некоторым отклонением от заданной точки в пространстве, и отклонение это тем больше, чем значительнее расстояние, на которое груз перемещается. Так, при отправке, скажем, грузового лихтера на низкую орбиту составляет десятки метров; когда тот же лихтер перемещается на геостационарную орбиту, к станции «Гагарин» — это уже полтора-два километра. А если послать груз в «засолнечную» точку Лагранжа, туда, куда вскорости отправятся корабли «Эндевор» и «Никола Тесла» — разброс может достигнуть тысяч, возможно даже десятков тысяч километров, и отыскать его будет непросто. Для того, чтобы эти поиски облегчить, контейнеры, которые предполагается отправлять на строительство станции «Лагранж», будут оснащены мощными радиомаяками и передатчиками. А пассажирские лихтеры, в которых прибудут строители — дополнительными запасами воздуха, воды и провианта, которые позволили бы людям продержаться всё время, необходимое для поиска лихтера и его буксировки к месту строительства.

— А такое уже случалось? — осведомился очкарик.

— Нет. — я покачал головой. — На «Лагранж» ещё не было ни одной заброски. Надеюсь, подобных коллизий не случится, хотя — сами понимаете, гарантий никто дать не может. Тут важно другое: «свободный» заброс требует огромного расхода энергии — например, при отправке «Теслы» реактор «Гагарина» будет работать исключительно на создание и поддержание «горизонта событий», придётся даже отключать на некоторое время второстепенные системы станции.

Второстепенные — это какие? — на этот раз вопрос задал не очкарик. Он-то, судя по снисходительной улыбке, на миг мелькнувшей на его физиономии, и сам знал ответ.

— В основном, системы дальней связи, навигации, научное оборудование, внешнее и частично внутреннее освещение. Так же частично прекращается подача энергии к некоторым внешним устройствам, вроде грузовых и швартовочных манипуляторов, а так же шлюзовых камер. Впрочем, это всё продолжается недолго, считанные минуты и сколько-нибудь заметных неудобств обитателям станции не создаёт.

— А второй способ, «от двери к двери»?

Это уже спрашивал очкастый «ботаник».

— Да, и он имеет массу плюсов. — согласился я. — Во-первых, снимается вопрос разброса. Во-вторых, расход энергии снижается резко, на порядок, правда расходовать её приходится на обоих «концах» маршрута. Из недостатков, кроме того, что в финиш-точке нужно иметь работоспособный батут, стоит отметить довольно значительное ограничение по дальности. На данный момент действующие установки обеспечивают переброску «от двери к двери» на расстояние не более сот тысяч километров; при увеличении дистанции резко растёт расход энергии и, как следствие, нагрузка на аппаратуру. Поэтому на орбиту Луны и обратно сейчас предпочитают доставлять грузы «свободным» способом, в тяжёлых кораблях — хотя «космический батут» «Звезды КЭЦ» вполне позволяет осуществлять и второй способ, «от двери к двери». Возможно, со временем, когда мы сможем нарастить энергетические мощности станций — он станет основным.

— То есть, в точку Лагранжа грузы отправятся только «свободным» способом? — не унимался «ботаник».

— Естественно. — я кивнул. — А как же иначе? Там ведь пока даже собственной установки «космического батута» нет — её только предстоит смонтировать и наладить работу, а для этого нужны десятки, если не сотник тонн самых разнообразных грузов. Монтажников и строителей — и тех придётся отправлять на место пассажирскими лихтерами, все в «Тесле» попросту не поместятся.

— А потом лихтеры вернут на «Гагарин»? — спросили из заднего ряда. Очкарик снова поморщился — действительно, вопрос был не из самых толковых.

— Нет, разумеется. Они останутся там и будут использованы в качестве своего рода времянок для размещения строителей, пока не будут собраны и запущены в эксплуатацию первые жилые отсеки станции. По всем расчётам на это потребуется месяца два, и ещё не меньше полугода, прежде, чем будет запущено вращение обитаемого кольца «Лагранжа» — а пока людям придётся жить в спартанских условиях.

— Хотел бы и я так, с ними… — на лице очкастого умника возникло мечтательное, но одновременно и грустное выражение. Он снял с носа очки и принялся их протирать — с отвращением, будто держал в руках дохлую жабу.

…так, с этим всё ясно. Ещё один страдалец, доверху наполненный комплексами и подростковой неуверенностью…

— Если хотите по-настоящему, сильно — обязательно получится. И если вы волнуетесь насчёт этого своего украшения — я кивнул на очки, — то, поверьте мне, напрасно. Конечно, чтобы стать пилотом, придётся сделать операцию по коррекции зрения, но вообще-то это не обязательно. Сейчас там, наверху, — я ткнул пальцем в потолок, — полно специальностей, для которых слабое зрение не помеха. Так что… — я сделал многообещающую паузу, — работайте, молодые люди, работайте и учитесь. И не сомневайтесь ни на секунду: всё у вас получится!

V

Всё было в точности, как при выгрузке с пассажирского лихтера, на котором Дима прибыл на «Гагарин» — только «аварийный чемоданчик» системы жизнеобеспечения заранее закрепили на спине «Скворца», да контейнер с личным багажом был побольше сумки, которую дозволялось взять с собой на орбиту. А так все то же самое, только в обратном порядке: отбывающие проплыли, хватаясь за поручни, через станционный шлюз, миновали гофрированную трубу переходного коридора и оказались внутри лихтера.

Здесь начались различия: во-первых, знакомый салон на два десятка пассажиров стал вдвое короче — теперь тут было только пять кресел, по числу отбывающих, а примерно посредине помещение разгораживала переборка с раздвижным люком — негерметичным, как отметил Дима.

— Там санузел, маленький камбуз, дополнительные системы жизнеобеспечения и хранилище для припасов. — пояснил Папандопуло. Он вплыл в лихтер вслед за Димой и теперь крутил головой, осматриваясь. — На стенах и потолке, как видите, койки..

Дима кивнул — он уже заметил знакомые сетчатые коконы, внутри которых виднелись спальные мешки. Ему приходилось спасть в таких — несколько недель подряд, во время строительства «Гагарина» — пока не было запущено вращение «жилого» бублика станции. Нельзя сказать, что перспектива вернуться в кокон его обрадовала, но тут уж ничего не поделаешь — в лихтере всё это время будет невесомость, да и на борту «Николы Теслы», куда их отбуксируют после прибытия в финиш-точку, ничего в этом плане не изменится. Так что, привыкайте, бывший стажёр Ветров, восстанавливайте навыки. Собственное искусственное тяготение на ещё не построенной «станции Лаграгнж» появится никак не раньше чем через полгода, а до тех пор — койки-коконы, нагрузочные костюмы «Пингвин», обязательные эспандеры и велотренажёры. А так же — еда в гибких пластиковых тубах, ванна, принимаемая в пластиковом мешке с вытяжкой, и шипящая труба пневматического унитаза. Романтика покорения космического пространства, будь она неладна — Дима, привыкший за эти несколько месяцев к удобствам, связанным с наличием пусть и половинной, но всё же силы тяжести, вполне обошёлся бы без неё.

Решение о том, что группа специалистов-строителей отправится к месту не на борту корабля, а позже, на пассажирском лихтере, было принято начальником миссии «Эндевор-Тесла» Алексеем Леоновым, который ради этой должности оставил свой пост замначальника Центра Подготовки космонавтов. Дело в том, что нормальную связь с «Эндевором» так и не установили: был единственный короткий сеанс морзянкой, из которого едва удалось понять, что Джанибеков и его товарищи благополучно прибыли в назначенную точкуи ждут. В этой ситуации Леонов решил задействовать резервный вариант, подготовленный как раз на такой случай: «Тесла» отправлялась к месту назначения с минимальным экипажем, остальных же — во том числе и группу строителей-монтажников, в которую входил и Дмитрий Ветров — предполагалось отправить вдогонку, когда связь, наконец, удастся установить. Этого события ждали трое суток; по истечении этого срока космонавты «Теслы» закончили монтаж большой антенны, установили уверенную связь сразу через два зонда-ретранслятора, и на «Гагарин» полетел долгожданный призыв: «всё в порядке, отправляйтесь, ждём, готовы принимать!»

Входной люк клацнул, закрываясь. Залязгали гермозапоры, потом по люку постучали снаружи — «готово!» — и секундой спустя готовность подтвердила вспыхнувшая под потолком табличка. Дима уже выполнил всетребуемые предстартовые процедуры: контейнер с вещами он пристроил в багажную сетку, с помощью одного из спутников избавился от «аварийного чемоданчика», закрепил его рядом с ложементом, не отсоединяя идущих от плечевого разъёма воздушного шланга и кабеля и, наконец уселся сам, пристегнувшись ремнями. От надоевших гермокостюмов они избавятся только на «Тесле», когда прибудут туда, а пока придётся терпеть это облачение, переговариваясь жестами, либо прижавшись шлемом к шлему собеседника — встроенные передатчики «Скворцов» им велели отключить перед посадкой в лихтер.

Ну что, вроде всё? Он ещё раз подёргал замки привязных ремней и опустил вниз правую руку, проверяя, крепко ли держится в зажимах «аварийный чемоданчик». Чемоданчик держался крепко. Под самым потолком вспыхнула и замигала красная лампа, и через шлем он расслышал бесстрастный голос, начавший обратный отсчёт: «До отбытия осталось тридцать секунд… двадцать девять… двадцать восемь…»

Лихтер дрогнул, Дима подошвами «Скворца» ощутил, как под палубой скрежетнули, открываясь, серповидные бугели швартовочных захватов. Звёзды в иллюминаторе дрогнули, поплыли в сторону — это буксировщики-«крабы» отводили лихтер от пассажирского терминала. На миг ему остро захотелось увидеть напоследок Землю — отсюда, с геостационарной орбиты она выглядела, как огромный шар, висящий в пустоте. Но не повезло, родная планета находилась с другой стороны, и любоваться её видом могли те Димины спутники, кто сидел вдоль другой стенки салона.

«…двадцать четыре… двадцать три… двадцать два…» — продолжал считать механический голос. Мимо иллюминатора проплыла решётчатая ферма грузового причала — их выводили на старт-позицию. Потом звёзды снова закрутились — «ага, сообразил Дима», лихтер уже над плоскостью «батута» и его разворачивают носом вниз.

«…семнадцать… шестнадцать… пятнадцать…» Снова серия толчков и металлического скрежета — это «крабы» разжали свои клешни и теперь торопятся отойти на безопасное расстояние. В иллюминаторе мелькнул один из них — плюющаяся белёсыми прозрачными струями конструкция из труб, к которым пристёгнута фигурка в «Пустельге». Дима помахал пилоту рукой, но тот не ответил на приветствие — видимо, не заметил…

«…одиннадцать… десять… девять…» При счёте «семь» с той стороны, куда был направлен нос лихтера, полыхнуло бледно лиловым — это вспыхнул «горизонт событий», он же «тахионное зеркало» — загадочное, непостижимое образование, которому несколькими секундами спустя предстоит отправить их за триста миллионов километров, по другую сторону от Солнца.

«…шесть… пять… четыре…» Дима прижался шлемом к иллюминатору и вывернул шею, силясь рассмотреть возникшую в «дырке от бублика» зеркально-ртутную поверхность, но тут лихтер дрогнул, мгновенное ускорение еле ощутимо вжало пассажиров в кресла, и лихтер провалился в надвинувшееся снизу сияние.

— Ничего. — второй пилот снял наушники. — Похоже, они нас не слышат.

Лица сгрудившихся возле люка пассажиров — все как один, в оранжевых комбинезонах «Скворцов», но без шлемов и с торчащими на плечах блестящими патрубками воздушной системы, — посмурнели. Кто-то разочарованно качал головой — это была уже десятая по счёту попытка связаться с «Теслой» и она, как и предыдущие девять, не дала результата. Для связи использовалась небольшая параболическая антенна, которую выдвигали из ниши в корпусе лихтера — одна из модификаций, которые были внесены в конструкцию перед отправлением в точку Лагранжа. К сожалению, антенну следовало направить в направлении, где хотя бы приблизительно находился корабль — а вот с этим как раз и были проблемы.

Когда лихтер вывалился в обычное пространство после прыжка, довольно быстро стало ясно, что ни «Теслы», ни «Лагранжа» рядом (что означало на расстоянии хотя бы в две-три сотник километров) нет. Пространство вокруг — то, что они смогли обозреть через иллюминаторы и окна пилотской кабины — было пусто, как в первые дни Творения, лишь висел вдали огненно-жёлтый шар Солнца, из-за которого на изрядной части небесной сферы не было вовсе видно звёзд. Как ни старался второй пилот, исполняющий по совместительству функции радиста, ему не удалось поймать даже скудного обрывка радиопередач, которые транслировались с кораблей — а это наверняка происходило, поскольку там знали о предстоящем прибытии «пополнения». Видимо, разброс на этот раз оказался слишком велик, и две жалкие горстки людей, запертых в дюралевых цилиндрах, на невообразимом удалении от дома разделяло слишком большое расстояние. Учёный-астрофизик, знакомивший их с деталями предстоящей миссии, припомнил Дима, предупреждал, что существует примерно двухпроцентная вероятность того, что разброс при перемещении на такую огромную дистанцию превысит сто тысяч километров — а это примерно треть расстояния от Земли до Луны. «Эндевору» и «Тесле» повезло, они оказались на расстоянии всего шестисот километров друг от друга и сразу же установили связь — а вот им выпала эта самая двухпроцентная вероятность. И теперь вся надежда — на мощный радиопередатчик, установленный как раз на такой случай на борту лихтера. Но что-то пока эта надежда не слишком оправдывается…

— Это ничего не значит. — заявил пилот — Эфир забит помехами, наверное, продолжение бури на Солнце — той самой, из-за которой не сразу удалось связаться с «Эндевором». Но это не страшно, на «Тесле» антенна куда чувствительнее нашей. Они наверняка засекли сигнал нашего маяка и уже летят сюда. Скоро мы их услышим.

Все вокруг закивали, стали говорить, что да, конечно, так оно и есть — но Дима отметил, что тревоги во взглядах спутников не убавилось. Да и тон, которым говорил второй пилот, был чересчур оптимистичным, преувеличенно бодрым. Хотя — насчёт бури на солнце он сказал правду, именно из-за неё Земля двое суток не могла связаться с «Эндевором».

— Можно вопрос? — заговорил парень, висящий под самым потолком, так что Дима видел только его ноги, в оранжевых штанинах и массивных ботинках «Скворца». — Выговорите, всплеск солнечной активности? Верно?

Ну да… — второй пилот кивнул. — Я же сказал: солнечная буря!

— А это не представляет опасности для нас? Радиация — гамма-лучи и всё такое?

По салону прокатились тревожные шепотки. Вопрос интересовал всех.

— Нет, тут волноваться не о чем. — первый пилот отстегнул поясной ремень, удерживавший его в ложементе, всплыл над пультом и повис головой вниз, держась за спинку. — Корпус лихтера экранирован дополнительными панелями противорадиационной защиты, наподобие тех, какими защищают корпус «Гагарина», только поменьше. К тому же будем держаться к Солнцу кормой, и блок маневровых двигателей обеспечит нам дополнительную защиту от проникающего излучения. Так что — он оскалился в жизнерадостной улыбке — никто из вас не облысеет, во всяком случае, на этот раз. Ещё есть вопросы?

Вопросы, конечно, были, в том числе и у Димы, но он решил пока придержать их при себе. Успеется.

— Хорошо, тогда продолжай, Миша. — кивнул первый пилот напарнику. Оттолкнулся от спинки кресла и повис прямо перед пассажирами. — Похоже, нам, друзья, придётся устраиваться здесь надолго. Сейчас надо в первую очередь…

— Надолго — это насколько? — спросил белобрысый парень, как успел узнать Дима, монтажник, специалист по сборке крупногабаритных конструкций в невесомости. — Сутки, двое, неделя?

Первый пилот посмотрел на говорившего с неудовольствием. Что за манера такая — перебивать командира корабля? Монтажник, осознав свой промах, с досадой крякнул и постарался спрятаться за спину висящего по соседству Папандопуло.

— Отвечаю на вопрос. — продолжил пилот. — Если «Тесла» уже летит к нам, то ожидание вряд ли затянется больше, чем на двое-трое суток. Напоминаю: им приходится экономить топливо, поскольку грузовой контейнер прибудет следом за нами, и его, может статься, тоже придётся разыскивать и ловить. Так что пойдут на ограниченной тяге, а значит, имеет смысл рассчитывать, как минимум, на неделю. Это в том случае, если они уже обнаружили нас. Если же нет — накидывайте ещё столько же. Так что в худшем варианте мы проведём тут недели две — две с половиной.

О том, что их могут вообще не обнаружить, пилот благоразумно умолчал, но Диму эта мысль кольнула, словно ядовитой иголкой. Он помотал головой, отгоняя её прочь — не хватало ещё запаниковать…

— Две с половиной недели? — охнул кто-то сзади. На него зашикали.

— да, именно так. — подтвердил пилот. — А потому, сейчас надо обустроиться, чтобы легче было переносить ожидание. Для начала разберём кресла и закрепим их на полу — в салоне тесно, а так мы очистим хотя бы немного лишнего пространства. Не забывайте, нам торчать в этой консервной банке две недели, и не хотелось бы всё время сталкиваться локтями… и другими частями тела.

Слушатели загудели, подтверждая — да, не хотелось бы.

— Когда закончим, я бы попросил вас, Павел Васильевич, — пилот кивнул Папандопуло, — произвести ревизию наших продовольственных запасов. — Список на контейнерах. Сюрпризов я не жду, но всё же лучше убедиться…

— Сделаю. — коротко ответил инженер.

— Вот и хорошо. А когда закончите, то возьмите кого-нибудь в помощь и проверьте, пожалуйста, состояние систем жизнеобеспечения. Справитесь?

— Конечно.

Папандопуло поискал глазами Диму, нашёл. Молодой человек кивнул в ответ: «Да, конечно, можете на меня рассчитывать…»

— Теперь вот какой момент. — первый пилот обвёл слушателей взглядом, в котором Дима уловил некоторую неуверенность. — Инструкция требует время от времени погружать пассажиров, то есть вас, в медикаментозный сон. Не всех сразу, разумеется, а группами по два-три человека. Зачем — вы, полагаю, знаете сами, поскольку проходили подготовку.

Дима кивнул. Им объясняли, что эта мера позволит сэкономить запасы — спящий человек потребляет меньше воздуха и расходует меньше энергии.

— … но к этой мере мы прибегнем лишь когда станет ясно, что ожидание затягивается. А пока главные наши враги — теснота и, главное, скука. У меня с собой есть магнитные шахматы. Может, у кого-то из вас в багаже найдётся что-то способное скрасить ожидание — книги, журналы, может, какие-нибудь игры, в которые можно играть в невесомости? Чистая бумага, какие-нибудь тетради или блокноты, вообще чистая бумага тоже пригодится, как и ручки с карандашами.

У Димы в грузовом контейнере имелся большой чистый блокнот и несколько карандашей, а так же две книги — роман Станислава Лема «Возвращение со звёзд» и учебник по основам психологии — он собирался во время пребывания на «Лагранже» восполнить этот пробел в своих знаниям. О чём и сообщил немедленно. Другие пассажиры тоже заговорили, вспоминая, кто чем богат в плане духовной пищи.

Стоп-стоп, товарищи, не все сразу… — первый пилот поднял ладони перед собой. — Вот вы, молодой человек… — он показал на провинившегося монтажника… как вас зовут.

— Василий Гонтарев, можно просто Вася. — отозвался тот.

— Отлично Вася. — пилот изобразил приветливую улыбку. — Найди листок бумаги и карандаш и составь список того, что есть в наличии. Будешь у нас библиотекарем.

Он обвёл пассажиров весёлым взглядом.

— Ну, что стоим… то есть висим? Кресла, между прочим, сами себя не разберут. Инструменты я сейчас выдам — и за дело. И постарайтесь не упускать гайки, а то потом вылавливай их по всему салону. Да, и снимите, наконец «Скворцы» — но сложите их так, чтобы они всё время были под рукой. Когда управимся с самыми неотложными делами, то проведём учения по аварийному разгерметезированию, и будем проводить из впредь, регулярно. И учите, товарищи, норматива по облачению в гермокостюмы никто не отменял!

VI

Перед отлётом у меня сюрприз, и не сказать, чтобы неприятный — хотя и ожидаемый. Издательство «Уральский рабочий» с подачи журнала «Уральский следопыт» и Владислава Петровича лично напечатало мою книгу — ту самую, в жанре альтернативной истории, про русские мониторы на Балтике, причём обложку по моей слёзной просьбе рисовала сама Евгения Стерлигова. Крапивин уже намекнул, чтобы я не вздумал оставлять литературу. Я обещал — в каюте на «Гагарине» у меня будет персоналка с текстовым процессором, так отчего бы не попробовать?

Тираж книги достаточно скромный по здешним меркам — всего тридцать тысяч экземпляров Вот уж действительно — всё познаётся в сравнении; в «те, другие» времена любой «сетевой» автор душу продал бы за такую скромность! Тем не менее, книга появилась на прилавках и в первый же день была раскуплена без остатка. Фантастику, как впрочем, и исторические романы в СССР любят, читают и сметают с полок в мановение ока, только успевай выкладывать. Теперь жди потока читательских писем в редакцию, откуда их обязательно перешлют автору — здесь и эта традиция ещё не забыта. А мне кроме не такого уж и жалкого гонорара (никаких «через 60 дней по реализации тиража»!) прислали пачку авторских экземпляров — четырнадцать штук, упакованных в коричневую рыхлую бумагу и перетянутые бечёвкой. Посылку доставил по нашему московскому адресу курьер — хорошо, что мама была дома и смогла её принять. Один из экземпляров я, как и обещал, отдал дедуле, ещё полдюжины раздарил в Центре Подготовки. Три же взял с собой на «Гагарин», несмотря на довольно строгие ограничения по весу — имею я, в конце концов, полное право потешить собственное эго, подписывая подарочные книги?

На орбиту я отправился не один, а в компании Юльки — кажется, мы все уже успели забыть её настоящее имя, «Лида», и иначе её не называем. Остальные ребята уже там, а она, смотри-ка ты, задержалась, дождалась моей скромной персоны, невзирая на не такие уж и мелкие бюрократические сложности, с которыми неизбежно связана подобная отсрочка. Когда я спросил: «зачем было так напрягаться, я бы и сам прилетел через несколько дней?», она недовольно фыркнула: «а ты, конечно, хотел бы, чтобы это была твоя ненаглядная Лань?» Я принялся оправдываться: «Ну что ты говоришь Юль, ты же знаешь, как я рад, что ты из-за меня…» и напоролся ещё на одно кошачье фырканье и язвительное: «Очень надо было из-за тебя напрягаться! Просто надо было побывать дома, мама…. Ну, в общем, семейные дела, так уж совпало. А ты что себе вообразил?»

Я постарался поскорее замять тему, благо, был повод: беседовали мы в зале ожидания «Королёва» (на новых «батутодромах» есть уже и такое! Глядишь, скоро и магазины «дьюти фри» появятся…), и как раз объявили посадку на лихтер до «Гагарина».

«…Да, женщины… — вздыхал я, шагая к оранжевому с белым автобусу, который должен отвезти нас к стартовому „батуту“. — И возраст тут роли не играет — она, похоже, до сих пор не может мне простить того приглашения китаянки на выпускной. Что ж сам виноват, думать надо было головой…»

Бритька трусит рядом и время от времени с подозрением косится на клетку-перевозку, которую я качу перед собой на тележке вместе с багажной сумкой. Лохматая зверюга уже опытная космическая путешественница, и отлично знает, что перед посадкой в лихтер я заставлю её забираться туда, несмотря на все протесты. Кстати, пока я валялся на больничной койке, ко мне приезжали специалисты с завода «Звезда», где разрабатываются и выпускаются разнообразные системы жизнеобеспечения для высотных полётов и, в том числе, космические скафандры, от самого первого гагаринского СК-1 до суперсовременных «Пустельги» и «Неясыти». Ко мне они приехали не в гости, а по делу — руководство завода распорядилось в инициативном порядке разработать персонально для Бритьки собачий аналог «Скворца».

Управились они на удивление быстро. Пока я прохлаждался на больничной койке, отец отвёз Бритти в подмосковное Томилино, где располагаются завод и КБ, и там с неё сняли все положенные мерки — весьма длительная и замысловатая процедура, утомительная даже для человека, чего уж говорить о собаке! Судя по рассказам отца, визит хвостатой клиентки наверняка войдёт в местный фольклор. За первым визитом последовали ещё два, на примерки — и в результате, когда подошёл срок нам обоим отправляться на орбиту, космическая амуниция для лохматой зверюги, успевшая уже получить шутливое название «Скворец-Гав», уже была готова и ждала своего часа. Так что, перед тем как запихнуть Бритти в «переноску», её предстоит ещё облачить в гермокостюм. Между прочим, то ещё приключение: собака уже проходила эту процедуру, что не вызвало с её стороны ни малейшего понимания — наоборот, хвостатая бестолочь, как могла, брыкалась, выворачивалась и скулила, сетуя на жестокое с собой обращение. Ну, ничего, пускай привыкает, статус собаки-космонавта обязывает…

…Кстати, о хвостах. Нестандартный покрой «Скворца-Гав» подразумевает особый матерчатый рукав для этой важнейшей части собачьего организма, и запихать его туда — это особая, тоже нестандартная задачка. Зато, когда это сделано — хвостом можно вилять, во всяком случае, пока в гермокостюм не подадут избыточное давление, и труба, где он помещается, не надуется, превратившись в твёрдую, еле гнущуюся палку, и не станет цепляться, за что попало, например, за кромки люков или ноги каждого встречного.

Я отсутствовал на «Гагарине» около двух месяцев, и меня удивили произошедшие за это краткое время перемены. Во-первых, переходной рукав теперь был не мягкий, гофрированный, а жёсткий, раздвижной. По его стенам и потолку ползли в особых пазах тросики с прикреплёнными широкими петлями — за них следовало схватиться и ждать, когда тебя отбуксирует в приёмный шлюз; точно так же надо было поступать и с багажом, к которому заранее крепились куски стропы с карабинами. Попав в шлюз мы, как положено, дождались, когда закроется внешняя заслонка, после чего откинули прозрачные забрала и, с удовольствием вдыхая кондиционированный станционный воздух, поплыли по короткому коридору к лифтовому контейнеру. Бритьку я из переноски выпускать не стал — собака не слишком хорошо переносит невесомость и в прошлый раз, помнится, оконфузилась, изрядно перепугавшись и стошнившись прямо в стеклянный пузырь шлема. Но уж лучше туда, чем вылавливать потом продукты её жизнедеятельности по всему коридору…

На этот раз дело ограничилось испуганным скулежом. Гидравлические поршни перетолкнули «лифт» на вращающееся «жилое» кольцо, я в первую очередь открыл переноску, и собака отчаянно виляя заключённым в оранжевую матерчатую кишку хвостом, принялась подпрыгивать и всячески демонстрировать свою радость по поводу окончания неприятных процедур. Она бы и вылизала меня с ног до головы, мешало забрало «Скворца». Я сжалился и снял шлем и собака радостно кинулась целоваться — почему-то сначала к Юльке, и лишь потом ко мне.

Пассажиры вместе со своим багажом по одному выбрались из лифтового контейнера. Вышел и я — и с удовольствием почувствовал под ногами мягкую ворсистую дорожку главного коридора «жилого» кольца станции, ощутил её 0,6 земной силы тяжести, с которыми нам теперь придётся тут жить. «Юлька» следовала за нами, Бритька, выглядящая в своём оранжевом комбинезоне весьма эффектно, крутилась у нас под ногами, совершенно не обращая внимания на оттоптанные башмаками «Скворцов» лапы. Встречные обитатели станции приветствовали нас улыбками: Бритьку здесь знали, любили и радовались её возвращению.

Ещё перед посадкой мне вручили карточку, на которой кроме эмблемы станции «Гагарин» значилось «4-28» — ага, четвёртый жилой блок, каюта 28. Туда я и отправился — и с удовольствием убедился, что на этот раз нам с Бритти выделил отдельную одноместную каюту. За время нашего отсутствия на станции ввели в эксплуатацию оставшиеся жилые блоки, и острота дефицита помещений на время спала. Со временем, конечно, ситуация изменится, но пока — пользуемся!

Я проделал все предписанные инструкцией процедуры: проверка герметичности люка, связь, доложиться диспетчеру, надеть на левое запястье персональный браслет, дожидающийся меня в ящике стола, инициировать, дождаться подтверждающего писка, готово! Теперь — снять гермокостюмы сначала с себя, потом с собаки, отсоединить «аварийные чемоданчики» (у Бритьки вместо него были два небольших покрытых упругим пластиком «вьюка» по бокам, соединённые кабелем и трубой воздуховода с патрубком на холке), убрал свой «Скворец» в рундук. Лишний же (согласно инструкции, там уже лежали два готовых к использованию гермокостюма) извлёк наружу, чтобы потом сдать на склад. Бритькино же аварийное хозяйство, для которого в рундуке места не предусмотрено, разместилось в шкафчике для одежды — и на этом заселение в каюту закончилось. Как-то сразу навалилась усталость от перелёта; я уселся на койку (собака немедленно пристроила морду у меня на коленях) поправил специальный «станционный ошейник» — аналог персонального браслета, украшающего моё запястье, только под собачий размер, — и, запустив пальцы в лохматый загривок, прикрыл глаза, ощущая, как по телу прокатывает волна блаженного расслабления.

…Ну что, вот мы и дома?..

Из рабочего дневника Алексея Монахова.

«23 августа 1977 г. Я снова взялся за рабочий дневник. Никто не предписывает мне это в приказном порядке и даже не рекомендуетс той или иной степенью настойчивости — просто обстановка способствует. Да и привычка ежевечерне уделять хотя бы четверть часа изложению событий прошедшего дня на бумаге (в моём случае — на экране с последующим переносом на гибкий диск) весьма полезна.

Новостей у нас море и все важные. Первые трое суток мы с Юлькой (можно я перестану уже ставить кавычки и буду называть её как привык?) вливались в дружный коллектив группы „3-А“, от которого я, признаться, успел немного отвыкнуть. В общем, ничего особо нового — та же учёба, те же физические упражнения, только к ним добавился ещё и практикум по работе в невесомости. Мы по два-три часа в день помогали тем, кто трудится на внешнем, „рабочем“ кольце „Гагарина“ — в основном, на складах и в мастерских, а так же на работах по поддержанию чистоты и порядка. До появления роботов-уборщиков дело, похоже, дойдёт не скоро; автоматическая система удаления пыли справляется не так хорошо, как надеялись проектировщики — а потомук обязанностям по наведению чистоты по очереди привлекаются все сотрудники „Гагарина“, по подразделениям, исключая, разве что, высшее руководство. Совсем как в школе, когда все классы несут дежурство по очереди. Дежурят и в „рабочем“ и в „жилом“ кольцах — последнее считается некоей привилегией. Почему? А вы попробуйте поработать в невесомости влажной тряпкой и пылесосом, гудящий ящик которого носят здесь за спиной, на манер ранца — и сами всё поймёте.

Кроме этих работ нас усиленно тренируют обращению с вакуум-скафандрами — пока только в закрытых помещениях шлюзов, из которых откачан воздух. Выход в открытый космос, на броню станции — дело будущего; прежде предстоит сдать массу зачётов и пройти массу инструктажей. Конечно, мы все с нетерпением ждём этого момента, и больше всех, кажется — Андрюшка Поляков. Он буквально бредит открытым пространством, старается, как только образуется свободная минутка, выбраться на „обзорную площадку“ — в просторную полусферу из закалённого кварцевого стекла с добавками свинца для защиты от космического излучения, установленную на „рабочем“ кольце станции. Чтобы попасть туда, каждый раз приходится пользоваться лифтовым контейнером, да ещё и ставить в известность непосредственного руководителя, но дело того стоит. Диаметр обзорного „пузыря“ немногим меньше восьми метров, и оттуда открывается умопомрачительный вид на окружающую нас звёздную бездну и Землю — отсюда, с расстояния в триста тысяч километров, наша планета совсем не такая большая, как с низкой орбиты. Порой можно видеть и Луну — иногда по размерам она лишь немного уступает Земле, и тогда зрелище с „обзорной площадки“ и вовсе умопомрачительное…

Андрюшка, дай ему волю, висел бы под кварцевым куполом часами — как-то он признался мне, что твёрдо решил после экзаменов идти учиться на пилота. Что ж, надеюсь у него всё получится — в любом случае, повторения печальной судьбы „той, другой“ реальности, где он, то ли по глупости, то ли по роковому невезению оказался втянут в драку, покалечил кого-то и сел, здесь уже не случится…»

(Не забыть бы удалить этот абзац, прежде чем сохранять запись на дискете. Конечно, сейчас от меня не требуется сдавать дневниковые записи куратору, но лучше обойтись без ненужного риска.

Кстати, о риске — что-то давненько я не слышал о нашем И.О.О. Может, он забыл о моей скромной персоне и занят другими, более важными и злободневными делами? Хорошо бы, конечно — но что-то не верится…)

«…Одно из отличий вращающегося Макета в Центре Подготовки от реального „жилого“ кольца станции „Гагарин“ в том, что пешеходная дорожка, идущая по всему периметру „бублика“ разделена на две неравные части. Одна, составляющая примерно три четверти ширины — обычный рифлёный металлический настил с нанесённой разметкой — по нему ходят и перемещают тележки с грузами. Второй, ярко-зелёный, с упругим покрытием из резины беговая дорожка, отведённая исключительно для физических упражнений. Бегают по ней только в одну сторону — навстречу направлению вращения станции, что указывают нанесённые на пластик белые стрелы. Местными правилами запрещено занимать эту дорожку иначе, как с тренировочными целями — в результате, всегда, практически в любое время, идя по коридору можно встретить проносящихся мимо (или неспешно трусящих, это уж кто как) бегунов.

Каждый из нас раз в сутки проделывает по „беговой дорожке“ по три-четыре полных круга, но больше всего времени ей уделяет Бритька. Собака то и дело присоединяется к к группе бегунов, крутится у них под ногами, обгоняет, прыгает — и это, как ни удивительно, не вызывает у людей ни малейшего протеста. Иногда самые резвые из бегунов предлагают четверолапой сопернице забег, и это ненадолго становится развлечением для всех окружающих, заключающих пари на исход соревнования — надо сказать, почти всегда заканчивающегося в пользу собаки. Бритька прекрасно приспособилась к неполной силе тяжести, и как она несётся по „беговой дорожке“ огромными четырёхметровыми скачками, словно зависая каждый раз в воздухе — это то ещё зрелище.

Про голденов и их близких родичей лабрадоров принято говорить, что это собаки многих хозяев. Похоже, Бритька избрала таковыми весь коллектив станции „Гагарин“, отдавая впрочем, явное предпочтение нам, нашей группе „3-А“. Во всяком случае, я больше не переживаю, когда зверюга пропадает на час-другой из поля моего зрения и шляется по всему жилому кольцу, везде находя интересное занятие и встречая радушный приём. Он, несомненно, сопровождался бы и щедрыми подношениями в виде всяческих вкусностей, но на этот счёт было специально объявлено, что кормить хвостатую попрошайку категорически запрещается всем, кроме ответственного лица, то есть меня. Мера вынужденная, поскольку при такой всеобщей любви, да помноженной на ослабленную силу тяжести дело неизбежно закончится тем, что собаку попросту раскормят сверх всяких разумных пределов. А так — столовые всех пяти жилых блоков являются для Бритти запретными территориями, и она лишь вздыхает о своей нелёгкой собачьей судьбе всякий раз, когда пробегает мимо распахнутого люка, из которого несутся такие аппетитные запахи…

Впрочем, довольно о собаке, тем более, что со своими непосредственными обязанностями — поддерживать душевное равновесие обитателей станции „Гагарин“ — она справляется вполне успешно. Поговорим лучше о новостях, которые, что ни день, как приходят и с Земли, и с других объектов Внеземелья. И главная из этих новостей…»

— Первый по-настоящему самоокупаемый в плане экономики проект! — громогласно вещал в столовой инженер, обслуживающий станционный ядерный реактор. — Это вам не мышиная возня с выращиванием сверхчистых кристаллов в невесомости, и не орбитальный отель для туристов, с которым носятся наши американские коллеги. Это размах, настоящий прорыв в термоядерной энергетике! Дождались!

Шумный инженер имел все основания так заявлять, поскольку речь шла об объявленном старте программы «Солнечный ветер» по добыче гелия-3 из лунного реголита. До сих пор подобные работы велись на «Ловелле» в весьма скромных масштабах — один из первых куполов «лунного города», признанный малопригодным для обитания, отвели для размещения лабораторного оборудования, и получали на нём крошечные количества изотопа — но даже это, насколько мне было известно, уже было целесообразно в плане экономики. Дело в том, что гелий-3, крайне востребованный в некоторых узкоспециальных областях вроде получения сверхнизких температур или наполнения газовых детекторов нейтронов (это если не упоминать о надеждах, которые возлагают на это изотоп физики-термоядерщики) на Земле не добывается из природных источников, а получается в результате крайне сложного и затратного процесса распада трития. Который, в свою очередь, нарабатывают с рамках сворачиваемых великими державами военных программ по получению компонентов для термоядерного оружия.

На Луне же этот ценный элемент лежит буквально под ногами. Гелий-3, побочный продукт протекающих на солнце реакций, является компонентом так называемого «солнечного ветра». С ним он попадает и в атмосферу нашей планеты но там он не задерживается — снова рассеивается в космическом пространстве в процессе потери газов в верхних слоях атмосферы, так называемой диссипации. Луна же, вовсе лишённая газовой оболочки, миллионами лет подвергалась прямому воздействию солнечного ветра, и слой реголита, каменного крошева, покрывающего её поверхность, словно одеялом (слово «реголит» и происходит от древнегреческих слов «одеяло» и «камень») накопила колоссальные объёмы гелия-3. Конечно, концентрация его в реголите крайне низка — но всё же достаточна для того, чтобы всерьёз задуматься о добыче в промышленных масштабах. В «той, другой» реальности эту возможность изучали специалисты НАСА, и даже создавали эскизные проекты установок для получения драгоценного изотопа. Не отставал от американцев и наш отечественный «Роскосмос» — в 2006-м, кажется, году тогдашний глава РКК «Энергия» Николай Севастьянов объявил о планах создания постоянной базы на Луне, где будут отработаны методики добычи и транспортировки гелия-3. Лет через десять уже недоброй памяти Дмитрий Рогозин снова поднял тему возможного использования изотопа — на этот раз в качестве основы для ракетного топлива, но тема так и заглохла — и так и оставалась в тени на момент моего «попаданства» весной 2023-го.

Здесь же дело решили не откладывать в долгий ящик. На основе уже упомянутых работ, ведущихся на «Ловелле», НАСА совместно с «Энергией» разработала проект установки для получения Гелия-3 из реголита. Изюминка проекта заключалась в том, что монтировать ей компоненты планируется в трёх многоразовых грузовых кораблях постройки американской фирмы «Боинг» — они сейчас вовсю используются для доставки грузов и людей на «Ловелл» с Земли на Луну и обратно, транзитом через «космический батут» на Гагарине. В настоящий момент в эксплуатации находится два таких кораблика; под «реголитовый» проект достраивают ещё сразу три новых, под названием «Мун харвестер». Они опустятся на поверхность Луны в заранее выбранном месте и все вместе составят обогатительную фабрику; сырьё для неё будут доставлять автоматические и телеуправляемые тележки-сборщики, созданные на основе «лунных багги». А по исчерпании запасов реголита вблизи фабрики (даже если предположить, что такой момент настанет в обозримом будущем) все три «Мун харвестера» просто поднимутся и перелетят на новое место, где всё начнётся сначала.

Но это всё, так сказать, внешние новости — те, что приходят из окружающего мира, и неважно, находится он на дне земной атмосферы, на Луне или на соседней орбите. Внутренние же таковы: группа «3-А» в полном составе успешно прошла медкомиссию и готова приступить к выпускной практике. И тут кроется главный сюрприз — мы-то, ничтоже сумняшеся, полагали, что нас попросту распределят по службам и подразделениям «Гагарина», в лучшем случае, поинтересовавшись склонностями и желаниями каждого. Но, видимо, психологам Проекта это показалось мелким, и в знакомых плотных конвертах (переданных, правда, на этот раз не лично И.О.О., а куратором нашей группы) содержались одинаковые предложения: выбрать любое из действующих подразделений Проекта и отправиться туда на практику. И тут же, мелким шрифтом — перечень исключений, состоящий из одного-единственного пункта: работы по строительству станции «Лагранж», да и то, лишь потому что возвращение оттуда в установленный срок (месяц после начала практики) невозможно по объективным причинам, так как запуск «батута» на «Лагранже» ожидается никак не раньше, чем через пять месяцев. А так, выбирай что хочешь: хоть комплекс «космического батута» на Куру, во Французской Гвиане, хоть сборочный завод Байконура, хоть службу рекреационных «парков» здесь, в «жилом» бублике «Гагарина».

Именно так и поступила Оля Молодых — единственная из нашей московской троицы, кто намерен сохранить верность профессии космического садовника, к которой нас попытались приохотить ещё в ботаническом саду «Астры». Андрюшка Поляков тоже не сомневался ни секунды — он приписан на практику на межорбитальных кораблях и хвастается, что после занятий на тренажёрах может рассчитывать на ложемент пилота-стажёра — для начала, на челноках, курсирующих между низкими и геостационарными орбитами Земли, благо, число объектов, нуждающихся в транспортном сообщении, растёт, как на дрожжах. Ох, чует моё сердце — если когда-нибудь мы и правда составим экипаж будущей «Зари» (Звездолёт Аннигиляционный, Релятивисский, Ядерный, если кто не помнит) — быть Андрюхе её вторым пилотом.

Витя Середа, как и Оля, остаётся на «Гагарине», в инженерной службе станции. Будет сутки напролёт ползать по техническим тоннелям, вылавливать утечки, а то и наружу, на броню станции выберется, там много чего нуждается в постоянном обслуживании и ремонте. Он и раньше постоянно ходил, зажав под мышкой очередной альбом со схемами и чертежами внутренних и внешних систем «Гагарина» — ну, теперь сможет развернуться по-настоящему…

Больше других удивила китаянка Лань. За время своего пребывания на орбите она всерьёз увлеклась космической кулинарией, в чём ей немалую помощь ей оказала Нина Ветрова, супруга нашего бывшего вожатого и куратора группы Димы. И когда Лань узнала, что Нину приглашают заняться оборудованием и наладкой кухонного хозяйства на «туристической» американской станции, китаянка сделала всё, чтобы присоединиться к ней в этой командировке. А так как упорства этой дочери Поднебесной не занимать — то завтра межорбитальный челнок доставит их в будущий орбитальный отель, где Лань и проведёт весь месяц выпускной практики.

А вот Юлька ещё не определилась — и некоторые признаки указывают на то, что она ждёт моего решения. Что ж, я не против, даже за — тем более, что идея на этот счёт у меня имеется, и идея поистине грандиозная. Завтра на станцию прибывает начальник лунной станции «Ловелл» — он был на Земле, знакомясь с готовящимися к запуску «Мун Харвестерами» — и вот теперь возвращается в своё хозяйство транзитом через батут «Гагарина». На станции он задержится на пару суток, и в кают-компаниях уже висит объявление о том, что все желающие могут принять участие в беседе на тему перспектив развития лунных поседений. Разумеется, я пойду, и Юльку с собой позову, предварительно объяснив ей суть моей затеи. А когда встреча закончится, постараюсь улучить момент и обратиться к «хозяину Луны» со своей просьбой. Наглость, конечно, неимоверная — но, вдруг, да выгорит? В конце концов, названия станции «Ловелл» не значится в том сделанном мелким шрифтом списке, верно?

VII

…здесь хотя бы никому не грозила такая напасть, как пролежни — тела, завёрнутые в спальные мешки и заключённые в сетчатые коконы гамаков, висели вдоль потолка подобно личинкам каких-то несуразно огромных насекомых.

Запах. Такой густой, что его, казалось, можно резать ножом. «Густопсовый» — так, кажется, говорила Димина бабка-сибирячка? А он, дурак, смеялся, пытаясь представить себе — как это на самом деле. Вот, значит, и представил: убийственная смесь запахов нечистого белья, пота, мочи, экскрементов, да мало ли ещё чего, испускаемого почти десятком человек в замкнутом, скверно вентилируемом пространстве, не превышающем объёмом обычный «ПАЗик». Запасы воды в дюралевой бочке, где они заперты, невелики, системы регенерации отходов нет, а потому о мытье никто не пытается заикаться — да и негде тут мыться, нет соответствующих приспособлений. Хорошо, что обонятельные рецепторы как-то притерпелись к здешней атмосфере, и всё равно Диму время от времени тянуло надеть «Скворец» и наглухо задраить шлем — чтобы хоть ненадолго испытать облегчение.

Но — нет, нельзя. Пот, раздражающий зуд нечистой кожи буквально сводили с ума, а ведь в гермокостюме даже почесаться невозможно.

— Ветров, ты как, занят чем-то? Может, на руках?..

Неопределённое пожатие плечами — чем он может быть занят? Впрочем, собеседник жеста не заметил — темнота, на фоне иллюминатора едва различается очертание лица, повёрнутого в профиль.

Борьба на руках, или как её называли американцы, которых полно на «Гагарине», армреслинг — одно из немногих, доступных им физических упражнений, тем более ценных, что ни тренажёров, ни эспандеров или чего-то, из чего их можно соорудить, в лихтере нет. К тому же в невесомости борьба на руках превращается в достаточно сложную процедуру, требующую участия как минимум, ещё двоих кроме соревнующихся, которые будут их удерживать, не давая разлететься по салону.

— Нет, Вась, прости, неохота. Жарко, сил нет…

Монтажник понятливо кивнул (движение чёрного профиля на воне подсвеченного Солнцем иллюминатора) и отстал. Жарко сейчас всем.

Жара, вернее, избыток тепла, которое само по себе не уходит из висящей в пустоте дюралевой коробки, тепло — это ещё один из факторов, о котором они не вспомнили, когда обсуждали перспективы долгого ожидания. Пока устройства, отводящие лишнее тепло в пространство в виде излучения как-то справляются, но нагрузка на них была слишком велика, да и не были они рассчитаны на столь долгое использование. А избыточного, ненужного, тепла было много, слишком много — и работающей внутри лихтера аппаратуры, и от человеческих тел, и от безжалостного Солнца, минута за минутой, час за часом, сутки за сутками нагревающего обёрнутую к нему корму лихтера, несмотря на двухслойные защитные панели. Указатель температуры внутри лихтера давно уже не опускался нише тридцати восьми, время от времени подползая к сорока, и надежды на то, что это измениться не было никакой. Они уже давно отказались от освещения, обходясь слабым свечением приборных шкал — даже белые, неживые лампы «холодного света» выделяют какое-никакое, а тепло, каждую калорию которого приходится отводить наружу, в безвоздушное пространство — которое, как известно из школьного курса физики, есть наихудший из существующих проводников тепла.

Ещё один их враг — скука. Уже рассказаны, пересказаны и заучены наизусть все анекдоты, байки и истории из жизни, которыми пассажиры готовы были поделиться друг с другом. Прочитаны книги, несмотря на то, что читать их приходилось по очереди, прижавшись к единственной действующей в салоне лихтера лампе, припомнены все игры типа «городов», в которые можно играть хоть с закрытыми глазами. Дима, борясь с отупляющим, почти невыносимым бездельем, пробовал вести записи вслепую, как Павка Корчагин в многосерийном фильме «Как закалялась сталь» — и точно так же, как он, ужаснулся, когда при свете лампы разглядел наползающие одна на другую нечитаемые строки. Он ещё остро пожалел, что нету специальной линейки с прорезями, с помощью которой герой фильма мог писать, не превращая написанного в сплошной клубок букв и строк, и даже прикидывал, из чего её можно сделать, но так и не придумал…

Кое-как скрашивали существование регулярные дежурства, когда надо было раздавать сухие пайки, а потом по счёту принимать и прятать в мусорный бак пустые и пластиковые смятые пластиковые тубы.

Страха не было — никто не сомневался, что их найдут, причём в самом скором времени. Надо только дождаться, пережить… но уж очень обрыдло это ожидание, сделавшись поистине нестерпимым, и Дима порой ловил себя на мысли: пусть уж случится что-нибудь пугающее, опасное, лишь бы не ещё один день томительной выматывающей скуки, жары, вони и тесноты, от которых хочется лезть на стену… если бы это имело хоть какой-то смысл в невесомости. Сколько раз он вспоминал про рыжего кошака с забавной кличкой «мистер Томас», который развлекал его подопечных во время заключения в «Астре». Вот бы кто оказался сейчас как нельзя кстати!

Но — чего нет, того нет. Они держались неделю и ещё два дня, после чего решились-таки прибегнуть к крайней мере. Две трети пассажиров по жребию были погружены в медикаментозный сон; оставшимся бодрствовать стало полегче, к тому же прибавилось новое занятие — время от времени проверять пульс и дыхание спящих. Делать это так часто было незачем, но они убедили себя, что нет, наоборот, нужно и как можно чаще…

Медленно, мучительно, словно улитка по сухому бетону, ползли часы, складываясь в дни. И вот однажды, когда до счёта в две недели, которого Дима почему-то ждал, леденея от страха, осталось меньше двенадцати часов, второй пилот (он, как радист, остался бодрствовать без всякого жребия) издал радостный вопль и щёлкнул тумблером, включая трансляцию. На несколько секунд лихтер заполнил треск помех, а потом сквозь них пробился голос, ясно выговаривающий слова по-английски.

Это «Эндевор» шёл на помощь людям, потерявшимся в пустоте, в трёхстах миллионах километров от дома. И тогда Дима Ветров, осознав случившееся, заплакал — без слёз, навзрыд, сухими, по-стариковски воспалёнными глазами.

Процесс восстановления был небыстрым и малоприятным — в-основном, как объяснил Диме врач «Теслы», из-за того, что невесомость в их вынужденном двухнедельном затворничестве сочеталась с почти полной неподвижностью. А значит — нагрузочные костюмы «Пингвин», изнурение себя на велотренажёрах, после которых отвыкшие от усилий мышцы болели так, что хотелось выть волком, электростимуляции… Дима дал себе слово: когда в следующий раз придётся отправляться в дальний прыжок с перспективой затянувшегося ожидания в финиш-точке — обязательно положить в грузовой контейнер обычный эспандер из нескольких резиновых тяжей с ручками — и плевать на потраченный лимит веса!

Реабилитационные процедуры, упражнения и ежедневные медосмотры приходилось чередовать с работой. И это двухнедельное пребывание в невесомости им ещё аукнется — по возвращении домой каждого ждёт длительное пребывание в восстановительной клинике. Но сейчас — некогда, не до того, да на Землю они смогут попасть не раньше, чем заработает «батут». График строительства и так трещал по швам, двухнедельная задержка прибывающего пополнения внесла в него неизбежные коррективы, и теперь приходилось нагонять. Дай им волю, Дима и остальные строители сутками не вылезали бы из скафандров — то вылавливая очередную «промахнувшуюся» на сотню километров секцию станции и буксируя её к месту работ, то ползая по решётчатому каркасу в «Кондоре» со сварочным аппаратом в руках, то, повиснув в ложементе «краба», стыкуя какую-нибудь балку с решётчатой фермой строящегося грузового терминала, и тут же прихватывая стуки сваркой.

Здесь хотя бы вдоволь было воды для гигиенических процедур — с «Гагарина» прислали сразу два контейнера, каждый из которых, кроме прочего груза, вмещал по одной цистерне ёмкостью в шесть кубов, и собирались повторять «посылки» каждую неделю. И теперь, возвращаясь после очередной смены, он подолгу плескался в пластиковом мешке душевой кабины, наслаждаясь тем, что воду можно не экономить, ни горячую, ни холодную. К тому же, заработала смонтированная установка очистки «серых стоков» (так называли загрязнённую техническую воду), и об экономии они забыли, как о страшном сне.

Что ж, вроде, всё это привычно, знакомо — примерно так оно и было на строительстве «Гагарина», пока не запустили вращение «жилого кольца». А всё же — многое изменилось, и не только в плане работы и повседневной жизни, и Дима Ветров это ощущал это всем своим естеством. Прежде всего, закончился период его ученичества. Нет, учиться ещё придётся, и очень много — почти каждый из строителей «Лагранжа» в своё свободное время просиживал по часу-полтора в кают-компании «Теслы» за похожим на телевизор аппаратом для чтения микрофишей, причём на экранчиках, как успел заметить Дима, была отнюдь не развлекательная литература. И всё же — на смену вчерашнему студенту, практиканту, стажёру, пришёл уверенный в себе, успевший хлебнуть Космоса профессионал. А учёба — что учёба? Она, как считают умные люди, никогда не заканчивается, разве что с выходом на пенсию, до которого надо ещё дожить. Дима, подобно своему книжному двойнику (он всё чаше ловил себя на том, что воспринимает Юру Бородина из «Стажёров» именно в таком качестве) не особо на это рассчитывал — и как-то имел неосторожность поделиться этой мыслью с Папандопуло. Инженер посмотрел на него с изумлением, снисходительно хмыкнул, потрепал по плечу и вышел — вернее сказать, вылетел из кают-компании, где состоялась эта беседа, не сказав ни слова. А Дима только потом сообразил, что это его поведение почти в точности копирует реакцию бармена из Мирза-Чарле на похожее откровение юного вакуум-сварщика.

А пока — монтаж внешнего, «рабочего» кольца «Лагранжа» шёл полным ходом. Уже получили с Земли и установили на свои места четыре секции из девяти и начали подготовку к монтажу внутреннего бублика с установкой «космического батута» — жилые вращающиеся секции было решено собирать в последнюю очередь. Так что теперь забот у Димы прибавилось: надо было освежить в памяти криогенное хозяйство «батута», которое ему предстоит сначала монтировать, потом налаживать, а после и заниматься их эксплуатацией. Где-то в промежутке между вторым и третьим он рассчитывал побывать если не на Земле, то хотя бы на «Гагарине». Нина, что ни день, присылала для него коротенькие послания, где с большим юмором описывала свою работу в «Джемини-Хилтон» — так американские газетчики прозвали строящийся орбитальный отель, — и он чувствовал, что сильно соскучился по молодой жене. Нина писала, будто бы руководство пообещало предоставить ей пятидневный отпуск, и по желанию — либо поездку на Землю, либо номер-люкс в одной из уже запущенных в эксплуатацию секций. Предложение было, что и говорить, соблазнительным, но Дима всё же предпочёл бы Землю — полежать на зелёной траве, посмотреть на голубое небо над головой, вдохнуть полной грудью свежего, вкусного не кондиционированного воздуха, наполненного опостылевшими станционными ароматами — это стоит любой роскоши. Да и медики наверняка не оставят его в покое, потребуют пройти курс полного восстановления в каком-нибудь санатории. Скажем, на южном побережье Крыма — чем плохо? Или в Сочи, где Проект возводит большой реабилитационно-лечебный центр для сотрудников Внеземелья.

Браслет на запястье пискнул — время отправляться спать. Дима мог, конечно, посидеть в кают-компании ещё полчаса, но это гарантировало бы упрёки на ближайшем медосмотре. Так что он щёлкнул клавишей, гася экран аппарата для микрофишей, отстегнул поясной ремень и, оттолкнувшись, выплыл из-за кресла к потолку. Спать так спать — Внеземелье шутить не любит даже в мелочах, и неукоснительное соблюдение требований дисциплины, в том числе, и режима здесь не оспаривается.

Дима проплыл по узкому цилиндрическому коридору «Теслы» (вращения, создающего искусственное тяготение на корабле не предусматривалось) и едва не промахнулся момо люка каюты, которую он делил с Васей Гонтаревым. Стащил комбинезон, запихнул его в контейнер для грязных вещей и, повозившись, забрался в спальный кокон. Иллюминаторов в каюте не было и он немного подождал, прежде чем выключить крошечную лампочку в изголовье — в точности, как в пассажирских купе, подумалось ему. Интересно, как там его бывшие подопечные, эта отчаянная группа «З-А»? Наверное, уже сдали выпускные на «Гагарине» и готовятся получить назначения — первые в своей «внеземельной» карьере? А ведь совсем недавно, два с небольшим года назад, бегали по гальке Артековского пляжа в шортиках и рубашках, с пионерскими галстуками на шее и менялись друг с другом «куриными богами», — камешками с дырками, которые носили потом на шее, на шнурках, как талисманы — и красивыми, отполированными морской водой раковинами рапанов и гребешков. Наверное, в санатории, в сочи будет так же — и черноморский прибой, и ласковое солнце, и сумасшедший аромат акаций вдоль набережной… С этой мыслью он и заснул, нимало не задумываясь о бездне, ледяной и пустой, как в первый день творения, пронизанной каскадами космических лучей и продуваемой солнечным ветром. Спать надо, а не думать о всякой ерунде — завтра новый рабочий день, и выложиться ему, Дмитрию Ветрову, инженеру-криогенщику, вакуум-сварщику и строителю межпланетной станции «Лагранж» предстоит по полной программе…

Конец первой части.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

«Не стучитесь в закрытые двери»

I

«…Я Земля я своих провожаю питомцев

Сыновей, дочерей.

Долетайте до самого Солнца

И домой возвращайтесь скорей!..»

Эта песня на стихи Долматовского, которую Ольга Воронец спела ещё в шестьдесят третьем, для научно-фантастического фильма «Мечте навстречу» звучала по внутристанционной трансляции во время погрузки на прыжковый корабль «Тихо Браге». Это новый технический шедевр, совместное творение инженеров «Боинга» и «Туполева» (недавно в этом, некогда чисто «самолётном» КБ тоже появилось «космическое» подразделение) не предназначен для посадки на Землю и не имеет ни плоскостей, ни подходящих двигателей. Он вообще плохо соотносится с требованиями аэродинамики — угловатый, тупорылый, словно городской автобус, за что получил от «гагаринских» острословов прозвище «Икарус», ощетинившийся по бортам гроздьями маневровых движков, с четырьмя неубирающимися опорами, делающими его похожими на дизайнерский комод. Благодаря этим опорам он может совершать посадку на Луну — как и взлетать с неё. А ещё — выполнять окололунные маневры и даже, при наличии дополнительного топливного бака добираться своим ходом до земной орбиты и обратно. В данном случае этого не требуется — мы отправимся к спутнице нашей планеты проверенным способом, через «космический батут» «Гагарина». «Икарус» приписан к станции на постоянной основе, и это его то ли третий, то ли четвёртый рейс к Луне, и первый, который должен завершиться прилунением — предыдущие имели своей целью доставку людей и грузов на строящуюся на лунной орбите «Звезду КЭЦ».

Кстати, припомнил я, перешагивая комингс шлюза, за которым начиналась труба переходного рукава — в том фильме был ещё один советский космический шлягер, который «И на Марсе будут яблоки цвести». Ну, до Марса мы пока ещё не добрались — но Луна вот она, в паре часов, которые понадобятся на то, чтобы пройти через «горизонт событий» (он же «тахионное зеркало»), вынырнуть из таинственного ничто на лунной орбите и, сделав полтора оборота, совершить посадку в Центральном Заливе Моря Спокойствия, возле станции (вернее сказать, самого настоящего лунного города) «Ловелл», куда я отправляюсь по приглашению её начальника, Георгия Михайловича Гречко собственной персоной.

Я плыл по коридору «Тихо Браге» (в нём, как и в прочих трансорбитальных кораблях, не было предусмотрено вращающихся пассажирских модулей, где создавалась бы искусственная гравитация) и думал — как всё-таки стремительно и неудержимо меняется мир вокруг меня! Оказавшись в апреле семьдесят пятого в почти неотличимой — на первый взгляд, разумеется — версии СССР, где расхождения с известными мне событиями приходилось искать по подшивкам старых газет, я через каких-нибудь два с половиной года с удивлением обнаруживаю себя чуть ли не в том самом варианте реальности, из которого уже в обозримом будущем отправятся в космос фотонные планетолёты «Хиус» и «Тахмасиб», стартует к далёкой звезде Шидар в созвездии Кассиопея релятивистская, аннигиляционная, ядерная «Заря», уйдёт на разведку систем планет-гигантов рейдер «Лунная радуга». Поверить в это было бы трудно, практически невозможно, и изложи я подобный вариант событий в «той, другой» реальности на одном из форумов, где тусовались писатели-фантасты — меня немедленно порвали бы на тряпки, объяснив, растолковав, разложив по полочкам, что такого не может быть, потому что не может быть никогда. Но… я сейчас на самом настоящем планетолёте, пусть и не слишком впечатляюще выглядящем (чего, скажите на милость, впечатляющего в сундуке на ножках?); за иллюминатором вращается тройной бублик станции «Гагарин», а где-то там, по другую сторону Солнца кружит недостроенная станция «Лагранж», где работает сейчас Дима Ветров, мой бывший артековский вожатый…

На «Ловелл» я отправляюсь не один — Юлька с радостью согласилась составить мне компанию, заявив, что давно собиралась всерьёз заняться проблемами постоянных лунных поселений и, возможно, связать с этим свою дальнейшую работу. Ну и Бритька, конечно — вон она, обиженно косится на меня из-за двойной преграды в виде прозрачного пузыря своего «Скворца-ГАВ» и мелкой сетки специальной «орбитальной» собачьей переноски. Там ей предстоит провести всё время перелёта — впрочем, лохматой зверюге не впервой, она уже опытная космическая путешественница. Кстати, Гречко, когда я набрался-таки наглости и обратился к нему с просьбой допустить меня на практику на вверенную ему станцию, хитро улыбнулся и сказал что да, согласен, но лишь при условии, что я возьму с собой собаку. «О твоей псине судачат на всех внеземных объектах, и многие отчаянно завидуют „Гагарину“ — объяснил он, — и коллектив попросту не простит мне, когда узнает, что я мог затащить её к нам на „Ловелл“ и упустил такую возможность!» Что ж, я только «за» — глядишь, в списке Бритькиных достижений прибавится ещё одна запись из книги рекордов Гиннесса — как первой собаки, побывавшей на Луне.

Мы уже третий день, как обживаемся на Луне, в куполе станции «Ловелл» — «Лунный город», как предпочитают называть её земные репортёры. Впечатлений… масса. Так, я с немалым изумлением обнаружил здесь многое, что уже знакомо мне по «той, прежней» фантастике. Например, жилые здания в «Ловелле» строили почти так же, как в лунном поселении «Артемида» из одноимённой книги американского фантаста Энди Вейра — в виде двойных алюминиевых куполов, между внешним и внутренним слоями которых засыпали реголит. Это давало обитателям Артемиды защиту от космического излучения, а кроме того, позволяло, в случае, например, попадания шального метеорита, быстро заделать отверстие — в повреждённую секцию под давлением закачивали особую быстротвердеющую смесь, превращающую начинку алюминиево-реголитового сэндвича в подобие бетона. После чего оставалось лишь найти пробоину и залатать её — изнутри или снаружи. К счастью, до сих пор подобных коллизий не случалось, дело ограничивалось учениями. Вообще, этот роман, в своё время прочитанный от корки до корки и дважды прослушанный в виде аудиокниги оказался чрезвычайно полезен, снабжая меня неожиданными подсказками — порой, впрочем, обманчивыми, вводящими в заблуждение.

В отличие книги, где алюминий для лунных построек выплавляли тут же, из минерала «анорит», в изобилии входящего в состав реголита, здесь готовые сегменты привозили с Земли — крайне невысокие затраты на доставку габаритных и тяжёлых грузов позволяли и не такое. Тем не менее, выплавка собственного алюминия значилась в планах — этим собирались заняться, как только в «Ловелле» смонтируют собственный ядерный реактор. Кстати, как и в романе, это должно будет обеспечить поселение ещё и кислородом, являющимся побочным продуктом выплавки металла. Другим способом его получения является электролиз воды — запасы льда, обнаруженные в стене близлежащего кратера, вполне это позволяют, а водород к тому же пойдёт на горючее для окололунного ракетного транспорта.

Но это всё если не отдалённая, то уж точно, не слишком близкая перспектива. Первоочередными же задачами были старт работ по добыче гелия-3, расширение жилого комплекса для размещения хотя бы трёхсот человек — и, разумеется, всестороннее исследование «звёздного обруча». Инопланетный артефакт дожидался своего часа в каверне, в стене кратера — на том же самом месте, где случилось несчастье с Опиньяком и Бабенко.

Гречко, когда мы разговорились в ожидании отправления «Тихо Браге» упомянул, что некоторые из обитателей «Ловелла» предложили установить там памятную доску с именами сгинувших исследователей. Но он отказал, причём в категорической форме: «пока мы не нашли трупов, ребят нельзя считать погибшими». Я был озадачен такой позицией Георгия Михайловича — в конце концов, тела Джеймса Ловелла, в чью честь названо лунное поселение, как и тел его спутников, Севостьянова и Суагейта, тоже никто не видел и, вероятно, никогда не увидит — они миллионы лет будут нестись в межпланетной пустоте в мёртвой, давным-давно остывшей капсуле «Аполлона-13». Но возражать, разумеется, не стал: ему, опытному космонавту, которому уже приходилось терять товарищей, виднее, и кто я такой, чтобы с ним спорить?

…А ещё здесь, на «Ловелле» в жилых каютах нет ставших уже привычными персоналок «Эппл-2». Я поинтересовался: что за техническая отсталость, ведь на «Гагарине» дело уже идёт к созданию чего-то типа локальной сети? Мне ответили, что это там, на околоземных орбитах вконец зажрались — а здесь, на Луне жизнь суровая, почти спартанская, есть заботы и поважнее. Ну, а если кому так уж приспичило поработать на вычислительной машине, отсутствующей на рабочем месте в силу профессиональных обязанностей — пожалуйста, в малой кают-компании, выполняющей роль библиотеки, их целых две штуки, и те почти всё время стоят без использования и пылятся. Так что, прощайте, благие намерения возобновить ведение дневника — я уже до такой степени обленился, что и думать не желаю о бумаге и карандаше…

Так вот, о первоочередных планах. Практикантов, нас обоих в первый же день распределили по фронту работ. Юлька попала в диспетчерскую «Ловелла» — самое, если подумать, лучшее место, чтобы побыстрее, что происходит в лунном поселении, и не по бумажке, а вживую: познакомиться с повседневными делами местных обитателей, втянуться в темп их жизни, оценить «напряжённые точки», где установленный порядок опасно потрескивает от перенапряжения; наконец, просто понять, какими заботами и тревогами, чем живёт немаленький коллектив лунного поселения, переваливший уже за сотню человек.

Меня же учат водить лунный багги. И снова пригодились навыки попаданца — это оказалось не сложнее, чем вождение лёгкого прогулочного электровездехода южнокорейского производства, вроде того, что был у меня на даче. Ни коробки передач, ни педали газа — рычажок ходового реостата на баранке, да четыре колеса-мотора, на которые подаётся ток из установленных под полом агрегата кислородо-водородных топливных элементов. Их, кстати, заполняют здесь, в «Ловелле», используя продукты электролиза воды, получаемой из запасов лунного льда. Добывают его в большой каверне, что в двух километрах от станции, в северо-восточной стене кратера, того самого, где сгинули Бабенко и Опиньяк.

До кратера мы — я и инструктор, жизнерадостный француз Поль Дюбуа, обучавший меня премудростям вождения багги, — добрались уже во время второй поездки. Поль показал мне площадку, где добывают лёд — огороженный полосатыми бело-оранжевыми лентами участок наклонной поверхности, уставленный пустыми контейнерами и ящиками с оборудованием, — а потом и место давней трагедии. Я смог, наконец, вживую, на не на телеэкране или фотографиях полюбоваться инопланетным артефактом — косо стоящим кольцом, примерно на четверть ушедшим в лунный грунт, почти неразличимое в глубокой тени каверны. Поль включил прожектор искатель, нашарил им «звёздный обруч», и тот сделался в электрическом свете ослепительно-белым. Он тоже был отгорожен сигнальной лентой; кроме того, по углам площадки стояли на голенастых треногах камеры, направленные на артефакт, и ещё одна торчала прямо перед ним, в пяти шагах. Я уже знал, что до особого распоряжения начальника «Ловелла» пересекать этот «периметр» запрещено всем, без исключения. Гречко же дожидается отмашки с Земли, где ведущие учёные никак не могут решить, как взяться за «контактное» изучение «звёздного обруча» — проще говоря, потрогать его руками или хотя бы манипулятором телеуправляемой танкетки. Она тоже стоит тут, совсем рядом — шестиколёсная нагруженная ящиками с аппаратурой тележка, из которой вперёд торчит суставчатая «рука» с клешнёй на конце. Чуть дальше громоздятся приборы на треногах, платформах, выдвижных штангах — весь арсенал научной аппаратуры, с помощью которого исследователи уже который месяц пытаются проникнуть в тайну «звёздного обруча». Пока — безрезультатно.

«Автокурсы» должны продлиться ещё восемь дней, за которые я должен освоить управление не только лунным багги, но и четырёхместным закрытым вездеходом, предназначенным для дальних, более двадцати километров, поездок. Этот забавный аппаратик оснащён четырьмя металлическими сетчатыми колёсами на раздвижных телескопических штангах, способных менять как длину, так и угол наклона; благодаря этому вездеход справляется даже с пятидесятиградусными склонами лунных кратеров и легко перебирается через пятиметровые трещины. Находиться в нём можно в одних «Скворцах»; для выхода наружу служит гермошлюз с парой лунных скафандров американского типа А12L или «Мун-хауберг» — в точности таких, как те, что были на Опиньяке и Бабенко в день из рокового исчезновения. Кроме того, вездеход, как и телетанкетка, оснащён рукой-манипулятором, способной поднимать с лунной поверхности предметы веслом до полусотни килограммов.

Управлять им несколько сложнее, чем лунным багги — в-основном, и-за раздвижных штанг, на которых крепятся колёса, — но и не в пример увлекательнее, и я уже предвкушал, как по окончании стажировки, я получу право самостоятельно управлять этой замечательной машинкой.

В лучах Солнца лунная поверхность сверкает, словно облита жидким серебром. На дневной стороне спутника светило палит нещадно, и мы развернули над сиденьями что-то типа раздвижного пластикового козырька, покрытого зеркальной плёнкой — без этой защиты даже в суперсовременном «Мун-хауберге» очень скоро станет невыносимо жарко.

Колёса — широкие, низкие, изготовленные из нескольких слоёв металлической сетки на ажурных титановых обручах — мягко шуршат по слою реголита. То есть, никакого шуршания я, конечно, не слышу — зато ощущаю подошвами скафандра, через настил нашего багги. Я веду машинку, стараясь попадать в колею, накатанную во время прежних поездок. Трещины под слоем реголита — большая редкость, тем более, здесь, на обочине первой лунной трассы, не раз пройденной ногами, прощупанной щупами и помеченной сигнальными вешками во всех мало-мальски сомнительных местах. Тем не менее, лишний раз рисковать не стоит, как втолковывает мой «учитель вождения». Земля — большая, бело-голубая, горбом выпирает из-за дальнего гребня кратера, и приходится прилагать немалые волевые усилия, чтобы не прилипать к ней взглядом. Опасность эта далеко не шуточная: Поль ещё на самом первом занятии поведал, что поначалу у них случилось несколько аварий — к счастью, без серьёзных травм, но зато с ущербом для матчасти. Водитель лунного багги так засмотрелся на висящих над горизонтом дом, что не заметил обломка скалы, въехал в него на полной скорости и превратил эту на удивление крепкую машинку в кучу дюралевого хлама. Так что теперь созерцание Земли во время поездок на лунном транспорте под строжайшим запретом — во всяком случае, для водил, одним из которых мне вскорости и предстоит стать. Ещё один кусочек бесценного опыта, который можно было приобрести не в лабораториях и теоретических дискуссиях, а только здесь, на поверхности Луны, проехав по ней не один десяток километров…

II

Дима прикоснулся к правому рычагу — «джойстику», как называл его на американский манер ещё в Артеке Лёшка Монахов. «Палка счастья» — это же надо было такое придумать! Однако — прилипло, и теперь вот само выскакивает, и некоторые из водителей крабов переняли это словечко то ли от Димы, то ли от коллег-американцев и тоже пользуются… Теперь — чуть подать джойстик влево; «краб» плюнул струйкой газа и начал неторопливо переворачиваться вверх ногами. В пространстве нет «верха» и «низа», а потому операторы малых буксировщиков считали «низом» направление на главную плоскость станции, с которой работал их аппаратик, а верхом — прямо противоположное. Понятия эти использовались сугубо неофициально, в переговорах между диспетчерами, пилотами и пассажирами «крабов» — в тех редких случаях, когда таковые случались.

Вот как, к примеру, сейчас, когда Дима выполнял роль извозчика при астрофизике Валере Леднёве, монтирующем какие-то свои датчики на уже готовых сегментах «Лагранжа». Работа была несложной: отвести двухместный «краб» к назначенной точке, зависнуть в десятке метров над поверхностью «рабочего» кольца и ждать, когда астрофизик отстегнётся от ложемента, отцепит от грузовой решётки один из сферических нумерованных контейнеров, оттолкнётся и поплывёт к обшивке. А дальше — терпеливо наблюдать, как разматывается за астрофизиком ярко-оранжевая стропа страховочного фала и быть готовым в любой момент дать тягу и идти на выручку, если страховка почему-то отстегнётся, и незадачливого учёного унесёт в пустоту. До сих пор такого, к счастью, не случалось, но Дима всё равно не отрывал взгляда от разворачивающейся ленты фала и повторял про себя последовательность действий, если придётся всё же заниматься спасением напарника.

Сейчас подобной необходимости не просматривалось — «краб» он развернул для того, чтобы фал не намотался на торчащую сбоку штангу с позиционным маячком. Валера, похоже, его кувырканий и не заметил — он уже извлёк датчик из контейнера, установил его на броне и теперь разворачивал ажурную паутинку антенны. После этого останется найти ближайшую съёмную панель, за которой скрываются разъёмы энергокабелей (а что её искать — вон она, в полутора метрах от места установки датчика, выкрашена в диагональные чёрно-жёлтые полосы), подключить питание, забрать пустой контейнер и посигналить, что всё готово и можно его забирать. Тогда Дима парой коротких импульсов из маневровых дюз всплывёт над станцией ещё метров на пятьдесят, волоча за собой на фале, как на привязи, астрофизика, после чего включит лебёдку, подтягивающего того к «крабу». Леднёв вернёт на место порожний контейнер, пристегнётся к ложементу, подтвердит готовность — и всё повторится сначала. Всего они должны установить восемь датчиков, этот третий; на каждый нужно от десяти минут до четверти часа — следовательно, на всё про всё, включая перелёты с места на место, уйдёт максимум, часа два. Вместе с уже миновавшими полутора часами — нормальная рабочая смена в открытом космосе, случалось и побольше…

— Дмитрий, на какую максимальную дистанцию вы сможете отойти от станции на своём «крабе»?

Дима, услыхав этот вопрос, едва не поперхнулся от неожиданности. Какая ещё максимальная дистанция? Куда это собрался астрофизик? Всякому здесь, на «Лагранже», известно, что для полётов на сколько-нибудь значимые расстояния «крабы» не используются, три-четыре, максимум, пять километров — вот их обычный предел. Он так и ответил астрофизику, не забыв добавить, что удаляться от станции более, чем на пятьсот метров в одиночку категорически запрещено — для этого нужен напарник на втором «крабе».

— А если нужно отойти километров на пятнадцать? Или это только на «попрошайке»?

«Попрошайка» — это пассажирский лихтер, тот самый, в котором они прибыли сюда и провели незабываемые две недели ожидания. С крошечного судёнышка сняли всё лишнее вроде коек-коконов, кресел и системы и дополнительных систем регенерации воздуха, разместив на освободившемся месте дополнительные аккумуляторные батареи и мощное оборудование для связи и навигации на значительном удалении от «материнской» станции. Вместе с внешним топливным баком такая модернизация превратила лихтер в малый корабль для местных сообщений, способный при необходимости отойти на собственной тяге от «Лагранжа» на несколько десятков тысяч километров и вернуться обратно — причём радиус действия был ограничен в-основном запасами воды, кислорода и провианта. Кроме того, на «спине» лихтера смонтировали большой параболическую антенну и куполообразный блистер из просвинцованного кварцевого стекла, а на носу, ниже пилотской кабины, установили пару манипуляторов для монтажных и швартовочных работ. Они, в отличие от телескопических «клешней», стоящих на «крабах», не втягивались, а всё время торчали вперёд — от чего создавалось впечатление, что лихтер умоляюще протягивает к кому-то длинные костлявые руки. Из-за этого кораблик и получил своё не слишком почтительное прозвище.

— Если не больше, чем на пятнадцать — то можно попробовать и на «крабе». — осторожно ответил Дима. — С напарником, разумеется, и с дополнительными топливными баками. Это не проблема, поставить их — раз плюнуть, только вот Архипыч вряд ли одобрит такую самодеятельность. Скажет — ненужный риск.

Архипычем называли начальника миссии «Лагранж» лётчика-космонавта Алексея Архиповича Леонова, того самого, легендарного, первого человека в открытом космосе. Диме не хотелось спорить с ним — астрофизику надо, вот пусть сам и бросается под танк. А он с удовольствием посмотрит на это со стороны… а ещё лучше просто дождётся результата.

— Архипыча я беру на себя. — отозвался Леднёв. — Ты скажи: если он разрешит, то на тебя можно рассчитывать?

— Отчего ж нет? — Дима сделал попытку пожать плечами, но помешал жёсткий металлокерамический панцирь «Кондора». — Дело-то нехитрое. Если договоришься, так я со всем удовольствием.

— А в напарники кого возьмёшь?

— Да хоть Ваську, он с «крабами» лучше меня управляется.

— Гонтарева?

— Его. А зачем вам удаляться от станции — не секре… ох, ты ж!..

За этой увлекательной беседой Дима едва не пропустил момент торможения — пришлось вместо обычных двух тяговых импульсов давать пять, а потом ещё и выравнивать закувыркавшийся «краб». Ерунда, конечно, но неприятно — да и топливо зря извёл, что тоже нехорошо…

— Давайте сделаем так… — Валера подождал, пока буксировщик займёт правильное положение, в двенадцати метрах над поверхностью «рабочего» кольца, и лишь тогда заговорил. — Сейчас закончим с датчиками, потом вернёмся, придём в себя — а после обеда, в кают-компании всё и обсудим. Хорошо?

— Договорились. — Дима поднял руку в жесткой, не гнущейся в запястье перчатке. — Замётано.

— Полагаю, пересказывать вам историю обнаружения «звёздных обручей» смысла нет, вряд ли среди нас найдётся хоть один человек, кто был бы не в курсе… — говорил Леднёв. Дима согласно кивал — в самом деле, не только на строительстве «Лагранжа», но и на всей Земле таких неосведомлённых наберётся не слишком много. С тех пор, как в прошлом году с трибуны ООН было объявлено, что в основе международного Проекта «Великое Кольцо» лежит найденный в пустыне Гоби инопланетный артефакт, а ещё один позже был обнаружен на Луне, — это стало главной темой газетных статей, посвящённых космосу, произведений писателей-фантастов, а так же бесчисленных развлекательных и научно-популярных телешоу. Образ бублика «космического батута», в котором вспыхивает ртутное зеркало «горизонта событий» стал столь же популярен, каким был в своё время утыканный антеннами шарик первого спутника Земли. Куда меньшей известностью пользовалось имя автора гобийской находки, советского писателя и палеонтолога Ивана Ефремова — а ведь он первый, наверное, высказал догадку о том, что «Обручи» есть часть грандиозной транспортной системы, созданной обитателями иных миров. И даже отразил это в первом варианте своей «Туманности Андромеды». Тогда по соображениям секретности (в СССР работы по изучению «звёздного обруча» шли под крышей атомного проекта и были глубоко засекречены) автору пришлось переписать те части романа, где упоминалось таинственное кольцо — но недавно справедливость была восстановлена, и «Туманность Андромеды» вышла в изначальной, авторской редакции, немало порадовав поклонников творчества Ивана Антоновича.

— Около года назад мне попал в руки номер журнала «Знания-сила», — продолжал астрофизик, — так там шла речь о конкурсе фантастических проектов советских школьников, и мысль, высказанная в одном из них меня заинтересовала. Автор проекта — предложила расположить «космический батут» в засолнечной точке Лагранжа, где мы сейчас находимся! Тогда проекты космических станций, оснащённых «батутами» находились в стадии разработки, и у меня создалось стойкое впечатление, что её проект был услышан. Но дело даже не в этом — в конце концов, идея, что называется, лежала на поверхности, разработчики могли прийти к ней и самостоятельно. Тут интересно другое: в конце статьи автор проекта высказывала мысль, что создатели «звёздных обручей», расположив свои транспортные устройства на Земле и на Луне, третий обруч вполне могли поместить и в точке Лагранжа — как сделали это мы. Мысль эта крепко запала мне в голову, и когда я оказался здесь — то решил проверить кое-что, в инициативном, так сказать, порядке.

— И, конечно, ничего не нашли. — сказал Дима. Он мог бы добавить, что знал автора этого проекта, калужскую школьницу Лиду Травкину, которые её однокашники по «юниорской» группе называли «Юлькой Сорокиной» — за удивительное сходство и характеров и внешности с одной из героинь фильма «Москва-Кассиопея».

— А вот и нет, Дмитрий! — Валера победно улыбнулся. — Конечно, вблизи строительства станции «Лагранж» обруча обнаружить не удалось; ничего не дало так же прощупывание окрестного пространства радиолокатором. Но я и не ожидал быстрых результатов, и настроил аппаратуру для обнаружения любых, даже самых слабых энергетических импульсов с сигнатурой, напоминающей сигнатуру «тахионного зеркала»…

«Тахионным зеркалом» учёные называли «горизонт событий», непостижимую энергетическую мембрану, возникающую в «дырке от бублика» при срабатывании установки «космического батута».

— Вероятно, вы не знаете… — тут Леднёв понизил голос, несколько заговорщицки, — что физики института высоких энергий Академии Наук, занимающиеся основами физики «космических батутов» обнаружили и теоретически обосновали одно довольно любопытное явление. Дело в том, что еслипри перемещении объекта с помощью «батута» в некоторую точку, неподалёку от неё находится другой батут, не действующий — в нём возникают энергетические импульсы строго определённой частоты. И частоту эту легко рассчитать, если знаешь параметры стартового «тахионного зеркала»…

— И вы решили, что если где-то тут, поблизости в пространстве болтается «обруч» инопланетян — вы сможете засечь эти самые импульсы, которые возникают в нём, когда к нам с «Гагарина» переправляют грузы? — сообразил Дима. — Наверное, вы и датчики сегодня для этого расставляли?

Астрофизик кивнул.

— Мне удалось заинтересовать руководство Проекта «Великое Кольцо» этой идеей, и она была включена в план исследовательских работ здесь, на «Лагранже». И — да, вы правы, система датчиков как раз и предназначена для того, чтобы фиксировать подобные паразитные энергетические импульсы.

— Но зачем же вам улетать от станции, если датчики уже установлены?

Леднёв даже крякнул от возмущения.

— Как вы не понимаете? Это совершенно необходимо. Надеюсь, вам знаком такой приём, как триангуляция?

— Разве что, в самых общих чертах.

Дима мало интересовался вопросами радиолокации и радиопеленгации, а упомянутый термин как раз относился к этой области.

— Думаю, этого достаточно, чтобы понять: даже если установленным на станции датчикам удастся засечь импульс, исходящий от инопланетного «звёздного обруча», это не даст нам ни дистанции до него, ни направления. Для этого нужна вторая группа датчиков, на значительном удалении от «Лагранжа». Именно этим мы с вами, Дмитрий и займёмся… если, конечно, мне удастся получить разрешение начальства — а это, скажу я вам, та ещё задачка…

«Привет, Лида! Как ты там на „Гагарине“ Монахову. Извини, что письмо короткое — радист не принимает длиннее, у нас до сих пор неустойчивая связь с Землёй. Солнышко, будь оно неладно — ну, да вы и сами всё понимаете…

Надеюсь застать вас на „Гагарине“, когда вернусь после запуска нашего „батута“. Тогда и поговорим о наших космических тропках. Они у нас хоть и разошлись, а встречаться, думаю, будем частенько, Внеземелье — оно тесное. А пока у меня есть кое-что, способное, надеюсь, тебя заинтересовать…»

Дима прекратил писать и почесал кончик носа ручкой. Радист «Теслы», через которую шла связь с землёй, действительно ворчал, принимая от членов экспедиции длинные послания — и это несмотря на то, что начальник экспедиции Алексей Леонов категорически распорядился «принимать от ребят любые радиограммы, хоть с простыню». Радист в ответ пообещал поставить в кают-компании пару персональных компьютеров, присланных с очередным грузовым контейнером. Вроде, установленная на них программа позволит набирать послания на клавиатуре, потом сжимать и отсылать на Землю кратким, в долю секунды, импульсом. Но это ещё когда случится, а пока приходится карябать ручкой по листку блокнота, что в невесомости тоже не самое большое удовольствие…

«…Возможно, ты помнишь разговор, который состоялся у вас с ребятами в купе, когда мы ехали в Свердловск, в гости к ребятам из „Каравеллы“? Дело было зимой семьдесят шестого, и вы тогда обсуждали статью о твоём фантастическом проекте, которую напечатали в журнале „Знание-Сила“. Так вот, представь себе — оказалось, что кое-какие мысли, высказанные в той статье, нашли своё воплощение, и как раз этим мне предстоит заниматься в ближайшее время…»

Далее он изложил замысел астрофизика — на это ушло примерно половина страницы. Оценил размер написанного, вздохнул, осознав, что избежать препирательств с радистом всё же не удастся. Кстати, надо бы не забыть, когда он остынет и примет послание, попросить ничего не говорить Валере Леднёву. Незачем пока, ещё поймёт как-нибудь не так, сочтёт за покушение на свой научный приоритет — учёные, они народ обидчивый, с тараканами в голове. Лучше он как-нибудь потом сам ему всё расскажет.

«Я понимаю, что у тебя сейчас наверняка свои планы на будущее — чем дальше заниматься в космосе. А всё же — обдумай и такой вариант. Через полгода станция „Лагранж“ полностью войдёт в строй, и если до тех пор нам и в самом деле удастся отыскать „звёздный обруч“ инопланетян — изучать, экспериментировать с ним будут здесь. Я как бы между делом поинтересовался у Леднёва: а можно ли будет переправить находку на Землю? — как он так перепугался, даже руками на меня замахал. Говорит: если даже во время удалённого срабатывания „батута“ эта штука столь бурно на него реагирует — то как она поведёт себя при прохождении через действующее „тахионное зеркало“? Нет, на подобный риск никто не пойдёт — а значит, изучать находку будут здесь, на „Лагранже“. А может даже придётся строить для этого ещё одну станцию, поменьше, на отдалении нескольких десятков тысяч километров, и буксировать артефакт туда. Вот я и подумал — им же наверняка понадобятся толковые сотрудники для этой программы? Подумай — по-моему, будет только справедливо, если ты займёшься этим. Ведь ты, в конце концов, первой высказала эту идею — хотя сейчас об этом помним, наверное, только мы с тобой…»

Он перечитал последнюю строчку и тщательно её вымарал. Незачем расстраивать девчонку — ведь предположение о том, что третий «звёздный обруч» следует искать возле «засолнечной» точки Лагранжа действительно принадлежит ей, а всё плюшки в случае успеха получит Леднёв. Что ж, в этом тоже, наверное, есть своя справедливость — одно дело бросить во время дружеской беседы эффектную мысль, и совсем другое — воплотить её в настоящий, непростой научный поиск. И всё же — нет, не надо. Лида-«Юлька» умница, сама всё поймёт — поймёт и сделает правильные выводы.

Если захочет, конечно.

III

— Монахов? Заходи, присаживайся.

Я отодвинул стул и сел. Кабинет у начальника станции «Ловелл» был под стать большинству здешних помещений — узкий, тесный, предельно функциональный. Возможно, когда-нибудь он и переселится в помещение попросторнее — но пока все свои совещания он вынужден проводить в столовой, в свободное от приёма пищи время — и это каждый раз вызывает ворчливые комментарии главного лунного кулинара, Тамары Андреевны Долгопятько — яркой тридцативосьмилетней женщины с гулким голосом и манерами древнеримского центуриона. По слухам, остроты суждений и некоторой бесцеремонности Тамары Андреевны опасался сам Гречко и предпочитал лишний раз не вступать с ней в дискуссии — однако, манеру проводить свои «брифинги» в её хозяйстве не оставил.

Георгий Михайлович оценивающе посмотрел на меня, крякнул, выдвинул ящик и со стуком положил на стол массивный предмет. Я не сразу понял, что это такое — а когда понял, то брови полезли на лоб, демонстрируя крайнюю степень удивления.

— Э-э-э-э… я провинился настолько, что вы решили пристрелить меня сразу, без лишних разговоров? Нет, я не спорю, имеете право, но хотелось бы знать — за что?

Повод для столь ёрнической реплики имелся, и ещё какой! Извлечённый из начальственного стола предмет при близком рассмотрении оказался револьвером — огромным, корявым, на редкость уродливым. В глаза сразу бросался необычайно массивный барабан — такое впечатление, что его заряжали охотничьими патронами двадцатого калибра — крайне неудобная даже на вид рукоятка и полное отсутствие предохранительной скобы вокруг несуразно большого спускового крючка.

Начальник станции при моих словах поморщился, но сделал вид, что ничего не услышал. Та-ак, а дело-то серьёзное, прикинул я — иначе начальник станции не упустил бы случая поставить на место возомнившего о себе практиканта. У него это, кстати, неплохо получается — знающие люди рассказывали, что ещё в том, прежнем отряде космонавтов Гречко (он тогда готовился к облёту Луны на Союзе 7К-Л1 «Зонд») числился записным острословом, который никогда не лезет за словом в карман.

— Это твоё новое задание, практикант. — сказал он. — Самостоятельное задание, прошу отметить. Вот, это для тебя.

На стол рядом с револьвером легла внушительная пачка бумаг.

— Тебе Монахов, поручено провести испытание нового образца ручного оружия здесь, на Луне. — заговорил он официальным тоном. — А именно: вот этого лазерного пистолета. Он ещё пока даже названия не имеет, так что цени доверие!

— Мы собрались с кем-то воевать на Луне? — осторожно спросил я. Сказать, что это было потрясением — значило сильно преуменьшить истинное положение дел.

— Ерунды не говори… — Гречко поморщился. — Распоряжение руководства Проекта. — Эта штука создана на основе нашей, советской разработки ещё конца шестидесятых годов. Тогда кому-то пришло в голову, что космонавтам на орбите недурно было бы иметь оружие, пригодное для стрельбы в невесомости. Обычный пистолет нам не годится — после первого же выстрела отдача заставит стрелка закувыркаться так, что второго уже не будет, разве что, себе в ногу. Потом идею забросили, а сейчас — вот, извлекли на свет и совместно с американцами сваяли этого уродца.

Он ткнул пальцем в оружие.

— Но зачем? — Я слегка осмелел и решил всё-таки добиться ответа. В кого тут, на Луне палить, да ещё и из лазерного оружия? К тому же, невесомости здесь нет, а вы сами только что говорили, что его делали для использования в открытом пространстве?

Гречко покосился на револьвер с неприязнью.

— Если коротко, то учёные собираются использовать подобную систему для исследования астероидов.

…вот, ещё одна новость!..

— Астероидов? Мы уже и туда собираемся лететь?

Гречко покачал головой.

— Не сейчас, но рано или поздно — наверняка полетим, причём скорее рано, чем поздно. Кое-кто считает, что лет через двадцать мы будем добывать там уйму всего полезного. Вот, скажем, в Психее, самом большом из известных металлических астероидов содержится немногим меньше двух с половиной на десять в девятнадцатой степени тонн железо-никелевой руды — а это примерно в сто тысяч раз больше запасов этого минерала в земной коре!

— Знаю, учили… — кивнул я. — Но лазерный пистолет тут при чём? Полагаете, обитатели астероида будут защищать свой железо-никелевый концентрат до последнего психеянина?

Гречко поднял глаза от бумаг, которые неспешно пролистывал и посмотрел на меня долгим взглядом — так, что мне немедленно захотелось забраться под стол.

— Что-то ты разговорчивый сегодня, Монахов. — сказал он. Напомни, когда у тебя следующее дежурство?

— Э-э-э… вчера было, Георгий Михайлович. Санблок драил.

— Отдраил?

— Конечно.

— Повторить нет желания?

Я не ответил. Впрочем, ответа и не требовалось, вопрос был риторическим.

— Так вот, о задании. — Гречко заговорил, как ни в чём не бывало. — Этот лазерный карамультук — один из узлов будущего портативного исследовательского комплекса. Принцип тут простой: его соединяют с ещё одним устройством, портативным спектрографом — видишь там, под стволом что-то вроде рельса-направляющего? Исследователь, или автоматический зонд, на котором эта штука закреплена, производят выстрел, скажем, в обломок камня или скалу. Лазерный луч выжигает некоторое количество породы, образуется облачко раскалённой пыли; спектрограф же по излучению анализирует его состав. Действовать такая система может только в вакууме, а камней на Луне полно. Где ж ещё её испытывать?

Я хмыкнул.

— То есть, мне просто ходить и стрелять в камни?

— Вам. Вам ходить и стрелять в камни. Пьер Дюбуа будет работать с вами. Что до стрельбы — да, именно этим вы и займётесь. Отъезжаете от станции на полкилометра, находите подходящий булыжник, берёте с него образец — просто откалываете кусочек геологическим молотком и укладываете в нумерованный контейнер. Потом устанавливаете на треноге спектрограф — единого блока с пистолетом у нас пока нет, придётся использовать прибор отдельно. Затем производите выстрел, спектрограф фиксирует показания, а вы переходите к другому образцу. Заодно соберёте данные о химическом составе камней, которые разбросаны на дне ближайшего кратера — мы ищем, где развернуть добычу анорита, и учёные подозревают, что именно в этих камешках его может оказаться особенно много.

…нет, ну в точности, как в «Артемиде»! — удивился я про себя. — Там, помнится, огромные автоматические машины-сборщики тоже собирали камни, которые шли потом на выплавку алюминия…

Гречко заметил мою заминку, но истолковал её по-своему.

— Что замолчали Монахов? Ещё дурацкие вопросы есть?

— Только один, Георгий Михалыч: почему всё-таки это мне поручили? Я не геолог, опыта исследований не имею…

Вот заодно и приобретёшь, надо же когда-то начинать! И, кстати — старший группы ты, по выполнении представишь отчёт — по форме, в письменном виде.

— Ясно. — я потянулся к револьверу. — Могу забрать?

— Бери, надо же тебе его изучить. — Гречко порылся в ящике стола и высыпал на столешницу горсть патронов в блестящих никелированных гильзах. — Это муляжи, боевые получишь перед выходом наружу. Кстати, имей в виду, что стреляные гильзы по возвращении придётся сдавать по счёту, так что постарайся не потерять. Замучаешься потом бумажки писать.

— Ясно, как на армейском стрельбище. — я сгрёб длинные, толстенькие патроны в карман. — Ещё что-то?

— Загляни к геологам, они покажут, как работать со спектрографом и объяснят, как определять с виду те образцы, которые им наиболее интересны. Короче — научишься, невелика хитрость. Первый выезд — завтра, так что времени лучше не терять.

Я кивнул и сгрёб со стола пачку бумаг. На этот раз возражений не последовало.

— Между прочим… — начальник станции посмотрел на меня с хитринкой. — Сегодня с кораблём прислали видеокассеты с новым фильмом — американский, фантастика. Так там, как мне говорили, постоянно из таких хреновин палят. Так что мой тебе совет, не пропусти!

— Не пропущу, Георгий Михайлович. — бодро отозвался я. — О намеченной на сегодняшний вечер кинопремьере говорили уже по всей станции. — Обязательно посмотрю! Вот и хорошо. А сейчас — ноги в руки, и дуй к геологам. Они ждут-не дождутся данных по содержанию анорита, покоя мне не дают…

Я сделал попытку щёлкнуть каблуками — провальную из-за ослабленной силы тяжести — и покинул кабинет.

С полученным от начальства девайсом я решил разбираться в каюте — благо, обитаю я тут один, если не считать Бритьки, которую подобные вещи не интересуют. Разложил на столе чистую тряпицу, открыл пластиковую коробочку с инструментами, приложенную к револьверу. Кроме них, в коробке оказался пузырёк со специальной силиконовой смазкой — такую используют для обслуживания скафандров, и руководство по эксплуатации рекомендуето именно её, поскольку и этому механизму предстояло работать в вакууме.

Для начала я извлёк из рукоятки увесистый брусок никель-кадмиевого аккумулятора, проверил его тестером — всё верно, заряда не больше десяти процентов. Теперь собственно механизм…. Где тут у нас схема сборки-разборки? Ага, три винта, защёлка, шомпол, ось, фиксирующая барабан… извлечь, вытряхнуть барабан на ладонь. Что-то он лёгкий, явно не из алюминия, может, титан?.. Ударно-спусковой механизм по первому ощущению скопирован с обычного нагана-самовзвода — только здесь ударник не разбивал капсюль, а замыкал цепь, подающую ток на конденсатор от аккумулятора в рукоятке. Дальше короткий импульс. Попадал на скрытую в гильзе вольфрамо-рениевую нить, покрытую горючей пастой. Паста, вспыхивая, поджигает собственно «заряд», состоящий из циркониевой фольги (в руководстве растолковывалось, что удельная световая энергия при её возгорании втрое выше, чем при использовании магния) и кислорода. Подожжённая фольга горит пять-десять миллисекунд при температуре около пяти тысяч градусов; Излучение от сгорающей в каморе пиротехнической смеси поглощает оптический резонатор, встроенный в ствол — в этом, собственно, и заключается процесс энергетической накачки, в результате которой возникает лазерный импульс.

Я собрал револьвер и разложил перед собой патроны-«вспышки». Они имели заглушки из синего пластика — маркировка для муляжа, — но в руководстве говорилось, что есть два типа штатных «боеприпасов». Один, с жёлтой заглушкой, позволяет получить импульс до десяти джоулей, примерно как у пули, выпущенной из мощной пневматической винтовки. Столько же, если верить руководству, было у первого образца «космического» лазерного пистолета, разработанного несколько лет назад в одном из советских КБ — отдельно указывалось, что подобный импульс не может проделать дырку в обшивке космического аппарата или в скафандре, а предназначен скорее для ослепления противника и вывода из строя оптических приборов. Ослепляющее и обжигающее действие лазерный луч сохраняет на расстоянии до 20 м — эдакое оружие «нелетального действия». Человеческий глаз ведь тоже оптический прибор, разве не так?

А вот другой боеприпас, с красной маркировкой оказался уже не столь безобидным. Его «вспышка» позволяла генерировать лазерный импульс мощностью до полусотни джоулей, достаточно, чтобы с дистанции в десять метров прожечь дырку в листе алюминия толщиной в несколько миллиметров — если стрелять в вакууме, разумеется. А это уже серьёзно, это уже настоящее оружие, чтобы там не втирал мне глубокоуважаемый Георгий Михалыч о его сугубо научном назначении. Я даже сделал заметку в памяти: надо будет при первом же выезде на испытания прихватить с собой из эллинга для лунных багги дюралевый лист и испробовать этот лазерный самопал на чем-то поинтереснее лунных булыжников. Нет, японимаю, что всё это вздор и стрелять тут, на Луне и не в кого и незачем — но если уж ко мне в руки попало настоящее оружие, будет непростительно не выяснить, на что оно способно…

Я несколько раз зарядил и разрядил револьвер, с удовлетворением отметив, что не ошибся, определив в нём сходство с «Наганом» — патроны в барабан приходилось вставлять по одному, и точно так же извлекать стреляные гильзы — при помощи откидного шомпола под стволом. Надо сказать, что разработчики этого вундерваффе не забыли об эргономике — все части, с которыми приходится иметь дело при стрельбе (открывающаяся шторка барабана, откидной шомпол, спусковой крючок) сделаны достаточно крупными, чтобы с ними можно было обращаться в массивных перчатках вакуум-скафандра. Их у меня под рукой не оказалось и пришлось лезть в рундук, вытаскивать перчатки от «Скворца» и повторять процедуру заряжания-разряжания уже в них. А ничего так, вполне удобно… требует, конечно, определённого навыка, но это дело наживное. А вот не растерять стреляные гильзы в процессе извлечения их из барабана — это будет отдельная непростая задачка. Пожалуй, стоит предусмотреть какой-нибудь мешочек, чтобы сбрасывать их туда — а то копайся потом, как дурак, в реголите, в поисках подотчётного имущества…

Кроме массы других рекомендаций, в инструкции содержалось ещё предупреждение о том, что барабан, в каморах которого происходят вспышки, при этом сильно нагревается и ему следует давать остыть. Для «облегчённой», десятиджоулевой версии патрона это рекомендовалось делать после каждых трёх-четырёх выстрелов; что касается полновесной, боевой, мощностью в пятьдесят джоулей, то тут интервал между отдельными выстрелами должен составлять не меньше полуминуты — в вакууме, разумеется, когда избыточное тепло покидает объект только в виде излучения. Не слишком-то впечатляющая скорострельность, ну да лиха беда начало: раз уж оружейники, что наши, что американские, взялись разрабатывать оружие для «звёздных войн» — наверняка что-нибудь придумают, и очень скоро. Просто так, из чисто научного интереса — реальных задач для лазерного оружия в космосе не просматривается (и хорошо, что так!), но пусть лежит, авось, когда-нибудь и пригодится. Хотя бы для того, чтобы зондировать химический состав лунных булыжников, как красочно описал начальник лунной станции «Ловелл» лётчик-космонавт СССР Георгий Гречко.

Да! Да!! ДА!!! Я таки дождался!

Обещанный фильм — не что иное, как «Звёздные войны», только что вышедшие в прокат сначала в Штатах, а потом, с двухнедельным отставанием и у нас, в СССР. Это состоится как раз сегодня — и одновременно фильм имеем возможность увидеть и мы, немногочисленные обитатели станции «Ловелл». Надо сказать, особого ажиотажа по этому поводу не наблюдается (я не в счёт), поскольку никто толком не представляет, что им предстоит увидеть. Хотя… помнится, американская критика в «той, другой» реальности приняла фильм без особого восторга, а кое-кто даже отказывался признавать его сколько-нибудь заметным событием в кинофантастике…

Я помню ту, первую, оригинальную трилогию, чуть ли не покадрово. А потому, когда по экрану поползли вдаль стартовые строки (фильм шёл с оригинальным английским звуком и русскими субтитрами, видимо, учитывая интернациональное население «Ловелла») начинающиеся с «Давным-давно, в далёкой-далёкой Галактике…» я затаил дыхание, и на протяжении всех двух часов часов ожидал что вот, сейчас что-то начнутся расхождения с известным мне вариантом.

И — не дождался. Может, память выдавала желаемое за действительное, но ни единого различия я так и не обнаружил — не то, что с «Одиссеей 2010-го года», которую мы смотрели в Артеке. Мало того, что тот фильм вышел на экраны гораздо раньше, чем в моём варианте истории, так он ещё и по содержанию имел мало общего с памятным мне вариантом…

Если я ожидал бурных аплодисментов, переходящих в овации — то напрасно. Фильм, безусловно понравился, кому больше, кому меньше; молодёжь «Ловелла» и все без исключения американцы были в совершеннейшем восторге, тогда как наши, те, кто посолиднее, строили кислые мины и обсуждали явные режиссёрские ляпы: ну да, снято красиво, кто бы спорил, но какая это научная фантастика — так, детская сказочка о принце, принцессе и Кащее Бессмертном в антураже космической оперы. И куда ей до нашей, советской «Планеты бурь», вышедшей пятнадцать лет назад — один робот там чего стоит, куда убедительнее пылесоса на колёсиках R2-D2 или полированной позолоченной куклы C-3PO! И вообще, не зря тот фильм до сих пор, по мнению многих, остаётся непревзойдённым шедевром научно-фантастического жанра — и никаким клоунам со светящимися мечами с этого пьедестала его не подвинуть.

После сеанса в столовой появилась коробка с открытками: на лицевой стороне картинка с премьерной афиши, на обратной — логотипы станции «Ловелл» и киностудии Lucasfilm. С десяток таких открыток нас, всех, кто присутствовал в зале, попросили подписать— после чего начальник станции спрятал их в особый конверт, запечатал и заверил своей подписью. По его словам сделано это было по просьбе киностудии, видимо с рекламными целями. Вот уж в чём не сомневаюсь, старина Джордж Лукас своего не упустит…

Каждому из зрителей досталось по такой открытке, и мы стали наперебой обмениваться подписями. Я набрался наглости и подкатился прямиком к Гречко — он удивлённо хмыкнул, однако автограф поставил. Представляю, сколько будут стоить такая открытка на аукционе лет, скажем, через тридцать…

Юлька от фильма в восторге. Мы, наверное, полчаса бродили по коридорам станции, обмениваясь впечатлениями от просмотра — то есть, это она взахлёб перебирала понравившиеся эпизоды, восхищалась работой операторов, спецэффектами и неукротимой фантазией режиссёра и автора сценария. Я же изо всех сил сдерживал себя, чтобы не начать пересказывать и об истории «далёкой-далёкой Галактики», и происхождении ордена рыцарей-джедаев, и о том, кто такой галактический злодей Дарт Вейдер и куда на самом деле пропал Оби Ван Кеноби. Хотя, мог бы и не стараться так усердно: следующий эпизод, «Империя наносит ответный удар» должен выйти в прокат лишь спустя года три, а до тех пор много воды утечёт, и мои откровения наверняка забудутся.

От героев «Звёздных войн» мы понемногу перешли к обсуждению того, как заново вернёмся к этой теме — на Земле, после окончания практики, вместе с нашими из группы «3-А». Одно небольшое предсказание я себе всё же позволил: выбрал момент и произнёс с самой драматической интонацией, на которую только был способен: «Да пребудет с тобой Сила, Люк!» После чего заявил, что теперь в любой школе Союза эта фраза будет звучать по любому поводу — от пожелания написать контрольную по алгебре хотя бы на тройку, до предложения подтянуться три раза на турнике или, скажем, вымыть пол в классе на дежурстве.

Юлька рассмеялась — чудесный у неё всё же смех: мягкий, негромкий, от которого у меня в груди что-то сладко замирает, — иупомянула, между прочим, о письме, которое она на днях получила от нашего бывшего артековского. Я был, разумеется, в курсе, что Дима Ветров работает сейчас на строительстве «Лагранжа», и даже слышал от кого-то об испытаниях, выпавших на его долю. Но о том, чем конкретно он занят сейчас, не знал, и рассказ Юльки о поисках «звёздного обруча», в котором ему предложили поучаствовать, стал для меня сюрпризом. На неё сильно подействовало то, что искать инопланетный артефакт будут в том самом месте, где она и предлагала ещё год назад, в купе поезда по дороге в Свердловск, и теперь девушка только о том и думала. И решила, что неплохо было бы поделиться этими мыслями с учёным здесь, на «Ловелле». Что ж, логично: с некоторых пор мы все живём в ожидании, когда, возобновится, наконец, программа исследований лунного «обруча», так может, идеи астрофизика Леднёва придутся им ко двору? «Батут» на окололунной орбитальной станции «Звезда КЭЦ», если верить ежедневно получаемым сводкам о состоянии дел на важнейших объектах Внеземелья, уже завершён и вот-вот начнёт работать, а раз так — то, возможно, и в том «обруче», что и сейчас торчит, покосившись, из грунта в каверне, недалеко от станции «Ловелл», это как-то отзовётся? Во всяком случае, рассуждала девушка, если здешние астрофизики узнают у Леднёва, на каких частотах он искал остаточное излучение «обруча» и сами проведут аналогичный поиск — вреда от этого точно не будет. А вот в случае успеха…

Что будет в случае успеха — моя собеседница не рискнула даже предположить. Покрутив эту идею и так, и эдак, я согласился с ней: да, пожалуй, затея имеет смысл, и лучше сделать это, не откладывая. Тем более, что Юлька припомнила разговор в диспетчерской станции: кто-то из инженеров-эксплуатационщиков радовался, что с запуском «батута» грузы на «Ловелл» пойдут сплошным потоком, и ждать этого недолго — день, может два. А значит, тянуть нельзя, исследователям «обруча» наверняка понадобится сколько-нибудь времени, чтобы связаться с «Лагранжем», выяснить технические детали и самим подготовиться соответствующим образом. Ну а дальше… как говорил один французский император — «главное ввязаться в сражение, а там видно будет». Ну, хорошо, может, это легенда, и ничего подобного Наполеон на самом деле не говорил — но в нашем случае, цитатка подходит как нельзя лучше. Наука, она такая: отрицательный результат — тоже результат, даже когда речь идёт об изучении загадочного инопланетного артефакта, уже успевшего забрать жизни двух человек…

IV

На конце серебристой палочки, вспух пузырь — вспух, разросся до двух метров в диаметре и начал медленно вращаться. С расстояния в пятьдесят метров, отделяющего «Краб» от астрофизика с его зондом, Дима видел, что на полупрозрачных боках пузыря, подобно полоскам на астраханском арбузе, отсвечивают полосы из металлизированной плёнки. Они выполняют даже не двоякую, а троякую задачу: с одной стороны, являются своего рода силовым каркасом пузыря, удерживающего тонкую плёнку, готовую лопнуть под внутренним, пусть и небольшим давлением, с другой — играют роль отражателей радиолокационных импульсов, благодаря чему зонд можно обнаруживать на довольно приличной дистанции. С третьей же — это часть антенны, позволяющей как раз улавливать следы электромагнитных всплесков в пустоте, за которыми и охотится с таким старанием астрофизик Леднёв. Вон он, висит на конце длинной, усаженной пластинками катафотов страховочной стропы — поднял руку, давая знать, что всё в порядке. Потом потянулся к другому концу палочки, на которой, словно гигантский леденец, висел шар-зонд, и принялся что-то делать. «Проверяет работу передатчика» — понял Дима и скосил глаз на приборную панель. Так и есть: одна из четырёх лампочек загорелась зелёным светом. Порядок, действует, можно переходить к следующему…

В наушниках зашипело:

— Я Второй, готово.

— Я Первый, принял. — отозвался Дима. — Сигнал есть, можешь возвращаться. Третий, как слышно?

— Третий в канале. — ответил другой голос. Дима повернул голову внутри большого круглого шлема «Пустельги» — вон он, Вася Гонтарев на своём «крабе» — в ста метрах от него. Инструкции на этот счёт не допускают толкований: при удалении на малых буксировщиках более, чем на километр от станции, следует брать с собой сопровождающего. Вот Вася и болтается в пустоте, наблюдая за действиями «эскортируемых» да связываясь время от времени с диспетчерской «Лагранжа» — просто так, от нечего делать, чтобы не оставаться один на один с заполненной звёздами пропастью, окружающей их со всех сторон. Слышимость здесь отличная — до станции всего двенадцать километров, и даже всплески помех, исходящие от лохматого шарика солнца, не в состоянии этому помешать…

Леднёв выстрелил струйками газа — отсюда они видны были как крошечные белёсые чёрточки, возникающие по бокам «холодильника», к которому пристёгнута спиной его «Пустельга». Медленно отплыл от только что установленного зонда, перекувырнулся, ловко выровнял своё положение и дал тягу. «Девять… восемь… семь…» — привычно отсчитывал Дима. На счёт «три» подлетающий астрофизик плюнул тормозными струйками; фал автоматически сматывался на большой никелированный барабан, закреплённый на раме буксира. Лёгкий толчок, от которого звёздный купол вокруг Димы пришёл в движение — Леднёв встретился с «крабом», и теперь пытается подтянуться на руках, нашаривая ногами небольшую, полметра на полметра, площадку. Нашарил, поймал пристяжные ремни, закрепил их у себя на поясе, поднял руку — «готово!»

Дима заученными движениями прекратил вращение «краба» и развернул буксир в сторону «Лагранжа». С расстояния в пятнадцать километров станция выглядела как яркое тройное пятнышко. Одно рядом с другим, словно копеечная монетка возле пятака; и ещё одно, как бы размытое, больше первого но меньше второго, эдакая ослепительно сверкающая трёхкопеечная монета. Если навести на пятнышки закреплённый на выдвижной штанге монокуляр — специально приспособленный к тому, чтобы пользоваться им в гермошлеме скафандра, то первое превратится в незаконченный бублик станции «Лагранж»; во втором, «копеечном» легко различаются состыкованные «Тесла» и «Эндевор». Третье же, висящее немного в стороне и, вроде бы, никак с двумя другими не связанное — это огромная параболическая антенна. Её доставили сюда на Тесле, собрали, установили на конце пятидесятиметровой фермы, и теперь через огромную сетчатую чашу идёт вся связь с Землёй…

— Третий, приготовиться! Три… два… один — старт!

Мягкий, едва ощутимый сквозь панцирь «Пустельги» нечувствительный толчок в спину — «краб» дал тягу. Дима принялся орудовать джойстиками, удерживая буксир на курсе — с такой разбалансировкой нагрузки делать это не очень-то легко. Вообще-то, это было работой автопилота — теоретически несложное устройство на основе гироскопа должно было справляться с подобными мелочами. Но подвесы гироскопов изнашивались с пугающей быстротой, что приводило к спонтанным и непредсказуемым «дёрганьям», особенно неприятным, когда приходилось работать вблизи переплетений ферм и прочих массивных конструкций. Запасных деталей очень быстро не осталось; на просьбы прислать с Земли ещё французы отвечали что да, конечно, вот доведут до ума новый образец с усиленным подвесом и тогда… Дело закончилось тем, что Дима, следуя примеру других пилотов буксировщиков, попросту отключал автопилот, доверяя исключительно своему мастерству и реакции.

Он двинул левой рукой, и локоть упёрся в бок «пустельги» Леднёва. Он, как и было условлено, не стал отстёгиваться от громоздкого маневрового блока и закреплять его на раме «краба», а стоял, повернувшись к ложементу лицом, держась обеими руками за трубы рамы — и теперь довольно заметно мешал, особенно, движениям левой руки, управляющей корректировкой по горизонтальной оси. Увы, приходится терпеть; этот зонд лишь первый из четырёх, которые предстоит установить, и возится каждый раз, отстыковывая блок движков от рамы буксира, потом пристёгиваясь к нему спиной, а по возвращении повторять весь этот процесс в обратном порядке — пустая трата сил, времени и воздуха из баллонов. А потому, такая уж судьба у астрофизика Леднёва: лететь в космической пустоте спиной вперёд. Уткнувшись стеклом скафандра в спинку своего ложемента.

Цифры на радиодальномере, отсчитывающие дистанцию до «Лагранжа» замедлились и замерли. Десять километров, тютелька в тютельку…

— Третий, тормози. Приехали.

— Принято, первый. Действуйте, я за вами наблюдаю.

Взгляд влево — Леднёв всё так же торчит на площадке, и «холодильник» на его спине закрывает изрядный кусок небесной сферы. Хотя — там и смотреть-то не на что — кажется, созвездие Девы… а может, Водолея? Дима был не особенно силён в астрономии.

— Второй!

— Слышу, первый.

— Станция Хацепетовка, поезд дальше не пойдёт. Пассажирам покинуть вагон!

— Понял, начинаю работать.

Дима расслабил — только расслабил, не отпустил совсем! — ладони на джойстиках и принялся наблюдать, как астрофизик медленно отплывает прочь от «краба» — в руке у него шест с утолщениями на обеих концах, готовый к установке зонд. Вот он разворачивается к Диме спиной, плюётся чуть ли не в забрало шлема струйками газа и уплывает прочь, сматывая с барабана широкую, отсвечивающую катафотами ленту фала.

Дима поглядел на часы, закреплённые на правом запястье скафандра. Минут десять ещё можно не суетиться.

Аппетита не было. От слова совсем — по забавному выражению Лёшки Монахова, которое Дима подцепил у него ещё в Артеке и с тех пор нет-нет да употреблял к удивлению собеседников. Сейчас, правда, рядом никого не было, но есть не хотелось ни чуточки, и это несмотря на пять часов, проведённых в открытом космосе. На этот раз Дима не пилотировал «Краб», а ползал по внутреннему кольцу «Лагранжа» прихватывая сваркой только что установленную дугообразную секцию. Напротив него, через «дырку от бублика» монтажники уже начали крепить сверхпроводящие сегменты «батута» — строительство прилично отставало от графика, и все, включая и самого Диму, старались, как могли.

Из шлюза он выполз на полусогнутых, если, конечно, это можно сказать о том, кто болтается в невесомости — забрался в пластиковый мешок душевой кабины и не меньше десяти минут наслаждался чередованием горячих и холодных струй. Хоть с водой на станции нету недостатка — её присылают с земли, в грузовых контейнерах, в виде полутораметровых брусков льда. Извлечённые бруски помещают в специальный бункер с решётками-теплообменниками — инженеры, проектировавшие «Лагранж», решили таким образом избавляться хотя бы от части паразитного тепла, уходящего на растапливание льда. А «серые стоки» — вода из системы канализации — закачивались в здоровенные алюминиевые баки, куда тоже были подведены теплообменные решётки. Там вода превращалась в пар, который небольшими порциями рассеивался в пространстве. Недавно, как слышал Дима, инженеры-эксплуатационники потребовали отказаться от этой системы — попав наружу, водяной пар оседал тончайшим инеем на решетках антенна, линзах оптических приборов и чувствительных элементах датчиков, и его приходилось регулярно удалять. Это обязанностью дежурных по станции — одной из самых нелюбимых, от которой все старались отвертеться всеми правдами и неправдами.

Дима повертел в пальцах большой пластиковый тюбик с надписью «Борщ украинский», продублированной латинскими буквами. С того момента, как он покинул «Гагарин», приходится довольствоваться вот такой, с позволения сказать, кормёжкой — в тюбиках, банках, герметических упаковках, исключающих образование капель и крошек. Дима вспомнил деликатесы, которыми потчевала его молодая жена что на Земле, что н орбите, и едва не отшвырнул «борщ». И ведь никуда не денешься — пока не будет запущено вращение «Лагранжа» (а это случится никак не раньше, чем через два месяца, в лучшем случае) станционное меню изменений не претерпит. К тому времени Дима надеялся уже оказаться на земле — запуск «космического батута» должен состояться на месяц раньше, и его фамилия значилась в списке тех, кто отправляется на Землю в первую очередь.

А значит, всего через месяц, если, конечно, ничего не стрясётся, он обнимет Нину! И не в сновидениях (весьма, далёких от того, чтобы назваться приличными), а вживую, вот этими самыми руками. И — никаких орбитальных отелей с видом на Землю! Спасибо, конечно, её руководству, но о такой перспективе даже думать не хочется. Не то, чтобы космос Диме надоел, но… отпуск есть отпуск, и его надо провести под голубым небом, ощущая под ногами, желательно, босыми, твёрдую, тёплую, слегка влажную после дождя землю. А космические виды… он ещё успеет на них наглядеться.

Дима, наконец, решился — открутил крышку тюбика, нажал, понюхал, а потом лизнул выползшую червяком густую, тёмно-красную пасту. А ничего, вкусно и борщом пахнет почти по-настоящему. Помнится, Нина рассказывала в одной из радиограмм, что специально заказала некоторое количество «борща украинского» для ресторана в своём «Джемини-Хилтон». Невесомости там нет, зато пасту можно выдавливать из тюбика на крошечный ломтик поджаренного чёрного хлеба, посыпать тёртым чесноком, зеленью и стружками мороженого сала, и подавать в таком виде как изысканную закуску-канапе к аперитиву или крепкому алкоголю. Новинка пользуется среди гостей орбитального отеля сумасшедшей популярностью, и некоторые земные рестораны уже связывались конфиденциально с Ниной, суля большие деньги за рецепт. Она не ответила — предпочитает подождать, догадаются ли они сами, в чём тут секрет?

На то, чтобы расправиться с двумя третями тюбика ушло минут десять. Добить — или отправить в мусорный бак? Дима в задумчивости покрутил на руке персональный браслет. Строго говоря, носить его здесь нет ни малейшей необходимости — диспетчерская «Лагранжа» ещё не заработала, и хитрое устройство пока не подключено к сети. Но — привычка есть привычка, к тому же эта штука заменяет сразу и наручные часы, и переговорное устройство.

Браслет пискнул и едва слышно зажужжал, щекоча кожу на запястье. Ну вот, скривился Дима, накаркал… не дадут человеку спокойно поесть! Но — покорно надавил клавишу.

— Ветров, ты где? Ищу тебя, ищу…

..Леднёв! Не было печали…

— Я в столовой, обедаю. А ты мне мешаешь. — сварливо ответил Дима. Он вдруг понял, что совершенно не хочет разговаривать сейчас с астрофизиком. Не то, чтобы он что-то против него имел — Валерка хороший парень, просто сил не было выслушивать очередную полную энтузиазма речь о поисках треклятого «обруча»,

— Потом доешь. — бодро отозвался астрофизик. — Бросай всё и сыпь в малую кают-компанию. У нас тут семинар, тебе будет интересно послушать.

«Вот ни чуточки!» — едва не огрызнулся Дима, но сдержался. В конце концов Леднёв не виноват, что сегодня он встал не с той ноги… вернее вылез из спального кокона, потому что — как, скажите на милость, вставать в невесомости?

… а видеть его хочется ещё меньше, чем слышать…

Он вздохнул, выдавил в рот остатки «Борща украинского», запил водой из пластиковой груши. Отправил пустую тару в мусоросборник, оттолкнулся от стула и поплыл к выходу. Хочешь-не хочешь, а надо идти. Люди ждут, неудобно…

Дима вплыл в кают-компанию и первое, что он там увидел — Валеру Леднёва, висящего возле закреплённой на стенке матовой стеклянной доске, исчерченной какими-то схемами. Астрофизик, поймав его взгляд, скорчил недовольную мину и показал глазами в угол — там отблёскивала в свете газосветной лампы лысина начальника станции.

— Если вкратце, то физика процесса примерно такова…. — заговорил Валера. Дима огляделся; в помещении, кроме него, набилось ещё человек пятнадцать, в том числе и из других подразделений, послушать о поисках инопланетного артефакта хотелось многим. — Как всем здесь, конечно, известно, «тахионное зеркало», называемое иначе «горизонтом событий» присутствует не только в точке старта. Оно возникает и в финиш-точке, правда, на очень короткий промежуток времени, измеряемый микросекундами.

Дима, как и все присутствующие, закивал. Любому из них не раз доводилось видеть прибытие очередного грузового контейнера или пассажирского лихтера: в пустоте вспыхивает на неуловимое мгновение ртутно-серебряный диск, и — хлоп! — из него, словно пробка из бутылки, выскакивает «посылка».

— … я имею основания полагать, что на гипотетический «звёздный обруч» воздействует именно этот микросекундный энергетический импульс. И чем ближе находится точка выхода, тем сильнее будет указанное воздействие. Если вкратце, то зависимость от расстояния описывается функцией…

И он принялся черкать жировым карандашом по стеклянной доске — мел на «Лагранже» находился под запретом, из-за его неистребимой способности крошиться.

Математические выкладки Дима пропустил. Он и в институте не особенно дружил с высшей математикой (хотя, на экзаменах всегда получал пятёрки, в крайнем случае, четвёрки), а здесь были такие дебри, что он почти сразу потерял нить рассуждения и едва не задремал под убаюкивающее воркование докладчика. Из полусна его вырвало предложение Леднёва задавать вопросы. Дима вскинулся, потёр рукавом глаза, воровато огляделся — не заметил ли кто его конфуза? — и сделал попытку сосредоточиться на происходящем.

— На каком расстоянии от «Лагранжа» вы оставили зонд-пеленгатор? — спросили из дальнего угла. Дима не разглядел спрашивающего, зато безошибочно опознал акцент — Жан-Лу Кретьен, французский астронавт из экипажа «Эндевора».

— Всего мы их поставили четыре. — с готовностью ответил Валера. — Самый дальний расположен в пятнадцати километрах от станции. Все зонды настроены на регистрацию электромагнитного излучения определённой сигнатуры. Они сохранят нужное нам положение около двух недель.

— Две недели… за это время прибудет не меньше пяти «посылок» с «Гагарина», если я не ошибаюсь? — прозвучало из противоположного угла. Спрашивал астрофизик, коллега Леднёва — тощий рыжеволосый парень, известный своим пристрастием к экстравагантным причёскам, за что ему не раз влетало от Леонова.

— Да, и я надеюсь засечь вызванные их прибытием всплески излучения. И, конечно, примерное направление на источник.

— Ещё вопрос, если позволите мсье Валери… — снова заговорил Кретьен. — Я ошибся, или вы действительно сказали, что зонды сохранят положение в течение недели? А что с ними будет потом?

По-русски он говорил почти безупречно, ответил Дима. Не то, что француз Шарль из его подшефной группы «юниоров».

Леднёв поскрёб переносицу кончиком карандаша.

— Ну, у этих устройств нет маневровых двигателей. Полагаю, они попросту разбредутся по окружающему пространству, хотя ещё в течение какого-то времени будут действовать и передавать на «Лагранж» данные.

— И как долго? — продолжал допытываться француз.

— До двух недель. Потом исчерпается запас энергии в батареях, ведь солнечных панелей или иных источников энергии у зондов тоже нет.

— Позвольте… э-э-э… Валерий?

На этот голос обернулись все, без исключения.

— Просто Валерий, с вашего позволения. — торопливо отозвался Леднёв.

— Хорошо… просто Валерий. — кивнул начальник экспедиции. — Я полагаю, если «обруч» всё же удастся обнаружить, он будет от нас на весьма значительном удалении от «Лагранжа»?

— По моим расчётам, не менее двадцати тысяч километров. Но, возможно, гораздо больше.

— Насколько больше?

— Раз в десять, и это не предел.

— Двести тысяч километров… — Леонов задумался. — Немало, однако, не является непреодолимым препятствием. Должен отметить, что вы с Ветровым… где он, кстати?

Окружающие заозирались. Дима торопливо вздёрнул руку, обозначая своё присутствие.

— А-а-а, он здесь, как я вижу… Так вот, вы отлично справились с установкой зондов, но для ловли «звёздного обруча» «крабы» не годятся, как вы надеюсь, понимаете.

По кают-компании пролетели шепотки. Это понимали все.

— Скорее всего, не подойдёт и «попрошайка». — продолжал Леонов. — То есть в теории, с дополнительными запасами воздуха и провианта такой полёт возможен, но он представляется мне слишком рискованным. А потому, предлагаю вам, Ветров, проработать вариант использования «Эндевора». Жан, если вас не затруднит — помогите молодому человеку. Джанибекова я предупрежу.

— Уи. — коротко ответил француз. — В смысле, да, конечно.

Дима, услыхав о том, что ему предстоит, напрягся. Уровень был явно не его — хотя, Архипычу, конечно, виднее. Недаром тот перед этой экспедицией занимал пост заместителя начальника Центра Подготовки и, уж конечно, в состоянии оценить способности подчинённых и их пригодность для той или иной задачи. На миг его охватила гордость — знала бы Нина, какие дела ему поручают!

— И подумайте о том, чтобы взять с собой один из «крабов». Его будет нетрудно пристыковать к «Эндевору» снаружи. — добавил Леонов. — Уверен, он вам пригодится. А сейчас… — он демонстративно посмотрел на запястье, где, как и у остальных, красовался персональный браслет, — не пора ли расходиться, товарищи? Что-то мы заболтались, а ведь работа не ждёт!

V

— Ты уверена, что действительно жаждешь туда попасть? Вот прямо очень-очень?

С некоторых пор у меня появилась привычка: когда я в затруднении, что-то обдумываю, то достаю балисонг и начинаю его крутить. Юлька косилась на порхающую в моих пальцах стальную бабочку с нескрываемым неодобрением.

— А то ты не захотел бы! Даже не пытайся уверять, что нет, всё равно не поверю…

— И в мыслях не было. Но учти, твоя практика затянется на лишние недели три. Пока ещё они там, на «Лагранже» запустят «батут» — придётся торчать в трёхстах миллионах километров от дома, когда наши будут уже валяться на травке. Или, скажем, на пляже, где-нибудь в Крыму. Что, скажешь, по Земле не соскучилась?

Сегодня утром Юлька получила от астрофизика Валерия Леднёва радиограмму с приглашением прибыть на станцию «Лагранж» чтобы присоединится к его тсследовательской группе. Предэкзаменационная практика, сообщал он, будет засчитана надлежащим образом, вопрос с начальником станции «Ловелл» Георгием Гречко согласован, ждём…

— Соскучилась, конечно. — она прерывисто вздохнула. — Маму тысячу лет не видела, дом… Но Лёш, сам подумай: это шанс своими глазами увидеть, как воплощается моя идея! Леднёв пишет, что если я потороплюсь — тоуспею на борт «Эндевора». Кстати, Дима тоже с нами полетит!

— Это хорошо. Хоть спокойнее за тебя будет.

Мне и правда, полегчало, когда я узнал, что наш с Юлькой артековский вожатый тоже собирается принять участие в ловле «звёздного обруча». Двумя днями раньше я получил от него радиограмму — с подробным изложением планов и просьбой ничего пока не говорить Юльке.

— Он что же, будет командовать кораблём?

Она удивлённо вздёрнула бровь.

— Нет, конечно, как тебе такое в голову могло прийти? Он не пилот, не проходил нужной подготовки, а у «Эндевора» свой экипаж, с командиром Джанибековым. Дима будет управлять «крабом» — чтобы на месте, когда они найдут «обруч», прицепить его к кораблю для буксировки к «Лагранжу».

— Если обнаружат. — многозначительным тоном поправил я.

— А куда он денется? Леднёв пишет: зонды уже расставили, осталось только засечь местоположение.

Я пожал плечами.

— Если ждёшь, что я начну тебя отговаривать — то зря. Лети, раз уж решила.

— Решила, да… — она замялась. — Сразу, как только получила радиограмму. Слушай, Лёш… ты не обижаешься, что я одна лечу одна, без тебя?

…Вот что тут ответить? Сказать что да, обидно, и ещё как, потому что и самому хочется поучаствовать в самой дальней из всех предпринятых на настоящий момент космических экспедиций? И тоже не терпится, оседлав «краб» (зря, что ли нас учили?) поучаствовать в ловле таинственного инопланетного артефакта?..

— Ну что ты, конечно, нет! — соврал я, сделав для убедительности большие глаза. — Да и некогда. На мне программа испытаний этого лазерного самопала, помнишь, вчера показывал? Вот как раз на сегодня и намечена первая вылазка…

— На багги поедешь, с Пьером Дюбуа? — Юлька явно обрадовалась перемене темы. — И далеко?

— Нет, не очень. Километра за два с половиной от главного купола «Ловелла», возле восточной кромки кратера. Геологи говорили — там, вроде, подходящие обломки скал, просят проверить в первую очередь. А ты когда на «Гагарин»?

— Завтра утром, на «Тихо Браге». Он прибывает сегодня, примет груз, пассажиров, и обратно. Если всё пройдёт хорошо, то обедать буду уже на «Гагарине».

— Значит, к Земле не полетите, а прыгнете через «батут?». А я и не знал, что на «Звезде КЭЦ» закончили его настройку…

— Уже два дня, как закончили. Испытывали на холостых режимах, а прибытие «Тихо Браге» — это и будет первый рабочий запуск.

— Ясно. — я ухмыльнулся. — Чтобы, значит, два раза не вставать…

— Что-что? — Юлька нахмурилась. — Куда вставать?

…Вот ведь, язык мой — враг мой! И вечно я что-нибудь такое ляпну, не подумав…

— Забей… в смысле — забудь. Это просто так говорится.

Юлька ткнула меня острым кулачком в плечо.

— Вечно у тебя, Монахов всё не как у людей, с подвывертом!

— Да, я такой! — улыбнулся я. — То ли ещё будет, когда вернёшься на Землю…

Она не выдержала и рассмеялась — своим обычным негромким смехом, от которого я с некоторых пор таю, как шестнадцатилетний пацан.

…Хотя, почему — «как»? Я и есть он самый, шестнадцатилетний… в каком-то смысле…

— Отправляйся уже! И сегодня вечером заходи, и Бритьку прихвати с собой. Мне на камбузе маленький тортик соорудили, по случаю отбытия — заодно и попрощаемся.

— Тортик? — я облизнулся. — М-м-м… вкусный, наверное! Это для нас двоих?

Она снова рассмеялась.

— Размечтался! Ещё две девчонки будут из диспетчерской, мы с ними работаем. Кстати, позови своего Поля, ладно? Одна из них, Тамара, кажется, положила на него глаз, только никак не решается заговорить.

…этого мне ещё не хватало! Хотя, обще-романтическое настроение… может, и я рискну, наконец, объясниться со своей «Юлькой Сорокиной»? Хотя нет, не время — особенно сейчас, накануне вынужденного расставания. Вот вернётся она, встретимся на Земле, и тогда, тогда…

— Раз ты просишь — позову, конечно, мне нетрудно.

..Ну вот, размечтался — вечер наедине, при свечах… Нет, не подумайте не того — всё чинно-благородно, ди свечей тут нет, поскольку открытый огонь под строжайшим запретом. Тортик, чай, ну, может, поцелуй в щёчку…

— А что за тортик-то? — спросил я, чтобы отогнать от себя грешные мысли.

Юлька оживилась — она тоже была изрядной сладкоежкой. Впрочем, её фигуру это не портило.

— Девчонки говорят: настоящий «наполеон»! И как они только сумели его здесь испечь?

— Наполеон — это хорошо. — согласился я. — Только учти, собаке сладкого не давать, у неё и так в последнее время что-то не то с желудком, и глаза воспалены…

— Может, стоит отправить её на Землю? — встревожилась собеседница.

— Так и сделаю. Вот практика закончится, и как только, так сразу.

Я встал.

— Ну ладно, я пошёл, мне ещё у Гречко боевые патроны получать. И, кстати, насчёт тортика: будете готовить чай — попросите на камбузе цейлонский крупнолистовой, у них есть, я точно знаю. И заваривайте покрепче, я люблю, чтоб было в красный отлив…

— Огонь!

Луча не было, как не было и разного рода «вж-ж-их!» и «пиу-пиу!», сопровождающих энергетические выстрелы имперских штурмовиков. Камень в пяти шагах от меня — серый, с острыми углами, размером с человеческую голову — брызнул солнечным огнём, и сразу же на казённике револьвера затлела красная лампочка. Перегрев — поскольку выстрел был произведён «усиленным» патроном, теперь придётся ждать около минуты, пока оружие остынет. Я поднял револьвер и помахал им перед собой — бессмысленный ковбойский жест, в вакууме так ничего не остудишь.

Ну и ладно. Жаль только дунуть в ствол нельзя, гермошлем мешается. И на скобе не крутанёшь, перед тем, как картинно засунуть в кобуру на бедре — во-первых, нету этой самой кобуры, а во-вторых, скоба тоже отсутствует. А жаль, выпендриваться — так уж по полной…

В наушнике раздался негромкий, похожий на кудахтанье смешок. Напарник, даром что француз, угадал мои мысли.

— Ну, что там, Пьер?

— Хорош-шьё! — прозвучало в ответ. — Ийесть запьись!

Я оглянулся — для этого пришлось поворачиваться всем телом, неуклюже переставляя ноги в массивных башмаках лунного скафандра. Француз стоял возле лунного багги, чуть наклонившись и едва не упираясь шлемом в ящик, закреплённый на торчащей вбок штанге. Обращённая ко мне сторона ящика поблёскивала линзами объективов — спектрометр был заранее направлен на мишень, и Пьер Дюбуа наблюдал, как ползёт за стеклянным окошком регистрационная лента с несколькими разноцветными кривыми. Это не слишком удобно, но вариантов нет — вчера селенологи с электронщиками полдня провозились с клятым устройством, но так и не смогли наладить передачу данных. Придётся учёным обойтись бумажной лентой, мстительно подумал я — спектрограф надоел нам обоим хуже горькой редьки. Хорошо, хоть не приходится каждый раз ставить его на штатив, а потом свинчивать и грузить в багги — Пьер попросту приварил к раме нашего транспортного средства подходящий кронштейн, и теперь перед выстрелом он просто направлял прибор на цель.

Красный огонёк погас, сменившись жёлтым, а потом и зелёным. Я перехватил ствол левой рукой, большим пальцем правой взвёл ударник. Массивный барабан провернулся, камора со следующей «гильзой-вспышкой» встала на место.

— Алексис, постой! Пусть… как это будьетт на рюсский… разлететься?

— Рассеется. — подсказал я. — Да, пожалуй, надо подождать минуты три.

Француз прав — предыдущее попадание испарило часть породы, составляющей камень, спектрограф зафиксировал её состав, проанализировав спектр излучения. Теперь, перед тем, как произвести новую «пробу», следует подождать, пока частички остынут и осядут, рассеются — иначе мы рискуем смешать в одну кучу данные от двух разных замеров.

— Я пока пальну по листу. — сообщил я и повернулся туда, где в стороне стоял, прислонённый к обломку скалы, алюминиевый лист размером метр на полметра. Стрельба по этой мишени в планах селенологических исследований не значились, это было моей личной инициативой. Надо же, в самом деле, выяснить, на что способен этот «бластер»?

В барабане лазерного револьвера (хоть бы название ему какое придумали, что ли…) оставалось ещё три патрона — два двойных и одинарный, в половину мощности. Я прикинул, что можно будет истратить два — двойной и одинарный, и ещё останется один заряд удвоенной мощности для того, чтобы пальнуть по камню. А перезарядить можно будет и потом, когда мы заберёмся в багги — так меньше риска растерять стреляные «гильзы», который поди, найди потом в рыхлом реголите неуклюжими пальцами перчаток скафандра «Мун хауберг».

Первый выстрел оставил на мишени малиновое, быстро гаснущее пятно, разбросав вокруг крошечные искры — капли расплавленного алюминия. Когда металл остыл, я приблизил шлем к поражённой точке — в металле осталась крошечная выемка, углубление, напоминающее лунный кратер в миниатюре. Но сквозного отверстия не наблюдалось — что ж, всё правильно, мощности половинной «гильзы-вспышки» и недостаточно для этого. Что ж, пришло время испробовать кое-что посерьёзнее. Я заглянул в каморы барабана: так, два патрона с красными заглушками, один с жёлтой, всё правильно. Я провернул барабан вручную так, чтобы «красный» встал напротив ударника, одновременно взводя его вручную. Дистанция — метров семь… ну что, понеслась?

На этот раз веер разлетающихся искр был куда более впечатляющим и напоминал электросварку, а малиновое пятно в том месте, куда угодил лазерный луч, было, скорее, ярко красным. Но мне не пришлось дожидаться, когда оно остынет — и так было хорошо видно, что алюминий прожжён насквозь, и в получившееся отверстие пролезет, пожалуй, кончик карандаша. А что, неплохо — толщина листа два с четвертью миллиметра, значит, панцирь скафандра или кожух лунного багги такой выстрел прожжёт без проблем — если, конечно, допустить, что кому-нибудь понадобится стрелять из лазерного револьвера в людей или лунный транспорт.

Тем не менее — испытание проведено, данные получены и будут соответствующим образом зафиксированы в отчёте. А теперь надо снова подождать, когда револьвер остынет — и вернуться, наконец, к безответным лунным булыжникам…

Эфир неожиданно взорвался помехами — вой, треск, свист хлестнули по барабанным перепонкам так, что я невольно вскинул ладони к ушам, едва не уронив при этом револьвер. Краем глаза я заметил, как дёрнулся и тоже схватился руками за шлем Пьер — и в этот момент вся электроника, которая была в поле моего зрения, умерла. Приборный щиток лунного багги, маленький выносной пульт на боку спектрометра, даже пластинка-экран на левом рукаве «Мун хауберга», на котором отражались текущие параметры вроде температуры поверхности скафандра, запаса воздуха, давления и уровень СО2 — вырубилось всё. А секундой позже замолчал и эфир, словно в уши мне кто-то очень старательный запихал ватные тампоны — и поглубже, поглубже, чтобы ни единого звука не проникло снаружи…

Я перевернул револьвер затыльником рукоятки к себе — из трёх лампочек, показывающих уровень заряда батареи, горят только две. Так, собственно, и должно быть, сколько там раз я стрелял — три, четыре? А вот огонёк, сигнализирующий об уровне нагрева, не горит, значит термореле тоже сдохло.

Пьер спрыгнул с подножки багги и подошёл ко мне. Физиономия его за забралом была крайне озадаченной. Рукой он сделал призывный жест — я понял, что затеял француз и наклонился чуть вперёд, давая ему прижаться стеклом своего шлема к моему.

— Что это былль, Алекксис? У меня в скафандр вся электроника не работайт, свьязь нет…

Голос его, проникающий через двойной слой закалённого кварцевого стекла звучал тихо, но достаточно разборчиво. Я сделал попытку пожать недоумённо плечами — безуспешную, такие фокусы в вакуум скафандрах, не проходят, — после чего просто покачал головой.

— У меня то же самое, Шарль. Всё вырубилось — и связь, и датчики. Обогрев, правда, работает, и вот ещё…

Я продемонстрировал ему револьвер с двумя светящимися точками.

— Это есть плёхо… — глубокомысленно прокомментировал француз. — Что мы теперь делайт?

Вопрос закономерный — раз я назначен старшим группы, то мне и решать, как вести себя в этой явно нештатной ситуации. Я повернулся в сторону «Ловелла» — до них по прямой было около полутора тысяч метров, и верхушка самого большого з трёх куполов станции хорошо была видна над каменистым гребнем. А вот это уже скверно: белый «бумеранг» антенны обзорного кругового радара не вращается, как он делал это всегда, не замирая ни на минуту. Ну, хоть прожектора на макушке купола горят, и на том спасибо…

«Шёлк-щёлк! Шёлк-щёлк! Шёлк-щёлк!» — три подряд нажатия на клавишу экстренной связи на левом запястье. Тишина, нет даже треска помех.

— По ходу, Пьер, на «Ловелле» тоже проблемы. Багги завести пробовал?

— Уи, дажье два раз. — француз по-прежнему не отрывался от моего шлема. Со стороны это, наверное, выглядит весьма забавно, мелькнуло у меня ы голове — двое космонавтов стоят, обнявшись, посреди лунной равнины и стараются обменяться поцелуями. — Ничьего не действовалль, совсьем!

— Ясно. Тогда — вариантов нет, пошли пешком. — ответил я. За полчаса доберёмся.

— Этот брать? — он ткнул перчаткой в спектрограф.

— Пусть остаётся, что с ним сделается? Вот разберёмся, что стряслось — вернёмся и заберём, и его, и багги.

— Уи, мсье! — Пьер в шутливом жесте вздёрнул перчатку, словно отдавая честь. — Я есть готовый. Идьёмм?

Эфир по-прежнему был мёртв, приборный щиток багги тоже не отзывался на нажатия кнопок и рычажков. Что ж, значит — придётся идти. Я хотел, было, прежде чем направиться в сторону станции, сунуть револьвер в ящик на багажнике — но передумал. Мало того — похлопал себя по набедренному карману, убедившись, что остальные взятые с собой «гильзы-вспышки» там, и никуда не делись. Глупо, скажете? Сам знаю, но ничего поделать с собой не могу. Древний, как этот мир инстинкт: когда случается что-то непонятное, потенциально опасное — убедись, что оружие под рукой…

Мы успели отойти не более, чем на три десятка шагов — вернее, не шагов, а длинных «кенгуриных» прыжков, когда отталкиваешься по очереди обеими ногами — когда справа, над гребнем кратера, что-то мелькнуло. Я остановился — слишком резко, едва удержав равновесие, — и повернулся в сторону подозрительной вспышки. И вовремя: над гребнем одна за другой взлетали сигнальные ракеты, вперемешку, красные, белые, зелёные, будто кто-то решил ни с того ни с сего устроить салют. И находился этот «кто-то» не возле куполов «Ловелла», а в той стороне, где в пологой стенке кратера, в каверне, в глубокой тени прячется таинственный «звёздный обруч».

VI

Я не сразу заметил, как ожили системы скафандра. Сначала зашуршали в наушниках помехи, потом начали прорываться сквозь них обрывки фраз — по большей части, недоумённых, а то и испуганных. Быстрый взгляд на запястье — ага, датчики действуют, но всматриваться в их показания некогда. Ракеты продолжают взлетать над гребнем, но уже гораздо реже — видимо, устроители фейерверка, кто бы они ни были, извели запасы потешных огней. Так, стоп, горячку в сторону, надо остановиться и, наконец, подумать, а не продолжать этот бег двух тараканов по раскалённой сковороде…

Что я и сделал. Пьер последовал моему примеру — до него было метров десять, и он принялся размахивать обеими руками. Я постучал пальцем по правому запястью, где у «Мун хауберга» располагалась панель управления связью, француз хлопнул себя перчаткой по шлему и принялся тыкать пальцем в рукав. Почти сразу сквозь эфирную трескотню прорвалось сначала его прерывистое дыхание, а потом и голос:

— Алексис, слышалль мень-я?

— Слышу, слышу… — отозвался я. — С воздухом как, порядок?

Система жизнеобеспечения моего скафандра ожила вместе с радио, и теперь я с удовольствием ощущал струйки тёплого воздуха, обтекающие тело. Сколько она не действовала — три минуты, пять? Ещё примерно столько, и это могло бы стать проблемой.

— Хорошоь-ё вё-оздухх, порьядок. Что тьеперь делайтт?

— Если системы скафандра действуют, то и багги тоже должен заработать. Возвращайся скорее, попробуй завести — и, если получится, сразу догоняй меня.

— А ты есть… идти дальщье, уи?

— Уи. Поднимусь на гребень, может удастся связаться с куполом. А то у меня сплошной треск.

Так оно и было — из того, что удалось расслышать в дикой мешанине помех я разобрал лишь, что на «Ловелле» изрядно перепуганы и не очень понимают, что происходит. А значит, на помощь их рассчитывать пока не стоит — ни нам с Дюбуа, ни тому, что продолжает подавать сигналы из-за гребня. Вот ещё две ракеты — красная и белая, взвились с трёхсекундным интервалом и рассыпались удивительно красивыми искристыми вспышками. Салют в честь Первомая — только вот, боюсь, праздником там и не пахнет…

Пьер тем временем приступил к исполнению полученного приказа — повернулся и длинными прыжками направился к багги. Как бы он не споткнулся, забеспокоился я, это ведь только кажется, что вниз по склону бежать легче, кем вверх. На самом деле, всё ровно наоборот. А если упасть — запросто можно приложиться выпуклым забралом о камень — тот самый, с повышенным содержанием анорита, вон из сколько под ногами — хлопот потом не оберёшься. Нет, конечно, закалённое, особо прочное стекло не расколется — а вот микротрещина вполне возможна, и придётся тогда нашлёпывать на забрало липкую герметизирующую заплатку, после чего ни о каком продолжении поиска речи уже не будет, успеть бы доставить пострадавшего назад, на «Ловелл» до того, как потеря воздуха приобретёт опасные масштабы…

— Пьер, как слышишь? Умерь пыл, осторожнее.

— Уммьерь… что? Не понимайт…

— Полегче, говорю! Незачем нестись, сломя голову!

Молчание, потом неуверенный голос в наушниках

— Ты говорилль непонятно, Алексис. Мне надо что-то сломайт?

… вот ведь, одно слово — француз! Но я тоже хорош, забыл об элементарных правилах радиообмена…

— Дюбуа, приказываю передвигаться медленнее, шагом. Доложите, как поняли?

— Медленно идти, уи? Понялль!..

Действительно, его ярко-белая фигурка с оранжевыми полосами катафотов, поблёскивающих на рукавах, плечах и спине, перешла с «кенгуриных скачков» на скользящий, вперевалочку, шаг. Я прикинул — до багги ему осталось метров пятьдесят, не больше.

— Отлично, действуй. Я поднимаюсь на гребень, буду ждать тебя там.

— Уи, Алексис, я есть исполняйт…

До гребня — изломанной полосы, напоминающей драконий хребет, оставалось ещё метров двести. Я хотел, было, воспользоваться встроенным в правый рукав «Мун хауберга» радиодальномером, но передумал — незачем, быстрее дойду. Конечно, здесь, на поверхности Луны расстояния обманчивы, но если я и ошибся, то ненамного.

Но стоило мне подняться на зубчатую гряду и бросить в сторону каверны с «обручем» один-единственный взгляд, как я моментально забыл и о Пьере Дюбуа, и о лунном багги, и даже о намерении связаться с «Ловеллом» — забыл, и покрылся ледяным потом от того, что открылось мне там, внизу.

Удивительно, но я сразу понял, что это такое — хотя, казалось бы, где пустыня Гоби, а где Море Спокойствия? На луне, где ж ещё ему быть — и, тем не менее, именно здесь, из зеркально-ртутного блеска в глубокой черноте каверны расползались веером огромные то ли черви, то ли пиявки. Каждое из них имело в длину не меньше трёх метров, и ползли они странно, рывками — замирали, сокращались, от чего их кольчатые тела сильно разбухали, а потом — вытягивались, распрямлялись вперёд, истончаясь при этом чуть ли не втрое. Потом снова замирали, как бы «собирая» себя в отвратительные пухлые бочонки, но уже впереди, на расстоянии в несколько метров. За существами тянулись следы, неестественно прямые, отличие от тех извилистых полосок, что оставляет, скажем, в пыли дождевой червяк. А ещё они были как бы прерывистые — эта иллюзия возникала из-за того, что через каждые несколько метров в ровной борозде просматривалось расширение — места, где гадины распухали, чтобы сделать очередной «шаг» И эти следы расходились из общего центра — того, где продолжало ртутно сиять, — огромным веером; я насчитал их не меньше восьми.

Этот способ передвижения был не таким уж и медлительным, как могло показаться на первый взгляд — во всяком случае, те два, что ползли по следам ковылявших прочь ярко-белых с оранжевыми чёрточками на плечах фигурок, неумолимо настигали свои жертвы. Один из идущих буквально вис на плечах второго — ранен? Вот они сделали несколько шагов, тот, что держался на ногах, споткнулся и полетел в пыль… встал, помог подняться товарищу, на миг обернулся, чтобы посмотреть на страшных преследователей, дистанция до которых ещё сократилась и составляла теперь не больше пятнадцати шагов. Всё это я додумывал уже на бегу, молясь только о том, чтобы не споткнуться о камень и не полететь кубарем. Жать клавиши, в поисках нужной частоты мне было некогда, я не мог даже ответить диспетчеру «Ловелла», чей голос прорвался наконец через ураган помех — воздух с трудом врывался в лёгкие, и я слышал только своё собственное хриплое дыхание и точно знал, что если отвлекусь хотя бы на миг — обязательно споткнусь, упаду, потеряю драгоценные секунды и гобийские твари, неизвестно откуда взявшийся здесь, на краю Моря Спокойствия, догонит свои жертвы. Догонит — и всадит в спины змеящиеся молнии высоковольтных разрядов. Что там писал Ефремов, с какого расстояния его электрические червяки поражали своих жертв? Чёрт, не помню… А может, в вакууме это расстояние больше? Да как они вообще ухитряются оставаться в живых здесь, где ни одно земное создание сложнее вируса не протянет и пары минут?..

— Алексис, мон дьё! Заллезайт бистро-бистро!

Багги обогнал меня и развернулся бортом, подняв облако реголита. Пьер, видимо, успел разглядеть, что творится в кратере и теперь махал мне рукой, другой вцепившись в штурвал. Я стоял точно спиной к Солнцу у меня за спиной, золотистый светофильтр шлема опущен, защищая глаза от его слепящих лучей, так что я не мог видеть ошарашенную, напуганную гримасу напарника.

… да и я сам-то, надо полагать, ничуть не лучше…

Всё-таки, Пьер Дюбуа отличный водитель, куда мне до него! Лунное багги с разгону подрезало переднего червя, и я боковым зрением успел заметить лиловую вспышку, утонувшую в пыльном облаке, поднятом при нашем лихом развороте — ага, значит, интуиция меня не подвела, они самые есть…

— Дьержиссь!

Я и так мёртвой хваткой левой руки вцепился в трубу ограждения — правая была занята «бластером». Хоть бы антабку какую придумали, горе оружейники… — мелькнула мысль — и улетучилась вместе с сумасшедшим рывком, от которого наша «шайтан-арба» едва не встала на два колеса. Нообошлось; багги на несколько мгновений завис в неустойчивом равновесии, потом медленно — слишком медленно! — опустился на все четыре опоры. Ещё одна ветвистая молния мелькнула в пыли возле переднего правого колеса, булыжник, куда она угодила, брызнул снопом искр, по ушам ударил мгновенный всплеск помех.

— Дьержиссь, Алексис! — снова завопил Пьер и наддал. Из-под задних колёс лунного багги полетели столбы реголитовой пыли, напрочь закрывшие и стену кратера, и нагонявший нас ужас. Перекособоченные белые фигурки приблизились, словно прыжком; ещё одно лихое торможение, я соскакиваю на грунт, сбрасываю с багажника контейнеры с образцами и мы вдвоём грузим на решётчатую платформу пострадавшего. Бок его «Мун хауберга» почернел, поверх угольной кляксы — видимо, след попадания молнии, — кое-как нашлёпнута липкая заплатка, и из-под неё вырывается белёсая струйка воздуха, смешанного с влагой от дыхания. Нашлёпываю поверх ещё один пластырь, потом третий, для пущей надёжности, и только теперь смотрю на шильбик с фамилией на грудном панцире скафандра. Тимур Бекбулатов, физик, неделю, как прибывший с Земли — состоит в группе, изучающей «звёздный обруч». Вот и изучил…

Второй, тот что тащил Бекбулатова на себе — американец, Майкл Стражински, известный, наверное, всей Земле после первого инцидента с «обручем», когда погибли Опиньяк и Бабенко. Вот ведь судьба у человека — второй раз, на том же месте и, похоже, по тому же самому поводу. И снова жив, цел, судя по довольно бодрым репликам, которыми он обменивается с Пьером. Если так дело пойдёт, то обитатели «Ловелла» могут начать избегать брать Майкла в напарники. Астронавты — народ по-своему суеверный, и никому не захочется приобрести славу очередного спасённого стараниями чересчур удачливого американца… если повезёт, конечно, не разделить судьбу двух его предыдущих спутников.

Ладно, это всё лирика, а у нас тут дела поважнее — судя по темпу, с которым передвигались ползучие твари, они вот-вот преодолеют пылевую завесу и вынырнут на открытое место метрах в двадцати от нас.

— Поехалль, Алексис?

Это Пьер. Он прав, надо торопиться, неизвестно, в каком состоянии Тимур, и сколько ещё он протянет. Но и оставлять дело непрояснённым тоже нельзя — если электрические гадины продолжат двигаться тем же курсом и с той же скоростью, то черед полчаса они уткнутся прямёхонько в крайний купол «Ловелла». А это, друзья, никуда не годится…

— Пьер, слышишь меня?

— Уи, командир!

Отвези раненого на станцию — и сразу возвращайся за мной. И попроси у геологов десяток подрывных зарядов и катушку с кабелем. Скажи — всё объясним потом, а сейчас пусть просто поверят.

— Зарь-яды? Эксплози… взрывайт? Но зачьемм?

— Потом, сказал же! Исполнять!

Он развёл руками и полез в багги. Спустя пару секунд лунная тележка тронулась, на этот раз плавно, без рывков — и покатила в сторону хорошо видных отсюда куполов станции. Я проводил их взглядом и развернулся навстречу показавшимся из пылевой тучи смертоносным червякам.

Ну, здравствуйте, олгой-хорхои, ужас кочевников Внутренней Монголии. Далеко же вы забрались от песков своей пустыни Гоби…

Я машинально отметил, что обе гадины ползут заметно медленнее, да и движения их, все эти сокращения-вытягивания, стали какими-то судорожными, дёргаными — такими темпами они доберутся до куполов не раньше, чем через час и это хорошо. Может, ледяной холод и отсутствие атмосферы всё же как-то на них влияют? Ладно, с этим будем разбираться потом, когда сумеем завалить хотя бы одну тварь и утащить хладный труп в «Ловелл» на предмет вскрытия и изучения. Вот этим и займёмся, только сначала надо связаться с диспетчерской — во время нашей сумасшедшей гонки я, оказывается, отключил рацию, и теперь они там наверное, совсем с ума сходят…

Беседа с диспетчерской заняла минуты три. Я в пулемётном темпе выпалил доклад о происходящем, попросил подготовить для Пьера взрывотехнические причиндалы, особо отметив, что задерживать его не стоит нив коем случае — как не стоит и посылать с ним подкрепление. Мы сами тут справимся, заявил я, а вы пока расспросите Стражински — мы-то прибыли на место действия с изрядным опозданием и, похоже, пропустили самое интересное.

Диспетчер сделала попытку заставить меня поговорить с начальником станции, отчего я умело увильнул, заявив, что опасные твари уже приближаются и времени у меня нет совсем, вот ни чуточки. На заднем плане раздались дружные охи, причём среди них я вроде-был разобрал голос Юльки, безуспешно прорывавшейся к микрофону. Прости, дорогая подруга, всё потом — а сейчас у меня действительно нету лишней секунды. С тем разговор и закончился: я бесцеремонно вырубил рацию, успев, правда, пообещать выйти на связь, когда что-то, наконец, определится.

Сейчас самым актуальным было определить, на какой дистанции червяки могут пускать в ход свои смертоносные электроразряды. Один из сброшенных с багги контейнеров — кажется, упаковка от спектрографа, — валялась точно на пути одного из электрических червяков. Я с замиранием сердца вёл отсчёт сокращающейся дистанции: «двадцать… девятнадцать… восемнадцать…» — на счёте «двенадцать» что-то мелькнуло, и от рыла твари к цели протянулся жгут скрученных молний. Искры брызнули, как от электросварки — надо полагать, большая часть пластика, из которого был изготовлена многострадальная упаковка, попросту испарилась, разбрызгав раскалённые останки вокруг. Коробку, вернее то, что от неё осталось, отбросило шагов на пять в сторону. Я ожидал, что последуют новые разряды, но нет — тварь ни на йоту не изменила курса, потеряв интерес к подстреленной таре

Так, это уже что-то: значит, олгой-хорхои способны поражать свои жертвы на расстоянии примерно десяти-двенадцати метров. Между прочим, — каким образом вообще могут делать это здесь, на Луне? Вакуум, как известно, диэлектрик, носителей заряда здесь нет. Возможно, там, вкратере, можно было списать этот эффект на какие-то остатки атмосферы, попавшей сюда вместе с червями через «звёздный обруч» (теперь нет никаких сомнений, что дело именно в нём) — но не на таком же удалении? Тут любой выброс газа десять раз развеется без остатка — однако я сам свидетель тому, что олгой-хорхоям это ничуть не мешает пускать в ход их оружие.

Я сделал несколько шагов, заходя червякам во фланг — удивительно, но они не обратили на меня ни малейшего внимания. До них было метров пятнадцать — достаточно, чтобы резко разорвать дистанцию, если твари всё же передумают. Кстати, я отметил, что впечатление насчёт медлительности и судорожности их движений вовсе не были иллюзией — и тормозят, и дёргаются в каких-то непонятных конвульсиях…

Я откинул шторку барабана и принялся насыщать каморы гильзами-вспышками, стараясь выбирать красные, удвоенной мощности. Щелчок ударника, взгляд на затыльник — огонёк зелёный, оружие готово к выстрелу. Я не сомневался, что сумею попасть по такой здоровенной мишени с такого пустякового расстояния — и, тем не менее, присел на одно колено, перехватил лазерный револьвер обеими руками и, задержав дыхание, нажал на спуск.

Ш-ших! — никакого звука, естественно, не было, его дорисовало моё воображение. Бок олгой-хорхоя не брызнул электросваркой, подобно расстрелянному ящику из-под спектрографа — в месте попадания вспыхнула ослепительная точка, мгновенно превратившаяся в красное, быстро тускнеющее пятно. Я напряг зрение — ничего похожего на сквозное отверстие невидно, как и какой-то реакции подстреленной твари. Ползёт себе и ползёт, дергается, дерьмо электрическое…

Красная лампочка на затыльнике револьвера пожелтела, мигнула, стала красной. Ещё выстрел, ещё красное пятнышко неподалёку от первого, от которого осталось едва заметное чёрное пятнышко. На этот раз червяк конвульсивно изогнулся — я шарахнулся назад, решив, что он-таки обнаружил меня и собирается напасть — поднял небольшое облачко реголитовой пыли, замер, и спустя минуты полторы пополз своей дорогой. За это время барабан успел остыть, и я всадил ещё один луч, целя ближе к «голове». На этот раз я решил рискнуть, и второй выстрел произвёл, когда лампочка пожелтела. И не прогадал: на этот раз конвульсии оказались куда сильнее, гадина чуть ли не свивалась кольцами, порой совершенно исчезая в облаке пыли.

Последний оставшийся в барабане патрон я всадил почти возле самой кромки круглой, оконтуренной шевелящимися отростками пасти диаметром с суповую тарелку, и с удовлетворением заметил, что тварь остановилась. Нет, она ещё не сдохла — дёргалась, билась в судорогах, свивалась в кольцо и наоборот, распрямлялась, нещадно хлеща удлинившимся «хвостом» по реголиту — но прежнего наступательного пыла уже не было.

Кажется, я всё-таки сумел всерьёз её повредить. Правда, на это ушло все пять зарядов их барабана, но это не важно, главное — электрическая гадина уязвима, и не так уж опасна, если не терять голову и действовать хладнокровно.

Огонёк вызова на панели рации отчаянно мигал, и я, отбежав на десяток шагов назад, ткнул негнущимся пальцем в кнопку. Пора было рапортовать о результатах первой в истории освоения Луны охоты на крупную дичь.

VII

— Продолжайте, Монахов. — Гречко выбил пальцами правой руки короткую дробь по столешнице. — Вы дождались Дюбуа и Гарнье, и что предприняли потом?

Я пожал плечами.

— Да, собственно, ничего особенного. Мы осмотрели олгой-хорхоев, которые к тому моменту уже перестали двигаться и передали, что непосредственная опасность станции больше не угрожает. Нам ответили, что готовятся ещё две группы на багги; тогда я предложил мсье Гарнье остаться и дожидаться их, а сам вместе с Дюбуа отправился искать остальных электрических червей

— Взрывчатку, как я понимаю, вы взяли с собой?

— Да, когда мы убедились, что лазерные выстрелы не пробили панцири тварей, я решил, что это будет нелишним. И оказался прав, как видите.

— С этого места поподробнее, если можно. — попросил начальник станции. — Я понимаю, что все и так в курсе, к тому же сведения содержится в вашем отчёте, но пусть лучше прозвучит хотя бы раз. Официально, так сказать.

В кают-компании, где проходило совещание, набилось не меньше трети населения станции, да ещё с полдюжины физиономий, выражавших самое живое любопытство, торчало из люка. В углу, за креслом, в котором устроился Жан-Пьер Гарнье, старший астроном «Ловелла» — во время ЧП он работал за пределами купола, регулируя автомат-регистратор, предназначенный для отслеживания солнечной активности, и первым включился в события, присоединившись к торопившемуся ко мне Полю Дюбуа — я заметил Юльку. Она делала большие глаза и пыталась подавать мне какие-то знаки.

— Когда я в первый раз увидел этих тварей издали, то обратил внимание, что они расползались от места нахождения «обруча» по разным направлениям, образующим своего рода веер с углом раскрытия… — я на миг задумался, припоминая картину, открывшуюся с гребня кратера, — с углом раскрытия около семидесяти градусов. Два крайних, как мы знаем, направлялись примерно в сторону станции, причём один из них сменил направление, для того, чтобы преследовать Стражински и Бекбулатова…

— Это всё мы уже слышали от них самих. — перебил Гречко. — К сути, если вас не затруднит.

— Я как раз и подхожу к сути. Я запомнил направления, по которым расползались остальные червяки, и скомандовал Дюбуа описать большую дугу так, чтобы пересечь борозды, оставленные червями в реголите. Именно так мы и поступили, насчитав в общей сложности пять таких следов.

— Таким образом, вы установили, что всего этих созданий было семь?

— Да. Дальше я решил догнать того червя, что полз на правом фланге «веера». Для этого мы следовали параллельным курсом, в удалении примерно пятнадцати метров от оставленного червём следа. Примерно через полкилометра мы обнаружили неподвижную тушу. Я произвёл по ней два выстрела из лазерного пистолета, но существо никак не отреагировало на попадания. Я решил, что оно уже погибло, как и два предыдущих и совсем было собрался дать команду ехать, искать следующего, но тут тварь внезапно ожила, развернулась и поползла прямо на нас.

— То есть оно обнаружило вас и отреагировало на нападение? — спросил один из селенологов, пристроившийся на диване, у стенки.

— Возможно. Это стало для нас с Дюбуа неожиданностью — да что там, мы изрядно перетрусили. Он взял старт с места и отскочил сразу метров на пятьдесят, после чего остановился и стал наблюдать за подползающей тварью. А я тем временем стал готовить первую мину.

— Зачем? — спросил селенолог. — Ведь, как я понял, у вас была возможность убраться в любой момент, не подвергая себя опасности?

— Я же не знал, куда эта гадина поползёт дальше. Может, так и будет тащиться по следам багги, пока не сдохнет, а может, повернёт и направится к станции. Кроме того, оставались ещё четыре других, и что с ними — мы на тот момент понятия не имели. В любом случае, я уже понял, что лазерный пистолет не в состоянии всерьёз им повредить, и мне хотелось проверить иной, более радикальный способ.

— То есть взрывчатку?

— Другого не было — и, кстати, до сих пор нет, во всяком случае, в нашем распоряжении, здесь, на Луне. Так что, закончив возиться с миной, я выложил её на грунт на пути движения червя. После этого мы отъехали ещё на полсотни метров и принялись ждать, когда он до неё доберётся. Мина была с радиоинициатором и я решил, что приведу её в действие, как только олгой-хорхой приблизится метра на два.

— Довольно умелые действия… для практиканта. — селенолог покачал головой. — Где это вы научились так ловко управляться со взрывчаткой?

— Да вот здесь, на станции. Как и пользоваться спектрографом, лазерным пистолетом и лунным багги. В школе «юных космонавтов», из которой я попал к вам на практику такому, сами понимаете, не учат.

По помещению пронеслись весёлые смешки.

— Да, товарищи, вот такая у нас подрастает смена. — улыбнулся Гречко. А ведь, помнится, кое-кто из вас отговаривал меня приглашать школьников на станцию, убеждал… как это было: «сопляки только под ногами будут путаться и совать носы, куда не следует…» Ну и что эти товарищи скажут теперь?

Селенолог, услыхав эту, явно принадлежащую ему самому фразу, потупился и сделал вид, что изучает фотографии лунного пейзажа на стене.

— Хорошо, продолжим. — смилостивился Гречко. — Как я понимаю, Алексей,

— Это было ожидаемо, Георгий Михайлович. Помните, я рассказывал, как тот, первый червяк подстрелил электрическим разрядом контейнер от спектрографа? Я предполагал, что такая же судьба постигнет и мину, но хотел посмотреть, какое воздействие окажет на тварь близкий взрыв. Конечно, воздуха на Луне нет, но некое подобие взрывной волны всё же образуется, да и разлетающиеся куски породы — там повсюду было полно мелких камней — могли ей повредить.

— Ну и как, повредили? — начальник станции сощурился.

— Если и да, то я этого не заметил. Червь только ненадолго задержался, а потом пополз дальше, в нашем направлении. И тогда я понял, что пора, как говорят наши американские друзья, переходить к плану «Б».

Послышался негромкий смех — американцы (их трое присутствовало на совещании) оценили мою реплику по достоинству. Только Стражински сидел, нахохлившись, и отмалчивался — похоже, до сих пор не мог прийти в себя после нового приключения.

— С поворотливостью, манёвренностью у электрических червей дело неважно… — продолжил я. — неважно — даже когда они в хорошей форме, а про нашего противника этого сказать было никак нельзя. А потому я решил зайти на него с тыла: Пьер на большой скорости обогнул ползущего олгой-хорхоя сзади, а я в какой-то момент сбросил за борт ещё одну мину, на этот раз — на буксире, прицепленной к кабелю. Ну а дальше всё было просто: Пьер взял круто влево, натянувшийся кабель захлестнул червя, и мне оставалось только не упустить момента, когда мину подтянет к нему вплотную.

— И вы не упустили. — усмехнулся Гречко.

— Да, пятьсот граммов скального пентолита — это немало, даже танку хватит, если правильно заложить. Червяка разорвало буквально пополам. Мы дождались, когда осядет поднятая взрывом пыль, приблизились и обнаружили, что обе половины не шевелятся. Мне оставалось лишь связаться с диспетчерской и доложить.

— К тому моменту разведчики на втором багги уже обнаружили четырёх оставшихся червяков. — сказал из своего угла Гарнье. — Они тоже были неподвижны, на брошенные предметы не реагировали, и когда мы рискнули-таки подойти поближе, то убедились, что создания мертвы. Вакуум и холод всё же их прикончили — хотя и с запозданием почти на час.

Главный астроном «Ловелла» не упустил возможности принять участие в загонной охоте на олгой-хорхоев. Довольно безрассудный поступок, если учесть, что ни лазерного пистолета, ни взрывчатки у него не было.

— А как вам, Алексей, пришёл в голову столь необычный маневр? — спросил начальник селенологов Пьявко. — Я имею в виду — подтащить мину к существу таким способом, буксируя на тросе? Признаться, я бы до такого ни за что не додумался…

Ответ на этот вопрос у меня был готов.

— Видите ли, Леонид Андреич, я раньше интересовался военно-морской историей, много читал — особенно по не очень известному у нас периоду второй половины девятнадцатого века. Как вы, разумеется, помните, в семьдесят седьмом-семьдесят восьмом годах Россия воевала с Турцией на Балканах, и турецкий флот тогда был гораздо мощнее русского, по сути не существовавшего вовсе…

В ответ на моё дипломатичное «…как вы, разумеется, помните…» главный селенолог «Ловелла» иронически хмыкнул. Ничего он не помнит, а может, и вовсе не знает — недостатки узкой специализации, ясное дело…

— Так вот, тогда наши моряки применяли против турецких броненосцев минные катера с шестовыми и буксируемыми минами, так называемыми «крыльчатками»; ещё раньше такое оружие применяли американцы, во время своей войны Севера и Юга. Ну, с шестовыми всё более-менее ясно — подходили на паровом катере к борту вражеского судна, подсовывали пятиметровый шест с миной на конце и взрывали по электрическом у проводу. А вот чтобы завести буксируемую мину, так называемую «крыльчатку» под днище, требовалось совершить примерно такой же манёвр, какой мы проделали с Пьером — на скорости обогнуть корабль-мишень, зацепить его тросом, дождаться, когда мину затянет под борт и…

— …И замкнуть цепь. — закончил за меня Гречко. — Я думаю, мы все поблагодарим Алексея, как за этот исторический экскурс, так и за проявленную находчивость. Теперь, если появятся новые гости, мы хотя бы будем знать, как с ними бороться — пока не получим оружие посерьёзнее.

Слушатели зашумели. На станции все уже знали, что начальник связался с Землёй и в категорической форме потребовал «что-нибудь, чтобы отстреливать этих ползучих гадин» — и теперь заключали пари, что именно нам пришлют. Пока наибольшей популярностью пользовалась версия с обычным РПГ-7, слегка переделанным под стрельбу в неуклюжих перчатках «Мун хауберга» — уж что-что, а противотанковая кумулятивная граната точно прошибёт панцирь инопланетной электрической гадины…

— Да-да, товарищи, я понимаю, что вопрос волнует всех. — продолжал Гречко. — Но, пока это не произошло, я бы хотел услышать доклад наших медиков. О состоянии Тимура Бекбулатова они уже сообщили совещания — состояние очень тяжёлое, сильные ожоги и последствия серьёзной электро— и баротравм. Но сейчас, как я надеюсь, они расскажут нам о первых результатах изучения тех наших…м-м-м… незваных гостей. Если вопросов нет — я бы попросил…

— У меня есть. — Я с удивлением увидел, как Юлька, привставшая за спинкой кресла капитана «Тихо Браге», тянет вверх ладошку, точь-в точь, как выучившая урок школьница, жаждущая ответить у доски.

— Ещё один практикант… практикантка? — Гречко посмотрел на неё с некоторым удивлением. — Травкина, если не ошибаюсь? Что у вас за вопрос?

— Не вопрос, скорее сообщение. — бесстрашно ответила Юлька. — Я уже говорила мсье Гарнье, но он не захотел слушать.

Француз при этих словах скривился, словно надкусил лимон. А ведь она его крепко достала — и я, кажется знаю, чем.

— Если вопрос относится к компетенции астрономической группы — я бы принял во внимание к мнению нашего французского коллеги. — Гречко перевёл взгляд на Гарнье. Тот пожал плечами и отвернулся. — Ладно, излагайте, что у вас там. Только, если можно, покороче, у нас крайнемало времени.

На то, чтобы изложить теорию Леднёва Юльке понадобилось минут пять — как и просил Гречко, коротко, по существу, не отвлекаясь на второстепенные детали. Слушали все, включая скептика Гарнье и самого начальника экспедиции.

— Когда всё это случилось, я была в диспетчерской. Это было… вы позволите? — Юлька выбралась из-за кресла француза и подошла к стенду большой листу и взяла фломастер.

— Связь с Стражински и Бекбулатовым пропала в 17.32 по Москве. Весь эфир был забит помехами, на всех частотах сплошной треск — я как раз сидела за пультом и засекла этот момент…

Она крупно написала цифры на приколотом к стенду листе.

— Связь восстановилась восемью минутами позже, причём первое сообщение мы получили от Монахова и Дюбуа. Дальше радиограммы пошли лавиной, старший диспетчер переключила все радиопереговоры на себя, и мне, по сути, нечего было делать. И тогда я обратила внимание на запись в журнале: в 17.29 с «Циолковского» поступило сообщение о прибытии через «батут» «Тихо Браге». Но это могло быть совпадением

На бумагу легла ещё одна строчка цифр, дважды подчёркнутая жирными линиями.

— Я сразу вспомнила о теории Леднёва. — продолжала Юлька. Но это всё могло быть случайностью, совпадением, а потому я выбралась из диспетчерской — туда к тому моменту уже набилось много народу, и от меня никакой пользы не было — и побежала к селенологам. Они, насколько мне известно, установили возле «звёздного обруча» массу регистрирующей аппаратуры, и я надеялась получить от них что-то, подтверждающее мои догадки.

— И получили? — негромко спросил Гречко.

— Конечно! — Юлька торопливо закивала. — Когда я вошла, они как раз прокручивали последние записи с регистрирующих камер, пытались понять, в чём дело — вся наружная аппаратура вышла из строя из-за сильнейшего электромагнитного импульса.

— Так и есть. — подтвердил старший селенолог. Здесь, в куполах, мы надёжно экранированы даже от таких сильных всплесков электромагнитного излучения, но всё, что снаружи защиты не имеет.

Я спросила, когда аппаратура вышла из строя, и оказалось, что это произошло точно в 17.29. Тогда я поспешила в обсерваторию — ещё утром, за завтраком, кто-то из астрономов упомянул, что во время первого испытания «батута» «Гагарин» будет в зените, практически над нами, и они собирались наблюдать за этим в телескоп. В обсерватории мне подтвердили, что да, «тахионное зеркало» возникло ровно в 17.29, но когда я стала объяснять мсье Гарнье причины своего интереса, он попросту отмахнулся…

Тишина в кают-компании была такая, что можно было бы услышать пролетевшую моль, окажись она на лунной станции –

— Что ж, Травкина, это крайне любопытно. — нарушил молчание начальник станции. — Я полагаю, теперь нас старший астроном изменит своё мнение и внимательно вас выслушает. Не так ли, Жан-Пьер, дружище?

Все присутствующие одновременно посмотрели на француза. Тот нахохлился, и словно утонул в своём кресле, а в ответ на реплику Гречко лишь дёрнул уголком рта. Ага, не нравится, лягушатник, мстительно ухмыльнулся я. Про себя, разумеется.

— Вот, товарищи, какое у нас новое поколение! — Гречко широко улыбнулся девушке. — Прямо как в «Кавказской пленнице» — спортсменка, комсомолка, красавица!

Юлька смущённо зарделась.

— У вас, Травкина, имеются данные наблюдений этого… Леднёва?

— Есть, Георгий Михалыч. — подтвердила Юлька. После полученного комплимента от прежней её неуверенности не осталось и следа… — Он по моей просьбе прислал результаты замеров электромагнитных аномалий, которые он счёл следами остаточной деятельности «звёздного обруча». Эти данные, конечно, неполны, но хотя бы есть, за что зацепиться.

Вот и цепляйтесь. — милостиво разрешил начальник станции. Гречко. — И запросите от моего имени более полные данные, думаю, они вам пригодятся. Через час жду от вас с мсье Гарнье предварительных выводов. А пока — послушаем, наконец, старшего медика.

— Ну и как тебе вся эта история? — сказал я. Мы с Юлькой сидели в уголке столовой, а Бритька лежала под столом и время от времени косилась на нас и время от времени тяжко вздыхала — ну когда, наконец, эти двуногие вспомнят о несчастной изголодавшейся собаченьке? Ужин уже закончился, и дежурные вытирали столы и переворачивали стулья, бросая время от времени в наши стороны недовольные взгляды — сколько можно занимать помещение, не видите что ли, идёт уборка… Я стоически игнорировал эти намёки и потягивал себе какао с крекерами. Юлька же же сидела над нетронутым омлетом, прихлёбывая из высокого стакана апельсиновый сок. Его доставляли с Земли в виде порошка и разводили здесь, на Станции, водой, полученной изо льда, добытого в соседнем кратере. Так что мы оба, можно сказать, пили сейчас крошечные частички Луны.

— А я и не сомневалась, что олгой-хорхои — пришельцы с другой планеты. — ответила девушка. — Только не предполагала, что они окажутся не белковыми, как мы, организмами, а… как там сказали биологи?

— Кремнийорганические. Это значит, что место углерода в их биохимии занимает кремний. Какие-то биополимеры, я точно не знаю…. На суть в том, что подобные организмы могут быть гораздо более устойчивыми к внешним условиям, чем самые живучие земные создания.

— И поэтому они не погибли сразу в вакууме, а протянули почти час?

— И даже сделали попытку поохотиться. Интересный момент, кстати: оказывается, они не просто поражают цель электроразрядом, как описывал Ефремов, а выбрасывают в неё что-то типа силиконовой нити, примерно как язык у хамелеона — и она, в свою очередь, служит проводником, чем-то вроде провода, которым полицейские стреляют электрошокеры.

— Что-что? — Юлька недоумённо нахмурилась. — Какие ещё шокеры?

…да что ж это такое, а? Когда я, наконец, научусь следить за базаром? И.О.О. на вас нет, гражданин попаданец…

— А, забудь. — Я махнул рукой, стараясь, чтобы голос мой звучал впо возможности беспечно. — Читал в одной книжке. Это как язык у хамелеона — с липким кончиком, которым он ловит зазевавшихся мошек. Только здесь вместо липкой слюны — высоковольтный разряд, такой и человека может убить. Ими они уничтожили оборудование, стоящее вокруг «обруча», а когда Бекбулатов увидел, что творится и попытался их отогнать — ему тоже досталось. Хорошо хоть, Стражински сумел его вытащить…

— Да, Тимуру не позавидуешь. — согласилась Юлька. — Медики говорят, его надо срочно на Землю, в Москву — но организм не перенесёт нагрузок при старте с Луны и при посадке. Будут тут оперировать здесь, но риск очень велик.

Я едва сдержал длинную малоцензурную тираду. Конечно, Бекбулатов, парень отчаянный — но кидаться на незнакомых, но явно опасных тварей с алюминиевой штангой для установки приборов это слишком.

— Ефремов писал, что в гобийских песках олгой-хорхои не то, что людей — верблюдов валили своим электричеством!

— Да, я помню, читала. — кивнула девушка. — А погибли они всё же из-за недостатка кислорода, во всяком случае, Фёдор Валентинович так считает. Он даже сказал, что внутреннее давление их органы почти не повредило, как это наверняка случилось бы с человеком, окажись он на поверхности Луны без скафандра.

Фёдором Валентиновичем звали начальника медико-биологической группы базы «Ловелл», профессора Кононенко, который и рассказывал о результатах предварительного исследования олгой-хорхоев. Название это с моей лёгкой руки было принято всеми.

Юлька, наконец, ковырнула вилкой омлет, проглотила кусочек, и отодвинула тарелку.

— Совсем что-то есть не хочется. — пожаловалась она. — До сих пор трясёт, как услышала, что ты там с этими червяками воюешь. И охота тебе, Лёш, каждый раз попадать в какую-нибудь историю…

— Это куда, скажи на милость? — возмутился я. — Живу себе тихо-мирно, никого не трогаю…

— А кто самолёт в Королёве разбил? — Юлькин указательный пальчик уткнулся в меня обвинительным жестом. — Или, может, про историю в Артеке напомнить, когда вы в тот идиотский грот полезли? Или как ты от хулиганов в Москве палкой отбивался? Вот почему с другими ничего такого не случается, а с тобой вечно что-то не слава богу?

Мира, понял я. Не удержалась всё-таки, поделилась с подругой. Приеду — убью, и на Юрку-Кащея не посмотрю, даром, что он по ней уже год, как сохнет. Впрочем, нет, не верно, процесс там вполне взаимный…

— Вы собираетесь сообщать о нашем происшествии на «Лагранж»? — спросил я, чтобы сменить тему.

Юлька пожала плечами. –

— Ну… наверное, когда сами во всём разберёмся. Куда торопиться-то? Тот «обруч», даже если они его найдут, висит в пустоте, кто из него вылезет?

Так ты что же, не полетишь на «Лагранж»? — удивился я. — Собиралась ведь завтра лететь на «Тихо Браге», и даже с начальником «Лагранжа» договорилась. Как же теперь?

Корабль прибыл точно по графику, в разгар суеты, охватившей станцию из-за явления олгой-хорхоев. Интересно, капитану уже успели рассказать, что именно они, их прохождение через «батут» стало тому причиной?

— Пока не могу. Меня временно включили в группу Гарнье, работы выше головы. Завтра с утра поедем устанавливать новое оборудование возле «обруча». Кстати, он просил узнать — не согласишься отправиться с нами, водителем?

А ведь она нисколько не огорчена тем, что долгожданный полёт на «Лагнаж» пришлось отложить, отметил я. А а ведь как ждала…

— Соглашусь, отчего же нет? Только по-моему, это вы напрасно. В смысле — зря не хотите сообщить о том, что у нас тут творится, на «Лагранж». Мало ли что может случиться и помимо олгой-хорхоев?

Юлька вздохнула.

— Я тоже так сказала Гарнье. Но он категорически запретил — заявил, что сначала сам должен всё изучить, и только потом…

— А самой дать радиограмму Леднёву?

— Я думала об этом. Но радист наверняка доложит начальнику станции — это ж не частная переписка, которую он обязан хранить в секрете, а служебное сообщение. Гречко-то ладно, он поймёт, а вот Гарнье мне такого самоуправства не простит. Он очень самолюбив и, кажется, затаил обиду за то, что я его выставила дураком на совещании.

— Так уж и дураком… — я злорадно ухмыльнулся. — Хотя да, ты права: именно дураком, и именно выставила. Не будет нос задирать, лягушатник хренов!

— Вот ты опять… — возмутилась Юлька. — Не можешь нормально да? Обязательно надо позлорадствовать?

Девушка нахмурилась.

— Так он же тебя слушать не хотел? Сам и виноват!

— Его понять можно. Прибегает какая-то соплячка и начинает объяснять ему, старшему астроному базы и профессору, как устроен мир. Я бы на его месте тоже разозлилась бы, и ещё как!

А ведь мне всё это не нравится, понял я. Совсем даже не нравится, вот нисколечко! Гарнье — мужчина достаточно молодой, несмотря на своё профессорство, всего тридцать четыре года, галантный, как и все французы — помню, как он целовал Юльке ручку, когда нас ему представляли, — да и внешностью бог не обидел. То-то мне показалось, что она каждый раз, заговаривая с ним, теряется, и прячет глаза — а когда Гречко распорядился, чтобы они занялись расследованием вместе, обрадовалась, даже особо не скрывая своих эмоций.

…Стоп, это я что, ревную? Ну вот, приехали — не забыл, сколько тебе лет на самом деле? А с другой стороны — я что, разве не живой человек?..

— Знаешь, я всё же пошлю радиограмму Леднёву. — сказала Юлька. — ты прав, надо предупредить, мало ли что?

— А как же Гарнье?

— А я не отсюда. Завтра утром «Тихо Браге» уходит к «Гагарину», а там наши, Андрей Поляков и Середа. Попрошу кого-нибудь из команды передать им письмо — обычное, бумажное — и в него вложу точный текст радиограммы, кто адресат, ну и всё такое. Чтобы чего не напутали.

— Ну, прямо шпионские игры! — хмыкнул я. — А вообще ты молодчина, Юль, мне бы такое и в голову не пришло.

— Неудивительно. — губы её тронула улыбка — как мне показалось, не слишком весёлая. — Ты сам всё привык делать, особенно что-то важное. Нет, чтобы подойти, попросить помощи. Я иногда думаю: может, ты нам попросту не доверяешь? Мне, ребятам? А, Лёш? Признайся, не доверяешь ведь?

…Ну что тут ответишь? Я пробормотал «да нет, что за глупости, как я могу…» в два глотка выхлебал какао, сунул недогрызенный крекер собаке и позорно сбежал.

VIII

Помидоры были тёмно-красные, вытянутые, как сливы — и маленькие. В описи продуктов, присланных с грузовым контейнером (Дима битых семь часов ловил его на «попрошайке» — на этот раз непостижимая магия «батута» дала промах на полторы тысячи километров) они значились как «томаты, сорт „Черри“». Поначалу диковинные плоды хотели попросту раздать вместе с обедом, но Леднёв влез с предложением соорудить из них салат, а Дима имел неосторожность припомнить, что Нина как-то объясняла, как делать это в отсутствии тяготения. Кулинарные таланты Диминой супруги на «Лагранже» были известны многим (почти все, так или иначе, прошли через станцию «Гагарин» и приобщились к тамошней кухне), и начальник станции, обдумав предложение, дал «добро». А ещё — назначил исполнителей в лице автора идеи (инициатива, как известно, наказуема) и единственного «специалиста» по приготовлению данного блюда. Вот Дима и маялся теперь: он засунул руки по локоть в большой полиэтиленовый пакет он, подобно химику, работающему с опасными веществами продев руки в прорезиненных перчатках внутрь изолированной камеры, и резал там помидорчики, смешивал их с сухим укропом, майонезом и прочими приправами, которые тоже нашлись в «продуктовой посылке». И, конечно, не забывал проклинать длинный язык Леднёва, который тот не умеет держать за зубами. Участие же астрофизика в процессе приготовления салата сводилось к старой, как само кулинарное искусство, формуле «подай, принеси, пошёл вон!», а всё остальное время Валера взахлёб рассуждал о предстоящей охоте на «звёздный обруч» — и ещё о кое-каких обстоятельствах.

— …я тут с «Гагарина» получил радиограмму. Ты ведь знаешь такого, Виктора Середу? Забавно, прямо как в «Москве-Кассиопее» там мальчика, капитана «Зари», так звали…

Дима от удивления упустил пакетик с тёртым чесноком, который как раз собирался ввести внутрь своей «кулинарной камеры» — желательно, не расплескав при этом её содержимого по всему камбузу. Скорее бы уж запускали вращение «жилого» бублика станции — сил больше нет терпеть эту невесомость…

— Он что, пишет тебе?

Зачем Середе понадобилось связываться с астрофизиком, Дима не мог даже вообразить.

— Ну, не совсем он… — Леднёв извернулся и поймал упаковку чеснока, успевшую уплыть под потолок. — Это от той девушки, Лиды Травкиной, которую я пригласил к нам, на «Лагранж». Уж не знаю, почему она не сама прислала радиограмму, а передала через этого Середу — но сообщает она о весьма тревожных вещах. Вот, послушай…

На то, чтобы изложить обстоятельства лунного ЧП астрофизику понадобилось минут пять. Получив радиограмму, он не поленился связаться со своими коллегами, работающими на «Циолковском», и получил от них подтверждение: да, и «Звезда КЭЦ» и «Ловелл» уже второй день стоят на ушах из-за нападения каких-то инопланетных тварей, чуть ли не кремнийорганических, хлынувших из внезапно ожившего «звёздного обруча». Да, один человек сильно пострадал и сейчас врачиборются за его жизнь, и да, самое загадочное, самое пугающее в этой истории — то, что возникновение «тахионного зеркала» в лунном артефакте до микросекунды совпадает со срабатыванием «батута» на «Звезде КЭЦ». И объяснений этому тамошние астрофизики, как и созданная на «Ловелле» научная группа под руководством знаменитого Гарнье, пока отыскать не могут…

— Травкина как раз с Гарнье и работает сейчас. — сказал Леднёв, аккуратно складывая радиограмму и пряча её в нагрудный карман комбинезона. — Жаль, я бы расспросил её поподробнее, в радиограммах наверняка упущены многие важные детали. Но вообще-то, всё это до некоторой степени подтверждает мою теорию, так что подождём заключения группы Гарнье…

В Димином воображении немедленно возникла картинка: висящий в пустоте, на фоне Млечного пути «Звёздный обруч», сияющий в нём «горизонт событий», из которого один за другим вываливаются огромные кольчатые червяки. Вываливаются, извиваются, плюясь во все стороны лиловыми ветвистыми молниями, и беспомощно плывут в пустоте в разные стороны…

— Ты что же, ожидаешь чего-то подобного и с нашим «обручем»?

— А кто его знает? — астрофизик пожал плечами. — Вот поймаем, отбуксируем к «Лагранжу» и будем разбираться.

— А Леонову ты об этом сообщил? — Дима ткнул пальцем в карман, куда собеседник спрятал бланк радиограммы.

— Зачем? — Леднёв пожал плечами. — Что бы оттуда не появилось — вряд ли оно будет опасно в открытом космосе. Но начальству же не объяснишь, ещё и зарубит идею с ловлей «обруча», с него, перестраховщика, станется, пожалуй! Нет уж, сначала притащим «обруч» к «Лагранжу», а там и поставим его перед фактом. Уж изучать эту штуку нам точно не запретят!

Дима нахмурился — сам-то он вовсе не считал Леонова перестраховщиком. Наоборот, весь его «космический» опыт прямо-таки вопил о меры предосторожности, которые в таком деле лишними точно не будут. Вот и Лида-«Юлька» предупреждает, что нужно быть внимательнее… Но исследовательский энтузиазм — штука заразная; уйдя с головой в обсуждение предстоящей охоты на «звездный обруч» диковину, Дима забыл и о Юлькиных предупреждениях и о правилах технике безопасности при обращении с инопланетными артефактами (никем, впрочем, ещё не написанными). И даже— о почти готовом блюде, который пора было подавать изголодавшимся после трудового дня покорителям космоса, предвкушающим, как они будут лакомиться свежим, не консервированным салатиком из невиданных помидоров сорта «черри».

— А теперь несколько слов о новой двигательной установке. — Джанибеков висел у доски, к которой обычными канцелярскими кнопками было пришпилено несколько плакатов со схемами корабля и отдельно его двигателя. — Дело в том, что возвращение «Эндевора» на Землю с «Лагранжа» не предусматривалось изначально. Предполагалось использовать корабль здесь, для полётов на большое удаление от станции, для чего прежние, химические разгонные двигатели малопригодны — топлива на них не напасёшься, да и с надёжностью полный швах. К счастью, «Эндевор» изначально проектировали по модульному принципу, и когда корабль уже отправился к точке Лагранжа, на Земле заканчивали работать над двигателем нового поколения — плод совместных усилий инженеров НАСА и нашей конструкторской группы, созданной ещё Александром Адриановым для проектирования «электрических ракетных двигателей», называемых ещё ионными. Этими двигателями, обладающими малой тягой, однако не требующими большого запаса топлива, предполагалось оснащать автоматические межпланетные станции; первой из таких был «Зонд-2», запущенный в шестьдесят четвёртом году к Марсу. К сожалению, связь с аппаратом была потеряна, однако данные, которые были получены с его борта, позволили сделать вывод, что ионный двигатель сработал вполне успешно.

И ткнул указкой в схему автоматической станции в левом верхнем углу доски.

— Новый двигатель использует в качестве рабочего тела не ксенон, как более ранние модели, а водород. Его мы можем получать прямо здесь, практически в неограниченных количествах из присылаемой с Земли воды; энергия, необходимая для этого процесса так же не является проблемой, благодаря ядерному реактору «Теслы», да и кислород, второй продукт электролиза, тоже находит применение.

— Вообще-то двигатели создавались для использования на космических станциях в поясе астероидов и в системах спутников планет гигантов, — добавил Леднёв, ассистировавший капитану «Эндевора» во время этой лекции, — и там и там имеются почти неограниченные запасы водяного льда, так что подобный выбор вполне разумный.

— Всё верно. — кивнул Джанибеков. — в общем, две недели назад мы получили с очередной партией грузов блок новой двигательной установки, и всё это время были заняты её монтажом и наладкой. И вот теперь «Эндевор» готов отправиться искать ваш, Валерий, «обруч» — но уже на новом двигателе. Заодно и проведём испытания — для этого нам его и прислали, не так ли?

Присутствующие (в кают-компанию «Лагранжа» набилось десятка два человек) зашумели. Собственно, ничего особо нового капитан «Эндевора» не сообщил — за исключением того, что корабль отправится в первый свой по-настоящему серьёзный полёт на новом двигателе. Конечно, те двести пятьдесят тысяч километров, отделяющие по данным Леднёва «звёздный обруч» от станции, не идут ни в какое сравнение с бездной в триста миллионов километров, которые корабль уже преодолел, направляясь к месту строительства станции «Лагранж». Но это ведь совсем другое дело: в тот раз «Эндевор» был переброшен в финиш-точку «космическим батутом», а сейчас экипажу и пассажирам придётся полагаться на собственную двигательную установку, пусть и новейшую, но пока ещё толком не опробованную, тем более, в таких дальних миссиях.

— Накопление рабочего тела, то есть жидкого водорода для «Эндевора» завершено. — продолжал Джанибеков. Он зачирикал фломастером по листу, выстраивая столбик цифр. — Это примерно в полтора раза больше для двух разгонов и двух последующих торможений, которые нам предстоят. Сам полёт в один конца займёт около полутора месяцев, всего выходит три. Запасы продовольствия, воды, кислорода, а так же ресурс систем жизнеобеспечения вполне достаточны для такого продолжительного рейса, хотя, конечно, придётся потесниться. Но это нам — во всяком случае, некоторым из нас, — он широко улыбнулся, — не в новинку, верно?

Дима, которому была адресована улыбка Джанибекова, кивнул. Поначалу его испугала мысль о том, чтобы снова оказаться запертым в консервной банке корабля, но он сумел преодолеть этот страх. Дай ему волю — так и до клаустрофобии недалеко, а это крест на профессии космонавта и работника Внеземелья. К тому же, на этот раз к пребыванию в стеснённых условиях основательно приготовились — есть тренажёры, специальные нагрузочные костюмы, да и сила тяжести, хоть ничтожная, а будет присутствовать, ведь большую часть пути «Эндевор» пройдёт, ускоряясь или, наоборот, тормозя своей малой тягой. К тому же, скучать во время перелёта, пока не придёт время оседлать «краба», ему не придётся — Дима был временно зачислен в экипаж в качестве второго бортинженера и отвечал за криогенное хозяйство, необходимое для хранения сжиженного водорода, рабочего тела ионного двигателя.

— Василий Александрыч, что у нас с буксирами? — спросил Джанибеков, обращаясь к Васе Гонтареву.

— Порядок. — бодро отозвался тот. — Полный порядок у нас с буксирами. Перебрал самолично оба, а потом обкатал здесь, возле станции: все системы работают как часы. Топлива, ЗИПа достаточно, комплекты навесного оборудования двойные, на все случаи жизни. Крепления только сегодня проверил — сидят на местах, как влитые. Ветрову спасибо, он варил…

И кивнул Диме. Тот ответил лёгким пожатием плеч — дело житейское, было бы о чём говорить…

— Перед стартом проверьте, пожалуйста ещё раз. — попросил командир. Мог бы и не просить, подумал Дима — Васька, узнав о том, что его берут в качестве ответственного за работу обоих «крабов», чуть ли не сутками подряд вылизывал буксировщики, закреплённые снаружи, на обшивке «Эндевора». В таком виде «Крабам» предстояло добираться до точки назначения, где, если верить Валере Леднёву, висел в пустоте таинственное творение инопланетян, «звёздный обруч». И не просто висел, а отзывался всплесками электромагнитных полей на пребывающие с «Гагарина» контейнеры — по каковым всплескам его, собственно и обнаружили.

«Надо бы всё же рассказать Леонову о происшествии с олгой-хорхоями. — мелькнула мысль. — Пусть не сейчас, пусть когда притащим эту чёртову штуку к „Лагранжу“. Начальник станции должен знать какой потенциально опасный объект болтается в космосе рядом с металлическим бубликом, полным живых людей, за которые он, между прочим, несёт полную ответственность…»

— А если ионный двигатель выйдет из строя — как вы будете возвращаться на «Лагранж»? — спросил кто-то.

— В этом случае мы затормозим маневровыми двигателями — для одномоментного торможения запаса топлива хватит — и будем дожидаться «Николы Теслы». Он пойдёт к нам на обычных, химических двигателях — резерв топлива с Земли уже доставлен, много времени это не займёт, трое-четверосуток, от силы. На самый крайний случай, если мы по каким-то причинам не сможем использовать «Теслу», возле «Гагарина» дожидается ещё один прыжковый корабль, «Резолюшн». Если возникнет необходимость, он совершит прыжок через «батут» станции, и будет искать «Эндевор», пользуясь указаниями с «Лагранжа». Но, повторю: надеюсь, что подобные экстренные меры нам не понадобятся, полёт пройдёт штатно.

Дима слышал о «Резолюшне» — близнец («систер-шип», как говорят американцы) «Эндевора», получивший название в честь второго корабля Джеймса Кука, он был изначально оснащён ионной двигательной установкой и в перспективе предназначался для испытания первых образцов «тахионных торпед». Работа над этими устройствами (Дима с удовольствием подумал, что их идею первым выдвинул не кто иной, как Лёшка Монахов) сейчас заканчивалась на Земле, а «Резолюшн» пока было решено использовать для подстраховки их миссии. Что ж, дело хорошее — только лучше уж ничего бы не случилось, как и сказал Джанибеков. Хватит с него, Димы Ветрова, рискованных приключений… хотя бы на какое-то время.

— Ускорение, называется… — Дима раздал пальцы, и книга, дрогнув, поплыла в направлении пола. Окажись на предполагаемом месте падения, скажем таракан, лишившийся половины своих ножек, или контуженная ударной дозой дихлофоса муха — они успели бы задумчиво понаблюдать за падающим предметом, а потом убраться с угрожаемого места, не слишком при этом и напрягаясь.

— А вы что ожидали? — Леднёв подхватил книгу и сунул в ящик. — Малая тяга — она малая тяга и есть. Мы двадцать дней только разгоняться будем. Зато — сможем уточнить местонахождение обруча; измерения-то идут, зонды функционируют, данные сразу перекидывают к нам.

Переоборудованный «Эндевор» ушёл от «Лагранжа» два дня назад — а станцию до сих пор можно было разглядеть в кормовой обзорный телескоп.

— Я слышал, у нас в «Энергии» заканчивают работы над ядерным двигателем. — сообщил Дима. Он до сих пор считался сотрудником этой организации, хотя и не вылезал из «внеземельных» командировок уже больше года.

— Совместная разработка с НАСА, как ионные двигатель? — спросил Леднёв. — Слышал я что-то такое.

— Да, проект NERVA. — подтвердил Дима. — Он вообще-то создавался для полёта на Марс, но после того, как американцы свернули программу строительства ракетоносителей «Сатурн», выводить ядерный блок в космос хотя бы для испытаний стало не на чем. В некотором смысле, судьбу этой самой NERVA решил проект «Великое Кольцо», тогда ещё наглухо засекреченный — все силы бросили на доводку «космических батутов», а с ядерным ракетным двигателем решили повременить. А теперь вот вытащили из архивов и запустили по новой.

— «Космический батут» — дело хорошее, настоящий ключ к Внеземелью. — согласился астрофизик. — Но это не отменяет потребности в достаточно мощных ракетных двигателях и, желательно, не на химическом топливе, этот путь тупиковый. Думаю, именно за ядерными ракетами будущее — во всяком случае, в той его части, которая касается Венеры, Марса, да и систем планет-гигантов.

— Мы уже так далеко заглядываем? — Дима привычно восхитился, хотя и сам не раз читал о подобных планах. В его голове никак не укладывалось, что со времени последнего старта обычной ракеты-носителя на химическом топливе прошло не больше двух лет — а специалисты уже на полном серьёзе обсуждают полёты и к Марсу, и к Юпитеру, а может и дальше. Забрались же они сюда, в «засолнечную» точку Лагранжа — а это немногим ближе будет…

— Не так уж и далеко. Вот запустят программу испытания «тахионных торпед» — тогда и будет далеко по-настоящему.

— Звёзды? — спросил Дима, чувствуя, как у него сладко замирает в груди.

— Обязательно. — подтвердил астрофизик. — И не когда-нибудь потом, а уже совсем скоро, может, в ближайшие пять-семь лет. Или даже раньше, если мы сумеем разобраться с нашей будущей находкой. Лунный-то «обруч» сильно повреждён, его изучение мало что дало… хотя, всё же кое-что дало.

— И, тем не менее, электрические червяки из него повылезали. Скажите, Валерий, вы действительно считаете, что нам ничего подобного не угрожает? Я имею в виду цель наших поисков, второй «звёздный обруч»?

Леднёв усмехнулся

— Тогда уж третий. Первый нашёл Иван Ефремов в пустыне Гоби, второй — на Луне, а этот, получается, третий.

— Хорошо, пусть. — Дима нетерпеливо отмахнулся. — Так вы не считаете, что он не будет представлять опасности, если окажется вблизи действующего «батута» «Лагранжа»?

Леднёв пожал плечами.

— Не знаю, я не специалист. В этой области специалистов вообще нет… пока, во всяком случае.

— Это верно. — согласился Дима. — Но это не страшно, скоро появятся.

— Я тоже так думаю. Раз уж мы начинаем всерьёз изучать «звёздные обручи», то не обойтись без специального раздела науки, занимающейся только и исключительно этим.

— И вы, Валерий, вероятно, хотели бы этим заняться?

На этот вопрос астрофизик ответил не сразу.

— Вы удивитесь, Дмитрий, но скорее нет, чем да. Я понимаю: «обручи» поразительные творения иной, более высокоразвитой цивилизации, это захватывает, будоражит воображение но…

Он запнулся.

— Поймите меня правильно: меня, как учёного, больше интересуют астрофизические аспекты. Гипертоннели, или, как их называют американцы, «вормхолы», «червоточины», по которым перемещается объект, прошедший через «тахионное зеркало», особенности поведения пространства-времени, связанные с этим феноменом. Раз уж человечество решило опереться именно на эти технологии в своём движении в космос — то и разбираться в нём надо основательно, глубоко — а не просто пользоваться тем, что случайно попало нам в руки. А тем, что может появиться с той, другой, стороны пусть занимаются другие.

— Кто, например?

Леднёв коротко глянул на собеседника, и в глазах его мелькнули весёлые хитринки.

— Найдётся кому, уж не сомневайтесь. Да вот хоть эта ваша знакомая, Лида Травкина — я почитал её выкладки, барышня определённо подаёт надежды… Или вы сам, Дима. Подумайте, почему бы и нет?

Конец второй части.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

«Мы летим на фирменном сопле!»

I

— Что врачи говорят? — спросил дед. Бритька, сообразив видимо, что речь о ней — подняла морду, но вставать не стала — дотянулась до его руки и лизнула пальцы.

Мы сидели в большой комнате их с бабулей квартиры на Ленинском. Я вернулся на Землю неделю назад, проведя ещё четыре дня на «Гагарине» и отметив там своё семнадцатилетие — и только сегодня выкроил пару часов, чтобы навестить бабулю и деда. Родители сидели безвылазно в Центре Подготовки, и торчать в пустой квартире, хотя бы и в обществе собаки, мне не хотелось категорически. Да и по бабулиной домашней кухне я, признаться, соскучился — полгода уже не пробовал…

— Говорит — ничего конкретного, но масса неприятных мелочей. Слабость, нелады с пищеварением, суставы задних лап. Они у этой породы вообще слабое место, а после полугода без полноценных нагрузок — всё же, что на «Гагарине», что на Луне, сила тяжести по сравнению с земной ослаблена, — наметились довольно серьёзные проблемы. В общем, в космосе ей делать больше нечего, а здесь, на Земле, в условиях нормального тяготения, должна быстро восстановиться.

— Ясно… — дед наклонился и потрепал зверюгу по загривку. Та немедленно перевернулась на спину, подставив для ласки брюхо. — Вылечим мы тебя, вылечим, не переживай. Осень, вон, на дворе, скоро утиная тяга начнётся. Поедем с Запрудню, постоим на вечерней зорьке — всё, как рукой снимет.

— Ветеринар так и сказал. Я как раз собирался вас попросить — пусть пока на Ленинском поживёт, ладно? Меня постоянно дома нет, родителей тоже. Даже если и возьмут её с собой в Королёв — радости будет мало, целыми днями сидеть одной и гулять по четверть часа утром и вечером…

«Королёв» — это новое название подмосковного Калининграда; город переименовали всего месяц назад, вслед за «батутодромом» и городком Центра Подготовки.

— Да уж… — дед покачал головой. — Раз уж ты, внучек, связался с космосом — теперь дома будешь редким гостем. Как моряки дальнего плавания: если уж уходят в рейс, то не меньше, чем на полгода.

— Видимо, так. — подтвердил я. — Думал, Бритьку с собой смогу брать, хотя бы иногда — а вот видишь, не получается.

— Выходит, собаки к космосу приспособлены хуже людей. — сделал вывод дед. — Оно, конечно, понятно, нечего им там делать. Противно это собачьей природе.

Я вспомнил, как возились с Бритькой обитатели «Ловелла», с каким упоением она бегала по кольцевой дорожке с молодёжью станции «Гагарин». Как расцветали улыбками лица сидящих в кают-компании станции, когда этот клубок золотистой шерсти, веселья и доброжелательности перепрыгивал через комингс и кидался за очередной порцией вкусняшек и ласк — и не согласился с дедом. Очень даже есть, что делать — разумеется, когда медицина найдёт способ избегать таких вот неприятных последствий.

Я слышал, для неё даже скафандр сделали, специальный? — спросил дед.

— Скорее, гермокостюм. В открытый космос или, скажем, на поверхность Луны в нём выйти нельзя, а вот в случае аварийной разгерметизации пригодится.

Ясно… — дед посмотрел на собаку, видимо, пытаясь представить её в космическом комбинезоне и с прозрачным колпаком шлема на лохматой башке. — а сейчас он где, на «Гагарине» остался?

— Зачем? Это ж индивидуальное изделие. Забрал с собой, сейчас дома лежит. Вдруг да пригодится однажды?

Я действительно привёз Бритькин «Скворец-Гав» в Москву. В данным момент он вместе с аварийным «чемоданчиком жизнеобеспечения» и стеклянным пузырём гермошлема громоздился оранжевой кучей у меня посреди комнаты. Куда пристроить столь габаритные аксессуары я пока не решил — не в гараж же их сваливать, как старую отцовскую штормовку и болотные сапоги? Может, в школьный музей отнести? Что бы я не говорил деду — собаке гермокостюм уже не понадобится, хватит с неё Внеземелья…

— Кстати, я слышал, что кошки чувствуют себя в космосе превосходно. — сказал дед.

— Верно. Их там уже не меньше пяти, и это только то, что я знаю: две на «Гагарине», один на «Ловелле» и ещё два на «Джемини-Хилтон». Они там вроде местной достопримечательности, туристы в восторге. Нина Ветрова — эта наша знакомая, работает там поваром и инженером-кулинаром — пишет, что у них там особая платная услуга, вечер в своей каюте с котом. Больших денег, между прочим, стоит, запись ещё на земле, при приобретении путёвки на станцию…

— Это-то понятно. — кивнул дед. — С котейкой дом жилым становится, тёплым… даже если этот дом в космосе. А насчёт Бритьки не волнуйся — поживёт у нас, не обидим.

— А бабушка как? Она не будет против?

— Уговорим. Экзамены-то твои как?

— Нормально. Почти всё сдал ещё на «Гагарине», осталась физподготовка — её полагается сдавать в условиях земной силы тяжести, — и ещё один.

Уточнять, что именно это за экзамен, я не стал. Дед, конечно, человек старой закалки, но не стоит лишний раз его волновать. Годы всё же, не шутка…

— А дальше? Сам-то куда теперь собираешься?

Я пожал плечами. Самому бы знать…

— Ты же сказал, что я связался с космосом — значит, туда мне теперь и дорога.

Дед крякнул.

— А учёба? Ваша космическая школа — это хорошо, конечно, но куда в таком деле без высшего образования?

— Я об этом думаю. Беда в том, что никак не могу решить, по какой теме специализироваться.

— А чего тут думать? — он удивлённо поднял брови. Конечно, для него ответ очевиден, как и для отца с матерью. — Надо на инженера учиться, а уж в каком ВУЗе — решишь, время есть. Ты же на следующий год только поступать собираешься?

— Да, в этом году уже опоздал. Но беда в том, что инженером я становиться не хочу, уж извини. Не моё.

Я нисколько не покривил душой, разве что, в плане опоздания. Решись я сейчас закинуть документы в любой из столичных ВУЗов, а хоть бы и в тот же заокеанские Массачусетский университет или тот же КалТех — возьмут, как миленькие, и не посмотрят, что учебный год уже начался. Кстати, Марк Лерой уже намекал мне в письме (электронном, конечно, а как же!) на такой вариант. Протекцию обещал, и от своего отца персонально и от корпорации «Боинг», где тот состоит в совете директоров. Я ответил в том смысле, что признателен, обязательно подумаю. Соврал, конечно, не буду я об этом думать, мне и в наших-то вузах технического профиля делать нечего, не то, что в американских. Поймите меня правильно: не то, чтобы я не желаю иметь дело с техникой, совсем даже наоборот, но инженерное дело, физика, серьёзная математика — это не моё.

— Хм… — дед снова крякнул и почесал затылок. — А что тогда твоё?

— Есть одна мысль. Давай потом об этом, хорошо? Надо сперва самому всё хорошенько обдумать

— Ну, как скажешь, внучек. Ты уже точно не маленький, надо думать — значит, думай. А совет, если что, тоже не помешает, имей в виду.

— Буду иметь, спасибо, дедуль.

— Медаль-то тебе за что дали?

Значок в виде крошечной серебряной кометы, залитой синей эмалью, и с золотой звёздочкой, дед увидел на моей форменной куртке и, конечно, обратил на него внимание

— «Знак Звездопроходца»? Ну, это не совсем медаль… не государственная награда, я имею в виду. А дали мне его за спасение Тимура Бекбулатова. Ну и вообще… по совокупности заслуг.

О деталях схватки с олгой-хорхоями я деду рассказывать не стал. Нет, никакой тайным в этом не было, кое-что уже успело просочиться и в газеты, и на телевидение, но я точно знал — стоит лишь раз заговорить об этой «охоте» на инопланетных гадин и всё, на других темах можно будет уверенно ставить крест.

Дед помолчал.

— У нас переночуешь?

— Нет, сегодня возвращаюсь в Королёв. Послезавтра последний экзамен, лётная подготовка. Завтра надо на тренажёре полетать, медкомиссия, опять же. Я ещё в свою старую школу, которая на Водном, собирался заглянуть, но сегодня, наверное, уже не успею — уроки давно закончились, все разошлись

— Ну, хорошо, иди. — Дед поднялся с дивана. — За собаку не волнуйся, всё с ней будет хорошо. Да и мне польза: будем с ней бегать каждый вечер, и ей польза и мне, а то что-то я в последнее время обленился, отяжелел…

— Спасибо, дедуль. Так я пойду?

Он посмотрел на меня непривычно серьёзно.

— Ступай уже… внук!

Как же изменилась Москва! Нет, здания, улицы — всё, вроде осталось прежним, но…

Я не сказал деду, что собираюсь прогуляться по городу — он наверняка предложил бы себя в спутники, а мне хотелось побыть одному. И, как выяснилось, не зря — посмотреть здесь действительно есть на что.

Космос здесь повсюду — в плакатах, в названиях новых фильмов на афишах (ого, третью часть «Москвы-Кассиопеи» сняли? Надо сходить, обязательно…), в заголовках газет на уличных стендах, в сувенирах, заполняющих витрины на улице Горького. На меня оглядываются, особенно молоденькие девушки — новая форма (точная копия «юниорской», только глубокого синего цвета с серебряной отделкой) и маленькая комета на лацкане форменной куртки действуют безотказно. Люди постарше улыбаются, кивают, попадающиеся изредка офицеры и сотрудники милиции отдают честь. Кстати, военные попадаются действительно изредка — во всяком случае, куда реже чем в Москве «тех, других» семидесятых. Тоже, между прочим, примета времени…

В кафе-мороженом («Космос», между прочим, а как же!), куда я зашёл, миновав довольно приличную очередь у входа, с меня не взяли денег за заказ — «презент от коллектива предприятия», о как! Заказ принесла сама директор кафе, приятная сорокалетняя дама — и объявила об этом на весь зал, назвав меня по имени и фамилии. Получалось, что «презент» и сопутствующие ему почести адресованы не просто форме и «Знаку Звездоплавателя», а мне персонально? Приятно, что и говорить, хотя и неожиданно…

— Здравствуйте, Алексей! Можно попросить у вас расписаться… вот здесь?

Я поднял взгляд от восхитительных пломбирных, обсыпанных ореховой крошкой шариков. Две миловидные девчушки, лет шестнадцать-семнадцати в рискованных мини, с обворожительными улыбками — одна, та, что посмелее, протягивает мне вчерашний номер «Известий». Разворачиваю газету — и едва сдерживаю крепкое выражение: на второй полосе большущий очерк о происшествии с лунным «обручем» и олгой-хорхоями на «Ловелле». И на самом видном месте — моё фото, причём в этой самой новенькой парадной форме. Что ж, теперь хотя бы ясно, откуда такой тёплый приём…

Девушки щебечут наперебой что-то восторженное; я достаю из нагрудного кармана ручку и, спрашиваю, как их зовут (обе очаровательно краснеют и отвечают) и пишу положенное «с наилучшими пожеланиями…» и размашистая подпись. Новая порция восторгов, и новоявленные поклонницы удаляются, причём та, что повыше и пофигуристее (Таня, кажется?) бросает на меня весьма недвусмысленные взгляды. Может, и правда, задержаться в Москве на полдня, покупаться в лучах славы?

Нет, нельзя. Экзаменационный полёт действительно запланирован на послезавтра и подготовиться к нему следует всерьёз, без дураков. А значит, два-три часа неспешной прогулки по центру — это всё, что я могу себе позволить на сегодня. А этим не ограничится, если я решусь на безрассудства, к которым подталкивают меня разбушевавшиеся некстати юношеские гормоны.

К счастью, больше ни у кого в кафе газеты со статьёй не нашлось. Я не спеша приканчивал подтаивающий пломбир (что бы кто не говорил, а тут он лучший в Москве, лучше даже, чем в «Детском Мире» и ГУМе!) и прокручивал в голове недавний разговор с дедом. Он ведь прав, как ни крути — из нашей группы «З-А» до сих пор один я не определился с направлением дальнейшего обучения. Нет, предложений масса, но… не моё. А сколько ещё искать то самое «моё»? Конечно, время пока терпит, месяц-другой можно ещё предаваться самосозерцанию и размышлениям — но рано или поздно придётся определяться.

Я выскреб ложечкой остатки подтаявшего мороженого, смешанного с вишнёвым вареньем, со дна блестящей стальной вазочки, оставил в книжке меню три рубля (ну не люблю я халяву, никогда не любил) и, провожаемый взглядами посетителей направился к выходу. На такси отсюда до общежития в Центре подготовки, где мне выделили в полное распоряжение двухкомнатный номер, добираться на такси около часа, а голова уже гудит от обилия впечатлений этого дня…

Пилотаж я сдавал на чешском Л-29 «Дельфин» — помнится, давным-давно, в «том, прошлом» детстве я клеил его модельку из ГДР-овского наборчика, приобретённого в магазине «Лейпциг». «Дельфин» — это, конечно, не МиГ-17 УТИ, о котором мне в своё время так мечталось, но тоже вполне олдскульная птичка, первый из чешских реактивов. В управлении «Дельфин» прост, податлив, готов прощать начинающим пилотам даже грубые ошибки — недаром его ещё в шестидесятых выбрали в качестве основного учебно-тренировочного самолёта стран Варшавского Договора, а чешские пилоты прозвали «Дельфин» «летающая детская коляска».

При первом знакомстве с этой машиной нам сказали, что в самостоятельный полёт мы отправимся уже после всего тринадцати часов налёта с инструктором. У меня в лётной книжке числится всего восемь часов, так что и во время экзамена заднее кресло кабине не пустовало; тем не менее, я справился я привёз проходную, лишь самую малость не дотянув до оценки «отлично». А что до МиГов — на что мне, если подумать, эти атмосферные тихоходы, если на горизонте вполне отчётливо маячат ионные и ядерные корабли, вроде заложенной недавно на орбитальной верфи «Зари»? Да-да, именно такое название будет носить первый настоящий планетолёт (увы, пока не звездолёт, но и это дело наживное) Земли, оснащённый сразу ядерными ракетными двигателями! Не «Тахмасиб», конечно, и даже не фотонная «черепаха» «Хиус» из «Страны багровых туч» — но если прав отец, целый вечер расписывавший достоинства будущего корабля — «Заря» сможет добираться до орбиты, скажем, Юпитера за пару недель. Если, конечно, оправдает себя другая диковина, входящая в её арсенал, «тахионные торпеды».

А мне пока стоит всерьёз задуматься о том, как обеспечить себе место если не на самой «Заре», то на одном из её потомков. Появления которых, подозреваю, ждать уже недолго.

— Пойдёмте ко мне в кабинет, Монахов, побеседуем. Я собирался позвонить вам, но раз уж мы так удачно встретились — стоит ли откладывать?

С Евгением Петровичем мы столкнулись в Королёве, в главном административном корпусе Центре Подготовки. Я только что вернулся с аэродрома и был на подъёме по случаю успешно сданного экзамена (имелись некоторые сомнения, чего уж скрывать), а потому не испытал привычного тревожного укола, увидав идущего навстречу по коридору И.О.О. Но этого благодушия хватило ненадолго — ровно до того момента, когда дверь его кабинета затворилась за моей за спиной.

Но на этот раз я не намеревался отдавать инициативу собеседнику.

— Удачно получилось: я как раз собирался вас разыскать, Евгений Петрович. Надо бы посоветоваться.

Удивлённый взгляд поверх отсутствующих очков.

— Вот как? Весьма неожиданно, Алексей… мнэ-э-э… Геннадьевич…

— Можно просто Алексей.

— Как вам будет угодно. Разговор, надо полагать, пойдёт о ваших планах на будущее?

— Именно.

— Что ж, в таком случае наши намерения весьма удачно совпали. Присаживайтесь, прошу вас…

И указал мне на глубокие кресла в углу, возле журнального столика. Любопытно, это своего рода знак, что беседа предстоит не вполне официальная а, пожалуй, что и доверительная?

Я сел.

— Минеральная вода, сок? Могу попросить принести кофе.

Я припомнил, что по дороге к кабинету И.О.О. мы миновали кофейный автомат, точно такой же, как те, что стоят на «Гагарине». Интересно, он к нему погонит секретаршу, или та отдельно варит, специально для босса и его посетителя? Если я правильно понимаю статус Евгения нашего Петровича в Проекте — скорее, второе.

— Воды, если можно.

На столе возникла запотевшая бутыль «Боржоми» и два высоких стеклянных стакана. И.О.О. поискал глазами открывалку. Не нашёл. Тогда вытянул из кармана брюк «бабочку», лихо щёлкнул, открывая лезвие и обушком подцепил зубчатый край крышки. Нажим — и та улетела бы в угол, не подхвати я её.

Я разлил минералку по бокалам. И.О.О. наблюдал за моими манипуляциями с весёлым интересом, потом взял запотевший стакан (вода была ледяная, видимо где-то в кабинете имелся встроенный холодильник) и сделал маленький глоток.

— Полагаю, вас не особенно удивит то, что я внимательно следил за вашей предэкзаменационной практикой, и в особенности, за той её частью, что проходила на станции «Ловелл».

Вопрос был риторически. Я и не ответил, отхлебнув вместо этого минералки.

— Вы сдали экзамены по специальным дисциплинам в общем, не хуже своих товарищей. — продолжал И.О.О. — Однако в особом стремлении к дальнейшему изучению инженерного дела или, скажем, планетологии замечены не были. Однако исследовательские на поверхности Луны, вас увлекали. Да и не только исследовательские, яркое подтверждение чему известное вам происшествие.

И он покосился на «Знак Звездопроходца» на лацкане куртки. Я по-прежнему молча пил минералку, ожидая развития темы.

— Итак, Алексей…. — он со стуком поставил стакан на стол, — вынужден констатировать что вы — натура, склонная в некоторой степени к авантюризму, причём наиболее яркие ваши качества проявляются именно в экстремальных критических ситуациях. В то же время рутинная, регулярная работа вас не привлекает. Нет-нет, вы всё делаете достаточно добросовестно, нно, как бы это сказать… без огонька. Вот и со специализацией никак не можете определиться — и это притом, что все ваши друзья уже сделали свой выбор. Что вы на это скажете?

…Всё ясно, отмолчаться не получится. Собственно, я особо и не рассчитывал…

— Что тут сказать? Вы правы, Евгений Петрович. Разве что, насчёт авантюризма некий перебор, а так — всё верно. Конечно, стороны, мне и дальше хотелось бы работать вне Земли, заниматься исследованиями. Но ведь нет такой специальности — космонавт-исследователь? Те, кого так называют, имеют какую-то базовую специальность — астрономы, планетологи, медики, — а исследования лишь часть их работы.

— Это пока её нет. — И.О.О. усмехнулся и я на секунду представил, что вот сейчас он извлечёт неизвестно откуда большой конверт и протянет мне. — Рад вам сообщить, что именно сейчас стартует новая программа, в рамках которой будут готовить именно таких вот космонавтов-исследователей… Их — и вашей, если вы примете наше предложение, — задачей будет первыми прикасаться к Внеземелью. Причём, прошу заметить, не только силой мысли, но и так сказать, руками и ногами.

— Это какой-то новый ВУЗ? — осторожно спросил я. — Или, может, факультет в каком-то, уже действующем?

— Беда в том, что подходящего учебного заведения попросту не существует. Ближе всего к тому, что мы задумали, военные училища, но мы не собираемся цеплять на наших курсантов погоны — хотя бы потому, то там будут обучаться и иностранцы, например, граждане Франции и США. Базовая подготовка будет пилотская, но, в отличие от лётчиков-космонавтов ранних наборов, проходить она будет по преимуществу вне земли, на космических аппаратах. Вообще большая часть учёбы будет проходить за пределами Земли, но некоторые специальные курсы действительно придётся проходить в профильных учебных заведениях

— Специальные курсы? — Я плеснул себе и собеседнику ещё минералки. И.О.О. кивнул, пробормотал под нос что-то типа «премного благодарен», и сгрёб стакан, оставивший на лакированной поверхности стола мокрый кружок. — Не секрет — какие именно?

— Помилуйте, какие от вас секреты? Общетехнические, разумеется, без этого, как вы понимаете, никак не обойтись. Кроме того — методы исследований в самых разных сферах, основы планетологии, космической медицины. Нам нужны универсалы, способные не только обеспечивать работу учёных, но и планировать сложные исследовательские операции за пределами нашей планеты — с сугубо практической стороны.

Я впечатлился, представив себе объём предлагаемых к усвоению знаний и навыков.

— Это… интересно.

— Не сомневаюсь. Кстати, думаю, не сильно вас удивлю, если сообщу, что профессия уже получила неофициальное название.

Я почувствовал, как сердце дало перебой и ухнуло куда-то в желудок.

— И… какое?

— Космодесантник. — Он широко улыбнулся. — Да-да, не удивляйтесь, я тоже читал эту книгу… Сергей Павлов, кажется?

Я поперхнулся «Боржомом». И.О.О. наблюдал за моей реакцией с весёлой иронией.

— Да, «Лунная радуга». — сообщил я, откашлявшись. — Первая часть, «По чёрному следу».

— По-вашему, будет и вторая? Что ж, будет ознакомиться…

Сказать, что я был потрясён — означало сильно сгладить истинное положение дел.

— Так вот, в том, что касается общепрофессиональных навыков — аналогия достаточно близкая. Но, как вы понимаете, одна специальность, даже такая — это непозволительная роскошь для будущих…хм… покорителей Космоса. Поэтому будет ещё одна. Вот список.

Он покопался во внутреннем кармане пиджака, и вместо ожидаемого конверта протянул мне сложенный вдвое лист. Я развернул.

— Мне кажется, вас может особенно заинтересовать седьмой пункт этого списка.

Я нашёл глазами нужную строчку и едва не присвистнул от удивления.

— Психолог?

— Да, мы полагаем, что эта специальность приобретёт там, — он ткнул указательным пальцем в потолок, — особое значение. И понимать её следует куда шире, чем это делалось до сих пор. Это будут универсальные специалисты по поведению отдельно взятых людей и целых коллективов вне Земли. Тем более, что некоторый опыт у вас уже имеется, не так ли?

Я кивнул. Хотя, конечно, психолог там был другой, хвостатый и лохматый.

— По сути, тем, кто изберёт эту специальность первыми, предстоит выработать требования к своей профессии.

…Час от часу не легче! Космодесантник-психолог — до такого даже глубокоуважаемый мною автор «Лунной Радуги» не додумался. Впрочем, у него некоторые десантники были интуитивными психологами, превосходно разбираясь в человеческой — и не только в человеческой, — природе…

— Вы полагаете, я справлюсь?

И.О.О. пожал плечами.

— Поверьте, Алексей, я умею разбираться в людях. Кстати, тут есть ещё один момент, безусловно, положительный. Вы неплохо владеете словом, у вас бойкое перо — я знаю о чём говорю, поскольку читал не только ваши отчёты, но и повесть, которую вы опубликовали в «Уральском Следопыте».

…он и это знает? Впрочем, чему я удивляюсь?…

— Ну, это так, не всерьёз. Просто повесть на тему альтернативной истории.

— Не скромничайте. Сейчас о работе в космосе рассказывают, по сути, случайные люди, сплошь и рядом имеющие весьма слабое представление о том, что они пытаются описывать. Но недалёк тот час, когда понадобятся профессионалы — подобно фронтовым корреспондентам во время войны. Мне представляется, вы сможете немалого достичь и в этой области.

— Но у меня нет ни литературного, ни журналистского образования…

— …как и подготовки психолога. В нашей будущей «Школе космодесантников» будет достаточно гибкий, индивидуальный подход к каждому… хм… курсанту. Полагаю, мы сможем спланировать ваше обучение должным образом. Если вы согласитесь, разумеется.

— Вы ведь заранее знали, что я соглашусь, не так ли?

Я посмотрел И.О.О. прямо в глаза. Он ответил безмятежным взглядом.

— Скажем, я очень на это рассчитывал. У вас после экзаменов две недели отпуска, не так ли?

— Да, после этого я должен явиться…

— Сюда, в этот кабинет. — Евгений Петрович встал и я поспешно последовал его примеру. — У меня к вам будет просьба, Алексей. Прежде, чем придёте ко мне — найдите время поговорить с вашими друзьями и выясните у них вот что…

II

Ну что, вот я и взрослый? Экзамены позади, впереди, как это принято говорить на выпускных «большая взрослая жизнь, все дороги открыты…» Правда, я ни секунды за эти два с лишним года не ощущал себя ребёнком, как бы, возможно, и не хотел этого. А вот насчёт открытых дорог — это, пожалуй, правда, и подтверждение тому прощальная просьба Евгения Петровича.

Об этом я думал, когда шагал через дворы к дому. После экзамена по пилотажу и незабываемой беседы в кабинете Главного психолога Проекта «Великое Кольцо» (да-да, именно такую должность занимал наш персональный И.О.О.) я поспешил вернуться в Москву. Можно было, конечно, переночевать у родителей, на их служебную квартире в Королёве, да и комната в общаге оставалась за мной. Но… претило от мысли, что снова придётся отвечать на те же вопросы, пересказывать то, что уже было пересказано и, главное, выслушивать рассуждения на тему «а может, тебе всё же стоит пойти туда-то и туда-то?» Банально хотелось побыть одному — потому я и к деду с бабулей не пошёл, понимая, что неизбежно застряну там за теми же самыми разговорами, и даже Бритькина лохматая морда не сильно поможет восстановить душевное равновесие.

А вот скрипачка Мира — дело совсем другое. Я встретил её во дворе (каюсь, пренебрёг общественным транспортом и подкатил к дому на такси), когда она возвращалась из Гнесинки. В этом году Мира закончила школу и поступила в училище по классу скрипки. Однако чуткости и доброты её это не убавило — увидав мою сумрачную физиономию, она без долгих разговоров сцапала меня за руку и потащила к себе домой, ужинать. Я не сильно-то сопротивлялся — дома меня ждал пустой холодильник да несколько бутербродов, купленных в буфете административного корпуса ЦП перед отъездом.

Сакраментальное «какой ты стал взрослый, Лёша, совсем мужчина!» я как раз и услышал от мамы Миры, Лии Моисеевны. Правда, сразу за этим последовало продолжение: «Вот и Юрик совсем уже взрослый. Он сейчас в МГУ, учится на астронома, и часто Мирочку провожает до дома, это же здесь, близко…» Скрипачка при этих славах зарделась и опустила взгляд в тарелку, а я едва сумел спрятать усмешку — похоже, Юрка-Кащей времени не теряет! Что он поступил на отделении астрофизики и звёздной астрономии Физфака МГУ я знал, конечно — и не абы куда, а в единственную в Союзе группу, где обучаются по специальности «космическая навигация». Так что быть ему штурманом будущей «Зари», никуда не денется…

После Кащея с его астрономией и космонавигацией разговор сам собой перескочил на других членов нашей группы. Из шестерых трое были вне досягаемости: китаянка Лань по-прежнему состоит помощницей Нины на «Джемини-Хилтон» — похоже, она нашла себя в роли космического кулинара, и ВУЗу предпочитает «обучение на рабочем месте». Лида-«Юлька» осталась на Луне, работает вместе с Гарнье и, похоже, намерена следовать по его стопам — в сугубо научном смысле, то есть пойти учиться на планетолога. Что же касается нашего блудного шевалье д'Иври, то он не вылезает из Французской Гвианы — пока его отец пачками на орбиту «крабы», «орбитальные фиакры» и прочие рабочие лошадки ближнего Внеземелья, Шарль учится пилотировать «Миражи» и, кажется, всерьёз готовится к тому, чтобы стать пилотом.

Примерно тем же занят сейчас и Андрюшка Поляков — он вместе с первым набором Монинского лётно-космического училища надел курсантские погоны. До меня доходили слухи, что Андрюшка на «внеземной» практике проявил себя так, что в это супер-престижное училище его зачислили без разговоров. И это при конкурсе в три десятка человек на место, причём половина претендентов — офицеры, пилоты с солидным налётом на сверхзвуковых машинах, многие с наградами…

Витя Середа и Оля Молодых подали документы в МАИ, на созданный год назад «Внеземельный» факультет (официально он называется «Орбитальные и космические станции» — наши выпускные им зачли вместо вступительных экзаменов. Китаянка Лань по-прежнему состоит помощницей Нины на «Джемини-Хилтон» — похоже, она нашла себя в роли космического кулинара, и ВУЗу предпочитает «обучение на рабочем месте».

Собственно, в этом и состоит задание, полученному от И.О.О. — встретиться с каждым из нашей «юниорской» группы «3-А» и поговорить за планы на жизнь. «У руководства Проекта, — сказал И.О.О. — есть, что им предложить, и эта почётная миссия возложена на вас. Рассматривайте это как первое задание, полученное в новом качестве, и отнеситесь к нему соответственно…»

А что, и отнесусь, мне нетрудно. С планами, о которых упомянул И.О.О. всё более или менее ясно: они ожидают, что каждый из нас, притеревшись друг к другу на Земле и пройдя обкатку реальным делом за её пределами, приобретёт полезную для работе в Космосе специальность. После чего мы, все шестеро (семеро, если брать в расчёт Шарля, который тоже состоит в переданном мне списке) снова составим единую группу — только уже в совсем другом, новом качестве.

Вечер за окном, светится в углу голубой экран — программа «Время», 21.00 по Москве! И сразу — новость, словно подушкой с размаху по голове, как мы совсем недавно (два гола, назад, ерунда!) веселились в Артеке: СССР и Штаты договорились об одновременном и полном роспуске НАТО и противостоящего ему военного блока стран победившего социализма! Причём, судя по комментариям, новости этой уже сутки — и как это я ухитрился пропустить мимо такое? А ведь событие действительно эпохальное во всех смыслах: ничего даже близко похожего на него в «той, другой» реальности не было, и даже случившееся вгоду упразднение Варшавского Договора с ним не сравнится. Там, по сути, была добровольная капитуляция перед Западом, тогда как здесь — взаимный акт, принятый не под действием сиюминутных эмоций, а наоборот, судя по всему, давно готовившийся и тщательно продуманный обеими сторонами. Говоря о сторонах, я имею в виду СССР и США — Франция, как вышла из военной организации НАТО в шестьдесят шестом году, так больше тудане возвращалась. Конечно, кроме нас и американцев в обеих организациях хватает и других членов, но кто будет спрашивать их мнения, когда речь идёт о настолько серьёзных решениях? Мировые СМИ бурлят от восторгов, жизнерадостных прогнозов и прочих вангований — и в кои-то веки я целиком и полностью с ними согласен…

Точит, конечно, и червячок сомнений, куда ж без него? Если НАТО и Варшавский Договор распускают, значит, сотни тысяч военных из разных стран остаются не у дел, верно? Вряд ли здесь станут повторять идиотские ошибки девяностых, когда целые дивизии выводили из Восточной Европы в чистое поле, когда выкидывали на улицу с нищенскими пенсиями грамотных офицеров, квалифицированных специалистов, когда кормили работающий, как часы, ВПК сказочками о конверсии и стиралках вместо танков…. А значит — куда это всё теперь? Яснее ясного: двигать космическую программу, которая развивается сумасшедшими темпами, и далеко не только в рамках Проекта «Великое Кольцо». Счёт орбитальных заводов и производственных лабораторий на орбите Земли идёт уже на десятки, половина из них имеют кольцевую структуру, обеспечивающую искусственное тяготение, а некоторые оборудованы и своими «космическими батутами». Скоро подобная структура появится и на окололунной орбите, да и на самом спутнике нашей планеты — программа по добыче гелия-3 лишь первый шаг к построению «лунной» экономики.

И всё же — в освоении Дальнего Космоса ставки на бывших военных делать не стоит. В этом случае неизбежна милитаризация Проекта, превращение его в большую казарму, что вряд ли обрадует наших иностранных партнёров. Переделать отставников на новый лад не получится, для какого-нибудь бывшего майора ВДВ любой из нас, невзирая на подготовку, не более, чем сопляк и шпак, от которого ничего путнего ждать не приходится. А ведь работа «по специальности» для бывших вояк найдётся: я уж не говорю про пилотов, но что вы скажете окосмодесантниках, для которых дисциплина и субординация, как и готовность рисковать собой, будут играть далеко не последние роли?

Стоило бы удивиться, как военные — неважно, наши или американские — вообще выпустили из рук такую «вкусную» тему, как «космический батут», но здесь хотя бы имеется внятное объяснение. Проект изначально создавался, как международный, и носителей погон старались держать от него подальше, прекрасно осознавая, что любой намёк на военное использование способно угробить всё начинание. И удержали-таки, а поскольку разрядка и разоружение стартовали здесь гораздо раньше, чем в «той, другой» реальности, шли куда интенсивнее, да и сами страны готовились к окончательному решению вопроса не один год — то, пожалуй, можно надеяться, что ликвидация военных блоков, вместо того, чтобы стать помехой на пути движения в Космос, наоборот, даст ему новый толчок.

Однако, стоп, сбавим обороты. Не стоит забивать себе голову раньше времени проблемами, которых, может статься, и не будет вовсе. И вряд ли И.О.О. и его коллеги оставят все эти соображения без внимания, не за то их держат в Проекте…

С этой оптимистической мыслью я и уснул — прямо перед работающим телевизором, благо в половину двенадцатого картинка на экране сменилась настроечной таблицей, на которую мой перегруженный событиями этого долгого дня рассудок уже не реагировал. Спать, спать, спать — утро вечера мудренее…

Я развернул тяжёлую бархатную ткань и положил содержимое свёртка на стол. Металл глухо брякнул. По комнате пронёсся многоголосый вздох.

— Ух ты… — мой сосед, мальчишка лет четырнадцати, в ковбойке, выпущенной поверх джинсов восторженно охнул. — Это настоящие?

— Самые, что ни на есть. — заверил я. — Из оружейки замка д'Иври. Наследник гасконского рода, владеющего замком уже без малого шесть сотен лет, просит передать свой привет и вот это — в память о том, как он имел удовольствие скрестить с некоторыми из вас кликни.

— Тот француз, Шарль? — Владислав Петрович вздёрнул в изумлении брови. — А я-то думал, что он просто хвастается насчёт предков-рыцарей…

— Никоим образом. Мы, признаться, тоже так думали, когда только познакомились с ним — ещё летом семьдесят пятого, в Артеке. Но потом узнали, что его предки — самые настоящие аристократы, а какой-то из его пра-пра… и ещё сколько-то там раз прадедов даже состоял в чине лейтенанта мушкетёров в гвардии короля Людовика Тринадцатого.

— Это что же, он, значит, был вместе с Д'Артаньяном? — спросил кто-то?

— Увы. — Я развёл руками. — Настоящий, не книжный шевалье Д'Артаньян в роте графа де Тревиля не служил, а в гвардию попал только при кардинале Мазарини. Но встретиться с ним он мог, и даже наверняка — рота «гасконских кадетов», где числился Шарль Ожье́ де Батс шевалье д’Артанья́н, была при осаде Ля-Рошели как и королевские мушкетёры, и даже отличилась там.

Десяток пар озадаченных глаз — серых, карих, зелёных — уставились на Крапивина. Тот кивнул.

— Да, так оно всё и было, так что простим мсье Дюма некоторое отклонение от исторической истины. Но эти шпаги — как я понимаю, не новодел?

Он взял одну, со сложным, витым эфесом испанского типа, и наполовину выдвинул из ножен.

— И даже выкованы в семнадцатом веке, при короле Генрихе Четвёртом. — подтвердил я. — Видите, у гарды на клинке, геральдический щиток? Это фамильный герб д'Иври. Кстати, имейте в виду — клинки заточены, с ними лучше поосторожнее.

— Всем ясно? — Командор строго глянул на собравшихся. Каравелловцы, особенно стоявшие ближе к столу потупились, стали отводить взгляды.

— Что мы, маленькие, что ли? — возмутился тот мальчишка, что спросил про Д'Артаньяна. говорил он искренне, но в глазах прыгали чёртики — к гадалке не ходи, уже успел представить себя с одним изэтих замечательных клинков в руках.

— Дежурные тут есть? — спросил Крапивин.

— Я! Мы! — из заднего ряда к столу со шпагами полез парень лет тринадцати в чёрном берете и с косо повязанным пионерским галстуком на школьной рубашке. За ним торопился другой, тоже в «официальной» форме, с ярко-рыжей шевелюрой.

— Отнесите в капитанскую, поставьте в пирамиду со знамёнами. Сегодня до вечера пусть там будет пост, и чтобы никто руками не хватал. Это ясно?

И он строго посмотрел на дежурных.

— Есть! — выдохнули оба, схватили каждый по шпаге и заторопились к двери. Остальные расступались, глядя на них с плохо скрываемой завистью.

— Передай Шарлю нашу благодарность, Алексей. — сказал Владислав Петрович. — И пожелай ему удачи от нашего имени.

— Да, точно… он ведь сейчас учится на космонавта, как и ты… вы?

Снова тот парнишка, поклонник шевалье Д'Артаньяна, отметил я.

— Можно на «ты», какие мои годы! А тебя, прости, как звать-величать?

— Серёжа. — мой собеседник, кажется, немного смутился. — Серёжа Лестев.

— Так вот, Серёж, сейчас мы — и Шарль, и я, и другие наши ребята, что были у вас на парусной практике, — мы все учимся в разных местах, но все на специальностях, связанных с космосом. Но работать, я надеюсь, будем вместе.

— Когда закончите учиться?

— Надеюсь, раньше. Учебная программа, у нас будет особая, экспериментальная, не похожая на обычную учёбу в институте. Часть занятий, особенно, практических, будет вне Земли — в космосе, на орбитальных и лунных станциях, на кораблях. Вот Шарль, например, сейчас проходит пилотскую подготовку, но уже этой зимой отправится вместе с нами на станцию «Гагарин». Я и с остальными нашими ребятами говорил, перед тем, как ехать к вам, с Свердловск. Встретился с каждым, поговорил, рассказал о будущей совместной работе — все рады, ждут….

Это была чистая правда. Первую неделю из выделенного мне отпуска я потратил на то, чтобы поговорить с каждым из нашей группы — с кем по видеосвязи, поскольку не мог вот так, запросто, добраться до «Гагарина», «Ловелла» и даже космодрома Куру — с остальными же, лично, с глазу на глаз. За скобками осталась только китаянка Лань, которой в списке Евгения Петровича почему-то не оказалось.

— Здоровско! — Серёжка восторженно мотнул головой, отчего его волосы, и без того изрядно растрёпанные, пришли в совершеннейший беспорядок. — А наши ребята, которые пошли в «школу космонавтов» — они с вами будут?

Вопрос был не праздный — насколько мне было известно, пятеро каравелловцев после нашего визита подали документы в свердловский филиал «школы космонавтов» — и трое продолжают учиться там и по сей день.

— Не так быстро. Сперва им придётся закончить учёбу, потом пройти практику и сдать экзамены. Но через год-другой — почему бы и нет?

— Я тоже буду как они. — решительно заявил мальчишка. Я прямо залюбовался им — невысокий, лёгкий, стройный, с буйной русой шевелюрой — таких рисует Евгения Стерлигова, иллюстрируя повести Командора. — Только туда с четырнадцати лет берут, а мне только тринадцать…

Видно было, что это обстоятельство огорчает его до чрезвычайности.

Я, было, собрался успокоить Серёжку, что год пролетит быстро, но Владислав Петрович не дал мне договорить.

— Так, отставить расспросы! Совесть-то поимейте: наш гость только с поезда, а мы даже чаю ему не предложили! Кто-нибудь, сбегайте в булочную за печеньем и пряниками, что ли… и самовар поставьте, как раз закипит! Вот сядем за стол, перекусим — тогда и спрашивайте. Вы… ты ведь не против, Алексей?

— Конечно, нет. — я широко улыбнулся. — Конечно, пусть спрашивают, буду рад обо всём рассказать!

— Вы теперь куда, Алексей? Если что — у нас в кладовке есть раскладушки, матрацы и спальники. А то поехали ко мне домой, тут недалеко. В столовой у меня удобный диван, устроитесь со всеми удобствами!

Владислав Петрович поставил шпаги в железный ящик, где уже помещались три малокалиберные винтовки (в подвале клуба имелся недурно оборудованный тир, где ребята сдавали нормативы по стрельбе на значок ДОСААФ) и щёлкнул ключиком. Когда ребята разошлись, и мы остались с ним один на один, он почему-то сразу перешёл на «вы». Я не спорил — Командору виднее.

— Нет, спасибо. — Я встал и потянулся — тело требовало движения после нескольких часов сидения на одном месте. — Вещи я в гостиницу закинул, прежде чем идти к вам, туда и направлюсь.

— Ну, воля ваша. В Москву — завтра?

— Да, утренним поездом. Отпуск заканчивается, остались ещё кое-какие дела. С дедом, опять же надо на охоту съездить, собаку порадовать, а то я её совсем забросил…

— О вашей собаке я наслышан. — писатель улыбнулся. — О ней даже в «Науке и жизни» статья была, с фотографиями. Замечательный зверь, хотел бы как-нибудь увидеть своими глазами.

— Да никаких проблем. Вы упомянули давеча, что собираетесь в Москву?

— Да, ближе концу ноября. Дела с издательством «Детская литература», и ещё кое-что.

— Вот я вас и познакомлю. Кстати, хорошо, что напомнили, а то бы забыл…

Я извлёк из сумки книжку.

— Это вам, Владислав Петрович.

— Ваша? Та самая, про мониторы?

Он открыл книгу на чёрно-белой картинке с низким, приземистым силуэтом корабля на фоне кронштадтского форта. Корабль был необычный — плоский, похожий на плот, он едва возвышался над водой. Посредине громоздилась массивная цилиндрическая башня с прорезанными в ней орудийными портами, из которых выглядывали короткие, кургузые стволы.

— Это и есть «Стрелец»?

— Он самый, Владислав Петрович. Один из балтийских мониторов, постройки шестидесятых годов пошлого века — тогда их называли «башенные броненосные лодки».

— Занятный кораблик, с характером. И одновременно — мало кто о таких знает, им ведь не пришлось повоевать, верно?

— Да, Владислав Петрович, не пришлось… почти. У нас, во всяком случае. Вот в Штатах и в Латинской Америке, во время их дурацкой войны за гуано — другое дело, там мониторы хорошо отметились.

— Очень, очень любопытно. — он перелистнул ещё несколько страниц, и теперь рассматривал рисунок, изображающий процесс заряжания тяжёлого башенного орудия. — Это что же у них за калибр?

— На «Стрельце» и его «систершипах» стояли крупповские казнозарядные девятидюймовки. — принялся объяснять я. — А американцы во время своей Гражданской войны, что только на такие посудины не ставили. Даже, кажется, «Диктаторы» — были у них такие чудовищные мортиры, для бомбардировки береговых фортов…

— Надо будет почитать на эту тему поподробнее. — Он закрыл книгу. — Наверняка в библиотеке что-нибудь, да отыщется. Вдруг, да пригодится однажды?

Я едва не поперхнулся. Это что, я прямо сейчас подкинул Командору идею повести «Выстрел с монитора»? Помнится, она должна выйти только в конце восьмидесятых, в журнале «Пионер». Да ну, ерунда, «в тот, другой» раз он прекрасно обошёлся без моих советов.

…А сейчас, выходит, не обошёлся? Удивительна ты, жизнь попаданца…

— А кто рисовал? — продолжал расспрашивать Крапивин. — Женя? Стерлигова? Узнаю, её манера…

— Да, она. Ребята из редакции познакомили меня с ней, и помогли уговорить взяться.

— Что ж, очень недурно получилось. — он пролистал книгу. — Подпишете, Алексей?

— Уже. Там, на первой странице…

Он нашёл мой автограф.

— Признаться, я надеялся, что вы продолжите литературные упражнения. Я понимаю, времени, наверное, нет, но мой вам совет: не бросайте писать, ни в коем случае!

— И не собираюсь. — в двух словах я рассказал Командору о предложении И.О.О.

— Что ж, похоже, этот ваш Евгений Петрович неплохо разбирается в людях. Психолог и журналист, пишущий об освоении космоса — надеюсь, у вас получится, Алексей! Пообещайте, что пришлёте мне первую же вашу статью.

— Непременно, Владислав Петрович! Кстати, я и «Уральскому следопыту» уже очерк пообещал, о происшествии со «звёздным обручем». Сообщения-то в газетах были, но всё больше информационные заметки — а они просят от первого, так сказать лица.

— Вот как? — Крапивин покосился на меня заинтересованно. — Крайне любопытно было бы почитать…

— Почитаете. Надеюсь, к ноябрьскому номеру успею. — я порылся в сумке и извлёк оттуда свёрток размером с кулак. — Это тожевам. Так сказать, сувенир с Луны.

Зашуршала бумага, на свет появились два камня — оба с острыми гранями, не обкатанными ни водой, ни ветрами.

— Вот этот… — я подбросил на ладони тот, что побольше, светло-серый, со слегка ноздреватой поверхностью, будто изъеденной крошечными червячками. — Обломок породы «анорит», с повышенным содержанием гелия-3. Ради сбора таких вот камней на Луне сейчас строят обогатительную фабрику. Можно сказать — настоящий «лунный камень», только невесомости, как в «Незнайке на Луне» не создаёт. Сам, своими руками подобрал в Море Спокойствия.

— Спасибо! — он взял камень. — Удивительное ощущение — держать в руках кусочек Луны…

— Второй куда интереснее. — Я пододвинул к собеседнику маленький, размером с косточку от вишни, ничем не примечательный камушек красновато-бурого оттенка. — Вы ведь видели, наверное, фотографииолгой-хорхоев?

— Тех электрических тварей, что напали на станцию «Ловелл»? Видел, конечно. Такие, словно из отдельных колец, похожи на огромных дождевых червяков…

— Вот-вот, я о них и говорю. Когда мы поняли, что незваные гости все погибли, то оттащили их к станции, чтобы исследовать в лаборатории. Камешек этот, как и горсть точно таких же, я собственноручно наковырял ножом из щелей между сегментами их тел. Селенологи их изучили — и представьте себе, утверждают, что это не местная порода, не с Луны!

— Тогда откуда же, они взялись? — Командор озадаченно посмотрел на кумушек. — А-а-а, понимаю! С той планеты, откуда пришли те червяки?

— Вот именно. Химический состав, материал — всё другое, к лунному реголиту или обломкам скал вроде этого — я ткнул пальцем в кусок анорита, — не имеет никакого отношения, даже рядом не лежало!

— Но ведь это ведь где-то у другой звезды, верно?

Я кивнул.

— Несомненно. В Солнечной системе им взяться неоткуда, с этим все учёные согласны. Так что и камешек и сами олгой-хорхои — гости с далёких звёзд.

— Поразительно… — мой собеседник осторожно, двумя пальцами взял камешек и положил на ладонь, оставив обломок анорита сиротливо лежать на столе. — Поверить не могу…. Это же миллиарды километров от Земли!

Я усмехнулся.

— Гораздо больше, Владислав Петрович. До ближайшей соседки нашего Солнца, Проксимы Центавра — и то двести семьдесят тысяч астрономических единиц.

— Астрономическая единица — это сто пятьдесят миллионов километров, кажется? Видите, кое-что ещё помню…

Всё верно. Даже свет будет добираться туда больше четырёх лет, а вы — миллиарды! А олгой-хорхои притащили к нам этот камешек из краёв, гораздо более удалённых… как я думаю. Точно-то мы пока ничего не знаем.

Он сощурился.

— Признайтесь, Алексей — вы ведь рассчитываете однажды попасть туда?

— Когда-нибудь. — я помедлил. — Во всяком случае, очень-очень постараюсь.

III

— Какая громадина…

Голос Леднёва звучал в наушниках восторженным шёпотом.

— Точно. — Дима кивнул, хотя знал, что колпак его шлема, непрозрачного со стороны затылка и закрытого спереди позолоченным забралом, даже не шелохнётся. — Метров сто в диаметре. Да в такую дырку от бублика весь «Лагранж» проскочит, и с пришвартованными кораблями в придачу!

«Звёздный обруч» (сейчас он действительно был похож на гимнастический обруч, неестественно тонкий по сравнению со сложенными из массивных сегментов «космических батутов») свободно висел в пространстве в полукилометре перед «крабами». Солнце светило прямо в глаза, но светофильтры шлемов справлялись со своей задачей, и Дима, как и прочие его спутники, могли насладиться фантасмагорическим зрелищем косматого светила в кольце «обруча». А ещё это походило на свободно висящий в пустоте глаз — с пылающим зрачком и чёрной радужкой, оконтуренной тончайшим серебряным ободком.

— А можно как-то отойти в сторону? Так деталей не различить, ни шиша ведь не видно вот так, против Солнца! — пожаловался Леднёв.

— Могу обогнуть эту штуковину и встать с обратной стороны. — отозвался Дима. — Тогда солнце будет светить нам в спину.

— Хорошо бы. Действуй, тогда, а я фотокамеру налажу, отснимем всю плёнку…

— «Чижик-один», это «Большому гнезду». — Дима отжал клавишу вызова на правом джойстике. — Намерен совершить маневр, чтобы занять позицию с противоположной стороны от «обруча».

— Принято, «Чижик-один». — зазвучал в наушниках голос Джанибекова. — Запрещаю подходить к объекту ближе, чем на триста метров. «Чижик-два» сохраняйте позицию, ведите наблюдение.

— Принято, «Большое гнездо». — отозвался на общей частоте Гонтарев, пилотировавший второй «краб» — Слышь, Димон, смотри, не проскочи в это колечко, а то разыскивай тебя потом по всей Галактике!

— «Чижик-два», прекратить пачкотню в эфире! — строго окликнул балагура Джанибеков

— Дядя Вова сегодня суров. — хмыкнул Дима, отжав пальцем клавишу переговорника, к которому были подключены обе «Пустельги», его и Леднёва. — Нервничает дядя Вова, беспокоится о нас, грешных…

«Дядей Вовой» они называли капитана «Эндевора» — за глаза, разумеется.

— Он прав, не стоит без особой надобности приближаться к «обручу». — сказал Леднёв. — Кто его знает, в самом деле…

Дима подумал, что астрофизик ведёт себя странно. Ну, хорошо, капитан, он по должности своей перестраховщик, но Валерка-то! Разве не он рвался сюда, наплевав на все возможные неудобства и совсем не гипотетические опасности? И вот, пожалуйста: преодолеть такое расстояние и не решаться приблизиться на лишние двести метров! А ведь сделать это рано или поздно всё равно придётся — задача «Эндевора» не просто разыскать инопланетный артефакт и полюбоваться, как он сверкает на фоне Млечного Пути, а заарканить его и отбуксировать к «Лагранжу»…

— «Чижик-один», как слышите? — снова раздалось на частоте «Эндевора». — Вам старт через три секунды… две… одну… пошёл!

Дима тронул пальцами в неуклюжих перчатках джойстики. В спину толкнул импульс маневровых движков, «краб» дрогнул, и одновременно «звёздный обруч» поплыл в сторону так, что огненный зрачок стал медленно отползать к серебряному краю «радужки». Зрелище было завораживающее.

— Слушай, а сколько он весит? — спросил Дима.

— Обруч-то? Если предположить, что удельный вес тот же, что у двух других, то… пожалуй, тонн двадцать или тридцать. Но это неточно — взвешивали только гобийский артефакт а от него не так уж много осталось. К лунному же после происшествия с олгой-хорхоями даже приближаться запрещено, хотя учёные на «Ловелле» роют реголит от нетерпения и уже охрипли, доказывая, что никакого риска нет.

— А он есть?

— Кто ж его знает?

— Ну ладно, бог с ними, с червяками этими электрическими. — Дима бросил взгляд на экранчик курсографа и двумя короткими импульсами скорректировал траекторию буксира. — Но как мы эту хреновину назад потащим, если даже не знаем её массы? А если она не двадцать тонн весит, а все полсотни? Прикинь, сколько «Эндевору» придётся разгоняться с таким довеском на его малой тяге!

— Насчёт массы не беспокойся, массу определить несложно. — успокоил его Леднёв. — Пристыкуешься к нему на своём «крабе», дашь секундный импульс — и по кинетическому вектору, который приобретёт вся эта махина, высчитаем её массу. Задачка для восьмого класса средней школы. А вот насчёт разгона — тут ты прав, с этим могут быть проблемы.

— И что же делать?

— Ну… надо подумать. — неопределённо ответил астрофизик. — Есть кое-какие мыслишки на этот счёт. Вернёмся на корабль, подробно всё расскажу, а сейчас давай, тормози тразворачивайся. Не видишь — прибыли?

— Девяносто семь тонн! Вы хоть понимаете, что это значит?

Вопрос был сугубо риторический. Все, присутствовавшие при разносе, владели азами небесной механики — и, соответственно, могли прикинуть в уме последствия. Оптимизма результаты этих прикидок не внушали.

— Плюс три месяца разгона, мой капитан! — подсказал Жан-Лу Кретьен. Он висел, пристегнувшись, в кресле и торопливо тыкал пальцем в кнопки карманного калькулятора.

— И ещё столько же торможения! Кто уверял, что вес «обруча» не может превосходить тридцати тонн? И где теперь водород брать прикажете — из пердячего пара?

Леднёву, которому и была адресована эта тирада, беспомощно пожал плечами. Джанибеков прав на все сто: именно астрофизик голову давал на отсечение, что разыскиваемый артефакт не может быть больше и массивнее того, что обнаружен на Луне. И вот теперь водорода, служащего рабочим телом для ионного двигателя «Эндевора» действительно может не хватить для возвращения к «Лагранжу». Но… кого, в самом деле, винить за то, предмет их поисков оказался гораздо больше и по меньшей мере, втрое тяжелее того, на что они рассчитывали, отправляясь в этот полёт? Теперь остаётся только выкручиваться.

— Есть предложение. — заговорил француз, оторвавшись от счётной машинки. — Собственно, это идея мсье Леднёва, я только проверил. Может, лучше он?..

Астрофизик встрепенулся и бросил на астронавта взгляд, полный немой благодарности. Джанибеков махнул рукой — говорите, мол.

На то, чтобы изложить свою задумку, Леднёву понадобилось около семи минут — слушатели имели достаточно подготовки, чтобы улавливать самое важное на лету. Если вкратце, то его предложение сводилось к тому, чтобы перекинуть с Земли в окрестности «обруча» пару комплектов разгонных одноразовых движков — такие широко используются для перемещений особо массивных и габаритных объектов между околоземными орбитами. Например, как слышал Дима, недавно с из помощью строящийся планетолёт «Заря» перегнали с орбитальной верфи «Китти-Хок», висящей на низкой орбите, к «Гагарину», где будет происходить окончательная достройка и наладка систем корабля.

Эти движки — по сути, обычные твердотовливные ускорители, называемые в обиходе «бустеры», — будучи запущены, выгорали до конца, создавая весьма солидную тягу. Конструкция их позволяла менять её величину, а так же время беспрерывной работы в широких пределах — для этого достаточно было изъять из оболочки бустера или, наоборот, добавить туда сегменты прессованной горючей смеси, которая, собственно, и служила твёрдым топливом. Кроме того, бустеры имели приспособления для крепления на самых разных конструкциях, и если удастся выловить их в пустоте — а задача это не самая простая, огромный разброс на такой дистанции неизбежен — то проблема разгона и последующего торможения «Эндевора» с пристёгнутым к нему «звёздным обручем» свелась бы к монтажным работам и не самым сложным расчётам из области небесной механики.

— Ловить «посылку» возможно придётся на «Эндеворе», для «крабов» дистанция может оказаться слишком большой. — заметил Джанибеков. Пар спущен, понял Дима, виновные назначены и взяты к ногтю, и пришло время разговора по существу. — У нас хоть хватит топлива для маневровых?

Француз снова уткнулся в калькулятор.

— Если разброс будет не больше трёх тысяч километров — должно хватить. — вынес он вердикт спустя полторы минуты. И потом, можно попросить прислать вместе с бустерами ещё и немного топлива для маневровых. Немного — так, на всякий случай, для подстраховки.

— Ну, раз для подстраховки, то конечно. — буркнул капитан. — Хорошо, останавливаемся на этом варианте. Ветров!

— Здесь! — вскинулся Дима. Решение капитана его обрадовало — кроме всего прочего, оно означало, что «Эндевор» долетит до «Лагранжа» за считанные дни, без томительно-неторопливого разгона и последующего столь же неспешного торможения с помощью ионного двигателя.

— Произведите осмотр «обруча» и доложите, как собираетесь крепить его к кораблю. И сразу беритесь за монтаж швартовочных устройств. Леднёв, Кретьен — от вас жду расчёты по тяге и конфигурации бустеров, а так же дополнительному топливу. Сколько на это нужно времени?

— Три часа.

— Даю вам пять, раньше Ветров с Гонтаревым не управятся. Теперь — что у нас по связи?

Вопрос был адресован Уильяму Поугу, который в этой миссии, кроме обязанностей второго пилота, выполнял ещё и функции связиста.

— Ноу проблем, сэр! — отозвался американец. — На «Тесле» нас слышат хорошо, в любой момент можно передать сообщение.

— Значит, решили. — Капитан «Эндевора» смотрел теперь весело, найденное решение явно улучшило его настроение. — Ну, чего ждём, орёлики? Вперёд-вперёд, работа сама себя не сделает!

В «обруче» полыхнуло — словно на невидимое стекло, вставленное в тонкое кольцо инопланетного артефакта, дохнуло серебристым то ли паром, то ли языками пламени, и этот выдох растёкся по невидимой поверхности от центра к краям мерцающими языками. На миг показалось что вот, сейчас они сольются в сплошную сияющую поверхность, но ничего подобного не произошло — блики угасли так же внезапно, как и появились, отозвавшись волной микроскопических уколов вдоль позвоночника, словно орда электрических мурашей пробежала то Диминой спине от крестца к затылку своими ядовитыми острыми лапками. Одновременно по ушам хлестнул всплеск помех, эфир на мгновение оглох. Но продолжалось это недолго — секунду, может две. Потом треск и бульканье стихли, и в наушниках возник голос Леднёва.

— Вот, как я и предупреждал! — судя по тону, астрофизик был доволен, что его предсказание сбылось. — А поставил бы ты сразу на «обруч» крепления — сейчас бы их срезало, словно они попали в плоскость полноценного «тахионного зеркала»!

Дима не ответил. Термином «тахионное зеркало» специалисты, изучающие физику вакуума, именовали то, что остальные называли «горизонтом событий» — ртутно-зеркальную плоскость, возникающую при срабатывании «космических батутов».

— А почему оно так быстро погасло?.

— Не погасло, а не успело стабилизироваться. То, что происходит в «обруче» — энергетический отголосок возникновения гипертоннеля, по которому к нам от «Гагарина» перебросили контейнер с бустерами. «Тахионное зеркало» как бы вытягивает из гипертоннеля энергию и использует, так сказать, в своих целях — так и возникает всплеск, который мы с тобой только что наблюдали. Между прочим, он сейчас был довольно сильный — это означает, контейнер вышел из прыжка не так уж далеко, искать его долго не придётся. Надо бы прикинуть соотношение импульса и энергетического отголоска «обруча» — может, удастся получить функциональную зависимость?

— «Чижик-один», как слышите? — заскрипело в наушниках.

— Слышим вас хорошо, «Большое Гнездо». — отозвался Дима. «Эндевор», с которого их вызывали, висел в трёх километрах от «обруча». Джанибеков предпочёл подвести корабль к объекту поисков вместо того, чтобы запрягать в него «крабы» и тащить артефакт на буксире. На недавнем сеансе связи с «Гагариным» им пообещали прислать достаточно топлива для маневровых движков вдобавок к трём комплектам ускорителей, и теперь командир не жадничал. Диму это устраивало — сначала впрягаться в «обруч», потом толкать его перед собой двумя «крабами», да ещё и дополнительные топливные баки придётся ставить, потому как без них со стотонной махиной не справиться…

— Чижик-один, ответьте «Большому Гнезду». — вновь ожили наушники. — Леднёв, слышите меня?

— Так точно, Владимсаныч! — ответил астрофизик.

— А эта иллюминация не сработает, когда мы его домой потянем? От плоскости «обруча» до корпуса меньше метра, не хотелось бы, чтобы он нам невзначай оттяпал кусок обшивки.

— Вообще-то, уровень энергетического всплеска, вызываемого переброской грузов на «Лагранж» довольно низкий, я его едва засёк на такой дистанции. Это здесь контейнер вывалился где-то совсем рядом, вот и полыхнуло. Но вы правы, лучше бы предупредить, чтобы запланировали перерыв в графике поставок. Это ведь можно устроить?

— Пожалуй, можно. — Джанибеков откашлялся. — Прикинем, сколько нам в итоге понадобится времени на буксировку, и пошлём радиограмму. Незачем рисковать. А если что им срочно понадобится — пусть заранее заказывают, суток двое мы тут ещё провозимся, прежде чем впряжём нашу лошадку в эту телегу.

— Согласен, тащкапитан, так и надо сделать. Заодно, кстати, и корабельную аппаратуру побережём — даже слабый всплеск, такой, как сегодня, может повредить электронику, даже экранированную.

— Да, верно Валерий, об этом я и не подумал. — по его голосу Дима понял, кто командир раздосадован тем, что подчинённый хоть в чём-то оказался предусмотрительнее его самого. — Что ж, тогда действуйте. Подойдите к обручу вплотную, отснимите на видеокамеру с разных ракурсов. Вернётесь — прикинем, как лучше ставить бустеры. Мы тут с Жаном кое-что посчитали, и получается, что дублирующий комплект лучше крепить прямо к «обручу». Как полагаете, выдержит?

— Должен, Владимсаныч. Во всяком случае, от обломков гобийского обруча никому даже крошечного кусочка отпилить не удалось. Загадочный какой-то сплав, чрезвычайно прочный и износостойкий…

Джанибеков спрашивал, а Леднёв в ответ повторял повторял общеизвестные вещи, и Дима поймал себя на мысли, что оба они — и командир корабля и астрофизик — пытаются таким образом успокоить и себя и всех, кто может из слышать в эфире. В самом деле, буксировка загадочного инопланетного артефакта на такое огромное расстояние — задачка нерядовая. Тут поневоле станешь перестраховщиком.

— Все, кто в этом списке, могут собираться. — закончил Леонов. — Завтра «Эндевор» стартует к «Гагарину», штатно, через батут. Так что, товарищи, желаю вас всем приятного отдыха на Земле, вы это заслужили!

Ещё как заслужили, подумал Дима. Один только перелёт со «звёздным обручем» попил из экипажа «Эндевора» и персонально из него, Дмитрия Ветрова, больше крови, чем вся предшествовавшая этому эпопея с поисками. Для начала, не выдержали кронштейны, крепящие инопланетный артефакт к корпусу «Эндевора». Непосредственной вины Димы в этом не было, сварные швы держали хорошо — лопнули скобы, к которым крепились конструкции. Тем не менее, он сутки с лишним проторчал в своём «Кондоре-ОМ», монтируя новые кронштейны, а потом вместе с Валерой Гонтаревым оседлал «крабов» и заново зачаливал «обруч» к кораблю. Работа была ювелирная: стоило ошибиться с тягой маневровых дюз, отойти слишком далеко от несущегося с огромной скоростью корабля — и всё, останешься в полнейшем одиночестве в межпланетной пустоте, никто не вернётся, чтобы подобрать тебя, выковырять из панциря скафандра твой заледеневший труп…

Обошлось. Несмотря на некоторые коллизии (во время торможения случилась неприятность с одним из бустеров, и Диме пришлось срочно заменять его новым — верхом на «крабе», разумеется, а как иначе?) не прошло и недели, как «Эндевор» затормозил в намеченной финиш-точке. Гигантский «звёздный обруч» повис в пустоте в трёх километрах от «Лагранжа», и Дима вдруг обнаружил, что пользуется необычайной популярностью: учёные, инженеры, монтажники, все, кто имел допуск к работам вне станции, наперебой уговаривали его прокатить на «крабе» вокруг артефакта, сфотографироваться, повиснув на конце протравленного на максимальную длину фала на его фоне, а напоследок медленно проплыть сквозь него прямо на буксировщике. Подобными просьбами его изводили два дня к ряду, даже очередь образовалась — причём каждый из претендентов отводил Диму в сторонку и заговорщицким тоном обещал что-нибудь в обмен на сокращение ожидания. Например, тюбик чрезвычайно ценимого черничного джема или пакетик обжаренных зёрен бразильского кофе (стех пор, как на «Лагранже» запустили вращение «жилого» бублика, мучения с готовкой кончились, и можно было позволить себе даже такие кулинарные изыски).

Но третий день об экскурсиях к «обручу» узнал Леонов, безвылазно просидевший до этого несколько суток на «Тесле», и прикрыл лавочку. Диме было заявлено, что от него такого вопиющего безобразия никак не ожидали, и лишь недавние заслуги не позволяют начальнику станции вычеркнуть его из списка «отпускников» или хотя бы сделать соответствующую запись в личном формуляре — а ведь две-три такие отметки вполне могут закрыть для злостного нарушителя дисциплины все перспективы работы за пределами родной планеты. Так что идите, товарищ Ветров, собирайтесь, а заодно — хорошенько подумайте над своим поведением…

О том, что долгожданный отпуск возможет, и даже не за горами, Дима и остальные члены экипажа «Эндевора» узнали по прибытии на «Лагранж». До этого момента «батут» работал исключительно на «приём»; график прибытия грузовых контейнеров после вынужденной паузы (Джанибеков-таки настоял, чтобы на время перелёта «Эндевора» к станции с «обручем» установку отключили) уплотнился, и теперь из обсервационного купола «жилого» бублика можно было два-три раза в сутки полюбоваться серебристо-лиловыми сполохами, возникающими в плоскости «обруча». К артефакту прикрепили два блока маневровых движков, снятых с очередного грузового лихтера, и теперь автоматика старательно поддерживала его именно в таком положении — осью на станцию.

Занимался этим тоже Дима, ставший с некоторых пор признанным специалистом по близкому общению с инопланетной диковиной. Как-то раз, швартуясь в своём «крабе» к «Лагранжу», он бросил взгляд на висящее в отдаление кольцо, и перед глазами вдруг возник кадр из «Отроков во Вселенной» — когда чужая космическая станция разворачивается на «Зарю» и начинает выдвигать нечто, похожее на ствол гигантский пушки. Это колечко тоже до чрезвычайности напомнило колоссальное дуло, уставленное точно в лоб — и ему, и всем остальным обитателям станции. Но, конечно, он оставил эти мысли при себе — в конце концов, учёные во главе с Леднёвым сочли такое положение дел безопасным, и к тому же так им было удобнее наблюдать за «обручем» при помощи смонтированной на станции аппаратуры. А кто он такой, чтобы подвергать сомнению решения, принятые квалифицированными специалистами?

— Слушай, хочу тебя попросить кое о чём. Это важно, правда. — Леднёв оторвался от записей и откинулся на спинку стула. После возвращения из рейда за «обручем» они с Димой делили каюту, и теперь, даже в недолгие часы отдыха, он вынужден был выслушивать восторженные рассказы о том, как при очередной переброске груза с Земли «тахионное зеркало» в «обруче» возникло не в виде блика, а как полноценный «горизонт событий», и даже продержалось около пятнадцати секунд. Спасение от этого было одно — планировать свой рабочий график так, чтобы отдых выпадал на то время, когда Леднёв пропадал у себя в лаборатории. К сожалению, удавалось это не всегда: астрофизик, впечатлённый тем, как ловко Дима управлялся с инопланетным артефактом, не признавал других пилотов и всякий раз требовал в напарники именно его.

…Ну, ничего, мстительно подумал Дима, теперь этому конец. Завтра улетаю на Землю, а там отпуск, за три недели которого здесь много что переменится. Глядишь, по прибытии он сумеет заполучить место в другой каюте, где сосед не будет так одержим астрофизикой — или как там называется наука, изучающая «звёздные обручи»? А может он и вовсе не вернётся на «Лагранж» — водить «краб», монтировать конструкции в вакууме, управляться со «звёздным обручем» — это, конечно, увлекательно, на надо ведь когда-то и всерьёз подумать о своём будущем? Только вчера Дима получил радиограмму от Лёшки Монахова — тот в красках расписывал «училище космических десантников», где он теперь учится на первом курсе. Профессия новая, невиданная — может, подумать о ней всерьёз? Лёшка пишет, что туда охотно берут с инженерной подготовкой, а уж ему, с его солидным опытом работы в космосе и превосходной физической формой (не зря, не зря изнурял себя на тренажёрах и сутками не вылезал из нагрузочного «Пингвина»!) дорога и вовсе открыта.

— Опять будешь уговаривать задержаться? — Дима сложил брюки от рабочего комбинезона и убрал их в сумку, поверх положил блокнот, в котором так и не удосужился вести дневник. Так, вроде ничего не забыл? — Совесть имей, а? Я три с лишним месяца жену не видел! Она у меня, между прочим, в орбитальном отеле работает, а там сплошь иностранцы, туристы. Мало ли что?

— Ну хотя бы немного… — голос Леднёва сделался заискивающим. — Недельку хотя бы! У меня как раз стартует новая программа, аппаратура с Земли прибыла, надо снова датчики вокруг «обруча» устанавливать, а кто это будет делать?

— Вася Гонтарев, кто ж ещё? Он пилот не хуже меня, и «краб» знает до винтика.

Вообще-то, на Землю должен был лететь только один из пилотов буксировщиков — второму придётся ждать, когда с земли прибудет долгожданная смена. Начальник станции, прекрасно зная об этом, не захотел кого-то обижать своим решением, и предложил Диме и Василию самим разбираться с очерёдностью отпусков. Что они и сделали, скинувшись на «камень-ножницы-бумага». Диме повезло — его кулак-камень затупил растопыренные пальцы-ножницы коллеги, оставив таким образом, за ним вожделенное место на «Эндеворе».

— Зато ты лучше всех управляешься с научной аппаратурой. Твой Гонтарев позавчера один датчик манипулятором раздавил — оправдывался потом, мол, не рассчитал, но мне-то с того что за утешение?

Астрофизик сложил руки перед собой ладонями в умоляющем жесте.

— Дим, ну никак без тебя, никак! Новые датчики — экспериментальные, их специально по моему запросу собирали. Случись что, когда ещё другие пришлют, а у меня программа исследований горит синим пламенем! Договорись с Гонтаревым, пусть он отправляется на Землю — а ты вслед за ним через неделю, когда здесь закончим…

— Ну, спасибо, разрешил… — Дима уже понял, что не сможет отказать Леднёву. То есть отказать-то он как раз может, имеет полное право но… не принято так здесь так поступать, не принято, и всё тут! Если твои знания и квалификация необходимы для успеха общего дела — изволь задвинуть личную жизнь в сторону и делать, что должен. А Нина… что ж, ждала столько времени — потерпит ещё чуть-чуть. Не всерьёз же он сказал астрофизику об иностранцах на «Джемини-Хилтон», на самом деле у него и в мыслях не было подозревать что-то эдакое.

Дима вздохнул.

— Ладно, но только на неделю! Вот придёт с Земли лихтер со сменщиками — улечу следующим же рейсом, даже и не заикайся!

— Да я в мыслях не имел… — начал, было обрадованный Леднёв, но Дима не стал его слушать. Запихнул в шкафчик сумку, которую теперь предстояло разбирать, и вышел из каюты. Надо найти Гонтарева, обрадовать его — и пусть Васька проставляется, помнится, хвастался, что приберёг на отвальную банку домашнего крыжовникового, так называемого «изумрудного» варенья. Вот Дима его и откроет, когда законный владелец отправится домой — должна же быть хоть какая-то справедливость?

IV

Я едва доплёлся до душа и из последних сил заполз под жёсткие, почти нестерпимо-горячие струи воды — и тут же ледяные, хлещущие, словно розгами, от которых кожа покрывается мелкими пупырышками, а мужское хозяйство съёживается до размеров и текстуры грецких орехов, причём лишённых скорлупы. Мышцы, всё тело, ноют, как один огромный ушиб. Полчаса с инструктором на тренировочной площадке (словечко «татами» здесь не в ходу, хотя это именно оно и есть) — и вот результат… право же, я был о себе более высокого мнения! Стиль, в котором мы с ним работали, определить достаточно трудно; больше всего это похоже на то, что у нас называли «бои без привил», когда в ход идёт все — руки, ноги, болевые захваты и очень, очень жёсткие броски. Для меня это всё вылилось в обычное избиение, в котором мой визави, похоже, поставил себе две задачи: первое — это не сломать мне что-нибудь ненароком, и второе — определить пределы моей выносливости… даже не выносливости, а готовности терпеть боль. Садист он, вот что — штатный, хорошо оплачиваемый садист, и больше ничего…

Впрочем, судить мне трудно — в «той, другой» жизни, я если и занимался боевыми искусствами, то лишь фехтованием, да и то, историческим, ну и немножко ещё ножевым боем. Удивительно, но в новой реальности этот опыт пригодился: насколько мне известно, изобретённый мной «абордаж в невесомости» набирает популярность на орбитальных станциях, и даже пошли разговоры о проведении чемпионата.

Команд-участниц будто бы планируется четыре: с «Гагарина», «Звезды Кэц», сборная орбитальных верфей и группа одиночек-энтузиастов, по большей части, «космических туристов», которым пришёлся по душе новый вид спорта. Будто бы специально для чемпионата заказали в Штатах «мечи» из флуоресцирующего вспененного пластика — оказывается, там уже вовсю их выпускают! И спонсорами этого заказа, как и финала чемпионата, который намечено провести в «Джемини-Хилтон», выступает — ни за что не догадаетесь, кто! — «Лукас Фильм» в рамках рекламной кампании «Звёздных войн». По слухам, старина Джордж вовсю лоббирует своё название для нового вида спорта, «сайберфайтинг». Три раза «ха!» — помнится, в «той, другой» жизни так именовались развлечения наших доморощенных джедаев, лупивших друг друга сначала обмотанными кислотно-яркой цветной плёнкой бокенами, а потом и специально закупленными в Китае «лайтсайберами».

Что ж, если этот чемпионат и правда, состоится — надо выкроить время и посетить. А что, имею право, как родоначальник и основатель…

…Но как же плечи болят — по ним инструктор лупил особенно нещадно, и кулаками и ногами, в каких-то особенно высоких и безжалостных махах. Вот зачем всё это, скажите, будущему космодесантнику — от олгой-хорхоев пятками отмахиваться? Так их ещё найти нужно… Нет, я понимаю — развитие реакции, поведение в экстремальной ситуации, то-сё… спасибо, хоть полигон со всякими там водопадами, сливными трубами и автоматическими стрелялками не устроили. Или это у Павлова, в другой организации было, в МУКБОПе? Здесь пока до Международного управления космической безопасности и охраны правопорядка не додумались, но ведь лиха беда начало…

Ну вот, кажется отпустило… слегка. После контрастного душа кожа горит, словно её тёрли проволочной мочалкой, но на смену мышечной боли неожиданно пришло состояние удивительной бодрости, лёгкости — хоть сейчас обратно в зал, посчитаться с инструктором за недавнюю экзекуцию…

— Монахов? Лёха, ты?

В дверях раздевалки (и когда это я успел выбраться из душевой кабинки?) стоял Володя Зурлов, парень из нашей группы.

— Загляни в учебную часть. И поскорее, там, вроде бы, что-то срочное!

Срочное-так срочное. У нас всё так — на бегу, скорей-скорей, гони гусей. Я натянул на влажное тело трусы, футболку, спортивный костюм, наскоро пригладил мокрые, взъерошенные волосы и вслед за Зурловым вышел в коридор.

Первый, кого я увидел, войдя в помещение учебной части (две комнаты на втором этаже учебного корпуса, в первой из которых сидим миловидная секретарша Танечка и висит на стене обширный стенд с индивидуальным расписанием), был Юрка-Кащей. В последнее время он сделался у нас довольно частым гостем — как и Оля Молодых, и Середа, и даже Андрей Поляков, редко выбиравшийся за пределы Монинской школы пилотов. Программа «особой подготовки» потихоньку набирает обороты, и раз-два в неделю для нас, для бывшей группы «з-А» устраивают совместные семинары. По большей части они посвящены перспективным направлениям развития космической техники, а именно — проекту «Заря». Вчера, например, мы три часа кряду беседовали с двумя астрофизиками из Института Космических исследований, которые готовят к старту зонд «Зеркало-1» — по сути, беспилотный корабль, призванный на практике испытать «тахионные торпеды». Работы идут на новой орбитальной верфи «Китти Хок» — название этот грандиозный комплекс орбитальных мастерских, заводов и лабораторий получил в честь североамериканского городка, где Орвилл и Уилбур Райты впервые подняли в воздух свой аппарат. Что ж, остаётся надеяться, что отчаливший от достроечного причала зонд «Китти Хока» проложит человечеству дорогу в Дальнее Внеземелье — как тарахтящая полотняная этажерка двух братьев открыла когда-то для людей небо.

«Зеркало-1» должно стартовать с «гагаринского» батута в к орбите Марса, после чего будет задействованы установки «тахионных торпед» с помощью которых зонд длинными прыжками отправится к Сатурну — и о дальнейшей его судьбе зонда мы узнаем только из данных телеметрии. Тут надо отметить, что дистанция эта является максимальной, на которой астрофизики смогли хоть как-то спрогнозировать возможные точки выхода из прыжка — да и то, с разбросом около восьми процентов общей дальности, то есть примерно семь миллионов километров, что вчетверо больше радиуса орбиты Япета, самого большого из спутников Сатурна. Впрочем, на сколько-нибудь «точное» попадание никто и не рассчитывает, это дело будущего — хотя, судя по темпам, с которым развивается Проект «Великое Кольцо», не такого уж и отдалённого…

При виде меня Юрка радостно вскочил со стула и кинулся бы навстречу — если бы не стоящий возле окна персонаж — до боли знакомый, отметил я автоматически. Евгений, Петрович оторвал взгляд от того, что происходит во дворе (нет там ничего хорошего — ноябрь, дождик, грязь, невесть откуда взявшаяся на недавно уложенном зеркальном асфальте) и жизнерадостно улыбнулся вошедшему. Левая его рука нырнула за отворот щегольского, цвета мокрого асфальта пиджака и… как говорил Гоша (он же Гога, он Гора) — «вечер перестаёт быть томным». В нашем случае, конечно, не вечер, а разгар дня, но это дела не меняет. И.О.О. никогда не появляется просто так.

Вот и сейчас он не обманул наших с Юркой ожиданий. Обоим были вручены пакеты из плотной бумаги, на каждом из которых значились фамилии и инициалы адресатов. Содержимое пакета предписывало спецкурсанту имярек в течение трёх дней прибыть на орбитальную верфь «Китти Хок» для участия в подготовке запуска зонда «Зеркало-1» в соответствии с распоряжением… от…

И так далее. Я принял стойку «смирно» и едва удержался от того, чтобы откозырять; юрка последовал моему примеру. И.О.О. слегка поморщился, выдал напутственное «что ж, молодые люди, желаю вам всяческих благ…» и вышел, неслышно затворив за собой дверь. А мы с Юркой остались наедине с секретаршей Танечкой, которая уже протягивала нам пачку проездных документов, потребных для предстоящего вояжа на орбиту.

Что мне нравится в Проекте — так это сведение к минимуму формальностей и бюрократической волокиты. Оформление нашей командировки (так это проходило по бумагам) на орбитальную верфь произошло с какой-то неестественной быстротой, причём больше всего времени, суммарно около часа, пришлось потратить на предстартовый медосмотр. Ну, это как раз понятно: с тех пор, как «батуты» и вращающиеся жилые модули с искусственной гравитацией вошли в широкое употребление, требования к здоровью сотрудников Внеземелья заметно снизились. Это в меньшей степениотносится к экипажам кораблей и тем, чьи профессии связаны с постоянным пребыванием за пределами станций — но и здесь послабления трудно не заметить. Ещё год назад, отправляясь на предэкзаменационную практику на «Гагарин», я ухлопал на врачей не меньше трёх суток, а тут — раз, и всё уже позади, словно по волшебному «Сим-Сим, откройся!»

Он и открылся — в виде люка стартующего с подмосковного космодрома «Королёв» орбитального лихтера. Правда, облачиться в осточертевшие хуже горькой редьки «Скворцы» от пассажиров всё равно потребовали — но с этой процедурой, видимо, придётся мириться ещё долго.

Орбитальная верфь «Китти Хок», созданная с расчётом на строительство кораблей, оснащённых установками «тахионных торпед», очень сильно походит на то, как изображают космические станции многие художники-фантасты. Здоровенный цилиндр, с одной стороны снабжённый решётками причальных сооружений, с другой имеет тонкий шпиль, на котором, словно колесо на оси или штурвал-кремальера, вроде тех, какие ставят на гермозатворах противоатомных бункеров, красуется «бублик» жилого модуля, снабжённый толстыми спицами-переходами. Довольно редкое для нынешней орбитальной «архитектуры» решение — обычно подобные кольцеобразные сооружения вовсе лишены и оси и спиц, а в освобождённой таким образом «дырке отбублика» располагается установка «космического батута». Создатели же «Китти Хока» (к слову сказать, первого специализированного сооружения подобного рода) решили обойтись без этого, безусловно, полезного устройства — грузы сюда доставляются тремя орбитальными челноками-грузовозами специальной постройки с «Гагарина», который висит практически на той же орбите, на отдалении в семьсот километров. Челноки эти снуют между двумя станциями, и почти в любой момент можно увидеть один из них, пришвартованным к грузовому причалу верфи, и быть уверенным, что из двух оставшихся, один сейчас стоит на аналогичном причале у «Гагарина», а другой ковыляет туда или обратно на своих слабосильных движках.

Сделано это по соображениям безопасности, чтобы не перегружать пространство вокруг верфи, которое и без того забито сверх всякой меры, ещё и прибывающими с Земли контейнерами, которые тоже, между прочим, надо буксировать, швартовать, а потом ещё как-то утилизировать пустые металлические ящики.

Пилот лихтера, приближаясь к орбитальной верфи, так развернул свой кораблик, чтобы пассажиры могли насладиться видом этого сооружения. Вместе с остальными прилип к иллюминаторам и я — но меня-то интересовали не колесо-кремальера жилого модуля, и даже не законченный постройкой зонд «Зеркало-1», висящий на штанге выносного причала метрах в пятидесяти от эллинга. Нет, взгляд мой был прикован к неопределённого вида конструкции, пришвартованной к главной достроечной стенке. Издали она напоминала обглоданный хребет какой — то доисторической рыбины — с уродливой головой и непонятными утолщениями в самых неожиданных местах. По «позвонкам» и торчащим во все стороны «рёбрам» ползали крошечные фигурки монтажников и «крабов», то и дело озаряя пространство лиловыми вспышками электросварки.

«Заря». Вопреки знакомой по любимому фильму аббревиатуре — «планетолёт, тахионный, прыжковый, ядерный».

Мой. Будущий. Корабль.

Во всяком случае, я очень на это надеюсь. Потому что, если нет — зачем тогда вообще всё это грёбаное попаданство?

Будни на орбитальной верфи «Китти Хок» в общем, мало отличались от нашего пребывания на «Гагарине». Разве что, характер занятий наших был несколько иной — Юрка-Кащей сутками пропадал в лаборатории астрофизиков, помогая в непростом процессе программирования и настройки «тахионных торпед», которым предстояло стартовать вместе с зондом «Зеркало-1» и отработать, отправляя его в Глубокий Космос.

Работа это была непростая, кропотливая и, к тому же, выполнялась впервые. Самым тонким и сложным, как объяснял Юрка, была здесь синхронизация аппаратуры, создающей «тахионное зеркало» с ядерным взрывным устройством, предназначенным для его энергетической накачки установки. Всей этой сложнейшей и чрезвычайно капризной аппаратуре предстояло просуществовать после команды на инициацию какие-то доли секунды — но параметры вспышки и возникающего в результате «тахионного зеркала» должны быть очень точно рассчитаны, чтобы отправить сам зонд в намеченную точку пространства. Этим занималось новейшее направление астрофизики, так называемая «тахионная астрогация», которой Юрка-Кащей решил заняться всерьёз и в дальнейшем посвятить всю жизнь. Что ж, вполне подходящее занятие для будущего штурмана «планетолёта тахионного, прыжкового, ядерного» — ведь именно такие устройства обещают подарить нам, землянам, если не звёзды, то уж точно — всю Солнечную Систему. На мою же долю работа попроще: кроме «Зеркала-1» и строящейся «Зари» к орбитальной верфи был пришвартован ещё и «Резолюшн», и я каждый день по многу часов проводил в монтажном «Кондоре-ОМ», вися возле корабля в пространстве.

На этом прыжковом корабле с ионным двигателем, близнеце «Эндевора», болтающегося сейчас где-то возле станции «Лагранж», планировалось произвести первые испытания тахионного привода в пилотируемом полёте. Но когда «Эндевор» отправился на поиски «звёздного обруча», переоборудование отложили— если что-нибудь пошло бы не так, «Резолюшн», пришлось бы использовать для спасательной миссии.

Но теперь опасения остались позади: «Эндевор» слетал без приключений, нашёл и притащил к «Лагранжу» инопланетный артефакт, и к переоснащению его близнеца было решено вернуться. Для этого требовалось смонтировать снаружи, на корпусе корабля три установки, чрезвычайно напомнившие мне торпедные аппараты времён мировых войн — смонтировать, а потом загрузить в огромные трубы сами «тахионные торпеды», так же смахивающие на своих военно-морских тёзок, разве что, гораздо крупнее. Каждая из «тахионных торпед» имела в длину около двух десятков метров при двухметровом диаметре — ни дать, ни взять, термоядерный подводный дрон «Посейдон», так к счастью и не пригодившееся в «той, другой» реальности оружие Судного Дня.

В-общем, работа кипела, мы с Юркой-Кащеем и виделись-то не каждый день, несмотря на то, что делили одну каюту. График рабочих смен совпадал редко, так что когда я вылезал из провонявшего потом скафандра и, понежившись под жёсткими струями душа (в воде для гигиенических процедур на «Китти Хоке», как и на прочих околоземных станциях проблем, слава богу, не было) он, как правило, уже успевал позавтракать и добраться до лаборатории астрофизики. Обо всём прочем, включая оставшихся на Земле родителей собаке, а так же друзей, разбросанных по разным внеземным объектам, и друзей и, я к стыду своему вспоминал от раза к разу. И когда девушка-радистка, смешливая американка с ирландским именем Молли связалась со мной по персональному браслету и сообщила, что меня вызывают для сеанса видеосвязи со станцией «Ловелл», я не сразу сообразил, кто это может быть. А сообразив — испытал острый приступ раскаяния: мы с Юлькой не виделись с тех пор, как я улетел с «Ловелла», и всё это время она провела не в самых комфортных (прямо скажем, спартанских!) условиях лунных куполов — а я, негодяй эдакий, ни разу о ней не вспомнил, увлечённый событиями этих трёх месяцев.

Видеосвязь, говорите? Как бы не так! Сначала милашка Молли долго возилась с настройками экрана, на котором непривычного вида настроечная таблица то и дело сменялась водопадом помех, потом долго объясняла мне насчёт «ограниченной проходимости сигнала», и в итоге с виноватым видом заявила, что картинки сегодня не будет и придётся ограничиться голосовым общением. Я не возражал — голос всё же лучше, чем ничего, и Молли, вручив мне телефонную трубку (самую обычную, из ярко-красной пластмассы, на витом шнуре, словно её свинтили с домашнего телефонного аппарата) деликатно удалилась из радиорубки, напомнив, что в нашем распоряжении пять минут.

— …Ну как там у вас, с «обручем»? Выкопали, пилить скоро начнёте? Или Гречко по-прежнему близко никого не подпускает?

— Ой, куда там — выкопали! Вчера Гарнье снова потребовал разрешить доступ исследовательской группы непосредственно к артефакту — так Георгий Михалыч наорал на него и заявил, что выставить возле обруча часовых, а тех, кто рискнёт сунуться к нему — будет нещадно высылать на землю с запретом работы вне планеты!

— Гы-ы-ы… часовых, значит? Интересно, чем он их вооружать собирается? Лазерный револьвер-то на всю Луну один, и тот так себе стреляет…

— а у нас тут теперь три ракетные установки стоят. Недавно с Земли доставили, говорят — специально доработанные для применения на Луне. Такие железные треноги, а на них — труба с ракетой и коробка прицельных устройств.

— И что же, возле них часовые будут стоять? Конечно, я понимаю, мсье Гарнье иначе, как противотанковой ракетой не остановишь, напор у человека сокрушительный….

— Вот опять ты о нём дурно говоришь! Ракеты — они против олгой-хорхоев, если те снова из обручей вылезут. А Гарнье, чтобы ты знал, настоящий подвижник, энтузиаст — ему дай волю, так он сам в «обруч» полезет!

— Полез уже один такой… вернее, двое. Нет, правильно Гречко делает, что не пускает вас туда, не хватало ещё новых жертв…

— Тебе хорошо там говорить — а нам как работать? То нельзя, это нельзя… единственное, что осталось — это понатыкать вокруг «обруча» камер и разной измерительной аппаратуры и фиксировать всплески «тахионного зеркала» каждый раз, когда срабатывает «батут» на «Звезде КЭЦ». И, знаешь что? Выяснилось много интересного…

— Что, к примеру?

— Ну, скажем, когда станция в момент срабатывания «батута» находится в пределах прямой видимости, приборы фиксируют кроме всплеска излучения ещё и газовые выбросы из «обруча»!

— Разовый выброс, говоришь? Погоди… это что, выходит, порции атмосферы той планеты, откуда олгой-хорхои?

— Выходит, что так. Мы это случайно обнаружили, и с тех пор ставим там ещё и спектрографы и газоанализаторы. Но самое интересное случилось, когда «Звезда КЭЦ» проходила над «Ловеллом», в зените, на высоте всего ста сорока километров. В «обруче» при этом возник исключительно мощный выброс, который удалось заснять. Я бы тебе показала, но сам видишь, видеосигнала нет…

— Успеешь ещё. А пока так расскажи, что там с этим выбросом?

Понимаешь… раньше в плоскости «обруча» возникали либо блики, либо устанавливалась на несколько мгновений мембрана «тахионного зеркала». А тут — словно из него выметнулся язык прозрачного серебристо-лилового то ли пламени, то ли газа. И не просто выметнулся, а разом слизнул десяток установленных вблизи плоскости «обруча» датчиков и камер. Я потом узнала — дежурный оператор, на чей пульт шла картинка с камер-прицелов ракетных установок, так перепугался, что едва не выпалил по обручу.

А что ж не выпалил? Занятно было бы…

— Успели схватить за руку. Но дело не в этом — помнишь, в тот раз, когда олгой-хорхои полезли из обруча, «батут» на «Звезде Кэц» сработал на приём груза?

— Вроде так… да, точно, тогда прибыл «Тихо Браге», ты ещё на нём улетать собиралась.

— А на этот раз они отправляли грузовой контейнер через свой «батут» к «Гагарину», я специально уточнила.

— Стоп… хочешь сказать, что «обруч» как бы синхронизируется с «батутом» — один работает на приём — и другой тоже, один на отправление — и второй вслед за ним?

— Вот именно! И тогда получается, что наши приборы затянуло на родную планету олгой-хорхоев!

— Как и Бабенко с Опиньяком когда-то…

Да, я тоже так подумала.

— Слушай, а мысль-то богатая! Сама додумалась?

— Да. Хочу связаться с Леднёвым на «Лагранже». Там на днях запустят «батут», пусть понаблюдает, может, тоже что заметит?

Толково. Гарнье говорила?

— Пока нет.

Мой тебе совет — и не говори, пока не получишь результатов от Леднёва. Знаю я этих лягушатников — мигом присвоит идею себе, а ты будешь вроде как и не при делах. А это, как ни крути, настоящее открытие!

— Ну вот, опять ты… сколько можно?

— ладно-ладно, больше не буду, прости. И вообще, хватит о делах. Ты на Землю-то собираешься? Который уж месяц пошёл, пора бы…

— Да, как раз завтра с «Тихо Браге» отправлюсь на «Звезду „Кэц“», а оттуда на «Гагарин».

— Слушай, я тогда тебя дождусь, а то сколько уж не виделись! — Мне, кстати, пришло приглашение на «Джемини-Хилтон», на финал чемпионата по сайберфайтингу — это наши игры с мечами в невесомости, помнишь? на два лица — может, вместе? Заодно и поговорим, что и как…

— Ну, не знаю, хочется домой поскорее. Хотя — ладно, уговорил, жди!

О том, что к приглашению «на два лица» прилагается ещё и номер на двоих в самом шикарном сегменте орбитальной гостиницы, я благоразумно упоминать не стал. Надо будет с договориться, скажем, чтобы разменяли на два отдельных номера, поскромнее. То есть я-то не против, а вот Юлька может не так понять…

V

Из дневника Алексея Монахова.

«24 декабря 1977 г. О потере связи с „Лагранжем“ я узнал на „Джемини-Хилтон“, сразу по окончании финала по сайберфайтингу. Отгремели аплодисменты, Джордж Лукас выступил с прочувствованной речью, закончившейся сакраментальным „Да пребудет с вами Сила“ — как-никак, генеральный спонсор мероприятия, специально прибыл с Земли всего за час до начала финального боя… Каюсь, не удержался — взял у него автограф на буклете, посвящённом командам-финалистам, а заодно, предсказал придуманной им Вселенной грандиозное будущее и столь же грандиозную известность. В ответ старина Джордж поделился планами снять одну из сцен очередного эпизода в невесомости, что изрядно меня встревожило — нет уж, отклонений от бессмертной классики нам не надо, тем более, что речь идёт о моём любимом „Ответном ударе Империи“! Не думаю, впрочем, что он меня послушает — тем более, что сейчас организовать подобные съёмки не в пример проще и дешевле, чем снятый в „той, другой“ реальности фильм „Вызов“. Так что, если не создатель „Звёздных войн“, то кто-нибудь другой наверняка в скором времени сделает что-нибудь подобное. Тот же Стэнли Кубрик, к примеру — недаром поговаривают о том, что режиссёр собирается браться за третью часть своей эпопеи „Космическая Одиссея“…

Но я отвлёкся на ерунду, простите. Потому как все эти кинематографические страсти — сущая ерунда, по сравнению со свалившейся нам на головы — с размаха, как пыльным мешком — новости: „Станция „Лагранж“ уже пять часов не выходит на связь! Многовато, чтобы списать на задержку радиосигнала, который, как известно, составляет около шестнадцати минут, даже с учётом того, что он идёт через спутник-ретранслятор, висящий где-то между орбитами Земли и Марса. Сколько-то времени ушло на ожидание — мало ли, какие технические проблемы могли возникнуть при передаче сигнала? — но когда все лихорадочно предпринятые усилия не дали результата, о ЧП решено было сообщить, для начала — всему персоналу внеземных объектов“.

Нас это известие застало в коридоре орбитальной гостиницы — мы шли в ресторан, чтобы отпраздновать победу команды „Гагарина“ на турнире, и когда зазвучало по внутренней трансляции „Внимание! Передаём экстренное сообщение…“ — замерли в недобром предчувствии.

Мы — это я, Юлька и Нина, супруга Димы Ветрова. Главный инженер-кулинар „Джемини-Хилтона“. Нина обещала нам поистине королевский ужин: „сегодня будет парадный ужин для бизнесменов из Калифорнии, они решили пустить пыль в глаза конкурентам и устроили ежегодный конгресс на орбите — попробуете, что мы для них наготовили!“ Услышав, что речь пойдёт о „Лагранже“, она побледнела, как бумага, а когда прозвучали роковые слова „связь со станцией потеряна, все попытки восстановить её к успеху не привели…“ пошатнулась и обеими руками схватилась за стену. Я же переглянулся с Юлькой — и прочёл в её перепуганных глазах ответ на незаданный вопрос. Не далее, как пару часов назад, ожидая начала турнира, мы обсуждали перспективы затеянного Леднёвым эксперимента, и Юлька предвкушала данные наблюдений, которые перешлёт (конечно, перешлёт, а как же иначе?) ей астрофизик.

Всё было ясно без слов: ведь именно семь часов назад, не раньше и не позже, с „Лагранжа“ к „Гагарину“ должен был отправиться через „космический батут“ первый грузовой контейнер, и именно в это самое время пропала связь со станцией. Совпадение? Не бывает таких совпадений… Я оставил Нину, вознамерившуюся, кажется, лишиться чувств, на попечение Юльки и со всех ног припустил к отсеку дальней связи, на бегу тыча пальцем в персональный браслет…»

— Я не верю, что он погиб, Лёш! Не верю!

Это фразу она повторяла, наверное, в пятый раз. А может, и в десятый, я не считал.

— Я тоже не верю, Нин. И Юлька не верит, скажи?

Она кивнула. Мы стояли в причальном отсеке орбитальной гостиницы; я, как и положено опытному обитателю Внеземелья, облачился в «Скворец». Шлем лежал тут же, на банкетке, рядом с серебристым чемоданчикомжизнеобеспечения. Мои попутчики, туристы, облачённые в салатово-зелёные гермокостюмы «Воробей» облегчённого типа поглядывали на меня с уважением.

— И вообще, с чего ты взяла, что кто-то там погиб? Ну, буря какая-нибудь на Солнце, протуберанцы там, вот связь и прервалась! Вспомни, с самого начала ведь тоже её еле-еле установили!

— Нету никакой бури. — тихо, как-то обречённопроизнесла Нина. — Я специально узнавала: в обсерватории говорят, период спокойного Солнца.

…Ну конечно, на «Джемини-Хилтоне», как и на любом внеземном объекте, есть научники. И обсерватория тоже имеется, куда ж без неё?..

Тогда ещё что-нибудь — антенна у них, скажем, вышла из строя, тот же «Эндевор» маневрировал и случайно зацепил… Может ведь такое быть?

Она беспомощно пожала плесами.

— Ну, не знаю…

— Вот и никто не знает. Так что отставить уныние, вернётся твой ненаглядный Дима, весёлый и здоровый. И остальные вернутся, вот увидишь!

Я понимал, что слова мои звучат не слишком-то убедительно. За девять часов, прошедших с момента сообщения о потере связи со станцией «Лагранж», ничего нового выяснить не удалось — ни обрывка радиопередачи, пустота. Даже телеметрия, поступающая через зонд-ретранслятор в автоматическом режиме пропала, а этого на моей памяти не случалось ещё ни разу. И, конечно, радио— и телекомментаторы по всему миру смаковали эти подробности и строили предположения, одно страшнее другого. Языки бы им всем повырывать…

— Ладно, я пойду тогда. — Нина вытерла слёзы. — У меня ещё дела… много.

— Иди, конечно. Если что, сразу тебе сообщим. И не вешай нос, всё будет хорошо. Запомнила?

Она часто закивала головой. Юлька, громко всхлипнув, бросилась ей на шею, и я отвернулся. Не выношу женских слёз, никогда не выносил — особенно по таким вот безнадёжным поводам. Любому ведь мало-мальски разбирающемуся в делах Внеземелья ясно, что на «Лагранже» случилось что-то по настоящему серьёзное, и вспышки на Солнце (которых, к тому же, нет и в помине) не имеют к этому отношения.

Объятия, наконец, закончились, я проводил Нину взглядом. Юлька стояла, утирая покрасневшие глаза, по щекам к скулам блестели влажные дорожки.

— Ты куда теперь, вернёшься на Луну? — спросил я. Она пожала плечами.

— Смысл? Данные с «Лагранжа» мы теперь нескоро получим…

— …если вообще получим.

— Думай, что говоришь, накракаешь! — Она сердито сверкнула на меня глазами. — Что до Луны, то я вообще-то на Землю собиралась, в отпуск, но теперь даже и не знаю…

— Мой тебе совет: окажешься на «Гагарине», найди, кто там занимается «Лагранжем» и изложи свои соображения, в том числе и по поводу лунного «обруча». И обязательно о том, что это была первая отправка серьёзного груза через их «батут». По-моему, это особенно важно…

Она пожала плечами.

— Ну, не знаю… может, подождать Гарнье?

Я хмыкнул.

— Он, насколько я понял, сидит на Луне и на «Гагарин» не собирается. А информация вполне эта может оказаться критически важной.

Юлька упрямо тряхнула головой.

— С чего бы это? В любом случае, пока связь не установят, мы можем только гадать.

— Это верно, конечно… но ведь и варианты прикинуть не помешает?

Она помолчала, потом кивнула, соглашаясь.

— Ну, хорошо. А ты сейчас куда? Назад, на верфь?

— Да. Видишь, повезло, что у них тут запланирована экскурсия на «Китти Хок». Эта публика, — я кивнул на кучку туристов в «Воробьях» — большие деньги за такой полёт платит, ну и меня подбросить согласились, задаром. А задерживаться мне тут не с руки, есть подозрение, что «Резолюшн» сейчас понадобится.

Она сощурилась, как делала каждый раз, когда ей приходила в голову какая-то мысль.

— Думаешь, корабль пошлют на помощь, к «Лагранжу», и рассчитываешь лететь с ними?

— Загадывать не хочу, но… почему бы и нет?

Я не кривил душой: шанс, и правда, был, особенно после тех бесчисленных часов, что я провёл, монтируя на «Резолюшне» пусковые трубы «тахионных торпед», и теперь всерьёз рассчитывал попасть на борт в качестве техника-стажёра.

— А зачем именно корабль? Не проще просто забросить туда через «батут» лихтер, чтобы осмотрелись и всё выяснили?

— Посылать лихтер, не зная, что там случилось — значит рисковать людьми. Не факт, что «батут» на «Лагранже» действует, не факт, что он вообще цел — и как они тогда вернутся? А если там вообще реактор вышел из строя? «Резолюшн» хотя бы сам долететь до Земли сможет и сообщить, что случилось…

Над люком загорелось зелёное табло с предупреждением на трёх языках. Туристы встревоженно загалдели.

— Ещё пять минут, торопиться некуда… — сказала девушка. — А «Резолюшн» прямо к «Лагранжу» прыгнет?

Я покачал головой.

— Вряд ли. Думаю, рассчитают прыжок так, чтобы выйти из него, скажем, в четверти астрономической единицы от станции, а там уже попробуют установить связь. Да и в оптику что-нибудь разглядят, хотя бы — на месте станция, или её уже нет вовсе?

— Опять каркаешь? — она покосилась на меня с осуждением. — А обратно как пойдут, на тахионном приводе?

— Если придётся. Осталась всё же надежда, что на «Лагранже» какие-то капитальные неполадки с энергией, тогда можно будет наладить «обруч», запитав его от реактора корабля. Моща, конечно, не так, что у «Теслы», но хоть что-то…

— А люди? Они как смогут выжить без энергии?

— Запрутся в аварийном отсеке — там энергопитание от аккумуляторов и солнечных батарей, плюс запасы воздуха, воды и провианта на месяц для всех обитателей станции. Тесно, конечно, но… лишь бы живы были!

Под потолком трижды квакнул ревун, цвет информационного табло сменился на жёлтый. Туристы засуетились, застёгивая гермошлемы. Между ними ходили инструктора, проверяя, все ли готовы.

— Всё, Лёш, пора. — Юлька приподнялась на цыпочки и поцеловала меня в щёку. — Я пойду. Держи меня в курсе, ладно?

— Обязательно.

Из дневника Алексея Монахова.

«27 декабря 1977 г. „Резолюшн“ стартовал к „Лагранжу“ после стремительной трёхдневной подготовки. Она, что характерно, продолжается и в полёте: программирование трёх имеющихся на борту „тахионных торпед не закончено“, их управляющие блоки сейчас внутри корпуса, ждут своей очереди. Из-за этого в состав спасательной миссии попал и Юрка-Кащей — вместе со своим научным руководителем, американским астрофизиком и физиком-тахионщиком Джоном Коуэллом, он сейчас безвылазно торчит в отданной под лабораторию кают-компании. На вопросы „ну, долго вам ещё там возиться?“ отвечают невнятным мычанием и злобной руганью, но никто. Включая командира корабля Борис Волынов не обижаются. Понять это можно — по-моему, эти двое не прерывали работы даже во время прыжка.

Новостей о судьбе „Лагранжа“ мы не имели до самого старта — и очень скоро стало ясно, почему. Стоило „Резолюшну“ материализоваться в обычном пространстве, как стало ясно: на том месте, где должен находиться „Лагранж“, присутствует некий искусственный объект. Локаторы „Резолюшна“ нащупали его почти сразу, благо дистанция оказалась не такой уж и большой — мы завершили прыжок примерно в десяти тысячах километрах, очень неплохое „попадание“, если сравнивать с целевой стрельбой, то уверенная „восьмёрка“. В телескопобъект различался, как крохотная, сияющая в отражённых солнечных лучах, искорка. В эфире же царило мёртвое молчание, прерываемое время от времени каскадами помех — период „спокойного Солнца“ закончился, как заканчивается всё хорошее в этом мире, так что теперь светило приветствовало нас хромосферными выбросами, отзывавшимися в приёмниках треском, воем и заполошным бульканьем.

Обнаружив вожделенную искорку сначала на экране радара, а потом и в оптическом диапазоне, мы все воодушевились до чрезвычайности — казалось, подтверждалась гипотеза о выходе из строя энергосистемы станции, причём что бы не стало тому причиной, это никак не мог быть, скажем, взрыв реактора. Случись что-то подобное — мы наверняка засекли бы на месте „Лагранжа“ что-нибудь, хотя бы отдалённо напоминающее газовое облако, да и чувствительные бортовые радиометры сказали бы своё веское слово. Несколько смущало отсутствие радиопередач, даже сигнала приводного маяка — ведь даже с заглохшим реактором на станции оставались ещё солнечные батареи…

Сомнения мучили нас примерно час, после чего капитан и француз Мишель Тома, исполняющий в этом полёте функции штурмана и радиометриста, выдали категорический вердикт — это не „Лагранж“! Обнаруженный объект, хотя и, несомненно, является рукотворным и сделанным из металла, но никак не может являться станцией — разве что, её обломком, причём не особенно крупным и, увы, не подающим признаков жизни. Огорошив экипаж этим неутешительным сообщением, Борис Валентинович отдал команду готовиться к перелёту.

Дистанция до обнаруженного объекта не слишком превосходила межорбитальные перелёты, которые „Резолюшну“ уже приходилось совершать, не задействуя маршевый ионный двигатель. К тому же, мучительно-долгий разгон на малой тяге, во время которого всем на борту корабля придётся мучиться неизвестностью — слишком крутое испытание для и без того издёрганных человеческих нервов. А потому Волынов решил пожертвовать частью запаса топлива 9вообще-то далеко не бездонного) для маневровых движков, сократив ожидание до минимума. В итоге, а разгон, перелёт и последующее торможение должно в совокупности уйти меньше половины суток, причём характер таинственного объекта станет ясен гораздо раньше, когда искорка в зеркале бортового рефлектора „Резолюшна“ превратится, наконец, во что-то осмысленное…»

«28 декабря 1977 г. Кто такое объект на самом деле — стало окончательно ясно, только когда мы подошли к нему километров на двадцать. Ни следа массивного бублика „Лагранжа“ с пристыкованным к нему кораблём-энергостанцией „Никола Тесла“; никаких признаков целого выводка лихтеров и грузовых контейнеров, которые неизбежно должны были скопиться на станции после многочисленных односторонних перебросок — ничего ровным счётом, кроме одиноко висящего в межпланетной пустоте „Эндевора“. При нашем приближении корабль не подал ни единого признака жизни — ни в радио— ни в оптическом диапазоне. На месте антенны дальней связи торчит штанга с установленными на ней панелями солнечных батарей — бросив на них один-единственный взгляд, я сразу подумал, что крепили панели либо в крайней спешке, либо из последних сил, либо и то и другое вместе. Что ж, это хотя бы даёт ответ на вопрос, почему экипаж корабля не выходит до сих пор на связь — если, конечно, предположить, что внутри ещё остался кто-то живой…

„Резолюшн“, затормозив, повис в полутора километрах от своего близнеца, и мы, оттесняя друг друга от экранов, иллюминаторов и резиновых наглазников перископов долго рассматривали его корпус через всю имеющуюся на корабле оптику. Одновременно Тома прощупывал „Эндевор“ радаром и телескопическими щупами радиометров — так же без сколько-нибудь заметного результата. А вот визуальный осмотр кое-что дал: например, мы обнаружили, то входной люк приоткрыт, из расположенной сразу за ним камеры гермошлюза не вырывается ни единого лучика света. Такими же беспросветно-чёрными оказались позиционные огни и все пять иллюминаторов — два из них к тому же прикрывали приваренные снаружи металлические заслонки, которых там, вообще-то быть не должно. Это показалось странным, и мы тщательно рассмотрели их с максимальным увеличением. Форма, качество швов не оставляли сомнений в том, что у сварщика, как минимум, дрожали руки. Оба эти признака, небрежный монтаж солнечных батарей и кривая сварка внушали, тем не менее, некоторый оптимизм: как минимум, это признак того, что экипаж „Эндевора“, если и погиб, то не сразу, а некоторое время продолжал ещё бороться за жизнь.

Ни один из внешних блоков датчиков, которыми можно управлять изнутри (напомню, их расположение в точности соответствовало таковому на „Резолюшне“) за это время не шелохнулся. Тяжко это признать — но мёртвый снаружи корабль, скорее всего, точно так же мёртв изнутри, и приоткрытый гермолюк, скорее всего, готовит нас, непрошеных визитёров, к трагическому зрелищу — плавающие в лишённых воздуха отсеках промёрзшие насквозь тела.

Внутрь решено было идти двоим — второму пилоту Сергею Пучкову и мне. Мы облачились в „Кондоры“ и вышли наружу; я с „холодильником“ маневровых движков на спине страховал, пока напарник протягивал от нашего шлюза к „Эндевору“ прочный стальной тросик. Закрепили его там, где и было положено — на швартовочной скобе слева от входного люка, а вот открыть приоткрыть его крышку пошире нам не удалось, несмотря на все усилия. Петли заклинило намертво, так, что внутрь можно было просунуть только руку с фонариком. Этого оказалось достаточно, чтобы осмотреть примерно треть шлюзовой камеры, и тут появился первый повод для оптимизма: внутренний люк оказался закрыт, и за ним тлела багровым угольком лампа аварийного освещения.

С этим мы и вернулись на корабль. Выслушав доклад, командир заявил, что шансы найти живых сохраняются, но чтобы это проверить, придётся не как-то справиться с заклинившим внешним люком — причём не просто открыть его достаточно широко для человека в вакуум-скафандре, но и исправить механизм, чтобы потом люк можно было задраить. Ближайшей же задачей он определил следующую: отыскать на корпусе „Эндевора“ порты подключения внешних коммуникаций — шлангов, кабелей, трубопроводов и линий связи, которыми корабль присасывается к станции для технического обслуживания и предполётной подготовки, — и подать внутрь энергию и воздух. Есть ли там уцелевшие члены экипажа, которые смогут оценить этот жест — вопрос второй, сказал Волынов, — но сделать это придётся в любом случае, чтобы иметь возможность избавиться от скафандров уже в шлюзе — проводить даже первичный осмотр в громоздких, неуклюжих „Кондорах“ будет не слишком удобно. Позже мы смонтируем надувной рукав переходной секции, добавил он, но сейчас именно коммуникации — наипервейшая задача.

Кроме того, добавил он, стоит попробовать установить связь с теми кто может оставаться внутри. Интерком, который мы подключим через разъёмы на корпусе, может и не заработать — зато наверняка сработает древний, как мир способ, именуемый „перестукивание“. Сделать это несложно: достаточно прижать шлем к корпусу „Эндевора“ и постучать гаечным, к примеру, ключом. Звук разнесётся по всем отсекам корабля, и если там остались ещё живые — они обязательно услышат и ответят точно таким же способом…»

На стук ответили — неуверенно, с перерывами, но ответили же! Слов не могу найти, чтобы описать взрыв радости у каждого на борту: «Живы! Стучат!..» Кажется, все до одного были готовы ломиками, монтировками, голыми руками отковыривать люк, так не вовремя преградивший нам путь. И попробовали бы, будь на борту лишние вакуум-скафандры, да и поместиться возле люка могли максимум, двое — не пихаясь при этом локтями и не мешая друг другу…

Он застрял в шлюзовой камере — рослый широкоплечий человек в ярко-оранжевом «Скворце», с прикреплённым к спине чемоданчиком жизнеобеспечения. Как мы узнали позже, изучив записи корабельного журнала, Джанибеков распорядился перед отлётом передать на «Лагранж» все четыре своих «Кондора», оставив лишь «Скворцы», как и положено, по одному на каждого из членов экипажа и «отпускников». И когда после исчезновения станции заряд батарей стремительно иссяк в безнадёжных попытках связаться с Землёй, и стало ясно, что помощи ждать неоткуда — он вышел наружу, облачившись в гермокостюм, никак не предназначенный для работы за пределами корабля. Надо было попытаться установить снаружи аварийный комплект солнечных батарей, чтобы хоть ненадолго, хоть на несколько лишних дней продлить ожидание — или, возможно, агонию. Но другого шанса не было: без электроэнергии сдохнет система очистки воздуха, и даже запас кислорода не очень-то поможет. Отравление СО2 быстро сделает своё дело, а перекачать кислород в чемоданчики «Скворцов» и дышать им, дожидаясь помощи — увы, конструкция гермокостюмов такого не предусматривала. Изготовить же соответствующие приспособления было не из чего и нечем — отправляясь в прыжок к Земле, Джанибеков самолично распорядился убрать с корабля всё, что только можно — лишь бы взять на борт побольше «отпускников».

Имелся, правда, ещё один вариант: распить на четырнадцать человек (именно столько живых людей было тогда на «Эндеворе») припасённую штурманом бутылку «Кувуазье» и открыть шлюзы, чтобы разом покончить со всей этой маетой. Но это было оставлено на самый крайний, распоследний случай — а пока командир облачился в «Скворец», распихал по карманам немногие нашедшиеся на борту инструменты и через шлюзовую камеру вышел в открытый космос.

Он справился, и мы никогда не узнаем, каких усилий это стоило. Как не узнаем и того, как он ухитрился буквально в последний момент, когда фотоэлектрические панели уже были установлены и подключены, распороть на груди ткань гермокостюма. А может, это случилось раньше — но командир не бросил начатое, самое важное в своей жизни дело, пока не убедился, что всё заработало и панели дают спасительный ток?

Повторяю, всего этого мы никогда не узнаем. Зато нам точно известно, что Джанибеков сумел-таки добраться до шлюза, но замешкался и случайно (а может, теряя сознание от последствий декомпрессии?) заклинил правой рукой почти закрывшуюся крышку люка. Так он и висел под потолком шлюзовой камеры — мёртвый, окоченевший в своём бесполезном «Скворце», невидимый для тех, кто пытался заглянуть в неё снаружи, через узкую, в ладонь, щель. Когда нам с Серёгой удалось-таки отжать крышку, то первое, что я увидел — это торчащее из разодранного рукава культю, всю в комках кровавого льда, и сахарно-белый обломок кости — зрелище, которое долго ещё будет навещать меня по ночам.

На самом корабле в живых остались семеро из четырнадцати. Один не выдержал нервного напряжения, сорвался, психанул — и, прежде, чем ему успели помешать, вскрыл оба запястья, а напоследок воткнул себе нож в сонную артерию. Несчастный истёк кровью, труп заперли в его собственной каюте — ни у кого не было уже сил ликвидировать последствия кровавого кошмара.

Ещё пятеро погибли, уснули, отравленные СО2 — газоанализаторы не работали, и люди в «Эндеворе» не сразу поняли, что происходит. Уснувших пытались откачать, но безуспешно, а когда ресурс «чемоданчиков» подошёл к концу, и осталось только откупоривать напоследок коньяк — один из уцелевших, монтажник и пилот буксировщика Василий Гонтарев, из последних сил перетащил теряющих сознание спутников в тесный аварийный шлюз и пустил туда чистый кислород, вытесняя отравленную атмосферу прочь. Там они продержались ещё трое суток с лишним — без электропитания, воды, провизии, в медленно остывающем дюралевом гробу — пока не услышали звонкое металлическое «так — та-та-так — так-так». Гонтарев схватил пустой кислородный баллон и принялся колотить им в переборку. Ему казалось, что он едва не проломил её своими отчаянными ударами — но на самом деле, мы, прижавшись забралами шлемов к обшивке, едва уловили слабый стук, и поверили, что всё-таки успели.

VI

Из дневника Алексея Монахова.

«30 декабря 1977 г. Завтра Новый Год. Нам, как нетрудно догадаться, не до Деда Мороза, салата „оливье“ и прочих атрибутов этого праздника — „Резолюшн“ стартует к Земле, и это, наверное, самый лучший подарок для всех нас, находящихся на борту корабля. Накануне я шесть часов кряду ползал снаружи, по пусковым трубам „тахионных торпед“, в десятый раз проверяя подключения. А рядом Юрка-Кащей, облачившийся в кои-то веки в вакуум скафандр, гонял тесты для программных блоков этих устройств. Мы были так поглощены работой, что перестали замечать крошечное колечко, висящее в стороне от корабля — так с нашей позиции был виден „звёздный обруч“, в одночасье поглотивший и станцию „Лагранж“, и „Николу Теслу“ и всех их обитателей. Спасённые рассказали немного, не слишком внятно, но и этого хватило, чтобы картинка последних минут перед катастрофой вполне сложилась.

„Эндевор“, набитый людьми, как консервная банка шпротами — три члена экипажа плюс одиннадцать отпускников чересчур много для такого маленького корабля) отошёл от „Лагранжа“ на десять километров, держась ещё на семь километров выше плоскости станции — так они гарантированно не создали бы помех манёврам грузового контейнера, предназначенного для отправки к Земле. Это было первое „штатное“, плановое срабатывание „батута“ на большую дистанцию — Вася Гонтарев, нашедший в себе силы описать все эти подробности, наблюдал за происходящим в один из перископов. Он видел, как контейнер занял место над „батутом“, как замигали позиционные и габаритные огни, и даже различал два буксировщика-„краба“, которым предстояло втолкнуть железный ящик в „горизонт событий“. Одновременно Вася хорошо различал и кольцо „звёздного обруча“ — правда, для этого приходилось поворачивать перископ, поскольку угол обзора не позволял одновременно держать в поле зрения и артефакт, и станцию.

Дважды квакнул ревун внутрикорабельного вещания — последнее предупреждение, до срабатывания „батута“ три секунды! — и Вася, сетуя на собственную медлительность, принялся торопливо ворочать перископ обратно на „Лагранж“. И не успел — в далёком серебряном колечке вспыхнула ослепительная точка. Вспыхнула — и выметнулась в сторону „Лагранжа“ громадным языком то ли газового, то ли энергетического выброса, бледно — лилового и прозрачного, так, что сквозь него были видны отдельные, самые яркие звёзды. А когда выброс исчез — это произошло через одну-две секунды, не больше — звёзды по-прежнему светили, но не было ни „Лагранжа“, ни висящего над его плоскостью контейнера, ни фигурки пилотов „крабов“, распяленных в их ложементах. Ничего — всё слизнул чудовищный язык прозрачного нечто, внезапно вырвавшегося из „обруча“ и так же внезапно исчезнувшего, не оставив после себя ничего, кроме холодных, колючих звёзд в бархатной черноте пространства.

Я никак не мог заставить себя перестать прокручивать в памяти все эти подробности — а потому неудивительно, что взгляд мой нет-нет, да и цеплялся за висящее вдали серебристое колечко — такое красивое, такое безобидное с виду.

Остальные члены нашего экипажа, занимались тем, что устраивали в нашей тесноте спасённых с „Эндевора“. Нехорошо так говорить, но признаюсь честно — я даже рад был тому, что вынужден проводить так много времени за бортом, только бы покинуть лишний раз отсеки, пропитанные концентрированным страданием, тяжким духом немытых человеческих тел, выделений истерзанных организмов — система очистки воздуха очень скоро перестала справляться с выросшей вдвое нагрузкой, а воды у нас и так было не слишком много…

К тому же — теснота, вызванная не только необходимостью как-то разместить спасённых. Всем нам, включая командира, пришлось переселяться из своих кают куда попало — мы с Юркой, например, устроились в одном из коридоров, пристегнув к подволоку (так здесь, на военно-морской манер именовались потолки) импровизированные гамаки. В кои-то веки я порадовался, что на корабле невесомость. И почти сразу понял, что радость моя мягко говоря, преждевременна, потому что люди с „Эндевора“ не то, что двигаться — шевелиться могли с трудом, и помочь им в таких условиях воспользоваться уткой становилось весьма сложной задачей — и это без необходимости избавляться потом от той части „биологических отходов“, которые неизбежно разлетались по каюте. А уж запах… думаю, вы можете себе это представить. Впрочем, когда деться от него некуда (а куда ты, скажи на милость, денешься из металлического, герметически запечатанного бочонка, висящего в пустоте? Разве что в верный „Кондор“, во время очередных наружных работ…) обоняние довольно быстро перестаёт воспринимать всепроникающий смрад. Воды катастрофически не хватает, и нам всем пришлось отказаться от гигиенических процедур, кроме самых необходимых, да и то не для нас самих, а для спасённых с „Эндевора“. Представляю, как шарахнутся от нас встречающие в причальном тамбуре „Гагарина“, когда мы снимем скафандры.

Ничего. Завтра — Новый Год. Мы, наконец, летим домой…»

Из дневника Алексея Монахова.

«31 декабря 1977 г. 13.30 по бортовому времени. Всё, что можно, проверено, спасённые с „Эндевора“ упакованы в спальные мешки и пристёгнуты к койкам, корпус корабля низко гудит, словно медный гонг — мы разгоняемся, чтобы отойти от висящего в пустоте „звёздного обруча“ хотя бы километров на двести. Разум подсказывает, что это чересчур, и даже из невнятных описаний катастрофы, данных спасёнными, очевидно, что достаточно будет и десятка километров — но нет, подкорка, подсознание требует убраться от страшного обруча подальше. Раскочегаривать для этого ионный движок смысла нет, а потому решено воспользоваться маневровыми, благо топлива пока хватает. Тяга у них, хоть и невелика, но всё же заметна по силе тяжести на борту. Впрочем, это ненадолго — после сорока минут ускорения Волынов скомандует изготовить к старту первую „торпеду“, и нам, всем, кто есть на борту „Резолюшна“, останется лишь сжать кулаки и молиться, чтобы этот первый в истории пилотируемой космонавтики прыжок с использованием тахионного привода прошёл успешно. Знаменательное событие, между прочим вполне сравнимое, скажем, с первым полётом со сверхзвуковой скоростью — в иное время этот занимало бы все мысли, ну а сейчас вряд ли кто-нибудь задумывается о такой ерунде. Трое из семи спасённых балансируют сейчас на грани жизни и смерти, и от того, случатся ли какие-нибудь непредвиденные заминки, напрямую зависит, на какой из сторон этой грани они в итоге окажутся.

Погибших мы забираем с собой. Втиснуть семь трупов в отсеки корабля было немыслимо, но все были готовы даже на это, настолько невыносима была мысль бросить их здесь, в ледяной пустоте, в трёхстах миллионах вёрст от дома по соседству со зловещим кольцом, разом поглотившим десятки их друзей и коллег. Но всё же, Резолюшн» не резиновый, поэтому мёртвые тела поместили в снятый с «Эндевора» топливный бак (я сам прорезал в нём дыру, а потом прихватывал сваркой крышку импровизированного коллективного гроба) и закрепили его на корпусе корабля. Простите, ребята, придётся вам немного ещё потерпеть здесь, в холоде, в вакууме, прежде, чем упокоиться в родной земле..

Я не раз и не два проходил через «батуты» и могу сказать, что на этот раз ощущения были в общем, похожие. Беззвучная вспышка в голове, на миг оглушающая все чувства, мгновенная судорога по всему телу, слишком кратковременная, чтобы причинить боль, мурашки по коже — и всё. Никто из нас не видел, как это всё произошло — разве что, на экранах радаров в ходовой рубке, поскольку иллюминаторы были заранее задраены титановыми заслонками. Их установили ещё на «Китти Хоке», когда «Резолюшн» переоборудовали под тахионный привод — прямой взгляд, хотя бы и сквозь светофильтры на вспышку ядерного взрыва ещё никому не приносила пользы.

Во время того же переоборудования электроника корабля получила дополнительную экранировку от пресловутого ЭМИ. Тем не менее, все системы, без которых можно было обойтись, мы отключили, а оставшиеся перевели в так называемый «прыжковый режим». Механический таймер отсчитал положенные десять секунд, после чего шкалы и экраны ожили, лампочки, светившиеся тускло-оранжевым аварийным светом, вспыхнули ярче, и голос Волынова сообщил по внутрикорабельной связи, что первый этап полёта позади; корабль, согласно первоначальным прикидкам вышел из прыжка в намеченном районе, на расстоянии четверти астрономической единицы от Солнца. Это примерно соответствует радиусу орбиты Меркурия — так что мы между делом оказались ещё и первыми, приблизившимися к светилу на такое расстояние. Только сейчас «Резолюшн» находился не в плоскости эклиптики, а поднялся над ней, имея Солнце в надире.

Экипажу, сказал капитан, заканчивая своё сообщение, сейчас следует как можно скорее заняться подготовкой к следующему прыжку. Это не стало сюрпризом — возвращение так и было спланировано, в два прыжка, «оверсаном», как солидно выразился Юрка-Кащей, разъясняя мне схему будущего перелёта. Американец Коуэлл, наш штурман, вообще предлагал обойтись одной «торпедой», рассчитав прыжок сквозь Солнце — в конце концов, сюда же мы попали именно так! — но Волынов решил не рисковать. В итоге обе «торпеды» сработали штатно, и «Резолюшн» вышел из финального прыжка на удалении всего-то в полторы тысячи километров от станции «Гагарин».

Стоит, пожалуй, упомянуть и о другом варианте, так же подкреплённом астронавигационными расчётами — совершить прыжок не по намеченным координатам, с тем, чтобы выйти из него в пустоте — а непосредственно через «батут» одной из станций, так, как это уже около года делается на околоземных и оклолунных орбитах. Вариант этот был заранее обговорен с Землёй, и «Гагарин» со «Звездой КЭЦ» были готовы нас принять, но… Волынов, взвесив все «за» и «против, наложил вето и на него тоже. „На первый раз мы не можем позволить себе даже малейшего риска, — объяснил он своё решение экипажу, — а лишние несколько часов полёта на маневровых двигателях погоды не сделают. Даже если нам не хватит топлива — встретят, отбуксируют, а эксперименты давайте-ка лучше оставим на потом, когда у нас на борту не будет такого количества едва живых людей…“

Вася Гонтарев умер через полчаса после того, как „Резолюшн“ вышел второго прыжка. В отдраенном иллюминаторе кают-компании, где его устроили, светился голубым диск Земли — мне показалось, что перед тем, как закрыть глаза навсегда, он успел бросить на него взгляд. Хотя, возможно, это всего лишь игра воображения, для которого за эти дни было слишком много очень, очень горькой пищи…

Мы ничего не смогли сделать — организм, истерзанный выпавшими на его долю испытаниями, сумел найти в себе силы для спасения товарищей — но надорвался в последнем усилии. На борт встретившего нас суборбитального челнока мы передали ещё тёплое тело, закутанное, за отсутствием чего-то более подходящего, в спальный мешок. На миг мне показалось, что вместо того, чтобы переправить его на челнок, шлюз сейчас отдраят, люди в скафандрах выстроятся вдоль борта, и длинный свёрток, отдалённо напоминающий очертаниями человеческое тело, под звуки торжественно-печального марша медленно уплывёт в полную колючих светящихся точек пустоту. Но ничего подобного, конечно, не произошло — держать себя в руках надо, а не давать воли разгулявшемуся воображению. Не к лицу это будущему космическому десантнику, вот что…»

Перелёт к «Гагарину» занял совсем немного времени. Наши двигатели молчали — пара спасательных челноков зажали «Резолюшн» с боков, как дружинники не особенно буйного, но рослого пьянчугу, и таким манером отбуксировали к станции. Всё это время я бездумно пялился в иллюминатор, не слишком отдавая себе отчёт в том, что там вижу. И лишь когда мягкий толчок известил об окончании швартовки, я нацепил шлем, вытащил из-под столика чемоданчик жизнеобеспечения и выплыл из каюты прочь. Мне хотелось одного — добраться до душа и включить горячую, нестерпимо горячую воду на полный напор, а потом долго, оттираться жёсткой мочалкой, сдирая с себя боль, вонь, усталость этих дней.

Юлька встретила меня у главного пассажирского шлюза «Гагарина», к которому пара орбитальных буксиров осторожно, словно океанский лайнер к причальной стенке, подвели усталый «Резолюшн». Только сейчас я осознал, что с момента нашего старта к «Лагранжу» прошло всего-навсего четверо суток, и особенно меня поразили, неприятно резанули даже развешанные по кольцевому коридору, столовым и прочим помещениям общего пользования светящиеся гирлянды, серебряный «дождик», снежинки, новогодние картинки с неизменными Дедом Морозом и Снегурочкой в скафандрах, и прочие атрибуты празднования Нового Года. Нас встречали, хлопали по плечам, зазывали в гости — «мы тут празднуем, давайте с нами!..» — сочувственно заглядывали в глаза. И деликатно отстранялись, уловив распространяющееся от нас амбре…

Что ж, здравствуй, год 1978-й — что-то ты нам приготовил? Пока я знаю только об отпуске, который начинался, как я переступил комингс причального шлюза — с той минуты в течение месяца нас всех, кто прилетел на «Резолюшне», никто не будет грузить составлением отчётов и рапортов, привлекать к разборам полётов и вообще всячески отвлекать он процесса восстановления сил. Подозреваю, правда, что к Волынову это не относится — но уж такая его доля, капитанская. А пока — прежняя каюта на «Гагарине» в полном моём распоряжении?), и туда-то я и направился, вцепившись в Юлькину ладошку, как малыш вцепляется в мамину руку. Теперь бы, правда, принять душ (надеюсь, он работает исправно?) перекусить что-нибудь — и понять, что делать хотя бы в течение ближайших нескольких часов. Заглянуть дальше у меня попросту не хватит душевных сил.

Заглядывать никуда не потребовалось, обо всём, как выяснилось, уже позаботились. Душ действовал, горячей воды было в достатке, полотенце — большое, восхитительно-мохнатое, которым и тёр разгорячённую, распаренную кожу не меньше пяти минут. Выбравшись из душевой кабинки (свежее бельё, рубашки и пара чистых, ещё «юниорских» рабочих комбинезонов оказались на своём месте, во встроенном шкафчике) я обнаружил, что Юльки в каюте нет, и немедленно встревожился. Зря, как выяснилось — не прошло и четверти часа, как она появилась, сияющая, щебечущая, нагруженная пластиковыми коробками с разнообразной снедью и непривычной формы бутылкой. Всё это ей всучили в столовой, куда она зашла за парой бутербродов для меня — и навалили бы ещё столько, если бы она не заявила, что нам и этого-то не одолеть. Узнав, что новогодний ужин намечается «на две персоны», девочки добавили к коробочкам большую бутылку «Абрау-Дюрсо», и не простую, а особую, «космическую» — бутылка эта имела матово-серебристый цвет, округлое донышко и была снабжена хитрым приспособлением, позволяющим пить игристый напиток в невесомости. Юльку проводили улыбками и многократно повторенными просьбами: расспросить меня «как у них там, на „Лагранже“, вышло?»

…Проснулся рядом с ней, уткнувшись головой в мокрое от моих собственных слёз плечо. Нет, не подумайте — ничего у нас с ней не было. Я сорвался, устроил истерику, орал, колотил кулаками и кажется, даже головой по переборке — спасибо строителям станции, покрытой толстым слоем губчатого пластика. А она шептала что-то утешительное, брала меня за руки, гладила меня по голове, целовала в глаза, губы — и так и заснула рядом со мной на узкой койке, не снимая своего нарядного комбинезона.

Вот такая вышла у нас новогодняя ночь…

— Юль, ты выйдешь за меня замуж? Нет, не пугайся, не сейчас, потом…

— Ты это серьёзно, Монахов? Вот правда, серьёзно?

— Кто ж шутит с такими вещами?

— А раз серьёзно — вот потом и поговорим. А сейчас умывайся, приводи себя в порядок, жду тебя в столовой. Через пятьдесят семь минут корабль на Землю, ещё успеем позавтракать по-человечески и кофе выпить.

— На Землю? Так быстро? Погоди… посадка где, в Королёве?

— Размечтался! На Куру, во Французской Гвиане. Кстати, Шарль в курсе, обещал нас встретить и организовать неделю незабываемого отдыха — всё за счёт Проекта, разумеется. Вот ты, к примеру, когда-нибудь купался в настоящем океане?..

VII

Обещанная Шарлем гостиница совсем не походила на огромный, роскошный пятизвёздочный отель со всеми мыслимыми и немыслимыми удобствами и видами развлечений — может, это у меня сработал стереотип из «той, другой» жизни, когда «незабываемый отдых на берегу океана» воспринимался именно так, и никак иначе? Но нет, ничего подобного: россыпь уютных бунгало под пальмовыми крышами в паре сотен шагов от песчаного, почти всегда пустого пляжа; бесконечные, насколько хватало глаз, атлантические валы, с регулярностью метронома, накатывающиеся на берег, да чайки, чьи тоскливые крики не смолкают над линией прибоя. В высоких волнах мелькали доски любителей сёрфинга, по большей части, французских офицеров и прочих специалистов с космодрома Куру, предпочитающих проводить именно здесь выходные. Надо бы попробовать, подумал я, когда впервые увидел их. Виндсёрфинг, катание на парусной доске мне уже приходилось пробовать — правда, исключительно по спокойной воде, на озере. Любопытно было бы приобщиться и к классике, раз уж выпал случай…

Шарль вытянулся на полголовы в рост, раздался в плечах — вот что значит ежедневные тренировки и полёты на реактивных истребителях с неизбежными перегрузками, от которых желудок прилипает к позвоночнику, а глаза так и норовят провалиться внутрь черепной коробки? Кроме того, у него на личном счету уже около сорока часов орбитального пилотажа, включая два самостоятельных возвращения с орбиты с посадкой на полосе космодрома Куру — пилот, да и только! А всё равно в глазах его нет-нет, да вспыхивает зависть, особенно когда мы с Юлькой принимаемся рассказывать о наших лунных приключениях. Ну и полёт к исчезнувшей станции «Лагранж», разумеется — я со счёта сбился, сколько раз меня заставили пересказывать эту историю, о которой, честно говоря, предпочёл бы поскорее забыть.

..Хотя, конечно — как о ней забудешь?..

Что ещё? Ах да, конечно, Ленка Титова! Я не видел её уже года полтора, и был рад, когда выяснилось, что они с Шарлем устроились в соседнем бунгало, шагах в ста от нас, в глубине симпатичной пальмовой рощицы. Эта парочка, похоже, давно уже отбросила всякие стеснения: Ленка ходит в умопомрачительно-крохотных бикини, загорает топлесс, пьёт «Маргариту» — кто теперь узнает в ней примерную советскую школьницу в коричневом платьице, чёрном фартуке и с комсомольским значком на груди? А ведь именно такой она и была всего-то два года назад, когда училась в школе номер семь Октябрьского района города-героя Москвы…

Юлька, увидав Ленкин пляжный гардероб, к моему удивлению ничуть не смутилась, а тотчас же отправилась вместе с ней на машине в ближайший городок. Выезд был обставлен со всей возможной помпой: Ленка категорически заявила, что нам с ними ехать незачем, девочки сами справятся со своими девичьими делами — и пока Шарль придумывал подходящий ответ, они обе погрузились в его тачку — умопомрачительный красный «Шевроле-Корвет» с открытым верхом — и укатили в ближайший городишко Иракубо. А вернувшись — принялись хвастать обновками, от которых меня натурально бросило в жар. Поймите меня правильно, в нашем двадцать первом веке я привык и не к такому, причём в любых количествах, но здесь, и на нашей калужской скромнице… нет, это слишком уж радикально!

Кроме дюжины разнообразных купальников и бикини, целой охапки пляжных блузок и весьма соблазнительных шортиков, Юлька приобрела несколько комплектов белья, которое нельзя назвать иначе, как эротическим. Уж не знаю, сама она его выбирала, или последовала советам ленки, а только одна из покупок была продемонстрирована мне уже вечером, плавно перетёкшим в жаркую (не только в сугубо климатическом плане) ночь. А вы что думали, мы так и будем предаваться воздержанию? Как бы не так! Мы оба давным-давно не дети: мне семнадцать, подруга моя на год старше, а трёхлетний целибат, помноженное на буйство подростковых гормонов — это не то, с чем можно долго бороться без неприятных последствий для психического и прочего здоровья. А что до соблюдения приличий… что ж, моё предложение остаётся в силе, а курорт на берегу океана под экваториальным солнцем — честное слово, совсем не то место, где тянет рассуждать о морали и нравственности. Особенно, когда приходишь с подругой ночью на пляж, под ногами хрустит белый песок, лёгкий атлантический бриз шуршит в кронах пальм, для купания вам обоим ну совершенно не нужны никакие там бикини и плавки…

Благодать, да и только!

— Слушай, Юль, а как тебе вообще пришло в голову встречать меня? Вроде, о прибытии «Резолюшна» никто объявить не мог, да мы и сами толком не понимали, когда вернёмся…

Она перевернулась на животик и острыми локотками упёрлась мне в грудь.

— Тебе честно ответить, или то, что ты хочешь услышать?

— М-м-м…. — вопрос был поставлен неожиданно. — Давай то, что я хочу.

— Сердце подсказало. Ждала, понимаешь ли, ночей не спала! Гарнье требовал, чтобы каждое утро, как штык, в лабораторию, а я вместо этого — к шлюзовой камере и сижу, слёзы горькие лью… Как Алёнушка по своему Иванушке.

Мнэ-э-э… она ему, кажется родной сестрой была? Но это неважно, всё равно приятно. А дальше?

— Что — дальше?

— То, что честно?

— Хм… а ты точно хочешь это знать?

Она перевернулась на бок и свернулась клубочком. При этом моя правая ладонь, ранее пребывавшая у неё на талии, съехала ниже. Я довольно заурчал и принялся изучать оказавшиеся под ладонью соблазнительные выпуклости.

— Так хочешь или нет?

— Чего я сейчас хочу… — пальцы продолжали своё движение. — Ладно уж, говори, послушаю…

Она возмущённо фыркнула и немного отстранилась — не настолько, впрочем, чтобы моя рука потеряла контакт с объектом исследований.

А если честно, то Евгений Петрович. Помнишь такого?

— О как!.. Что, прямо сам взял и подсказал?

От неожиданности я сел на кровати, словно подброшенный пружиной. Партнёрша посмотрела на меня с некоторой досадой,

Нет, конечно. — Юлька дотянулась до простыни и прикрыла ею грудь. Надо полагать, демонстрируя таким способом своё недовольство столь резкой сменой предмета моего внимания. — Прислал письмо, большой такой конверт, ну ты знаешь… Чуть раньше, чем за сутки до вашего возвращения.

Я прикинул разброс по времени. Выходило, что главный психолог Проекта вполне мог получить сведения из ЦУПа — перед тем, как отправиться в первый прыжок, мы, как положено, связались с ними через зонд-ретранслятор. Но дальше начинались вопросы — надо было успеть написать письмо, отправить конверт на орбиту, чтобы он попал к Юльке вовремя.

Таинственная, что и говорить, личность не зря я прозвал его в своё время И.О.О. Впрочем, этот крошечный эпизод — не самая большая из связанных с ним загадок…

— А что ещё было в том письме? Например, когда нам возвращаться в Москву?

— Прямо — нет, не было.

Она перевернулась на спину и закинула голову на скрещённые руки. Острые маленькие соски уставились теперь в потолок — уложенные в несколько слоёв поверх деревянных слег пальмовые листья — и я невольно залюбовался открывшимся зрелищем.

— А не прямо?

— «Не сомневаюсь, что недели две Алексею хватит, чтобы соскучиться.» — процитировала она. — а ещё там был совет отключить в номере телевизор, чтобы не отвлекать тебя от отдыха.

— Напрасно старался. — хмыкнул я. Владельцы прибрежного пансионата (так он назывался, а вовсе никакой не отель) выделили в наше распоряжение особый домик, предназначенный для новобрачных, и здесь не было даже радиолы — только музыкальный комбайн с проигрывателем и кассетным магнитофоном. Хочешь приобщиться к ритму жизни планеты — ступай в бар, там над стойкой висят сразу два телевизора, один из которых настроен на американский новостной канал, а по другому непрерывно крутят трансляции бейсбольных матчей вперемешку с зажигательными выступлениями латиноамериканских поп-групп.

— Пожалуй, он ошибся. — Упоминание об И.О.О. и, в особенности, о его всепроникающей предусмотрительности, напрочь развеяли эротическую магию, пропитавшую эту тропическую ночь. Сразу накатили воспоминания — набитые людьми отсеки «Резолюшна», пропитанные вонью, страхом, болью, крошечный, но такой зловещий серебряный обруч, поворачивающийся в иллюминаторе на фоне звёзд, негнущиеся рукава опостылевшего до последней крайности «Кондора», пальцы, сжимающие джойстики маневровых движков… А я тут весь такой из себя героический, греюсь на солнышке, пью коктейли и совращаю вчерашних школьниц…

Я сел на кровати и стал нашаривать трусы. Юлька, сразу уловившая моё настроение, недовольно поджала губы.

— Что, уже соскучился?

— С тобой? Никогда. Я наклонился к ней и поцеловал в тёмное от экваториального загара плечико. — Но позвонить в Москву всё-таки стоит — что-то там происходит, без нас?

— Прямо сейчас, посреди ночи?

— О часовых поясах забыла? Дома разгар рабочего дня, все на своих местах. Ты спи, а я сбегаю в домик администрации, там телефон с выходом на международные линии.

Повернулся, поймал пальцами ног шлёпки, плетёные из кокосового волокна, и вышел, прилагая чудовищные усилия, чтобы не обернуться.

— Собираемся, скорее! Я договорился, с военного аэродрома в Куру отбывает во Францию военный борт, нас возьмут. У нас три часа, должны успеть.

Юлька — она уже успела встать, принять душ и облачиться в махровый, до самого пола, халат, — ответила мне недоумённым взглядом.

— А к чему такая спешка? Стряслось что?

— Ещё как стряслось! — Я выволок из-под кровати чемодан и водрузил его на постель. — «Лагранж» нашёлся, вот что!

Она так и села.

— Это как? Ты дозвонился до Москвы, там рассказали? Да ты не суетись, говори толком..

— Там, где ж ещё? — Я стал выкидывать из шкафа рубашки, брюки и всё то, что мы накупили, прежде чем ехать сюда. Последним полку покинул аккуратно сложенный комбинезон с эмблемой станции «Гагарин». — Я позвонил отцу на работу — и представь, он как раз собирался меня разыскивать! Да ты включи телек, сейчас скажут, наверное…

— Здесь его нет. — терпеливо напомнила Юлька. — И радио тоже. Я когда-нибудь дождусь внятных объяснений?

— Тфу, чёрт, а я и забыл… — Я огляделся, словно надеялся обнаружить в углу незамеченный раньше телевизор ли хотя бы радиоприёмник — но увидел лишь вываленные на кровать одежду. Удивительно, какой неустроенный, неприкаянный даже вид принимают вполне уютные комнаты, когда распахнутый чемодан швыряют вот так, на кровать, а рядом наваливают груду шмотья.

— Я не всё понял, связь была паршивая. Но, если вкратце — сегодня ночью — то есть, это у нас ночь, а в Москве это было позднее утро, — получен сигнал с зонда «Зеркало-1».

— Он ведь сейчас возле Сатурна? — уточнила моя подруга.

— Да, после второго прыжка. Поначалу планировали отправить зонд в систему Юпитера, но потом от этой мысли отказались — у этого гиганта слишком мощные радиационные пояса, не в десятки — в сотни тысяч раз мощнее земных. Я уж не говорю о втором в Солнечной системе магнитном поле, никакая электроника не выдержит такого соседства. Потому и выбрали Сатурн — и правильно сделали, как теперь выяснилось… На «Зеркале», как ты помнишь, довольно мощный передатчик, поскольку третья «тахионная торпеда» должна была отправить его за пределы Солнечной Системы, и учёные рассчитывали и там поддерживать с ним связь. Так вот, аппаратура зонда приняла радиосигнал — и транслировала его на Землю. Не спрашивай меня, как это вышло, я в этих тонкостях ничего не понимаю — но факт в том, что сигнал был отправлен со станции «Лагранж». Он был очень коротким, но из того, что сумели разобрать, ясно: И станция и «Никола Тесла» сейчас возле Энцелада, одного из спутников Сатурна.

— Сатурна? — её глаза сделались огромными, в половину лица. — Но как они туда… люди хоть все живы?

— Неизвестно. Вообще ничего неизвестно. Связь почти сразу прервалась, и пока установить её не удалось. Но кто-то точно жив — отправили же они это сообщение? Может, пока будем добираться до Москвы — выяснится что-нибудь новое. Отец сказал — непонятно, как они вообще смогли заставить «Зеркало» ретранслировать сигнал на Землю, аппаратура зонда для такого не предназначена.

— Я, кажется, догадываюсь. — сказала Юлька. — На «Тесле» был очень мощный передатчик, помнишь?

— Да, с его помощью предполагалось установить связь с Землёй, через зонд-ретранслятор — тот как раз запустили незадолго до того, как «Тесла» стартовал к точке Лагранжа. Так оно в итоге и вышло: собрали антенну, связались с зондом…

— Поль Гарнье, с которым я работала на Луне — не только селенолог, но ещё и превосходный радиоастроном. Он, оказывается, участвовал в разработке этого самого зонда-ретранслятора, и как-то обмолвился, что точно такой же блок связи собирались ставить на «Зеркало-1». Конечно, его никто не собирался использовать подобным образом, во всём остальном блок вполне подходил под технические требования, и, чем разрабатывать новый — просто взяли уже готовое устройство. А на «Тесле», насколько мне известно, за связь отвечал другой француз, Гарнье его знает. Имени я сейчас не вспомню, но он тоже принимал участие в разработке этого блока связи и хорошо знал, как он работает.

— Так ты полагаешь, он сумел заставить «Зеркало» действовать, как ретранслятор? — Я вскочил и нервно заходил по комнате. — Вот уж действительно — не было бы счастья…

— Именно. — Она кивнула. — Ладно, по дороге обсудим. Ступай в душ, и надо собираться. А я пока схожу к Шарлю и Ленке, договорюсь насчёт машины. Отсюда до Куру километров сто, дорога отличная, вмиг домчим!

— Ты на их «Корвете» ехать собралась?

— Ну да, а что? — она недоумённо глянула на меня. — Можно, конечно, взять «фольксваген», который тут дают напрокат отдыхающим, но на этой банке с болтами мы два часа будем ковылять. К тому же, он без кондиционера, а жара — сам видишь…

Я восхитился — вот что значит, привыкнуть к хорошему! Попробовала бы она у нас, в СССР (даже в нынешнем СССР, а не в том, откуда я родом) заикнуться о кондиционере в подержанной малолитражке!

— Нет, ничего, за исключением того, что он у них двухместный. Или ты меня в багажник собралась запихать, вместе с чемоданами?

— Правда? — она пожала плечами. — В самом деле, я и забыла… Можно, конечно и в багажник…

— Ну уж нет, дорогая, не дождёшься! — я изобразил возмущение. — Сам поведу, а машину там оставим, на стоянке, Шарль потом заберёт. Не развалится, небось…

Из дневника Алексея Монахова.

«4 февраля 1978 г. Ну, вот я и в Москве — уже целые две недели, и только сейчас неимоверным усилием заставил себя открыть дневник. Как и раньше — никакой бумаги, заветная пятидюймовая дискета, на которую я каждый раз переношу текст, после чего тщательно удаляю из памяти компьютера все следы набранного текста. А как иначе? Непроста ты, доля попаданца…

Но — к делу. Мы прилетели с Куру не через Европу, а прямым рейсом, на стратоплане — новый вид суборбитального транспорта, не так давно запущенный в коммерческую эксплуатацию оборотистыми французами. Это тоже один из экономических „выхлопов“ Проекта „Великое Кольцо“ — их постепенно становится всё больше, и бывшие гиганты мирового ВПК вроде „Локхид-Мартин“, „Дженерал Электрик“ и „Марсель Дассо“ уже выстраиваются в очередь за технологиями, чтобы внедрять их в обиход сугубо мирной жизни планеты.

Стратопланы же в буквальном смысле квинтэссенция подобных новинок: средних размеров реактивный самолёт, вмещающий полсотни пассажиров и небольшой запас топлива, разгоняется, как в древних, ещё сороковых годов, фантастических фильмах, по наклонной эстакаде, на конце которой закреплен бублик орбитального „батута“ — и, словно нитка сквозь игольное ушко, проскакивает сквозь „горизонт событий“. Материализуется он в верхних слоях атмосферы, почти в космосе, на высоте около семидесяти километров — и тут же начинает снижение, заходя на посадку. Финиш-точка такого рейса рассчитана так, что до ВПП оставалось не более двухсот километров по прямой; затраты на перелёт сводятся к скромному расходу топлива и совсем не скромному — электроэнергии для срабатывания „батута“, Сам же стратоплан гораздо дешевле, что в разработке, что в постройке не то, что „Конкорда“, но даже и обыкновенного дальнемагистрального джета вроде „Боинг-707“ — а потому в ближайшие годы по всему миру ожидается взрывной рост числа предназначенных для них „батутодромов“. Пока же „стратосферные“ маршруты связали всего пять точек на карте: мыс Канаверал, космодром Куру, Байконур, парижский Ле-Бурже, недавно переоборудованный под „батутодром“, и, конечно подмосковный Королёв. Туда мы и прибыли всего через полчаса после того, как заняли места в стратоплане.

Не стану вдаваться в подробности и пересказывать, как меня встречали — мама, дедуля с Бабулей, Бритти, Скрипачка Мира, которая по-прежнему живёт в нашем подъезде на пятом этаже. Скажу только, что домой, в московскую квартиру, я попал только спустя двое суток после возвращения. Выйдя из стратоплана мы с Юлькой кинулись в ЦУП, где нас уже ждали, и я закидал отца тысячей вопросов. Не только его, впрочем — вскорости к беседе присоединился и дражайший наш Евгений Петрович, он же И.О.О. (ждал ведь заранее, наверняка ждал!) и разнообразные сведения посыпались на нас с Юлькой, как из рога изобилия.

Для начала — „Резолюшн“ скоро отправится к „Лагранжу“, причём в беспилотном режиме. Вернее сказать, не к самой станции „Лагранж“, а в систему Сатурна, где она сейчас предположительно находится. На борту корабля спешно монтируют новый ретрансляционный комплекс, питаемый от сверхкомпактного ядерного реактора — если людям с „Лагранжа“ удастся установить с ним связь, радиообмен с Землёй будет постоянным и устойчивым — с учётом, разумеется, неизбежной задержки, от тридцати пяти до пятидесяти минут на прохождение радиоволн.

И… если эту связь к тому моменту ещё будет, кому устанавливать. Что происходит на „Лагранже“, сколько там осталось живых, как обстоят дела с припасами, с жизнеобеспечением, с энергией — вот далеко не полный список того, о чём сейчас приходится только гадать. Тот сеанс связи — короткий, почти случайный, настолько, что кое-кому он показался мороком, слуховой галлюцинацией смертельно уставших от постоянного вслушивания в эфир радистов — так и остался единственным. Именно поэтому „Резолюшн“ отправляется в этот полёт без людей; все три „тахионные торпеды“ будут израсходованы для того, чтобы добраться до системы Сатурна, а что же касается возвращения — то шанс на него имеется лишь в том случае, если получится запустить „Батут“ на „Лагранже“. И, судя по тому, что это до сих пор не сделано — шанс этот весьма и весьма призрачный. Доставить же туда новый „батут“ — скажем, прицепив его к „Резолюшну“ так же, как буксировали в своё время „Эндевором“ злополучный „звёздный обруч“ — это из области фантастики. Никто и никогда не пробовал проводить действующее, хоть и не активированное устройство, создающее „тахионное зеркало“ через другое такое же — зато у нас уже есть печальный опыт того, что случается, когда одна такая штуковина срабатывает поблизости от другой. Так что — нет, придётся искать другие решения, не столь радикальные.

К примеру, следующее: сейчас на верфи „Китти Хок“ срочно заканчивают постройкой второй корабль Класса „Тесла“. Он будет носить название „Фаренгейт“ и отправится — куда бы вы думали? Правильно, в засолнечную точку Лагранжа, где до сих пор висит в пространстве „звёздный обруч“ поглотивший станцию вместе с её обитателями. На борту, кроме компактного ядерного реактора, будет группа учёных, собирающихся исследовать „обруч“ — разумеется, с соблюдением всех мыслимых мер предосторожности. Чем чёрт не шутит — а может, удастся заставить инопланетный артефакт отправить к „Лагранжу“ что-нибудь полезное, вроде контейнера с припасами или автоматического корабля с новым реактором? А там, глядишь, и до спасательной экспедиции дело дойдёт, ведь „батут“ и всю сопутствующую аппаратуру можно переправить через обруч и в разобранном состоянии, не рискуя тем, что он спонтанно сработает в самый неподходящий момент.

И самое главное, конечно. То, о чём я только и думал, когда услышал в телефонной трубке отцовское: „Они нашлись! Они в системе Сатурна, живы!..“

„Заря“. „Планетолёт, тахионный, прыжковый, ядерный“ — эти слова не складываются в красивую аббревиатуру, но мы это как-нибудь переживём. Главное — это единственный из кораблей, способных прийти на помощь людям, заброшенным в такую невообразимую даль — и нашедших в себе силы, чтобы бороться за жизнь, верить, ждать. Обмануть этих ожиданий нельзя, потому что тогда… нельзя и всё. Точка. Дискуссия закрыта…»

— Это вам, Алексей Геннадьевич. — Евгений Петрович протянул мне знакомый конверт. — «Заря» выходит на ходовые испытания осенью, раньше никак не успеть. Принято решение, что экипаж планетолёта будет состоять из бывших участников «юниорской» программы и вы назначены командиром планетолёта и, соответственно, начальником спасательной экспедиции к системе Сатурна.

Я принял конверт, изо всех сил стараясь скрыть предательскую дрожь в пальцах. До сих пор каждая встреча с И.О.О. была чревата каким-нибудь сюрпризом — но чтобы такое?..

— Постарайтесь потратить это время с пользой. — продолжил мой визави. — Так, чтобы все, кого вы сочтёте возможным пригласить, смогли подготовиться к полёту как можно лучше.

«…Ну, хорошо. — Филатов кивнул. — Академика Курочкина я постараюсь взять на себя. Ну а пока суд да дело — приступай к подбору экипажа, тренировкам… к работе!..»

— Но почему именно я… мы? Есть же взрослые космонавты, у них опыт, подготовка?..

И.О.О. с досадой поморщился, от чего снова стал чрезвычайно похож на актёра Смоктуновского.

— Я буду вам весьма признателен, если вы избавите меня от необходимости отвечать на вопросы, на которые я лично отвечать не уполномочен. — он сопроводил слова плавным, несколько артистическим движением холёной руки. — Могу только заверить, что решение это принято не с кондачка: лучшие наши специалисты уверены, что именно такой состав команды оптимален для спасательной миссии. Что от неё зависит — думаю, объяснять не надо. Живы люди на Лагранже или нет, дотянут ли они до вашего прибытия — добраться до них необходимо в любом случае. И в данных обстоятельствах именно у вас и ваших… хм… сверстников шансов на успех больше, чем у кого-бы то ни было ещё.

Я совсем было собрался спросить, что это за обстоятельства, но тут дверь за спиной громко скрипнула. Я обернулся — и надо ли говорить, что когда я повернулся назад к собеседнику, того не оказалось на месте, словно никогда и не было?

Что удержало мою руку, дёрнувшуюся, было, сотворить неуместное (а может, наоборот, единственно сейчас уместное) крёстное знамение — я не смог бы ответить даже под пыткой. Просто потому, что не знаю, что отвечать.

Дверь снова скрипнула. Я крутанулся на месте так, что едва не полетел с ног.

— Ну что, вы закончили? — отец огляделся, на лице проступило озадаченное выражение. — А где Евгений Петрович?

— В-вышел. — выдавил из себя я. — Ушёл, то есть. Вот прямо сейчас, только что, и что вышел.

— Странно, а я его не встретил в коридоре… — он покачал головой. — Ну ладно, в другой раз. А сейчас — поехали уже!

— Домой?

— На Ленинский. Мать с бабушкой целый пир по случаю твоего возвращения приготовили. А собака твоя всех извела — с самого утра крутится в прихожей, скулит, от двери не отходит. Заждалась, бедняга…

— Ну, раз заждалась, тогда поехали! Только…. — я замялся. — Давай Юльку возьмём с собой, а? А то ей домой, до Коломны далеко и только с утра, а в общежитие сейчас идти, оформляться — нас же там сколько не было, комнаты наверняка другим отдали…

Отец понимающе усмехнулся.

— Бери, куда от тебя денешься! Кстати, матери тут намекнули, что она, возможно, наша будущая невестка — это правда или как? Нет, я не настаиваю, просто хотелось бы знать, как себя с ней вести…

Я поперхнулся. Всё же, Проект в чём-то — большая деревня, тут ничего ни от кого не скроешь.

— Подожди немного, а? Потом расскажу… когда сам всё пойму.

Отец пожал плечами, но настаивать не стал. А мне вдруг стало необычайно легко — в конце концов, ну его, этого И.О.О. с его загадочными появлениями, таинственными исчезновениями и надоевшими уже конвертами. Успею ещё посмотреть, что там внутри, а пока — честное слово, есть дела поважнее!

Эпилог 1

На дворе апрель, двенадцатое число — красный день здешнего календаря, День Космонавтики, уже четвёртый в моей попаданченской ипостаси. Я в Москве — что за прошедшие три месяца случалось ох, как нечасто. И.О.О. не шутил, когда предупреждал, что придётся приложить все силы на подготовку к полёту, и на это уйдёт всё оставшееся время, до минуты…

Экипаж «Зари» сформирован — собственно, никаких усилий для этого прилагать не потребовалось, все уже были в курсе и ожидали на низком старте. Круг, таким образом, снова замкнулся — мы живём в Королёве, в Центре подготовки, в знакомом общежитии разве что, двухкомнатные, роскошные по здешним меркам номера у нас индивидуальные, а не на двоих. Ну, это атрибут нового статуса — как шеврон с надписью «Заря» на груди, и почтительные взгляды, которыми нас провожают новички-«юниоры». Здесь из полно — новый набор, в числе которого мы с удовольствием увидели наших старых знакомых, «каравелловцев». К сожалению, совершенно нет времени, которое мы могли бы уделить им на правах старших, более опытных товарищей — надеюсь, ребята поймут и не обидятся на такое не внимание. Оно, честное слово, не имеет ничего общего со снобизимом, высокомерием — наши дни расписаны по минутам, у каждого индивидуальный график обучения, плюс работа в команде, отработка действий на тренажёре-симуляторе нового планетолёта, плюс полёты на орбиту, где спешно достраивается «Заря», плюс… Сколько там часов в земных сутках, двадцать четыре? Мало, срочно дайте двойной комплект!

Но отдыхать всё-таки надо, хотя бы изредка — от пропитанной энергией и энтузиазмом атмосферы Центра Подготовки, от коллег с их разговорами о работе, учёбе, даже, иногда от друзей. И потому сегодня я здесь — рано утром на отцовской «Ладе» рванул, не сказав никому ни слова, в Москву, заехал к бабуле с дедулей, переоделся, чтобы не привлекать внимания униформой и яркими нашивками, и по знакомому, сотни раз хоженому маршруту отправился на Ленинские горы. Я не стал садиться на двадцать восьмой троллейбус, который он и отвёз бы нас прямо ко входу в дворцовский парк. Вместо этого пересёк Ленинский проспект, дворами дошёл до метро «Университет» и дальше, мимо нового здания цирка, мимо достраивающегося здания Детского Музыкального театра добрался до цели своего путешествия.

Мы вошли в парк со стороны Университетского проспекта — Бритька оживилась, оказавшись в знакомых местах, и принялась носиться, словно она всё ещё десятимесячный щенок а не взрослая, солидная собака — а я неторопливым прогулочным шагом направился к главной аллее, что тянется от памятника Мальчишу-Кибальчишу до главного входа.

Народу здесь хватало, и взрослых и детей. Со стороны большой площадки перед главным корпусом несутся голоса и музыка — оркестр наяривает «Заправлены в планшеты космические карты…» Мы постарались обогнуть эту суету по большой дуге, выбрали на аллее скамейку — ту самую, между прочим, на которой всё началось три года назад! — и я сел, разом отгородившись от шума и суеты незримой стеной Бритька, даром, что хвостатая бестолочь, не пыталась скакать по газонам и выкапывать из оплывших сугробов и неопрятных куч прошлогодней листвы какие-нибудь коряги — улеглась у моих ног и провождала взглядом стайки ребят, пробегающих мимо. Музыка вдали стихла, вместо неё раздался бодрый начальственный голос, прерываемый аплодисментами — ну понятно, официальная часть торжества в разгаре. Хорошо, что никто не знает, что я здесь, и предусмотрительно избавился от форменной куртки с обязательным «Знаком Звездопроходца» на груди — а то, к гадалке не ходи, изловили бы, вытащили на трибуну, заставили сказать что-нибудь прочувствованное, полагающееся к такой дате, а это последнее, что мне сейчас требуется.

Эпилог 2

…Тьма, пустота, ощущение беззвучного падения в трубе с невидимыми ледяными стенами — и я снова здесь, на скамейке, вокруг серенький апрельский денёк… но почему кисти моих рук мои снова выглядят так, словно принадлежат немолодому, мягко говоря, мужчине, разменявшему седьмой десяток? И — страшный укол в сердце, в точности такой, от которого всё закончилось в «том, другом» две тысячи двадцать третьем и началось в этом тысяча девятьсот семьдесят пятом….

Единственное, что я успел сделать — это обмереть, покрывшись с ног до головы липким потом. Что, назад? Или… всё это было потрясающим по правдоподобию видением, мороком, накрывшим меня в последние мгновения жизни, и теперь — всё, приехали, туши свет? Гранёная ледяная игла, вроде бы, выскочила из сердца, но сил нет не то, чтобы шевельнуть пальцем, но даже перевести взгляд с высящегося вдали корпуса гостиницы «Орлёнок», поискать глазами хотя бы собаку — она тоже перепугана, вылизывает стремительно холодеющую кисть. Нож с насаженным на кончик квадратиком бородинского хлеба и ломтика сала выскальзывает из сделавшихся вдруг бессильными пальцев и падает на асфальт. Глухая, ватная тишина — ни шума проезжающих по улице машин, ни ребячьего гвалта, ни даже Бритькиного скулежа. Что, уже всё?..

Отпустило меня так же внезапно, как и накрыло — вместе с нахлынувшей волной звуков. Бритька и правда, подскуливает, пытаясь снизу вверх заглянуть мне в лицо: «ты что это удумал, хозяин, а ну приходи в себя!..» Оркестр вовсю старается, выводя что-то бравурное, и за музыкой совершенно не слышна речь очередного официального лица, выбравшегося на трибуну к микрофону. Смех, весёлые крики, кто-то подхватывает песню, и вот уже вся площадь, заглушая и оркестр, и начальственный мегафон выводит: «Давайте-ка ребята закурим перед стартом…» — уже во второй раз с тех пор, как мы устроились тут, на скамейке. Они и в третий споют и в четвёртый, долго ли умеючи…

Руки снова обрели подвижность и прежний облик — крепких рук семнадцатилетнего хорошо тренированного парня. Но я на всякий случай наклоняюсь и рассматриваю асфальт под ногами — нет ни оброненной канапешки, ни «бабочки». И то верно, откуда ей тут взяться, ведь я забыл свой верный ножик на «Резолюшне» — не до памятных сувениров тогда было, хотя бы и принесённых из будущего. А вот что точно имеется в наличии, так это вопрос:

…Что это было, а?..

Нет, не видение, не морок, не галлюцинация — отчего-то я совершенно точно это знаю. Это было реально, так же реально, как противная ноющая боль в сломанном ногте указательного пальца правой руки, который я зашиб на вчерашней тренировке. Значит — напоминание, предупреждение? О чём? Спросить бы И.О.О., вот кто знает наверняка…

Нет уж. Обойдусь. Как-нибудь — обойдусь. Я встал и в обход веселящейся толпы направился в сторону Университетского проспекта, к выходу из парка. Больше я не вернусь на эту скамейку, пообещал я себе — и не потому что решил вот так, сразу, вдруг, отбросить воспоминания о «той, другой» жизни. Это не получится сделать при всём желании, да и не получится, а вот от приступов рефлексии, которые нет-нет, да накатывают на меня, загоняя в ностальгическую депрессию (свойственную, как выяснилось, тонкой натуре попаданца) избавиться, в самом деле, не помешает. Не тот этот багаж, который стоит тащить с собой в новую жизнь. Нет больше ни послезнания, ни предвидения… нет, да, по сути, не было. А то, что есть и будет — предстоит создать своим умом, своими руками и ещё чем-то, чему не сразу и название-то подберёшь. Но это не страшно, можно обойтись без названия, лишь бы получалось…

Оркестр за спиной умолк. Захрипели динамики, и из них полилась мелодия «Москвы-Кассиопеи». Я обернулся — собравшиеся перед дворцом положили руку друг другу на плечи и стали раскачиваться рядами, в такт, в точности, как артековцы у своих отрядных костров, или ребята из «Каравеллы» в прощальном песенном круге. Мне на краткий миг захотелось присоединиться к этому удивительному — нет, не хору, а созвучию сердец, внезапно возникшему на месте шумной площади.

Но я сдержался, конечно. Повернулся и пошёл, не оборачиваясь, а в спину мне плыло, звучало, резонировало струнами попаданческой души:

… я возьму этот большой мир,

Каждый день, каждый его час.

Если что-то я забуду

Вряд ли звёзды примут нас…

Я ничего не забуду и… звёзды нас примут. И меня, и тех, кто отправится к ним вместе со мной. А если нам суждено остаться лежать где-нибудь на обочине этой дороги — звёзды примут тех, кто пойдёт следом.

Теперь я это точно знаю.

Москва, май-июнь 2023 г.

Примечания

1

(лат.) «Собственной персоной», «В собственном лице».

2

В.А. Джанибеков — советский лётчик-космонавт, дважды Герой Советского Союза. В реальной истории (р.и.) первый полёт совершил в 1978 г. Г в качестве командира корабля «Союз-27».

3

Астронавт НАСА. В 1974 г. В р.и. совершил полёт на корабле «Скайлэб-4» в качестве 2-го пилота.

4

В р.и. — первый французский космонавт, Герой Советского Союза. Первый полёт совершил в 1982 г. На корабле Союз ТМ-7

Content

Борис Батыршин
Этот большой мир 3
Звёзды примут нас

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ «Когда уйдём со школьного двора…»

I

II

III

IV

V

VI

VII

ЧАСТЬ ВТОРАЯ «Не стучитесь в закрытые двери»

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ «Мы летим на фирменном сопле!»

I

II

III

IV

V

VI

VII

Эпилог 1

Эпилог 2

Примечания