Этот большой мир — 4. «Врата в Сатурн»

Эпиграф

…А теперь давайте заглянем

в более отдалённое будущее.

Лично я вообще не могу понять,

почему астронавты мечтают попасть

в межзвёздное пространство.

В ракете ведь будет страшная теснота.

Да и в питании придётся

себя сильно урезать.

Дж. Форман,

Из сборника

«Физики продолжают шутить».

'То, что казалось несбыточным

на протяжении веков,

что вчера было лишь

дерзновенной мечтой,

сегодня становится

реальной задачей,

а завтра — свершением'

С. П. Королёв

«В космосе ничего не пропадает».

Станислав Лем

Часть первая

«Та-та-та, Та-та-та, Мы везем с собой кота…» I

Я не устаю удивляться, как быстро в этом мире доводятся до конца начинания, на которые в оставленной мною реальности потребовались бы годы. Но факт есть факт: «Заря» готова и ждёт экипаж, в составе которого значусь и я, Алексей Геннадьевич Монахов. Корабль всего три дня, как прибыл на лунную орбиту — своим ходом, отстыковавшись от достроечного пирса орбитальной верфи «Китти Хок». Это перегон был задуман, как испытательный — временная команда все два дня, потребовавшиеся для перелёта, непрерывно гоняли тестовые программы, возились с финальными наладками бортового оборудования — и теперь готовы были передать нам корабль в полной исправности и готовности к невиданному перелёту. Ну а мы, весь первый его экипаж, уже две недели не вылезаем из аудиторий Центра Подготовки, где нас пытались примирить с мыслью, что план полёта отныне перевёрнут с ног на голову — и разбираться нам с этим придётся уже на борту корабля, по пути к цели.

За три дня до отправления (и ведь даже «до старта» уже не скажешь!), нас всех развезли по домам — отдыхать, готовиться, прощаться с семьями. И вот я стою в прихожей нашей квартиры на улице Крупской, дом восемнадцать и не могу оторвать глаз от стрелки настенных часов, отсчитывающих последние минуты в родном доме…

Жить с собакой — это здорово, это замечательно. Весело, порой шумно — особенно когда пушистое счастье начинает ни с того ни с сего гавкать с балкона на окружающий мир — и мило-уютно-щенячно. Но в жизни с собакой есть один момент, который буквально бьёт тебя под дых, без замаха, на противоходе. Это происходит каждый раз, и ничего нельзя с этим сделать — ни подстраховаться, ни привыкнуть…

Самое сложное с собакой — это уходить из дома.

Даже с такой, как у меня солнечно-золотистой, понятливой Маленькой Собаченькой, которая разве что человечьим голосом не говорит — да и то, подозреваю, ленится… Собираешься вот так в прихожей — а она тихонько выцокивает когтями по коридорной плитке, садится рядом так, чтобы не мешать, — и смотрит. Молча.

Эта ушастая поганка просто смотрит тебе в душу, слегка наклонив головёнку, и в этом взгляде без всякой коробочки-смыслоуловителя — все видно. Весь спектр эмоций навсегда, навечно бросаемого живого существа.

«Ты же… когда-нибудь… вернешься, да?..»

И молчит. И лишь когда закроешь дверь, пойдешь к лифту — будет скулить. И напрасно мама будет плясать вокруг неё с кусочком сыра — слопает, облизнётся и продолжит. Тихо, жалобно. Обреченно.

И ничего этой лохматой вымогательнице не скажешь. Сама все понимает. Обычно ты знаешь, что вернешься через час или через день, и даже улыбаешься на прощание — мол, не дрейфь, Собаченька, все будет и очень скоро…

Обычно — но только не сегодня. Да она ведь знает, куда я отправляюсь — сама была там и не раз, а потому иллюзий в этой ушастой головёнке нет. Потому что я отбываю надолго. В космос. А её, прошедшую специальную подготовку, владелицу единственного в мире специального собачьего скафандра, обладательницу полудюжины титулов вроде «первая собака на Луне», «первая собака на орбитальной станции» «собака-рекордсменка по времени пребывания в космосе» и прочее — не беру. Оставляю на дне гравитационного колодца. Надолго.

Вердикт ветеринаров окончателен и обжалованью не подлежит: длительное пребывание в условиях пониженной силы тяжести губительно сказывается на собачьих суставах. Они у ретриверов вообще слабое место, а тут усугубилось, добавило болячек, так что, ещё один визит на орбиту — и обратно зверюга вернётся уже инвалидом. На Земле же суставы со временем придут в порядок — особенно если собака будет получать положенную долю физических нагрузок. Ну, с этим как раз проблем не будет: дед, отправляясь на охоту, каждый раз берёт её с собой, да и здесь, в Москве, хватает и парков, и собачьих площадок с таким же, как она, хвостатыми хулиганьём.

Стрелки еле ползут. Вот-вот из раскрытого окна раздастся требовательный гудок — серебристая, «Юность» с эмблемой Проекта на борту поторопит замешкавшегося пассажира. Чемодан — пижонский, на колёсиках и с выдвижной ручкой, украшенный той же эмблемой — стоит у двери, а на мордахе у Маленькой Собаченьки — вся печаль хвостато-ушастого племени. У меня — тоже. Грустный момент, даже когда знаешь, что все будет хорошо и вернёшься, дайте только срок. Но, положа руку на сердце — могу ли я сейчас пообещать это с полной уверенностью? И неважно кому — золотистому чуду, что тоскливо смотрит на меня сейчас, маме, которая предпочла уйти в комнату, чтобы я не видел её слёз, или отцу, ожидающему меня внизу? Нет, а потому — не буду даже и пытаться. Просто потреплю собаку по лохматой башке, крикну «мам, я пошёл!» — словно вышел на четверть часа в соседний магазин — и аккуратно прикрою за собой дверь.

«Юность» прощально квакнула клаксоном и зашуршала шинами в сторону улицы Крупской. Я поискал взглядом наши окна, помахал рукой маме — вон она, у окошка, с платком у глаз. Отец деликатно отвернулся и делает вид, что изучает последний номер «Науки и жизни».… Я устроился поудобнее и стал вспоминать разговор, состоявшийся два с половиной месяца назад — и неожиданно перевернувший наши планы без преувеличения, сног на голову.

— С постройкой корабля возникли непредвиденные сложности. Мы пока не стали объявлять официально, но вам, разумеется, следует знать.

После еженедельного семинара для будущих членов экипажа «Зари», отец нагнал нас — меня, Юльку и Юрку-Кащея — в холле конференц-корпуса и пригласил к себе в кабинет, на третий этаж нового здания Центра Подготовки. Там нас уже ждали. Кто именно, спросите? Конечно же, тот, кто обычно и сообщал нам все главные новости, так или иначе связанные с Проектом — увы, далеко не всегда они были приятные…

Я никак не отреагировал на сообщение, лишь покосился на Юльку. Отец ещё вчера рассказал мне всё, взяв слово пока молчать — и не приведи Бог, она догадается, что я был в курсе и не поделился! А ведь запросто, она ведь словно мысли мои читает…

Но нет, обошлось — Юлька даже не посмотрела в мою сторону, только прерывисто вздохнула. А вот Юрка-Кащей не сумел сдержать эмоций — вскочил, едва не опрокинув кресло.

— Но, как же так, Евгений Петрович? Уже ведь трижды сдвигали! А вдруг они там, на «Лагранже», не дождутся? Из последних сил ведь держатся ребята…

— Ну, этого мы точно не знаем. — пожал плечами И. О. О. — Связь со станцией удаётся установить крайне редко и буквально на считанные секунды. Всё, что нам пока известно — что неделю назад все были живы и даже полны оптимизма.

— А что им ещё остаётся? — буркнул Кащей. — Вот сообщите, что спасательная экспедиция опять откладывается — посмотрю, куда денется их оптимизм…

— Потому-то мы ничего сообщать и не будем. А вам, Юрий, я бы посоветовал думать, что говорите… хотя бы иногда.

— В чём именно сложности? — подала голос Юлька. — Что-то случилось с обитаемым модулем?

Ясно, подумал я, слухи уже дошли. Ну конечно, происшествие такого масштаба при всём желании не скроешь…

— Именно. — кивнул И. О. О. — При буксировке почти готовой конструкции для стыковки с двигательно-энергетическим модулем пилоты буксировщиков допустили ошибку, в результате которой произошло столкновение с находившимся рядом орбитальным контейнеровозом. ДЭМ, к счастью, не пострадал, а вот жилого бублика, считайте, больше нет — его обломки до сих пор собирают в окружающем пространстве. Так что, увы, эту часть работы придётся начинать заново.

— Полгода, минимум. — сказал отец. — К счастью, на орбитальной верфи есть дублирующие узлы, а то бы и ещё дольше…

Известие было по-настоящему скверным. Горстка людей, которые застряли на станции «Лагранж», заброшенной в невообразимую даль магией «звёздного обруча», таинственного инопланетного артефакта, каким-то чудом сумела продержаться почти год. И далеко не факт, что они смогут протянуть ещё почти столько же, в ожидании помощи с Земли… которая не придёт вовремя.

Юлька с Кащеем засыпали И. О. О. и отца вопросами о подробностях аварии. Я же отмалчивался, рассматривая висящее на стене схематичное изображение корабля. Он слегка напоминал «Звездолёт, Аннигиляционный, Релятивистский, Ядерный» из любимого фильма: та же пара реакторные колонны, те же крылышки-пилоны с сигарами тахионных торпед — разве что вместо пары зеркал-отражателей на корме занял плоский брусок двигательного отсека. Но главное, бросающееся в глаза отличие заключалось в «бублике» жилого модуля, который располагался не плашмя, как у хрестоматийной «Зари», а в поперечной плоскости. Предполагалось, что он будет вращаться, создавая искусственное тяготение в половину земного; отсек же управления, размещённый в носу, в неподвижной части корпуса, этого удобства лишён.

Рядом со схемой корабля на стене висела большая художественно исполненная цветная фотография малой орбитальной станции «Герман Титов». Станции этого типа недавно начали производить серийно и размещать в околоземном и окололунном пространстве — насколько мне было известно, к настоящему моменту было построено и выведено на орбиту три штуки. Они представляли из себя обычные трёхслойные «бублики» — машинерия «космического батута» во внутреннем слое, вращающийся средний, с жилыми и рабочими отсеками, и неподвижный внешний, служебный. Размерами станции этого класса почти вдвое уступали хорошо знакомому мне «Гагарину» или окололунной «Звезде КЭЦ» — их тахионное зеркало способно было пропускать сравнительно небольшие объекты, вроде пассажирских лихтеров типа «орбитальных автобусов» или стандартных грузовых контейнеров с помощью которых уже несколько лет велось текущее снабжение всей орбитальной группировки. Конечно, крупные объекты вроде частей конструкций космических кораблей и орбитальных станций в эти уменьшенные «батуты» попросту не пролезут — но для станций подобного типа, по сути, типовых орбитальных модулей, которые можно переоборудовать для самых разных научных, производственных, даже туристических целей, этого и не требовалось.

Текст под фотографией информировал, что данная станция — четвёртая в серии, носящая название «Валентина Терешкова», — в настоящий момент находится на орбите, полностью смонтирована и готова принять «население» в составе тридцати человек. Отдельной, мелкой строкой приводились параметры станции — рабочий диаметр «батута», диаметр внешнего, служебного кольца, масса покоя и рабочий объём. Я дважды пробежал эти числа глазами, после чего — нашёл на соседнем плакате данные жилого «бублика» «Зари». Разумеется, я, как и все присутствующие в кабинете, давно выучил их назубок, и мог отбарабанить, даже если меня поднимут посреди ночи — но ведь не мешает лишний раз убедиться, верно?

Скажите, Евгений Петрович, а зачем нам дожидаться, когда будет готов новый обитаемый модуль?

— Простите, Алексей, что вы имеете в виду? — И. О. О. посмотрел на меня с удивлением.

Я ещё раз оценил колонки цифр. Да, всё верно!

— Именно то, о чём я спросил. По сути, что нам нужно? Жилой комплекс, желательно, с искусственным тяготением, то есть построенный по схеме «вращающийся тор». Такой вот, как эта станция.

И показал на плакат с «Терешковой».

— Она уже на орбите, не так далеко от орбитальной верфи «Китти Хок», если я не ошибаюсь?

Теперь на меня смотрели все, кто был а кабинете.

Так вот, буксируем туда станцию; специалисты «Китти-хока» дорабатывают внешнее её кольцо, чтобы можно было пристыковать его к реакторным колоннам «Зари» — ну, как в том звездолёте, из фильма, боком, — и получаем не просто готовый жилой модуль, но ещё и «космический батут» в придачу! Мощностей бортовых реакторов корабля с избытком хватит для его работы, а мы сможем попробовать использовать «батут» уже там, возле Сатурна!

В кабинете повисла тишина. И. О. О. переводил взгляд с плакатов на меня и обратно — вид у него был слегка ошарашенный. Юрка-Кащей показывал мне оттопыренный вверх большой палец, Юлька неслышно шевелила губами, что-то подсчитывая.

— А что, может и получиться… — заговорил отец. — насколько я помню, на служебном кольце станции имеется причал для орбитальных транспортных средств и ещё один, для грузовых контейнеров — вот их и можно переоборудовать, работы сведутся к установке несущих конструкций и секций обшивки.

— Молодчина, Лёха! — Юрка-Кащей хлопнул ладонью по подлокотнику. — Это же за месяц-полтора можно сделать, не больше!

— На «Китти-Хоке» сейчас пустует главный достроечный причал… — сообщил И. О. О. Он уже справился с эмоциями — взгляд заострился, сосредоточился, пальцы правой руки забарабанили по столешнице. — Давайте-ка сделаем перерыв, друзья мои, надо будет кое-что уточнить. А вообще — превосходная мысль, Алексей. И как это мы сами до такого не додумались?

Я, как и большинство моих ровесников, вырос на теле- и газетных репортажах, в которых отбытие космонавтов обставлялось согласно давно отработанному ритуалу: здесь просмотр «Белого солнца пустыни», и обязательный предполётный медосмотр, и рукопожатия с провожающими экипаж Особо Важными Персонами в генеральских папахах и ЦеКовских каракулевых «пирожках», даже непременное справление малой нужды на колесо автобуса, везущего экипаж к стартовому комплексу.

А здесь — буднично, просто, ничего лишнего, авиаперелёты, и те порой сопровождаются большими хлопотами! Автобус подвёз нас к небольшому зданию у основания «батута» — огромной тороидальной конструкции, водружённой на шесть стальных пилонов. В домике нас развели по индивидуальным кабинкам, где полагалось облачиться в гермокостюмы — этот ритуал орбитального путешествия оставался неизменным. Мой персональный «Скворец» приехал вместе со мной; на переодевание я потратил минут пять, после чего присоединил к плечевым разъёмам кабель и шланг, идущие от чемоданчика жизнеобеспечения и вместе с остальными пассажирами направился к выходу на стартовый круг.

На выходе не оказалось даже простейших рамок-металлоискателей — впрочем, их и в аэропортах сейчас нет, разгул терроризма ещё не наступил и, даст Бог, никогда и не наступит. Мы по очереди предъявили полётные документы — и проследовали дальше, в гостеприимно распахнутый люк орбитального лихтера. Он стоял на круглой металлической площадке точно под центром «батута»; люк с чавканьем захлопнулся, отрезая нас от окружающего мира. Пассажиры расселись по креслам, предупредительный молодой человек в униформе «Международных Орбитальных Сообщений» (есть уже и такая организация!) прошёлся вдоль кресел, проверяя пристяжные ремни, после чего отбарабанил стандартный текст о перегрузках на старте, времени перелёта, а так же об ожидающей на финальном его этапе невесомости. На спинке стоящего впереди кресла, вспыхнул и замигал сменяющимися зелёными цифирками экранчик, ещё один, покрупнее, вспыхнул под потолком салона — обратный отсчёт перед отбытием на орбиту.

Отправления крупногабаритных, тяжёлых грузов на орбиту до сих пор сопровождаются эффектными пиротехническими шоу: «полезная нагрузка» поднимается на огненных столбах срабатывающих твердотопливных бустеров и устремляется сквозь вспыхнувшее в плоскости «батута» тахионное зеркало. Конечно, это не более, чем жалкое подобие ушедших в историю ракетных стартов «Союзов» и «Сатурнов» — но всё же носит оттенок прежнего варварского великолепия, прочно ассоциирующегося в головах обитателей Земли с первыми шагами в освоении космоса. Но здесь, на королёвском «батутодроме» не было даже этого. Стальной диск, на котором был установлен лихтер, опустился вглубь метра на полтора, словно рука толкателя ядра, делающего замах, — а потом мощные гидравлические поршни поддали под неё, сообщая лихтеру вертикальный импульс, равный (если верить молодому человеку в униформе) примерно двум третям ускорения свободного падения. Угловатая коробка лихтера под действием этого толчка подскочила примерно на пять метров — и, несомненно, обрушилась бы назад, на стартовый круг, если бы не вспыхнувшая в бублике «батута» светящаяся мембрана. Лихтер по инерции пролетел сквозь неё — и продолжил движение уже над плоскостью «космического батута», смонтированного на орбитальной станции «Гагарин». В иллюминаторах серенькое подмосковное небо и такой же серый бетон стартового поля сменился усыпанной звёздами чернотой, в которую медленно вползал горб Луны; пассажиры, сидящие у противоположного борта, имели возможность наслаждаться зрелищем родной планеты, проплывающей в трёх с половиной тысячах километров внизу. Голос по внутренней трансляции предупредил, что отстёгивать ремни запрещается, и пассажирам следует подождать, пока не будет закончена швартовка. Снаружи по обшивке заскрежетал металл, в иллюминаторе возникла раскоряченный угловатый силуэт — это «портеры», пилоты орбитальных буксировщиков, именуемых «портерами» зацепили лихтер своими клешнями своих «крабов» и, плюясь в разные стороны струйками белёсыми струйками маневровых выхлопов, повели его к пассажирскому причалу.

II

Я не был на «Гагарине» месяцев семь; и был удивлён произошедшими здесь переменами. И начались они буквально с вешалки — то есть с пассажирского шлюза, с которого и начинается для гостя знакомство с орбитальной станцией. Для начала — гибкий переходной рукав заменила раздвижная металлическая труба с протянутым вдоль неё движущимся тросиком. Буксируя за собой багаж (здесь, как и в остальных отсеках внешнего, служебного кольца станции царила невесомость), я попал во входную камеру, откуда по короткому коридору проследовал к «лифту». Так называются подвижные секции шлюза, с помощью которых обитатели «Гагарина» перебираются с внешнего, служебного кольца на среднее, «жилое», где благодаря вращению, наличествуют вполне комфортные шесть десятых земной силы тяжести. Я подтянулся по поручням к «полу», закрепил башмаки «Скворца» в специальных зажимах. А дальше: несколько минут ожидания, шипение гермоуплотнителей, толчок, «лифт» скрежетнул на рельсах-направляющих — и краткий миг головокружения, сопровождающий переход в «зону тяготения».

Раньше новоприбывшие избавлялись от гермокостюмов прямо здесь, в шлюзе, после чего, оставив их на стеллажах и прихватив свою поклажу, покидали шлюзовой отсек. По новому же регламенту гермокостюмы следовало снимать уже там — и не просто снимать, а укладывать в специальные ящики под койками. Для ручной клади предназначались лёгкие тележки на резиновых колёсиках — точь-в точь как те, что в моё время были в супермаркетах. Я погрузил в неё свой чемодан, кейс жизнеобеспечения, предварительно отсоединённый от плечевых разъёмов «Скворца», пристроил сверху шлем -и покатил тележку по кольцевому коридору. По дороге меня то и дело обгоняли парни и девушки в спортивных костюмах — они бежали по специально выделенной дорожке, идущей вдоль одной из стен. Направление для бега указывали большие жёлтые стрелы, нанесённые прямо на пластиковое покрытие пола — остальные пешеходы старались не заступать на «беговую дорожку», соблюдая правила дорожного движения, установившиеся на станции. Впрочем, места здесь хватало, что для людей, что для тележек — я то и дело здоровался с знакомыми по прежним посещениям «Гагарина», обменивался короткими репликами и шёл дальше, к пятой жилой секции, где для меня была выделена каюта.

Первоначально я не собирался задерживаться на «Гагарине», однако уже на батутодроме, перед самым отправлением на орбиту, мне сообщили о некоторых изменениях в графике. Прибытие межорбитального корабля «Тихо Браге», на котором я должен отправиться с «Гагарина» на окололунную «Звезду КЭЦ», и далее, к висящей над поверхностью спутника «Заре», задерживалось, и в ожидании его появления мне предстояло провести на станции не меньше двух суток. Можно, было, конечно, провести это время и на Земле — пассажирские лихтеры отправлялись на «Гагарин» по три раза в сутки — но я, взвесив все соображения, решил перелёт на орбиту не откладывать.Дело в том, что я довольно долго сидел на Земле — и хотел, прежде чем оказаться на «Заре» и приступить к исполнению своих обязанностей, восстановить прежние навыки. Даже не восстановить — никуда деться они, конечно, не успели — вдохнуть кондиционированный воздух, ощутить лёгкость в теле (следствие ослабленной силы тяжести), впитать звуковой фон, наличествующий на любом космическом объекте — шуршание вентиляции, пощёлкивание скрытых за обшивкой реле, электронные писки, скрип резиновых подошв по пластиковому покрытию палубы. Словом, окунуться в атмосферу, которая будет окружать меня всё то время (недели? Месяцы?), которое потребуется для нашей экспедиции.

Каюта оказалась двухместной, но когда я открыл дверь при помощи выданной мне в шлюзе магнитной карточки-ключа, там никого не было. На одной из коек лежал чемодан — в точности как мой, из серебристо-голубого пластика, с эмблемой Проекта. Наклейка с именем владельца отсутствовала, вещей, способных пролить свет на личность соседа по каюте заметно не было. Я стащил с себя «Скворец», упаковал гермокостюм в подкоечный рундук и направился в душ. Не то, чтобы я так уж устал после перелёта, — а с чего уставать, если длился он меньше, чем дорога от дома до батутодрома? — сказывалась приобретённая ещё в «той, прошлой» жизни привычка. Тем более, что душ в каютах «Гагарина» был устроен по последнему слову сантехники, мало чем уступая самым продвинутым душевым кабинкам первой четверти двадцать первого века. Здесь был даже набор из двух с чем-то десятков программ, опция, немыслимая даже в лучших отелях!

Я вволю понаслаждался струями воды — то горячими, то холодными, то брызжущими со всех сторон сразу, то непредсказуемо меняющими направление, становясь то хлёстко-жёсткими, то нежными, как дуновение ветерка. Ветерок, кстати, тоже был — в виде сушилки, обдувающей «клиента» со всех сторон потоками тёплого воздуха. Я дождался, когда последние капельки на коже высохнут, выбрался из кабинки и натянул на себя «гагаринский» комбинезон. Пара таких отыскалась в шкафчике над койкой, и я с удовольствием обнаружил на груди табличку с собственной фамилией. Сосед так и не появился; я разложил извлечённые из чемодана вещи, достал из особого кармашка пачку гибких дисков и устроился за столом — вернее сказать, за персональным компьютером, какими с некоторых пор стали оснащать все каюты орбитальных станций.

Перво-наперво, я зашёл на информационный портал «Гагарина» (здесь это называется «локальный информ-центр», но наедине с самим собой я предпочитал более привычную терминологию) и посмотрел данные о прибытии и отбытии орбитальных кораблей. Как я и ожидал, «Тихо Браге» ожидался только спустя сорок четыре часа — в причинах запоздания были указаны мелкие неисправности маневрового блока двигателей. Что ж, дело житейское — я пожелал успеха неведомым мне ремонтникам со «Звезды КЭЦ», где застрял аварийный транспорт, и вставил в щель дисковода первый диск.

Одно из преимуществ здешних примитивных (по моим меркам конечно) информационных технологий — это то, что можно не опасаться оставить нежелательные следы, как в местной локальной сети, так и на жёстком диске персоналки. Связь с «информ-центром» вообще была односторонней, если не считать возможности отправлять сообщения обитателям других кают; что до жёсткого диска, то я давно выяснил, в каких именно директориях хранятся временные текстовые файлы, и не составляло никакого труда их удалить. Нет, возможно, и есть специалисты, способные восстановить стёртую информацию, но вообразить, что кто-нибудь будет заниматься подобной слежкой за обитателями станции, я никак не мог. А потому — открыл файл, озаглавленный «DNEVNIK 3» и принялся за работу.

Из дневника Алексея Монахова

«…Дожив до вполне солидного возраста в сорок с чем-то лет, я в который уже раз пересмотрел свою любимую 'Москву-Кассиопею» — и вдруг подумал: а что, если мы всё это время неверно интерпретировали события фильма? А именно — ту самую сцену, где Середа и Мишка Козелков беседуют на лестничной клетке с И. О. О.

Ребята сетуют, что повелись на передачу в «Пионерской зорьке», приняв её за сообщение о подготовке к реальной космической экспедиции, и тут… За окном, в ночном небе вспыхивают огни салюта, Витя спрашивает: «в чём дело, вроде, сегодня не праздник?» И, прежде, чем собеседник успевает сочинить какое-нибудь подходящее объяснение, возникает ниоткуда герой Смоктуновского — с чего и собственно, начинается в фильме фантастика, потому как всё, что происходило до этого момента, вполне вписывается в советскую повседневную действительность 1974-го года. То есть: можно сделать вывод: салют был знаком того, что двое героев фильма перенеслись чудесным образом в параллельную, возможно, виртуальную реальность — а может и в собственные чудом воплотившиеся мечты, и все дальнейшие события развивались уже там.

Помните, за миг до салюта Середа сказал: «Эх, если бы сейчас…»

Вот это «Если бы сейчас» и случилось! И в точности, как они хотели: и разработку проекта звездолёта поручили Виктору, и экипаж позволили набрать из одноклассников (одноклассниц, если быть точным), и научные достижения, заимствованные из фантастики появились — вроде коробочки смыслоуловителя, искусственной гравитации (она ведь есть на корабле, припомните!) или синтезируемых непонятным способом интерьеров кают-компании), и даже четверть века полёта чудесным образом свелись к паре недель…

Можно и дальше развить эту мысль: скажем, представив себе, что после заключительной сцены, когда И. О. О. вручает героям листок бумажкой с надписью «Не пора ли домой?», Середа и Козелков вернутся в тот самый момент на ту самую лестничную клетку, разумеется, без ИОО и даже без салюта. Но я не стал этого делать этого — зачем опошлять сказку, сводя её, по сути, к сюжету «Большого космического путешествия», только в воображаемом формате?

Так вот: а что, если и я угодил в такую же вымышленную реальность? В самом деле, она словно слеплена по моим фантазиям — тут тебе и «Звёздные Врата», и лунные приключения почти по лемовскому «Пилоту Пирксу», и Артек и даже «Москва-Кассиопея»! Любовь — и ту и я закрутил с местной реинкарнацией Юльки Сорокиной; чего скрывать, из всех девочек, входящих в экипаж «Зари» она во времена оны нравилась мне больше других, и уж тем более заносчивой и (уж недалёкой Вари Кутейщиковой.

Нет уж, прочь, прочь подобные мысли! Я живо представил, как выбираюсь из «Зари» после окончания рейса к Сатурну — и вдруг оказываюсь на той самой скамейке перед Дворцом Пионеров на Ленинских (не Воробьёвых, всегда избегал этого названия) Горах. И что мне тогда останется? Только одно: бежать сломя голову (и в меру возможностей далеко не молодого уже организма) к Москве-реке и кидаться в воду, предварительно привязав на шею подходящий по размеру булыжник, чтобы уж наверняка. Бритьку вот только жаль — поскулит, помечется по набережной, да и кинется за мной, бестолочь ушастая…'

'…Пора, пожалуй, напомнить о том, кто, собственно, таков автор этих строк, и почему он так упорно возвращается к сюжету одного и того же, пусть и замечательного, фильма. Неужели, спросит читатель, в свои вполне солидные шесть с чем-то десятков лет ему больше нечем заняться? Есть чем, конечно; но, так уж получилось, что все эти занятия так или иначе связаны с упомянутым сюжетом. И почему так вышло — об этом и пойдёт речь…

Для начала — немного самокопания, как это водится у русского человека, взявшегося за перо. Или, в моём случае, за клавиатуру персонального компьютера, положенного мне, как сотруднику международного проекта «Великое Кольцо». Причём персоналка у меня не простая, «Эппл-GR» (GR — аббревиатура «Великого Кольца» по-аглицки, если кто не догадался), а продвинутая модель, продукция зеленоградского «Микрона», выпускаемая совместно с американцами для использования за пределами нашей планеты. А что, имею право: мой ноутбук (термин этот, насколько мне известно, никто, кроме меня, здесь не использует, да и я стараюсь не употреблять его на людях) постоянно путешествует со мной на орбиту, да и на лунных станциях — орбитальной «Звезде КЭЦ» и Ловелле, что в Море Спокойствия — успел побывать…

Но я снова отвлёкся, простите. Итак — кто же такой автор этих строк? Попаданец? Если судить по сугубо формальным признакам, то да. А кто же ещё, если, оставив своё далеко не молодое тело в первой четверти двадцать первого века, он чудесным образом оказался в шкуре себя-четырнадцатилетнего в семьдесят пятом году предыдущего столетия? И сохранил при этом память и кое-какие навыки, приобретённые в предыдущей жизни, прихватив, заодно, кое-что вполне материальное — например, карманный складной нож-бабочку и собаку породы золотистый ретривер? Попаданец и есть, тут и спорить не о чем!

Оказывается, есть о чём! Канонический попаданец в собственное детство просто-таки обязан, выполнив минимальный набор обязательных действий (перечислять не буду, он и так всем хорошо известен) как можно скорее взяться за выполнение своей главной миссии. Тут есть варианты — от спасения СССР до наведения исторической справедливости в одном отдельно взятом населённом пункте с обязательным устройством своего собственного будущего в максимально безоблачном варианте. Разумеется — используя при этом весь массив знаний, умений и навыков, накопленных за годы, прожитые в предыдущей реинкарнации.

А вот хрен вам по всей роже — как говаривал ещё в той, покинутой жизни один мой хороший, но совершенно неинтеллигентный друг. Для начала выяснилось, что СССР — как и весь остальной мир, — здесь немного не те. То есть внешнее сходство, причём в мелочах, имело место — но очень скоро я стал обнаруживать различия, причём различия, без преувеличения, судьбоносные.Не буду вдаваться в подробности, желающие могут обратиться к предыдущим моим дневниковым записям — скажу только, что этот мир не нуждался в спасении. Я, как уже было упомянуто, словно оказался в реальности своей юношеской мечты — и оказалось, что здесь не требуется плести хитроумные интриги, сочинять многоходовые комбинации, извлекать из памяти факты, позволяющие управлять, как марионетками, судьбами отдельных людей и целых народов. Эта, новая для меня версия человечества сумела взять барьеры, оказавшиеся непреодолимыми для прежних моих «единовременников». И сделало то, о чём я, все мы, мечтали в наши юные годы: вырвалось в Космос всерьёз, по-настоящему, не ограничиваясь копошением на орбитах да посылкой редких автоматических станций — и собирается двигаться дальше, к другим планетам, а там, глядишь, и к звёздам! В «Стране багровых туч» братьев Стругацких старт фотонного планетолёта «Хиус» к Венере состоялся, если мне не изменяет память, в 1991 м году, а в 2001-м люди уже вовсю хозяйничали на орбитах планет-гигантов? Что ж, здесь, похоже, успеют раньше…

От меня же требовалось нечто невероятно сложное, почти невыполнимое: сперва отыскать, а потом и установить некий баланс между своим новым, молодым телом и прежним, далеко не молодым сознанием — ухитрившись как-то не причинить вреда ни тому, ни другому. поверить, что это прошлое-будущее на самом деле сбылось, и теперь нужно просто жить и работать, чтобы найти в нём своё место. Благо, опереться было на что — и это стало таким же необъяснимым и поразительным, как сам факт попаданства.

…Поговорить бы на эту тему с И. О. О… Увы, в ближайшее время я точно не осмелюсь на столь радикальное действо — а жаль, результат может оказаться крайне любопытным и неожиданным…'

За спиной тренькнул электронный замок — кто-то снаружи приложил к нему карточку-ключ. Я обернулся, и обнаружил в проёме люка Юрку-Кащея. Старый друг, как и я, был облачён в станционный комбинезон; щёку украшали две свежие царапины, за спиной он старательно прятал что-то вроде чемодана или саквояжа.

— Лёха, привет! А мы ждали тебя только завтра. «Тихо Браге» запаздывает, вот я и подумал: чего тебе тут торчать, наверняка тоже задержишься!

— Юрка! — Я вскочил, ухитрившись одновременно нажать клавишу отключения экрана и выдернуть дискету из дисковода. — Так нас с тобой вдвоём тут поселили?

— Ну… не совсем вдвоём. — Он вытащил из-за спины пластиковый ящик с решётчатыми стенками, из-за которых на меня угрюмо смотрел большой полосатый кот. — Это Дася, новый член экипажа «Зари». Прошу любить и жаловать!

III

— Откуда тут это пушистое счастье? — опешил я.

— Мя-а-ау! — ответил новый член экипажа.

Юрка поставил переноску на стол. Видимо, недостаточно аккуратно, потому что внутри возмущённо мявкнуло.

— Из «Астры». Я провёл у них полторы недели, работал со стажёрами в рамках юниорской программы. И вот, всучили на прощанье…

«Астрой» именовался большой подземный тренажёрно-имитационный комплекс, предназначенной для психологической акклиматизации, подготовкии тестирования будущих обитателей Внеземелья. Название было заимствовано из детского фантастического фильма «Большое космическое путешествие» — там группа юных космонавтов тоже помещается в замкнутый «имитатор» межпланетного корабля, оставаясь в полной уверенности, что на самом деле они в самом настоящем космосе. Мы все, наша группа, в своё прошли время через подобный этап подготовки — и сохранили о нём массу разнообразных воспоминаний. С появлением на орбите большого количества станций, «Астру» целиком передали в распоряжение «юниорской» программы Проекта, и теперь там проходили начальную подготовку группы, прибывавших из филиалов в других городах, и даже из-за границы.

Я заглянул с переноску. Кот сидел, сжавшись в углу, и беззвучно разевал пасть, усаженную острыми зубами. Уши он прижимал к голове так, что их вовсе не было видно — что, насколько я мог припомнить, на кошачьем языке означает то ли страх, то ли готовность к драке.

— Не слишком он у тебя дружелюбный… Что с ним там, в «Астре» делали?

— А я знаю? — Юрка пожал плечами. — Говорили: добрый котик, ласковый, не пожалеете… Он у них больше года прожил, привык. Может, из-за этого?..

— Ясно. — я отошёл от стола. — Отказаться не пробовал?

— Хотел, но мне предъявили распоряжение главного психолога Проекта: «В целях оздоровления климата на корабле и психологической разрядки отдельных членов экипажа…» Спорить, сам понимаешь, бессмысленно.

— А ты пробовал?

Он беспомощно развёл руками.

— Всё ясно. — я кивнул. — Спасибо Евгению нашему Петровичу за неусыпную заботу. Щёку это он тебе расцарапал? Не Евгений Петрович, кот…

— Он, кто ж ещё? — Юрка заглянул в переноску. Хвостатый пленник ответил из-за никелированных прутьев мрачным взглядом, но на этот раз промолчал.

— Я показал его девчонкам из эксплуатационного сектора, так они стали умиляться: «ой, котик, ой, пушистик, дайте сейчас же погладить!» Ну, я сдуру, ящик и открыл…

Я ухмыльнулся.

— Дальнейшее можешь не объяснять. Долго потом ловили?

— К счастью, дело было у них в каюте, бежать особо некуда — люк-то заперт… Кот тискать себя не позволил — вырвался, забился под койку и стал шипеть оттуда на весь белый свет. А когда я полез его вытаскивать, стал отбиваться так, словно я собираюсь его кастрировать! Все руки мне исцарапал и физиономию тоже, пока не сообразил снять куртку и накинуть на него. Наверное, придётся теперь новую выписывать…

Я пригляделся — действительно, обитатель переноски устроился на скомканной форменной куртке.

— Да, коты они такие… злопамятные. Боюсь, остался ты без психологической разрядки — он теперь тебе это нескоро забудет. Видал, как зыркает?

Кот Дася всё так же сверкал из переноски ярко-жёлтыми глазищами, демонстрируя готовность защищаться до последнего.

— Обойдусь как-нибудь. — отмахнулся Юрка. Я вообще с котами не очень, другое дело Бритти твоя… А с этим бандитом пусть Юлька отношения налаживает, у неё точно получится!

Я кивнул. Юлька — она же Лида Травкина, ещё один член нашей команды, — продемонстрировала способность находить общий язык с любыми представителями собачьего, кошачьего и даже лошадиного племени. После возращения с орбиты мы, получив двухнедельный отпуск, отправились на одну из подмосковных баз отдыха Проекта, где она чуть ли не силой заставила меня обучаться верховой езде — причём сама ухитрялась договариваться с самыми буйными и непослушными жеребцами на конюшне. Как она это делала — понятия не имею, а только и рыжий кот Том, Даськин предшественник на «Астре», и уж тем более, Бритька, были от неё без ума.

— И что же теперь с ним делать?

Юрка замялся.

— Ну… до отлёта поживёт здесь, с нами.

— Я ему лоток в гальюне поставлю,– мне его в «Астре» выдали. Вентиляция там мощная, пахнуть не будет… надеюсь.

— А опилки? — спросил я, подумав мельком, что здесь, наверное ещё не продуют наполнители для кошачьих туалетов — и уж тем более, неоткуда им взяться на станции. Или, наоборот, есть откуда, раз уж важные персоны Проекта самолично пристраивают мурлык на орбиту?

— Песок. — он кивнул в укол, где действительно стоял полиэтиленовый пакет с чем-то жёлтым. — Здесь, на станции взял, у ботаников в рекреационном секторе. Они, кстати, сказали, что… хм… использованное содержимое к ним можно носить, в качестве удобрения.

…Ну да, конечно: самое разумное решение для корабля с его замкнутым циклом. На 'Заре ведь тоже будет рекреационный сектор с газончиками и кустиками, и неудивительно, что Юрке уже сейчас приходится практиковаться…

— Ну, это уж ты сам. — сказал я. — Раз тебе кота поручили — ты и возись с его… отходами жизнедеятельности. Кормить-то чем собираешься?

Вместо ответа Юрка продемонстрировал пакетик из серебристой фольги с надписью «Мясо куриное, консервированное» — такие присылали на внеземные объекты вместе с прочими полуфабрикатами. Узнику переноски этот предмет явно был знаком, он закопошился и просительно мяукнул.

— А если опять куда-нибудь забьётся?

— Да сколько угодно. Главное — в коридор его не выпустить, а то лови потом по всей станции.

Я представил себе эту картину: мы с Юркой носимся за хвостатым беглецом по кольцевому коридору, загоняем его… ну, скажем, в лабораторию спектрометрии, где Дася начинает скакать по столам и полкам, сбрасывая хрупкие приборы под аккомпанемент проклятий научных сотрудников…

— Да уж, не хотелось бы. Ладно, пусть пока посидит в своём ящике, а мы прошвырнёмся пока по станции. Надо бы повидать кое-кого… и вообще.

— Ага! — Похоже, моего соседа не слишком привлекала перспектива возни с хвостатым членом экипажа. — Только водички ему оставлю.

— Выпустить хочешь? — я с опаской покосился на переноску. Её обитатель подозрительно затих, даже шуршать трофейной курткой перестал. Может, строит какие-то свои, кошачьи, но непременно коварные планы?

— Не… — Юрка помотал головой. — Там поилка встроенная. Сейчас налью — и пошли!

— Уже проголодался? — спросил Юрка, когда мы повернули по кольцевому коридору в сторону столовой. — Вроде, ужин только через час…

— Я не обедал. Да и завтракал ещё дома, вМоскве. Но дело не только не в еде…

— Нина Ветрова? — понимающе прищурился он.

Я кивнул. Жена бывшего нашего артековского вожатого, а впоследствии, куратора «юниорской» группы, в которой состояла чуть ли не половина экипажа «Зари», работала, на «Гагарине» инженером-кулинаром. Около года назад её переманили на «Джемини-Хилтон» — роскошный орбитальный отель, один из трёх (или уже пяти?) туристических комплексов, действующих на данный момент во Внеземелье. Я даже встречал её там — когда вместе с Юлькой посетили соревнования по сайберфайтингу, новому, невиданному ранее виду спорта, заключающемуся в групповой схватке в невесомости на светящихся «лазерных мечах», имитирующих оружие джедаев из «Звёздных войн». Финал турнира спонсировал сам Джордж Лукас, а мне, как одному из основателей сайберфайтинга (мы с ребятами ещё до выхода в свет «Новой надежды» упражнялись в невесомости с мечами из вспененного пластика, восполняя таким образом, недостаток движения на орбитальной станции), прислали приглашение на два лица. С Ниной же мы встретились на банкете, устроенной организаторами в честь победителей, команды станции «Гагарин» — и как раз тогда по внутренней трансляции прозвучало: «Связь с космической станцией „Лагранж“ потеряна, все попытки восстановить её к успеху не привели…» Нина побелела как бумага, пошатнулась и схватилась за стену: на «Лагранже» находился её муж. Дима Ветров должен был прибыть назад после долгой «вахты» на этой самой удалённой от Земли станции, но по роковому стечению обстоятельств отложил возвращение. Теперь он с горсткой товарищей по несчастью ожидал спасения в безднах Пространства, возле планеты Сатурн, до которой даже радиоволна добирается больше часа с четвертью.

Конечно, Нине сочувствовали все — и коллеги, и администрация орбитального отеля. Именно руководство «Джемини-Хилтон» и допустило ошибку: предложило ей, как «вдове погибшего в Внеземелье героя», крупные выплаты. Этого хватило, чтобы привести женщинув бешенство — она-то ни на миг не позволила себе усомниться, что Дима, как и прочие пленники «Лагранжа» живы и ждут спасательной экспедиции, которая обязательно прибудет вовремя. Допустивший эту неловкость менеджер орбитального отеля кинулся извиняться, сделал попытку загладить свою бестактность, но было уже поздно: Нина психанула всерьёз, и в тот же день разорвала контракт с «Джереми-Хилтон», оставив знаменитый орбитальный отель без лучшего своего шеф-повара. Сама же она вернулась на «Гагарин», где и заняла прежнюю должность — к вящей радости обитателей станции, получивших возможность наслаждаться кардинально обновлённым меню.

Сейчас Нина работала в пищеблоке жилой секции «С» (от должности главного инженера-кулинара, как и места преподавателя в техникуме, готовящем служебный персонал для Внеземелья, она решительно отказалась), и как раз туда мы направлялись с Юркой-Кащеем, оставив в каюте нового хвостатого члена нашего экипажа.

С Ниной встретиться не удалось — меньше, чем за сутки до моего прибытия на станцию, она отбыла на корабле межорбитальных сообщений к «Волкову», и должна будет вернуться не раньше, чем через неделю. Станция эта была совсем новая, размерами почти втрое больше «Гагарина». «Волкова» сдали в эксплуатацию меньше полугода назад; многие системы требовали отладки и настройки, население едва дотягивавшее до четверти расчётного, обходилось минимум бытовых удобств, словно вахтовики на дальней стройке- вот Нину и откомандировали налаживать на станции общественное питание.

Признаюсь: узнав об этом, я испытал некоторое облегчение. Не то, чтобы я был не раз предстоящей встрече — просто слабо представлял, что стану ей говорить. Набор стандартный успокоительно-бодрых фраз о том, что всё будет хорошо, и спасательная экспедиция прибудет вовремя? Сообщить, что новой информации о «Лагранже» и его экипаже пока нет, но она обязательно появятся в самом скором времени? Или, наоборот, сурово-мужественные призывы держаться и верить, несмотря ни на что? Всё это она слышала тысячу раз, в том числе и от меня — так стоит ли повторяться? Юрка-Кащей, насколько я смог понять, испытывал схожие чувства, так что мы перекинулись несколькими фразами с девчонками из столовой, оставили для Нины записку вполне жизнеутверждающего содержания («Привет, уходим к Сатурну, жаль, что не застали, жди добрых новостей…». Я пририсовал в конце улыбающийся смайлик (здесь этот термин пока не в ходу, во всяком случае, у русскоязычного населения станции) и мы покинули пищеблок, не забыв взять в стоящих у входа автоматах запечатанные стаканчики с кофе, булочки и бутерброды, завёрнутые в тонкую хрустящую бумагу. Культура «фастфуда» цвела на крупных внеземных станциях пышным цветом, несмотря на протесты медиков, утверждавших что выдающие напитки и вкусности автоматыпагубно влияют на строго рассчитанный график питания и должны быть безусловно ликвидированы. А как их ликвидируешь, если на любом совещании любого уровня перед половиной участников стоят знакомые картонные стаканчики, а контейнеры для мусора забиты смятыми бумажными (пригодные для переработки прямо на станции, ага!') упаковками от сэндвичей?

Со всем этим богатством мы устроились в обсервационном холле — ещё одной новинке, появившейся на «Гагарине» совсем недавно. Она представлял из себя один из отсеков, поверх которого был надстроен большой прозрачный купол. Оттуда открывался роскошный вид на Землю и окружающее Пространство, включая и плоскость «батута» — всякий раз, когда ожидалось прибытие или отправление очередного контейнера или корабля, в обсервационный холл заполняли желающие полюбоваться срабатыванием «тахионного зеркала». Толстое стекло купола содержало свинец в пропорции, достаточной, чтобы сделать безопасным четвертьчасовое пребывание «под открытым небом». Дольше тут задерживаться не рекомендовалось, о чём сообщали развешенные всюду предупреждающие таблички; тем же, кто собирался превысить этот срок, предлагалось устраиваться на особых лавочках, прикрытых сверху своеобразными зонтиками из золотистой светоотражающей фольги. Так мы с юркой и поступили: разложили на предусмотрительно прихваченных из столовки бумажных салфетках снедь, устроились поудобнее и стали обсуждать за трапезой ближайшие планы. До прибытия «Тихо Браге» оставалось ещё не меньше полутора суток, и потратить это время следовало с пользой.

— Может, к монтажникам заглянем? — предложил Юрка. — Там сейчас Зурлов на орбитальной практике, после первого семестра.

Я задумался. Володя Зурлов, мой однокашник по Школе Космодесантников. Вообще-то мы с ним не слишком близко знакомы — так, обычное общение в рамках учебной программы. Володя рапорт, чтобы его включили в экипаж «Зари» (а кто из нашей группы его не подавал такое?), но по результатам тестов не смог попасть даже в дублирующий состав — и с тех пор косо на меня поглядывает. Меня это не задевало — насильно мил не будешь, — скорее несколько удивляло. В среде будущих космодесантников не принято было завидовать друг другу, даже если один из нас получал по каким-то сугубо административным (а может и иным) соображениям преимущество над своими товарищами. Как вот, к примеру, я и другие члены нашей прежней «юниорской» группы, включённые в экипаж «Зари», так сказать, по умолчанию.

Хотя — может, это лишь игра моего воображения, и никакой зависти у Володьки и в помине нет? Ну, характер у человека такой, тяжело переживает собственные поражения…

— Ладно, пошли. — кивнул я. — У них там, кажется, новые «Омары»? Я с ними до сих пор дела почти не имел, хотелось бы увидеть…

— Есть, точно! — подтвердил мой спутник. — Я позавчера к ним заходил — так всё показали, и даже позволили покувыркаться в учебной зоне. Они и тебе позволят — если захочешь, конечно.

ОМБМ-3, «Орбитальный монтажно-Буксирный Модуль, модель третья», совместное творение инженеров подмосковной «звезды» и французских конструкторов, появился во Внеземелье меньше года назад, на смену старому доброму «крабу». И, хотя ОМБМ-3 был прямым развитием предыдущей модели, хорошо известной всем, работающим в открытом Пространстве, внешне он мало походил на своего предшественника. В «крабе» пилот, облачённый в «Кондор-ОМ» («ОМ» — «орбитальный монтаж», одна из модификаций этого исключительно удачного скафандра, предназначенного для наружных работ) висел, пристёгнутый к металлической раме, на которой, кроме ложемента, были закреплены маневровые двигатели, блоки манипуляторов и прочее оборудование.

Новую же модель конструкторы оснастили собственной мини-кабиной, капсулой жизнеобеспечения, с расположенными внутри органами управления. Передняя и верхняя часть капсулы сделали прозрачными; от ударов при возможных столкновениях её защищали гнутые, вроде «кенгурятников» на внедорожниках, решётки, сваренные их толстых дюралевых труб.При необходимости капсулу можно отстрелить, наподобие кабину у некоторых моделей сверхзвуковых истребителей — и некоторое время перемещаться в ней при помощи маневровых с микродвигателей, работающих от баллона со сжатым СО2. При этом автоматически включаются мощные аварийные проблесковые маячки, а так же «крикун» горланящий на всю околоземную орбиту «я здесь! спасайте-выручайте!» За пластинчатую нижнюю часть капсулы (между собой монтажники называют её «коконом»), а так же за пару массивных, очень длинных клешней-манипуляторов, аппарат получил прозвище «омар», быстро ставшее общеупотребительным.

Я, как уже говорил Кащею, до сих пор не имел дела с «омарами» — изучение препарированного макета в аудитории и упражнения на тренажёрах не в счёт, — и, конечно, обрадовался возможности познакомиться поближе с этим новейшим образчиком вспомогательного орбитального транспорта. Тем более, что в списке оборудования «Зари» значились четыре таких «Омара», и мне всё равно придётся их осваивать — так почему бы не сделать это сейчас, когда имеется и свободное время, и люди, способные квалифицированно ответить на любые вопросы, и даже организовать для меня небольшой учебный полёт на модной новинке?

Мигнули зелёным индикаторы готовности, в наушниках раздалось диспетчерское «Башня — Третьему, старт разрешён!» — и я привычно толкнул от себя рукоятку тяги, маршевого двигателем. Звёздный купол вокруг меня дрогнул и сдвинулся, закручиваясь влево, и я поспешил скомпенсировать вращение маневровыми соплами. «Омар» выровнялся, и я замер, следя краем глаза за уплывающими назад створовыми огнями, обозначающими края учебной зоны.

Цифры на табло, фиксирующем дистанцию до шлюза быстро мигали. Что-то я разогнался — по условиям учебного задания, максимальная скорость не должна превышать десяти метров в секунду, а у меня все двенадцать… шевельнув пальцами левой руки, я дал короткий импульс тормозными дюзами — беззвучные струйки пара, цифры послушно замедляют бег, порядок!

Я удовлетворённо оглянулся. Голова пилота «Омара» помещалась, за неимением обычного гермошлема, в прозрачном пузыре вдвое большего диаметра. Кроме того, прозрачной была и часть передней панели капсулы, прикрывающей пилота примерно поясницы — так что обзор отсюда открывался превосходный. Качество особого ударопрочного, стойкого к радиации и ультрафиолету стекла тоже было на высоте, так что моментами я попросту не видел его — особенно, если выключить проблесковые маячки, расположенные по бортам буксировщика. Именно это я и проделал — и внезапно задохнулся от пронзительного ощущения отсутствия хоть какой-то преграды между ледяной пустотой Пространства и собственным телом, защищённым одним лишь рабочим комбинезоном. Продолжалось это считанные секунды — потом на «омар» упал луч прожектора, установленного на броне служебного кольца станции; но я ещё какое-то время не мог заставить себя пошевелиться, чувствуя струйки холодного пота, сползающие между лопаток. Вот, к примеру, опыт, который не приобретёшь ни на каком симуляторе, подумал я, а ведь об этом инструктора в Центре Подготовки не предупреждали…

В остальном управление «Омаром» практически не отличалось от пилотирования «краба» — разве что, инерция более массивного агрегата была побольше, что, конечно, следовало иметь в виду при выполнении особо тонких манёвров. Но как раз с этим я вполне освоился ещё на Земле, на тренажёрах — а потому легко, без помарок подошёл к тренировочному объекту (его роль играл вынесенный на длиннющей телескопической штанге списанный «краб»), захватил раму клешнями-манипуляторами, проверил ориентацию относительно станции. Потом дважды, как требовалось по инструкции, дал тяговый импульс, следя, чтобы вектор и мощность не выходили за предписанные значения — и бодро отрапортовал: «Третий — башне, выполнение учебного задания закончил!»

Однако, вместо ожидаемого «Третий, возвращайтесь к причалу», руководитель полётов (тот самый Володя Зурлов, наблюдавший за мной из прозрачного пузыря диспетчерской) скомандовал: «Третий, отойти на триста метров назад и затормозить. Через девяносто секунд внеплановое прибытие полезной нагрузки, ждите распоряжений».

Что ж, подумал я, обычное дело: на Земле (а может, и на другой орбитальной станции) что-то пошло не по плану — и диспетчеры, распоряжающиеся перемещением орбитальных кораблей, грузовых контейнеров, пассажирских лихтеров и прочей «полезной нагрузки» сочли необходимым внести изменения в график работы «батута». Инструкция строго предписывала на момент срабатывания «тахионного зеркала» прекратить все плановые манёвры вблизи станции и перейти в режим ожидания — а инструкции, как известно, пишутся не на пустом месте. Я послушно заставил «омар» попятиться, проконтролировал дистанцию, собственный вектор относительно реперных маяков, обозначающих границы «учебной зоны» (порядок, в допустимых пределах) и доложил о готовности. Но не успел я договорить «Третий-башне, предписанную позицию занял…», как в наушниках взвыл тревожный ревун. По глазам хлестнула лиловая вспышка, и внутри станционного «бублика» возникла вспыхнула и повисла светящаяся мембрана. Её лилово-фиолетовые отсветы сделали всё вокруг — части конструкции «Гагарина», учебный «краб» на штанге, клешни моего «омара» по бортам капсулы — каким-то призрачным, нереальным. Я, как это случалось всякий раз, когда мне приходилось присутствовать при срабатывании «космического батута», не мог оторвать глаз от поверхности «тахионного зеркала», по которому медленно расплывались круги — словно от брошенного в воду камешка. Вот они стали чаще, мембрана зарябила — и лопнула, пропуская сквозь себя нечто тёмное, массивное, угловатое. Ещё вспышка, сияние исчезло, сменившись иллюминацией проблесковых маячков и габаритных огней. Я пригляделся и присвистнул от удивления — медленно вращаясь, от «Гагарина» удалялся «Тихо Браге», старый знакомый, прибытие которого предполагалось не раньше, чем через тридцать два часа — и которому предстояло доставить нас с Юркой-Кащеем котом Дасей к станции «Звезда КЭЦ» — и дальше, к ожидающему на лунной орбите планетолёту «Заря».

IV

— Планы опять меняются. — я щёлкнул клавишей внутренней связи компьютера и откинулся на спинку стула. — Только не спрашивай в чём дело.

Юрка не хуже меня слышал сообщение, прочитанное мягким женским голосом: «Отправление вашего рейса откладывается». За дополнительной информацией обращайтесь в информационную службу, которая находится…'

И так далее. Никуда мы, конечно, обращаться не собирались, поскольку точно знали ответ: «Имейте терпение, товарищи, всё, что нудно, до вас доведут. А пока отдыхайте, набирайтесь сил…»

Слова эти мы слышали, по меньшей мере, трижды. В первый раз, когда «Тихо Браге» вынырнул из «тахионного зеркала» «Звезды КЭЦ», но, вместе того, чтобы отойти на положенные пять километров, развернуться и снова нырнуть в светящуюся мембрану, которая перенесёт его к «Заре», висящей где-то над Заливом Радуги, выстрелил белыми струйками из маневровых дюз и неспешно поплыл к служебному причалу. Второй раз они прозвучали, когда диспетчер по персоналу, встретившая нас у шлюза, вручила ключ-карточку с номером двухместной каюты и предложила располагаться со всеми удобствами. В третий раз мы имели удовольствие насладиться этими фразами при посещении замначальника начальника станции, к которому я отправился, надеясь разобраться наконец, что происходит. Все три раза — как легко догадаться, с одним и тем же околонулевым результатом.

— Сколько можно, а? — поинтересовался я у окружающего меня пространства. — На 'Гагарине полдня мариновали, и вот опять… хоть бы объяснили толком!

Даська сочувственно мявкнул из своего угла. Заселившись в каюту (двухместную, почти не отличимую от той, что была на «Гагарине»), мы с Кащеем перво-наперво решили, что вторые сутки в переноске — это перебор даже для самого невозмутимого и психологически устойчивого кота, и после некоторых колебаний открыли дверку. Дася серой, в тёмную полоску, молнией, выскочил из узилища, пометался по каюте — и обнаружил, что здесь не имеется ни диванов, под которые можно забиться на всю оставшуюся жизнь, ни высоко расположенных полок, где можно затаиться на тот же срок. Тогда он заглянул в гальюн, где мы предусмотрительно утвердили миску, полную консервированной курятины и лоток с опилками, пошуршал там, и вышел, в гораздо более умиротворённом состоянии. Огляделся, мяукнул пару раз — после чего без всяких церемоний запрыгнул на мою койку и устроился в дальнем углу, свернувшись уютным калачиком.

— Так я пойду? — спросил Юрка. — если что — Дай знать по браслету, отвечу…

И продемонстрировал запястье, украшенноемассивным, тускло поблёскивающим кольцом серого металла со вставками из тёмно-синего пластика. Такой же был у меня — как, впрочем, и у прочих обитателей «звезды КЭЦ», как и любой другой станции, корабля или иного объекта «Внеземелья». Браслеты эти играли роль универсального медицинского датчика, передающего в контрольный центр данные о состоянии владельца — кровяное давление, температура тела и другие показатели, а так же транслировал сигнал, благодаря которому местоположение обладателя девайса фиксировалось на большом мониторе в диспетчерской службе станции. Такие браслеты были индивидуальными; когда его носитель оказывался на новой станции или корабле, он перво-наперво должен был «зарегистрировать» его в местной сети.

Между прочим, такой же браслет (вернее сказать, ошейник) полагался и Дасе, но он ждал владельца на «Заре» — так что пушистому члену команды планетолёта приходилось пока обходиться без этого сугубо профессионального аксессуара.

Всё это до чрезвычайности напоминало мне оставленные мной времена, где подобные устройства можно было встретить повсюду. Увы, здесь микроэлектроника пока не достигла высот, позволяющих встроить в браслет достаточно компактный и удобный в использовании переговорник. Чтобы передать что-то его носителю, нужно было связаться со станционной диспетчерской и надиктовать сообщение, после чего браслет «абонента» издавал электронный писк, сигнализируя владельцу, что нужно добраться до ближайшего терминала внутристанционной связи и узнать, что и кому от него понадобилось.

— Ну, так я пошёл? — повторил Кащей. Я кивнул. Чего торчать в каюте — тем более, что ему-то, в отличие от меня, было куда спешить и здесь. То есть, я мог, конечно, тоже найти на станции знакомых (Внеземелье — своего рода большая деревня, все со всеми так или иначе, встречались, работали вместе), но это было совсем не то. Проходя по кольцевому коридору мимо кают-компании (она на «Звезде КЭЦ» располагается в точности там же, где и на «Гагарине») я заметил рядом с доской объявлений красочную афишу. На ней были изображены три девушки, скрипачки в длинных, до пола, концертных платьях, а подпись сообщала, что на станции гастролирует скрипичное трио Московской Консерватории — и второй в списке значилась Мира Гольдбах, альтистка, студентка второго курса. Я не сразу её — профиль, неясно очерченный, летящий на невидимых каких-то крыльях, разительно отличался от симпатичного личика моей соседки снизу.

Удивительное дело: всего три года прошло с тех пор, как полёты в Космос были уделом единиц, избранных. А теперь — сюда посылают с гастролями студенческие коллективы! Того гляди, и стройотряды во Внеземелье появятся, — уже идут разговоры о сводной группе студентов из МЭИ и Бауманки, который будет работать на строительстве новой станции на орбите Земли! Пока они будут заниматься только внутренними, отделочными работами — но ведь и это надо кому-то делать, а там, как говорится,лиха беда начало.

Я недовольно покосился на Юрку — почему он ни словом не обмолвился о том, что на «Звезде Кэц» его ждут? В ответ он пожал плечами, и с запозданием сообразил, что изначально «Тихо Браге» и не должен был стыковаться со станцией, а собирался прямо проследовать к пункту назначения — а значит шанса увидеться с любимой перед стартом к Сатурну у штурмана «Зари» не было. Что ж, завидовать, как известно, дурно; пусть Юрка-Кащей и его разлюбезная скрипачка могут вволю насладиться неожиданно выпавшей им толикой счастья, а я тем временем найду, чем заняться. Скажем, доберусь до секции астрофизиков и перекинусь десятком слов с астрофизиком Гарнье. Мы были знакомы ещё со времён практики на лунной станции Ловелл — Гарнье состоял там старшим астрономом. Тогда отношения у нас не сложились — по большей части из-за того, что я сдуру приревновал Юльку к этому красавцу и блестящему (как она, во всяком случае, уверяла) астрофизику. Ревность оказалась беспочвенной; с Гарнье они только работали, и Юлька даже ухитрилась сделать через его голову весьма существенное открытие, установив несомненную связь спонтанной активности «обруча» и срабатываний находящегося на лунной орбите «батута».Дело в тот раз закончилось явлением их «тахионного зеркала» артефакта олгой-хорхоев, инопланетных электрических червей, с которыми мне пришлось вступить в схватку с применением лазерного пистолета и взрывчатки…

С Гарнье же я позже встречался на Земле, на семинаре, посвящённом исследованию лунного «обруча» — и имел с ним весьма любопытную беседу. Француз и сейчас работал в группе, изучающей инопланетный артефакт и, насколько мне было известно, был одним из авторов проекта, согласно которому «обруч» выкопали из лунного реголита и, укрепив на корпусе всё того же «Тихо Браге» подняли на орбиту. Он и сейчас там находился — и как раз об этом я и собирался расспросить астрофизика.

Я связался с лабораторией Гарнье и договорился о встрече. До назначенного времени оставалось ещё часа полтора; я погладил Даську (к моему удивлению он не попытался увернуться или как-то ещё продемонстрировать неудовольствие), уселся за стол и вытащил из чемодана футляр с дискетами. Пока есть время — надо заполнить страничку-другую дневника (фигурально, разумеется — встроенный примитивный редактор не умел нормально форматировать тексты), а то что-то забросил я его в последнее время…

Из дневника Алексея Монахова

«…По сути, удивительный мир, в котором я оказался — где нет холодной войны, нет безумной гонки вооружений, где не полыхают по всему миру локальные войны, где люди летают на Орбиту и на Луну так же легко, как в моё время летали на курорт в Сочи, а я в свои неполные восемнадцать готовлюсь отправиться не куда-нибудь, а в систему Сатурна, — этот „прекрасный новый мир“ (говорю без всякой иронии!) обязан своим существованием всего двум расхождениям с оставленной мною „исторической последовательностью“. Первое: здесь Сталин умер не в марте пятьдесят третьего года, а в декабре пятьдесят шестого, и за эти лишние почти четыре года успел довести до конца многие начинания, которые в предыдущем варианте истории были безжалостно похерены его преемниками и, прежде всего, пришедшим к власти Хрущёвым. Здесь же Никита Сергеевич в сентябре пятьдесят третьего (по иронии судьбы — седьмого сентября, в тот самый день, когда » в той, другой' реальности он был избран первым секретарём ЦК) отправился решением усатого батьки поднимать хлопковую отрасль Узбекистана. Берия же, которого «кукурузник» в моей версии событий пустил в распыл, тоже дожил до пятьдесят шестого — успел отрапортовать на двадцатом съезде об успешном завершении основных работ на Трансполярной магистрали и Сахалинском тоннеле, и всего через месяц погиб в авиакатастрофе.

С личностью Лаврентия Палыча связано и второе расхождение, на мой взгляд (не вполне объективный, разумеется) куда более фундаментальное, чем политические коллизии, сотрясавшие одну шестую часть суши нашей маленькой планеты. Своим возникновением оно обязано двум событиям, произошедшим в крайне удалённых один от другого уголках Земли. Первое — в сорок третьем году, в самый разгар Второй Мировой в США проводились работы, известные немногочисленным специалистамкак «проект Рейнбоу», а широкой публике — как «Филадельфийский эксперимент». Суть его предположительно заключалась в том, чтобы сделать крупный объект, например, корабль, невидимым для радаров, которые к тому моменту уже вовсю применялись и на море и в воздухе. Почему, спросите «предположительно»? Дело в том, что решающий опыт, произведённый с эсминцем «Элдридж», на котором специально для этого были смонтированы устройства напоминающие огромные катушки Тесла, при включении экспериментальной установки бесследно исчез с якорной стоянки и объявился в трёхстах двадцати километрах, в Норфолке. Из команды численностью в сто восемьдесят один человек остались не больше двадцати; остальные получили несовместимые с жизнью ожоги и поражения электричеством. Некоторые обезумели; тела других были буквально впечатаны в переборки и палубы. Отмечается ещё такая деталь — у всех выживших часы отставали на одно и то же время.

В общем, проект поспешили закрыть, а все материалы (настоящие, не те, что, попав в руки охотников за сенсациями, легли потом в основу множества конспирологических теорий) спрятали в тщательно охраняемые архивы с пометками «Хранить вечно» и «Перед прочтением сжечь». И так бы тому и быть, если бы с одной стороны, советская разведка, плотно работавшая по «Манхэттенскому проекту» не раздобыла заодно и кое-какие рабочие записи, связанное с проектом «Рейнбоу». Документы эти отправились за океан.

Советские учёные, основываясь на данных, добытых разведкой, попытались повторить «Филадельфийский эксперимент», использовав для этого эсминец «Прочный» — бывший немецкий Z-20 «Карл Гальстер», полученный по репарациям от Германии. Но, то ли, в расчёты и расчёты вкралась ошибка, то ли в распоряжении исследователей не было каких-то критически важных деталей, которые разведка раздобыть не смогла — но экспериментальная установка так и не заработала. После нескольких попыток, также ничем не закончившихся, оборудование демонтировали, эсминец вернулся в Лиепаю, а все материалы по примеру заокеанских коллег отправили их в совсекретный архив. Там бы они и пребывали бы до скончания века — если бы не удивительное открытие, сделанное в сорок восьмом году советской палеонтологической экспедицией, работавшей в пустыне Гоби.

Открытие это не имело никакого отношения к окаменелым останкам доисторических ящеров, ради которых экспедиция и была затеяна. Из песка извлекли удивительный артефакт, имевший форму большого кольца, изготовленного из неизвестного сплава и покрытого непонятными символами. Тогда же случился инцидент, обстоятельства которого были настолько необычны, что руководитель экспедиции, палеонтолог и начинающий литератор Иван Ефремов не стал включать их (как и описание находки) в официальный отчёт. Кое-какие детали происшествия он использовал потом в фантастическом рассказе «Олгой-Хорхой»; артефакт же, тщательно упакованный и опечатанный, был отправлен в Москву и передан исследователям.

Поначалу в работе наметились некоторые успехи.

Скажем сразу, что изучение загадочного кольца с точки довольно быстро зашло в тупик. Группе учёных-лингвистов удалось частично разобрать письмена на артефакте (Ефремов дал ему название «звёздный обруч»)— и выяснили, что гобийская находка не что иное, как элемент инопланетной транспортной системы, позволяющей мгновенно преодолевать огромные, возможно межпланетные и межзвёздные, расстояния. Из того же расшифрованного фрагмента следовало, что кроме гобийского «обруча» имеются ещё по меньшей мере три: один на Луне, другой — на одном из спутников Марса.

А вот изучение загадочного кольца с точки зрения физики не дало сколько-нибудь внятных результатов. Исследователь готовы были уже признать своё поражение, но тут случилось одно из тех удивительных совпадений, которые иногда, очень редко, определяют пути научного прогресса и цивилизации вообще. С результатами исследования «звёздного обруча» ознакомился учёный, изучавший в своё время материалы проекта «Рейнбоу» — и с этого момента история человечества повернула в другую колею.

Исследовательская группа, созданная личным распоряжением Берии для работ в этом направлении поначалу добилась кое-каких результатов. Но довольно скоро выяснилось: для того, чтобы доиться хоть какого-то прогресса в исследованиях, необходимо ознакомиться с материалами проекта «Рейнбоу», а лучше — вообще объединить усилия с американскими учёными.

И этот вердикт был услышан, причём на самом высоком уровне! В пятьдесят пятом, незадолго до своей гибели в авиакатастрофе, Лаврентий Павлович обращается к Сталину с предложением: совместно с американцами создать научно-исследовательскую группу по изучению «звёздного обруча». В случае удачи, убеждал он вождя, обе державы, да и всё человечество смогут получить доступ не просто в космос, но и во всю Галактику. И уж, во всяком случае, державам, принявшим участие в столь грандиозном проекте, надолго станет не до войн и прочих противостояний здесь, на Земле.

Поразительно, но отец народов согласился. А может, ничего удивительного в этом нет, и данное решение стало логическим продолжением той перемены курса, который наметился в СССР к середине пятидесятых?

Так или иначе, совместная исследовательская группа была создана и начала свою работу. Несомненно, приди тогда к власти лысый кукурузник (как это случилось в «нашей версии» истории) это начинание было бы похерено. Но Никита Сергеич к тому моменту уже несколько лет, как был из большой политики, так что сбылось предсказание Лаврентия Палыча: захваченные умопомрачительными перспективами грядущего прорыва в Космос учёные, а за ними и политики по обе стороны океана взялись за ум. Отныне великие державы не пускали на воздух чудовищные средства, не ломали судьбы целых стран и миллионов людей в горячих, холодных и невесть каких ещё войнах. Вместо этого силы и средства (которые в предыдущем варианте истории были бы бездарно истрачены на гонку вооружений) пошли на развитие проекта «Великое Кольцо». Вскоре состоялся большой прорыв; учёные с уверенностью прогнозировали создание первой рабочей установки уже через десять-пятнадцать лет — и к началу семидесятых годов эти прогнозы, наконец, сбылись.

В семьдесят пятом году состоялись первые запуски на орбиту при помощи установки «космического батута» — так неофициально именовали главное творение Проекта. Успех был оглушительным; прежние ревущие, опасные, сжирающие десятки тонн топлива и миллионы рублей и долларов ракеты-носители разом и навсегда отправились в музей Космонавтики, уступив место новым, дешёвым и безопасным способам вывода «полезной нагрузки» в околоземное пространство. Исчез главный тормоз, сдерживающий развитие космонавтики — отныне над разработчиками орбитальных и прочих станций не висел дамоклов меч ограничений по весу и габаритам, и они могли дать волю своему воображению.

И ровно в этот год, двенадцатого апреля, в день космонавтики, случилось ещё одно судьбоносное событие: личность автора этих строк волей неведомых сил была изъята из своей далеко не молодой телесной оболочки тела и перемещена в собственное, но уже пятнадцатилетнее тело, пребывающее в иной «ветке» реальности'. Той, где Отец Народов скончался в пятьдесят шестом году, Сахалин соединён с материком подводным тоннелем, Никита Сергеич вместо кукурузы разводил хлопок, а человечество, прекратив, наконец, заниматься ерундой на дне своего гравитационного колодца своей маленькой планеты собирается шагнуть к звёздам. И я, попаданец, незваный гость из другой исторической последовательности, собираюсь принять в этом живейшее участие…'

Я сохранил текст, извлёк дискету и откинулся на спинку стула, заложив руки за голову. Теперь, надеюсь, ясно, почему я всякий раз, заканчивая работать с дневником, тщательно убираю следы написанного? Хотя, может, эти предосторожности излишни: ну, увидит кто-то, ну прочтёт, ну удивится — заявлю, что это наброски к задуманному мной фантастическому роману, и пусть попробуют возразить…

V

— Алексей Монахов, если не ошибаюсь?

Стоящий передо мной человек — запоминающееся лицо с высоким лбом, тонкими губами и маленьким заострённым подбородком — заострённым, каким-то лисьим лицом был ни кто иной, как Валерий Быковский, один из того, первого отряда космонавтов, в который входили Гагарин и Титов. Свой первый полёт он совершил ещё в шестьдесят третьем, на «Востоке-5», причём полёт этот проходил совместно с «Востоком-4», который пилотировала Валентина Терешкова. После этого, во второй половине шестидесятых, он возглавил группу космонавтов, готовившихся принять участие в советских лунных миссиях. Память мне подсказывала, что и в «том, другом» варианте истории Быковский собирался лететь к Луне — сначала на пилотируемом корабле «Зонд-7», должен был совершить облёт спутника нашей планеты а потом и совершить посадку на его поверхность, но после полёта «Аполлона-11» проект был приостановлен. Здесь же он события развивались по другому, куда более оптимистичному сценарию: начиная с «Аполлона-12» советские космонавты входили в большинство «лунных» экипажей. А несколькими годами позже на Луну сели и наши «Селена-3» и «Селена-4»; в составе последней был и дважды герой СССР Валерий Быковский, исполнивший здесь то, что не ему удалось в оставленной мною реальности.

Впрочем, сам он, разумеется, ни о чём таком не догадывался. В настоящий момент заслуженный ветеран советской космической программы состоял начальником лунной орбитальной станции «Константин Циолковский» (она же «Звезда КЭЦ») — и именно в этом качестве задавал мне вопрос.

Я невольно встал по стойке «смирно». О Быковском во Внеземелье ходили легенды: рассказывали, как он принял станцию ещё на стадии строительства и, оседлав, как рядовой монтажник, «краб», состыковывалчуть ли не все её секции; как, узнав об аварии американского «Капитана Гаттераса», опрокинувшегося при попытке высадить группу исследователей в Море Облаков, своим решением (поперёк прямого приказа с Земли, между прочим!) увёл орбитальный грузовик, посадил его вопреки всем законам физики и небесной механики на поверхность — а потомухитрился взлететь вместе с изрядно перепуганным, но невредимым экипажем. После этого авантюрного рейда его чуть не сняли с должности начальника «Звезды КЭЦ», но случилось невероятное — экипаж станции встал за него горой, и Земле пришлось пойти на попятную. Авторитет его на станции был необыкновенно высок; учёные и эксплуатационники едва ли не молились на своего «босса» (так, на американский манер, его здесь называли) а тот платил им неусыпной заботой и весьма строгими требованиями, особенно по части дисциплины. В ответ это члены экипажа, особенно те, что помоложе, рисовали на начальника шаржи и карикатуры, которые ежедневно появлялись на доске с приказами возле кают-компании. Быковский же относился к этому со свойственным ему юмором — по слухам, он даже коллекционировал эти «произведения искусства» и грозился однажды устроить большую выставку.

— Вольно, кадет… — сказал начальник, увидев, как я вытянулся во фрунт, и у меня немедленно мелькнула совсем уж неуместная мысль: «это он сам, или цитирует моих любимых 'Стажёров»? Уточнять я, разумеется, не стал, и принял указанную позу — независимо заложил руки за спину и отставил левую ногу. Быковский усмехнулся.

— Я тут слышал, что вы, Алексей, интересовались работами мсье Гарнье? — спросил он.

Я кивнул. Беседа происходила в лаборатории астрофизики, куда я явился к оговоренному заранее времени. То, что там, кроме самого француза, оказался ещё и начальник станции, стало для меня полнейшей неожиданностью.

Дело в том, что мы вынуждены были задержать «Тихо Браге» из-за одного непредвиденного обстоятельства. — продолжал Быковский. — О нет, ничего серьёзного — просто кораблю придётся сделать небольшой рейс между лунными орбитами, после чего он отправится прямиком к «Заре». Вот я и хотел узнать — согласитесь ли вы с вашим спутником принять участие в этом полёте, или предпочтёте дождаться другой оказии? Ждать долго не придётся — через двое суток к «Заре» уходит «Ломоносов», для вас там наверняка найдётся местечко.

— Нет, зачем же? — торопливо ответил я. — мы и так уже уйму времени потеряли, и на «Гагарине», и здесь. Полетим с «Тихо Браге»!

— Вот и хорошо. — кивнул Быковский. — «Тихо Браге» стартует через полтора часа. А вы, Жан-Пьер… — он повернулся к Гарнье, — объясните пока молодому человеку чем, собственно, собираетесь заниматься. Полагаю, ему это будет небезынтересно.

— А я и не знал о работах на «Ловелле». — сказал Юрка. — Думал, как там занимаются исключительно добычей гелия-3.

Мы беседовали в каюте, куда я отправился после беседы с Гарнье — не забыв по дороге заглянуть в столовую и запастись кофе и бутербродами. Сейчас Кащей уплетал один из них, сидя на краешке стола и покачивая ногой. Даська следил из своего угла за каждым его движением

— Да я и сам в курсе, только потому, что Юлька рассказывала. — признался я. — Она время от времени переписывалась с Гарнье — на сугубо научной почве, разумеется. После той истории с олгой-хорхоями француз не на шутку увлёкся изучением лунного «обруча», и добился того, чтобы станцию целиком переориентировали на эи исследования. А работы по программе «Солнечный ветер», нацеленной на добычу гелия-3 из лунного реголита, перенесли на специально построенную в десяти километрах от «Ловелла» станцию, названную «Суагейт», в честь другого астронавта, погибшего вместе с Джеймсом Ловеллом нашим Севостьяновым на «Аполлоне-13». Поставили три жилых купола, точные копии тех, в которых сам я когда-то обитал во время прохождения практики, возвели ангары для производственного оборудования и десятка доставленных с земли реголитосборочных комбайнов «Мун Харвестер» — и работа закипела. Кстати, начальник новой станции Георгий Гречко, который раньше руководил «Ловеллом»…

Юрка дожевал остаток бутерброда. Даська, так и не дождавшийся своей законной доли, возмущённо мявкнул. Я отщипнул от своего бутерброда кусочек ветчины и кинул коту.

— А кто остался начальником на «Ловелле»? — осведомился Юрка. — Гарнье, что ли?

— Он самый. — я кивнул. — После того, как сотрудников, занятых в программе «Солнечный ветер» перенесли на «Суагейт», население станции сократилось чуть ли не вчетверо. Вроде, планировалось разместить на освободившихся площадях лунную обсерваторию, но Гарнье потребовал от этого отказаться — решающим аргументом, как я понял, стала потенциальная опасность исследований «звёздного обруча». На Земле к его аргументам прислушались, и в результате француз и его сотрудники получили «Ловелл» в своё полное распоряжение.

— Ну и много они там наработали? — спросил Кащей.

— Да уж без дела не сидели. С деталями я не знаком, но суть в том, что они, в числе прочего, искали способы заблокировать «обручи», чтобы не допускать их спонтанного срабатывания.

— Это когда червяки из него полезли? — уточнил Юрка. Я кивнул.

— И это тоже, но главное — инцидент с «Лагранжем», когда «звёздный обруч» забросил станцию вместе с экипажем к спутнику Сатурна, Энцеладу. И в том и в другом случае, спонтанное срабатывание инопланетных артефактов были вызваны действием находившихся недалеко от них наших «батутов» — вот Гарнье и искал способ, как не допустить такое впредь. А заодно, изучал сами «обручи» — про них до тех пор было известно непозволительно мало. По сути, они были для учёных своего рода «чёрными ящиками»: известно, как привести их в действие, более-менее понятно, что получится на выходе — а вот что происходит в этом промежутке скрыто во мраке неизвестности.

— Так им же, учёным то есть, запретили ковыряться в 'звёздном обруче! — сказал Юрка. — А как без этого разберёшься в его устройстве?

— Ну, не совсем… — я покачал головой. — Запрет касается только действующего «обруча», того, что нашли на Луне. А недействующий, найденный в сорок восьмом экспедицией Ефремова можно изучать сколько угодно — только вот толку от этого до сих пор было немного.

— До сих пор? — Юрка сощурился. — Значит, Гарнье сумел что-то выяснить?

— И немало. По его заказу с Земли доставили уменьшенный вариант «батута»– самый компактный из существующих, всего два метра в диаметре. Вообще-то таких «малышей» разрабатывали для перемещений на небольшие расстояния мелких объектов, в том числе, и людей в гермокостюмах…

— Это как Юлька предлагала? — перебил Кащей. — Помнишь, тогда, в Королёве?..

Я кивнул, припомнив беседу, состоявшуюся в аудитории Центра Подготовки. Тогда мы, зелёные «юниоры», вчерашние школьники и выпускники кружков юных космонавтов, повертевшись на настоящей центрифуге и познакомившись с новейшими космическими разработками, принялись фонтанировать идеями. И одной из них было высказанное Юлькой предложение перемещать людей и небольшие грузы с Земли в космос через компактные «батуты», установленные внутри орбитальных станций. Помнится, отец ответил тогда, что такие работы уже ведутся, и у нас, в СССР, и в НАСА…

— Да, опытные образцы уже готовы, их сейчас испытывают. А Гарнье как раз и дали один из них, только перемещать с его помощью людей на луну никто не собирался. «батут» установили в двухстах метрах от кратера, где находился «звёздный обруч», и стали перемещать через него всякие мелкие предметы, чтобы вызывать спонтанные срабатывания инопланетного артефакта. Его облепили датчиками, окружили камерами — и всякий раз, когда обруч' производил выброс, тщательно фиксировали сопутствующие параметры.

— А червяки больше не вылезали?

— Нет, к сожалению.

А жаль… — Юрка вздохнул. — Интересно было бы…

— Ну, извини… — я развёл руками. — так вот, всё это продолжалось около полугода. В итоге Гарнье сумел подобрать такие частоты электромагнитных и каких-то ещё полей, при которых «обруч» при срабатывании «микробатута» либо не реагировал вовсе, либо дело ограничивалось совсем уж слабыми импульсами, возникающими в плоскости его «тахионного зеркала».

— То есть у него получилось?– восхитился Юрка. — Молодец, хоть и француз…

— Ты что-то имеешь против французов? — удивился я. — А как же Поль? Нам с ним ещё к Сатурну лететь, не забыл?

— Ну, не то, чтобы имею… — мой собеседник замялся. — Просто лучше бы наши, разве нет?

— В группе Гарнье кого только не было — и его соотечественники и американцы, и наши тоже. Так что можешь на этот счёт не переживать.

— Да я и не переживаю. Наоборот, радуюсь, что они добились успеха…

— Добились, да не совсем. Астрофизики, работавшие над этой проблемой на Земле, заявили, что для пущей уверенности надо повторить серию экспериментов не на поверхности Луны, а в пространстве. Для этого «обруч» надо поднять на орбиту луны, расположить рядом «микробатут» и заново откатать серию перебросок. Гарнье не был в восторге от этого предложения, он уверял коллег, что всё и так очевидно — но в итоге вынужден был согласиться.

— А куда бы он делся? — Юрка ухмыльнулся. — И кто, для этого ему понадобился «Тихо Браге»?

— Никуда. — согласился я. — Француз за каких-то две недели разработал программу исследования связки «обруч»-«микробатут» на орбите Луны. Для того, чтобы забросить туда артефакт и всё прочее, потребное для экспериментов, решено было переоборудовать «Тихо Браге». Заодно на корабле смонтировали комплекс датчиков и контрольно-измерительной аппаратуры, с помощью которых учёные могли бы вести наблюдения, оставаясь на безопасном расстоянии.

— Так для этого и забирают сейчас «Тихо Браге»?

— Не спеши, а? — попросил я. — Корабль, как и было запланировано, поднял «обруч» и всё прочее на орбиту, а дальше дело застопорилось — земные учёные хотели ещё раз проанализировать полученные раньше данные, а «Тихо Браге», чтобы не простаивать, работал пока на околоземных рейсах. Например — перебросил нас с тобой сюда, на «Звезду КЭЦ».

Юрка озадаченно нахмурился.

— И всё это тебе Гарнье объяснил сегодня?

— Он самый.

— А зачем ему понадобился «Тихо Браге», не сказал? Опять надо перетащить «звёздный обруч» на другую орбиту?

— Угадал. — я ухмыльнулся. — Только на самом деле всё куда интереснее. Дело в том, что аппаратура, установленная на «обруче», стала передавать какие-то странные сигналы. Гарнье пытался установить связь с прибытиями и отбытиями через «батут» на «Звезде КЭЦ», но ничего у него не вышло. Вот он и предположил, что в Пространстве артефакт действует как- то иначе, не как на поверхности Луны, и решил на всякий случай поднять его на более высокую орбиту — и сам «обруч», и экспериментальный «микробатут». А единственный корабль, который имеет подходящее для этого оборудования — это «Тихо Браге».

— Могли бы и «крабами» оттащить… — проворчал Кащей. Или этими новыми «омарами», у них тут есть четыре штуки.

— Это на три тысячи километров-то? Сейчас «обруч» висит на той же опорной орбите, что и «Звезда КЭЦ», с афелием в двести двадцать километров, на такие расстояния «крабы» не летают даже с дополнительными баками.

— Три тысячи? — Юрка присвистнул от удивления. — на кой Гарнье понадобилось так высоко забираться?

— Говорит: из соображений безопасности.

— Ну, не знаю… — проворчал Юрка. — Перестраховщик он твой Гарнье, одно слово — француз…

— Уж кому-кому, а тебе грех жаловаться! — я добавил в голос толику ехидства. — Если бы не этот «перестраховщик» — мы бы просквозили прямиком к «Заре», без захода на станцию, и не встретился бы ты со своей ненаглядной скрипачкой!

Браслет на моём запястье пискнул, и сразу заверещал сигнал внутренней связи. Юрка торопливо хлопнул ладонью по клавише.

— Монахов и Кащеев? — зазвучал из никелированной решётки приятный женский голос. — Вас ждут у третьего шлюза. «Тихо Браге» отбывает в четырнадцать-тридцать, но капитан просил быть на борту хотя бы за полчаса. Так что, не опаздывайте!

— Так точно, не опоздаем! — жизнерадостно отозвался Юрка.

— Тогда удачного вам полёта! — ответил голос, и переговорник умолк. Я покосился на часы — до старта оставалось почти два часа.

— Всего полтора часа осталось. — сказал Юрка, тоже посмотрев на браслет, на котором мигал цифрами отсчёт внутристанционного времени. — Не понимаю, к чему эта спешка? Вполне могли бы дождаться «Ломоносова»…

— Перед смертью, как говорят, не надышишься. Иди, прощайся со своей ненаглядной скрипачкой, а я на корабль.

— Кота только прихвати. — он кивнул на Дасю, прислушивавшегося к нашему разговору из своего угла. — Не таскать же мне его клетку по всей станции!

— Боишься, что Мира обрадуется ему больше, чем тебе? — Девушки — он такие: только дай потискать котиков…

— Между прочим, надо заглянуть к рекреационщикам, взять у них кошачьи гермомешки. — сказал Юрка, проигнорировав моё язвительное замечание. — Им с Земли недавно прислали пять штук. На «Звезде КЭЦ» тоже есть кот, это для него. Ну, я и выпросил парочку.

— Гермомешки? — удивился я. — Впервые слышу о таких. Это что, вместо лотков с опилками — чтобы, значит, кот в невесомости мог свои дела делать? Специальные такие, для невесомости…

— Шутишь? — Юрка хохотнул, видимо, представил, как может выглядеть такой процесс в натуре.

— Не угадал. Помнишь, на «Астре», во время учебной тревоги Юлька запихивала мистера Томаса в «Скворец»? После того эпизода и придумали эти гермомешки — по сути, обычные пузыри из прочной воздухонепроницаемой ткани с герметической застёжкой и штуцером для воздушного шланга. Если приключится на борту ЧП, ловишь кота в такой мешок, запечатываешь и присоединяешь шлангом к стандартному чемоданчику жизнеобеспечения — и пусть сидит, пока не дадут отбой тревоги.

— Ну-ну… — я недоверчиво покачал головой. — Насколько я успел узнать этого хвостатого разбойника, он просто так не дастся. Сам будешь ловить, если что. И учти: на этот раз расцарапанной щекой можешь и не отделаться!

VI

Когда я увидел Юрку-Кащея в компании Миры, то испытал мгновенный приступ досады: ну вот, явилась, декабристка… Недаром говорят: «долгие проводы — лишние слёзы»; не могли в каюте попрощаться, что ли?

Мысль эта мелькнула — и разбилась вдребезги о станционный «Скворец», в который облачилась скрипачка. Шлем от гермокостюма пристроился поверх груды багажа на тележке, которую волок Юрка: два стандартных контейнера жизнеобеспечения со свисающими шлангами (сам он, как и я, тоже был в персональном «Скворце» с эмблемой «Зари» на левой стороне груди) и два чемодана. Нет, даже, влюбившись по уши, Кащей не мог стать таким идиотом!..

— И как это всё понимать? — грозно осведомился я. — Кстати, привет, Мира, давно не виделись…

Скрипачка несмело улыбнулась и сделала шаг назад, спрятавшись за спину своего спутника. Юрка, наоборот, независимо вздёрнул подбородок.

— А что тут такого? — спросил он, не став дожидаться обвинений. — Слетает с нами, я ей «Зарю» покажу, а с обратным рейсом вернётся на «Звезду КЭЦ»! Следующий концерт у них только через два дня, как раз успеет…

— Ну, раз успеет, то это, конечно, меняет дело. — я и не думал скрывать яд, сочившийся из каждого слова. — А у капитана «Тихо Браге спросить не пробовал»?

— У второго пилота, он не против. С условием, что Мира даст концерт для экипажа прямо на борту.

— Я согласна! — пискнула из-за Юркиной спины скрипачка. — У меня и сольная программа есть, я с ней на 'Гагарине выступала!

— И вообще, чего ты взъелся? — Юрка, почувствовавший поддержку, добавил твёрдости в голос. — Подумаешь, слетает с нами! Никто и не заметит…

— Никто говоришь? А как насчёт Валерия Фёдоровича? Не уверен, что начальник станции одобрит эту экскурсию!

— Ну, не знаю… — от такого аргумента отмахиваться не стоило. — Быковский тут, на станции главный, а мы же собираемся на «Зарю»! Можно и не докладывать, тогда никто ничего не узнает!

— А твои, Мира, коллеги-музыканты? Они что, все это время

— Я предупредила девчонок, они никому не скажут! — Голос Миры дрожал, глаза — огромные, чёрные, словно итальянские маслины — подозрительно увлажнились.

…Как мне удалось не расхохотаться, представив, как девушки-консерваторки несколько дней подряд будут делать вид, что их подруга где-то тут, только вышла ненадолго — тайна сия покрыта мраком…

— А про браслет забыли? — я кивнул на запястье скрипачки. — Или думаете здесь его оставить? Так это зря — стоит его снять, и браслет через десять минут подаст сигнал тревоги. Как, кстати, и в том случае, если Мира покинет станцию, не зарегистрировавшись предварительно у диспетчера!

— Действительно… — Юрка сразу сник. — Об этом я не подумал…

— Хочешь, перечислю ещё десяток пунктов, о которых ты тоже забыл?

На Юрку было жалко смотреть. Мира уже откровенно хлюпала носом и тёрла глаза.

…Детский сад, да и только! Я вспомнил одну из миниатюр Михаила Задорнова — он рассказывал о полёте на пассажирском АН-2 где-то то ли в Коми. Тогда в самолёт набилось народу на треть больше положенного; на вопрос — как им продали билеты? — неучтённые пассажиры «аннушки» отвечали: «Какие ещё билеты? С мужиками договорились, чтобы подбросили…» Тогда, в далёких (во всех смыслах!) девяностых это звучало, как анекдот — но мог ли я представить себе, что стану свидетелем чего-то похожего, только на космическом корабле, совершающем окололунный рейс? Вот уж действительно: человечество семимильными шагами продвигается в космос, не забывая тянуть за собой земные привычки, в том числе и такие вот… Задорнов наверняка был бы от такой истории в совершеннейшем восторге — впрочем, сейчас Михаил Николаевич ещё не всенародно любимый сатирик, а никому не известный рядовой инженер одной из кафедр Московского Авиационного Института. И далеко не факт, что он на волне всеобщего подъёма космической тематики переквалифицируется в работники эстрады, а не предпочтёт инженерную карьеру…

— Ладно, что с вами поделать… — я сменил гнев на милость. — Мира, давай сюда свой браслет, и ступайте оба на корабль, я скоро. Да, и шмотки мои прихватите, вместе с котом — не таскаться же мне с ними по станции!

Вернулся я спустя полчаса. У шлюза меня встретил второй пилот «Тихо Браге» — во время недавнего перелёта с «Гагарина я его не видел, а потому представился и протянул руку. Второй пилот — эта должность значилась на бэйджике, приколотом к левой стороне груди, вместе с фамилией: 'Ж. Гуррагча» — ответил мне широкой улыбкой и крепким рукопожатием. Наружность у него была ярко выражено азиатская, ближе к бурятской или монгольской — и я немедленно принялся гадать, как может звучать его полное имя. Но тут встречающий снова улыбнулся и сказал, что обращаться к нему можно «Са̀нсар». Прозвище это дали ему в лётном училище, за неистребимую тягу ко всему, что связано с космосом (собственно, на его родном языке это слово и означает «космос»), а когда он попал, наконец, во Внеземелье — прозвище стало позывным. После чего повернулся и предложил проследовать за ним. Что я и проделал, хватаясь за проложенные вдоль стен поручни — в отсеках «Тихо Браге», пристыкованного к внешнему, неподвижному кольцу «Звезды КЭЦ», царила невесомость. Я послушно поплыл за провожатым, прикидывая по пути, как бы поделикатнее выяснить, какой части нашей необъятной родины это наречие в ходу — но тут он Сансар остановился возле люка каюты с большой блестящей цифрой «4».

— Вам сюда. — сообщил он. — Устраивайтесь пока, о времени старта предупредят по корабельному вещанию.

— А что, какая-то задержка? — осведомился я. Скорее, для порядка, там, куда я ходил, мне сообщили, что «Тихо Браге» отбывает в назначенное время с точностью до минуты.

— Да, у нас небольшое ЧП. — сообщил провожатый. — Серёга Ползунов, один из водителей буксировщиков, получил травму.

— Надеюсь, ничего серьёзного? — Спросил я. Ползунова я знал — во время первой нашей орбитальной практики на «Гагарине» он учил нас, зелёных «юниоров» управлять «крабами».

— Нет, всего лишь вывих плеча. Плечо-то ему уже вправили, но наш доктор, потребовал, чтобы Серёгу немедленно списали на берег — мол, в таком состоянии он «омаром» управлять не сможет. Вот, срочно ищем замену на станции…

«На берег» — это был один из тех специфических оборотов, которые команды космических кораблей заимствовали у моряков.Работники Внеземелья стремительно обзаводились собственным сленгом, традициями, и, конечно же, суевериями…

— Да, в буксировщике с больным плечом делать нечего. — согласился я. — Но зачем вам «Омары-то понадобились? Вроде, вштатном оборудовании 'Тихо Браге» они не значатся?

— Это для работы с «обручем». Сам корабль не способен маневрировать как «крабы» или «омары» — а ведь «обруч» надо поймать, подвести, пристыковать к кронштейнам. На луне это проделали при помощи обычного подъёмного крана, а здесь не обойтись без буксировщиков.

— Ясно. — Я кивнул. — Капитан у вас тот же?

— Да, Юджин Сернан, американец. Вы его знаете?

— Можно на «ты». — предложил я. На глаз, он был старше меня лет на пятнадцать — хотя, кто его знает, с азиатами далеко не всегда можно угадать возраст… — А с капитаном вашим мне приходилось встречаться — на Луне, около года назад.

— Это, наверное, без меня было. — сказал он. — Я недавно на «Тихо Браге», всего три месяца.

— Тогда, если не затруднит, передайте капитану, что я готов заменить травмированного водителя буксировщика. Может, и задержка тогда не понадобится, а то сколько же можно…

На борту «Тихо Браге» и близко не было тех удобств, которыми пользовались обитатели «Гагарина» и «звезды КЭЦ». Прежде всего, это была теснота: экипаж корабля состоял из трёх человек — командира, второго пилота и бортинженера, — к которым в пассажирских рейсах присоединялись врач и техник систем жизнеобеспечения, игравший заодно роль кока. Они размещались в трёх тесных каютах — капитан, согласно древней, уходящей корнями в эпоху парусников, традиции, в одноместной, остальные — в двухместных. Ещё четыре двухместные каюты предназначались для пассажиров; при необходимости они могли вместить до четырёх человек, но уже в «сидячем» варианте. Вообще, «Тихо Браге» не был рассчитан на длительные перелёты. Его дело — прыжки от «батута» к «батуту» да короткие, продолжительностью максимум, в сутки, перелёты между орбитами. Соответственно, и системы обеспечения, хоть и имели положенный запас, но изначально проектировались с расчётом на подобный режим. Что до жилых помещений — то в сравнении с этими узкими пеналами, двухместная каюта на любой из орбитальных станций казались сущими королевскими апартаментами в каком-нибудь из орбитальных «Хилтонов». Кают-компания, она же столовая, вмещала не больше пяти человек; принимать пищу приходилось в две смены, да и то люди цеплялись друг за друга локтями и передавали тубы с напитками и едой через головы соседа — впрочем, в невесомости это не было такой уж большой проблемой.

Отсутствие тяготения было вторым и, пожалуй, главным неудобством. На «Тихо Браге» оно отсутствовало почти всё время, за исключением редких посадок на Луну. Невесомость радует только космических туристов и новичков — да и то лишь первые несколько минут, пока кувыркаются в приёмном шлюзе — или спортсменов, упражняющихся в сайберфайтинге или «нуль-гимнастике» — так прозвали ещё один 'орбитальный вид спорта, появившийся совсем недавно и заключающийся в проделывании акробатических трюков в условиях отсутствия тяготения. В остальном же, невесомость — это постоянный источник мучительных неудобств, в которые превращаются самые простые мелочи, вроде гигиенических процедур или приёма пищи.

Сейчас на «Тихо Браге» кроме пяти членов экипажа размещалось ещё семь человек — пять сотрудников группы Гарнье, включая самого француза, и мы трое. Нам с Юркой отвели двухместный «пенал»; Миру же подселили к девушке-астрофизику. С ней же отправился и Дася; сама скрипачка, как и её соседка пришли в негодование, когда Юрка заявил, что не собирается кота выпускать переноски во время перелёта, и немедленно спасли пушистого члена «Зари» от такого тиранства. Я против такой замены ничуть не возражал, предупредил только, что пользоваться лотком и даже миской с водой в невесомости кот не сможет — а значит, помогать ему в этих жизненно необходимых процедурах придётся сердобольным обитательницам каюты. На том мы и расстались; Катя (так звали девушку-астрофизика) осталась сюсюкаться с новым соседом, Юрка потащил Миру в обсервационный отсек, любоваться видами Луны (как будто не «звезде КЭЦ» не успели насмотреться!); я же, вернувшись в наше обиталище, включил извлечённый из чемодана компьютер (в пассажирских каютах «Тихо Браге подобные излишества отсутствовали) и достал коробку с гибкими дисками. Следовало, пока было время, зафиксировать в дневнике события прошедших дней — с некоторых пор я старался делать это регулярно, с интервалом, самое большее, в двое–трое суток. Заветная же дискета с 'особо секретным дневником» осталась в контейнере — до неё очередь дойдёт на «Заре», когда я, устроившись в отдельной каюте, смогу вволю предаться воспоминаниям и размышлениям.

Поработать не удалось. Не успел я открыть текстовый редактор и настучать на клавиатуре хотя бы строку, как браслет на запястье (мы уже успели подключить свои девайсы к информационной сети «Тихо Браге») негромко пискнул, и тут же ему ответила никелированная сетка интеркома.

— Пассажира Алексиса Монахова вызывает капитан Сеннан. — сообщил мужественный голос. Сказано было по-русски, но с сильнейшим акцентов. — Жду вас в кают-компании ровно через десять минут.

И отключился. Ага, сообразил я, значит, второй пилот успел сообщить капитану о моём предложении касательно образовавшейся на борту вакансии, а значит, следует поторопиться. Я закрыл крышку компьютера, проверил, надёжно ли фиксируют его на столе эластичные ремни, и выплыл из каюты, не забыв тщательно запечатать за собой люк.

Кают-компания, она же столовая,– по сути, небольшой зал, в конце единственного в жилом отсеке корабля коридора, к уда выходили все каюты, — сообщалась через отдельный, внутренний люк с камбузом, но своего люка, отделяющего её от коридора, не имела. Люди собирались здесь только ради приёма пищи; всё остальное время кают-компанию оккупировал капитан «Тихо Браге», использовавший её в качестве рабочего кабинета. На стене кают-компании я обнаружил полный список членов экипажа и пассажиров.

Была здесь и фотография встречавшего меня второго пилота — с полным именем, написанным, как и положено, по-русски, по-английски и по-французски. Я задумался, припоминая, где я его всё-таки слышал, а потом едва не хлопнул себя ладонью по любу. Ну, конечно: в оставленной мной реальности он стал первым монгольским космонавтом, слетавшим на орбиту, кажется, в начале восьмидесятых, по программе «Интеркосмос». Между прочим, напарником монгола и командиром корабля был тогда Владимир Джанибеков, чьё промороженное в межпланетном вакууме тело мы вытаскивали из мёртвого «Эндевора»… Совпадение — или нечто большее? Да нет, ерунда… Я помотал головой, отгоняя некстати пришедшие на ум параноидальные мысли и, чтобы окончательно от них избавиться, вспомнил байку, ещё жизни. Согласно ей, советские офицеры, служившие в дальнем степном гарнизоне в Монголии, придумали своеобразный ритуал. Когда в разгар очередной пьянки (а чем ещё заняться в этой забытой богом и армейским начальством дыре?) предстояло отправить в ближайший городок, до которого было не меньше пятнадцати километров, гонца на «Уазике», на эту ответственную должность назначали того, что первым не сумеет без запинки выговорить имя и фамилию первого монгольского космонавта — Жугдэрдэмиди́йн Гуррагча́, он же Сансар, второй пилот космического грузовика «Тихо Браге». Я подумал — а знал ли, «тот, другой» Сансар об этой байке? Сомнительно — я, помнится, я позаимствовал её из какой-то книги про попаданцев, и вряд ли она могла попасть к нему в руки…

Нашлись на доске и наши фотокарточки с указаниями ФИО и приписками «пассажир». Я удивился — и когда только они успели раздобыть фотки? Наши с Кащеем «личины» явно были позаимствованы со служебных удостоверений, и, как по качеству, так и по художественным достоинствам безнадёжно проигрывали портрету Миры, переснятому с концертной афиши. Такими были залеплены коридоры «Звезды КЭЦ», а одна из них висела и в кают-компании– с объявлением, что гостья намерена дать концерт прямо во время предстоящего рейса. Я успел подумать, что надо бы посоветовать скрипачке хорошенько подготовиться к этому мероприятию — вряд ли ей приходилось до сих пор выступать в невесомости, — как за спиной у меня раздалось негромкое «кхе-кхе».

Я обернулся — капитан «Тихо Браге», собственной персоной -зависнув на пороге кают-компании, он приветственно помахал мне рукой. Я ответил тем же.

— Добрый день, Алексис! Мы с вами, кажется, знакомы?

На этот раз он говорил на родном языке, причём манера речи выдавала в нём выходца из южных штатов.

Итак, Юджин Эндрю Сернан платиновый блондин с узким, породистым лицом типичного англосакса, лет сорока пяти или около того, ещё в «той, другой» жизни запомнился мне тем, что стал последним человеком, побывавшим на Луне в рамках программы «Аполлон» — а в оставленной мной реальности так и вообще последним, о чём он даже написал, кажется, в девяносто девятом, книгу. Здесь же это произведение написано, вероятно, не будет — потому что автор уже который год не слезает вместе со своим кораблём с окололунных орбит, а на самом спутнике Земли побывала с тех пор не одна сотня человек.

— Так точно! — бодро отозвался я, тоже по-английски. — Вы были на «Ловелле», когда я имел удовольствие поохотиться на электрических гадин, повылезавших из «звёздного обруча».

Он хохотнул.

— Да, лихо вы их, взрывчаткой!..Признаться, Алексис, я вам до сих пор завидую — как же, первый обитатель Земли, убивший инопланетное животное, да ещё и такое опасное! Как минимум, место в книге охотничьих рекордов всех времён вам теперь обеспечено!

Я смутился — но только самую малость. Терпеть не могу, когда напоминают о подобных вещах…

— Не преувеличивайте, мистер Сернан. Во первых, мне тогда просто повезло, а во вторых — с чего вы взяли, что я был первым? Учёные раскопали массу описаний встреч монгольских с олгой-хорхоями, и в том числе — эпизоды охоты на них. Так что я не более, чем один из многих!

Он добродушно улыбнулся.

— Может, монголы и правда подстрелили парочку этих тварей из своих луков — но сделали это на Земле, в пустыне Гоби. За пределами же нашей планеты приоритет, безусловно, ваш — и придётся вам и дальше с этим жить!

— Тогда уж не мой, а наш. — я не собирался сдаваться. — Нас на «лунном багги» было двое, один я бы не справился!

— Да, помню, француз-механик Поль Дьбуа… — кивнул Сернан. — И, кстати, Алексис, оставьте этого «мистера». Здесь, на корабле, ребята обращаются ко мне просто «кэп». Что до скромности — это, конечно, дело хорошее, но палку перегибать не стоит. Кстати… он понизил голос до таинственно-заговорщицкого, — у меня есть друг, англичанин, заядлый охотник на крупного зверя, каждый год ездит в Южную Африку, на сафари. Он состоит членом лондонского «Хантер-Клуба» — эдакое, знаете ли, невыносимо аристократическое заведение с традициями чуть ли не от королевы Анны — и как-то раз намекнул, что они рады были бы видеть вас в своих рядах. Так что подумайте — и привыкайте к своей славе, вам с ней и дальше жить!

…ну что тут можно ответить? Лесть — сильнейший инструмент, и все мы так или иначе ему подвержены…

— Наверное, вы правы, кэп. — сказал я, демонстрируя приличествующее почтение к словам «первого после бога». — Что до клуба — ну, какой из меня охотник? Так, стрелял несколько раз по вальдшнепам в Подмосковье…

Я картинно развёл руками — и тут же поплатился за чрезмерное пристрастие к эффектным жестам: меня закрутило и едва не перевернуло вниз головой, и если бы не помощь капитана, вовремя поймавшего мою ногу — пришлось бы мне самым унизительным образом изображать из себя туриста, впервые оказавшегося в невесомости.

— Так вот, зачем я вас вызывал, Алексис… — Сернан перешёл на сухо-деловой тон. — Наш водитель буксировщика, как вам известно, получил травму, и мне сообщили, что вы готовы его заменить?

Я кивнул.

— Всё верно.

— Сертификаты, документы, подтверждающие квалификацию, надеюсь, в порядке?

Я похлопал себя по нагрудному карману.

— Как с практическим опытом?

— Сорок семь часов, включая аварийные работы на станции «Лагранж». Правда, это всё на «крабах», на «омаре» только проходил обучение. Но разница небольшая, справлюсь.

— Вот и отлично. — капитан удовлетворённо кивнул. — Тогда я сообщаю в диспетчерскую станции, что кадровый вопрос мы решили. А вы, Алексис, ступайте к своим друзьям — старт через тридцать минут, пусть подготовятся…

VII

Из дневника Алексея Монахова

«…В моё — 'то, другое», разумеется, — время многие проклинали Хрущёва не за кукурузу, не за провальные эксперименты с целиной и прочие волюнтаристские выходки. Нет, они ставили ему в вину поворот вслед за Америкой, в сторону потребительского рая, торжества обывательского образа жизни. Причём сделано это было не только для СССР, но и для всего человечества — не окончательно, правда, потому что был ещё космос, ещё летали на Луну «Аполлоны», ещё теплилась надежда на «догнать и перегнать» заокеанского противника не только по молоку и мясу. Окончательно этот поворот закрепил Брежнев, а в Штатах — Рейган с его потребительско-кредитной рейганомикой…

На оставленной мной ветке истории все силы пропаганды и идеологии были брошены на то, чтобы убедить обывателя, что только так и нужно; потом появился призрачный символ личной свободы во всём — и закончилось это десятками гендеров, квир-людьми, экологическим безумием… возможно, даже ядерной войной, которую я, по счастью не застал, но к которой всё двигалось семимильными шагами. Здесь, вроде, всё пошло не так — но где гарантия, что история не вернётся на круги своя? Её нет, и пока тяга к новому — и не в плане личного благополучия, а в общечеловеческом плане — не стала определяющим побуждением всех до единого обитателей нашей планеты, эта опасность останется. И она тем более значительна, что на Западе, в Штатах, в Японии капитализм, а он так или иначе склонен воспроизводить именно мещанскую, потребительскую модель. Да, космос — лакомый кусок для крупных корпораций, особенно теперь, когда затраты на его освоение снизились. Но ведь и производство товаров массового потребления — больше, больше, больше! — не менее лакомый кусок?

Именно поэтому я каждый раз с замиранием сердца просматриваю раздел новостей — а вдруг отзвук былого кошмара снова мелькнёт на газетных страницах или с экрана телевизора? Ведь не все ещё страны этого мира присоединились к проекту «Великое Кольцо», и не все видят своё будущее не только на нашей любимой, такой тесной планете, но и вовне.

Я не раз обнаруживал в окружающем меня «новом, прекрасном мире» аналогии с ранними произведениями братьев Стругацких. И каждый раз холодел изнутри — ведь если находятся аналогии «Стажёров» — то почему бы не найтись и аналогиям «Хищных вещей века»? То что мне они на глаза не попадались, ничего совершенно не значит — в конце концов, бравый космонавт Жилин тоже понятия не имел о подобных явлениях, пока не сменил место работы…

Позже, в восьмидесятых, в некоторых повестях АБС появилось понятие так называемого «Вертикального прогресса», как метафоры выхода человечества из плоскости обыденных представлений и задач в некое новое пространство. Суть «Вертикального прогресса» была обозначена в этих произведениях весьма туманно, и даже в многочисленных интервью авторы отделывались неясными намёками, не раскрывая сути вопроса.

Уж не знаю, что на самом деле имели в виду АБС под этим понятием — может, и правда теорию о необходимости кардинальной перемены человеческой сущности для покорения Внеземелья? Я же всегда воспринимал её буквально, как стремление человечества — именно человечества, а не отдельных, сколь угодно продвинутых личностей — вверх, к звёздам. Это отчётливо перекликалось с рассуждениями Станислава Лема в его «Сумме технологии» о том, что однажды перед людьми встанет выбор: бросить силы на освоение космоса, или ограничиться околоземным пространством и бесконтрольным развитием средств связи. Как следствие — создание виртуальных реальностей (великий поляк называл эту технологию «Фантоматика» и закукливание лишней, не вписывающийся в 'Вертикальный прогресс по-западному) части человечества в компьютерные вселенные — или, если хотите, погружение в ванны с ароматическими солями и слегами…

Да, здесь ничего подобного не просматривается. Пока не просматривается. Но — повторюсь, где гарантия, что это надолго?..

Если я надеялся выкроить по пути от «Звезды КЭЦ» к «звёздному обручу» достаточно времени для дневника — то напрасно. Почти всё время я провёл в каюте девушек, успокаивая попеременно то их, то Дасю. До сих пор он попадал в невесомость всего два раза, на краткое время, понадобившееся для перелёта сначала с Земли на «Гагарин», а потом оттуда на «Звезду КЭЦ» — а тут хвостатому космонавту пришлось оказаться в условиях отсутствия силы тяжести на много часов. Кот орал, шипел, царапал руки, неосторожно протянутые к нему руки… ну, и пачкал, конечно. Винить его за эту сугубо физиологическуюреакцию на страх было невозможно; некоторое облегчение наставало лишь в краткие периоды разгона и торможения, а всё остальное время мы с Юркой-Кащеем вылавливали по всей каюте следы кошачьей паники физиологической деятельности — оказалось, они свободно проходят через решётку переноски и разлетаются по всему помещению. типа, не желающего думать ни о ком, кроме себя.

И угадайте, кому досталось от прекрасных обитательниц каюты за всё это безобразие? Разумеется, нам с Юркой– как не обеспечившим котику достойные условия содержания во время космического перелёта, а так же не приучившим заранее пушистого покорителя Внеземелья. Попытка убедить обвинительниц в том, что мы тут, собственно, ни при чём и сами познакомились с котом всего пару дней назад, ни к чему не привела, после чего я имел неосторожность предложить переселить кота из переноски в гермомешок и накрепко там запечатать, а отмыть и отчистить темницу и её узника уже на «Заре» — когда мы туда попадём, разумеется. Надо ли говорить, что предложение было с негодованием отвергнуто, а на меня было повешены ярлыки котоненавистника, живодёра и вообще, толстокожего эгоиста? Вот и рассуждайте после этого о справедливости…

Но — всё когда-нибудь заканчивается. «Тихо Браге» вышел на орбиту сближения с «обручем». Маршевые двигатели заработали на торможение, создавая хоть какое, а тяготение, и я, свалив все заботы на безответного Кащея, сбежал, сославшись на срочную необходимость приготовиться к следующему этапу нашего рейса. Состоять эта подготовка должна была из обязательного предполётного инструктажа, краткого медосмотра и облачения в специальный комбинезон, после чего следовало занять место в капсуле-кокпите «Омара». Однако этот насквозь знакомый ритуал был нарушен, опять-таки по вине французского астрофизика: он явился в служебный шлюз в весьма тревожном состоянии духа, и вместо рассуждений о необходимости предельно обращения с инопланетным артефактом, сообщил, что аппаратура, установленная на «обруче» уже в течение трёх с половиной часов фиксирует необъяснимую его активность. Проще говоря — импульсы, возникающие в плоскости «тахионного зеркала» стали продолжительнее по времени, достигая нескольких десятков миллисекунд; их вспышки теперь не просто фиксируются аппаратурой, но и видны на обзорных камерах. Динамика нарастания процессов, заявил Гарнье, такова, что можно ожидать решительно чего угодно — а потому, нужно как можно скорее поднять «обруч» на высокую орбиту, не дожидаясь, когда эти явления начнут сказываться на работе «батута» космической станции. Пока, сообщил он, все плановые переброски грузов и людей на «Звезду КЭЦ» и обратно приостановлены, но долго это продолжаться не может — повседневная нормальная жизнь станции слишком зависит от постоянного сообщения с Землёй.

Это были уже не шутки — в другое время я первый предложил бы оставить «обруч» на его нынешней орбите, пока он не уймётся, но тут тянуть было действительно нельзя. Единственное, что мог предпринять капитан «Тихо Браге» — это произвести стыковку со «звёздным обручем» буквально с ходу, не тратя времени на дополнительные исследования. И Гарнье и все остальные, включая и вашего покорного слугу, согласились с этим решением с тяжёлым сердцем — уж очень зловеще прозвучало предупреждение о том, что случиться может всё, что угодно.

— Всем, находящимся на борту, облачиться в гермокостюмы. Приказ капитана Сернана. — прозвучал в наушниках голос второго пилота. И с интервалом в несколько секунд: — Буксировщикам приготовиться к старту. Даю обратный отсчёт от десяти: «Десять… девять… восемь…»

Я подумал — признаюсь, не без некоторого злорадства — что придётся теперь Кащею переселять кота из переноски в гермомешок, поскольку распоряжение капитана относится ко всем членам экипажа, в том числе, и к хвостатым.

— два… один… ноль! — досчитал первый монгольский космонавт, и правая моя рука сама, без моего участия, толкнула вперёд обрезиненную рукоять джойстика. Мягкий толчок в спину, чернота вокруг поплыла, неторопливо вращаясь по часовой стрелке, и из-за левого обреза кокпита выплыло сияющее пятно. Солнце находилось у меня за спиной, так что блеск подсвеченного прямыми его лучами артефакта заставил меня зажмуриться и нашарить рычажки управления светофильтрами. Щёлкнуло, скрипнуло, и на верхнюю часть прозрачного кокона скользнул светофильтр — я знал, что снаружи его поверхность сияет сусальным золотом. Пятно сразу потускнело, и приобрело форму крошечной миндалины. Я подтянул к глазам бинокуляр (он, как и прочие полезные приспособления, был закреплён внутри колпака капсулы на гибких кронштейнах) и в его линзах «миндалина» превратилась в тонкое кольцо, повёрнутое ко мне примерно на сорок пять градусов — в узком просвете его центра чернела космос.

Я впервые видел «звёздный обруч», висящий в Пространстве, своими глазами, а не на пересланных с «Лагранжа» фотоснимках. На фоне звёздной пустоты он производил куда большее впечатление, нежели в кратере, торчащий из лунного грунта. Сразу видно — творение великой и мудрой цивилизации — знать бы ещё, какой…

— «Гнездо» — «Кулику первому» — ожили наушники. — Доложите дистанцию до объекта.

«Кулик первый» — мой позывной. Я щёлкнул тумблером, переводя бинокуляр в режим дальномера.

— «Кулик первый» — «Гнезду». Дистанция до объекта три тысячи шестьсот двадцать два метра. Жду ваших распоряжений.

— «Гнездо» — «Куликам». Действуйте согласно плану. Мы вас ведём, птички!

Я снова дал тягу маршевого движка, одновременно подрабатывая маневровыми дюзами. Вращение прекратилось, цифры на табло электронного дальномера замелькали, меняя друг друга. Я покосился влево — метрах в ста от меня плыл второй «омар»; клешни его были вздёрнуты вверх и вперёд, будто рукиправоверного мусульманина, взывающего к Аллаху во время намаза.

— Кулик-один' — «Башне». Скорость сближения — двенадцать… отставить, четырнадцать метров в секунду.

— «Башня» — «Куликам». Сбросьте до десяти и продолжайте сближение. На дистанции в двести метров затормозить по пяти и выполнить расхождение.

— «Кулик-один» — Гнезду. — отозвался я. — Вас понял, работаем. И дважды по два раза мигнул габаритными огнями буксировщика, что по принятому у «протеров» коду означает «делай, как я».

«Портерами», или «носильщиками» по-аглицки, если кто-то забыл, называют во Внеземелье водителей буксировщиков. Распоряжался же я вполне по праву: перед вылетом кэп Сернан назначил меня ведущим — видимо, из уважения к прежним заслугам. Что ж, я не против; захватить клешнями-манипуляторами «обруч» и вдвоём отбуксировать его к «Тихо Браге» — дело нехитрое, случалось выполнять задачки и позаковыристее. Тем более, что новенький «омар» хоть и имел инерцию побольше, чем у старины «краба», но слушался самых лёгких движений джойстиков, как скрипка слушается пальцы Миры. Минут десять, максимум, пятнадцать, прикинул я — и мы с напарником подведём артефакт к кронштейнам, укреплённым на корпусе «Тихо Браге». А там за дело возьмутся фигурки в поблёскивающих катафотами «Кондорах-ОМ» — вон они, числом две, ожидают возле корабля, болтаясь на концах невидимых с такого расстояния нитках страховочных фалов…

Нина как-то прочла мне фрагмент из письма, котороемуж отправил ей сразу после возвращения из вылазки за «звёздным обручем», и я только теперь понял, какие чувства владели им тогда. Дима с напарником напарник оказались наедине с таинственным кольцом и межпланетной бездной, в то время как наше «поле деятельности» подсвечивала Луна, да и уютный зелёно-голубой фонарь земли висел совсем рядом, в каких-то четырёхстах тысячах километров. К тому же я был до известной степени подготовлен к чему-то подобному — популярный в начале нулевых фантастический сериал «Звёздные Врата» здесь не существует даже в задумке, а в нём нет-нет да мелькают сюжеты, подобные нынешнему…

Тем не менее, с «обручем» нам пришлось повозиться — в отличие от наших предшественников с «Эндевора», мы опасались не то, что самим проскочить сквозь инопланетное кольцо, но даже случайно, на мгновение, угодить в него клешнями наших «омаров». Призрачные лиловые сполохи то и дело мелькали в его плоскости «обруча», целиком подтверждая прогнозы Гарнье. Мне даже показалось, что за те четверть часа, что мы провозились с ним, прежде чем «заякорили» достаточно надёжно, вспышки стали мелькать чаще, всякий раз отзываясь в наушниках взрывом помех. Это заметили и на «Тихо Браге», а потому изо всех сил нас торопили. Я вяло отбрёхивался — так и тянуло поинтересоваться, так ли они жаждут оказаться не в трёх километрах, а в полутора десятках метров от «обруча», но сдержался — к чему лишний раз нервировать и без того измученных скверными предчувствиями людей? Я даже хотел предложить зацепить артефакт тросом и оттащить на буксире — но вовремя сообразил, что найдись в кладовках «Тихо Браге» бухта стального троса достаточной длины, это сделали бы и без моего совета. Так что, мы с напарником (второй «омар» пилотировал бортинженер корабля Семён Булыга) проверили захваты «обруча», скорректировали взаимное расположение буксировщиков и, отрапортовав, как положено, на корабль, дали тягу.

Стыковка прошла на удивление легко — мне даже показалось, что лиловые вспышки в «обруче» стали мелькать немного реже. Но Гарнье, стоило мне оказаться на борту, развеял это заблуждение, выведя на дисплей кривую, отображающую изменение частоты их возникновения. Кривая ползла вверх — не слишком быстро, но неуклонно. По прикидкам француза, к тому времени, как мы закончим буксировку и оставим груз на новой орбите, частота вспышек удвоится. Сернан, выслушав этот прогноз, заявил, что лучше уж он пойдёт к намеченной точке с двух- а то и трёхкратной перегрузкой; это, конечно, доставит людям на борту некоторые неудобства, зато и риск существенно снизится. Спорить с ним никто не стал — всем хотелось как можно быстрее убраться подальше от «обруча», которому вздумалось так некстати демонстрировать скверный характер. Швартовщики проверили взрывные болты, с помощью которых можно было в экстренной ситуации отстрелить крепления «обруча», Гарнье ещё раз изучил показания приборов, после чего была объявлена десятиминутная готовность к старту. Я осторожно поинтересовался, можно ли снять «Скворец», получил категорический отказ. Не стоит торопиться, заявил кэп Сернан, подождём, пока между кораблём иинопланетной штуковиной окажется хотя бы километров пятьдесят — а то мало ли, какой номер она способна отколоть?..

В каюте было тесно — словно в школьном пенале, куда забавы ради запихнули трёх живых мышей, добавив туда для полноты ощущений ластик. Мышами были мы трое, а роль ластика играл кот в своей переноске, на которую Юрка, недолго думая, натянул гермомешок. По правилам корабельного распорядка при объявлении первой степени готовности следовало находиться в «Скворцах», надев и шлемы с откинутыми забралами, и в результате мы то и дело сталкивались «головами». Впрочем, сейчас нас занимали не эти неудобства — мы не отрывали глаз от настенного табло, верхняя строка которого показывала внутрикорабельное время, а на нижней сменяли друг друга цифры обратного отсчёта.

— До старта семь с половиной минут. — голос Юрки был непривычно хриплым. — Как думаешь, обойдётся?

Вернувшись в нашу каюту, я вызвал Юрку по какому-то мелкому предлогу в коридор и рассказал о возможных неприятностях. Мы оба решили пока не посвящать Миру в опасения Гарнье, но он, похоже, забыл о нашем договоре. И немудрено: вот так сидеть и ждать неведомо чего — это ж никакие нервы не выдержат! Наверняка он клянёт себя за гениальную идею устроить своей пассии эту небольшую космическую прогулку. Я спрятал усмешку — поздно, брат, раньше надо было думать….

— Что должно обойтись? — пискнула Мира. Она сжалась в комочек в углу койки и смотрела на нас оттуда своими огромными глазами — точь-в точь Даська, и такая же перепуганная. — Кто-нибудь из вас может мне внятно ответить?

— Да ничего, ерунда, мелкие неполадки. — я постарался, чтобы голос мой звучал как можно беззаботнее. — Их уже устраняют.

— А почему мы до сих пор в этих штуках? — она ткнула пальцем в свой «Скворец».

— Так положено по корабельному распорядку. Мы же в космосе, не забыла? А тут дисциплина — первое дело!

— Неудобно очень, и взмокла до нитки… — пожаловалась Мира. — В тут ещё и невесомость, в ней даже душ толком не примешь…

— Потерпи, немного осталось. — Юрка, наконец, вспомнил, что это он должен успокаивать девушку. — вот стартуем,– появится тяготение, сможешь привести себя в порядок. Вообще-то и без него можно, я тебе потом покажу как…

— Алексей Монахов? — ожила решётка переговорника на стене. — распоряжение капитана, займите место в буксировщике номер один. Как поняли?

— Понял вас хорошо. — отозвался я. — Ребята, меня вызывают, вы тут не скучайте! Да, и кота прицепите куда-нибудь. — я показал на переноску, укутанную в оранжевую воздухонепроницаемую ткань, которая свободно дрейфовала по каюте. — А то дадим тягу, он и сверзится на пол…

И, не дожидаясь ответа, отодвинул люк и выплыл прочь из каюты.

На то, чтобы забраться в кокпит «Омара», у меня ушло три с половиной минуты. Второй буксировщик стоял пустой — Семён Булыга, составивший мне компанию в недавнем полёте, сейчас любовался экранами и циферблатами у себя, в инженерной рубке. Цифры обратного отсчёта — сейчас они мигали на приборном щитке, прямо у меня под носом, — показывали две минуты сорок секунд до старта. Индикатор мигнул, сообщая, что атмосферное давление в шлюзе сравнялось с вакуумом за бортом. Я хлопнул ладонью по красному грибку кнопки — коротко взвыл ревун, зелёные огоньки по периметру люка сменились жёлтыми, потом красными, и овальная крышка отошла в сторону.

Толчок в спину — сработали гидроцилиндры, выдвигающие «омар» на предстартовую позицию, в проёме люка. Прозрачный колпак капсулы при этом выдвинулся из корпуса корабля примерно на полметра. Перед моими глазами чернел космос, усыпанный россыпями звёзд с пересекающей его раздвоенной полосой Млечного Пути; где-то внизу — я точно знал это — медленно поворачивался серо-жемчужный, весь в оспинах метеоритных кратеров шар Луны. В наушниках стоял сплошной треск — электромагнитный мусор, побочный продукт активности «звёздного обруча»… Сам артефакт располагался у меня над головой, вынесенный вперёд, перед носом «Тихо Браге» на двух парах кронштейнов — я вывернул шею, но сумел разглядеть только край серебристого кольца. На неизвестном сплаве, из которого оно было изготовлена, играли лилово-фиолетовые отсветы — прав Гарнье, теперь их частота растёт по экспоненте, и совсем скоро они сольются… во что?

Я щёлкнул тангентой переговорника, и на этот раз услышал ответ.

— «Гнездо» — 'Кулику первому. Как вы там, в порядке?

Голос в наушниках принадлежал Сансару — видимо второй пилот тоже нервничал, поскольку акцент был особенно заметен.

«Кулик первый» — «Гнезду». Скажите Гарнье, активность обруча стремительно нарастает. Как слышите, «Гнездо»?

Взрыв эфирного шума заглушил ответ. Я терзал тангенту, орал, чуть ли не рыдал но ответа не было — проклятое кольцо, висящее над моей головой всерьёз вознамерилось обрубить связь, и с успехом справлялось с этой задумкой. Только бы они услышали, твердил я про себя, только бы…

Видимо, мои отчаянные призывы достигли адресатов — уж не знаю, сквозь забившие радиоканал помехи, или телепатически? — но кольцо корпус «омара» дрогнул и единственный, находившийся в поле моего зрения кронштейн, разорвала оранжевая вспышка. «Обруч», отброшенный одновременным срабатыванием четырёх мощных пиропатронов, поплыло вперёд, медленно поворачиваясь сразу по всем трём осям. Гарнье, понял я — решился-таки наплевать на исследования и дал команду на отстрел… Зрелище было фантастическое, в точности из упомянутого сериала — кувыркающийся в пустоте серебристое кольцо, отверстие которого то и дело затягивают лилово-фиолетовые сполохи. На миг эту картину затянуло струйками белёсого пара из носовых дюз — кэп Сернан, не связанный более опасным грузом, дал полную тягу на торможение. Кольцо, подсвеченное иллюминацией «тахионного зеркала (теперь оно не мигало, а сияло ровно, лишь концентрические кольца белого света разбегались от центра к краям) быстро поплыло вперёд. Я выдохнул с невыразимым облегчением — успели-таки! Если же тревога окажется напрасной, что тоже вполне может случиться — что ж, повисим пару часиков на безопасном расстоянии, дождёмся, когда датчики, закреплённые на 'обруче» покажут спад его активности — и снова возьмём артефакт на буксир. Я даже похлопал ладонью по подлокотнику, из которого торчал джойстик контроля маршевой тяги — ничего, лошадка, где наша не пропадала, сработаем…

Я пропустил сам момент выброса — и это, видимо, спасло моё зрение. Но всё равно, вспышка оказалась такой сильной, что я на несколько секунд ослеп — яростный свет сменился угольной чернотой, по ушам хлестнул пронзительный, переходящий в ультразвук визг… И всё — ни толчков, ни ударов, ни скрежета раздираемого в клочья металла, ни свиста выходящего из пробитой капсулы воздуха. А когда красно-чёрные круги в глазах рассосались, взору моему открылась снежно-белая равнина, вся в чёрных тенях и оспинах кратеров. В самом её центре темнело правильно-круглое пятно, горизонт был очерчен круто изогнутой дугой, а и из-за него лез, затмевая черноту Космоса, титанический жёлтый, в серых, тёмно-серых и чёрных поперечных полосах пузырь, наискось, словно чудовищным клинком, пересечённый тонкой серебристой полосой.

Часть вторая

«На пыльных тропинках далеких планет…». I

Уже несколько ночей — вернее сказать, в краткие периоды забытья, на которые соглашался его организм — Дима видел один и тот же сон. Нет, не жену Нину, не Землю над куполом обзорной площадки «Гагарина», и не грузовой контейнер сминающий его «краб» — памятная авария на станции «Гагарин», едва не стоившая Диме жизни… И даже не «звёздный обруч» на фоне чёрной, усыпанной звёздами, бездны, артефакт иной, древней межзвёздной цивилизации, благодаря которому он и прочие обитатели станции «Лагранж и оказались здесь. Во сне к нему раз за разом приходили картинки из 'космической» артековской смены: Пушкинский грот у подножия утёса, волны, плещущие в его таинственном полумраке, привязанная к скале лодка — и мальчишеские физиономии, едва подсвеченные электрическим фонариком.

Тогда он помог проштрафившимся пацанам избежать наказания — и ни разу об этом не пожалел. И вот теперь он сам, Дмитрий Олегович Ветров, бывший артековский вожатый, а ныне, опытный космонавт, ждёт помощи от своего бывшего подопечного. Только на этот раз на карту поставлено гораздо больше, чем карьера 'юного космонавта’с которой тот едва не распрощался после разразившегося скандала.

Конечно, Лёшка Монахов не единственный из его третьего отряда дружины «Лазурная», кого так ждут сейчас на «Лагранже» — Диме было наверняка известно, что в экипаж «Зари» входят ещё четверо его прежних подопечных. Лида Травкина — однокашники по «юниорской» группе упорно называли её «Юлькой», в честь девочки из «Москвы-Кассиопеи», на которую она действительно походила до чрезвычайности; Витя Середа (настоящее имя, не прозвище!) Юрка-Кащей, Лёшкин товарищ по кружку юных космонавтов Московского Дворца пионеров. Замыкал этот списокфранцуз Шарль д’Иври, и Дима не уставал удивляться: насколько плодотворной оказалась «космическая» смена, если пять её участников не просто связали свою жизнь со Внеземельем, а прямо сейчас, в этот самый момент летят на выручку экипажу станции «Лагранж», горстке отважных людей, угодивших в переделку, равную которой не знает вся недолгая история космонавтики.

Зажужжал зуммер электронных часов, встроенных в переборку над изголовьем койки. Димка потянулся, хрустнув суставами — пора вставать, начинается ещё один день космического плена. Какой он по счёту, Дима не вспомнил — да и зачем? Этот день вряд ли не будет отличаться от вчерашнего… и от позавчерашнего… да и от завтрашнего тоже. Новые дни давно уже не приносили людям на «Лагранже» ничего, кроме однообразия и тоскливого, а порой и безнадёжного ожидания.

Зуммер снова подал голос — всё, хватит валяться, пора вставать! Дима отстегнул ремни, удерживающие его на койке — предосторожность, может, и излишняя, поскольку вращение станции не останавливалось ни на миг с того самого момента, как они оказались в системе Сатурна, однако аккуратно соблюдаемая всеми на борту… Ужасно хотелось принять душ. Раньше, пока «крабы» были в строю, можно было позволить себе сколько угодно этого удовольствия — но сейчас об этом не могло быть и речи. Воду для гигиенических процедур старались не расходовать, каждая капля была на строгом учёте… и это не изменится, пока не прибудет «Заря»…

Такой же режим строжайшей экономии касался и пищи. Он был введён с самого первого дня их «космической робинзонады» — если воду и кислород и станция могла получать, то пополнить запасы провизии здесь, в десяти с лишним астрономических единицах от Земли, (что, как известно, составляет около миллиарда трёхсот миллионов километров) не представлялось возможным. От слова «совсем» — так, помнится, говорил Лёшка Монахов, а за ним и остальные члены «юниорской» группы…

Что ж как бы не был скуден завтрак — пренебрегать им не стоило. Дима, как мог, почистил зубы (недостаток воды, чтоб его…), привёл себя в порядок и направился в кают-компанию. В это время суток (станция жила по московскому времени) народу в коридорах почти не было — кто спал, кто торчал в лабораториях, кто возился с разного рода починками, которых день ото дня становилось всё больше.

Первое, что он увидел, войдя в кают-компанию, была «доска памяти» с шестью фотографиями тех, кто погиб с момента катаклизма, забросившего станцию сюда, в систему Сатурна. Доску повесили по распоряжению начальника станции Алексея Леонова — один из королёвского отряда космонавтов, первый человек, вышедший в открытый космос, дважды герой СССР, держал коллектив станции в ежовых рукавицах. Дима присутствовал при разговоре, когда старший медик «Лагранжа» предложил убрать фотографии погибших — они, мол, угнетающе действуют на людей — но Леонов даже слушать об этом не захотел. «Мы все должны бороться за жизнь, держаться, пока есть силы, и даже когда их не останется — и в этом поможет нам память о товарищах, отдавших жизни для того, чтобы мы могли дождаться спасения. А заодно — напомнит о необходимости строжайшей дисциплины, без которой мы тут и недели не протянем…»

Дима как делал это всегда, остановился перед доской. Татьяна и Константин Панюшкины — супруги-планетологи, погибшие на третий день, когда шальной метеорит пробил служебный отсек. Рядом Толя Привалов — он был с ними, помогая монтировать аппаратуру, с помощью которой астрономы собирались сканировать атмосферу Сатурна. Следующим и крайним в верхнем ряду был Тимоти Сандерс, американец, инженер-техник по обслуживанию внешнего оборудования. Когда на девятнадцатый день «космической ссылки» сработали датчики контроля герметичности служебного кольца «Лагранжа», он, не дожидаясь команды диспетчера, облачился в «Кондор» и вышел наружу — один, не дожидаясь напарника. Повреждение оказалось пустяковым, но Тимоти об этом не знал. Он был уверен, что от гибели станцию отделяют считанные секунды — и, экономя время, не стал пристёгивать страховочный фал. Опытный монтажник, Тимоти потратил всего пять минут на то, чтобы поставить временную заплату из полимерной смолы — но на обратном пути к шлюзу сорвался и улетел прочь от станции. Стартовавшие спустя пять минут «крабы» старательно, но увы, безрезультатно обшарили близлежащее Пространство. Лучи всех станционных радаров ещё много часов ощупывали пустоту в поисках металлической пылинки скафандра; всем было ясно, что инженер уже мёртв, запас кислорода в ранце скафандра давно закончился, но и тела его обнаружить не удалось…

Шестой жертвой, с чьего портрета начинался второй ряд фотоснимков, стал Клод Леклерк, внук прославленного генерала Второй Мировой — чьим танкам в сорок четвёртом рукоплескал восставший Париж. первыми вошли в Париж. Он тоже погиб за пределами станции — распорол свой скафандр дисковой пилой, и умер, прежде чем товарищи успели доставить его к шлюзу. Дима тоже был в их числе — и на всю жизнь запомнил, как кровь, хлеставшая из пробитого «Кондора», застывала в вакууме и разлеталась фонтаном крошечных алых шариков…

Замыкал скорбную экспозицию Леонид Мартынов, техник систем жизнеобеспечения заменивший Васю Гонтарева, постоянного Диминого напарника, виртуозно управлявшего буксировщиками-«крабами». Сейчас Гонтарев был на Земле — он избежал путешествия к Сатурну', но и оставил станцию без второго водителя «крабов». Конечно, никто и не думал винить напарника за это — кто же знал, что так оно обернётся? — но замену нужно было готовить, причём срочно. Такой заменой и стал Лёня. Дима научил его управлять «крабом», и с тех пор они не раз они вместе занимались делом, от которого зависела жизнь всех и каждого на станции — пополняли запасы воды.

Для этого «крабы» опускались на ледяную поверхность спутника Сатурна, и Дима с напарником электрическими пилами вырезали большие бруски льда, которые крепили потом к рамам буксировщиков. Работа была не слишком сложной — тяготение у небольшого, диаметром чуть больше пятисот километров, планетоида почти отсутствовало, и лишь скромные габариты буксировщиков ограничивали размер груза, который можно было доставить на станцию одним рейсом. В результате вылазки за водой приходилось повторять довольно часто, и всегда вдвоём. Это продолжалось,пока один из «крабов» получил при швартовке к «Лагранжу» повреждения настолько сильные, что о ремонте не могло быть и речи, и волей-неволей пришлось летать на Энцелад в одиночку, по очереди. Это нарушало, конечно, все инструкции и наставления, категорически запрещающие работать в Пространстве без напарника и подстраховки, но выбора у обитателей станции не было: либо погибать от жажды и недостатка воздуха (кислород тоже добывали из воды), либо рисковать.

В тот раз была очередь Димы, но инженер-энергетик «Лагранжа» попросил его задержаться, помочь с проверкой системы охлаждения реактора. Дело это было не менее важным, чем добыча воды — без энергии обитатели станции погибли бы в течение считанных часов — и Дима согласился. Вместо него на Энцелад отправился Леонид — и погиб. Виной тому стал отнюдь не недостаток опыта; каждый из них знал о работе на поверхности планетоида не больше и не меньше напарника и хорошо представлял себе опасности, которые подстерегают там незваных гостей…

До сих пор учёные могли наблюдать Энцелад лишь в самые мощные телескопы, не имея иных способов собрать сколько-нибудь внятные данные об этом крошечном спутнике Сатурна. Но теперь, когда они могли рассмотреть планетоид с орбиты высотой всего в три с половиной десятка километров — и не только осмотреть, а сделать анализ доставленных «крабами» проб — выяснилась масса интереснейших подробностей. Поверхность Энцелада покрывал сплошной ледяной панцирь, испещрённый разломами, следами метеоритных ударов и нагромождениями ледяных глыб, и это дарило людям на «Лагранже» надежду — выжить, дождаться спасательной экспедиции, которую, конечно, уже готовит Земля…

Первые же исследования показали, что ледяным панцирем планетоида скрывается океан, состоящий из жидкой воды. Глубина этого океана, согласно данным, полученным при ультразвоуковой эхолокации, которую во время одной из вылазок провели Дима с напарником, могла достигать тридцати километров. Не менее двух третей этой толщи составлял слой льда, защищающий жидкую воду от мертвенной пустоты Пространства, а невероятная для такого скромного космического тела геологическая активность подогревала океан изнутри, не давая промёрзнуть до самого дна. Время от времени лед лопался, выпуская наружу столбы водяного пара, азота и углекислоты. Учёные «Лагранжа» ухитрились взять пробы из облака, порождённого одним из таких гейзеров, и пришли в восторг, обнаружив там следы некоторых солей, органические соединения и даже мелкие песчинки.

Это открытие породило массу споров о возможности жизни в подлёдном океане, но Диму и его напарника интересовало совсемдругое. Предсказать возникновение гейзеров никто не мог — то есть, можно было бы, наверное, расставить какие-нибудь сейсмические датчики, улавливающие возникающие в толще океанской воды вибрации и по ним составить прогнозы, но на «Лагранже» подобного оборудования не имелось, и изготовить его было не из чего.

Так что оставалось полагаться на удачу — и статистику, закон больших чисел, поскольку гейзеры прорывались сквозь лёд не так уж и часто. Со временем вокруг гейзеров сложился своеобразный фольклор в виде анекдотов и баек. Их сочиняли те, кому не доводилось поставить ногу на поверхность планетоида; Диме же с Леонидом было не до шуток. Дважды им случилось оказаться вблизи «сработавшего» гейзера, и только страховочные фалы, привязанные к вбитым в лёд стальным прутьям, не позволили струям пара и разлетающимся во все стороны глыбам льда сдуть с поверхности Энцелада, словно пылинки. Тем не менее, они научились жить с этой угрозой, и даже подшучивать над ней — исключительно между собой, — пока очередной гейзер не прорвался прямо под ногами Леонида. Дима наблюдал за катаклизмом с орбиты, из обсервационного купола «Лагранжа», и на миг ему показалось, что он увидел крошечную фигурку, кувыркающуюся в устремившейся к звёздам струе пара. Но это, конечно, было не так: расстояние до станции превышало сорок километров, и разглядеть такие мелкие объекты, как «краб» или человек в скафандре без мощной оптики, было, конечно же, невозможно.

В кают-компании было всего трое, и среди них — Валера Леднёв. Увидав Диму, он помахал ему рукой; тот ответил на приветствие, взял поднос с завтраком и сел за столик астрофизика.

— Что у вас на сегодня? — осведомился Валера. — снова охладители?

Дима кивнул.

— Да, выйдем наружу, надо проверить теплообменники.

Может, и я с вами? — предложил Леднёв. — А то у меня спектрометр сдох окончательно, делать ну совершенно нечего…

— Иди к Михалычу. — посоветовал Дима. — Онтебе подыщет работу, а нам экскурсанты ни к чему, уж извини…

«Михалычем» на «Лагранже» звали старшего инженера систем жизнеобеспечения, и Дима примерно догадывался, куда тот отправит страдающего от безделья астрофизика — установка по переработке отходов и «серых стоков» (так именовалось содержимое канализационных труб) нуждалась в постоянной чистке, и добровольцев для этой работы постоянно не хватало. Сам же Дима, с тех пор как станция лишилась последнего «краба», занимался исключительно обслуживанием систем внешнего теплообмена. Вот и сегодня планировался выход наружу для проверки решёток-теплообменников — эти нехитрые устройства служили для того, чтобы отводить избыточное тепло из внутреннего объёма станции в бункер, набитый ледяными брусками. Лёт растапливался, превращаясь в воду, а потом и в пар — и в таком виде рассеивался в окружающем пространстве. Так было раньше, когда недостатка в ледяных брусках не было — до постигшей станцию катастрофы лёд доставляли с Земли грузовыми контейнерами в любом потребном количестве — но здесь, на орбите Энцелада, воду приходилось экономить. Пришлось кардинально переделать всю систему отвода тепла — теперь горячий пар из неё поступал в пластинчатые теплообменники, установленные на внешней поверхности «Лагранжа», а те, нагреваясь, излучали избыточное тепло в окружающее пространство. Не слишком эффективная система; теплообменных пластин требовалось много, изготавливали их здесь, на станции, из подручного материала. В результате теплообменники постоянно текли — и, чтобы свести к минимуму потери драгоценной воды, приходилось постоянно контролировать их состояние, оперативно устраняя течи. Благо, найти их было несложно — белая струйка пара из прохудившейся панели сразу бросалась в глаза на фоне черноты Пространства…

— Ну нет, так нет. — покладисто согласился Леднёв. С некоторых пор он избегал возражать Диме. Это было необычно для обычно ершистого и настырного астрофизика — если не вспоминать о том, что это именно из-за него Дима задержался на «Лагранже». Леднёв планировал исследования недавно отбуксированного к станции «Звёздного обруча», и для этого ему необходим был именно Ветров — в качестве водителя «краба» и испытанного, опытного напарника по работе в открытом космосе. Леднёв долго убеждал Диму задержаться до прибытия очередного корабля — и тот в итоге согласился, отложить на неделю встречу с Землёй и Ниной, уступив своё место на отправлявшемся к Земле «Резолюшне» Васе Гонтареву. Чем это закончилось — известно; Астрофизик же, чувствуя себя до некоторой степени виноватым перед Димой, стал вести себя с ним чуть ли не заискивающе. Это немного раздражало — в конце концов, Леднёвникоим образом не мог предвидеть подобную коллизию, — но Дима делал вид, что ничего не замечает. Если Валере становится от этого легче — пусть так и будет, ведь душевное спокойствие каждого из них сейчас ненамного менее важно для выживания, чем вода и кислород.

Дима допивал воду — крошечными глоточками, растягивая удовольствие, — когда под потолком кают-компании взвыл ревун и замигала тревожная красная лампа. Леднёв вскочил, Дима последовал его примеру,опрокинув с грохотом стул, но тут ревун затих, и вместо него из решётки внутреннего вещания раздалось:

— Начальник станции «Лагранж» — экипажу. — в голосе Леонова звучали плохо скрываемые нотки торжества. — На орбите Энцелада обнаружен неопознанный космический объект, предположительно, корабль, с Земли. Тип его установить не удалось, но кое-какие признаки указывают на то, что это орбитальный грузовик, вроде тех, что обслуживают наши лунные станции. Также не удалось засечь корабль на траектории сближения — вероятно, это случилось из-за неполадок нашей аппаратуры….

— Лунный грузовик? — Леднёв удивлённо приподнял бровь. — Мне случалось летать на таких — «Ломоносов», «Тихо Браге», «Лавуазье», «Франклин»… Но как он мог попасть сюда в систему Сатурна?

— Дима подал плечами. Вопрос был не праздный — корабли межорбитальных сообщений, такие как те, чьи названия только что перечислил Валера, не были приспособлены к дальним перелётам. Вот если бы здесь поблизости имелся функционирующий «батут» — тогда конечно…

— И как можно было не обнаружить корабль на курсе сближения? — продолжал удивляться астрофизик. — Я понимаю, обзорный радар барахлит, но в оптике-то могли разглядеть?

— Да помолчи ты! — Дима не глядя ткнул Леднёва локтем. — Сейчас всё объяснят, имей терпение!

— Связь с кораблём пока не установлена, попытки предпринимаются, и в скором времени мы сможем с ним поговорить… — продолжал Леонов, и Диме показалось, что голос его дрогнул. — Поздравляю вас, товарищи! Мы дождались!

II

— Без паники, парни! — гремело из динамиков внутри корабельного вещания. — Всем осмотреться в отсеках, доложить о повреждениях. Повторяю, без паники, научная группа уже работает. Надеюсь, скоро ситуация проясниться, а пока — сохранять спокойствие!

Голос кэпа Сернана звучал мужественно, но и в меру тревожно, на зависть любому фильму-катастрофе. Вот только что за обращение, «парни» подкачало — на борту ведь есть и женщины, а это уже чистой воды сексизм. Хотя — здесь до этого идиотизма дело пока не додумались…

Обращение капитана застало меня в коридоре — Юрка-Кащей буксировал мою малоподвижную тушку в медотсек. Как «омар» втянули обратно в шлюз, как выковыряли меня из прозрачной скорлупы — ничего этого в моей памяти не отложилось. Стоял только перед глазами титанический горб Сатурна над горизонтом, перечерченный пополам линией колец… Погодите, постучалась в мозг очередная мысль, раз кольца видны в таким вот виде — значит, корабль находится практически в их плоскости, над поверхностью одного из ледяных спутников газового гиганта?

Мысль постучалась, и ушла, никого не застав — адресату сейчас явно было не до астрономических изысканий. Тем более, что коридор снова огласился героическим баритоном кэпа Сернана. На этот раз он читал список тех, кому надлежало, не медля ни секунды, явиться в ходовую рубку. Моё имя значилось в нём на пятом месте, и я ухватился за торчащий из стены поручень, останавливая движение Кащея.

— Пошли в рубку, слышал, меня вызывают!

— А как же медотсек?

— Наплевать. тем более, Зинаида Фёдоровна тоже там будет.

Зинаида Фёдоровна Огаркова — корабельный врач «Тихо Браге», милая, но очень строгая дама лет сорока, не дающая спуску всякому, кто предпримет попытку скрыть свои болячки или травмы от всевидящего взора космической медицины. И что-то подсказывало мне, что даже чрезвычайная ситуация, в которой мы все оказались, не смягчит её твердокаменность…

— Нет, погоди, давай сначала заглянем к нам в каюту… — поправился я. Надо выяснить, как там Мира?

— Да в порядке она. — отозвался Кащей. — Я, пока тебя из «омара» вынимали, связался с ней по интеркому, расспросил. Она ничего не поняла, только испугалась очень. Ну и Даська, говорит, словно угадал, что случится что-то неладное: за полминуты до прыжка начал орать, шипеть, шерсть дыбом, мечется по своей переноске…

— Коты — они такие, неприятности заранее чуют.– сказал я. — ладно, пошли тогда в рубку, капитан ждёт.

— Так меня же не вызывали! — удивился Юрка.

— Подождёшь снаружи.

В ходовую рубку, и без того тесную, набилось столько народу, что некоторым пришлось устроиться под потолком — благо, невесомость позволяла подобные вольности. Мне, как пострадавшему (добравшись до места, я обнаружил, что голова у меня перевязана) уступили место в углу, справа от пилотского ложемента второго пилота, в которое уселась корабельный врач Зинаида Федоровна. Законный же владелец ложемента Сансар (он же Жугдэрдэмиди́йн Гуррагча) висел у неё над головой, и «космоврачиха» то и дело косилась на подошвы монгола, парящие в опасной близости от её причёски. Юрка же в компании ещё троих неприглашённых маялся снаружи, жадно ловя обрывки доносившихся из приоткрытого люка фразы.

— Итак, мы, похоже, легко отделались. — начал Сернан. — Конечно, пока у нас данные только первичного осмотра — но ужен ясно, что корпус корабля повреждения не имеет, герметичность не нарушена. Кое-какая электроника, правда, вышла из строя, однако это поправимо. Главное — реактор исправен и работает штатно. А сейчас… — он поискал глазами Гарнье. — … а сейчас прошу на сцену руководителя научной группы. Вам слово, профессор!

— Первые результаты таковы. — заговорил Гарнье, занимавший центральный из трёх ложементов. — Не подлежит сомнению, что «Тихо Браге» вышел из прыжка вблизи планеты Сатурн — собственно, каждый может убедиться в этом, посмотрев в иллюминатор. В данный момент корабль находится на орбите Энцелада — это, как всем, надеюсь, известно, шестой спутник Сатурна, открытый в 1789-м году астрономом Уильямом Гершелем. Период обращения составляет…

— Детали оставьте на потом, проф! — перебил кэп Сернан. — Скажите лучше: это тот самый Энцелад, возле которого должен болтаться «Лагранж»?

Француз покосился на капитана с неудовольствием.

— Тот самый. Более того: мы и саму станцию обнаружили. Пока, правда, только в оптическом диапазоне, поскольку радиолокационное оборудование разлажено электромагнитным импульсом, возникшим при прыжке. Но это, вне всяких сомнений «Лагранж», в телескоп мы отчётливо его разглядели, как и пристыкованный к ней корабль-энергостанцию «Тихо Браге» и антенну дальней связи. На первый взгляд станция в порядке, зафиксировано даже вращение жилого отсека.

— Если бублик крутится — значит экипаж жив… во всяком случае, что-то из экипажа. — сделал оптимистический вывод Сернан. — Лиллье, что у нас со связью?

Камилл Лиллье, инженер-электронщик, развёл руками.

— Чиним. Возни ещё часа на полтора, многие схемы сгорели, ищем, чем заменить.

— Если нужно, выньте исправные схемы и блоки из радиолокатора. — посоветовал капитан. Гарнье, дёрнулся, видимо, собираясь возразить, но Сернан успокоил его жестом ладони.

— Я всё понимаю, проф, но связь нам сейчас необходима в первую очередь, а без радара пока можно обойтись.

К моему удивлению, француз не стал спорить — пожал плечами и провалился в пилотское кресло.

— Мы пытаемся установить связь в оптическом диапазоне. — сказал Лиллье. — Подаём сигналы морзянкой, прожектором.

— С «Лагранжа» отвечают?

— Пока нет. Видимо, они нас ещё не заметили.

— Это как? — удивился висящий головой вниз монгол. — Простите, Камилл, что перебил вас, но «Энцелад» совсем маленький, любой крупный объект, тем более корабль, на его орбите — как на ладони. Должны были заметить, если, конечно, ведут наблюдение!

— Вот именно — если ведут. — буркнул из кресла Гарнье.- И если там ещё есть, кому замечать. Вращение ведь может продолжаться и автоматически, без участия людей…

— «Вite your tongue»[1], проф! — отреагировал капитан. — Накаркаете ещё… Связь с «Лагранжем» у Земли есть, хоть и нерегулярная — за сутки до нашего вылета поймали их сообщение, все были живы!

— Мы не знаем, как на них сказался наш прыжок. — глухо отозвался француз. — После такого сюрприза я уже ничему не удивлюсь…

— Вот и не удивляйтесь! — Сернан начинал терять терпение. — А пока вкратце доложите соображения насчёт случившегося. Они ведь у вас имеются, надеюсь?

Гарнье к моему удивлению колкость капитана проглотил. Он извлёк откуда-то пластиковый планшет с листками, сплошь исчёрканными какими-то символами и математическими формулами.

— Как известно всем присутствующим, на корабле установлена аппаратура для наблюдениями за «тахионными зеркалами». — начал он. Она и раньше использовалась при работе с лунным «обручем», и на время буксировки мы не стали её отключать. Конечно, в момент прыжка многие приборы пострадали, и виной тому всё тот же электромагнитный импульс, но наиболее важные данные телеметрии были зафиксированы, и я наскоро их просмотрел…

Он умолк и обвёл присутствующих взглядом из-под густых бровей, под конец вперив взор в капитана. Тот стоически выдержал это испытание, не дрогнув ни единым мускулом своей англосаксонской физиономии.

— Итак, я наскоро проглядел ленты с телеметрией. — продолжил Гарнье. На капитана он больше не смотрел. — И могу с полной ответственностью утверждать, что это был не свободный прыжок, а типичное перемещение «от двери к двери»!

По рубке пронеслись шепотки, удивлённые вздохи, обрывки фраз, сказанных вполголоса. Я недоверчиво хмыкнул — слишком уж неожиданным оказалось заявление астрофизика. Как известно, существует два способа совершать прыжки при помощи «тахионных зеркал». К первому, который Гарнье назвал '«свободным», прибегали достаточно редко, и только в случаях, когда в финиш-точке не имелось действующего «батута» — насколько мне известно, в последний раз подобный метод применяли ещё до исчезновения «Лагранжа», когда забрасывали к станции «Резолюшн». И, разумеется, тот же способ прыжка использовали тахионные торпеды, установленные на «Заре», которой предстояло как раз с их помощью отправиться к Сатурну. Увы — без нас с Юркой на борту.

Что касается второго способа, так называемого «от двери к двери» — он, наоборот, был широко распространён и заключался в том, что корабль, контейнер, или иной объект «полезной нагрузки», пройдя через стартовое «тахионное зеркало», возникал из другого, расположенного в финиш-точке скачка. При этом подпространственая «червоточина», соединяющая два «батута», был фиксированной, как тоннель в горе, который соединяет вход и выход, не имея возможности даже на йоту отклониться от заданной «траектории». Во первом же случае «червоточина» устанавливалась к заранее рассчитанной точке Пространства, и это всегда сопровождалось погрешностью, тем более значительной, чем больше дистанция прыжка. Я вспомнил письмо Димы Ветрова, в котором он описывал их прыжок с орбиты Земли к точке в Пространстве, называемой «точкой 'Лагранжа», где планировалось строить постоянную космическую станцию. На тот момент там находился только корабль-разведчик «Эндевор» — к нему-то и направился пассажирский лихтер с Димой и его спутниками на борту — причём разброс при этом прыжке оказался так велик, что лихтер ещё много дней добирался до «Эндевора» на слабосильных маршевых двигателях.

Оба эти способа хорошо известны всякому, кто хоть немного интересуется современным состоянием дел в космонавтике — и вот Гарнье только что заявил во всеуслышание, что здесь, в системе Сатурна, имеется по меньшей мере одно действующее «тахионное зеркало», через которое мы туда и угодили!

— Иначе говоря… — медленно произнёс кэп Сернан, — вы, проф, утверждаете, что и нас забросило сюда не случайно, а, так сказать, целенаправленно?

— Так говорят приборы! — Гарнье высокомерно вздёрнул подбородок. — А я привык им доверять.

Капитан недоверчиво покачал головой.

— Хорошо, допустим… Тогда, может ваши приборы объяснят, где именно возникло принявшее нас «тахионное зеркало? А то я пока вижу поблизости только батут 'Лагранжа» — а он, насколько нам известно, был отключен от трубопроводов жидкого гелия и токопроводящих шин сразу после того, как станция оказалась в системе Сатурна — а значит, сработать на приём никак не мог!

На этот раз тон Сернана был откровенно издевательским, и Гарнье с каждой его фразой багровел, наливаясь кровью.

— Или вы полагаете, проф, — продолжил капитан, словно наслаждаясь унижением астрофизика, — что «Тихо Браге» каким-то чудесным образом просочился сквозь недействующий «батут», причём без ведома тех, кто находится на «Лагранже», — а потом ещё и ухитрился за долю секунды отдалиться от станции на несколько сотен километров? В таком случае поздравляю вас, Гарнье — вы сделали крупное открытие, наука вас не забудет!

— Прекратите ваши шуточки, Сернан! — не выдержал физик.- Я не хуже вас понимаю, что моё объяснение гроша ломаного не стоит, но другого у меня попросту нет!

Динамик внутренней связи снова зашипел. Капитан нажал кнопку на пульте, зелёным цветом загорелась табличка «Шлюз I»

— Есть ответ! — доложил слегка задыхающийся голос, в котором я узнал техника систем жизнеобеспечения и, по совместительству, кока Семёна Булыгу. — «Лагранж» мигает прожектором. Кажется, это морзянка, кэп!

— «Овсянка… то есть морзянка, сэр…» — пробормотал я. К сожалению, сериал о приключениях знаменитого лондонского сыщика ещё только снимается на «Мосфильме», а до выхода в свет серий о собаке Баскервилей, откуда и позаимствована эта фраза, не меньше пяти лет.

— Что они передают? — спросил Сернан.

— Пока неясно. Гонят одну и ту же последовательность точек и тире, но у нас тут никто не знает азбуку Морзе. Пока просто записываем, если найдётся таблица — можно будет прочесть, а пока просто записываем…

Ага, вспомнил я, шлюз оборудован выдвижным блистером, и если устроиться там с достаточно мощным бинокуляром, то вполне можно, управляя одним из внешних прожекторов, беседовать с «Лагранжем» при помощи световых сигналов, обычной азбукой Морзе — при условии что кто-нибудь её знает. И этот кто-то явно не Семён — с его специализацией подобные навыки ни к чему…

— Астронавты! — Сернан постарался вложить в это слово максимум презрения. — И чему вас только учат?.. Парни, тут кто-нибудь читает морзянку?

Вопрос был адресован всем, находящимся в каюте. Вверх (или вниз, в зависимости от положения в пространстве) сразу взлетели четыре или пять рук — в том числе и моя собственная. Азбуку Морзе я неплохо знал ещё с «той, прошлой» жизни, а позже, во время практики по сварочным работам в открытом космосе, ещё больше набил руку. Руководитель нашей учебной группы, инженер-инструктор инструктор Павел Васильевич Папанцев, носивший прозвище «Попандопуло» обожал имитировать аварийные ситуации, во время которых отрубал связь, заставляя нас общаться исключительно перемигиванием фар, которыми были оборудованы наши «Кондоры» и «Пустельги».

— Ну, хоть кто-то… — буркнул Сернан. — Сансар, ступайте, помогите этим болванам, И поскорее, мы все ждём вашего доклада!

Второй пилот кивнул, ловко развернулся под потолком и поплыл к выходному люку, перебирая руками по какой-то трубе. Я глядел ему вслед с лёгкой завистью — ну конечно, капитан выбрал не пассажира, пусть и достаточно опытного, а одного из экипажа. Хотя — на что тут жаловаться, я и сам на его месте поступил бы так же…

Ждать долго не пришлось. Через пару минут динамик снова ожил, и голос с монгольским акцентом отрапортовал:

— Кэп, отчётливо наблюдаю сигналы, подаваемые прожектором. Это действительно морзянка, повторяют одно и то же обращение, Семён не ошибся!

— Разобрать сможете?

— Конечно. Читаю: «Каково состояние вашего корабля? Имеются ли погибшие или раненые? Сблизиться с вами не можем, прислать спасательную партию тоже. Если вы сами сумеете подойти к нам — шлюзы в полном порядке, можно состыковаться. Прошу сообщить о своём решении. Начальник станции Алексей Леонов».

— Можете им ответить?

— Сейчас выясню… — в динамике зашуршало. — Да, здесь есть пульт управления прожектором. Что передавать?

— оставайтесь на связи, сейчас сообщу. — капитан щёлкнул тумблером, динамик умолк. — Проф, какова дистанция до «Лагранжа»?

— Триста двадцать километров. — отозвался Гарнье. — Их орбита почти вдвое выше нашей и наклонена под углом в тридцать два градуса.

— Что с двигателями? — вопрос был адресован инженеру двигательной установки, носившему редкое имя Кир в сочетании с вполне распространённой фамилией Авдеев.

— Маршевый проверяют, кэп. — мгновенно отозвался тот, — А маневровые в полном порядке.

— Маршевый нам и не понадобится. Затормозим маневровыми, а когда корабль станет снижаться, скорректируем курс так, чтобы совместить нашу орбиту с орбитой «Лагранжа», и начнём нагонять станцию.

Кир кивнул.

— Сделаем, кэп, легко.

— Тогда не стоит терять времени. Я рассчитаю курс сближения и вектор тормозного импульса. К «Лагранжу» будем подходить с низу. Пилотам буксировщиков занять свои места, поможете при швартовке к станции…

Капитан покосился на мою повязку.

— Алексей, вы, кажется, получили травму?..

Ерунда… — я мотнул головой. — Просто ссадина, ушибся о край люка, когда вылезал из «Омара».

— Лететь в состоянии?

— Йес, кэп! В смысле — так точно, капитан! Если Зинаида Фёдоровна не будет против, разумеется…

— Она не будет. — пообещал Сернан. — Миссис Огаркова, вы же понимаете, экстренная ситуация…

— Всё я понимаю, капитан. — космоврачиха тяжко вздохнула. — Что с вами поделать, летите. Но потом — сразу в медотсек, на осмотр. Обещаете?

— Честное пионерское, мэм! — весело ответил я и, цепляясь за трубу на потолке, поплыл к выходу из рубки.

[1] (англ) Аналог нашего «Типун тебе на язык», буквально — «прикуси язык».

III

— Давай! — крикнул я. Юрка, сморщившись от натуги, провернул рычаг. Нижний, опорный сустав «клешни» звонко щёлкнул и встал на место.

— Ф-фух… — Кащей вытер со лба пот. — И как ты ухитрился его покалечить? Крепкий ведь агрегат…

— А это не я. Когда задвигали «омар» в отсек после прыжка — зацепили кромку люка.

— А, ну тогда ничего… — Он вытер руки промасленной тряпкой и отшвырнул её в сторону. Тряпка, вместо того, чтобы упасть на пол, проплыла к дальней стороне отсека; Юрка же, под действием реактивной силы, принялся дрейфовать в противоположную сторону. — Тогда, конечно, понятно. Все тогда были вздёрнутые. Ещё бы — увидеть такое…

И кивнул на иллюминатор, за которым на полнеба громоздился полосатый шар Сатурна.

— А ты когда увидел? Тогда же, здесь, в шлюзе?

Юрка помотал головой.

— Нет, только в ходовой рубке. А тут мне было не до пейзажей, даже таких захватывающих. Думал — беда, голову Лёхе раскроило…

— Обошлось, как видишь… — я осторожно пощупал повязку. — ладно, давай проверим давление, и можно выдвигаться…

После совещания у Сернана мы с Юркой безвылазно торчали в ангаре — устраняли мелкие неполадки, проверяли количество топливо, уровень заряда аккумуляторных батарей, давление в пневмосистеме и воздушном контуре — словом, выполняли весь комплекс операций послеполётной и предполётной подготовок. Вообще-то, это следовало сделать сразу после того, как «омар» втянулся в шлюз, но вид газового гиганта, возникшего внезапно в Пространстве, выбил техников из равновесия, заставив забыть о строгом регламенте.

На возню с баллонами давление с кислородом и углекислотой ушло ещё минут десять. Я посмотрел на мигающий циферблат браслета — время есть, целых семь минут, — доложил в ходовую рубку о готовности и принял расслабленную позу, повиснув посреди ангара со скрещёнными по-турецки ногами. Юрка спрятал в прицепленный к поясу брезентовый подсумок универсальный ключ и последовал моему примеру.

— А Сернан-то молоток… — сказал он. — Обратил внимание, как он занял всех на борту делом? Он даже Миру припахал — заявил, что наш кок, Булыга занят контролем системы жизнеобеспечения, и велел ей приготовить для всех кофе и бутерброды. А чего их готовить — разогрел в микроволновке, и все дела!

Я кивнул. С недавнего времени американскую новинку, микроволновые печи, устанавливают на камбузах кораблей и космических станций. То есть это для советских людей была новинка — в Штатах они в продаже с конца шестидесятых.

— Да, после такого потрясения людям уж точно не стоит оставлять время для раздумий. Пусть лучше руками работают, глядишь, успокоятся. Вот тогда и придёт время для споров и размышлений.

— Кстати, о спорах… Юрка вытянул ноги, отчего едва не перевернулся вниз головой. — Не могу понять, что это Сернан капитан взъелся на Гарнье? Неужели он не понимает, что сейчас не время для склок?

Ну да… — согласился я. — Пример, поданный начальством, штука заразительная для подчинённых. Только склоки между научниками и экипажем нам сейчас и не хватало!

Юрка поймал клешню «омара», подтянулся и пристегнул поясную лямку к торчащей из борта буксировщика скобе.

— Может, кэп считает астрофизика виновным в том, что приключилось с «Тихо Браге»?

Я осторожно, избегая резких движений, пожал плечами.

— Что ж, в этом есть свой резон. Не настаивай француз так упорно на буксировке «обруча», прими он решение об отстреле на несколько секунд раньше — и дело ограничилось бы наблюдением за эффектным выбросом из ожившего «тахионного зеркала» и дополнительными хлопотами, связанными с необходимостью ловить кувыркающийся в Пространстве артефакт.

— Может, конечно, и так…. — тон моего собеседника был подозрительно многозначительным. — А может, и не так…

Я насторожился.

— Ты что-то знаешь?

Юрка тоже пожал плечами — благо, страховочная лямка надёжно удерживала его на месте.

— Вообще-то я слышал, краем уха, как Сернан с Гарнье ругались. Не ругались даже… так, спорили на повышенных тонах. Ты тогда готовился к буксировке «обруча», а я, от нечего делать, забрёл в кают-компанию. Устроился в кресле, пристегнулся, чтобы не летать по всей комнате — а тут они зашли. Меня не заметили, и стали беседовать.

— А ты и рад подслушивать?

— Сперва хотел потихоньку выбраться, но они увидели бы, неудобно… Ну и сделал вид, что заснул в кресле.

— Ясно. — я кивнул. — А всё же, из-за чего они спорили?

Под потолком заквакал ревун и по-голливудски железный голос кэпа Сернана произнёс:

— Объявляется предстартовая готовность. Всем на борту облачиться в гермокостюмы. Пилотам буксировщиков занять свои места. Пассажирам, не занятым на работах — проследовать в свои каюты и пристегнуться к койкам.

Я усмехнулся — последняя фраза предназначается, надо полагать одной Мире. Или скрипачка до сих пор возится с бутербродами? Интересно, кто-нибудь объяснил ей, что после объявления предстартовой готовности все работы на камбузе следует прекратить?

— Полная тяга через две минуты. — гремело из интеркома. — Даю отсчёт.

Мужественный баритон капитана сменился на приятный, но несколько механический женский голос:

— Сто двадцать… сто девятнадцать… сто восемнадцать…

— Ладно, после расскажешь. — я перевернулся головой вниз и протянул Кащею руку. Голос продолжал отсчёт с регулярностью метронома. — А сейчас давай, подтягивай меня, поможешь закупориться в этой летучей банке…

На этот раз «Тихо Браге» был повёрнут к Сатурну противоположным от шлюза бортом, и удовольствие наблюдать газовый гигант выпало моему напарнику, астрофизику из группы Гарнье, канадцу Жюлю-Батисту Арно. Мне же оставалось довольствоваться созерцанием примерно трети Энцелада — остальное скрывал корпус корабля. Зрелище было довольно-таки однообразное — серо-белый шар, весь в блямбах ударных кратеров и изломанных, вздыбленных ледяных гребнях — если верить учёным, у этого крошечная шарика довольно бурная внутренняя жизнь, что и оставляет на поверхности многочисленные следы в виде таких вот торосов, возникающих при тектонических сдвигах ледяных плит. Некоторое разнообразие вносило маячащее у близкого горизонта круглое пятно — я заметил его ещё при первом знакомстве с планетоидом, и вот теперь имел возможность разглядеть поближе. Хотелось дождаться, когда пятно появится целиком, но я вовремя вспомнил, что Энцелад не имеет собственного вращения, а всегда повёрнут к своему господину-Сатурну одной стороной, в точности, как наша Луна — в астрономии это явление называется «приливным захватом». Ждать, таким образом, было нечего; я глянул на табло, отсчитывающее последние двадцать секунд перед тягой, и потянул из-за подлокотника ложемента бинокуляр, закреплённый на гибком кронштейне.

Видимо, я потерял слишком много времени, ожидая, когда Энцелад изволит повернуться ко мне другим боком, и успел разглядеть только резко, очень правильно очерченные края круглого пятна — такое впечатление, что это был след от гигантского керна, вынутого из ледяной толщи. В последний момент я заметил в тени, в глубине пятна лилово-серебристый отблеск — но тут «Тихо Браге» дал, наконец, тягу, и мне стало не до планетологических наблюдений.

Перелёт к «Лагранжу» и последующее торможение заняли довольно много времени — около двух часов. Капитан решил сэкономить топливо (логично, в нашем-то «подвешенном» во всех смыслах положении!), а потому ограничился несколькими несильными разгонными импульсами. Корабль нагонял станцию на орбите, одновременно раскручивая спираль, чтобы набрать недостающие километры высоты. Выдвинутый в стартовую позицию «омар» располагался так, что «Лагранж» при сближении оказался у меня где-то над головой, и я не смог не то, что воспользоваться дальномером, чтобы определить расстояние до станции, но даже увидеть станцию — как ни выворачивал шею, в надежде разглядеть хоть что-то по курсу корабля. Пришлось довольствоваться отсчётом дистанции который вёл теперь не магнитофонный женский голос, а ещё один помощник Гарнье, на которого Сернан поставил на роль обязанности штурмана. Видимо, парень неплохо справлялся со своими новыми обязанностями — когда счёт достиг пятнадцати, корабль вздрогнул от тормозных импульсов и капитан скомандовал долгожданное буксировщикам — старт'! Ложемент мягко толкнул меня в спину, и звёздная бездна вместе с торчащим сбоку огрызком Энцелада закрутилась перед глазами.

Ну а дальше… дальше пошла привычная, даже рутинная работа. Я погасил вращение «омара», проконтролировал вектор (порядок, летим по инерции, параллельными с кораблём курсами, разброс скоростей в пределах допустимого) связался с напарником и доложил в ходовую рубку о готовности. Сернан распорядился отойти от корабля ещё на полкилометра и ждать, когда закончится торможение — после чего, сблизившись с «Тихо Браге» на пятьдесят метров, занять позиции по обе стороны корпуса и приготовиться оказывать помощь при стыковке. Тут же в эфире возник ещё один голос, женский, весьма взволнованный. Диспетчер «Лагранжа» с интервалом в десять секунд сообщала дистанцию до грузового причала, куда решено было швартоваться, а так же относительную скорость станции и корабля. От нас с Жюлем требовалось подхватить «Тихо Браге» с двух сторон, подрабатывая маневровыми движками, мягко подвести его к внешнему, служебному кольцу, — и дождаться, когда серповидные, похожие на челюсти гигантского жука, причальные захваты надёжно зафиксируют корабль на причальной ферме.

— Ну, рассказывай, приключилось? — спросил Дима. — мы ведь не вас ждали, а «Зарю», и не раньше, чем через месяц!

Я пожал плечами.

— А пёс его знает… были на орбите Луны, и вдруг — хлоп! — и уже здесь! А если серьёзно, то подожди немного: через час будет общее собрание, там Гарнье и расскажет всё, что им удалось выяснить к настоящему моменту. А с меня какой прок? Я, считай, из «омара»-то, считай, не вылезал…

— Давайте лучше вы! — предложил Кащей. — Как прошли эти месяцы, под боком у Сатурна? Расскажите, Дим, пока время есть!

С нашим бывшим артековским вожатым я встретился, едва успев выйти из ангара — и после непременных объятий и похлопываний по спинам я обнаружил тут же бывшего артековского вожатого за спиной которого маячили Юрка-Кащей и Мира. Пассажиры и члены научной группы «Тихо Браге» оказались на «Лагранж» раньше меня — нам-то с напарником пришлось после швартовки ещё и перетаскивать к грузовым шлюзам станции транспортные контейнеры с грузами предназначенными для станции, а потом заводить свои «омары» в ангар для буксировщиков — просторный, не то, что на «Тихо Браге». На всё ушло не меньше полутора часов, за которые Дима успел подыскать каждому из нас троих отдельныекаюты — с жилплощадью на «Лагранже», заселённом едва ли наполовину, проблем не было. В одной из этих кают, той что была выделена Мире, мы сейчас и беседовали.

— Да, Дима, пожалуйста! — попросила скрипачка. — А то у на Земле что только о вас не говорили, и по телеку, и в газетах тоже! А на самом деле толком никто ничего не знал — связь-то односторонняя, вы Землю слышали, а она вас — нет!

— С каких это пор мы стали на «вы»? — улыбнулся Дима. С Мирой он был знаком, хотя и не так как близко, со мной и Юркой. Скрипачка сопровождала «юниоров» в памятной поездке в Свердловск, в гости к «каравелловцам», и вообще, была у нас частой гостьей. — А рассказать — что ж, конечно, расскажу, только попозже, после собрания. Там ведь и про нашу одиссею речь пойдёт…

— Это, скорее, не одиссея, а робинзонада. — заметил я. — Кстати, о Робинзоне — не найдётся чем кота покормить? Мы его ещё до старта на голодную диету посадили, чтобы, значит, невесомость полегче переносил. Изголодался, наверное, бедолага, а наши запасы на «Тихо Браге» остались!

Дася, вконец измученный многочасовым пребыванием в невесомости, был безжалостно извлечён из узилища и помещен под душ, где его принялись отмывать от продуктов его же жизнедеятельности (не помогла принудительная голодовка!). К моему удивлению, хвостатый космонавт стоически перенес эту унизительную для всякого уважающего себя кота процедуру. Вода оказала на него благотворное действие — Дася ожил, вырвался, метнулся в каюту, где и занял привычное место в углу койки.

— Найдём чего-нибудь. — пообещал Дима, поглядев на кота. Тот яростно вылизывался, зыркая из своего угла жёлтыми глазищами — в них ясно читалось обещание припомнить двуногим тиранам всё. — Вообще-то у нас с продуктами неважно, экономим. Но теперь-то этому конец — на камбузе вон, готовят банкет по случаю вашего прибытия. Между прочим, из ваших же продуктов!

Я кивнул. Кроме нас троих и группы Гарнье с их аппаратурой, на борту корабля имелся груз из нескольких тонн продовольствия. «Тихо Браге» должен был доставить контейнеры, в которое оно было упаковано, к «Заре», а на ней провизия должна была уже отправиться к «Лагранжу» — на Земле знали, что экипаж станции, хоть и не страдает от голода, но вынужден серьёзно сократить свои рационы. Что ж, подумал я, груз таки попал по назначению — хотя и не совсем тем маршрутом, который был запланирован…

— Тогда я схожу, принесу ему чего-нибудь. — сказал Дима. А вы пока устраивайтесь.

— Да нечем устраиваться — я оглядел девственно-пустую каюту. — Наше барахло всё на корабле. Придётся сходить — ты, Мира, с котом посиди, а мы с Юркой всё притащим…

— Скрипку мою не забудьте. — попросила девушка. — Не поучилось на корабле — так хоть здесь, на станции, концерт дам, обещала ведь…

Из записок

Алексея Монахова.

«…Для меня загадка, как в не такое уж просторное помещение одной из двух рекреационных зон 'Лагранжа» набилось столько народу. Здесь были все: и население самой станции, и экипаж «Тихо Браге» с научниками Гарнье и, уж конечно, наша троица — автор этих строк, Юрка-Кащей и скрипачка Мира. Наверное, единственным живым существом в системе Сатурна (а может, и не единственным, кто знает, что скрывается в глубинах подлёдного океана Энцелада и на дне азотно-метановой атмосферы Титана?), там не присутствовавшим,был кот Дася, запертый в каюте — да ещё, пожалуй, тараканы, которых можно найти чуть ли не на любом крупном объекте Внеземелья…

Суть докладов Гарнье и Леонова я излагать не буду — первый сводился к повторению гипотезы о спонтанном срабатывании «звёздного обруча», второй же был целиком посвящён хронологическому изложению событий на «Лагранже» — с перечислением всех несчастных случаев и их причин. Всё же начальник станции — достойный представитель «старой школы» космонавтики, ставящий дисциплину на первое, второе и третье места в списке приоритетов. И, правильно, так и надо — иначе, неизвестно сколько фотографий прибавилось бы на мемориальной доске в кают-компании… и было бы кому те фотографии вешать.

Так что ничего по-настоящему нового на совещании сказано не было, разве что, кое-какие моменты, безусловно, важные, безусловно, интересные но представляющие сугубо историческую ценность. Ещё была озвучена программа действий на обозримое время — но и тут всё оказалось вполне предсказуемо. Леонов и Сернан в трогательном единении объявили, что от всех нас требуется в кратчайший срок обеспечить жизнеспособность связки «Лагранж» — «Тихо Браге» (кто бы спорил!), для чего нужно произвести ревизию съестных припасов с учётом доставленного с Земли и как можно скорее возобновить вылазки на Энцелад за водой. Последнее касалось меня напрямую, однако в деталях на совещании не обсуждалось. Гарнье, правда, потребовал вернуть сотрудник его группы, привлечённого для пилотирования второго «омара»; Леонов с этим согласился, выдвинув на замену — кого бы вы думали? Диму, разумеется, которого и назначили старшим «десантной» (как солидно обозвал её Леонов) группы. Что касается меня, смещённого с этой высокой должности, то я такому решению только порадовался. А что? Опыта работы на буксировщиках у Димы куда как побольше моего, на Энцеладе он бывал неоднократно, попадал там в переделки, до тонкостей знает специфику работы на планетоиде — ему и карты в руки, пусть командует. Ну а я наконец-то по настоящему приобщусь к профессии космодесантника, которая, между прочим, значится у меня в личной книжке, и которой я обучался (и, надеюсь, ещё буду обучаться) на нашей маленькой зелёной планете…

После совещания мы направились в столовую. Бутерброды и кофе, которые раздобыл для нас Дима — это конечно, хорошо, но хотелось подзаправиться поосновательнее. И только мы, все четверо, устроились за столиком, принесли подносы с тарелками и чашками — как к нам подсел астрофизик Леднёв.

Раньше мы с ним не встречались, знали друг друга только заочно, по рассказам Димы. Мне он писал о своём напарнике-учёном, к которым они вместе сначала ловили «звёздный обруч», а потом буксировали его к станции «Лагранж» — на свою же голову, как оказалось… Тот, в свою очередь, вдоволь наслушался Диминых рассказов и об артековской «космической» смене, и о кураторстве «юниорской» группы — надо же было как-то занять свободное время, которого у новоявленных космических робинзонов было куда больше, чем нужно?..

Очное знакомство, таким образом, состоялось. Леднёв сразу предложил перейти на «ты» и называть его запросто, Валерой. Когда мы согласились (а куда деться?), долго тряс нам руки — ладонь у него оказалась мягкая и какая-то рыхлая, словно большая котлета, — а потом принялся задавать вопросы о Юльке. Леднёв называл её Лидией Травкиной — так она подписала своё письмо с рассказом о событиях вокруг лунного «обруча» и появлении олгой-хорхоев. А так же, что, собственно, и было поводом обратиться к астрофизикам «Лагранжа» — о своих подозрениях насчёт того, что спонтанное срабатывание артефакта вовсе не спонтанно, а вполне закономерно — и вызвано активностью «батута» на «Звезде КЭЦ».

Всё это Леднёв старательно пересказал нам, посетовав, что не воспринял тогда это предупреждение всерьёз — а заодно, выразил сожаление, что самой Юльки-Лиды на «Тихо Браге» нет. Я, усмехнувшись, ответил, что вообще-то нисколько об этом факте не жалею — учитывая едва ли не катастрофические обстоятельства нашего здесь появления. Леднёв смутился, покраснел и принялся сбивчиво оправдываться: мол, он имел в виду, что на Энцеладе найдётся много такого, что непременно её заинтересует, с сугубо научной точки зрения, разумеется… Я прервал его излияния, заявив, что не всё ещё потеряно: совсем уже скоро придёт «Заря», а с ней и Юлька; Энцелад же, столь интересный для науки, надо полагать, никуда к тому времени не денется, и будет ждать на своей законной орбите…

На том неловкость была исчерпана. Леднёв принялся с энтузиазмом расписывать программу исследований, которую он подготовил с расчётом на наши «омары», и как надеется получить разрешение на спуск на поверхность Энцелада. Я слушал и никак не мог понять: он ведь астрофизик, что ему делать на планетоиде, пусть даже и таком необычном? И, между прочим — с чего он решил, что это так уж интересно Юльке? Она, конечно, не откажется от прогулки на спутник Сатурна, но с профессиональной точки зрения он ей вряд ли заинтересует — ведь она, как и сам Леднёв, занимается физикой «тахионных зеркал», а это, как ни крути, весьма далёкая от науки планетологии область знаний.

Ответ астрофизика оказался для нас полной неожиданностью. В момент, когда «Тихо Браге» возник на орбите Энцелада, аппаратура, установленная на «Лагранже», засекла на поверхности планетоида сильнейший всплесктахионного поля — по словам Леднёва, далеко превосходящий по мощности всплески, возникающие при «штатных» срабатываниях «батутов», Изучив записи приборов, он определил координаты аномалии; оказалось, что они в точности совпадают с таинственным кругляшом, который я видел с борта «Тихо Браге» — и в котором, между прочим, заметил загадочный лиловый блеск. Леднёв о моём наблюдении, разумеется, ничего не знал — зато он уже давно выдвинул гипотезу, что в глубине пятна скрывается ещё один «звёздный обруч», огромный. Через него-то, говорил он, станция и попала в систему Сатурна, а что до странного колодца, который я принял за пятно — это не что иное, как дыра, пробитая во льду энергетическим выбросом при возникновении «тахионного поля».

Нечто подобное, припомнил я, было в одном из выпусков сериала «Звёздные Врата» — там точно так же вмороженное в антарктический ледяной панцирь кольцо-портал производит энергетический выброс-всплеск, проделавший в толще льда изрядных размеров каверну. Ещё одно совпадение с «той, прошлой» жизнью — и это, признаюсь, начинает меня напрягать. Может, я был таки прав, когда в шутку написал в дневнике, что всё произошедшее — и продолжающее происходить, — со мной не более, чем продукт моего собственного неуёмного воображения?..'

IV

— Второй — Первому. Отстрел! — прозвучало в наушниках. Я скосил взгляд на экранчик дальномера — порядок, шестнадцать с половиной метров! — и надавил на кнопку. Два хлопка, слившихся в один, несильный толчок — и «омар» неторопливо поплыл вверх. Отдача, реактивный эффект от двух вышибных зарядов не такая уж и слабая, и если якоря не возьмут лёд, придётся гасить скорость маневровыми движками и снова снижаться до предписанных пятнадцати плюс-минус три метра. На раме «омара» установлено три пары метателей и две я уже израсходовал.

Пискнул сигнал, загорелись зелёные лампочки — сигнал, что якорные гарпуны раскрылись штатно. И тут же отреагировали наушники:

— Второй — Первому. Визуально подтверждаю: гарпуны вошли глубоко, как нужно.

Первый — это я, мой буксировщик. Вообще-то ему полагается быть «вторым», но большая чёрная единичка нанесена на белый бок кокона чрезвычайно стойкой краской — не перекрашивать же его из-за такой ерунды?

— Первый — Второму. — отозвался я. — Оба индикатора зелёные.

— Второй — Первому. — прошуршал голос моего бывшего вожатого. — Подтягивайся, Лёшка, я следом.

«Омар» снова дрогнул, на этот раз из-за размотавшихся до конца гарпунных линей. Я снова покосился на приборную панель — ровно семьдесят метров до поверхности, оба якоря держат хорошо, если не врёт датчик натяжения…

— Первый — Второму. Порядок, врубаю лебёдку.

И надавил кнопку слева от подлокотника. Под ногами зажужжал электромотор, «омар» дёрнулся и поплыл вниз, увлекаемый натяжением двух стальных тросиков, наматывающихся на барабан. Очень хотелось вывернуть шею, заглянуть вниз и посмотреть на приближающуюся поверхность. Но я удержался — верно оценить расстояние на глаз не выйдет, лучше уж полагаться на показания приборов. Толчок при прилунении (а как его назвать, не «приэнцеладивание» же?) может быть весьма чувствительным — пара «лыж», изогнутых труб, заменяющих шасси, амортизаторов не имеет, а лебёдка разогнала буксировщик до приличной скорости. Так что метров за пятнадцать до контакта с поверхностью нужно её остановить и дать короткий тормозной импульс маневровыми движками — тогда «лыжи» коснутся льда мягко. А потом снова врубить лебёдку, чтобы та натянула тросики, ставя буксировщик на якоря. Вроде, просто — но я проделывал эту процедуру впервые, не то, что Дима, на счету которого не меньше двух десятков успешных посадок на Энцелад. Перед вылетом он заставил затвердить всю последовательность действий назубок и погонял бы ещё на тренажёре-симуляторе, вроде тех, на которых мы в «Артеке» учились управлять «крабами» — но, увы, подобного оборудования на «Лагранже» не было.

Всё прошло штатно, без происшествий — «омар» не опрокинулся, не застрял «лыжей» в трещине, не провалился в «обманку» — так Дима назвал коварную полость под тонким слоем льда, обычную для коварного планетоида ловушку. Я перевёл дух — лиха беда начало! — отрапортовал «Второму» об успешной посадке (он и сам всё видит, но порядок есть порядок!) и щёлкнул тумблером, переходя на другой канал.

— Второй — Всаднику. Валер, ты как, в порядке?

— Всё хоккей. — раздалось в наушниках. — Порядок то есть.

Позывной «Всадник» принадлежал Леднёву. Вообще-то, я вполне мог обойтись и без радиозапроса — достаточно повернуть голову и увидеть облачённого в «Кондор» астрофизика, надёжно принайтовленного сбоку от капсулы, к грузовой решётке «омара».

— Так я отцепляюсь? — спросил астрофизик.

— Всадник, отставить спешку! — зазвучал в наушниках голос Димы. — Сиди, где сидишь, и жди команды. Как понял, приём?

— Всадник — Второму. — недовольно отозвался Леднёв, уже предвкушавший, как ступит на Энцелад. — Вас понял, «Второй», жду.

— Вот и хорошо. — На этот раз Дима обошёлся без позывных. — Лёш, как полагаешь — лёд лучше прямо сейчас напилить, или сперва расставим датчики?

Пополнение запасов льда было нашей главной задачей в этой вылазке. На станции ещё оставался некоторый запас драгоценных брусков, но Леонов, получив в своё распоряжение пару новеньких буксировщиков, распорядился загрузить бункера по максимуму — люди на «Лагранже» устали от режима экономии воды, да и охладители не стоило слишком долго держать на голодном «ледяном» пайке. Но и астрофизик не был праздным пассажиром — он собирался установить округ загадочного пятна-колодца («Дыры», как мы, не сговариваясь, стали его называть) универсальные блоки датчиков. Шесть таких устройств были навьючены грузовые решётки второго «омара», и ждали своего часа.

Казавшийся с орбиты совсем белым, вблизи лёд смотрелся иначе. Неровный, ноздреватый, местами он был покрыт тёмной неопрятной коркой, напоминающий старый, скверно уложенный асфальт — видимо, из-за метеоритной пыли, которой в системе Сатурна полным-полно. Что-то мне это напоминало — ну, конечно, Павловские «Мягкие зеркала», фантаста Сергея Павлова! Дело там тоже происходит в системе Сатурна, только не на Энцеладе, а на другом спутнике, Япете. Он тоже покрыт толстенным слоем льда, который в книге именуется… кажется, «ледорит»? Или нет, ледорит — это смерзшаяся смесь льда, затвердевших газов и пыли, из которой и состоит этот слой, именуемый, в свою очередь, «ледорадо». Необычные эти термины изобрёл автор романа — он вообще увлекался подобным словотворчеством, которое, как по мне, и составляло одну из главных приманок романа. Кстати, словечки получились удачные, яркие, запоминающиеся; надо бы подкинуть их планетологам «Лагранжа», подумал я — вряд ли те успели прочесть павловскую дилогию, тем более, что вторая её часть ещё даже не вышла из печати…

Обычно водители «омаров» садятся в свои буксировщики без скафандров — герметичная обитаемая капсула, снабжённая полноценной системой обеспечения позволяет обходиться гермокостюмом типа «Скворец». Но сегодня нам с Димой возможно понадобиться выйти на поверхность — поэтому мы облачились в «Кондоры–Б2». Эта модель специально разработана для «омаров», но всё равно громоздкий скафандр доставляет запечатанному в тесную капсулу пилоту немало неудобств. Например — нет привычной тангенты ларингофона на шее, приходится пользоваться пультом ближней связи на правом подлокотнике ложемента.

— Первый — Второму. — сказал я, отжав клавишу. — Как по мне, то заготовку льда лучше отложить на потом. Прикинь, сколько мы топлива сожжём, таская его туда-сюда-обратно сотню без малого кэмэ? Опять же — ты, помнится, говорил, что маневрировать с полной загрузкой брусками довольно сложно — а кто знает, какие кренделя придётся там выписывать?

Пауза длилась секунды три.

— Второй — Первому. Насчёт кренделей — это Леднёв тебя уговаривал в Дыру нырнуть?

Я немедленно представил себе ироническую ухмылку моего бывшего вожатого — такая появлялась, когда кто-то из мальчишек нашего отряда пытался доказать, что ему крайне, вот прямо жизненно необходимоотсутствовать в спальне во время тихого часа.

— Так передай, пусть даже и не мечтает! Как он, кстати, не сбежал еще?

— На месте. — я покосился вправо, где за прозрачным колпаком маялся пристёгнутый к грузовой решётке астрофизик. Физиономия за забралом «Кондора» была невесёлой — переговаривались мы на общей частоте, и он прекрасно всё слышал.

— Вот и хорошо. — снова зашуршало в наушниках. — А насчёт льда — может, сейчас напилим, заскладируем тут, а заберём уже на обратном пути?

— Заскладируем, говоришь? — я критически обозрел металлические сетки, видимо, для этого и предназначавшиеся? Да ну их, возня — сначала складывать, потом на омары перегружать.… давай лучше всё потом и сделаем?

Пауза длилась секунд пять — Дима обдумывал это предложение, явственно подсказанное самой банальной ленью.

— 'Второй — Первому. — Согласен, лёд может подождать, сначала слетаем к Дыре, расставим аппаратуру. Так, Лёша, я стартую первым, ты за мной. Высота сто метров, выше не подниматься. Готов?

— Как юный пионер!

— Тогда — поехали!

Всё же это гагаринское словечко — «поехали!» — пользуется у работников Внеземелья, от «портеров»-буксировщиков до пилотов больших кораблей особой любовью. Правда, по нынешним временам оно не сопровождалось эффектными огненными шоу, подобно стартам первых «Востоков» и «Атласов» — при стартах с Земли давно уже пользовались батутами и гидравлическими толкателями; те же, кто отходит от орбитальных станций, ограничиваются тонкими белёсыми струйками из маневровых дюз. Остатки былого великолепия можно увидеть, разве что, во время взлёта с Луны корабля вроде нашего «Тихо Браге». Они поднимаются со спутника нашей планеты на колонне огня (куда скромнее, конечно, тех, что забрасывали на орбиту ракеты-носителя Королёва и Фон Вернера фон Брауна), вздымая густые тучи «лунной пыли». Эти тучи потом не рассеиваются по многу часов — частички реголита, из которой они состоят, заряжены статическим электричеством и подолгу не оседают на поверхность.

Нечто подобное происходило и сейчас, только, как говорится, «труба пониже, да дым пожиже». Эффект, производимый дюзами буксировщиков более походил на праздничный файер, чем на стартовый факел, пусть и малого, но всё же космического транспортного средства. Пылевые же вообще выбросы ограничились легким серебристым облачком — вода, в которую превратился лёд, растаявший под действием выхлопа, в вакууме мгновенно замерзала и оседала на поверхность планетоида инеем.

До Дыры по прямой лететь было ровно сорок два километра — около четверти часа полёта, считая взлёт и посадку. Конечно, можно сразу сесть где-нибудь поближе — но в том месте Дима с напарником уже много раз брали лёд; там были установлены приводные маяки, до сих пор исправно передававшие приводной сигнал, а при вриближении буксировщиков включавшие яркие фонари-мигалки. Кроме того, на месте выработки образовался своего рода небольшой карьер, оборудованный для удобства «шахтёров» тросами и металлическими сетками — работать там было гораздо удобнее и, главное, безопаснее, чем на нетронутой поверхности.образовался небольшой карьер, где работать было куда удобнее, чем на нетронутой поверхности…

К финишу нашего недолгого перелёта мы подходили на высоте восемьдесят метров. Контур Дыры выползал из-за близкого горизонта постепенно, и почти сразу я понял, что с орбиты я недооценил её реальные размеры. Дыра была огромна — не меньше трёхсот метров в поперечнике; её края, очень ровно очерченные, уходили вглубь гладкими, словно отполированными вогнутыми стенами. Ну да, конечно — если Леднёв прав, и этот колодец действительно образован энергетическим выбросом скрывающегося в толще льда (ледорадо, привыкаем пользоваться новыми терминами!) «звёздного обруча» — то они примерно такими и должны быть…

Атмосфера на Энцеладе отсутствует от слова совсем — тени здесь лежат особенно чётко и резко — граница между светом и тьмой не размыта, как на земле, а словно прочерчена чёрной тушью по белому листу бумаги. Из-за этого и мрак в глубине Дыры казался непроницаемым для взгляда, как я не вытягивал шею, стараясь туда заглянуть. Меня, разумеется, интересовал тот лилово-зеркальный блеск, который я успел заметить с орбиты — если верить Леднёву, это не что иное, как действующее на дне колодца «тахионное зеркало». Астрофизик целиком и полностью разделял моё нетерпение; он даже потребовал зависнуть над Дырой, чтобы получше разглядеть, что в ней творится, но Дима решительно эти поползновения пресёк. «Садимся в пятидесяти метрах от края, — скомандовал он, — а там осмотримся и решим, что делать дальше…»

Я уже приспособился работать с гарпунными якорями, и «прилунился» синхронно с Димой. Он опустился метрах в десяти от меня, и из-под прозрачного колпака своего «омара» выполненный манёвр, продемонстрировал мне оттопыренный вверх большой палец.

— Второй, я Первый. Выхожу, встречай…

Ну что, пора? Я опустил забрало гермошлема — справа и слева, под подбородком заперемигивались красные огоньки. Они стали жёлтыми, потом зелёными — контроль герметичности пройден, системы жизнеобеспечения «кондора» в порядке, аккумуляторы заряжены до упора. Я нашарил сбоку от ложемента рычаг разгерметизации и рванул его на себя. «Омар» вздрогнул, прозрачный колпак капсулы откинулся вверх и назад, заполняющий её воздух мгновенно рассеялся в окружающем пространстве.

Так, теперь следующая процедура… Переносная лебёдка со страховочным фалом упрятана под кресло, и чтобы извлечь её оттуда, пришлось согнуться, преодолевая натяжение ремней, пристегнуть лёгкую дюралевую раму к поясу скафандра, а карабин на кончике стального троса — к скобе на наружной поверхности капсулы… готово! Я отстегнул привязные ремни — теперь достаточно несильного толчка, чтобы вылететь из ложемента и воспарить над буксировщиком.

Леднёв, всё ещё пристёгнутый к грузовой решётке, наблюдал за моими действиями с нескрываемым нетерпением. Вообще-то его можно понять. Дима не раз спускался на Энцелад, я немало погулял по Луне и на своих двоих, и на «лунном багги», и даже поохотился там на инопланетных электрических тварей; астрофизик же, единственный из нас троих, ни разу ещё не бывал на поверхности другого небесного тела — а тут вся эта раздражающая возня! Ничего, потерпит, злорадно подумал я: в конце концов, это он, Валерка вынудил нас подписаться на вылазку к Дыре, вот пусть теперь висит на багажнике «омара» и не терпит…

Я осторожно, рассчитывая каждое движение, выбрался наружу. Ужасно хотелось добраться до Димкиного буксировщика одним прыжком — но я, разумеется, не стал этого делать. Прикинул расстояние, изготовился, несильно оттолкнулся — и поплыл над самой ледяной поверхностью со скоростью, вряд ли быстрее обычного прогулочного шага. Три метра… пять… семь… есть контакт! Дима уже ждал меня снаружи; он принял из моих рук тросик, пропустил её через раму буксировщика и защёлкнул карабин. Теперь наши «омары» были связаны накрепко, и мне осталось только пристегнуть к соединяющей их стальной «пуповине» страховочный фал, и вызвать Леднёва.

— Всадник, я первый. Цепляй страховку, отстёгивайся и двигай к нам. Осторожно, перебирай руками по тросу, и не вздумай торопиться. Если перевернёшься вниз головой — замри, досчитай до десяти и осторожно — осторожно, понял? — продолжай движение. Всё ясно?

— Да ясно мне, ясно… — буркнул в ответ астрофизик. — Сейчас, минуту — тут какая-то хренотень с замком, заело…

— Всадник, отставить пачкотню в эфире! — по-капральски гаркнул Дима. — Отвечайте, как положено!

В наушниках раздался невнятный звук — Леднёв вовремя проглотил ответную реплику, явно не подпадающую под упомянутые правила.

— Всадник — Второму. Вас понял, готовлюсь произвести перемещение в вашем направлении согласно полученным от Первого инструкциям.

Голос астрофизика сочился ядом. Ещё и ёрничает, ухмыльнулся я — будет ему от Димы, когда вернёмся на «Лагранж»… Одно дело дружеские шуточки и подколки на станции или корабле — и совсем другое они же, но здесь, на Энцеладе. Внеземелье легкомысленности не прощает ни в каком виде и всегда заставляет платить за него по самым высоким ставкам…

Леднёв, вопреки сказанному, инструкциям следовать не стал. Вместо того, чтобы перемещаться по тросу в висячем положении, как не раз делал это в переходном тамбуре «Гагарина», он предпринял попытку передвигаться по поверхности пешком, держась за трос рукой. Получалось это не то, чтобы очень — при каждом шаге он взлетал вверх и разок даже упустил «пуповину», повис на страховочном фале — и болтался бы там, медленно опускаясь на поверхность, если бы я не сжалился и не посоветовал включить лебёдку. Дима наблюдал за незадачливым астрофизиком с мстительным удовлетворением, но советов не давал. И правильно: люди, обычно учатся только на своих ошибках, да ещё, пожалуй, на инструкциях, которые суть выжимки из ошибок чужих — но это, увы, помогает далеко не всем…

V

— Работать будем на поводках. — сказал Дима. — Валера, прикинь, где будем ставить датчики и вместе с Лёхой тяните туда троса. А я пока распакую багаж.

«Работа на поводках» — это приём, предназначенный для работы на малых планетоидах, с крайне слабым тяготением. Ничего сложного в нём нет, технологии на уровне если не каменного, то уж точно позапрошлого, восемнадцатого века. Видели когда-нибудь, как деревенский Полкан бегает по двору, прицепленный поводком к натянутой поперёк двора проволоке? Нам предстояло проделать нечто подобное: вбить в ледорит (ну, нравится мне это слово!) несколько стальных шкворней с кольцом на верхнем конце, и пропустить через эти кольца стальной тросик. Прицепившись к нему коротким отрезком страховочного фала, можно передвигаться с места на место и работать, не рискуя при каждом резком движении куда-нибудь улететь. Установкой таких перил мы с Леднёвым и занялись — для этого пришлось покинуть «омар» и своими ногами встать на ледяную поверхность Энцелада.

Передвигаться было непросто — башмаки «Кондора» практически не обеспечивали сцепления с ледяным «грунтом», и делая шаг, приходилось крепко держаться всякий за перила. Помаявшись так минут пять, я горько пожалел, что подошвы не снабжены «геккорингами» — так, по аналогии с бегающими по стенами и потолку ящерками-гекконами,автор «Лунной радуги» называл покрытие из мелких крючков, «цепляющихся» за любую поверхность. Полезная, между прочим, штука — когда вернёмся на Землю, надо будет озадачить инженеров «Звезды», подмосковного опытно-конструкторского предприятия, где разрабатывают и изготавливают космические скафандры.

Кстати, о «грунте»: в здешнем ледорите нет метана и других летучих углеводородов — так что мне не грозит, подобно герою «Мягких зеркал», нанести в «омар» всякой смрадной дряни. Хотя — Дима рассказывал, что после каждой вылазки за водой, когда приходилось работать на поверхности Энцелада, «Кондоры» подвергались процедурам дезактивации, дегазации и дезинфекции. И это правильно — мало ли что можно притащить с собой на станцию со слабо изученного планетоида?

На то, чтобы заколотить полдюжины шкворней и пропустить через них два тросика, лучами расходящиеся от «омаров», ушло полчаса — не меньше пяти раз то я, то Леднёв взмывали вверх и повисали на кончиках «поводков». Возвращаться обратно на поверхность естественным образом, под действием практически отсутствующей здесь силы тяжести, пришлось бы слишком долго (кто захочет, может сам подсчитать, ускорение свободного падения на Энцеладе известно и равняется ста одиннадцати тысячных земного), так что мы включали закреплённые на поясах лебёдки и подтягивались к перилам под язвительные комментарии Димы. Он уже извлёк блоки датчиков из контейнеров, но не спешил прийти к нам на помощь. «Приобретайте опыт, парни, — говорил он, — в жизни пригодится…» Я и приобретал — заодно, воображая себя персонажем из романа Сергея Павлова. Конечно, ассоциации, почерпнутые из фантастики — штука ненадёжная, сомнительная даже но… уж очень похоже! Так и тянет представить себя на месте персонажа «Мягких зеркал», высадившегося на «Ледяной Плеши» Япета, благо тот где-то неподалёку — по космическим меркам, разумеется. И даже некий загадочный объект тут есть — та самая Дыра. Вот только без гурма, катастрофического феномена, погубившего в книге половину космодесантной группы рейдера «Лунная радуга», лучше всё же обойтись…

Кроме радиостанций с множеством каналов, «Кондоры» оснащены «ближней связью», для переговоров в непосредственной близости, до десяти метров. Устройства эти действуют по инфракрасному принципу и, кроме ограничений по дальности, требуют от переговаривающихся повернуться лицами друг к другу. Именно это и проделал Леднёв, когда мы отдалились от «омаров» метровна сорок — дальше не позволяли натянутые перила. Прежде, чем начать разговор, он постучал согнутым пальцем по левой стороне гермошлема — на принятом у работников Внеземелья языке жестов это означает просьбу отключить радиосвязь. Я не особенно даже удивился — наоборот, ожидал чего-то подобного после отповеди Димы насчёт идеи спуска в Дыру. Дело в том, что астрофизик буквально бредивший этой идеей, за сутки до нашей вылазки принялся досаждать мне уговорами. Я каждый раз отвечал категорическим отказом, предлагая обратиться за разрешением к Диме. А лучше — прямо к Леонову, чтобы сразу снять все вопросы…

Леднёв, конечно, ни к кому обращаться не стал, и я решил, было, что он смирился с неизбежностью. Как бы не так — оказывается, он просто решил отложить решающую попытку на самый последний момент. Который, как раз сейчас и наступил.

— Валер, если ты о Дыре, то не трать слов понапрасну. Начальство скомандует — полезу и тебя с собой возьму, нет — извини, ничего не получится.

Тяжкий вздох астрофизика прорвался даже через инфракрасный канал связи.

— Лёш, ты… ты просто не понимаешь! Мне необходимо хоть краешком глаза туда глянуть — и убедиться, что «зеркало» нам не привиделось. Сам ведь знаешь, орбита «Лагранжа» имеет такой наклон, что сверху туда не заглянешь. А знать необходимо, на этом вся моя программа исследований построена!

Кто бы сомневался, хмыкнул я — про себя, конечно. Леднёву, астрофизику по специальности, ьредящему тахионной физикой нет никакого дела до ледорита, подлёдного океана и прочих планетологических загадок Энцелада. А вот вмороженный в толщу льда «звёздный обруч», да ещё и с постоянно действующим «тахионным зеркалом» — его тема, тут он в лепёшку готов расшибиться…

— Это же не последний полёт за водой. — рассудительно ответил я. — В графике следующая вылазка стоит через три дня. Поговори с Гарнье, если тебя поддержит, Архипыч не станет возражать. А я со своей стороны готов, пусть только дадут добро!

— Я же говорю: ничего ты не понимаешь! — в голосе собеседника прорезались нотки отчаяния. — Сейчас Гарнье даже мысли не допускает, что во льду может оказаться действующий «обруч», но стоит только заикнуться об этом — он тут же подгребёт тему под себя, а мне, в лучшем случае, позволит постоять сбоку. А то и вовсе отстранит он исследований, полномочия у него есть… Усадит за регулярные наблюдения — и привет!

Я пожал плечами, но жёсткий панцырь «Кондора» свёл эффект от этого жеста на нет.

— Опасаешься за свой приоритет?

— Нет… то есть, не совсем. Видишь ли, ваша Лида писала… я сам толком не понял, но у неё были какие-то сомнения насчёт Гарнье.

Эк его припекло, подумал я. Вообще-то понять можно — ещё на Луне, на станции «Ловелл» за Гарнье замечалось что-то такое… не могу толком сформулировать, но уже тогда я предупреждал Юльку не делиться своей гипотезой с французом, который, как я искренне полагал, может присвоить её себе. Юлька, между прочим, меня послушала и передала информацию на «Лагранж», Леднёву. И вот — «эта песня хороша, начинай сначала…»

— Лёш, ну помоги! — не сдавался астрофизик. — Димка тебя послушает. Всего-то нужно — заглянуть на несколько минут в Дыру, ну, может, спуститься немного, чтобы поставить датчики не здесь, на краю, а прямо на стены колодца! А я по их показаниям разберусь, что к чему, и уж тогда доложим!

Теперь голос астрофизика звучал просительно, даже заискивающе. Как бы не наделал глупостей, забеспокоился я — до края Дыры метров тридцать, долго ли отстегнуть карабин поводка и, оттолкнувшись посильнее, взлететь над отверстым жерлом гигантского колодца? С него, пожалуй, станется…

— Ладно, убедил. — ответил я. — Попробуем уговорить Диму. Но учти: если он откажет — чтобы никакой самодеятельности. Лады?

— Лады! — весело отозвался Леднёв. — Вот увидишь, он согласится!

Это был неравный спор. Дима искренне полагал, что в оппонентах у него дымящийся от энтузиазма молодой учёный, настоящий «полупрозрачный изобретатель» (спасибо братьям Стругацким за ёмкий образ!) и восемнадцатилетний «юный космонавт», дорвавшийся до настоящих подвигов. На самом же деле вчерашнему выпускнику московского ВУЗа, тоже не чуждому научному энтузиазму, противостоял шестидесятилетний дядька, набравшийся цинизма, жизненного опыта и умения вести споры в девяностые годы «той, другой» реальности — с их нравами, предельно далёкими от любой романтики, кроме, разве что, тюремно-бандитской.

К тому же, здесь ещё не окончательно изжит романтический взгляд на допустимость риска ради науки — не то, что в оставленном мной двадцать первом веке. Там любое мероприятие, связанное хотя бы с малейшей опасностью обкладывается таким количеством ограничений и требований, что либо теряет смысл, либо становится настолько затратным, что проще от него отказаться, заменив реальные, «живые» действия компьютерным моделированием. Здесь не так — в почёте «Девять дней одного года», физики, полярники и акванавты, готовые рисковать собой и другими ради научного прогресса и светлого будущего человечества. И, конечно, работники Внеземелья — и в их числе мы трое, — располагаются в этом списке на почётной первой строчке.

Так что предсказать результат дискуссии было нетрудно. К чести нашего артековского вожатого стоит отметить — сдался он далеко не сразу…

— Ты хоть осознаёшь, что предлагаешь? Леонов, как узнает, что мы сунулись в Дыру — оторвёт головы всем троим, начиная с меня, как со старшего. А потом добьётся, чтобы нам навсегда запретили работать во Внеземелье!

Тёмный светофильтр, защищающий лицо от отражённого ледоритом света, надёжно скрывал его и от наших взоров. Возможно, подумал я, Дима нарочно его опустил, предвидя эмоциональную дискуссию — ведь реальной необходимости в такой мере предосторожности здесь, в скольких-то там миллиардах километров от Солнца нет. Что ж, даже если и так –воображение у меня достаточно богатое, чтобы дорисовать картину во всех подробностях…

Леднёв, в отличие от Димы, опускать светофильтр не стал.

— Не трусь, с Алексеем Архиповичем я сам поговорю, ничего он тебе не сделает!

— Ты договоришься, так я и поверил! — огрызнулся Дима, явно задетый походя брошенным обвинением в трусости. — Так же, как договаривался насчёт этого полёта?

Тут он был прав. Валера потратил уйму времени и нервов, уговаривая начальника станции позволить ему принять участие в вылазке за льдом. Леонов не соглашался ни в какую, обозвал просителя безответственным авантюристом, пригрозил отстранить от работы и упечь в каюту под домашний арест. И уступил только когда я предъявил инструкцию по эксплуатации новых буксировщиков — конкретно тот её пункт, что прямо разрешал транспортировку пассажира в скафандре на внешнем подвесе и в условиях слабого тяготения. На Энцеладе оно как раз такое и есть — всего сто одиннадцать десятитысячных «же», недаром пришлось подтягиваться к его поверхности лебёдками и крепить буксировщики загнанными глубоко в лёд якорями.

— А откуда Леонов вообще узнает, что мы туда спускались? — вкрадчиво осведомился астрофизик. — Связь мы отключим, радары Лагранжа' этот край Дыры едва-едва цепляют. А чтобы уж наверняка — дождёмся, когда станция на очередном витке уйдёт за горизонт, тогда и начнём…

— Собираешься ему врать?

— Не врать, а умолчать! Я просмотрел ваши отчёты о спусках на Энцелад — составлено формально, в самых общих деталях, без подробностей. Вот и мы так же поступим. Конечно, если прямо спросит — придётся всё рассказать, но с чего бы он стал спрашивать?

— Соглашайся, Дим, чего уж там… — встрял я. — Валера прав: если поставить датчики поближе к «зеркалу», в глубине колодца, на стенках, то они наверняка дадут больше данных. А то и засекут что-то, чего с поверхности вообще не обнаружить!

— Точно! — подхватил Леднёв, воодушевлённый поддержкой. — Хотя бы метров на сто спуститься — уже польза для дела, а оно у нас, между прочим, общее!

Дима помолчал, видимо, подыскивая аргументы.

— Вот вы говорите — данные будут другими, верно? Но ведь и Гарнье заметит, что показания датчиков разнятся и сразузаподозрит неладное!

— Не заподозрит. Я настрою эти датчики на отдельный радиоканал, а Гарнье скажу, что мы их разбили в процессе установки.

— Авантюра это всё. — проворчал Дима. — Вот увидите, мы об этом ещё пожалеем!

…Готов сдаться? Что ж, будем ковать железо, пока горячо…

— Да ладно тебе! — я похлопал по плечу его «Кондора» — Вспомни, как отмазывал Юрку с американцами в Пушкинском Гроте! Тогда тоже ведь мог нарваться на неприятности, да ещё какие…

— Ну, ты и сравнил! — Дима аж поперхнулся. — То Артек, а то спутник Сатурна!

— Те же уши, только в профиль. И потом — вот печёнкой чую, неспроста Валерка не доверяет Гарнье. Он мне на 'Ловелле сразу не понравился…

О том, что неприязнь к французу была вызвана, в том числе, банальной ревностью (тогда мне сдуру примерещилось, что за Юлькиным отношением к французу кроется нечто большее, нежели восхищение им, как учёным) я, разумеется, умолчал.

— Ладно, пёс с вами! — Дима махнул рукой. — Только три условия: во-первых, отключаем связь, даже в ИК-диапазоне, переговариваться будем фонарями, морзянкой. Второе: ближе, чем на тридцать… нет, даже на пятьдесят метров к «зеркалу» не приближаемся. И третье: «омары» будут сцеплены тросом. Если почую что-то неладное — дам полную тягу, и гори ваши датчики синим пламенем!

С поверхности Энцелада «Лагранж» был виден, как довольно крупное, ярко светящееся пятно. При некотором напряжении зрения рядом с ним можно было разглядеть пятнышко поменьше — «Тихо Браге». Орбита, по которой они вращаются вокруг Энцелада имеет форму слабо вытянутого эллипса с высотой в апогее не более пятидесяти километров и периодом обращения около восемнадцати минут. Даже в несильную оптику и станцию, и корабль можно разглядеть в деталях, но это нам сейчас не требовалось. Я следил, как светящееся пятнышко сползает к горизонту, но всё равно упустил момент соприкосновения — отражённый свет далёкого Солнца растаял в снежном блеске поверхности планетоида. Вот, сейчас, ещё несколько секунд, когда «Лагранж», как и планировал Леднёв, окончательно уйдёт из зоны прямой видимости… На Димином «омаре» трижды мигнул прожектор — пора! Я дважды толкнул джойстик тягового движка, каждый раз задерживая его в переднем положении секунды на две. Тяговые импульсы подбросили буксировщик метров на пятьдесят; я погасил вертикальную скорость одиночным импульсом тормозных дюз, предупреждающе мигнул прожектором и врубил маневровые.

В предложенном астрофизиком плане на первый взгляд не было ничего сложного — «омары» зависают над центром Дыры, после чего синхронно начинают снижение до глубины примерно в сотню метров, если считать от верхней кромки. Одновременно Леднёв, по-прежнему висящий на грузовой решётке моего «омара», пытается при помощи ручного дальномера определить дистанцию до «тахионного зеркала» на дне колодца — нам с Димой будет не до того, пилотирование сцепленных друг с другом буксировщиков поглотит внимание без остатка. Да и насчёт измерения дистанции имелись некоторые сомнения — дальномер у астрофизика был новейшей системы, лазерный — и кто знает, как отразит поверхность «зеркала» его луч? На всякий случай, мы контролировали глубину погружения с помощью ещё одного троса, прицепленного к лыже Диминого «омара» — в длину трос имел сто тридцать метров, верхний конец мы закрепили на вбитом возле самого края Дыры стальном шкворне. Вместе с двадцатиметровым отрезком фала, соединяющего буксировщики, это давало полтораста метров, примерно половину предполагаемой глубины колодца.

Весь манёвр предстояло уложить в десять минут — по расчётам Леднёва на глубине в сто метров мы окажемся вне зоны видимости локаторов станции и сможем провести внизу столько времени, сколько потребуется. Хотя, слишком уж задерживаться там никто не собирался. Не обнаружив в течение трёх витков подряд наши «омары», наблюдатели на «Лагранже» могли забить тревогу — а оно нам надо? Конечно, на помощь «пропавшим» никто не кинется, потому как на чем — но вопросов по возвращении будет много…

Это всё были расчёты, математические и логические выкладки, сделанные нами троими перед тем, как кинуться в эту авантюру с головой — в прямом и переносном смысле. Я несколько раз прокрутил в голове всю последовательность действий, но стоило только увидеть сияющее в глубине колодца лилово-серебристое пятно, как все расчёты разом вылетели у меня из головы. На глаз до сияющей поверхности было не меньше полукилометра (хотя — кто верит глазомеру в таких вот условиях?), и оно действительно было огромно — казалось, колодец книзу расширяется, образуя своего рода пустотелый усечённый конус. Но это, конечно, был обман зрения, в отличие от концентрических кругов, разбегавшихся по зеркальной поверхности — заметив их я поспешно опустил нашлемный светофильтр. Ещё на Земле, на лекции по теории «тахионных зеркал» нам говорили, чтодолго смотреть на эту рябь опасно — какие-то там частоты, способные при определённых условиях воздействовать на альфа-ритм головного мозга… Рисковать без особой нужды не хотелось; я с усилием отвёл взгляд от сияния внизу и поднял голову. И вовремя — на втором «омаре» замигал морзянкой прожектор, Дима запрашивал готовность к снижению. И почти сразу раздался стук по колпаку — Леднёв условленным заранее кодом сообщал результаты измерений. Семь одиночных интервалов… пауза… восемь двойных. Потом пауза побольше — и снова семь одиночных, восемь двойных. Семьсот восемьдесят метров — ты смотри, глазомер-то не подвёл! Так… спустились мы метров на сорок, оба «омара» висят рядом, на расстоянии максимум, десять метров — порядок, порядок! Я кивнул астрофизику — принял! — трижды мигнул прожектором Диме в знак готовности к спуску и положил руки, неуклюжие, из-за массивных перчаток «Кондора», на джойстики.

VI

— Сорок пять метров. — прозвучало в наушниках. — Всё, хватит.

— Ты же говорил — сорок! — возмутился Леднёв. — Давай ещё немного, а?

— Хватит, сказал! — Дима добавил в голос металла. — Ставь уже свои датчики, и валим отсюда! А будешь препираться — прямо сейчас поднимемся!

Я отвернулся от Диминого «омара» и сделал попытку заглянуть вниз, под лыжи буксировщика. В громоздком «Кондоре» с закреплённым на плечах шлемом это было не слишком удобно — пришлось распустить плечевые ремни, чего, вообще-то, делать категорически не рекомендовалось. То, что я увидел, походило наозеро жидкой, подкрашенной лиловыми чернилами, ртути, по которому расходилась лёгкой рябью. Пресловутый «альфа-ритм» в его сиянии терялся совершенно; блеск поверхности — на самом деле, тонкой плёнки образованной сложной комбинацией энергетических полей — слепил глаза, смотреть на него без светофильтров было почти невозможно. Но мне было не до красот — буксировщик завис метрах в трёх от вертикальной ледяной стены, повернувшись к ней левым бортом, где на грузовой решётке висел Леднёв. Дима, пред тем, как начать спуск, самолично проверил надёжность креплений и раза три повторил запрет прикасаться к удерживающим его защёлкам и карабинам.

Справа и слева от астрофизика на скобах болтались контейнеры с датчиками. Ещё четыре точно таких же оставались на втором «омаре» — на мой вопрос, почему он решил установить в колодце только два датчика, а не три или четыре, Леднёв ответил, что дело тут не в научной целесообразности, а в банальной конспирации. Отсутствие сигналов двух датчиков ещё можно как-то объяснить — скажем, один получил повреждения при посадке, а второй не отвечает на сигналы — но три неработающих устройства наверняка вызовут у Гарнье подозрения. Дима, услыхав это объяснение, скривился — ему претило врать, даже французу! — но промолчал, сочтя аргументы достаточно убедительными.

Каждый из датчиков был снабжён парой петель-проушин, за которые их и предлагалось крепить. Делать это нужно было при помощи обычного монтажного пистолета — сейчас Леднёв держал его в руках, а запасные штыри, шесть штук, по числу патронов в обойме, торчали из закреплённого на бедре скафандра футляра. Патроны были самые обыкновенные, строительные, близнецы тех, с которыми, случается, балуются мальчишки во дворе, порой получая при этом серьёзные травмы; каждый раз перед выстрелом следовало передёрнуть затвор, а потом вставить в ствол новый штырь.

С первым датчиком всё прошло гладко. Астрофизик вогнал в лёд сквозь проушину первый штырь, перезарядил пистолет и произвёл второй выстрел. Подёргал, проверяя надёжность крепления — всё оказалось в порядке — нащупал клавишу «пуск» и нажал. Датчик в ответ мигнул зелёным светодиодом и сразу замигал другой, в коконе моего «омара». Мы по очереди отрапортовали Диме; тот предложил не возиться, а поставить второй датчик поблизости, в десятке метров от первого. Но Леднёв упёрся: мы заранее договорились, что установим датчики один напротив другого, и астрофизик нипочём не желал отступать от этого плана, уверяя, что только так можно будет получить полные данные. Дима, поворчав, сдался — и приказал изготовиться к манёвру.

Я отошёл на десяток метров от ледяной стены, развернулся на месте и направился к противоположной стене колодца. Отсветы «тахионного зеркала» плясали на идеально ровной поверхности — работа энергетического выброса, пробившего этот вертикальный тоннель в восьмисотметровой толще ледорадо. На миг мне показалось, что я вижу выступающие изо льда кромку «звёздного обруча» — а может, это был обман зрения, порождённый рябью энергетических полей? Ладно, потом рассмотрим повнимательнее, видеозапись ведётся, а пока — ледяная стена приближалась, и я развернул буксировщик, чтобы подойти к ней левым бортом, на котором висел изготовившийся к «швартовке» Леднёв. Монтажный пистолет висел у него на запястье; блок датчиков он держал перед собой на уровне груди, отстегнув от скобы. Это было нарушение инструкций — при работе в условиях слабого тяготения или полного её отсутствия, ценную аппаратуру предписывалось пристёгивать страховочным фалом. Я хотел, было, сделать астрофизику замечание, но не стал — «омар» уже приблизился к стенке колодца, и я сосредоточился на пилотировании. Это было непросто — отсветы ртутного озерка на ледовой глади не позволяли точно оценить дистанцию; дальномером же я воспользоваться не мог, поскольку обе руки были заняты управлением маневровыми дюзами.

Я пересел с «крабов» на «омары» совсем недавно, перед самым вылетом на «Тихо Браге», и не успел отвыкнуть пилотировать буксировщик в скафандре. Тем не менее, управляться с джойстиками в «Кондоре» было заметно сложнее, чем в тонком «Скворце» — это и сыграло роковую роль в том, что произошло несколькими секундами позднее.

Леднёв, как я уже упоминал, висел на грузовой решётке левого борта. Здесь, на Энцеладе он тянул едва ли на десять килограммов вместе со скафандром — но инерция-то никуда не делась, и из-за неё «омар» выполнял левый и правый развороты в разном темпе, а при левом ещё и перекашивался градусов на десять. И когда я выстрелил двумя импульсами из боковых дюз, стараясь как можно точнее притереть буксировщик к намеченному месту, рука в толстой, плохо сгибающейся перчатке задержалась на джойстике чуть дольше необходимого — «Омар» врезался в стенку колодца углом рамы и сразу же отлетел метров на пять.

Сотрясение было не таким уж сильным — но его хватило, чтобы я стукнулся лбом гермошлема о прозрачную скорлупу капсулы. Мягкие подушечки внутри шлема защитили голову, но язык я себе прикусил — и едва не взвыл от боли. Возгласа же Леднёва я вовсе не слышал, зато успел увидеть, как его мотнуло на привязных ремнях, а блок датчиков, вылетевший из его рук, отлетел за корму буксировщика, пропал из виду.

Как я успел среагировать — ума не приложу. Двумя толчками джойстиков я развернул «омар», а когда тот поплыл к середине колодца, перехватил задвинутые за ложемент рычаги клешней-манипуляторов и заученным движением вытянул их вперёд.

Честное слово, лучше бы я этого не делал! А ещё лучше — немного подумал бы и не стал торопиться. Беглый прибор, вырвавшись из рук астрофизика, отправился вверх-вбок, через весь колодец, к его противоположной стенке. Там он снова ударился бы об лёд чтобы в полном соответствии с законами механики продолжить движение к верхнему обрезу Дыры. Микроскопическая сила тяжести Энцелада сказывалась на баллистике этого полёта минимально, и мне оставалось только дождаться, когда контейнер остановится и начнёт медленное, очень медленное падение — и уж тогда, в безопасном отдалении от «зеркала» заняться ловлей. Вместо этого я сделал попытку поймать его сразу — и почти преуспел, промахнувшись совсем чуть-чуть, на несколько сантиметров. Вместо того, чтобы ухватить пропажу клешнёй, я только задел его, и блок, блеснув алюминиевыми боками, отскочил, словно целлулоидный шарик от ракетки игрока в пинг-понг — и, кувыркаясь, полетел вниз, в ртутно-лиловое сияние, разлитое на дне колодца.

— Орбита — Первому. Вы там как, живы? Что произошло?

Я узнал голос Сансара. Первый монгольский космонавт был взволнован — неудивительно, если вспомнить, какую картину они только что наблюдали с орбиты…

— Первый — Орбите. При установке датчиков возле Дыры… — э-э-э… объекта «Провал», возникла нештатная ситуация. Буксировщик Второго получил повреждения, сам он без сознания, на запросы не отвечает….

Я нарочно строил фразы из казённых, максимально длинных, неуклюжих оборотов — хотел выиграть время, сообразить, что отвечать, по возможности, обойдясь без прямого вранья. Пока что это получалось.

— … визуальный осмотр показал, что его скафандр сохраняет герметичность, данные телеметрии не поступают, понять, жив он или нет, не представляется возможным…

Повторилась та же история, что на Луне. Телеметрия, как и прочая электронная начинка, и оборудование, установленное на «омарах», вырубилась напрочь. Электромагнитный импульс пощадил только резервную ламповую радиостанцию (наследие советского ВПК, рассчитанное на ЭМИ ядерного взрыва, неожиданно пригодившееся и во Внеземелье), с помощью которой я сейчас и беседовал с «Лагранжем».

— Орбита — Первому. — теперь говорил не монгол, а сам Леонов. — Наши приборы засекли мощный энергетический всплеск электромагнитного поля в вашем районе.Доложите подробнее, что у вас случилось?

Ещё бы они не засекли! Энергетический столбударил из колодца на десятки, если не сотни метров вверх — сам я, правда, не мог оценить высоту, поскольку в этот момент был повёрнут к нему спиной.

— Первый — Орбите. При маневрировании на малой высоте произошло столкновение одного из буксировщиков… э-э-э… с элементами поверхности. Контейнеры с аппаратурой сорвались с грузовой решётки, причём один из них отлетел к объекту «Провал» и попал в «тахионное зеркало» на его дне.Видимо, вследствие этого и возник энергетический всплеск, который вы наблюдали.

Я же не сказал, что датчик свалился в '«обруч в результате столкновения, верно? Осознав, что до его падения в 'зеркало» осталось всего несколько секунд, я дал полную тягу — и рванул вверх, волоча на буксире второй «омар». Дима не успел понять, что случилось; его буксировщик болтался на конце десятиметрового троса как консервная банка, привязанная к собачьему хвосту — и когда я, выскочив наружу, резко взял влево, с разгона треснулся о край Дыры. От удара прозрачный колпак капсулы отлетел, а контейнеры с датчиками разлетелись в разные стороны. А через полсекунды из колодца к звёздам выплеснулся столб неистово бурлящей энергии.

— Орбита — Первому. Что с Леднёвым?

— В порядке. — Я скосил глаз на астрофизика, слабо шевелящегося на своей грузовой решётке. — На месте и, кажется, невредим. Точнее сказать не могу, связи с ним тоже нет.

Валерке повезло — один из сорвавшихся контейнеров ударил в колпак моего «Омара» сантиметрах возле его головы — на месте удара сейчас красовалась звёздочка из белых паутинок-трещин. Еще десяток сантиметров, прикинул я, и емупришлось бы скверно — тяжёлый контейнер легко расплющил бы шлем «Кондора» вместе с содержимым.

— А датчики? — микрофоном завладел Гарнье, не утруждавший себя позывными и прочими правилами радиообмена. — Датчики вы успели поставить, хоть один? У меня тут нет показаний…

— Не успели. — коротко ответил я. — Вся исследовательская аппаратура в результате аварии была утрачена.

И снова чистая правда, хоть и не вся: тот, первый датчик, который Леднёв успел прикрепить к стенке колодца, разнесло на элементарные частицы. Или не разнесло? «Лагранж» ведь накрыло точно таким же выбросом, однако станция уцелела, хоть и оказалась в системе Сатурна…

И тут до француза дошёл смысл предыдущей моей фразы — да так, что он, судя по стуку, выронил из рук микрофон.

— Говорите, в глубине «Провала» тахионное зеркало? Но откуда… как это возможно? Вы можете сделать фотогра…

Договорить он не успел — микрофоном снова завладел Леонов.

— Орбита — Первому. Категорически запрещаю приближаться к объекту для проведения фотосъёмок. Категорически, Первый! Как поняли?

На заднем плане раздались возмущённые вопли на французском. Гарнье, Так ему и надо, мстительно подумал я, а то фотографии, датчики — а на живых людей, значит, наплевать?..

— Вас понял, Орбита, к объекту не приближаться, фотосъёмку не производить. Собираюсь совершить посадку в двухстах метрах от края «Провала», чтобы произвести осмотр буксировщика Второго и его самого.

— Орбита — первому. Ваше решение одобряю, действуйте. И, после секундной паузы:

— Удачи вам, ребятки, берегите себя…

Светофильтр Димкиного шлема я сдвинул на лоб, когда извлёк его из кокона «омара» для осмотра, и мог теперь сполна насладиться сменой выражений физиономии — от недоумению к гневу и, наконец, к досаде. Он пришёл в себя после того как я, вскрыв коробочку на левом плече его «Кондора», сделал ему по очереди тонизирующую и обезболивающую инъекции. Вторая оказалась лишней — ни переломов, ни иных серьёзных травм у начальника нашей группы похоже, не было.

— Уф-ф… — он помотал головой внутри гермошлема. — чтобы я вас хоть раз ещё послушал…

— Да ладно тебе! — Леднёв уже успел прийти в себя и теперь преувеличенно бодрился. — Подумаешь, ну помяло твой «омар», ну сам ударился слегка, было бы о чём говорить! Доберёмся до «Лагранжа» — полежишь в каюте, таблеточку примешь. Мира тебе на скрипке поиграет, кота, опять же, потискаешь, говорят, помогает. Вот увидишь, всё как рукой снимет!

Я смолчал, ощущая, как внутри, в районе диафрагмы, формируется обжигающий ком. Если скажет ещё что-нибудь в этом роде, я отвешу ему пендель — прямо так, в скафандре, и плевать, что панцирь «Кондора» не позволить астрофизику ощутить весь накал моего гнева. Он что, не понял, что мы прошли по самому-самому краю, по очень острому лезвию? Тут поневоле задумаешься о весьма красноречивых аналогиях — и что-то слишком часто я на них натыкаюсь в последнее время…

… «Они уговорят друг друга нырнуть в Кольцо…» — вспомнил я. И не только нырнуть но и приблизиться, наплевав на опасность, к загадочному серебристому блеску, готовому скрыться в толчее каменных глыб, каждая из которых способна смять хрупкий космоскаф, как жестянку из-под пива…

А ведь и сейчас дело происходит в системе Сатурна — и снова, как в «Стажёрах», стоит в полный рост тот же самый вопрос: а стоят ли любые открытия того, чтобы ради них рисковать человеческими жизнями? Восемнадцатилетний Алёша Монахов в обеих своих ипостасях, и «тамошней» и «здешней», знал ответ на этот вопрос совершенно точно… но я-то далеко не восемнадцатилетний, несмотря на фотокарточку и дату, проставленную в паспорте и свидетельстве о рождении! За шесть десятков прожитых годков я в полной мере оценил правоту капитана Быкова. А вот Дима, хотя и старше Лёхи, на твердокаменного капитана «Тахмасиба» не тянет — он и сейчас в душе такой же стажёр, как вакуум-сварщик Юра Бородин. А ведь есть ещё и великолепный Юрковский, которым я, старый дурак, всегда восхищался — и вот он-то как раз не соглашался с Быковым и готов был рисковать и своей жизнью, и жизнью лучшего друга…

Да, на этот раз обошлось, мы остались живы. Но повезёт ли в следующий раз — которого, судя по всему, ждать недолго?..'

Пинать Леднёва я не стал. Вместо этого отмотал с барабана лебёдки метров двадцать троса, сложил вдвое и стал крепить к раме диминого «омара». Владелец аппарата следил за мной с возрастающим подозрением.

— Это ты что затеял? — спросил он наконец.

— Сам не видишь, что ли? Собираюсь взять твой драндулет на буксир. Маневровые дюзы сворочены набок, колпака нет, а из тебя -какой сейчас пилот?

Дима собрался, было, возразить, и даже открыл для этого рот — тут же захлопнул.

— В самом деле… — он хотел потереть лоб, но рука наткнулась на забрало шлема. — Фу ты чёрт… знаешь, ты, похоже прав. Что-то башка кружится и подташнивает, вроде…

— Сотряс. — поставил я диагноз. — Ничего страшного, но «омар» ты вести не сможешь, даже не спорь…

— Я и не собираюсь. — уныло согласился Дима. — Слушай, а ты-то меня вытянешь? Буксировщик, да ещё и с пилотом — это не ледяные бруски, может горючки не хватить…

Я перегнулся через кромку кокпита и секунд десять изучал приборную панель. Увы — с неутешительным результатом.

— Указатель топлива не фурычит, сдох. Но я и так помню — до того, как соваться в Дыру, я сжёг примерно половину. Должно хватить, но только-только…

Дима сделал попытку скептически покачать головой, но лишь скривился от боли. А дело-то плохо, забеспокоился я — похоже, сотряс у него сильнее, чем казалось…

— А со второго «Омара» топливо нельзя как-нибудь перекачать? — влез с рацпредложением Леднёв. — Ведь там ещё осталось, верно?

Дима отвечать не стал — глянул на астрофизика с таким невыразимым презрением, что тот немедленно умолк.

— Можно разгрузить твой «омар». — подумав, предложил я. — Клешни снять, блок движков отстыковать, это несложно. Всё вместе это не меньше половины массы…

— Проще его целиком здесь оставить. — сказал, немного подумав, Дима. — Перегрузок при взлёте, считай, нет. Прикрутите меня ко второй багажной решётке, и взлетаем!

Я слегка опешил от такого предложения. Человека, с сотрясением мозга, возможно, тяжёлым — и транспортировать на внешней подвеске буксировщика? Где вы, авторы инструкций по технике безопасности?..

— А если вырубишься по дороге?

— Да наплевать. — Дима обозначил слабый взмах рукой. — В ложементе или на подвесе — один хрен, в скафандре. Ну, на наблюю в гермошлем — что ж, значит, судьба такая. До «Лагранжа» лететь недолго, перетерплю…

Я прикинул плюсы и минусы этой безумной затеи. Плюсов выходило больше.

— Пожалуй, ты прав, так и поступим. Давай-ка Валер, берём его и грузим. Только смотри, не улети ненароком, лови тебя потом…

На погрузку и крепление пострадавшего к грузовой решётке «омара» ушло минут десять. Леднёв, вопреки моим прогнозам, никуда не улетел, а вот я не избежал этого позора — отлетел от «омара» на страховочном фале метров на десять, после чего пришлось подтягиваться, перебирая фал руками и выслушивая ядовитые советы спутников.

Когда всё было готово, Леднёв прислонил свой шлем к моему.

— Лёш, разреши заглянуть в Дыру, а? — закалённое, особо прочное стекло забрал превосходно проводило звук. — На секундочку всего, только несколько снимков сделаю. А вдруг «зеркало» после этого выброса погасло? Мне это обязательно надо знать, кровь из носу…

Работники Внеземелья, кому по должности положено работать в открытом космосе, с самого начала придерживались неписанного правила — в Пространстве не материться, ни по-русски, ни по-английски, ни на других языках. Только поэтому я удержался от длинной, насквозь нецензурной тирады, оценивающей интеллектуальный уровень и кое-какие грязные привычки собеседника.

— Валер, что-что, а кровь из носу я тебе гарантирую. Вот снимем скафандры — по роже и получишь, и не посмотрю, что ты старше, и вообще учёный! А ещё хоть слово на эту тему услышу — прямо здесь вытряхну тебя из «Кондора» и харю набью! Взлёт через три минуты — живо цепляйся к «омару», и попробуй только провозиться хоть секунду лишнюю!

К моему удивлению, Леднёв никак на угрозы не отреагировал.

— Знаешь, о чём я сейчас думаю? — физиономия за забралом сделалась задумчиво-мечтательной. — Хорошо бы связаться с Землёй и выяснить — не появился ли этот датчик возле того «обруча», что на орбите Луны?

Этого я точно не ожидал.

— Так ты думаешь?..

— И даже уверен. — он не дал мне закончить фразу.- Но доказательств пока нет, извини… Вот бы нам самим туда нырнуть, хоть на «Омаре» — и тогда сразу всё станет ясно. Как ты полагаешь, получится, а?

Конец второй части

Часть третья

«Как безмерно оно, Притяженье Земли…» I

Пространство на краю Пояса Астероидов, в колоссальном по размеру районе, именуемом астрономами «область Хильды», было совершенно пустым. Вопреки расхожему представлению о том, что Пояс битком набит каменными и ледяными глыбами, от которых оказавшемуся здесь кораблю пришлось бы уворачиваться, избегая рокового столкновения, среднее расстояние между попадающимися здесь тёмными углеродными астероидами, превышало миллион километров — что более чем вдвое больше расстояния между Землёй и Луной. Так что посторонний наблюдатель, окажись он здесь, с чистой совестью мог бы счесть окружающее пространство абсолютно, первозданно, девственно пустым.

И вот в этой космической, во всех смыслах, пустоте вспыхнула ослепительная точка — вспыхнула, запульсировала, и развернулась в круглое пятно диаметром в несколько десятков метров. Оно то покрывалось отдельными вспышками, то по нему разбегались концентрические световые круги, то возникала рябь — словно кто-то проводил по светлому кружку толстым волосом. Из-за этого у наблюдателя (которого напомним, в реальности там не было) могло бы возникнуть обманчивое впечатление, что пятно, на самом деле, идеально круглое, хаотически пульсирует, то вытягиваясь в разных направлениях, то судорожно сокращаясь и наоборот, расплываясь. И вот, в момент одной из таких пульсаций, из светового пятна — вернее было бы назвать его озером чистого света, разлитого в пустоте — вынырнул космический корабль. Не успел он отдалиться на несколько километров, как выбросившее его пятно стянулось за кормой в ослепительную точку — и погасло. Корабль же продолжил полёт со скоростью, определить величину которой было бы не под силу отсутствующему здесь наблюдателю — ибо всё в мире относительно, и скорость надо отсчитывать, исходя из какого-то внешнего ориентира. Но такового, повторюсь, не нашлось — да и откуда ему взяться в этой пустоте, подсвеченной, только блёстками чудовищно далёких звёзд да маленьким кружочком Солнца? Оно-то как раз было сравнительно недалеко, — по космическим меркам, разумеется — каких-нибудь четыре с небольшим астрономические единицы, о есть отрезка, равного расстоянию от светила до нашей родной Земли.

Но отвлечёмся от астрономических понятий и рассмотрим появившийся практически ниоткуда корабль поближе. Выглядел он довольно неуклюже: плоский здоровенный бублик, к которому в задней части пристыкованы две квадратные в сечении колонны, толстые и коротко обрубленные. Противоположные концы этих колонн (на самом деле, реакторных отсеков планетолёта) упирались в большую прямоугольную секцию корпуса, в торце которой пульсировали зеленоватым светом три круглые дюзы. Сверху и снизу этой секции торчали широкие конструкции, напоминающие кургузые крылышки боевых вертолётов, только вместо дырчатых кассет с НУРами, на них с обеих сторон крепились по четыре длинных тупоносых цилиндра. То есть их должно было быть по четыре — два места верхнем пилоне были пусты, словно пилоны под крылом истребителя-бомбардировщика, израсходовавшего часть боекомплекта. И из-за этого у наблюдателя (отсутствующего здесь, как факт) мог невольно возникнуть вопрос: по каким целям эти то ли ракеты, то ли торпеды могли быть выпущены, и не связано ли это как-то с пропавшим несколько мгновений назад световым пятном?

Вопрос этот — если бы его, конечно, нашлось,кому задать — стал бы далеко не праздным, и свидетельствовал бы о недюжинной проницательности вопрошавшего. Загадочные цилиндры, к слову, носившие подходящее название, «тахионные торпеды», на самом деле имели самое прямое отношение к появлению давешнего светового пятна, через которое корабль (если верить надписи на реакторных колоннах, носившем имя «Заря») и проник в эту глухую область Солнечной Системы.

Всякий, кто имел возможность посмотреть фильм, из которого, несомненно, и было заимствовано это название, отметил бы некоторое сходство кинематографического прототипа и реального космического корабля. Отличий, впрочем, было ничуть не меньше — и реакторные колонны не той формы, и элегантные чаши фотонных отражателей заменил сплюснутый сундук двигательного отсека, и обитаемая, в виде сплюснутого тора, часть корабля, так называемый «бублик», непропорционально велика. А вот ходовой мостик, подсвеченный изнутри огоньками (конструкторы решили не ограничиваться экранами, а дали команде возможность любоваться Космосом собственными глазами) был на своём месте — в передней части «бублика», в носовой части корабля. Даже внутренний интерьер этого мостика напоминал тот, которым могли любоваться зрители фильма — но, в отличие от киношного, в нём царила невесомость. Причина очевидна: отсек мостика находится на внешнем из трёх «слоёв» бублика — неподвижного, в отличие от центрального, жилого, где сила тяжести в шесть десятых земной создаётся при помощи вращения, на обычных орбитальных станциях. Собственно, «бублик» и был такой станцией — только ставшей, по воле конструкторов одним из отсеков нового корабля. Имелся даже стандартный для подобных объектов «космический батут», установленный в «дырке от бублика» — правда, в настоящий момент он не действовал.

Так вот, о мостике. Он был вспомогательным, резервным — основной, расположенный во вращающейся части «бублика», позволял своим обитателям пользоваться всеми благами постоянной силы тяжести. Потому и находились там, по большей части, «взрослые» члены экипажа, включая капитана корабля, Бориса Волынова. Сорокачетырёхлетний космонавт, дважды Герой СССР, занял эту должность, оставив место капитана корабля «Резолюшн». Это была для него уже вторая спасательная миссия в Дальнем Внеземелье. Первую он выполнил как раз на «Резолюшне», вернув домой людей, запертых в изувеченном «Эндеворе», застрявшем в межпланетном пространстве после исчезновения «Лагранжа» — и как раз этот опыт стал решающим аргументом при новом назначении.

Новая миссия была уникальной во всех отношениях — в том числе, и в плане комплектования экипажа корабля. Он состоял из двух частей основная, «взрослая» — в неё, кроме Волынова, вошли опытные космонавты, — и вторая, составленная из вчерашних воспитанников «юниорской» программы Проекта.Несмотря на юный возраст (самому младшему из них едва исполнилось восемнадцать) эти ребята и девчонки уже были настоящими ветеранами. В послужном списке у них была работа за пределами родной планеты — как и участие в новой, особой программе подготовки, разработанной психологами Проекта под руководством человека, кого «юниоры» почтительно и слегка иронично называли И. О. О. — в честь таинственного персонажа из «Москвы-Кассиопеи», роль которого исполнял Иннокентий Смоктуновский. «Нашу космическую смену, — говорил он, — следует готовить с ранних лет, с младых ногтей, не ограничиваться при этом лекциями, семинарами, тренажёрами и симуляторами — пусть даже и самыми реалистичными. Будущие работники Внеземелья должны, как некогда оруженосцы средневековых рыцарей, привыкать к будущей взрослой жизни в реальных, „боевых“ условиях, сперва помогая взрослым, но постепенно занимая места рядом и наравне с ними».

По этому принципу и комплектовался экипаж планетолёта — «юниоры» не просто дублировали взрослых коллег, но занимали такие же по важности посты в разных службах корабля. Старшим помощником капитана состоял девятнадцатилетний Виктор Середа, студент особой группы факультета’Орбитальные и космические станции' МАИ; место второго и пилота занял Андрей Поляков, учащийся Монинской школы пилотов. Шарль д’Иври, прошедший лётную подготовку в национальном учебном центре на космодроме Куру во Французской Гвиане, возглавил звено из двух ботов, лёгких аппаратов ближнего действия — предполагалось, что они будут незаменимы при организации спасательных работ в системе Сатурна. Заместителем же руководителя научной группы «Зари» стала Лида Травкина -друзья называли ей Юлькой Сорокиной, за несомненное сходство, что внешне, что характером, с девочкой-космоврачом из «Москвы-Кассиопеи».

В «юниорскую» часть команды должны были входить и Алексей Монахов и ещё один бывший «юный космонавт», Юра Кащеев — но по известным причинам этого не произошло. В предназначенных для них каютах поселились два других выпускника юношеской программы «Проекта» — и сейчас они вместе с остальными своими товарищами парили в воздухе, в помещении резервного мостика. Ещё при подготовке к полёту психологи Проекта отказались от идеи устроить раздельные кают-компании для взрослой и «юниорской» частей команд; упомянутый же И. О. О., узнав об этом решении, иронически усмехнулся и заявил, что ребята, надо полагать, и сами найдут подходящее место — благо свободного места в бывшей орбитальной станции хватало, и даже с избытком. Таким местом, своего рода неформальной молодёжной кают-компанией и стал вспомогательный мостик; другим местом сборищ «юниоров» стал зал для сайберфайтинга, оборудованный в пустующем во время перелёта резервном грузовом шлюзе. Этим видом спорта, заключающегося в схватках на мечах, сделанных из флуоресцирующего вспененного пластика, следовало заниматься в невесомости, так что лучшего места для подобного времяпрепровождения (шлюз тоже располагался на внешнем кольце «бублика») было не найти. Но… в тренировочный зал заглядывали и взрослые члены команды, тоже увлекавшиеся этим сугубо космическим видом единоборств, или набирающей в последнее время популярность «нуль-гимнастикой» — тогда как на вспомогательный мостик они заглядывали лишь во время плановых обходов корабля. Молодым же, отлично тренированным организмам «юниоров» невесомость не доставляла особых неудобств. Мешало, разве что, относительная теснота помещений — но это было терпимо, тем более, что всем сразу собраться здесь никогда не удавалось. А уж когда Оля Молодых, совмещавшая обязанности космического садовника (она ухаживала за растениями в рекреационной зоне) и техника-кулинара, сумела приспособить для работы в невесомости кофейный автомат, стало совсем замечательно.

Вот и сейчас здесь находилось только трое — Олька-Лида, Оля Молодых и Середа да Володя Зурлов, невысокий, улыбчивый парень, не пожелавший, несмотря на строгие требования, расстаться с густой копной пшеничных волос. Он занял на «Заре» место Лёши Монахова, с вместе которым состоял в учебной спецгруппе, готовящей будущих космических десантников.

— Ну вот, пожалуйста: разброс в полтораста тысяч кэмэ от заданной точки! — сказал Середа. Он рассматривал схему Солнечной системы, спроецированную на большой телевизионный экран. Где-то на внешнем краю Пояса Астероидов ярко пульсировала красная точка, обозначающее местоположение «Зари». Ещё одна, поменьше и потусклее, соединённая с первой пунктирной световой линией, дрожала примерно на орбите Марса.

— В прошлый раз, между прочим, было куда меньше, около сорока тысяч. Что случилось, рука дрогнула?

— В прошлый раз дистанция была восемьдесят семь миллионов километров, чуть больше половины астрономической единицы. — отозвалась Юлька. Она висела в воздухе рядом с Виктором и делала вид, что внимательно рассматривает другой экран, по которому каскадом, сверху вниз, стекали строки, составленные из крошечных зелёных цифр. — А сейчас было целых полторы, да и настройку «тахионных торпед» для второго прыжка мы делали своими силами, без помощи компьютеров земного ЦУПа!

— Всё равно многовато.– старпом «Зари» покачал головой, Следующий скачок планируется на вдвое большую дистанцию, и настраивать вы снова будете сами. А теперь представь, что разброс получится миллиона в два с половиной! Да мы замучаемся добираться до цели на ионных двигателях…

— Тога уж лучше сразу миллионов на пять-шесть. — заметил Зурлов. — Он висел в пилотском кресле, пристегнувшись ремнями, и посасывал кофе из прозрачного пластикового пузыря, заменявшего в невесомости картонные стаканчики. — Тогда можно было бы потратить ещё одну торпеду, чтобы приблизиться к Энцеладу хотя бы на две-три сотни тысяч километров…

— Такой вариант рассматривался. — отозвался Виктор. Сейчас он говорил сухо-официальным тоном, как и подобает старпому первого настоящего межпланетного корабля Земли.– Волынов его отверг, и был прав: с нашей точностью расчётов финиш-точки можем легко угодить в Кольцо. «Заря» не «краб- буксировщик, и даже не орбитальный грузовик вроде 'Тихо Браге» или того же «Резолюшна», и маневрировать на ней, уклоняясь от каменных и ледяных глыб, удовольствие, поверьте, гораздо ниже среднего. Да и торпеду лучше бы поберечь, а то, мало ли что? Так что, придётся наводиться на точку, расположенную хоть и в пределах системы Сатурна, но всё же достаточно от него отдалённую — где-то между орбитами Реи и Титана, в полутора миллионах километров от Сатурна и в миллионе от Энцелада. На ионных движках туда идти недели полторы, считая время на разгон и торможение.

— Вы начальство, вам виднее… — буркнул Зурлов. Он даже в самых безнадёжных дискуссиях старался оставить последнее слово за собой. — Оль, отстёгиваться неохота. Не нальёшь ещё шарик?

— Бездельник. — отозвалась Оля Молодых. — Вконец ведь обленишься в невесомости! Надо сказать Татьяне Филипповне, чтобы дополнительное время на тренажёрах тебе назначила, пока жиром не заплыл от сидячей жизни!

Юлька улыбнулась — представить мускулистого, подтянутого Володю в подобной роли у неё получалось с трудом. Впрочем, это относилось и к прочим «юниорам», отдававшим изрядную часть своего свободного времени тренажёрам, бегу по кольцевой дорожке жилого «бублика» и прочим спортивным упражнениям.

— Я лучше лишний часок лайтсаберами помашу. — ответил Зурлов. — Или попрыгаю с Танечкой в невесомости. Мы с ней как раз разучиваем новую танцевальную комбинацию. Увидите п– ахнете!

Танечкой «юниоры» называли Татьяну Филипповну Смольскую, корабельного врача «Зари». Двадцатипятилетняя женщина увлекалась нуль-гимнастикой и охотно составляла Зурлову компанию для парных упражнений в тренировочном зале. Прочие «юниоры», конечно, не оставили эту дружбу без внимания, не без оснований подозревая, что будущий космодесантник испытывает к симпатичной медичке чувства, далёкие от любви к спорту.

_ Ну, Оль, что тебе, трудно? — заныл Зурлов. Девушка, состроила сердитую физиономию, но кофе в пузырь все же набрала — и отправила его, словно мячик, собеседнику. Тот принял пас, зашипел, поперебрасывал её, словно раскалённый уголёк, с ладони на ладонь, стараясь не упустить в свободный полёт — а когда кофе немного остыл, сорвал с пластиковой трубки колпачок и присосался к, обжигающе-ароматному напитку.

— Юль, пока есть время, расскажи о совещании на «Звезде КЭЦ». — попросила Оля. Она наполнила свой питьевой пузырь, отплыла от кофейного автомата и стала устраиваться в одном из свободных кресел. — Уж сколько раз просили, а ты всё — потом, да потом!

Юлька чуть покраснела — чувство ответственности, развитое у неё сильнее, чем у однокашников по «юниорской» группе, заставило воспринимать обычную, хотя и настойчивую, просьбу, как упрёк. И, соответственно — пуститься в оправдания.

— Оль, я не виновата, некогда было! Сама ведь знаешь: меньше, чем через сутки после моего возвращения на корабль дали старт, и всё это время я возилась с настройкой торпеды. Да и потом, между прыжками…

К первому прыжку с помощью нового, не слишком пока апробированного оборудования, астрофизики и навигаторы «Зари» готовились с особым тщанием. Как, впрочем, и ко второму, и к третьему, который только предстояло сделать. Юлька всего час назад задала программу предназначенной для него тахионной торпеде и, впервые за долгое время посетила «юниорскую» кают-компанию, рассчитывая хоть немного прийти в себя после аврала.

— Да никто тебя и не упрекает! — влез Середа. — Просто интересно всем, вот и просим. А то засядешь снова за свои расчёты…

— Ну… — девушка замялась, не зная, с чего начать. — Вы все, конечно, знаете, что после исчезновения «Тихо Браге» лунный «обруч» перешёл в режим непрерывного функционирования. «Тахионное зеркало» в его плоскости не погасло, хотя ведёт себя немного странно…

— Как именно? — жадно спросил Середа. — Вы что-то такое заметили?

— Долго рассказывать, да вы всё равно не поймёте. Не обижайся, Вить, это сплошная тахионная физика, а у вас нет подготовки.

Середа поморщился — не слишком приятно, когда тебя вот так, в лицо, называют неучем! — но всё же кивнул. Неуч и есть, чего тут спорить…

— Так вот, в то же самое время начались какие-то странности с дальней связью. Именно дальней — в пределах орбиты Луны никаких сбоев не наблюдалось, а вот дальше пошли сплошные перебои…

Юлька, начав рассказывать, приободрилась, и речь её полилась ровно.

— … Наблюдались сбои с зондом «Зеркало-1» и с другими, находящимися сейчас на орбитах Марса и Венеры. Но в первую очередь пропала связь с «Лагранжем». Раньше мы, хоть и с некоторым трудом, регулярно обменивались сообщениями с этой станцией, заброшенной в систему Сатруна, и более-менее представляли, что там происходит…

— Ничего себе радиообмен… — буркнул со своего кресла Зурлов. — Восемьдесят минут в одну сторону, много так наговоришь…

— Мы пользовались методом, позаимствованным из одного фантастического рассказа: начав говорить, продолжали передачу всё время, пока не получали ответ. А потом с той стороны делали то же самое. Диалог, конечно, тот ещё, зато обмен информацией на высоте!

— Я слышал, что на Земле, в МИФИ, разрабатывают новый способ дальних коммуникаций, через тахионные зеркала. — снова заговорил Середа. — Если они добьются успеха, то переговоры хоть с Сатурном, хоть с Тау Кита вообще не будут требовать времени на прохождение сигнала!

Зурлов глумливо ухмыльнулся.

— В далёком созвездии Тау Кита

Всё стало для нас непонятно.

Сигнал посылаем: «Вы что это там?»

А нас посылают обратно… — пропел он. — Вот так пошлём однажды что-нибудь вроде: «Привет вам, братья по разуму!». Ну и они в ответ тоже…пошлют!

— Хорош хохмить, а? — недовольно сказал Середа. — Юль, рассказывай, не слушай этого клоуна!

— Барда всяк норовит обидеть. — ответил шутник, но умолк.

— Так я продолжаю? — Юлька обвела вопросительным взглядом присутствующих, дождалась Олиного кивка и заговорила снова.

— Собственно, из-за аномалий со связью меня и вызвали на «Заезду КЭЦ». Понимаете, Гарнье перед самым… хм… инцидентом с «обручем» переслал руководству свой доклад, в котором упоминал о возможном влиянии артефакта на дальнюю связь. Доклад был написан в его обычном стиле — эмоционально, ярко, но несколько… сбивчиво. Вот меня и пригласили, чтобы помочь с ним разобраться. Я всё же довольно долго с ним работала на станции Ловелл и привыкла к его манере излагать свои мысли…

II

— Да вы оптимисты, молодые люди! — начальник станции покачал головой. — Неужели на полном серьёзе рассчитывали учинённое вами троими безобразие?

Леонов, как и полагается, большому начальству, был вальяжен, строг и самую малость ироничен. Мизансцену он выстроил безупречно — сам устроился за большим столом (при строительстве «Лагранжа», как, впрочем, и других станций нового типа, не экономили ни на массе, ни на объёмах), провинившихся же подчинённых выстроил перед собой, не предложив присесть. Он недаром успел поработать на серьёзных руководящих должностях — например, руководителем старой, «добатутного» периода, лунной программы СССР, — и даже назначение на «Лагранж» было больше административным, станция с её немаленьким коллективом требовала совершенно особых управленческих навыков. У Алексея Архиповича они были — что он и демонстрировал сейчас, в своём кабинете, куда были вызваны на ковёр участники недавней эскапады.

Интересно, пришло мне в голову, а почему мне ни чуточки не страшно? Может, потому что я отбоялся своё, когда осознал, как близко была костлявая? Вот тогда, на краю Дыры, сразу после выброса, мне было страшно по-настоящему. Я с трудом посадил «омар», изведя на это три оставшиеся комплекта якорей-гарпунов — и понял, что ни на что другое меня уже не хватит.Страх, обессиливающий, от которого темнеет в глазах, а кожа под сетчатым термобельём покрывается липким ледяным потом — навалился и никак не хотел отпускать, размазывая волю в тонкий блин, превращая мышцы в трясущееся желе… Спасибо Валере — он, верно оценив моё состояние, в одиночку подтянул второй «омар» к поверхности, закрепил его якорями и занялся Димой, и пока я, слегка оклемавшись, не взял делосвои руки, прошло минут пять, не меньше. А ещё через пять минут вышел на связь «Лагранж» и мне окончательно стало не до страхов…

— И в мыслях не было, Алексей Ахипыч! — заговорил Валерка. — Да мы же всё и рассказали, сразу, как только из шлюза выбрались!

— Не умеете врать, Леднёв, так и не беритесь. — посоветовал, слегка поморщившись, Леонов. — думаете я не понимаю, что вы оба уговорили Ветрова на эту авантюру? И инициатива была ваша, не пытайтесь даже отпираться. Так, Монахов?

Он глядел прямо на меня — и в серых с лёгким прищуром глазах пряталась лёгкая смешинка. Точно так же он смотрел с фотокарточки, которую бабуля ещё классе в пятом принесла мне — с собственноручной его подписью. Карточка эта и сейчас у меня дома, да и в «прошлой жизни» она сохранилась при всех переездах. И в тот день, двенадцатого апреля две тысячи двадцать третьего года, когда я, взяв с собой Бритьку, отправился на Воробьёвы горы, она по-прежнему лежала в верхнем ящике стола…

— Так точно, товарищ начальник станции! — подтвердил я. Так всё оно и было. Я выслушал аргументы Леднёва и счёл, что они достаточно серьёзны.

— Счёл он… — фыркнул Леонов. — А кто ты, прости уж, такой, чтобы что-то «считать»? Твоё дело водить «омар» в соответствии с утвержденным планом полёта!

Он покачал головой.

— Впрочем, Монахов, я нисколько не удивлён. Меня предупреждали, что ты тот ещё подарочек — особенно по части проявленной некстати инициативы…

Я хотел спросить, кто именно его предупреждал, но вовремя прикусил язык. Ну, конечно, Евгений наш Петрович, всезнающий и вездесущий И. О. О. — кто ж ещё? Но откуда ему было знать, что я окажусь на «Лагранже? В последний раз, когда мы с ним виделись — тогда он вручал мне официальное предписание прибыть на борт 'Зари», — станция уже больше полугода находилась в системе Сатурна, и связь с ней ограничивалась несколькими кратковременными сеансами. Неужели И. О. О. стал тратить драгоценное эфирное время на разговоры о моей скромной персоне?..

— Пусть ваш Ветров скажет спасибо врачам. — проворчал Леонов. — если бы они не упекли его в медотсек с категорическим запретом волноваться — я бы с него прямо здесь шкуру спустил. И вы, Леднёв, радуйтесь, что сделали такое важное открытие. Я собирался отстранить вас от работы, но Гарнье с ножом к горлу пристал, требуя включить вас в группу по изучению обнаруженного «зеркала». Так что, когда увидите его — не забудьте поблагодарить.

Мне на секунду стало стыдно — а мы-то приписывали французу невесть какие гнусные побуждения! Хотя — кто знает, какими на самом деле мотивами он руководствовался, отмазывая Валерку? Нет, товарищи, тут надо держать ухо в остро…

— Кстати… — Леонов перевёл взгляд на Леднёва. — Как я понимаю, один датчик вы всё же успели установить там, внизу?

Астрофизик с готовностью кивнул.

— Да. Но он, скорее всего, был уничтожен выбросом из «тахионного зеркала».

— Скорее всего? — начальник станции вздёрнул бровь. — То есть у вас есть на этот счёт сомнения?

— Конечно! — Валера, почуявший, что разговор переходит с дисциплинарных обвинений к проблемам его возлюбленной тахионной физики, сразу ожил. — У меня даже есть гипотеза. Если позволите…

Прежде, чем кто-то успел отреагировать, он ухватил из стаканчика карандаш и придвинул к себе лист бумаги.

— Общепринятая теория гласит…

— Стоп-стоп! — Леонов выставил перед собой ладони. — Завтра Гарнье собирает совещание, как раз на тему обнаруженного вами феномена — вот там и выскажитесь. А сейчасизвините, у меня много дел.

Разговор закончен, понял я. И мы, похоже, легко отделались…

Видимо, он угадал мою мысль, потому что строго глянул на меня и добавил в голос металла.

— А вы, Монахов, запомните: второй «омар» на вас. Как, какими силами вы будете его вытаскивать с Энцелада мне не интересно совершенно — а нужно мне, чтобы буксировщик не позже, чем через неделю вошёл в строй. Уяснили? А если не справитесь — разговор будет другой…

— Притащили блохастого… — недовольно буркнула женщина-медик.– Здесь вам, молодые люди, не кают-компания, здесь вам медицинское учреждение… то есть отсек! Безобразие…

Сварливый её тон вызвал ассоциацию с какой-нибудь санитаркой бабой Маней — словно мы в больничке провинциального райцентра, а не в миллиарде с гаком километров от Земли, в системе планеты-гиганта, украшенной ради пущих понтов, роскошным многослойным кольцом.

Дася замечание проигнорировал — видимо, осознавая прочность своего положения, как первого в истории кота-межпланетника. А может, и обиделся на предположение, что в его густой, многократно вымытой и подвергнутой положенным процедурам шёрстке дезинфекции могут водиться блохи? Кот зевнул, широко разинув розовую пасть с острыми зубами, и повозился, поудобнее устраиваясь на груди болящего. Дима проводил возмущённую медичку опасливым взглядом, после чего запустил пальцы в пушистый загривок. Дася потянулся, зажмурился и заурчал — словно крошечный моторчик внутреннего сгорания.

— Его тут по всей станции ищут, особенно девушки. — сообщил я. — А он, оказывается тут, у тебя торчит! И давно?

В маленькой палате, отличавшейся от стандартной одноместной каюты только медицинской аппаратурой, закреплённой над Диминым изголовьем, да стойкой для капельницы, мы были втроём — считая нашего хвостатого спутника.

— Мира принесла. — отозвался болящий. — Она час назад сюда заходила, со скрипкой. Кот за ней увязался, а когда она ушла — остался здесь.

— Правильно понимает свои обязанности. — сказал я и потянулся, было, погладить хвостатого, но передумал, натолкнувшись на недовольный взгляд пары кошачьих глаз: «мол, не мешай, видишь, делом занят!»

— Я, собственно, чего зашёл? Леонов велел заняться брошенным «омаром» и не позже, чем за неделю, ввести его в строй. Вот, решил посоветоваться — ты же у нас типа главный?

— Ну да, главный… — Дима сделал попытка сменить позу, но скривился от боли и дёрнул руку к голове. Дася умолк и недовольно покосился на меня.

— Болит? — сочувственно спросил я.

— Стреляет в висках при резком движении. Боюсь, меня отсюда раньше, чем дня через три-четыре не выпустят, а потом ещё долго к работе за бортом не допустят, не говоря уж о спусках на Энцелад…

— А ты не двигайся резко. — посоветовал я.- Голова, как известно, предмет тёмный и исследованию не подлежит…

Дима хмыкнул. Знаменитой реплики Броневого в роли провинциального доктора он, конечно, не узнал — да и откуда, ведь «Формула любви» выйдет на экраны только в восемьдесят четвёртом… если вообще выйдет. Уж очень грандиозны происходящие здесь перемены, такие вполне могут внести коррективы в планы и «Мосфильма» и лично режиссёра Марка Захарова. Он только-только закончил снимать «Обыкновенное чудо» — направляясь в Королёв, на «батутодром», я заметил на стене дома большую афишу, сообщающую о скором выходе фильма на экраны страны. Я тогда ещё подумал, что стоит сходить на него с Юлькой, когда вернёмся…

— И что планируешь делать с «омаром»? — спросил Дима — словно это не я, а он пришёл за советом.

— Да вот, думаю поступить, как мы уже прикидывали. Снимем что только можно, перетащим на «Лагранж» — а там уж займёмся ремонтом всерьёз.

— Снимем? — Дима прищурился — То есть, собираешься не в одиночку? Нет, вообще-то правильно, да и инструкция запрещает…

— Тебе-то это не помешало одному за льдом летать. — усмехнулся я. — Но ты прав, вдвоём сподручнее.

— Так кого возьмёшь?

— Юрку. У него опыт монтажных работ на орбите приличный, да и с «омаром» он имел дело. Заодно смотаемся к Дыре — надо собрать и установить уцелевшие датчики.

Дима дёрнулся и снова скривился от боли. Я торопливо поправил ему подушку, не обращая внимания на возмущение кота.

— Леонов хотел эту идею похерить, но Гарнье его убедил. А меня умолял пройти над дырой и заснять, что там творится…

— Совсем как Валерка. — усмехнулся Дима. — Никогда не забуду, как вы меня уговаривали… Как он, кстати?

— После совещания ни на шаг не отходит от Гарнье. Разрабатывают вместе новую программу исследований, сулят невиданные какие-то перспективы…

Он усмехнулся.

— А ведь не доверял, собирался скрывать данные телеметрии, гипотезой своей не хотел делиться…

— Между прочим, не один Гарнье интересовался Дырой. Один парень из научной группы «Лагранжа» уговаривал не просто пройтись над колодцем, а нырнуть туда, и, по возможности, поглубже, чтобы взять пробы льда из стенок. Заявил, будто ученые уже давно подозревают, что в подлёдном океане, как и на спутнике Юпитера, Европе, может скрываться жизнь. Он, понимаешь, уже исследовал образцы льда, которые вы доставляли на «Лагранж» из своих вылазок, но ничего интересного там не нашёл — и теперь торопится заполучить пробы с большей глубины, чтобы поискать в них следы органических молекул.

— И что Леонов? — осведомился Дима.

— Запретил категорически. Но парень не теряет надежды.

— Так он прав. — Дима уселся повыше, обойдясь на этот раз без резких движений. — Если на дне Дыры действительно «звёздный обруч», то рано или поздно придётся к нему спуститься.

— Только не вздумай ляпнуть это при Гарнье! — я состроил испуганную физиономию. — Тебе-то хорошо, отдыхаешь тут в обнимку с котиком — а в Дыру, если что, мне лезть!

— Только не говори, что ты сам этого не хочешь. Кстати, о совещании — что там у вас было? А то я спрашивал у врачихи, так она огрызнулась, мол, некогда заниматься всякой ерундой…

Я вздохнул, устроился поудобнее на стуле и приготовился рассказывать.

— Так может и второй «обруч» тоже действует в постоянном режиме, как и тот, на Энцеладе? А заодно и третий, оставшийся в засолнечной точке Лагранжа?

Говорил Жан-Батист Арно, канадец. С ним я познакомился ближе, чем с остальными сотрудниками Гарнье, когда мы на пару швартовали «звёздный обруч» к «Тихо Браге». Было это на орбите Луны — совсем недавно, но страшно далеко от того места, где мы находились сейчас.

Вопрос Жан-Батист (он почему-то требовал, чтобы его называли полным именем, и обижался всякий раз, когда его сокращали до незатейливого «Жан») адресовал своему научному руководителю, однако вместо француза ответил Леднёв.

— Это вполне возможно, коллега. Более того, я уверен, что так оно и есть. Мы не можем спросить об этом Землю — связь по-прежнему односторонняя, они нас слышат, а мы их нет. А жаль, их ответ многое прояснил бы.

— Позвольте вопрос?

Руку тянул инженер-энергетик с «Лагранжа». Вообще-то предмет совещания не затрагивал сферу его профессиональных интересов, но Гарнье пригласил всех желающих — и в итоге, в столовую, отведённую для мероприятия, набились чуть ли не половина наличных обитателей станции.

Француз благосклонно кивнул.

— Я вот о чём… — парень слегка замялся. — Любой из наших «батутов» потребляет прорву энергии даже для кратковременного включения. Потому-то на каждый и работает по ядерному реактору, в том числе, и на нашей станции. Но если ваш коллега прав — он кивнул на Леднёва, — то все три «обруча» пребывают в рабочем состоянии уже много месяцев. Откуда, по вашему, эти инопланетные бублики получают подпитку для своих «зеркал»?

Парень знает, что говорит, подумал я — судя по нашивке на рукаве рабочего комбинезона он как раз и занимается обслуживанием реактора. А значит, лучше других понимает, на что и в каких количествах расходуется вырабатываемая электроэнергия.

— Это действительно важный вопрос. — заговорил Леднёв. — У меня на этот счёт имеется гипотеза — и заключается она в том, что «червоточина», соединяющая два функционирующих «зеркала», как бы высасывает энергию для них из самого подпространства. То есть мы имеем дело с самоподдерживающейся системой, которая, будучи однажды запущена, в дальнейшем функционирует уже сама по себе.

— Это что же, получается, вечный источник энергии? — удивился инженер. — Вот бы подключиться к такому, тогда можно забыть о реакторах…

— Мысль, конечно, интересная, молодой человек. — прогудел с председательского места Гарнье. Выражение лица у него было кислое — похоже, наш главный астрофизик недоволен, что вопросы адресуются не ему, а Валерке. — К сожалению, мы не располагаем необходимой аппаратуры, чтобы начать работу в этом направлении. Но можете не сомневаться когда «Заря», наконец, доберётся до нас и удастся установить постоянную связь с Землёй — мы к этому обязательно вернёмся.

В третьем ряду взлетела рука. Ага, девушка-астрофизик, на «Тихо Браге», та, что делила каюту с Мирой, и даже вместе с ней отмывала несчастного Дасю…

— Прошу вас, Натали. — разрешил француз, как мне показалось, несколько снисходительно.

— У меня вопрос к вам, мсье. — Натали, она же Наташа, очаровательно улыбнулась, отчего Гарнье сразу приободрился. — Вот вы только что сказали, что мы наладим прямое сообщение с Землёй — вероятно, через’батут' «Зари», или через тот, что на станции, когда удастся его отремонтировать?

— Разумеется. — астрофизик кивнул. — Иного способа я не вижу.

— А вы не опасаетесь, что близкие срабатывания «батута» вызовут новые, ещё более катастрофические эффекты «тахионного зеркала»? Мы ведь до сих пор не знаем, что вызвало срабатывание лунного «обруча» — а собираемся экспериментировать рядом с этим вмороженным в лёд чудовищем! Нам не кажется, что это несколько… поспешно с вашей стороны?

Гарнье при этих словах набычился, уши его побагровели от прилива крови — ещё бы, прямое обвинение в опрометчивость, а то и в прямом авантюризме! Аудитория зашумела — вопрос был актуален и понятен каждому из собравшихся.

— Позвольте пояснить. — назревающий скандал прервал негромкий голос начальника станции. Шум мгновенно стих. — Насколько нам известно, Наталья… э-э-э?..

— Сергеевна. — отреагировала девушка. Качур Наталья Сергеевна, астрофизик.

— Так вот, Наталья Сергеевна, «Заря» должна выйти из прыжка в довольно значительном отдалении от Энцелада — за орбитой Реи, минимально, в полумиллионе километров от нас. Мсье Гарнье, — Леонов указал на астрофизика, тот ответил величественным кивком, — уверен, что на таком расстоянии «обруч» никак не отреагирует на возникновение выходного «зеркала». К Энцеладу же «Заря» пойдёт на ионных двигателях, а за это время мы свяжемся с кораблём и предупредим о возможной опасности.

— К тому же, мадемуазель, я рассчитываю закончить те работы, которые мы вели с лунным «обручем» ещё на Луне. — добавил француз. — И если удастся добиться успеха, то можно будет заблокировать обруч на Энцеладе — и тогда уже он не будет для нас помехой.

Леонов обвёл аудиторию взглядом.

— Ещё вопросы, товарищи?

На этот раз руку потянул я.

— Меня вот что интересует, мсье Гарнье. Во время одного из срабатываний, лунный «звёздный обруч» установил «червоточину» до планеты, находящейся вне Солнечной системы, где водились электрические черви, олгой-хорхои. То же самое много веков подряд делал и «обруч», выкопанный в пустыне Гоби. Почему же на этот раз «лунный» обруч отправил «Тихо Браге» не в гости к электрическим тварям, а сюда, в систему Сатурна?

В столовой воцарилась тишина. Похоже, слушатели, в особенности, из состава экипажа корабля, пытались представить, что было бы с ними, случись подобное на самом деле. Краем глаза я заметил, как Сансар трижды сплюнул через левое плечо. Любопытно, подумал я, это у монголов такое же суеверие, как у нас, или нахватался во время учёбы в академии Жуковского?..

Гарнье, видимо, оказался не столь суеверен — а может, просто не мог похвастать избытком воображения?

— Понятия не имею… — он пожал плечами. И — никто, полагаю, не знает. Запишем в загадки.

— … Вот так примерно оно и прошло. — закончил я.

— Да уж, содержательная беседа… — Дима в раздумьях почёсывал кота за ушами. Дася млел, моторчик внутри его набирал обороты. — Жаль, меня там не было, тоже имеются вопросы…

— Успеешь ещё. Валерка собирался к тебе заглянуть, вот его и мучай.

За спиной щёлкнула створка люка. Я вскочил. В проёме стояла медичка с какой-то блестящей штуковиной в руках. С штуковины свисали провода, оканчивающиеся обрезиненными металлическими кругляшами.

— Всё, молодые люди, посещение окончено. — сварливо заявила она. — Больному пора делать процедуры. Да, и кота своего забрать не забудьте, нечего ему тут делать!

III

— … таким образом, попытки установить с «Тихо Браге» связь, ничего не дали. Более того: пропала связь и с 'Лагранжем, которую раньше удавалось худо-бедно поддерживать.

Говорил заместитель начальника «Звезды КЭЦ», высокий, лет тридцати, инженер. Юлька не была с ним знакома, не знала даже имени-отчества, но на груди у зама Быковского рядом с ромбиком выпускника МАИ красовался «Знак Звездпроходца», крошечная серебряная комета, залитая синей эмалью, с золотой звёздочкой. Такой же был у Лёшки и у Димы Ветрова — их вручали после серьёзных, порой смертельно опасных переделок, связанных, как правило, со спасением чьей-то жизни… или жизней. Лёшка получил свой после схватки с олгой-хорхоями, когда он спас от электрических инопланетных тварей одного из обитателей лунной станции «Ловелл», Диме же серебряную комету вручили за то, что он подставил свой «краб» под сорвавшийся с привязи грузовой контейнер, не дав тому расплющить переходную галерею, полную людей. Значит, сделал вывод девушка, перед ней — настоящий ветеран, ободранный безжалостным наждаком Внеземелья — а к словам таких людей стоит прислушиваться…

— Так же мы располагаем данными об экспериментах, которые проводил профессор Гарнье — собственно, это по его требованию «обруч» подняли с поверхности Луны на орбиту. — продолжил докладчик. — Имеются основания предполагать, что внезапная активизация «обруча», как и всё, что происходило позже, включая катастрофу с «Тихо Браге» и перебои с дальней связью, как раз и вызвано его работами.

Быковский, сидящий в председательском кресле, негромко откашлялся. Говоривший умолк.

— Если позволите, Константин Петрович, я бы не стал употреблять столь… хм… сильные выражения. Нам известно наверняка, что «Тихо Браге» находится в системе Сатурна. Более того — корабль вышел из подпространства на орбите Энцелада, в непосредственной близости от станции «Лагранж», которая попала туда годом ранее. Так что давайте-ка лучше использовать термин «инцидент», а не катастрофа — пока мы не получили более… хм… печальных известий.

…Значит он Константин Петрович, подумала Юлька. Ещё бы как-нибудь ненавязчиво выяснить фамилию…

— Принимается — кивнул зам. — Так вот, сразу после инцидента с «Тихо Браге» мы установили наблюдение за «обручем». Для этого в непосредственной близости от него расположили несколько спутников с видео- и прочей аппаратурой; их положение постоянно корректируется, дистанционно, так, чтобы объективы камер всё время направлены на «зеркало». Кроме того, поблизости постоянно находятся три буксировщика типа «омар» — они держатся на дистанции пятнадцать километров от обруча, в его плоскости — так, чтобы новый энергетический выброс, буде таковой она, их не задел. Дистанционное управление спутниками-наблюдателями осуществляется с переоборудованного лунного грузовика «Мстислав Келдыш», на нём же базируются и «омары». Вот, прошу…

Он перевернул стоящую в углу грифельную доску. На обратной стороне оказалась выполненная на скорую руку схема — Луна и эллипсы орбит вокруг неё, на которых крестиками отмечены положения станции и «звёздного обруча».

— На протяжении четырёх с половиной суток ничего стоящего упоминания не происходило. Мы аккуратно фиксировали всё, что происходило с зеркалом, с записью параметров каждый может при желании ознакомиться. И вот, девять часов назад, «обруч» произвёл новый «выброс».

— Плёнка с видеозаписью есть?– сосед Юльки, астроном со «Звезды КЭЦ», торопливо вздёрнул руку. — Вы, помнится, говорили, что она ведётся постоянно?

— Так и есть. — ответил инженер. — То есть -велась постоянно. К сожалению, вся аппаратура спутников-наблюдателей вышла из строя. Изучение данных телеметрии показало, что это прискорбное событие точно совпало с моментом выброса с точностью до микросекунды.

— Электромагнитный выброс… — пробормотал астроном. — Этого следовало ожидать…

Юлька собралась тоже поднять руку, рассказать, как на «Ловелле» тоже вырубилась вся электроника, и тоже в момент срабатывания «обруча». Но — не успела.

— Но это, собственно, не так важно. — продолжал зам Быковского. — В смысле — мы и раньше знали, что подобные коллизии возможны. А вот это, коллеги, важно по-настоящему…

Он подошёл к небольшому столику, на котором под куском непрозрачной плёнки стоял некий угловатый предмет, формой и размерами напоминающий обыкновенный, хотя и не очень крупный, чемодан.

— Вот что было обнаружено в нескольких сотнях метров от «обруча», в пространстве, через семнадцать минут часа после выброса.– сказал он и снял плёнку. — Это время понадобилось «крабам» чтобы приблизиться, поскольку спутники-наблюдатели, как я уже говорил, вышли из строя.

Юлька с первого взгляда опознала стоящий на столе предмет — универсальный блок датчиков, такими она работала ещё на Луне, с Гарнье. Блоки расставляли вокруг «обруча» и по проводам (астрофизик не доверял радиосвязи в такой близости от инопланетного артефакта) получали с них данные. Юльке ни разу не приходилось выбираться с ними на поверхность Луны, но занималась их программированием перед установкой.

— Это, как вы видите, блок датчиков. — продолжал зам Быковского. — На его боковой панели, вот здесь, — он показал карандашом, где именно, — шильдик с серийным номером. По нему мы установили, что этот блок был передан группе Гарнье для проведения исследований. Это не совсем стандартный блок — в его конструкцию и состав датчиков по требованию Гарнье специально были внесены некоторые изменения, специально для программы изучения «звёздного обруча». Всего модифицированных блоков датчиков было выпущено три с половиной десятка, и все они были переданы на «Тихо Браге», Поскольку передача состоялась здесь, на станции, то можно предположить, что он находился на корабле' в момент… м-м-м… инцидента.

— У вас есть полная уверенность в этом, Константин Петрович? — спросил Волынов. — А то, знаете ли, возможны совпадения…

— В данном случае, Валерий Фёдорович, это исключено. Я сам занимался передачей оборудования, сверял серийные номера оборудования с теми, что указаны в передаточной ведомости. Кроме того, имел место небольшой скандальчик: Гарнье обнаружил на задней панели блока вмятину и попросил его заменить. Однако, другого датчика на станции не нашлось; француз же продолжал требовать замены, угрожая, в противном случае обратиться непосредственно к вам — и успокоился только когда я заверил его, что запасного блока он не получит даже в этом случае….

Юлька едва удержалась от смешка — она-то хорошо представляла, в какое неистовство мог впасть астрофизик даже из-за такого пустяка. А уж если ему осмелились возразить…

— В итоге, Гарнье согласился его взять, потребовав, однако, внести в ведомость соответствующую запись. Вот она.

Инженер продемонстрировал собравшимся лист бумаги. Лист был исчерчен графами, заполненными малоразборчивым подчерком. Одна из граф выделалась, подчёркнутая красным фломастером.

— А вот и вмятина, о которой шла речь.

Он развернул блок на столике так, чтобы всем был видна задняя панель. Упомянутая вмятина действительно имела место.

— Как вы полагаете, товарищ Конин, это повреждение не могло стать причиной выхода прибора из строя? — осведомился Быковский.

…Вот и фамилию узнала, подумала Юлька, Конин. Что ж, запомним…

— Вряд ли, Валерий Фёдорович. Перед тем, как отдать датчик Гарнье, я проверил его на работоспособность. Всё было в полном порядке, о чём в ведомости сделана соответствующая запись.

— Ясно. — Быковский кивнул. — Продолжайте, прошу вас.

— Как я уже упомянул, аппаратура блока не действовала. Выловив его, вскрыли корпус с соблюдением всех мер предосторожности, однако никаких посторонних предметов не нашли.

Быковский прищурился.

— А что именно вы рассчитывали найти?

— Я думал о записке, вложенной в корпус. Согласитесь — если блок бросили в «обруч» намеренно, как бросают с терпящего бедствие судна бутылку, то это было бы вполне логично…

— Что ж, разумно. Ещё что-нибудь?

Инженер развёл руками.

— Пока всё, товарищ начстанции.

— Позвольте? — Юлька всё-таки решилась. Быковский махнул рукой в разрешающем жесте.

— Травкина Лидия, научная группа планетолёта «Заря». — Видите ли, я работала с таким типом датчиков. Их используют для установки на поверхности — например, на лунной, а в открытом космосе обычно не применяют. Да вы посмотрите, там внизу должны быть проушины, чтобы крепить к наклонной поверхности…

Конин приподнял блок. Проушины оказались именно там, где сказала Юлька.

— Хм… любопытно. — Быковский подошёл к столику и наклонился к блоку. — Но ведь, как я понимаю, Гарнье затребовал эти устройства для работы на орбите? Как вы можете это объяснить?

— Откуда мне знать? — Юлька пожала плечами. — Я уже давно с ним не работаю. Может, собирался как-то прикрепить их к «обручу»?

— Возможно, возможно… Значит, вы полагаете, что перед тем, как оказаться здесь, блок был установлен на какой-то поверхности?

Юлька снова пожала плечами. Волынов заложил руки за спину и дважды обошёл столик.

Что ж, товарищи, теперь вы в курсе всех обстоятельств. Кто-нибудь желает высказаться?

— А дальше что было? — Середа засунул в бумажный пакет обёртку от бутербродов, не забыв тщательно собрать крошки. В невесомости, царившей на вспомогательном мостике, они могли доставить уйму проблем, вроде попадания в коробочку с предохранителями главного пульта. Или, что не так опасно, но всё равно неприятно — кому-нибудь в нос.

— Ты остановилась на том, что начальник «Звезды КЭЦ» предложил всем присутствующим высказатсья об этом датчике — сказал Зурлов. — Откуда он взялся и всё такое… так что они говорили?

— Больно ему интересно это электронное барахло! — Виктор, покончив с крошками, огляделся в поисках мусорной корзины. Не нашёл — по очевидным причинам, — и засунул скомканный пакет в карман. — Вопрос был о судьбе «Тихо Браге», о его экипаже!

Юлькин рассказ о совещании на «Циолковском» был прерван на самом интересном месте — капитан «Зари» по интеркому вызвал вспомогательную рубку и предложил ей и Середе явиться на главный мостик. Отсутствовали они около часа, в течение которого оставшиеся до хрипоты спорили, что могли сказать участники совещания. Когда же Юлька вернулась, в руках у неё был объёмистый пакет, от которого расползались по мостику аппетитные запахи — на обратном пути она заглянула в камбуз и набрала там полный пакет горячих бутербродов и свежевыпеченными (среди запасов провизии имелись брикеты замороженного теста) слоек с вареньем. Увы, все эти лакомства были плохо приспособлены к употреблению в невесомости.

— А что о нём спрашивать? — Зурлов состроил удивлённую физиономию. — Раз отправили блок через «обруч» — значит живы и в порядке. Верно я говорю, Юль?

— Примерно так, да. — согласилась девушка. — Конин, который зам Быковского, правда, сказал, что это далеко не факт — во-первых, уцелеть могла только часть экипажа корабля, а во-вторых блок мог попасть в «тахионное зеркало» и без помощи людей.

— Это как? — Середа вздёрнул бровь.

— Да запросто. Скажем, развалился корабль, и часть обломков занесло в «обруч», который как раз оказался поблизости…

— Тогда почему кроме датчика ничего больше из «зеркала» не выскочило?

— Зурлов потёр кулаком подбородок.

— Ну… получилось так, скажем… и вообще, это только предположение!

— Бред это, а не предположение. — отрезал Середа. — и вообще, помолчи, а? Жри вон слойку, а Юлька пусть продолжает…

— Да продолжать особо нечего. — Юлька покопалась в принесённом с камбуза пакете, добыла завёрнутую в промасленную бумажку слойку и через весь мостик отправила его Зурлову. Тот принял подачу и с довольным урчанием впился в слойку зубами. Во все стороны полетели крошки.

— Смотри, заставлю всё тут пылесосить! — пообещал Середа. — Юль, так что там дальше было?

— Дальше? Как я говорила, Конин заявил, что появление датчика ничего ещё не значит, и «Тихо Браге» мог погибнуть вместе со всем экипажем. Потом стали гадать, куда их могло занести. Семён Шароватов — тот астроном, что спрашивал про плёнку с записью выброса — предположил, кто корабль мог выйти через «обруч», который остался в засолнечной точке Лагранжа. Идею подхватили, стали обсуждать, крутить так и эдак, а под конец Быковский заявил, что с гипотезой астронома cогласен — и немедленно свяжется с Землёй, на предмет скорейшей отправки спасательной миссии, хотя бы на том же «Резолюшне», благо он поблизости. А я, как полная дура, сидела и ждала, когда они додумаются до самого очевидного…

— До чего? — хором спросили Середа и Зурлов.

— А вы не догадываетесь, мальчики? — Юлька улыбнулась, впрочем, без тени злорадства или насмешки. — Это же так просто: отправить через «обруч» зонд с аппаратурой, глядишь, и попадёт туда, откуда прибыл блок! И записку не забыть в него вложить, а то вдруг тоже сдохнет по пути. И если на той стороне действительно кто-то есть — пусть ответят точно таким же способом — и обязательно укажут, где они и все ли живы!

На мостике повисла тишина, нарушаемая только электронным попискиванием на пульте. Середа смотрел на Юльку круглыми, бешеными глазами — и вдруг изо всех сил хлопнул ладонью по колену, отчего немедленно завращался в воздухе.

— Вот же я тормоз!..

Из кресла, занятого Зурловым, донёсся ехидный смешок.

— Ещё какой! Ручник, ржавый и кривой, как тракторе. Или, скажем, на экскаваторе. Но ты, Витька, не переживай, я такой же тормоз, потому как тоже не сообразил…

— Вот и они все удивились.- сказала Юлька. На Середу она смотрела с некоторой тревогой. — А потом вернулся Быковский — он, к счастью, не успел связаться с Землёй насчёт «Резолюшна» — и отправил Конина на склад аппаратуры, искать подходящий зонд.

— И что, сразу его и отправили? — спросил Середа.

— Нет. Сказали, что нужно дополнительное экранирование от электромагнитного импульса при выбросе из «обруча». Ну а я отправилась на «Зарю» — времени оставалось мало, а мне ещё надо было проверить торпеду.

— То есть ты так и не выяснила, запустили зонд или нет? — изумился Зурлов. — Ну, товарищ Сорокина-Травкина, не думал, что ты настолько не любопытна! И ведь от нас тоже скрыла…

— Да я забыла просто! — стала оправдываться Юлька. — Ни минутки ведь свободной не было, ни секундочки, только сегодня к вам и выбралась. Я хотела…

Громкое жужжание интеркома заставило её замолчать.

— Травкина, явиться немедленно на главный мостик! — голос волынова гремел из никелированной решётки торжественно, словно он не отдавал рядовое, в общем-то распоряжение, а командовал изготовить к бою линейный крейсер, вооружённый шестнадцатидюймовыми орудиями. — Остальным немедленно облачиться в «Скворцы» и занять места согласно ходового расписания. Через пятнадцать минут «Заря» уходит в прыжок. Отсчёт будет дан за минуту.

И, через коротенькую паузу, уже не столь воинственно:

— Удачи нам всем, друзья!

Юлька охнула и, хватаясь за прикреплённые к переборкам поручни, скользнула к люку.

— Ну вот… — Зурлов с досадой вздохнул. — Так и не сказала, чего она там хотела. Может, ещё слойку?

И в два укуса прикончил успевшее остыть лакомство.

IV

«…Попробуй-ка забить гвоздь в стену, когда при каждом ударе молотком сила противодействия отбрасывает тебя в противоположную сторону и ты летишь невзвидя света и не зная, обо что стукнешься головой. Для того чтоб заколотить один гвоздь, требовалось не менее трех коротышек. Один держал гвоздь, другой бил по гвоздю молотком, а третий держал того, который бил по гвоздю, чтоб сила противодействия не отбрасывала его назад…»

Припоминаете? Ну, конечно, «Незнайка на Луне», книга, проглоченная ещё в пятом классе. И вот теперь мы оказались в точно таком же положении — только в отличие от Винтика со Шпунтиком, не могли приколотить к полу галоши, чтобы обеспечить себе какую ни то точку опоры.

Во-первых, не было галош, а соорудить что-то подходящее, куда можно было бы засунуть массивные башмаки «Кондора — ОМ» из подручного материала не получалось. Во-вторых, даже если бы они были — как прикажете прбить их к полу — точнее, к ледориту, которым тут покрыто всё — если при первом же ударе молотка тебя подкидывает на полтора метра вверх — причём вместе с тем, кто пытается удержать тебя в неподвижности?

Это относилось не только к отсутствующим калошам и гвоздям — ровно то же самое происходило, когда мы с Юркой-Кащеем пытались снять с «омара» клешню-манипулятор. Ничего сложного в этом, на первый взгляд не было — сначала отсоединить кабели и шланги (что не так-то просто сделать в неуклюжих перчатках скафандра, узлы буксировщика рассчитаны на обслуживание в ангаре), открутить гайки, ухитрившись их при этом не растерять, и под конец, снять манипулятор с рамы — при том, что за долгие часы эксплуатации в вакууме металл накрепко «прикипел» к посадочному месту. Пришлось пустить в ход монтировку, а потом и кувалду из комплекта бортового оборудования — и вот тут-то пришлось уподобиться носовским коротышкам. Выглядело это так: Юрка, прикрученный ремнями к раме «омара» держал меня; я замахивался кувалдой (пытаясь ненароком не засветить ему по его шлему) и с оттяжкой бил по металлу. Первый манипулятор поддался удара после пятого — я едва успел ухватить его, не дать улететь в пространство, поскольку привязать его перед этой операцией мы, конечно, не догадались. Со вторым дело пошло проще, сказывался приобретённый опыт. Я уже подтягивал отлетевший манипулятор на страховочном фале, когда по ушам хлестнул взвизг помех, а ледорит под подошвами «Кондора» ощутимо дрогнул.

На этот раз мы были довольно далеко от Дыры, электроника скафандров и «омара», на котором мы с Юркой спустились на планетоид, не пострадала. Близкий, сильно изогнутый горизонт скрыл от нас столб выброса, и уж конечно, мы никак не могли разглядеть вылетевший из дыры предмет. Зато его засекли радары «Тихо Браге», и кэп Сернан, недолго раздумывая, потребовал от нас пуститься в погоню за «неопознанным летающим объектом». Увы, из этой затеи ничего не вышло: гость, оставлявший на радаре чёткий отпечаток (металл, длина около двух с половиной метров, диаметр…) выскочил из «тахионного зеркала со слишком высокой скоростью. Нам же надо было подняться с поверхности Энцелада, догнать беглеца, выполнить манёвр сближения — а потом ещё и вернуться в добычей к 'Лагранжу», и всё это на более, чем скромных запасах топлива! Сернан, осознав, что на роль ловчих мы не годимся, сделал героическую попытку пуститься в погоню на «Тихо Браге», но тоже потерпел неудачу. Пока запустили маршевый двигатель, пока сошли с орбиты и легли курс преследования — объект уже пропал с радаров. Можно было, конечно, попробовать догнать его, следуя курсом, рассчитанным на основе траектории, по которой он удалялся от Энцелада, и именно так поступил Сернан. И тоже безрезультатно — загадочный предмет словно растворился в Пространстве, а лучи радаров рисовали на экранах только редкий космический мусор, ледяное и каменное крошево, занесённое сюда из колец Сатурна причудами тяготения. Опасные, между прочим, крошки — каждая из них способна навылет пробить и тонкий дюраль корпуса «Тихо Браге» и бронированную трубу бублика «Лагранжа». Такое уже случалось до нашего появления у Энцелада — и стоило нескольких потерянных жизней обитателей станции.

Короче, Акела промахнулся. Мы посочувствовали (не вслух, разумеется) кэпу Сернану и прочим участникам неудачной охоты, навьючили на грузовые решётки снятые со второго «омара» клешни-манипуляторы и блок двигателей с плоским топливным баком, после чего — стартовали, вышли на круговую орбиту и, выполнив в строгом соответствии с планом полёта корректировку курса, направились к «Лагранжу».

— Считаю, мы совершили ошибку. — повторил Гарнье. Единственным способом поймать объект был «омар» Монахова, но вы почему-то этот вариант отвергли! И вот результат — мы, как ничего не знали, так и не знаем о том, что произошло!

— Сколько ещё раз повторять? — устало отозвался я. Настойчивость француза раздражала безумно. — Ну не хватило бы мне топлива на возвращение к станции, ни при каком варианте не хватило бы!

— Надо было оставить на Энцеладе вашего напарника — уже экономия веса, а значит, и уменьшение расхода топлива! — француз наставительно поднял указательный палец. — И потом, зачем вам возвращаться? Пока бы ловили объект, «Тихо Браге» мог дать тягу и прекраснейшим образом подобрать вас сместе с этим предметом! Надо было лишь оставить немного топлива на швартовочный манёвр, и всё!

— Вот именно, что «всё». В смысле, крышка, мабута, толстый полярный лис. И мне — и, что характерно, Кащееву.

— Какой ещё лис? — Гарнье недоумённо нахмурился. Леонов, в чьём кабинете мы собрались для этой беседы, усмехнулся.

— Не обращайте внимания, профессор это идиома, сугубо наша, русская. Иностранцам не понять. А вы, Монахов, следите за языком, здесь вам не балаган и даже не пионерлагерь…

Я пожал плечами — жест, который при некотором желании можно истолковать, как извинение.

— И всё равно мы не имели права рисковать. К тому же, оставить Юрку одного, на поверхности Энцелада — это нарушение всех и всяческих инструкций. Случись что с моим «омаром», не катастрофа даже, а обычная авария — кто бы его оттуда забрал? Воздуха в скафандре оставалось часа на три, а сменить баллон он не мог.

Леонов кивнул. Действительно, конструкция модифицированного «Кречета» предусматривала возможность смены пустого резервного баллона с воздухом на резервный, но для этого требовалась помощь ещё одного человека.

— Вообще-то, его мог бы забрать мой корабль. — сказал кэп Сернан.– Но Монахов прав, риск неоправданный.

Капитан «Тихо Браге» так же присутствовал на этом совещании, экстренно собранном после нашего возвращения с Энцелада.

Леонов посмотрел на американца, потом на меня.

— Согласен с вами, так рисковать не стоило. более, что и смысла в подобном риске не было, главное нам уже известно.

— Что именно? — не удержался я. Кэп Сернан и Гарнье удивлённо воззрились на начальника станции.

— Упущенный объект, как мы установили после изучения регистрационных записей радара, с большой долей вероятности, представляет из себя малый исследовательский зонд, такие недавно начали выпускать на приборостроительном заводе в Калуге. Эти изделия предназначены для изучения атмосферы планет, и имеют довольно прочную конструкцию. Неудивительно, что наши друзья по ту сторону «обруча» выбрали именно его, чтобы передать нам послание.

— Какое послание? — теперь уже спрашивал француз. — Этот зонд не излучал ни единого кванта энергии, ни в одном из диапазонов!

— Вероятно, его аппаратура вышла из строя во время прыжка. — начальник «Лагранжа» отвечал рассудительно, даже неторопливо, что явно раздражало пылкого астрофизика. — То же самое, напомню, случилось с электроникой вашего, Юджин, корабля. Что до послания — то главное, полагаю, заключалось в том, что упущенный нами блок датчиков был на той стороне пойман и осмотрен, доказательством чему служит ответная посылка, вот этот самый зонд. Земля знает, что мы живы — и уверен, сделает всё необходимое, чтобы помочь!

Кэп Сернан озадаченно крякнул.

— Если вы правы, сэр, и лунный «обруч» действует — а никаким иным способом зонд забросить сюда невозможно — то мы можем попробовать наладить через «обручи» некое подобие связи. И, поскольку электроника, а вместе с ней и магнитофонные записи плохо переносят путешествие через это грёбаное «зеркало — в следующую 'посылку» стоит вложить бумаги с детальным описанием того, что у нас тут творится. Ну и принять все меры к тому, чтобы ответная бандероль не улетела к звёздам, как этот чёртов зонд!

— А для этого нам понадобятся «омары». — заключил Леонов. — Да и запас льда для охладителей не мешает пополнить. Монахов, из недели, отпущенной на ремонт второго буксировщика, прошло уже три дня — а я что-то не вижу результатов!

Он с треском закрыл лежащую перед ним папку — по моим наблюдениям за всё это время он ни разу в неё не заглянул. Это было, вероятно, знак того, что совещание окончено — но тут снова заговорил Гарнье.

— Мсье, я настаиваю, чтобы были установлены датчики в колодце, причём как можно скорее и как можно ближе к «зеркалу»! Без них у меня связаны руки — а ведь действуй эти датчики сейчас, мы бы уже получили бесценные данные!

Леонов посмотрел на меня.

— Справитесь, Монахов?

— Да, Алексей Архипыч. — уверенно заявил я. — Собственно, ничего сложного тут нет, опыт имеется. Но вы же не хотите, чтобы я лез туда в одиночку?

— Хм… — он покачал головой. — За датчиками вы, пожалуй, сможете слетать и без напарника. Профессор наверняка захочет их проверить и перенастроить перед установкой, не так ли, мсье?

Гарнье кивнул.

— Но в сам колодец, разумеется, пойдёте на двух «омарах».

— Тогда как можно скорее не получится. — я покосился на Гарнье, астрофизик ответил мне взглядом, лишённым и ни тени доброжелательности. — Спуск за датчиками, два дня минимум на ремонт второго «омара», ещё сутки — на пробный вылет и устранение недоделок. На круг выходит трое — трое с половиной суток, в зависимости от обстоятельств.

Начальник «Лагранжа» задумался.

— Если подключить к ремонту ещё несколько человек — это поможет вам ускориться? Хотя бы на сутки?

— Могу прислать Авдеева. — предложил Сернан. — Он классный специалист, наверняка пригодится.

Я торопливо кивнул — ещё бы не пригодится!Кир Авдеев, инженер с «Тихо Браге» имел репутацию превосходного двигателиста.

— Тогда решено. — Леонов захлопнул лежащую перед ним папку и тяжело поднялся со стула. — Завтра к утру, товарищи, жду от каждого рапорты о состоянии дел. А теперь — идите, работайте!

— Не знаю даже, как сказать Мире. — я вытер со лба графитовую смазку. — Стоит ей узнать, что удумал Гарнье — боюсь даже подумать, что начнётся…

— А что тут такого? — удивился Юрка-Кащей. — Учёные всегда ставили опыты на животных — хомячки всякие, крысы с мышами, мушки дрозофилы… Вот и Лайку в космос запустили, и Белку со Стрелкой — А Даська чем хуже?

— Не хуже, а лучше, во всяком случае, для неё. А заодно — для остального женского населения станции. Если здешние барышни узнают, что их драгоценному котику уготовили участь несчастной Лайки — представляешь, что тут начнётся? Проще будет самим в шлюз выкинуться, без скафандров…

— Не преувеличивай. — Юрка нахмурился. — Лайку и не собирались возвращать с орбиты, а Гарнье-то рассчитывает, что контейнер с котом на той стороне подберут!

— Вот именно — рассчитывает. А что будет на самом деле, никто не знает! Вдруг кот не перенесёт прыжка сквозь «зеркало»?

— С какой стати — не перенесёт? Мы-то на «Тихо Браге» перенесли, и живы остались, кстати — и он вместе с нами! И люди с «Лагранжа» тоже, а все погибшие — это по другим причинам, с «обручем» никак не связанным…

— А то я не знаю! Но Гарнье утверждает, что режим «тахионного зеркала» странным образом изменился, и теперь нет уверенности не только в том, что живой организм способен перенести прыжок, но даже и в том, что он попадёт, куда нужно. То есть, на орбиту Луны.

— И он решил отправить туда Дасю. — сделал вывод Юрка. Вообще-то логично, но как он узнает, что кот оказался там, где нужно?

Я посмотрел на свою физиономию в зеркальный светофильтр колпака «омара». Попытка стереть смазку удалась неважно — вместо этого я размазал её по всему лбу.

— Гарнье рассчитывает, что контейнер поймают, извлекут из него кота, а вместе с ним и бумагу с записями. А потом ответят нам, точно таким же способом.

— Что, Даську назад пришлют? — Юрка ухмыльнулся. — Или другого кота, вместо него?

— Ты это Мире скажи, а не мне. Она оценит.

— Не дай бог… — Юрка поёжился. Характер у скрипачки был, несмотря на всю её воздушность и очарование, очень даже твёрдый. — А вообще, забавно выходит: если всё пройдёт, как задумал Гарнье, Дася получит сразу три места в книге рекордов Гиннесса — как кот, совершивший самый далёкий прыжок через «тахионное зеркало», и как первый кот-межпланетник.

— А третье место?

— Как первый в истории науки реальный, не воображаемый кот Шрёдингера. Когда контейнер с ним поймают на той стороне, то пока его не раскупорят — можно будет с равной вероятностью предполагать, жив он, или… не очень.

— Смешно… — я улыбнулся. — Но имей в виду, забавник: Мире об этом будешь рассказывать сам. А мне таких приключений духа даром не надо. Как и царапин на физиономии — неважно от её коготков, или от Даськиных.

— Лёш, вот скажи: неужели это так уж необходимо?

Я пожал плечами. Объяснять Мире задумку Гарнье пришлось мне — кто бы сомневался, что Юрка найдёт повод откосить?

— А как иначе? Морских свинок, кроликов и даже крыс на станции нет. Можно, конечно, наловить тараканов — но вряд ли это будет достаточно убедительно…

Она слабо улыбнулась. Тараканы рано или поздно появлялись на любой орбитальной станции. С ними боролись, но, как правило, без особого успеха.

— А зачем то вообще нужно? — голос Миры дрожал, прекрасные, чёрные, словно итальянские маслины, глаза наполнились слезами. — Можно ведь просто обмениваться посланиями через «обручи», вот как тот зонд?

— Можно, конечно. — согласился я. — Но если окажется, что это так же безопасно, как прыжок через обычный «батут», скажем, с «Гагарина» на «Звезду КЭЦ» — тогда мы сможем уже сейчас отправить большую часть команды «Лагранжа» домой, на Землю! Это мы здесь недавно, меньше двух недель — а они-то уже почти год! Только представь: целый год вдали от голубого неба, от семей, от всего, что им дорого, каждый день — на грани гибели! Представляешь, как они устали от такой жизни?

— Я представляю. — она опустила глаза. — Когда вчера играла в столовой, несколько человек даже прослезились. И не только женщины — взрослые, опытные мужчины, космонавты…

— Вот и я о чём! А тут — шанс вернуть домой всех, и сразу! Разве можно от такого отказаться?

— Да, но Дася… — она нахохлилась, сжавшись в комочек. — Он-то чем виноват?

— Ничем он не виноват. Мне самому будет больно, если с ним что-нибудь случится. Знаешь, ведь на его месте могла быть и Бритька — её планировали взять на «Зарю», и если бы не врачи…

Она кивнула и нахохлилась ещё сильнее — в точности замёрзшая синичка в варежке.

— Я, к твоему сведению, просил Леонова позволить нырнуть в «обруч» в «омаре» или хоть в скафандре. А что? Защита не хуже, чем на «Тихо Браге», а если прыжок получится — смогу какое-то время продержаться, пока не найдут.

Она подняла на меня глаза — слёзы ручейками сползали по щекам.

— И что он?..

— Слушать ни о чём не захотел. Сказал: на кошках тренируйтесь. Как Никулин в «Операции 'Ы», прикинь?

— Живодёр! — скрипачка возмущённо вскинулась и тут же густо покраснела.

— Ой, Лёш, я не то хотела сказать… конечно, тебе тоже не нужно так рисковать!

— Да я и не собираюсь. — я с усилием подавил желание погладить её по голове. — Говорю же, Леонов настрого запретил!

— Ну, тогда ладно… — она шмыгнула носом совершенно по-детски и принялась тереть глаза платочком. Голубеньким таким, с кружевами — от этой картины мне сразу сделалось тепло на душе. Такой платок вполне мог оказаться у какой-нибудь гимназистки или воспитанницы института благородных девиц. А то и вовсе у пушкинской Татьяны — и те точно так же вытирали бы им зарёванные глаза…

Мира, наконец, спрятала платок — не в карман, отметил я, а в рукав, как спрятали бы благородные девицы. Или те же гимназистки.

— А в чём вы собираетесь его туда отправить?

— Ну, есть Даськин гермомешок. Инженеры «Лагранжа» поместят его в жёсткий контейнер, снабдят дополнительной теплоизоляцией, заэкранируют от электромагнитных импульсов, нарастят ресурс автономности — аккумуляторы там, запас кислорода, вода в автоматической поилке…. Да, ещё прикрепят снаружи отражающие поверхности — такие, знаешь, крылышки, вроде солнечных батарей на спутниках. Это чтобы тем, кто наблюдает за «обручем» легче было его засечь контейнер радарами.

— Ясно. — она кивнула. — Но всё равно, Лёш, боюсь я за Дасечку.

— А ты не бойся. — посоветовал я. — И вообще, это всё очень быстро кончится. Часа два-три, не больше, ему предстоит просидеть в контейнере, а потом — вынут, накормят, отмоют…

— Вот сам бы посидел, понял бы каково это коту! — от возмущения слёзы на глазах Миры разом высохли. — У него же стресс, заболеет, шерсть начнёт вылезать!

— Может, тогда его вообще лучше усыпить? — предложил я, и сразу же понял, что сморозил глупость. — Нет-нет, не в смысле совсем усыпить, насмерть, только вколоть успокоительное прежде, чем сажать в контейнер. А то ведь распсихуется, гермомешок начнёт когтями рвать, напачкает…

— Нет уж, не надо! — решительно заявила Мира. — Я с вами полечу на «Тихо Браге», и сама его посажу в этот ваш ящик. Мне он верит, будет хоть поспокойнее.

— Вот и хорошо! Зато потом сможешь им гордиться, будет первый в мире кот Шрёдингера!

— Это как? — она нахмурилась. Я, как мог, объяснил смысл Юркиной шутки.

— Даже говорить такого не смей! — вскинулась скрипачка. — А то запру Даську у себя в каюте, и пусть ваш Гарнье сам в этот ящик залезает!

— Хорошо, не буду… — я выставил перед собой ладони. Так мы договорились?

Она кивнула.

— Только запомни, я с Дасечкой полечу! И даже не пытайтесь мне запрещать, всё равно не поможет.

— Да я и не думал… — ответил я и поспешил ретироваться из каюты. Кот Дася проводил меня немигающим взглядом жёлтых, полных самого чёрного подозрения, глаз.

V

Открывающийся из выдвинутого за пределы корпуса «Омара» на Сатурн не просто впечатлял — он завораживал, подавлял, заставлял онеметь. Сильнее впечатление было, разве что, в самый первый раз, когда «Тихо Браге» только выскочил из червоточины' возник на орбите «Энцелада», переброшенный непостижимой магией «звёздного обруча». Исполинский — в привычном словаре непросто найти понятие передающие его подлинный масштаб — горб газового гиганта занимает не меньше половины видимого пространства, причём обзору не мешает неровный снежно-белый шар «Энцелада». Сейчас планетоид у меня за спиной, и любоваться им может Юрка-Кащей, запечатанный в своём «омаре» на другом борту «Тихо Браге»,'.

В каких книгах я встречал описание Сатурна, видимое вот так, глазами человека, находящегося в непосредственной (по космическим меркам, разумеется) близости? «Стажёры» братьев Стругацких, конечно — кстати, надо будет поинтересоваться у Димы, взял ли он, как давно собирался, у авторов автограф на первом издании, — и, конечно, «Дознание» Станислава Лема из цикла о пилоте Пирксе. Наверняка есть и другие, но я их не вспомнил, да не очень-то и старался. Я просто наслаждался фантастическим зрелищем — воистину, никакие видео- и фото съёмки не способны передать этой захватывающей дух грандиозности и великолепия. Узкая полоса Колец, серебрящаяся в отражённом свете далёкого Солнца, пересекает диск планеты-гиганта, а чуть выше, по мутно-жёлтому водянистому фону медленно полз крошечный чёрный кружок — Мимас, ближайший сосед Энцелада. Я поискал взглядом двух других его соседей, Мефон и Эгеон, но не нашёл — слишком уж ничтожны размеры этих тёмных камешков на фоне грандиозности газового гиганта. Строго говоря, эти спутники даже не имеют своих имён — те, что я упомянул, им дали в «том, другом» времени, уже в двадцать первом веке, обнаружив их с помощью аппарата «Кассини-Гюйгенс». Здесь же, насколько мне известно, оба были найдены астрономами «Лагранжа» за время их вынужденного затворничества на орбите Энцелада — но дать им названия пока никто не удосужился.

Любопытно, а смогу ли я когда-нибудь увидеть Кольца не вот так, с ребра, а сверху, поднявшись над их необозримой плоскостью? Так, чтобы заметны были составляющие их слои и щели, тёмные промежутки, самая большая из которых — щель Кассини, в которую как раз и прошёл корабль из лемовского «Дознания»? Повесть написана в конце шестидесятых, а в семьдесят восьмом вышла на экраны её киноверсия, «Дознание пилота Пиркса». Но это было в покинутой мной реальности — здесь же фильм с таким названием даже не начали снимать. Местная кинофантастика уже несколько лет, как свернула в другую колею — свидетельством чему хотя бы «Космическая Одиссея-2010», вторая кинолента знаменитой эпопеи, снятая не Питером Хайамсом, а всё тем же Стэнли Кубриком, и гораздо раньше положенного срока. Я смотрел этот фильм её в «Артеке», во время «космической смены» — и именно тогда осознал всю необратимость расхождения этого мира с оставленным мной…

Что до надежды полюбоваться Кольцами и самим Сатурном поближе — почему бы и нет? Люди Земли только постучались сюда, робко, тихонечко, осторожно. Нас занесло сюда случайно, не по своей воле — но мы здесь, и не зря говорится: «лиха беда начало»… «Заря» уже летит сюда, и это только первый шаг. А уж если подтвердятся предположения Гарнье и Леднёва, то добираться до системы Сатурна будет не сложнее, чем до орбиты земли, куда грузы, и пассажиры сейчас отправляются с регулярностью железнодорожных перевозок — и, между прочим, с ненамного большими затратами. А там, глядишь, учёные доведут «батуты» до уровня «звёздных обручей» — и тогда их сеть покроет всю Солнечную Систему'… «Тахионному зеркалу» всё равно, куда перебрасывать пассажирский контейнер или секцию строящейся орбитальной станции — на низкую орбиту Земли, или в окрестности Плутона. Он, кстати, пока не лишён своего статуса, планет у нашего светила по-прежнему девять, и есть надежда поучаствовать ещё и в поисках Трансплутона который здесь (как, впрочем, и в нашем времени) существует только в прогнозах учёных и воображении фантастов.

А ведь ещё есть вмороженный в лед (ледорит, ага!) Энцелада гигантский «звёздный обруч». И он тоже ждёт своих исследователей, суля новые грандиозные открытия, новые загадки и новые перспективы проникновения — чем чёрт не шутит, — уже не в межпланетное, а в межзвёздное пространство! И всё это вполне может произойти при моём участии, недаром сейчас, в этот самый момент, мы — я, Юрка-Кащей, учёные группы Гарнье и даже кот Дася — готовы сделать первый шаг именно в эту сторону.

«Тихо Браге» дрейфовал на высоте в тридцать километров над ледяной поверхностью Энцелада; до Дыры по прямой насчитывалось километров сорок. Это был первый случай с момента появления корабля в системе Сатурна, когда он отделился от «Лагранжа» и отправился в самостоятельный полёт — решено было, что он доставит оба «омара», и мой, и Юркин, поближе к месту действия и, при необходимости, окажет поддержку. Ближе подходить кэп Сернан не собирался; нам же предстояло, расстыковавшись с кораблём, спуститься к поверхности планетоида, а дальше, на высоте пятидесяти метров, двигаться к Дыре. Сейчас оба «омара» были закреплены снаружи корпуса и заблаговременно соединены друг с другом прочным стометровым фалом — именно так, в связке мы и спустимся в колодец. Фал можно в любой момент отстрелить хоть с одного, хоть с другого буксировщика, но делать этого без необходимости мы не собирались. Эта мера предосторожности однажды уже спасла жизнь, Диме Ветрову, который ожидал сейчас на «Лагранже» результатов вылазки.

Собственно вылазка разделялась на два неравных по продолжительности этапа. На первом мы должны были спустить в колодец контейнер с Даськой — в данный момент манипуляторы моего «омара» сжимали его в своих стальных объятиях, и достаточно нажать единственную кнопку, чтобы контейнер выскочил из них и начал спуск к притаившемуся на дне Дыры «тахионному зеркалу». После чего мы поскорее уберёмся прочь, не дожидаясь энергетического выброса, отойдём от Дыры километров на пятнадцать, выйдем на орбиту Энцелада и, состыковавшись с «Тихо Браге», будем ждать второго этапа. Который, собственно, из ожидания и состоит: Гарнье, планируя операцию «кот Шрёдингера» (так её назвали с лёгкой руки Юрки-Кащея) настоял, чтобы корабль находился как можно ближе к колодцу — чтобы, когда появится ответная посылка, сделать всё возможное для скорейшей её gоимки.

Сам француз остался на «Лагранже» и руководил действиями «Тихо Браге» и буксировщиков по радио. Поскольку станция находилась в зоне прямой видимости, связь была продублирована ещё и визуально, прожекторной морзянкой.

— Гнездо — Куликам. — раздался в наушниках мужественный, с техасским акцентом, голос. — Готовы, парни?

Мы пользовались теми же позывными, что и во время рейда за «обручем» на орбите Луны — кэп Сернан чтил традиции.

— Кулик первый — Гнезду. Так точно, готовы, ждём команды.

— Старт через десять секунд, Кулики. Даю отсчёт: десять, девять…

На счёт «ноль» гидравлические рычаги мягко толкнули буксировщик, и он медленно вращаясь, поплыл прочь от корабля. Я торопливо погасил вращение — обычно неопасное, сейчас оно могло стать доставить немало проблем, перекрутив и запутав связывающую нас пуповину, — и посмотрел влево. Из-за корпуса неторопливо выплывал Юркин «омар»

Несколькими «плевками» из маневровых дюз мы скорректировали взаимное расположение буксировщиков и повисли на дистанции в тридцать метров один от другого. Страховочный фал между нами свернулся кольцами, подсвеченный позиционными огнями «Тихо Браге».

— Кулик Первый — Кулику Второму. Готов к спуску?

— Кулик Второй — Кулику Первому. К спуску готов, Лёш.

Я скосил взгляд на приборную доску. Дистанция до корабля… высота над поверхностью… взаимная скорость… порядок!

— Кулик Первый — Кулику Второму. Делай, как я!

И положил руки в громоздких перчатках «Кондора» на джойстики, управляющие тягой маршевого и маневрового движков. Операция «Кот Шрёдингера» началась.

Причудливые завихрения гравитации многочисленных спутников, накладываясь на тяготение Сатурна, нет-нет, да и вырывают из кольца горсть-другую каменно-ледяного крошева. Вырывают — и отправляют по замысловато закрученным спиралям орбит вокруг газового гиганта. Если же на пути этого заряда небесной картечи окажется искусственный, сделанный из металла объект, — что ж, законы небесной механики неумолимы, и каждому известно, по какой формуле рассчитывается кинетическая энергия предмета, обладающего массой и движущегося с некоторой скоростью.

Метеоритные атаки на «Лагранж» случались и раньше — всё же, система Сатурна изрядно замусорена, а Энцелад находится достаточно близко к Кольцам, главному источнику этого мусора. На станции к этой угрозе относились весьма серьёзно — недаром на траурной доске возле кают-компании в ряду других фотографий можно усидеть и портреты трёх жертв одного-единственного обломка, пробившего обшивку.

Так что наблюдение за окружающим пространством с целью вовремя заметить очередную порцию камешков и ледышек — и постараться, запустив двигатели «Николы Теслы», увести станцию с его пути. Или, хотя бы, затормозив вращение жилого «бублика», перевести, облачившихся в гермокостюмы людей в секции противоположного от приближающейся угрозы — «подбойного», как выразился один из инженеров, увлекавшихся военно-морской историей — борта.

Но, видимо, на этот раз все, находившиеся на «Лагранже» — включая тех, кому полагалось наблюдать за подобными угрозами, думали только о «Тихо Браге» и «омарах», занятых в разворачивающейся на их глазах операции «Кот Шрёдингера». Трудно упрекать их за это, ведь успех сулил обитателям станции скорое возвращение домой, — но факт остаётся фактом: именно в ту сторону, откуда пришла беда, не была обращена ни ода пара глаз, ни один комплект линз и оптических призм, ни одна радарная антенна. И когда несколько каменных обломков один за другим пробили обшивку станции — это оказалось для её обитателей полнейшей неожиданностью.

Скрежет металла, свист воздуха, вырывающегося из повреждённых отсеков, пульсация аварийных ламп, испуганные крики людей, заглушаемые пронзительным воем, несущимся изо всех динамиков системы внутреннего оповещения — вот чем были наполнены следующие несколько минут на «Лагранже». Потом те, кто уцелел, вступили в борьбу за живучесть — зря, что ли, Леонов изнурял их регулярными учениями и тренировками? — а камни, камешки и пылинки, «промахнувшиеся» мимо станции продолжили свой полёт. К несчастью, на их пути очень скоро — практически мгновенно по космическим меркам, — оказалось другое препятствие, гораздо меньшего размера — но и куда более уязвимое.

Внешняя обшивка, как и внутренние переборки «Тихо Браге» были изготовлены из листов сплава алюминия и магния полуторасантиметровой толщины. Способные держать бронебойные пули винтовочного калибра (тот же сплав шёл на бронекорпуса боевых машин десанта) эти листы несравнимо превосходили по прочности тонкий дюраль кораблей и орбитальных станций «добатутной» эпохи — но не шли ни в какое сравнение со сваренными из толстостенных стальных секций «бубликов» «Лагранжа». Увы, ни катаная сталь, ни особым образом закалённый алюминиево-магниевый сплав не смогли остановить летящих с огромной скоростью посланцев Колец. Кораблю досталось семь попаданий — сначала два одновременно, потом короткая очередь из четырёх и под конец, с одиннадцатисекундным интервалом, ещё один дуплет, пришедшийся в реакторный отсек. И последнее, что успел сделать на пробитом навылет небесными камнями мостике второй пилот «Тихо Браге» — он же первый монгольский космонавт Жугдэрдэмиди́йн Гуррагча́ по прозвищу Сансар — это разбить защитное стекло, сорвать предохранительную чеку и рвануть сведёнными предсмертной судорогой руками большую красную рукоять катапультирования реактора.

— … корпус реактора разрушен, пришлось его катапультировать. — звучал в наушниках голос с техасским акцентом.- Среди команды есть жертвы, теряем атмосферу. Корабль не может управляться.

И, после короткой паузы:

— Гнездо — Куликам. — снова заговорил кэп Сернан. — Дерьмо случается, парни. Не тратьте на нас время, безнадёжно. И… постарайтесь выкарабкаться.

Если бы не трагизм ситуации — я бы наверное, рассмеялся, знаменитая фраза Тома Хэнкса из «Форест Гамп» угодила в самое яблочко. Жаль, оценить это кроме меня никто не в состоянии…

Расстояние до гибнущего «Тихо Браге» было совсем небольшим, около двадцати километров. В бинокуляр ясно было видно, как, кувыркаясь, удаляется от корабля чёрная коробочка реакторного отсека, к счастью, в противоположную от нас сторону.

В наушниках зашипело, затрещало, заулюлюкало.

— Всем, кто меня слышит. Говорит станция «Лагранж». Нуждаемся в помощи. Часть жилых секций утратила герметичность. Имеются раненые и погибшие, большинство уцелевших заперлись в загерметезированных каютах. Полностью разрушен повреждён шлюзовой отсек вместе со скафандрами, выйти наружу и заделать пробоины не можем. Всем, кто нас слышит — срочно нуждаемся в помощи!

Это был Леонов, я сразу узнал его, несмотря на помехи. Голос начальника станции в отличие от американца, был лишён эмоциональной окраски, но в этом спокойствии сквозил мертвенных холод обречённости.

— Чего ждём? — голос напарника дрожал, готовый сорваться в истерику. — Надо цеплять «Тихо Браге» и волочь к «Лагранжу» — может, ещё успеем!

— Не успеем. Полчаса, час минимум. Да и топлива с таким грузом сто процентов не хватит,.

— Но попробовать-то надо! Там же…

Остаток фразы он проглотил, но я понял, что должно было прозвучать. Мира, черноглазая скрипачка, чья жизнь для Юрки-Кащея важнее жизней всех, кто сейчас с ней на корабле — и уж конечно, неизмеримо дороже собственной жизни…

— Попробовать можно, но шансов ноль целых хрен десятых. Притащим к станции жестянку, полную трупов.

— Что же делать? — взвыл Юрка. — Надо же что-то делать?

Мысли мои неслись бешеным карьером. Авантюра, самоубийство — но вдруг получится?

— Есть вариант. — Я старался, чтобы голос мой звучал как можно спокойнее. — Надо протолкнуть «Тихо Браге» в «зеркало». Здесь им точно кранты, а там — может, поймают вовремя, спасут?

Ему понадобилось три драгоценных секунды, чтобы осознать услышанное.

— Но мы же не успели с Даськой? А если?..

— Юр, так и так и так вилы выкидные. Но без этого — вообще без шансов. Согласен?

И, не дожидаясь ответа я принялся торопливо излагать план действий:

— Значит так. Сейчас цепляем корабль и тащим его к Дыре. Ставим носом вниз, потом я швартуюсь к кормовому шлюза, даю полную тягу и вместе с ним ныряю в «обруч». Если всё так, как говорил Леднёв, нас подберут на той стороне, причём довольно быстро.

— А я?

— А ты возвращайся к «Лагранжу». Слышал ведь, самим им не справиться.

На этот раз он ответил без раздумий.

— Давай наоборот: я втолкну корабль в «зеркало», а к «Лагранжу» пойдёшь ты.

Черноглазая скрипачка, подумал я. Ладно, пусть его, имеет право…

— Замётано. Кстати, и Юльку встречу, а то «Заря» вот-вот подойдёт, разминемся…

Наверное, нам ещё было что сказать друг другу, но в ушах моих стоял пронзительный свист воздуха, выходящего из пробитых отсеков. Нет, некогда, потом — если оно случится, это «потом»…

— Перед спуском, свяжись с кэпом Сернаном. — вспомнил я об американце. — Пусть там подготовятся, как смогут.

— А если он запретит? — встревожился Кащей.

— А мы не будем спрашивать.

Крошечная пауза.

— Погоди… Контейнер с Даськой у тебя?

— Куда ему деться? Держу в клешнях, да ты и сам видишь…

Действительно, «омар» выставил перед собой блестящий, украшенный крылышками отражателей ящик — словно официант, подающий на стол невиданное экзотическое блюдо.

— Смотри, не потеряй. И ещё — куда ты его денешь, когда будешь стыковаться с «Лагранжем»?

Я едва не выругался — вот ведь, нашёл время для заботы о хвостатом поганце! Хотя, всё верно, только так и надо…

— Придумаю что-нибудь. Так ты готов?

— Да.

— Тогда — начали! И… удачи нам всем!

VI

Я успел в самый последний момент — ещё несколько минут, и двое ремонтников откупорили бы запасной шлюз, чтобы выбраться за пределы станции — на верную смерть, в отчаянной попытке спасти то, что ещё можно было спасти. Невыносимо былопросто сидеть и ждать гибели — ведь жизнь с каждой секундой утекала из кое-как заделанных пробоин вместе с драгоценным воздухом. Чтобы залатать их более надёжно, требовалось непременно выйти наружу, в скафандрах, «Кондорах» и «Пустельгах», которые, конечно, имелись на «Лагранже» — но все до единого были уничтожены каменным обломком, угодившим точнёхонько в основной шлюз. Ремонтников это не остановило — они собирались проделать эту операцию, облачившись в гермокостюмы типа «Скворец», способных, конечно, уберечь владельцев при разгерметизации отсеков, но почти бесполезных в условиях открытого космоса.Это, конечно, было равносильно самоубийству — но всё же, при некоторой сноровке и везении могло дать несколько минут на то, чтобы налепить на пробоину специальные заплаты из особого, твердеющего в вакууме, пластика.

Подобные приспособления (их называли на морской манер, «пластыри»), только меньших размеров, входят в аварийный комплект любого скафандра. Устанавливать их клешнями-манипуляторами буксировщик — та ещё задачка, но я многократно проделывал это на тренажёрах, и во время многочисленных учебных тревог, так что особых проблем она для меня не составила. На то, чтобы запечатать три крупных пробоины, каждая, в поперечнике не меньше полуметра, и ещё дюжину дырок поменьше, ушло около получаса, по истечении которых я загнал свой «омар» в ангар буксировщиков и смог, наконец, облегчённо выдохнуть.

— Долго думали? — спросил я Диму. — Лезть за борт в «Скворцах» — долго бы вы там продержались?

Мы вместе убирали «Кондор» в бокс — осторожно, бережно, словно тот был из тончайшего батиста, а не из прочнейшего армированного металлом и керамикой композита на основе углеродных волокон. Скафандр был единственным, а значит, представлял огромную ценность — не все ремонтные работы можно было выполнить клешнями «Омара», а таковых на станции накопилось предостаточно.

— А что нам оставалось? — вздохнул Дима. — Пробитые отсеки отсекли, конечно, гермозаслонками, пробоины, как могли, запечатали изнутри — но, сам понимаешь, проку от этого было чуть, потеря воздуха не то, что замедлилась, наоборот, нарастала. Вот мы и решили попробовать…

Да, подумал я, кто бы сомневался, что мой бывший артековский вожатый первым кинется на амбразуру — он и сейчас был облачён в «Скворец», в котором собирался выйти в вакуум, под непрекращающийся дождик жёстких излучений, пронизывающих систему Сатурна. А действительно — что им оставалось? Каждый из работников Внеземелья всем своим существом впитал главный закон, гласящий, что жизнь твоего товарища всегда важнее твоей собственной — И Юрка, как и все остальные на «Лагранже», действовал в строгом соответствии с этим нигде не записанным, но непреложным правилом.

Но, к счастью, обошлось… пока обошлось. Я облачился в «Скворец» — на станции действовало аварийное расписание, требовавшее от всех находиться в гермокостюмах, да и наскоро налепленные пластыри могли «потечь» в любой момент. Чтобы такого не случилось, их требовалось дополнительно укрепить, а на это пока не было ни времени, ни подходящих средств.

— … а тут ещё «Теслу» сорвало с креплений и унесло прочь от станции. — продолжал Дима. — хорошо хоть, на борту в этот момент никого не было, а то так бы там и остался…

Действительно, подходя к «Лагранжу», я заметил километрах в двадцати от станции корабль. Это был не обычный орбитальный грузовик, вроде канувшего в тахионное зеркало «Тихо Браге» — «Теслу» изначально построили, как корабль-энергостанцию, оснащённую мощным ядерным реактором. В этом качестве корабль был пристыкован к «Лагранжу» ещё на этапе строительства, и с тех пор исправно обеспечивал энергией и саму станцию, и «батут». Сейчас «Никола Тесла» беспомощно дрейфовал километрах в пятнадцати от «Лагранжа» с развороченной при аварийной отстыковке носовой частью.

— Вот и «Тихо Браге» катапультировал свой реактор. — сказал я. — Но там дело было скверное — метеорит пробил оболочку, в любой момент могло рвануть. И таки рвануло — когда я шёл к вам, позади заметил позади вспышку, к счастью, далеко.

— Да, дела… — Дима покачал головой. — Дыры-то мы кое-как заделали, воздушная система почти не пострадала, а кислород, чтобы возместить потери получим из воды — твой «омар» цел, значит, можно доставить с «Энцелада» лёд. А вот что скверно по-настоящему — это то, что мы остались без электроэнергии. Её станция получала от реактор «Теслы»; кое-что есть, конечно, в батареях — но надолго ли этого хватит?

— «Теслу» мы поймаем. — пообещал я. — Зацепим «омаром» и подтащим к станции. Только сначала надо высадиться на корабль и посмотреть, что с реактором — как бы не бабахнул в самый неподходящий момент…

Дима торопливо закивал головой.

— Это я сделаю, этому меня учили, тем более, и скафандр теперь у нас есть. Только бы Леонов не запретил, он может…

— Это точно. — согласился я, запирая шторку бокса, в котором покоился драгоценный «Кондор». — Ладно, пошли, показывай, что тут у вас творится. Да, и Даськин гермомешок надо достать из контейнера — поди, совсем извёлся, бедолага…

Дела на «Лагранже» творились невесёлые — и чтобы понять это, мне не понадобилась даже беседа с Леоновым, состоявшаяся часа через два после моего прибытия на станцию. Всё было ясно и так: тусклое аварийное освещение в отсеках, системы (пока второстепенные), отключённые ради экономии электроэнергии, тревога в глазах любого, кто попадался навстречу в кольцевом коридоре, в данный момент, разрезанного гермозатворами на три неравных куска. А ещё –новые портреты на доске возле кают-компании. В одном из них я узнал Наташу Качур из группы Гарнье — когда-то Мира делила с ней каюту на «Тихо Браге». Вместе со своими коллегами девушка перебралась на «Лагранж», где они продолжили наблюдения, развернув переправленную с корабля аппаратуру. Дима рассказал, как она погибла — крошечный осколок, пробивший стенку каюты, где она успела укрыться, насквозь пронизал ей грудь вместе с ярко-оранжевой тканью бесполезного «Скворца».

Всего на «Лагранже» погибли пять человек, и ещё двое позже умерли от полученных ранений. Ещё семь или восемь пострадавших оставались в превращённом в лазарет тренажёрном зале, и двое уцелевших медиков выбивались из сил, пытаясь оказать им помощь — большая часть медицинского оборудования вместе со всем запасом лекарств погибла при попадании в медотсек сразу двух обломков. В момент удара там находилась главврач станции, та самая женщина, что неласково обошлась когда-то с Даськой — и её портрет я тоже увидел на скорбной доске…

Прочие дела тоже были плохи. Разрушены были рекреационные залы, обсерватория вместе со всем оборудованием, а так же лаборатория группы Гарнье. Здесь повреждения оказались не такими уж значительными — большая часть приборов уцелела, однако латать пробитую стену и переборки не стали, хватало дел и поважнее. Гарнье же, осознав, что требовать и протестовать бесполезно (при первой же попытке Леонов жёстко его осадил, чего раньше себе не позволял), он перетащил оборудование в резервную лабораторию и наладил работу там. «Они всё равно доберутся до станции и найдут нас, живых или мёртвых — говорил астрофизик, — Так пусть сохранятся хотя бы наработанные нами материалы, в особенности те, что касаются 'обруча» на Энцеладе. наших трудов. Рано или поздно земные учёные снова им займутся, и если мы сохраним свои наработки — им хотя бы будет от чего оттолкнуться…

Имелись и другие поломки, неполадки, повреждения — их перечисление заняло бы не одну страницу. Из самых неприятных — была разрушена большая внешняя антенна внешней связи, огромный сетчатый многолепестковый цветок с лепестками из тонкой золотой сетки, позволявший пусть изредка, пусть лишь на несколько секунд, но всё-таки устанавливатьсвязь с Землёй. Даже слышать родную планету на «Лагранже» теперь не могли — что, конечно, не добавляло обитателям станции оптимизма.

Но главным, конечно, были проблемы с энергией. Аккумуляторные батареи «Лагранжа» опустели почти наполовину, и если не принять срочно меры — жить станции остаётся от силы, неделю. Электричество — такой же жизненно необходимый ресурс, как воздух и вода, и когда иссякнет заряд последней батареи — всё закончится в течение нескольких часов. И тогда тем, кто прибудет сюда на «Заре» останется только выковыривать из запечатанных кают наши промёрзшие трупы — как я сам некогда извлекал мёртвые тела из висящего в межпланетной пустоте «Эндевора».

Спасение было в реакторе «Теслы» — и этим следовало заняться в первую очередь. Задача представлялась не слишком сложной — подтащить корабль-энергостанцию к его прежнему месту на внешнем, служебном кольце «Лагранжа» и закрепить его там. И сделать это предстояло нам с Димой — мне в коконе-капсуле «омара», а ему — облачившись в наш единственный скафандр. Конечно, для букировки такого массивного объекта одного «омара» явно недостаточно — но, какие у нас ещё варианты? Диме тоже придётся напрячься — сначала помочь мне при швартовке «Теслы», а потом приварить к корпусу новые крепления взамен сорванных, восстановить разорванные трубопроводы, очинить кабели, соединяющие реактор «Теслы» с энергосистемой «Лагранжа». Я на своём «омаре» мало чем мог помочь, так что работать ему предстоит по большей части, в одиночку. Задачка, прямо скажем, не из лёгких — но что ещё нам остаётся?

Из записок

Алексея Монахова.

«…С задачей мы справились — всего через пять часов реактор, запущенный на минимальном режиме дал ток. Сейчас дима возится с системой охлаждения — энергетик всё же, криогенщик! — а я выкроил свободную минутку для дневника. Прошлая запись была сделана сразу по прибытии на 'Лагранж»… постойте-ка, как давно это было? Всего две недели — а мне-то казалось, что с тех пор прошло не меньше полугода… Да, события в последнее время несутся карьером, и лучше бы они умерили этот темп…

Как и было сказано, «Теслу» мы поймали. Поймали, привели на буксире и водворили на её законное место. Увы, не обошлось без происшествий, последствия которых способны обнулить нет наш успех…

Швартовать обладающий солидной инерцией корабль (масса покоя почти вдвое больше, чем у «Тихо Браге»!) одним-единственным «омаром», да ещё и без помощи экипажа, оказалось ох, как не просто. Спасибо Диме — если бы не он, я нипочём бы не справился. А так — я поставил «Теслу» параллельно борту «Лагранжа», так, чтобы стыковочный порт, ощетинившийся разлохмаченными концами кабелей и перекрученными трубами, находился напротив стыковочного порта станции. Оставалось выполнить заключительную операцию: медленно, очень плавно, так, чтобы не искалечить того, что уцелело из соединительных устройств, подвести корабль вплотную к борту «Лагранжа» и надёжно зафиксировать в таком положении. После этого следовало залить места стыков твердеющим в вакууме герметиком, облепить пластырями — и команда облачённых в «Скворцы» ремонтников может приступить к работе, сращивая кабели и трубопроводы.

Казалось бы — ничего сложного, так? Для верности мы с Димой установили на корпусе пару лебёдок, завели на них швартовые концы и, подрабатывая одновременно движками «омара» и подтягивая тросы, стали медленно — очень медленно! — подводить корабль к «Лагранжу». И — то ли одна из лебёдок не вовремя заклинила, то ли я перестарался с корректирующим импульсом — но махина «Теслы» стала вращаться вокруг вертикальной оси, грозя перекрутить троса и свести на нет плоды наших с Димой усилий. Мало того, натянувшиеся швартовы могли вызвать столкновение, последствия которого трудно было предсказать. В любом случае, ни к чему хорошему это привести не могло — и я стал действовать.

Вариант был только один. Я разжал клешни, врубил маневровые движки и направил «омар» в сужающуюся щель между кораблём и станцией. Теперь следовало развернуться, желательно, не намотав трос на лыжу, манипулятор или другую выступающую часть буксировщика, упереться «лбом» в борт «Теслы» и, дав полную тягу, оттолкнуть корабль, одновременно выравнивая его. Но — человек предполагает, а Внеземелье располагает: я таки зацепился правой лыжей за трос и в попытке освободиться дёрнул его слишком сильно. В результате, «омар» оказался зажат между бортами «Лагранжа» и корабля — и я облился холодным потом, услыхав металлический скрежет, с которым сгибалась рама буксировщика и сминалось, срываясь со своих мест, навесное оборудование.

Мне повезло — прозрачный колпак «омара» выдержал это давление, а минуту спустя подоспел и Дима. Он завёл резервный фал за лыжу и в два рывка, едва не спалив мотор лебёдки, вытащил меня из этого капкана. Корабль же, избавившись от помехи в моём лице, спокойненько встал на предназначенное ему место, где и был надлежащим образом закреплён.

Казалось бы, всё закончилось благополучно? Ан нет — истинный масштаб катастрофы дошёл до меня только спустя четверть часа, когда мы с Димой завели искалеченный буксировщик в ангар. Кокон действительно уцелел — но сорвало правую клешню, снесло установленные на раме прожекторы — и, самое скверное, расплющило блок двигателей. Теперь из четырёх маневровых и двух ходовых дюз действовала только одна, и я с ужасом осознал, что вместо того, чтобы людям на «Лагранже» несколько лишних недель жизни, позволив дождаться спасателей, мы, наоборот сократили этот срок. Наш единственный «омар» безнадёжно вышел из строя, и лететь на Энцелад за ледяными брусками — единственным источником воды и кислорода для населения станции, — теперь не на чем…'

Надежда умирает последней — так, кажется, гласит расхожая мудрость? Я был жив, хотя отпущенное мне, как и прочим обитателям «Лагранжа», время неумолимо подходило к концу. Да, энергии было вдоволь, даже больше, чем нужно, но запасы воды и кислорода неумолимо таяли, да и продовольствие медленно, но верно подходило к концу. Будь дело только в нем, мы могли бы продержаться ещё месяца полтора — но не будешь же утолять жажду консервированным мясом и дышать овсяными хлопьями?

Сообщение Гарнье застало меня в ангаре, где я возился с «Омаром», пытаясь реанимировать его при помощи деталей, снятых с искалеченного Диминого «краба». Затея была заведомо провальная, и в другое время я не стал бы тратить на неё силы — но сейчас заняться мне было решительно нечем, вот я и убивал время, прогоняя, как мог, призрак неотвратимо приближающейся гибели. В самом деле: покорно ждать, считая дни и часы до того неизбежного момента, когда иссякнет кислород в последнем баллоне, и система регенерации уже не будет справляться с растущей концентрацией углекислоты и прочей дряни в воздухе — нет уж, благодарю покорно! В предыдущей жизни мне доводилось смотреть фильмы о подводниках, задыхающихся в отравленной атмосфере своих затонувших субмарин, и я всячески гнал от себя эти картинки.

Хрип внезапно ожившего интеркома отвлёк меня от похоронных мыслей.

— Двадцать семь минут назад, — голос Леонова звучал торжественно, словно у Левитана, зачитывающего сводку Совинформбюро, — наша аппаратура зафиксировали мощнейший выброс из «обруча». Вскоре после этого над колодцем был обнаружен быстро движущийся металлический объект. К настоящему моменту он вышел на орбиту планетоида и движется по эллиптической траектории на высоте сорока трёх километров, то есть немногим ниже «Лагранжа», на удалении двухсот сорока километров о станции; орбитальная скорость объекта несколько выше нашей, так что он от нас «убегает».

Леонов умолк, и в течение полуминуты мы слышали только его тяжёлое дыхание.

— А теперь самое главное, товарищи: анализ радиолокационного отпечатка объекта и наблюдение в оптическом диапазоне позволили со всей непреложностью установить — упомянутый объект не что иное, как стандартный орбитальный контейнер, предназначенный для перемещения грузов через «батуты». Земля прислала посылку, и теперь нам предстоит придумать, как до неё дотянуться.

VII

— Значит, не излучает, профессор? — спросил Леонов. Лицо у начальника станции было серым от недосыпания, веки набрякли, под глазами легли тёмные круги.

— Нет, мсье… — Гарнье развёл руками. Он тоже выглядел уставшим. — Во всех диапазонах пусто, одни помехи. Но кое-какие сигналы всё же есть — мощные световые вспышки. Длительность и периодичность их меняется, образуя непрерывно повторяющуюся последовательность. Оказалось, что это фраза, передаваемая обыкновенной азбукой Морзе.

Он откашлялся, извлёк из кармана лабораторного халата (и он сам, и его сотрудники предпочитали именно такую «униформу») и громко, очень медленно прочёл:

— Это Земля. Помощь близко. Держитесь. Если надо, примените протокол «Морфей».

Сидящий рядом со мной Дима непроизвольно дёрнулся. История была давняя, хорошо известная всем присутствующим. Пассажирский лихтер отправленный к «засолнечной» точке Лагранжа методом «свободного прыжка», сильно отклонился от финишной точки, и завис в межпланетной пустоте, ожидая спасателей. Ожидание это растянулось на две недели в условиях поистине невыносимых — теснота, жара, отупляющая скука, невесомость… К концу первой недели, осознав, что запертые в дюралевой коробке люди уже на грани, командир лихтера прибег к крайней мере — погрузил часть пассажиров в глубокий медикаментозный сон.

Дима, как раз и был на том лихтере, вместе с другими пассажирами тоже погружался в вынужденный сон — и сохранил об этом опыте весьма неприятные воспоминания.

Тем не менее, это помогло помогло продержаться до прибытия «Эндевора» — а земные НИИ, занимающиеся космической медициной, немедленно начали разрабатывать новые методики специально для подобных случаев. Протокол «Морфей», введённый сразу после того, как экипаж и пассажиры вынуждены были провести две недели

Разработки эти вскоре принесли результат в виде «протокола 'Морфей». Комплекты препаратов для него были разосланы на некоторые космические станции, включая и «Лагранж, со строжайшим условием применять их только после специального разрешения Земли — дело было в каких-то формальностях, связанных с клиническими испытаниями новинки. В результате, спецконтейнер с ампулами 'Морфея» так и пролежал под замком, чудом избегли уничтожения, когда метеорит уничтожил медотсек вместе со всем его содержимым, включая наличный запас медикаментов — и вот, кажется, пришло его время.

— Значит, хотят сделать из нас подопытных свинок? — сказал кто-то из заднего ряда. — А что, случай подходящий, а если что — всегда можно заявить, что других вариантов не было, нам так и так загибаться!

Я поискал взглядом говорившего — им оказался Леднёв. Начальник станции смерил шутника тяжёлым взглядом, но тот начальственное недовольство проигнорировал. Недавние катастрофические события словно надломили его — обычно юморной, чуть-чуть даже даже легкомысленный во всём, что не касалось работы, астрофизик сделался вдруг мрачен, неразговорчив, перестал отзываться на шутки, оброс и, если верить Гарнье, уже несколько дней не появлялся в лаборатории. На попытку поговорить он злобно огрызался и старался поскорее уйти под любым предлогом. Однако, на собрание пришёл — и вот, решил поупражняться в сарказме.

— Вопрос применения «Морфея» мы обсудим позже и в другом составе. — невозмутимо ответил Леонов. Похоже, он решил сделать вид, что не заметил наглой реплики Леднёва. — Сейчас меня интересует другое. Первое: почему контейнер, хоть и сигналит морзянкой, но не ведёт передач в радиодиапазоне? Кажется, было бы вполне логично, не так ли?

— На это ответить проще всего — сухо отозвался Гарнье. — Радиоаппаратура в контейнере наверняка есть, но она вышла из строя, как та, что была установлена на первом зонде. Что же касается сигнального фонаря, то он, полагаю, приводится в действие простейшим реле, нечувствительным к самым сильным электромагнитным импульсам.

Леонов немного подумал и кивнул.

— Согласен с вами, профессор. Тогда второй вопрос, куда более важный: как мы будем ловить контейнер? Как я понимаю, «омар» отремонтировать не удалось?

Теперь раз он обращался не к Гарнье, а к нам.

— Не удалось, Алексей Архипович. — Дима встал.– Двигатели разрушены полностью, система управления и топливный бак -тоже. Кое-что можно будет починить, но это дела не меняет. Без двигателей мы никуда не полетим.

Я вздёрнул руку.

— Позвольте мне, товарищ начстанции?

Леонов посмотрел на меня и кивнул.

— Я не согласен с Дим… товарищем Ветровым. — заговорил я. — Полагаю, не всё так безнадёжно. Вместо двигателей можно установить на раме батарею из баллонов с СО2, снабжённых самодельными дюзами…

— Не слушайте его, Алексей Архипыч! — не выдержал Дима.- Я знаком с тем, что задумал Лёшка, он просто спятил, если предлагает такое!

Я покосился на разгневанного напарника. Мы, действительно до хрипоты, едва не разругавшись, спорили, обсуждая моё предложение. И когда я предложил ему озвучить идею на совещании у Леонова, Дима категорически отказался.

— Погодите, Ветров. — Леонов смотрел на меня с интересом. — Дайте вашему товарищу высказаться.

Я, как ни в чём не бывало, продолжил.

— Тяги, которую разовьёт такой кустарный движок, хватит, чтобы добраться до контейнера и отбуксировать его к «Лагранжу». То есть, должно хватить, если я не сильно ошибся в расчётах….

Аудитория зашумела — похоже, моё предложение поразило всех. В самом деле, отправиться в полёт верхом на баллонах с углекислотой — это отдавало даже не авантюрой, а откровенным безумием.

— Тихо, товарищи, тихо!! — Леонов постучал карандашом по столешнице. — Ну хорошо, Монахов, предположим… Но как вы будете управлять подобным, с позволения сказать', транспортным средством?

— Продумано, Алексей Архипович. Прикрепим к одному из манипуляторов рычаг и с его помощью будем менять угол установки баллонов,меняя, таким образом, и вектор тяги.

В кают-компании повисла тишина. Видимо, слушатели пытались переварить моё предложение. Дима тоже молчал, уставившись на меня бешеными глазами. Ох, и будет мне после этого собрания, подумал я, ведь эта идея — новость и для него…

— Вам никогда не говорили, Алексис, что вы немного… того? — сидящий во втором ряду Жюль-Батист Арно постучал согнутым пальцем по лбу. — Вы что, и правда, собираетесь пролететь четыреста километров верхом на этом вашем рычаге, словно ведьма на метле? Нет, я, конечно, знал, что некоторые русские коллеги… как бы это помягче… не страдают избытком рассудительности, но, чтоб такое!..

По кают-компании прокатились смешки, прерванные стуком леоновского карандаша.

— Спокойствие, товарищи. Понимаю, предложение Алексея выглядит несколько экстравагантно, но других идей, насколько я понимаю, нет?

Тишина была ему ответом. Жан-Батист изумлённо мотал головой, Гарнье торопливо черкал карандашом в своём блокноте, и даже Леднёв удостоил меня взгляда.

— В таком случае, этот вариант принимается, как рабочий. Ещё вопросы есть? Только, если можно, по существу.

Со второго ряда поднялся канадец Арно.

— Как полагаете, почему с Земли послали контейнер, а не спасательный корабль?

Леонов замялся.

— Ну… либо люди на «Тихо Браге» погибли, либо на Земле решили воздержаться от риска и вместо корабля с экипажем отправили нам груз припасов, чтобы мы смогли продержаться до прибытия «Зари».

— А что это могут быть за припасы?

— Хороший вопрос. — Леонов повертел в пальцах карандаш. Предполагаю, что там кислород, вода, батареи, провиант, медикаменты. Возможно, ещё кое-какое оборудование, — скажем, расходники для системы регенерации воздуха, «пластыри» для заделки пробоин. Или, скажем, мощный радиопередатчик — для связи с «Зарёй», когда она прибудет в систему Сатурна.

— На таких дистанциях хватит и нашей рации. — проворчал канадец. — Вот если бы там нашлась парочка скафандров…

— И ещё один буксировщик' — улыбнулся Леонов. — Садитесь, мсье, спасибо.

Канадец пожал плечами и сел. По-моему, ответ его не удовлетворил.

— Будут ещё вопросы, товарищи?

Больше вопросов не было — видимо, людям требовалось время, чтобы переварить услышанное. Леонов немного подождал и тяжело поднялся со стула. Всё-таки он смертельно устал, подумал я — впрочем, как и любой на этой станции….

— Монахов, Ветров — через полчаса жду вас у себя в каюте с планом работ. Остальным, кроме дежурной смены и вахтенных, рекомендую поспать хотя бы пару часов. Скоро нам всем здесь будет не до сна.

Из записок

Алексея Монахова

«… — В общем, всё получилось примерно так, как я имел удовольствие излагать на совещании у Леонова. Всё, да не всё — когда Дима немного отошёл, он взялся за дело и предложил несколько серьёзных изменений конструкции. И главное из них заключается в том, том, что вместо 'ведьминой метлы» (так мы с подачи канадца Жана-Батиста стали называть прикреплённый к манипулятору рычаг), которой предполагалось ворочать связку баллонов, меняя вектор тяги, у нас теперь одно общее поворотное сопло. Его изготовили в мастерских «Лагранжа» под руководством Кира Авдеева — инженер, после того, как кэп Сернан откомандировал его для работы с «омарами», так и застрял на «Лагранже», избежав рискованного путешествия через «звёздный обруч». В его исполнении конструкция получилась неказистая, но надёжная. Углекислота под давлением подаётся сразу из нескольких баллонов в камеру-смеситель, а оттуда уже в сопло; включать или выключать подачу газа к соплу можно дистанционно, из кокона — или вручную, что должен проделать находящийся снаружи «второй пилот» с помощью вентиля на камере-смесителе. Кроме того, в его обязанности входит «заправка» агрегата уже в полёте. Для этого надо по одному снимать опустевшие баллоны, отправлять их в свободный полёт, а на освободившееся место ставить полные, неизрасходованные — изрядный их запас мы потащим с собой, притороченным к лыжам буксировщика.

С соплом, камерой смесителем и прочими приспособлениями мы провозились почти трое суток — если бы не Кир, на это ушло бы вдвое больше времени, которого у нас не было совершенно. Но вот, наконец, всё было готово к ходовым испытаниям — в непосредственной близости от станции, на полукилометровом страховочном фале.

Испытательный полёт закончился оглушительным провалом. Как в старой МАИшной (а может, и МФТИшной, кто их разберёт) песенке — «Мы летим на фирменном сопле», — не вышло. То ли фирма оказалась не та, то ли сами соплостроители дали маху — но только стоило мне дать тягу, как «омар» закрутился, закувыркался, и и выровнять его я уже не смог. Пришлось подтягиваться к станции и браться за работу, ища замену маневровым двигателям.

Голь, как известно, на выдумки хитра. Вместо смятых бортами «Теслы» и «Лагранжа» маневровых дюз, мы установили на раме буксировщика несколько баллонов, направив их выхлопные отверстия в разные стороны. Предполагалось, поочерёдно открывая и закрывая краны, создавать струйками углекислоты боковую тягу и с её помощью худо-бедно гасить вращение и вообще, корректировать положение аппарата в пространстве. Одна беда — управлять этим процессом из «кокона» невозможно, так что эта задач, вместе со сменой израсходованных баллонов, ложится на Диму, который будет сопровождать меня в этом рейсе пристёгнутым к раме буксировщика. Он же поможет пришвартовать «омар» к контейнеру, когда (и если!) мы до него всё же доберёмся. Я сам с этой работой не справлюсь — в моём распоряжении будет только одна клешня-манипулятор (вторая, занятая 'ведьминой метлой, не в счёт), а покинуть кокон в 'Скворце, чтобы произвести швартовку вручную, представляется не самой лучшей идеей…

Оставался ещё вопрос навигации. Направлять «омар» к контейнеру пользуясь бинокуляром, дальномером и слабеньким бортовым радаром я не смогу, поскольку буду целиком занят управлением. Решено было, что полётом будут управлять с «Лагранжа» — их мощный радиолокатор' позволял уверенно видеть и контейнер, и буксировщик, так что оператору оставалось только командовать «Вверх!» «Вниз!» «Вправо!» «Влево!», направляя нас к цели полёта. Примитивно? Убого даже? Не спорю, на какие ещё у нас есть варианты?

На изготовление «системы корректировки курса» и последующие испытания ушли ещё сутки; мы доложили Леонову о готовности, и он назначил старт через пять часов. Вопрос «лететь или не лететь? На повестке дня не стоит — если мы не сможем притащить этот чёртов контейнер, то очень скоро людям на 'Лагранже» придётся запереться в изолированных помещениях, надеясь на системы регенерации воздуха. Но даже и в этом случае протянуть на остатках воды и кислорода удастся не больше восьми-девяти дней…

Часть отпущенных на предполётный отдых пяти часов я потратил на то, чтобы сделать эту запись в своём электронном дневнике. Хочется верить, что смогу вернуться, чтобы и дальше его вести. Ну а если не получится — что ж, тогда, дневник прочтут мои друзья, те, кто прямо сейчас летит сюда с Земли.

В том, что они долетят, я нисколько не сомневаюсь, и какая бы судьба не ожидала меня самого. Вероятность счастливого исхода нашего безумного рейда по самым оптимистическим прикидкам составляет процентов десять — и остаётся только пожалеть, что я не увижу, как вытянутся физиономии тех, кто доберётся до моих ранних записей…'

Я успел закупориться в коконе «омара» и даже сдвинул на лицо забрало шлема своего «Скворца» — а потому не слышал Леонова, говорившего по внутрикорабельной трансляции, и среагировал, только когда Дима (облачившийся уже в «Кондор») похлопал перчаткой по бронированному стеклу колпака. Из-за этого я пропустил не меньше двух третей объявления — но и оставшейся трети хватило, чтобы понять, кто произошло.

А ведь произошло, и ещё как! За семь с половиной минут до объявленного старта нашей «экспедиции», аппаратура Гарнье засекла на периферии системы Сатурна всплеск тахионного поля. Крайне слабый, на пределе чувствительности — и всё же «обруч», скрытый в толще ледяного панциря отреагировал на него скачком активности своего «зеркала», что зафиксировали установленные в колодце датчики. Выброса на этот раз не случилось, но не это сейчас интересовало наблюдателей — обнаруженный всплеск не мог быть ничем иным, кроме как другим «тахионным зеркалом», возникшим в момент выхода из прыжка корабля. А именно — «Зари», с которой были связаны все наши надежды на спасение!

Естественно, старт был отменён. Мы набились в диспетчерскую, как сельди в бочку (те, кому не хватило места, толпились в коридоре и вытягивали шеи в попытках заглянуть в отсек через плечи соседей) и с замиранием сердец вслушивались в переговоры диспетчера, которые тот вёл с планетолётом.

Канадец Арно оказался прав: мощности нашего передатчика оказалось вполне достаточно, чтобы связаться с гостями — благо, в энергии, спасибо реактору «Теслы», мы недостатка не испытывали. Аппаратура позволяла только определить пеленг на «Зарю», а о разделяющем корабль и станцию расстоянии мы могли судить только по времени прохождения сигнала. Оно составило чуть больше семи секунд, что давало около двух миллионов километров, где-то между орбитами Титана и Япета.

Несложные расчёты показывают: для того, чтобы преодолеть это расстояние на своих ионных двигателях, «Заре» понадобится не меньше двух недель, считая время на разгон и торможение. Вывод этот озвучил присутствовавший в диспетчерской Гарнье; услыхав его, я понял, что обрадовался рано. Продержаться такой срок на стремительно тающих запасах «Лагранж» не сможет — а значит, рейд за контейнером, от которого я совсем, было, собрался откосить, состоится — иначе Юлька и остальные обнаружат на станции одни только мёртвые тела. Хотя — кто-нибудь может и дотянуть, закупорившись в каюте с несколькими баллонами кислорода. Но это точно буду не я — не могу даже представить, что буду потихоньку, спрятавшись от умирающих от удушья товарищей, вдыхать из неумолимо пустеющих баллонов последние глотки жизни.

Очередная и, надеюсь, последняя отмена старта состоялась спустя полчаса, когда мы с Димой, закончив последние приготовления, готовы были распахнуть люк ангара и вывести наш навьюченный, как верблюд «омар» наружу. Сухой голос диспетчера сообщил, что «Заря» прибудет на орбиту «Энцелада» через три, максимум четыре дня, и Леонов распорядился срочно привести буксировщик в первоначальное состояние — нам предстоит помогать планетолёту в швартовке к станции. Что до контейнера, добавил диспетчер, то охота за ним отменяется, пусть болтается на орбите в ожидании, когда до него дойдут, наконец, руки.

Уж не знаю, что чувствует приговоренный к смерти, услыхав на ступеньках эшафота о помиловании — не было в моей жизни такого опыта, — но полагаю, в этот момент я испытал нечто подобное. Не то, чтобы я совсем уж не верил в успех нашей миссии, всё же десять процентов это далеко не ноль — но на подвиги я не рвался. Зачем? Я прожил достаточно много лет, чтобы приучиться избегать бессмысленного риска — и, надеюсь, проживу ещё. Какие, в самом деле, мои годы?

Конец третьей части.

Часть четвертая

Возвращение со звезд. I

Серовато-жёлтый, словно собранный из горизонтальных, разного оттенка слоёв, шар наискось перечерчивал сильно сплющенный эллипс Колец; если немного напрячь зрение, в них можно было заметить узкие промежутки — щели, самые крупные из которых, щели Кассини и Гюйгенса видны даже с Земли.

Размерами шар примерно соответствовал размеру Земли, как она видна с поверхности Луны. Конечно, припомнила Юлька, «Заря» вышла из скачка на расстоянии, вдесятеро большем, чем то, что разделяет нашу планету и её единственный спутник — ну так и сам газовый гигант вдесятеро крупнее Земли, сто двадцать тысяч километров против двенадцати с хвостиком!

— А вот и Титан. — Шарль ткнул пальцем в другой кружок, ярко-белый, размером, на глаз, раза в два больше Луны, как её видят обитатели нашей планеты. — Довольно близко, чуть больше трёхсот тысяч!

Юлька, не отрываясь, смотрела на главный ходовой экран — большой, вогнутый, занимающий большую часть стены перед пультами. В отличие от резервного, на главном мостике нет распахнутых в Пространство окон-иллюминаторов, работающим здесь людям не до любований красотами Вселенной. Вот и изображения Титана, Сатурна и его Колец транслируются сюда с внешних видеокамер.

— Мы в двухстах тысячах километров над экваториальной плоскостью Сатурна. — сообщил, из ложемента второго пилота Андрюшка Поляков. — Направление на 'Энцелад… сейчас…

Он что-то сделал на своём пульте, и на экране вспыхнула косая красная линия.

Волынов, занимающий соседний, капитанский ложемент, кивнул. Он, как и остальные, был облачён в гермокостюм. Шлем «Скворца» висел справа от подлокотника, в особом креплении — при необходимости его можно надеть, защёлкнув замки на вороте, за две-три секунды.

— Между нами и Энцеладом сейчас находится Тетис. — сказал Андрей. — Из-за этого могут быть проблемы со связью.

— Не страшно. Скоро выйдем из его тени, тогда и установим контакт. Да и какая тень от этого камешка…

Рядом с возникшим на экране кружком — это и есть тот самый Тетис, пятый спутник Сатурна, поняла Юлька. И тут же рядом с ним побежала строка — размеры… большая полуось орбиты… эксцентриситет.

— Данные пока предварительные. — негромко сказал Довжанский. Сорокатрёхлетний астронавигатор, один из «взрослого» экипажа, он занимал крайний левый ложемент. — Через четверть дам уточнённые параметры, а пока придётся обойтись этими.

— Не страшно, Борис Витальевич. — отозвался Волынов.- Поляков, разверните антенну передатчика в сторону «Лагранжа» и вызывайте постоянно.

Он нажал на пульте перед собой кнопку внутрикорабельного вещания.

— Сообщить о состоянии систем корабля.– негромко сказал Волынов. Из установленных на пульте динамиков немедленно посыпались доклады: «реакторы… маршевые двигатели… маневровые… системы жизнеобеспечения… герметичность…» Всё было в порядке, — инженеры «Зари» знали своё дело.

Во время прыжка, отправившего «Зарю», в систему Сатурна, Юлька с Шарлем находились на главном мостике. Вообще-то, им не полагалось здесь быть — но Волынов сразу после старта с орбиты Луны внёс изменения в строгий корабельный распорядок, допустив «зрителей» в мозговой центр планетолёта. И даже распорядился установить на них несколько кресел, снабжённых, как полагается, привязными ремнями. Из такого кресла Юлька и наблюдала за скачком. Зрелище имело мало общего со ставшими уже привычными перемещениями через «батут»: Ходовой экран мигнул, в его центре вспыхнула ослепительная точка. Она развернулась в серебристо-лиловую плоскость — всего на миг, потому что корабль проскочил сквозь неё и оказался в подпространственном тоннеле, «червоточине», открытой сработавшей «тахионной торпедой». На экране возникло изображение, до странности напоминающее «гиперскачок», как его показывали авторы «Звёздных войн» — шквал радиально разбегающихся из центра экрана лучей, создающих иллюзию тоннеля в бесконечность. Продолжалось это недолго, не больше трёх-четырёх секунд; экран снова мигнул и в его центре, на фоне бархатно-чёрной, испещрённой точками звёзд пустоты возник Сатурн.

— Есть связь с «Лагранжем». — сказал Андрей. — Они нас слышат, Борис Валентинович.

Юлька покосилась на запястье, где мигал зеленоватым экранчиком индивидуальный браслет. С момента выхода из прыжка прошло часа четыре — за это время они с Полем успели пообедать, потом навестить резервный мостик и поспорить там с Середой о том, почему не отвечает «Лагранж», и каковы их шансы спасти обитателей станции. Спор ожидаемо ничем не закончился — и теперь они втроём уже минут сорок торчали на главном мостике, ожидая развития событий.

И вот, похоже, дождались…

— Отвечают? — спросил Волынов.

— Да. Вывожу на динамики.

Он щёлкнул тумблером, и всё помещение мостика наполнили прерывистые писки точек и тире. Морзянка, поняла девушка — и почему она не удосужилась её выучить? Всё откладывала, оправдываясь срочными делами — а теперь вот гадай, что они там передают… Она покосилась на Шарля. Тот прикусил губу и неслышно что-то шептал — видимо, пытался прочесть сигнал на слух.

Долго гадать ей не пришлось.

— Дело плохо, друзья. — сказал Волынов.– Это сигнал бедствия. Станция на грани гибели!

— Я тут наскоро прикинул… — Поляков оторвался от счётного устройства, вмонтированного правый подлокотник ложемента, — Даже на полной тяге мы к не успеваем. В лучшем случае, прибудем через два дня, после того, как у них закончится воздух.

— Да, я вижу. — отозвался Волынов. Он сгорбился в своём ложементе вполоборота к Юльке, и она подумала, что капитан «Зари» разом постарел лет на десять. — Какие-нибудь варианты есть?

Поляков покачал головой.

— Не вижу я вариантов, Борис Валентинович. Извините…

— Согласен, и я не вижу. Больше из наших ионных движков не выжать даже на запредельных режимах. Вот если бы…

Он посмотрел на Юльку.

— Травкина, как скоро вы сможете подготовить тахионную торпеду?

…он всё уже решил, поняла девушка. Недаром не спрашивает ни чьего мнения. И правильно, так и надо — у людей на «Лагранже» другого шанса нет. И у Димы, их артековского вожатого нет, и у Лёшки с Юркой, и у скрипачки Миры… и даже у кота Даськи — он ведь тоже на Лагранже', попал туда вместе с ребятами на «Тихо Браге»? И сейчас важно только одно: сможет ли она установить параметры прыжкадостаточно точно, чтобы «Заря» не вывалилась из «червоточины» где-нибудь в Кольцах — ведь для этого достаточно будет «перелёта» в несколько сот тысяч километров, что при такой дистанции и несовершенстве методов расчётов более, чем вероятно! А если погрешность окажется хотя бы немного выше — и планетолёт окажется вблизи Сатурна, и не сможет выбраться из его гравитационного колодца на своих слабосильных движках…

— Часа два, может, два с половиной. — ответила она.

— Я вам помогу. — Геннадий Власьев, второй астронавигатор «Зари», он же инженер-электронщик, заведующий корабельной вычислительной машиной, поднялся со своего места. — Сейчас прямо и начнём, если вы не против, конечно!

Юлька не ответила — она была занята, пытаясь привести свои мысли в порядок. Получалось так себе.

— Действуйте, товарищи. — Волынов кивнул. — Поляков, связи с Землёй нет?

Андрей отрицательно помотал головой — впрочем, никто из собравшихся на мостике не ожидал другого. Да и с чего бы? После первого прыжка, отправившего корабль на половину астрономической единицы от родной планеты, её голос был слышен в эфире вполне отчётливо. После второго, когда дистанция разом выросла вчетверо, ловить земные передачи получалось уже неуверенно и нечасто. Ну а теперь, когда между ними было больше восьми с половиной астрономических единиц, наушники радистов забили треск и шипение — эфирный отпечаток вездесущего солнечного ветра вперемешку с «электромагнитным голосом» Сатурна — которые изредка прерывались заполошной морзянкой «Лагранжа». И по другому не будет, пока они не соберут и не установят снаружи, на обшивке «Зари» огромную, похожую на сложный многолепестковый золотой цветок, антенну сверхдальней связи. А ведь есть ещё, припомнила Юлька, те странные помехи, о которых говорилось во время памятного совещания на «звезде КЭЦ». Что вызывает их, установить пока не удалось, и они по-прежнему выматывают нервы операторам земных систем дальней и сверхдальней космической связи…

Волынов нажал несколько кнопок на пульте. В левом верхнем углу экрана быстро побежали колонки зеленоватых цифр. Юльке они ничего не говорили, но капитан изучал их минуты полторы, причём весьма внимательно.

— Поляков, свяжитесь с «Лагранжем». — сказал он, оторвавшись, наконец, от экрана. — Передайте — расчётное время прибытия самое большее, через четверо суток, плюс-минус три часа.

Он помолчал и добавил негромко:

— Если мы хотим застать наших товарищей живыми — надо дать им надежду.

— А я вам говорю — этот сигнал не чтоиное, как след выходного тахионногозеркала! И совсем рядом, в каких-то ста тысячах километров! А значит, 'Заря уже здесь!

Леднёв едва не кричал. Глаза у него были красные, как у кролика. Сколько же он не спал, подумал я — двое суток, трое? Наверное, с того самого момента, как с «Зари» сообщили, что не собираются намерены ещё раз — уже в четвёртый, за этот полёт! — использовать тахионную торпеду, для того, чтобы разом оказаться близко к Энецеладу, а не тратить время на то, чтобы ползти планетоиду через пол-системы на ионных движках. Леднёв тогда засел в приборном отсеке и не выбирался оттуда, разве что в гальюн; даже бутерброды и кофе я таскал ему на рабочее место. Леонов, узнав о решении капитана «Зари», отменил режим экономии воды. «Всё равно они — наша последняя надежда, — заявил он в ответ на недоуменные вопросы, — и если с ними что-нибудь случится, мы погибнем вслед за ним. И никакие контейнеры нас не спасут, лишь продлят агонию, ведь других кораблей, способных добраться до системы Сатурна, у Земли пока нет…»

Как ни странно, это решение взбодрило обитателей «Лагранжа» не меньше, чем появление «Зари». Они увидели в нём неколебимую веру в то, что всё обойдётся благополучно — а раз так, стоит ли переживать? Кое-кто даже шутил, что начальник станции решил дать людям возможность принять душ, постираться и вообще привести себя в божеский вид — в самом деле, не встречать же посланцев Земли грязными, вонючими, с небритыми физиономиями?

— Хотелось бы думать, что вы правы, Валери! — Гарнье произнёс имя Леднёва на французский манер, с ударением на последний слог, проглатывая «и краткое». От этого оно звучало словно женское, что раздражало Валерку несказанно. — Но, к сожалению, пока не могу разделить вашего оптимизма.

— Что же вам ещё нужно, мусью? — Астрофизик намеренно исказил это французское словечку, видимо, в отместку за давешнее «Валери». — Вот и ответный всплеск на Энцеладе мы засекли! Какие ещё могут быть сомнения?

«Нервы у всех, сдают, вот что… — подумал я. — Оно и неудивительно — после стольких-то месяцев, проведённых в замкнутом пространстве, в девяти миллиардах километров от дома, с сомнительным шансами выбраться живыми… Даже начальник станции стал раздражительным, и это с его-то железной нервной системой! Что уж говорить о таких, как Гарнье и Валерка — особенно после выматывающих качелей между жизнью и смертью, надеждой и отчаянием, которыми потчевала нас судьба за последние пару недель…»

— Я мог бы возразить, что мы не знакомы с особенностями «зеркал», возникающих при срабатывании тахионных торпед, — продолжал француз. Голос его звучал снисходительно, словно у учителя, объясняющего нерадивому школяру прописные истины. — Но не буду тратить на это время, поскольку самой «Зари» мы до сих пор не обнаружили ни в радио- ни, тем более, в оптическом диапазоне. Куда, по-вашему, она делась?

— Хм… позвольте мне, профессор? — заговорил Арно. Гарнье покосился на него с неудовольствием.

— Направление на след тахионного всплеска, о котором твердит нам мсье Леднёв, практически совпадает с вектором на Тетис. — канадец заговорил, не дожидаясь позволения своего шефа. — Сейчас находится в противостоянии с Энцеладом. Расстояние между ними минимально — шестьдесят четыре тысячи километров по прямой, соединяющей эти два планетоида и Сатурн. Если «Заря» вышла из прыжка позади Тетиса, то вполне естественно, что её сигналы могут до нас и не доходить. Надо немного подождать, вряд ли больше суток — и тогда всё станет ясно.

— Значит, будем ждать. — согласился Гарнье, с явной, как мне показалось, неохотой. Это было странно — неужели он не хочет, чтобы «Заря» появилась как можно скорее? Или неприязнь, возникшая в последнее время между ним и Леднёвым сильнее даже желания жить? Нет, разумеется — просто француз с его вздорным характером не может упустить случая кольнуть оппонента.

— Не вижу, о чём тут спорить, коллеги! — Я старался говорить как можно мягче, но в ответ удостоился лишь раздражённого шипения Гарнье — «тоже мне, коллега нашёлся, гусь свинье не товарищ…» — Столько ждали — подождём ещё сутки, это, в конце концов, ничего не изменит. Но на вашем месте я бы рассказал об этом Леонову — всё же начальство, ему нужно знать. Да и субординацию пока ещё никто не отменял, не так ли?

II

Из записок

Алексея Монахова

'…В моей жизни немало было моментов, про которые хотелось сказать «…никогда не забуду». Одни из них действительно сохранялись в памяти довольно долго, но со временем выцветали, как рисунок на стене, и в итоге таяли, оставляя по себе лишь смутные контуры. Другие исчезали из памяти почти сразу, не оставляя следа. Третьи же хранятся в сером веществе долгие годы, ничуть не теряя со временем своей яркости и важности. Таких. Намертво впечатанные в память, немного, но именно они составляют немаловажную часть того, что мы сохраняем из нашего прошлого; то, что, собственно и есть это прошлое…

Одним из таких и станет, безусловно, момент, когда вспыхнула над люком главного шлюза «Лагранжа» зелёная лампа, сигнализирующая, что атмосфера в камере пригодна для дыхания, как чавкнули пневмозатворы, как неторопливо отползла в сторону овальная бронированная створка. Я с трудом удержался, чтобы не кинуться к растущей щели, не заглянуть в неё, не заорать: «Юль, ты здесь? Это я, Лёшка, я, я!..», да этого и нен потребовалось — она сама протиснулась с полуоткрывшийся проём и кинулась мне на шею — как была, в оранжевом «Скворце» с большими синими цифрами «11» и нашивкой «ЗАРЯ» на груди, отшвырнув в сторону шлем и глухо брякнув о палубу выроненным чемоданчиком жизнеобеспечения. Вокруг нас толпились люди — кто в корабельных «Скворцах», кто в «лагранжевских» комбинезонах; раздавались гулкие хлопки по спинам и плечам, кто-то обнимался и целовался, кто-то жал руки и повторяли «Наконец-то!» «Всё-таки успели!» и «А мы уж вас заждались!» — а мы вдвоём замерли посреди этого столпотворения обнявшись, и я ощущал её мокрую щёку кожей своей шеи, куда Юлька уткнулась, неловко закинув мне на плечи руки в неудобных рукавах геромокостюма.

Наверное, мы и ушли из шлюзовой камеры последними, когда остальные уже рассосались по станции — кого растащили по каютам восторженные «аборигены», всё ещё не до конца поверившие в своё спасение, кто, как например, капитан «Зари» Волынов отправились делать официальные визиты. Мы же, не разжимая рук прошли по кольцевому коридору и скрылись в моей каюте. Мелькнула мимолётная мысль, что надо будет вернуться и забрать из шлюзовой камеры Юлькины чемоданчик и шлем, оставленные там в нарушение всех и всяческих инструкций — да так и пропала, растворилась в захлестнувших нас эмоциях.

На церемонию встречи отведено было не больше получаса; потом Леонов по ожившей внутренней трансляции предложил всем заинтересованным собраться в столовой. Как нам не хотелось отрываться друг от друга — вы, надо полагать, способны догадаться и сами. Но ничего не поделаешь: служебные обязанности звали нас обоих. Так что, наскоро приведя себя в порядок, мы покинули каюту и направились влево по коридору, куда уже торопились маленькими группками, а то и парочками, остальные участники события. Перед самой столовой мы нос к носу столкнулись с Середой, Олей Молодых и Володькой Зурловым, которых сопровождал Дима. Последовали объятия, поцелуи, похлопывания по разным частям тела. Зурлов кротко заметил, что всё понимает -гордости космодесантного отделения «внеземельного» факультета МАИ, конечно, было не до того, чтобы поздороваться со старыми друзьями. Но он, как будущий его коллега и нынешний однокашник по упомянутому факультету готов войти в положение и не выдвигать вполне обоснованных в подобной возмутительной ситуации претензий. Оля зашипела на Зурлова: «Отстань, Вовка, с шуточками своими дурацкими, не видишь, им не до нас!..» Я собрался возразить, что как раз очень даже до них, но тут запульсировал ревун общего оповещения, и мы, увлекаемые людским потоком, перешагнули высокий комингс и оказались, наконец, в столовой…'

Новый, модифицированный буксировщик (таких на «Заре» было два) отличался от своего предшественника значительно увеличенным ресурсом системы жизнеобеспечения, наличием дополнительных топливных баков и, прежде всего, сильно доработанной силовой установкой. Она была сконструирована по модульному принципу — при необходимости можно было снять маршевый движок и заменить его на более мощный, позволяющий совершать автономные полёты на дальность до десяти-пятнадцати тысяч километров. И даже самостоятельно садиться и взлетать с поверхности достаточно крупных небесных тел — например, спутников Сатурна Ио и Япета, Ганимеда и Каллисто, галилеевых спутников Юпитера, или хоть той же Луны.

Серьёзно возросла и грузоподъёмность, чем мы и не преминули воспользоваться на следующий день после прибытия «Зари», совершив рейс на Энцелад за ледяными брусками. «Омар» с флуоресцирующей красной единицей на борту номером «1» пилотировал Зурлов. Шарлю же, числившемуся командиром звена лёгких космических аппаратов «Зари», пришлось уступить место в капсуле «омара» мне — как более опытному, знакомому с фронтом работ и вообще, с обстановкой «там, внизу». Дима тоже просился с нами, и я готов был его взять — в скафандре, на внешнем подвесе, — но Леонов счёл, что он не вполне восстановился для подобных подвигов. Пришлось нашему артековскому вожатому дожидаться нас в ангаре за ремонтом нашего старого «омара», снимая с него плоды нашего технического творчества и заменяя их запасными узлами, позаимствованными с Зари'.

Отправляясь в этот полёт, Володька был непривычно серьёзен и обошёлся без обычных своих язвительных шуточек и подколок. Оно и понятно: во время учебной практики ему ни разу пришлось оказаться даже на Луне, так что предстоящий визит на Энцелад должна будет стать первой его прогулкой по иному небесному телу. Он внимательно выслушал мои инструкции раза три, не меньше, осмотрел свой буксировщик, облачился в «Пустельгу» (с «Зари» нам передали дюжину новеньких скафандров взамен потерянных) и занял место в капсуле. Дима отсоединил от буксировщиков внешние силовые кабели, похлопал на прощанье по прозрачному колпаку моего «омара» (Шарль, всё ещё раздосадованный своей временной отставкой, предпочёл воздержаться от сентиментальных жестов) и выплыл из ангар. По контуру внешнего люка вспыхнули и запульсировали красные лампы; потом створки дрогнули и раздвинулись, открывая нам вид на снежно-белую поверхность Энцелада. Привычный толчок в спину — и буксировщик неторопливо выдвинулся на гидравлических толкателях наружу, за пределы брони служебного бублика станции. Короткий обмен положенными репликами с диспетчером, импульс тяги, белёсые струйки из маневровых дюз — и буксировщики, сохраняя предписанную инструкциями дистанцию в двадцать метров, отходят от корабля и разворачиваются, занимая позицию для схода с орбиты. Неровная, исчерченная метеоритными кратерами и острыми «ледяными 'торосами» поверхность планетоида неторопливо поворачивается под нами. Я нашёл на экране курсографа указатель направления, покосился на дальномер — так, порядок, дистанция до нашего ледового карьера около семидесяти километров — и дважды толкнул от себя джойстик маршевого двигателя.

Ничего неожиданного и экстраординарного эта вылазка нам не принесла — если не считать трёх попыток Зурлова улететь с поверхности планетоида, одна из которых едва не увенчалась успехом. Мы напилили ледяных брусков (на самом деле, почти вся работа выпала на мою долю, напарник же в это время пытался освоиться в незнакомых условиях), закрепили их на грузовых решётках, которые действительно оказались гораздо удобнее и вместительнее прежних, отстрелили якорные концы и одновременно дали тягу.

— Лёш, что с тобой творится, а? Какой-то смурной, задумчивый, я прямо переживаю. Может, ты не рад нашей встречи?

Говоря это, Юлька теребила свисающий на щёку каштановый локон — наматывала его на палец, снова сматывала, как поступала всегда в минуты наивысшего волнения.

— Глупостей не говори, а? Это я — и не рад? Да я всё это время только о тебе и думал…

— Только? — она сощурилась.

Мы сидели в моей каюте, на постели — язык не поворачивался назвать её койкой, особенно, после того, как Юлька застелила наше общее ложе тёмно-бордовым атласным бельём, специально прихваченным с Земли. Она и сама была в подходящей по цвету рубашке — шёлковой, без кружевов и прочих излишеств, пахнущей чем-то цитрусово-коричным, оставляющей открытыми плечи и большую часть спины, невероятно, невыносимо чувственной. Ноготки на пальцах её рук и ног, аккуратные, тщательно ухоженные, были покрыты лаком того же тёмно-бордового оттенка лаком — когда только она успела?..

Я с трудом оторвал взгляд от соблазнительного зрелища, походя отметив, что мой подруга сняла с запястья индивидуальный браслет. Может, заранее договорилась с диспетчером, что отключит этот аксессуар, когда мы останемся в каюте вдвоём?

Я помотал головой, отгоняя грешные мысли.

— Ну… почти. Очень много было работы. А так всё нормально, устал просто. Может, перегорел эмоционально?

— Перегорел, говоришь? — она надула губки. — Вон, на Димку посмотри — он, как получил письмо от своей Нины, так забыл обо всех злоключениях — скачет, что твоя Бритька, едва не повизгивает!Словно и не было этого ужасного года…

— Так и я забуду, честное слово! Вот вернёмся домой, так сразу всё из головы выброшу! Буду скакать вокруг тебя и повизгивать от счастья!

Ну, смотри, я запомнила… — она взъерошила мне волосы.

Пожалуйста, запоминай. Кстати — ты вот о Бритьке упомянула… у моих, что ли, была перед отлётом?

— Нет, когда бы я успела? Мы после исчезновения «Тихо Браге» кинулись спешно готовиться к старту, вздохнуть было некогда. Я никуда, кроме «Звезды КЭЦ» с корабля и не выбиралась!

Я кивнул. Об аврале, последовавшем после нашего вынужденного прыжка в систему Сатурна, мне уже успели рассказать и Середа, и Оля Молодых, и Шарль и даже Зурлов — каждый по нескольку раз, сопровождая рассказы массой подробностей. Если в них хотя бы половина правды, то ребятам действительно крепко досталось — я бы на их месте беспробудно дрых всю дорогу от Земли до Энцелада…

Из-под постели раздалось негромкое «мяу», и на свет выбрался Даська. Хвостатый член экипажа «Зари» (так, во всяком случае, предполагалось раньше) категорически отказался перебираться на планетолёт, и предпочитал проводить время в моей каюте, к которой привык за время вынужденного затворничества. После метеоритной атаки он провёл в вонючем, отвратительно грязном гермомешке около двух суток, голодный, перепуганный, довольствуясь только водой из автопоилки. И даже когда мы извлекли его оттуда и отмыли, большая часть станции оставалась для него недоступна — продолжались ремонтные работы, часть помещений оставались герметически запечатаны, повсюду торчали рваные края внутренней обшивки и других металлоконструкций, пучки оголённых проводов и прочие, малополезные для четвероногого питомца предметы. Пришлось Диме, с которым Дася сдружился во время его пребывания в медотсеке, запереть кота у себя каюте, откуда он был выпущен только после прибытия «Зари». Даська сразу наладил отношения с Юлькой, старался ни на шаг от неё не отходить и вместе с ней перебрался ко мне — и, похоже, решил обосноваться тут надолго.

— Слушай… — Юлька запустила пальчики в густую шерсть за загривке. Кот ответил довольным урчанием — словно в животе у него завёлся крошечный моторчик. — Ты, только не обижайся, но, может, это из-за твоего… ну, ты сам понимаешь?

…Деликатная она у меня всё же, подумал я. Вот и не выговорила «…из-за твоего настоящего возраста». Спасибо, конечно… но как бы ей объяснить, что как раз из-за этого возраста я не обращаю внимания на подобные пустяки?

— Да нет, говорю же, всё нормально! — Я сделал попытку почесать кота за ухом, но он так зыркнул на меня, что я предпочёл одёрнуть ладонь. — Нам бы поскорее на Землю, а там всё, как рукой снимет…

Из записок

Алексея Монахова

'…Всё же, обновлённые «омары» — превосходные аппараты, надёжные, универсальные — и, как выяснилось, прочные. Спросите — каким образом это выяснилось? Да проще простого — когда угол грузового контейнера въехал в прозрачный колпак моего пилотского кокона, я от ужаса облился холодным потом. Чёрт с ним, с бронированным стеклом, пусть разлетается мелкими осколками, мне в моём «Кондоре» вакуум не страшен. Но ведь разгерметизацией дело не ограничится — тяжеленная стальная дура не замедлит своё неотвратимое движение и размажет меня по ложементу, как велосипедное колесо размазывает по асфальту угодившего под него дождевого червяка.

К счастью, на этот раз обошлось. «Омар» получив увесистый пинок, закрутился вокруг своей оси и поплыл в сторону; я же, справившись с мгновенным приступом паники, выровнял буксировщик и присоединился к ребятам, успевшим поймать мятежный контейнер и даже развернуть его в сторону «Лагранжа».

Вас, вероятно, интересует, откуда взялся упомянутый контейнер? Да всё оттуда же, из Дыры — выскочил, подстёгнутый призрачным языком тахионного выброса, покувыркался и направился, было, вслед за тем, первым, упущенным нами контейнером в сторону Сатурна — но тут как раз подоспели мы с Шарлем и Зурловым. Это был уже девятых по счёту грузовой контейнер, отправленный с Земли, причём в ответ на предыдущие пять мы сбрасывали в тахионное зеркало на дне Дыры ответные посылки с детальным описанием нашего положения и длинным списком хотелок — оборудования, топлива, материалов и всего прочего, необходимого для ремонта и последующего полноценного функционирования «Лагранжа». Значились в этом списке и новые скафандры числом двадцать пять штук, и ещё четыре (а чего мелочиться?) буксировщика, и полтора десятка автоматических зондов, предназначенных за наблюдением за возможной метеоритной угрозой. И даже орбитальный лихтер с комплектом навесного оборудования для монтажных и ремонтных работ в Пространстве. Мы намеревались подвесить его на орбите Энцелада поближе к Дыре, и использовать в качестве базы для занимающихся космической охотой «омаров». Поток грузов с Земли не прерывался, а, наоборот, рос с каждым днём, и мы успели даже упустить один контейнер — надеюсь, в нем не содержалось ничего жизненно необходимого!

И было ещё кое-что, и вспоминать об этом по-настоящему горько и больно. В стандартном грузовом контейнере на Землю отправились наши товарищи с «Лагранжа», тех, кто погиб за время этой беспримерной космической Одиссеи. Девять промороженных в ледяном вакууме тел попали всё-таки домой, на родную планету, чтобы найти там последнее пристанище — роскошь, увы, доступная далеко не всем жертвам Внеземелья…

В одной из первых посылок, мы нашли сообщение, заставшее возликовать всех и каждого на станции и пристыкованной к ней «Заре». Земля сообщала, что «Тихо Браге» благополучно вышел из зеркала на орбите Луны и был немедленно изловлен. Команде и пассажирам оказана необходимая помощь, все живы и находятся все на Земле, проходят курс реабилитации.

В том же контейнере обнаружилось пространная депеша, адресованное Гарнье и Леднёву. В нём запрашивались данные, полученные при наблюдении за «обручем», а заодно — предлагалось всесторонне изучить возможность использования «батутов» станции и «Зари» для переброски не грузов, а живых людей. И когда об этом стало известно, многие на «Лагранже» впали в уныние, углядев в содержании депеши прямое указание на то, что Земля не допускает возможности использования «звёздных обручей» для переброски живых людей. А, значит, наше возвращение домой откладывается на неопределённый срок, поскольку задействовать «батуты» вблизи вмороженного в лёд планетоида тахионного чудища никому бы и в голову не пришло. Можно конечно, отойти на «Заре» подальше, скажем на четверть астрономической единицы, от Энцелада, и оттуда послать к Земле лихтер с пассажирами, а то и вовсе отправиться на корабле в обратный рейс, воспользовавшись оставшимися тахионными торпедами. Но оба эти варианта ввиду крайней их громоздкости всерьёз никто не рассматривал, а значит, надежда увидеть в скором времени дом, семьи и близких связывалась исключительно с работами Гарнье. Недаром ведь француз ещё раньше, работая на лунной станции Ловелл, собирался взять «звёздные обручи» под контроль. Если сейчас ему это удастся, можно будет, ничего не опасаясь, задействовать оба «батута» — и тогда, здравствуй, Земля!..

…Из всех нас труднее всего, кончено, Диме. Удивляться этому не приходится: остальные — Юлька, Середа, Оля Вороных, Шарль, Андрюшка Поляков, даже Зурлов — прибыли на «Лагранж» совсем недавно и не ощутили на себе чувства безнадёги, обречённости, потерянности в бездне Внеземелья, с которым наш бывший артековский вожатый вынужден жить почти год. И даже больше — после месяцев, проведённых в «засолнечной» точке Лагранжа, после мучительного дрейфа в «промахнувшемся» мимо финиш-точки прыжка лихтере, после выматывающего нервы рейда за «звёздным обручем» он и так был на грани — а тут новое испытание, бесконечные дни, недели, месяцы без солнца, без голубого неба, без любимой жены, в конце концов… Даже на этом фоне я не в счёт: мне, как и моим попутчикам с «Тихо Браге» варятся в этом котле меньше месяца и не успели дойти до той черты, которую люди с «Лагранжа» не раз уже успели пересечь — и сохранить при этом здравый рассудок и хотя бы относительное душевное спокойствие. А может, просто научились собирать себя в кучку и удерживать в таком состоянии день и ночь, семь дней в неделю, ежеминутно, ежесекундно — потому что иначе срыв, истерика, безумие и, в итоге, верная смерть…

Дима пока держится. Конечно, после прибытия «Зари» изрядная часть груза свалилась с его души — но всё же вопрос «Когда же, наконец?..» постоянно читается у него в глазах, ставших с последнее время какими-то неуверенными, затравленными даже. А тут ещё одна напасть: врач «Зари», осмотрев Диму, категорически запретил думать о работе не то, что за бортом станции, но даже в безгравитационной зоне. То есть — за пределами вращающихся «бубликов» планетолёта и «Лагранжа». В результате бедняга лишился возможности искать утешения в любимой работе — даже ремонт и обслуживание «омаров» было теперь для него под запретом, ведь ангары расположены на внешнем, служебном кольце станции, где царит невесомость, и приходится ему искать себе другое занятие, чтобы хоть как-то скрасить полные мучительного ожидания дни. Сейчас, к примеру, он торчит в рекреационном отсеке, помогая Оле Вороных пересаживать газонную траву, заимствованную в рекреационной зоне «Зари» — все прежние растения погибли, когда прошитый куском льда отсек лишился воздуха и несколько суток оставался отрезанным от остальных помещений жилого «бублика».

А пока — станция живёт своей обычной жизнью. Грузы с Земли принимаются и обрабатываются с регулярностью почтового отделения; ремонт повреждённых отсеков по большей части завершён, осталось то, что впору назвать «косметическим ремонтом». Даже изуродованный сильнее других медотсек привели в порядок и установили там присланную с земли аппаратуру — только вот работать на ней практически некому. «Омары» регулярно доставляют с Энцелада ледяные бруски, а вниз спускают возят планетологов и ребят из группы Гарнье — они освоились с «Кондорами» и «Пустельгами» не хуже, чем со станционными «Скворцами» и чувствуют себя на ледяной поверхности планетоида, как дома. Дыра обложена датчиками; часть аппаратуры спущена в пробуренных в ледорите глубокие скважины. Гарнье не раз заговаривал о том, чтобы по нашему с Леднёвым примеру поставить датчики и на внутренних стенках колодца, но Леонов категорически запретил — во всяком случае, пока действует тахионное зеркало.

Леднёв с головой ушёл в свои исследования, и Юлька сутками пропадает в его лаборатории. Кот Даська окончательно отошёл от потрясений, расхаживает по станции с важными видом и, кажется, ни на йоту сомневается в своём праве проникнуть в любой момент в любое помещение. Запирать или препятствовать иным способом бессмысленно — прав старина Пратчетт, настоящий кот обладает способностью проникать куда угодно, словно через подпространство без всяких там «батутов» и «червоточин». Даська — самый, что ни на есть, настоящий кот, и владеет эти искусством в совершенстве.

И, пожалуй, самое заметное событие: готовится экспедиция к Титану,. К самому крупному спутнику Сатурна, удалённому от него на миллион двести с лишним километров, полетит «Заря»; кроме её команды и двух планетологов с «Лагранжа» и астрофизика Леднёва на борту будем мы с Димой. Кто бы знал, сколько сил я потратил, чтобы уговорить Волынова взять его на «Зарю»! Но дело того стоило: пусть отвлечётся от тяжких мыслей, займётся настоящим делом, приведёт в порядок вконец разболтанные нервы. А там, глядишь, и наука отыщет, наконец, безопасный способ отправить его — нас всех! — домой…'

III

— Лёш, а почему выбрали именно Титан? — спросил Дима. Мы сидели в «бомбовом погребе» — так на «Заре» прозвали отсек, предназначенный для хранения и запуска исследовательских бомбозондов — ещё один термин, позаимствованный из научно-фантастической литературы. Вернее, не сидели, а свободно парили в воздухе возле стен, заставленных стеллажами. Похожие на тяжёлые снаряды бомбозонды высовывали из их ячеек свои тупые головки, украшенные разноцветными полосками. Точь в точь, как в артиллерийском погребе военного корабля — из-за чего, собственно, отсек и получил своё прозвище.

— Благодари учёных. — отозвался я. — Это они убедили Волынова и Леонова предпринять этот рейд, и даже ухитрились продавить решение через ИКИ — Институт Космических Исследований — на Земле. В результате 'Заря третьи сутки кружила вокруг Титана по орбите на высоте примерно двухсот километров.

— Я бы тоже предпочёл слетать хоть к Кольцам, но кто меня спрашивал? А планетологи, что наши, с Лагранжа', что земные, дождаться не могут, когда можно будет поближе рассмотреть поверхность именно Титана. Они давно выдвинули гипотезу, что там есть океаны, и не условные, вроде лунных, а самые настоящие — правда, не водяные, а из метана, этана и других жидких углеводородов. Там и атмосфера есть, сам можешь увидеть, в телескоп. Солидная такая атмосфера, не то что жиденький слой углекислоты на Марсе — в ней плавают облака, из который проливаются на поверхность углеводородные дожди и идёт снег. Давление на поверхности раза в полтора раза превосходит земное, а ускорение свободного падения мало отличается от того, что испытывает на себе человек, оказавшийся на Луне. Как же тут не заинтересоваться, сам подумай!

— Они что, надеются найти там жизнь? — подумав, спросил Дима.

Я покачал головой.

— Вряд ли. Это, скорее, к Европе, но она далеко, в системе Юпитера. А в углеводородном океане — какая может быть жизнь?

Всё равно жаль, что выбрали Титан. — упрямо повторил мой собеседник. — Мы ведь даже спуститься туда не сможем!

— Верно, не сможем. — согласился я. — Наши «омары» для полётов в такой плотной атмосфере категорически не пригодны. Возможно, подошёл бы присланный с земли лихтер, но он остался на орбите Энцелада. Так что, покружим на орбите ещё пару дней, пошвыряемся бомбозондами, снизимся немного, чтобы взять пробы из верхних слоёв атмосферы — и назад!

Интерес, проявленный нашим бывшим вожатым к изучению Титана, искренне меня радовал. Он, правда, не мог заняться прямым своим делом, пилотированием буксировщиков и вакуум сваркой — зато нашёл своё место здесь, в «снарядном погребе». Врач «Зари», которую «юниоры» хором убеждали допустить Диму, несмотря на достаточно болезненное его состояние, к участию в экспедиции, согласилась, но при условии: он будет проводить вне зоны гравитации не больше трёх, максимум четырёх часов в сутки. Разумеется, запрет пропал втуне: Дима сутки напролёт торчалв «погребе», перетирая промасленной тряпочкой бомбозонды и снаряжая им особые обоймы, по три штуки в каждую. Обоймы эти требовалось вставлять по в приёмник на затворной раме пусковой установки.

Это устройство, занимавшее всю центральную часть «погреба», чрезвычайно напоминало автоматический миномёт «Василёк», только увеличенный раза в два с половиной. Разрабатывалось оно для изучения атмосфер планет-гигантов, и я сильно подозревал, что конструкторы (судя по шильдику на затворной раме, сотрудники одного из тульских КБ) тоже читали"Путь на Амальтею'. Как и в повести братьев Стругацких бомбозонды, начинённый веществом, дающим вспышку в определённом диапазоне видимого спектра, взрываются в атмосфере на определённой высоте (или глубине, это уж как посмотреть), а установленные на корабле приборы фиксируют спектр возникшего при взрыве излучения, что даёт возможность при помощи спектрального анализа определять состав атмосферы.

Выстреливали бомбозонды по сигналу с мостика, по одному или серией в три штуки. В «погребе» не было иллюминаторов, только перископ, через который можно было при некотором везении наблюдать их вспышки в атмосфере Титана. Мы с Димой занимались этим третьи сутки подряд, и я чувствовал себя комендором на каком-нибудь броненосце времён Порт-Артура и Цусимы. Или, скажем, фейерверкером — бог знает, как они там назывались…

Интерком ожил.

— Погреб, приготовиться! Три красных, очередью!

Дима вытащил из стеллажа снаряженную обойму. Колпачки на бомбозондах были красные — цвет означал тип взрывчатой начинки и, соответственно, определённый спектр вспышки. Всего их было семь, по цветам радуги, но красный отчего-то использовался чаще других.

Я рванул на себя рукоять затвора; Дима сорвал с головок защитные колпачки, вставил обойму в приёмник и ударил кулаком по верхнему бомбозонду. Обойма со звонким щелчком встала на место. Он покачал её обеими руками — люфта нет, порядок! — и махнул мне в знак готовности.

Я с натугой, обеими руками толкнул рукоять вперёд. Затвор с лязгом накатился на казённик. Я покосился на панель — там угольком тлела красная лампочка. Всё правильно: бомбозонд в казённике, заслонка открыта, в стволе пускателя вакуум.

— К стрельбе готов! — отрапортовал я и поспешно приник к нарамнику перископа.

— Пли! — мужественно скомандовал с мостика планетолог, и Дима, сморщившись, дёрнул красную рубчатую рукоятку спуска.

Ду-ду-дут!

Грохот выстрелов заглушил лязг откатного механизма, и спустя несколько секунд, три бомбозонда один за другим лопнули в атмосфере Титана. Расстояние было небольшим, километров тридцать, и вспышки были хорошо заметны — ярко белые, вопреки цвету колпачков,

Красная лампочка сменилась на жёлтую, потом зелёную. Я ждал, глядя на решётку интеркома.

— Погреб, на сегодня всё. — скомандовали с мостика. — Свободны, парни.

«Вот и этот туда же — „парни“… — усмехнулся я. — Его что, кэп Сернан покусал? Ох уж эти мне американизмы — спасибо, хоть „окей“ пока не говорят. Во всяком случае — не все…»

Дима тем временем откатил затвор, откинул его в сторону и принялся прочищать ствол пускателя палкой с намотанной на него промасленной тряпкой. Выстрелы производились при помощи обыкновенного бездымного пороха, и подобное обслуживание требовалось установке точно так же, как и обычному артиллерийскому орудию. Дима тем временем собрал плавающие по «погребу» жестянки обойм.

Ну что, пошли?

Я кивнул и принялся отдраивать люк «погреба». Четыре проворота кремальеры — и вот мы уже плывём по круглому в сечении коридору, в направлении переходного шлюза. Ещё пять минут, и мои подошвы стукнулись о палубу — в жилом «бублике» корабля присутствует тяготение, вполне комфортные ноль-шесть «же». Мы сняли «Скворцы» (работать в «погребе» полагалось исключительно в гермокостюмах), упаковали в мешки и, закинув их на плечо, вышли в кольцевой коридор.

— Лёшка, Дима, привет! Вы что, уже закончили? Пойдёмте тогда в столовую. Леднёв, как с утра засел за ЭВМ, так и не отрывается — даже обедать идти отказался, просил принести бутерброды с кофе прямо в лабораторию. Сам знаешь — эксперимент назначен на завтра, вот он и не даёт нам передыха, гоняет, как зайцев…

Кроме изучения атмосферы и поверхности Титана запланирован ещё один, важнейший эксперимент. Предстоит через «корабельный 'батут» отправить прямиком на Землю малый грузовой контейнер. Это будет первый опыт перемещения через тахионное зеркало на такое громадное расстояние, и Леднёв нарочно напросился на «Зарю», чтобы вместе с Юлькой настраивать «батут» для этого, поистине, беспримерного прыжка. Гарнье же остался на станции — подозреваю, он тоже хотел принять участие, но не пожелал работать Леднёвым. Вот уж действительно: «назло бабушке отморожу уши…»

Я помотал головой.

— Ты иди, Юль, а мы позже подойдём. Надо зайти в каюту, «Скворцы» оставить, душ принять. А то провоняли, понимаешь, порохом, прямо как матросы какого-нибудь пиратского брига!

Это, конечно, было преувеличение. Пороховые газы, образующиеся при выстреле, вытекали наружу, в вакуум — но всё равно в «погребе» ощутимо попахивало кордитом.

— Хорошо, тогда я вам места займу. — кивнула моя подруга и упорхнула по коридору.

Всё прошло, как запланировано — чётко, без сбоев и малейших задержек. Юлька с Леднёвым ввели в электронное устройство, управляющее «батутом» программу предстоящего прыжка — для этого пришлось воспользоваться бобиной с магнитной лентой, — Середа, исполняющий обязанности дежурного энергетика, в последний раз проверил параметры питания — и повернул рубильник на пульте.

Я много раз видел, как вспыхивает в кольце «батута» тахионное зеркало, но каждый раз это зрелище меня завораживало. Правда, на сей раз обошлось без столба энергетического выброса — подобное явление наблюдалось только при срабатывании «звёздных обручей». Тем не менее, я на своём «омаре» держался в стороне — мало ли что может случиться?

Когда рябь «зеркала» слегка успокоилась, в наушниках прозвучала команда. Я дал тягу, толкнув и контейнер, удерживаемый клешнями моего омара. Мы медленно поплыли вперёд, и когда оказались точно над центром светящегося омута, я притормозил маневровыми движками, перевернулся на девяносто градусов — и дал короткий тяговый импульс. После чего — разжал клешни и дал тягу.

И на этот раз обошлось без спецэффектов. Контейнер скользнул в светящийся омут, который, спустя несколько секунд погас без следа. Я же развернул «омар» и завёл его в ангар — что бы ни случилось с нашей посылкой дальше, я ничего изменить уже не смогу. А случиться может много чего, и даже всезнайка-Леднёв предпочитает избегать прогнозов. Впрочем, неведенье долго не продлится — если контейнер попал по назначению и уже вышел из «батута» станции «Звезда КЭЦ» — оттуда в самом скором времени пришлют ответную посылку с сообщением. Правда, ловить её буду уже не я — моя «смена завершена», и на смену моему «омару» из ангара зари выводит свой буксировщик Шарль Шарль д’Иври. Вот пусть и потрудится, а я пока приму у себя в каюте душ и пообедаю. Но сначала — разыщу Диму, есть у меня к нему разговор…

Я рассчитывал, что он встретит Дима встретит меня у шлюза Ангара — обычно он так и поступал. Но сегодня за открывшимся люком никого не было. Я перешагнул комингс и, посвистывая, направился к его каюте.

За следующие полчаса я обошёл весь жилой «бублик», но Димы нигде не было. Я уже начал прикидывать, как лучше поступить: зайти в диспетчерскую и попросить передать по внутреннему вещанию сообщение, чтобы он срочно меня разыскал — или всё же сперва перебраться в служебное кольцо и поискать там? Пока я мучился выбором, ко мне подошёл Середа. Вид у него был озабоченный.

— Вить, что-то случилось? — спросил я.

Он замялся.

— Да, понимаешь, ерунда какая-то получается… Зурлов проводил плановый осмотр скафандров в главном шлюзовом отсеке — так говорит, одного не хватает, «Кондора-ОМ» с номером одиннадцать. Ещё нет трёх запасных баллонов — они лежали на стеллаже рядом с ячейками для скафандров, уже заправленные. Я ещё глянул регистрационный журнал — отметок о том, что кто-нибудь их забрал нет. Прямо чудеса какие-то!

И тут до меня дошло — словно обухом по голове ударило. Кусочки мозаики разом встали на свои места — и сложившаяся картина мне совсем не понравилась.

— Слушай, а за кем числится одиннадцатый «Кондор»? Часом… не за Ветровым?

Он посмотрел на меня с удивлением.

— Верно, за ним. Я как раз собирался поискать его, спросить — может, он отправил скафандр в мастерскую, а отметку в журнале не сделал? В последнее время какой-то вздёрнутый, мог и забыть…

Я медленно покачал головой. Ну, Дима, ну, учудил…

— Не забывал он ничего. И скафандр в мастерскую не носил. И искать его тоже бесполезно.

— Это ещё почему? — удивился Середа. — Куда, по-твоему, он денется — с подводной-то лодки?

— По кочану. Извини, Вить, но сперва я должен поговорить с Волыновым. Если хочешь — пошли со мной, там и узнаешь.

— Это моя вина, Борис Валентиныч. Недосмотрел.

Волынов поднял на меня глаза и я поёжился — взгляд капитана «Зари» не сулил мне ничего хорошего.

— Конечно, виноваты, Монахов. Ветрова был включён в состав экспедиции под вашу ответственность — вот она, получите…

— Я и не отказываюсь, товарищ капитан! — я подавил желание вытянуться по стойке смирно. — Готов понести.

— И понесёте, если он погибнет. И я вместе с вами.

Я опустил взгляд. Капитан прав — Дима ведь и его подставил, подобное ЧП способно поломать карьеру не одного дважды Героя… То есть, не Дима, конечно, а я — не уследил, расслабился, обрадовался, что он, вроде приходит в норму. Теперь нахлебаюсь проблем ситечком, как говорят в одном южном городе у моря.

— Это же голове не укладывается! — кипятился Волынов. — Выйти за пределы корабля, так, чтобы никто этого не заметил — как такое вообще возможно?

Вопрос, вероятно, был риторическим, но меня это не остановило.

— Ветров опытный монтажник. И со станциями типа той, что пошла на обитаемый модуль «Зари» имел дело неоднократно, знает их до последнего винтика. Полагаю, он воспользовался одним из аварийных шлюзов — они приспособлены для того, чтобы открывать и задраивать их в одиночку, на случай серьёзной аварии, требующей срочной эвакуации экипажа. Таких шлюзов у нас восемь — по четыре в «жилом» и служебном кольцах. При некоторой изобретательности — а с этим у Димы всё в порядке — воспользоваться ими незаметно особого труда не составляет.

— Каким образом? Насколько я помню, каждый из этих люков снабжён сигнализацией. Стоит его приоткрыть — тут же вспыхнет сигнальная лампа и на главном пульте, и в диспетчерской!

— Есть такое, да. — подтвердил я. — Но Ветров — грамотный инженер, отключить сигнализацию для него труда не составило бы. «Заря» всё же не банк, на ограбление со взломом не рассчитана…

— А стоило бы… — ворчливо заметил Волынов.

Люк каюты распахнулся, и я увидел Юльку.

— Борис Валентинович, мне передали…

— Садитесь, Травкина. — капитан показал на стул. — У нас тут кое-что произошло, нужна ваша консультация.

И он в двух словах поведал ей о случившемся. С каждой фразой Юлькины глаза расширялись, пока не заняли половину лица.

— … Короче говоря, мне бы хотелось знать: какова вероятность того, что контейнер с Ветровым промахнётся мимо финиш-точки? Неважно, отклонение в пределах орбиты Луны, или он вообще не долетит до Земли, а застрянет где-нибудь в Поясе Астероидов — так и так, долго ему в скафандре не продержаться…

Юлька задумалась.

— Я полагаю, этого случиться не может, товарищ капитан. Если бы «червоточина» не установилась между нашим «батутом» и целевым, на «Звезде КЭЦ», но зеркало просто не возникло бы. Но оно возникло — а значит, всё в порядке. Понимаете, это как прямой тоннель без ответвлений, только вход и выход. Контейнеру попросту некуда больше деться.

— Будем надеяться, что вы правы. — буркнул Волынов. Видно было, что он остывает. Вот и хорошо, какой прок теперь шуметь? Диме этим всё равно не поможешь…

— Ладно, свободны. — он встал из-за стола. — Будем ждать — и молитесь, чтобы с этим олухом не случилось ничего фатального. Тоже мне, нашёлся космический заяц!..

Все три фары — на шлеме и на плечах скафандра, — светили ровным белым светом. Исправно было и устройство, проецирующее показания приборов на прозрачное забрало гермошлема. Ничего удивительного, подумал Дима, контейнер прошёл через обычный, земной постройки, «батут», а не сквозь «звёздный обруч», от которого только и ждёшь пакостных сюрпризов… Но это неважно, главное — закончилось мучительное, вконец вымотавшее нервы ожидание, а если ему суждено вместо Земли увидеть за стенками контейнера межпланетную черноту — что ж, во всяком случае, он попробовал. Никто ведь не помешает ему открыть забрало шлема, и тогда смерть будет быстрой…

Но — пока ещё рано. Дима щёлкнул клавишей на правом рукаве, в наушниках зашипело, затрещало. Так, и рация в порядке — правда, чтобы воспользоваться ею, надо выбраться из контейнера, стальные стенки которого экранируют радиоволны.

Дима огляделся — рядом, метрах в полутора, пристроена была связка из трёх запасных баллонов с воздухом. Пока в них необходимости не было — указатель кислорода показывал, что баллон в его ранце не использован даже на четверть. Секундой позже Дима сообразил, что от запасных баллонов ему не будет ни малейшего проку. Готовясь к своему безумному предприятию, он взял в шлюзовом отсеке не новейшую «Пустельгу», а привычный «Кондор-ОМ», а его конструкция, в отличие от более поздней модели, не позволяет менять баллоны своими силами, без посторонней помощи. Фатальная ошибка, которую можно объяснить только сильнейшим стрессом — и ему, возможно, придётся заплатить за неё жизнью.

Но это уже не имеет никакого значения — хотя дожидаться этого прискорбного события безропотно, запертым в стальном гробу, Дима не собирался. Стресс там, или не стресс — он, ветеран Внеземелья, приучен был бороться за жизнь до последнего вздоха.

Нашарив монтировку, с помощью которой он вскрыл контейнер на «Заре», Дима принялся отжимать запоры створок. Тугие замки не поддавались; тогда он поудобнее упёрся ногами и надавил изо всех сил. Секунда, другая — створки сдвинулись и стали медленно распахиваться. У Димы захватило дух: прямо перед ним в расширяющейся щели плыл пепельный, весь в шрамах метеоритных кратеров, шар Луны. Он пристегнул карабин страховочного фала, выплыл наружу, огляделся — и охнул, испытав ни с чем не сравнимое облегчение. Внизу, под ногами, в нескольких сотнях метров, висел в пустоте огромный тор «Звезды КЭЦ», и от его края спешили к контейнеру буксировщики-«крабы» и фигурки в скафандрах, тянущие за собой шлейфы выхлопов ранцевых двигателей.

IV

Из записок

Алексея Монахова

«…К 'Лагранжу мы вернулись через двое суток. За время нашего отсутствия — около полутора недель, — на станции не случилось ничего примечательного. Ремонтные работы, рейды на поверхность Энцелада за льдом, научные исследования… Пополнился парк космических транспортных средств –через 'обруч» прибыл сразу целый корабль — однотипный с «Тихо Браге» космический грузовик «Гюйгенс». Новенький, с иголочки, космический грузовик загнали наземной стороне в висящий на орбите Луны обруч с отключённым, поставленным на консервацию бортовым оборудованием, зато с грузовыми трюмами, набитыми самыми разными грузами. Над Дырой корабль поймали, отбуксировали к станции, и теперь разгружают, одновременно приводя электронную начинку корабля в рабочее состояние. Дело это небыстрое — начинает сказываться нехватка рабочих рук, слишком уж много дел приходится делать одновременно. Но начальник станции Леонов доволен — выросшие нагрузки позволяют кое-как справляться с тяжёлой психологической усталостью, грозящей стать чуть ли не главной проблемой для измученных ожиданием людей. В самом деле: видеть, как на Землю чуть ли не ежедневно уходят грузы и при этом самим не иметь возможности отправиться за ними вслед — такое, согласитесь, не всякий выдержит…

А ведь была ещё и усталость. Человеческий организм может выдержать многое, но рано или поздно он начинает сдавать. И тогда растёт количество мелких аварий, сплошь и рядом, откровенно идиотских, которых и случиться-то не должно было — ан нет, случились! В результате — мелкие и не очень травмы, напрасно потраченные ресурсы, выеденная из строя аппаратура и, самое скверное в нашем положении, общий упадок духа.

Конечно, экипаж пытался с этим бороться. Устраивали какие-то вечеринки, концерты самодеятельности, викторины. Поговаривали даже об экскурсиях на введённом в строй «Гюйгенсе» к Кольцам — всё, что угодно, лишь бы отвлечь людей от томительного ожидания. А тут ещё на станции случился конфликт — неожиданный, возникший чуть ли не на пустом месте — и, тем не менее, взбудораживший и без того издёрганных вконец людей.

Поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем — то есть станционные светила науки, Гарнье и Леднёв. Повод вполне соответствовал по вздорности гоголевскому сюжету, только вместо ружья и бурой свиньи фигурировал масс-спектрограф, который Валера предложил обменять на два куба магнитной памяти для ЭВМ — они пылились в лаборатории Гарнье без всякого проку, но были остро необходимы Леднёву, развернувшему новый этап своих исследований. Нетрудно догадаться, что Гарнье отказал, причём в оскорбительной форме. Сделано это было публично; вместо «гусака» (словечко, не вполне типичное для французского языка), астрофизик назвал оппонента «анфан террибль». Не самое тяжкое оскорбление, по сути, не оскорбление вовсе, так, фигура речи — однако, Леднёв усмотрел в нём гнусный намёк на незначительность собственных научных заслуг и, натурально, слетел с катушек

Спектрограф и блоки памяти были немедленно забыты. Скандал перехлестнул через комингс лаборатории и очень быстро докатился до кабинета Леонова; многочисленные свидетели утверждали, что в результате возникшей словесной перепалки, очень быстро переросшей в отвратительный скандал, Леднёв порывался нанести французскому астрофизику оскорбление действием и даже преуспел в этом — но был остановлен сотрудниками Гарнье. Отголоски происшествия перехлестнулись через комингс лаборатории и очень быстро достигли ушей начальника Станции — и тот, разумеется, вынужден был принять к скандалистам меры сугубо дисциплинарного характера. Леднёв отправился под домашний арест в свою каюту; его же оппоненту Леонов предложил воздержаться пока от публичного выражения недовольства — как и от демонстрации залепленной пластырем битой физиономии. Сотрудники обоих учёных разошлись по лабораториям, неприветливо косясь друг на друга — очевидно было, что о продолжении исследований в нормальном режиме можно забыть, причём надолго. А ведь это было как раз то, в чём мы нуждались сильнее всего. И Гарнье, и Леднёв занимались, каждый на свой собственный манер, проблемой отключения «звёздного обруча», вмёрзшего в лёд Энцелада. А, поскольку Леонов по-прежнему слышать не хотел об отправке через него пассажиров — только от их успеха зависело, как быстро люди с Лагранжа попадут, наконец, домой…'

— Слыхал новость? — Юлька глотнула кофе из картонного стаканчика. — Леонов собирает совещание. На повестке дня — переброска людей на землю через «батут» «Зари»! Значит, мы не зря старались, верно, Лёш?

— Конечно не зря. — согласился я, надкусывая сэндвич. — Да и куда бы он делся? С тех пор, как на станции узнали, что Дима добрался до Земли живым и невредимым — все только того и ждут. Так что, протяни Леонов с решением ещё пару дней — пожалуй, можно и бунта дождаться!

Ну, бунт — это ты преувеличиваешь… — Юлька глотнула ещё кофе. — Но, в общем, всё правильно: чем скорее первый лихтер с людьми отправится к Земле, тем лучше будет для всех.

Я дожевал бутерброд, сходил за новой порцией кофе. Заодно взял в соседнем автомате вишнёвую слойку. Это была новинка, выпеченная по рецепту Оли Вороных. Она перебралась с «Зари», сменив на камбузе станции местного инженера-кулинара — тот накануне сильно порезал руку, шинкуя овощи, и угодил в медотсек. Тоже, между прочим, следствие всеобщей усталости и постоянного нервного напряжения, царящих на «Лагранже»…

О том, что «заяц» уже на орбите Луны и вот-вот отправится на Землю, к голубому небу и зелёной травке, мы узнали спустя восемь часов после возвращения «Зари» к Энцеладу. Задержка объяснялась тем, что на «Звезде КЭЦ» так и не смогли настроить свой батут для обратного прыжка (помешало отсутствие сведений о точном положении корабля на орбите Титана) и решили воспользоваться привычным способом — отправить сообщение о случившемся с очередным грузовым контейнером. Что и заставило начальника станции всерьёз задуматься о возвращении людей с «Лагранжа» домой. Как по мне — вовремя, настрадались уже…

От этих мыслей меня отвлёк Юлькин голос. Оказывается, она уже полминуты, как рассказывала о подоплёке ссоры Леднёва и Гарнье. Я, в общих чертах был в курсе, но не стал ей мешать: солидный жизненный опыт, накопленный за шесть десятков лет в двух реинкарнациях, предыдущей и нынешней, подсказывал, что мешать женщине выговорится о том, что волнует её по-настоящему — очень скверная идея…

— … Валера полагает, что самое важное сейчас это прыжки сквозь «обруч» на сверхдальние расстояния. Знаешь, Лёш, он уверен, что с их помощью мы сможем добраться не только до самых отдалённых уголков Солнечной системы, но и до звёзд — причём уже в ближайшие годы! А кроме того, он собирается расчистить ото льда «обруч» на Энцеладе и даже собирается затребовать для этого горнопроходческую технику с Земли!

Я недоверчиво хмыкнул.

— Уж прости — вздор. Как он собирается работать в колодце? Вспомни, когда в обруч упал один-единственный блок датчиков, выброс был метров на двести вверх. А что будет, когда туда повалятся ледяные глыбы, причём одна за другой?

— Я тоже так сказала… — вздохнула Юлька. — Валера в ответ стал объяснять про какой-то страховочный тент, который он намерен установить над самым «зеркалом» — ну, чтобы в него ничего не свалилось. Но, боюсь, ничего из этого не выйдет — как тогда мы будем получать посылки с Земли?

— Через батут «Зари». — подумав, ответил я. — Туда — людей с «Лагранжа», оттуда — грузы в контейнерах. Ну и смену, надо же кому-то работать на станции? Не слишком удобно, конечно, придётся тащить всё это с орбиты Титана — но другого варианта я пока не вижу.

— А вот Гарнье как раз и предлагает другой вариант. Он хочет, воспользовавшись данными, полученными при исследовании лунного «обруча» взять тот, что на Энцеладе, под контроль и погасить его «зеркало». Тогда можно будет наладить грузовое и пассажирское сообщение с Землёй прямо с «Лагранжа». Да и дальняя связь, наконец, наладим, ведь помех от постоянно действующих «звёздных обручей» больше не будет…

— Станция 'Энцелад-пассажирский, стоянка пять минут. — ухмыльнулся я. — и Леднёв, конечно, против?

Конечно. — Юлька кивнула. — Упёрся, твердит что ни в коем случае нельзя вмешиваться в работу «звёздного обруча», потому как есть риск, что не удастся включить его снова.

— А что Леонов? С кем из двоих он согласен?

Юлька пожала плечами.

— Понятия не имею. Думаю, на сегодняшнем совещании узнаем и это.

Из записок

Алексея Монахова

«…Решение, о котором Леонов объявил на совещании, оказалось поистине соломоновым. Он распорядился передать в ведение Гарнье лабораторию Леднёва вместе с сотрудниками, атак же исключительные права на исследования 'обруча» на Энцеладе. Взамен требуется только одно: как можно скорее заблокировать упомянутый «обруч», чтобы, во-первых, восстановить радиосвязь с Землёй (учёные доказали, что перебои вызваны непрерывным функционированием тахионных зеркал), а во вторых — наладить, наконец, переброску людей и грузов через «Лагранж». Задачка не из рядовых, но,если верить французу, вполне выполнимая.

Леднёва же решено убрать с глаз долой — в деревню, к тётке, в глушь, в Саратов, в туруханский край, в сахалинскую ссылку. То есть, в наших реалиях — на орбиту Титана, куда Валерка отправится на «Заре» с заданием наладить бесперебойное пассажирское и грузовое сообщение между батутами корабля и «Звезды КЭЦ». И правильно, так и надо: хотел заниматься сверхдальними прыжками — вот ему сверхдальние прыжки!

Люди с «Лагранжа» будут небольшими партиями доставляться к кораблю и оттуда, группами по 5–7 человек, в пассажирских лихтерах отправятся домой, на Землю. Вместо них на «Зарю» прибудут сменщики — те, кому предстоит и дальше работать на станции.

Обслуживать этот «сатурнианский экспресс» будет «Гюйгенс»; капитаном его назначен Андрюшка Поляков. Он в восторге — в его-то годы, да с его не вполне законченной подготовкой получить свой корабль, да ещё для рейсов на такие дальние расстояния (дистанция от Энцелада до Титана втрое больше, чем от Земли до Луны) — это вам не жук чихнул. Если всё пройдёт благополучно — мечту Андрея о карьере капитана-межпланетника. Но, как известно, человек располагает, а Внеземелье предполагает, так что постучим на всякий случай по дереву, отыскать которое в системе Сатурна не так-то просто.

Описанным выше способом предполагается отправлять домой по двадцать-двадцать пять человек за неделю. Мы с Юлькой в самом конце списка. Подозреваю, что она с осталась бы здесь, чтобы продолжать работу в группе «Леднёва (Леонов обещал допустить его к 'обручу» наравне Гарнье справится со своей задачей) — но любовь всё же победила тягу к науке, так что на Землю мы отправимся вместе. Пока же мы останемся на «Лагранже» — Юлька работает в лаборатории Леднёва, а я буду, как и раньше, ловить в своём «омаре» грузы с Земли. Тем более, что с некоторых пор работы прибавилось — через «обруч» потоком пошли контейнеры с тяжёлой техникой для работы на поверхности Энцелада.

Итак, «Заре» на некоторое время предстоит переквалифицироваться из планетолёта в межпланетную пересадочную станцию. Заодно планетологи развернут широкую программу исследования атмосферы и поверхности Титана. Недавние исследования (в которых автор этих строк принимал самое непосредственное участие в качестве штатного бомбардира) подтвердили гипотезу об углеводородных океанах. Облака тоже в наличии, запас бомбозондов истрачен едва на треть — а раз так, зачем терять время?

Что ещё? На «Лагранже» и на Земле спешно разрабатывают проект глубокой модернизации «Лагранжа» и, прежде всего, усиления метеоритной защиты. Для этого предполагается развернуть на дальних подступах сеть наблюдательных зондов — они будут сообщать о предстоящей атаке, после чего мощные маневровые двигатели (которые ещё предстоит доставить с Земли) уведут станцию в пути роя обломков. Возможно, это не самое лучшее решение — но другого нет, во всяком случае, до тех пор, пока на Земле не разработают какие-нибудь особо мощные лазеры, способные сжигать обломки на безопасном удалении. Подозреваю, случится это нескоро — а потому, параллельно с работами по перестройке «Лагранжа» вовсю идёт проектирование ещё одной станции — на этот раз на поверхности Энцелада. Строить её собираются в толще льда, где метеориты будут не страшны. Ну, разве что, Кольца однажды выбросят глыбу несколько десятков метров в поперечнике, способную проделать в ледяном панцире планетоида дыру размером с парочку футбольных полей — но это уже, как говорят американцы, «форс-мажор», неотвратимая сила,противостоять которой не в силах человеческих…'

V

Сатурн всегда притягивает к себе взгляд. Всегда. Приходится прикладывать немалые усилия, чтобы оторвать глаза от этого титанического серо-белого пузыря, занимающего половину — нет, не неба, мироздания, — всё получается это далеко не всегда. Но на этот раз газовый гигант был позади, за кормой моего «омара», и я мол вдоволь наслаждаться пейзажами его спутника. Хотя, наслаждаться особенно нечем — это с орбиты он выглядит как неровно слепленный, искрящийся снежок, вблизи же, со ста метров, что значатся сейчас на моём альтиметре, ледяная поверхность неровная, вся в грязно-серых разводах, в зубчатых гребнях торосов и оспинах кратеров, в глубине которых лежат глубокие чёрно-лиловые тени. И всё равно мне здесь нравится — за месяц с лишним спусков и подъёмов я успел привыкнуть к видам Энцелада не меньше, чем к тем, что открываются из окон окна нашей московской пятиэтажки.

В наушниках предупреждающе пискнуло. Я скосил взгляд на курсограф — так, до Дыры ещё километров пятнадцать лёту. Вон она, выползает из-за горизонта 0 тёмное пятно на серо-белом фоне. С тех пор, как я впервые увидел этот кусок поверхности, тут много что изменилось — километрах в трёх от края Дыры, возникла неправильной формы яма, в глубине которой сверкают габаритами-мигалками оранжевые жуки «диггеров». Прозвище этим тяжёлым механизмам, чья задача нарезать лёд здоровенными, три на четыре метра, брусками, дал я, по аналогии с известной компьютерной игрушкой конца восьмидесятых. «Диггеров» в карьере три — их только недавно прислали с Земли, и успели запустить только два — третий сейчас стоит без движения, ожидая своей очереди.

Карьер — на самом деле никакой не карьер, а котлован под строительство новой станции, которая будет располагаться в толще льда. Здесь её не достанут метеориты — зато и обитателям «Папанина» (так решили назвать станцию, в честь знаменитого советского полярника) придётся жить и работать в условиях почти что невесомости. Так уж устроен этот мир — за а всё приходится платить. И Внеземелье тут отнюдь не исключение…

Так вот, «диггеры». При одной сотой «же» ни гусеницы, ни колёса не «цепляют» поверхность, позволяя работать без риска, что могучий механизм от неосторожного толчка воспарят над поверхностью планетоида, а потом будет долго на неё опускаться. Разрабатывавшие их инженеры вышли из положения так же, как и мы с Димой, когда добывали на Энцеладе лёд. А что? Схожие задачи требуют схожих решений; машины эти делали, в общем, то же самое, разве что в больших масштабах. Соответственно, и решение было аналогичным — в ледорит вбили несколько пар свай, соединили их туго натянутыми стальными тросами –по ним, как по перилам, и передвигались упомянутые агрегаты. Да, громоздко, да, хлопотно, особенно, когда приходится переводить их на новый участок — но работает же!

Есть и другие механизмы, поменьше — они работают на дне колодца, расчищая «обруч» — ими управляют дистанционно, опасаясь спонтанных выбросов. Но таковых, с тех пор, как Гарнье сумел-таки заблокировать «звёздный обруч», не случалось — и, надеюсь, не случится и впредь. Одновременно прекратились и перебои с дальней связью. С Земли сообщили, что «звёздный обруч» на орбите луны так же вырубился. А на следующий день Юлька, освоившая подобные операции под руководством Леднёва, осуществила первую переброску «полезной нагрузки» с «Лагранжа» к Земле. С этого момента пришёл конец многомесячной изоляции станции — теперь из системы Сатурна до нашей родной планеты добираться так же просто, как из Москвы до Королёва. Даже ещё проще — прыжок через «батут» занимает, считая погрузку в лихтер и последующую швартовку к «Гагарину», никак не больше получаса…

Так что — нет больше нужды корячиться, терять время, топливо, сжигать ресурс оборудования, таская грузы и пассажиров от Энцелада к Титану. Всё это попадает непосредственно на станцию — а не Землю направляются пассажирские лихтеры с людьми. Половина населения «Лагранжа» уже отправилась домой, на смену им прибыли новые сотрудники. А меньше, чем через сутки придёт и наш с Юлькой черёд.

Вот и подошло к концу моё пребывание в системе Сатурна. Несмотря на трагические обстоятельства, его сопровождавшие, я буду скучать — и по ледяному Энцеладу, и по загадочному, укутанному плотной атмосферой Титану. И, конечно, по самому газовому гиганту с его перечерчивающей небосвод полосой Колец, которые я так и не увидел сверху. Но больше всего — по пронзительного чувства удалённости от дома, от Земли, от всего человечества. Через три часа по бортовому времени я вместе с полудюжиной пассажиров войду в лихтер — и прощай, Сатурн!

Юлька тоже отправляется со мной — единственная из «ююниорского» экипажа «Зари». Остальные присоединятся к нам на Земле через пару недель, как только передадут корабль прибывающему сменному экипажу. Тоже, между прочим, выпускникам молодёжной программы Проекта. — И. О. О. спешно готовит новое поколение работников Внеземелья из вчерашних выпускников астрономических кружков и клубов юных космонавтов.

Сама «Заря» пока останется на орбите Титана. Теперь в системе Сатурна целых два действующих «батута» — на корабле и на «Лагранже», — которые можно использовать как для внутрисистемных прыжков, так и для сообщения с Землёй. Это важно позволит превратить систему Сатурна в своего рода форпост в ДальнемВнеземелье, откуда такие же «тахионные торпедоносцы» будут уходить к дальним планетам — Нептуну, Урану, даже Плутону. Он, кстати, пока не лишён своего статуса, планет у нашего светила по-прежнему девять, и есть надежда поучаствовать ещё и в поисках Трансплутона который здесь (как и в нашем времени) существует только в прогнозах учёных и воображении фантастов.

Я говорил, что весь «юниорский» экипаж вслед за нами возвращается на Землю? На самом деле, это не совсем так — Шарль д’Иври, Лидер звена малых космических аппаратов «Зари» и наш лучший пилот, остаётся. С Земли сообщили, что скоро пришлют в систему Сатурна малый десантный бот, специально разработанный для полётов в атмосфере Титана и подобных ему спутников планет-гигантов, а так же для посадки на из поверхность. Шарль никому не хочет уступать чести испытывать новинку в «боевой обстановке» — с его подготовкой и опытом он вполне может рассчитывать на это назначение. Он уже раз десять рассказал, как собственноручно изобразит на носу бота родовой герб — подобно своему деду, рисовавшему его на носу своего «Девуатина» в далёком сороковом году…

На «Лагранже» задержатся и Гарнье с Леднёвым. Валерка нас удивил — несмотря на год с лишним, проведённый в отрыве от родной планеты, но решил отложить срок своего возвращения, до завершения хотя бы первого этапа начатых на Энцеладе работ. Они, как я уже писал, заключаются в расчистке гигантского «звёздного обруча ото льда. Поверхность его, как и у трёх других 'обручей» испещрена инопланетными символами, и Леднёв всерьёз рассчитывает, расшифровав их, найти указания на расположение других «обручей». Он уверен, что создатели этой грандиозной транспортной сети разбросали их по всей Солнечной Системе, и даже в системах других звёзд — а раз так, то почему бы землянам не воспользоваться ими? Идея эта не была фантазией, измышлением на пустом месте — расшифровка символом на гобийском и лунном «обручах» позволяла рассчитывать на что-то подобное.

Что до французского астрофизика — то у него, по словам Юльки, новая идея фикс. Блестяще справившись с задачей блокировки «звёздного обруча», он вспомнил о мимоходом брошенной мыли: что «червоточину», соединяющую два тахионных зеркала, можно использовать для того, чтобы выкачивать из неё дармовую энергию в неограниченных количествах. Пока «обруч» на Энцеладе не действует, и это мешает Гарнье приступить к детальным исследованиям — но француз не теряет надежды. Чем несказанно раздражает Валерку, полагающего, что исследование вмороженного в лёд артефакта — его, и только его исключительное право.

Пока оба светила астрофизики переругиваются и обмениваются колкими замечаниями, развлекая тем самым всё население «Лагранжа»,начальник станции принял очередное соломоново решение. Спорщикам предложено перестать мутить воду и морочить занятым людям головы — а в течение недели составить совместный план работ, который потом следует утвердить на Земле. Леднёв и Гарнье приняли это решение в штыки, но потом всё же вынуждены были согласиться. А куда денешься? Леонов сейчас в системе Сатурна «первый после бога» как говорят моряки, и спорить с ним исключительно вредно — если не для здоровья, то уж точно для личного дела, куда вносятся все отметки о дисциплинарных взысканиях.

— Это ещё зачем?

Я недоумённо посмотрел на гермомешок, расстеленный на койке, рядом с нашими «скворцами». Блоки жизнеобеспечения и шлемы кучей громоздились в углу, отчего в каюте сразу сделалось тесно.

— А что, неясно? — Юлька, судя по тону, пребывала в воинственном настроении. — Собираю Даську в дорогу. До отправления меньше часа, не хотелось бы опаздывать…

Владелец гермомешка мрачно смотрел на приготовления из угла койки. Я подмигнул ему, и кот в ответ широко разинул розовую пасть, усаженную острыми зубками.

— Без нас всё равно не улетят. И что же, тебе позволили его забрать?

Юлька фыркнула.

— Стану я кого-нибудь спрашивать! И вообще, Дасечка — член экипажа «Зари», как и я. Корабль сейчас далеко, возле Титана — кто же ещё должен о нём позаботиться?

— Вот и послала бы его на «Зарю». Сразу после нас туда отправится «Гюйгенс», тоже, между прочим, через «батут» — вот с ними бы и отправила!

— Как ты можешь так говорить! — Юлька возмущённо тряхнула шевелюрой. — Кот, к твоему сведению, вовсе не к дому привязывается, а к своему человеку. И если если тот вдруг исчезнет, может серьёзно заболеть.А у Даськи сразу три таких случая: сначала Мира, в которой он души не чаял, потом Дима, а теперь вот и я улетаю! Видишь, как он исхудал, шерсть клочками вылезает!

Юлька стояла посреди каюты, уперев кулачки в бока. Глаза её сверкали праведным гневом. Я покосился на предмет беседы — на мой взгляд, шерсть у пушистого космонавта в полном порядке, да и худобы особой незаметно. Впрочем, я не кошатник, могу ошибаться….

— Не угробили его в «звёздном обруче» — так решили добить здесь, на станции? — Юлька продолжала накручивать себя. — Нет уж, хватит с Дасечки этого дурацкого «Лагранжа», да и вообще Внеземелья! Вот вернёмся — отдам его Мире, пусть поживёт в своё удовольствие, как нормальный кот — без невесомости, гермомешков и всяких там тахионных зеркал!

Я понял, что дискуссию пора сворачивать — ещё немного, и мне достанется от коготков обоих. Тем более, что на Земле, в комплексе «Астра» уже подрастает хвостатая смена, готовая взять на себя заботу о психологическом климате на объектах как Ближнего, так и Дальнего Внеземелья.

Я что, спорю? — я примирительно выставил перед собой ладони. — Бери, если хочешь, кто тебе мешает? Давай, пакуй его в гермомешок, а я пока схожу за багажной тележкой — сами мы всю эту кучу барахла не утащим…

Беспокоился я напрасно. Вернувшись к каюте с обещанным транспортным средством, я застал там всех юниоров с Леднёвым. Они расхватали наше имущество и мы всей толпой отправились к «лифту», переправившему нас с жилого «бублика» на служебный, в зону нулевого тяготения. Уже в шлюзе, перед самой посадкой в лихтер, Оля Вороных всучила Юльке свёрток с бутербродами и своими фирменными слойками –будто мы собирались отправляться куда-нибудь на поезде дальнего следования в одного из московских вокзалов. Кстати, подумал я, надо бы, как только освоимся на Земле, сгонять в Свердловск, в гости к Крапивину и его «Каравелле». И обязательно на поезде, чтобы вдоволь насладиться стуком колёс, проплывающими за окнами берёзками, полями, полакомиться отварной картошкой и жареными цыплятами, приобретенными на остановках у бабушек в платочках. Лучшего способа изгнать из разума и организма усталость от Внеземелья придумать невозможно — никакие пляжи с пальмами или горнолыжные курорты этого не заменят, проверено…

VI

Из записок

Алексея Монахова

'…Как всё-таки уменьшилась Солнечная Система! Не то чтобы даже уменьшилась — стала ближе. Раньше были робкие вылазки за пределы атмосферы — а тут — грузопассажирское сообщение с луной, системой Сатурна. В ближайшей перспективе марс, на орбите которого уже кружит станция «Скьяпарелли» с увеличенным «батутом» нового типа, вдвое больше своих предшественников на «Гагарине» и «Звезде КЭЦ». А там очередь дойдёт и до Юпитера и до других планет…

Но так далеко заглядывать нет нужды. Уже сейчас путь с «Лагранжа» на Землю, на «батутодром» Королёва подобен авиаперелёту из какого-нибудь Надыма в Москву. Сначала на «Ан-24» местных авиалиний до Тюмени или Сургута, там короткий отдых и пересадка на ТУ-154 до Москвы — всё то же самое, только без многих часов, проведённыхв кресле авиалайнера. На финише спускаешься по трапу (неважно, из самолёта или орбитального лихтера) на бетонку, проходишь в здание терминала. Ещё минуть десять на поиск нужного автобуса или такси — и вот ты уже катишь в город, словно и не висел пару часов назад в стальном бублике над ледяной глыбой спутника Сатурна…

Сейчас мы не в самолёте и даже не в автобусе — в купе вагона СВ, фирменного поезда «Москва-Свердловск». На Казанском вокзале нас провожали Юрка-Кащей с Мирой. Юлька передала ей переноску с Дасей — и вы бы видели, сколько по этому случаю было ахов, вздохов, сюсюканий и даже слёз! Всё-таки, невозможно найти женщину, совсем уж равнодушную к котикам — а маленькая скрипачка далеко к ним не равнодушна…

Пока девушки по очереди тискали кота (надо признать, Дася перенёс это испытание стоически, не пытаясь вырваться и удрать) я расспрашивал Юрку о Диме. Кое-что о судьбе нашего Артековского вожатого я выяснил ещё в Королёве, но тут сведения были из первых рук — Юрка с Мирой пару дней назад навестили его в неврологическом санатории, куда Диму упекли сразу после его бегства из системы Сатурна.

Санаторий этот специализировался только и исключительно на работниках Внеземелья. Юрка, ожидая, когда Дима вернётся с процедур, разговорился с врачом — и теперь взахлёб рассказывал о неожиданных и зловещих проблемах, которые оно подкидывало человечеству. Слушая его, я невольно вспомнил «Лунную Радугу» с её «зонами полного отчуждения». Хотел бы я оказаться неправ — но, похоже, кое-какие зловещие предсказания Сергея Павлова начинают потихоньку сбываться. К счастью, пока речь только о нервных заболеваниях и психических расстройствах — но ведь лиха беда начало…

— Там, кроме Димы ещё человек пять с «Лагранжа», ты их знаешь… — говорил Кащей. — И, что удивительно — все трое, когда отправлялись на землю, были в порядке, оживлены даже — а дома один за другим сорвались. Один даже с собой пытался покончить, едва успели остановить!

Я сочувственно кивнул.

— Да, досталось ребятам… Их что же теперь, спишут, отстранят от Внеземелья?

— А я знаю? Врачи говорят — всё будет хорошо. Вылечится, восстановится, ещё на Сатурн слетает, или на Юпитер…

— Ну, дай-то бог. — согласился я. — Вы сейчас куда?

Юрка и Мира переглянулись.

— Сначала ко мне домой, в Калугу, хочу познакомить Миру с родителями. Потом назад в Москву, в институт. Мне тут прислали список спецкурсов — похоже, об отдыхе придётся забыть, и надолго. Кстати, и вы двое тоже не расслабляйтесь. Спорим, вернётесь в Москву — и получите такие же списки, а то и подлиннее?..'

В «Каравелле» было пусто — и в мастерских, и в просторном фехтовальном зале, и штурманском классе. Народ в школе, сбегутся в клуб только после обеда, а пока мы с Владиславом Петровичем сидим в комнате, называемой «капитанская», потягиваем чай из большого электрического самовара и неспешно беседуем. Юлька в городе — очень уж захотелось ей пройтись по большому развалу на одном из центральных бульваров, где торгуют изделиями из резного камня, дерева и прочими уральскими сувенирами. Сопровождает её каравелловец, вихрастый, лет двенадцати, пацанёнок, вместе с Командором встречавший нас на вокзале. — подозреваю, по дороге он изведёт её вопросами о Сатурне, Энцеладе,«заре» и, конечно, о шансах его персонально попасть в «юниорскую» программу Проекта. Между прочим, несколько воспитанников Командора уже состоят в ней, а двое сейчас на «гагарине», на своей первой «внеземельной» практике…

Владислав Петрович плеснул заварки из большого пузатого, с цветочками, чайника, нацедил, повернув латунный краник, кипятку, и пододвинул чашку ко мне.

— Между прочим, Алексей, вы не собираетесь вернуться к литературным занятиям? — спросил он.- С той книгой, про мониторы, у вас вроде неплохо получилось. Не было мысль продолжить?

Я зацепил ложечкой варенья из блюдца — прозрачного, светло-зелёного, с цельными, тоже прозрачными ягодами крыжовника.

— Видите ли, Владислав Петрович… альтернативная история — это, конечно, любопытно, и не самый разработанный у нас жанр, но сейчас у меня появились темы поувлекательнее.

Он понимающе улыбнулся.

— Из вашего недавнего…хм… опыта?

— Именно. Я ведь и прежде собирался заняться публицистикой, причём именно внеземельной — нашлись знающие люди, подсказали… А теперь вот думаю — может, и правда, взяться за художественную книгу? В стиле «Антарктической трилогии», читали?

— Владимира Санина? — он кивнул. — Конечно читал, превосходные книги, у нас в кают-компании на почётной книжной полке стоит… то есть должна там стоять, ребята постоянно домой берут, почитать.

— И что, никто до сих пор не заиграл?

Командор покачал головой.

— У нас с этим строго. Берут книги, читают, возвращают. Если надо — обложки ремонтируют. Даже уголки страниц почти никогда не загибает, представляете?

— А я вот в их возрасте загибал. — признался я. — да и сейчас иногда случается. А насчёт книги — вот вернусь домой и возьмусь. Материала достаточно, время, вроде есть, после возвращения из системы Сатурна нам дали месячный отпуск. Как раз хватит, чтобы написать первую строчку, а это самое трудное, верно?

Я немного покривил душой — первая строчка давным-давно написана. Возьму за основу свои дневниковые записи — и вперёд! Можно поступить даже лучше: заранее объявить книгу фантастической и написать её как бы от имени попаданца из будущего, тёмного, неблагополучного, и не слишком представимого на фоне реальности. Впрочем — почему ' как бы?' Я ведь и как раз есть такой попаданец — хотя в последнее время предпочитаю пореже об этом вспоминать. Правда, знают об этом только двое — я и Юлька… ну, может, ещё и Евгений Петрович, наш загадочный И. О. О. Вот уж нисколько не удивлюсь, окажись оно именно так…

Я допил чай и оглядел комнату. У стены между двумя окнами красовалась стойка с зачехлённым флагом. Его караулили стоящие тут же барабаны — чёрные, высокие, с белыми кручёными шнурами — точь в точь, во времена наполеоновских войн. На широких белых ремням были приторочены кармашки с барабанными палочками, а сбоку пристроилась ещё одна стойка, с тремя шпагами. Три — обыкновенные, спортивные, с чашеобразными гардами и обрезиненными рукоятками, а вот две другие…

Сложные гарды с прихотливо выгнутыми дужками; рукояти, обтянутые бордовой кожей, поверх которой вился тонкий жгут из скрученной серебряной проволоки; чёрные кожаные с серебряными же накладками ножны, скрывающие широкие, пальца в два, клинки…

— Подарок вашего Шарля. — Крапивин поймал мой взгляд. — Как он, кстати?

— Что с ним сделается? Выучился на пилота, ходил на «Заре» к Сатурну, водил буксировщики над Энцеладом. Он и сейчас там, ждёт — не дождётся нового десантного бота, чтобы на нём идти в атмосферу Титана. Нормальная жизнь, в общем. Как у всех.

— Добился, значит, своего… — он одобрительно покачал головой. — Молодец, парень, истинный гасконец!

— Кстати, о Сатурне… — я извлёк из нагрудного кармана комок бумаги. Развернул и вытряхнул на столешницу небольшой, в половину пальца камень грязно-серого цвета.

— Это вам, Владислав Петрович, с Энцелада. Вообще-то там сплошной лёд, но изредка попадаются и каменные обломки — остатки метеоритов. Этот я выудил из ёмкости, в которой на «Лагранже» плавили лёд, доставленный с планетоида — так что можете не сомневаться, самый, что ни на есть, подлинный!

— Да я и не сомневаюсь. — он взял камень со стола, покатал в пальцах. Потом достал из кармана замшевый мешочек, распустил завязки — и выкатил на стол ещё один камешек, красновато-бурый, размером с вишнёвую косточку

— Узнаёте, Алексей?

Я хмыкнул — ещё бы мне не узнать! Сам же выковырял его из щели между сегментами дохлого электрического червя олгой-хорхоя.

— Подарок с далёкой планеты?

— Возможно, даже из далёкой галактики. — улыбнулся Командор, демонстрируя знакомство с творением Джорджа Лукаса. — Я постоянно ношу его с собой. Думаю: доживу ли до дня, когда кто-то из вас доберётся… если не в другую галактику, то хотя бы до звёзд?

— Ну конечно, Владислав Петрович! — поспешно отозвался я. — Доживёте, какие ваши годы!

…Крапивин ушёл в две тысячи двадцатом, через три года после того, как я покинул «ту, другую» реальность. Здесь и сейчас ему не больше сорока пяти лет, и если освоение Внеземелья продолжится теми же темпами, если Валерка Леднёв добьётся своего — что ж, Командор вполне может прочесть однажды в газете, что один из его барабанщиков, ставший капитаном тахионного звездолёта, впервые достиг звезды Альфа в созвездии Кассиопеи, иначе именуемой Шидар…

За несколько дней, прошедших после нашего возвращения, я толком не удосужился послушать (посмотреть, почитать — какая разница?) новости. Два дня, проведённые в Королёве и Москве перед отъездом в Свердловск были заняты уймой текущих дел, по большей части, связанных с Проектом; в дороге, мы с Юлькой обсуждали встречу с Юркой и Мирой, говорили о Диме, строили планы на ближайшее будущее. В поезде, ГГ рассматривает пачку газет и журналов, купленных в дорогу. В Свердловске, понятное дело, было не до того; так что уже перед тем, как загрузиться в поезд, я накупил в киоске «Союзпечать» на привокзальной площади пачку газет и журналов. И вот — привычный перестук колёс, за окошком вагона проплывают уральские пейзажи; Моя спутница с ногами забралась на свою полку и листает подаренную Крапивиным «Колыбельную для брата» — книга только что вышла в одном из уральских издательств и досталась нам с автографом автора. Я же, сдвинув в сторону стаканы с недопитым чаем, разложил перед собой прессу (благо, назад мы ехали тоже в СВ, и некому было протестовать по поводу столь бесцеремонной узурпации общего пространства) и с головой ушёл в мир большой политики.

Так уж вышло, что я следил за прессой лишь на раннем этапе своего попаданства, когда пытался понять, в каком, собственно мире я оказался. Потом область моих интересов плавно переместилась на недавнюю историю, потом на космонавтику — а потом мне и вовсе стало не до новостей, исключая, разумеется, новости Внеземелья. В Королёве, в общаге, где поселили «юниоров», я и телевизор-то не смотрел, и уж тем более, не интересовался текущей политикой во время своего пребывания на «Гагарине», «Ловелле» и прочих объектах Внеземелья. Я был, конечно, в курсе того, что творится в мире — но только в самых общих чертах, не вдаваясь в подробности. Сообщения о разработке новых образцов космических буксировщиков или строительстве очередного орбитального «бублика» занимали меня куда сильнее, чем репортажи о международных событиях, даже самых важных.

Помните старую дурацкую телерекламу — «А мужики и не знали?» Вот и я обнаружил, что мало что знаю о том, что творится на дне гравитационного колодца нашей маленькой планеты…

А творится тут много чего. Разворот человечества от собственных дрязг в космос поставил земную политику буквально с ног на голову. Почти прекратились войны и сколько-нибудь серьёзные конфликты; промышленность, наука, мировая торговля развиваются невиданными темпами, и телерепортаж об открытии новой станции где-нибудь на орбите Марса проходит по разряду повседневных новостей. Проект «Великое Кольцо» движется семимильными шагами — к нему, кроме СССР, США и Франции, присоединилось множество стран: Китай, ФРГ, Италия, Аргентина… всех и не перечислишь.

Однако — есть и исключения. Несколько стран в кооперации создали свой, альтернативный проект развития «батутной» космонавтики и весьма успешно его развивают. Возглавила это начинание — ну, конечно же, Англия! Обитатели, и в особенности, политики Туманного Альбиона почувствовали себя обиженными из-за того, что их с самого начала не позвали в Проект, и пошли своим путём. Конечно, научно-техническую информацию об «орбитальных батутах» поначалу секретили, даже приняли временную конвенцию о нераспространении этих технологий. Но — шила в мешке не утаишь; чем больше ширилось космическое строительство, чем больше стран, научно-исследовательских институтов, международных организаций и частных фирм, подключалось к освоению Внеземелья и всему, что с этим связано, тем шире расходилась информация — и, разумеется, технологии. Запреты со временем сняли, и вскоре после этого на британских островах был построен первый собственный «батут». Его возвели где-то в горах Шотландии; следующий был построен на другом конце планеты, в австралийской пустыне Виктория; третий же разместили на японском острове Хонсю, в горном районе префектуры Тохоку. Таким образом, состоялся новый космический проект, в который вошли Англия, Австралия и Япония. Спустя год к этой троице присоединились Новая Зеландия и Южная Африка, а ещё через два месяца — Израиль. К тому моменту Содружество (так прозвали эту организацию журналисты, усмотрев с ней некоторое совпадение с контурами Британского Содружества) уже располагало двумя собственными станциями на орбите Земли и спешными темпами возводили большой центр космических исследований в Намибии.

То, что поначалу выглядело как сугубо научно-техническое и отчасти экономическое объединение, довольно быстро стало политическим союзом. Наращивать военные мускулы новый блок не стал, сосредоточив силы на исследовательских и проектно-конструкторских работах, вкладывая в новые технологии освоения Внеземелья громадные средства. Свидетельства этих усилий я и обнаружил в первой же газете — большой репортаж о строительстве в пустыне Намиб, где Содружество спешными темпами возводило новый, особенно крупный «батутодром» и объединённый центр космических исследований.

Были и другие новости, куда ж без них? И, самое, пожалуй, главное — ООН с подачи СССР и США, Франции и Китая готовит большой договор о разоружении, включая туда всеобщий отказ от ядерного оружия. Что ж, этому можно только порадоваться — термоядерные ракеты, которыми великие державы ощетинивались ещё с шестидесятых, сыграли свою роль, предотвратив Третью Мировую. Но теперь мир изменился, и необходимости в этих пугающих средствах сдерживания больше нет. А значит — обитатели нашей маленькой зелёной планеты смогут, наконец, вздохнуть спокойно.

Состав затормозил и, лязгнув сцепками, остановился — точно напротив вокзального здания с колоннами и надписью «Сергач» на голубом, изрядно обшарпанном фасаде. «Стоянка десять минут!» — заголосила проводница в коридоре. Я отложил газету и встал. Надо бы размять ноги и, заодно, прикупить у местных бабусь главное российское дорожное угощение — жареную курицу и варёную, с укропом и сливочным маслом, картошку.

VII — 1

На календаре — отрывном, старомодном, который висит у нас на кухне рядом с рубчатой коробкой радиоточки — двенадцатое апреля, День Космонавтики. С тех пор, как мы с Юлькой ступили на бетон «батутодрома» прошло почти два месяца. Родители окончательно переселились в Королёв, поближе к работе; я мотаюсь туда-сюда, деля чересчур короткие сутки между учёбой, работой в Проекте и нашей квартирой на улице Крупской. Хотел бы я проводить здесь побольше времени — Юлька, наконец, перебралась ко мне, и теперь мы живём вместе. Бабуля, которую мы навещаем раз в неделю, кротко намекает, что пора бы уже узаконить наши отношения. Мы пока думаем.

Сегодня особый день — главный, наверное, праздник для нас двоих и самых близких наших друзей. Почти все они сегодня здесь — наша прежняя «юниорская» группа, скрипачка Мира. Дима Ветров доехать не смог — после санатория его направили на курсы повышения квалификации при Проекте, и сейчас он в Центре Подготовке при космодроме Куру, во Французской Гвиане — осваивает новые модели орбитальных буксировщиков. Безумный побег «зайцем» из системы Сатурна никак не повлиял на его карьеру; у иных работников Внеземелья случались срывы и покруче — ничего, лечились, восстанавливались и снова покидали Землю…

Отсутствует Шарль — он, наконец, дорвался до нового десантного бота и несколько дней назад первым из людей ступил на поверхность Титана. Об этом мы узнали из вечернего выпуска программы время — и порадовались за нашего гасконца. А заодно и за его законную супругу, Лену Титову (ныне мадам д’Иври), ожидающую пополнения семейства. Так что на Землю Шарль вернётся уже отцом.

Ещё здесь Серёжка Лестев — мальчишка, с которым мы познакомились во время первого нашего визита в «Каравеллу». Он-таки исполнил свою мечту — поступил в «юниорскую» программу Проекта, учится в Королёве, и даже занимает в тамошней общаге мою старую комнату. Месяц назад Серёжка вернулся с первой своей орбитальной практики на «Гагарине», и с тех пор не раз навещал нас в Москве.

Каждый из собравшихся у нас сегодня, не раз бывал во Внеземелье, что Ближнем, что Дальнем. Относится это не только к двуногим, но и к четвероногим гостям — Мира принесла с собой кота Дасю, а я по случаю праздника забрал у бабули с дедом Бритти. Задние лапы у ней уже в порядке, дед часто берёт её на охоту — сейчас собака весела, полна энтузиазма и буквально разрывается между старыми знакомыми. Сегодняшний праздник имеет к нашему зверью не меньше отношения, чем к любому из нас — в резюме у обоих, помимо многих дней, недель, месяцев на космических станциях и кораблях, значатся несколько записей в книге рекордов Гиннесса, так же связанных с космосом.

Сейчас Бритька крутится среди гостей — суёт в ладони мокрый нос, ластится, оставляя на брюках и юбках светлые шерстинки, просит погладить, клянчит кусочки со стола — в общем, ведёт себя как невоспитанный щенок, а не как взрослая, серьёзная космическая собака.

Даська лежит на диване и оттуда взирает на праздничную суету. Негоже уважающему себя коту выпрашивать ласки. Захотят — сами подойдут, сами погладят, а мы ещё посмотрим, позволять ли двуногим подобное панибратство…

Друг на друга они почти не обращают внимания. Но это только из-за гостей — когда те уйдут, собака свернётся клубочком на своём коврике, а кот подойдёт, принюхается, да и уляжется рядом. Бритти и Дася давно нашли общий язык и мы нередко водим их в гости друг к другу. А как иначе — заслуженные ветераны, хлебнувшие Внеземелья побольше иных космонавтов-людей, не то, что остальное хвостатое племя…

VII — 2

— Чем вы сейчас занимаетесь? — спросил Валера. — Ну, кроме учёбы, ясное дело…

Леднёв прибыл на Землю с «Лагранжа» недели две назад — и всё это время мотался между Союзом, Америкой и Францией, встречался с ведущими астрофизиками Проекта, спорил, выступал, доказывал. Он и к нам бы не смог приехать, не отменись неожиданно семинар московском Институте Космических Исследований, освободив, таким образом вечер.

— Да и на учёбу времени не хватает. — ответил я. То есть, у меня кое-как получается крутиться, а вот у Юльки совсем швах. На орбитальной верфи «Китти Хок» заканчивают строительство «Тантры», второго планетолёта класса «Заря», и её непрерывно дёргают для консультаций. На «Тантре» собираются установить «батут» нового типа, с повышенной дальностью действия, а она в этом здорово разбирается.

— Ещё бы! — кивнул Леднёв. — Юлька занималась тахионными торпедами на «Заре», да и корабельный «батут» настраивала для прыжков к Земле — ей и карты в руки. Ты лучше скажи, откуда название такое — «Тантра»?

— Ну как же? — удивился я. — Звездолёт из ефремовской «Туманости Андромеды». Он там напоролся на Железную звезду и вынужден был сесть на вращающуюся вокруг неё планету.

— Точно! — Леднёв тряхнул шевелюрой. — А я-то и забыл… Понимаешь, голова не тем забита, кругом идёт. Если и дальше так продолжится — скоро свой адрес не смогу вспомнить! А планета — это которая с звездолётом-спиралодиском и электрическими медузами?

Не спиралодиск, а спиралотор.– поправил я. — И не звездолёт, а нечто вроде «звёздного обруча», устройство, способное перебрасывать материальные объекты через подпространство. Он-то и перебрасывал на планету электрических медуз и ещё какую-то пакость, от которой пострадали люди из экипажа «Тантры».

— Как тех олгой-орхоев, с которыми ты воевал на Луне?

— Да, похоже. Ефремов ведь и написал этот эпизод романа, основываясь на своём опыте с гобийской находкой. Сейчас точно установлено, что из выкопанного в пустыне «обруча» олгой-хорхои как раз и вылезали — а монголы-кочевники встречали их и принимали за сверхъестественные существа, выходцев из другого мира…

— Ну, в чём-то они были правы. — подумав, сказал Леднёв. — Они, как ни крути, не наши, не земные… Но я вот чего понять не могу: в «Туманности Андромеды» о путешествиях через подпространство ни слова, «Тантра» у него то ли фотонная, то ли ещё какая…

— Анамезонная. Топливо такое особое, для межзвёздных путешествий — его им там постоянно не хватало… А «звёздного обруча» в первом варианте «Туманности» не было потому, что Ефремову настоятельно порекомендовали заменить его на что-нибудь более традиционное.

— Например, на спиралодиск. — хмыкнул Леднёв. — Секретность, понимаю…

— Ну да. Он и заменил, а первоначальный вариант романа, где как раз и был этот «обруч», опубликовали всего несколько лет назад. И теперь любой ребёнок знает, что именно та находка Ефремова открыла человечеству Большой Космос!

— А скоро откроет и звёзды. — согласился Леднёв. — Я как раз сейчас работаю над одним проектом — знал бы ты, какие там открываются перспективы!

VII — 3

— А скоро откроет и звёзды. — согласился Леднёв. — Я как раз сейчас работаю над одним проектом — знал бы ты, какие там открываются перспективы! Гарнье вот только… три дня назад сцепился с ним на одном совещании, так снова до скандала дошло!

— А он что, тоже на Земле? — спросил я. Не то, чтобы меня особо заботило, чем занят французский астрофизик — простая вежливость требовала проявить интерес, раз уж собеседник так возбудился.

— Да, мы вместе прилетели, одним лихтером. И с тех пор он постоянно путается у меня под ногами. Куда не приду — непременно либо он там был день назад, либо его вот-вот ожидают!

Я с трудом сдержал ухмылку. Это ещё неизвестно, кто у кого путается — Валерка, как это частенько с ним случается, потерял связь с реальностью, забыл, что в научном сообществе слово француза весит куда больше, чем любые его аргументы. Впрочем, это ещё как сказать — результаты исследований, которые Гарнье развернул на Энцеладе, насколько мне известно, многие коллеги астрофизика оценивают неоднозначно. В особенности, это касается выбора предмета исследования, получения энергии из «червоточин», связывающих два «звёздных обруча».

Леднёв тем временем как раз на эту тему и заговорил.

— … понимаешь, Лёх, он вцепился в свою идею и никого не слушает! Я сто раз ему говорил, что это опасно, но он и слушать не хочет! Твердит, как заведённый, про бездонный, неисчерпаемый источник дармовой энергии, а другие и рады слушать. Ещё бы — такая халява!..

— И что в этом плохого? — спросил я. — если он прав — прикинь, сколько проблем сразу решится? И никакого урона экологии — не надо ни уголь жечь, ни нефть, да и никакой Чернобыль не…

Я едва успел прикусить язык. До катастрофы на Чернобыльской АЭС ещё несколько лет — если она вообще состоится в этой реальности. Кстати, зарубка в памяти: надо как-нибудь ненавязчиво выяснить, как там дела — понять, не повторится ли история таким вот неподходящим образом?

К счастью, Валера не обратил внимания на мою оговорку.

— Ты не понимаешь, Лёх! И никто не понимает, потому как специалистов в этой области — Гарнье, да мы с твоей Юлькой, а более никого во всё мире! Его затея реально опасна — Гарнье попросту не представляет, с какими силами собирается заигрывать! Если я прав, то его эксперименты могут обернуться такой бедой, что взрыв вулкана Кракатау покажется праздничным фейерверком!

— А если ты не прав? — я скептически ухмыльнулся. — Валер, тебе ещё никто не говорил, что эта твоя священная война с гарнье — всего лишь сведение счётов? Ну невзлюбили вы друг друга, понимаю, характерами не сошлись — но должна же быть объективная научная истина? А вы, вместо того, чтобы разобраться совместными усилиями, собачитесь…

К моему удивлению, Леднёв не кинулся возражать.

— Если она и есть — то нам пока неизвестно. А работать со мной Гарнье категорически отказывается, и ничего с этим не поделать.

Он умолк. Я терпеливо ждал продолжения.

— Ладно, хрен с ним, с Гарнье. — Валера обречённо махнул рукой. — Ты мне скажи, почему Димки нет? А то у меня к нему дело…

— У родителей, в Томске. Как только вышел из санатория — так сразу собрался и уехал. И Нина с ним — ей дали отпуск на три месяца, вот и решили провести его вместе, у Димки на родине.

— Жаль… — Леднёв раздосадовано покачал головой. — Ты не в курсе — его теперь как, отстранили от работы во Внеземелье?

Ну почему же? — удивился я. — Отдохнёт в своём томске, восстановится — и на медкомиссию. Я говорил недавно с И. О. О. — так он уверяет, что врачи гарантируют полное восстановление.

Валера недоумённо нахмурился?

— Какой ещё И. О. О.?

— Так ты и «Москву-Кассиопею» забыл? Плохо дело, Валер, склероз в твои годы — это никуда не годится!

Да ничего я не забыл! Можешь толком ответить, кто это такой? Мне правда нужно знать, как у Димки дела, дело у меня к нему, важное!

— Не бери в голову, Валер. — сказал я. — Мы так называем главного психолога Проекта — давно, ещё с Артека…

— Ну, если главный психолог… — Леднёв покачал головой. — Понимаешь, мне скоро понадобится хороший водитель буксировщика с опытом работы в дальнем Внеземелье — вот я и хотел пригласить вас с Димкой. А у него — вон оно как…

— Так и пригласишь, какие проблемы? Можешь ещё Шарля позвать, он нам обоим сто очков вперёд даст в этом деле. Он, правда, ещё на «Заре», но скоро должен вернуться. Хочешь, я с ним свяжусь, поговорю? Только объясни сперва, что ты затеял?

— Ты ведь застал начало расчистки «обруча»? — ответил он вопросом на вопрос. — Того, что подо льдом на Энцеладе?

Я кивнул.

— Застал, только самую малость. Успели расчистить совсем небольшой кусок, метров двадцать по окружности.

— А сейчас — не больше трети. Очень трудно работать, техника постоянно ломается, не успеваем чинить… Но я не об этом. Ты, конечно, в курсе, что учёные сумели расшифровать часть символов с «обручей»?

— Конечно в курсе. — мне захотелось обругать собеседника — Валер, ты ещё спроси, сколько будет дважды два!

Злился я не зря. Именно с расшифровки символов на гобийском «обруче» и началась «батутная программа». Это случилось давно, ещё в пятидесятых; потом нашли второй «обруч» на Луне, а за ним добрались и до третьего, в «засолнечной» точке Лагранжа. Все три, как и их гигантский близнец на Энцеладе, были покрыты густой вязью символов; лингвисты прогнозировали, что на полную их расшифровку могут уйти десятилетия.

— Дважды два будет четыре. — сообщил Леднёв. — А спросил я потому, что удалось прочесть символы на недавно расчищенном фрагменте «обруча». Я оказался прав, Лёх, таких «обручей» ещё много, и тот, что на Энцеладе — далеко не самый крупный. И у нас, в Солнечной Системе и, конечно, у других звёзд. Представляешь, что будет, если мы найдём способ как-то к ним подключаться⁇

Я кивнул. Ещё бы не представлять — это будут в чистом виде «Звёздные Врата», сеть межпространственных порталов, фигурирующая в известном в «той, другой» реальности телесериале. Валера бредил этой идеей ещё на «Лагранже» — что же, выходит, он оказался прав?

— И где искать эти «обручи»? — спросил я. — Об этом в вашем фрагменте не сказано?

— Увы. — он развёл руками. — То есть, может и сказано, но мы пока этот кусок не расшифровали. А может, даже не расчистили, там работы ещё на полгода минимум. Есть правда, один намёк…

Он умолк. Я с усилием подавил желание спросить: «Какой намёк? На что?» Не дождётся Валерка от меня нетерпеливых вопросов, не на того напал…

Кухонная дверь скрипнула, в образовавшуюся щель просочилась Бритька. Подошла, положила лохматую башку мне на колени, глядя снизу вверх. В ореховых глазах читалось: «Что ты, хозяин? Ну их, эти 'обручи», символы и прочие неразрешимые загадки! Скоро охотничий сезон, поедем в Запрудню, на вальдшнепов сходим, на вечерней зорьке постоим…

Я запустил пальцы в шерсть на загривке. Прости, собаченька, но дело есть дело. А на охоту мы ещё съездим, обещаю…

— В прочитанном фрагменте содержится намёк на местоположение одного из «обручей». Если мы ни ошиблись с расшифровкой — этот обруч, самый большой из всех, был построен миллионы лет назад, в открытом Пространстве, вблизи пятой планеты Солнечной системы.

Я хмыкнул.

— Это, значит, в системе Юпитера?Вот как чувствовал, что придётся туда тащиться!

— А вот и нет. — он победно усмехнулся. — Речь идёт о близкой планете, которая находилась ближе к Солнцу, где-то в районе нынешнего Пояса Астероидов.

…Опа! Вот это сюрприз, так сюрприз…

— Ты что, о Фаэтоне? Валер, ты это сейчас всерьёз? Я понимаю, Казанцев в своих «Фаэтах» повторяет старую байку, но ты же учёный!..

— Серьёзнее некуда, Лёх. — Леднёв поднял на меня взгляд, лишённый даже тени насмешки. — Не до шуток мне, уж извини…

— Ну, хорошо… — медленно произнёс я. — Предположим, Казанцев и иже с ними были правы, Пояс Астероидов — в самом деле остатки разрушенной планеты. Но «звёздный обруч»-то тут при чём?

Он снова посмотрел мне прямо в глаза — непривычно серьёзно.

— Вот и я думаю: при чём?

Дверь снова скрипнула, на этот раз громче. Я обернулся — в дверях стояла Юлька. Бритька, пристроившаяся, было, у моих ног, вскочила и кинулась к ней — ластиться.

Лёш, ну сколько можно? — недовольно спросила она. — заперлись тут, как бирюки и не выходите! Ребята вас ждут — взял бы гитару, спел… Когда мы ещё соберёмся, вот так, вместе?

Я поднялся с табуретки.

— И правда, Валер, пошли. Насчёт «обручей» завтра поговорим, а сейчас — жизнь продолжается, верно?

Москва, июнь-август 2024 г.

Content

Этот большой мир — 4. «Врата в Сатурн»

Эпиграф

Часть первая «Та-та-та, Та-та-та, Мы везем с собой кота…» I

II

III

IV

V

VI

VII

Часть вторая «На пыльных тропинках далеких планет…». I

II

III

IV

V

VI

Часть третья «Как безмерно оно, Притяженье Земли…» I

II

III

IV

V

VI

VII

Часть четвертая Возвращение со звезд. I

II

III

IV

V

VI

VII — 1

VII — 2

VII — 3