де Бодар Альетт

Спасение призрака

Альетт де Бодар

Спасение призрака

Тхюи сжимает жемчужину в кулаке. Тепло камня сквозь перчатку неощутимо, но размытый призрак дочери маячит совсем рядом в пробоине корабельного корпуса. И тут Тхюи захлестывают течения нереальности. Трос от «Лазурного Змея», единственная связь с ним, натягивается и лопается.

И её уносит в глубину корабля.

***

В ночь перед погружением Тхюи спускается в трюм с Сюань и Ле Хоа. Это традиция. Такая же традиция по возвращении из погружения забирать трофеи и закатывать очередную бурную вечеринку, на которой они выпьют слишком много растворенных в рисовом вине жемчужин и будут горланить стихи, пока Разум «Лазурного Змея» не приглушит их неистовство, чтобы дать другим поспать. Но приглушит не слишком сильно, поскольку неплохо напомнить о жизни, дать понять, что дайверы празднуют ещё одно погружение, словно ставят очередную насечку на ремне или отщелкивают ещё одну ярко-красную бусину на абаке.

Ещё одно. Всегда ещё одно.

До тех пор, пока последнее погружение не убьет тебя, как случилось с Ким Ань, дочерью Тхюи, и не утянет тело туда, во мрак. Это судьба дайвера, абсолютно ожидаемая, но Ким Ань была малышкой Тхюи, хоть и взрослой на момент смерти, но для матери − всегда маленькой девочкой. Мир Тхюи съёживается и расплывается всякий раз, когда она думает о теле Ким Ань, месяцами дрейфующем в холодных, чуждых и неприкаянных глубоких пространствах.

Но теперь ненадолго, потому что это погружение принесло их к месту гибели Ким Ань. Последний вечер, последняя судьбоносная попойка с подругами − и Тхюи опять увидит дочь.

Подруги... Сюань в дурном настроении. На вечеринке перед погружением жемчужины не растворяют, поэтому она потягивает рисовое вино так, словно желает пить что-то другое, и отвечает односложно. Ле Хоа как всегда в приподнятом настроении − трещит без умолку ни о чём, стараясь подавить страхи едой, выпивкой и нетипичной болтливостью.

− Нервничаешь, сестренка? − спрашивает она Тхюи.

Тхюи смотрит в свой стакан.

− Не знаю.

Это её последняя надежда, единственный шанс подобраться к останкам дочери достаточно близко, чтобы забрать их. Но это ещё и опасное погружение в глубокие пространства, далеко в слои нереальности, способные их всех убить.

− Посмотрим. А ты?

Ле Хоа делает глоток, её круглое лицо раскраснелось от выпивки. Она жестом вызывает голограмму с разбитым разумным кораблём, в который они собираются нырнуть, и одну за другой подсвечивает нити жемчужин, обнаруженных сканерами.

− Можно столько подобрать, если не приближаться к кораблю слишком близко. И это только самые крупные. Мелкие сенсоры не показывают.

Вот почему посылают дайверов. Или просто потому, что дешевле отправить людей, чем маленькие и проворные разумные корабли, которые спокойно выживают в глубоких пространствах, но на их строительство и обучение уходит несколько жизней.

Тхюи осторожно проводит по контурам разбитого корабля на голограмме − вот большая пробоина в корпусе, что-то на лету врезалось, убив всех на борту. Тела пассажиров разбросало вокруг, как внутренности. Разумеется, все изменились до неузнаваемости: плоть и мышцы разложились, кости постепенно отрывались, ломались и сдавливались, пока на их месте не остались только нити жемчужин.

Ким Ань постигла та же участь: ничего не осталось от не по годам развитой и безрассудной дочери Тхюи, которая по утрам с таким трудом заплетала косы, − только разбросанные жемчужины, которые соберут и продадут черт-те где, либо в качестве трофея выпьют ради недолгого прилива эйфории.

В жемчужинах нет ничего существенного − лишь знакомый краткий кайф, никак не связанный с умершим, послужившим источником. Глубокие пространства обдирают тела и спрессовывают в... вот это. В обезличенный, вызывающий зависимость наркотик.

И всё же... всё же дайверы занимаются каннибализмом, и все они знают, что однажды сами могут стать этими же мертвецами. Так делалось всегда на «Лазурном Змее» и всех других дайверских кораблях: негласная и нерушимая традиция.

До гибели Ким Ань это мало волновало Тхюи.

− Ты знаешь, где она? − спрашивает Сюань.

− Не совсем. Может, здесь, − осторожно показывает Тхюи куда-то вблизи разбитого корабля. − Там она была, когда...

Когда её скафандр отказал. Когда комм наконец замолчал.

Сюань резко втягивает воздух.

− Сложно.

Однако не пытается разубеждать Тхюи. Они понимают, к чему всё идет.

Ле Хоа принудительно меняет тему.

− Еще два погружения, и мы с Траном сможем пожениться. Настоящий двухместный отсек, представляете?

Тхюи заставляет себя улыбнуться. Она недостаточно пьяна, но ей просто не хочется рисового вина: оно ударит в голову, а что, если это тот самый момент в жизни, когда позарез нужно сохранять ясность ума и прозорливость...

− Мы соберемся и устроим вам хорошие проводы.

Они достанут все парчовые одежды из кладовок и рисовое вино из отсеков для длительного хранения, и будут пить, пока всё не станет казаться сияющим. И есть маленькие круглые вареники − в них на самом деле нет жемчужин, но они слеплены по-особому и уложены как нити жемчуга, дабы принести новобрачным удачу и столько богатства, чтобы они могли покинуть корабль, дайверскую работу и медленную смерть...

Ким Ань так и не выпала возможность всё это испытать. К моменту смерти она только начала завязывать отношения с одним из дайверов постарше − мимолетный роман, который на борту «Лазурного Змея» не продлился бы. Но, резко оборвавшись, он застыл в горе, сожалениях и взаимных упреках.

Тхюи и бывший её дочери редко разговаривают, хотя иногда пьют вместе. А Конг Хоан, старший сын Тхюи, получил назначение на другой дайверский корабль. Они общаются по комму, видятся на праздниках и годовщинах смерти: дистанция между ними больше, чем ей бы хотелось, но он жив − а это главное.

− Опять у тебя меланхолия, − говорит Сюань. − По лицу видно.

Тхюи морщится.

−  Да как-то пить не хочется.

− Заметно, − отзывается Ле Хоа. − Сразу перейдем к стихам?

− Она недостаточно пьяна, − отвечает Сюань прежде, чем Тхюи успевает открыть рот.

Тхюи вспыхивает.

− Из меня в любом случае плохой поэт.

Ле Хоа фыркает.

− Смысл не в том, что ты хороший поэт. Мы все в этом деле ужасны, иначе были бы чиновниками на пронумерованной планете и по малейшему зову к нам подбегала бы толпа слуг. Смысл в том, чтобы забыться. − Она замолкает и поднимает взгляд на Тхюи. − Прости.

Тхюи заставляет себя пожать плечами.

− Ничего.

Ле Хоа открывает рот и тут же закрывает.

− Вот.

Она достает что-то из-под одежды. Тхюи знает, что это, ещё до того, как подруга открывает ладонь.

Жемчужина маленькая и бесформенная: начальство не разрешает брать себе большие и красивые − такие уходят клиентам, у которых хватит денег за них заплатить. Камешек блестит в огнях чайной, как разлитое масло, и в этом свете вареники на столе и чай словно меркнут, превращаются в нечто несущественное, лишенное вкуса и запаха.

− Попробуй.

− Я... − Тхюи качает головой. − Она твоя. И до погружения...

Ле Хоа пожимает плечами.

− Дурацкая традиция, Тхюи. Ты знаешь, что это ничего не изменит. К тому же у меня есть запас. Эта мне не нужна.

Тхюи неотрывно смотрит на жемчужину, думая о том, как бросит её в стакан и будет смотреть, как она растворяется; о тепле в животе, когда будет пить; о нарастающем кайфе, охватывающем тело, пока не начинает трясти от блаженного желания; о том, чтобы на время отвлечься, отвлечься от завтрашнего дня и погружения, и от останков Ким Ань.

− Давай же, сестренка.

Тхюи качает головой. Берет стакан рисового вина и залпом осушает. Жемчужина всё так же лежит на столе.

− Время для стихов, − громко произносит она.

«Лазурный Змей» не отвечает, он редко говорит, тем более с дайверами, обреченными на смерть, но приглушает свет и звуки. Тхюи встает, ожидая, когда из пустоты в груди поднимутся слова.

Сюань права: для приличных стихов нужно быть более пьяной.

Тхюи знает, где погибли её родители. Разбитый корабль, на обломках которого они собирали жемчуг, запечатлен на алтаре предков, в конце повторяющейся голограммы, показывающей жизненный путь Первой и Второй матери, начиная от опьяненных счастьем новобрачных и до пожилых седых женщин с внучкой на руках. Они улыбаются настороженно и робко, словно уже знают, что им придется её бросить.

На борту «Лазурного Змея» они стали легендами, о которых говорят вполголоса. Они зашли в нереальность дальше, чем кто-либо. Дайверы называли их Долгим Дыханием, и у них есть собственный храм на целых три отсека, в котором всегда курятся благовония. На стенах храма женщины изображены в дайверских скафандрах, а бодхисаттва Гуаньинь указывает им путь в пустую каюту. Здесь дайверы оставляют подношения, прося удачи и процветания.

От них не осталось ничего. Скафандры рассыпались вместе с ними, а тела в глубинах разбитого разумного корабля превратились в две россыпи жемчужин где-то в каюте или коридоре, безвозвратно потерянные. Слишком далеко, чтобы забрать и вернуться живыми, даже если их можно обнаружить спустя двадцать один год после смерти.

Вот на алтаре Бао Тхать, муж Тхюи, − не улыбающийся, а суровый и твердый, такой же абсолютно серьезный в смерти, каким озорным и чудаковатым был в жизни.

От него тоже ничего не осталось.

Ким Ань... Ким Ань рядом с отцом, потому что умерла бездетной и незамужней; потому что больше никто не будет о ней скорбеть и возносить молитвы, чтобы её путь был лёгким. Тхюи на борту этого корабля не первая и не последняя, кто так делает.

Вот коробочка, в которой хватит места для одной жемчужины. Жемчужины, которую Тхюи имеет право забрать с тела дочери − вещественный, осязаемый предмет, который можно хранить, а не просто голограммы или собственные смутные и потускневшие воспоминания... Вот она баюкает на груди крошечного сморщенного младенца, испытывая удовольствие более сильное, чем любая вызванная жемчужинами эйфория... Ким Ань десять, она пытается ходить в скафандре, который ей на два размера велик... И за пару дней до гибели её последняя трапеза с матерью в чайной: полупрозрачные вареники, нефритового цвета чай и аромат свежескошенной травы с планеты, которую никто из них никогда в жизни не увидит.

В отличие от матерей Тхюи Ким Ань умерла снаружи другого разумного корабля, достаточно далеко от обломков кораблекрушения, и её можно подобрать. Сложно, как сказала Сюань, но для Тхюи нет такой цены, какую она не заплатила бы, чтобы вернуть хоть что-то от дочери.

Попав через пробоину в корабль, Тхюи не окажется слепой в темноте. Ее скафандр горит предупреждающими огоньками − температуры, давления, степени искажения. Последнее − именно то, что её убьет: слои нереальности совершенно не подходят для жизни, они действуют всё сильнее по мере того, как течения несут Тхюи к разбитому разумному кораблю. Когда скафандр наконец подведёт, легкие и другие важные органы раздавит и скомкает, как бумагу.

Это же убило Ким Ань в её последнем погружении, и это в конце концов убивает большинство дайверов. Почти все на «Лазурном Змее», конечно, кроме начальства, живут с этим знанием, этим нависшим смертным приговором.

Тхюи помолилась бы предкам − матерям Долгое Дыхание, − если бы знала, о чем просить.

Она сжимает в кулаке жемчужину. Отключает двигатели скафандра и смотрит на останки дочери, парящие перед ней.

Жемчужины, много жемчужин всех размеров − начиная от мелкой в руке Тхюи до больших, шарообразных, получившихся из внутренних органов. По сравнению с крушением разумного корабля эта смерть недавняя: скопление жемчужин по форме всё ещё смутно напоминает человеческое тело, если человека можно изобразить маленькими, круглыми предметами, похожими на капли воды или слезы.

Приборы показывают всплеск нереальности, а призрак обретает всё более отчетливую форму, пока перед Тхюи не предстает Ким Ань − такая, какой была при жизни. Волосы заплетены в косы, как всегда с растрепанными концами и кое-как завязанными лентами. Над Ким Ань шутили, что ей не нужен трос, потому что ленты зацепятся за шлюз достаточно крепко, чтобы удержать. Её глаза блестят то ли от слёз, то ли тем же маслянистым светом, что и жемчужины.

«Здравствуй, мама».

− Дитя, − шепчет Тхюи.

Течения подхватывают ее голос, разносят... И призрак кивает, хотя этот жест может относиться к чему-то, что Тхюи не видит.

«Давно не виделись».

Теперь они разлетаются, Тхюи уносит в какой-то тёмный безмолвный коридор внутри корабля, который распахивается, словно глаз. Нет, нет, только не сейчас, не после уверенности, что она погибнет в погружении, и Тхюи смещается, заставляя двигатели скафандра идти против течения, в темноту, пытаясь добраться до Ким Ань, удержаться за неё, хоть как-то схватиться...

Затем что-то налетает на неё сзади, она чувствует сквозь скафандр на затылке острую, давящую боль − и всё исчезает.

Тхюи приходит в себя, испытывая тошноту, полностью дезориентированная. Через комм идет вызов.

− Тхюи? Ты где? − Голос Сюань, задыхающийся от волнения. − Я могу помочь тебе вернуться, если ты не улетела слишком далеко.

− Я здесь, − пытается она сказать и повторяет трижды, прежде чем голос перестает дрожать и становится слышимым.

Ответа нет. Куда бы её ни унесло − а судя по показателям, это глубоко, − сигналы коммов отсюда не выходят.

Тела Ким Ань не видно. Тхюи помнит, как дергалась, стараясь остаться поблизости, когда их разделили течения, и теперь здесь ничего нет. Хотя призрак по-прежнему рядом, в этом же помещении, колышется в слоях нереальности, проявляясь в переплетениях света, который словно бы очерчивает саму сущность дочери несколькими четкими линиями.

Жемчужина по-прежнему у неё в руке, зажата под креплением на запястье. Остальные камни от дочери... Они пропали и теперь летают где-то среди обломков, где-то далеко, недосягаемые и...

Тхюи осматривается, пытаясь определить, где находится, и чуть не ахает.

Большое сводчатое помещение наподобие мавзолея − пять ребер, исходящих из одной точки, и каркас из электроники и органики, большая часть которого повреждена и отвалилась. Пульсирующие кабели, пересекающиеся в тугих узлах, сходящиеся и расходящиеся, словно извращенное подобие нервной системы. В центре помещения что-то похожее на кресло или трон, всё в гребнях и выступах, на вид скорее выращенное, чем изготовленное. Целый рой ремонтных ботов лежит неподвижно: должно быть, они сдались, не в силах оживить мёртвого.

Центральный отсек. Сердце корабля, где когда-то находился Разум. Маленькое, зачахшее существо на троне − всё, что осталось от его тела. Ну конечно. Разумы не вполне люди, и они сделаны так, чтобы выдерживать глубокие пространства.

− Тхюи? Пожалуйста, ответь. Пожалуйста...

Голос Сюань, теперь умоляющий, становится всё слабее. Тхюи и это знает: утрата надежды.

− Тхюи? Так тебя зовут?

Это не Сюань. Голос более глубокий и звучный. От него словно бы трясутся стены, дрожит оборудование, взметается пыль, а кабели извиваются, как обезумевшие змеи.

− Я так долго ждал.

− Ты...

Тхюи облизывает пересохшие губы. Скафандр сообщает, что нереальность стабилизировалась, и она не понимает, ободряющие это новости или нет. И что у неё есть около десяти минут, прежде чем скафандр откажет. Прежде, чем она умрёт, сжимая жемчужину дочери, с её призраком за спиной.

− Кто ты?

Долгие годы нереальность омывала корабль, накатываясь разрушительными волнами. Никто не мог выжить. Никто, даже Долгое Дыхание.

«Предки, храните меня».

− «Судно, посланное Колоколом», − отвечает голос.

Стены озаряются светом − ярким, красным, нестерпимым. По стенам со всех сторон начинают бежать письмена − стихи, романы, фрагменты слов, проступающие на маслянистом металле, слишком быстро, чтобы Тхюи могла уловить что-то, кроме обрывков, в которых чудилось что-то неприкрыто и тревожно знакомое.

− Я... был кораблем.

− Ты жив.

Он... он не должен быть живым. Корабли не выживают. Они умирают, как и пассажиры. Они...

− Конечно. Мы построены так, чтобы выдерживать самые дальние и самые искаженные участки глубоких пространств.

− Конечно. − Слова имеют вкус пепла. − Чего же ты ждешь?

Ответ корабля тих и жесток в своей простоте:

− Смерти.

Ещё жив. Ещё ждет. О предки! Когда корабль взорвался? Тридцать, сорок лет назад? Как долго Разум находится здесь, в глубинах, искалеченный и неспособный двигаться, неспособный позвать на помощь, словно человек, запертый в собственном теле после инсульта?

«Семь минут», − говорит скафандр Тхюи.

Руки уже начало покалывать, словно к ним прилила кровь. Рядом висит призрак Ким Ань − молчаливый, неподвижный, со слишком чёткими очертаниями, слишком реальный, слишком чуждый.

− Ждешь смерти? Значит, будем ждать вместе.

− Я был бы рад компании.

Голос «Судна, посланного Колоколом» мрачен и задумчив. Тхюи сошла бы с ума, проведя здесь столько времени, но, должно быть, разумные корабли более устойчивы.

− Но тебя зовут товарищи.

Вызов в комме превратился в треск. Одна из перчаток Тхюи начинает мерцать, застряв на полпути между нормальными очертаниями и когтистой искаженной клешней с пальцами, изогнутыми под неестественным углами. Это не больно, пока что.

− Да.

Тхюи сглатывает и перекладывает жемчужину в левую руку, нормальную, которая ещё не исчезает, и сжимает пальцы так, будто держит Ким Ань. Она бы схватила и призрака, если бы смогла.

− Слишком глубоко. Я не могу вернуться. Не успею, скафандр столько не протянет.

Молчание. Появляется боль в костяшках пальцев − слабая, почти неощутимая, но неуклонно нарастающая. Тхюи пытается согнуть пальцы, но боль превращается в острый, невыносимый укол, от которого выступают слёзы.

«Пять минут».

Наконец корабль отвечает:

− Хочешь сделку, дайвер?

Сделка, заключенная на краю гибели, когда ни одна из сторон не получит выгоды. Тхюи это кажется забавным в таких обстоятельствах.

− У меня мало времени.

− Иди сюда. В центр. Я могу показать, как выбраться.

− Это... − Тхюи стискивает зубы от боли. − ...бесполезно. Я уже говорила. Мы слишком глубоко. Слишком далеко.

− Нет, если я тебе помогу. − Голос корабля безмятежен. − Ближе.

И назло самой себе, потому что даже теперь она цепляется за то, что у неё есть, Тхюи подлетает к центру отсека и кладет руку − правую, сморщенную и больную, − на Разума.

Когда-то давно она слышала, что Разумы не любят, когда к ним так прикасаются. Что центральный отсек − их святилище, а кожа − нечто личное, её нельзя гладить и целовать, чтобы не повредить.

Но она чувствует... безмятежность. Время растягивается, пока почти не утрачивает смысл, пять минут забыты, и в это единое мгновение она видит, как прекрасно, когда течения не пытаются тебя убить или непереносимо исказить, и как невыносимо одиноко быть навсегда отрезанным от общности кораблей и космоса, утратить способность двигаться, полностью находиться в теле, которое не шевелится, которое повреждено так, что его нельзя починить, и тем не менее недостаточно повреждено, чтобы умереть.

«Я не знала», − хочет она сказать, но слова замирают на губах. Корабль, разумеется, не отвечает.

За спиной поднимается рой ботов. Они накрывают её, как облако бабочек, заслоняя поле зрения, рассыпаются по руке, и возникает ощущение, будто что-то втягивает её плоть, отделяя мышцы от костей.

Когда «Судно, посланное Колоколом» отпускает её, Тхюи стоит, пошатываясь, и пытается восстановить дыхание, а боты отваливаются от неё, словно шкура, и усаживаются на выступе возле Разума. Скафандр залатали и укрепили, мигающий дисплей показывает, что у неё есть двадцать минут. Боль пульсирует, исправленная рука горит огнем, напоминая, что её ждет, если она потерпит неудачу.

Письмена на стенах сменяются картой, разворачивающейся от центрального отсека до бреши в корпусе.

− Тринадцать минут пятьдесят семь секунд, − безмятежно произносит корабль. − Если ты сможешь лететь быстро.

− Я... − Она пытается что-нибудь сказать и может вымолвить только: − Почему?

− Не подарок, дитя. Сделка.

Голос корабля так же невозмутим и безмятежен, и Тхюи понимает, что «Судно, посланное Колоколом» сошел с ума: изъяны в его системах мелкие и несущественные, как трещинки на фарфоровой чашке, которая по-прежнему держит воду, но больше не целая.

− Там, где боты... вырви это, когда будешь уходить.

− Это могли бы сделать и боты, − говорит Тхюи.

Если бы корабль был человеком, он бы покачал головой.

− Они могут чинить мелочи, но... не это.

Не убить. Ни даже задраить пробоину в корпусе и заставить корабль двигаться. Тхюи не знает, почему борется со слезами, этот корабль ей даже не знакомый, если вообще человек может быть знакомым с существом, прожившим века.

Она направляется туда, где угнездились боты на погнутом выступе, соединённом с пятью кабелями, достаточно маленьком, чтобы поместиться в ладони. Он пульсирует и извивается, источая на пальцы масло с радужной пленкой. Боты поднимаются, как пчелиный рой, пытаясь сражаться с нею. Но истощенные починкой, они двигаются медленно и вяло. Тхюи прогоняет их, легко, словно мух, и они отлетают к стене с картой, роняя масло и детали по всему центральному отсеку, пока не остается ни одного функционирующего бота.

Когда она выдергивает выступ, «Судно, посланное Колоколом», вздыхает − и вот Тхюи остается одна с призраком, поднимающимся из слоев разбитого, остывающего трупа.

Позже, намного позже, после того, как Тхюи, задыхаясь, выбралась из обломков всего с двумя минутами в запасе; после того, как она связалась по рации с Сюань; после того, как ей нашли новый трос, втащили на корабль и отправили к невозмутимому доктору; после того, как выслушали её отчет, она возвращается в свою каюту. Размытый призрак Ким Ань следует за ней, хотя, похоже, кроме Тхюи его никто не видит.

Некоторое время она стоит в маленьком помещении, глядя на алтарь предков. Обе матери смотрят на неё, безучастные и далекие − Долгое Дыхание, и разве в конце концов она не получила их благословение?

Ким Ань тоже здесь, на голограмме, улыбается и поворачивает голову к чему-то, давно ушедшему. Коробочка на алтаре ждет обещанной жемчужины, памятного подарка, за который Тхюи принесла столько жертв. Кто-то − Сюань или Ле Хоа − поставили поднос со стаканом рисового вина и бесформенной жемчужиной, от которой она отказалась в чайной.

− Я не знала, − произносит она вслух. «Лазурный Змей» молчит, но она чувствует, что он слушает. − Не знала, что корабли могут выжить.

«Для чего же еще мы построены», − шепчет «Судно, посланное Колоколом» в её мыслях, и Тхюи не отвечает.

Она достает из-под одежды жемчужину Ким Ань и кладет на правую ладонь. Ей разрешили её забрать на память о том, что ей пришлось пережить.

Рука выглядит нормально, но кажется... странной, далекой, словно больше не часть её тела, прикосновение жемчужины ощущается чем-то чуждым, происходящим в иной вселенной.

Её история, как ей известно, уже разнеслась по всему кораблю. Чего доброго, ей возведут алтарь и храм и начнут возносить молитвы, как её матерям. По другую сторону стола, у глухой стены, отделяющей её каюту, ожидает призрак дочери, прозрачный и почти безликий.

«Здравствуй, мама».

Она думает о «Судне, посланном Колоколом», одиноком в глубинах космоса, о скафандрах, обещаниях и призраках, и останках того, что на самом деле никогда не умирает и что нужно просто отпустить.

− Здравствуй, дитя, − шепчет она.

И, пока не передумала, роняет жемчужину в стакан.

Призрак рассеивается, словно угасающее пламя свечи, и смыкается темнота − молчаливая, глубокая и умиротворенная.

Content

де Бодар Альетт Спасение призрака

Альетт де Бодар Спасение призрака