Нерушимый-9

Глава 1

Все к лучшему, даже смерть

Это девятая, финальная книга цикла. Первая книга здесь: https://author.today/reader/240420/2163413

Как же сложно смотреть футбол по телеку и болеть за своих! Дергать ногами, когда надо передать пас или врезать со всей дури; кричать, подняв руки…

И пусть это повтор игры с «Даугавой», и счет мне известен, но себя-то со стороны не видишь. А тут вот он я, крупным планом. Уже отвык от того, каким я был в предыдущей жизни, теперь я — этот подтянутый парень с военной выправкой. Да и воспринимается игра по-другому.

Казалось бы, все это уже было сотню раз: но вот команды выбегают под рев болельщиков, играет гимн — и до костей пробирает!

Рука сама потянулась к кольцам кальмара, пожаренным Дариной, нащупала тарелку на прикроватной тумбе, подцепила одно, отправила в рот. До чего же вкусно! Двойной кайф: от еды и от игры.

Во время игры в Риге было пасмурно, но даже сквозь облака солнце просвечивало, и я выбрал ворота так, чтобы оно было за спиной.

Наши, помню, на адреналине от удачных матчей рвали и метали уже в раздевалке. А еще тренер напомнил, что братскую команду соперника, «Пардаугаву», мы выносили. Играют же они примерно одинаково. Такой западный стиль — уверенный, силовой, мощный. Набежать, смять, затолкать. И у своих ворот стояли твердо.

Обычно я знал своих игроков со спины лучше, чем в лицо, а чужие ворота маячили вдалеке. Понятное дело, ускользало множество интересных деталей. Тут же тебе и такой план, и такой. И вид сверху, когда расстановка как на ладони и можно отследить начало комбинации и ее завершение.

И вроде только прозвучал свисток, только наши отняли мяч в первый раз, резко и скопом навалившись, только отправили круглого вперед Сэму… А тот его — тупо и бесхитростно в ворота. Есть! И вот он — первый гол! Как бы не самый быстрый в истории команды.

Вот, еще повтор. Хорошо видно, что на владеющего мячом рижанина накинулись сразу трое: Клыков, Лабич и Микроб — смяли, втоптали, отняли, увели мяч — и резко вертикально вперед к чужой штрафной. Ах, как хорошо прошил всю защиту наш Самат! Красавцы, что. Все красавцы.

Дарина знала, что я встречался с Витаутычем, и тот мне рассказал много интересного о том, кто стоит за убийством одаренных, но не трогала меня, поглядывала с любопытством и молчала, ждала, когда закончится игра, не отвлекала.

— Это красиво! — воскликнула она после гола, плюхнулась рядом со мной на диван, подхватила вилкой кольцо кальмара и съела. — Даже повтор смотреть интересно!

— А это — вкусно, — похвалил я ее кальмаров.

— Ты мне — красиво, я тебе — вкусно, вот и вся суть семейной жизни, — констатировала девушка.

А потом опять пошла тягучая игра, когда наша скорость — против их мощи. И вот так пихались, пихались… И вот — вот она, моя ошибка! Чисто вратарский гол.

Рина закрыла руками лицо и откинулась на спинку дивана.

— Ну блин!

— Мой косяк, да, — признал я.

Конечно, сказали, что неожиданно, хлестко и очень точно. Но руки у меня для чего? Вратарь обязан дотягиваться в любую точку. То есть надо было сделать шаг. Всего один шаг. А потом уже прыгать. Я же прыгнул, фактически не готовый. Как будто упустил из виду мяч и только потом взлетел, но было поздно. Даже кончиком пальцев его не задел. Чистый гол.

— Не ошибается только мертвый, — утешила меня Рина.

Да, но живые склонны к самоедству, и я мысленно продолжил крутить ситуацию. В такой вот толкучке, в почти регбийном противостоянии рижане как бы не сильнее. Просто продавят — и все. Наши защитники, Круминьш, Борода и Думченко, круты и техничны, но не так мощны, как троица атакующих игроков «Даугавы».

— Нашим нельзя обороняться, — прокомментировал ситуацию я. — Надо атаковать.

В перерыве Сан Саныч четко разобрал все моменты, показал, что и как, и напомнил: защищаясь, мы выиграть не можем. Даже если вдвое лучше защищаться будем — не выиграем. И на меня глянул, но промолчал — понимал, что я сам себя жру за косяки.

И вот он, второй тайм.

Еще не забылся тот злой азарт после накрутки, а сейчас он не просто ожил — восстал.

И наши как взяли с места в карьер, как понеслись к воротам противника! Словно не было первого тайма и тяжелой игры друг в друга, кость в кость. Вдруг обозначились фланги, и мяч стал ходить не только вперед и к чужой штрафной, но и диагональю от правого защитника — левому краю, от левого — правому, отсекая так по половине команды рижан.

А Бурак с Микробом у нас легкие, юркие, скоростные. Летят, нос в землю — будто и не видят никого… Ага, не видят! Вот Микроб слева пересек центральную линию и не глядя запулил через половину поля направо, чуть не к углу ворот. А там — Бурак. Только ногу подставил, смягчая удар. Тух! — мяч отскочил в центр штрафной, к Сэму, а тот как ударит! Ду-дух! Вот так должен работать центральный нападающий. Тут его место!

Гол, мы ведем! 1:2.

— Этот казах просто монстр! — прокомментировала Рина, улыбаясь.

— Да вообще как-то все неожиданно сложилось, — сказал я. — Витаутыч привез именно тех парней, которых нам не хватало, хотя в футболе он вроде бы не сечет.

— Ага, вроде злиться на Мику надо, что кинул вас, а вон оно как вышло.

Все что ни делается — к лучшему. Жаль, что только спустя время можно это лучшее увидеть и оценить. А когда рушится мир, невольно хочется крикнуть: «Ну почему⁈»

Когда меня убивали на стройке и гас свет, я думал — точка. Жирная черная точка на моей никчемной жизни. Засосала трясина, спеленала и не дала вырваться, хотя мог бы с моими стартовыми условиями…

Вот, я чуть отвлекся от игры, а тут — ну гениально же! Ну, просто слов нет! Такая типа тикитака — своему, своему, снова своему, оттуда — опять поперек поля вдоль штрафной… И все наши игроки разобраны, кажется, не двинуться вперед. И вдруг ниоткуда, будто танцуя, прошел сквозь все эти ряды центральный защитник, Марк Круминьш. Сообразил, что нечего защитникам сторожить мои ворота, когда впереди игра пошла. Вот они по очереди и начали отлучаться. А кто держит защитника?

Получите, распишитесь! Вперед, «Титан»!

Я смотрел игру будто в первый раз. Как прямой эфир. И нервы, и настроение, и вроде неожиданные комбинации, и голы…

Когда началась толкучка в центре, я снова отвлекся на свои мысли.

Казалось бы, что хорошего в смерти? Но оказывается, оно есть! Случилась экстренная реинкарнация, я молод, полон сил, сижу в новенькой квартире. У меня молодая красивая жена. Идеальная, я бы сказал. Думал, лучше Алены не встречу, потому что таких не бывает, но встретил, вот. Аж поверить страшно.

Думал ли я когда-нибудь, что буду серьезно играть в футбол? Я с ним простился, только снилось иногда, как гоняю мяч, забиваю… И все так хорошо было во сне: свежесть газона, радость болел, адреналин, что просыпаться тошно. Просыпался, и еще чуял запахи, слышал крики, ощущал азарт. Самый отвратительный момент, когда ощущения начинали блекнуть, таять, растворяться в серой обыденности.

И вот моя реальность, как во сне и даже лучше. Допускал ли я мысль, что моя команда в вышке так будет рвать соперников?

Я обнял Рину, поцеловал в висок и сказал:

— Смотри. Сейчас будет еще!

Последний гол я помнил отлично. Все уже были никакие — шутки ли столько бегать-то! И мне покрикивали, чтобы не торопился. Я смотрел вперед на нашего «столба» Рябова и думал, стуча мячом, что ему бегать-то и не надо. А получиться может. И с ноги в его сторону — ты-дыщ! А он — опять, как и положено высокому центральному нападающему — мягко принял на грудь и просто катнул мяч чуть в сторону, опираясь спиной на налетевшего защитника и как бы выключая его из эпизода. Мимо этой сцепившейся могучей пары на чистый мяч выскочил наш Микроб — он способности включал во втором тайме — и ударил по мячу. Вратарь и дернуться не успел.

Гол! 1:4!

— Да, я помню. Правильно ты все рассчитал! Какой выносливый ваш Хотеев! Не устал, а словно сил набрался!

На языке вертелось: «потому что он наш, тоже самородок» — но я промолчал. Да, убийства самородков прекратились, и в том огромная моя заслуга. Семерка еще посетовала, что меня и к награде не приставить. Но слишком уж все было серьезно, и не факт, что взяли всех причастных. Вдруг те, кто затаился, спустя время возьмутся за старое?

— Круто, что сказать! — улыбнулась Рина, провела рукой по моему плечу.

Я смотрел на экран «плазмы» и радовался. Это было как хорошее кино про футбол. Только не кино — настоящая игра. И команда у нас настоящая. Вон как накинулись на Микроба — чуть на флаг его не порвали, но качать не стали, Федор это не любит. Видимо, по привычке комплексует из-за роста. Не будь он на виду, наверное, прибавил бы себе еще пару сантиметров, а так, чтобы не вызывать подозрений, остановился на метре семидесяти четырех.

— Самое сложное у нас впереди, — сказал я.

— Например?

— Например, двадцатого апреля к нам приезжает целый «Спартак»! Вот это будет рубилово! Но к тому моменту мы окончательно сыграемся.

Вспомнилось: пил — и спился, курил — и скурился, играл — и сыгрался.

— Ну а Витаутыч что сказал? — задала главный вопрос Рина.

Стоит ли ей говорить? Я потянулся, чтобы цапнуть очередное кольцо кальмара, и нащупал лишь крошки панировки.

— Я все сожрал⁈ И тебе не оставил?

— Это лучшая благодарность, — улыбнулась Рина. — Так что сказал Витаутыч? Кто… это делал?

— Что мы молодцы, — брякнул я, вытащил из рюкзака глушилку, включил, поставил на журнальный столик напротив дивана и ответил наконец: — Группа одаренных увидела в самородках угрозу. Потому что мы неподконтрольны и неуправляемы. И решили разобраться с проблемой, попутно убрав и тех, кто был неугоден конкретным лицам.

— То есть, проблема не решена? — Рина заглянула мне в глаза.

— Нет. Боюсь, это только часть ее зародыша. Такую проблему нельзя решить. Люди видят и будут видеть в нас угрозу, потому верха и пытаются табуировать тему одаренных. Не без помощи суггестров, надо полагать. Так что пока есть возможность быть в тени — будь. У меня не получилось.

Рина шумно сглотнула слюну, свела брови к переносице.

— То есть, все что мы имеем… Не мы с тобой — страна, достижения, порядок, это суггестия?

Да, Рина. Я видел девяностые. Видел неуправляемую биомассу. Стоит ослабить карающую длань, и прет наружу звериное. Да, большинство все-таки в силах усмирить зверя, но и тех, кто не в силах, хватит, чтобы начался хаос. Можно обложить народ страхами и запретами, а можно установить красные флажки в сознании, отчасти лишив свободы воли одних, которые этого даже не почувствуют, и обезопасить от них других. Что правильнее? Вопрос без ответа.

— Не все, но кое-что — точно, — ответил я и поцеловал Рину.

Она развернулась и, когда я стал отстраняться, притянула меня к себе.

А дальше…

А дальше я снова прочувствовал, что счастье возможно только с равной. Все, что было с женщинами до Рины — выхолощено и двумерно. Как детский рисунок палка-палка-огуречик — и живой осязаемый человек. Наверное, то же испытывала Семерка, которую трясло, стоило ей почуять силу. Но с Юлей не получалось слиться и умножить ощущения, как с Риной. Наверное, потому что природа ее силы другая.

И как жаль, что мало кто (или вовсе никто) не в силах ощутить эту высшую форму проявления любви.

Когда мы лежали счастливые и опустошенные, я думал о том, что ни я никогда не изменю Рине, ни она мне, потому что это не только противоречит нашим принципам, но и бессмысленно. Лучше все равно не будет, а стоит ли рисковать настоящим ради суррогата?

* * *

День выдался солнечный и на удивление теплый, идеальный для тренировки. Еще пара недель, и замелькают в небе стрижи, проклюнутся первоцветы.

Все было штатно: немного физухи — с ней Саныч перестал усердствовать после сборов, потом — специальные упражнения, когда мы, вратари, тренировались отдельно, в том числе на тренажерах для вестибулярки.

Саныч вернул Сему Саенко из молодежки и велел мне его натаскать. Потому что, если меня дернут на какой товарняк в составе сборной — да мало ли зачем я понадоблюсь и что со мной случится — а Васенцов травмируется, команда останется без вратаря.

Потом — обед в столовой. Получасовой перерыв мы провели, скучковавшись на трибунах в ожидании двусторонок — уж очень все по солнцу соскучились. Гусак отбился от коллектива, уселся на синее сиденье, нагретое солнцем, скрестил руки на груди и вырубился.

Левашов, с тревогой на него поглядывающий, сказал вполголоса:

— Чет он странный. Глаза красные, кидается на всех. Чуть что, сразу спать.

— Ага, — кивнул Микроб, — еле ползает и тупит.

Видманюк, он же Ведьмак, прошептал:

— Или девка завелась, или шо употребляет.

Я, конечно, знал, что дело в даре: Гусака одолели видения, и он не высыпается — но промолчал. Все более очевидным становилось, что да, дар у него есть, причем более разрушительный, чем у нас всех. И если Витек не совладает с силой, то рискует вылететь из команды, а то и повредиться рассудком. Вот только как ему помочь? Его сила неуправляема и пробуждается спонтанно.

Я все же попытаюсь — ну а вдруг? От родителей он съехал в собственное жилье — никто нам не помешает.

— Наверное, подруга у него, — сказал я.

Левашов тряхнул белыми кудрями.

— Не, я бы знал. Реально стремно за него. Спрашиваю — он это… молчит.

— Кстати да, — кивнул Микроб. — Что-то с ним не то, загрустил наш балагур.

И на меня посмотрел. И все посмотрели. Что я вам, отец-настоятель? Как почувствовали, что только я могу ситуацию разрулить. Пришлось пообещать:

— Поговорю с ним, пока Саныч собак на него не спустил.

— Идет! — прошептал Левашов и рванул будить Гусака.

Витек принялся отмахиваться, задергался. Когда очнулся, провел по лицу ладонями, словно умываясь. И правда ведь можно подумать, что он всю ночь бухал или что похуже.

Однако двусторонки он отыграл достойно. Уже после шести Саныч в раздевалке напомнил: через неделю к нам приезжает «Спартак», нужно сосредоточиться и не забывать об этом ни на минуту.

— Даже когда на бабе лежишь? — съехидничал Колесо.

— Да хоть на двух, а третья сверху! — сверкнул глазами Саныч. — И вообще, бабы пусть подождут, — Он перевел взгляд на Гусака.

— Кто в основном составе? — уточнил Левашов.

— Кто лучше всех себя проявит и будет максимально готов, — припечатал Саныч и напомнил: — Расходимся. Не пьем, не курим, не шляемся, ложимся в десять, чтобы успевали восстанавливаться. Поняли?

Теперь его взгляд остановился на печальном Гусаке, который собрался что-то сказать и уже шевельнул губами, но передумал и отвернулся.

Одевшись, все начали расходиться. Микроб, напевая себе под нос, ждал меня, но вспомнил, что я обещал поговорить с Витьком, и ушел. А я не спешил, уселся на банкетке, поглядывая на Гусака. Он все понял, между нами будто протянулась невидимая веревка, связавшая нас одной тайной. Из раздевалки мы выходили молча, а на улице, в закатных сумерках, он вытащил мобилу и демонстративно переложил в рюкзак из кармана куртки. Я включил глушилку.

— Теперь можно говорить.

Витек будто бы ожил и наконец поделился грузом, который носил все эти дни:

— Это невыносимо. Можешь узнать, что с этим делать? Другие же как-то справляются, а я сплю урывками, вижу всякий бред.

— Например? — уточнил я, направляясь к стоянке.

Дарина закончила работу раньше и ждала в кабинете, я должен был набрать ее, чтобы выходила. Но прежде нужно разобраться с Гусаком.

— Какие-то люди, катастрофы. Война какая-то. Песни дебильные: гундит какой-то дебил, и ничего не понять, а все тащатся. Все настолько явное, что хрен поймешь, реально было, по телеку я это видел или в глюках этих. И они совершенно бесполезные! Я хочу, чтобы они прекратились, или мне хана.

— Сегодня в девять приду, — пообещал я. — Посмотрим, что можно с этим сделать.

Лицо Витька разгладилось, он заулыбался — ну еще бы: у него появилась надежда избавиться от страданий!

Глава 2

Сам дурак!

Когда в отношениях гармония и доверие, очень сложно сохранить что-то в тайне. Но мы с Дариной еще раньше, после инцидента с Энн, обговорили этот момент: мы люди непростые, нам нужно научиться выживать в мире, где нас считают чужими и опасными, у одного могут быть знания, способные навредить другому. Потому есть стоп-слово «надо», которое подразумевает, что следует прекратить расспросы и отпустить ситуацию, не лезть и не разнюхивать. Потому, когда я сказал Рине, что мне надо поздно вечером заглянуть к Гусаку, вопросов не последовало и мне не пришлось оправдываться.

Витек жил этажом ниже в квартире с такой же планировкой. Из-за двери доносился бубнеж телевизора. Я надавил на кнопку звонка, и спустя пару мгновений дверь распахнулась. Витек посторонился, пропуская меня, босиком прошлепал к дивану выключил телек.

— Я готов, начальник, — сказал он. — Что делать? Командуй!

О, с какой надеждой он на меня посмотрел! Апатию как рукой сняло.

Я уселся рядом с нм на диван и спросил:

— Расскажи, как приходят видения. Что ты чувствуешь?

Он потер пальцем между бровей, вспоминая.

— Ну… Когда я засыпаю… Как бы сказать… Но не засыпаю до конца. А как будто отрываюсь и переношусь непонятно куда. И вот я вроде там, а вроде и нет. И смотрю. Никто меня не видит, а я вижу все. Но не могу ничего изменить.

— Более-менее ясно. Видения приходят на границе между сном и бодрствованием, а потом ты просыпаешься.

Витек криво усмехнулся.

— Если бы. Иногда продолжаю спать и видеть сны. И ведь хрен поймешь, где сон, где видения. Я так крышей поеду, веришь?

— Верю.

— И че делать?

— Не знаю, получится ли, но мы попытаемся, — сказал я. — Для начала присядь удобно, чтобы расслабился.

Он откинулся на спинку дивана.

— Ну, вот так нормально?

Я принялся рассказывать про внутренний огонь, как его пробуждать, как направлять по телу. Наверное, с полчаса у Гусака ничего не получалось, он психанул и только тогда ощутил то, что надо, и смог удержать внутреннее солнце около минуты, а потом позеленел, осунулся и зевнул.

— А дальше-то че?

Я объяснил, что это самое начало, нужно удерживать огонь дольше, а потом будем учиться им управлять, усилием воли останавливать или включать видения. Главное — практиковать и не сдаваться.

Провожать меня Гусак не стал, сил не осталось, даже замок не защелкнул, когда я ушел. Даже опасения возникли, что он проспит тренировку.

Но он пришел вовремя, все такой же зеленый и подавленный.

Мы отошли в сторону, и он шепнул:

— Ваще не спал, бредил. Еще хуже стало.

На нас зыркнул Димидко, и мы разбрелись в разные концы раздевалки. Вот и что делать с Витьком? Научится ли он управлять своей силой? Если нет, то он рискует дойти до истощения, вылететь из команды и вовсе сойти с ума.

Но вскоре мысли о нем вылетели из головы, потому что Сан Саныч завел любимую песню, что нас ждет самое большое испытание — «Спартак»! И нужно готовиться, готовиться и еще раз готовиться. Играть и отыгрывать различные схемы. Наша задача ни много ни мало — выиграть! Ничья его не устроит. Потому что выиграть у «Спартака» — это подвиг! Это такое чудо, о котором будет говорить не только вся страна, но и весь мир! Каждый, кто сыграет в основном составе, впишет свое имя в историю футбола!

Особенно воодушевились Жека и Игнат, вечно обиженные наши и вечно недооцененные. Ну и Круминьш стойку сделал.

В двусторонках Димидко с нападающими изгалялся как мог, пробовал наши классические схемы: два высоких нападающих, Рябов и Сэм. Среднего роста Ведьмак и мелкий Цыба. Цыба и Сэм. Ведьмак и Сэм. Рябов и Ведьмак.

Наблюдая за игрой, Сан Саныч потирал подбородок, усиленно думая. Игроки были изобретательны — все, кроме Сэма, который всегда пер напролом и этим был хорош. Раз за разом Саныч учил его хитрить, думать, ориентироваться в ситуации и правильно отдавать мяч, но у казаха это получалось или предсказуемо, или бестолково, и день за днем на разборах он получал выволочку.

Похоже, Сэм достиг своего предела, и через голову перепрыгнуть не сможет, потому что недостает сообразительности

Восемнадцатого апреля был самый обычный апрельский день: серь и сырь, мелкий дождик и тяжелое свинцовое небо. Гусак наконец-то выспался: то ли прокачка дала результат, то ли просто так совпало.

Было воскресенье, но мы все равно гоняли двусторонки, к тому же приехал тренер Никита, который занимался с вратарями по выходным.

В этот раз в команде противника были хитрый Ведьмак и предсказуемый Самат, а в моей — Рябов и Цыба, зато у нас защита была мощнее, да и меня никто не списывал со счетов. Игра ничем не удивила: Самат пер буром и получал за это по шапке. Димидко, красный от возмущения, бегал вдоль бровки и разорялся:

— Сэм, мать твою! Ну куда ты прешь! На тебе же двое висят и третий навстречу бежит! Ну, завалил ты Бороду — и пеналь вам! Ну что тебе мешало назад глянуть? Там Борис открыт! Ну?

— Неужели не понято? Элементарно же! Шея нормальным людям для того, чтобы по сторонам головой вертеть, — проговорил Круминьш с изрядной долей презрения, помогая подняться Бороде. — Егор, ты как?

Он встал на травмированную ногу, повращал коленом.

— Вроде нормально.

— Саныч, не ставьте Бекханова в двусторонки, он же покалечит нас! — скорее велел, чем попросил Круминьш. — Ну что это за игра?

— Зато он забивает лучше всех! — крикнул Колесо, стоящий у ворот противника. — Когда еще ему учиться, как не сейчас?

— А где нам игроков брать, если он кого затопчет накануне «Спартака»? — поддержал прибалта Микроб, которому от Сэма досталось в прошлый раз.

— Я не буду с ним играть, — проворчал Клыков.

В принципе, правы все: риск действительно был, получив мяч, Сэм забывал, что на поле — свои, но и успехи он делал, это было видно, хоть Саныч его постоянно и долбал.

— Бекханов остается на поле! — распорядился Димидко, и Сэм, который выглядел побитым псом, воспрянул.

— Спасибо, Сан Саныч! — Он приложил руку к груди. — Не подведу!

Клыков покрылся красными пятнами и аж затрясся, переглянулся с Круминьшем. Прибалт стоял рядом со мной, вид имел невозмутимый, но меня обожгло его желанием — больше всего на свете он хотел, чтобы тупое чернозадое быдло покинуло команду.

А вот это уже нехорошо. Сложно играть в команде с тем, кого ненавидишь.

— Сэм, поаккуратнее! — попросил Саныч. — Это ж свои. И смотри, кто открыт, не при буром.

Древний свистнул, знаменуя начало игры. Н-да, велеть Сэму не танковать — все равно что приказать торнадо остановиться или — стихнуть шторму. Он, конечно, старался, но и защитники старались. Против него выбежал Круминьш, и Бекханов его снес — Марк покатился по траве, подтянув колено к животу.

Сэм даже не заметил, ударил по моим воротам — я отбил мяч кулаками, ладони попросту отсушил бы. Нарушения не было, и Древний не остановил игру, это сделал Димидко.

Круминьш сел. Молча поднялся и похромал к скамейке. Потом, видимо, он пойдет в санчасть. Все смолкли, уставились на Сэма, он развел руками.

— Играем! — скомандовал Димидко, указал на Думченко, который оказался лишним в команде противника. — Можешь быть свободен. Доигрываем, и по домам, хватит на сегодня.

Свисток — игра началась. Ну как игра — катание мяча друг другу. Сэм боялся атаковать и старался отдать мяч, остальные просто убивали время.

Так прошло минут десять, я аж замерз. В итоге Саныч, злой, как дракон, дунул в свисток и крикнул:

— Что вы мне тут устроили? В раздевалку все, живо! Со «Спартаком» так поиграйте!

Клыков не выдержал, проворчал под нос:

— Хромые и побитые. Наиграем мы, да.

Саныч не услышал, в отличие от меня. Получается, что Сэма в двусторонки ставить опасно. Но как тогда парню прогрессировать? А нам без такого танка сложно придется.

О, как Димидко орал в раздевалке! Казалось, слюна до зеркала за моей спиной долетит. Глазами вращал, желваки катал. И неженки мы. И лодыри. И сволочи зажравшиеся! Вот лишимся квартир и работы — и что запоем? Как играть будем, если от своих шарахаемся, которые нас жалеют? От «Спартаковцев» так вообще рванем всей командой, только Сэм в поле и останется да Саня, то есть я.

Наоравшись, он зашагал к выходу, и в этот момент распахнулась дверь, и он едва не столкнулся с Круминьшем, бросил:

— Ты как? Играть сможешь.

— В строю, — обнадежил его Марк, открыл свой шкаф.

К нему подошел Сэм. Встал, переминаясь с ноги на ногу, ткнул в спину пальцем — Марк выпрямился, не поворачиваясь. И эта его неестественно-прямая спина сказала больше, чем слова. Но Сэм не понял.

— Марк. Ты это, прости братан, я ж не специально.

Круминьш медленно развернулся, вскинул голову, чтобы смотреть Сэму в глаза.

— Скажи, Сэм, ты ведь вдовец? Сколько баб похоронил? Закапываешь их вместе с кроватями?

Казах захлопал глазами, не понимая, куда он клонит. Марк продолжил:

— Представляю, какой тебе мамонт нужен, чтобы сдержать натиск и не сдохнуть по тобой.

Левашов закинул голову и расхохотался. Улыбнулся Цыба. Захихикал Гусак. Сэм сжал челюсти, раздул ноздри, схватил Круминьша за грудки и встряхнул.

— Сука, я ж извинился!

Круминьш был разъярен, хоть эмоций и не показывал, потому оттолкнул Сэма — затрещала футболка — и процедил:

— Я слегка вас переехал катком. У вас теперь нет ног. Мне очень жаль.

— Шешенс-с-с, — прошипел Сэм.

— А чего это вы злитесь? — продолжил иронизировать Круминьш. — Я же извинился.

Сэма, которого несколько дней долбал Саныч и клевали все кому не лень, захлестнуло единственное желание — размазать Марка по стене. Я вовремя уловил порыв, метнулся между ним и прибалтом, повалил нашего напа подсечкой, оседлал и взял на удушающий.

— Сэм, попустись!

Он и не думал, извивался подо мной, как крокодил на родео. Ну, если бы крокодилы участвовали в родео, выглядело бы это примерно так. Хотел убить Круминьша, меня, Санычу башку открутить.

— Тихо, Сэм! Ты ж не хочешь вылететь? — снова попытался его присмирить я.

Довод не помог, теперь Бекханов обратил свою ненависть на меня.

— Или сесть? — взывал к его благоразумию я. — Ша!

Ему удалось-таки перевернуться набок, и он попытался меня долбануть о скамью. Грохот стоял такой, что в раздевалку влетели и Димидко, и Древний, все столпились вокруг, но разнимать нас никто не лез. Я сжал рычаг на бычьей шее казаха, и он начал терять силы, но до последнего тянулся к моему лицу, рассчитывая выдрать глаза, и брыкался. Наконец затих и обмяк. Я откинулся на спину, хватая воздух.

Все молча смотрели на нас. Наконец Димидко проговорил:

— Это что еще за номер, Нерушимый, а?

В раздевалке было так тихо, что заметалось эхо его голоса.

— Он не виноват! — вступился за меня Микроб, вышел на шаг вперед.

— Бекханов хотел броситься на Марка, Саня его остановил, — поддержал его Клыков.

Димидко упер руки в боки.

— Вот так просто взял и бросился? А? — Он уставился на Круминьша. — На пустом месте? Знаю я твой язык!

— Вы меня еще и виноватым делаете? — удивился Круминьш.

Похоже, он искренне недоумевал, почему это глумиться над простоватым Сэмом всегда было можно, а теперь вдруг стало нельзя.

— Марк, ну, если по-чесноку, ты его достал, — встал на защиту Сэма Колесо. — Неужели не видно, что мы все на взводе? Чего язвить?

Круминьш изогнул рот в презрительной ухмылке.

— А ты на мое место на поле метишь, или просто у вас… этническая солидарность?

Вот теперь Колесо рванулся к прибалту.

— Ах ты сучоныш гнилой!

— Отставить! — рявкнул Димидко. — Круминьш, заткнуться! Еще слово — и пошел нахер из команды! Устроил мне тут!

— Я? — вскинул брови Марк.

И тут не выдержал всегда молчаливый Лабич, выпрямился и будто зачитал приговор:

— Ты. Ты унижаешь других.

Белорусы закивали.

— Когда это я?.. — повторно удивился Марк, но договорить ему не дал Думченко:

— Рот всем затыкаешь, как идиотам.

— Твои дебильные под**ки про картофан достали! — возмутился Бурак. — И достало, как ты глотаешь первую букву моей фамилии, чтобы получилось Дурак!

Димидко вздохнул. В этот момент зашевелился Сэм, открыл глаза, сел, потер горло и прохрипел, указав на прибалта пальцем:

— Мне нравится «Титан», братаны. Я понимаю, что потеряю. Но с ним играть не буду. Так что или он, или я.

Проходя мимо, Сэм легонько толкнул меня кулаком грудь:

— Спасибо, братан! Зла не держу.

Димидко открывал и закрывал рот, не зная, что предпринять. Я его понимал и сам не знал, как поступил бы на его месте. Сэм — невосполнимая потеря для команды. Но если тренер позволит себя шантажировать, невосполнимо потеряет лицо, его перестанут уважать, поймут, что он ведется на манипуляции, и могут сесть на шею.

— Сутки тебе на раздумья, — крикнул он в спину Сэму, но тот даже не обернулся, тогда Саныч добавил: — Двое суток! Остынешь, приходи.

Казах обернулся возле двери и проговорил без злости:

— Марк — гнилой человек, шешен-с-с. Я буду на него кидаться, да, и когда-нибудь убью. Так что нет.

Тихонько закрылась дверь, все посмотрели на Круминьша, который складывал вещи, как будто ничего не случилось и не он спровоцировал одного из лучших игроков.

Выгнать Круминьша, что было бы меньшей потерей, Димидко тоже не мог, потому что это Сэм буянил и чуть не покалечил прибалта, который просто ляпнул типа не подумав. Кулаки против слов — как-то все-таки перебор. Но что Круминьш давно и упорно нарывался и интеллектуально доминировал над всеми, кто был хоть капельку попроще или скромнее, поняли на и на своей шкуре прочувствовали все.

Не стебал прибалт только меня, Жеку с Игнатом, Микроба и Ведьмака. Причем последнего после того, как Ведьмак прижал его к стенке и пригрозил прибить.

— Круминьш, — проговорил Саныч, — из-за тебя мы потеряли сильнейшего игрока. Так что или ты извиняешься и возвращаешь его, или уходишь вместе с ним. Таковы мои условия. Точка.

Не самый лучший выход, но, пожалуй, единственный, при котором тренер сохранит последнее слово за собой. И очень хреново, что это все происходит за несколько дней до сложнейшего матча!

Прибалт внешне так и остался невозмутимым, хотя в душе у него был девятый вал. «Меня, копытом в лоб? И кто???»

Черт, придется мне немного покривить душой.

После душа я специально задержался, чтобы остаться наедине с Круминьшем, который копался по обыкновению долго, а потом залип перед зеркалом. Я встал чуть в стороне, чтобы не видеть проклятое зеркало.

— Объявление в эстонском метро, — с прононсом, растягивая слова, проговорил я: — О-о-острожно… две-е-ери… за-а-акрываются. Сле-е-едующчая ста-а-анция… Вот она. У вас в Эстонии все так копаются? Неудивительно, что тебя в защиту поставили: скорость не та.

— Я латыш, — отчеканил он.

— Да какая разница, все карелы на одно лицо, — продолжил его доставать я.

И опять эта прямая напряженная спина. Круминьш медленно развернулся.

— Чего ты хочешь? Тебе мало того, что я потерял работу?

Я покивал, сделал скорбное лицо.

— Это конец, Марк. С твоей репутацией тебя разве что во вторую лигу возьмут. Как ты в нашей команде оказался, ума не приложу.

Прищурившись и двинув челюстью, он дернулся ко мне, но быстро взял себя в руки, и я его добил:

— А-абыдно, да?

— Чего. Тебе. Надо?

— Помочь хочу, — честно признался я.

Он запрокинул голову и расхохотался — зло и отчаянно.

— Правда? Помочь?

— Только что ты побыл в шкуре Сэма. Правда неприятно?

О, как он оскорбился!

— Сравнил тоже!

— Ты считаешь себя выше него, но он чувствует то же самое, что ты сейчас, потому что тоже человек. Ну да, не столь башковитый. Но это ты его спровоцировал, из-за тебя команда осталась без двух сильных игроков накануне важной игры, потому тебе и спасать ситуацию.

— Что я сделаю? — всплеснул руками он. — Он же шею мне свернет!

— Тут могла быть ваша благодарность, — сыронизировал я. — Иначе везли бы тебя в больничку.

Скрипнув зубами, он выдавил:

— Благодарю.

— Вернешь Сэма и останешься сам. А я тебе помогу. Только разговаривать с ним ты будешь не с таким выражением, как сейчас.

— Это с каким?

— Будто ты мне одолжение делаешь. Для начала мне нужно знать, согласен ли ты извиниться.

Круминьш задумался, сжал челюсти и кивнул. Я указал на зеркало.

— Стой и репетируй. А я попытаюсь убедить Сэма не пороть горячку.

Глава 3

Лучший из худших

На улице меня поджидал Микроб, и мы молча направились к стоянке — я к своему «Запорожцу» из прекрасного далека, он — к «Уралу», что вполне мог конкурировать с «Харлеем». Рина сегодня взяла отгул и уехала к матери, так что до завтрашнего вечера я был один.

С полминуты мы шли молча, наконец Микроб заговорил:

— Саныч Сэма хотел выпускать против «Спартака» — это ж очевидно! А теперь что? Раскатают в тонкий блин! — Он шумно выдохнул. — Выгнал бы прибалта, без него проще обойтись.

Я попытался объяснить позицию Димидко:

— Как ты не понимаешь. Сэм поставил тренера перед выбором: или он, ли я. Тренера, который главный. Это шантаж, Федор. А с шантажистами не договариваются. Ты бы что сделал?

— Выгнал бы прибалта.

— Ага. А потом кто-то пришел бы и сказал: «Клыков меня оскорбил. Или он, или я». Улавливаешь? Все поймут, что так можно, и будут ставить условия. К тому же игрой Сэма были недовольны все, в том числе ты.

— Ну а так нам теперь хана! — выпалил Микроб, остановился возле мотоцикла, воровато огляделся и продолжил шепотом: — Ну я… сделаю то, что могу. Ты тоже… Но со «Спартаком» этого может не хватить! С «Даугавой» хватило бы, а так… Надо поговорить с Сэмом. Вдруг получится его убедить.

— Это я и собираюсь сделать.

— А можно с тобой? Вообще бы всей командой его попросить…

— Уговаривать его в первую очередь должен Марк, и он вроде бы согласен.

Микроб усмехнулся:

— А он сможет? Ну, сможет нормально извиниться, чтобы не усугубить?

— Я провел с ним беседу. Со мной к Сэму — лучше не надо, уж очень дело деликатное.

— Ну ладно. — Микроб оседлал мотоцикл и прежде, чем надеть шлем, сказал: — Удачи.

К дому, где мы жили раньше, а теперь там обитал Сэм, можно было дойти и пешком, но я поехал на машине. Хотелось побыстрее все решить. Поднялся в квартиру, испытывая легкую ностальгию. Вспомнил, как радовался, что появился хоть такой угол. Следом пришли воспоминания о первых наших победах, первой статье в газете о нас, первом интервью и посещении «Че», когда к нам относились еще настороженно.

Промелькнуло и исчезло воспоминание о Лизе, не пробудив ни теплоты, ни обиды. Ничего. И хорошо.

Я нажал на кнопку звонка, что было непривычно, ведь раньше всегда открывал эту дверь ключом. Проскользнула мысль, что Сэм не откроет, но щелкнул замок, и распахнулась дверь.

— Не, брат, я не вернусь, — ответил он с порога.

Я молча прошел в квартиру, поглядывая по сторонам.

— Мы раньше жили тут всей толпой. Там, — я кивнул на дверь, — жили мы с Клыковым. Когда команда собралась практически с нуля, хату выделили от завода. Почти пустая была, вот тут вместо дивана — лежали просто матрасы. Мужики прямо под нами жили. Саныч так решил, боялся, что мы, молодняк, будем водить хороводы.

Сэм зыркнул исподлобья, а я продолжил:

— Тебе ж рассказывал историю команды?

— Что предыдущий тренер «Титана» был… — Он выругался. — Да, говорили.

— Как-то мы чуть с болелами не подрались… А теперь видишь как.

— Так чего ты пришел? — спросил Сэм.

— Просить тебя провести одну игру со «Спартаком». Без тебя реально никак. Со мной парни хотели идти, но я решил один. Будем тебе очень благодарны. А Круминьша Саныч на скамейку посадит.

Сэм прищурился, глаза его блеснули гневом.

— Да он достал! Только орет и опускает! Лучше, в натуре, в первую лигу, чем к такому тренеру.

Вот оно что! Бекханов не только на Марка зуб точит! Но Саныч точно извиняться не будет. И если он и перегибал палку, то несильно. Видимо, Сэм в «Кайрате» в зад зацелован, вот и привык, что с ним все носятся, и тут надо выбирать другую стратегию.

— Слышал бы ты, как Карпин своих костерит! И другие тренеры. Если накосячил — отвечай. Иногда просто так прилетает, я ж в сборной играл, насмотрелся. Значит, ты просто не тянешь… — Я развел руками. — И твое место — быть лучшим среди худших.

— «Кайрат» — не худшие!

— Прости. Лучшим среди средних. Место в вышке надо завоевывать. Жаль, конечно, у тебя все шансы были в сборную попасть. Осталось научиться играть чуточку чище, чего от тебя и добивался тренер. Что ж, извини, что побеспокоил.

— Эй! — возмутился Сэм. — Братан, ну реально же достали! Ни слова доброго! — Он поджал губы, как обиженный ребенок. — И Круминьш этот…

Господи, неужели доброе слово — все, что нужно этому большому ребенку? Я сосредоточился на его желаниях. Ему хотелось, чтобы им восхищались и его любили.

— Ты очень талантлив. От природы одарен, — почесал его тщеславие я, — и в команде нет того, кто бы тебя достойно заменил. Мы все очень огорчились, что ты уходишь. Даже Саныч. Он — больше всех.

— А чего он сам не пришел? — вскинулся Сэм. — Почему тут ты?

Блин, детский сад, штаны на лямках.

— Потому что ты поставил ему условие при всех. Тренер не мог поступить иначе. Тем более ты кинулся на Марка. А кулаки против слов — это неправильно, пусть слова и обидные.

Сэм засопел, заскрипели шестеренки в его голове, я продолжил:

— У «Титана» есть все шансы стать чемпионом, у тебя — попасть в сборную. Круминьш публично оскорбил, сейчас это кажется важным. Но разве ты позволишь ему сломать себе карьеру? Пройдет время, обида утихнет, но пути назад не будет. Подумай.

Я уселся на диван рядом с ним, сцепившим пальцы так, что побелели костяшки. Скорее всего, его сразу же переманят в другую команду вышки, может, он там и приживется, но, скорее всего нет, ведь до лета придется посидеть на скамейке, а в двусторонках он ужасен.

— Посмотри на Погосяна, на место которого взяли тебя. Он, наверное, уже сам не рад, что ушел. В общем, Сэм, Круминьш готов извиниться. Подумай. Мы все ждем тебя завтра.

В желаниях его была путаница: доказать, наказать, вернуться, уехать туда, где ценят…

— До завтра, Сэм!

Он проводил меня до двери и уронил:

— Пока. Спасибо, братан! Я подумаю.

В машине я набрал Саныча и все ему рассказал, попросил не дергать Сэма, потому что, скорее всего, он завтра придет, а Круминьш перед ним извинится. Потом я поехал домой изучать технику предстоящего противника по телеку.

В четверг на тренировку я заявился в числе первых. В раздевалке были только Микроб и Цыба, Федор подошел ко мне и протянул смартфон.

— Глянь, что про нас пишут.

И на весь экран — перекошенное яростью лицо Сэма. Суть статьи сводилась к тому, что наглые деревенщины, понаехавшие в столицу, которых протаскивает кто-то влиятельный, локтями распихали настоящих чемпионов.

— Ну не суки? — возмутился Микроб.

— Ты ожидал другого? — спокойно спросил я, меня больше волновало, сможет ли Круминьш извиниться перед Сэмом и не начнет ли огрызаться, если Бекханов станет на него наезжать.

Вошли Левашов с Гусаком — оба утомленные, аж зеленые. И лишь потом — по обыкновению невозмутимый франт Марк Круминьш. Встретившись со мной взглядом, он кивнул — дескать я готов извиняться. Вошли Жека с Игнатов, белорусы, одни за другим — ветераны «Динамо» и «Титана», последними влетели Видманюк и Борода, бросились к своим шкафам и начали лихорадочно переодеваться. Без двух минут девять в раздевалку ворвался Сан Саныч, с надеждой нас оглядел — видимо, рассчитывал увидеть Сэма, не нашел его и удалился.

До последнего я надеялся, что Сэм опоздает или придет позже, но ошибся, и сегодняшний день заслужил называться днем напрасных ожиданий. Ни на физуху, ни на двусторонки Бекханов не пришел.

Саныч, конечно, поник. Но больше него расстроился Круминьш, когда после обеда Саныч ему сказал:

— Марк, если ты думаешь, что я забуду о том, что сказал, ты очень ошибаешься. Завтра ты с нами последний день.

— Я так не думаю. Ну, что вы забыли. Мало того, полностью осознал свою вину, — вскинув голову, ответил прибалт. — Если вам так угодно, я покину команду. Но, думаю, мое отсутствие на поле во время игры со «Спартаком» не пойдет на пользу. Мне интересно испытать себя, я даже гонорар не возьму. Отыграю — и уеду.

Мне думалось, Саныч пойдет на принцип. Он поджал губы, подумал немного и вынес вердикт:

— Думаю, ты прав. Спасибо за понимание. Как бы ты себя ни проявил, на окончательное мое решение это не повлияет.

На двусторонках Димидко поставил в нападение Колесо и смотрел, какая пара какую игру показывает: высокий Рябов и Видманюк, который среднего оста, Рябов и мелкий Цыба, Цыба и относительно высокий Ведьмак. У нас был единственный козырь: спартачи не знали, что Бекханов ушел, и будут строить первый тайм, рассчитывая на «столба» и танка.

Как и в пошлый раз, уходил я последним — хотелось понаблюдать за Марком. Он был в отчаянье, потому что отлично понимал: Самата заберут в вышку, а его — точно нет, он прослыл скандалистом и интриганом. Если его и отсюда выгонят, это не просто минус к репутации, это гвоздь в крышку гроба его карьеры. Потому он больше всего на свете хотел, чтобы Сэм вернулся.

А мне было непонятно, почему бы не подумать наперед и, зная о своей злопастности, держать язык за зубами? Поначалу ж нормально себя вел, а в последнюю неделю как с цепи сорвался.

Сегодня домой я ехал вместе с Риной, делился новостями, а она лишь одну реплику вставила:

— Марк, может, и хороший футболист, но как человек — дерьмо. Слишком высокомерный и самоуверенный. Вообще не стоило его брать в команду, чутье подвело Витаутыча.

— Саныч, похоже, сам не верит, что мы способны сыграть хотя бы вничью, — сказа я, заводя мотор. — Но самое плохое, что его неверие передается остальным.

Придется мне включать «лучшего» и показывать чудеса, так хоть есть шанс сыграть вничью. Благо Дарина есть, которая за мной присмотрит, если вдруг жестко накроет откатом, как в прошлый раз.

* * *

Всю ночь моросил дождь, а к утру тучи разошлись, и подморозило, причем очень вероломно, когда люди, расслабленные пятницей и предчувствием выходных, выехали на дорогу И ладно бы она все оледенела! Так нет же, лед лежал на поворотах и на подъемах.

На перекрестке перевернулся грузовик, рассыпав коробки и куриные тушки по дороге и перегородив проезд, и минут десять мы с Риной наблюдали, как собаки, коты и студенты тащат бесплатные куриные тушки, а водитель пытается мародеров разогнать — я даже пару фоток сделал, надо ж Санычу показать, что я не по своей вине опоздал. Потом грузовик оттащили, освободив одну полосу, и я медленно покатил к стадиону, на поворотах снижая скорость.

А когда ворвался в раздевалку, то сперва не понял, что за праздник, день рождения у кого-то из новеньких? Числа, когда именины отмечают старенькие, не позволяла забыть абсолютная память.

Взгляд скользнул сперва по макушке Сан Саныча, потом выхватил взлохмаченную башку Сэма. Здоровяк улыбался, как ребенок, получивший игрушку, а вокруг него роились наши, радовались, жали его лапищу.

Только Круминьш стоял поодаль, повернувшись ко всем спиной. А когда он глянул на входную дверь, я увидел, что у него посинела щека и глаз заплыл, и травма точно была свежей. Получается, он наступил на горло самомнению и пошел к Сэму извиняться. Ну и огреб.

Пока все радовались, что Сэм вернулся, я подошел к Марку, протянул руку:

— Спасибо от всех нас. Это поступок, достойный мужчины.

Он криво усмехнулся. Нет, им двигали не благородство и не ответственность перед командой, а желание сохранить за собой теплое место. Он отлично понимал, что закопал себя собственным языком. Вот только как долго Круминьш сможет сдерживать свою суть? Время покажет.

Вот теперь мы точно готовы встречать «Спартак». Я оглядел нашу раздевалку и вспомнил, в какой нас размещали в Москве во время товарищеского матча. Ну и плевать, что скромно!

Вспомнилось, как еще в юности мы с приятелями поехали в Крым по форель на речку Черную. У меня был спиннинг лохматых годов, весь ржавый, с трескучей катушкой. А один товарищ щеголял с дорогущим набором, где чего только не было: спиннинг одной длины, другой длины, третьей толщины, воблер, шмоблер, крючок золотой, крючок серебряный с инкрустированными кристаллами Саворвски. В итоге я поймал шесть форелей из семи, а тот парень — маленькую красноперку. Так что дело не в обертке, а в мастерстве.

«Спартак», мы ждем тебя!

20 апреля 2025 г., воскресенье

Вчера, в субботу, нас возили смотреть, как строят новый спорткомплекс «Титан». Помимо стадиона и манежа, тут предусматривалось все практически для всех спортивных направлений, имелись бассейн и залы для единоборств, кафе, магазин спортивного питания, ледовый каток. Когда разрабатывали проект, каждый футболист высказал свои пожелания, и толковые были учтены. Но готов стадион будет только через два года. Пока мы увидели лишь исполинский котлован и кучу техники, даже фундамент еще не закладывали.

Зато шума было! Фотографировали нас минут двадцать, потом начали терзать вопросами о предстоящем матче со «Спартаком», причем вопросы меня разозлили. Особенно: «Какой счет бы вас устроил?» и «Будете ли рассматривать ничью как победу». На самом деле за этими словами пряталось завуалированное: «Да вам, выскочкам, и не тотальный разгром со счетом 1:3 должен быть в радость, а ничья — так вообще чудо».

Да, у нас команда сильная, можно сказать звездная, но этим звездам только предстоит зажечься, а «Спартак» — это легенда, сильнейшая команда СССР, и мы невольно испытывали трепет. Потому каждое утро Димидко начинал с того, что напоминал: мы не с богами будем играть. Спартаковцы из плоти и крови, они тоже ошибаются.

Наши болелы, читая, какие мы провинциальные выскочки, конечно, злились и, чтобы не было побоища, утром мы сделали открытую встречу, где Саныч призвал фанатов вести себя спокойно, что бы ни случилось. Иначе их накажут, и нам придется играть при пустом стадионе.

Но все понимали, кто такие футбольные фанаты, и возле стадиона было оцепление из ментов. Не хватало еще, чтобы разъяренная толпа перевернула автобус со «Спартаком», так мы навсегда приобретем репутацию одичалых.

Что касается простого народа, у них был праздник, мало того, что воскресенье, так им еще и должны были показать шоу. Понятное дело, все билеты раскупили, причем где-то треть мест планировали занять спартачи. Они ехали на машинах, забивали поезда и электрички, некоторые нагрянули в Михайловск вечером пятницы, и гостиницы были заполнены.

Вчера две компании устроили массовую драку в пивной — спартачи спровоцировали. В субботу махались стенка на стенку — и снова гости спровоцировали своим презрением.

— Пусть «титаны» и хотят,

Запинаем, как котят!

— Четко знаем мы одно —

Путь «Титаника» — на дно!/ «Титан» — жидкое говно!

Наши болелы уважали соперников и не позволяли себе таких выпадов в их сторону, ведь многие в вышке именно за «Спартак» и болели. Но если долго махать тряпкой под носом у мирно пасущегося бычка, рано или поздно он взбеленится. Так и михайловские болелы воспылали гневом праведным и желанием поднять обидчика на рога.

Потому для поддержания порядка приехали наряды из Лиловска, и у ментов выдались две беспокойные ночки.

Сегодня с самого утра воздух звенел от напряжения, мы мало того, что волновались из-за результата, так еще и болелы могли чего учудить, а при пустом стадионе, без поддержки, играть сложнее.

Мне самому передавалась нервозность, и возникало желание использовать «лучшего» — завтра Саныч объявил выходной, Рина знает об откатах и подстрахует если что. Может, повезет, и стану я худшим танцором или бухгалтером. Скорее всего, так и будет. А если нет? Стоило вспомнить, как меня накрыло в прошлый раз, и кровь в жилах превращалась в лед.

И вот мы собрались в раздевалке. Саныч ходил из угла в угол, всем своим видом источал уверенность, а каждым шагом будто гвоздь забивал.

— Ну что, поджали хвосты? — презрительно спросил он. — Трясетесь? Молитесь? Ну?

Он медленно повернул голову, так, прицеливаясь, танк поворачивает башню, просканировал взглядом каждого.

— Как настроение, бойцы?

Будь он Микробом, пропел бы: «Белый флаг, кровь ушла из вен. Липкий страх холоднее льда» — но Димидко не был столь изобретательным и спросил:

— Лабич? Что нос повесил? Поделись мыслями.

— Сильная команда, — буркнул он и отвел взгляд.

— И? Ну? — Саныч всплеснул руками. — Правильно — сильная команда, такая же, как мы. Игроки из плоти и крови, с некоторыми Саня играл. Не боги спустились покарать недостойных. Так что, если кто на поле начнет ссать, того вот. — Он взял поставленную в угол хворостину и взмахнул ею. — Холопы достойны порки!

— Перегибаешь, Саныч, — скривился Микроб.

— Да? Ну, подбодри нас чем-нибудь…

И Федор запел, копируя голос Кипелова:

— Сорванный флаг — знак сдачи врагам, нас не возьмешь, врешь, мы живы пока!

— Вот! Такой настрой мне нравится.

— Мы знаем их от и до, а они не успели нас изучить, потому что мы еще не раскрылись. Так вот он, шанс раскрыться! Заткнуть пасти журналюгам, которые нас полощут, экспертам…

Его перебил Микроб:

— Кстати! Это знак: как только эксперты начинают нас полоскать, мы выигрываем.

— Ага, наверно, поэтому мама меня ругала перед экзаменами. Не взаправду, а так, — поделился Цыба.

— И меня! — белозубо улыбнулся Сэм.

Только ему было все нипочем. «Даугава»? Затопчем! «Спартак»? Фигня вопрос, тоже затопчем!

— Падлы вы охреневшие! — гаркнул Димидко. — Тупые деревенщины, правильно пишут! Сукины дети!

Он не стал сдерживаться и матерился так виртуозно, что мы слушали с открытыми ртами, и до меня дошло, что он делает.

— Ну, че языки в жопы затянули? Говорите мне и друг другу все, что вы думаете!

Микроб на меня обрушил словесную конструкцию, причем он шипел и брызгал слюной вполне искренне. Я блеснул изобретательностью и выдал неологизм, от которого заржали Гусак и Левашов. Больше никто его не услышал, потому что в раздевалке поднялся гвалт, и отдельных слов было не разобрать.

Сэм поднялся, пересек раздевалку, навис над Круминьшем и заорал так, что аж покраснел. Прибалт поднялся и тоже ответил — матом. Они стояли друг напротив друга и орали, аж жилы на шеях вздулись. Потом Бекханов рассмеялся, хлопнул прибалта по спине и ушел.

Марк так и остался стоять, растерянно хлопая глазами. Такое для него было впервые. Синяк на скуле куда-то исчез, я предположил, что наш пригламуренный Круминьш решил посетить визажиста, чтобы не предстать пред камерами в столь неприглядном виде.

Дольше всех матерились Гусак с Левашовым, причем они играли в ругательства, как в города, и покатывались со смеху.

Димидко пресек веселье свистком.

— Так, вижу, пришли в норму. Теперь давайте дружно скажем, что мы думаем о футбольных экспертах.

Грянули голоса, и стало ясно, что мнения разделились.

— И куда мы их пошлем?

И тут я заменил Микроба и пропел песенку из прошлой жизни:

— Как сказал Омар Хайям, катись оно к…

Димидко воздел перст.

— Вот! А мяч — катись в ворота «Спартака»!

— Не устанет бить нога мяч в ворота «Спартака»! — проорал Микроб и сразу же родил второй экспромт: — И нога и голова не устанет забивать!

— Время, мужики! На поле, живо!

Глава 4

Провинциалы

Как орали трибуны! Я такого не помню. Свистели, дудели, скакали, размахивая знаменами. Наверное, многие сегодня лишатся голоса.

А потом: нас объявляют — спартачи свистят, их объявляют — наши свистят. «Титаны» машут болелам, те сходят с ума и чуть ли не в экстазе бьются.

Вот как после такого подвести болельщиков и не дать им зрелище?

Как я и думал, Димидко решил сыграть по классике. Точнее — для нас по классике: два мощных центра впереди и две четверки за ним, Круминьша он тоже выпустил. И — в прессинг, в прессинг! «Спартак» ошибок не прощает!

Я похлопал ладонями, постучал о штанги бутсами. Попрыгал в воротах, как бы примериваясь. Вот это — территория вратаря. Коснулся штанги, закрыл глаза, пробуждая внутренний огонь. Он не просто разгорелся — вспыхнул, прокатилась по телу волна жара. Есть! Ну, попробуйте мне забить! Давно такого не было: я не чувствовал земли под ногами и ощущал себя всемогущим, энергия бурлила и выплескивалась. Я не стоял в воротах, я парил в лучах обожания.

Сегодня будет бой! Сегодня — как в последний раз!

Свисток!

Как и предупреждали, как разбирали, как еще и еще раз говорили, спартаковцы со свистком рванули вперед. Скорости — как будто на стометровку выбежали. Пас, пас, пас. Замелькали спины наших защитнков, а меня будто размазали. Словно я раздвоился. Тут тебе волны славы, тут… Спины слились в одну, смазались, поплыли…

Внутренний огонь был так мощен, что сносил все преграды. Сил было, как в бульдозере.

Пас. Удар по моим воротам… Я видел, куда летел мяч, прыгнул, вытянув руки, рассчитывая отбить мяч ладонями…

И отбил бы, но слегка не рассчитал. Оттолкнулся слишком сильно, дернул руками, но мяч пролетел у меня над головой, чиркнул по волосам. Сгруппировавшись, я упал на траву, вскочил, неверяще оглянулся на мяч, который еще трепыхался в сетке.

Бульдозер, блин… Асфальтоукладчик, который несется под откос!

Половина стадиона, где сосредоточились наши болелы, молчала. Спартачи ревели от радости. Мне хотелось сквозь землю провалиться. Гол! На первой минуте! И это чисто мой косяк — всемогущим себя почувствовал! Крылья расправил. Тьфу.

Думченко и Борода развернулись ко мне, синхронно развели руками. Круминьш покрутил пальцем у виска. Я сжал челюсти, пригасил огонь. Что за фигня? Раньше такого не было!

— Саня, ты здоров? — крикнул встревоженный Микроб.

— Да я даже понять не успел. Да ну на и в… Ща, — я похлопал себя по щекам. — Ща! Спокойно, парни, я стою!

Ага, «стою»… Матч только начался — а уже «Спартак» ведет. Это их фишка — с первой секунды давить, давить, давить и стараться забить быстрый гол. Вот, забили. Первая же атака! Как я мог так лопухнуться?

Еще не начали играть, а уже опытный и заслуженный, со сборной против «Челси» выезжавший — такая пенка.

— Точно ты в порядке? — переспросил Микроб.

Вдоль бровки бегал злющий Димидко, и если бы мы на перерыв пошли прямо сейчас, он бы меня выпорол. Действительно, такой мяч я мог пропустить, только если болен или падлюка. И что, теперь «лучшего» включать? Нет, лучше сосредоточусь, а то летать собрался, понимаешь. Полетел, а тут из дробовика — на-на!

Наши пошли в атаку — сосредоточенно, зло. А «Спартак» — это такие своеобразные качели, к ним приноровиться надо. То есть несколько минут ожесточенный шторм, и все разом вперед, и давят, и забивают… А потом вдруг минут двадцать — катание мяча. Пасы вратарю. Перекидывание на свободное место — лишь бы не в борьбу. Ищут прорехи, тики-така, мать ее. И снова вдруг — атака, атака, атака!

Как раз сейчас гости расслабились. Тем более установка на быстрый гол сработала, а значит, можно ставить «автобус»… Хотя — это же «Спартак». Они «в автобус» не умеют. Если только защищаются — точно проигрывают, так исторически сложилось.

Давайте, парни! Докажите, что не на мне одном игра держится!

Как же хотелось стать лучшим футболистом, рвануть к ним и внести свой вклад в ворота противника! Но это лишь желание, толку от этого, когда не отработано взаимодействие со мной? Радует, что и «Титанам» хотелось того же, они не повесили носы, а вон как понеслись! Закричали наши болелы, подбадривая своих.

Очередной вынос от ворот подхватил Рябов — четко кивком снес верхний мяч в сторону, на Сэма. А Самат, готовый к тому, что будут симулировать, падать и за лицо держаться… Он двинул вперед, дождался, когда на него выдернулся защитник, коснулся его — и сам упал! Рухнул, как подкошенный.

Я глазам своим не поверил. Сэм, как завещал великий Саныч, схитрил! Отдал мяч — четко налево, Микробу. Тот пронесся по бровке, заворачивая направо, я тоже сместился, чтобы видеть игру. Аж сердце зачастило. Микроб ударил левой ногой — чуть назад. Бух! И Рябов, продолжавший движение неторопливой рысцой, акцентированно лбом — бац! Четко посередине ворот. Гол!!!

Вратарь — где? Где Свинов? А он как раз сдвинулся, реагируя на Микроба. Один шаг — пустяки? А вот! Поровну! Я аж подпрыгнул, дал «пять» набегающему Думченко. Все наши ринулись к Рябову, который бежал с разинутым ртом и орал. Поравнялся с Микробом, вдвоем они рванули к Сэму и, взявшись за руки, закружились в хороводе.

Наши отлично понимали, что этот гол сотворили трое: Сэм, Микроб и Рябов, и висли на всех троих. Я улыбался, глядя на них, слизал сорвавшуюся с неба на нос каплю дождя и подумал, что это слезы спартаковских болельщиков ветром принесло. А говорят, дождь — спартаковская погода. Щас!

Вон как притихли их болелы, никаких оскорбительных выкриков. Зато наши на трибунах аж танцуют и кричат:

— Ура-а-а! «Титан»! «Титан»!

Можно считать, что мы вроде как только начали играть, потому что поровну.

И вот минут двадцать серо-белые давят красно-белых. Реально и конкретно давят! Романцев, глядя на такое, сто пудов курит одну за другой.

Начали проходить фланговые атаки. Ну, как проходить… Края проносились вперед, утыкались в лицевую, начинали отдавать назад, там — еще назад. И опять толкучка в центре поля. Все-таки, у «Спартака» традиционно сильна средняя линия. И пусть их номинально на одного меньше — но все равно опыт решает. В общем, упирались друг в друга, упирались…

И вдруг мяч выскочил… Не выскочил — это пас! И понесся вперед Соболев, сотрясая газон. Все же он большой.

Я подобрался, выскочил вперед, перекрывая площадь ворот, расставил руки в стороны. Ну, бей же! Бей!

А Соболь, что за ним стали замечать в последних играх, не стал бить сам, а переправил мяч правее. И там уже подхватил Игнатов, на полной скорости влетающий в штрафную площадь. И такая скорость, так всё неудачно… Двое, выходит, на одного. Игнатов тормознулся, провел в сторону Думченко — развел, как ребенка — замахнулся в сторону Соболя, я сделал шаг в сторону, а он, падла, ударил!

Мощно, резко. Да, у меня бешеная реакция, но это не сверхзвуковая скорость! Я изогнулся, коснулся мяча кончиками пальцев, но он проскользнул в ворота. Гол… И снова на табло преимущество «Спартака». 1:2.

Брякнувшись набок, я вскочил и заорал:

— Где защита? Почему не подстраховали Думченко?

— Саня! — всплеснул руками Лабич, и все уставились на меня. — Саня! Как так-то?

Вот так! Я скрипнул зубами. Потому что защита…

А неча на защиту пенять, коли руки кривые! Вот тебе настоящие профи. Они сильны, мощны, тут такие скорости, что ни на секунду нельзя расслабляться, тут их лучшие вполне сравнимы со мной, почти суперменом.

Я ударил мячом о газон, выискивая, кому бы подать. Бросил на правый фланг недооцененному нашему Бураку, который Микробу уступает только тем, что он не одаренный. Бурак понесся в центр, пяточкой передал Клыкову, тот — Лабичу…

Свисток на перерыв. То есть «мяч в раздевалку». Очень неудобный и неправильный гол.

— Я не понял, — сказал тренер, когда все расселись на скамьях. — Я ничего не понял. — И взял розгу.

Неужели и правда кого-то лупить будет? Я даже знаю кого.

— Так Саня… — забормотал Сэм.

— Нет, про Саню я понял. Саня! — Он ударил лозиной по руке. — Ты еще пропустишь?

Я встал и отчитался:

— Оправдываться не буду. Виноват. Костьми лягу — ни одного не пропущу.

Хотелось сказать «клянусь», но я смолчал. Таким не клянутся. Вот если наши второй гол забьют, включу «лучшего». Если бы сразу это сделал, не было бы тех двух голов! Мы бы гарантированно выиграли, и все заткнулись бы, признав нашу команду достойной играть в вышке. А я спустил на тормозах, не хотелось мне ловить болезненный откат. Но тут как: если откат, то и мяч.

— Ну, вот… Нерушимый не пропустит. А вы помните, какой был лозунг у «Спартака» еще совсем недавно? Молодые… Истории не знаете. Они говорили: вы забьете, сколько сможете. А мы — сколько захотим! Вот сейчас они смогли… Слышите? Они смогли — и забили. И Саня сказал, что больше не смогут. Ну? Сколько вы захотите?

— Три, — сказал Рябов.

— Пять! — припечатал Сэм, вставая. — Мечтать… короче, братаны, работать так работать! Покажем этим котакбасам, кто такие титаны, есть же!

Ну вот. Если Сэм ругается по-казахски, значит, будет рвать и метать. Ну, поглядим.

— Значит, идите и сделайте это! — Димидко взмахнул руками, как дирижер, и все поднялись, исполненные злой решимостью.

Глава 5

Вторая попытка

Матч начался как будто с самого начала. Наши понеслись, понеслись, сосредоточенные и злые. Это была не атака, продиктованная отчаяньем, а продуманная и грамотная работа.

В свою очередь я разжег огонь за грудиной, но не дал ему разгореться, чуть пригасил, чтобы не захлестнуло, как в прошлый раз. Затем направил жидкий огонь по телу, равномерно распределил и ощутил подъем. Не воспарил, а сосредоточился.

Пас вперед. Пас на бровку к Бураку. Пас от бровки к бровке. Микроб блинканул вперед, обойдя двоих защей, как стоячих, и передал мяч открывшемуся Сэму. На Бекханова спикировал центральный защитник, сам о него ударился и покатился, надеясь симуляцией остановить атаку.

Я встал на цыпочки. Ну, что там? Старая практика «убейся о Бекханова»!

Типа пострадавший покосился на судью, но тот все видел и свистеть не стал. Однако маневр на секунду замедлил Сэма, сбил с цели, и, пока его не блокировали, он ударил по воротам.

Наши защи сдвинулись, закрывая обзор. Ахнули трибуны, кто-то замахал флагом, но тут же его опустил. Мимо?

— Что там? — крикнул я, косясь на арбитра, который…

— Штанга! — обернувшись, крикнул Егор Борода.

— Твою мать!

Я рукой привычно кинул налево, на Микроба. Тот, будто паровозик по рельсам, понесся по своему левому краю, и четко уткнувшись лбом в грудь защитника, отправил мяч правее. А туда налетел Самат! Принял, сделал красивую вертушку, крутнувшись вокруг своей оси. Выкатился на ворота… И опять не ударил! Катнул чуть правее, дальше, а там — неторопливо бегущий, да почти идущий пешком Рябов!

Я сместился к штанге, силясь разглядеть ситуацию на поле. Как же хотелось взлететь туда, к дронам, которые видят все сверху!

Антон просто ткнул пыром перед собой. И попал в мяч, направив его в ворота. А вратарь опять сосредоточился на том, кто угрожает, и сдвинулся левее. Там же опасные Сэм с Микробом! И — гол! Сравняли — 2:2!

Такой простой, бесхитростный и милый сердцу гол!

Заорали, запрыгали трибуны, начали обниматься-целоваться. Спартаковские болелы, выкрикивавшие оскорбительные речевки, притихли, лишь некоторые посвистывали и дудели, и даже в, казалось бы, стандартных звуках слышалась крайняя степень возмущения.

Но тут остается только принять факт. И этот гол точно на удачу не спишешь. Это — мастерство!

Свинов упал на колени, закрыв лицо руками. Наши замельтешили в центре поля, обнимаясь, братаясь и посылая воздушные поцелуи ликующим болелам.

Огромным усилием воли я заставил себя остаться на месте, но Рябов подбежал и ко мне, пожал руку.

— Ну красавец! — воскликнул я, сложил руки тоннелем, поднес ко рту и проорал: — Бекханов, браво! Микроб, ты — демон! Демонический микроб, епта!

Теперь — как с самого начала! Теперь, типа, ничья!

И началось бодание в середине поля. Вязкая осторожная игра. Если сравнивать с боксом, это напоминало клинч. Спартаковцы почувствовали, что можно вернуться вообще без единого очка, и начали осторожничать. Наши тоже осторожничали, Клыков, Жека и Игнат стойко держали оборону, к ним сместился Лабич и немного — Рябов. Не удержавшись, туда рванул Думченко, но мы с Санычем одновременно рявкнули:

— Стоять!

Выступив единым фронтом, наши в центре поля не допускали прорывов…

Черт, допустили! Я напрягся, превратившись в зрение, ощутив каждую клеточку своего тела. Включать «лучшего»? Все-таки наиответственнейший момент. Или обойдусь своими силами, я вроде в норме.

Двое красно-белых вывалились на одного Лабича. И пока они его красиво в стеночку обыгрывали, из-за спин вдруг выскочил Джикия. И получил мяч. И с линии штрафной приложился…

Сильный удар. Меткий удар. Я прыгнул, вытянул руки, понимая, что мяч летит быстрее. Со скоростью света пронеслись мысли, что я идиот, потому что, имея козырь, не использовал… А потом понял, что опасности нет.

Сперва сообразил, и лишь потом мяч, направленный в дальнюю девятку, гулко врезался в перекладину, отлетая в поле.

Меня бросило в жар, казалось, на мгновение конечности отнялись. Нахрен так рисковать! Хочу быть лучшим в мире вратарем! Ну теперь точно нам больше не забьют!

Наши со спартаковцами опять вязко и туго играли в центре поля. Все же — какие же крутые у них полузащитники! Но и наши не хуже. Вернее, наших просто больше!

Отбор — потеря, отбор — потеря… Пошла игра без ворот. Тут — кто лучше в обводку, кто лучше в прессинг, у кого еще сил хватает.

И вдруг откуда ни возьмись вывалился маленький Пруцев — один! Никто его не держал!

— Чей? — заорал я, сосредоточившись на опасности.

Давай, ну, я готов!

Дойдя чуть не до линии штрафной, Пруцев с левой ноги вырезал. Бух!

Траектория полета сама собой сложилась в голове, и я просто знал ее. В длинном красивом прыжке забрал мяч, но не упал, прижимая его к груди, а, прыгнув с ноги на ногу, послал круглого вперед и налево, привычно Микробу! Он в ресурсе, его обычно хватает минут на двадцать, вот пусть покажет чудеса мастерства!

Федор принял мяч на грудь и ринулся вперед! Кинулся с такой скоростью, с таким движением, что все красно-белые чисто машинально среагировали и чуть не толпой бросились на его фланг. Да это же, как в учебнике, выходит! И он, Микроб, не дожидаясь, пока его снесут с ног или пока перед ним не встанут стеной — бух!

Мяч перелетел защитников и должен был приземлиться на дальнем углу штрафной площади.

Должен бы, но не долетел. Практически посередине линии штрафной набежал огромный и злой Сэм. Он принял мяч на голову, сбросил сам себе вперед и на втором шаге врезал со всей силы. Вратарь был готов. Свинов — сильный вратарь. Но мяч ядром из пушки пробил руки, и от рук — в дальний угол ворот. Гол! 3:2!

От воплей трибун я чуть не оглох. Казалось, их восторг сформировал огромную невидимую волну, прокатившуюся по полю, зарядив энергией наших и демотивировав противника. Вон как бредут, головы повесив, а Свинов стоит в воротах, разведя руки, и его поза говорит: «Как же так? Так быть не должно». Очень хорошо его понимаю, но, уж простите, тут либо мы, либо вы.

И снова честный гол, который на везение не спишешь. Так и хотелось заглянуть в лица экспертов и спросить: «Ну? Аналитики хреновы, что вы теперь скажете? Сожрете свои газеты?»

Успех вскружил голову. Это же уму непостижимо: мы! Хоть и на своем поле! Но чисто и красиво обыгрываем «Спартак»!!! Мечтал ли я когда-нибудь о таком? Мечтал ли ездить за границу в составе сборной?

А-а-а!

Трибуны орали. Все орали. Димидко, с трудом делая суровое лицо, махал руками с бровки, подгоняя, разевал рот. Его не было слышно, но не надо уметь читать по губам, чтобы понять его призыв:

— Вперед, вперед!

Ну, правда же, кто обороняется — тот не выигрывает!

И сил не должно остаться — а они есть! Силами в основном Микроба наши прорвали оборону москвичей, перепасовались, зажали спартаковцев. У них есть такая фобия — они очень боятся гола в последние минуты. Готовы все встать в штрафной. Ошибаются, суетятся, нервничают, кричат…

А «Титан», выстроившись у линии штрафной площади, красиво и четко держал мяч под радостное скандирование трибун.

Свисток судьи прозвучал в нашей атаке. Это значит, что мы играли все девяносто минут!

О, как кричали болельщики!

Наши — раскрасневшиеся, запыхавшиеся — вышли в поле, я, конечно, с ними. Воздух вибрировал от криков болельщиков, получивших зрелище и праздник, пробирало до костей, и губы невольно растягивались в улыбке, как у ребенка. Вот он — чистый восторг!

Спартачи мрачно молчали, от досады готовые крушить все вокруг. Свинов пнул штангу так, что она покосилась. Но после этого успокоился, и, как полагается игроку великого клуба, достойно принял поражение — человек-гора Свинов подошел ко мне, пожал руку, похлопал по плечу. Ну, повезло, да. Штанга, перекладина… Не пошел мяч в ворота. Так это — футбол!

Да и другие игроки «Спартака» отреагировали достойно, как и подобает профессионалам.

Хоть и недовольные, они все пожали руки, в том числе — тренер тренеру. Первыми поле покинули спартаковцы, нам же, купающимся в лучах славы, уходить не хотелось.

Мы с Санычем остались ответить на вопросы журналистов — коротко и галопом по Европам.

И только в раздевалке накатила усталость, словно мы лишились сил без подпитки болел, все упали на скамейку, присосались к бутылкам. Микроб так вообще лужицей растекся, закрыл глаза и сжевал шоколадный батончик. Потом он еще втайне от Саныча выпьет энергетик — чтобы дотянуть домой. Он исчерпал ресурс, и теперь за ним надо приглядывать, может вырубиться.

Раздевалка полнилась запахом разгоряченных тел. Круминьш подошел к Сэму, стянувшему футболку, и сказал:

— Я был неправ. Ты круто играл, изобретательно.

Бекханов напрягся, в упор посмотрел на прибалта и отчеканил:

— А ты думал, я дебил, да? Ну че, выкусил?

Круминьш почернел лицом, сжал челюсти, но ничего не сказал. Отвернулся и зашагал прочь. Похоже, Сэм обиду все-таки затаил, ведь подтрунивал Марк над ним долго, а извинился один раз. И рано или поздно будет взрыв.

В отличие от остальных, Димидко видел назревающий конфликт, и как Круминьш его погасил, остановил его, положив руку на плечо, и сказал:

— Спасибо.

— Ради общего блага, — сквозь зубы процедил Марк. — Ради команды.

Происшедшие меня чуть заземлило. Остальные же ничего не заметили, перешучивались, радовались.

— Только не зазнаваться! — скомандовал Сан Саныч. — Считайте, что просто так повезло. На самом деле игра была равна.

Никто и не зазнавался. Была простая и чистая радость. Мы смогли! И в собственных глазах, и в глазах всех, кто за нами следит, поднялись на ступеньку и закрепились на высоте рядом с легендами. Конечно, многих такой расклад будет раздражать, я на себе это ощутил, когда в сборную попал — поналезли тут, пошатнули основы основ! Но нам нет дел до других, пусть другие идут…

— Но счет — на табло, — улыбнулся я. — И он в нашу пользу.

— В самом деле, Саныч, ну дай порадоваться! — возмущенным тоном воскликнул Микроб, открывший один глаз.

Димидко махнул рукой с таким видом, словно в первый раз отпускал дочь-первокурсницу с ночевкой к парню.

— Хрен с вами! Радуйтесь. Но — не нажираться! У нас впереди «Динамо». Так что смотрите у меня!..

И тут дверь распахнулась, и в раздевалку, чуть прихрамывая, ввалился Матвеич, обнялся с бывшими динамовцами, пожал руки нам и прохрипел, сжимая кулак:

— Мужики, ну прям до слез! Порадовали так порадовали! — Он потер горло. — Охрип, вот.

Считав его желание, я отвернулся, поняв, что блеск в глазах Матвеича — не азарт, а с трудом сдерживаемые слезы. Сложно смотреть на матерого здорового мужика, готового расплакаться. Больше всего на свете ему хотелось на поле, к своей команде, чтобы хоть на минутку хлебнуть вкус победы, окунуться в превознесение фанатов и плыть на волнах их восторга. Он ощущал себя подстреленной птицей, тщетно бьющей крыльями при виде улетающей стаи.

Отметить фантастическую победу мы решили, как всегда, в «Чемпионе», вместе с Матвеичем. Левашов позвонил бармену, выслушал поздравления и зарезервировал бар на спецобслуживание на шесть вечера. Девушек решили не брать, из не членов команды пригласили только фотографа Романа и Рину.

Она была на стадионе и болела за нас, но, когда я позвонил, отказалась от приглашения, посчитав, что нам нужно оттянуться мужской компанией.

— Ну че — по домам, переодеваемся, и — в «Че»? — спросил Колесо.

Гусак зевнул так, что чуть кроссовки не затянуло. Опять не выспался, его мучили видения. Вот и что с ним делать? Он же в таком состоянии не помощник, а вредитель. Интересно, если он сдастся в универ для одаренных, там его научат управляться с собственной силой? Если так пойдет и дальше, у Витька все шансы повредиться рассудком.

Я покосился на Клыкова, который сосредоточенно пялился в экран смартфона.

— Что там пишут? — спросил Лабич, проследив направление моего взгляда.

— Молчат, суки, — буркнул он. — Как дерьмом швыряться, так сразу. А признать, что облажались, мочи не хватает. Пишут, не повезло спартачам, хотя они, типа, доминировали. Ага, доминировали!

— Журналюгам мочи́не хватает, ага, — сыронизировал Левашов. — Излили всю.

— Так чего вы хотите? Времени мало прошло, — урезонил нас тренер. — Через полчаса смотреть надо.

Как Димидко ни старался казаться строгим, его так и распирало от радости и, в отличие от Матвеича, на поле он не рвался, его устраивали лавры талантливого тренера, который сделал фантастическое — за пару лет вывел безвестную команду в вышку. Дня не проходило, чтобы о нем не написали. Журналисты преследовали его, он аж просил Оксану, которая переехала к нему, чтобы выходила на разведку и проверяла, чисто ли.

Когда мы уже переоделись, а кто-то и вышел из душа, в раздевалку широким шагом вошел Тирликас и громогласно объявил:

— Поздравляю с победой!

Все глянули на него, кто-то поблагодарил, кто-то промолчал, и Лев Витаутыч продолжил:

— Пока вы не разбежались. Журналисты просят отдельную пресс-конференцию, договорился на завтра на двенадцать дня здесь в конференц-зале.

— Так выходной же! — возмутился Игнат и, спохватившись, поджал губы.

— Такова плата за популярность, — не глядя на него, ответил Тирликас. — Присутствовать должны все.

Он осмотрел комнату и на Гусаке взгляд задержал чуть дольше, чем на остальных. Первая мысль была — знает⁈ Вторая — откуда? Он просто заметил, что Витьку плохо, и озадачился.

— В общем, до завтра, — сказал он.

— Приходи в «Чемпион» в шесть вечера, — пригласил его Димидко.

— К сожалению, дела. Не успею, — ответил Витаутыч, и мне показалось, остальные вздохнули с облегчением.

Все-таки, чувствуя в нем крупного хищника, начальника команды побаивались все, но он этим не злоупотреблял.

Только Тирликас нас покинул, как ворвался помощник тренера Древний, помолодевший лет на двадцать, и давай всех обнимать-лобызать, красный весь, возбужденный. Как бы кондратий его не взял. Мы совершили подвиг — так считали очень и очень многие.

На весь экран моего телефона выплыл красный мигающий конверт, потом еще один. Сообщений было больше сорока, потому что возможность звонить я оставил только близким, инче задергают, а вот сообщения могли отправить все, кто есть в телефонной книге. Написали все — Семерка, генерал Ахметзянов, Джабарова, комендант общаги Мищенко. Опа! Даже Кардинал отметился! Истеричка Настя, о которой я думать забыл…

И Лиза. Хотелось отметить все сообщения как прочитанные и рассылкой переслать «спасибо», но я решил ответить всем и поблагодарить лично каждого, добавив к стандартному «Спасибо большое!» — имя поздравлявшего.

На улице в кои то веки было светло, ведь игра закончилась в четыре вечера. Туча посветлела и передумала лить дождь, и фанаты разбушевались, разбредясь по городу. Казалось, отовсюду доносятся речевки, где-то пели наш гимн.

Обошлось ли без потасовок, вечером узнаем из газет. В окрестностях усилиями омоновцев все тихо, хотя город-то большой, и наши болелы могли пойти на вокзал ловить спартачей, которые нанесли оскорбление любимой команде, а значит, и им лично.

Возле стоянки с нашими автомобилями нас поджидала толпа болел, сдерживаемая ОМОНом, точно больше тридцати человек. Я глянул на свою машину, которую Рина ласково называла запельсинкой, помахал Дарине, которая ждала меня в салоне и сказал своим:

— Пойдем автографы раздадим. Им это нужно.

Сэм, улыбаясь во все тридцать два, с радостью ринулся вперед, остальные рвения не проявили. Шедший последним Круминьш юркнул к своей машине. От него так и фонило недовольством.

О, как радовалась толпа! Протягивали для росписи календари, мячи, блокноты. И какими счастливыми уходили, заполучив автограф! Ну вот как их лишить минуты радости, когда нам это не стоит ничего, десять минут времени не в счет?

Бекханов с радостью фотографировался, облепленный фанатами, сажал себе на шею детей, обнимал девушек с радостно коллекционировал номера телефонов фанаток. Не привык еще к славе наш казахский друг, в то время как мы от нее уже подустали.

Уделив внимание болельщикам, мы расселись по машинам. Рина сразу же меня обняла и пробормотала:

— Са-аш, ну что же ты делаешь! Я чуть разрыв сердца не получила!

И только сейчас я вспомнил, что зря активировал талант «лучший в мире вратарь», и завтра меня ждет откат.

Глава 6

С душком

Впервые спортбар «Чемпион», где мы собрались отмечать победу над «Спартаком», был оцеплен ОМОНом. Не знаю, кому удалось организовать охрану: Витаутычу, или так решили без него, предвидя массовые беспорядки.

Потасовок не случилось только потому, что милиция хорошо работала, и чуть ли не под каждым кустом дежурил сотрудник. Но пьяное фэньё есть пьяное фэньё, их агрессия искала выход, долго искала — и нашла: на обратном пути болелы таки отомстили обидчикам, разнесли вагон экспресса с надписью «Михайловск».

В реале было относительно спокойно, зато в Комсеть извергались фонтаны дерьма.

Сами футболисты «Спартака» слова плохого о нас не сказали. Все как один согласились, что все было честно, стадион без лоска, но все сделано качественно, трава газона тоже нормальная, играть ничего не мешало, просто они недооценили соперника: «Титан» оказался на удивление силен, а они расслабились.

Тренер вратарей Никита, который занимался с нами по выходным, отловленный пронырливыми журналистами, ответил на вопросы, как провинциальной команде так быстро удалось взлететь: все дело в целеустремленности и упорстве, а также в железной дисциплине.

И под такими статьями комменты типа: «Судью на мыло», «На стадионе настолько неудобные сиденья, что у меня заболела спина», «Все дело в качестве газона. Я видел, что он дерьмовый!» «Кто протаскивает наверх этих деревенщин⁈» «Нападающий „Титана“ нарушил все правила, и никто не свистел».

Столы гнулись от яств, Димидко принес ящик шампанского, откупорил бутылку и воскликнул:

— С днем победы, товарищи! Вы представляете, насколько это знаковый день? Понимаете, что сотни парней и девушек, у которых есть мечта, сегодня поняли, что возможно все!

Сан Саныч не читал статей и был счастлив, он поймал волну. Сэму и Левашову тоже было фиолетово — парни наслаждались успехом. Микроб, вперившись в экран, был мрачнее тучи и наливался дурной кровью.

Бармен Вадим, огромный и неповоротливый, забрал бутылку у тренера, откупорил ее и, прежде чем налить, толкнул речь:

— Парни, спасибо вам! — Он приложил руку к груди. — Вот от всей души… От всех михайловцев! Это было… Было круто!

Простодушный тост будто зажег искру в моем сердце, все заулыбались, осознавая важность момента, а бармен принялся разливать шампанское по бокалам, причем было заметно, что он совершенно не умеет обращаться с шипучкой, пена переваливала через края бокалов, и игристое капало на пол, столы, брюки.

— За победу! — провозгласил Сэм и потянулся бокалом к тренеру. — Спасибо, Сан Саныч, хоть и ругались мы, и гонял ты меня.

— Работа такая, — пожал плечами тренер.

— Спасибо вам, братаны! — обратился Сэм ко всем. — Вы в натуре лучшие! И это первая победа, дальше — больше! Ура!

Зазвенели, соприкасаясь бокалы. Все ожили, отвлеклись от срача в Комсети, только Микроб сидел мрачный и поглядывал на телефон, который положил экраном вниз. С девушкой своей новой, рыженькой одесситкой, он поссорился, что ли? Надо спросить.

Помня, как на меня действует алкоголь, я лишь смочил губы шампанским, снова покосился на Федора, он поймал мой взгляд, перевернул телефон и протянул мне. Там была статья, где грамотно разбирали тактику обеих команд, характеризовали каждого, подчеркивая сильные и слабые стороны. Про меня написали, что я играю непредсказуемо: могу как демонстрировать чудеса техники, так и безбожно, как сегодня, лажать. А еще каким-то волшебным образом мне удается отбивать пенальти. Микроба назвали самым быстрым футболистом из ныне живущих. Отметили, что он не расходует силы в первом тайме, бережет их на второй, когда все устанут. Сэма сравнили с Дзюбой. Жеку назвали самым недооцененным игроком. Цыбу — самым хитрым и вертким. А вот Ведьмак удостоился звания посредственности — на мой взгляд несправедливо. Рябова посчитали ленивым. Левашова — предсказуемым.

— Комментарии прочитай, — проговорил Микроб.

А в комментах сошлись насмерть униженные болелы «Спартака» и те, кто защищал нас. Больше тысячи комментов! И грамотная аналитика, и «я твой труба шатал». Особенно много наблюдалось казахов, которые стали болеть за «Титан», потому что с нами Сэм.

— Там тип есть, Тор Надо. Вот он пишет… Почитай, — подсказал, где искать, Микроб.

Тор был грамотным. Писал без ошибок и хорошо разбирался в футболе. Способности Микроба показались ему сверхчеловческими, что он и озвучил. Пошла ветка, что одаренного бы не допустили к играм. На второго комментатора напали — дескать, опять вы со своими магическими бреднями. Присоединились те, кто в одаренных верил, стали говорить про реальный возраст правителей и то, как они выглядят. Написали, что Горский не дал бы дар какому-то безвестному пацану. И понеслась: ты шизик, ты зашоренный дебил, а ты просто ничего не понимаешь!

— Это пустой треп, — попытался я утешить Микроба, придвинулся к нему и добавил шепотом: — Про меня, вон, прямо в статье написали: оставь надежду забить пеналь.

Федор вздохнул и ничего не сказал. Больше всего он хотел, чтобы никто не узнал про его дар, потому что он хорошо умеет только играть в футбол.

Невольно пришла мысль, а что умею я? Запоминать информацию. У меня феноменальная память, а следовательно, я могу выучить множество языков. Рано или поздно моя футбольная карьера закончится, и что? Чем мне захочется заниматься?

Кто надо, уже знает, что я одаренный. Пока я нужен, чтобы наши выигрывали на международных играх. А потом потащат в управление, а этого мне совершенно не хотелось бы. Ну не нравится мне, когда стараешься сделать хорошо, а кучка идиотов пытается помешать или просто потому, что им лень напрягаться, или из-за того, что рушатся их хитрые схемы. Надо карать, миловать, поощрять, манипулировать, плести интриги, иначе сожрут, потому что простых людей сотни миллионов, одаренных и самородков — сотни, и еще они вздумали уничтожать друг друга вместо того, чтобы держаться вместе.

В конце концов нам удалось расслабиться, но все равно веселье выходило такое себе… с душком.

Меня напрягал грядущий откат и пристальное внимание к нашим с Микробом персонам. Слишком хорошо я знал эзотерически повернутых фанатиков, тем если что в голову взбредет — пиши пропало. Будут за нами следить, искать подтверждения своей теории.

А еще напрягало, что Круминьш так и не пришел. Даже Тирликас почтил нас своим присутствием и прихлебывал коньяк из фляги.

Интересно, Марк проигнорировал веселье, потому что считает себя униженным, или просто не хочет провоцировать Сэма?

А дальше парни чуть выпили, и Матвеич вспомнил, как нас вышвырнули из «Динамо». Клыков — как болелы хотели избить, считая голубцами. Саныч вспомнил бывшего начальника команды, который точно любил мальчиков, и разваленные заплесневелые раздевалки, поле, которое никуда не годится. Воспоминания ожили, и я ощутил сперва обиду и отчаянье, потом — злое упорство: мы уже столько смогли, и сможем выбиться в тройку лидеров в вышке!

Белорусы поведали, как оказались на улице и нигде не нашлось для них места.

— Я был против того «Титана», — признался Лабич.

— Мы чуть не подрались! — улыбнулся Думченко. — Короче, он уже на вокзале нас догнал.

— Вижу — жалеешь, — сыронизировал Тирликас.

Лабич иронии не уловил.

— Да вы что! Да я за команду… бутсу сжую!

Все белорусы были хороши, но Бурак — особенно. Конечно, Микробу он уступал, но вышку вполне тянул, в отличие от Гусака.

А дальше снова воспоминания: первый матч, первый гол, первая зарплата и премия, первая судейская несправедливость.

Микроб вспомнил момент, когда нас всех перетрясло, а я от злости стесал костяшки:

— А помните, Лев Витаутыч, как вы нам проверку устроили⁈ Никогда не прощу. — Федор демонстративно отвернулся.

В конце концов мы окончательно забыли о потоках виртуального дерьма, изливающихся на нас, расслабились, и возникло ощущение, что я — на своем месте. Именно там, где мне следует находиться. Мы привыкли к успеху, он больше не кружит голову, но стоит оглянуться, вспомнить, как я грузчиком на рынке подрабатывал, чтобы раздобыть деньги на еду и не питаться в бесплатной столовой, и становится понятно: вот это все — счастье, которое стало обыденностью. Но если сравнить, как было и как стало, так крылья расправляются.

В девять вечера Колесо потянуло на подвиги, он решил, что пора по бабам, и по домам разъехались те, кого дома ждали подруги, в том числе я.

— Рина, — позвал я с порога — она выглянула из комнаты. — Завтра приглядывай за мной. Могу начать чудить, как когда из окна сигануть хотел. А могу и не начать. Завтра еще пресс-конференция, куда хотелось бы попасть. По настрою прессы можно понять, откуда ветер дует, и начали ли муссировать тему, что в нашей команде одаренные.

* * *

Последний откат был страшным, потому я оттягивал миг пробуждения и гнал мысли прочь. Но вечно прятаться нельзя, потому я решил дать бой страхам. Открыл один глаз, второй, прислушался к себе и понял, что сегодня я — самый худший аналитик.

Кажется, пронесло. Если не буду делать прогнозы, никто ничего не заметит. Главное, планы на будущее не строить. А то настрою… Или нет, или как раз-таки строить нужно и записывать свой сверхгениальный анализ ситуаций, а потом трактовать от противного.

Я обнял Рину, поцеловал в шею и укусил за ухо. Она вздрогнула, потянулась, перевернулась ко мне, улыбаясь, но улыбка быстро сменилась настороженностью.

— Что на этот раз? — спросила она.

— Фигня. Худший аналитик. Ты главное не слушай, что я тебе буду обещать.

— Фу-ух, и правда пронесло.

Зазвенел будильник, и прильнувшая ко мне Рина нехотя поднялась и прошлепала в ванную. Сегодня понедельник, и за победу Саныч наградил нас выходным, а Рине следовало быть на работе.

— Ты на вождение записалась? — спросил ее я. — Сейчас бы села за руль и доехала за десять минут.

— Тебе ж тоже надо на стадион, — отозвалась она уже из ванной. — У вас же встреча с прессой.

— Наши все на колесах, подвезут.

Зажурчала вода. Рина на выходные часто мотается к маме, а меня так с ней и не познакомила, наверное, потому что все-таки она настроена по отношению ко мне несерьезно. И, случись чего, кинет, как это сделала Лиза. И вообще, когда поженимся, нужно взять маму к нам: в тесноте да не в обиде.

Когда Рина вышла из душа, обернутая полотенцем, я сразу же озвучил свои мысли, но по мере того, как менялось ее лицо, понял, что порю какую-то дичь.

— Нет, ну а что, все ж логично! — закончил я, и она расхохоталась.

— Аналитик ты мой! Я бы не советовала тебе сегодня ехать на встречу с журналистами. Сиди дома.

Точно. Откат же! Пока я еще могу оценить бредовость моих рассуждений, но скоро адекватность сотрется, и я понесу фигню в массы.

— Звони Димидко, говори, что не придешь, — посоветовала Рина и протянула мой телефон, лежащий на тумбочке.

— Мне нужно присутствовать на встрече, — сказал я. — Ты читала статьи? Предполагают, что в нашей команде одаренные, потому мы и выигрываем.

— Официально заявили? Ты не анализируешь сейчас?

— Нет. Не анализрую. Не заявляли. Болелы в комментах обсуждали. Как бы не стали задавать неудобные вопросы.

— Пф, пусть задают! А ты посмотри прямую трансляцию, чтобы не нервничал. Звони Димидко, пока я тут и могу тебя остановить, если ты начнешь нести пургу.

Я набрал Тирликаса — его Сан Саныч послушает, а если сам позвоню, вызверится, думая, что я вчера перепил — ему-то про откат не расскажешь.

Лев Витаутыч выслушал, пообещал поговорить с тренером. Ну, слава богине.

Рина скинула полотенце, и на миг все мысли вылетели из головы. Какое же у нее красивое подтянутое тело! Ничего лишнего. Но и добавлять я ничего бы не стал.

Зеркал в спальне не было, и, одевшись, Рина отправилась в ванную, где имелась отражающая поверхность.

Она-то про Микроба и Гусака не знает! А парни могут ляпнуть лишнее. Но Рина права, я способен только навредить, лучше сжать челюсти и смотреть по телеку.

— А по какому каналу будут показывать наших? — крикнул я.

— По первому михайловскому, в два дня.

— Какая же она прямая, если в два…

Рина вышла из ванной, подхватила сумочку, висящую на стуле и, проверяя, все ли взяла, ответила:

— Ну а что, показывать, как вы рассаживаетесь и как другие журналисты сопли жуют? Основное покажут.

— Про одаренных могут вырезать. Да наверняка вырежут!

— Ну если в народ не пойдет, смысл об этом переживать? — Она наклонилась, горячо меня поцеловала.

— Осторожнее. Будешь провоцировать, я тебя никуда не отпущу.

Она отпрыгнула, погрозила пальцем:

— Но-но! — И побежала прочь.

Хлопнула дверь, донеслись ее торопливые шаги.

Что информацию не пустят в массы, конечно, хорошо, но люди уже начали говорить про одаренных «Титана», и, если Микроба проверит телепат, конец его карьере, а мы потеряем крутейшего крайка.

Позавтракав, я слонялся из угла в угол. Меня посещали идея, которые казались гениальными, и хотелось ими поделиться, но я терпел. Посмотрел сопливый фильм про очень хорошую и правильную девушку, которую все обижают — другого в это время не было.

Почитал про нас и «Спартак», нашел статью, что мне показывал Микроб, и обнаружил, что вся ветка, где обсуждались одаренные, исчезла.

Еле дождавшись окончания встречи с журналистами, я набрал Микроба и лишь когда он сказал, что неудобных вопросов не было, выдохнул и прервал связь, пока не начал нести бред.

Осталось пережить сегодняшний дурацкий день, и начнется подготовка к следующей с легендарным «Динамо», с которыми я ездил в Англию. Причем в этом году у них обновился и помолодел состав, а также поменялся тренер.

29 апреля 2025, Москва, стадион «Динамо»

Это место рождало ностальгические воспоминания. Столько было связано надежд с «Динамо», когда я голый, босый, еще не ориентирующийся в этой реальности, приехал сюда в первый раз, шел из метро, вертел головой и смотрел на все круглыми глазами, фотографировался с памятником Яшину, и казалось, вот если пустят меня посидеть на краешке скамейки — это уже успех. Примут в «Динамо-2» — победа!

Тогда в Москве было морозно и срывался снег, сейчас — сырой апрель. Есть такая традиция, что Первомай — почти всегда солнечный и теплый, а вот апрель — самый разный. Даже снег случался. А сегодня было прохладно, сумрачно и сыро — самая футбольная погода.

Кто знает, как все сложилось бы, если бы нас не выперли из «Динамо-2». Сомневаюсь, что было бы лучше. Может, до сих пор в дубле болтался бы, как известный объект в проруби. А так несправедливость и злость подтолкнули к действиям, и все те, кто был изгнан вместе со мной — Микроб, Мика Погосян, Игнат и Жека, Клыков, Матвеич, Гребко, Дрозд и Колесо — составили костяк новой команды, звездной.

Нужно найти Кирюхина и проставиться. Желая утопить, он научил нас плавать.

И сегодня шестеро отверженных в составе дерзкого «Титана» вернулись, чтобы заявить о себе и не рядом постоять, трепеща, — сыграть на равных с легендой советского футбола. И не с дублем, с «Динамо»!

В прошлый раз у нас был «Спартак», и вон как кучно пошло! Звезды первой величины сменяют одна другую, и предстоит нам в середине мая тоже сыграть с «Динамо», но из Минска.

Пока Димидко проводил накачку, я сидел, сосредоточивался, вспоминал Кирюхина, Марокко, которого тоже выгнали после того, как взлетел «Титан», набирался злости. Опять же, на установке про вратарей не говорили, в тактику вратари не лезут.

Между тем Саныч сказал:

— Чует моя душа, что просто не будет.

— «Динамо» — наш крест, — буркнул Клыков.

— Ага, — качнул головой Микроб, — как «Динамо», так обязательно случается какое-нибудь дерьмо. Традиция такая дерьмовая. В Лиловске нас заплевали, в Киеве подсуживали…

— Наверное, мы не подходим… Ну, несовместимость у нас энергетическая, — проговорил Борода, как выяснилось, большой поклонник нетрадиционных религиозных течений и всяческой эзотерической мути.

— Что там тебе веды сказали? — ядовито ухмыльнулся Игнат.

— Не веды, а руны, — не менее ядовито поправил его Круминьш. — Ты ж гадаешь на рунах, да, Егор? Мне суженую нагадаешь?

— Марк! — Димидко погрозил ему пальцем, вспомнив конфликт с Сэмом.

Круминьш казаха больше не трогал, но, видимо, его организм вырабатывал столько желчи, что Марк не мог с ней совладать, и она выплескивалась то на одного, то на другого.

— И правда интересно, что в этот раз, — пробормотал Колесо.

— В смысле? — не понял Димидко.

— Какое дерьмо случится сегодня… — уточнил наш кореец.

— Вы мне это бросьте! Что за настрой, я не понял? У «Спартака» выиграли, и сейчас выиграем.

— Да! — Сэм ударил кулаком о ладонь. — Как Тузик — тряпку!

— Не загордитесь заранее, ребятки. Нам еще играть и играть! — заземлил его Димидко. — Все, время. Пора. На поле!

Глава 7

Выскочки

Похоже, тренер сам не определился, возгордились мы или сомневаемся в собственных силах. А вот «титаны» очень даже определились, все были настроены на победу. Причем не рвались в бой с шашками наголо, а понимали: соперник серьезный, важны осторожность, скорость и, главное, хитрость. Головой работать надо — в обоих смыслах.

И вот команды выбегают на поле, объявляют состав.

Болелы скакали и рукоплескали, приветствуя «динамиков», крики наших немногочисленных фанатов терялись в общем хоре. Когда объявляли меня, вроде бы кричали громче, даже болельщики «динамиков» приветствовали звезду мирового масштаба.

Когда расселись болелы, стало ясно, что на трибунах есть свободные месте — все-таки у «Динамо» нет такой народной поддержки, как у «Спартака». Кто их публика? Сотрудники правоохранительных органов, в том числе бывшие, и их семьи, которым боление за «Динамо» передалось либо наследству, либо воздушно-капельным или половым путем.

Я привычно похлопал по штангам, подпрыгнул до перекладины, шлепнул ее слегка. Вот — рабочее место. Тут и будем сегодня показывать класс игры. Сегодня на их воротах Караев — молодой парень, мой ровесник, которому пророчат великое будущее, со мной сравнивают. Тоже для вратаря невысокий: метр восемьдесят пять, зато реакция отменная.

В одной заметке писали, что это поединок Нерушимого и Караева, двух восходящих звезд. Ну, посмотрим. Я пробудил внутренний огонь, равномерно распределил по телу и приготовился.

Свисток! Понеслись!

Схема обычная. Они играют в четыре-три-три, которые превращаются все время в странное три-пять-один-один — так же, как в нашем мире, но на острие атаки не Смолов, который играет в ЦСКА, а безвестный в нашей реальности Ян Мизерный, которому больше подошла бы фамилия Грандиозный. У нас привычные пять-три-два, которые легко трансформируются то в четыре-четыре-два, когда Микроб становится настоящим полузащитником — это если не сильно нажимают на наши ворота. А то и в три-пять-два, когда оба края поднимаются и создают толкучку в середине. Но всегда — двое впереди. Сегодня там два «столба», наши слон и лось — Самат и Рябов. Это мне удобно — можно спокойно лупить через среднюю линию, а там или один, или другой зацепятся за верхний мяч, опустят, прикроют, выведут на позицию…

А нет, не выведут. Странное что-то. Наши защитники катнули мне, и я с земли вынес мяч подальше вперед, на Рябова. Тот четко принял на грудь, прикрывая мяч всем своим телом, сделал пас привычно набегающему Сэму…

И свисток! Что такое?

Судья махал руками, показывает на центр поля, где корчился, схватившись за ногу, динамовский полузащитник.

— Что там? — спросил я у защей.

Сплюнув под ноги, Борода ответил:

— Типа Сэм на ногу тому черту наступил и не заметил.

— Сука, никто не заметил, кроме судьи, — подтвердил Думченко и его затылок налился дурной кровью, если спереди смотреть, наверное, и глаза покраснели.

Похоже, это и есть то самое дерьмо, о котором говорил Колесо. Никогда такого не было, и вот опять: судья нас топит. Или рано делать выводы, Сэм ведь и в самом деле может кого-то затоптать и глазом не моргнуть.

Динамовцы разыграли штрафной, попытались прорваться, но тут сработало наше преимущество в центре поля, Микроб «украл» мяч у чуть замедлившегося соперника, тут же навесил на угол штрафной, и вот опять Самат на острие атаки…

Свисток! Что теперь?

Судья показывал жестом, что Самат, входя в штрафную, толкнул рукой защитника. Тот и повалился, как убитый. Ну-у-у… Сэм, конечно, фигура крупная. Но — толкаться? Когда мяч в ногах, когда бежишь в атаку… Очень странное.

А дальше пошло все страньше и страньше. Нет, судья свистел в обе стороны, и даже примерно поровну. Только вот в нашу пользу — всегда где-то в середине поля, а то вдруг и у наших ворот. А в пользу «Динамо» исключительно в нашей атаке.

Но вот снесли Микроба. Да так снесли, что он на скорости вылетел за кромку поля. Под веселый свист с трибун — улетел. И встал уже злой-презлой. А судья машет: играть, играть, все было чисто!

Рябова подкосили во время приема мяча. То есть, строго говоря, это не была атака игрока, не владеющего мячом — так можно оправдаться, наверное. Но врезался в него кто-то из динамовцев крепко. Антон же, принимая мяч, на ближних сосредоточился, от них закрывался. А если кто-то прилетел чуть не через треть поля, чтобы в тебя воткнуться… ну, такое что-то… Странное.

И ведь шарит, зараза такая, когда свистеть! Когда спорные моменты, но можно доказать, что он прав — не поймаешь его, если матч пересматривать!

И снова свисток. И снова штрафной от их ворот. Я скрипнул зубами. То есть мы наступали и мы же там сфолили. Тут-то и вспомнился матч со «Спартаком», когда они отлетали, как кегли, от любого легкого касания.

Но тогда судья честно свистел. Видимо, не получил разнарядки нас топить, никто не верил, что мы выиграем, а теперь нас восприняли всерьез и стараются перекрыть путь наверх. Высшая лига — это совсем другие деньги и плюшки.

Вот уже и у Круминьша затылок красный, хотя прибалт внешне спокоен. А Борода с Думченко напряглись, кулаки сжимают — тоже все поняли.

Атака на наши ворота — перехват мяча — пас в центр поля, пас Бороде — пас мне. Н-да, с такой игрой выиграть будет сложно, хорошо если ничью выгрызем. Я стал придерживать мяч, чтобы наши отдышались, одумались.

— Не психовать! — крикнул я. — Не давать повода!

Димидко, туда-сюда шагающий вдоль бровки, кивнул мне, губы поджал и зыркнул на судью, силясь взглядом рассеять его на атомы. Не получилось.

Злость сейчас была совсем не нужна, потому что явно судья ждал всплеска, ждал возможности наказать. Я перекинул мяч из руки в руку, ударил оземь, замахнулся, думая, кому его отдать, и тут — свисток.

Да что такое? Это же не конец игры, в самом деле? Ни предупреждений, ничего — просто подбежал судья, показал на часы — и карточку в небо. Я так и замер, чувствуя, что пульс участился, стало горячо от вскипающей ярости.

Так, стоп! Вдох-выдох. Спокойно! Не получается, вот же сука! Если топишь и душишь, то хотя бы не так явно, а?

Я бросил мяч Рябову, началась распасовка в центре поля, а там и Самат дождался. Причем ничто не предвещало. Он просто медленно перемещался вдоль линии штрафной и ждал паса. И вдруг в него врезался динамовец… И покатился по траве, держась за горло. А Самат, недоуменно на него взирающий, вдруг получил желтую карточку. Ну и где тут справедливое судейство? Арбитр подошел и строго выговорил Сэму, что можно и красную получить — провоцировал нашего сильнейшего игрока.

Димидко вскинул руки и заорал:

— Самат, нет! Нет, я сказал!

Предчувствуя бурю, к Бекханову рванули Рябов и Жека, но Сэм сдержался, правда, его глаза-щелочки стали круглыми. Оно отошел, размахивая руками и раздувая ноздри. Ох, не тот спорт выбрал Сэм, вот кому нужно в беспредельные бои!

Готовый изрыгать огонь, Сэм, не дожидаясь удобного паса, просто протащил мяч почти до линии штрафной и не стал входить и толкаться с выстроившимися в линию защитниками. Просто врезал от души. И мяч, почти невидимый от скорости, влетел в верхний угол динамовских ворот. В саму вот в девятину!

О сколько торжества было на лице Самата! «Вот вам, падлы, выкусите!» — большими буквами пропечаталось на его лице. Закричали наши немногочисленные болельщики, «титаны» бросились к герою, а он воздел руки, разворачиваясь, но ему в спину врезался догонявший полузащитник, сбив с ног.

Самат приподнялся, посмотрел на судью… А тот показывает — вставать, вставать! Эпизод игровой. Даже если и было небольшое нарушение, так после свистка. Вы же гол забили? Вот и свисток…

Ах ты ж… Всю радость от первого гола испортил! Не надо было включать эмпатию, чтобы понять, чего в этот момент хотели все наши — навалиться на судью скопом и разорвать, запинать, втоптать в землю.

Но все равно счет греет. Мы ведем!

Наши то ли расслабились, то ли растерялись — игра сместилась к нашим воротам. Я превратился в зрение, попытался ощутить каждую клеточку тела.

Да, наши шарахались от нападающих, защитники играли вполсилы, но умудрялись сдерживать натиск. А динамовцы — пас-пас-пас. И тут вылетел на мяч Мизерный. Попер, как Сэм обычно прет — отлетел в сторону Круминьш — а когда на Мизерного ринулся Борода, пяточкой катнул мяч ему в противоход — набегающему мелкому напу, который поспешил ударить по воротам.

Усиленное восприятие позволило рассмотреть, как в угол ворот низко идет мяч, чуть ли не чиркая по траве. Я сместился, готовый его отбивать, но понял, что — мимо.

И снова наша атака захлебнулась. И опять игра на нашей половине поля. Обыграв Думченко, теперь уже Мизерный хитро ударил по моим воротам и замер, восторженно разинув рот, уверенный, что я не допрыгну. Но я таки дотянулся в прыжке, отбил мяч, растянулся на траве. И сразу вскочил, уверенный, что будет повторная атака, но нет.

Пас Клыкову — пас Жеке — пас рванувшему по бровке Микробу, но только он развил скорость, как его снесли. Федор вскочил, раскинул руки, глядя на судью. Деталей не было видно. Видимо, нарушение было столь очевидным, что последовал штрафной в нашу пользу — но с нашей половины поля. Никак не получалось хоть раз поставить мяч перед их воротами.

Опять кто-то ударился о Самата…

И Сан Саныч сразу объявил замену. Еще минут пять, красная карточка Сэму, и мы остались бы в меньшинстве. Но обидно! И Самату обидно — видно издали.

Вошел Ведьмак, игра стала побыстрее. И тут «динамикам» уже пришлось перестраиваться. Ведьмак наш — он юркий и тонкий, хоть и немаленький. Удариться об него и упасть красиво не получится. Скорее наоборот. Скорее он отлетит. Вот! И отлетел! Ну? Будет штрафной с ударом по их воротам? Нет? Игровой момент, значит?

Ладно, проехали.

Опять снесли Микроба.

Еще один штрафной в их пользу — теперь об Рябова ударился кто-то. Прямо вот на линии штрафной! Как специально. То есть не как, а именно — специально. Такими вот моментами динамовцы гасили любой пожар у своих ворот. Причем готовились же! Явно готовились и знали, как себя и с кем вести. Вот чего они на Микроба ополчились? А того, что Микроб — самый быстрый из всех наших «бегунков». И самый выносливый. Вот его и останавливают раз за разом… «Игровой эпизод»… Ну да, ну да…

Краем глаза я посмотрел на скамейку. Там Самат кричал что-то тренеру, в грудь себя кулаком бил, а Димидко его успокаивал и махал в сторону поля: мол, не бери в голову, Сэм, мы все видели. И гол твой — отличный гол!

А на поле начались качели. Туда бежим, оттуда бежим. Вот и удары в створ ворот посыпались.

Накатилась бело-голубая волна — ну точно псы из «Маугли», только не рыжие — еле уловил момент удара, прыгнул, взял мяч, уже прижал к груди и начал вставать, а набежавший мелкий динамовский нападала по инерции врезался в меня, свалил, задел плечо бутсой… Вот теперь — случайно, но наши защитники, копившие злость всю игру, кинулись за меня мстить. А на них тут же сагрились бело-голубые. И быть бы тут драке — точно быть! Но — свисток на перерыв.

Я раскидал толкающихся, раскинул руки, грудью оттесняя разбушевавшегося Мизерного, прошипел, что уделаю его и посмотрел так, что он все понял и умерил пыл, попятился.

На него кинулся Борода из-за моей спины, но я его схватил и сжал, как в тисках.

— Спокойно! Все в порядке. — Отпустив Егора, я крикнул: — Да уймитесь вы! Они только этого и ждут!

Я повращал рукой, отмечая, что болит плечевой сустав. Поднял руку — вроде норма.

Мы вернулись в раздевалку. Не подавленные, нет — каждый напоминал хищника, жаждущего крови, даже обычно вальяжный Круминьш.

— Ну что, ребятки, поняли, как играть с мастерами? — спросил Димидко, меряющий шагами раздевалку. — Это вам не в первой лиге толкаться. Тут пальцем коснулся, а у него сразу кровь изо рта. И всё, и готово. Не футболисты, а балерины, мать их оп!

— Тренер, мне бы замену, — прогудел Рябов.

— Что такое?

Антон стянут гетру и показал в кровь разбитую голень, где надувалась огромная гематома. Димидко аж зашипел и воскликнул:

— Лед нужно. Срочно!

— А что ж ты на поле молчал? — спросил Игнат. — Что ж не свалился и не катался?

— Да как-то непривычно, что ли. Как-то не по-мужски… Да и без толку.

— Вот они сейчас одного-двух удалят — будет вам не по-мужски! — с укором сказал Димидко.

И выходит так, что на второй тайм у нас впереди два «мелкаша». Потому что в пару к Ведьмаку вышел Цыба. И тактика поменялась. Дальние верхние подачи — не работают. Теперь всё низом, в пас и обыгрыш. Зато о мелких не ударишься и не отлетишь. Симулировать больше не получится.

— Давайте, парни, просто продержитесь, — сказал Димидко перед выходом на поле. — При таком раскладе забить — это верх мастерства. Мы ведем, и это уже много.

Второй тайм начался нашими атаками. Именно внизу, именно в пас, именно в стеночки и забегания. Красиво и очень быстро. И Микроб убежал вперед, растаскивать чужую оборону рывками и кроссами.

И пошла игра, пошла! Так пошла, что пара последних защитников уже в центральном круге. Один я у ворот. А вот Димидко не согласен, с бровки жестом велел нашим возвращаться, но в горячке боя на него перестали обращать внимание — нажимали, нажимали, гоняли мяч вдоль штрафной. Микроб ворвался, обходил противников, как стоячих.

Спины закрыли обзор, я чуть сместился и любовался, как Микроб крутил вертушку, обыгрывая двоих. И тут его сбил третий, грязно и непрофессионально — по ногам сзади. Федор упал. Вскочил, готовый броситься в бой, и захромал. Наклонился, массируя колено.

Такое явное нарушение арбитр проигнорировать не смог. Подбежал к нарушителю и помахал «горчичником». Вот и скажи потом, что судья подсуживал! Вот же карточка! И штрафной! Первый штрафной с ударной позиции. Но не радует, потому что Микроб, похоже, выбыл.

Кто будет бить? У нас обе пушки на скамейке сидят. Хотя значения не имеет кто. Это не на гол, а на очередную опасность. И нас пока на одного меньше. Судья еще пальцем погрозил, чтобы время не затягивали. Мол, бейте, наконец!

Ну, Ведьмак и ударил. Под свист и смех трибун. Со злости на трибуны и запулил. Очень неточно.

Пока мяч устанавливали для свободного, тренер заменил Микроба Гусаком. Но Витек — это не Федор. Да, бегает. Но и скорость не та, и удар не тот, и вообще — не Месси и не Бэкхем.

Тут-то и пошла игра у «динамиков». Раз за разом стали накатываться бело-голубые волны. Наши отбивались и все пытались вырваться, выскочить, убежать! Пару раз получилось кинуть мяч прямо в ноги Цыбе — он переводил на Ведьмака, а того уже встречали два защитника. И всё. И опять — на наши ворота.

Тут уже не качели, а позиционное преимущество. Игра шла на нашей половине. Хорошо еще, по воротам били редко, старались довести до самого выгодного положения или дать пас нападающим на скорости.

И вот тут-то футбольный закон стал играть против нас. Потому что чаще нарушает правила тот, кто защищается. И раз за разом звучал свисток, раз за разом мяч ставился на точку, показанную арбитром, раз за разом удар или розыгрыш — и опасно же!

Что же ты не свистел на них, когда наши шли вперед? А?

А у нас двое травмированных, Бурак чуть не на красной, да и у меня «горчичник». Такому арбитру не заржавеет всю команду на карточки посадить.

И посадил! Вот уже и Борода с Думченко на карточках. Они большие, они медленные. И они же виноваты, что в них утыкается с разбега какой-нибудь полузащитник.

Ладно хоть счет в нашу пользу.

В очередной раз поймав мяч после дальнего удара, я привычно кинул его налево, туда, где обычно в нетерпении перебирал ногами Микроб. А там — Гусак! Ни сам потянуть вперед не смог, ни передать через половину поля по диагонали… Он просто катнул в центр.

Мяч тут же перехватили, оставив пол команды сзади, выскочили вдвоем на одного защитника. Мизерный показал замах, уложил стоппера и красиво мягко толкнул мяч набегавшему мелкому. Тот с огнем в глазах ударил. Я прыгнул в правый угол и отбил кулаками — плечевой сустав отозвался болью. И тут второй удар — я и встать не успел.

Гол. Активируй я «лучшего», и это вряд ли помогло бы. Вратаря в таких голах обычно не винят. Вот если отбивает, спасает — тогда да, тогда хвалят.

Только какая разница, хвалят или ругают после игры, когда счет на табло, и уже ничья, а «Динамо» как будто только вошло в игру.

Ух, как они навалились! Ух! Все наши пришли к штрафной. Никого не было впереди, некому кинуть мяч под возможную атаку. Только отбивались, только упирались, только стояли…

И… Да что такое?

Пенальти? Откуда пенальти?

Посреди штрафной лежал Мизерный и смотрел грустным глазом. А защитники смотрели на него, и вид у них был такой, что вот только скажи что, только улыбнись — затопчут!

Знаем мы такие пенальти. Это когда нападающий разбегается и просто рыбкой ныряет в штрафную площадь через ноги и тела. Наверняка кто-то да коснется его. И будет, что не нырял, а уронили. Касание было? Было. Пенальти!

Ну… Мизерный сам будет бить? Очень хорошо.

Так, чего же ты хочешь, Ян? Обмануть. Сделать вид, что разбежался для удара, а потом изящно и не сильно направить мяч точно в нижний левый угол. Сегодня не твой день, Мизерный.

Я сделал вид, что повелся, а сам без труда отбил мяч ногой. Выкусили? Давно я не получал такого удовлетворения от отбитого мяча. Ведь мой талант — это все, что могла противопоставить наша команда, связанная по рукам и ногам.

В край охамевшие динамовцы требовали перебить — мол, кто-то дернулся, что ли, или вратарь шагнул раньше, чем бутса нападающего коснулась мяча… Но судья, похоже, лимит помощи исчерпал. Показал на центр поля и длинно-длинно просвистел конец матча.

Посмотрел на их тренера злобно, на Димидко… с сочувствием, что ли. Похоже, ему самому противно то, что он делает, но куда деваться, если это разнарядка свыше.

Понимание, что нас стопорят люди, до которых не дотянуться даже Тирликасу, не прибавляло оптимизма. Не факт, конечно, что стопорят нас, а не двигают «Динамо», но настроение было, словно на голову вылили ушат помоев.

Вроде в Москве, вроде вничью — нормально, против топовой-то команды, но хотелось убивать.

Под свист трибун мы ушли в раздевалку. А Сан Саныч просто пожал каждому руку и сказал:

— Мужики, че… Но помните — такое не в последний раз!

Гусаку он пожал руку последним, стиснул пальцы.

— Витя, что с тобой творится?

Гусак отвел взгляд, дернул плечами и уронил:

— Виноват, Сан Саныч!

Только мы начали переодеваться, как в раздевалку влетел Лев Витаутыч злой, как черт. Он, как обычно, не выказывал чувств, но движения стали чуть более резкими, взгляд — цепким. Не надо быть великим фанатом, чтобы понять: нас топили.

— Можно будет разобраться? — спросил я. — Уж больно все явно. Особенно в первой половине игры.

Тирликас закрыл глаза и кивнул.

— Я попытаюсь. Но, сами понимаете, в высшей лиге другие деньги и другие ставки. — Он обвел нас взглядом и повторил: — Но сделаю все, что от меня зависит. Ваше дело — играть.

Глава 8

Только слепой не заметит

Тридцатое апреля не заладилось с самого утра. Во-первых, я с трудом продрал глаза, во-вторых, настроение после игры с «Динамо» было, как после купания в сточной канаве, и это усугублялось СМИ, которые в упор не заметили того, что творилось на поле во время последней игры. Болелам же глаза не закроешь, рты не заткнешь, они заметили, устроили срач в комментах и полоскали «Динамо», как нас — после игры со «Спартаком», но тут могло сыграть и то, что народ в принципе «динамиков» не жалует.

С чашечкой кофе в кухне я листал новостную ленту, и везде было одно и то же. Рина поглядывала на меня с сочувствием. Наконец я не выдержал и спросил:

— Ты же видела, что нас топят?

— Этого только слепой не заметит, — сказала она, отхлебнула свой кофе.

Я положил на стол телефон с открытой страницей.

— Посмотри. Все официалы не заметили, и это мне очень не нравится.

Рина пожала плечами.

— Хотели протащить «Динамо», зря, что ли, их в Англию возили? Не получилось. Не в первый и не в последний раз кого-то пытаются протащить.

— Думаешь, дело только в этом? — Я посмотрел на Рину.

— А в чем еще?

— Могут посчитать, что выскочкам не место в первой тройке.

— По-моему, пока рано делать выводы. Или есть что-то еще?

Девушка была полностью уверена в своих словах.

— Витаутыч нас собирает в девять, — ответил я. — Зачем-не сказал даже мне. — Я глянул на часы и поднялся. — Пора идти, время.

Как водится, на работу мы поехали вместе, потом разошлись. Дарина отправилась в свой кабинет, я рванул в конференц-зал, где уже собирались наши и делились предположениями, почему нас собрали. Больше всего меня волновал травмированный Микроб. Сможет ли он играть против минского «Динамо»? Назначили ли ему реабилитолога? Так-то Рина его быстро вылечит.

Федор стоял, скрестив руки на груди, и что-то горячо рассказывал Лабичу, тот кивал. Стоит — уже хорошо. Я собрался было идти к нему, но кто-то положил руку мне на плечо, и я обернулся. Сзади подкрался Гусак, бледный и как будто постаревший. Взглядом он указал на выход, но до начала собрания оставались три минуты, и мы не успели бы поговорить. Я постучал по запястью, где должны быть часы, и сказал:

— Потом.

И так ясно: он хочет пожаловаться, что ему не удается совладать с видениями. Уже много времени прошло, ели бы мой метод работал, Витек должен был хоть чему-то научиться. Но это вопрос не для обсуждения здесь и сейчас.

Витек кивнул и брякнулся на стул, закрыв глаза. Я пожал руку Круминьша, Думчеко и Лабича, кивнул остальным и прошел к Микробу.

— Привет, ты как? В смысле травма твоя.

Федор поморщился.

— Ушиб. Растяжений и всего прочего нет. Четыре дня щадящий режим, там посмотрим.

— Реабилитолога врач назначил?

Микроб улыбнулся.

— Ну а как же без Рины-то? Мази, электрофорез, все как положено. Я восстанавливаюсь быстро, — Он подмигнул. — Так что буду в строю. Хорошо на отходняк время есть…

Гомон стих. Все начали рассаживаться, поглядывая на вошедшего Тирликаса с тревогой и надеждой. По Витаутычу, как обычно, ничего нельзя было сказать. Он встал на трибуну, подождал, когда все обратят на него внимание, а потом махнул рукой — дескать, к черту официоз — и прошел в зал, встал возле первых сидений.

— Здравствуйте, товарищи. Тема нашего собрания — судейство во время последнего матча.

Он взял паузу, посмотрел в глаза каждому и продолжил:

— Как вы понимаете, мы вышли на такой уровень, что я не могу диктовать свои условия коллегам, как и передо мной никто отчитываться не обязан. Так что новости у меня не сказать чтобы хорошие, и состоять они будут из двух частей: официальной и неофициальной.

Почему-то подумалось, что у него две новости: так себе и совсем хреновая.

— Начну с официальной. Я подал на рассмотрение жалобу на арбитра. Как вы понимаете, я имею право это сделать. Но прежде встретился с начальником команды «Динамо», который, все мы понимаем, в курсе, какую игру вел арбитр, но лишь недоуменно пожимал плечами.

Витаутыч огляделся и отхлебнул воды прямо из стеклянной бутылки, поморщился, словно там был чистый спирт.

— Теперь неофициальная. Потом я имел беседу с тем самым начальником. Он намекнул, что наша команда слишком молода и не может быть в первой тройке. Это нарушает законы физики, биомеханики и термодинамики. Генетики, наверное, тоже. — Он посмотрел на меня. — Короче говоря, следующую игру мы должны слить.

— Так и сказал? — Брови Димидко полезли на лоб. — Он совсем охренел? Это ж подсудное дело!

Донеслись возмущенные смешки. Тирликас продолжил:

— Потому что в первую тройку нас не пустят, каждая игра будет напоминать войну на уничтожение, и на справедливость рассчитывать не придется. Нам предлагают четвертое место и три места в национальной сборной. Соответственно мы должны показать ту игру, что им необходима.

— То есть он даже чемодан денег не предложил? — продолжал Димидко. — С хрена ли нам под них ложиться? Кстати, кто инициатор этого всего?

— Имени он не сказал. Но если мы не согласимся, то о местах в национальной сборной можно забыть, это раз. Два, в попытке нас остановить они не будут стесняться в средствах.

Микроб аж подпрыгнул от возмущения:

— Вам угрожали⁈

Витаутыч тряхнул шевелюрой.

— Мягко намекнули. И еще они сказали, что у них есть законный способ нас остановить. — И снова он посмотрел на меня, я похолодел.

Он намекает на то, что пустят в ход знания о том, что в команде как минимум один одаренный? И меня попытаются слить?

— Но Горский обещал взять дело под личный контроль! — не унимался Микроб, он аж покраснел от возмущения.

— Ой, типа он не знает, что вокруг творится, — проворчал Круминьш. — Типа добрый царь и злые, гадкие бояре.

— Ну а смысл царю быть гнилым и вороватым? — не согласился Микроб. — У него и так все есть. Прикинь, быть царем самой большой страны!

— Он не сам управляет, — сказал Витаутыч. — Не единолично, а расстрелять всех невозможно, вот крысы и тащат с барского стола.

Если Витаутыч за генсека вступился, значит, и правда толковый мужик.

Сэм жевал губами, поглядывая на Тирликаса исподлобья, будто что-то хотел спросить, но не решался. Он был далеко, и я не мог считать его главное желание, но, кажется, догадывался: «Кого же возьмут в сборную? Меня? Так я что угодно сделаю!»

— Павел Сергеевич один, а страна у нас самая большая в мире. Представьте масштаб! И все время что-то происходит, где-то воруют, где-то вершат несправедливость. Как за этим всем уследить одному человеку? Да, есть доверенные лица, но, как показало последнее время, доверять можно очень немногим.

— Напишите жалобу в администрацию Горского! — снова проявил инициативу Микроб, наш поборник справедливости.

Второго, то есть вместе со мной — третьего одаренного, Гусака, занимала собственная судьба и положение в команде, и он остался безучастным.

— Я написал, — сказал Витаутыч. — Но если отреагируют, произойдет это очень и очень нескоро. — Он снова отхлебнул воду и продолжил: — Как вы понимаете, я не могу принимать такие решения единолично и выношу вопрос на голосование. Кто за то, чтобы уступить, кто против?

Теперь возмутился Димидко:

— Какое нахрен голосование, когда все прозрачно? Нас поставили раком, и что, мы должны булки расставить — давайте, вперед! А вот хрена им!

— И все-таки, — спокойно продолжил Витаутыч, — нужно услышать мнение каждого, чтобы избежать неприятных эксцессов. Давайте, подсаживайтесь ближе, будем обсуждать. И ты, Виктор, тоже.

Мне подумалось, что история какая-то мутная. Скорее всего Тирликасу никто не угрожал и ни на что не намекал, он устраивает нам проверку, чтобы выявить крыс, которые сыграют против команды, если представится случай. Но одно очевидно: кто-то очень высокопоставленный надавил на судейский комитет. А какая цель у этой большой шишки, покажет ближайшая игра. И если снова начнется подсуживание, то да, цель именно такая: замедлить наш взлет.

Услышав свое имя, Гусак переполз с третьего ряда на первый и сразу сказал:

— А я че? Мне это не нравится, я против.

— Самат? — Тирликас перевел взгляд на Сэма, а я прислушался к его желаниям.

О, как ему хотелось в сборную! Он почку готов был ради этого продать, не то что, подумаешь, проиграть пару раз. Четвертое место в вышке — это и так круто!

— Я… э-э-э… — Он смутился, скукожился, как нашкодивший щенок, нет — как провинившийся слоненок. — Я ваще тут недавно. Как все, так и я.

— Федор Хотеев? — Тирликас перевел взгляд на Микроба.

— Да лучше сдохнуть! — возмущенно воскликнул он.

Остальные тоже были против, даже корыстные наши Жека с Игнатом, потому что места в вышке светили только Бекханову и Хотееву.

— Что они нам сделают? — разошелся Микроб и агитировал, как Ленин на грузовике: — По башке в подворотне дадут? Не опустятся так, не верю! Подсуживать будут? Так пусть, не проиграли ж «Динамо», а у других выиграем!

— Согласен! — воодушевился Левашов. — Дадим бой сукам!

Тирликас кивнул удовлетворенно.

— Полностью поддерживаю. И гарантирую, что беспределить они не будут.

— Пусть попробуют! — все лютовал Микроб. — Людям рты не заткнешь! У всех есть глаза и мозги, а у нас в стране не любят несправедливость!

— Молодцы. Не разочаровали, — продолжил Витаутыч, и на его губах появилась улыбка сытого варана. — Но — готовьтесь, будет сложно. Будет обидно.

— Тактику придется пересмотреть, — проворчал Димидко, но, несмотря ни на что, он был доволен единогласием. — Так что — в поле, мужики!

И мы пошли, а потом — побежали. И во время разминки с основной частью, и на двусторонках я ощущал взгляд Гусака, он дождаться не мог, когда окажется со мной наедине и поделится наболевшим.

Саныч продолжал менять комбинации нападающих, потирал подбородок, думал. По-любому Сэма будут сажать на горчичники и защиту строить, ориентируясь на двух кабанов в нашем нападении. Я бы рискнул выпустить мелких в начале игры. Но это я, как решит тренер, узнаем, когда придет время.

Тренировка закончилась, а возмущение только нарастало. В раздевалке стоял гул — как жить, когда такой беспредел и всем пофиг? Почему наверх в первую очередь всплывает самое дерьмо? Ответ нашел Микроб:

— Потому что нормальный человек во власти долго не протянет. Там надо быть хищным, зубастым, уметь глотки рвать. Иначе обнаглеют и на голову сядут. А если глотки рвать, то и прибить могут, аварию подстроить. Самолет в воздухе рассыплется — да мало ли что! Вот, например Саня… Командой ты здорово рулишь. Ты хотел бы рулить страной?

— Да ну нафиг, — ответил я.

— Вот и я о том же! — воздел перст Микроб. — Постоянно трястись, что на тебя зуб точат. Это только конченый стерпит, у которого синдром вахтера — все ради власти, и чтобы самоутверждаться.

— Выхода нет, все плохо, мы все умрем, — пробормотал Левашов.

— Не дождутся! — отчеканил я. — Умрем, да, но прежде поборемся. И если каждый сделает мир вокруг себя лучше, то он и правда станет лучше. Это все, что мы можем. И это много.

Все начали расходиться. До последнего остались я, Гусак и Круминьш, делающий укладку волос перед зеркалом. И правда ведь можно заподозрить его в нетрадиционности, если не знать биографию.

Я направился к выходу. Заметив Гусака, что засеменил за мной, я написал Рине, что задержусь, повернулся к Витьку, включив глушилку, которую не вынимал из рюкзака.

— Я должен покинуть команду, — сказал он, потупившись. — От меня один вред. Я высыпаюсь только на снотворных, или когда забухаю. Но к утру я вареный.

— Не делай выводов…

— Да сколько времени прошло? И ни хрена! Только Димидко долбает и долбает. То дыхни, то кровь сдай… Все только хуже. Знать бы, к кому обратиться… другие одаренные должны знать, что с этим делать.

Чертовски не хотелось его терять. Парень начал делать успехи — и на тебе! Но в глубине души я понимал, что он прав.

— Давай отложим до завтра, — предложил я.

— Да сколько можно⁉ — всплеснул руками он. — Я свихнусь! Сил больше нет!..

— Ты обратишься к этому человеку завтра, — сказал я, встряхнув его.

Мимо прошел Круминьш, и мы смолкли, проводив его взглядами. Я продолжил:

— Сегодня он не сможет тебе помочь. И ты нам нужен, вдруг Микроб не восстановится. Подумай.

— Хорошо. — Он глубоко вздохнул. — Подумаю. И попробую продержаться до следующей игры.

— Просто обратного пути не будет, тебя заберут в закрытое заведение, там мяч не погоняешь, — заверил его я. — А пока ты можешь играть в удовольствие.

Виктор подумал и решил повременить. Но, как только он уйдет, нужен будет левый крайний — на случай, если с Микробом что-то случится.

16 мая 2024 г., Михайловск

Москва — красавица, и Минск — красивый город, но дома все равно лучше. И воздух тут совсем другой, и болельщики на трибунах — свои.

Я выходил на поле в приподнятом настроении. В принципе, играть в любимую игру — тут всегда настроение было хорошее. Но дома! Перед своими! Да и вряд ли судья будет душить «Титан» — хозяина арены. Не принято это как-то, просто исторически так сложилось, что на «домашнюю» команду и смотрят иначе, и свистят реже.

Погода радовала: солнечно, тепло, но не жарко — самая спортивная, самая футбольная погода.

— Вперед, «Титан»! — взревели трибуны.

И мы понеслись. После прошлой игры, да еще с травмой Рябова, тренер опять поставил двух мелких скоростных нападающих. Он еще специально подчеркнул, что минское «Динамо» — традиционно силовая команда. Все здоровенные, крепкие и высокие. «Вот на этом и будем их брать», — сказал Сан Саныч.

То есть сделал так, как поступил бы на его месте я.

И сразу получилось. Микроб, хоть и побитый на прошлом матче, усилиями Рины полностью восстановился. Поэтому за левый фланг можно было не беспокоиться. Справа — как обычно. И получалось, что у нас в атаке сразу четверо скоростных и юрких. В центре спаянная тройка, раздающая пасы и останавливающая динамовскую атаку. Ну и мои орлы — три здоровых лба, один из которых, Круминьш, регулярно поднимался до линии полузащиты, создавая локальное преимущество то слева, то справа, то в центре. В общем, такая игра мне нравилась.

Не прошло и пяти минут, как мы повели. Мяч в ворота «Динамо» не забил, а просто завел Ведьмак, а в атаке поучаствовала чуть ли не вся команда. Вот для чего тренер нас на последних тренировках замучил квадратами и треугольниками. Да чтобы в касание — и в удобную ногу. То есть чтобы не была игра, когда лишь бы отбить, а нужно обязательно попасть в нужную ногу нужному одноклубнику.

Вот — в касание мяч пронесся по всему полю, запутывая паутиной передач соперников, и последний пас был уже параллельно воротам глубоко в штрафной площади «Динамо» — и опять в удобную ногу Ведьмаку. Он мог бить слета, но подправил мяч, опустил на газон, еще поправил, легко касаясь щечкой, а тут и ворота! Он так и вбежал в них с мячом. 1:0!

Ура! Начало матча с неуступчивыми минчанами, сильными на дистанции — очень они выносливые, будто все марафонцы какие-то — и уже счет в нашу пользу, а трибуны давят:

— Вперед, «Титан»! Вперед, «Титан»! Вперед, Титан'!

Но игра потихоньку выправлялась, соперник подстроился под нашу тактику, и такого уж огромного преимущества во владении мячом не стало. Начались подходы к нашим воротам. Так что края вынужденно оттянулись назад, прикрывая свою зону.

А минчане начали проверять, как я стою. Удар за ударом с разных, но пока дальних точек. Это пока нестрашно. Такие мячи легко брались. И радовало то, что вроде бы судья нас не топит.

Но все ближе, все ближе…

— Смотреть! — кричал я защитникам. — Не терять!

Мои уже выстроились по линии штрафной — это, выходит, такая долгая, такая затяжная атака получилась у минчан.

— Атакуй, атакуй! — шептал я сам себе. — Все равно получишь…

Удар!

Отбил ногой.

Удар!

Принял на грудь и отправил направо.

И снова удар!

Все-таки прижали почти к воротам. Уже мне свои защитники стали мешать. Потолкал их, заставил двинуться вперед хотя бы на шаг. А сам приготовился.

Минчане почти всей командой у наших ворот. И вот опять — удар!

Удобный для меня мяч влетел точно в руки со шлепком, и тут же я его рукой, верхом, крюком таким — налево, где перебирал ногами, как застоявшийся жеребец, наш Микроб.

А Микроб, на которого тут же выдвинулись двое, не стал играться с мячом и баловаться обводками — он принятый от меня мяч запулил по диагонали через все поле на правый фланг. Оттуда мяч в одно касание Бурак отдал в центр. А центр — не просто центральный круг поля, это уже на полпути к динамовским воротам. И там наши юркие нападающие устроили почти баскетбол, когда пара может пронестись через все поле, просто передавая мяч друг другу, отсекая таким образом защитников от самой возможности вмешаться и устроить… И — гол!

Ой ли?

Судья махал руками и показывал на нашу половину поля. Неужели он просто офигел, что нет Рябова с Бекхановым, и не находил подходящего момента для штрафного? Похоже, таки нашел. Тут-то что могло случиться? А это, объяснил мне Борода, Микроб сделал передачу и врезался в защитника.

И получилась чистая атака игрока, не владеющего мячом. Да и сам Микроб был уже без мяча… То есть не блокировка со стороны минчанина. В общем, говорят, нарушили мы. И гола, говорят, нету, потому что он прошел только благодаря нарушению Микроба.

Тьфу! И что, нас теперь все судьи будут поддушивать? Знать бы, кто тот большой босс, которого не устраивает то, что мы хорошо идем!

И если было нарушение, чего судья сразу не свистел? А если бы гола не было — свистнул бы?

Много вопросов, а пока — удар со штрафного.

Я выпрыгнул выше подскочивших минчан, взял мяч и свалился от толчка. Падал неудачно, как-то извернулся, чтобы — на руки, а не ребрами на газон. И кто-то из их нападающих тупо ударил по мячу, который был у меня в руках. Сильно ударил, чуть кости не захрустели. Больно! А мяч вкатился в ворота. 1:1.

Судья! Ты видел, видел, а?

А он показывал на центр поля — мол, гол. Мол, толчки всякие — это нормально, это футбол, который, как известно, контактный вид спорта. А по мячу ударили, так мяч же был на газоне — так?

— Судья, надень очки! — закричал кто-то на весь стадион.

— Судья три-два-раз! — поддержали трибуны.

Кто-то один начал скандировать:

— Три-два-раз, три-два-раз!

И приятно, что такая поддержка, и есть опасение, что судья разобидится и начнет зверствовать.

А у нас уже не сухой матч, плюс у меня еще и рука побаливает. Насколько все серьезно? Пока непонятно, но лучше не рисковать. Я покрутил руками, требуя замену.

Васенцов быстро скинул куртку, выслушал тренера и уже стоял у кромки поля, ждал команды судьи. Я просто вышел за пределы поля, но дождался, пока новый вратарь прибежал, пошумел ему, покричал, чтобы не ссал, потому что игра, в принципе, легкая.

И тут же наши забили второй. 2:1

И перерыв.

В перерыве я сидел со льдом на кисти. Врач посмотрел, сказал, что ушиб, травмы нет, и к следующей игре я буду просто огурцом. А пока, сказал, правильно ты сделал, что замену попросил. Могло быть и хуже, к тому же ушиб недолго и усугубить. Нас Сан Саныч уму-разуму научил: чувствуешь что-то не то — лучше заменись, не подставляй команду.

Разборок никаких не было. Играть, сказал тренер, как играли. И главное — не прижиматься к воротам. Вот и все.

Второй тайм начался неожиданно: минчане резко прижали наших к воротам. Пас вдоль штрафной, второй… И удар! Не удар — ударище! Думал я, что и сам бы не вытянул. Васенцов все же дотянулся, но лишь коснулся мяча пальцами. А такой пушечный удар пальцами не остановить.

Ну вот… Только вышел Васенцов — и гол в наши ворота. Чистый гол, неоспоримый. 2:2. Да и пацана не поругаешь, потому что мяч был из неберущихся — в противоход, да еще в дальний угол.

И вот тут наши встрепенулись. Вспомнили установку тренера и перестали бегать и набирать усталость. «Забегал» мяч. Какое-то время слышались только удары по мячу. И трибуны притихли — красивое же показывали! Бац-бац-бац — и мяч уже в чужой штрафной. Отняли? Кинули вперед на нападающих? А вот на него сразу трое — ага! И мяч отдали, и на фланг его, и оттуда — диагональ, и в центр, и опять — бац-бац-бац…

Пять минут красивой распасовки. А итог? Что там с итогом? Оба нападающих на линии штрафной площади. То один, то другой делали рывки, расшатывая оборонительные редуты динамовцев и отвлекая на себя внимание.

А в штрафную с левой стороны ворвался подкравшийся Микроб. И с ходу — в дальний от него верхний угол ворот в обход вратаря, который только взглядом проводил мяч.

Есть! 3:2. Ну, нормально же!

Так матч и закончился. Минчане больше не грубили. Дальние мячи легко брал Васенцов. И судья под конец стал свистеть уже в обе стороны. Но осадочек все же остался. Посмотрим, как нас будут судить дальше.

Умотались мы в этот раз знатно. Все расселись по скамейкам, языки высунули, воздух хватают, только и слышно бульканье воды.

Я уже в душ сходил, освежился, переоделся, а они все сидели.

И тут в раздевалку ворвался Витаутыч. Он ничем не показывал волнения, но над ним словно витало невидимое грозовое облако, потрескивало разрядами.

— Саня, тебя приглашают на беседу люди. Очень серьезные люди. — Он кивнул на дверь. — Они ждут.

Я напрягся. Неужели проверка на избранность? Ну пусть, я «лучшего» не включал, обнаружить во мне одаренного непросто, а телепатов обманывать меня Семерка научила.

Или тут что посерьезнее? Не стал бы Витаутыч ни с чего нервничать.

Глава 9

Титаны держат небо

За мной пришли. Готовься, Александр Нерушимый!

Никогда такого не было, и вот опять. Вспомнилось, как перед Новым Годом в квартиру ввалился спецназ. Хуже, чем тогда, точно не будет, но от напряжения свело плечи. В этот раз, скорее всего, пришли из Безопасности Родины.

Я посмотрел на побледневшего Микроба, на Гусака, у которого на лице проступило отчаянье. Больше всего на свете он боялся, что меня устранят, и некому будет ему помочь.

— Все будет хорошо, — проговорил я, особо себе не веря.

— Пиши Дарине, что задержишься, — посоветовал Тирликас и поджал губы, глядя в сторону. — Разговор может затянуться.

А вот теперь стало стремно. Кто там меня ждет?

— Тебе придется прокатиться с ними, — уточнил Тирликас.

— Прекрасно! — выдохнул я, посмотрел на Димидко.

— Что им нужно? — не выдержал тренер. — Почему именно он, а не я? Он не принимает решения!

— Там, — Тирликас закатил глаза, указывая наверх, и процедил: — виднее. Я не в курсе.

Мне подумалось, что раз пошла такая пьянка, может, тогда правильнее по-серьезному проститься с Риной? И ведь не спросишь у Витаутыча прямо сейчас.

Лев Витаутыч протянул руку и скомандовал:

— Идем.

Я поплелся за ним. Он, не спрашивая разрешения, забрал мой рюкзак и перед выходом из раздевалки переложил глушилку себе в сумку.

— Что за нафиг? Кто меня хочет видеть? — шепнул я.

Тирликас не ответил — то ли не имел права, то ли осторожничал. Кто-то очень и очень серьезный. Уж не тот ли, кто желает проигрыша «Титану». По всему выходит, что так. Мне поставят условия, нарушить которые я не смогу. Но почему я, а не Димидко или Тирликас?

Спрашивать я не стал, просто не успел: на выходе из спорткомплекса нас ждали двое: одному лет сорок, лысеющий, коротко стриженый, ростом с Микроба, но плотный; второй азиатской наружности, лохматый, вряд ли ему больше тридцати, высокий, тонкий, одетый в синий кардиган и коричневые вельветовые штаны.

Я прислушался к их желаниям и ощутил… Меня словно в висок ударили, и в тот же мин азиат улыбнулся и сразу преобразился, появилась в его внешности некая анимешность, граничащая с мимимишностью.

— Добрый день, Александр, — сказал он завораживающим мурлыкающим голосом, — меня зовут Вик, поздравляю с выигрышем!

— Спасибо, — кивнул я, останавливаясь. — Позвольте поинтересоваться, чем обязан?

— Вам придется проехать с нами, — отчеканил его напарник, судя по манере общения — силовик.

Но что оба одаренные, сомнений не было.

— Анатолий Арнольдович, ну что вы так сразу, — продолжал улыбаться Вик. — Александр, мы будем очень благодарны, если вы уделите нам несколько часов вашего драгоценного времени. Если примете наше предложение, — он сделал акцент на слове «если», — предупредите тех, кто вас ждет, что вы задержитесь.

Ага, попробуй не принять! Но то, что руки не крутят, уже обнадеживает.

— Меня ждет девушка, — сказал я, достал телефон и написал Рине, что буду поздно, подробности — у Микроба.

Тирликас куда-то пропал. Ну а что я хотел, не со мной же ему ехать, он не адвокат.

— Я так понял, что вы составите нам компанию? — спросил Вик.

— Куда поедем? — спросил я, пряча телефон, и с сожалением подумал, что мне не разделить радость с нашими.

— В Москву, — буркнул силовик, которого невольно представил азиат.

Мы двинулись в сторону ворот. Я и Вик рядом, силовик — позади.

— Как ваша рука? — проявил участие Вик.

Я повращал кистью.

— Вроде ничего серьезного. — Не удержавшись, вставил шпильку: — Вам не показалось странным судейство? Или вы не смотрели игру?

— К сожалению, мы были в пути.

Серый микроавтобус с тонированными стеклами ждал не на стоянке, а на территории, куда в столовую приезжали машины на разгрузку. Силовик уселся за руль, Вик открыл дверцу, приглашая меня в салон.

— Кто хочет меня видеть? — спросил я, не особо рассчитывая на ответ.

— Я не знаю, — сказал Вик. — Нам просто поступило распоряжение доставить вас по указанному адресу.

Я уселся на кожаное сиденье, один в салоне, где имелся стол, телевизор пара бутылок сока и вино. Машина покатила к воротам. А вот за ними к микроавтобусу, похоже, присоединился эскорт из белого седана, он ехал впереди, и еще один черный — сзади. Никаких мигалок и бешеной скорости. Может, на трассе наверстают.

Но нет, и там скорость не превышала 120 км/ч. Седаны так и сопровождали нас. Значит, визит предстоит к важной шишке. Скорее всего, к тому, кто нам гадит, и мне сделают предложение, от которого нельзя будет отказаться, просто не смогу, как тогда у Ахметзянова.

Ну, посмотрим. Прессовать меня точно не собираются, закрывать тоже — я нужен на чемпионате мира. Да и смысл голову ломать? Причина вызова может быть другая. Вдруг партийные боссы хотят со мной пофотографироваться и руку мне пожать?

В общем, я взял пульт и предался компульсиновному переключению каналов. Остановился на втором тайме игры «Спартак» — московское «Динамо», которая тоже шла сегодня, но крутили ее с задержкой. И что ж я увидел? Топили «Спартак»!

Значит, Рина права, и на первое место протаскивают «Динамо»!

Но что тогда было сегодня? Откликнувшись на мысли, разнылось ушибленное запястье. Ну ни разу я не благодарен этому боссу. Захочется дать ему в рожу — и за свою травму, и за мужиков, и за болел, которым приходится расстраиваться. Вот надо же, одно говно стольким людям портит настроение!

Болел я, естественно, за «Спартак». И так болел, что опомнился только, когда мы покатили по какому-то городу. Не удержался и спросил у Вика:

— Это мы где сейчас?

— Электросталь.

Насторожился я, когда на знаке с указателями мы повернули на юг, к Жуковскому, а не продолжили путь к Москве.

— Мы разве не в Москву?

— Москва, Подмосковье — какая разница? — отчеканил силовик.

Вот теперь я напрягся и стал крутить в голове варианты развития событий. Вырубить водилу, затем — азиата, они впереди, мне будет проще. И свалить отсюда, потому что ситуация нравилась мне все меньше. Одно оставляло надежду: меня им передал Тирликас. Но ведь Шуйскому он тоже доверял!

Я достал телефон, но связи не было!

Вик повернул голову.

— Пожалуйста, не нервничай. Тебе ничего не угрожает. Мы направляемся в Жуковский, встреча пройдет в воинской части.

Вырубить их и валить? Или рискнуть и пройти путь до конца? Если это похищение, меня бы уже выключили. В голову не пришло ничего лучше, чем налить сок в стакан и протянуть Вику, тот поблагодарил кивком и выпил.

— Если не трудно, там еще грейпфрутовый фреш есть. — Это он так намекнул, что снотворного в питье нет.

В Жуковский мы не заехали, обогнули город, двинулись южнее и остановились перед черными воротами воинской части, где был написан номер части, а на белой стене красовалась эмблема спецназа ГРУ: летучая мышь на фоне земного шара.

Ворота разъехались, водила что-то протянул дежурному на КПП, я заметил, что это что-то типа пластикового пропуска. Просканировав пропуск, дежурный неким подобием пистолета с широким стволом считал информацию с сетчатки глаз троих пассажиров, в том числе у меня, забрал пропуск, выдал другой, и мы поехали вдоль казарм — современных, больше напоминающих корпуса санатория.

Курсантов в форме я тоже не увидел, заметил молодых людей на скамейке у фонтанчика, но рассмотреть не успел. Странная, очень странная часть! Уж не это ли учебный корпус, где обучают самородков?

Раньше я думал, что тут должно быть все, как в тюрьме, и самое место такому заведению — в тайге, подальше от любопытных глаз.

Дальше я заметил вертолетную площадку, а перед ней — небольшое двухэтажное здание, админкорпус.

Внутри все оказалось, как и должно быть в административном здании: план, план пожарной эвакуации, длинный коридор с рядком дверей, на которых — имена хозяев, широкая мраморная лестница наверх. И никаких дежурных.

Силовик остался снаружи, и мы с Виком свернули в левое крыло. Пока шли взгляд скользил по табличкам, запоминая фамилии преподов. Командиром части значился некто Пискун К. М. «Пискун — Комар Малярийный». Мы уперлись в единственную дверь напротив входа, и Вик постучал. На табличке было написано: «Каретников Я. Л.»

Хрена се! Это который министр? Или однофамилец?

Дверь распахнулась сама, будто ее открыл человек-невидимка. Хозяин просторного кабинета выглядел максимум на тридцать пять: мощный, высокий, накачанный, светловолосый, я бы сказал, что он скандинавской наружности. В пору моей юности был популярный актер — Дольф Лундгрен, вот на него похож. Нет, это не министр.

Заговорил он, когда Вик нас оставил.

— Добрый вечер, Александр. Присаживайся, не стой в дверях.

Голос у него был… холодный, будто механический. Таким только станции метро объявлять. И лицо неподвижное, слегка ассиметричное. Но что-то общее с Ильей Леонидовичем есть. Брат? Насколько знаю, у него нет братьев и сестер. Или все-таки есть?

Ничего себе масштаб! Каретниковы! Действительно Тирликас не в силах на такого недоброжелателя повлиять…

Возникло острое ощущение неправильности происходящего. В сравнении с масштабом личности Каретникова я — вошь. Ну ладно, не вошь, но все равно козявка. И, чтобы побеседовать, меня, козявку, к нему везут за сотни километров, с охраной. Что-то тут не так.

Каретников уселся на стул с высокой спинкой, обтянутой коричневой кожей, кивнул на место напротив. Нас даже стол не разделял! Так хозяин кабинета подчеркивал, что мы равны. Я перевел взгляд на него и заметил, что один его глаз был мертвым и смотрел сквозь меня.

Чего ты хочешь? Или это из разряда «обильно смажем, чтобы пошло, как по маслу»? Поколебавшись, я все-таки уселся, закинул ногу за ногу. Поймал себя на закрытом жесте. Ну и хрен с ним!

— Мы рассмотрели жалобу Тирликаса Льва Витаутовича, — проговорил он, и я отвесил челюсть.

Как в дурацком романе, когда вдруг прилетает волшебник и всех спасает.

— Но разговор будет не об этом. И не со мной. — Он поднялся, поглядывая на дверь в еще один кабинет.

Она отворилась, и оттуда вышел… Я чуть вместе со стулом не упал. Ко мне вышел товарищ Павел Сергеевич Горский собственной персоной, причем мужчина 1963 года рождения тоже выглядел на тридцать пять: темно-русые волосы, чуть тронутые сединой, правильные черты лица…

Пожалуй, впервые я подумал, что память меня подвела, и это очень похожий человек.

— А теперь я вас оставлю, — улыбнулся Каретников и вошел в кабинет, где минуту назад был Горский.

— Рассмотрели жалобу Льва Витаутовича, — прохрипел я, и Горский протянул мне стакан с водой. — Значит, футбол и правда у вас на контроле.

— Не футбол. Ты, — сказал он на полном серьезе.

Я как раз сделал глоток и закашлялся, и с губ слетело:

— Здравствуй, Нео, ты избранный.

— Таблетки предлагать не буду, — сказал Горский, — она всего одна, и ты знаешь какая. К слову, «Матрицу» в этом мире не сняли.

Если бы неизвестная сущность меня не перетащила в этот мир после смерти, я был бы шокирован. Если бы лично не познакомился с телепатами и другими суперменами… А так мне оставалось лишь принять происходящее как данность, и я спокойно констатировал, отхлебнув воды:

— Выходит, мы из одного мира? Ельцин, Путин, война…

Он кивнул.

— Так это вы меня выдернули?

— Нет. Я не знаю, кто это сделал. Или — что это сделало. Кстати, о войне. Она есть во всех ветках реальности, которые мне известны, вне зависимости от того, кто пришел к власти. Заканчивается она гибелью человечества в двадцать пятом году.

— Но сейчас же именно двадцать пятый! — воскликнул я.

Новости так огорошили меня, что чувства отключились. Я будто слушал пересказ увлекательной истории, которая меня совершенно не касается.

— Надеюсь, у тебя есть время выслушать меня с самого начала?

Горский распахнул бар, где хранились бутылки элитного алкоголя, и мне захотелось по старой памяти накатить.

— Сам бы выпил, но таким, как мы, увы, спиртное противопоказано. Потому что мы у руля не только собственной жизни.

— Конечно у меня есть время! — ответил я. — Только меня ждут, думают непонятно что. Я и сам думал, что… В общем, неважно.

— Тут нет связи, — сказал Горский. — Вообще. Никакой. Ну и ты догадался, что это за воинская часть.

— Тут учат одаренных?

— Их называют самородками. — Горский достал бутылку виски, разлил по стаканам в бронзовых подстаканниках и один протянул мне. — Это чай. Давай создадим соответствующую атмосферу. Как там пишут в книгах? «И комнату затянуло синим дымом дорогих сигар». Располагайся, как тебе удобно.

— Я только один вопрос задам. Мы с вами, выходит, из одного мира?

— Ты какого года рождения? Я имею в виду первое твое тело. И интересны обстоятельства твоей гибели. Война? Или проснулся — а ты непонятно где и непонятно кто?

— Меня просто зарезали отморозки. — Про диалог с богиней я умолчал, потому что не до конца ему доверял. — Давайте вернемся к вам.

Сидеть за стулом посреди комнаты было некомфортно, и я переместился на кожаный диван. Горский остался стоять, подошел к дивану и протянул стакан:

— Ну, за благоприятное развитие событий!

Стаканы звякнули, соприкоснувшись. И генсек начал рассказ, как жил.

Его звали Павел Мартынов. С детства и до последних дней он дружил с Ильей Каретниковым, потом их убили на войне, и он перенесся в собственное тело в девяносто третий год. Он менял жизни близких и однажды во сне переместился в белую комнату, где был экран и таймер с временем катастрофы. Это время начало отматываться вперед. Так он отсрочил момент катастрофы до января двадцать шестого года. А потом Павел предположил, что ему подвластен дар внушения, но влиять он мог только на тех, кто слаб духом. Был еще нюанс: реальность сопротивлялась ему и пыталась отторгнуть. И когда произошел мощный рывок вперед, возник текст, что его пребывание в данной реальности невозможно, итог — смерть, и его перенесло в это тело, в семьдесят седьмой год.

— А что стало с тем Павлом? — спросил я и снова ощутил острое желание не выпить даже — нажраться.

Я забыл и про несправедливость арбитров, и про команду, и даже о том, что меня ждет Дарина.

— Я не знаю, — ответил Горский. — Очень хотелось бы, чтобы он продолжил жить. Хотя бы просто — жить, пусть и не сохранив мои знания. И чтобы с теми близкими все было хорошо. Ты же наверняка пытался найти своего двойника, да?

— И нашел, но это был не я.

— Потому что мир меняется и меняет людей, и наоборот. Он прожил другую жизнь. А в этом мире я не нашел Павла Мартынова, он просто не родился. Хотя семья была та же и родители вели себя так же, брат и сестра появились на свет, а я, то есть он, — нет. Что наводит на мысль о существовании разных веток реальности. В этой война коллективными усилиями отодвинулась до 2052 года.

— Коллективными? — переспросил я.

— Как видишь, я теперь генеральный секретарь, доверенные люди у власти. До определенного момента я мог награждать способностями. А потом появились другие. Те, кто умеет меняться и менять и от меня не зависят.

— Самородки? — сообразил я.

— Именно. Но даже когда появились они, таймер остановился пять лет назад, что бы я ни делал. А в начале двадцать третьего года сделал рывок. — Меряя шагами комнату, он остановился и пристально посмотрел на меня. — И я предположил, что есть еще один скульптор. Надеялся, что — на другом материке, оказалось — нет.

— То есть вы быстро меня нашли?

— Лев Витаутович Тирликас, — улыбнулся он. — Честный и преданный сотрудник Безопасности Родины.

Я провел ладонями по лицу. Получается, я давно у них на карандаше. Но как они допустили тот арест? Неужели никто ничего не знал? Или это было специально подстроено?

— Шуйский, — проговорил я. — Вы все знали с самого начала?

— Нет, — сказал он, поджав губы. — Я ж не пророк и не провидец. А в тот момент был… очень далеко. Но ту ветку было не спасти.

— А сколько их, таких веток?

— Мне известны три. Третьей я управлял через сны. Решил действовать радикально, ведь в двух известных война была с США. Подумал, нету тела — нету дела. Ошибся. Та ветка уже погибла.

— Кто с кем? — спросил я.

— Китай и Объединенная Европа. То есть в нас заложена программа самоуничтожения, и мы все равно найдем, о кого самоубиться. Точнее в том человечестве, каким оно было.

— Ха, — воскликнул я, — а сколько наших считает, что, если стереть Америку с лица земли, жизнь наладится!

— Там тоже живут люди. Человечество — это все мы, и надо учитывать всех, нет более важных или менее важных. Люди везде одинаковые, и каждый — часть целого, которое мы не осознаем. Меняясь, мы немного меняем целое. Понимаешь, о чем я? Кто-то — больше меняет, кто-то — меньше. Кто-то способен всколыхнуть основы.

Еще бы я не понимал! Сам недавно об этом думал! Предположений было слишком много, и какое из них правильное? Горский ответил сам:

— Твоя девушка. Федор Хотеев. Виктор Гусак… — Он сделал паузу. — Все они внезапно обрели дар, и все были рядом с тобой. Неужели еще не понял? Мы — скульпторы. Ты — скульптор, Саша.

Вот и ответ на вопрос, почему вокруг меня столько самородков. Усмехнувшись, я проговорил речитативом:

— Титаны держат небо на каменных руках! — И рассмеялся, но быстро успокоился и посмотрел на Горского. Он сказал:

— А теперь давай перейдем к главному.

К главному⁈ То есть вот это все были цветочки⁈

Глава 10

Скульпторы

— Я понимаю, что для каждого человека главное — личное, — проговорил Горский. — Не стану кривить душой, для меня тоже. Но приходится, скрипя зубами, отодвигать собственные интересы подальше.

Ну да, ну да, смазали — теперь можно переходить к болезненной части диалога. Готовься, Саня.

— Но на данный момент твои интересы совпадают с государственными. Потому в ближайшее время тебе не придется жертвовать личным, — чуть улыбнувшись, припечатал Горский.

Он совсем не походил на грозного генсека, перед которым все трепещут, вон, шутить пытается. Вести диалог с ним комфортно, как со старым приятелем, что было странно. Бывает такое: видишь человека, и как-то сразу и беседа идет, и напряжения нет, словно в одной стае бегали. А иногда наоборот: вроде понимаешь — вот хороший человек, интересы те же, а нет контакта, хоть убейся. Словно радио не настроено на нужную волну. Вот с Горским мы были на одной волне. А может, это особенность его сущности — располагать к себе, чтобы брать горяченьким. Потому расслабляться не стоит.

— И как долго продлится ближайшее время? — не побоялся спросить я.

— Два года. Ты должен поехать в Европу и на чемпионат мира в США. — Он допил «виски» и прищурился. — Понимаешь зачем?

Я потер переносицу. Эффект плацебо плюс обстановка меня расслабили, и я ощущал себя немного пьяным, потому Горский не стал ждать, пока я соображу, и ответил:

— Для того, чтобы появлялись самородки, нужно физическое присутствие скульптора в локации. Потому я так много разъезжаю и встречаюсь с людьми, особенно — с молодежью, ведь дар пробуждается именно у них. — Горский забрал мой пустой стакан, налил еще «виски». — Именно поэтому ты ездил в Англию в составе «Динамо».

Пришла дурацкая мысль: «Вот скажи, что Горский мне вискарь наливает, не поверят же!» — но я ее тотчас прогнал, вдруг он умеет читать мысли, не внедряясь в сознание, как я — считывать желания? Ему-то способности даны, так сказать, по праву рождения. Он стоит над самородками. Впрочем, как и я.

— Вы хотите, чтобы я поработал мутагеном: ездил по заграницам и раздавал способности, как вай-фай? Но я слышал, что там же тоже появляются самородки, и их пускают под нож.

— Чем их появится больше, тем быстрее будет меняться массовое сознание, — объяснил Горский.

И тут я вспомнил уругвайскую команду, которая не отличалась от той, что в нашей реальности. Выходит, чем ближе страна находится к очагу, то есть к СССР, тем больше расхождение с материнской веткой реальности.

— И тем дальше отодвинется дата катастрофы. Я надеюсь, угроза исчезнет вовсе, если наш план сработает.

— И все-таки о личном…

— Никто больше не будет мешать вашей команде, все виновные будут наказаны. Публично выпороты, чтобы другим неповадно было, — пообещал Горский, отхлебнул из стакана, оперся о стол. — Наверняка у тебя возникнут вопросы, почему, если ты под наблюдением, то допускалась несправедливость по отношению к тебе.

— Это как раз-таки понятно. — Я поднес к глазам стакан и полюбовался подстаканникам, где была сцена охоты на оленя. — Каждый должен жить собственной жизнью, закаляться, преодолевая трудности. Я много думал об этом еще в прошлой жизни, когда рассуждал на тему, что если Бог есть, почему он допускает несправедливость. И почему один должен умереть, чтобы другой стал тем, кем стал.

— Иногда приходится принимать жестокие решения, — сказал Горский. — В первой реальности был талантливый мальчик… Он очень пострадал в пожаре, его все предали, дети не принимали из-за ужасных шрамов. Там я о нем позаботился. Хотел найти в этой реальности, чтобы не допустить пожар, но не нашел, потому что не знал фамилию, а семья переезжала из города в город. Но в третьей ветке, куда я попадаю через сон, все-таки нашел и не дал случиться трагедии. Избавил мальчика от страданий. И что ты думаешь?

Я пожал плечами.

— Он вырос ленивым, подлым, озлобленным на весь мир отморозком, — добавил генсек. — Пил, кололся, рано умер. В то время как его двойник, прошедший через ад, стал достойным человеком и многого добился. Вот так бывает, причем довольно часто.

А ведь недавно я тоже думал, что все к лучшему, даже смерть.

— Полностью согласен. Разумом — согласен, но некоторые вещи все равно трудно принять. Смерти детей, например, болезни, лишающие надежды или разума.

— Мне тоже сложно принять, — кивнул он.

И я понял, в чем мое счастье: я — просто роутер, раздающий дар. А Горский — плюс ко всему ремонтная бригада и техподдержка в одном лице. У меня в команде Сэм с Круминьшем поссорились, так все, трагедия. А у него в стране — клан на клан, и надо рассудить, кто прав, кто виноват. Вот как это сделать, когда ты — просто человек? Ладно, не «просто», но человек неплохой, а надо, например, вынести смертельный приговор.

Я передернул плечами. Горский посмотрел на часы, на меня, снова на часы.

— Александр, спасибо за беседу. Не представляешь, как приятно с тобой говорить. Как на чужбине встретить земляка.

Я пожал протянутую руку.

— Мне тоже. Признаться, удивлен. Думал, у власти могут находиться только люди э-э-э… другого склада.

— А куда деваться? Потому в стране у нас и порядка нет. Кнут, кнут и еще раз кнут. Пряник, конечно, тоже, но он с людьми старой формации работает плохо.

— Зато с нами не работает кнут. — Я встал с дивана.

— Мечтаю наконец дожить до времени, когда смогу опустить кнут. Но вы еще слишком молоды. Народ не поймет.

— Очень рад знакомству.

— Ты ж понимаешь, что никто не должен знать, с кем ты встречался. Уверен, ты сохранишь это в тайне. Даже Льву Витаутовичу незачем это знать. Версии для тех, кто будет спрашивать: жалобу рассмотрели, возмущены, примут меры. А еще лучше — просто молчи. Скажи, что запретили.

— Конечно, — кивнул я. — Можете быть спокойны.

Горский собрался постучать в дверь, за которой скрылся Каретников, но я кое-что вспомнил:

— Так что, получается, наша родная ветка реальности скоро погибнет?

Он пожал плечами.

— У меня нет туда доступа. Я даже не знаю, жив ли мой двойник, а если жив, что с ним стало. Ему должно быть сорок шесть лет. Если научился двигать время на таймере, то там все более-менее хорошо. Если нет… Скорее всего нет, он ведь проживет другую, более легкую жизнь, получив множество подсказок. А может, и забудет все, что делал, пока был взрослым.

Горский все-таки постучал в дверь: не костяшкой пальца — кулаком. Перед тем, как исчезнуть за дверью, сказал:

— Удачи, Александр. Приятно было познакомиться.

Вышел Каретников, который так и не представился, нажал на кнопку под столом, и в кабинет явился азиат Вик, который меня сюда привез. Часы, висящие в холле, показывали одиннадцать ночи.

Дарина, наверное, извелась. На улице я снова достал телефон, но и тут связи не было. Студентов на улице уже не наблюдалось, а в окнах казармы был погашен свет.

Мы сели в машину и покатили прочь. Когда отъехали на несколько километров, я попросил остановиться, вышел из машины и написал Рине:

«Все хорошо, родная. Еду домой».

Отправил сообщение и, запрокинув голову, уставился на темно-серое небо. Странно, но легче не стало. Наоборот, я будто повзрослел на пару десятков лет. Знания придавили и сковали движения. Сложно нести такой груз в одиночку. А Горский несет уже почти пятьдесят лет, и единственное, с кем он об этом поговорил — я.

Товарищи, поскольку две главы подряд, следующая — в полночь 08.02

Глава 11

Судейский беспредел

После того, как написал Дарине, я убрал из текста сообщения слово «родная» и сделал рассылку парням, Димидко и Тирликасу. И лишь потом залез в микроавтобус.

Уж полночь близится, вдруг они так завелись, что не уснут, я-то раньше часа ночи домой не попаду, а завтра на тренировку. Разрыв между матчами — всего пять дней. Я повращал кистью, и сустав отозвался болью. Усилиями Рины я должен успеть восстановиться.

Слишком много информации, и пока еще есть ощущение, что она меня не касается, я просто прослушал курс лекций о государственном устройстве нашей страны, двадцать шестого у нас игра с «Торпедо», а в июне к нам приезжает «Пахтакор». Надеюсь, никто больше не будет вставлять палки в колеса, потому что сам товарищ Горский пообещал разобраться в ситуации с нечестным судейством.

Офигеть, мне сам генсек руку жал, мы с ним около часа общались и пили виски! Но главное — он признал меня равным… скульптором…

Скульптор. Леплю, значит, реальность вокруг себя, меняюсь сам и меняю целое. Но почему я не мог этого делать в материнском мире, который должен скоро погибнуть? Или перенос сознания — своего рода инициация способностей? Сколько вопросов возникает, когда их уже не задашь. Ладно, главное — играть дадут, а потом поеду за границу и буду работать вай-фаем, и все, кто попадет в радиус действия моей мутагенной ауры, будут обречены.

Под конец дороги, развалившись на диване в салоне, я задремал, а проснулся уже во дворе своего дома, простился с бээровцами.

Из машины я вышел в ясную майскую ночь. Царила тишина, как в деревне — ни рева машин, ни гула человейника. Жужжали проснувшиеся майские жуки, заливались соловьи и обезумевшие от весны неизвестные птицы, в многоголосье которых вплетались жабьи трели.

Так хорошо! Потому что весна, и ты — часть этой весны, твоя жизнь только начинается. Чем хороша молодость — у нее есть будущее.

Было пятнадцать минут второго. Свет в моем окне еще горел, а парни все спали — ушатала их игра, а еще ж тренировка с утра. Зевнув, я не смог себе отказать в желании приобщиться к весне и простоял еще полминуты — а то опять не замечу, как она пролетит.

Поднявшись на лифте, я толкнул дверь — она была незапертой — переступил порог, и у меня на шее повисла Дарина, ткнулась носом в ямку между ключиц.

— Кто тебя вызывал? — спросила она.

— Большие люди, — ответил я, собрался сказать, что заявку рассмотрели, бла-бла-бла, но понял, что не хочу ей лгать даже в таких мелочах. — Много всякого рассказали. Но молчать НАДО. — Стоп-слово я выделил интонацией.

А так хотелось поделиться хоть с кем-нибудь! Тем более Дарина — можно сказать мое произведение. И Гусак, и Микроб. Интересно, а награждать даром, как Горский, я умею? Наверное, нет.

— Ты есть хочешь? — шепнула Рина, отстраняясь. — Я голубцов сделала.

Только сейчас ощутил, что таки да, не просто хочу, я готов сожрать слона!

— Полжизни за голубцы! — воскликнул я и пошел на кухню.

Поглощая еду, я нахваливал ее на разные лады, а Рина с умилением на меня смотрела, потягивая чай, даже к печеньям не притронулась.

— Надо и мне тренировки возобновить, — сказала она. — А то жирею. Такова обратная сторона семейной жизни. Ты будешь меня любить толстой?

Я рассмеялся, попытался ее представить щекастой и круглой — не получилось.

— Ты так с собой не поступишь, — мотнул головой я.

— Да.

Доев, я протянул Рине ушибленную руку, отметив, что запястье начало отекать.

— Вот. Ты ж матч смотрела? — Рина кивнула. — Замена была именно из-за этого.

Девушка накрыла запясте ладонями, закрыла глаза, и место, которое ныло, будто закололо иголочками, а потом стало щекотно. Хотелось помочь Рине, поделиться своей силой, но я не был готов к тому, чем это закончится. Нужно урвать остатки ночи и поспать хоть немного.

Вырубились мы, обнявшись. А по будильнику я еле продрал глаза, освежился и, предупредив Рину, рванул к Гусаку, что обитал этажом ниже.

Витек впустил меня в квартиру. Глаза у него были красные, с темными набрякшими мешками.

— Опять? — спросил я, он кивнул.

— Ты говорил, что знаешь, к кому обратиться.

— Да. Тирликас.

Глаза Гусака полезли на лоб, челюсть отвисла. Я добавил:

— Можешь обратиться к нему прямо сейчас, дальше он должен сориентировать.

— Офигеть…

— Только — никому, — предупредил его я и поднялся к себе.

Я думал, что на тренировку Витек не пойдет, соберет всех вечером, чтобы проститься, а на следующий день отчалит. Но, как это ни странно, Гусак заявился в раздевалку, поймал мой недоуменный взгляд и пожал плечами. Поговорить с ним все равно не получится — это не для сторонних ушей беседа. Я принялся бинтовать запястье эластичным бинтом. Хоть боль и прошла, руку пока лучше беречь.

Все окружили меня, и началось: а что, а как, а зачем? Я ответил просто:

— Заявку рассмотрели. Пообещали беспредел прекратить.

— Так а нахрена такие церемонии? — удивился Микроб.

— Поверьте, такие люди сюда бы не снизошли, а разобраться надо было быстро, потому что народ возмущается.

Такой ответ всех устроил. «Титан» развернулись к выходу, но Витек встал перед дверью, раскинув руки, и проговорил:

— Мужики, я должен кое-что сказать.

Надеюсь, Витаутыч его проинструктировал, что можно говорить, а чего нельзя.

— Вы офигенные, — продолжил он, — но я не могу с вами больше играть. На двух последних играх буду, подстрахую, а потом мне надо в больницу, голову лечить. А то спать не могу… Болит, кружится…

— Так что, нам тебе замену искать? — воскликнул Круминьш.

— Что с тобой? — распереживался Микроб, подошел к Витьку. — Надеюсь, ничего серьезного, и ты вернешься.

Глаза Гусака заблестели, он сел на лавку и закрыл глаза, запрокинув голову. Больше всего на свете он хотел играть, но выбор был невелик: игра или жизнь. А мне подумалось, что раз он видит другие реальности через сны, то способен помочь Горскому узнать, что случилось с его двойником в нашей ветке.

Но не сразу, конечно. Гусаку придется долго учиться управлять даром.

Наши обступили Витька, начали расспрашивай и прогуляли время выхода — в раздевалку ворвался разъяренный Саныч.

— Что тут у вас? — Он указал на дверь. — А ну живо на поле!

— Сан Саныч, — виновато проговорил Витек. — У меня это… разговор к вам. Важный.

Все начали выходить из раздевалки, оставив Саныча и Гусака наедине. Хлопали Витька по спине, трепали по голове, глядели с сочувствием.

А вечером, после тренировки, мы все-таки пересеклись с Гусаком, и он сказал, что уезжает после игры с «Торпедо». Так-то заявочное окно открыто, несложно будет кого-то найти, все равно ведь основная нагрузка на Микробе.

Я думал, что Тирликас начнет расспрашивать, кто и зачем меня вызывал, но он вел себя так, будто ничего не случилось: то ли был в курсе, то ли понимал, что я не расскажу то, чего ему знать не следует. А вот с Димидко пришлось объясняться, он мне не особо поверил, но углубляться не стал.

20. 05. 2025 г., Москва

В этой реальности стадион им. В. И. Ленина не был переименован в «Лужники», он не стал огромным рынком, и памятник вождя не снесли. Этот стадион не знал Джексона и Роллингов. Да и не ассоциировался он со словом «Лужники», разве что только место.

А то ведь как бывает, переименуют что-то, а новое название не приживается. Это как девочка Курочкина, которая вышла замуж и стала Шуваловой, все равно для одноклассников останется Курочкиной. Так вот, сейчас — другой случай.

Стадион, конечно, модернизировался, но на тот, что в нашей реальности, был совершенно не похож. Он сохранил свой первозданный облик. Не просто стадион — стадионище. Кругом спорткомплексы, закрытые поля и хоккейные площадки, и — огромнейший футбольный стадион. Самый большой в стране, на минуточку! Да и в мире — не последний.

Сегодня мы играем с «Торпедо», нашим главным конкурентом из Первой лиги, мы с ними шли ноздря в ноздрю. Команда вылетела из вышки на целых три года, а потом ее возглавил их бывший игрок Юрий Тишков, в нашем мире пытавшийся стать футбольным агентом и устраненный, видимо, конкурентами. Меня очень расстраивало, что его убийство так и не раскрыли.

И очень радостно было наблюдать его целым и невредимым.

Эксперты называли эту игру битвой молодых, хотя Тишкову за пятьдесят, и пытались подогреть интерес, но все равно некоторые трибуны пустовали. Давно торпедовцы не собирали полные трибуны. Даже когда начали раздавать билеты бесплатно работникам ЗИЛа — все равно. Даже когда школьников стали пускать. Да, историческая команда, но все же не «Динамо» и уж точно — не «Спартак».

Если бы собрался полный стадион, болельщицким одним криком задавило бы!

А так — хорошо. Открыто, солнечно, тепло. И не глохнешь от дебафов недружественных болел.

Не так давно Тирликас рассказывал всякие ужасы о негласном решении «придержать коней». Считают, что мы слишком молоды для того, чтобы в тройку лидеров попасть. Потерпим еще, поживем, потремся. А медали — кому-то другому важнее и нужнее. Наверное, тем динамовцам.

А теперь, по идее, должен быть зеленый свет — ну не станет же Горский слово нарушать!

Вот и посмотрим.

Я вышел в рамку, повращал рукой, еще раз убедившись, что она в порядке, разжег внутренний огонь. Ребята выстроились по точкам, помахали нашим болелам, которых было меньше, зато орали они мощнее.

Свисток!

Побежали!

А нет… Не побежали. Уткнулись.

Торпедовцы — они, как и мы, быстрые и техничные. Традиция такая: мяч вперед, и нападающие разбирают любую оборону. Ну, ладно — не любую. Но рвануться вперед нашим они не позволили.

Сегодня мы играли в стандартную схему, но теперь здоровяки были в порядке, и учитывая еще, что «Торпедо» всегда строилось на крепких и высоких футболистах, впереди у нас вышли Сэм и Ряба. И вот бы им потолкаться сейчас, соорудить что-то… А — нет. Прижали нас, и никто не может выскочить за среднюю линию. На своей половине толкались, и оба нападающих — в штрафной, страховали защиту, снимали верховые мячи.

Я кричал на своих, чтобы мяч придержали. Чтобы дали возможность нашим краям зацепиться и убежать — нет, не выходило. Один пас… И второго уже нет. Торпедовцы умело накрывали. Они знали, кого и как держать. То есть гордиться можно — нас изучали, по нам играли специально! Тишков молодец!

Какая там гордость?

Душат же! Играть невозможно!

И как обычно, когда долго обороняешься, начинаются ошибки. А ошибки в защите — это всегда нарушения. Свисток. Второй. Третий…

И с каждым свистком линия нападения москвичей оказывалась все ближе к моим воротам. До прямого удара дело еще не дошло, но навесы в штрафную или на самый угол, куда мне не добежать — уже были не раз.

Что противно — на судью не обидеться никак. Судья все по делу свистел. Ни разу не в чью-то пользу, а чётко по моментам. Даже казалось, что можно было и больше наших наказать. Вон Микроб распсиховался, въехал ногой сзади — свисток и штрафной. А можно было и желтую карточку, если по совести. Вон Сэм потолкался перед штрафной, раскидывая торпедовских нападающих. Свисток. Штрафной. А тоже могли желтую — это же атака игрока, не владеющего мячом!

Вот с этой точки у них уже был прямой по воротам.

Я выстроил стенку, поставив в нее пятерых. Показал кулак крайним — мелкоте нашей быстрой. Мол, не лезьте, ждите! Еще поглядел от левой штанги, от правой. Попрыгал к перекладине…

Готов!

Разбег, удар… Наши высокорослые дружно скакнули вверх, а мяч пулей понесся под их ногами — это кто-то же на чемпионате мира уже проделывал такое! Еле-еле, кончиками пальцев задел мяч, и он от штанги ушел снова в поле. И слету, в касание — второй удар. А я лежал. И лежа наблюдал, как мяч не сильно, но точно летит точно по середине ворот, начал движение к нему, понимая — не успею. Мелькнул Борода, выкинул ногу вверх, пытаясь преградить, отбить, остановить…

Но мяч всегда быстрее.

И гол. 1:0.

«Торпедо» повело в счете, причем совершенно по делу. Это была наша двадцатиминутка глухой обороны.

Разыграли с центра. Так, как учили — то есть не вперед мяч, если такое вот, а назад, в защиту. А защитники в касание — мне. Принял на грудь, опустил на газон, повел вдоль линии штрафной, а когда налетели черно-белые фигуры, отправил далеко на правый фланг, к средней линии. И оттуда в касание полетел мяч по диагонали налево и вперед. Не совсем точно, не к углу чужой штрафной, а дальше, чуть не к флажку. Но Микроб догнал — ух, паровоз наш — догнал, остановил, развернулся — и опять направо. Но теперь уже не на край, а четко на точку пенальти. А там — оба столба. Прикрывают друг друга. На голову мяч не попал — ну, все же в касание, там трудно. Рябов принял на грудь, потом как-то на колено, еще ниже — и упал.

И свисток!

Правда, мне показалось, а может, и не показалось, что вокруг защитников противника не было. Там же Самат прикрыл товарища корпусом, как прикрывают мяч, пихаясь и толкаясь. Но Рябов лежал, за ступню держался. Судья указывал на пенальти…

Пенальти⁈

Так это он в нашу пользу, что ли, свистит? Их там натянули на кукан, и теперь они будут нам подмахивать?

Рябов что-то сказал пробегающему мимо арбитру. Тот очень красноречиво постучал по карману с карточками и четко указал: да, пенальти.

Сэм с Антоном перекинулись парой слов и остались недовольными. Потому что совсем недавно нашу команду так же душили, а теперь, видимо, переключились на них. И вот теперь не мы — торпедовцы злые и набыченные, их болелы поливают проклятьями нас и судью, нападающий руками машет, к арбитру рвется, но его держат. Тишков ходит туда-сюда по бровке, потирает подбородок.

Выходит, несправедливость никуда не делась, просто поймала в прицел кого-то другого? И ни разу не радостно, что нам помогают. Ну не таким же способом!

Рябов поставил мяч на точку и оглянулся на команду, пожимая плечами. Мол, никто не желает? Никто не желал.

Разбег. Удар.

Мощный удар мимо ворот. Очень сильно мимо ворот. Даже не близко к воротам.

И опять свисток. Ну, что еще нарушено?

А ничего. Перерыв.

Шли мы, как в воду опущенные, стыдно было на противника посмотреть. А как динамовцев вспоминаю, так тем не стыдно было. Или они не замечали, что судья против нас свистел? Ну, мы же сейчас заметили!

В раздевалке в полной тишине Димидко сказал только:

— Рябов?

— Сан Саныч! Я сам наступил на мяч! — Он вскинул голову, готовый отражать нападки. — Сам! Там никого не было! Скажи, Сэм!

Самат угукнул. Микроб напрягся, чтобы защищать не Антона даже, а саму справедливость. Но Сан Саныч, прожевав и проглотив несколько слов, просто махнул рукой — черт с вами!

— Зря, — качнул головой Жека, Марк и Игнат кивнули, и тут Микроб не выдержал:

— Вот скажите, вы слепые или гниды?

— Гы, слепые гниды, — заулыбался Сэм.

Микроб продолжил:

— Судья же душит «Торпедо» — не видно, что ли? Нас же, как гнид, полоскать болелы будут, как тогда на «Динамо» дерьмо лили. Оно нам надо? Мы и так выиграем, без этого всего!

Все закивали, а Димидко заменил нападающих. Мол, ругать не ругаю, но дайте поиграть и другим.

И вот мы снова выходим, и снова «Торпедо» прессует. А у нас впереди теперь не две версты коломенские, а юркие Ведьмак с Цыбой — скорость и техника! И Микроб поднялся вверх, и стало трое там. И край наш правый, Бурак, поднялся в полузащиту…

То есть стали мы играть в трех защитников. В чистых трех защитников.

Вот казалось бы: в тот раз пятерых наших задавили, а тут — трое! Должно стать легче москвичам? А нет. Лучшая защита — нападение.

Как понеслись! Как пошли вдруг пасы в касание! Как начались стеночки и забегания! И удары, конечно.

Теперь уже торпедовский вратарь отбивался из последних сил. Теперь уже у них вся команда оказалась на своей половине поля.

А наши не стояли. Наши крутили и кружили. Мелко, но быстро. Верхом мяч не дошел? А вот теперь внизу, все внизу!

И как обычно бывает, если вдруг начинает «идти» игра, сразу и усталость исчезает, и огонь в глазах горит, и в обводку на троих…

Ну, Микробище! Ты Пеле, ты Марадона, но на троих — это перебор же! Нет? Прошел, хоть и без мяча? А за ним по пятам Ведьмак, и подхватил вроде бы уже потерянный мяч, и резко его — направо. А справа параллельным курсом, чуть отставая, — Цыба. И по этому мячу — щечкой. Технично, не сильно, но точно! Точно в противоход. Вратарь же на него смещался. А мяч пошел как раз навстречу ему и дальше, дальше, четко в верхний угол ворот.

А-а-а! Есть! 1:1!

И все. Совсем все. Как будто пропал весь запал и у них, и у нас. Пошла толкотня в центре поля под редкие свистки судьи. Пошли дальние не опасные удары — часто даже просто мимо ворот. Осторожничать стали и они, и мы.

И больше острых моментов не было.

Ну, убегал Микроб пару-тройку раз, но всегда возвращался от углового флажка, чуть язык на плечо не повесив.

Цыба с Ведьмаком, бывало, рвались… А потом опять — в центральный круг.

И под конец играли, как говорится, «без ворот».

Свисток на окончание игры приняли с облегчением.

К моему удивлению, на трибунах кто-то заорал:

— Рябов — герой!

Его крик подхватили и стали скандировать фамилию Антона, причем что наши, что торпедовцы — оценили его подвиг!

А дальше торпедовцы полным составом кинулись к коридору, ведущему в раздевалки. И каждый пожал руку Рябову, введя его в полный ступор.

Тишков же, довольный как слон, обнимался с Димидко и хвалил нашу команду.

А к вечеру на первых полосах газет был Антон Рябов — и самый техничный, и самый недооцененный, и вообще молодец!

Когда мы поехали домой, Рябов остался общаться с журналистами и жаловаться на судейский беспредел. Молодец, Антоха, мочи гадину!

Глава 12

Потери и обретения

Ничью мы отмечать не стали — повод не тот, да и игра получилась так себе, с душком. Причем арбитр хотел причинить нам добро, а подложил свинью, и получилось, что душок шел от нас.

А в прессе нарастал скандал, только теперь мочили футбольный комитет, типа одну молодую команду общественность отбила (общественность, ага), а теперь пришла пора спасать «Торпедо». Встанем же единым фронтом, не дадим в обиду слабых! И вместо Робин Гуда — наш Антон Рябов, несущий знамя справедливости.

В полдесятого вечера автобус привез нас домой, прямо во двор заехал, перекрывая выезд легковушке. Разгневанный мужик вылез, зашагал к автобусу качать права, но узнал любимую футбольную команду и вместо того, чтобы ругаться, метнулся обратно в машину, вынес флаг «Титана» и принялся собирать автографы.

Девочка, выгуливающая на собачьей площадке двух пуделей, стриженных под львов, увидела эту сцену и заголосила:

— «Титан» приехал! «Титан» приехал!

Ее звонкий голос заметался по двору, и на балконы начали высыпать люди с телефонами, всем хотелось приобщиться к великому и выложить в сеть: смотрите в нашем доме звезды живут! Мне подумалось, что селить нас всех в одном месте — это была стратегическая ошибка.

Воображение нарисовало, как хлопают двери, и люди бегут на улицу, и скоро нас опять окружат, будут трогать, фотографировать, расспрашивать, и я ускорил шаг, чтобы поскорее попасть домой. Но в подъезде уже был Гусак, он раскинул руки, не пуская меня к лифту.

— Это еще что? — удивился я.

— Хочу всех собрать. Ужин прощальный, то-се…

Вошедший следом Димидко не стал расспрашивать — видимо, это с ним заранее обговаривалось, он просто виновато потупился и потер лоб — забыл, видимо, предупредить наших.

— Иди к себе. Я нашим скажу. Через полчаса, да?

— Спасибо, — кивнул Гусак, нажав кнопку лифта, куда мы вошли вдвоем.

— Уезжаю… туда, — сказал он.

— В Жуковский? — уточнил я, и он кивнул.

Дверцы разъехались, сперва вышел Гусак, потом я.

Н-да, неприятный день грозит стать не менее неприятным вечером. Я открыл дверь в свою квартиру, механически ответил на расспросы Рины, что рука нормально, судья урод, «Торпедо» и правда топили, и уселся за стол.

Поставив напротив тарелку с тушеной семгой, Рина подперла рукой голову.

— Что случилось? Я же вижу… И волнуюсь. Впрочем, если надо…

Я мотнул головой поставил на стол глушилку. Теперь-то смысл скрывать?

— Гусак покидает команду. У него проснулся дар, с которым парень не может справиться.

— Ничего себе! Три одаренных в одном месте, в примерно оно время! — удивилась она. — Интересно, почему? Тут в Михайловске излучение какое-то особенное.

Захотелось ее расцеловать.

— Обожаю тебя за твой ум!

Она улыбнулась.

— Такое признание дорогого стоит. Я тебя обожаю! За то, что ты ценишь меня не только за упругую задницу, но и за то, что к ней прилагается.

Мне подумалось, что про нас все знают, и Тирликас, и Горский. Вопрос, знают ли бээровцы. Значит ли это, что два года Микроба и Рину не тронут, а потом они поедут вслед за Гусаком? И чего на месте не спросил? В этот момент я понял, как мало у нас времени, и нужно его использовать, потому что скор, возможно, мы перестанем принадлежать себе.

Я встал, накрыл ладонями руку Рины и проговорил:

— Может, здесь и неподходящее место, но мне хочется сделать это прямо сейчас.

Потому что чем больше пафоса и постановки, тем больнее бьет правда. Рина насторожилась, заглянула в глаза, и я опустился на одно колено:

— Дарина Андреевна, я вас люблю, не мыслю своей жизни без вас. Становитесь моей женой!

Рина сказала строгим голосом:

— Хорошо ли вы подумали над последствиями, Александр? В случае положительного ответа тебе придется познакомиться с моей мамой.

— Вы так говорите, словно это что-то ужасное, — подыграл я и сказал уже серьезно. — Я серьезно, Рина, становись моей женой. Я хочу, чтобы мы делили радость и печаль, набирались опыта и старели вместе… Нет, стареть я не хочу. Я хочу, чтобы мы жили сто, двести, пятьсот лет. Вечно!

Думал, Рина отреагирует, как обычно это делают девушки: фонтан радости, поцелуи и объятья. Рина же растерялась и… испугалась? Я мог бы считать ее желания, но не стал. Похолодел от вариантов, что я там услышу. Неужели она не рада?

— В этот моменте мне следует с каменным лицом сказать: «Мне надо подумать?»

Что с ней? Отчего расстроилась? Ей хотелось, чтобы это случилось в более романтичной обстановке? Не похоже такое на Рину.

— Ты меня пугаешь, — качнул головой я.

Девушка виновато отвела взгляд и пролепетала:

— Я боюсь.

Захотелось рассмеяться, и сдержался я с трудом. Это что вообще? Она же меня любит! Как там в женских романах? Они поженились, жили счастливо. Кульминация. Кажется, мы ее сливаем.

— Ты не подумай чего! — встрепенулась Рина. — Да, да и еще раз да! Я просто боюсь. Понимаешь… Просто послушай меня, хорошо?

— Ну конечно, — я усадил ее на руки.

— Я ведь влюбилась в тебя, как кошка! И сюда приехала — к тебе! А ты не понял. Ты вообще меня в упор не замечал, и я уже собралась обратно, но Микроб с Клыковым уговорили, сказали, что нужна я им. У тебя ведь Лизка была, принцесса, блин!

Я собрался оправдаться, уже рот открыл, но она приложила палец к моим губам.

— Дослушай. И вот, когда стало так хорошо после этого всего, ты зовешь замуж. И я боюсь, что станет хуже, как у многих! Как ты говоришь — в книгах, а в реальности: они были счастливы долгих десять лет, а потом поженились. Я просто боюсь, что станет хуже!

Вот теперь я рассмеялся, обнял ее, но она вырвалась, похоже, обидевшись.

— И ничего смешного!

— Рина, я не хотел наступить на больное, правда! Хуже не будет, обещаю, это не в моих интересах! Я ж умею считывать желания. Думаешь, мне станет хорошо от того, что плохо тебе?

Вот ведь как. Выходит, у нее это еще болит, а я повел себя, как слон в посудной лавке. Мы обнялись. Странное получилось предложение руки и сердца, даже кольца не припас. Впрочем, у меня будет возможность реабилитироваться. Рина любит небо. Через Тирликаса попытаюсь договориться с пилотом. Частников нет, но, может, будет какой пробный вылет. В самолете и подарю кольцо.

— И с мамой все-таки познакомиться придется, — вздохнула Рина.

— У вас не ладятся отношения? — уточнил я.

— Как раз наоборот. Отличные у нас отношения. Но я у нее одна, и она жутко ревнует. Иногда кажется, она меня родила только для того, чтобы держать при себе. К тому же, хоть и некрасиво так говорить о маме, она манипулятор. Так что не особо ее слушай.

— Спасибо, что предупредила. Идем к Гусаку.

Неудачный день завершился прощанием с Витьком. Он старался держаться и юморил, но на него больно было смотреть. Все желали ему здоровья — уезжал-то он типа на обследование, звали назад, говорили, что без него коллектив будет уже не тот. Особенно страдал Левашов. После того, как получил квартиру, он забрал младших к себе, и Гусак ему помогал — чисто так по приколу играл с детьми. Теперь же на него ляжет двойная нагрузка.

Я наблюдал за Риной, которая с Витьком не особо общалась, но сейчас между ними будто бы установилась незримая связь.

В общем, ощущение было таким, будто всем поскорее хочется разойтись, Витьку — остаться одному и нажраться, дать выход негативу, но никто не решался сделать, что хочется. В итоге первым, сославшись на занятость, ушел Лев Витаутыч, за ним — Круминьш, Жека и Игнат. За ними — остальные. Все чувствовали себя немного виноватыми, потому что понимали: не хочется ему уходить, и такие прощания не устраивают из-за того, что ложатся на обследование. Было ясно: Витек покидает команду навсегда, потому что серьезно болен.

Только до Димидко это не доходило, он успокаивал Гусака, говорил, что все будет хорошо, его вылечат. Мы с Риной вместе с ним поднимались по лестнице со второго этажа на третий.

— Волнует меня Витя. Он как будто что-то серьезное не договаривает. Вот скажи мне честно, у него рак? Уж слишком его штормило в последнее время, я уж подумал, что он употребляет наркотики…

Он замер на лестничной клетке, округлил глаза.

— Или он и правда наркоман и ложится избавляться от зависимости?

— Ни то, ни другое. У него что-то с сосудами и внутричерепным давлением, — уверил его я. — Он просто запаниковал.

— Так а мне что делать? — развел руками Димидко. — Искать кого-то на его место? Или нет?

— Он ясно дал понять, что — искать, — сказал я и продолжил подъем.

На душе было гадостно, и усугублять не хотелось. Я постарался переключить мысли на что-то более приятное, например, на предстоящую игру с не самым сильным соперником, «Пахтакором». Но почему-то от этого тоже было невесело. Пусть и июнь, лето, зелено, но не знойно…

В Ялту бы! Или небольшой поселок под Евпаторией — на золотом песке валяться и смотреть на звезды. Но летом мы всегда играем, не расслабишься, когда это необходимо.

Последняя игра в круге у нас двадцать шестого июня с «Шахтером» дома. Второй круг начинается седьмого июля. Можно расписаться двадцать седьмого и рвануть на юг на самолете дня на четыре. Сан Саныч не будет против. В конце концов, можно назвать это медовым месяцем. Точнее медовыми днями.

Потому, переступив порог, я объявил Дарине:

— Как ты смотришь на то, чтобы в начале июля поехать в маленькое на медовый месяц.

— Мы распишемся в июне? — уточнила она.

— Я так советуюсь и не настаиваю. Просто именно тогда будет большое окно между тренировками.

— Хм… Было бы неплохо. А куда?

— К морю! Место выберешь ты.

— Это, конечно, здорово, — Рина положила руки мне на плечи и обреченно произнесла: — Но придется тебе знакомиться с мамой. Дату выберешь ты.

— Заявление подадим завтра же в обед, — я поцеловал свою будущую жену.

— Тогда пути назад не будет, и мамы тебе не миновать. Но поскольку она моя родительница, и я знаю, насколько она сложный человек, обещаю не тянуть ее в нашу семейную жизнь.

— Мне заранее страшно, — улыбнулся я. — Давай сегодня ляжем спать пораньше, слишком уж насыщенными выдались дни.

* * *

О своем решении создать семью я объявил Димидко на следующий день, парням пока ничего не говорил, и он скрепя сердце согласился отпустить меня на четыре дня к морю.

Витаутыч договорился о прыжке с парашютом, такие развлечения практиковали и в этой реальности, но предоставляли их государственные структуры. Вот теперь будет нормальная помолвка. Точнее не нормальная, а такая, которую оценит Дарина.

В субботу, двадцать четвертого пришел соискатель на место Гусака. Встречу в конференц-зале ему делать не стали. Он вошел вместе с Тирликасом, напряженный, зажатый и маленький. Ну просто Микроб номер два, только помладше. И выглядел он не старше, чем на шестнадцать.

Пожалуй, впервые я почувствовал себя старым.

— Здравствуйте, товарищи! Встречайте. Николай Овчинников, левый крайний вместо Виктора. Он приехал к нам из Тирасполя. Надеюсь, вы сыграетесь. Пока ему семнадцать, но двадцать седьмого мая исполнится восемнадцать.

— Это че, прямо во время игры? — удивился Левашов и махнул рукой. — Сто пудов берем!

Димидко пригрозил ему пальцем, дескать, не пугай нам новенького!

Парень оказался отлично подготовленным, техничным. Правда, не блистал изобретательностью и тупил. Ошибался и тупил еще больше, из-за чего Димидко чуть ли за голову не хватался. Но, наверное, это потому что он волнуется, время пройдет, раскроется, привыкнет. Основная нагрузка все равно на Микробе, Овчинников этот — больше для подстраховки, а чтобы научиться, времени у него предостаточно. Как раз заявочное окно откроется, и ко второму кругу он станет полноценным членом команды.

27.05.2027. Михайловск

— Помните этот смешной «Ералаш» про «Пахтакор» — чемпион? — спросил Димидко в раздевалке.

Заржали только я и Колесо, сеанс старый, и его помнили только такие динозавры. Махнув рукой, Сан Саныч продолжил:

— А нам не до смеха. Нам с ними — играть. — Он строго нас осмотрел, прищурился. — Что-то вы слишком в себе уверены. Да, не самая сильная команда, но возможны сюрпризы. Сколько такого было, что такие команды разделывали сильных под орех?

Я поймал себя на мысли, что раньше мы все рассуждали наоборот: да, они сильные, но сколько раз такие команды, как наша, полную панамку им накидывали.

А теперь все поменялось местами, и сильные — мы. Наш тренер нас тормозит, а тот — подгоняет команду, заводит. И вполне возможно, что они и правда приготовили нам что-то эдакое.

— Поняли меня? — повысил тон тренер. — Кто накосячит, тому…

— Общественное порицание в двукратном размере, — сострил Колесо.

— Вы меня поняли, — припечатал Димидко. — А теперь — на поле!

Стадион у нас небольшой, зато нас любят в родном городе, и он всегда полон. Как-то даже жаль стало узбекскую команду.

— Вперед, «Титан»! — заладили болельщики.

Потом вдруг визгливо:

— «Пахтакор» — чемпион!

Добрый общий смех, и снова:

— Вперед, «Титан»!

Игра получилась тренировочной, что ли. Без лишнего напряжения, без выскакивания из трусов, без нарушений и без травм.

Мы просто играли в футбол. Расписывали квадраты и треугольники. Раз за разом пробовали сыграть в касание. И не ругались, потеряв при этом мяч, а улыбались и кивали друг другу: мол, сейчас они нам мяч вернут, еще раз попробуем.

Димидко тоже улыбался, хотя иногда на особо наглое действие все же грозил пальцем и что-то записывал.

По моим воротам пришлось ударов пять за весь матч — это же просто праздник какой-то. И все удары — дальние. И все удары слабые. Ну, тренировка же! Была бы зима, наверное, замерз бы.

И я, как бы тренируясь, кидал руками налево, направо и в центр. Потом стал с рук выносить за центральную линию. Потом стал пасоваться с защитниками.

Лето на носу. Отличная погода, прекрасные трибуны…

— «Пахтакор» — чемпион! Ха-ха-ха! Вперед, «Титан»! — веселились трибуны.

Я как-то даже упустил сам момент гола. Уже после свистка еще раз продумал, что и как вышло.

А вышло так: я ногами перепасовался с каждым из центральных защитников, а когда пахтакоровцы выбежали к нашим воротам, вынес мяч подальше, за центральный круг. Там его четко принял Рябов, как обычно стоявший спиной к воротам и оттиравший защитников. Грудью, не спуская мяч на газон, отпасовал Сэму. Самат, топоча по-бегемотьему, пронесся до линии штрафной, сделал движение — буду бить! Уложил последнего защитника и катнул мяч налево, на вбегающего в штрафную Микроба. А тот тоже не стал бить! Он сделал движение, обозначив удар, посадил вратаря на газон, и катнул правее. И правый наш край, недооцененный Бурак, легко завел мяч в пустые ворота.

Как же он радовался! Падал на колени, бил себя в грудь, вскакивал, как на пружинах. Это был его звездный час. А на табло 1:0!

Потом всем захотелось забить, началась толкучка, команда побежала к чужой штрафной, и мне стало совсем скучно. Помахал рукой тренеру, сделал грустный вид… Димидко рассмеялся, махнул Васенцову, и почти час в воротах стоял он. Ну а что? Как иначе ему форму набирать и уверенность свою подстегивать?

Тем более игра была спокойная, судья вовсе какой-то вялый, нарушений практически не было.

Тренировка, одно слово!

Так и закончили. И Сан Саныч даже не ругался, что больше не забили. Погода и темп игры его тоже расслабили, и он только улыбался и грозил, что на тренировке, на настоящей тренировке, загоняет и высушит.

Но все тоже улыбались. И даже пахтакоровцы, с которыми мы обнимались и менялись майками — улыбались. Они понимали, что счет мог быть совсем другой. И не в их пользу.

Даже трибуны улыбались расслабленно. И никто не свистел и не требовал немедленной быстрой игры и много-много голов.

Это просто нам улыбалось стоящее на пороге лето. А меня ждали приятные хлопоты, помолвка и знакомство с мамой, которой меня пугала Дарина.

Глава 13

Полет фантазии

30. 05. 2025, суббота, Михайловск

В прошлой жизни я прыгал с парашютом один раз, Алена тогда отказалась. Мне понравилось, хотя накануне я чуть не сдох от страха.

Точнее понравились минуты невесомости. А до прыжка можно было снимать фильм: «Как я боялся». Нет — «Как я ссал». Сомнения зародились, когда пришлось подписать документы на тему «В моей смерти прошу не винить клуб». Тут-то и закралась мыслишка послать все к черту, как это сделала бледная худая брюнетка. Она просто повертела ручку, почесала ею висок и припечатала ее к распечатке.

— Извините, но нет!

Ее кавалер, мощный спортивный бородач, весь в татуировках, воскликнул:

— Ну Люда!

— Нет! — отрезала она, встала и вышла, с каждым шагом превращаясь из скованной и напряженной в легкую и расслабленную, словно она вырвалась из лап смерти.

О, как я ей тогда завидовал!

Но это было… не по-мужски, что ли. Мужики-то все остались, даже круглый розовощекий толстячок.

Инструкторы изо всех сил старались нас не напугать, а ободрить, а во мне сомнения перерастали в страх. Я смотрел на инструктора, миниатюрную девушку Анечку (как сейчас ее помню), которая, по-джокондовски улыбаясь, отвечала на вопросы. В сотый раз — на они и те же вопросы. Толстячок нервно юморил — Анечка смеялась над его шутками. Уверен, что от группы к группе они одни и те же. Девушка мотивировала меня одним своим видом: у такой малышки — двести восемьдесят прыжков! А я — мужик! Мужик же⁈

Еще я тогда думал, что мы прыгнем и уйдем, а она останется в нашей памяти навсегда. Как и в памяти тех, кого она инструктировала до нас. Мы растиражируем ее образ своими испуганными мозгами, ведь она лишила невинности стольких людей, подарила им небо.

Анечка говорила и говорила. Что-да все зависит только от нас, система работает без сбоев, парашюта два, если один не раскрылся, есть запасной, купола собирают профессионалы, все сработает.

Потом мы повторяли порядок действий: ноги держать вместе, досчитать до ста двадцати. Осмотреть купол и стропы. Вытащить веревку из петли…

После нас отвели к самолету, построили. Анечка рассказала порядок действий, мы погрузились, полетали, потом отправились получать снаряжение: парашюты, ботинки, шлемы. Причем парашюты мы должны выбрать сами. На вопрос толстяка, а почему так, Анечка ответила, чтобы мы сами были ответственны за свою жизнь. Вот тут мен накрыла паника. Типа, ага, патрон в барабан, так уж и быть, засунем мы, профессионалы, а спусковой крючок нажмешь сам!

Померив и подогнав это все, мы отправились прыгать из грустного нерабочего самолета, стоящего на поросшей травой части взлетки.

Тот полет растянулся на целую вечность. Я поклялся себе, если выживу, сесть на диету и заняться спортом, перестать жрать на ночь и материться, вернуть двадцать копеек однокласснику Тихомирову, которые брал на мороженое. Переспать с завсклада Натальей и спасти коллектив от ее заскоков на почве длительного воздержания. Хотя нет, это плохой поступок.

Инструктор напомнила, что, если кто-то почувствует себя плохо, он имеет право отказаться. Струсить, отступить. У меня сердце переместилось куда-то в горло, словно пыталось выбраться и достучаться, докричаться, чтобы я этого не делал. Я тайком осмотрел собравшихся, девушек не осталось, а у мужчин лица были, как у десантников, идущих на смерть. Юморному толстячку шлем был маловат, и щеки вылезли вперед.

Как делал роковые шаги, я не помнил. Они просто стерлись, как забываются кошмарные моменты. А потом ветер отхлестал по щекам, и я ощутил себя парящим над землей. Над зелеными квадратами полей, и жгутиком трассы, и блестящим вдалеке синим шелком озера…

Но это было слишком дорогое удовольствие и слишком короткое, да и хотелось разделить его на двоих, но половинка боялась. И вот со мной человек, который тащится от ощущения свободного падения больше, чем я!

После игры с «Торпедо» Димидко перестал лютовать, и стабильно давал нам выходной после игры. Теперь он выпал в субботу: сыграли на чужом поле в Вильнюсе — заслужили право на отдых. Но если Саныч узнает, что я собрался сделать, он меня колесует, посадит на кол, а после сыграет моей головой в футбол. Но отступиться от задуманного я не мог, хоть Рина до последнего ничего и не знала. Потому что нам предстоит длинная жизнь, и первые шаги очень важны. Да, предложение я ей сделал обыденно, но моя девушка стоит большего.

Но если я ногу подверну… То быстро восстановлюсь с помощью Рины, а наши с «Локо» сами справятся, команда переживает не лучшие времена.

И вот мыс Риной летим в кабине самолетика держась за руки, ждем сигнала. Я с неким превосходством рассматриваю перепуганных пассажиров и уже знаю, что мгновение полета стоит пережитого волнения. Кажется, только Рина не волнуется, ее глаза сияют, щеки зарделись…

В роликах показывают, как люди красиво прыгают, держась за руки. Думая, что и я так смогу, накануне я спросил у пожилого инструктора, возможно ли в полете сделать предложение девушке, он улыбнулся уголками глаз и категорически запретил. Посоветовал приземлиться, и вот тогда…

Поначалу я расстроился, потом вспомнил свое ощущение после приземления и согласился. Так значит так.

Сигнал. Шаг к двери, прыжок… И снова — ветер по щекам, но теперь нет страха, есть желание впитать ощущения, запомнить. Остановись, мгновение-е-е! Я чуть повернул голову и увидел Рину, как раскрылся ее купол и дернулось тело на стропах…

Я тоже раскрыл парашют, отмечая, что больше всего мне нравится эти полторы минуты свободного падения — они создают иллюзию полета, заменяют несбыточную мечту человека о крыльях…

Земля все ближе, ближе… В крови бурлит адреналин, сердце колотится, наружу рвется крик… Земля ударяет в подошвы. Заваливаю на бок. Гашу купол. И наблюдаю, как приземляются остальные. Орут, машут руками. Крики бывалых — восторженные. Радостные — первоходов: мы обуздали страх, мы покорили небо, мы смогли! Мы целы! Мы живы! Среди неразборчивых возгласов — полный восторга крик Дарины, приземлившейся неподалеку.

Сейчас! Потом ощущения будут не те. Я скомкал купол, затолкал в мешок, сорвал каску и побежал к своей девушке, сжимая взмокшей рукой обручальное кольцо — изящное, из белого золота, с тремя бриллиантами.

— Восто-о-орг! — Рина бросилась в мои объятия и горячо поцеловала. — Спасибо!

— Хочу, чтобы наша жизнь была яркой и незабываемой. — Я нашел ее руку, поднял ее, переплетя пальцы и надел на безымянный обручальное кольцо.

Никогда не видел ее такой счастливой.

— Это… это… — Запрокинув голову, Рина рассмеялась, смахнула слезы. — Это незабываемо!

— Обязательно повторим! — пообещал я. — Не свадьбу. Прыжок.

Свадьба была назначена на двадцать седьмое июня. В этот день мы празднуем в «Че» с командой, заодно отмечая окончание первого круга, а в десять вечера мы с Риной берем заранее приготовленные чемоданы и летим на медовые пять дней в Ялту. Точнее в Форос. И здесь мы сошлись во мнении, предпочтя Крым черноморскому побережью Кавказа. Можно, было, конечно, и в Болгарию рвануть для разнообразия, ведь она теперь наша, но хотелось гарантированного релакса, а не моря новых ощущений, я ими сыт по горло — путешествовали по городам мы достаточно.

В июле в Ялте слишком людно, а я устал от людей. Форос — городок небольшой, толпа там будет разве что в воскресенье. К тому же санаторий, где мы будем отдыхать, окружен шикарным парком с реликтовыми деревьями, там есть прудики, беседки. В самом санатории — кинотеатр, бильярд, ресторан и прочее. Туда даже музыканты приезжают. Но я жаждал другого: чистого моря, звона цикад, маслянистого аромата можжевельников. Мы будем нежиться и любить друг друга, и так несколько дней.

Пойдем в горы и будем смотреть с обрыва на крошечные машинки, на гладь моря с полосами течений и фигурки кораблей. Если повезет, наблюдать, как облака стекают по склону лавиной. Никуда не спешить, ни о чем не переживать.

Я ждал этих деньков, как мучимый бессонницей ждет встречу с мягким одеялом.

А пока — взять себя в руки, настроиться на рывок и достойно отыграть круг! Но сегодня — выходной! После прыжка мы поехали к небольшому озерцу — просто созерцать, впитывать ощущения и чувствовать себя частью весны. Еще и день выдался такой теплый и ласковый, что хоть загорай!

Поговорив, мы решили и вечером прогуляться. А днем я планировал посмотреть повтор нашей игры с «Жальгирисом».

— Тополиный пух, жара, июнь, — усаживаясь напротив «плазмы», навпевал я песню, которой нет в этой реальности.

Говорят, некоторые футболисты свои матчи не пересматривают, потому что они и так их прожили на поле, потеряли массу и калории, так что — хватит.

Говорят, тренеры пересматривают каждый матч по несколько раз, все пытаясь объяснить себе причины проигрыша или порадоваться выигрышу — это если повезло.

И ни слова про вратарей, которые всей картины не видят. Лично я каждый раз пересматриваю. Вот и повторю себе еще раз всю игру, да с остановками, да с повторами.

Прибалты, напоминал перед игрой Димидко то, что мы и так знали, традиционно работают в западной манере. Даже больше того — в британской, у них высокие и сильные почти все. Напор, «физика», навесы с флангов, работа головой. Ну, понятное и привычное дело — не одни они такие, футбол становится все атлетичней.

Столик журнальный подвинут к дивану. Легкое пиво. Совсем легкое! Не для опьянения и не для того, чтобы мозги отшибить! Так, восполнить жидкостный баланс и просто для удовольствия, а еще для того, чтобы почувствовать себя простым болельщиком, а не титаном, держащим небо на совсем не каменных руках.

Почему-то пиво у меня прочно ассоциируется с обывателем и беззаботностью. А я купил особенное, мысленно окрестив его «Ностальгией» — разливное из желтой цистерны.

Итак, свисток начала матча…

Начали красиво. Это уже стало нашей фишкой — почти со «Спартака» скопировали, как говорят некоторые. В общем, натиск всеми силами с первых минут, пока литовцы не проснулись.

Минуту давили. Две… Три…

То есть вот они физически сильные и внешне очень атлетичные. А мы — давили. У нас — команда.

И вот на седьмой минуте матча, так и не выйдя со своей половины поля, «Жальгирис» пропустил первый гол.

Опять сработали наигранные связки и все эти квадраты-треугольники, которыми нас мучил Димидко на тренировках. Сильные резкие пасы в одно касание, прием мяча правильный, а не так, чтобы как от дерева отскакивало на три метра в сторону, тут же пас или обратно или через одного — на третьего. Вроде всем известная штука, а всё равно срабатывает. Потому что невозможно перекрыть три направления сразу.

Вот у тебя мяч, который только что с трудом принял на колено и опустил на газон… И можешь сам двинуться вперед. Вот — первый вариант. Можешь вернуть пасовавшему — второй вариант. Можешь продлить передачу и дальше по движению мяча закинуть — третий вариант. И наконец, никто не мешает как бы обратно, но не этому, пасовавшему, а мимо него — на третьего, вылетающего по бровке. Как такое угадать и заранее застолбить?

Вот и вышло. Резкий пас слева — Рябов принял и тут же, не поднимая головы и не оглядываясь, послал мяч туда же, налево. Но не полузащитнику, а врывающемуся по краю Микробу. Третьему в линии. А тот, приняв левой ногой, не обрабатывая, сходу — в штрафную. Ну а туда влетел кометой Самат. Ему пришлось чуть не на карачки упасть, но по мячу он ударил не ногой — головой. Ду-дух! И мяч — в воротах! 0:1! Мы ведем!

Любо-дорого смотреть. А еще повторить?

И третий раз. Красота! Хоть и просто повтор, но приятно смотреть, как гонят наши городских.

Ну, красавцы. Всё так быстро, так изящно и вместе с тем так сильно и мощно. Красавцы!

Но теперь мяч — у вильнюсцев. И они начинают с центра поля.

Получилось, что мы давили ровно семь минут, пока не забили. А потом началась «ответка». «Жальгирис» бежал красиво, пасовался, не давал перехватить и раз за разом доходил до линии моей штрафной.

Удары издали я принимал спокойно, старался точно кинуть тут же свободному. Но проходила минута, и литовцы возвращали себе инициативу.

Хорошо еще, что давили силой, не пытаясь красиво разыграть и ворваться в штрафную площадь.

Нет, били хорошо, точно. Но для чего в воротах есть вратарь? Как раз для того, чтобы такие мячи в ворота не залетали.

Но не в этом дело и вопрос. Я ведь чего стал пересматривать. Показалось, что тренер прибалта нашего обидел недоверием, заменив в первом же тайме. И вроде обидно ему с этого, он же латыш, а не литовец! А с другой стороны, мне и самому тогда казалось, что как-то не так в центре моей защиты. Вот как-то не так!

И смотрел я, смотрел…

Нет, отрабатывал прибалт по каждому мячу — тут не поспоришь. Ноги длинные совал, отбивал, сам падал под удар… Но…

Вот — но!

Глядел я, глядел и наглядел.

Вот очередная мощная атака «Жальгириса». Они всей командой на нашей половине поля. Проникающая передача по центру. Наш прибалт против их нападающего. Поставил ногу перед мячом… И вдруг — видно же, видно! Вдруг не жестко сработал, а как матрац пружинный, красиво прогибаясь и обтекая твердости и тяжести. И литовец выкатывался на мои ворота. Хорошо, что мяч отпустил — я взял легко в руки, закинул по адресу.

Вот еще долгая атака. Пасуются, выдергиваются вперед, прорываются в штрафную. И снова наш прибалт срабатывает чуть мягче, чем даже на тренировках против своих. Словно примеряется, как бы помягче, как бы не больно, как травму брату-прибалту не нанести. Литовцы и латыши — бралюкаи, братья то есть, а не как армяне и грузины.

И если посмотреть в повторе раз, и два, и три, то и команда тренера на замену видится логичной и обоснованной. Причем Круминьша нашего как бы и обвинить не в чем. Играл? Играл. Перед нападающими стоял? Стоял. Мячи на себя принимал? Да не один раз!

Но…

Но!

Когда человек в человека, когда кость в кость, а шипы в шипы — он чуть-чуть уступал, боялся бралюкаев травмировать и жесткача против своих не включал. Против условно своих.

Вот Сан Саныч его и снял с поля еще до окончания первой половины матча.

И получивший накрутку, разогнанный разминкой, Колесо ворвался в игру и сразу поменял расклад. Вроде он даже менее техничен, чем предыдущий защитник. Но ему сорок, его время в футболе истекает, потому он играл, как в последний раз, стоял камнем на пути бульдозера. Кость — в кость. Не убирал ногу.

Потому что «убирать ногу» у старых игроков считалось самым позорным. Футболист, если он настоящий футболист на поле должен не думать о возможной травме, а играть и не давать продыху сопернику.

И вот как только мне стало полегче в центре, так сразу полегче стало и с краев. И опять я выкинул на Микроба, а тот пронесся до центральной линии и отдал направо, где бежал параллельным курсом Самат. Федор не остановился, хотя уже отыграл эпизод, как многие делали, а понесся дальше. Он резал угол. А Сэм вертикальным пасом разрезал оборону «Жальгириса» и вывел на ударную позицию Рябова. И Антон, сурово топоча, как махнул ногой — вот сейчас вдарит! Как положил защитника! Как заставил вратаря шагнуть вперед!

И не ударил! Нет! Катнул налево!

Ах, Сан Саныч, как же он научил народ, как вдолбил в подкорку каждому: видишь у чужой штрафной нашего защитника? Отдай ему! Он от своих ворот пробежал за мячом — вознагради его!

И Рябов катнул налево, врывавшемуся в штрафную Микробу. А тот не стал бить свой фирменный в обвод вратаря, он — в стеночку. Тут же вернул мяч обратно, но чуть вперед. И вот огромный и на первый взгляд неуклюжий Рябов с мячом перед воротами противника. А последний защитник лежит, вратарь сделал шаг в сторону Микроба и тоже уже отыгран.

Бей!

Удар!

Есть! Чисто! 0:2! И мы пошли на перерыв в хорошем настроении и с отличным счетом.

Ух, как это было красиво!

Тогда в перерыве Круминьшу никто и ничего не сказал. Потому что мы команда. И уже перед самым выходом на поле он сам вдруг встал и сказал… Наш гордый и на всех чуть сверху смотрящий! Он сказал:

— Тренер, ребята, вы — это… Ну, я — да…

При этом Марк был совершенно искренним. Он физически не мог переступить ощущение, что своих бить нельзя.

— Да забей! — заорал народ. — Мы в Москву приедем — всех порвешь! Ведь порвешь, да?

Потому что мы — команда! Да!

И настроение такое было, когда на второй тайм вышли…

Вот даже на экране видно, что все как будто чуть-чуть выпили — для легкости в движениях, для улыбки на пол-лица.

Ох, наверное, «Жальгирис» удивлялся…

А у наших пошли стеночки и игра в квадратах. И обводки — пусть даже попытки обводок. И никто не орал друг на друга, что вот туда пасовать надо было, а не водиться тут, как Месси какой, и вообще…

Ну, не вышла обводка? Молоток, парень! Попробуй еще! А мы тебя поддержим!

Вильнюсцы попробовали организовать навал, пошли всей командой вперед, прижали нас к воротам — мне так казалось во время игры. Сверху же, с камеры, что показывала мне повтор матча, отлично было видно, что не прижали. Потому что два крайних защитника остались на центральной линии. Когда я с рук запулил вверх и вперед и мяч через последних защитников, рванули вперед сразу двое, а за ними, как стадо носорогов, кинулись по центру остальные… Всем хотелось забить! Всем!

Но мяч отдали Самату. И Сэм влетел, как наконечник копья, обогнав всех, и вратарь перед ним… Ба-бах!

Сильнейший мяч пролетел прямо над плечом вратаря — тот даже дернуться не успел. Слишком близко. Слишком сильно. Слишком точно! 0:3!

На чужом поле — под ноль!

Красота!

Еще раз пересмотреть, что ли? Шестого июня нас ждала игра с «Локомотивом» в Москве, семнадцатого — ЦСКА, снова в столице. И последний матч круга — двадцать шестого к нам приезжает донецкий «Шахтер».

Едва только закончилась игра, вернулась Рина, отлучавшаяся в магазин, и сказала с порога:

— Ты хотел с мамой познакомиться?

Я сглотнул. Еще не зная эту женщину, я ее заочно боялся.

— Да после твоих рассказов…

— Она может только в воскресенье. Так что выбирай: завтра или восьмого июня.

— Восьмого! Мне надо морально подготовиться.

Судя по всему, это испытание будет посложнее, чем игра с «Локо».

Глава 14

Здравствуй, мама!

Будь я Микробом, я бы сейчас продекламировал: «О, Черкизон, как много в этом, для сердца русского слилось, будь торгашом или поэтом, который в девяностых рос». Остроумно сложилось, но никто не оценили бы по причине незнания, что за культовое место Черкизон.

Здесь на его месте тоже построили высотки, но живые, белые, наподобие сталинских, а не безбалконно-стеклянные коробки, стоящие друг к другу окно в окно и грозящие лет через дцать превратиться в уродливое гетто.

Черкизон… Настоящий город, набитый мигрантами под завязку, со своими законами и авторитетами. Многие оттуда и не выходили по причине отсутствия документов. Там питались, одевались, жили и работали.

Аляповатый, пыльный, людный с его от руки написанными вывесками и примеркой вещей на картонке или в контейнере за занавеской.

Когда его сносили, в Интернете стоял вой, что уходит эпоха, а мне думалось, что пусть такая эпоха катится к чертям!

Черкизон… как здорово, что этот мир тебя не знал!

В этой реальности стадион также сохранил свой первоначальный облик, только блестел и лоснился, и стеклом посверкивал на солнце, будто подмигивая нам: а по силам ли вам наши⁈

А вот и по силам!

Всю дорогу в автобусе мы шутили и смеялись. Я заметил, что это отличная примета. А вот если все серьезные и сконцентрированные, то частенько ничего не выходит. Перегорает народ.

Шутка и веселье — наше все. Тем более темп набрали — ого-го! С самого начала и до конца мы на первой позиции в рейтинговой таблице! Одна ничья, все победы, идем на рекорд! Спасибо Горскому — перестал судья как говном кидаться и свистком душить, так и подыгрывать нам — спасибо Рябову Антону Робингудовичу.

— Семин — это голова! — напоминал Димидко.

— И Димидко — голова! — сказал Колесо, наш ветеран. — Я бы ему палец в рот не положил…

— Это кто мне палец в нос положить хочет? — Димидко аж привстал на сиденье, что предназначалось экскурсоводу.

— Да как раз и не хотим, Сан Саныч! — успокоил его Микроб. — Нам пальцы еще нужны.

— Но в игре применять не будем, — пообещал Левашов.

И вот шестое июня, жаркая летняя Москва, «Локомотив» на Черкизоне. Зеленый газон, зеленая форма… И наши — серебристо-белые.

И началось.

Тут такое дело: все же «паровозы» — они упорные, да. Но вот нападения настоящего у них так и не было. Или не получались атаки, потому что вязли в центре поля. И если что-то ко мне и летело, так оттуда, издали. А это — мячи вратаря. Если он и дальние начнет пропускать, так нафиг такой вратарь нужен команде?

Вот я и стоял на ленточке, красиво перехватывая все мячи, летящие издали в ворота. А вблизи — никак. Вблизи все выжигали мои защитники. И Круминьш сегодня блистал — просто хоть медаль ему вешай. Сколько было поединков, столько и выиграл. Сколько дал пасов вперед — столько и дошло до наших. Умеет же, чертяка! Хорошо, что мне тогда удалось погасить его конфликт с Сэмом, и вроде поладили они. Ну, не то чтобы поладили, но Сэм на прибалта больше волком не смотрел, просто игнорировал его.

До Марка дошло, что нападающий противника ушел на край. Потом — на другой. Потому что по центру никто его не пропускал. Жестко не пропускал. В пределах правил, но дыхалку сбивало аж бегом, да и валиться раз за разом после четко выполненного подката тяжело.

Против чуть тяжеловесных «паровозов» тренер выставил скоростную пару нападающих, Цыбу и Ведьмака. А они, посидев в запасе, старались показать все, что умели. Чуть ли не вдвоем против всех защитников сразу — на одних пасах в касание, на стеночках. И на наглости, когда — пас в сторону, а сам прыгаешь между двумя. И если заденут крепко — так вроде нарушение. А если не заденут, так проскользишь по газону, а там и мяч тебя догонит, закинутый товарищем.

В общем, играли легко, с удовольствием.

А еще на трибунах были наши болельщики. И если сначала хозяева задавили массой и криком, то потом, когда игра выровнялась, и еще дальше, когда игровое преимущество явно склонилось в нашу пользу, все чаще и чаще стало слышно привычное:

— Впере-о-од, «Титан»! Впере-о-од, «Титан»!

И тут вдруг повезло их молодому нападающему. Он забежал с краю в штрафную. А центр перекрыли мои богатыри. Но мяч-то прошел. То есть они остановили игроков, а мяч покатился дальше. Тут и выбежал второй мелкий нап. Мягко так, стелясь над травой. Подхватил мяч и, торопясь, пока его не накрыли, черпачком закинул мне за шиворот. А не спи, не спи, вратарь!

Но повезло.

Штанга!

Возмущенно зароптали трибуны, кто-то в сердцах протяжно свистнул.

Димидко заметался по кромке поля и погрозил мне кулаком. Чую, в раздевалке он мне еще выскажет. Но я показал руками: понял, мол, не надо меня бить по голове, голова — я ею и думаю тоже.

И встал насмерть.

В общем, это был единственный момент у наших ворот, который можно назвать голевым.

Зато впереди ребята резвились.

Они отдавали мяч друг другу, уступая возможность забить гол. Прямо как в мультфильме, чуть не с поклонами, предлагая: мол, бейте вы, нет лучше вы, нет — вам нужнее. Это сагрило Димидко, он аж покраснел от злости — ну несерьезно же! Что за цирк⁈

Но тут набежал Микроб, перехватил мяч и запулил его в свой привычный правый верхний угол. Четко мимо вратаря.

Гол! 0:1!

И свисток.

Пора отдыхать.

А отдыхать как-то и не тянет. Такое ощущение, что еще минут тридцать без перерыва спокойно бы побегали.

Но правила — есть правила. Пошли слушать тренера.

Несмотря на результат, Димидко был зол и вставил пистон нападающим. Потом — мне, но я отлично его понимал, сам поступил бы так же Но все же поднял ладони:

— Понял. Больше не повторится!

— Остальные тоже поняли? — строго спросил он.

И все закивали, загомонили, типа, да, конечно, тренер, мы все поняли, да, не ругай нас, это нормально все, мы играем, мы в деле…

— А то, если кто и что, у меня вон скамейка скучает! — пригрозил Сан Саныч.

Скамейка в это время разминалась, а потому тренера не услышала. Менять Саныч никого не стал, игра шла, играть хотелось всем, и никто не хотел садиться на банку.

Второй тайм дался нам еще лучше.

Я собрался, сосредоточился и не пускал пенок. Защита не просто стояла, а временами убегала в полном составе к чужим воротам, создавая толкучку и большинство на локальном участке поля. Ну и нападение с краями…

В общем, снова отпасовались, погоняли мяч туда и сюда вдоль линии штрафной, показав, как писали в «Советском спорте», «титаническую тики-таку», а потом запустили внутрь Ведьмака и снабдили его мячом. Ну, он и распорядился, как учили: низом, под левую руку вратаря, чтобы ему неудобно было. И — гол. Гол!

2:0 в Москве! Ха! «Постой, паровоз, не стучите, колеса!»

Нет, я ждал, конечно, что у нас пойдет. Но слишком уж легко, что ли.

Последний штурм-навал от «Локомотива» тоже не прошел. Просто все встали перед моей штрафной и пинали мяч подальше и посильнее. А время шло и шло, шло и шло…

Семин сел на свое место и смотрел записи. И было понятно, что в эту игру Шпалыч уже не верил.

Так и закончилось — 2:0 в нашу пользу.

Поехали домой в хорошем настроении, и даже стращания Димидко, что тринадцатого июня нам предстоит ЦСКА, а это вам не тут, это, мать их так, армейцы Москвы, не сбивали с настроя. Мы — победили. Поднялись с самого дня, когда в нас никто не верил, и порвали всех, как Тузик грелку!

— Тринадцатого… — обреченно выдохнул Борода.

Он, похоже, верил во все: не только в руны и Перуна, но и тайные знаки, гадалок, шаманов и чертей.

— Если ЦСКА — черти, то да, бояться стоит, — пошутил Микроб, сообразил, что никто не понял и объяснил: — Тринадцатое — чертова дюжина, удачу должно приносить чертям. Они ж не черти, значит, мы в равных условиях.

— А-а-а, ну да, — протянул Борода. — Но все равно риск травмироваться большой.

Круминьш закатил глаза и закусил губу, чтобы не съязвить. А так хотелось, он аж задышал неровно, но ничего, сдержался.

Прошло полминуты, и Сэм, запрокинув голову, заржал. Сэм длинный, до него доходит, как до жирафа.

А мне предстояло дело более сложное, чем игра с ЦСКА: восьмого, в воскресенье, знакомиться со мной приезжает мама Дарины, Ольга Владимировна.

8 июля 2025. Михайловск

Мысль о том, что у меня будет теща, радовала все меньше и меньше. Обычно девушки нахваливают своих мам, говорят, что они самые лучшие и заботливые, в худшем случае — что ну да, теща, но ничего страшного. Дарина же накрутила меня по максимуму и составила целый акт, как вести себя с мамой.

— Не откровенничать, — повторял я, сидя за рулем и следя за дорогой. — Не вестись на провокации, отвечать на вопросы по возможности неконкретно и о себе рассказывать самый минимум, потому что это все будет переврано и использовано против меня.

— Она не виновата на самом деле, — спокойно говорила Дарина. — У нее проблемы со щитовидкой. А всех таких людей колбасит по жизни, нужно быть очень умным, чтобы понять: это не мир на тебя ополчился, а гормоны бурлят. Так вот, мама так не умеет. Но я обещаю, — Рина сжала мою руку. — Ее в нашей жизни не будет. Не позволю испоганить наши отношения. И ты ее близко не подпускай, как бы она нюни не развешивала.

— Понял, — кивнул я, хоть слышал это много раз.

Что ж там за монстр такой?

— Что бы ты ни сделал, что бы ни сказал, она все переврет и использует против тебя.

— Потому что, несчастная в браке, а после — одинокая женщина, она оберегает свой цветочек, — заключил я, паркуясь возле здания вокзала.

Рина взяла роскошный, чуть ли не в человеческий рост, букет лилий, размотала влажную тряпку, бросила ее под ноги, а букет протянула мне.

— С богом? — улыбнулся я.

Рина встала на цыпочки и поцеловала меня в щеку.

— С богом!

Будущая теща приезжала на экспрессе, мы пришли на десять минут раньше, чтобы не дай бог не опоздать. Я косился на Рину. Она не нервничала, просто больше всего на свете хотела, чтобы у матери был стабильный период. Нет, она не страдала психиатрическим расстройством, просто иногда ее больше штормило, иногда — меньше.

На фотографиях это была всегда улыбающаяся полная круглолицая блондинка с мелкими чертами лица, Рина вообще не была на нее похожей. А еще я пообещал себе не считывать желания тещи, чтобы не возникло желание ее прибить.

— Просто помни, что вечером она уедет, —напомнила Рина.

— Потому что завтра тренировка у меня, — проговорил я, — а ты в шесть утра идешь на параплан.

— Да и негде у нас! Специально кресло-кровать на балкон не взяли.

Мы смолкли, увидев голову экспресса. Донесся гудок. Электричка начала тормозить, остановилась, распахнула дверцы, выпуская пассажиров. Их было немного, и будущую тещу я узнал сразу: маленькая, еще меньше Рины, круглая, похожая на прищурившуюся сову, она тащила увесистую сумку. Мы с Риной бросились наперерез, я забрал сумку, вручил букет, мать и дочь расцеловались, но Ольга Владимировна быстро отстранилась, уставилась на меня снизу вверх, взяла за руки.

— Дай хоть посмотреть на тебя. Какой орел! — Она обернулась к Рине. — Что ж ты так долго его от меня прятала? Отношения были несерьезные? Или ты меня стесняешься?

— Мама, ну что ты такое говоришь, — отчеканила Рина. — Идем в машину.

— В машину? — удивилась теща. — Такой молодой, и уже машина? Сколько тебе?

Я нес ее сумку, Ольга Владимировна семенила следом.

— Двадцать один в июле.

— Я же говорила, у нас разница ровно в десять дней! — начала раздражаться Рина.

— Так ты, выходит, старше?

Кажется, я начинал понимать, от чего предостерегала Рина. Интересно, теща все это говорит, чтобы меня взбесить, или правда не понимает, что треплет ее помело?

Мы подошли к нашей «запельсинке», я открыл багажник, чтобы оставить сумку. Теща обошла машину по кругу, и на ее лице проступило… отчаянье, что ли. Так хотелось прочитать ее желания, но я не стал, открыл заднюю дверцу. Теща покосилась на букет:

— Это же лилии! Они ядовитые!

Рина забрала букет со словами:

— Не менее ядовитые, чем сирень. — И уселась на переднее сиденье, теща разместилась позади, и мы поехали.

Всю дорогу она расспрашивала, что и как у Рины, та отвечала, и я немного расслабился, а зря: вскоре начался допрос, причем хитро-тактичный. Как часто езжу в командировки? Правда ли, что был за границей? Вот тут я взял инициативу в свои руки и рассказывал про английские города, конские цены, негров и арабов, хаггис и кукис. Она заслушалась с открытым ртом и рассказала, как они с Риной ездили в Болгарию, а там все головой мотали из стороны в сторону вместо того, чтобы кивать, а она обижалась и не могла понять, почему им так часто отказывают.

Так мы и приехали, мирно беседуя.

Рина забрала букет, я — сумку, и мы поднялись в лифте на мой третий этаж. В моей крошечной квартирке теща открыла рот.

— Это ты снимаешь? И дорого?

— От завода дали всем членам команды, — объяснил я. — Семейным положены квартиры попросторнее, у кого дети, тем — двушки.

Ольга Владимировна работала шеф-поваром в столовой воинской части, потому поставила сумку на стол и принялась доставать гостинцы: куриную тушку, копченую колбасу двух видов, масло, завернутое в пергаментную бумагу, банку зеленого горошка, три яблока, баночку сахара.

Рина смотрела на это, и в ней закипала кровь, приливала к щекам, ушам, окрашивала лицо. Моя рука осознала себя и тянулась к лицу, но я с ней боролся, не пускал, проговорил только:

— Спасибо, Ольга Владимировна, нам теперь только за хлебом в магазин… — Теща достала батон нарезной, лукаво прищурилась.

Дарина отошла к окну. Мне же было интересно, это голодная юность девяностых оставила свой отпечаток, или Ольга Владимировна ворует на работе по зову души, потому что может?

— Дарина, — позвала она, — сложи это все в холодильник.

Дочь починилась. Потом накрыла на стол, у нас была запеченная семга, рис с овощами, салат с морепродуктами, и теща принялась нахваливать дочь, но больше себя, что научила ее готовить.

— Теперь понятно, в кого у Рины такие таланты! — честно сказал я, хотел добавить, что в жизни ничего более вкусного не ел, но не стал — откуда мне, я ж детдомовский, не избалованный изысками.

Дальше мы беседовали без провокаций, мне даже показалось, что теща меня приняла. Она рассказывала о своей тяжелой жизни, как муж изменял, пил и бил, и в аварию попал, теперь у нее все тело в шрамах. И родственнички жадные, а подруги только и думают, как обмануть и воспользоваться ее доверчивостью. Я уж посочувствовать ей собрался, но задавил жалость в зародыше, вспомнив предупреждения Рины. И вот тут не выдержал, включил эмпатию, чтобы понять, зачем она это делает: она и правда верила, что ее все обижают, и больше всего на свете хотела, чтобы пожалели, позаботились, она ведь такая хорошая, так для всех старается.

Я собрался было рассказать про Англию, что мы живем не хуже, но она переключилась на детство Дарины — что-де умная была, но жутко вредная, приходилось за ногу привязывать, когда маленькая была. А когда выросла, пошла на бокс! Где это видано-то? У нее даже медали есть. И когда мальчик, с которым она встречалась в школе, стал ухлестывать за другой, она ему сломала нос, и даже милиция приезжала. Так что не обижай Риночку! А фоном: «Подумай, мальчик, она не лучшая партия для тебя».

Потом — нытье на тему, какие они бедные, родственники нос воротили, а теперь генерал-то помер, и скоро сами приползут.

Рина не перебивала, только слушала и иногда мне кивала.

Потом мы прогулялись по городу, покатались на прогулочном катере — теща пустила слезу, что давно так красиво не отдыхала, и понимает свою дочь (намек на брак по расчету), сходили в кино, и в семь вечера проводили Ольгу Владимировну на вокзал, пообещав приехать в гости. Не сейчас, когда-нибудь. Она попыталась напроситься на свадьбу в роли повара, но Рина четко обозначила, что торжественная церемония будет урезанной, никаких шикарных столов — все в кругу друзей. И мама будет гостем, а не работницей, ведь она этого достойна.

Когда электричка наконец тронулась, мы выдохнули и обнялись, как два бойца, которые сдержали натиск противника, и Рина пожаловалась:

— Когда мелкая была и не понимала, кто она есть, и правда думала, что отец козел тот еще. А когда чуть повзрослела, и до меня дошло, что она рассорила меня с подругами, все стало ясно. Обещаю: в нашей жизни ее не будет. Ты не обязан и на день рождения ее ездить.

— Спасибо, что предупредила. — Я поцеловал Рину в нос. — Классно, что ты все понимаешь!

— Поехали домой!

Свой долг я выполнил, интрига, что за зверь теща, меня перестала тревожить, и я полностью сосредоточился на предстоящем матче с серьезным соперником: ЦСКА.

Глава 15

Чертово число

12.06.2025. 11 дней до часа Х

Выключив свет, Рина обняла меня, ткнулась носом в шею и прошептала:

— Тебе не страшно?

Вопрос застал меня врасплох. Страшно что? Темнота меня напугала, или завтрашняя игра с ЦСКА должна пугать?

— Не страшнее, чем обычно, — ответил я. — Мы отлично подготовились, почти десять дней у нас было.

— Такая глупость эти ритуалы! Я бы вообще их не проводила. Потому что все равно что-то будет не готово, или кто-то опоздает. Или сломает ногу. Или упадет в обморок.

— А кто должен падать в обморок? И почему? — не понял я.

— Ну не знаю… Солнце кому-то голову напечет. Или подерется кто-то с кем-то.

Что она несет? Кто подерется? Я с Акинфеевым? Так мы вроде нормально поладили.

— Ну если в августе в самое пекло все нормально, то сейчас-то чего? — удивился я. — Или ты про фанатов?

— А что, и фанаты будут? — Тон Рины изменился, она отстранилась и приподнялась на локте.

Глаза привыкли к темноте, и я увидел ее блестящие глаза, почувствовал совершенно неуместную и необъяснимую злость. В ней теща пробудилась, что ли?

— Ну а как без них? Поддержка-то нам нужна, без них сложно будет.

Фыркнув, девушка схватила подушку и начала меня лупить.

— Ты совсем офигел? А меня спросить? Нахрена нам фэнье? Они точно упьются и разнесут ресторан!

Тут-то до меня и дошло: она о свадьбе, а я — о ЦСКА! Я рассмеялся и выставил перед собой руки, защищаясь от подушки, которая в руках Дарины может стать смертоносной. Представил свадьбу, как мы идем мимо болел, а они нас посыпают пшеницей и мелочью, кричат: «Вперед, 'Титан» — а потом отправляются держать свечку в спальню и подбадривать криками: «Титан — чемпион».

— Чего ты ржешь? Что смешного?

Я схватил подушку, перевернул Рину и придавил, глядя в ее пылающие яростью глаза.

— Я вообще-то про игру говорю.

— А я… а я… Ту… туплю!

Теперь она запрокинула голову и рассмеялась, мы валялись на кровати и тряслись от смеха, как два идиота, потом опять обнялись, и Рина повторила:

— Мне страшно.

— Первый раз всегда страшно, — сказал я.

Надо же, сколько ликов и форм у страха! Моя девушка не побоялась одна выйти против толпы воров, прыжок с парашютом тоже ее не напугал, от парапланеризма она кайфует, а при мысли о свадьбе, о которой мечтают почти все девушки, на нее нападает паралич вплоть до отказа разума.

— А еще мне не нравится слово «жена», — пожаловалась она.

— Почему? — удивился я.

— Ну, упрощение от «женщина», что ли. Женщина превращается в часть интерьера, ее перестают ценить и баловать, отношения становятся… — Она смолкла, подбирая слова.

— Более доверительными, — сказал я. — Муж — ведь тоже упрощенное от «мужчина». Так что мы в равных условиях. — Я поднес ее ручку к губам. — Обещаю, что хуже не будет, будет только лучше. Веришь?

— Хочу. Но все равно боюсь.

— Тогда приглашу фанатов.

Рина толкнула меня в бок кулаком.

— Прибью. Нет — сбегу из ЗАГСа. — Она поморщилась. — Вообще бы не устраивала эти все церемонии.

— Парни не простят.

— Да куда они денутся! Платье, кстати, уже готово.

— Уверен, оно великолепное, ведь у тебя отличный вкус.

Стало стыдно, что костюмом я еще не обзавелся. На следующий день после игры с ЦСКА обязательно его приобрету. Помолчав немного, я задал вопрос, который меня тревожил, то я боялся показаться бестактным:

— Рина, — видимо, мой тон стал официальный, и девушка напряглась в моих руках, — с матерью ты меня познакомила. А отец? Ты говорила, он работает на севере, добывает алмазы.

— Да, вахтовым методом. Сейчас он там, через месяц приедет — познакомлю. Он нормальный, не такой, как мать описывала. Ему сорок пять, жене тридцать четыре, ребенку три года. Так что у меня есть сводный братик.

— Ага. Прикинь, как тебе повезло: у тебя нет свекрови.

— Так вдруг найдется. Явится и скажет: «Люк, я твой мать».

— Исключено, — ответил я, а сам задумался о том, есть ли у этого тела родители, или оно просто материализовалось.

Все-таки хорошо, что мы встретились с Горским, и я понял, что мы одной крови, он во мне заинтересован, а значит, бээровцы не будут копать ни под меня, ни под моих самородков. А связь с генсеком, очевидно, можно держать через Тирликаса.

— Давай спать, — предложила девушка.

— Давай, — сказал я, — но ничего. Просто помни, что мы переживем церемонию и в ту же ночь улетим на юг, к морю и горам.

— А цикады будут? — зевнув, прошептала Рина.

— Закажу — споют, — пообещал я.

Мы так и уснули обнявшись, и мне даже удалось выспаться перед тяжелым матчем.

О, как нас Саныч готовил, как гонял! Продыху не давал, даже выходного лишил, сказал, если выиграем, будет сразу два.

Каждый день начинался с просмотра матча и расстановки фишек на магнитной доске, потому что армейцы могли и так отчебучить, и эдак, и нам следует быть готовыми ко всему. А главное — и нападение, и защита у них в равной степени мощные. В этой реальности за ЦСКА играет Смолов, земляк Звягинцева. Ну и Акинфеев, конечно же, основной мой конкурент за ворота в сборной.

Я себе пообещал, что «лучшего» включу в самом крайнем случае — получалось же выигрывать без него. Да и сверхпрофессионализм и ноль пропущенных мячей заставят злопыхателей шептаться. Учитывая пристальное внимание прессы к нашей команде, лучше не давать им повода чесать языки.

Была пятница, потому буйства фанатов на наблюдалось, все работали. Что касается фэнья противника, то провокаций не было. Но еще не стерся из памяти матч со «Спартаком», потому Михайловск полнился патрулями.

В общем, спокойная штатная обстановка. Эксперты осторожно прогнозировали ничью, а некоторые даже записали нас в фавориты. Но больше было заголовков типа «Титан» — самая удачливая команда в истории СССР'.

Перед игрой в раздевалке нагнетать начал Микроб:

— Нас хвалят эксперты — плохая примета.

Борода еще вчера пытался раздать нам какие-то корешки-обереги, но его подняли на смех, и он обиделся. До сих пор надутый сидел, и только после слов Микроба обрел дар речи и прогудел мрачно:

— А я предупреждал!

Димидко покачал головой.

— Ей-богу, как дети малые! Ну ЦСКА, и что? Затопчут нас эти кони? Так у нас вон, буйволы! — Он кивнул на Сэма.

— Я типа слон, да, — кивнул Самат с таким видом, будто быт слоном почетно.

Тренер продолжил:

— Что вы такие мрачные? Или метеозависимые все, на дождик вас прибило? Ладно я старпер, но вы-то! Вы-то должны быть о-го-го!

— Мы пока в энергосберегающем режиме, — сказал Круминьш, поднимаясь. — Выйдем на поле — включимся.

— Правильно. Кстати, да. На поле!

Дальше — по накатанной: звучит гимн, выбегают команды, представляют участников. Гости были в своей основной форме, красно-синей, мы — тоже в основной, бело-серебристой. Смолов с Акинфеевым незаметно мне кивнули, а Игорь улыбнулся и посмотрел с превосходством, типа ну-ну, попробуйте хотя бы добраться до наших ворот, а ты держись, пацан!

Я встал на ворота, провел ритуальное похлопывание штанг и перекладины, помахал ревущим болельщикам.

Свисток! Начали.

Наши ломанулись вперед… И сразу же откатились, потеряв мяч. Ситуацию спас Микроб, катнул круглого мне. Я подал Бураку. Атака… Теперь — не потеря мяча, а наших начали теснить к моей штрафной.

Да что ж такое! С самого начала игра не пошла. Так бывает: вроде разобрали покадрово игры, поняли, где, как и кто стоит, куда бежит. Обозначили ключевых игроков. И все всем ясно. А игра — не идет!

Вспомнилась школа, когда перед каникулами уже никто не учился, приходили на уроки и отбывали срок, кто хоть что-то выучит и промычит — уже пять. Да и учителя не требовали, потому что еще больше учеников ждали каникул.

Но уподобляться усталым школьникам к концу круга могут себя команды из нижней части таблицы, тот же «Динамо» из Тбилиси с Погосяном на скамейке, или киевское «Динамо», занявшее почетное первое место с конца. Вот у них могут быть такие «просеры», когда не понять почему и откуда — авоська мячей в сетке твоих ворот, и все твои стоят, руки в стороны разведя: как это получилось? А я что? Я ни при чем!

Похоже, сейчас у нас — такая же расслабленность, хотя в раздевалке все вроде были сосредоточенными. Типа пятерка в четверти гарантирована, а не забить ли на эту контрольную? А может, все потому, что мы отказались от мандрагор Бороды.

И поэтому, казалось бы, все есть для победы. Полный стадион твоих болельщиков. Сил хватает. Тактику противника изучили. Кого к кому надо — прикрепили, а своих кого надо — подстраховали. Ну?

А игра не идет.

Сразу чувствуется, что не со слабыми играем. ЦСКА — исторический клуб. Один из долгожителей в лиге и вообще в футболе. Мяч до наших нападающих просто не доходил, и мы вдевятером сгрудились перед штрафной и на ленточке.

Удар! Еще удар!

Крепкие, увесистые удары. Но — издали, и такое нестрашно, но все равно — звоночек тревожный.

Страшно было другое. Любой вынос мяча, любая передача вперед — перехватывались, и опять давили армейцы. Я разжег внутренний огонь, превратившись в зрение и слух. Отвлекаться, расслабляться нельзя! Нужно быть натянутой струной и следить за мячом так, как будто он в любой миг может полететь в ворота — даже когда далеко.

Вообще-то это мы должны были давить. Традиционно первые пять-десять минут неистового штурма и обязательный гол в концовке короткого периода. А потом отдышаться — и еще раз.

Но нам не дали! С первого свистка судьи армейцы показали класс высокого прессинга, отобрали мяч окончательно и заперли нас на своей половине поля.

Да ладно — на половине… У них чуть не каждая атака доходила до штрафной площади.

Причем расстановка какая-то непонятная… Димидко говорил, что армейцы играют обычно четыре-три-три, или пять-три-два, если их прижимают. А тут что-то вроде узкого острого ножа: троих я видел в защите краем глаза, троих — в чистой полузащите… И еще два и два в нападении, что ли? Столбиком таким, практически без краев. Ну, верно, наши крайки себя уже показали всей лиге, так смысл с ними бороться, армейцы идут четко по центру узким и крепким клином.

Все время кто-то из нападающих выдвигался выше, и его тут же поддерживал второй, чуть на пятки не наступая, а за ними — еще двое — и тоже по центру же! Продавливают! Ведущий одной пары — Чалов, второй — Смолов. Жека с Игнатом кеглями отлетают, и Клыков тоже не может сдержать такой напор.

Пять минут…

Десять…

Нет ни одного удара в сторону армейских ворот. А я прыгал по всей штрафной, то отбивая, то снимая буквально с ноги или с головы.

И что противно: их больше! Ну не могут наши здоровяки быстро возвращаться в оборону. Не успевают. Пока разгонятся — уже надо опять к чужим воротам бежать. Загоняли их, замучили.

И защитников замучили, продавили своим клином. Раз за разом стали проходить удары уже из штрафной площади. Везло только, что Федя Чалов никак не мог приноровиться и прицелиться. Ногу подставлял, да вовремя — но или не точно получалось, или не сильно. А несильное — это подарок вратарю, то есть мне.

Я охрип, крича защитникам, указывая буквально пальцем, кому и куда бежать, где стоять и кого держать. Ощущение было, что все все забыли, не в силах подстроиться под тактику противника. Злющий Димидко тоже охрип и до красноты обстучал лоб ладонью.

А ЦСКА давил. Вот у них каждый знал свой маневр.

Вертикальная передача, проход по центру, оставление мяча своему же, опять вперед и по центру — бух!

Взял! Упал, полежал, посмотрел на судью: тот неодобрительно качал головой, но карточками пока не разбрасывался. И все же нельзя пролежать так минут пять, отдышаться и дать подышать команде. Потому с ноги я выбил подальше, чтобы там Рябов с Сэмом зацепились, потолкались, может, штрафной бы выпросили… И опять ничего не выходило. Все три защитника оказывались как раз вокруг принимающего, тут же отбирали мяч — и вертикально вперед через все заслоны и уже выбежавших наших полузащитников. И снова опасный момент.

Уже и штанги попробовали на удар, и перекладина гудела после дальнего. Такой бы удар, да в противоход — никакое чудо не спасло бы!

Еще и дождь пошел. Вдалеке ворчал гром, пока не лило, а противно моросило.

Сан Саныч уже не кричал, он присел на корточки и всматривался в рисунок игры чуть снизу, по ногам. Вот замахал мне рукой: выбить мяч! Замена!

Жеку на Левашова поменял. Димон выбежал вприпрыжку, как застоявшийся конь.

Ну, хоть что-то.

Почти тайм прошел, только моими усилиями не проигрывали. Я прыгал на автомате из угла в угол. Кидался в ноги. Грязный весь, как свинья — но мяч в ворота не пустил. Даже когда двое выкатились на меня одного — не пустил. Дождался движения, прыгнул не в ноги, а чуть в сторону, перехватил последний пас, не дал забить. Спасибо ускоренной реакции!

А тут…

Первый же мяч запулили подальше и наискосок — на трибуны под свист болельщиков, пришедших радоваться игре родной команды.

И сразу — помощник арбитра с табло, тут же у кромки поля прыгают аж трое: Колесо, Цыба, Ведьмак… Трое сразу! Еще в первом тайме!

Тренер поменял обоих нападающих и убрал Лабича, выставив еще одного защитника, Колесо, который прекрасно себя проявил в прошлый раз. Если говорить чисто по расстановке, то выходило, что у нас теперь шестеро в обороне и два плюс два — в группе атаки. И промежуток, дырища между обороной и атакой. Но Сан Саныч что-то наговорил ребятам, Ведьмак оббежал половину поля, сообщая каждому, что и куда. Наши крайние выдвинулись вперед — и уже как бы четыре-два-два-два. То есть в чем-то даже отзеркалили армейскую расстановку.

Вот и до меня добежал Ведьмак, передал поручение:

— Саныч сказал не отбивать на угловые. Все мячи — в поле. И — своему. Не надо далеко — надо точно своему.

Я кивнул.

Ну а что еще при таком-то раскладе? Получилось, что все поле вдоль пересекла цепочка в нашей форме. Если сделать короткий пас — пройдет ведь?

И пошло, и пошло!

Я — пас четко ближнему защитнику. Он так же четко — ближнему в центре. Те — опять же — ближнему…

Некогда перехватить! Скорость, скорость! В касание!

И свисток.

Но свисток — в нашей атаке. Пусть малыми силами, пусть двое на четверых — но в атаке же! Вот и свист уже прекратился, и даже пару раз похлопали с трибун.

Уф…

Отдышаться, попить… Я присосался к бутылке. Глаза закрыл, а по ту сторону сомкнутых век — ноги, ноги, ноги, мяч, мяч, мяч.

В раздевалке Саныч оторвался. Он не орал, никого не отчитывал, но из него будто бы перла энергия и передавалась остальным, даже Сэму с Рябовым, которые потухли, и их заменили.

— Всё поняли? Нет? Они бегали весь тайм. Они опережали на всех позициях. А вы стояли. Нет-нет-нет, не говорите ничего — вы стояли! Бегали — вон, два лба здоровых. Бестолково бегали, да? Но они беготней своей заставляли реагировать. То есть и защитники за ними носились, и центр поля приглядывал… А теперь — все вперед! Саня у нас сегодня молодец — взял все. И еще возьмет, если будет надо. Возьмешь?

— А кто, если не я? — крикнул с места я под смех команды.

— Вот! А остальные, зная, что сзади все схвачено, забейте вы им наконец! Ну умеете же! Расстановка новая? Так в квадрат. Так — стеночка. Ну? Вперед, «Титан»!

И побежали.

Я еще и третьего защитника вперед отправил, Бороду, оставив на дуге центрального круга двоих, Думченко и Круминьша. Сказал, что, если надо, и сам побегу выбивать или перехватывать. На полполя побегу. Вы, главное, забейте!

Тут-то вдруг игра и «пошла». То ли связки старые наработанные заработали, то ли просто устали армейцы, а то ли это вот наше — в одно касание, сильно и резко…

В общем, теперь уже заперли ЦСКА на их половине поля.

Трижды я выбегал чуть не к центру, подхватывая отбитый мяч — и сразу отправляя его на край, своим. Забегали, меняясь местами, атакующие игроки. Менялись, путали противника, оставляли мяч, посылали на третьего, играли в стенку.

И — свисток.

В нашу пользу, в нашу! Кого-то свалили в штрафной. Я встал на цыпочки: Бурак валяется, а над ним Смолов руками разводит. Не со зла его сбил, не ломая ноги и не вырывая сухожилия. Просто усталость, потеря концентрации, и вот не успел по мячу, а по ноге успел. А судья — свистнул. Да и вообще весь матч судья свистел ровно и четко. Есть нарушение? Свисток. Нет нарушения? Да толкайтесь сколько хотите!

А тут — пенальти!

Но кому бить? Кому? Прямо хоть самому бежать туда…

Ведьмак. Давай, наколдуй им гол, срази монстра Акинфеева!

Короткий разбег, телом всем — направо, а ударил четко по центру, буквально над падающим вратарем. И — гол! Игорь вскочил, руками всплеснул, будто бы кто-то был виноват, а не он сам пропустил.

Взревели трибуны, запрыгали, затрепетали флаги. Ну наконец-то! 1:0.

Ух… Вот теперь полегче будет.

И стало полегче.

Все-таки умотались за тот первый тайм армейцы, выдохлись. А еще и гол Ведьмака их подкосил. Это как в боксе, когда удар прошел, нокаута нет, но так встряхнуло, что и в ногах слабость, и руки не поднимаются… Следующий удар точно свалит с ног.

А вот наши вчетвером вылетели на трех защитников. Четкий перепас в касание оставил Цыбу и Ведьмака против одного. И последний пас четко в нужную ногу Ведьмака — и удар в касание. Такие не берутся!

И опять — Ведьмак. 2:0! Ай, красавец! А Витаутыч вдвойне красавец, что его нашел!

— «Титан» — чемпион! — скандируют трибуны и хлопают, как спартачи — своим: раз, раз, раз-два-три– «Титан» — чемпион!

Последние семь минут игры тупо катали мяч туда-сюда. Армейцы попытались прорваться, потеряли мяч, и больше инициатива к ним не возвращалась, но и наши не особо стремились забить — выдохлись. А в последние минуты вверху будто с грохотом и треском разорвался небосвод, и как хлынуло!

Так что после финального свистка руки мы друг другу жали мокрые, как мыши, с прилипшими патлами. Акинфеев не стал крыситься, понимал, что нам еще работать, ударил кулаком по моему кулаку, Смолов обнял и похлопал по спине, и мы разошлись.

«Титану» осталось дома одолеть «Шахтер», и команда закончит первый круг, а мы с Дариной наконец поедем к морю, уже будучи мужем и женой.

Глава 16

Первый круг

Первый круг закрывала игра с донецким «Шахтером» — хорошо бегущей командой. А еще они стандартно хорошо со времен Старухина играли головами в чужой штрафной. То есть для них — в чужой. Но это ведь наша штрафная!

Я вышел, как на последний матч в чемпионате. Вот упереться, лечь костьми — и доказать всем и всякому.

Сан Саныч говорил, мол, хорошо, что команда не московская. Конечно, с судейством наладилось, но все же в конце первого круга, когда, как часто говорили, кто чемпион половины — тот чемпион всего, столичные судьи могли отомстить и чуть за своих подгадить. Кто знает, что у них там в головах? Вдруг там старпёр-вирус, как у Кирюхина, и они не согласны с тем, что выскочки из Михайловска возглавляют рейтинговую таблицу, в то время как легендарные команды больше этого заслужили.

Чуть-чуть, но могло хватить — все же на пятках висели «Динамо» и «Спартак».

Стадион был забит битком. Каким-то образом договорились о входных билетах, и народ стоял плотно в проходах и на самом верху. Давно такого не было. Болельщики жаждали шоу и готовились отмечать победу любимой команды в первом круге. Получается, если мы проиграем, то всему городу обломаем кайф. Так что надо собраться и победить!

Под крик «Титан — чем-пи-он!» — мы прошагали на места, помахали руками болельщикам, они еще больше зашумели. Я еще попрыгал, подирижировал скандированию, и их эмоции будто бы стали плотными, подхватили меня, вознесли…

Так, стоп! Это ощущение всемогущества один раз меня уже подвело. Заземляйся, Саня. Вот твои ворота. Штанги и перекладина — прохладные, трава — зеленая. Соперник — злой и зубастый, победа легкой не будет.

Прозвучал свисток, окончательно приземляя, и наши понеслись серебристо-белым потоком. Я встал на цыпочки, чтобы разглядеть, что там, впереди.

А впереди показывали красивое. Такая игра мне нравилась! Это не упираться и толкаться — это бег и комбинации. Мяч у меня — передача центральному защитнику — а все уже веером неслись к чужой штрафной. Красиво и жутко завораживающе. И чуть не каждое касание мяча нашим игроком — аплодисменты и поддержка с трибун.

На пятой минуте Рябов скинул затылком, и Самат пробил слету. Первый пошел! 1:0!

Трибуны орали так, что хотелось зажать уши. Н-да, тяжело играть «Шахтеру», когда столько народу желает им проигрыша.

Только ввели мяч в игру — активизировались фланги. И Микроб дождался — давно мне кивал и подмигивал. Я вбросил ему, да не в ноги, а подальше, к центру поля. А он уже, как наскипидаренный, пронесся мимо всех, как будто отпустив мяч и просто сопровождая его. Ворвавшись с левого угла в штрафную, Федор тут же, ни мгновения не раздумывая, ударил правой, чуть подрезая. Мяч по красивой дуге, обходя вытянувшего руки вратаря, залетел в верхнюю правую девятку. 2:0! Класс! Это выходит, у меня голевая передача, что ли? Но Микроб — точно Марадона. От своих ворот протащил мяч до чужих и забил гол. Здорово!

Не сказать, что «Шахтер» лег. Они тоже атаковали, работали быстро и использовали фланги. В общем, красиво играли. Но мы — красивее.

И когда в очередной раз здоровые «шахтари» попытались организовать навал, они снова провалились в центре. И вперед, четко по центру, послал мяч наш прибалт. Ведь умеет же!

Тут все вышло, так сказать, обратным способом. Мяч лег на ногу Самату, и он, не идя в обводку встречающего его опорника сделал пас — опять же вертикально и четко по середине. И не просто так — а на ногу Рябову. А тот уже на скорости и на кураже, не входя в штрафную, выстрелил точно в нижний угол. И вратарь видел, и прыгнул правильно — но слишком сильный и точный был удар. Так, пальчиками коснулся — а мяч в воротах. 3:0! Это просто праздника какой-то!

Трибуны ликовали. Болельщиков разрывало от счастья. Потерпите год, следующим летом будет вам и Лига Европы, и чемпионат мира. Надеюсь, не будет, как в том мире, когда болельщики телевизоры выключали, не в силах наблюдать беспомощную возню наших команд.

Свисток на перерыв, а мы ведем 3:0! С крепкой командой — и такой разрыв!

В перерыве тренер только напомнил, чтобы голову не потеряли от успеха. Все же играем с командой, которая и чемпионом Союза бывала. И сказал еще:

— Нокдаун, ребята. Встряска хорошая. Но у них есть школа, и у них есть тренер. Сейчас отдышатся…

И отдышались дончане.

Как они нас зажали с первой минуты второго тайма!

Удар за ударом — и все в створ. Я взмок, как полузащитник какой-нибудь, который носится от своих до чужих ворот и участвует и в обороне, и в атаке.

И еще удар!

— Выносите на трибуны! — крикнул я своим. — Только не на угловой!

И сделал сам. А куда деваться? Удар по воротам был, как у нашего Рябова, кога он гол забил — из-за штрафной, но точно в нижний угол. Правда, мне повезло, я подставил руки удачнее, и мяч вылетел за линию ворот.

Угловой. «Шахтер». Опасно!

Я потолкал защиту, подозвал двух нападающих — велел Бороде помаячить у штанги, а Круминьшу — в центре штрафной.

Разыграли мяч возле углового флажка, дончане подали мяч верхом, а там вдалеке, почти на линии штрафной, невысокий парень ударил головой, я чуть замешкался, и мяч залетел в верхний угол. Мимо всех. Сэм бежал туда. Я прыгал, вытянувшись в струну. Защитники штабелем ложились на ленточке… А ничего не поделать. Гол есть гол. И хоть обидно, что я пропустил, но отдавал должное дончанам — это было профессионально и круто. Другие ногами так работать не умеют, как тот нападающий — головой.

3:1?

Да ладно! «Шахтер» был не согласен. И игра у них пошла.

Как будто озверина гости наелись в перерыве. Ни секунды остановки. Все бегом, бегом, бегом… И уже наши стали ошибаться, стали фолить. Вот и первая желтая карточка — Жеке.

Эх, блин…

И тут опять дальний удар — и опять в верхний угол моих ворот. Еле выцарапал. И тут же, не раздумывая — налево, Микробу. А он через все поле по диагонали — направо, правому нашему крайнему, Бураку. И сам из последних сил — вперед, вперед! А правый — резко вдоль штрафной. И опять там Микроб. Добежал. Но на удар его уже не хватило. Катнул…

Вырвавшийся из-за спин защитников Самат врезал так, что сетка подлетела, а вратарь, казалось, просто шарахнулся в сторону, боясь, что в него врежется пушечное ядро.

4:1!

Игра успокоилась. Отдельные вспышки еще были. И были замены, потому что все уже еле ходили. Но удержали. Под скандирование «Мо-лод-цы!», под аплодисменты — удержали.

Это была хорошая охота! Напрыгался, ладони отбил, устал так, что лег бы и не двигался. Ничего, завтра продержаться, свадебную церемонию пережить, тещу вытерпеть — и отпуск! Целых четыре дня! Любимая женщина, море, солнце и горы! Три года мечтал, но все время не до того было.

Болелы ликовали и ревели, поджидали нас на стоянке, но мы предусмотрительно оставили машины дома и приехали на автобусе. В тот же автобус погрузились и всем составом поехали домой.

Но во дворе нас ждали. Пришлось минут десять раздавать автографы и фотографироваться, а потом прорываться к подъезду.

Лифт. Родная квартира. Навстречу выбежала Рина, обняла и замерла так.

— Хорошо сыграли, сказала она, отстраняясь.

— Все-о-о, — выдохнул я, сумка соскользнула на пол, я брякнулся на диван и закрыл глаза. — Рина, а разве нам не положено разлучиться перед свадьбой? Типа я не должен видеть твое платье, туда-сюда…

— Мы еще не женаты, а я тебе уже надоела? — уперла руки в боки она. — Прогоняешь?

Все, что я смог возразить:

— Ы-ы-ы.

— Да я от страха сдохну, если останусь она! — пожаловалась Рина и принялась мерять шагами комнату. — Пришлось бы маму вызывать, а она точно испортит настроение.

Рина уселась рядом и сказала:

— Скорее бы все закончилось. Почему нельзя просто расписаться и уехать?

— Потому что… наверное, потому, что я — человек публичный. Свадьба всегда была мероприятием для гостей. Невесты рассчитывают почувствовать себя королевами, а по факту чем больше хотят и стараются, тем больше устают.

— Я была на двух свадьбах. Обе закончились драками.

— Наша не закончится, — пообещал я, не открывая глаз.

— А на второй день невесты плакали.

— Потому что сильно уставали. Ждали звездного часа, а получалось тяжело и хлопотно, отсюда и срывы. Ты ж не сильно устала?

Формальности мы решили соблюсти. Мой пиджак находился у Микроба, утром я уйду к нему, предоставив Рину заботливым рукам Ольги Владимировны, и в свадебном платье я увижу ее только в ЗАГСе. После росписи мы проедемся кортежем по городу, отметим в «Че», а в пять утра наш самолет в Симферополь, там сядем на такси — и в Форос, где я забронировал лучший номер на верхнем этаже, с видом на море.

— Заснуть сможешь? — пробормотал я. — А то ты какая-то возбужденная.

— Будет у тебя красноглазая невеста, — невесело проговорила она. — Не знаю, смогу ли. Успокоительное пить не хочу.

— Я, кажется, уже сплю. Но если надо, попробую, как дельфин, бодрствовать одной половиной мозга.

— Ой да ладно, спи! Кто-то ж должен быть в адеквате!

— А ты не сбежишь? — сыронизировал я. — Давай попробуем вместе уснуть, ты ж тоже напсиховалась. Иди сюда.

Я сгреб ее в объятья, зарылся лицом в волосы и пробормотал:

— Накручиваешь себя? Ищешь тонкое место, где может порваться? Типа мы что-то забудем. Кто-то припрется и испортит праздник. Если так, я его побью… нет, мы его побьем. И будет у нас, как у всех, — драка.

Рина нервно захихикала, и мы переместились на кровать, поставив будильник на семь. В девять должна приехать теща, а я — уйти к Микробу.

Вырубился я сразу же, хоть на улице еще не стемнело. Сквозь сон почувствовал, что Рина полежала немного и ушла. Потом опять вернулась, уже вроде ночью.

Зато проснулся я раньше будильника, но вставать не стал, чтобы не потревожить Рину, лежащую на моей руке. Пусть немного отдохнет, день предстоит муторный. Так пролежал я еще, наверное, полчаса, больше думая не о сегодняшнем дне, а о море, которое нас ждет.

Наконец сработал будильник, заиграло: «Вставай, страна огромная» — и я поцеловал Рину в нос, прошептал:

— Просыпайся! Отпуск! Нас ждет отпуск!

Она потянулась навстречу, замурлыкала.

— Почти муж! Обалдеть.

— Ты спала хоть немного, почти жена?

— В полвторого уснула. Нормально. Глаза не красные?

— Ясные. Давай завтракать и расходиться.

Она сморщила нос.

— Кусок в горло не полезет! Как ты можешь есть в такой момент?

— Я вчера не ужинал. Так что могу. И буду!

Я прошлепал к холодильнику, нашел там отбивные с сыром, взял парочку и сунул в микроволновку, разогрел гречку и принялся варить кофе. На его аромат пришла Рина, села на стул, поджав ногу.

Я позавтракал, она выпила кофе со сливками, я взял сумку с документами, а Рина за руку подвела меня к окну.

— Посмотри на баскетбольную площадку.

Я глянул вниз. Кто-то изобразил улыбающегося меня с мячом под мышкой, и моя улыбка напоминала улыбку Гагарина.

— Публичная личность, — проговорила Рина и чуть толкнула в спину. — Иди к Федору. Или ты хочешь раньше времени встретиться с мамой?

— Пожалуй, оставлю эту радость на потом.

Мне подумалось, что если кто и способен испортить свадьбу, так это теща. Но я предупрежден, и на провокации не поведусь, а вот парни — могут. Не стану же я им говорить, что теща моя — злая змея. Рина уверяла, что Ольга Владимировна не настолько неадекватна, чтобы испортить свадьбу дочери и надолго с ней поссориться. Что ж, поверю ей на слово.

— Все, я побежал. До встречи.

Роспись у нас была назначена на два часа дня. Пока сидел у Микроба, в его квартиру совершали паломничество парни, прикалывались, говорили, что теряют меня.

Маша, девушка Клыкова, украсила лентами машины кортежа. Свадебный букет обещала привезти теща. Отчалили мы в час, чтобы на месте быть пораньше и не смущать Рину.

Я ехал в машине Тирликаса. При росписи роль моего отца будет играть Сан Саныч.

Хотелось, чтобы все побыстрее закончилось, но время тянулось нитями расплавленного сахара. Мы припарковались возле ЗАГСа в тени лип и наблюдали за свадебными процессиями, выходящими из здания — все счастливые, молодые, нарядные.

Наши парни тоже нарядились и столпились у машины. Как назло, кондиционер у Льва Витаутовича сломался, и было жарко, парило, как перед дождем. Из машины я решил не выходить, чтобы никто меня не узнал. Не хватало еще, чтобы, когда мы с Риной выйдем после росписи, нас поджидала толпа журналистов.

Завтра у наших очередная пресс-конференция, вот пусть Димидко и скажет, почему нет Нерушимого. Приехал Саныч в белом льняном костюме, и я пересел в его машину.

— Ну что, готов? Не передумал? — спросил он, потирая руки.

— Нет. И больше скажу, я собираюсь, как в сказке, жить долго и счастливо, и умереть в один день.

Кстати, сколько живут самородки? Все они слишком молоды, чтобы делать прогнозы. Подумав о несостоявшемся союзе с Лизой, я повел плечами, вспоминая «Горца», как Маклауд хоронил жену, умершую от старости. Однозначно счастье возможно только с равной.

Наконец показался белый внедорожник Жеки. Рядом с нами ему припарковаться было негде, и он протянул метров десять.

— Идем, — распорядился Саныч.

Всей толпой мы отправились встречать невесту. Я подходил как раз тогда, когда Жека открывал дверцу, и высунулась серебристая туфелька моей невесты, которая пришлась бы в пору Золушке. Показался белоснежный атласный подол, и, опираясь на Жекину руку, выскользнула Дарина — в атласном платье по фигуре, перчатках и белой широкополой шляпе с небольшой вуалью. Яркий макияж отлично подчеркивал образ.

— Сударыня, вы великолепны! — не удержался от комплимента Колесо и пустил слюну до пола, аж захотелось дать ему подзатыльник.

Я поднес руку Рины к губам, помолчал немного и сказал:

— Онемел от восторга. У меня самая красивая невеста.

— Это правда! — выкатившаяся из-за машины теща подошла ко мне, обняла и сказала, запрокинув голову. — Отдаю тебе мою девочку, не обижай ее!

— Кто ее обидит, сам тому шею сверну.

Ольга Владимировна промокнула глаза салфеткой, мы пошли в ЗАГС. Что у меня самая красивая невеста, это была истинная правда: мужчины глядели на Рину восторженно, женщины — с ревностью.

— Вы очень красивая пара! — не удержалась от комплимента Маша.

— Подождите! Стойте! — донеслось в спину.

Я обернулся и увидел, как к нам пробивается наш футбольный фотограф Олег.

— Извините за опоздание! — выпалил он и сфотографировал нас, еще и еще раз.

Все прошло на удивление душевно и камерно. Теща искренне желала счастья своей дочери. Парни все дружно мне завидовали, потому что своего парня Рину, которая и задницу надрать может, никто не видел такой. Она и правда была королевой, и держалась естественно и раскованно, улыбалась в объектив, благодарила за поздравления. Если она и волновалась, то виду не показывала.

Прошла церемония, мы обменялись кольцами, поцеловались, Олег нас снял. Еще немного — и отдых! Скоро, очень скоро наш самолет!

Как бы ни была любима работа, но все равно от нее устаешь, и несколько дней свободы манили, как алкоголика манит глоток бренди.

Когда наша процессия выходила из здания, в толпе, ожидающей своей очереди, нас узнали. Парнишка лет четырнадцати воскликнул:

— Гляньте, это ж «Титан» полным составом! Вон Хотеев, это он же, да?

Что он говорил дальше, я не слышал, потому что спасся в огромной машине Жеки. Мы с Риной расположились на заднем сиденье, теща — на переднем. Жека завел мотор, и мы покатили по памятным местам. На катание ушло запланированных три часа. У меня в жизни не было столько фотографий, сколько сегодня сделал Олег. Причем нам не приходилось замирать и позировать: футбольный фотограф умел предугадывать движения и ловить нужный момент.

Ну и кульминация праздника — «Чемпион», куда заказали еду из другого ресторана. Такие сложности были связаны с тем, что хотелось отметить в семейном кругу, а в «Чемпионе» мы чувствовали себя как дома.

Рина встала на цыпочки и, сжав мою руку, шепнула на ухо:

— Еще четыре часа — и домой.

Зал не украшали свадебной атрибутикой, как и раньше, он изобиловал футбольной тематикой, фотографиями, автографами, вырезками из газет. Места в зале было маловато, и, чтобы все влезли, столы сдвинули буквой Н, и все равно белорусы и Левашов устроились за барной стойкой, а Тирликас и вовсе не стал занимать место, подождал, пока все рассядутся. Наполнил бокал газировкой и сказал:

— Александр и Дарина, я знаю вас давно, вы мне как дети и дороги одинаково. Я рад, что вы соединили судьбы. Будьте счастливы. Горько!

Мы поцеловались. Витаутыч подошел и положил пухлый конверт — парни всей командой скинулись нам на отдых, будто в этом была необходимость.

Только я оторвался от губ Рины, как встала Ольга Владимировна, сидящая возле Рины, промокнула глаза и сказала:

— Детки! Вы такие красивые, таки хорошие! У меня была доченька…

Я сделал стойку на слово «была» — думал, что теща, теперь уже официальная, собирается излить яд, но нет.

— Единственная. Любимая, — она театрально всхлипнула. — А теперь… теперь у меня появился сыночек! Мир да любовь, дети!

Теща пробралась ко мне и давай тискать меня и обнимать, аж неловко стало. Приняла меня? Или у нее гнев на милость меняется по щелчку пальцев? Пообнимавшись, теща стала проталкиваться на свое место и вдруг схватилась за спинку стула, побледнела и вытянула шею вперед, как готовая атаковать кобра. Казалось, ее кудри превратились в змей и оскалили пасти на вошедшего мужчину с букетом белых роз. Заметив его, Рина тоже побледнела, схватила мать за руку.

— Мама, пожалуйста, только без сцен!

Теща вырвала руку, гневно сверкнула очами, и я понял: на свадьбу пришел тесть, и Дарина не знала о его визите.

Глава 17

Свобода!

Озверевшая Ольга Владимировна посмотрел на Рину.

— Это ты его пригласила⁈ Специально, да?

Рина встала, взглядом пригвоздила мать к стулу и рыкнула:

— Только попробуй быкануть!

Прищурившись, теща с укором покачала головой:

— Не ожидала от тебя… нож в спину!

— Я похожа на дуру? — Рина ударила кулаком о стол — теща аж подпрыгнула, как бокал на столе. — Оно мне надо, собственную свадьбу запороть?

— Но ты ему сказала…

Рина снова хлопнула по столу.

— Да, потому что он мой отец! Но не думала, что он приедет.

— Эгоистка! Только о себе думаешь! — Теща приложила руку к груди и стала имитировать приступ удушья, но была слишком румяной для человека, страдающего асфиксией. — У меня… сердце…

И снова хлопок по столу:

— Только попробуй устроить тут цирк и опозорить меня!

Пока они выясняли отношения, мужчина растерянно стоял в центре зала — совсем молодой в сравнении с Ольгой Владимировной, невысокий, светловолосый и ясноглазый, единственное их сходство с дочерью — бороздка на носу. И еще, пожалуй, форма носа.

Не зная, чего ожидать от тещи, я начал проталкиваться к выходу, рассчитывая вывести гостя из бара — от беды подальше. Остальным или не было дела до начинающейся разборки, или они делали вид, что ничего не замечают, только Димидко, на правах отца сидевший возле меня, поглядывал на мать и дочь с тревогой, не понимая, что происходит.

Я почти дошел к тестю, как вдруг теща издала протяжный стон — чтобы все слышали! — и начала, закатив глаза, медленно заваливаться, складываясь, как сдувающаяся резиновая фигурка — слишком аккуратно для теряющего сознание человека.

Одной рукой она незаметно придерживалась за стул, чтобы ненароком не расшибиться, вторую тянула к дочери, рассчитывая, что та ее подхватит, но Рина отступила в сторону, позволяя матери распластаться на полу в театральной позе.

Я остановился, потому что теща сама себя нейтрализовала, и спасать тестя и свадьбу было необязательно.

Только сейчас парни заметили, что мать Рины упала, и Микроб рванул ее поднимать, но решительная и злая Рина шагнула навстречу, выставив перед собой руку, и сказала как можно громче:

— Трогать нельзя, чтобы не навредить. Пусть лежит. Вызываем скорую. — Она поднесла ладонь ко рту и проговорила будто бы в телефон: — Алло, неотложка? Скорее приезжайте, женщине плохо… Не знаю, упала и лежит. Скорее всего, истерический припадок, но, может, и нет. Десять минут? Ждем.

Переступив через выпростанную руку, Рина зашагала к растерянному отцу, который был не рад, что пришел.

— Дочь, — пролепетал он, — прости, я не думал…

— Спасибо за испорченный праздник. Ты же знаешь, какая она! — Рина посмотрела на мать, которая все еще симулировала обморок.

Мужчина протянул бумажный пакет с подарком, обнял Рину. Она еще раз глянула на мать, отстранилась и жестом подозвала меня.

— Папа, познакомься, это Александр, мой муж.

— Саша, это Олег Игнатьевич.

Тесть прищурился, всматриваясь в мое лицо.

— Где-то я тебя видел…

— Александр Нерушимый, — сказала Рина. — И это теперь моя фамилия.

— Мать моя женщина, — восторженно пробормотал тесть, — тот самый? «Титан — чемпион»?

Я усмехнулся. Рина принялась толкать нас в спины.

— Поговорите на улице, пожалуйста. Папа, спасибо, что приехал. Но ты видишь, что она устроила?

— И сколько она так будет лежать? — шепнул тесть. — Вдруг ей и правда плохо?

— Ага, вон, какая румяненькая. Столько жил с ней, и не понял?..

— Просто отвык, — пожал плечами он.

— Спасибо, Олег, — кивнул я глянул в пакет: там был, похоже, ночник, и еще две коробочки — наверное, какие-то приблуды к нему.

— Я пойду, — виновато проговорил тесть, еще раз глянул на тещу.

— Да пусть валяется. Чем дольше молча пролежит, тем лучше. — Рина обняла отца. — Попросила бы тебя остаться, но непонятно, как она себя поведет. Перед парнями неудобно.

На нас спикировал фотограф, сделал пару снимков, и мы отправились провожать тестя. Видно было, что он не хочет уходить, да и Рина не горела желанием его отпускать.

— Потом вы куда? — спросил тесть уже на улице.

Больше всего ему хотелось побыть с дочерью подольше.

— Ночью в аэропорт, оттуда — в Форос. Ты ж сказал, что на вахте! Я и не рассчитывала… а так бы нашли время поболтать, конечно.

— Увидимся, — невесело улыбнулся он, пожал мне руку: — Рад был познакомиться. Может, — он подмигнул, — автограф? Мужики от зависти лопнут.

— Лучше себяшку, — предложила Рина. — Или давайте я вас сфотографирую на твой телефон.

Мы с тестем придвинулись друг к другу, она сняла нас, снова обнялась с отцом.

— Какая же ты у меня красивая! — восторженно проговорил он, отстранившись и любуясь дочерью. — Будьте счастливы, дети!

Тесть побрел прочь — одинокая фигура в золотистом ореоле фонарей. И тут я, ошарашенный случившимся, наконец начал соображать, кое-что придумал и крикнул:

— Подождите! — Тесть обернулся, подошел к нам.

— У нас самолет в пять утра, — сказал я. — В аэропорту желательно быть в три: регистрация, то, се. — Мы могли бы уложить тещу спать и сбежать пораньше. Ключ она, как и договаривались, Санычу отдаст.

— Боюсь, некого будет укладывать, — усмехнулась моя жена. — Она обидится, поедет домой и полгода не будет со мной разговаривать… Нет, меньше. Неделю. На день рождения позвонит как ни в чем не бывало. — Рина подумала немного и сказала: — И слава богу! За сегодня все кишки вымотала. Папа, мы на такси за тобой заедем, телефоны есть, не потеряемся.

Вот теперь он уходил с расправленными плечами. И только когда тесть окончательно исчез из вида, я качнул пакетом.

— Мы даже не посмотрели подарок. Неудобно получилось.

Рина достала нечто в непрозрачном чехле, стянула его, явив взгляду фарфоровую статуэтку — целующаяся пара под зонтом, от которого расходились тончайшие нити, заключая фигуры в шар. Этот шар, видимо, должен светиться, если вставить шнур в розетку.

— Красота, — улыбнулась моя жена.

— Там еще что-то есть, — сказал я и достал серую бархатную коробочку. — Открывай ты.

Там оказались два золотых браслета — один с толстыми звеньями цепи, очевидно, мой, второй с изящным плетением. Причем в изящный было встроено три массивных звена, усыпанных бриллиантовой крошкой, и наоборот: в мой — фрагмент браслета Рины.

— Отец совсем ума сошел! — бросила она в пустоту. — Миллионер выискался!

Я молча взял тонкий браслет, застегнул на ее руке. Она то же самое проделала с моим.

— Отцовское благословение, — проговорил я.

Ни в той жизни, ни в этой я не знал, что это такое. Пусть Олег Игнатьевич и младше Звягинцева, которым я был до того, как попал сюда, но он теперь считается моим отцом.

Даже на каблуках Рине пришлось встать на цыпочки, чтобы дотянуться до моих губ. Мы немного постояли, обнявшись, и я не выдержал, спросил:

— Отец намного младше матери?

— На двенадцать лет, они в воинской части познакомились. Пожили немного, меня заделали. После родов у матери пошел гормональный сбой, она стала терять адекватность и сожрала отца. Мне было четыре года, кога они развелись. Естественно, виноват он. Ну, она так считает.

— Ясно.

Из бара выглянула Маша, будущая Клыкова.

— Вы тут как?

— Тестя провожали, — ответил я.

Проходящая мимо группа подростков остановилась, головы повернулись в нашу сторону, я чуть сжал руку Рины.

— Идем к гостям, а то они и правда «скорую» твоей матери вызовут.

— Красней теперь за нее… — проворчала Рина, переступая порог.

Теща все так же лежала на полу. Стол отодвинули, над ней замерли потирающий подбородок Димидко, Микроб и Клык.

— Ну где там ваша «скорая»? — спросил Микроб.

У меня возникла хулиганская мысль, возможно, навеянная выпитым шампанским: попинать тело — но я отогнал ее, посмотрел на Рину. Взгляд ее налился свинцом, как когда она смотрела на Анжелику. Моя жена (как непривычно ее так называть!) подошла к встревоженному бармену, выглядывающему из-за стойки, что-то прошептала, аппетитно изогнувшись, и я понял, что хочу домой. Или в отель — куда-нибудь, где можно уединиться, потому что такая Дарина была мне незнакома, и это заводило.

Ну почему девушки не носят платья? Это так будоражит!

— А вдруг ей правда плохо? — поделился опасениями Клык.

Рина развернулась и, держа перед собой кисточку для рисования, как свечу во тьме, победно улыбнулась, склонилась над матерью и принялась щекотать у нее в носу. Теща крепилась, но не выдержала, скривилась и все-таки чихнула, села.

К этому моменту все разошлись и сделали вид, будто ничего не происходило и не происходит.

— Спасибо, мама, что проявила понимание, участие и не испортила мне праздник, — проговорила Рина и подошла ко мне.

За тещей я наблюдал, глядя в черный экран «плазмы», где отражался зал. Она села, потом встала, налила себе сок, частично расплескав его по скатерти, и направилась к выходу, ни с кем не прощаясь. Когда дверь за ней закрылась, Рина ткнулась носом мне в шею и прошептала:

— Вот реально легче стало. Хочется залезть на стол и орать «Ура», размахивая шляпой.

К стойке приблизился Сан Саныч и с озабоченным видом спросил:

— С ней точно все в порядке?

— В абсолютном, — ответила Рина.

— Это как когда ребенок падает и закатывает истерику, чего-то требуя, — нашел аналогию я. — Ни в коем случае нельзя идти на поводу.

— Она симулирует уже лет десять, — продолжила Рина. — Раньше я не могла проверить, мелкая была, но год назад погнала ее к врачу: полный порядок, если не считать щитовидки. Давление, сердечный ритм — все в норме. Она очень за собой следит, принимает всякие добавки, ходит на йогу. Просто мнимая болезнь — это все, чем она могла на меня влиять. И вообще, давайте тему закроем.

— Че-то горько, — заорал Левашов, и все подхватили.

С огромным удовольствием я поцеловал Рину, притянув ее к себе. Руки скользили по обнаженной спине. Как же мне хотелось сбежать отсюда! И чтобы брачная ночь была именно такой, как положено — с моей женой, красивой, желанной, восхитительной, а не полет в самолете.

Мы пробыли с гостями еще час. В половине одиннадцатого спонтанно решили ехать в отель, куда нас отвез Жека. Надо было видеть глаза администратора! Внезапно — свадьба!

Там я осуществил свое желание — потому что дома могла быть теща, а до Фороса я не дотерплю, да и того антуража уже не будет, не в свадебном же наряде нам лететь в самолете. В полдвенадцатого на такси добрались домой. Слава богу, тещи там не было. Собранные вещи ждали в чемодане — мы брали на юг только необходимое. Недостающее купим на месте — не в пустыню едем.

Затем — двадцать минут в такси, включая время, которое мы потратили, заезжая за тестем.

Два с половиной часа в аэропорту. Из них полтора мы просидели в кафе с тестем, он больше не дочерью интересовался, а «Титаном». Правда ли, что Димидко рукоприкладствует и забирает зарплату себе в случае проигрыша? Нет? Тогда откуда такие результаты? Работа? Во как!

А запиши обращение нашим, во счастья будет!

Если теща оказалась змеей, то с тестем у нас сложилось полное взаимопонимание, причем рядом с этим простоватым добряком я чувствовал себя старым и опытным.

Два с половиной часа — в самолете. Мы летели бизнес-классом, и Рина, влюбленная в небо, жадно глядела в иллюминатор на игрушечные горные вершины, где дремали облака, на море, окрашенное восходящим солнцем в розовато-синий. Я отдал бы многое, чтобы она всегда была такой — восторженной, счастливой, с сияющими глазами.

Аэропорт в Симферополе был поскромнее, чем в той реальности. А вот носатые кепчатые бомбилы на выходе — все те же, они вне времени и пространства. Мы не стали рисковать и вызвали Гостакси, причем я сразу сказал, что поедем по южному берегу, там дорога красивее той, что ведет мимо Севастополя, устроились на заднем сиденье «Волги» и целовались, как влюбленные студенты, словно больше негде было. Пока ехали по Симферополю, Рина задремала у меня на плече.

Разбудил я ее на подъезде к Алуште, где начиналась красота, и она снова прилипла к стеклу.

Здесь горы ниже, чем на Кавказе, но за счет того, что они близко, кажется, что наоборот, выше. Пальмы, кипарисы, разлапистые сосны с гнутыми стволами, которые могут расти прямо в скале.

И море. Влекущее, синее, качающее солнечные блики.

Мы замучили водителя, прося остановки. Теплый ветер, пахнущий йодом трепал волосы, цикады орали, как оглашенные, мяукали чайки. Здравствуй, море, здравствуй, Крым, чуть утомленный солнцем, но добрый и всегда радующийся гостям!

Пожилой усатый дядечка-водитель, седой, как лунь, не нервничал из-за промедления, улыбался уголками глаз и делал, как мы просили. Глядя на нас, он видел себя много лет назад, свои желания, мечты, и напитывался нашим счастьем.

В санаторий мы приехали в начале одиннадцатого, зарегистрировались, собрались бросить вещи — и рвануть на положенный нам завтрак, но Рина вошла в номер и обалдела. Он был еще лучше, чем на фотографии, состоял из двух комнат, а мебель напоминала ту, что во дворцах и замках. Но главное — окно от потолка до пола. Казалось, что оно обрывается в бескрайнее синее море с точками далеких кораблей. Будто по заказу мимо пролетела огромная чайка с желтым клювом. Вспоминая предыдущие поездки в Крым, а именно — как мы с Аленой снимали квартиру в Партените на пятом этаже хрущовки, когда чайки будили нас чуть свет, я сказал:

— Люди застроили побережье, и теперь чайки селятся на крышах и выводят там птенцов.

Но Рине было не до того, она застонала от восторга, скользнула к окну и смотрела вдаль минут пять, я обнял ее сзади и тоже предался медитации. Потом Дарина напрыгнула на меня, обхватив руками и ногами, подсечкой повалила на кровать.

— Я однозначно хочу ее испытать! Причем прямо сейчас.

— Ты хочешь королевский кекс?

Она рассмеялась.

На завтрак мы так и не пошли, проспали. Только на обед успели, а после, хоть и пошатывало от усталости, решили, что преступно терять драгоценное время в номере, и отправились на санаторский пляж. В прозрачно-изумрудной воде был виден каждый камешек, и теперь я завороженно смотрел на воду, как ветерок рисует узоры рябью и дробятся отражения далеких скал, нависших над морем.

Рина плюхнулась в воду и поплыла, я — за ней. Вслед за подростками мы вылезли на торчащий из воды камень и, как только спасатель, глянув на нас, объявил в громкоговоритель:

— Товарищи отдых…

Рина зажала нос и прыгнула, поджав ноги, я — головой вниз. Открыл глаза в фейерверке пузырьков. Потом мы наперегонки погребли к буйкам, спасатель опять сделал нам замечание.

— Давай дикий пляж поищем, — озвучила Рина свое желание, которое полностью совпадало с моим. — А то ощущаю себя в загоне. Неприятно.

— Вечером.

Я зевнул и вырубился на шезлонге, все-таки день выдался нервный. Рина растолкала меня, потому что солнце переползло под зонт, и мы засели в летнем прибрежном ресторанчике, приютившемся в тени раскидистых сосен. Сплетаясь со звоном цикад, лилась музыка. Ветер колыхал тюль, а перед нами была лишь морская синь. Людей в полуденный зной было немного — все расположились под соснами. Мы сидели неподвижно, и, не заметив нас, на деревянную опору прилетела цикада. Уселась и, ощутив себя в безопасности, запела, дергая брюшком.

— Видишь, музыкант — специально для тебя, — я поцеловал Рину в нос.

Потом мы бродили в парке среди кипарисов, пальм, агав, разноцветных роз и диковинных южных растений, названий которых я не знал. Фотографировались у пруда с раскрывшимися лотосами на фоне черепах, греющихся на солнце. Держа Рину за руку и глядя на стайки разноцветных рыб в пруду, я поймал себя на мысли, что наконец ощутил то, о чем раньше только читал — радость от созерцания, счастье в текущем моменте.

Никуда не надо бежать, никого не нужно побеждать, никаких целей и достижений. Любимая девушка, море, солнце, пальмы.

Остановись, мгновенье, ты прекрасно! А главное, у нас впереди целых четыре дня, когда не нужно никуда бежать и максимум, чем можно озадачиться — как поехать в Ялту: на катере или на такси?

Глава 18

Если — то — иначе — все

20 сентября 2025 г.

Стадион ревел. Стадион рукоплескал и бесновался, народ набился между проходами и чуть ли не сидел друг у друга на головах, так все жаждали увидеть финальный поединок любимого «Титана» с приехавшей в гости «Даугавой».

Чтобы те, кому не хватил мест, не разнесли стадион, им установили два огромных монитора на месте автомобильных стоянок неподалеку и еще два — в городских парках. Шутки ли! Завершающий матч «Титана» в высшей лиге!

Второй круг мы могли бы завершить и лучше. Вничью «Титан» сыграл с «Нефтчи», с «Торпедо» — с нулевым счетом, с Шахтером 3:3, «Араратом» 2:2 и минским «Динамо» 1:1.

Не обошлось и без проигрышей. Под конец круга я получил травму плечевого сустава в игре с «Жальгирисом», а Васенцов растерялся, результат 0:3. Из-за травмы без меня играли с «Динамо» из Тбилиси, куда ушел Погосян. Правда, Мики на поле не было, он плотно обосновался на скамейке запасных. Может, если его выпустили, наши не расслаблялись бы и легли костьми, но не пустили противника к нашим воротом. Итог — 1:3 не в нашу пользу.

Продули также ЦСКА 0:1 и Пахтакору.

Выиграли у нашего основного соперника, московского «Динамо», 2:1. С таким же счетом закончилась игра с одесским «Черноморцем» и «Локомотивом». Зато мы буквально разорвали киевское «Динамо» со счетом 5:0 — наши все не могли забыть горячий прием в столице УССР. Команде в этом году не везло: дважды менялись тренеры, и они вылетают в Первую лигу. Но легендарная команда сможет вернуться в вышку, как это сделало «Торпедо» под руководством Юрия Тишкова.

Игру приехали смотреть из соседних городов и даже из союзных республик. Весь Казахстан болел за нас, ведь с нами их Сэм! Говорят, даже небольшая делегация приехала оттуда. Москвичи, Ивановцы, Пензенцы — все сегодня были за нас.

Направляясь в раздевалку, я себе не верил. Высшая лига! И моя команда возглавляет таблицу. Второй круг пронесся искрометным вихрем: поездки, новые города, фейерверк эмоций, горечь немногочисленных поражений, которые не демотивировали, напротив, служили трамплинами для новых прыжков вверх. Например, мы честно продули «Спартаку», и они с «Динамо» наступали нам на пятки, но мы были настроены на победу и только на победу.

Нас любили, приглашали на телевидение, нам жали руки политики и знаменитости. На окраине Михайловска рос наш стадион, который не будет уступать столичным — государство выделило на него фантастическую сумму, размах впечатлял, работы не прекращались ни днем, ни ночью.

За победу нам обещали по миллиону каждому игроку основного состава — вот куда девать такую сумму простому советскому гражданину⁈ А также пообещали просторные квартиры в новых домах недалеко от стадиона — чтобы через весь город не тащиться; плюс — двухнедельную поездку на курорт в Болгарию, где осень еще не чувствуется. Причем — отдых в санатории на двоих. У кого не было подруги, тот мог взять родственника или приятеля.

Эта перспектива окрыляла, потому что наши медовые дни с Дариной в Форосе были прекрасны, очень хотелось повторить, ведь мы это заработали!

Но отдых — через пять дней. Прежде нужно утрясти организационные моменты, удовлетворить любопытство журналистов, засветиться на телевидении и получить золотые медали.

В 2013 г. общественность всколыхнул донецкий «Шахтер», ставший чемпионом. Теперь, вот, мы. Но «Шахтер» был известной и сильной командой, а не явился из безвестности, как мы. «Титан» — сенсация, а сенсацию нужно использовать по максимуму, чтобы наша история вдохновляла тысячи парней и девчонок.

И вот мы идем в раздевалку. Вчерашний балласт, который выгнали из дубля — в полушаге от футбольного Олимпа! Но Олимп — не самая высокая вершина. «Титан» ждет Лига Европы, а я, Микроб и Самат получили вызов в национальную сборную, первые сборы — в начале ноября.

Предвкушение грядущей игры было немного сюрным, не таким, как всегда. Я видел лица болельщиков, видел тянущиеся к нам руки. Рок-музыкантам так на концертах не рукоплещут, как нам сегодня.

Не знаю, так совпало, или специально игру поставили в субботу — весь Михайловск собрался праздновать ночь напролет, ведь завтра — воскресенье, на работу не надо.

И вот раздевалка, десять минут до выхода, мы все сосредоточенно готовимся. Я легонько пихнул в бок Микроба.

— Ты мечтал стать рок-музыкантом? По-моему, то, что происходит — круче.

Федор блеснул глазами.

— Ага.

Все были взвинченные и взбудораженные потому Димидко счел своим долгом нас немного приземлить:

— Так, парни, не звездим. Рано звездить. Сколько таких спотыкалось, когда оставалось несколько шагов до победы.

Тренер старался говорить спокойно, но чувствовалось, что он тоже взвинчен, натестостеронен и наадреналинен.

— Расклады могут быть разные, — продолжил Сан Саныч. — Но ничья или проигрыш — и точно не быть вам впервые в истории города чемпионами Союза!

— А если «Динамо» и «Спартак» проиграют свои матчи? — спросил Клык, выглядевший спокойным.

Он вообще свадьбу запланировал в Болгарии, точнее в БолССР.

— А вот надеяться на других я бы не стал. Когда так вот надеешься и ждешь — наверняка что-то выйдет не так. Кстати, кто «Спартаку» продул во втором круге? А? Вот как они сейчас бахнут, голов кошелку накидают… А вы будете сидеть и очки считать. Играть надо!

Последний тур чемпионата, как обычно, игрался в один день и в одно время, чтобы никто и никому, и ничего. У нас была игра с «Даугавой». Но — дома. Это хорошо, что дома. И хорошо, что с «Дауговой», а не с каким-нибудь ЦСКА.

— Посмотрите на трибуны: весь город пришел за вас болеть! Даже старухи! Сегодня вы должны дать людям праздник. Праздник и память надолго, чтобы потом детям и внукам рассказывали, что были на такой игре!

— Должны? — вскинул брови Круминьш.

— Обязаны! — выкрикнул Димидко. — Вы для кого играете, в конце концов? Вот — для них.

— Да ладно, сделаем! Это же «Даугава», а не «Жальгирис»!

— Вспомнили, да? Такой позор, такой позор… Как домой возвращались и глаза прятали…

— Так они Саню сломали! — возразил Жека.

— А команда — на что? Вы обязаны были за него десять голов забить! Так что нечего тут. Сегодня я вам тактику не рассказываю. Сегодня мы играем не по сопернику — мы играем от себя. Дома, при своих — как умеем.

Вообще-то меня тогда не поломали. Так, выбили плечо. Противно и больно. За неделю усилиями Рины вполне восстановился, но это чувство — все, конец футболу — помнил и побаивался снова такое ощутить. Хотя, конечно, «Даугава» — не «Жальгирис». Должны нормально сыграть. Обязаны.

Отличная погода, зеленый газон, полные трибуны — что еще надо для хорошего футбола?

И мы побежали выигрывать под рев и вой толпы.

И тут же получили мяч в свои ворота.

Кто виноват? Я ли, не так резко поднявший руку, все подспудно ожидавший боли в суставе? Боли не было — это просто психика, но мог и тормознуть, да.

Или провалилась полузащита, в полном составе побежавшая одной левой выигрывать у рижан?

Или защитники не поверили своим глазам, когда на них вывалилась в полном составе тройка нападающих «Даугавы»? Ступили малость. На мгновение позже начали движение. Вот и не успели…

Свист на трибунах. Стыд и позор! На первой минуте! Дома! 0:1.

Димидко на бровке руки вверх поднял, кулаки сжал…

— Собрались! — крикнул я своим. — Собрались! Надо выигрывать!

Собрались.

Розыгрыш с центра поля. Мяч отдали назад. Опорник откинул мне между двумя защитниками. А я, не останавливая мяча, на встречном ударе, сильно и далеко подал его направо. Не налево, не Микробу. Его уже выучили, его специально держали. И глаза горели у рижан — как будто на последний бой вышли, и от игры зависит для них что-то. А может, и зависит? Может, что обещано?

Микроб под прессингом, делал рывки, отвлекал. А мяч долетел направо, Бурак подхватил его — и сразу в центр. Рябов принял, скинул Самату. Самат сделал два шага, замахнулся — перед ним попадали на газон сразу два защитника, преграждая путь мячу. И он тогда, вполне логично и не раз сыгранное — налево. Налево вперед, чуть не к угловому флажку.

А тут такое дело: раз мяч справа, так от Микроба лишний прессингующий отлепился и побежал своим помогать. Ну Микроб и припустился по бровке. Рижане, наверное подумали: «Ну и пусть бегает. Без мяча же, чего силы тратить». А вот — уже и с мячом. Правда чуть не в углу поля — неудобно. И каким-то хитрым финтом, стоя спиной, упираясь, Федор поднял мяч и вторым ударом — через себя. Будто в голове у него компьютер наведения. Точно на голову Рябову, который как раз вошел в штрафную. А тот не подставил голову, не кивнул… Он ударил. Как ногой бьют. Бух! Заколотил! И мяч в воротах.

1:1! Вот это уже хорошо.

Антон побежал, головой тряся. Крепко ему досталось. Но показал, что в игре, что все нормально.

На трибунах стали потихоньку покрикивать насчет «Титан» — чем-пи-он!'.

И тут мы опять пропустили.

Вот здесь виноват был я — это железно. Дальний удар — это мое! Поскользнулся, словно кто-то невидимый поставил подножку. Твою мать!

Тысячи людей смотрели на меня и думали: «Ну как же так⁈ Нерушимый — дырка!»

— Ну? — спросил набежавший Круминьш.

— Моя пенка, — скрипнув зубами, ответил я. — Больше не будет.

И тренеру показал, что осознал, каюсь, мол, чистая случайность — Димидко покачал головой и чиркнул себя по горлу. И что, «лучшего» включать? Но завтра большая пресс-конференция в Москве, вручение где железно надо быть. А если жёстко накроет? Нет, обойдусь своими силами. Так, Саня, сосредоточиться!

Сэм добежал ко мне, спросил тревожно:

— Что, рука?

— Да нет! Просто скиксил. Моя плюха. Забей, а!

Он побежал обратно… И забил!

Как уже не раз забивал — издали, из-за линии штрафной, мощным ударом в верхний угол ворот. Почти без перепаса: разыграли с центра поля, второй пас — и удар. Ударище! 2:2.

Я попрыгал в воротах, чтобы Самат заметил, прижал руку к сердцу, красиво поклонился, а он отмахнулся — не за что, не за что. Играть надо!

Но вообще как-то не так игра пошла. Совсем не так. Мы все время отыгрывались и ни разу не могли выйти вперед и упереться. Если бы еще один гол был — встали бы автобусом в штрафной, и все. Но нет этого гола.

Но вот пенальти я не ждал. Никак не ждал.

Отличился наш Круминьш, настропаленный за все прочие уклонения и мягкость в игре со «своими». В этот раз поставил он ногу сверхжестко. Да только опоздал — мяч уже прокатился. И нога — в ногу. Тут чисто. Тут даже не поспорить с судьей. И с трибун про судейство пока ни слова плохого не прозвучало. Все видели.

Прибалт побежал к кромке поля, к тренеру. Тот вызверился: играть, играть! Дезертировать вздумал? Погнал обратно.

А мяч уже на точке. Нападающий хотел обмануть: сымитировать удар в правую «девятку», а пробить низом по центру и левее.

Разбег. Сильнейший удар… Я дернулся вверх, прыгая туда, куда летел мяч. Я даже принял на ладони. Но удар был такой, что просто пробил.

Тьфу! Распластавшись на газоне, я закрыл лицо руками. Мог бы спасти? Вряд ли даже с «лучшим». Но как это объяснить воющим болельщикам, которые обратили все негодование на меня? Дураки, лучше поддержите!

2:3. Снова догонять. А надо-то, надо — выигрывать!

Сняв перчатки, я подул на ладони, показал всем, что отбил, что просто — огонь. Снова встал в рамку…

Пошла раскачиваться игра. Надо было поймать некий резонанс и вовремя дать пас. А пока «Даугава», обрадованная голом, давила и давила. Пару раз они обращали внимание судьи на кажущиеся нарушения, но тот постучал пальцем по карману с карточками: мол, еще раз ко мне обратитесь — получите. Вроде затихли.

И на поле как будто затишье.

И на трибунах тишина.

И тут наш прибалт, получив мяч от меня, не сделал свой красивый вертикальный разрезающий пас, а пошел сам. Пошел, пошел, пошел… До чужой штрафной дошел.

И потерял мяч.

А рижане, отняв, потеряли сами. И вот такая серия потерь и уступок друг другу. И вдруг удар издали Микроба — снова в обвод вратаря. Но в этот раз тот был настороже — выкинулся, вытянулся, отбил в поле…

Прямо Круминьшу на ногу.

И вот картина маслом: вратарь лежит. Защита отыграна. Мяч — в ногах прибалта.

— Давай, Марк! — заорал я.

Несильный удар. Гол! 3:3!

И свисток на перерыв.

В раздевалке царило грозовое безмолвие. Все сидели, пили воду и молчали, было слышно хриплое дыхание да шаги Димидко, меряющего шагами помещение.

— А давайте мы просто на поле не выйдем, — нарушил тишину тренер. — Ну а что вам мучиться? Золото никому не нужно, как я понял. Квартирки у вас есть, миллион тратить некуда. Ничьей все довольны. А тут что ничья, что проигрыш — одно, считай. Так давайте пойдем по домам. Выходной день. Дачи. Шашлыки? Как вам вариант?

— Дело ваше. — Самат принял его слова за чистую монету и встал с места. — А я по-любому выйду. Пусть один…

— Э, Сэм, ты забыл, да? — поднялся Круминьш. — Мы — команда!

Сэм напрягся, ожидая подколок, набычился, готовый давать отпор, но понял, что прибалт серьезно, и расслабился.

— Тренер, а что за дела? Чего нагнетать? — развел руками Думченко. — Всего лишь ничья. Это не конец игры — это, считай, начало!

— Вот! — встрепенулся Сан Саныч. — Выходите, как на начало. Отдайте силу, забейте первый. Выйдите вперед, наконец! Как маленькие, в конце концов!

Мы и пошли, как на первый тайм. То есть, с мыслью, что надо сейчас выйти, задавить прессингом, замутить головы перепасовкой, устроить им тут карусель у штрафной площади — и забить! Как мы не раз делали в этом чемпионате.

Трибуны приветствовали нас вяло, но в каждом выкрике сквозило осуждение.

Свисток. Мяч в игре.

И понеслись. Наверное, рижанам тоже объясняли, что надо продержаться какое-то время. А потом эти «титаники» сдохнут. Никто не может так долго и много бегать.

Никто не может. А наши смогли!

И как придавили с первых минут! Да дружно так! Да в пас! Превратившись в зрение и слух, подключив все резервы, я следил за мячом.

А «Даугава» не поддавалась. «Даугава» сражалась. Но вот и проникающий пас за спины защитников прошел. Вот и Рябов не принимает на грудь, а играет внизу, как настоящий дриблер. Вот и Самат в линии с защитой рижан упирается, толкается — но без нарушений!

Пошли удары в створ. Теперь уже тому вратарю «отсушивают» руки.

Но вот вроде продержались они, отодвинули нас к центру поля, выдергивались на мяч по двое, прессинговали высоко, пытались начать атаку.

И тут Микроб подключил способности и дал стране огня. Одного обошел, второго, двоих. Подкараулил вратаря на противоходе и ударил издали. Тот не успел вернуться и только проводил глазами мяч, пролетающий высоко, руками не достать.

Есть! И уже мы ведем!

Как проснулись трибуны! Как пошла волна! Как закричал стадион!

А-а-а! 4:3!

Это был нокдаун уже для «Даугавы». Они даже будто замедлились на пару минут, переглядываясь и пытаясь собраться и решить, как жить-играть дальше.

Но именно эта пауза в игре дала возможность нашим фактурным нападающим сблизиться с линией защиты, протолкаться с мячом в ногах, выбраться на открытое пространство… И опять Рябов катнул чуть в сторону, а набегающий Самат расстрелял вратаря в упор. Тот даже не шелохнулся.

Это — 5:3! Это — победа! Я никому не позволю забить мне два гола!

И хоть потом еще были футбольные качели, и мяч метался от штрафной до штрафной, но я — не пропустил. Отбил. Взял. И еще отбил. И еще взял. И в конце выдал пас вперед.

Как бежал Рябов! Как за ним несся Самат! Как будто не было двух таймов тяжелой игры!

Но не забили. В тех воротах тоже был вратарь. И он, наверное, как и я, решил, что больше не пропустит ни одного. Да и не надо!

5:3!

— Десять! Девять! Восемь! Семь! — стоя скандировал стадион, отсчитывая секунды на табло.

А наши разыгрывали четкие квадраты в центре поля.

— Три! Два! Один! Ноль!

Свисток судьи прозвучал почти сразу — редкий случай, но задержек игры не было. Ни одной замены, ни одного долго разыгрываемого штрафного удара.

А-а-а!

На поле высыпала толпа болельщиков. Попадавших от усталости ребят поднимали на руки, подкидывали, несли вдоль трибун, а с трибун неслось:

— «Ти-тан» — чем-пи-он! «Ти-тан» — чем-пи-он!

Даже не дали обменяться рукопожатиями с противником, только тренеры успели — и вот набежала толпа журналистов, меж них я заметил нашего фотографа Олега — ни кадра нельзя упустить! Снимать, снимать, снимать исторический момент! Прилипшие ко лбу волосы взмокших парней. Горящие глаза. Улыбки. Объятия.

Не сдержав эмоций, я бегал по стадиону, колотил в себя в грудь и орал, а Микроб просто стоял, запрокинув голову, и пел:

— Мечта сбывается! Всегда сбывается!… Но все хорошее не забывается…

Сэм подбежал к журналистам и позировал, как ребенок, которого попросили рассказать стишок. Левашов валялся и дрыгал ногами, пятная зеленым белую форму.

Думченко, Лабич и Бурак просто махали трибунам, Димидко…

Что с ним? Только он был невесел, отвернулся от журналистов и стоял, сжимая переносицу. Я рванул к нему, думая, что от радости его схватил сердечный приступ, но вскоре понял, что он плачет. Он просто не смог сдержать радости и смахивает слезы, пока этого не видят.

Дроны опустились ниже, Димидко взял себя в руки, кивнул мне, и мы направились беседовать с журналистами.

Когда чемпион известен заранее, награждают сразу после матча. Но тут могут вызвать в Кремль на награждение. Федерация футбола СССР награждает, медали выдают всем вплоть до водителя команды. Потом отдых, потом сборы, видимо.

Результат чемпионата СССР, 2025 г.
Титан, Михайловск, 39;Динамо, Москва, 38;Спартак, Москва, 37;Локомотив, Москва, 33;Динамо, Тбилиси, 33;Шахтер, Донецк, 31;Пахтакор, Ташкент, 30;Жальгирис, Вильнюс, 30;Торпедо, Москва, 30;Динамо, Минск, 28;Торпедо, Москва, 28;ЦСКА, Москва, 27;Нефтчи, Баку, 26;Арарат, Ереван, 26; Черноморец, Одесса, 23 — 1Л;Динамо, Киев, 17 — 1Л.

Друзья, это не финальная глава первой части. Нельзя ж плюшки оставить за кадром, будет еще одна с понедельника на вторник. Потом — недельный перерыв, таблицы, расчеты и так далее. А дальше — Лига Европы и ЧМ. Так что девятый том — это будет по сути две книги.

Таблицы тут не загружаются. Кому интересен более развернутый результат по вышке, разместил в дополнительных материалах.

Глава 19

«Титан» — чемпион!

Зал был полон, и гомон зрителей просачивался за кулисы, где собрались титановцы полным составом — все при параде, в пиджаках и брюках. Я надел тот костюм, в котором был на свадьбе, и рассматривал собравшихся.

Мы десятки раз выходили к журналистам, сотни раз выбегали на поле под приветствие наших болельщиков на нашем поле и столько же — под свист фанатов, которые были нам не рады в гостях, и должны бы привыкнуть, но сейчас — особенный случай, из-за чего тело сковывает оцепенение и плечи сводит. Шутки ли — мы выиграли в высшей лиге, «Титан» — чемпион!

Трибуна, которую поставили недалеко от кулис, пока пустовала, зато зрительский зал был полон, тут собрался цвет нации, депутаты, директора заводов с семьями, артисты — всем хочется быть часть истории и присутствовать при награждении чемпионов. Олег Романцев, возглавивший федерацию футбола СССР, волновался и курил, щурясь от дыма и общаясь с коллегами по федерации.

Наши все замерли. Я-то по забугорью поездил в составе национальной сборной, и то волнуюсь, а белорусы, Думченко, Лабич и Бурак, вон, аж двигаться боятся. Микроб, стоящий рядом, теребит ворот рубашки, словно она ему жмет, хмурится. Обычно активный и жизнерадостный Левашов оцепенел и ушки прижал, у него такой вид, словно он готов закричать: «Заберите меня отсюда, я не готов!» Сэм качается с пятки на носок и раздувает ноздри. Остальные шеи вытянули ждут. Клыков и Васенцов так вовсе одеревенели. Только Колесо и Круминьш более-менее расслаблены.

Больше всех волновался Сан Саныч. Он так переживал, словно сейчас мы выходили не почивать на лаврах, а на самую ответственную игру, от которой зависит вообще все.

Ровно в полдень Олег Романцев кивнул своим и вышел к трибуне под гимн Советского Союза, поприветствовал вставших собравшихся, грянули аплодисменты, вынуждая его прервать речь. Дождавшись тишины, он продолжил. Его слова слышались через одно, Сэм слушал-слушал, да не выдержал, спросил у Димидко:

— Тренер, а че он говорит?

Сан Саныч хлопнул его по спине и пошутил:

— Говорит, что Бекханов самый лучший нападающий. И в защите ниче так. И вообще красавчик.

Сэм слушал с интересом, а потом ругнулся и с обидой воскликнул:

— Да ну вас! Я серьезно.

Пришлось переводить речь Романцева:

— Все игры отыграны. Это был неожиданный чемпионат, и вот настала пора награждать победителей, команду, название которой ни для кого не секрет.

Обычно в этом месте объявляют состав участников, и футболисты занимают места на стульях, установленных на сцене, но Романцев продолжал своими словами пересказывать то, что о нас писано-переписано в газетах: что уникальная команда с непростой судьбой под чутким руководством гениального тренера совершила фантастический старт и всколыхнула общественность.

Заиграл гимн Футбола СССР, Романцев повысил голос, и Димидко замахал руками — готовьтесь, мол.

Первым объявили его, и он зашагал к стульям под грохот аплодисментов, поглотивший щелчки фотоаппаратов. Затем — Тирликаса, директора завода Самойлова и лишь потом — меня. Я вышел и помахал собравшимся, которые аплодировали стоя. Спокойно и дежурно аплодировали, бесновалась лишь галерка. Одной богине известно, чего Тирликасу стоило выбить места нашим болельщикам, для которых это действительно исторический момент. Я уселся рядом со Львом Витаутычем, который держался расслабленно, кивнул мне.

Когда я оказался на ярко освещенной сцене, зал погрузился во мрак, и были различимы лишь силуэты. В то время как, стоя за кулисами, где царил полумрак, мы видели детали: лица зрителей, блестящие глаза и губы ухоженных женщин.

Один за другим на сцену пошли наши. Рябов чуть не споткнулся о провод микрофона. Сэм, наоборот, шел слишком медленно, наслаждался торжественностью момента, остальные выходили со сдержанным достоинством. Причем каждому следующему футболисту аплодировали все меньше, потому что публика начала уставать, лишь фанаты были рады стараться, и, если бы не они, церемония выглядела бы фальшивой. Когда мы все расселись, над нашими головами зажегся экран. Закадровый голос начал рассказывать о поддержке спорта в СССР и о том, что в стране строится двадцать современных стадионов, в том числе — в городе Михайловск.

Потом Романцев рассказал, что теперь «Титану» предстоит защищать честь советского спорта в Лиге Европы, а трое наших футболистов пополнят состав национальной сборной.

Закончив с прелюдией, Романцев торжественно произнес, что настала пора чемпионам получить медали, и для этого на сцену приглашается товарищ Павел Сергеевич Горский.

Публика так обалдела, что даже никто не аплодировал. Первым сориентировался Димидко, вскочил и захлопал. Под аплодисменты, что становились все дружнее, из-за кулис с другой стороны сцены неторопливо вышел генеральный секретарь, прошагал к Романцеву, взял микрофон и проговорил:

— Спасибо, товарищи. Присаживайтесь на места, и мы начнем церемонию награждения. От себя хочется сказать: я очень рад тому, что особое внимание, уделенное футболу, принесло свои плоды, и я стою на сцене с парнями, которые стали историй за столь короткое время и на собственном примере показали тем, кто сомневается, что нет ничего недостижимого. И я уверен, что со следующего года начнется эра доминирования отечественного футбола на мировой арене. «Титаны», примите от меня личную благодарность за то, что вы делали и еще сделаете.

Боковым зрением я наблюдал за парнями: они вытаращили глаза и отвесили челюсти. Многие заранее заготовили благодарственные тексты, но наверняка постесняются их произнести в присутствии Горского. Даже, вон, Романцеву не по себе, он побледнел, движения его стали скованными, когда Горский шагнул к столику, где были разложены награды, склонился над ним, взял диплом и произнес:

— Выражаю личную благодарность Александру Александровичу Димидко, главному тренеру команды «Титан».

Димидко вскочил и под аплодисменты прошагал за наградой, получил диплом, именные часы, как у меня, а также золоченый кубок, пожал руку генсека и вернулся на место, сияя от счастья.

Затем Горский объявил Древнего, Тирликаса и лишь после начальника команды — меня. Наши взгляды встретились, и Павел Сергеевич едва заметно улыбнулся. Пожав руку, Горский надел мне золотую медаль, вручил диплом. После беседы, что у нас состоялась весной, трепета я не испытывал, потому взял микрофон и проговорил:

— Спасибо, товарищи! И те, кто в нас верил, и те, кто стимулировал неверием. Но особая благодарность — нашим болельщикам. Вы здорово нас поддерживали и половина нашего успеха — благодаря вам. Обещаю, что мы не подведем и оправдаем доверие. Вперед, Михайловск! Вперед, страна! — Я вскинул руку, и болелы засвистели, закричали, замахали бело-серебристыми знаменами.

За мной вышел Круминьш и оробел в присутствии Горского. Ни разу не видел его таким растерянным. Никто не ожидал, что медали будет вручать генсек, который усугубил своим присутствием торжественность момента. Кроме меня и Тирликаса, наверняка знакомого с Горским лично, все сидели как на иголках.

Забавно было наблюдать, как огромный Сэм съежился в присутствии генсека и после рукопожатия улыбался, как ребенок, боясь сжать пальцы, словно так он утрачивал благословение генерального секретаря.

Закончив вручать медали, Горский распрощался с нами и зрителями, и Романцев вроде задышал свободнее.

И откуда у людей это чинопочитание? Что страшного в Горском? Это ж не капризное божество с чуждой логикой, карающее по своему усмотрению, а такой же человек, и человек, насколько я убедился, неплохой, который действительно радеет за страну.

Пошло вручение прочих наград. Для этого на сцену приглашались политические деятели, известные журналисты и ведущие, но после Горского они воспринимались как фон.

Наша команда получила награду «Гроза авторитетов» от главреда газеты «Спортивная Москва», «За волю к победе» — от «Советской России» и «Лучшему новичку» — от журнала «Спортивные игры».

Приз имени Льва Яшина «Вратарь года» ожидаемо достался мне. Пышная улыбчивая редактор «Огонька» вручила мне золотой кубок.

Также вручались и новые награды. «Сверхновая звезда» — лучшему новичку-футболисту — досталась Федору Хотееву. Сэму достались «Зрительские симпатии».

Потом Самойлов и первый секретарь обкома Партии Михайловска вручали кубки и дипломы, никто из «титанов» не ушел обиженным.

Длилась торжественная часть чуть дольше часа, после нее мы пообедали и вернулись на свои места — на пресс-конференцию. А вечером нас ждали близкие в гостинице «Украина», где был заказан ресторан на верхнем этаже и забронированы номера на сутки.

Для Звягинцева этот отель, в той реальности переименованный в Рэдиссон, был чем-то недостижимым, обиталищем мажоров, дипломатов и иностранных гостей, где номер стоил, как четверть зарплаты. И по старой памяти я ощущал себя неловко, когда шел по мраморному залу. Но теперь я был знаменитостью. Гости отеля оборачивались, парнишка лет пятнадцати дернул за рукав отца и проговорил:

— Па, глянь, это же «Титан»! Можно…

Видимо, он хотел автограф, а мы хотели — в лифт и наверх, сегодня был передоз внимания. Тирликас у ресепшена помахал нам, раздал ключ-карты от номеров и паспорта, и лишь когда двери лифта закрылись, я ощутил себя более-менее спокойно. А когда обнял Рину и с высоты глянул на раскинувшуюся внизу Москву, так и вовсе успокоился.

Рина погладила меня по волосам:

— Выдыхай! Что-то ты сегодня особенно напряженный.

— Это объяснимо, мне сам Горский руку жал, — сказал я.

Клыков, выпучив глаза, что-то рассказывал Маше, Димидко — Оксане, Микроб — своей одесситке, Жека — высокомерной брюнетке, его новой пассии, Левашов — коротко стриженой девчонке с розовыми волосами и пирсингом в носу. И я даже знал, что именно они говорят — про рукопожатие Горского.

— Шутишь? — Рина прищурилась, вглядываясь в мое лицо, качнула головой. — Нет, не шутишь. И как он? Чувствуется… мощь главного одаренного?

— Если ты о том, как Скайуокер чувствовал Вейдера, то нет. И он выглядит моложе, чем нам показывают. Ему на вид не больше сорока.

— И все равно ты скованный. Почему?

Я скривился:

— Все жду, что сейчас ввалятся партийные боссы и начнут с нами фотографироваться, как с обезьянками. Типа как в Ялте было.

Но чужие не приходили. Димидко потряс шампанское, открыл его, извергнув фонтан, обрызгал нас всех, и, молодец, речь толкать не стал, а тост произнес генеральский:

— Давайте выпьем за одно очко, отделившее нас от «Динамо»!

Мне подумалось, что и при равном количестве очков мы выиграли бы по разнице мячей. Хотя и у нас, и у них разница одинакова, но забитых у «Титана» намного больше.

Только я поднес бокал к губам, как кто-то обнял сзади, воскликнув:

— Буэнос ночес, амиго!

Я обернулся и увидел Гусака — свеженького и довольного. Мы обнялись.

— Рад тебя видеть, Виктор, — улыбнулся я. — Вижу, все хорошо с твоим лечением.

Он кивнул в сторону — давай, мол отойдем, и сказал Рине, приложив пятерню к груди:

— Чесслово, на пять минут его украду!

Мы спустились на лестничный пролет, и он сказал так, чтобы понял только я:

— Лечусь. Тяжело, но динамика положительная. Буду лечиться дальше. — Он развел руками и поднес палец к губам — нельзя, мол, трепаться.

— Я понял. Рад за тебя.

Он сделал тоскливое лицо.

— Футбола не хватает ужас как. У нас своя команда есть… для таких же… инвалидов, но это ж не то. Уровень не тот.

— Рад, что динамика положительная, — дежурно ответил я, и мы начали подниматься.

Гусак виновато сказал:

— Я это… пойду к остальным, расскажу, успокою.

Потом мы пили за грядущую победу в Европе, за наших там, то есть меня, Микроба и Сэма в составе сборной, за мощное нападение, за защиту и полузащиту, за тренеров, за начальника команды, за счастье в личной жизни, за новый стадион…

Я выпил два раза по полбокала, а после наливал себе газировку, вспоминая Горского, что нам пить нельзя. А Тирликасу, вон, можно — он не стесняясь налегает на коньяк, стоящие над душой официанты не успевают наливать.

В конце концов стало ясно, что, чужие не придут и нам дадут оттянуться, пришли музыканты, их музыка звучала все задорнее. Микроб не выдержал, забрал гитару и исполнил гимн «Титана» в рок-аранжировке. И пошла жара с танцами, причем танцпол устроили на смотровой, что в шпиле на самом верху. Из соседнего зала Колесо привел двух красоток в вечерних платьях — видимо, девочек организовали футбольные боссы, посчитав, что парни могут заскучать, но сделали это ненавязчиво.

В десять меня начало клонить в сон, но тут было приятно, вкусно, и огоньки раскинувшейся внизу Москвы завораживали, потому мы с Риной досидели до часу ночи. Потом пошли к себе в номер, провели незабываемую ночь и уснули под утро.

На следующий день мы отправились в лобби завтракать. Такого я не видел никогда. То, что вчера было в ресторане — попса и скудность. А может, все просто не влезло на небольшие столики.

Сказать, что столы ломились — ничего не сказать. Тут было не просто все, а чуть боле чем все. Мясо всех видов, и кошерное, и халяльное, всевозможный сыр, фрукты, свежевыжатые соки, рыба, семга четырех видов, икра, сладкое, морские гады, закуски, салаты…

Я набил две тарелки — не от жадности, а просто хотелось попробовать всего понемногу. Мы уселись за столик с Клыковым и Машей, а я краем глаза поглядывал на Сэма, носившегося с тарелками, как голодающий.

После экскурсии на кораблике домой мы приехали на автобусе полным составом в десять вечера. Рина повесила мою медаль на дверцу шкафа, а кубок установила на прикроватной тумбе.

— Пора выделять место под уголок почета.

— Вот переедем в квартиру попросторнее, можно целую комнату выделить, — улыбнулся я.

Рина упала на диван и сложила руки на животе.

— Неделю теперь не есть. Эх… а нечего было жадничать!

— А как не пожадничать, когда не просто вкусно, но и интересно. Я в жизни такого не ел, как там было.

— Ага, мне есть куда расти, — улыбнулась Рина, намекая на свей кулинарный талант, и выгнулась, как кошка.

Я уселся за стол, готовый разбирать корреспонденцию и отвечать на поздравления, как позвонил Микроб.

— Саня, ты ничего не забыл в автобусе? — спросил он.

Я напряг память, перебирая вещи, которые брал с собой, но Микроб не дал фантазии разгуляться.

— Зайди, короче, у меня твой пиджак.

— Хочешь, я от твоего имени напишу благодарственную статью на личной страничке? — предложила Рина. — Ты проверишь, когда вернешься.

Разблокировав, я бросил ей свой «Енисей».

— Буду благодарен!

А сам выскочил в коридор и рванул на второй этаж, где жил Федор, краем глаза заметив смутно знакомую фигуру в конце коридора. И только спускаясь по лестнице, подумал о том, кто это может быть. Да мало ли кто, сосед домой вернулся, пьяного мужа не пускают в квартиру.

Микроб меня ждал у входа с пиджаком в руках.

— Спасибо, дружище, — улыбнулся я, помахал рыженькой, бренчащей на гитаре, и подумал, что надо бы выяснить ее намерения, чтобы опять наш романтичный Федор не влип, как с той гимнасткой.

Но это позже. Поднимаясь по лестнице, я думал про фигуру в коридоре. Настораживала она меня. Потому на всякий случай я взял пиджак так, чтобы можно было или сбросить его, не замешкавшись, или использовать как орудие боя.

И ступеней-то всего ничего, а передумать успел и о покушениях на самородков, и о фанате «Спартака», жаждущем мести. О хорошем не думалось, и поднимался я, прижимаясь к стене и чувствуя, что там, в коридоре, кто-то есть, и ждет он — меня.

— Да не жмись, — ответили голосом с мягким акцентом. — Я с миром.

Я сделал еще пару шагов и увидел перед собой Мику Погосяна. Он стоял, опустив голову, но смотрел мне в глаза.

— Злишься? — спросил он.

Больше всего на свете он хотел сбросить груз с души, чтобы больше не чувствовать себя говном, и камня за пазухой не держал. Напротив, был готов получить по морде.

— А ты? — усмехнулся я, останавливаясь, и Погосяна понесло; покачнувшись и икнув, он горячо зашептал:

— Я жнд не ду-умал, что ты на ней женишься, думал, поиграешь просто…

— Правильно, думать-то зачем? Правда иногда неприятна, так нафига включать мозги? А то, что ты не только меня, но и всю команду подставил?

Он снова покачнулся, засопел.

— Яжзв… я ж звввиняться пришел!

И тут я понял, что Мика не просто пьяный, он бухой в зюзю. Типа если побьют, не так больно и обидно будет.

Он шагнул ко мне, раскинув руки.

— На! Бей! Если легче — бей!

— Да нафиг ты мне нужен! — Я легонько оттолкнул его. — Ты сам себя выпорол, карьеру свою перегадил. А у нас все отлично, «Титан» — чемпион!

Он мотнул головой.

— Я не назад проситься… Просто прости, брат, да? Неправ был. — Он перебрал ногами, выпростал руку, опершись на стену. — Щщ… щастья вам! А я пошел.

Смотреть на него было неприятно. Он напоминал больную лошадь, каких пристреливают. Другой бы порадовался: вот тот самый момент, когда поверженный враг в ногах валяется, а мне было жаль Мику, но и тащить в квартиру я его не собирался.

— Дойдешь? — бросил я ему в спину.

Мика кивнул и с первого раза попал в кнопку вызова лифта, а я скользнул в квартиру, повесив пиджак на вешалку в прихожей.

— Мика приходил, — сказал я Рине. — Прощения просил.

— Интересно-то как! — Моя жена напряглась, встала с дивана. — И что?

Я пожал плечами.

— Получил отпущение грехов, убрался восвояси. Или нам нужен бухой Мика?

— Не нужен, — качнула головой она.

Мы выглянули в окно, выходящее во двор. Мика стоял, одной рукой держась за фонарь, во второй у него был телефон. Налетевший порыв ветра погнал по асфальту палые листья. Ощутив мой взгляд, Мика вскинул голову, безошибочно определив мое окно. Рина, которую я обнимал сзади, отшатнулась, желая спрятаться, но я не дал, растопырил пятерню и помахал Мике.

Тот поднял большой палец и, так и держа его, сел в подъехавшее такси и укатил, высунув руку из окошка, как терминатор, спускающийся в расплавленный металл

Мику забрали из тбилисского «Динамо» в «Арарат», все у него было относительно хорошо. Все-таки когда столько времени делишь с человеком печали и радости, сложно его просто выдрать с корнем и выбросить на помойку. Волей-неволей интересуешься, что у него и как.

А злость… Была, да. Но теперь это все в прошлом.

В будущем у нас — жестокая битва с буржуями. Больше чем уверен, что и несправедливое судейство будет, и ломать нас будут, и на многое пойдут, чтобы не позволить СССР не то что выиграть, а добиться достойных результатов. Но мы — справимся, у нас отличная закалка.

Конец первой части. Вторая часть — на следующей неделе, ориентировочно вторник-среда.

Чтобы вы не скучали, по ссылке — похожее произведение, но про хоккей. Финал цикла со дня на день

Глава 2.1

Сюрприз

Часть вторая. Через тернии к звездам.

Глава 1. Три года новой жизни

Снегопад был поистине новогодним. Снег падал на лобовое стекло резными снежинками и целыми хлопьями, дворники только и успевали их смахивать. А вот дорожные службы не успевали убирать проезжую часть, и вереница машин тянусь по улицам засыпающей сияющей змеей, объезжая пригорки, куда заехать было решительно невозможно.

Потому в свою новую «трешку», которую мне дали за особый вклад в развитие отечественного спорта, мы с Дариной, захватив в ателье карнавальные костюмы, тащились в объезд, минуя будущий стадион «Титан», обнесенный огромным жестяным забором. Сжав мою руку, Рина сказала:

— Давай остановимся, посмотрим.

Наверное, каждому нравится смотреть, как рождается новое, и вдвойне приятно осознавать, что у истоков стоишь ты, поэтому я улыбнулся и сказал:

— А и давай!

Правда, место для парковки мы нашли не сразу: обочины были завалены снегом. Оставили машину на заправке и, проваливаясь в сугробы по колени, отправились к новостройкам неподалеку, чтобы подняться на двенадцатый этаж и обозревать окрестности с общего, как я его называю, курительного, балкона.

За три года в этой реальности я привык и к странным заправкам, где шланги тянутся сверху, и к тому, что на вокзалах нет турникетов, а подъезды не закрываются. Молодец Горский. Сделал то, что не удалось ни одному другому правителю, и практически бескровно.

Лифтов в подъезде было три. Отряхнувшись, мы вскочили в тот, что распахнул перед нами створки первым, украшенный новогодними шарами, мигающий гирляндами, поднялись на последний семнадцатый этаж, вышли на балкончик и обнаружили там курящего мужика в шапке-петушке и домашних тапках.

Он кивнул на распростертую внизу стройку, где перемещались краны, тарахтели отбойники и проворчал:

— Вот демоны, а? Тридцать первое декабря, а все не унимаются! Денно и нощно та-та-та, та-та-та. У вас окна куда? У меня на эту сторону, так голова — тоже та-та-та, — он задергал ею в такт отбойнику.

Рина улыбнулась, спрятавшись за мою спину. Мужик докурил и выбросил окурок с балкона. Захотелось отправить его в полет следом за окурком. Вот же пепельница стоит, урод! Но я сдержался, чтобы не портить праздник, подождал, когда он уйдет, обнял Рину сзади.

— Красиво! — прошептала она, глядя на сияющую огнями стройку, которая не останавливалась ни на час.

Основание стадиона уже забетонировали, устанавливали бурометаллические сваи, и конструкции из железа высились причудливым лесом, кое-где соединенные перемычками.

— Пять вечера, — мечтательно проговорила Рина. — Бедолаги, неужели и сегодня будут работать?

— Думаю, нет, — сказал я. — Но послезавтра продолжат. Нам в августе гостей из Европы принимать, надо успеть. Наш нынешний стадион, мягко говоря, э-э-э…

Язык не поворачивался сказать ничего плохого о нашем стадионе, который подарил нам победу и веру в будущее.

— Бедненький, — закончила Рина.

— В сравнении с теми же английскими… Да что там — со стадионами команд первой лиги — да.

— Зато будет здорово демотивировать, — улыбнулась жена.

В носу стало пощипывать от мороза, и Рина закрыла лицо руками, но уходить не предлагала. Так постояли мы минут десять. Я представлял, каким он будет, наш стадион. Знаменитый художник и архитектор Борис Мартынов начал работать над десятиметровой бронзовой статуей титана. Конечно, это будет Прометей, разорвавший цепи и несущий факел. Во время каждого матча планируется зажигать огонь.

Представлял открытие стадиона, которое планируется в августе, на нашу первую игру пока неясно, с какой командой. Было бы круто. Если бы — с какой-то топовой, с «Барсой», например. Придет весь город и станет фотографироваться на фоне Прометея, как когда-то я — с Яшиным.

Десятки детских секций, молодежка…

Спустя пару лет стадион перестанет удивлять, к нему привыкнут. А через десяток лет по футбольному полю побегут наши дети. В прошлой жизни отцом я так и не стал, в этой мне хотелось двоих малышей, и они обязательно у меня будут. Вот осенью, после чемпионата, и подниму вопрос. Раньше будет нечестно по отношению к Рине: у меня весь год в разъездах, чемпионат мира, потом Лига Европы. Представлю — дух захватывает и сердце частит!

Да и после Рина может отказаться, ведь ей учиться еще целый год. Но так-то она не против.

Жена потянула меня за рукав.

— Идем, я мерзну!

— Конечно.

Я сгреб ее в объятия, уткнулся носом в меховую шапку. Как же хорошо и уютно! Остановись, мгновенье! Счастье казалось хрупким, как упавшая на ладонь снежинка, хоть я и понимал, что мы с Дариной — единое целое. Мы проживем долгую жизнь и состаримся нескоро. Если не начнется катастрофа, которой пугал Горский, увидим рождение новой расы. Мы и сейчас это видим, но пока нас единицы. Спасибо, богиня, за Рину и за эту жизнь!

Когда мы спускались в том же лифте, нам играла «В лесу родилась елочка», а прежде, чем двери распахнулись, приятный женский голос посоветовал позвонить родителям, которым без нас одиноко. На выходе мы столкнулись с молодыми родителями, мать вела девочку лет шести, с заячьими ушками, отец — мальчика чуть постарше в маске медведя. А во дворе нам встретился Дед Мороз с огромным мешком.

— С наступающим! — пробасил он. — Здоровья и любви, молодежь!

Рина послала ему воздушный поцелуй:

— И тебя, дедушка!

Прошло всего ничего, а нашу машину завалило снегом так, что пришлось расчищать стекло.

— Это будет мой самый лучший новый год! — Рина мечтательно зажмурилась.

На ночь мы, «Титаны», арендовали ресторан и ведущего для того, чтобы костюмированная вечеринка прошла весело. Приглашены только подруги футболистов, брат с сестрой Левашова, никаких родителей и родственников, которые осаждали парней. Наисильнейшей атаке подверглась Рина, уж очень Ольге Владимировне хотелось встретить год с ней, как в давние времена, но придется — с родственниками.

Проскользнула мысль о том, как там Лизка. Я вовсе не жалел о том, что мы расстались, благодаря этому я встретил своего человека. Но снова и снова думалось о том ребенке. Кто родился бы — мальчик или девочка? Он связал бы нас очень надолго, и я не был бы счастлив. Так что все к лучшему, хотя в тот момент казалось, что рухнул мир.

Мы уселись на свои места, и я завел «апельсинку». Рина задумчиво на меня посмотрела и зевнула. Положила руку мне на колено.

— Поехали.

* * *

Начало костюмированного веселья было запланировано на десять вечера. Машину мы решили не брать, чтобы нормально расслабиться, хоть Рина и уверяла, что она спокойно обойдется без спиртного, а такси поймать будет сложно и дорого. Но что для меня те деньги? После победы на чемпионате мы стали миллионерами и получили более просторные квартиры в удобном и красивом районе, в пяти минутах езды от строящегося стадиона. Правда, пока тренировались на старом, а это в другой стороне города, и стройку проезжали редко.

Стягиваться в ресторан народ начал чуть раньше. Тема вечеринки была — сказочные и фантастические персонажи. Чем менее узнаваем ряженый, тем лучше. Рина вырядилась Красной Шапочкой, весьма эротичной, я бы сказал. Только бы волка себе никто не выбрал.

Я за месяц до торжества заказал себе костюм Дарта Вейдера и замучил мастеров, стремясь к максимальному сходству. Ну а что, все равно тратить деньжища-то некуда, а так получился настоящий шедевр. Правда, в шлеме будет неудобно, и он лежал на заднем сиденье.

Рина сперва захотела быть царевной-лягушкой в ипостаси земноводного, но передумала, сообразив, что ее все равно быстро узнают, потому что женщин будет немного, и решила покрасоваться. Кроме нее, приглашены Оксана Клыкова и Маша, будущая Клыкова. У Микроба с рыженькой одесситкой не сложилось, пассия Самата осталась в Одессе с пожилой мамой, чем безумно его расстроила. Круминьш и Жека придут с дамами, которых мы плохо знали, остальные подругами сердца не обзавелись.

Первой из такси вышла Дарина, рядом желтая «Волга» выпустила невысокого парня в костюме чумного доктора — судя по росту, это Цыба, Микроб или Коля Овчинников, которого мы прозвали Заммикроба, заместителем то есть.

Такси подъехало к парадному входу, где гостей встречал швейцар в костюме Щелкунчика. Рядом припарковалась еще одна машина, выпуская Джокера в смокинге. Здесь, похоже, западные персонажи укоренились еще в девяностых, а изничтожать их пропагандой не стали.

Я пригнулся на заднем сиденье, и Рина вышла одна.

— Медленно объезжайте вокруг ресторана, — скомандовал я таксисту.

Пожилой лысый дядечка, похожий на Лукашенко, проводил взглядом Рину и вздохнул:

— Весело тут у вас. А у меня жена умерла, вот и работаю, чтобы отвлечься. — Он покатил дальше.

Стало жаль этого человека, аж захотелось его пригласить. Наверное, я так и сделал бы, если бы не уловил его желание: чтобы я поверил. Врет, собака, никто у него не умер.

Минуты через две мы снова подъехали, швейцар как раз открывал дверь перед персонажем в коричневой рясе и с посохом. Гендальф или другой волшебник? Персонаж обернулся, и я заметил маску-череп, вместо кристалла на посохе тоже был череп. Персонаж сутулился и прихрамывал.

Увидев меня, он поднял руку в белой перчатке и аж выпрямился. Интересно, кто это? Да кто угодно, кроме наших мелкашей, хоть Витаутыч. Я отзеркалил жест.

Мимо пронеслись брат и сестра Левашова в костюмах двух Чебурашек и пуховиках, наброшенных поверх.

— Ой, смотри, Вейдер! — крикнул Чебурашка поменьше. — Как живой!

— Проходите, — поторопил их швейцар, дети вбежали внутрь, за ними — я, простер к ним руку, делая удушающий жест, и они с визгом понеслись прочь.

Следом со мной шагал их старший брат, Димон Левашов, в костюме Робин Гуда. Внешность он не скрывал — все равно мелкие выдадут. Притормозил, глядя на меня. Потом уставился на некроманта — пытался узнать, кто есть кто.

Помимо нас, в зале толпились фея в коротком платье и Снежная Королева — пассии Круминьша и Жеки, ходил смайлик — улыбающийся плюшевый круг с глазами. А может, это Колобок такой. Еще пират, Буратино, в котором узнавался мосластый Васенцов, чумной доктор, Витаутыч в костюме Дракулы, Рина — Красная Шапочка. Стиральная машинка с глазами — персонаж мультиков этой реальности. Два робота гладиатор в шлеме, врач в халате и маске, с картонной бензопилой. Кощей. «Я есть Грут». То ли сперматозоид, то ли головастик.

Кто скрывался под какой маской, понять было трудно.

Спустя минуту явилась горилла, и я заподозрил, что это Сэм, но ошибся, потому что узнал казаха в костюме фараона. Последним, опоздав на пять минут, прискакал конь, каких делали в цирке из двух людей: первый стоит, второй, согнувшись, держит его за талию, и получается круп и задние ноги.

Димидко выряжаться не стал, раздал всем карточки с нашими именами, и ведущий объявил:

— Товарищи! Начинаем наше костюмированное шоу! И что я вижу? Вижу, что вы подошли к заданию со всей серьезностью и показали, что талантливые люди талантливы во всем! Вас не узнать! Прежде, чем усаживаться за столы, объявляю наш первый конкурс! Вы получили имена. Ваша задача — узнать коллег и отдать карточку тому, кого вы узнали. Или предположить, кто за какой маской скрывается. Выигрывает тот, у кого будет меньше всего попаданий!

Забавно! Если взять совокупный опыт, то мне под полтинник, а интересно ведь! Некоторых только по росту можно распознать. Ко мне подъехала стиральная машинка, вручила имя: «Антон Рябов» и получила «Машу Клыкову». Напротив меня остановился некромант, взмахнул рукой, ударил посохом, я ответил фирменным удушающим жестом. Мелкие Левашовы следили за нами, разинув рты, но держались на почтительном расстоянии. Карточки мы вручили друг другу одновременно, и оба оказались Ведьмаками.

Меня то ли узнали, то ли так случайно вышло, только Витаутыч-Дракула и Колобок.

Наконец все карточки были розданы, ведущий, посмеиваясь, вышел в центр зала.

— Ну что, готовы удивляться и удивлять? Итак, есть ли те, у кого совпадения — сто процентов?

Под наши аплодисменты вышли Витаутыч, Димидко, Левашов, девушки и расстроенный чуть ли не до слез Самат. А где Маша? Стиральная машинка — это не она?

Буратино оказался Васенцовым, девять совпадений. Ангелом — Лабич, восемь совпадений.

Врачом в маске оказался Борода — пять совпадений. Грутом — Рябов, тоже пять. Кощеем — Цыба, четыре совпадения. Также четыре у пирата Саенко. Сперматозоид, который головастик — Синяк, три голоса. Джокер — Матвеич, тоже три. Также три у роботов (Жека и Игнат).

У меня и некроманта — два. Моим главным конкурентом, некромантом, оказался Думченко.

У коня, учитывая его двойственность — полтора совпадения. Конем были Круминьш (кто бы мог подумать!) и Бурак.

Одно совпадение у стиральной машинки — Микроб! Не я один посчитал его Машей.

Ну и выиграл чумной доктор, это и оказалась Мария!

А Колобок, который участвовать отказался, высунул человеческую голову… Гусак! Все облепили его, давай расспрашивать, что и как у него со здоровьем, но ведущий попросил занимать места.

К одиннадцати мы расселись — провожать год уже без масок. Ведущий не давал нам скучать, на огромном экране показывал наши самые яркие голы и мои вратарские подвиги. Затем появилось изображение будущего стадиона: будто кто-то метнулся в будущее и заснял стройку, а сейчас прокручивал в ускоренной перемотке. Даже виртуальные люди на экране побежали к серо-стальному монументальному сооружению, над которым Прометей зажег факел.

Между столами бегал Олег с фотоаппаратом, и для него было припасено место. Древний сильно сдал, потому предпочел праздновать с семьей. Мы условились провести время вместе до полпервого, а потом кто хотел, мог расходиться. Многие привезли в Михайловск родителей и родственников и собирались к ним.

Самый лучший мой новый год! С детства мечтал, чтобы ко мне в гости приходили друзья, и их было много. Потом мечтал встречать его с любимой женщиной.

Три года назад моя жизнь началась с чистого листа, голый я очутился посреди незнакомого города, в непонятной реальности, нищий и растерянный.

Я работал грузчиком, участвовал в боях без правил, меня не взяли в дубль Динамо, но я не отступился от мечты. Новорожденный «Титан» освистывали, болельщики плевали нам вослед, подниматься пришлось с самого дна…

И вот перспективы открывались такие, что голова кругом! Лига Европы! Чемпионат мира по футболу, и вся страна смотрит на нас! И мы сделаем невозможное для нашей страны, болельщиков и себя самих — вырвем победу.

Нас будут топить всеми возможными способами. Нужно готовиться ко всему, включая попытки устранить нас физически. Но мы будем сражаться! «Титанам» не привыкать!

Без пяти двенадцать слово традиционно взял Павел Сергеевич Горский, и все замерли. Его голос завораживал, а взгляд гипнотизировал, хотелось, чтобы он говорил, говорил и говорил, и совсем немного людей знало, что он сейчас настраивает народ СССР на нужную волну. Если даже не внушает, то создает импульс.

— Каждый человек живет для того, чтобы быть счастливым, — говорил Горский, держа бокал шампанского. — Вспомните свои самые счастливые моменты: рождение детей, победы, достижения. Что вам хотелось в такие моменты? Правильно, поделиться счастьем с миром. Вместе мы через многое прошли и многое сделали. Если перечислять все, не останется времени праздновать. Спасибо вам, соотечественники, за самоотверженный труд и поддержку. Пусть всегда под рукой будут краски, чтобы раскрасить ваше счастье нужными оттенками!

Никакого пафоса и перечислений достижений, а также никому ненужных планов: обычный человеческий тост.

— Будьте счастливы, товарищи! — Горский сделал глоток, и я вспомнил, как мы пили «виски» — наверняка у него в бокале сейчас лимонад.

Горский пристально посмотрел мне в глаза. Наверное, каждому казалось то же самое.

— Ура! — крикнул Гусак.

Он тоже наливал себе только газировку — сказал, врачи запретили алкоголь строго-настрого.

Мы договорились не дарить друг другу подарки, чтобы не ломать голову, потому что у нас было все и даже больше, а желание мы имели общее — показать американцам и Европе Титанову мать!

Когда чокнулись и выпили, а «Ундервуд» (как говорят, любимая группа Горского) исполнили новую новогоднюю песню, Рина потянула меня за рукав, загадочно улыбаясь.

— Идем, у меня для тебя что-то есть. — Она взяла пакет и поманила меня за собой.

Я купил Рине новое крыло, профессиональное, и атрибуты для парапланеризма, все это ждало нас дома. Пока я буду разъезжать по заграницам, должна же она чем-то себя развлекать? Да, я не разделяю ее увлечение, потому что это риск, но понимаю, что подарок должен радовать.

Мы отошли в конец зала, в сумрак, но Рине обстановка показалась недостаточно интимной: ведущий слишком громко объявил конкурс «Добро против зла». Глядя на него, она мотнула головой:

— Должны быть только ты и я… Ты поймешь зачем.

Я покосился на пакет. Там лежало что-то круглое и объемное. Похожее на футбольный мяч.

Интересно, что она задумала и при чем тут интим? И почему она нервничает? Считывать ее желания я не стал, чтобы не портить себе сюрприз.

— Давай на улицу выйдем, — предложил я. — Правда, там бахают салюты…

— Это же прекрасно! — обрадовалась Рина и потянула меня к раздевалке, где ей выдали шубу, а мне — пальто, которое не налезало на костюм Вейдера, и я накинул его поверх.

Снег все падал. Протоптанные дорожки к ресторану замело, и мы остались под козырьком. Закусив губу, Рина протянула мне пакет. Я заглянул туда, достал золотистый мяч, недоуменно повертел в руках.

— Там кнопка, — объяснила жена.

— Ага…

Щелк! Крышка откинулась, я вынул коробочку, тоже закрытую. Щелк!

В ней лежало что-то непонятное. Какая-то бумажка с двумя полосками… И тут до меня дошло. Как и то, что способ контрацепции, который используют очень многие мужчины, мне не подходит. Видимо, растерянность отразилась на моем лице, и Рина испуганно распахнула глаза.

— Это правда? — зачем-то спросил я и, прежде чем Рина ответила, обнял ее, подхватил и закружил.

И только сейчас обрушились чувства. Я поставил Рину, прижал к себе и поцеловал.

— Самый лучший подарок. И какой срок?

— Маленький. Полтора месяца. УЗИ подтвердило. Так что это точно.

Мысленно я прокрутил время вперед и сказал:

— Август. Ты родишь в августе… А меня не будет рядом, потому что Лига Евро…

Она закрыла мой рот ладонью.

— Ничего. Не увидишь меня толстой.

— В том и дело! Я хочу видеть тебя толстой. Хочу знать, когда малыш начнет пинаться и переворачиваться… И не смогу. Хочу терпеть твои капризы!

И снова я растерялся, почувствовал себя виноватым, ведь сборы национальной сборной — в феврале. Команда обновленная, не сыгранная, спорная и молодая — футбольный мир гудит, стоит на ушах, кто-то пророчит грандиозный провал, кто-то — прорыв. Краем уха я слышал, что к отбору игроков приложили руку одаренные, в том числе один небезызвестный, что сидит с нами за столом, и Витаутыч, открывший миру Самата Бекханова. Вот откуда он знал, что парень так раскроется?

Первый товарищеский матч — в гостях у итальянцев, первого марта. Потом — игры у нас. После — опять сборы и товарняк в Германии. И все лето — бешеное: мотаться в Европу и обратно, а связи-то с Союзом нет: железный занавес!

— Мы справимся, — улыбнулась девушка. Жена. Мать моего будущего ребенка.

Глава 2

2. Над пропастью

Второго января Рина нанесла визит вежливости матери и родственникам, никому из них ничего не сказав о своей беременности. А новогодние каникулы мы провели вместе, сперва дома, потом поехали в Москву, наряженную и сияющую. Посмотрели шоу голограмм на манежной площади: известные певцы и музыканты были, как живые, в том числе те, кто не дожил до наших дней. Походили по музеям и достопримечательностям.

Погода стояла праздничная: небольшой мороз и снег, много белого пушистого снега. Рука любимой женщины в моей руке. Детишки в разноцветных куртках, использующие дорожку как каток, скоро и у нас будет такое маленькое чудо.

В первые дни после того, как узнал об интересном положении Рины и предчувствуя скорую разлуку, я излишне опекал жену: не устала ли? Давай присядешь, отдохнешь. Не замерзла ли? Она терпеливо объясняла, что беременность — естественное состояние, а не болезнь, чувствует она себя великолепно, но я все равно тревожился. Хотелось провести с ней все свободное время — я винил себя за то, что в такой ответственный момент буду за границей и даже не смогу позвонить ей, когда захочу: железный занавес, все дела.

Рина отшучивалась, что чем больше препятствий, тем ценнее приз, она меня два года ждала, уже надежду потеряла, так что полгодика как-нибудь потерпит.

Но легче не становилось. Вот сегодня проснулся утром, как привык, в семь, посмотрел на нее спящую, и захотелось послать все к чертям. Как же сложно выбирать из двух добр! «Да и нужно ли выбирать? — подал голос здравый смысл. — Это просто глубинные инстинкты: нужно оберегать свою самочку, чтобы конкуренты чего плохого не сделали. Но мы-то не звери, да? Не случится ничего плохого, успокойся».

Только закончились новогодние каникулы, и началась беготня. Сперва — медосмотр по месту жительства, который длился два дня, в том числе — энцефалограмма, МРТ головного мозга, дабы на начальном этапе выявить одаренных и не тратить время и ресурс, все равно их выявят и не допустят к играм.

Обследование проходили только те «титаны», кто получил вызов в национальную сборную: я, Микроб и Сэм. Самату бояться было нечего, он-то нормальный. Я уже ЭЭГ проходил и знал, что меня выявить реально, только когда я сознательно, так сказать, перехожу в другой режим. Может, и у Федора так же, но уверенности в этом не было, я-то — скульптор, а Микроб, выходит, — мое творение.

Потому на энцефалограмму мы отправились втроем, Сэма в кабинет запустили первым. Поймав нашу волну, он трясся, я его подбадривал, как мог.

Вышел он подавленным.

— Ну что? — спросил Микроб, а мне подумалось: «Неужели и он одаренный?»

Сэм посмотрел на нас и проговорил:

— Думал, обделаюсь, реально! Сначала нормально. Башку чем-то смазали, надели резиновую шапочку, а потом, епта! — Самат позеленел, и Микроб напрягся. — Мужик берет вотакой шприц, короче. С вотакой иголкой, чего-то туда набирает, и ко мне. К моей башке. Думаю, ща весь мозг высосет. Пячусь, значит, говорю: «Вы че это, епта? В башку колоть?» Он как давай ржать. Это, говорит, как его, гель для контакта.

Микроб проворчал:

— Ты пугай, да не запугивай!

— Ваще ничего страшного, епта! Кровь из вены брать и то страшнее.

В процедурном кабинете, когда иголка оказалась в вене, и пошла кровь в пробирку, Самат позеленел, закатил глаза и начал оседать. Маленькая молодая медсестричка запаниковала, и если бы не мы, перетащившие Сэма на кушетку, валяться бы ему на полу.

Медсестра пожаловалась, что такое не в первый раз, женщины привыкли к виду крови, а мужчин часто вырубает, причем брутальных, татуированных, от которых не ожидаешь такого.

На двери загорелась зеленая лампочка — сигнал, что можно заходить.

— Давай ты, — подтолкнул меня в спину Микроб.

— Ты мазохист? — спросил я. — Отмучайся уже и забудь.

Он тяжело вздохнул.

— А результат сразу будет? — Он покосился на Сэма, давая мне понять, что об интересующем его результате говорить нельзя.

— Нет, — качнул головой я.

— А мне сразу сказали: здоров, как конь! — похвастался Самат.

Микроб шагнул к кабинету, постоял, держась за ручку, и решился-таки, открыл дверь и исчез за ней.

По правде говоря, и мне было волнительно, ведь все меняется, в том числе мы. Но за Федора я переживал больше, чем за себя.

Вышел Микроб минут через десять, мрачный и подавленный. Глянул на меня и сказал:

— Здоров. Типа здоров. Там два человека, так и должно быть?

Самат — парень хороший, но недалекий, конечно же, он не в курсе, что так проверяют активность коры головного мозга, а у одаренного она выше, и очень напоминает ту, что у больных шизофренией.

— Оба сказали, что ты здоров? — уточнил я.

— Один. Второй молчал.

Что ж, посмотрим. Наверняка одаренный в курсе, что мы с Микробом из их лагеря. Я вошел в кабинет, поздоровался, уселся в кресло, сосредоточился на мужчине, похожем на Пуговкина, но с залысинами. Больше всего на свете он хотел… ничего. Абсолютное отсутствие желаний.

А считать желания худой коротко стриженной женщины я не смог — услышал белый шум. Так и есть, одаренная. Я закрыл глаза и отрешился от всего, пока Пуговкин подключал электроды.

Наверное, это самая приятная безболезненная медицинская процедура. Если бы еще не знать, для чего она проводится, было бы вообще прекрасно. Хотя мои веки были сомкнуты, я почти воочию видел, как эти двое уставились в монитор. Или все-таки одаренная не в курсе?

Потянулись долгие минуты. Когда наконец все закончилось, девушка обратилась ко мне:

— Вы случайно эпилепсией не страдали?

По телу прокатилась волна жара. Неужели мой дар так прокачался, что теперь невозможно скрыть, кто я?

— Может, в детстве. Не помню, я детдомовский. — Собственный голос прозвучал гулко, будто бы издалека. — Что-то серьезное? В прошлый раз все было хорошо.

Медики переглянулись. Врач сказал:

— Если вас ничего не беспокоит, то все в относительном порядке…

Черт дернул проверять девушку! Вот оно и отразилось! И за границей способности использовать будет нельзя! Потому что, если включу «лучшего», то это сто процентов будет видно! И на следующий день, во время отката. И, наверное, после того, как я разожгу солнце за грудиной. И команду могут дисквалифицировать.

Или энцефалограмма — не каждый день, и можно попробовать пропетлять?

Ха! Если меня вообще туда допустят! Надо срочно звонить Витаутычу, пусть объясняет.

— Это допуск или нет? — спросил я.

— Допуск, — улыбнулся Пуговкин, женщина же промолчала.

Я попрощался и вышел из кабинета. Увидев мое лицо (так и не научился брать эмоции под контроль!), Микроб тоже встревожился:

— Ну что?

— Подозревают в эпилепсии, — процедил я, повертел головой в поисках двери со значком туалета. — Подождите меня, отлить надо.

— Ха-ха! Вот же не зря говорят, что трусишь — равно ссышь! Я сам туда уже сгонял. — Сэм указал на лестницу. — Сортир на втором этаже, напротив лифта.

Я рванул туда. Закрылся в кабинке и набрал Тирликаса. Он сразу же ответил:

— Да, Саня. Что?

— Энцефалограмма, — процедил я. — Что-то нашли. Черт! Я протупил, перед диагностикой сделал, чего не следовало… Типа я эпилептик.

— Саня, ну что же ты, — вздохнул он. — Ладно, сейчас узнаю.

— Надо перепровериться, — настаивал я.

— Посмотрим, — зло бросил он и отключился.

Я глянул в зеркало. Дебил. Думал, можно включить и выключить способности, а про остаточные явления забыл. Хорошо хоть тут все наши, если бы проверяли буржуи, сто процентов отправили бы домой. А может, и наши не допустят, потому что у меня начались изменения физиологии?

Долго заседать в кабинке я не стал, спустился к парням, мы посетили кардиолога, невролога, хирурга. Завтра терапевт напишет нам заключение. Не хотелось бы получить диагноз «эпилепсия».

Наши с Сэмом машины стояли рядом. В непогоду Микроб не рискнул садиться за руль мотоцикла и катался со мной.

— Нет у тебя эпилепсии, — утешал меня Сэм, стоя возле внедорожника, такого же огромного, как и он сам. — Мы бы заметили, да? Ты сам заметил бы.

— Конечно, — кивнул я и уселся в «апельсинку».

Жека и Круминьш сто раз говорили, что машина мне не по статусу, но мне она нравилась, и менять ее я не собирался.

Микроб расположился на сиденье рядом, расстегнул куртку и шепнул, провожая глазами авто Бекханова:

— Что у тебя?

— Хрень какая-то. Мужик — обычный врач, подозревает эпилепсию, девушка — ну, непростая… А я — идиот. Вздумал особым способом посмотреть, кто есть кто, вот остаточные явления и вылезли. Нельзя… ты понял что, перед медосмотром.

— А если нас там будут проверять перед каждой игрой? — насторожился Микроб.

— Будем надеяться, что нет. Это же не допинг. Э-э-э… особенность или есть, или ее нет. А таких, как мы, нестабильных, раньше никто не встречал.

— Думаешь, зарубят на начальном этапе? — спросил Микроб, когда я тронулся с места.

— Не должны. Меня тревожит одно: вдруг я уже не нестабильный? Вдруг моя особенность — уже константа? И тогда меня не допустят, а если кто-то и может что-то противопоставить их футболистам — это я. Тем более судьи всеми силами будут стараться не дать нам выиграть.

— Да и наши за пределы СССР не выезжали, — вздохнул Микроб. — Нет опыта таких игр. У Денисова разве что и Акинфеева. Может, у Кокоши еще. Остальные — и вовсе тепличные и молодые. Кто не тепличный — так это мы втроем. Наша команда чего только не натерпелась, особенно ты — в Англии.

Я передернул плечами.

— В общем, жду, что скажет куратор. Но еще пару энцефалограмм придется сделать.

Рина была на работе, и я приехал в пустую квартиру, где никак не мог расслабиться и мерил шагами комнаты. Набрал Тирликаса, но он не ответил.

Отзвонился Лев Витаутыч только после обеда и сразу сказал:

— Значит, так. Я диктую адрес, ты приезжаешь. Это медицинская клиника, совсем небольшая.

— Так а что с результатами? — спросил я.

— Странные результаты, подозрительные. Наших западных партнеров могут насторожить, и они не допустят тебя по медицинским показаниям. Записывай адрес!

— Пишу, — вздохнул я, хотя благодаря абсолютной памяти и так запомнил, что сказал Тирликас.

Хреново! Вся надежда, что такие результаты из-за остаточных явлений. Если нет, то я в пролете, потому что на перед чемпионат мира нас будут так проверять, что и в задницу заглянут.

Хотелось побыстрее домчать до указанного адреса и прояснить ситуацию, но снова пошел снег, и ехать приходилось медленно, еще и в пробке застрял на десять минут.

Ну почему так, когда спешишь, мироздание словно издевается⁈

В указанное место я прибыл через сорок минут, припарковался возле пятиэтажки, где на вывеске красовалась надпись: «Медицинский центр 'Альтернатива». Он был наполовину частным, здесь лечились те, кто хотел получить помощь мгновенно, или те, кто не успевал на процедуры в поликлинику в отведенное время — этот центр работал допоздна. Также можно было прийти к специалисту, если были сомнения в диагнозе, и следовало его подтвердить или опровергнуть.

Окинув взглядом длинную стойку регистратуры с четырьмя окошками, где толпились люди, я нашел надпись «справочная» и заглянул, собираясь уточнить, куда идти. Мне улыбнулась молоденькая медсестричка. Всмотревшись, она распахнула глаза и улыбнулась еще шире — видимо, узнала меня, но вида не подала.

Словно черт шепнул, чтобы проверил «эмпатией» узнала или нет, но я себя осадил и сказал:

— Здравствуйте. Мне назначено на энцефалограмму, моя фамилия…

— Назначено! — кивнула она, не дослушав — значит, все-таки узнала, — указала налево. — Вам туда. Предпоследняя дверь справа… Александр. Скажите свои данные, я выдам вам талон.

Спустя минуту я с талоном Э-18 стоял под дверью кабинета, где горела красная лампочка, и бежала бегущая строка: «Внимание! Не входить!»

Передо мной в очереди были два человек: мрачного вида седая старуха с бородавкой на носу, со смоляными бровями молодого кавказца и прыщавый парень, вперившийся в экран телефона и ничего вокруг не замечающий.

И где Тирликас? Мне почему-то казалось, что уже он здесь, ждет меня в кабинете, нависая над сотрудником, который делает энцефалограмму. Выходит, нет!

На всякий случай я его набрал, но он не ответил. Ну а чего я ожидал? Что он будет со мной нянчиться? Из-за двери вышел прихрамывающий усатый мужчина, а спустя, наверное, полминуты, появился текст: «Посетитель с талоном Э-18, приготовьтесь, пожалуйста».

Взгляд пожилой женщины налился свинцом, она сжала трость.

— А я, между прочим, тут дольше тебя сижу, — проскрежетала она с сильным украинским акцентом. — Блатной, да? Не будет в стране порядка, пока…

Загорелась зеленая лампочка, замигало на бегущей строке: «Э-18».

— Пока блатные поперед батька у пэкло лезуть!

Дверь захлопнулась, отсекая ее возмущение.

— Здрасьте, — я подошел к столу и протянул талон брюнетке средних лет, со взглядом следователя на допросе.

О моих проблемах она, конечно же, не знала, кивнула на стул и проинструктировала:

— Не переживайте. Сейчас я обработаю кожу головы гелем, он не пахнет и не липнет, легко смывается. Потом подключу электроды. Процедура совершенно безболезненная, ни о чем переживать не стоит. Потом вы немного поспите, тут у нас есть специальный кокон для сна. Это тоже необходимо.

— Спасибо, — кивнул я, располагаясь в кресле, огляделся, но коконов нигде не обнаружил.

В том кабинете мне надели резиновую шапочку, здесь врач принялась измерять мою голову сантиметровой лентой и делать метки красным маркером, словно собралась гвозди забивать.

— Какие у вас густые волосы! — восхитилась она.

До чего же, блин, приятно, почти массаж головы. Стало легко и спокойно, я зевнул, тревога отступила.

Сделав метки, врач начала расставлять по точкам электроды, говоря:

— Видите, и ничего страшного.

В ответ я снова зевнул и закрыл глаза.

Женщина вернулась к компьютеру, уставилась на экран. Едва слышно жужжали приборы, убаюкивали, я даже начал засыпать.

— Если клонит в сон, спите, это хорошо, — прошептала она в самое ухо.

Ладно. Значит, посплю. К жужжанию добавился равномерный шелест воды, и я почти воочию представил песчаный берег, бескрайний океан, белые барашки волн. Так хочется увидеть океан!

Вот я стою на берегу, Рина уже совсем кругленькая обнимает меня, бриз пахнет водорослями, треплет волосы. Как хорошо!

— Просыпайтесь! — нарушил идиллию голос врача. — У вас все хорошо.

Я распахнул глаза и спросил, не веря своим ушам:

— Правда хорошо?

И снова это неописуемое состояние легкости. Да-да-да-да! Я буду играть за сборную!

— Совершенно прекрасно! Идеальная энцефалограмма, зря вы так переживали! Можете спокойно ехать на соревнования.

И эта меня узнала? Или их оповестили, что придет Нерушимый? Я не удержался, проверил ее «эмпатией» — не одаренная, и больше всего на свете ей хочется автограф.

— Вам нужен автограф? — спросил я.

Глаза женщины загорелись, она мелко закивала, метнулась к столику, потом — ко мне.

— Вот электроды сниму — и дам тетрадь. Мой сын ваш поклонник!

— Сколько ему лет? — поддержал беседу я.

— Девять. Мечтает стать вратарем!

— Через год достроят стадион, там будут лучшие тренеры — пусть приходит. А пока пусть начинает тренировки хоть где-то.

Сняв электроды, она протянула тетрадь в клетку.

— А можно еще и мужу что-нибудь написать?

— Как зовут сына и мужа? — спросил я.

— Сын Егор, муж Александр…

«Егор, верь в мечту! — написал я каллиграфическим почерком. — А. Нерушимый» — и размашистая подпись. «Тезке от тезки. А. Нерушимый» — вывел я для мужа функционалистки. «Спасибо, Ирина!» — написал я, прочтя имя на бейдже.

В регистратуре я снова заглянул в окошко справочной. Очень хотелось поделиться радостью с другими людьми.

— Девушка, есть листок бумаги? Можно?

Не понимая, что мне надо, девушка «Алина» — сказал бейдж, протянула лист формата А-4 и ручку. А сама глаз не сводила, себе поверить не могла, что вот Нерушимый, звезда почти мировой величины!

«Алина, спасибо от А. Нерушимого».

Вернув листок, на крыльях счастья я полетел домой. Все у меня будет! Ура!

А пока страна усиленно готовится встречать иностранных гостей. Не только мы, но и европейские игроки впервые за много лет посетят Советский Союз, а встречать их собираются со всей щедростью русской души.

Глава 2.3

Здравствуй, Сопот

«Я летел на сборы в Болгарию, в Сопот, сидел у иллюминатора и смотрел, как серебристое крыло самолета ловит солнечный отблеск, и железная птица, разгоняясь, отрывается от земли, устремляется в пронзительную синь». Так я живописал бы сегодняшний день в мемуарах.

Но на самом деле нет. Спецборт был битком, место у иллюминатора мне не досталось, потому что там сидел Акинфеев. Да и самые козырные места забили старожилы, эдакая дедовщина, плата за то, что набрали много молодой шпаны, которая должна стереть ветеранов с лица земли. Взяли не только лучших из лучших, но и подающих надежды, дабы на сборах отобрать достойнейших.

Солнце спряталось за серой завесой облаков, и когда мы взлетели, за иллюминатором была беспросветная серь…

Или таки начать писать мемуары? Как-никак, мы вершим историю. Надеюсь, не ударим в грязь лицом, вон какие орлы — молодые и не очень.

«Воздух буквально звенел от напряжения. Сорок четыре футболиста приглядывались друг к другу, принюхивались, оценивали конкурентов и свои шансы. Каждый, как и я, считал себя достойным. И каждый боялся ударить в грязь лицом» — пойдет для мемуаров?

Кто кого знал, тот с тем и сел. Впереди расположился Сэм, мы с Микробом, который на всех поглядывал с благоговением. Акинфеев. С Сэмом — Даниил Уткин, который и в нашей реальности прогремел мастерством, и Антон Зиньковский.

Позади расположились игроки Украинской ССР: Цыганков, с которым я играл против Уругвая, и новенький, нападающий Антон Довбик. В той реальности он не был суперпрофессионалом, в этой мы с ним не пересекались, и выводы о его талантах было делать сложно.

Место у окна занял основной конкурент Микроба за позицию, левый краек Саня Зинченко. Левый край у нас будет мощным, ничего не скажешь.

Интересно, будут ли дикторы заговариваться и путать Зинченко с Зиньковским? И после чемпионата мира не решат ли иностранцы, что эти фамилии так же распространены в России, как Толстой? Ну а меня стоит поставить на раму из-за одной фамилии, пусть язык ломают, как мы — об исландские вулканы.

Тренерский состав был неизменным: во главе Непомнящий, помощники — Карпин, Бердыев, Тихонов. Посмотрим, не получится ли, как в прошлый раз: лебедь, рак и щука.

Летели мы три часа, все это время я перебирал кандидатов и не мог предположить, кто же войдет в основной состав. Старую гвардию, скорее всего, оставят на замены. Кто же будет на острие клинка? При таком количестве претендентов трудно предположить.

Одних вратарей четверо: Акинфеев, я, Полозенков, знакомый по «Динамо», и Тойлыев. Ну и на каждую позицию — по четыре претендента, то есть четырнадцать лишних человек.

После часа полета начало клонить в сон, но только я задремал, как разбудили официантки, разносящие еду. К тому же за окном стало интересно: в разрывах туч проглядывала суша, ленты рек, деревеньки, поля, будто сшитые друг с другом зелеными нитками лесопосадок.

Меню было странным для самолета: молочный коктейль, протеиновые батончики, вода и разнообразные соки — видно, что ассортимент нестандартный и подбирался под спортсменов. И все на удивление невкусное, словно кусок целлофана жуешь, потому что на высоте обонятельные и вкусовые рецепторы работают по-другому.

Только известных по той реальности футболистов двадцать семь человек.

Из первого состава, в котором я играл — Денисов, Акинфеев, Смолов, Дзюба, Кококрин — старая гвардия. А также Зобнин, Джикия, Гонгадзе, Бако, Исламхан, Зинченко, Цыганков. Вратарь Полозенков.

И легион парней примерно моего возраста и даже чуть помладше, с которыми «Титан» сходился на поле: Игорь Дивеев, Роман Маслов, Даниил Уткин, Ильзат Ахметов, Макс Осипенко, Никита Кривцов, Антон Зиньковский, Костя Тюкавин, Коля Салтыков, Бекназ Алмазбеков, Арсен Захарян, мой конкурент из Туркмении Максат Тойлыев, Рома Евгеньев, Серега Пиняев, которого из-за маленького роста и манеры игры сравнивали с Месси.

Я тайком присматривался к, казалось бы, знакомым лицам, сравнивал с теми, что часто видел по телеку, когда был Звягинцевым, и понимал, что передо мной другие люди. Тюкавин в этой реальности повыше, у Дивеева лицо шире и ассиметричнее, у Салтыкова другое выражение лица.

Если бы я там знал их лично, но мог бы сравнить с двойниками и сделать выводы, что это совершенно другие люди, их личности формировались в другой реальности.

И все же они в футболе! Такое количество совпадений намекало на то, что талант найдет дорогу в любой реальности. Позиции на поле у некоторых ребят были другими, но манера игры — той же. А вот множество новеньких говорило о том, что в моей реальности эти ребята не смогли раскрыться: то ли денег у родителей не хватило, чтобы отдать детей на футбол, то ли не было поблизости секций, то ли они просто не родились, потому что у родителей судьба сложилась по-другому.

Удивил Андриус Шемберас — сын небезызвестного литовского центрального защитника Дейвидаса Шембераса. В той реальности Андриуса или вовсе не было, или я о нем ничего не знал.

И еще семнадцать человек, с которыми мы пересекались как противники на футбольном поле, двое — вовсе из Первой лиги.

В общем, всем нам предстоят три очень напряженные недели, когда практика выявит лучших, они и будут защищать честь Союза на чемпионате мира по футболу. Что я поеду в США, это 100%. Остается вопрос, как игрок поеду или в качестве довеска, который будет пробуждать одаренных? Постараюсь в очередной раз показать, что я — лучший.

После перекуса я снова задремал. Мне снилось, что во время игры меня понесло, как уже бывало, когда я не мог контролировать потоки энергии. Противник прессует, а у меня полная раскоординация и паника…

Проснулся я от знакомого:

— Далеко, далеко у штрафной пасется Ко… Правильно — Кококрин!

Микроб встрепенулся, сориентировался и сымпровизировал:

— Если в поле Александр, всем буржуям горе!

Донеслись аплодисменты. Карпин, сидящий в первом ряду справа, встал и оглянулся.

— Это кто у нас такой поэт?

— Хотеев! — сдал Микроба Сэм. — Это он гимн «Титана» сочинил!

Карпин захлопал, его поддержали.

— Надеюсь, на поле он проявит себя так же достойно! — сказал Карпин и сел в кресло.

Я глянул в иллюминатор и замер от восхищения. Серая дымка рассеялась, и внизу простирались горы с белоснежными пиками, на востоке блестело далекое море. Вот теперь хорошо! Теперь — то, что надо для мемуаров. А вот и прекрасная София. Мне хотелось верить, что здесь этот город не пришел в запустение.

В прошлой жизни я писал серию статей о современной Болгарии, год это был 2012, а тема — Болгария. Блеск и нищета'. Современные отели олл инклюзив, сияющее море, пальмы, пляжи. Но если отъехать на несколько километров от моря — убитые дороги, разрушенные заводы, брошенные дома с покосившимися калитками, гужевые повозки на трассах…

Одна статья была посвящена Сопоту. Память как сейчас воспроизвела фотографии: центральная площадь с советской квадратной плиткой, поднятой корнями деревьев, убогий отель напротив памятнику Вазову. Канатная дорога, которую «держат» чеченцы, и они же «держат» весь городок. Разрушенные мини-гостиницы, пересохшие бассейны, то ли аквапарк, то ли парк развлечений со ржавыми горками и изъеденным трещинами бетонным спрутом.

Население того Сопота — двенадцать тысяч человек. В городе, куда мы едем — под сотню тысяч. После присоединения Болгарии к СССР было решено вернуть городу былую славу и сделать его туристической меккой. Был построен огромный спортивный центр с футбольными полями, баскетбольными площадками, бассейнами, ипподромом, ледовым дворцом и многим другим.

А также гигантский реабилитационный центр, оснащенный новейшим оборудованием.

Здесь проводились всесоюзные соревнования по парапланеризму. Имелись трекинговые маршруты, развивался конный спорт, и в горах построили турбазу для любителей горных лыж.

Это все я узнал из Комсети, там же были фото болгарских глубинок до и после присоединения страны к СССР. Но хотелось увидеть все своими глазами.

Самолет накренился и пошел на посадку, мы пристегнулись, а я жадно уставился на приближающиеся дома, на взлетки с неподвижными самолетами, растущими на глазах. Наш самолет выровнялся, и обзор уменьшился.

Интересно, есть ли среди футболистов кто-то, боящийся летать? На выходе он выдаст себя зеленоватым цветом лица.

Наш автобус подъехал прямо к самолету — огромный, двухэтажный, потому что с нами были медики, менеджеры, охрана и еще много сотрудников, в обязанности которых я не вникал.

Аэропорт находился на восточной окраине Софии, и далее мы двигались в сторону Бургаса и моря, в столицу не заезжая.

Мы с Микробом сидели на втором этаже, я — у окна, смотрел на ухоженные частные дома, долины, горы, зеленые поля. За три года в этой реальности глаз привык к отечественным машинам, и встречные старенькие иномарки, которые завелись у болгар до 2014 года, казались посланницами из той реальности.

Вскоре пассажирам надоело пялиться в окно, и они продолжили исподтишка рассматривать друг друга. И отнюдь не любопытство было во взглядах — надежда, ревность, злость. Особенно ревностно оценивали друг друга конкуренты за позицию на поле.

Снег виднелся только на горных вершинах, а температура была вполне играбельной, + 8 градусов, и обещали потепление. Но погода нам не страшна, у нас крытый стадион, причем мы будем менять локации, ездить тренироваться то в Бургас, то в Софию.

Первый наш товарняк пройдет сразу после сборов — предположительно 4 марта в Милане, на стадионе Сан-Сиро. Зарубимся с итальянцами, обкатаем основной состав, прикоснемся к демократическим ценностям, я посею доброе и вечное. Значит, меня попытаются засунуть в места скопления народа.

За окном проплыл какой-то новенький заводик.

— АвтоВАЗ! — аж подпрыгнул на сиденье Микроб.

Я улыбнулся. Смотришь, как развивается страна — и радостно на душе. Приятно наблюдать, когда что-то строится, и больно — если приходит в запустение. Потому нам с Риной нравилось приезжать на стройку и смотреть, как растет стадион.

Рина… я винил себя за то, что она мечтала съездить в Сопот полетать, а теперь отказалась от параплана, и мой подарок пылился на балконе. Еще в прошлой жизни слышал, что у многих женщин с появлением ребенка пропадает тяга к экстремальным видам спорта и даже развиваются фобии, например, страх высоты. Так природа заботится о том, чтобы ребенок не осиротел.

— Хорошо тут у них! — сказал Сэм, повернувшись. — Красиво!

Неизбалованный поездками, он вел себя, как большой ребенок, удивляющийся горам, теплу, юккам, высаженным вдоль заборов.

Начало смеркаться, и светящийся Сопот мы увидели издалека. Он располагался в амфитеатром — от более высоких домов — к классическим для этого региона двухэтажным под черепичными крышами — в долине, живописность которой мы не могли оценить из-за сумерек. Высоток тут не было, максимум пятиэтажные многоквартирные дома на периферии, строились они в одно время, в 2015 — 16 годах, в едином стиле, и охватывали старый город кольцом. Здесь же возвышались спорткомплексы, светящиеся, как космические корабли. Пока ехали, нам встретились три группы велосипедистов в сопровождении дежурной машины с оранжевыми мигалками.

— За пять лет население Сопота увеличилось в девять раз, — зачитал Микроб, глядящий в экран телефона. — Город превратился в столицу парапланеризма, конного спорта, вело и мотоспорта. Здесь ежегодно проводятся такие спортивные мероприятия, как…

— Людей сколько живет? — спросил Самат.

— Девяносто семь тысяч.

— Во как. — Сэм поскреб в затылке.

Мы ехали мимо одинаковых домиков в скандинавском стиле, подсвеченных резными фонариками, мимо роз, не до конца сбросивших листья. И похоже на наши южные города, и не похоже.

— Пишут, что город населен наполовину болгарами, наполовину специалистами, приехавшими из Союза, так что тут все свои и по-русски понимают.

Автобус остановился возле четырехэтажной гостиницы с табличкой на русском и болгарском: Новая Вазовская, 38, к 4. К автобусу выбежали брюнет средних лет, в черном драповом пальто, с белоснежным шарфом, и похожая на него женщина на шпилечках.

И тут отовсюду набежали журналисты, словно они все это время сидели в засаде. Из нашей гостиницы вышли телевизионщики и принялись снимать выходящих из автобуса футболистов. Между ними мелькали фэны, в основном подростки. Непомнящий и Бердыев сразу же нейтрализовали журналистов, отвечая на вопросы и оттягивая внимание, а Карпин интенсивно махал рукой: выходите, мол. Скорее! Скорее!

Мы десантировались и быстро переместились в отель, где ждали четыре волонтера — то ли старшеклассники, то ли первокурсники — с табличками: А — Ж, З — Л, М — Р, С — Ю. Моя фамилия на Н, следовательно, надо было подойти к третьему волонтеру, у которого таблица М — Р. Я представился, парень выдал мне ключ с номером 36 и указал на лестницу.

— Третий этаж, — сказал он с легким акцентом.

Микроб поселился на четвертом этаже, Сэм — на втором.

— Встретимся на ужине, — сказал я.

Поднялся к себе. Номер был простеньким, но уютным, с золотистыми шторами и системой блэк-аут на окнах. С наслаждением растянувшись на кровати, я сразу же набрал Рину.

— Как ты, родная?

— Нормально.

— Не тошнит?

— Нет. Только туплю, и это бесит. Словно я уже месяц не высыпаюсь. — Она зевнула. — Передавай привет Сопоту.

— Долетели нормально, доехали, вот, заселились, отчитался я. — Нас сорок четыре человека, прикинь? Каждому тренеру по команде, наверное, смысл в этом. Останутся лучшие, завтра первый бой.

— Ну, тебя-то по-любому возьмут в США.

— Мне бы не хотелось, чтобы взяли — чучелом. Хотелось бы на раму.

— Ну так и пойдешь, какие проблемы? Ты — лучший, и ты это знаешь. И знаешь, что тренеры своих любимцев отбирать не будут, все слишком серьезно. А вот за ребят переживательно.

— По четыре претендента на место, — сказал я. — И ребята там серьезные, так что Федору и Сэму придется показать класс. Сэм так вообще с Дзюбой будет конкурировать.

— Он же возрастной, — сказала Рина. — Вряд ли его возьмут в основной состав.

— Так или нет, он рвал уругвайцев, как тузик грелку. Вспомни, как наш Синяк играет, когда его на поле выпускают. Как в последний раз.

— Денисову, вон, будет сорок два. Ветеран. Зачем его вообще позвали? Ясно же, что он не потянет. И Акинфееву сорокет, но вратарям возраст не так страшен.

— Денисов отлично дисциплинирует команду. И вообще опытные игроки на поле необходимы.

— Ну, тебе виднее.

— И насчет моей незаменимости и суперпрофессионализма я сам сомневаюсь.

— А ты не сомневайся, — сказала Рина и зевнула.

В дверь постучали.

— Это я, — крикнул Микроб. — На ужин идешь? Отобьешься от стаи — заблудишься.

— Я слышала. — Рина снова зевнула. — Приятного аппетита тебе!

— Иду! — отозвался я, отключившись.

В столовой царило напряженное молчание. Футболисты расселись по командам: украинцы отдельно, ЦСКА и «Спартак» отдельно, и так далее. Мне было более-менее комфортно, я многих знал и махал руками, здороваясь, а вот припозднившимся новеньким пришлось занимать места в устоявшихся группах.

Обернувшись, я увидел идущего к нашему столику вратаря Максата Тойлыева, но он дернулся, как подстреленный — меня заметил. Отвел полный ненависти взгляд, отвернулся в поисках другого свободного места.

Странно. Или он всех конкурентов так ненавидит? Жаль, далеко он, не узнать его желания. Ну ничего, я теперь личность известная, на меня просто так не быканешь.

Центральный защитник «Таврии», Руслан Топчи, высоченный двадцатилетний парень, по фамилии — татарин, лицом и мастью — русский: вихрастый, русоволосый и зеленоглазый, замер посреди зала, растерянно озираясь. Я поднялся и сделал приглашающий жест, лишив Руслана проблемы выбора.

Он прям обрадовался, спикировал за наш столик, как к своим, пожал всем руки. Парни его, естественно, не помнили, зато он знал всех. А еще среди нас не было претендентов на его позицию.

— Ну что, боец, готов сражаться? — спросил его я.

Он кивнул и налег на отбивную. Микроб, проводив взглядом идущего на выход Пиняева, самодовольно улыбнулся.

— Не я тут самый микроб, и это радует.

С помощью дара он вырастил себя до метра семидесяти трех и остановился, чтобы не привлекать внимания.

Расправившись с ужином, мы отправились по номерам. Руслан присоединился к нам. Микроб сказал:

— Руся, я бы тебя из-за одной фамилии взял. Скандировать удобно: «Топчи, Руслан»!

Парень снисходительно улыбнулся. Видимо, Федор был неоригинален.

— Мы с Саматом еще как затопчем! — ответил он.

— Эт я могу, да, — самодовольно улыбнулся Бекханов.

— А давайте ко мне? — предложил Руслан.

— Советовал бы отдохнуть и хорошенько выспаться, — сказал я. — Завтра у нас будет возможность произвести на тренеров первое впечатление, а это очень важно.

— Тебе-то что, ты уже дважды произвел, — вздохнул Микроб.

— А ты — нет, так что — по номерам, и спать.

— Правильное решение, — похлопал меня по спине непонятно откуда возникший Карпин. — Всячески одобряю!

Перед сном я еще раз позвонил Рине и вырубился, потому что переезды заняли весь день, да и южный воздух пьянил и расслаблял.

Завтрашний день расставит все по местам, а футболистов — по позициям.

Глава 2.4

Жеребьевка

Уснул я в девять вечера, а глаза открыл в шесть утра. За окном еще было темно, комнату освещал только красный огонек шелестящего холодильника, и я позволил себе поваляться. Начнутся тренировки, и такой вид досуга покажется роскошью.

Но умище искал точку приложения, и я раскладывал пасьянс из футболистов, пытался предугадать, кто в какую команду попадет, а кто в итоге войдет в основной состав, и понимал, что не получается, потому что непонятно, как молодняк будет себя чувствовать в новых условиях, они-то играли в одной команде, привыкли к товарищам и могут просчитать их ходы наперед, а тут надо будет импровизировать.

Гусак, наверное, справился бы и предсказал состав сборной. Интересно, научился ли он использовать свой дар? А я не пророк. Одно ясно: победит не самый техничный, а тот, у кого наиболее высокий футбольный интеллект. Говорят, футболисты — люди недалекие. Возможно, недостаточно начитанные, но точно не тупые. Даниил Зорин в моей реальности школу с золотой медалью закончил, наверное, и здесь тоже, не изучал его биографию. Правда, в этой реальности он Данила.

Короче говоря, время покажет.

В столовой завтракали только футболисты, и градус напряжения зашкаливал, а через полчаса тренеры объявили всеобщий сбор, где будут обсуждаться оргмоменты, а после — тренировка, точнее игра.

Завтракали мы уже устоявшейся группой: я, Микроб, Сэм и Руслан Топчи, а после также вчетвером отправились в актовый зал, расположенный на первом этаже гостиницы.

— Это че, мы даже по городу не походим? — возмущался Сэм. — Интересно же, блин! И обидно. Типа в БолССР, а ни фига не видишь!

— Да, тут есть что посмотреть, — мечтательно произнес Микроб.

Актовый зал был открыт, мы вошли в числе первых и оккупировали места в третьем ряду. Вспомнился Борода, который везде искал символы и знаки. Место 33, доставшееся мне, он одобрил бы.

Сотрудники гостиницы выставили на сцену стол и четыре стула — для тренеров. Зал начал наполняться. Рассаживались футболисты не равномерно, а группками.

Тренеры вошли без пяти девять. Уселись все, кроме Валерия Георгиевича, он прошелся по сцене туда-сюда, потер подбородок, а потом остановился в середине и, как дирижер, взмахнул руками.

— Что вы забились по углам? Перемещаемся сюда, ближе, ближе! Что за единоличие? На поле будет так же? Вы теперь одна команда, привыкайте. Или, как в садике, будете за ручки в столовую ходить с тем, с кем поставит воспитатель! Ну?

Захлопали откидные стулья, футболисты начали рассаживаться впереди. Нам пришлось сместиться в центр ряда.

— Видимо, в основной состав хочет только тот, кто сидит впереди? — Карпин погрозил пальцем. — Я всех запомнил. Шутка! Что вы такие напряженные?

Когда все места впереди заняли, Карпин продолжил все так же, ходя по сцене:

— Все вы знаете, зачем мы тут собрались, да? Работать. Много и тяжело работать, и мы будем пахать вместе с вами, не покладая ног, голоса и не жалея мотивационных слов.

Донеслись смешки, Карпин улыбнулся и продолжил:

— Почему? Потому что стране нужна победа! И ни в коем случае нельзя ударить в грязь лицом. Наша цель — выйти в четверть финал.

— А че так мало-то? — выкрикнул Кокорин. — Мы застоялись, накопили злость…

— Отстали вы, а не застоялись! Жир накопили, а не злость. — сказал Валерий Георгиевич. — Товарняк с итальянцами все покажет. Я не буду говорить, какая на нас ответственность, вы и сами должны понимать. Обращу внимание на то, что теперь вы — единое целое. Забудьте, что вы звезды. Забудьте все, что было до сегодняшнего дня, потому что нас больше интересует ваш потенциал. В сборной окажутся не те, кто покажет шикарный дриблинг, скорость или молниеносные атаки, но — сам с собой, а парни с высоким футбольным интеллектом. У нас есть три недели, чтобы сделать из вас команду. Все это время мы будем играть, играть и еще раз играть. Как вы уже заметили, на каждую позицию у нас четыре претендента. Кто-то один лишний.

«Вы самое слабое звено», — всплыло в памяти.

— Вот мы и выявим и лишнего, и достойнейшего.

Карпин занял место с краю, поднялся Валерий Кузьмич Непомнящий и повторил то же самое, но не столь экспрессивно. Ему зааплодировали — еще бы, живая легенда! Я-то с ним работал, а большинство только слышали о нем, ну, и по телеку его видели.

Я снова ощутил на себе недоброе внимание, боковым зрением осмотрел футболистов, чуть повернул голову и встретился взглядом с Тойлыевым, который теперь прятать глаза не стал. И снова он далеко — не узнать намерений.

Бердыев скомандовал отбой, и в сопровождении двух маленьких болгарочек-волонтерок, похожих, как сестры, мы отправились на стадион. Я отыскал Тойлыева, подошел к нему, тронул за руку — парень остановился, набычился. Сосредоточившись на его самом сокровенном желании, я спросил:

— Что тебе от меня нужно?

— Ничего, — буркнул он.

Его желаний я не понял, Максат мыслил на туркменском, только отголоски докатились: негодование, злость. Завидует? Не похоже, тут другое.

— Твои штуки не работают. Со мной, — зло улыбнулся он и зашагал прочь.

О чем это он? Плевать. Я выдержал, когда меня всем «Динамо» ненавидели, что мне антипатия какого-то непонятного типа? Единственная опасность, что он будет делать подлости исподтишка, надо быть настороже и приятелям сказать, чтобы за ним приглядывали.

Девочки сопроводили нас до раздевалок, расположенных одна напротив другой — в одну мы не влезли бы — раздали номерки от ящиков, где мы нашли три комплекта формы в цветах национальной сборной, и бутсы. Моя форма была черной, как у Яшина. Перчатки тоже черные. Я оделся, натянул перчатки, подвигал пальцами — идеально!

Облачившись, мы вышли на стадион, где уже ждали тренеры. Дальше началась тренировка: сперва стретчинг под надзором девушки в обтягивающем спортивном костюме под змеиную кожу. Судя по недоумению многих парней, такой вид тренировки был для них в новинку.

Затем мы пробежались, разогрелись, и Валерий Кузьмич просвистел отбой, подозвал нас жестом и проговорил:

— То, что вы в отличной физической форме, возьмем как данность. А значит, вы готовы ко всему. Практически все время мы проведем, играя и развивая взаимодействие друг с другом, это для нас главное. Сперва мы посмотрим, кто на что способен в непривычной команде, потом вы будете менять команды, и через неделю-две… надеюсь, этого времени хватит, мы будем определяться с основным составом.

Он посмотрел на Курбана Бекиевича Бердыева, единственного из четверки тренеров, никак не связанного с именем Валерий, и тот заговорил:

— Самые умные, наверное, заметили, что на каждую позицию у нас по четыре игрока. То есть четыре полноценные команды. Путем жеребьевки мы распределили вас по командам, у каждой будет свой куратор. Распорядок дня у нас такой: с девяти до десяти разминка, потом мы играем. С часу до трех перерыв на обед. С трех до семи играем. С семи до восьми ужин, затем — разбор полетов, если он потребуется. Так что по городу не расходиться!

Все время он поглядывал вдаль. Перестал кого-то высматривать, только когда подошли молодые помощники с четырьмя наборами разноцветных манишек. Интересно, к кому я попаду? Если речь идет о жеребьевке, то это воля случая, а не симпатия куратора. К тому же им главное выявить лучших, а не утереть нос коллегам.

Слово взял Андрей Валерьевич Тихонов:

— Сейчас я буду зачитывать фамилии. Кого называю, тот выходит, надевает манишку соответствующего цвета и становится возле своего тренера. Со временем вы можете сменить команду. Итак, моя команда. — Он взял список у Карпина. — Голкипер — Игорь Акинфеев.

Легендарный вратарь надел красную манишку.

Жаль, я понимал Тихонова лучше всех. Ну и ладно. К Тихонову также попал Микроб.

К Бердыеву — Тойлыев, Топчи, Зобнин, Евгеньев, Марчук, Хо, Бекмамбетов, Ахметов, Зорин, Кокорин, Сэм, эта команда надела синие манишки.

Меня занесло к желтым, которыми руководил Карпин. Позиции распределились таким образом: в защите Шемберас, Дивеев и неизвестный в той реальности двадцатидвухлетний Семен Лозовой. Опорник — Денисов. Полузащита — Антон Зиньковский, Шухрат Алиев, края: справа универсал Арсен Захарян, слева Тимур Рамазов из Первой лиги.

В атаке Антон Дако и Дзюба.

Хорошие защитники в этой реальности, как и в нашей, в дефиците, но их было хотя бы достаточное количество. В нашей команде это парни, уже прогремевшие в обеих реальностях. А вот края… точнее правый край. Чтобы его прикрыть, туда поставят Арсена Захаряна, но достойной замены-то ему и нет, есть молодые игроки средней руки, про Андрея Хо, Вадима Лаученко и Сергея Тидо мало кто слышал. Вся надежда на талант одаренных, решивших, что парни еще себя проявят.

Ну не Зорина же туда пихать, чтобы прикрыть фланг!

Белые, команда Валерия Кузьмича Непомнящего: Полозенков, Осипенко, Исламхан, Евгеньев, Матченко, Зинченко, Алмазбеков, Кривцов, Цыганков, Тюкавин, Довбик.

Несмотря на свой преклонный возраст, назвать главного тренера сборной стариком не поворачивался язык. Подтянутый, собранный, открытый, он будто бы излучал равномерный свет и вселял уверенность одним своим видом.

Интересно было наблюдать, как ведут себя малознакомые друг с другом игроки, очутившиеся в одной команде: держатся обособленно, косятся друг на друга. Ничего, скоро перезнакомятся. Ничто так не сближает, как игра.

Непомнящий свистнул, привлекая внимание, и взял слово. Говорил он негромко, и воцарилась тишина.

— Красные играют с желтыми здесь, синие — с белыми на открытом стадионе.

Непомнящий и Бердыев увели свои команды, остались мы, карпинцы, и тихоновцы.

— Рад тебя видеть. — Акинфеев пожал мою руку.

— Да победит достойнейший! — парировал я, отвечая на рукопожатие, и мы разошлись по стадиону.

Команды выстроились на поле, но тренеры все не начинали игру, поглядывали куда-то вбок, а я изучал команду противника, выявляя наши шансы.

У них в защите были: Джикия, Маслов, Лозовой. Опорник — Гонгадзе. Полузащита: Даня Уткин и Николай Салтыков, крутые ребята. Левый край — Микроб, правый — Сергей Тидо. В атаке Смолов и Пиняев.

Вроде как мы равны по возможностям, но как сыграемся, покажет только время.

Сперва по полю разошлись судьи, потом подоспели люди с камерами. Телевизионщики? Нафиг они тут нужны? Или это государственная служба? Нет, скорее эти люди тут для того, чтобы фиксировать игру, а потом тренеры, а может, мы вместе с ними, смотрели бы на себя со стороны и видели все свои косяки и достижения.

Операторы разместили камеры в четырех точках, запустили двух дронов, и мы ушли в раздевалки на предыгровую накрутку.

Глава 2.5

Желтые против красных

Мне нравились оба молодых помощника главного тренера. Они были совершенно разными по характеру, по поведению, но при этом одинаково профессиональными — и один, и второй держал себя в форме. Выпусти сейчас нашего Валерия Георгиевича на поле, он справится! Пусть не весь матч, пусть тайм — но даст жару молодым! И сыграет как бы не лучше многих. Потому что опыт и класс.

Я сосредоточился на желаниях тренера — и обалдел. Потому что Валерий Георгиевич изначально хотел меня в свою команду! Вот теперь я был рад, что оказался среди «желтых».

Но и Тихонова не стал уважать меньше. Он напоминал мастера-инструментальщика, бригадира спаянной бригады. Такой подходит и говорит тихим голосом, глядя светлым глазом:

— Тебе не стыдно?

И сразу становилось стыдно.

А Карпин — он европейский какой-то. С одной стороны, как старший брат, который и подзатыльник может дать, и пенделя влепить, и сказать что-то в сердцах. А с другой, слушаешь… Блин, а он же прав! И еще он говорил: на поле тренера нет. На поле есть игроки. И если тренер до поля не подготовил команду — его вина. А если игроки не играют… Ну что ему — самому выходить вместо них, что ли?

Очень понятный подход, одинаковый в двух реальностях.

Итак, «красные»: Андрей Валерьевич Тихонов тренер. Защита: Джикия, которого без бороды не узнать, Паша Маслов, Никита Смирнов. То есть три центральных. Ну так сборная эту схему все время наигрывала. Опорник — Гонгадзе. Полузащита: Даня Уткин и Николай Салтыков, крутые ребята. Левый край — Микроб, правый — Сергей Тидо. В атаке Смолов и Пиняев. На воротах сам Акинфеев.

Сурово так, со стороны глядя. Практически первый состав сборной.

Желтые майки, то есть мы. Тренер — Валерий Георгиевич Карпин.

Позиции распределились таким образом: на воротах я, в защите Шемберас, Дивеев и Семен Лозовой из молодых. Опорник — Денисов. Как узнал, что он с нами, мне сразу стало легче на душе. Полузащита — Антон Зиньковский, Шухрат Алиев; края: справа универсалище Арсен Захарян, который под нападающими на любой позиции может, слева Тимур Рамазов из первой лиги. В атаке наш черненький Антон Дако и Дзюба.

Если подумать и проанализировать, то наши не слабее. Может, в защите полегче, зато атака круче. Хотя против Микроба играть непривычно. Но! Микроб, Месси наш поволжский — в сборной! У него был просто потрясающий год. Уж не знаю, как дальше получится, но этот сезон он нас реально тащил.

Валерий Георгиевич встал посреди раздевалки и без всяких досок, маркеров и разноцветных магнитов просто и ясно рассказал всем как будто известные вещи.

— Итак, первое. Сборная наигрывает схему с тремя центральными защитниками. Значит, мы и наши соперники будем играть именно так. Но тут есть одно замечание: у Андрея нашего Валерьевича некий пиетет перед Романцевым и его школой. А как тот работал? Он находил футболиста, смотрел его, прикидывал всяко, а потом находил место на поле. И на этом месте тот и играл. Поэтому, 5−3–2 — это у них. А у нас будет не так. У нас будет не три центральных защитника, а три защитника. Выигрывает тот, в итоге, кто больше забьет. — Он говорил, то переплетая, то заламывая пальцы, то покачиваясь с пятки на носок. — У нас в воротах молодой гений — Саня Нерушимый. У нас очень интересная атака, у нас самый надежный опорник и жесткие три в защите. Ну куда там пять ставить? В общем, условно я вижу, что у нас 3−4–3, в атаке трансформирующиеся в 3−2–5. И тут еще одно. Артем! Встал, сел, слушай. Ты сегодня не наконечник. Ты покажешь, как уже не раз в этом году всех поражал, красивый подыгрыш. То есть вламываешься вроде, упираешься, но не думаешь об обводке, а сразу пас налево-направо. Пусть забивает Антоха. Ему полезно. А ты еще набьешь, набьешь. То есть не десятка ты, а ровно под нападающим. Принять мяч, прикрыть мяч, оттеснить соперника, отдать мяч. Как раз по твоей фактуре. Ну и наша атакующая полузащита. Шухрат сегодня — десятка. Ровно по центру. А вот Зиньковский с Захаряном будут мутить всем голову.

— Меняться флангами? — предположил Антон Зиньковский.

Нет, — помотал головой Георгич. — Не меняться. Вот увидел ты, Арсен, что Антон в твою сторону резко смещается. Так ты должен не на его место идти, а продолжать нагнетать по флангу. И вас уже двое на одного флангового. А если еще поддержит Шухрат, сделав два шага из центральной зоны, если Дзюба потолкается… В общем, создаем локальное численное преимущество. Выгода несомненна. Опасность только одна: в случае тупого обреза и потери мяча отрезается треть команды. А когда и половина. Но вы мастера, тупых обрезов не будет.

Карпин замолчал, дал нам осмыслить услышанное и продолжил:

— Итак, Саня лупит в Дзюбу, Артем принимает — а все уже несутся, и наших впереди уже пятеро — и скидывает. Если пас дать не выходит, отдай Шухрату. Он идет лицом к воротам, он разберется, кому перекинуть.

Парни переглянулись и закивали. О, как у Карпина горели глаза! Казалось, свет выключи — будут светиться, как две лампочки, только вместо электричества — энтузиазм. Ему дали лучших парней и свободу самовыражения. У него тоже есть возможность показать, что его подход — самый правильный, потому что прогрессивный.

— Ну и пару голов, думаю, вы так сделаете, — сказал он спустя полминуты. — А если не поленитесь, побегаете хорошенько, то и больше. Вопросы?

Вопросов не возникло ни у кого, теория была понятная. Так что мы вскочили разом, покричали со смехом, прыгая вокруг Карпина:

— Валера! Валера!

Он тоже посмеялся, поскакал с кулаком в небо.

И пошли играть.

Игра всё покажет — так ведь?

И первое, что увидели: прав был тренер. Как по позициям все красные встали, так четко видно — 5−3–2. А у нас края сразу к центральной линии усвистели. И мы показали Тихонову 3−5–2. Тоже как бы знакомая расстановка, не раз играли такое.

Свисток.

Понеслись!

Погода самая футбольная. Не жарко, легкий ветерок. Трава зеленая, аж блестит. И две команды на поле. Все-таки желтая форма смотрится выигрышней. Красное на зеленом — как черные пятна какие-то. Даже игроки в красных майках кажутся ниже ростом. А наши — вон они, цыплятки…

— Давай, давай! — махал с бровки Карпин.

— Вперед! — подбадривал своих Тихонов.

А тут наш мяч в центральном круге. Пас назад. Защитник Шемберас, ни о чем не думая — пас высокому Дзюбе, тот даже принимать не стал, принял чуть не затылком, перекинул круглого через себя, и черненький наш Антоша сходу из штрафной — бац! Это был, наверное, самый быстрый гол, пропущенный Акинфеевым.

Он смотрел на мяч, смотрел на защитников. Губы шевелились, но крика не было. Ну, понятное дело: просто расслабон в начале игры. Мол, травку попробуем, слегка потолкаемся, а потом и будем в настоящий футбол играть.

Валерий Георгич показал нам «класс». Он так радовался, словно мы разгромили Бразилию.

А уже и мяч в игре, и пошла вязкая игра в центре поля.

Смолова я давно знал. Смолову из нашей реальности команда должна подыгрывать. Он тогда по самой осевой, по центру пройдет и мяч в нижний угол положит. Здесь было точно так же! Быстрый розыгрыш в центре — резкий пас на резвого Пиняева. А он бежит, как профессиональный бегун. Грудная клетка такая, дыхалка никогда не кончается.

Пока высоченные Дзюба или Бако огромными ножищами — раз-два, Сергей успевает — раз-два-три-четыре, у него будто бы ноги в три раза быстрее движутся.

Пиняев пронесся по полуфлангу и сделал пас четко в ногу мягко стелющемуся Смолову. На линии штрафной его пытались принять жестко, но он красиво прошел между двух защитников и сходу — в нижний правый угол. Красивая атака. Только я ждал этого и мяч спокойно принял.

Тут же рукой бросил Денисову. Тот выдал диагональ Арсену. Арсен уперся было, но подскочил бросивший свой фланг Зиньковский, и вдвоем они в стеночку обыгрались. И уже вот она — штрафная площадь. И Дзюба там — дай только пас. Но уже повис на Дзюбе Джикия. Попробуй поиграй, когда тебе не двинуться ни в одну сторону — везде вплотную, да подталкивают слегка, мешают.

Ну, наши и не стали верховой на Дзюбу вырисовывать. Они оба сместились ближе к Шухрату — опять небольшое преимущество — мяч попрыгал, попрыгал между нашими и тихоновцами. Бац! Удар издали. Это Арсен примерился. У него здесь этот обводящий удар не хуже, чем в той реальности. Но Акинфеев уже на страже, все видел, спокойно взял мяч, тут же вбросил.

Пошла игра туда-сюда. Их атака — наша атака. Их атака — наша атака. И так размеренно, так спокойно. Ну, товарищеская же игра — чего там! И команда слаженная, и каждый показывает класс.

Кажущееся спокойствие и меня усыпило. Акинфеев сделал то, что я делал в своей команде: рукой кинул мяч точно на Микроба. Тот пронесся по пустому флангу — наши опять создавали локальное численное преимущество и просто не успели разобраться по местам. Выскочил он на Дивеева и запулил примерно от угла штрафной в мой верхний левый угол. Обводящим таким. Дугой. Ну, Месси, зараза!

Карпин в планшете отметил что-то, поглядывая на поле. Тихонов прыгал на бровке — ура!

Ну, забили, да. А кто сказал, что будет легко? Со сборной играем!

Тьфу!

Только и сказал Игорю, чтобы он плотнее шел к таким вот бьющим. Не отступать, ожидая обводки, а приклеиваться, мешаться.

Вот так и бегали. То перед глазами красно становится — очередная атака, то — как солнышко — это мои три богатыря чуть не к центру поля выдвигаются.

По всему выходило — равная игра.

И тут наш Андреус отличился. Опять юркий Пиняев навертел в одиночку почти всю защиту, вошел в штрафную, а вот Шемберас мяч пропустил, а нападающего — нет. На бедро его, как в хоккее.

Да и не больно, и не опасно, мягонько так — но в штрафной!

Получите, распишитесь!

Игра товарищеская, не стал я «включаться». Просто попытался сыграть по мячу. А Смолов в этот раз ударил не аккуратненько в угол, а со всей дури, да верхом. В общем — без вариантов.

Так и пошли отдыхать с голом в раздевалку.

Один — два не в нашу пользу. Из соседней раздевалки донесся высокий голос Микроба:

— Красная армия, полный вперед!

Бой до победы, за нами — народ!

Если мяч в поле, то сразу забей…

Дальше грянул хор:

— Красная армия всех сильней! Красная армия всех сильней!

Микроб и здесь блеснул талантом. Вечером как обуяет его вдохновение, как сочинит им гимн… Стало немного обидно, что мы по разные стороны баррикад.

В раздевалку вошел Карпин, спросил у меня:

— Как защита — не мало ее?

— Не мало, нормально, — ответил я. — С Денисовым в опорной зоне — так более чем достаточно. Но вот тяжеловаты наши напы. Вон как Пиняев накрутил. А так — норм, говорю. Отобьемся, если в штрафной фолить не будут.

Пот утерли, отдышались. Георгич еще по-доброму так: устали, что ли? Ну а не устали разве? Еще и с этими смещениями, считай, поперек поля туда-обратно, да по несколько раз. Километраж ребята дали неплохой. Но в целом держатся нормально, поплывших нет. Да и травм никаких — со своими же играем! Шемберасу Карпин пальцем погрозил. Дивеева приобнял, в угол отвел. Потом Лозовому что-то шепнул. А всей команде — практически и ничего. Только и сказал перед выходом на поле:

— Ну, вперед, богатыри, отыгрывайтесь.

Мы и пошли отыгрываться.

И то ли счет повлиял, то ли Георгич защитникам моим слова нужные нашел, но спокойнее стало! Явно спокойнее. Игра перешла в ряд схваток в центре поля, где каждый против каждого, а если свои помогут, так и шаг-два вперед можно. Прямо регби какое-то. Катают мяч, стелются в подкатах, отбирают и возвращают, выносят за пределы поля, вбрасывают, снова толкаются. Упираются вовсю.

Сверху, с трибун, наверное, выглядело красиво. Красные и желтые сбились в кучу, и никто не хотел уступать.

Разок снова выскочил Микроб, но в этот раз его встретили сразу двое, и он поступил честно: не стал использовать дар против своих. А без его коронных ускорений — не отбиться. И Денисов среагировал, и Дивеев приклеился. Затоптали «малыша».

Разок у наших фланговый проход прошел. Ну, с тем самым численным преимуществом. Теперь слева втроем против двух обыгрались, и даже навес прошел в штрафную. Но впустую.

В общем, игра была равна, как говаривал в нашей реальности Карпин. Вот только играли не два говна, играли равные и сильные.

И тут вдруг получилось. Как тренер сказал, так и получилось!

Мяч у меня. Я сходу его верхом бросил в огромного Артема. А все уже бегут! Все — исполняют! И на чужой половине поля уже чистых пятеро в линию! Дзюба принял мяч спиной к воротам, прикрыл от защитников, потолкался и культурно его — вдоль линии штрафной вроде как на пустое место. Ага, пустое! Зиньковский проявился будто ниоткуда, мяч ему — четко в ногу, и он в три длинных шага чуть не до лицевой линии, и, уже падая за нее, ковырнул мячик — верхом на центр штрафной. А Дзюба уже там. Дзюба — он по прямой четко идет и место знает. И — тюк мяч в землю, и тот с отскоком залетел в ворота мимо Игоря! Есть! Поровну!

Мы покричали, попрыгали, как положено, пообнимались.

А потом просто завершали тайм, наигрывая схему.

И что я скажу: в принципе, если опорная зона перекрыта, так и действительно трех защитников хватает.

После ужина, который у нас постоянно в семь вечера, Курбан Бекиевич объявил сбор в малом конференц-зале, что находился в нашем корпусе. Мы все пришли, рассчитывая на разбор полетов, но Бердыев объявил, что его не будет. Тренеры просмотрят записи и сами сделают выводы, кто себя проявил хорошо, а кто — не очень. Сказал только, что в сборную войдут двадцать пять человек основного состава, плюс пятеро запасных на случай, если кто-то травмируется. Впрочем, такое количество игроков предсказуемо.

А сейчас у нас будет теория — основы стратегии и тактики противника. Мы должны представлять, с кем будем играть, и знать коронные фишки этих команд. Поскольку команда СССР с 2014 года варилась в собственном соку и из присутствующих здесь только Акинфеев и Денисов в 2010 году были включены в сборную СССР (наверное, отчасти потому и вызвали этих возрастных футболистов, чтобы передали опыт молодежи), то сложно предположить, как мы себя проявим, так что изучать будем не только фаворитов сезона, но и слабые команды. И сегодня у нас на повестке дня Польша.

Кокорин скривился и выкрикнул:

— А домашнее задание будет? Экзамен, там, по теории?

— Экзамена не будет, — спокойно ответил Бердыев, прямо глядя на обнаглевшего Кокорина и перебирая неизменные четки.

Будто повинуясь мысленной команде, все футболисты посмотрели на Кокорина, а Денисов незаметно толкнул его локтем в бок. И Санек отвел взгляд, устыдился. В этой реальности он не спекулировал билетами возле стадиона, не бил стулом чиновника и не особо ладил с Мамаевым, но все равно оставался тем же взбалмошным парнем и имел все шансы не пройти отбор из-за своей резкости.

Потом свет приглушили, как на сеансе в кинозале, и по огромному экрану побежал текст: список предполагаемых игроков польской сборной. Затем возникало изображение каждого футболиста, его номер, позиция, рост, вес, сильные и слабые стороны. Позади меня зашептались, кто-то зевнул — ребята вряд ли все это запомнят, а мне достаточно было один раз увидеть цифры, чтобы они навсегда остались в памяти, потому я жадно впитывал информацию.

Запись была полностью подготовлена и озвучена. Когда началась нарезка матчей, игру комментировал диктор. Если бы это делал Курбан Бекиевич, останавливал запись, говорил со зрителями, то сохранялась бы связь с аудиторией, и народ не скучал бы, а так казалось, что информация интересна мне одному.

Закончилась теория в девять, и мы разошлись по номерам, чтобы завтра сыграть с командой белых или синих. Сэм, игравший за «синих», похвастался, что с «белыми» они тоже сыграли вничью, 1:1.

Если с «белыми» — подопечными Валерия Кузьмича — все было более-менее понятно, то действия «синих» спрогнозировать было сложно. Эту команду я рассматривал как менее опасную. Страсть Курбана Бекиевича к «автобусам» сильна в обеих реальностях.

Глава 2.6

Желтые против белых

Утром, удостоверившись, что у Рины все в порядке и пожелав ей хорошего дня, я отправился на завтрак, заметив, что теперь футболисты расселись «белые» с «белыми», «синие» с «синими», и так далее. Руслан Топчи пересел к своим, к белым.

Только «титаны» остались вместе, мы составляли бело-красно-желтый флаг Осетии. Сэм ёрзал и ждал славную охоту, уверенный, что «синие» победят. Микроб пел, что красная армия всех сильней, я улыбался. Сколько предвкушения и азарта!

Давно ничего подобного не испытывал. К тому же мой недруг Максат Тойлыев вроде успокоился и забыл обо мне. Напряжение сменилось жаждой деятельности, которая обуяла не только футболистов, то и тренеров.

День начался с получаса разминки и разогрева, потом мы надели манишки. В этот раз на открытый стадион отправились мы, «желтые», и «белые». По жеребьевке там же нам выпало сойтись с «синими» Бердыева.

Но сперва — «белые» Валерия Кузьмича.

Каково же было мое удивление, когда, называя фамилии игроков после жеребьевки, я услышал, что Непомнящий и Бердыев перетасовали команды.

Состав «белых» теперь выглядел так.

В защите у них сильный Зобнин и Топчи с Евгеньевым — ничем себя не проявивший молодняк, они были отобраны как будто для того, чтобы уступить место более талантливым. Опорник Юрий Лаученко запомнился не игрой, а странной фамилией. Видимо, его предок не выговаривал «р», и придурок в паспортном столе написал Лаученко вместо Ларченко.

Правый край — Андрей Хо, левый — Саня Зинченко, манерой игры похожий на Микроба. Полузащита: Зорин и Ахметов. Нападение: Бекханов, Кокорин.

Раздевалки и душевые находились в одноэтажном модульном здании и, пока операторы настраивали оборудование, мы засели там.

— Ну, что, мастера и подмастерья спорта? — прохаживаясь по раздевалке, говорил Карпин. — Будем работать? Я вас спрашиваю!

Георгич улыбался, шутил, и его настой множил на два нашу жажду активности.

— Будем! — хором грянули мы.

В этот раз нам выпало против самого Непомнящего выходить. «Белые» против «желтых». Тут была магнитная доска, и Карпин расставил фишки по позициям.

Состав у нас пока оставался неизменным. То есть трое в защите, два края, покрывающие территорию и славящиеся своей скоростью, жесткий опорник — Денисов (вот я радовался, когда мы попали в одну команду!) два бокс-ту-бокса полузащитника, и в нападении двое здоровых мужиков — Дзюба и Антон Дако. «Я русский», — напоминал он всегда. Просто черный, от матери-славянки не взял вообще ничего — бывает и так.

«Боженька, а почему тогда я родился в Москве?»

— Напоминаю: игра товарищеская, и ломать друг друга нельзя, — это Георгиевич продолжал накачку. — Напоминаю также, что сегодня у нас — главный тренер в противниках. И он будет именно наигрывать схему сборной. Так что будьте готовы к трем центральным, двум краям, опорнику, двум полузащам и паре нападающих. Фактически, если посмотреть на фишки, — зеркально, как и у нас. Но, напоминаю: мы не за схему. Мы — за игру.

Сияя глазами, он метался по раздевалке, как запертый тигр. То к доске подойдет, фишки передвинет, то аж к выходу убежит. Пятьдесят семь лет человеку будет, а энергии, как у мальчишки.

— Попытки получить локальное преимущество в прошлый раз сыграли. И я уверен, если бы против нас был Тихонов, он бы уже это учел. Кузьмич же наверняка сделает жесткую установку на сохранение схемы. Но при этом, учитывая, что у нас регулярно будут сваливаться края и полузащита то на один фланг, то на другой, он — гарантирую, потому что знаю, как он своих натаскивал — он примется нагружать дальними забросами по полуфлангам за спину нашей могучей кучки. И таким образом у него начнут вылетать трое-четверо на оставшихся наших центральных. И это будет, потому что иначе никак. Андреус, ты понял?

Шемберас поднялся с места, пригляделся к доске, на которой Карпин уже изобразил то, что объяснял словами. Там наши фишки сгрудились кучкой у угла чужой штрафной, а чужие ровной такой цепью, как в атаку, потянулись к нему и его двоим подручным.

— Ну а что? — после секундного замешательства проговорил Андреус с легким балтийским акцентом. — Дивеев, считай, из лучших. Про себя молчу — некультурно про себя. Но скажу сразу, что при таком раскладе нам бы еще Денисова метров на пять ниже. К нам ближе. Чтобы пас в полуфланг, а он уже мешается. А там — и мы.

— Ну и зачем вам тренер? — улыбнулся Карпин. — Вы уже и сами умные. Кстати, кто в Высшую Школу вздумает, подходите, поговорим.

Так и решили.

А я помнил, как парням было трудно в конце прошлой игры, когда набегались не только по краю, но и поперек поля, нахватали километража. С другой стороны, эти стеночки-забегания с появлением «лишнего» нашего на фланге или около — это было красиво и технично.

Было на поле так, как и говорил Карпин. «Белые» встали четко 5−3–2. Ну а наши, выходит, если смотреть с дронов, которые над нами летали, 3−1-4–2. То есть, у нас — позиция для наступления.

Ну так и пошло наступление! С первых минут, как разыграли мяч, как мне его отправил Денисов, а я сходу переправил налево, к Зиньковскому и Шухрату, которые обыгрались, чуть замедлились, и, как будто не ждали соперники, к ним подключился подоспевший справа Арсен Захарян. Он не на бровку прибежал, а именно в полуфланг, для обыгрыша, для короткого паса. И уже наши на углу штрафной, и макушки наших «столбов» — светлая и черная — почти на точке пенальти.

Я заметался в воротах, чтобы увидеть, как среагирует их защита. Топчи устремился к Дзюбе, но двигался он, будто попал в кисель. А Зобнин не успел ему помочь, тоже затупил.

Первый удар по воротам…

Первое спасение. Нормально сыграли.

Наши откатились чуть назад, добавили еще одного человека в центр — Дзюба помнил прошлую игру и сам сделал шаг в центр, под нападающего. И они с Антохой как-то хитро зажали Саню Кокорина, который пытался прорываться вперед. Коробочка — не коробочка, но жестко встретили, да еще сзади… Завалили Саню. И даже без свистка. Вроде как получается, что он сам врезался, а в него уже случайно — Дако.

Но это — раз такой. А если два?

Но, как Георгиевич и говорил, получив мяч, защитники белых тут же выстреливали далеко вперед. И туда, по идее, должны смещаться нападающие и полузащита. А смещаться у них не выходило: тут стена. У нас в центре пятеро, да шестой подбегает, участвует. И сам пас — в никуда. Денисов метёт всё вокруг, выжигает. За ним трое центральных, перед ним — часткокол полузащиты. И весь этот кусок поля в центре — чисто Игоря.

А вот когда Денисов не выбивал, а отдавал пас назад, оттуда сразу следовал резкий удар вперед через половину поля, а там уже наши рассыпались по позициям, и опять — «желтых» большинство. В этот раз сгрудились по центру. Зиньковский резко свернул вдоль линии штрафной, Дако с Дзюбой рванули вперед, а Арсен — на правый угол штрафной, раздергивая полусонных защитников. И Зиньковскому, которого довольно талантливо атаковал ноунейм Евгеньев, осталось только выбрать, кому катнуть в ногу. Вышло, что Дзюбе. И тот сходу, без обработки — мимо взметнувшегося вратаря. Есть! Сработало!

Отошли отдышаться, отдали мяч, пережидая атаку. Но как только круглый у наших — бац! Пас четко в ноги разбегающемуся Захаряну. Он принимает правой, проталкивает вперед, оббегает Топчи, как стоячего, и опять же сходу лупит чуть назад — к центру штрафной. Именно — лупит, а не навесики делает. Подпрыгнул Дако — ему и высоко прыгать не надо! Подставил лоб — мяч со звоном влетел в верхний угол. Есть два! И оба — нападающими. То есть правильно играем. Тактически правильно.

Потом было долгое бодание, когда волны атак шли то на нас, то от нас. Пришлось и попрыгать — но меньше, чем могло быть. Денисов строго позицию выдерживал и не давал врезать мне издали.

Расстроившись, Сэм, который грозился меня порвать, стал переть буром, игнорируя Кокорина. И, когда он снова потерял мяч и тот улетел за пределы поля, Кокоша налетел на него, наорал, покрутил у виска. Бекханов разинул пасть и обложил его только нам понятными котаками, и даже свисток прервал перепалку не сразу.

Валерий Кузьмич всплеснул руками, пометил что-то в планшете, подозвал обоих, отчитал.

Не помогло. И Кокорин, и Сэм отныне имитировали взаимодействие — ну так нам же на руку.

И уже в конце игры вышло почти привычно, как «Титане». Удар издали от Сэма — поймал, развернулся, рукой тут же — вперед и налево, на ход набирающему скорость Зиньковскому. На него все свалились, ожидая снова, что мы будем кучу-малу устраивать и всякие стеночки. А он просто, как учили — на скорости до линии ворот, оттуда не глядя — назад в сторону и до точки пенальти. Оттуда — пас Арсену, несущемуся параллельным курсом…

Бац!

Растопырился Игорек Полозенков в воротах, вскинул гиббоньи руки…

Но не рассчитал, мяч чиркнул по его бедру и затрепыхался в сетке.

Три-ноль! Арсен красавчик!

Дальше — тык-мык, тренировка вратарей, квадраты и треугольники.

Я и не заметил, как пролетело время и прозвучал финальный свисток.

Все. Выиграли. Кому ура? Нам ура! Ну и Карпина качнули — положено же тренеру уважуху и прочий респект выказать.

А вот Валерий Кузьмич расстроился. Прохаживаясь вдоль бровки, он потирал подбородок, думал, где ошибся.

А что тут думать? Защита дохлая, Топчи с Зобниным, хотя на Романа совсем не похоже. Не спал, что ли, ночью? Или отравился чем? Ну вообще не его игра!

«Белые» поняли, в чем дело, налетели на Топчи и давай клевать Руслана. Ну не Зобнина же прессовать, он — товарищ авторитетный. А ноунейма обидеть каждый может. Зато третий защ, белобрысый улыбчивый Евгеньев, который один работал хорошо, наслаждался минутой своего триумфа.

Непомнящий покачал головой, свистнул и велел прекратить безобразие, жестом подозвал к себе Сэма и Кокорина, потирающего ушибленный голеностоп, и принялся объяснять, что они — команда, и так себя вести нельзя.

— … но ты-то, Саша!.. — донеслось до моего слуха.

Оба наверняка заработали жирные минусы в личное дело, и их шансы попасть в сборную уменьшились. Как и шансы Топчи. Зобнину его оплошность, может, и простят, молодому выскочке — вряд ли.

Потому расстроенный Руслан Топчи приплелся обедать к нам. Грузно опустился на стул. Протер глаза.

— Как сыграли? — первым делом спросил я у Микроба.

— Красная армия всех сильней, — самодовольно улыбнулся он. — Три — ноль в нашу пользу, я забил гол! Такой гол был, м-м-м! Шикарная крученка. Жаль, вы не видели. Ну а сами как?

— Три — ноль. — Я щелкнул Сэма по лбу, тот скривился. — Ты бы видел, как мужики отжигали! Сэм чуть с Кокошей не подрался. Самат, что ж ты, как маленький, а?

Сэм понимал, что накосячил, сопел, как свернувшийся ёж, жевал губами.

— Ну а ты, Руслан, бухал, что ли, всю ночь, или вы по Сопоту с Ромой лазали?

Топчи махнул рукой.

— Хватит, а? И так Кузьмич весь мозг вынул, и парни смотрят волком. А я виноват, что ли? Сил нет вообще. Ну нет, и все, но я спал, и ел, и ничего не употреблял, даже матерных слов. Вот что за фигня, а?

— Акклиматизация? — предположил Микроб. — Другой климатический пояс. У нас снег валит, а тут прям весна, травка зеленая, птицы поют.

— Так я ж из Крыма, у нас так же.

Мне подумалось, что раз организм Руслана так реагирует на смену климата, его в сборную не возьмут.

— Так Зобнин тоже того самого, — буркнул Сэм. — Этого… поноса у тебя не было?

— Ага, — кивнул Микроб, — как будто вы съели что-то не то. Вспоминай, что вы ели странное.

— То же, что и все, — развел руками Руслан, зевнул и принялся ковырять суп-пюре.

Ел он сперва без аппетита, словно ему было трудно даже держать ложку, но вскоре заработал рукой быстрее, порозовел, запавшие глаза открылись. Он притянул тарелку с отбивной и принялся кромсать ее ножом.

Вспомнилось, как в десять лет я нашел в квартире подыхающего шмеля, решил, что он голодный, и ткнул его голову в каплю клубничного варенья. Секунд десять шмель лежал неподвижно, потом в варенье ткнулся черный хоботок, и на его конце появился розовый язычок! Шмель буквально лакал варенье, и, насыщаясь, все резвее шевелился. Заправившись, он зажужжал, будто сопла продувая, и улетел в распахнутое окно.

— А ты вообще завтракал? — поинтересовался я. — Такое впечатление, что ты был голодный.

Мы с Микробом переглянулись. Видно было: Федор хочет что-то сказать, но тет-а-тет, аж подрывает его. Я и сам догадался почему. Когда мы включали способности и запал кончался, мы теряли силы, а потом дико хотелось жрать, и Микроб всегда носил с собой шоколадный батончик.

Неужели и Руслан одаренный? Молчит, как партизан. Ночью, наверное, упражнялся и не восстановился.

Стоп! Я прислушался к желаниям Топчи: быть сильным и больше не тупить. Ага. Значит, это мой одаренный, тех, что создал Горский, я не слышу. И он так же нестабилен, как мы.

Может, и так. Есть только одно «но» — Рома Зобнин так же лишился сил, но ему больше тридцати, а дар пробуждается до двадцати трех лет.

— Не уходи, Руслан, — сказал я, доедая свою отбивную. — Переговорить надо с глазу на глаз.

— Валяй тут! — воскликнул Самат. — Мы ж в одной команде.

— Это касается только Руслана.

Насторожившись, тот уставился на меня. Промокнув рот салфеткой, я поднялся и кивнул на выход, он пошел за мной.

— Шо за таинственность?

— Ты в последние дни ничего странного за собой не замечал? — спросил я, включая «эмпатию».

Сбившись с шага, Топчи принялся мысленно перебирать все, что с ним случилось в ближайшие дни. Он так старался, что аж вспотел, но ничего эдакого не вспомнил и помотал головой. Ни настороженности, ни страха, что его разоблачат, не было.

— Не, все как всегда. Задрых в десять, встал по будильнику. Ни с кем не ссорился. А че ты спрашиваешь?

Ну, на нет и суда нет.

— Показалось. — Я остановился, повернулся голову, встретился взглядом с Микробом и покачал головой.

— Что показалось? — чуть ли не воскликнул Топчи.

— Неважно, — отмахнулся я.

Кто-то будто специально повернул мою голову к столику, где обедал Максат Тойлыев. Парень смотрел на меня и жевал с таким усердием, словно перемалывал челюстями мои ненавистные кости. Ну достал! Обойдя столик с Акинфеевым и пожав руки ему и сидящим с ним «красным», я навис над Тойлыевым, который стал меня старательно не замечать. Зато заметил Смолов, поднялся, пожал руку, хоть мы уже здоровались.

— Какие-то проблемы? — улыбнулся он.

Я кивнул на Тойлыева.

— Да, вот, хочу узнать, за что меня Макс взглядом убивает.

Тойлыев заработал челюстями медленнее. Больше всего он хотел, чтобы меня разоблачили, вышвырнули из сборной, потому что свое место я занимаю нечестно.

Ах вот оно что! Борец с одаренными! Ну, спасибо, журналисты-охотники на ведьм.

— Макс, поговорим?

— Не о чем, — буркнул он, промокая рот салфеткой.

— Ты взглядом точно на меня порчу не наведешь? — спросил я на полном серьезе.

Джикия и Сергей Тидо переглянулись, улыбаясь. Максат встал. Он был чуть выше меня и шире в плечах.

— Порчи — это по твоей части! — чуть ли не прорычал он. — Таких, как ты, с нами быть не должно.

— Таких, это каких? — прищурился я.

Он раздул ноздри, прищурился и засопел. Так и казалось, что вот-вот изрыгнет огонь.

— Сам знаешь.

— Он нормальный вообще? — обратился я к Смолову, тот подвигал бровями, почесал в затылке.

Максат ударил по столу — аж стаканы подпрыгнули, Джикия и Тидо вцепились в свои, чтобы не перевернулись.

— Типа не знаешь, да? Я смотрел твои игры! Это не просто талант, это… нечто большее. Пенальти… Ты как будто знал, куда будут бить!

— Просто у меня реакция…

— Не неси чушь, — осадил его Смолов и сделал колдунские па у его лица.

— Не надо делать из меня идиота, — прошипел Тойлыев.

Возле нас появились Валерий Георгич и Курбан Бекиевич.

— Опять устраиваете представление? — гаркнул Карпин. — Саня, что такое?

Говорить не пришлось, Тойлыев возопил:

— Я требую, чтобы этого человека, — он указал на меня пальцем, — проверили на… на… особые способности!

— Всех вас проверяли, — спокойно проговорил подошедший к нам Непомнящий, и воцарилось молчание. — Вы не поняли, когда именно, но поверь моему слову! Так что не надо разводить конспирологию.

Максат потупился, скосил на меня глаза.

— Точно?

— Точно. Ну сам подумай, зачем брать одаренных, если их все равно иностранцы забракуют? — продолжил главный тренер.

— Эх, Тойлыев! — покачал головой Карпин и вернулся за тренерский столик у стены, под пальмой.

Остальные последовали за ним.

— Мир? — Я протянул руку Максату, тот нехотя ее пожал.

— Ну вот, — улыбнулся я. — Хорошо, дел не успел наворотить. Макс, если ты окажешься сильнее меня как профи, я с удовольствием уступлю тебе свое место. Потому что Союз должен выиграть на чемпионате.

— Вот! — Джикия поднял палец вверх. — Слова не юноши, но мужа. Что, мужики? Идем рубиться?

Нам, «желтым», предстояла игра с командой Бердыева, и казалось, что она нам на один зуб.

Глава 2.7

Кажется, так уже было…

Не знаю, как нашим «бегункам», но даже нам, вратарям, два тайма каждый день — достаточно сурово. Но зато сегодня последняя игра, и двухчасового перерыва должно хватить, чтобы и отдохнуть, и вздремнуть.

Повалявшись полчасика и перекинувшись парой фраз с Риной — дольше не получилось, все-таки она занята на работе — я отправился к своим, «желтым».

Так сказать, на ужин у нас Курбан Бекиевич со своей сборной солянкой. И на вид, чисто по фамилиям, наши должны такую команду крыть, как бык овцу. У Бердыева не ноунеймы, конечно — все же сборная. Но и не суперзвезды. Вот кто там из ярких? Осипенко в защите? Тюкавин в нападении. Уткин в центре. Остальные просто сильные игроки, но…

В общем, мы сидели, расслабившись, смотрели на схемы, что Карпин объяснял. Наша игра понятная. Третий раз в одну схему — любой привыкнет. А вот у «синих»…

— Так, не расслабляться тут у меня! — прикрикнул Валерий Георгич. — Вы Бекиевича не знаете еще. Он вам еще покажет! Защита у него всегда на первом месте. Так что много не забьете, хоть фамилии некоторых игроков мало что вам говорят. А вот нападение… Вроде защита, защита, а потом — бац! А все… Так что, ребятки, на легкую игру не настраивайтесь. И помните, что отбирается первый состав сборной. Я лично уже для себя список набросал, но мы после всех игр сядем разом штабом и списки свои сверим. И ничего, что игра товарищеская и даже больше тренировочная. Ничего…

Но к его словам не прислушались. Ну, против кого тут страдать и накручивать? А если еще и надавить — сломаем, натолкаем авоську и героями останемся.

«Желтые» неторопливо встали и так же вальяжно направились из раздевалки. Мы второй раз за сегодня играли на открытом стадионе. К вечеру меж туч даже небо иногда проглядывало. Весна! Красота! Что тоже расслабляло, это ведь не сугробы топтать.

— Не нравитесь вы мне, — покачал головой Карпин, провожая нас взглядом. — А ну взбодриться! Вас что, Топчи с Зобниным покусали и передали сонный вирус? Только облажайтесь мне!

Он был прав. Практика показывала, что расслабляться нельзя, даже играя со сборной Сан-Марино. Как только расслабился — прилетело, откуда не ожидал.

Прозвучал свисток, зажужжали дроны над головой. Уже догадываясь, что будет дальше, я тронул штангу на удачу.

Что будет, что будет…

Обе команды вальяжно пинали мячик. Наши показывали смещение на фланг, но не добегали, улыбались на ответные действия «синих».

Бердыев, конечно, разобрал предыдущие игры. И у наших никак не выходило создавать то самое локальное преимущество. Защита у него стояла жестко, без вялости, которая чувствовалась у «белых».

А тут — жесткие пацанчики. Плечо в плечо легко валили и Дзюбу, и Дако.

И вот на таком расслабоне прошла половина тайма. Карпин уже забегал по бровке, накручивая нас. А Бердыев сидел спокойно. Глаза прищурил, смотрит — у него все в порядке.

И тут вдруг — прямой и простой пас в разрез четко через центр. Тюкавин просочился через наших, а перед Денисовым, который был готов и правила нарушить в случае чего, откатил мяч левее. Набегающий Уткин как влепил со средней дистанции! Я не смог поймать, но отбил, спасибо бешеной реакции. А мяч еще завертелся, зараза — и на угловой. Ничего же не было!

К угловому все высокие «синих» уже толпились у нас в штрафной. Такое ощущение, что бегают быстрее наших. Если бы хотели, так перебегали бы.

Свисток.

Два шага, удар… Кто, блин, держит этого Осипенко? Мяч просвистел мимо штанги, когда я просто не успевал. Точно в этот раз футбольный бог болеет за «желтых».

Выдохнув, я напихал защите, наорал конкретно на Шембераса — он даже отругиваться не стал, махнул рукой и пошел на позицию. Денисов еще им добавил. Он и защитникам пошипел, и полузащите доброе сказал.

И вроде как оживилась игра после этого. Даже вышла отличная атака — как мелом по доске расписали, по линеечке. Пас на третьего — полузащита отрезана, Дако рвется вперед, Дзюба сзади на подыгрыше — и вот уже штрафная площадка!

Вот же!

Бить! Бить и добивать!

А вот и нет. Молодой лохматый Коровьев (смешная фамилия, прямо из книжки) в длинном красивом подкате в штрафной площади без всякого нарушения правил сыграл чисто в мяч. И не выбил даже! А забрал! Вот тебе и ноунейм из Первой лиги! Как такой талант остался без моего внимания? Или это разовое везение?

Парень вскочил с мячом, обыграл налетающего Дзюбу и — пас вперед! И опять Тюкавин понесся. Теперь он бил сам. Но к штрафной его не пустили, а к дальним ударам я уже готовился. Уф…

В общем, по игре выходило, что ничуть наши не сильнее. Вот этот Коровьев — просто монстр какой-то! Он же потом еще пару раз такое проворачивал: красивый жесткий и точный подкат — и забирал мяч. И Тюкавин носился от своих ворот до наших, как заводной. И Уткин с его пасами и ударами. И Осипенко… Наши даже как-то поблекли на их фоне.

Самое же противное, что, похоже, «наелись» наши бегунки. И крайние, и полузащита. Поэтому любая потеря мяча на чужой половине поля — и сразу атака один в одного или даже с их преимуществом в численности. В конце Денисов и вовсе опустился в одну линию с защитниками — иначе просто рвали нас. Я напрыгался, как обезьяна в клетке. Руки мне отбили дальними ударами — Уткин у них силен, силен… По угловым они были впереди. То есть вышло так, что как бы не мы в этой игре «отскочили».

Сыграли с большим трудом на ноль. И ползли после игры, как после проигранного финала какого-то. И самим муторно тренеру в глаза смотреть — поняли, что ни фига мы не сильны. Всегда найдется тот, кто сильнее.

Еще два дня мы играли в том же темпе, по два матча, в нашей команде поменяли Дако на Кокорина, Денисова на Гонгадзе. Потом то ли тренеры поняли, что погорячились и рискуют нас загнать, то ли достигли своей задачи. Объявили общий сбор и ознакомили с новым распорядком: о, радость! У нас выходной, экскурсия по городу и поход в горы, к крепости — все по желанию. Ну конечно, нам надо восстановиться, так нагружаться нельзя.

Рина сказала бы, что, если перегружать организм и не давать ему восстанавливаться, он начинает себя разрушать.

Тренеры с нами не поехали, назначили старшим Денисова, выделили нам экскурсовода.

Весь день мы бродили по старому Сопоту, фотографировались, и лазали по горным тропам, глядя на кружащие над головами «крылья», и поднимались на канатной дороге вместе с парапланеристами, везущими эти самые крылья в горы, чтобы разогнаться на склоне и взлететь.

Подъем был, можно сказать, пологим, голову не кружило от высоты — детство вспомнилось, когда катался на «ромашке». По мере продвижения к вершине, трава стала ниже, начал попадаться снег в овражках, лед, перемешанный с камнями.

Десять минут — и вот климатический пояс сменился, мы будто домой вернулись, в зиму. Взгляду открылись сияющие снежные вершины вдалеке, золотистые от солнца, а не белые, между которыми молочной рекой текли облака.

То ли горный воздух так подействовал, то ли мой организм понял, что ослабили вожжи, и можно восстанавливаться — я еле дополз до столовой, подкрепился — и на боковую.

А со следующего дня началась пертурбация: футболистов отправляли из команды в команду, ставили на непривычные позиции, и там они проводили два-три дня, некоторые приживались, некоторые возвращались на свои. Только команда привыкнет к новой расстановке — снова перемены. Единственной константой остались вратари.

Как шутил Микроб, не команды меняли вратарей, а вратари — команды. Федора сразу же отправили к «синим», где он отлично сыгрался с Тюкавиным, Сэма — к нам, Дзюбу — к Кокорину. И лишь к концу второй недели ребят перестали гонять туда-сюда, зато стало более-менее понятно, кто войдет в основной состав. Ну, мне казалось, что понятно, а как будет на самом деле, никто не говорил. Вполне возможно, играть с итальянцами мы поедем предварительным составом, и тренеры до последнего будут держать интригу. Я бы рискнул и приправил неопределенностью футбольное событие столетия — возвращение СССР на спортивную арену. Пусть до последнего не знают, чего от нас ожидать.

Но, с другой стороны, это риск: основной состав не успеет сыграться.

К последней неделе остались две сильные команды, «красные» и мы, «желтые». Точнее я, из стареньких остался только Шемберас, к нам вернулся Денисов и уже под конец перевели Микроба.

У «красных» остался Акинфеев и Пиняев. Команда пополнилась лучшими защитниками: Коровьевым, Евгеньевым, Зобниным, который больше не косячил, как в той первой игре с нами. Не так уж и дефицитна оказалась позиция защитника, вон, сколько на нее талантов!

Наш Лозовой, к которому я уже привык, отправился к аутсайдерам.

Второй день основной состав играл предположительно с запасными. Осталось понять, к кому отнесли нас, «желтых», ведь мы сражались на равных, а сегодня, за пять дней до отправления на родину, так и вовсе показывали чудеса мастерства.

Микроб рвал и метал, без труда обходил защиту и пытался бить. Нападающие тоже летали и лишь Евгеньев давал им достойный отпор. Будто бы Коровьев и Зобнин (снова, да) договорились подыгрывать нашим. Если бы играли команды-соперники, я бы так и подумал, но тут мы соперничали иначе — за позицию!

Снова Зобнин чудил… Ну как непрофессионально пропустил Микроба! Если бы он был нашим — убил бы его…

И тут закралась кое-какая догадка.

А может, это не Зобнин с Коровьевым чудят, а Евгеньев — улыбчивый белобрысый парень, которого в ЦСКА гноили на скамейке? Достойный и сильный игрок, шутник и балагур.

Конкуренция — за позицию. И внезапно Евгеньев смотрится лучше Коровьева, которому обычно нет равных.

Вспомнилась блондинка-Лика. Неужели…

Прозвучал свисток на перерыв. А вот и проверю. Я целенаправленно зашагал к Евгеньеву, тот заметил меня и вроде как напрягся, натянул на лицо обезоруживающую улыбку.

— Тебе сегодня нет равных, — в ответ улыбнулся я, включил эмпатию… и чуть ментально не оглох — на меня обрушился липкий ком его желаний.

Они напоминали густой бульон, где всплывет то «хочу быть лучшим», то «я говно, и они это поймут», «я молодец, никто не заметил».

Вот это «никто не заметил» я и решил прощупать.

— Думал, Коровьева никому не превзойти, а ты — смог!

Усыпленный похвалой и желающий добраться до вершины Олимпа, парень топал рядом со мной, улыбаясь миру. Мы шли последними, тренеры уже были в раздевалках. Поскольку из обрывков желаний ничего выяснить не удалось, я перешел к конкретике:

— Вообще странно, что Коровьев так плохо сегодня играет, да?

Парень сбился с шага, споткнулся и ответил чужим голосом:

— У тоже меня случаются такие… гм… периоды. Ну, тупняки.

Сосредоточившись на его желаниях, я сделал вид, что мне совершенно неинтересен ответ. А хотел он одного: чтобы я не догадался про какой-то «Баклосан»!

Что за «Баклосан»? Препарат, который Евгеньев добавляет в еду конкурентов? Во дурак! Или это допинг, который принимает Роман?

— И у меня бывает, — сказал я то, что он хотел услышать. — Башка словно ватой набита, каждое движение — боль.

Мы разошлись по разным раздевалкам.

На хлопок двери обернулся Карпин и воскликнул:

— Вратарей разбор полетов не касается, да? Можно и опоздать…

Я метнулся к своему шкафчику, достал телефон и под неодобрительное молчание команды залез в Комсеть, вбил в поиске «Баклосан». Оказалось, это миорелаксант.

— Я не понял, Нерушимый! — повысил голос тренер, но я проигнорировал его, быстренько прочитал побочные эффекты: мышечная слабость, апатия… Есть!

Значит, все-таки я прав: Евгеньев устраняет конкурентов на место в национальной сборной. Вот же гаденыш!

— Валерий Георгиевич, можно на два слова? — вскинул голову я. — Срочно и важно.

Лицо Карпина вытянулось, он должен был меня отчитать, но мой тон сказал больше, чем слова, Валерий Георгиевич извинился перед командой, и мы вышли в коридор.

— Что за срочность? — спросил он с издевкой. — Стадион заминирован?

— Евгеньев добавил «Баклосан» в еду или питье Зобнина и Коровьева. Это миорелаксант, который вызывает заторможенность. Вот почему мы так круто сегодня играем. И непонятно, кому еще он его добавлял, чтобы красиво смотреться на фоне вялых защитников или нападающих.

Карпин вскинул брови, потер подбородок.

— Откуда информация? Это точно?

С одной стороны, ему хотелось, чтобы «его парни» хорошо проявились, с другой — ситуация требовала срочного вмешательства, с третьей — а вдруг я ошибся?

— У тебя есть доказательства? Это серьезное обвинение.

— Нет, — качнул головой я. — Доказательств нет. Но у «Титана» была такая врачиха, подтравливала нас. И проследите за последними играми: рядом с Евгеньевым все тупят: и Зобнин, и Коровьев, и Топчи, а он на их фоне стабилен, как ритм пульса.

Карпин кивнул.

— Надо будет у ребят кровь взять на наличие этого препарата. Интересно, противоядие есть?

Я пожал плечами.

— Это к медикам.

Карпин задумался, решая, что делать — доигрывать или поднимать тревогу.

— Вряд ли дозировка причинит серьезный вред здоровью парней. Поднимем шум — спугнем Евгеньева. Вдруг ему кто-то помогает?

— И то верно. Значит, играем.

Благодаря диверсии Евгеньева, это была одна из шикарнейших игр моей команды, ведь противник играл, считай, в меньшинстве. Закончили мы 4:0.

Довольные парни, приняв душ, побежали в столовую, а мы с Карпиным остались, переглянулись.

— Сами рискнем, или поднимем шум? — спросил я и тут же ответил: — Есть риск, что мы не найдем препарат, это была последняя доза, а упаковку он выбросил. Ну и есть ноль один процент, что я ошибся, и мы подведем парня под монастырь.

— Сами рискнем, — кивнул он. — Уж очень совпадения странные. Потому Тихонову я ничего и не сказал.

Глава 2.8

Пытка неизвестностью

В столовой мы с Валерием Георгиевичем приблизились к столику, куда усаживался Рома Евгеньев, приторно-вежливый, улыбчивый до тошноты — и как раньше не чувствовалась фальшь этой улыбки? За пазухой-то у парня — камень!

— Рома, — проговорил Карпин вроде как весело, — можно тебя на пару слов?

Евгеньев поначалу ничего не заподозрил, подумал, что его снова будут хвалить и распушил хвост.

— Конечно!

— Давай отойдем. — Я кивнул на выход.

Вот теперь он напрягся, его глазки забегали, но улыбка осталась такой же открытой и обезоруживающей.

— А что такое?

— Есть вопросы личного характера, — сказал Валерий Георгиевич. — Ничего страшного, не бойся, боец!

Роман пошел с нами, пожимая плечами — ну не упираться же рогом, не пойду, мол.

— Кто у тебя в семье медик? — спросил я на ходу.

— Никого, — ответил он.

Мы отошли от столовой к беседке для курения, и я сказал:

— Короче, давай так. Ты оказываешься от своей позиции в поле и едешь домой, твое место достается тому, кто его честно заработал, а мы никому не расскажем про препарат, который ты подсыпал или подлил парням.

Рома открыл и захлопнул рот, лицо его пошло красными пятнами. Мгновенно сориентировавшись, он заорал:

— Вы меня шантажируете! Ничего у вас не получится! Кому мне отдать место? Топчи, да? Хрена ему!

Он специально орал, чтобы все, кто проходил мимо, слышали и видели: это мы злодеи, наехали на бедного юного таланта! Больше всего в жизни он хотел, чтобы нас наказали, ведь он надежно спрятал ампулы, никто не найдет их под стелькой кроссовка.

На крик уже спешил Непомнящий — бодро так бежал, словно ему восемнадцать, а не восемьдесят.

— Ой, дурак, — покачал головой я. — Хана твоей карьере.

Сделав несчастный вид, Евгеньев шагнул к Непомнящему и пожаловался:

— Они хотят вынудить меня уехать домой! Шантажируют! Заставляют признаться в том, чего я не делал!

Валерий Кузьмич опешил, удивленно посмотрел на Карпина, на меня.

— У нас есть все основания полагать, что Роман Евгеньев добавлял какой-то препарат в еду других защитников, с которыми играл…

— Вранье! — чуть ли не плакал горе-отравитель.

— … чтобы выгодно выглядеть на их фоне, — закончил Карпин. — Если просмотрите матчи, заметите неадекватную игру Коровьева, Зобнина, Топчи и других. А если сегодня взять кровь у Коровьева и Зобнина, мы увидим, что за препарат.

— Это правда? — судя по голосу, главный тренер больше расстроился, чем разозлился.

— Нет! — воскликнул Роман.

— Можно пройти к нему в номер и поискать улики, — предложил я. — Или сам сознаешься, не будешь усугублять?

— Чистосердечное признание, говорят, сокращает срок, — поддержал меня Карпин, не уверенный, что он все делает правильно. — Идем, как раз двое понятых есть.

— Ладно! — всплеснул дрожащими руками Роман. — Идем! Убедитесь, что меня оговорили! Мне скрывать нечего.

Надо же, как блефует! До последнего не сдается. Впрочем, теперь ему остается только идти до конца. Он и идет, просто бежит впереди нас. Правда, затупил у двери в поисках ключа, забыв, что тут магнитный замок.

Переступив порог, Евгеньев сразу убежал подальше от входа, где стояли кроссовки с ампулами.

— Вот! — всплеснул руками он. — Обыскивайте!

«Не трогайте только мои кроссовки! Они вонючие! Фу!»

Карпин почесал лоб, не зная, что делать дальше.

— Вызываем полицию? — обреченно спросил он.

— Попытаемся обойтись собственными силами, — предложил я. — Рома — преступник неопытный, и сам себя выдаст. Поиграем в «холодно — горячо». — Я двинулся по комнате, отодвинул дверцу шкафа. — Тепло? Нет.

Подошел к кровати, потянулся к подушке.

— И тут холодно.

Поднял матрас, глянул на Романа.

— Совсем холодно, да?

Взял дорожную сумку Ромы, посмотрел на него.

— И тут нет?

Снова круг по комнате. Тренеры молча следили за мной. Я склонился к тумбе — глянул на Евгеньева, скользнул к двери и кроссовкам — снова глянул на него. Евгеньев напрягся, затрепетали его ноздри, дернулись пальцы рук.

— Тепло? Да! Тут — теплее!

Я тронул куртку парня на вешалке у зеркала. Прочел облегчение на его лице и отшвырнул куртку в сторону.

— Снова нет? Но было же тепло. Тайник где-то здесь, да?

Я нагнулся как бы невзначай. На лице Евгеньева проступил такой ужас, что даже Карпин заметил и крикнул:

— Похоже, теплее!

Я выпотрошил кроссовки — на пол упали две ампулы «Баклосана». Одну подхватил Карпин и вслух зачитал название. Но несмотря на очевидность улик, Евгеньев не сдался, завопил, тыча в меня пальцем:

— Это все ты! Ты мне их подкинул.

Непомнящий и Карпин переглянулись и направились к выходу. Это их дело, передавать в полицию они его не будут.

— Ну ты и дурак, — проговорил я. — Рома, а? Ты ведь сам по себе хорош, у тебя были шансы попасть с сборную честно, а ты… Эх.

— Чтоб ты сдох, — процедил он, сжимая кулаки и глядя куда-то вбок. — Прав был Макс! Ой, прав!

Карпин почесал нос и посмотрел на меня как-то странно. Макс был прав в одном — что я одаренный…

Черт, как же я в горячке ступил, сразу назвав препарат — я не должен был знать его! Только бы Карпин не раскрутил эту тему! Еще нафантазирует чего и зарубит мне выход в основной состав.

Но тренерам оказалось не до меня.

Скандал вокруг Евгеньева раздувать не стали, чтобы не трепать сборную. парень просто исчез, на его место взяли Топчи, который выкладывался на все сто и смотрелся не хуже Зобнина. Скорее всего, провинившегося Романа вызвали на ковер, велели заткнуться, пригрозили оглаской и концом футбольной карьеры и дали пинка под зад. Нам сказали, что он убыл по состоянию здоровья, никто неладного не заподозрил.

Поначалу меня волновало, что Карпин начнет выяснять, откуда я узнал про «Баклосан», но ему или было все равно, или он решил, что меньше знаешь — крепче спишь.

По мере приближения часа икс — объявления основного состава — напряжение росло, особенно нервничали кандидаты на вылет. Сэм, осевший среди «белых», рвал и метал, но излишне усердствовал и единалил. Микроб же периодически «включался» и показывал чудеса мастерства, отчасти благодаря ему мы, «желтые» выигрывали вопреки всему.

На место Федора претендовал слишком серьезный соперник — Зинченко, у которого авторитета куда больше, а играет он не хуже даже без способностей.

В общем, в последние дни играли все неровно, нервно. Устали парни, и не от игры — морально. Неведение утомляло круче физнагрузок.

Наверное, каждый, как и я, мучался бессонницей, гадая, возьмут его или нет.

А в ночь перед оглашением состава сборной вообще тяжко было. И это при том, что меня гарантированно брали, правда, не хотелось бы на скамейку просто потому, что молод еще.

Каково же остальным? Тому же Микробу и Сэму?

С Риной я проговорил до двенадцати. Потом часов до двух ночи ворочался, пытаясь собрать свою сборную, выбрать лучших из имеющихся ребят. Будь я главным тренером, на ворота поставил бы себя — я не раз уже доказал свою незаменимость, и в Англию ездил, и в Уругвай.

В защиту — конечно, Коровьева и Зобнина. И Джикию.

Правый край… Захаряна я бы туда не поставил, он правша, ему сподручнее левый фланг. Но там у нас сильные ребята. Арсен — универсал, его могут и на другую позицию определить. Сергей Тидо и Андрей Хо проявили себя на правом фланге одинаково достойно, так что, вероятно, кто-то из них. С левым краем интрига. Я бы взял Микроба просто потому, что знаю, кто он и на что способен. В курсе ли тренеры? Вряд ли. Потому у Сани Зинченко шансов больше. К тому же манера игры у них схожая.

Опорник — конечно, Денисов. И он же капитан: в команде должен быть «дядька», непререкаемый авторитет, который грамотно построит молодняк и передаст опыт. К тому же Игорь ездил по заграницам. Но есть нюанс — в мае ему будет сорок два года. Как ни крути, возраст берет свое, скорость уже не та, утомляемость выше, а опорник — очень сложная и самая недооцененная позиция, фундамент команды. Это самые сообразительные игроки, которые должны предугадывать игру и принимать молниеносные решения. Игроки, которые видят дальше других и имеют наглость отстаивать свое мнение, давать советы тренерам. В этой реальность с футболом в стране не так плачевно, и Игорь вел себя более корректно, хотя тоже слыл резким и бескомпромиссным.

Если не он — Алмазбеков и Гонгадзе равны возможностями. Но я — за Денисова всей душой. Ну нравится мне его игра и самоотверженность.

Полузащитники… Тут у меня аж четыре фаворита — хоть разорвись. Антон Зиньковский, Данила Уткин… Но ведь Зорин и Цыганков не хуже. И Ахметов с Кривцовым молодцы. Достойная смена подросла! У сборной будет мощнейшая полузащита.

Нападение… Несмотря на симпатию к Дако и Сэму — Кокорин. Соглашусь с Диком Адвокатом, это самый недооцененный наш футболист. Я играл с ним, видел, на что он способен… Но — характер! Саня — игрок настроения, причем и здесь, и там, это делает результат непредсказуемым. Вот если бы включить его на полную! В общем, я взял бы его на скамейку. И Дзюбу туда же. Или Тюкавина с Пиняевым. Еще ж Антоха Дако — вот куда его? И как сделать выбор между ними?

Сэм, прости, но ты им уступаешь.

Все равно, что судьей работать: этого — в утиль, этого — на Олимп. Как минимум четырнадцать футболистов узнают, что они — самое слабое звено, и сборная в них не нуждается.

Проснулся я по будильнику уставшим и разбитым — второй день недосыпаю, хорошо, сегодня игр нет, а то коматозничал бы на воротах.

Перед тем, как пойти в душ, написал Рине: «Пожелай мне удачи в бою. Пожелай».

Когда освежился, ответ уже был: «Верю в тебя! Удачи» — и поцелуй-смайлик. Я улыбнулся. Как здорово, когда кто-то ждет тебя на берегу!

В этот момент в дверь постучали.

— Кто? — насторожился я.

— Федор, — ответил Микроб.

Я отпер дверь. Уронив «Можно?» — то есть самому себе разрешив, Микроб протопал к моей кровати, брякнулся на нее. Посидел немного, подошел к окну и пожаловался:

— Это, блин, невыносимо! Пытка какая-то.

— Согласен. — Я зевнул, протирая красные от недосыпа глаза.

— Я вчера у Сэма сидел, а под нами тренеры живут. Кто-то орал — наверное, наш Карпин. Только он так может. А потом дверью — хлоп! Аж стаканы звякнули.

Во как, Карпин у него уже «наш».

— Отстаивал кого-то, — предположил я. — У них у всех есть свои любимчики, и для объективности тренерский состав расширенный.

— Интересно, они ругались, когда нас перемещали из команды в команду? — задал он вопрос, на который не было ответа.

Я пожал плечами, прислушался к ощущениям и спросил:

— Есть пойдем?

Микроб скривился:

— Надо бы, но че-то кусок в горло не лезет. Ну вот что, раньше нельзя было сказать нам да или нет? Нафига тянуть до последнего?

— Значит, нельзя. Ладно, давай попробуем что-то слопать.

— Даже идти туда не хочется, — надулся Федор. — Все нервные, злые.

— Все-таки я пойду.

Микроб потащился за мной — одному тушиться в котле на медленном огне ожидания ему было невыносимее, чем созерцать конкурентов.

В столовой все было, как я и думал: кто-то вялый и настороженный, кто-то, как Сэм и Кокорин, показательно бодрый. Самат на нервяке сожрал свою порцию творожной запеканки и жадно поглядывал на наши. Микроб отхлебнул коктейль и подвинул к нему тарелку. Вторая порция завтрака была тотчас поглощена.

— В армии таким здоровякам двойную пайку дают, — сказал я, поглядывая по сторонам.

Кокорин что-то громко рассказывал, интенсивно жестикулировал. Коровьев медленно жевал. Только сейчас до меня дошло, что он на Леннона похож. Сидящий с ним за столиком Дако был мрачнее самой черной тучи.

Денисов выглядел спокойным, что-то втолковывал Пиняеву, тот кивал. Тюкавина, как и Сэма, одолела булимия. Спасибо, хоть в девять часов утра объявят, а не после обеда.

В два у нас выезд, к ночи буду дома.

Я скосил глаза на Микроба, с таким видом жующего яйцо, словно н совершает подвиг. Похоже, от волнения у него мышечный спазм, и тяжело глотать.

В полдевятого, чтобы не подпирать стену конференц-зала, мы вышли проветриться и проститься с теплым дружелюбным Сопотом: за все время дождь был всего два раза и один день недолго падал снег, который сразу таял. Но ничего не радовало. Чисто механически мы нарезали несколько кругов по окрестностям и вернулись без десяти девять. Зал уже открыли, и оттуда доносился гул.

Первые два ряда занимали корреспонденты — шутки ли, состав национальной сборной объявлять будут! Пройдет мероприятие, очевидно, так: выступать будут тренеры, а мы — тупо сидеть в зале и радоваться, смиряться или расстраиваться.

Футболисты расселись группками, и лиц тех, кто вдалеке, было не разглядеть. На сцене установили стол для тренеров, первым к микрофону вышел Тихонов, сделал приглашающий жест и сказал:

— Пересаживайтесь ближе, ваши ряды — с третьего по пятый. Давайте, сюда! Ближе!

Мы и так сидели на третьем, потому просто сместились с края в середину.

Тихонов остался стоять, всегда невозмутимый Бердыев и напряженный Карпин заняли места за столом, в середине. А когда появился Непомнящий, Тихонов уступил ему место у микрофона.

— Здравствуйте, дорогие товарищи! — торжественно произнес Валерий Кузьмич и взял паузу — журналисты зааплодировали, а мы подхватили.

— Для меня великая честь возглавить национальную сборную. Но это не только честь, но и колоссальная ответственность, ведь мы четырнадцать лет провели в изоляции и лишь в прошлом году первый состав сборной поехал в Уругвай, а парни из «Динамо» достойно себя проявили в Англии.

Снова аплодисменты. Непомнящий рассказал, как сложно футболистам развиваться в изоляции, а этот год будет для нас поистине звездным: сперва чемпионат мира, потом — Лига Европы, где мы выступят три команды из СССР.

Надо отдать должное, говорил он недолго — понимал, что мы на взводе. Я поглядывал на лица соседей: кто-то, например, Кокорин, заранее торжествовал, Шемберас будто бы ожидал приговора, но в глазах теплилась надежда. Даже те, кто полагал, что вылетит, эту надежду не теряли.

— Наступил ответственный момент оглашения основного состава национальной сборной Советского Союза.

Вот теперь аплодисменты меня чуть не оглушили, напряженность сменилась предвкушением, и Валерий Кузьмич, улыбаясь, взял паузу.

Давай же, ну! Реши нашу судьбу! Микроб закусил губу и впился пальцами в подлокотник. Сэм напрягся и подался вперед. Кокорин, подняв уголки губ, скрестил руки на груди. Похоже, в отличие от остальных, он был уверен, что ему место в сборной гарантировано.

Продолжение тут: https://author.today/work/367565

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Нерушимый-9

Content

Нерушимый-9

Глава 1 Все к лучшему, даже смерть

Глава 2 Сам дурак!

Глава 3 Лучший из худших

Глава 4 Провинциалы

Глава 5 Вторая попытка

Глава 6 С душком

Глава 7 Выскочки

Глава 8 Только слепой не заметит

Глава 9 Титаны держат небо

Глава 10 Скульпторы

Глава 11 Судейский беспредел

Глава 12 Потери и обретения

Глава 13 Полет фантазии

Глава 14 Здравствуй, мама!

Глава 15 Чертово число

Глава 16 Первый круг

Глава 17 Свобода!

Глава 18 Если — то — иначе — все

Глава 19 «Титан» — чемпион!

Глава 2.1 Сюрприз

Глава 2 2. Над пропастью

Глава 2.3 Здравствуй, Сопот

Глава 2.4 Жеребьевка

Глава 2.5 Желтые против красных

Глава 2.6 Желтые против белых

Глава 2.7 Кажется, так уже было…

Глава 2.8 Пытка неизвестностью

Nota bene